Лариса Бесчастная

Вобла в эстази, или Спецрейс для сумасшедшей Ники

Глава 1

Необъяснимое чувство тревоги сводило брови и, чтобы не вызвать ненужных вопросов своей бдительной бабушки, я украсила лицо беззаботной улыбкой. И, как оказалось, зря, потому что спровоцировала совсем другой вопрос:

— Радуешься, что уезжаешь от меня подальше? — я удивлённо раззяпила очи и она воодушевилась: — Да, да! Я ведь всё понимаю! Надоела я тебе со своими нравоучениями! «Ах, внученька! Ты слишком много пьешь кофе! Ты дымишь, как паровоз, без остановки!.. Сколько можно жить одной?! Пора тебе остепениться!..», — я попыталась пресечь сей эмоциональный натиск, сжав бабулю в объятиях, но та уже вошла в раж: — Я всё про тебя знаю, всё! Но потерпи ещё чуть-чуть! Скоро уже приедешь в свою безумную Москву, сядешь в зачуханной квартире перед ящиком с ведёрной кружкой безобразно крепкого кофе, сунешь в рот сигарету, будешь цмоктать её и приговаривать: «Наконец-то я избавилась от этой приставучей старой сучки! Гоп твою мать, какой оргазм!»

Вот так перл! Ну, бабуля… Я подавилась с трудом сдерживаемым смехом и, опасаясь разбудить своего шестилетнего сынишку, помчалась в кухню за минералкой. Бабушка шустро засеменила следом и, дождавшись, пока я отсмеюсь и напьюсь, соизволила обидеться:

— И что такого смешного я сказала? Разве я не права?

Дабы не допустить приступов обоюдной слезливости, неизбежной при прощании родных людей, я решила, что бабулю необходимо подбодрить и раззадорить:

— А сама ты когда остепенишься? Тебе уже за семьдесят, а ты хулиганишь, как пацанка! Чему ты научишь нашего Никиту? Разве можно так сквернословить в твоём возрасте?

— Какой такой возраст?! — вскинулась бабуля. — Я ещё молодая! Если хочешь знать, душа у меня как у девчонки… — и без всякой паузы хихикнула: — И вообще, как раз в мои годы люди уже впадают в детство! — я попробовала обнять свою престарелую «девчонку», но она сердито отстранилась: — А за сына можешь не переживать! Коли у меня и сорвется нечаянно лихое словечко, я сразу ему объясняю, что оно плохое и чтобы он ни в коем случае не говорил таких слов! У меня ни муж, ни дети ни в жизнь не сквернословили… Ты ведь не материшься, не берёшь с меня пример? — я с беспрецедентным вниманием уставилась на часы, чтобы бабуля не прочла в моих глазах правдивый ответ, и она встревожилась: — Что уже пора?

Я кивнула и обхватила её покатые плечи:

— Что-то твой сосед задерживается… Может, я поеду на такси?

— Никаких такси! Вовчик ни разу меня не подводил, вот-вот явится! Не рыпайся, давай лучше проверим, всё ли ты упаковала. Не забыла ли чего…

И бабуля рванулась к порогу. Я успела перехватить её, пока она не стала дёргать с трудом застёгнутые замки:

— Не надо ничего проверять! А то нарушишь упаковку и твоя вобла начнёт вонять!

— Моя упаковка фирменная и запаха рыбы даже собака не учует! — гордо возразила бабуля, но сумку оставила в покое. Зато снова попыталась пустить слезу: — Внученька! Осталась бы ещё на денёчек… Я так редко тебя вижу… Да как же мы без тебя… — и тут же засуетилась: — Ника! А тормозок! Где твоя сумка с бутербродами? А минералку ты взяла?

Ну, суматоха! Не бабуля, а чёртик с моторчиком! Зная её как облупленную, я всякий раз поражаюсь, как быстро меняется у неё настроение! Сунув своей неуёмной старушке пластиковую сумку с дорожным припасом для контроля, я пошла в последний раз взглянуть на своего птенчика.

Никита разметался на диване, оголив голенастые коленки и спрятав веснушчатый нос под одеялом. Я укутала его ножки и приоткрыла зарумянившуюся в тепле мордашку. Он вздохнул и зачмокал губами. Солнышко мое! Опять я бросаю тебя на бабушку… Потерпи, сынушка, вот мама остепенится… Что будет после того, как я закончу институт, я ещё слабо себе представляла, но сейчас с моей сумасшедшей работой и усиленной учёбой — пусть даже заочной — воспитывать малыша, не оставляя его на соседку, было слишком сложно. Тем более, что он у меня такой живчик…

Стук в дверь оторвал меня от виноватых мыслей и я, наскоро чмокнув лобик Никиты и вдохнув поглубже исходящий от него аромат детства, отправилась на выход. Бабуля уже инструктировала «Вовчика» — так она по старой памяти звала нашего сорокатрёхлетнего соседа Владимира Ивановича, с которым у неё были особые тёплые взаимоотношения — и тот со снисходительной улыбкой внимал её наставлениям.

Поздоровавшись с соседом, я с прозрачным намёком открыла дверь и глаза у бабули стали сумасшедшими, а губы искривились:

— Никуша! Ты же там поберегись! В этой твоей сумасшедшей Москве… Высыпайся и кушай вовремя… И бросай курить, пожалуйста!..

— Брошу, ба… Как только, так сразу… Обязательно! И ты тут держись… Никитку не балуй, не повожай его дикие затеи… А то он сядет тебе на шею… И не реви! — я поспешно приложилась к родным щекам и выскочила вслед за «Вовчиком»: лишь бы не видеть слёз своей любимой бабули…

— Хорошая у тебя бабушка, — заметил Владимир Иванович, выехав со двора, — она у нас на весь дом одна такая. Всем помогает… Всегда выслушает и даст нужный совет. Никаких психотерапевтов не надо… — он подумал и, видимо, припомнив что-то пикантное, улыбнулся: — И взбалмошная, как дитя. И прямая. Иногда вместо совета такую прочухонку даст, что мало не покажется. Я бывает обижаюсь… А потом подумаю, подумаю — и соглашаюсь: она во всём права! Потому что мудрая… И добрая. Всех пытается понять, а вас с Никитой любит до потери сознания… Вон какую сумку набила, неподъёмную. И что такого она могла тебе всучить, чего нет в Москве?

Я отогнала видение бабулиного заплаканного лица в раме кухонного окна и ответила:

— Рыбу. Она натолкала полную сумку вяленой воблы и немного чехони. Наша астраханская вобла в Москве идет на ура… А я стольким людям обязана!

— Вобла? — усмехнулся Владимир Иванович и бросил на меня короткий взгляд: — А помнишь, наши мальчишки в детстве обзывали тебя воблой? — я хмыкнула и он углубился в тему моего детства: — Ты была такой худышкой… Как былинка. Так и казалось, что тебя нашим буйным «астраханцем» сметёт! Зато и бегала быстро, как ветер… Треснешь задиру и бежишь. И никому за тобой не угнаться.

— Да уж, бегать мне нравилось. Мама в ужас приходила от того, как быстро я лётаю: вот ребёнок стоял рядом — и вдруг, глядь-поглядь, а его и в помине нету…

Владимир Иванович погрустнел:

— Ты стала очень похожа на свою маму. Такая же хрупкая и красивая…

И он замолчал. Не мешая ему блуждать в воспоминаниях о первой несчастливой любви, я тоже погрузилась в прошлое…

Мамочка… Она была совсем не в напористую бабушку: тихая, застенчивая, мягкая… Зато любить умела сильно. Так сильно, что сгорела за полгода после того, как отец бросил нас. Не дожила и до сорока лет… Я вспомнила, как плакал по ней Владимир Иванович, и удивилась: надо же! Он, похоже, до сих пор не в силах её забыть! А ведь у него не было ни малейшего шанса на ответное чувство: «Вовчик» был на четыре года моложе своей соседки Танечки и та лишь добродушно посмеивалась над его ухаживаниями. А он её боготворил, и по рассказам бабули, даже пытался топиться в Волге, как только узнал, что она вышла замуж. Чудом спасли. Ему было тогда всего семнадцать лет. На что он надеялся?

От грустных мыслей меня отвлёк неожиданный вопрос:

— Вероника, а как ты думаешь: если бы тогда, когда Таня осталась одна, я бы всё бросил и приехал к вам …могло бы всё сложиться иначе?

Я посмотрела в смятенное лицо соседа и честно ответила:

— Вряд ли. Разве вы ещё не поняли, что все женщины в нашей семье однолюбки… И бабушка, и мама, и я… Я ведь сколько раз звала бабулю переехать ко мне, а она ни в какую. Не хочет бросать дедушкину могилу. И мама не смогла жить без отца… Прощать его она не собиралась, а без него жить не сумела. Да и я тоже. Хоть и пережила разлуку с отцом Никиты, а всё равно живу одна. Никто мне не мил. Скачу по жизни одинокой волчицей…

Растерянный взгляд Владимира Ивановича ждал развития темы, но мне совсем не нравилась такая перспектива и потому я откровенно обрадовалась, обнаружив свой туристский автобус:

— А вот и наш автобус! Слава Богу, успели вовремя…

На самом деле мы прибыли более чем вовремя — посадка в автобус ещё не началась. Страждущий путешествовать народ толпился у багажников и с досадой поглядывал на спорящих между собой водителей. Тех было двое: пожилой лысоватый толстяк и молодой сухопарый мужик с малопривлекательной сердитой физиономией. Они возбуждённо обсуждали нечто важное для обоих — вероятно, маршрут или порядок смены у руля.

В толпе пассажиров терпеливо топтались представители нескольких поколений: обвешанная медалями группа ветеранов войны, кучка молодёжи, скорее всего, студентов и, судя по типичным клетчатым баулам и сосредоточенным лицам, бывалые торговцы-челночники. Удобно сидя в «девятке» соседа, я без особого интереса разглядывала особей мужского и женского пола и мой взгляд зацепился за стоящую наособицу высокую рыжеволосую девушку с толстым прыщавым парнем малоприятной наружности.

Должно быть, ей было жарко, потому что, несмотря на утреннюю майскую прохладу, она разделась, сбросив свою ветровку на стоящую рядом сумку и демонстрируя всем нарядную лёгкую блузку. Поначалу я не могла понять, что, кроме этой беспечности, меня в ней заинтересовало, но чем дольше я на неё смотрела, тем больше находила в ней странностей.

Со спины она смахивала на манекенщицу, правда немного сутулилась и одета была хоть и модно, но неряшливо, а вот в анфас… Лицо её было измождённым, глаза с отёкшими веками пугали каким-то горячечным блеском, а искусно нанесённая косметика лишь усиливала этот эффект. «Уж не больна ли она? — подумала я и попыталась вспомнить, не завалялся ли у меня в сумочке аспирин: обычно я брала с собой в дорогу «джентльменский набор» лекарств… — Ладно, как попросит, так и начну искать…»

Подавив в себе симптом матери Терезы, я продолжила наблюдение за рыжеволосой и её провожающим и усекла, что тот суёт ей какую-то таблетку. «Ну, слава Богу! — подумала я, — теперь мне уж точно не стоит волноваться…». Из-за ненужного беспокойства, я не сразу заметила, что я не единственная, кому «приглянулась» эта горячая красотка. Из-за спины продолжающих базарить водителей за ней следил ещё один человек.

Это был молодой чернявый парень в весьма дорогом модном прикиде. Опытным взглядом специалиста в отрасли моделирования и пошива одежды я оценила его внешний вид никак не меньше, чем в пятьдесят тысяч — и это всего-то бежевый замшевый пиджак, шикарные туфли и барсетка. Всё фирменное и из натуральных материалов…

Время шло, толпа возроптала и, наконец, одна из акул малого базарного бизнеса решительно направилась к шофёрской братии и выпустила в их адрес всё, что скопилось в невыспавшейся замученной добываем денег женщине. Оба мужика выслушали её с оторопевшими лицами и сухопарый приступил к исполнению служебных обязанностей.

Услужливый сосед встрепенулся и, подхватив мою сумку, исчез в толкучке возле облепленного пассажирами багажника, а я с возрастающим интересом следила за странной парочкой. Пропустив момент, когда девушка скрылась в сутолоке, я, тем не менее, сразу обнаружила её огненные кудри у самого борта автобуса. Её парня не было рядом, а щёголь стоял позади всех и, вытянув шею, наблюдал за погрузкой. Но вот толпа поредела и я увидела рыжую незнакомку в сопровождении своего телохранителя, помогающего ей надеть серую ветровку на ходу к открытой двери автобуса. А другой парень, тот, который из модников, стоял в стороне с нарочито отрешённым видом и никуда пока не спешил. «Должно быть, едет налегке, — машинально отметила я, — и, наверное, не далеко…»

Вернулся справившийся со своим долгом Владимир Иванович и отвлёк меня от созерцания странной парочки коротким отчётом:

— Я поставил твою сумку после других, у стеночки. Она приметная, не проглядишь среди прочих. Похоже, несмотря на праздник, автобус будет забит битком… — он посмотрел на меня с нескрываемой симпатией и поинтересовался: — А почему ты не поехала поездом? Трястись больше двадцати часов в автобусе очень утомительно…

— Поезд, который будет в Москве утром, ходит через день. Мне обязательно надо быть на работе десятого до полудня, а значит я должна была уехать вчера вечером. Ну и, сами понимаете, бабушка билась со мной за каждый час общения, вот и присоветовала ехать автобусом. Разведала про какой-то сверхскоростной спецрейс, раздобыла для меня местечко. Разве я могла ей отказать? Зато мы ещё полночи проговорили про жизнь. И Никитка с нами заодно толокся до двух часов, еле уложили.

Сосед понятливо улыбнулся:

— Это точно, спорить с твоей бабушкой бесполезно…

Мы ещё поболтали минут пять о несомненных достоинствах бабули и, направив своего персонального «таксиста» домой, я заняла место у окна в середине салона.

Сухопарый водитель начал уже проверять посадочные талоны, когда к автобусу на такси подъехали опаздывающие пассажиры и развели суету у набитых багажников. Горластая бабенция, с габаритами всемирно известной «Родины-матери», и её не менее упитанный спутник зашурудили в багажнике, умащивая свои достойные таких тяжеловесов сумки и препираясь с недовольным пилотом нашего спецрейса. Любуясь на это скандальное шоу, я не заметила, как рядом со мной объявился попутчик:

— У вас свободно?

Повернувшись на голос, я обомлела: тот самый щёголь! И сердце кольнула тревога.

При ближайшем рассмотрении парень оказался не только модным, но и красивым: мужественный овал лица, прямой нос, яркие крупные губы и раскосые чёрные, как ночь, глаза под густыми вразлёт бровями. Уверенный в своей неотразимости он сверкнул улыбкой «а ля Бленд-а-Мед» и с места в карьер представился:

— Меня зовут Ренат, — вальяжно усевшись в кресло, он повернулся ко мне всем корпусом: — А вас как зовут-кличут, прекрасная незнакомка?

«Глупец! — мысленно осадила я попутчика. — Распустил хвост, как павлин! Да будет тебе известно, что ты не в моём вкусе, более того: я терпеть не могу холёных красавчиков! Мне милы серые колючие Ёжики…» — и, я небрежно обронила:

— Зовите меня Тату… Когда я буду бодрствовать…

— Тату?.. — растерянно пробормотал «павлин». — Разве бывают такие имена…

Но я уже откинула сиденье и демонстративно закрыла очи, всем своим видом показывая, что не расположена к общению.

Глаза-то я закрыла, но сон не шёл ко мне, улетучился напрочь. А всё оттого, что разбередила душу разговорами о маме и своей первой, да что там первой — единственной! — любви. Уж так получилась что крахом маминого счастья накрылась и моя любовь. Моя короткая, но огромная, как океан, любовь к Сергею Ерёмину: Серёжику-Ёжику…

…Я училась в технологическом колледже, когда впервые увидела его: стройного широкоплечего, с коротко стриженными под ёжик русыми волосами, сероглазого и улыбчивого сказочного принца… Он подошёл ко мне, взял за руку и сказал:

— Я ищу своего младшего брата, Костика Ерёмина. Он учится на программиста. Ты не поможешь мне его найти?

— Помогу… — пролепетала я, не в силах отвести от него глаз.

Сергей поблагодарил меня и не сдвинулся с места. Так и простояли мы, Бог знает сколько времени, пока к нам не подбежал тонкошеий очкарик и не окликнул его:

— Серёга! Ты меня ждёшь?

— Ага, — ответил «сказочный принц», теребя мою руку, — тебя, братишка. Хочу, чтобы ты познакомил меня с этой девушкой…

Костик изумлённо поправил сползающие с переносицы очки и засмеялся:

— Ты что маленький? Сам знакомься с нашей принцессой Вероникой.

Распирающее меня счастье выплеснулось смехом:

— Вот и познакомились, братишки Ерёмы! Теперь пойдёмте на набережную гулять.

— Уж с этим вы и без меня справитесь! — отказался Костик и испарился.

И мы, конечно, справились. И больше не расставались до самого отъезда Сергея. В армию. Два месяца горячей, неистовой любви. Мы так спешили любить, что даже не познакомились с родителями друг друга. А потом разлука. Думали на два года, а получилось на всю жизнь.

Я ещё не высушила слёзы после прощания со своим Ёжиком, как от нас ушёл отец — к молодой и наглой переводчице. И мама стала сохнуть на глазах. Подруги её успокаивали, трещали что-то про кризис среднего возраста, а бабушка высказалась просто и ясно: кобель! И вдогонку перефразировала известные строки Маяковского: «спустив штаны, сбежал за комсомолом». Мама упорно молчала и отказывалась есть и пить. Она взяла отпуск и никуда не выходила из дому, объяснив, что ей стыдно и что всё вокруг напоминает ей об отце.

Через месяц, чтобы спасти дочь, бабушка посоветовала радикально сменить обстановку — переехать в другой город — и мама, выбрав Москву, немного ожила. Наша шикарная профессорская квартира на улице Мира, была продана с лихорадочно-припадочной быстротой и мы навсегда покинули Волгоград, поселившись в Москве в крохотную «двушку» на окраине: практически, у кольцевой автодороги.

К тому времени я уже получила первое письмо от Сергея и сообщила ему свой новый адрес и о том, что беременна. Но письмо вернулось назад непрочитанным. Я жутко встревожилась и написала Костику на адрес колледжа. Младший Ерёмин коротко ответил мне, что они тоже потеряли связь с Сергеем, и боятся, что его отправили куда-нибудь в горячую точку. Я узнала, что раньше, чем через полгода его не могли туда послать, и написала об этом Костику, но ответа не получила. А потом слегла мама и через месяц после появления на свет моего Никиты я осталась совсем одна и без средств к существованию…

Всё! Хватит ворошить старые раны! Пора подкрепиться… Автобус мягко шуршал шинами, мой не в меру общительный попутчик дремал и я, ожесточённо вцепившись в бутерброд, уставилась в окно. Степь, степь, степь… Любимая и брошенная мною степь. А я еду в чужую мне, по сути, Москву, оставив здесь всё, что люблю. Зачем, скажите на милость?! За успехом? За приключениями? Я не могла себе ответить на этот вопрос. Разве что, там могила моей мамочки…

День был безумно длинным и утомительным. Небольшие оживления в пути не прогоняли скуку, а предельно короткие «технические» остановки не позволяли как следует размяться. Единственным безальтернативным развлечением был телевизор, вернее, видик, но ни водители, ни их хозяева не утруждали себя пополнением фильмотеки и до чёртиков надоевшие американские боевики никого не интересовали.

Молодёжь после нескольких рокировок сгрудилась на задах и развлекалась пивом, игрой в карты и лёгким флиртом — остальные дремали. После своих экскурсов в прошлое спать я не могла, а мой сосед, получив облом в первые же минуты путешествия, потерял ко мне интерес и сменил объект охмурения, и даже не единожды.

В Волгограде, где мы задержались немного дольше, чем рассчитывали, высаживая ветеранов и подбирая новых пассажиров нашего спецрейса, Ренат пробовал обаять одну из студенток и даже пытался переселиться на «галёрку», но, по-видимому, у той девушки уже был «владелец» и зарвавшегося чужака быстренько спровадили на место. Он поскучал в аккурат до Михайловки и там с азартом взялся за рыжеволосую. Как раз в процессе моего очередного перекура, что дало мне возможность лицезреть этот спектакль.

К тому времени девушку «развезло» ещё больше, она смотрела на всех остекленевшими глазами и зябко потирала плечи. Ренат вился вокруг неё с азартом охотника и всё пытался нашёптывать ей что-то на ухо, но она лишь трясла растрёпанными кудрями и пугливо шарахалась в сторону. Я не верила в то, что этот щёголь всерьёз запал на такую распустёху, и удивлялась назойливости Рената, а в какой-то момент у меня проскользнула мысль, что он знаком с рыжеволосой путешественницей.

С наступлением темноты сон всё же сморил меня и я провалилась в иной, ирреальный мир, где со мной были и мама, и Сергей, и даже отец, который всю ночь пытался меня о чём-то предупредить, но я не могла понять о чём. А под утро я пошла по краю пропасти и, не выдержав адского напряжения, стала звать на помощь маму…

— Эй, девчонки! Хватит спать, приехали! Ну-ка, живо поднимайтесь, дома доспите!

Раздражённый голос водителя рассёк удушливость салона и, резко выдернув меня из жуткого сна, заставил моё сердце трепыхаться, как обречённого на суп курёнка в беспощадных руках голодного хозяина.

Девчонки? А кто ещё кроме меня? Я разлепила веки и огляделась. Через три ряда, в щели между креслами, полыхали кудри хворающей девушки. Наверное, её совсем доконала высокая температура… Застегнув на все пуговицы свой эксклюзивный тренч и подхватив сумочку, я направилась к выходу.

— Поторапливайся! И эту рыжую по пути разбуди! Тут вам не спальный салон! — выкрикнул водитель, с нескрываемой досадой наблюдая моё неспешное дефиле по узкому проходу.

Мне хотелось сказать этому хаму пару «тёплых» слов для острастки, но к тому моменту, как вспомнила свой горячий репертуар, я поравнялась с рыжеволосой девушкой и застыла от захлестнувшего меня страха: что-то не так было с этой пассажиркой!

Несвязные детали увиденного мною метались в голове и никак не лепились в единое целое, но всё во мне сжалось от дурного предчувствия. Должно быть, водитель почуял исходящую от моей скованной позы угрозу его планам, потому что через минуту уже пристроился рядом. И тоже онемел.

Девушка сидела откинувшись на спинку кресла, но голова её с отвернутым к окну лицом была опущена, длинные ноги неловко вытянулись в сторону прохода, а находящаяся в поле нашего зрения рука была неестественно вывернута… и пальцы скрючены…

— Посмотри… пожалуйста… Она дышит?.. — словно опасаясь потревожить рыжеволосую, прошептал водитель, напрочь позабывший, что только что велел её будить.

Я хотела возмутиться, мол, кто тут у нас мужчина, но заглянув в его побледневшее лицо, поняла, что из нас двоих к сильному полу, скорее, следует причислить меня, — и, обмирая, приложила дрожащие пальцы к сонной артерии девушки…

— Ну?! — с мольбой зашипел водитель, расширенными зрачками впериваясь в мои губы.

Я покачала головой и лишила его последней надежды:

— Она мертва… И, похоже, давно. Уже начала остывать…

Глава 2

Незримая аура смерти обдала холодом и я непроизвольно прижалась к водителю. От моего порыва тот очнулся и, смачно выругавшись в сторону, тронул меня за плечо:

— Пойдемте покурим. У меня в башке свалка. Надо всё обмозговать. И что-то делать…

Я послушно последовала за ним и вскоре мы уже «окуривали» дверной проём, сосредоточенно размышляя о случившемся. В моей голове крутилась какая-то догадка, но я никак не могла вытащить её из обрывков вчерашнего дня и ночи и тонула в тревожных предчувствиях. От безуспешных раздумий меня отвлёк вопрос водителя:

— Как ты думаешь, она умерла сама, или ей кто-то помог? Кто-то из пассажиров…

И тут в моей голове стало кое-что складываться. Я прикурила вторую сигарету и ответила:

— Да. Скорее всего ей помогли. Вчера я наблюдала за ней и мне она показалась больной. По крайней мере эта девица вела себя странно. У меня нет опыта в таких делах, но теперь мне кажется, что она была наркоманка. И у неё началась ломка… Кто-то из ехавших этим рейсом ей «помог»… Но перестарался… — следующая мысль поразила меня своей простотой и я, сделав слишком глубокую затяжку, закашлялась.

— Тогда надо вызывать милицию… — вклинился водитель и обречённо добавил: — Видимо, домой я поеду нескоро… И напарник, как нарочно, смылся по своим делам… И рейс придётся отменять… Ну и влип я в историю!..

— И скорую вызовите… — добавила я, лихорадочно соображая, стоит ли ему говорить о своих далеко идущих подозрениях.

Пока водитель звонил и сбивчиво объяснялся с кем-то по сотовому, я приняла решение: о своих догадках — молчать, как партизан! А то придётся давать свидетельские показания и тогда уж я точно опоздаю на мероприятие. И вообще…

Что таилось за этим «вообще» я не могла бы сформулировать, но интуиция заставила меня собраться и включить внимание и «автомат» самозащиты. И едва я сделала это, сразу же заметила подозрительную троицу, топчущуюся метрах в пяти от автобуса.

Это были накачанные бритоголовые парни, время от времени взглядывающие в сторону возбуждённого водителя и явно чем-то встревоженные. Уж не встречают ли они нашу безвременно почившую красавицу? А если да, то почему не спросят о ней напрямую у водителя?

Тот, словно почувствовав, что я подумала о нём, подошёл ко мне и вежливо доложил:

— Сейчас опера приедут… Вы, ради Бога, не уходите! А то они подумают, что это я её. Меня, кстати, Иваном Петровичем зову т…

Назвав своё имя, я задумалась. Ну, что ж… Надо выручать земляка. Тем более, что он опомнился и стал обращаться ко мне на «вы»… Я достала третью сигарету, но вспомнив нравоучения бабушки, согласилась, что три сигареты подряд, пожалуй, перебор, и спрятала «отраву» обратно. От безделья стало муторно и до прибытия оперативной группы я решила провести собственное дознание:

— Вы не помните, кто выходил из автобуса ночью?

Петрович мигом сообразил чем вызван мой интерес и согласно кивнул:

— А чего там помнить? Ночью как раз я вёл автобус. При мне вышли трое. Двое пожилых, вероятно, муж и жена, сошли возле Мичуринска и один парень, раскосый такой хлыщ, где-то перед Рязанью. Он ещё с трудом отыскал свою сумку в багажнике… Темно было, но у него был маленький фонарик… — и, по-видимому, врасплох застигнутый догадкой, он на пару секунд замер с открытым ртом и выдохнул: — Вы думаете, это он помог ей «справиться» с ломкой?!

Что-то в его объяснениях насторожило меня, но я не стала докапываться до причины и отстранённо ответила:

— Я пока ещё не с в состоянии думать, но ваше предположение мне кажется резонным… — застолбив таким образом славу «первооткрывателя» возможного убийцы за водителем, я обратила его внимание на наблюдающих за нами мужчин: — А не кажутся ли вам подозрительными вон те качки? Уж очень они похожи на встречающих… На конвой или охрану… Не нашу ли пассажирку они выглядывают? Надо бы проследить на какой машине они приехали да записать номера…

Будучи предельно бесхитростным, мой собеседник в упор уставился на бритоголовых и те забеспокоились. Двое развернулись и отправились к стоянке такси, а третий с воодушевлением уставился на выход из вокзала, словно кого-то ждал. Было скучно, водитель нервозно курил и подавленно молчал, и я от нечего делать стала разглядывать этого типа.

При подробном рассмотрении он оказался довольно молодым и не таким уж крепким парнем: просто на нем была надета мешковатая одежда и туфли на толстой подошве. И лицо его было, скорее, одутловатым, чем крупным, а глаза тусклыми и безжизненными. Почувствовав мой интерес к своей персоне, парень заёрзал и в конце концов снялся с места и потопал к вокзалу. И, если он действительно был как-то причастен к нашему дорожному инциденту, то слинял он весьма вовремя, потому что как раз в это время подъехала милиция.

Невысокий, щуплый и оттого похожий на мальчишку милиционер представился лейтенантом Калмыковым и, сунув под нос оторопевшему Петровичу своё удостоверение, просочился в салон. За ним, молча и ничего не объясняя, в автобус влезли двое в штатском, ну, а следом и мы с водителем: чай, имеем право знать что к чему!

Один из штатских, должно быть опер, достал фотоаппарат и увековечил изображение «спящей красавицы» в нескольких ракурсах и планах. Затем лейтенант склонился над телом и я отвернулась, чтобы не видеть как он шарит в карманах погибшей. А зря! Я пропустила момент, когда он, разжав скрюченные пальцы девушки, вынул нечто, что заставило его удовлетворённо воскликнуть: «Оба-на! Что и требовалось доказать!».

Я подошла ближе и Калмыков, предъявив всем бирюзовую таблетку с тиснённой на ней бабочкой, добродушно пояснил:

— Витамин «Е», он же «бабочка», он же «экстази» — наркотик! Судя по всему, ваша красавица наркоманка… — он задрал рукава знакомой мне блузки и удовлетворённо констатировал: — А вот вам и синяки от уколов! — вглядевшись в правую руку девушки, он добавил: — А этот след совсем свежий… — Где-то тут должен быть «боинг», то бишь шприц, — лейтенант заглянул под кресло и вскоре выпрямился с находкой: — Ну, что я говорил?!

Передав шприц, как и таблетку, своим сотоварищам в штатском, принимающим вещдоки в специальные полиэтиленовые мешочки, он ещё раз осмотрел тело и обратился к притихшему водителю:

— Вы заметили её попутчиков? — Петрович энергично затряс головой, отрицая свою осведомлённость, и лейтенант вспомнил обо мне: — А вы?

Я, как случайный свидетель и человек с чистой совестью, не испытывала особого страха перед представителем власти и дала полный и исчерпывающий ответ:

— Перед поездкой у меня была бессонная ночь, выехали мы в шесть утра и потому я уснула рано и спала всю ночь, как убитая. Так крепко, что проспала высадку из автобуса и меня разбудил шофёр, когда все вышли. В дороге эта девушка казалась больной, она избегала всяческого общения и шарахалась от клеящихся к ней парней.

Пока я говорила, «фотограф» что-то записывал в большом блокноте, похожем на планшет, а Калмыков внимательно смотрел на меня и кивал. Я тоже разглядела его получше и про себя отметила, что он не так молод, каким показался мне с первого взгляда. Выслушав меня, он задумался и обронил:

— Жаль… Ей явно кто-то ввёл очень щедрую дозу. Сама она вряд ли смогла сделать инъекцию в правую руку. На левшу она никак не похожа, потому что таблетку держала в правой… — сотоварищ лейтенанта, снимающий отпечатки пальцев с подлокотников, нечаянно толкнул его и он потеснил нас к выходу. — Пойдёмте, выйдем. Не будем мешать криминалисту. И там, на свежем воздухе, попытайтесь вспомнить всё до мелочей.

Едва мы вышли, подъехала скорая и Калмыков повёл медработника в салон для констатации смерти жертвы. Воспользовавшись паузой, мы с Петровичем закурили и я напомнила ему о нашем разговоре:

— Расскажите оперу про парня в замшевом пиджаке, который вышел под Рязанью. Днём он к ней настойчиво клеился. И потом я видела, как он садился в автобус: никаких вещей при нём не было. Скорее всего, ему нужен был багаж наркоманки, вот он её и пришил…

Петрович в ужасе схватил меня за руку, отчего я выронила свою сумочку. Наклонившись за ней, я ненароком увидела торчащие за автомобилем скорой помощи ноги в туфлях на высокой платформе. Кажется, нас подслушивают! И я даже догадываюсь, кто…

— А почему бы вам самой всё это не рассказать? — заискивающе спросил Петрович, когда я выпрямилась с сумкой в руках.

— Мне уже пора двигать. Я опаздываю на работу. Скажите спасибо, что уважила вашу просьбу и осталась засвидетельствовать, что это не вы убили пассажирку… Хотя, честно говоря, я в это время спала. Так что отдавайте мой багаж и я полечу…

— Бог с тобой! Я не убийца! Не болтай почём зря! — отмахнулся от меня водитель, с перепугу снова перейдя на «ты». И схитрил: — А багажник я теперь без разрешения опера вскрывать не стану! — я одарила его таким сердитым взглядом, что он поперхнулся и сбавил тон: — Потерпи чуть-чуть, детка, он с минуту на минуту выйдет из автобуса… Да вот он!

И действительно Калмыков появился в дверях нашего «лайнера» и, проводив медиков, подошёл к нам:

— Она мертва часов семь. Скоро «труповозка» подъедет… Придётся ждать… — он досадливо поморщился и вздохнул: — Одно лишь радует: этим делом заниматься мне не придётся. Вот сдам тело, а потом ваша пассажирка будет головной болью следаков другого департамента. Наркотики не мой профиль. К тому же девица без документов… — лейтенант коснулся взглядом подавленного водителя и воодушевился: — А кстати, любезный! У меня к вам куча вопросов! Во-первых, как это вы возите людей без удостоверения личности? Во-вторых, где багаж пострадавшей? И, наконец, почему я не вижу вашего напарника? Может быть он более наблюдательный, чем вы…

Петрович вжал голову в плечи и вытянул руки по швам:

— Документы я всегда проверяю и никого без паспортов в автобус не сажал, а вещи девушки сейчас посмотрим… Если только их, а заодно и документы, не взял тот, кого я подозреваю в убийстве… — переглянувшись со мной, он уже смелее уставился в удивлённо-заинтересованное лицо ревнителя порядка и добавил: — Потом выскажу вам свои соображения. А напарник скоро подойдёт. Он отпросился по личным делам… Ещё раньше, чем мы обнаружили, что девушка умерла, а не заспалась…

Я решила выручить побагровевшего от натуги водителя и переключила внимание на себя:

— Господин Калмыков, позвольте мне удалиться. Мне это необходимо. Я здорово опаздываю по делам, боюсь подвести других людей… — и, предупреждая все вопросы милиционера, сунула ему свою визитку с рабочим телефоном. — Это на всякий случай: вдруг что-то захотите уточнить… Но было бы лучше, если бы вы обошлись без меня.

Лейтенант внимательно изучил визитку и остро взглянул мне в лицо:

— Хорошо. Но хочу попросить вас, поприсутствовать при изъятии багажа умершей. В качестве понятой… — он немного замялся и миролюбиво улыбнулся: — И, будьте добры, предъявите свой паспорт, гражданка Татушкина!

Паспорт? Да пожалуйста! И я как законопослушная девочка сунула ему свой наиглавнейший документ. Калмыков долго вертел паспорт в руках, словно собирался выучить наизусть все его лаконичные записи, и, вернув корочки мне, кивнул водителю:

— Открываете оба багажника!

Прогноз Петровича оправдался: на оба багажника пришлась всего одна сумка. Моя. Я по-хозяйски подтянула её к себе и стала прощаться. В эти минуты к автобусу подбежал слегка озадаченный соседством милицейской машины напарник Петровича и следом подъехала «труповозка».

Наблюдать вынос тела бедняги я не собиралась и, подхватив свою воблу, поспешила ретироваться. Обходя автобус спереди, я заметила, как от него метнулась мешкообразная фигура чудика на платформах и чертыхнулась: вот гад! Всё-таки умудрился подслушать тайны следствия! Ох, не нравится мне это! Как бы эта братия не прицепилась ко мне, чтобы выведать подробности смерти их рыжей подружки! А что-то подсказывало, что это именно так: эти бритоголовые встречали её, чтобы принять на себя загадочный груз.

В тот момент я ещё не подозревала, насколько справедливы были мои опасения!

В здании вокзала была привычная сутолока и у входа в метро я остановилась, чтобы кое о чём поразмыслить. Прежде всего, о том, стоит ли мне прямо сейчас брать с собой эту тяжеленную сумку.

Там, в Астрахани, я поднимала её вместе с бабушкой, потом этот груз таскал Владимир Иванович — и я так и не прочувствовала всю тяжесть своей ноши. И вот теперь, пройдя с ней буквально несколько метров, я поняла, что с моим бараньим весом мне с бабулиной воблой не управиться. Пожалуй, я возьму небольшую её часть в пакет из-под «тормозка», чтобы побаловать своих друзей, а остальную рыбу припрячу в камере хранения. Потом пришлю за ней Николашу — своего бывшего мужа.

Всё! Решение принято, а это самое главное. Во всяком деле главное — это принять правильное решение! Я, по, крайней мере, всегда, так делаю. Потом уже проще. А, собственно, что потом? То есть в ближайшие минуты… Что дальше-то мне делать?

За размышлениями я безотчётно двигалась в сторону камеры хранения и что-то, какой-то внутренний импульс, заставил меня обернуться. Глаз сразу выхватил знакомую фигуру: тот самый, ушастый в туфлях на платформе! Стоит, зырит по сторонам… Уж не меня ли он высматривает? Я инстинктивно свернула к туалету — и правильно! Надо умыться, причесаться и, вообще, привести себя в порядок…

Расплачиваясь с энергичной дамой на входе в туалет, краем глаза я заметила, что подозрительный объект скрылся в метро, и это меня не порадовало, потому что и сама я собралась пойти туда. Правда, несколько позже. А пока я вошла в самое востребованное общественное место, где всех присутствующих объединяют общие проблемы, желания и задачи независимо от статуса и прочих различий.

Против ожидания народу в туалете не было и, как я поняла несколькими минутами спустя, это была большая удача, потому что никто не видел моих ошарашенных глаз, когда я открыла сумку. Вместо бабушкиной «фирменной» упаковки с воблой я увидела нечто совсем иное! И не моё. Исключительно ничего моего в этой сумке не было. Где же моя косметичка? А моё бельишко? А дорожное полотенце? И что-то ещё, о чём я никак не могла вспомнить, кроме того, что оно было мне чрезвычайно нужно…

Я тупо уставилась на полиэтиленовый мешок, надетый на другой, забитый до отказа и весьма похожий на мешок из-под сахара. Вернее, я видела лишь уголок этой мудрёной упаковки, торчащий из-под женского шёлкового платка, с которого на меня нагло таращились желтоглазые ромашки, раскиданные по голубому фону. В голове, как заигранная пластинка, завелась песенка про синий платочек, а на сердце упал камень, никак не меньше утёса Стеньки Разина.

Рука сама потянулась к платку — я потащила край его на себя и увидела надпись: «Обойный клей». Что?!!! Какой ещё «обойный клей»?! Робко шевельнулась спасительная мыслишка: уж не бабусина ли это диверсия? Знает, что я затеяла ремонт, и втихую подсунула мне этот клей… А вобла тогда где?! Нет, тут что-то не то… И сердце вместе с придавившим его камнем покрыла ледяным настом вчерашняя тревога: это вовсе не клей! Это… Я вспомнила свой культяпый спецрейс, умершую от передозировки девушку — и припала к холодной стене: наркотик, вот это что!!! И сумка не моя, а той рыжей! Просто по жуткому стечению обстоятельств она оказалась клоном моей.

А мою тогда кто взял?! Кто украл мою воблу?!!! Ренат, вот кто! И неожиданно я всерьёз затосковала по потерянной вобле, потому что думать мысль о наркотиках не могла физически. Это была очень, очень страшная мысль!

И я ухватилась за соломинку: а если это на самом деле обойный клей? Самый что ни на есть всамделишный… Я огляделась, сняла заколку и изо всей силы ткнула ею в мешок. В прореху просочился белый, как снег, порошок. «И зачем я это сделала? — затосковала я, щупая сыпучую массу. — Я же всё равно не смогу распознать наркотик это или…». Но то, что содержимое мешка не являлось обойным клеем, я могла утверждать с уверенностью. На ощупь порошок напоминал крахмал — и всё же это был не он…

От усиленного бухтения мозгов мне стало жарко, я расстегнулась и распахнула тренч.

В туалет вошли несколько страждущих облегчения и я опасливо натянула платок на мешок: пусть себе цветёт ромашками… Суетясь, эту операцию я провела неосторожно и с противоположного от прорехи конца показался серый бумажный пакет. Я извлекла его и заглянула внутрь: Ёшкин кот! Разноцветные таблетки! Как та, бирюзовая… Экстази?! И какая-то записка…

Судорожно сунув бумажку в карман джинсов, а пакет на место, я застегнула молнию на сумке и застыла. Затем, вынырнув из прострации, плюхнулась на сумку и довольно громко озвучила свои впечатления от сегодняшнего утра: «Гоп твою мать! Какой оргазм!».

Вышедшая из ближайшей кабинки женщина с расслабленным и откровенно счастливым выражением лица без удивления взглянула на меня, понятливо улыбнулась и лёгким пёрышком полетела к выходу. А я с завистью посмотрела ей вслед и, так и не окропив ни одного унитаза, поплелась в камеру хранения.

Через несколько минут я уже летела к электропоезду метро и радовалась: наконец-то я избавилась от этой зловещей ноши! О, Боже! Как же мне стало легко! Легко в прямом и в переносном смысле. Анонимная сумка, анонимного хозяина похоронена в безымянной, неизвестно какой ячейке… Хлопок закрывающихся дверей вагона вернул меня в реальность. Стоп!!! Я ведь так спешила, что действительно не помню в какую ячейку спрятала сумку! Код, которым пользуюсь всегда и везде, помню, а номер ячейки нет! Обалдеть!!!

Я ухватилась за поручень и стала корчиться от едва сдерживаемого смеха. Должно быть, я выглядела сумасшедшей, потому что пожилая дама, сидящая напротив меня, испуганно вскочила, надумав уступить мне место:

— Садитесь, пожалуйста!

— Ну, что вы, не надо! Мне же скоро выходить! — с идиотским смешком возразила я и, противореча самой себе, быстро плюхнулась на тёплое ещё местечко. — На Каширской… — дама кинула на меня соболезнующий взгляд и отошла подальше, а я впала в тоску. Точнее, в задумчивость.

Обрывки наблюдений и впечатлений от событий спецрейса стали, как в калейдоскопе, складываться в хрупкие картинки, не приносящие успокоения.

Так, значит… Этот хлыщ Ренат дождался, когда девчонке стало плохо от ломки, подсел к ней и сделал смертельный укол, потом сцапал сумку и слинял… А тогда почему он вёл себя так неосторожно? Почему вырядился как павлин? Неужели он не подумал, что его заметят и запомнят и водители и пассажиры? Почему он ничего боялся? Нет, тут что-то другое… Ну, да ладно! Сумку я сбагрила и никто не узнает, что вместо воблы в ней наркота. Если меня вызовет Калмыков, я скажу ему, что там была рыба — пусть думают, что наркотики взял кто-то другой. Какой с меня спрос? А главное, кому придёт в голову чинить этот спрос?..

На Автозаводской я попыталась отвлечься на созерцание входящих в вагон пассажиров, но беспокойные мысли толпились в башке и искали выхода.

А вдруг с меня стребуют эту злополучную сумку её истинные хозяева?! Бритоголовые… Вот ещё! Чего ради? Откуда им знать, что эта гадская сумка с их мерзким вонючим «обойным клеем» у меня?! Понятно же, что её спёр Ренат! Ну, да, Ренат — больше некому!

И тут меня словно кипятком ошпарило: там в моей сумке осталось письмо от Аллы Григорьевны! Письмо от маминой подруги юности, на котором чёрным по белому, чётким почерком учительницы прописан мой московский адрес, имя и фамилия! А читать Ренат уж точно умеет! И соображать, наверняка, тоже. Он очень быстро скумекает, что в темноте из-за спешки перепутал наши с наркоманкой сумки-близняшки. И вполне резонно предположит, что я взяла ту самую: заветную и вожделенную всей наркомафией!.. И придёт ко мне меняться взад… На, мол, твою воблу, а мне верни мои «экстази». А я ему: нетути ваших «экстази»! И тогда мне уж точно хана! Меня изловят, будут долго и больно пытать, а потом сделают мне абзац и эндец… А если меня не убьёт мафия, то вычислит милиция. И упечёт в тюрьму за контрабанду и хранение наркотиков. В особо крупных размерах. А там я сдохну. И всё. Останется мой сыночек круглым сиротой…

Я застонала от ужаса: гоп твою мать! Вот это я влипла! По самую не балуйся! Дура! Курица общипанная! Разгильдяйка! Вобла в «экстази»… Или в экстазе?

Именно в таком состоянии исступления я и пребывала, пока бесстрастный голос из репродуктора не объявил мою остановку. Стремительно снявшись с места, я пулей вылетела из вагона и по пути в наше с подругой крохотное ателье по имени «Тонника» продолжала ворочать тяжёлые и колючие мысли о своём незавидном положении.

Наше с Антониной дело мы начали два года назад, когда Тося Татушкина неожиданно для всех из её окружения скоропалительно выскочила замуж за немолодого бизнесмена Арнольда Миллера, преуспевшего в торговле стройматериалами из Германии.

Все были поражены: как молодая, умная и видная девушка решилась на брак с мрачноватым лысеющим мужчиной, который, ко всему прочему, был на полголовы ниже невесты? Многие сошлись на том, что это брак по расчёту, но вскоре пересуды об этой свадьбе стихли и одна я знала скрытую причину замужества моей Тоськи: рослая, пышнотелая и властная девушка, выросшая без отца, искала спутника жизни, способного стать ей и мужем и папочкой одновременно. И это ей удалось.

Живут они с Ноликом, как ласково называет своего мужа Тося, душа в душу и она умудряется сочетать в их отношениях почтительное послушание, безграничную власть и нежность. Что касается Арнольда, то он полюбил мою подружку безумно, величает её не иначе как «царица моя» и откровенно восхищается ею. И потому сразу же после свадьбы спонсировал мечту молодой жены о собственном деле.

Удачное замужество сделало Тоську не только щедрой, но и чрезвычайно активной и она стала устраивать счастье близких ей людей. И в первую очередь это коснулось меня, грешной, и её старшего брата Николая — инфантильного гения информатики. Она взялась за нас цепко и конкретно — и меньше, чем за месяц ей удалось нас поженить.

Так из Берёзкиной я стала Татушкиной и невесткой начинающей биснесвумен. И та предложила мне войти с ней в долю, то есть стать её компаньонкой. Я в то время работала технологом на швейной фабрике и денег мне едва хватало на жизнь, не то, что на бизнес, но Тоська заявила, что в качестве вклада берёт мои мозги и разработки, и уверила, что мои способности дорогого стоят, чуть ли не бесценны. Арнольд снял нам офис, закупил швейное оборудование — и дело пошло. Мы обе отдавались ему целиком, а я так просто ловила кайф.

Шить я научилась рано и с юности любила изюминки в одежде и получала наслаждение от воплощения своих фантазий в жизнь. Потому и торопилась стать специалистом: пошла в колледж после девятого класса, но недоучилась — помешало наше поспешное бегство в Москву. А там мне учиться стало некогда, пришлось работать швеёй, но я умудрилась, будучи уже на сносях, сдать экстерном экзамены на аттестат зрелости, чтобы потом поступить в заочный институт текстильной и легкой промышленности. Однако смерть мамы и рождение Никитки отодвинули мою учёбу на два года, зато теперь я учусь, хотя, по сути, моих знаний и умений уже вполне достаточно для успеха.

Итак, с работой у меня всё сладилось по уму и по любви, а вот мой брак с Николашей продержался меньше года — иметь вместо заботливого му жа ещё одного сына, к том у же совершенно беспомощного в жизни и неуправляемого в быту оказалось мне не по силам. А главное: не было между нами любви! Николаша по мягкости своего характера привязался ко мне, а моё сердце по-прежнему целиком принадлежало другому. Страсть между нами тоже не разгорелась — ну, не был мой Николаша ни половым гигантом, ни горячим мужиком! Весь свой темперамент мы оба тратили на любимое дело, хотя вот уже почти год после развода бывший муж захаживает ко мне по привычке, дабы исполнить супружеский долг — и я по инерции принимаю его. Татушкины наш развод восприняли спокойно, Тоськина мать охотно забрала назад любимого сыночка, а я, оставив за собой фамилию мужа, стала пожизненным членом этого семейства.

Таким образом, теперь Антонина по отношению ко мне совмещала целых четыре ипостаси: давней подруги, бывшей золовки, компаньонки и шефини.

Глава 3

— Ты опоздала на целый час! — вместо изъявления радости от лицезрения моей персоны заорала шефиня. — Ты что, в Москву через Магадан ехала? Где тебя носит, горе моё!

Я ещё не отпыхалась от сумасшедших мыслей о преследовании наркомафией и от пробежки из метро к офису и потому намёк на Магадан довёл меня до полной кондиции. Воровато, как шпион, оглянувшись, я опасливо зашипела:

— Тише ты! Тося… Мне нужно выпить, покурить, постричься, перекраситься и купить чёрные очки. Срочно!

— Всё сразу?! — изумилась Тоська и положила холодную ладонь мне на лоб: — У тебя, случаем, не горячка?

— У меня «экстази», — пролепетала я, — и кое-что ещё. Не знаю что, но тоже ничего… В камере хранения.

Шефиня беззвучно пожевала губами и полезла в свою пухлую сумку.

— На! — выдохнула она, протягивая мне сигареты и тёмные очки. — Для начала возьми это. Сейчас сварю кофе и налью коньяку. Всё остальное потом.

Я спрятала очки и судорожно закурила, старясь ни о чём не думать. После нескольких затяжек мне полегчало и я стала с прищуром наблюдать, как Тоська заправляет кофеварку. Расценив мои взгляды как намёк, она достала коньяк и наполнила два «напёрстка». Мы молча сглотнули успокоительное зелье и я услышала мнение подруги:

— Ника, если я правильно поняла, ты вдряпалась во что-то нехорошее. И вот что я тебе скажу… — я виновато опустила ресницы, но выволочки от начальницы не последовало. — Давай пока не заморачиваться твоими проблемами. Надеюсь, ты помнишь, что у нас сегодня презентация новой коллекции? — я кивнула и Тоська принялась разливать кофе. — Так вот, подруга: ты сию минуту соберёшься в кучку и приступишь к работе. Нолик уже прислал микроавтобус и машину — надо грузиться. Так что топай к девчонкам и проверь комплектацию, а я соберу контракты. И приведи себя в порядок — тебе придётся дефилировать. Всё остальное после заключения договоров и фуршета. Ферштейн?

Естественно, ферштейн! Делу время — а проблемам час… Да оно и к лучшему: сейчас я бы всё равно не смогла связно рассказать об этом треклятом спецрейсе. И лучше работы меня ничто не приведёт в чувство и в разум. Кофе мы выпили молча и, убегая «на линию фронта», Тоська сунула мне в руки косметичку. «Намёк понят!» — ухмыльнулась я и, открыв шкаф, уставилась на себя в дверное зеркало. Ну и мымра! Бледная, испуганная, всклокоченная… Не женщина, а загнанная тощая кобыла!

Вообще-то многие считают меня симпатичной, а кое-кто даже красивой: мягкий овал лица, аккуратный носик, высокие брови, фиалковые глаза… Губы тоже ничего, особенно когда в помаде. И вовсе я не худая, просто тонкокостная. А волосы так, вообще, всем на зависть: пышные, вьющиеся и редкого пепельного оттенка. Ко всему прочему у меня длинная шея, отнюдь не маленькая грудь, стройные ножки. Вот только ростом я не дотянулась до модели — всего метр шестьдесят пять, но Тоська активно использует меня для дефиле. Меня и трёх наших швей. А в случае большой коллекции, Арнольд присылает нам в помощь ещё парочку смазливых девиц из своего офиса. А тем что? Им это в удовольствие…

Через пятнадцать минут я органично влилась во всеобщую суету и напряжение, вызванное утренними потрясениями, спало. Но, как выяснилось по пути к месту презентации, на время и далеко не полностью.

Антонина аккуратно вела свой форд и терпеливо пережидала вынужденные остановки, сосредоточенно размышляя о предстоящей презентации, а я вновь погрузилась в переживания, не переставая сокрушаться о том, что не вернула сумку лейтенанту Калмыкову, после того как разобралась, что она чужая.

Наверное выражение моего лица соответствовало «кислым» мыслям, потому что Тоська решила вмешаться в мои бесплодные страдания:

— Ника, как поживает твоя бабушка?

— Нормально поживает… — вяло ответила я, не отвлекаясь от своих криминальных версий и прогнозов, — шебутится с дворовыми заморочками, читает любовные романы и, как обычно, сквернословит…

— Вот как?! Сквернословит? — неоправданно бурно среагировала Тоська и ухмыльнулась: — Она у тебя славная. Прикольная… А что матерится, так ты же сама говорила мне, что она убеждена в обереговой силе русского мата.

— Это да, — согласилась я и, подумав, что тоже частенько пользуюсь бабулиными «оберегами» да вот что-то не убереглась, снова скисла.

Подруга скосила на меня глаза и сменила тему:

— Ты помнишь, как мы с тобой познакомились?

Я повернула к ней удивлённую физиономию:

— Конечно! В магазине «Белошвейка». Я ещё поразилась тогда: с чего это ты так усердно набиваешься мне в подруги?!

Тоська сделала вид, что не заметила моего раздражения, и продолжила:

— А потому, милая моя, что влюбилась в твою улыбку, с которой ты разглядывала ткани и фурнитуру! Такую одухотворённую и тихую. Ты была похожа на художника, задумавшегося над чистым холстом и предвкушающего радость творчества. И улыбка твоя была как обещание радости, да и всё выражение лица… Я тогда сразу поняла, что мы с тобой одного поля ягодки, и захотела познакомиться…

— Куда ты клонишь, Тось?

— Туда и клоню… Намекаю, чтобы ты собралась и настроилась на творчество. Сменила выражение лица на более оптимистичное. А то мне тревожно… И скулы сводит, как от кислятины.

Не в силах выполнить её совет я отвернулась к окну и Тоська протяжно вздохнула.

Для презентации нашей коллекции Арнольд арендовал зал ночной дискотеки с маленькой сценой и баром. Помещение это было нам уже известно, поскольку подобные мероприятия за два года проводились уже дважды и потому подготовились мы быстро. Тех, кто, включая меня, должен был демонстрировать одежду было шестеро и, когда девчонки оделись, мне удалось собраться. Придирчиво оглядев свои модели, я осталась довольна и наполнилась оптимизмом: у нас всё получится! Да и как иначе, если мы производим нарядные, технологичные в производстве и носибельные вещи?

Создавая нашу «Тоннику», мы с Тоськой единодушно решили, что будем творить в направлении прет-а-порте — то есть в будничной моде с использованием новейших тенденций и веяний и на основе доступных современных материалов. При этом мы сделали ставку не на торговлю и индивидуальный пошив, хотя в малых дозах оказываем и такие услуги, а на продажу своих разработок швейникам малого бизнеса, которым содержать своих конструкторов и дизайнеров слишком накладно. И уже первый показ подтвердил нашу стратегию. А после второй презентации у нас определилась постоянная клиентура. Вот их-то мы сегодня и собирались обаять новой коллекцией «Весна — лето» от «Тоники».

Небольшой зал был полон потенциальными партнёрами, журналистами и смежниками с доброжелательными лицами и от вида этакого благолепия я окончательно успокоилась. Благодаря тому, что всё было высчитано и отлажено заранее, мероприятие прошло как часы: мы по одному крутились на сцене, а Антонина в это время давала разъяснения по каждой модели и зачитывала спецификации, предполагаемые затраты и прочую фигню из бизнес-плана, а также показывала готовые лекала и образцы ткани.

Потом шефиня раздала гостям проекты договоров и каталоги и у нас образовалась пауза. Я отправилась руководить упаковкой, а Тоська — охмурять партнёров. Перед самым фуршетом она заскочила к нам в подсобку и, легко оторвав меня от пола, закружилась юлой:

— Татушка, мы гении! Вся коллекция ушла нарасхват! Твои штанишки с фестонами и кардиганы с кармашками-печворк захотели шить все до единого. Теперь мы заживём! Купим ещё пару машинок и наймём портных, расширим наш магазинчик…

Тоська трещала без умолку и так кипела и булькала восторгом, что мне пришлось напомнить ей о гостях и о фуршете, где я окончательно расслабилась и оторвалась настолько, что, играючи, наплевала на всё.

И слава Бог у, потому что дальнейшие события развивались таким образом, что не будь я в весёлом состоянии, то свалилась бы в обморок, когда мне позвонил следак из Госнаркоконтроля и назначил встречу, а точнее — вызвал на допрос.

Этот судьбоносный звонок раздался сразу же, едва мы переступили порог своего офиса, и орал он так требовательно, словно устал уже домогаться непутёвого абонента. Выслушав противный голос некого Челнокова, я плюхнулась на стул и впала в прострацию. Тоська в тревоге опустилась предо мной на колени и участливо заглянула в лицо:

— Ну, давай, подруга, рассказывай всё по порядку. Что у нас стряслось?

Мой невнятный рассказ ввёл Тоську в шок. Она долго молчала и по её нахмуренным бровям я догадалась, что она тяжко и глубоко размышляет над тем, что услышала. Наконец она выдала на гора первую вымученную мысль:

— Это героин. Я знаю, что героин к нам переправляют контрабандой из Афганистана через Таджикистан и Казахстан. Астрахань рядом с Казахстаном… Десять килограммов героина это круто. Бешенные деньги. За них будут драться… Жестоко.

Я умоляюще посмотрела на свою умную подружку, словно от неё что-то зависело:

— Спасибо, родная! Утешила… А конкретней нельзя? Какие это деньги?

Тоська вздохнула:

— Никак не меньше миллиона долларов.

Кофе из моей чашки выплеснулось и горло пересохло:

— Миллион?!!!

— Ну да… — подтвердила Тоська. — Раз он такой белый, как крахмал, то, значит, самый высококачественный и дорогой. А твои «экстази», я слыхала, идут по тысяче за штуку.

Я вдруг захихикала — должно быть, начался нервный припадок:

— Тось, а давай продадим всю сумку! Станем миллионерками и такую швейную фабрику забабахаем! По высшему разряду.

— Ага, — подхватила Тоська, — продадим. Вот завтра в наркополиции и поинтересуйся, кому именно… У кого ломка на миллион?

— Классное предложение! — расхрабрилась я. — Так и сделаю… — и снова впала в транс.

Тоська обняла меня за плечи:

— Ладно, Никуша, не горюй. Мы что-нибудь придумаем… — и она немедленно приступила к осуществлению своего обещания. Я не слышала, как скрипели её мозги, но результат умственной работы она выдала быстро: — Никуша! А чего, собственно, мы раскисли? Никто же не знает, что наркотики у тебя! Если будут сильно доставать, скажешь, что как только увидела, что сумка не твоя, брать её не стала. Там, в автобусе, и оставила.

— Не получится, — встрепенулась я. — Лейтенант видел, что я ушла с сумкой. И водитель.

— Тогда говори всем, что там была вобла…

— И это не пройдёт… Потому что есть Ренат, который унёс мою рыбу.

— Так он же сошёл раньше! — удивилась Тоська. — Пусть все так и думают, что это он стырил героин! А самому Ренату и невдомёк, что ту, другую сумку взяла ты. Он ведь сошёл в Рязани? Ты же ему не отчитывалась, что везёшь астраханскую воблу?

Я схватилась за голову:

— Ой, Тосенька! Я то не отчитывалась, а вот вобла обо всём ему поведала…

— Вобла?!!!

— Да, подруга. Получается, что так… В моей сумке письмо осталось от Аллы Григорьевны, со всеми данными обо мне. Так что эта вобла как бы с именным клеймом…

— От какой такой Аллы Григорьевны? — изумилась Тоська, будто в моей ситуации это имело какое-то значение. — От той, что приютила тебя, когда ты осталась одна без гроша и сдала свою квартиру в наём?

— От неё. Я жила в Крюково почти два года, пока Никитка не подрос и его не взяла бабуля. Если бы не тётя Аля, не знаю, как бы я пережила те годы. Я попросила у неё узор для кружев, вот она и прислала мне весь расчёт по раппортам.

Воцарилась долгая пауза и Тоська разрядила её безапелляционным изъявлением своей высочайшей воли:

— Поедем ко мне. У себя дома тебе светиться нельзя. Посмотрим, как завтра решится в наркополиции, а там и думать будем…

В доме у Миллеров было просторно, уютно и спокойно. Арнольд нисколько не удивился моему появлению, а мы с подругой единодушно решили не грузить его моими проблемами. А зачем? Мы же знали, что в случае чего, он сделает всё, о чём попросит его «царица», не докапываясь до деталей и причин нашей нужды в его помощи.

Пока Тоська благодарно ластилась к своему Нолику и наслаждалась комплиментами её уму и тому, как ловко она провела презентацию, я потопала в ванную, чтобы смыть все страхи и горести. Раздевшись, я небрежно закинула джинсы на вешалку и из кармана выпала бумажка. О, ёлки! Совсем забыла, растяпа! Это же послание наркомафии!

Я подняла записку и осторожно, как если бы к ней была прикреплена чека от гранаты, развернула: Ёшкин кот! Да это же шифровка! Я что, влипла не только в наркобизнес, но и в шпионские игры? Этого мне ещё не хватало! Хотя чего уж там… Игра пошла на миллион: выстрелом больше, выстрелом меньше… Как ни крути, а уже первая пуля будет смертельной — так чего же бояться второй?

Поспешно затолкав записку в потайной кармашек, я погрузилась в ароматную пену и забылась — впала в полуобморочное состояние. Ну, и денёк!..

Через час, оставив Арнольда дремать под телевизором, мы с подругой уединились в кухне на военный совет и я напомнила ей о необходимости сменить мой имидж. Тоська критически оглядела меня с ног до головы и заявила:

— Ни стричься, ни краситься не станем! Я дам тебе парик стриженой в каре жгучей брюнетки, вывернешь свой тренч на чёрную сторону, наденешь очки и будешь дамой в футляре. Ни одна дворовая собака не узнает, не то что человек видевший тебя мельком.

Я одарила подругу благодарным взглядом и успокоила:

— Ты за меня не волнуйся, Тосенька, я выскребусь. Мне Бог и моя мамочка помогут. Она там на небесах позаботится обо мне. А вы тут тоже поосторожней будьте. И предупреди Арнольда и Николашу, чтобы никому и ничего обо мне не рассказывали. А пуще всего молчали о бабушке и моём сыне. Надеюсь мафия не доберётся до них: слава Богу у нас разные фамилии: я Татушкина, бабуля Егорова, а Никитка Берёзкин. Надеюсь они запутаются в этом лабиринте.

— Не спеши заметать следы! — рассердилась Тоська. — Рано ещё паниковать… — она немного помолчала и внесла рацпредложение: — А давай попросим Николашу полазать по секретным сайтам МВД, может там твой Ренат нарисуется… Или та рыжая наркоманка. А ещё пусть сделает подборку по теме наркотиков и вышлет сюда, к нам, электронкой.

— Не надо, Тось, — воспротивилась я, — не впутывай в эти дела Николашу. Ты же знаешь, в житейских делах он как дитя неразумное. Обязательно влипнет не туда, куда можно.

— Это точно, — безо всяких обид согласилась Тоська, — мой братец не от мира сего… И маменькин сыночек к тому же.

Вспомнив, как азартно Николаша пускал однажды с моим Никиткой мыльные пузыри, я улыбнулась:

— Он до сих пор грудничок. В том смысле, что его никогда не оторвать от женской груди. Он и муж был совершенно грудной — никак не отлепить от титьки… Но, к сожалению, не в том смысле, как хотелось бы любой женщине, а совсем наоборот: больше всего он любил засыпать на моей груди. Прилипнет щекой и сопит. Или жалуется на начальство. А мне, естественно, хотелось совсем другого…

Тоська виновато хмыкнула:

— Пусть теперь у мамочки на груди плачется. А для спанья что-то фригидное подберёт… Ладно, не будем его трогать. Тогда ты сама поищи в Интернете тексты про наркоту. Сейчас принесу тебе парик и ноутбук в гостевую. Я тебе там постелила.

Она поднялась и устало потянулась:

— И вообще, пора в постельку. Нолик, небось, уже весь истомился.

Перед тем как засесть у компьютера я вспомнила о бабушке и достала сотовый:

— Привет, ба! Как там мой вождь краснокожих? Не сильно распоясался?

— Терпимо. Мы с ним ладим. В казаки разбойники играем: он казак, а я, вестимо, матерая разбойница. Ты то там как? Что-то голос твой мне не нравится…

— Бабуля, я, кажется, влипла в историю… На миллион.

— Эва, удивила, — услышала я после тревожной паузы. — И что, тебе угрожает что-то серьезное?

— Похоже на то… — протянула я, уже жалея, что затеяла этот разговор.

— Бери отпуск за свой счет и приезжай ко мне! — приказным тоном предложила бабушка. — Отсидишься…

— Щас! Как только этот самый счет открою! — с досадой возразила я, но быстро угомонилась: — Ты за меня не волнуйся! Намылюсь и выскользну. Или я не твоя внучка?

— То-то и оно, что моя! — с показной бодростью согласилась бабушка. — У меня с этим делом тоже всегда лады были: легко находила приключения на свою задницу… — и она выдала букет изречений.

— Ба, у меня от твоих перлов труба раскалилась! Ты чего сквернословишь? Опять по гостям ходила и самогонку дегустировала? Ну-ка, подыши в трубку!..

Бабуля подхватила мою игру и густо задышала в трубку:

— Ну, как?

— Воняет, — ответила я, думая совсем о другом.

— Не болтай! Я же подышала, а не нафуняла! — возмутилась бабушка и забеспокоилась: — Ты лучше скажи, что делать будешь? Где спрячешься?

— А нигде! — захорохорилась я. — Фиг нам! Да и что с меня взять? Ни денег, ни имущества, ни девственности! И жизнь паршивая…

— Не гневи Бога, дурёха! — всерьёз рассердилась бабушка. — Жизнь её, видите ли, не устраивает! Я побольше твоего повидала, а за каждую лишнюю минутку готова зубами держаться! Ты лучше раскинь мозгами, подумай, как из всего этого выйти целой!

— Да, ладно, ба! — спохватилась я. — Это я так, понты держу. Жить мне, конечно, охота! Даже очень… И желательно регулярно… С породистым мачо…

— Ника! Я серьезно!

— И я серьезно, ба. Ладно, не грузись. Давай прощаться, мне уже пора… Буду зубы точить, чтоб покрепче за жизнь уцепиться.

Бабуля затихла, видимо, пережёвывая мои безрадостные новости, затем с несвойственной ей жалостливостью подавленно попросила:

— Ты же звони мне, Никуша… Пожалуйста! Каждый день… Я тут теперь с ума буду сходить… Ты же у меня такая бедовая…

— Вот именно, ба: бедовая! И пусть моим врагам от этого будет хуже! А ты не волнуйся, родненькая! Даже если я не смогу позвонить… Знай, что меня ничто не проймёт, от всех убегу… И помни, что я тебя сильно люблю и постараюсь не огорчать… — в трубке что-то хлюпнуло и я поспешила свернуть общение: — Береги себя, ба! И моего пострелёнка тоже. До встречи, целую…

Разговор с Астраханью оставил чувство досады. На себя. И зачем я так опрометчиво разволновала бабушку? Дура… Ладно, завтра позвоню ей и скажу, что всё рассосалось само собой…

Успокоив свою совесть таким шапкозакидательским намерением, я отправилась на познавательную прогулку в Интернет.

Засандалив в Яндекс кучу ключевых слов с корнем «нарко», я получила огромный список сайтов и, чтобы не ночевать под компьютером, выбрала информацию, связанную с перевозкой наркоты и делами наркополиции. Таковых также оказалось великое множество и я просидела перед монитором до трёх часов ночи, да и то не всё прочитала. Укладываясь спать, я подвела итог и подумала, что лучше бы я вовсе не образовывалась по этой скорбной теме: уж слишком всё было неутешительно.

Так что же я узнала? Что немало наркополицейских работают на мафию! И даже начальники отделов по борьбе с незаконным оборотом наркотиков! Что существуют особи рода человеческого, объединенные в отряд «милиционеры-наркоторговцы…». А? Разве не круто? А ещё меня просветили, что моя родная Астрахань с её старинным кремлём и лебедями — перевалочный пункт наркотрафика и что в поездах Душанбе-Астрахань и Астрахань-Москва, практически всегда перевозятся наркотики…

Наиболее полезной мне показалась информация о неустойчивых ценах на героин. Так, например, в Афганистане десять килограммов героина стоят около шести тысяч долларов, в Душанбе за мою сумку дали бы уже никак не менее пятнадцати тысяч, а в Москве её оптовая цена вырастает до двухсот тысяч баксов. А в розницу цены на героин в несколько раз больше и тоже меняются в зависимости от сезона… Выходит Тоська погорячилась с миллионом долларов? Хотя, кто его знает…

А вот за контрабанду, провоз и хранение наркотиков у нас карают строго, и знание этого не добавило мне оптимизма: ведь я держу десять кэгэ в камере хранения, пусть даже анонимно! Это сколько же мне могут впаять, если какому-то мужику дали семь лет с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима всего за сорок граммов гашиша? Правда он вёз наркотик через границу, а я в пределах России…

«Гашиш вам нужен, героинчику желаете? А вот шиш вам! — сердито пробормотала я, засыпая. — Нет у меня никаких наркотиков, я их и в глаза-то не видела! И по вокзалу не таскала… Это я пострадавшая! Это я щупала пульс у убитой девушки! Это у меня нагло спёрли десять кэгэ чудной астраханской воблы!»

Вот так я и заявлю завтра в наркополиции! Утром. В десять.

Вскочила с постели я в семь утра: с ясной головой и бодрая до самозабвения. И это всего после четырёх часов сна? Похоже, мой организм уже заработал в аварийном режиме — это когда все его силы мобилизуются на спасение жизни или разруливание острой ситуации. В таком состоянии моё тело собирается и не чувствует боли и дискомфорта, а мозги работают как часы, нещадно эксплуатируя интуицию. А если я не могу быстро принять нужное решение, я отстраняюсь ото всего и действую по наитию, подсознательно.

Вот и в это утро я стала готовиться к сражению отстранённо, не напрягаясь и не просчитывая каждый шаг. Сначала я приняла прохладный душ и, обшарив карманы джинсов, переложила их содержимое в прихваченную с показа юбку-брюки собственной конструкции — такая поддёва удобна тем, что выглядит женственно и не мешает двигаться, в том числе быстро бегать. Затем я отряхнула свой тренч, проверила в нём ли сигареты и зажигалка — и стала укладывать сумку. Так: паспорт здесь, ключи, деньги… очки и парик… сотовый, зарядка, платок… Визитки долой, записную книжку и фотографию Никитки тоже… Ничего лишнего не класть! И обуться в туфли-раздолбайки, чтобы ноги стали, как крылья!

Арнольд ушёл рано и завтракали мы с подругой вдвоём. Жевали мы молча и сосредоточенно, вернее, жевала Тоська, а я хлюпала горячим и убойно крепким кофе.

Управившись, я встала из-за стола:

— Пойду я, Тось, пора. А ты жди звонка.

Тоська проводила меня за порог и благословила на битву:

— С Богом, Никуша! И смотри там, не болтай ничего лишнего в этой чёртовой наркополиции. Валяй Ваньку или прикидывайся шлангом. У тебя это хорошо получается, если захочешь… Чуть что, хныкай и талдычь: «Ах, гражданин начальник, я вся такая глупая и несуразная… Так точно, гражданин начальник…»

Глава 4

Гражданин начальник не понравился мне с первого взгляда. Да и он от меня был явно не в восторге. Едва я вошла, мы сразу же скрестили свои недружелюбные взоры — точь-в-точь как обоюдоострые шпаги — и я поняла, что он намерен выжать меня до оболочки. «Ну, ну, посмотрим, чья возьмёт!..» — подумала я и ободряюще улыбнулась этому вампиру. Он отвёл глаза, предложил мне сесть и представился:

— Старший уполномоченный наркополиции капитан Челноков. Можете называть меня по имени и отчеству: Марк Петрович… — я с достоинством кивнула и он приступил к дознанию. — Вы, конечно, догадались, зачем я пригласил вас, Вероника Борисовна?

Я никак не могла выбрать, валять ли мне Ваньку или прикидываться шлангом, и посему решила остаться самой собой и плыть по течению.

— Легко! — выпалила я и, демонстрируя своё легкомыслие, игриво откинулась на спинку стула. — Уж точно не на любовное свидание! — и тут же состроила глазки и достала сигарету: — Можно закурить? А то я волнуюсь. Всё-таки впервые в милиции…

Челноков согнал с лица раздражение и пододвинул ко мне пепельницу:

— Не в милиции, а в наркополиции. Это, пожалуй, покруче будет. И волноваться вам рановато… — он кольнул меня своими чёрными буравчиками и ухмыльнулся: — Пока рановато… — я послала ему безмятежную улыбку, поощряя на продолжение. — Сегодня мы с вами просто побеседуем о событиях вчерашнего утра. И ночи перед ним…

— Ночью я спала! — перебила его я и капризно поджала губки.

Он снова побуравил меня взглядом и построжал:

— Расскажите мне всё до мелочей, что было во время вашей поездки рейсом «Астрахань — Москва», с момента посадки в автобус, включая вызов милиции и всё, что было потом.

— Всё, всё?! — изумилась я. — До этой минуты?

— Да, — возрадовался моей сообразительности Челноков, — именно до этой минуты.

— Ну, нет… — снова закапризничала я, — это мои личные дела, а мы с вами ещё слишком мало знакомы. Я расскажу вам о рыжеволосой девушке.

— Хорошо, — не скрывая досады, согласился опер, — начните с неё.

Я села прямо и, приняв предельно деловой вид, изложила ему все эпизоды так или иначе связанные с рыжей наркоманкой, пояснив, почему она заинтересовала меня, и наполнившись вселенской скорбью к моменту, когда мы с Петровичем обнаружили, что она мертва. В этом месте «показаний» я озвучила предположение об убийстве её одним из пассажиров, преподнеся его как версию водителя и лейтенанта Калмыкова.

Челноков встрепенулся и всем корпусом подался вперёд, налегая на стол:

— И кто это был?

— Один хлыщ по имени Ренат. Этот парень охмурял её… Поначалу он уселся рядом со мной…

— Рядом с вами? — оживился Челноков в и плотоядно улыбнулся: — Вы с ним знакомы?!

Я наградила его осуждающим взглядом: «Подловить меня хочешь, гражданин начальник?» — и холодно отчеканила:

— Не совсем. Он уселся рядом со мной и стал клеиться. Я его отшила, довольно грубо, и он перекинулся на рыжую красотку. А она от него шарахалась как от прокажённого. По-моему боялась его. И вообще она была какая-то заторможенная. И испуганная.

Моя холодность произвела на опера должное впечатление и он попытался наладить доверительную обстановку:

— У неё была ломка. Мы установили личность погибшей. Это некая Алиса Ступина, астраханка, студентка и наркоманка со стажем. Она явно выполняла миссию наркокурьера.

Я решила воспользоваться ситуацией и пополнить информацию:

— А тот парень? Ренат? Мне показалось, что они знают друг друга. Он тоже наркокурьер? Это он убил Алису?

— Это ещё не установлено… — блудливо отведя очи, промямлил Челноков и, вероятно, вспомнив кто тут чинит спрос, а кто должен отвечать, спохватился. Он пригвоздил меня своими карими буравчиками к стулу и выстрелил вопросы на засыпку: — Вы сдавали багаж? Что было в вашей сумке?

— Вобла! — без запинки выпалила я. — Полная сумка вяленой воблы и несколько чехонек.

— Рыба и всё? Больше ничего? — хищно сощурился Челноков и я поняла, что о содержимом моей стыренной Ренатом сумки он прекрасно осведомлён.

— Ну почему же, — доверительно улыбнулась я, — там ещё лежало моё бельишко и косметика. Возможно ещё какие-то мелочи, которые таскает за собой каждая женщина… Всего не упомнишь. Я ещё не разбирала свою сумку. Всё некогда…

— А как выглядит ваша сумка? — продолжил атаку опер.

— Сумка, как сумка. На молнии. Больше похожа на хозяйственную, чем на спортивную. Тёмно-зелёная с двумя карманами с застёжками на фасаде и по одному, открытому, на торцах.

— И вы готовы мне её предъявить?! — как-то по особу звонко воскликнул Челноков и начал пожирать меня глазами. — Я могу дать вам машину, чтобы съездить за вашей сумкой. Где бы она ни была…

Во мне всё сжалось от ужаса: вот оно — поймал! И что теперь? Что я ему покажу? Мама дорогая! Я пропала… Он меня прямо здесь и сейчас закуёт в наручники!

В те доли секунды, пока эти мысли метались в моей голове, я смело держала взгляд «палача» и улыбалась. А взгляд этот уже полнился удовлетворением от удачи и начинал посверкивать в унисон самодовольной усмешке. Зря радуетесь, господин Челноков! Вашему ничтожеству невдомёк, что от страха я не коченею, как большинство женщин, а впадаю в ярость! Но ещё не время рассыпать искры…

И я нацепила наглую улыбочку базарной бабы:

— Что так сильно рыбки захотелось, гражданин начальник? С пивком поцмактовать мою воблу? Это я вам устрою, это вам моё пожалуйста! Хоть завтра.

Челноков побагровел от бешенства:

— Дерзить изволите?! Это хорошо! Именно так ведут себя те, кто врёт! А только зря вы хорохоритесь, госпожа Татушкина! И врёте тоже напрасно. Насчёт вашей сумки с рыбой. Но нас вы не проведёте, нам многое известно и очень скоро мы засадим вас, девушка! За незаконный оборот наркотиков! Лет на семь, восемь с конфискацией… А если постараться, можно добавить вам и контрабанду, а это другая статья, и срок другой — до 15 лет в колонии строгого режима!

Мне с трудом удалось сдержать извержение ярости:

— Вы мне угрожаете, Марк Петрович? — голос мой уподобился шипению кипящей лавы. — А на каком основании, позвольте спросить?! Я пришла сюда добровольно, можно сказать неофициально, чтобы помочь следствию, а вы мне пытаетесь инкриминировать чужие грехи? Или вы думаете, что в стране все наркоманы? — и тут я пошла в атаку: вскочила со стула, задрала рукава и предъявила ему свои чистые руки. — Так полюбуйтесь, пожалуйста! Ни одного укола! И в глаза мои загляните, убедитесь, что у них здоровый блеск! — Челноков растерянно шарахнулся от меня, но я уже не могла остановиться: — Да чтобы доказать вам, что я чиста, как хрусталь, я согласна сдать вам свою кровь! На анализ… — в этот, совершенно подходящий к ситуации момент на мои кристально-честные глаза навернулись слёзы и я захныкала: — Я к вам с чистым сердцем… Хотела помочь… А вы… Разве непонятно, что я не имею никакого отношения к наркотикам? Если бы это было не так, я бы сразу сбежала, а не стала бы светиться перед милицией, не дожидалась бы скорой… И вообще…

По-видимому, мои последние слова зацепили Челнокова и он унял свои притязания:

— Ладно, ладно… Извините, я погорячился… — он снова вперился в меня внимательным взором, словно попытался достать истину с тайных глубин моей личности, но как раз в это время я усиленно тёрла сухие глаза, а он, должно быть, устал и прозвучали долгожданные слова: — На сегодня хватит. Вы свободны. И никуда не уезжайте, вы мне понадобитесь…

С основательно раскалёнными мозгами я пулей выскочила из здания районного управления Госнаркоконтроля и почти бегом отправилась в кафе рядом, чтобы радикально сменить имидж. Минут через десять охранник рассеянно взирал на вышедшую из дамской комнаты жгучую брюнетку в очках и в чёрном тренче и мне оставалось лишь надеяться, что он не зафиксировал момент, когда туда входила светловолосая и ясноглазая девушка в коротком белом плаще. А вот теперь можно перекурить и перетереть каждое слово, намеренно или ненароком оброненное Челноковым!

Оглядевшись по сторонам, дабы не допустить слежку, я быстрым шагом пошла в сторону метро и сделала остановку в ближайшем сквере. Присев на первую попавшуюся лавочку, я достала сигарету и погрузилась в дым и размышления.

Всё ясно! Этот деятель действительно контролирует оборот наркотиков, да вот беда: гребёт под себя. Он знает, что сумки у меня нет, а о том, что воблу у меня спёрли, он мог узнать только от Рената! Значит это он спровоцировал распрю между двумя группировками, в одной из которых была эта Алиса, а в другой — Ренат? Он меня что, за дуру принимает? Да разве бы мог он установить личность моей рыжей попутчицы меньше, чем за сутки, если бы заранее не знал, кто именно повезёт из Астрахани запретный груз? А тут нате вам: он уже управился! Прямо-таки ударник наркофронта! Ударник, мать его… На всех фронтах… А интересно: на кого он работает? На «рыжую» группировку или на «раскосую»? Такой ушлый опер вполне может сотрудничать и с теми, и с другими. Это же вполне в его духе: и нашим, и вашим! Главное, чтобы денежку платили.

Гад! Пугать меня вздумал! Сам по уши в дерьме, так и меня хочет испачкать! И уж будьте уверены, эта сволочь перероет и перевернёт с ног на голову всё моё окружение и будет гнобить нас, лишь бы найти свой дорогущий товар! А это значит, что я должна всех обзвонить, чтобы предостеречь от нервотрёпки, а то и беды…

Позвонив Алле Григорьевне, Николаше и бабушке, я закурила вторую сигарету и снова прокрутила в голове всю «беседу» с Челноковым. Всё сходится: он оборотень! Удовлетворённая своим анализом ситуации я поспешила в метро, заранее расстраиваясь от того, что вынуждена буду огорчить свою верную подругу.

Тоська встретила меня насторожённым взглядом и, привстав от нетерпения, выдохнула:

— Ну?!!!

Я села напротив и виновато улыбнулась:

— Всё очень дерьмово, подружка. Этот Челноков дрянной челеовечишко и у меня нет ни тени сомнения, что он из наркомафии… — я пересказала подруге весь допрос в мельчайших подробностях и выдала пессимистичное резюме: — Теперь я уверена, что кроме братков из двух группировок за мной будут гоняться и люди Челнокова. Ты же понимаешь, что он не в одиночку пашет в этом прибыльном бизнесе, а также, что он обменивается информацией с обеими бандами.

— И что ты будешь делать? — после тяжёлой паузы спросила Антонина побелевшими губами. — Ты что-то придумала?

— Кое-что я сделаю прямо сейчас, — информировала я её, — а об остальном подумаю. Знаю одно: ни у кого из родных и знакомых жить не буду. По крайней мере у тех, о ком, наверняка, известно этому, прости Господи, блюстителю порядка… — Тоська растерянно взглянула на меня и я высказалась конкретней: — Ни у тебя, ни у твоей матери и Николаши, ни у тёти Али в Крюково я не появлюсь. Не буду драпать я и в Астрахань. Там у них есть свои братки и одного из них, прыщавого и отёкшего я видела…

— И куда же ты спрячешься? — проблеяла Тоська.

— Сегодня укроюсь у соседки тёти Муси, — бодро ответила я, — туда им нет резона соваться, да и женщина она хитрая и боевая, мы с ней придумаем что-нибудь. А с тобой я буду перезваниваться. Конспиративно… — Тоська подняла на меня совершенно обалдевшие глаза и я без всякого умысла «добила» её: — Поднимайся, подруга, поедем к нотариусу писать завещание!

— Какое ещё завещание?!!! — возопила Тоська. — Ника! Опомнись! Ты совсем заигралась в криминал! Сериалов насмотрелась?!

Ну вот! А я-то думала, что у Антонины нервы крепче. Мне вон как страшно, но я же держусь! Я налила воды в стакан и сунула его подруге в руку:

— Госпожа Миллер! Возьмите себя в руки!.. — шефиня жалобно хлюпнула и я обняла её за плечи: — Тосенька, не раскисай! Ни во что я не играю. Всё слишком серьёзно. И я должна обеспечить безбедность сына и бабушки… — подруга опустошила стакан и немного успокоилась. — Знаешь, когда отец надумал бросить нас, — начала я издалека излагать своё намерение, — он заранее позаботился, чтобы у нас не было проблем с квартирой. Короче говоря, он оформил свою часть жилья как подарок мне на восемнадцатилетие. А квартира была профессорская: огромная, в центре города… Она досталась отцу от его родителей, они оба были профессорами. Да и мой отец тоже… Мы с мамой так радовались, думали это проявление его любви к нам… — я помолчала, гоня сердечную боль от грустных воспоминаний о беспечной юности, и повела свой монолог к концу. — Так вот, Тосенька, я хочу завещать тебе свою квартиру и мою долю в бизнесе! — Тоська возмущённо дёрнулась и я сжала её плечи. — Не кипятись! Просто я безгранично тебе доверяю и уверена, что ты позаботишься о моём Никитке. Если вдруг со мной случится самое плохое… — подруга снова вскинулась и я рассердилась: — Будь добра! Дослушай до конца! Мне больше некому довериться, кроме как тебе! Я хочу, чтобы ты сдавала мою квартиру, часть денег отсылала бабушке, а когда Никитка вырастет передарила её ему! И пойми, чтобы победить, я должна быть абсолютно спокойна за тех, кого люблю, иначе в самый ответственный момент я дрогну и тогда уж точно пропаду!

И Тоська неожиданно сдалась:

— Ладно, поехали к твоему нотариусу… И давай выйдем дворами… На всякий случай.

Усаживаясь в Тоськин форд, я бросила взгляд на входную дверь и вздрогнула: Ренат! В том же жёлтом пиджаке. Значит мои подозрения насчёт Челнокова верны? Иначе, откуда он знает место моей работы? Ну не Калмыков же дал этот адрес Ренату! Нет, это было бы слишком…

— Тося, — глухо позвала я подругу, — посмотри на вход в офис. И будь поосторожней, не пялься! Видишь? Этот тот самый парень, который спёр нашу чудную воблу и кокнул рыжую курьершу в автобусе.

Мы проехали целый квартал, пока у Тоськи прорезался голос:

— Выходит, ты была права. Тебе действительно надо прятаться, Ника. И в офисе появляться опасно… — она вздохнула и озвучила свою глубинную мысль: — Как же я теперь буду управляться? Одна я не потяну нашу «Тоннику»!

Я попыталась обнадёжить свою начальницу и компаньонку:

— Не переживай, подруга. Я ведь тоже не смогу без нашего дела. Куда бы я не отправилась, я везде буду работать на нашу «Тоннику». Открою филиал… — и я позволила себе чёрный юмор: — Прямо в центре ада. В самом горячем районе. А через небесную канцелярию буду слать тебе свои рисунки и чертежи…

— Заткнись, дура! — грубо оборвала меня Тоська. — И думать об этом не смей! Мы с тобой обязательно победим эту зарвавшуюся наркомафию!

— Мафию победить нельзя, Тосенька, — хмыкнула я, — мафию можно только возглавить!

— Значит возглавим! — постановила Антонина и мы возбуждённо захохотали.

На нотариуса у нас ушёл ровно час и, отправив начальницу на работу, я начала своё бродяжничество. Хотя, конечно, на бродяжничество мои похождения не похожи, потому что бродяги наслаждаются свободой, а я, едва выйдя из метро, вынуждена была опасаться слежки. Потому по дороге к своему двору я так извертелась, что у меня заболела шея. И, разминая хрустящий затылок, я чуть не проглядела сторожа возле своего подъезда.

Наверняка он полагал, что его примут за нетерпеливого влюблённого, дожидающегося свою девчонку, и очень может быть, что так оно и было, но моя интуиция завопила: «Стоп! Впереди враг!» Вон как интересно он ходит: правой рукой размахивает как маятником, а левая топорщится, как если бы под мышкой у него был спрятан пистолет… И несмотря на то, что после изменения имиджа я была сама на себя не похожа, идти напролом я не решилась и завернула в первый подъезд нашего «Г» — образного дома. Тут у меня жила юная модница, регулярно пользующая моими советами и мастерством, и я позвонила к ней в третью квартиру.

На моё счастье она была дома и, позабыв о своём камуфляже, я радостно завопила:

— Катюша, привет!..

— Вы кто такая?!! — отшатнулась девушка, но из за её спины выглянул наш друг из собачьего племени по имени Джек и лизнул мне руку.

Я сняла очки и заставила себя непринуждённо засмеяться:

— Не узнаёшь, меня? Значит я хорошо потрудилась над своим новым имиджем…

— О, Вероника Борисовна! — воскликнула Катюша и сочувственно поинтересовалась: — У вас что, кто-то умер? Вы в трауре?

— Да нет, — поспешила отнекаться я, — это я так, прячусь… От назойливого ухажёра… — глаза у юной барышни заблестели от любопытства и я развила этот завлекательный сюжет: — Достал, зануда! Гоню его, гоню, а он не отлипает. Вот и сегодня торчит у подъезда, вход перекрыл. Катюша, мне нужна твоя помощь! Твоя и Джека. Пугните его как следует!

— Это мы сию минуту, это для нас пустяки! — оживилась Катя и моментом влезла в свои кокетливые балетки. — Джек! Гулять!

Джек — доберман в расцвете собачьих лет и весом всего килограммов на пять меньше моего — с превеликой охотой рванулся в дверь и Катюша, ахнув и взмахивая поводком, бросилась за ним: «Стой, негодник! Без поводка нельзя!»

Ну до чего же умный пёс! Делом доказывает, что крепко уважает меня: прямым намётом попёр на чужака! Видя такой поворот интриги, Катерина убавила прыть и позволила Джеку нагнать страху на «жениха». Тот ретировался в край двора и сконцентрировал внимание на том, как хрупкая девчонка управляется с матёрым зверем, а я, не спеша, зашла в свой подъезд. «Вот и славно, — усмехнулась я, взбегая через две ступеньки наверх, — первый раунд мой!».

Мария Игнатьевна, она же тётя Муся, открыла мне сразу, едва пискнул звонок, и я с искренним удовольствием от встречи кинулась ей на грудь, одновременно отпихивая её подальше от входа и ногой захлопывая дверь. Такая мера предосторожности была отнюдь не лишней, поскольку радостный вопль соседки мог вылететь во двор и перекрыть лай Джека:

— Никуша!!! Девочка моя!!! Наконец-то! Где ты пропадала? Тут к тебе жених косяком повалил: и звонят, и стучат и спрашивают. Со вчерашнего вечера…

— И что вы им сказали? — обмирая страхом, спросила я свою общительную соседку, проходя за ней в кухню и втягивая носом аппетитный дух горячих пирогов.

— Погоди, не всё разом, детка, — осадила меня та, ставя на огонь чайник, — вот чаёк заварю, пироги выставлю и поведаю тебе всё по порядку: и про ремонт, и про женихов и ещё, что спросишь. А ты, покуда я тут хлопочу, расскажи мне, как твоя бабушка поживает.

Зная непреклонность Марии Игнатьевны, я покорилась и, усевшись за стол, принялась отчитываться о поездке в Астрахань. Особо я не распространялась и управилась в аккурат к началу трапезы. И тут уже я молчала, а тётя Муся, с удовольствием наблюдая как жадно я уплетаю пироги, докладывала о том, как командовала ремонтом в моей квартире.

И сколь бы громко не трещало у меня за ушами от интенсивного жевания, я со вниманием выслушала её отчёт и жалобы на бригаду ремонтников, которые не больно торопились и развели в моём доме такую грязь, что она застращала их тем, что не будет платить за работу.

— Как дала я им жару, так эти бездельники вмиг зашевелились и к девятому мая закончили ремонт в зале, в кухне и в санузле, — похвалилась тётя Муся, — и выгребли весь мусор. Я их рассчитала и сказала, что в жизни больше не обращусь в их вшивую контору и другим накажу.

Я представила себе эту картину и улыбнулась: это она умеет, с неё станется. Наша Марья Игнатьевна, хоть и обладала весёлым нравом, могла быть очень жёсткой. А вообще, она славная женщина и верная, а точнее, боевая подруга. Она величала себя пенсионеркой в «юном пенсионном возрасте», энергично занималась общественной работой, дружила с экологами и пела в хоре ветеранов. Короче, вела весьма активный образ жизни. Но главное её свойство: отзывчивость.

И я не знаю, как бы я пережила болезнь и смерть мамы, если бы не тётя Муся, взвалившая на себя львиную долю моих забот и проблем. Вот и ремонт она затеяла, уговорила воспользоваться отъездом, потому что квартира моя, в которой два года жили квартиранты, была в ужасном состоянии. Марья Игнатьевна долго терпела, а потом заявила, что больше не позволит мне жить в свинарнике и заставила заняться ремонтом…

С благодарностями приняв её отчёт, я напомнила о волнующей меня теме «женихов» и она поведала следующее.

Вчера, часов в шесть вечера, в мою дверь названивал какой-то щёголь. Она, Марья Игнатьевна, как раз спускалась от соседки с пятого этажа и хорошо его видела. Парень явно нервничал и его «японистое» лицо — так она охарактеризовала раскосые глаза Рената — было сердитым. Это моей тёте Мусе не понравилось и потому на его вопрос, когда я буду дома, она грубо ответила, что не следит за молоденькими женщинами, которые имеют право ночевать где им заблагорассудится. Ренат спустился во двор и топтался там не меньше часа, а потом появился какой-то бритоголовый мужик и «япончик» скрылся. Из окна кухни Марьи Игнатьевны весь двор просматривался как на ладони и она хорошо видела, что Ренат испугался и буквально сбежал. А вскоре послышался наглый грохот в мою дверь, отчего выскочили обе мои соседки по лестничной площадке и подняли такой хай, что бритоголовый летел по лестнице как угорелый. Эту картину тётя Муся видела в дверной глазок…

— А Дашка и Ларка ещё долго судачили на площадке и так нелестно отзывались о тебе, что мне пришлось вмешаться, — уведомила меня Марья Игнатьевна и усмехнулась: — Никак не успокоятся бабы, что их мужики заглядываются на тебя. Сами виноваты! Никто не мешает им, распустёхам, наряжаться как ты. И достаток есть, и времени хватает. Ну я им всё это и высказала. Прямо в лицо.

— А ещё кто приходил ко мне? — направила я в нужное русло свою защитницу.

— Сегодня, с самого ранья опять тот «японистый» приходил, но не долго крутился. А следом за ним к тебе рвались аж двое, наглые такие качки. Тех Дашка попёрла. Они у неё что-то спрашивали, а она на весь подъезд орала, что следить за шалавами не нанималась… — я хмыкнула и тётя, Муся понятливо хохотнула: — Вот дура завистливая!

— Это всё? — с надеждой спросила я, не желая тратить время на перемывание косточек зловредным соседкам.

— Нет не всё! — торжествующе заявила Марья Игнатьевна, явно гордясь моей популярностью у мужчин. — Днём ещё один тебя домогался. Этот был поприличней остальных. Строгий такой… Так вот он, не достучавшись, прямиком ко мне позвонил…

— И что вы ему сказали?! — заволновалась я. — Про бабушку и Никитку ничего не сказали?

— Я не дура, чтобы с незнакомыми людьми про семейные дела болтать! — обиделась соседка. — Этому ухажёру я сказала, что ты уехала в отпуск, а куда, с кем и когда вернёшься мне не докладывалась.

Я с чувством сжала руку своей опекунши:

— Не сердитесь на меня, миленькая! Вы же знаете, как я вас обожаю! Просто мне страшно… — она обеспокоено вскинула брови и я призналась: — Это были вовсе не ухажёры… Это мои преследователи. И каждый из них мечтает расправиться со мной собственноручно.

Тётя Муся вскочила с табуретки:

— Что?!!!

Я обняла её за плечи:

— Пойдёмте в гостиную, я вам всё расскажу…

Глава 5

Выслушав мою детективную повесть, тётя Муся укрыла меня своими материнскими объятьями и пригорюнилась.

— Бедная моя девочка! — выплеснулась она искренним сочувствием, поглаживая моё плечо. — Это сколько же ещё судьба будет полоскать тебя в своей юдоли? За семь лет почти без передышки то одно, то другое… — она глубоко вздохнула и обхватила меня покрепче. — То-то я смотрю ты какая-то не такая: и перекрасилась, и глаза пустые, и лицо смурое… Даже про своего любимчика Тихона не спрашиваешь.

— А где он, кстати? — спохватилась я. — Где этот баловень шлындает? Не встречает хозяйку, не ластится…

— Где, где! По «бабам» пошёл! — живо среагировала тётя Муся, радуясь возможности развлечь меня. — Он у тебя хоть и кот, а форменный кобель! Целыми днями, Бог знает, где шляется, ни одной драной кошки не пропустит. Приползает поздно, весь в репьях… И в кого он такой шалавый? Из приличной семьи, кажется, в хороших руках воспитывался…

Как бы не было мне паршиво, а стенания тёти Муси меня развеселили:

— А про папашу моего забыли? Тоже из приличной семьи, а кобелём оказался!

— И вправду забыла про Бориску! — хихикнула Мария Игнатьевна. — Значит верно говорят: в семье не без урода! — и без всякой логики задала горячий вопрос: — И что ты будешь теперь делать?

Я встала и потянулась:

— Прямо сейчас лягу вздремнуть. На часок. А потом буду долго и много думать.

— А мне что делать? Я могу тебе чем-то помочь?

И меня осенило:

— Можете! — тётя Муся по-солдатски вытянулась и уставилась мне в рот. — Во-первых, мне надо обезопаситься от прослушки телефонов. Поэтому я попрошу вас купить мне пару СИМ-карт и сделать вот что. Позвоните из автомата Тосе и, не называя имён, скажите, что ей надо купить новую симку и послать компаньонке эсэмэску с номером. И больше ни слова. Я потом с ней свяжусь. Всё поняли? Повторите.

Тетя Муся послушно повторила задание и я выдала ей «довесок»:

— А ещё купите мне, пожалуйста, пару трусиков и парик блондинки. Хорошо бы ещё театральный грим и другую одежду. Какую-нибудь дурацкую юбку. И сигарет, пару пачек. Вы знаете какие… Подождите, я дам деньги.

— Не надо денег, Никуша, — отказалась моя соратница, направляясь в прихожую, — у меня от ремонтных осталось тысяч двадцать. На эти мелочи вполне хватит.

Оставшись одна, я взглянула на часы — 17:00. Самое время для непрошенных гостей. Значит с отдыхом подожду, а займу-ка лучше наблюдательный пост…

Пристроившись за густым тюлем у кухонного окна, я приступила к обзору двора. И исключительно вовремя: Ренат был на точке! А интересно, он уже долбился в мою дверь? Похоже, что да. Вон как высматривает меня, вертится во все стороны как флюгер! И всё в том же пиджаке — видимо, на этот прикид он спустил все свои грязные деньжата. Сволочь! Это из-за него я бегаю как заяц между жизнью и смертью! Из-за его преступной морды трясёт всех дорогих мне людей!

Проклиная Рената, я ещё не знала, как крепко спаялись наши жизни, не ведала, сколько потрясений ждёт меня впереди! А пока я пугалась силе растущей в моей душе ненависти и молилась. И просила мамочку присмотреть за своей непутёвой доченькой…

Тем временем Ренат забеспокоился и покружившись на месте, как собачка перед столбиком, стреканул за угол. Я поискала причину его беспокойства и, шаря глазами по двору с резвящейся ребятнёй, пропустила момент, когда в мой подъезд нырнула подозрительная личность. Да нет, кажется, две! Я метнулась к двери и прильнула к глазку.

Мужики поднялись на доступный обзору пятачок и задрали головы вверх. Затем один из них что-то сказал другому и в этот момент я увидела его лицо, а, точнее, бандитскую физиономию в обрамлении отменно больших ушей, от чего он сильно смахивал на Чебурашку. Перебросившись парой слов, братки поднялись выше и минут через пять уже спускались вниз. Злые, как собаки. Я вернулась к окну и убедилась в том, что они не покинули двор, а отойдя в сторону, предъявили мне свои, с позволения сказать, лица — уставились на окна моей квартиры. И я их хорошо рассмотрела.

Один из них, на первый взгляд, ничем особенным не отличался от нормальных обывателей: как сказали бы в милиции — особых примет нет. Совершенно бесцветный тип, среднего роста и непримечательной комплекции. Другой, которого мысленно я уже окрестила Чебурашкой, обладал весьма малоприятной наружностью и выглядел хрестоматийным бандитом: низкий лоб, тяжёлая челюсть, короткая стрижка. Но в отличие от первого он принадлежал к отряду тяжеловесов, причём довольно рослых. Оба они были в поношенных джинсах и в спортивных куртках.

Поглазев на окна, братаны отошли к дому и выпали из поля моего зрения — должно быть, пристроились под балконом… И тут в моей башке засвербело от вырвавшейся на волю сумасшедшей мысли.

Я кинулась в прихожую и напялила на себя «дворовую» кофту моей широкоплечей и пышногрудой соседки. Затем накинула платок на свой брюнетистый парик и, схватив с дивана плед, выскочила на балкон: якобы повесить сей покров для проветривания. Прицепив плед к высокой верёвке прищепками, я затаилась за ним и стала прислушиваться к гудящим внизу голосам. С высоты второго этажа слышимость была вполне приличная…

Разговаривали двое: один сипловатым посаженным голосом, а другой, приглушённым тенорком. И говорили они обо мне.

— Слышь, Умник, ты хоть знаешь, как она выглядит? — спросил Сиплый.

— Конечно. Сегодня Марчелло прислал её фотку Самбэку, а тот велел поставить её в мобилу мне и Ганже. Пока Мамай в отъезде я у вас старшой.

— Покажь, — попросил Сиплый, — а то я второй раз на стрёме стою, а кого жду не знаю… — несколько секунд было тихо, видимо, мужики «любовались» мною, затем я услышала возглас: — Надо же! Такая доска, а столько шороху навела!

— Не гони, Витёк! Она не доска. Она бешеная волчица и безбашенная баба. Почти двенадцать кэгэ «Гаррика» заначила, самого белого — это тебе не шуточки!

— Да уж точно не общипанная кошка, не блатная… — согласился Витёк. — И ботва у неё клёвая. Голубая. Как у куклы Мальвины. И глаз не занюханный, с мыслями. Жалко остального не видать.

— Это ты правильно… про куклу. Её и Мамай так прозвал. Как про неё дела, так не иначе как Куклой зовёт.

— Чёртова кукла! — просипел Витёк. — Свернуть бы ей башку! Как поймаем, я с ней за всю мазу рассчитаюсь. Сполна.

— Да кто тебе даст? Её не велено гасить. Самбэк сам ей кару назначит и Мамаю скажет.

— А я перед тем, как сдать её, по своему с ней разделаюсь. Покуражусь. И ствол в дупло ей вжарю. Кто узнает?

— Заткнись, похабник! У Самого на неё свои виды…

— Да ладно, Умник, не выёживайся! Я и тебе её приласкать дам. Во все дырки.

— Кто ты такой, чтобы давать мне или давать! Знай своё место! И смени тему, чтобы я тебе нос не вправил!

После короткой, наполненной неразборчивым ворчанием, паузы Витёк последовал рекомендации Старшого:

— Мне Шишок сказал, что Харлам рвёт и мечет от злости. Собрал своих барбосов и говорит: облом, мол, у нас, Самбэковский Батыр нашу Лису и груз похерил. Будем, говорит, им стрелку назначать. И в депресняк впал…

— Не впаривай мне, Витёк! — возмутился Умник. — Харлам не закумаривает. Никогда. В его бизнесе башка ясная нужна.

— Всё одно он не в себе. Такой куш потерять! Весь базар стонет: чеки дорожают. Опять же опустили его. Такого крутого.

— Наш Самбэк покруче Харлама будет, у него фабрика, — заметил Умник.

— Харлам тоже щука шиберная, — заупрямился Витёк, — почти два центнера в год через себя пропускает. У него, говорят, сам Южанин в свояках ходит.

Видимо, Умник решил не ввязываться в бесполезный спор с подельником и Витёк, не дождавшись его реакции, снова сменил пластинку:

— Батыр дал маху, а мы тут дежурь сутками!

— В обнюшке небось был, вот и обложался, — предположил Умник.

— Не, он не нюхает, — возразил Витёк, — он смайликами балуется, витамином «Е».

— Добаловался гнида… Не удивлюсь, если Самбэк его уже подписал…

— Поделом ему… И чего мы тут торчим? Эта Кукла точняк на чьей-то хате скрывается… — затосковал Витёк и в который раз поменял объект сплетен: — Слышь, Умник… Мне один братан проболтался… Самбэк держал базар с Бригадиром, так тот сказал, что Марчелло дал наколку Харламу с расчётом. Хочет сам всеми нами заправлять.

— Кто? Марчелло? — вскинулся Умник. — Да какой из него Отец? Жидковат он в Отцах ходить. Он же прожженный жучара… Да и ни к чему ему с мелкотой возиться. Он по крупному гребёт, сливки снимает, а грязная работа не по его рангу.

— А ты что, видел его? Разве знаешь кто это такой? — съехидничал Витёк.

— Да кто ж его нам, обормотам, покажет? Он слишком высоко сидит… — обескуражено протянул Умник и, желая ускользнуть от дальнейших комментариев, желчно процедил: — Ты глянь, Витёк… Барбосы Харламовы сюда чешут…

— Ишь ты! Плывут фуфырями, джонки набекрень… И чего им неймётся? — подхватил Витёк и со смаком обложил конкурентов забористым матом.

— Пойдём отсюда, — недовольным голосом предложил Умник, — незачем тут разборки затевать. В машине отсидимся… Да и жрать уже охота. У тебя гребёнка с собой?

Ответ утонул в шуме удаляющихся шагов, но я услышала начало фразы:

— Ага. В машине…

Я осторожно закрыла балкон и поспешила к дверному глазку. Как бы мне не хотелось крепко подумать над всем услышанным, я должна была рассмотреть барбосов Харлама: врага надо знать в лицо! И я успела взглянуть на эти лица «в джонках», которые оказались кепками, напяленными на бритые головы. Ну и рожи! Просто хунвейбины в мацумотовках! А одеты и впрямь недёшево. Но изучить прикид братков я не успела.

Действие второе моего спектакля на лестничной площадке мало отличалось от первого: парни быстро поднялись на третий этаж к моей квартире и также скоро вернулись, позволив мне ещё разок взглянуть на их физиономии. Думаю, сегодняшних «знакомств» достаточно, чтобы узнать в толпе и «самбэковцев» и «харламовцев». Как и в предыдущем случае я переместилась к окну и проследила за уходом братков со двора.

Вот теперь можно всё обмозговать. Я уселась на диван, подобрала под себя ноги и углубилась в копошащиеся в голове мысли и догадки.

Значит крутой «фабрикант» Самбэк дал мне особую кликуху и в мире наркобизнеса появилась «чёртова кукла», она же бешеная волчица и сумасшедшая баба? И он имеет на меня свои виды… Интересно: какие? Интуиция подсказывала, что мне они не понравятся… Одно хорошо: сразу меня не убьют! И может быть не станут насиловать… Позволят ещё немного помучиться на белом свете… Ладно, об этом лучше не задумываться, тут уж как Бог даст, как судьба выведет… А вот до Марчелло стоит докопаться.

Сдаётся мне, что это Марк Челноков — уж очень созвучно это имя с кликухой «жучары», претендующего на господство в наркомафии и статус «Отца». Да и кто ещё имел возможность сфотографировать меня, заведомо уверенный, что я та самая Кукла? Только он. Фотография у него появилась сегодня, после моего посещения управления… Когда же меня сфотили? И кто? Скорее всего на выходе от него — тогда уже точно было известно, что я — это я. И я была достаточно заморочена, чтобы не заметить, как меня фотографируют… Хоть на сотик, хоть камерой… Да. Марчелло — это Челноков! Больше некому.

Странно, почему меня не скрутили в бараний рог прямо там? А какой смысл? Он же не дурак действовать противозаконно у себя в конторе! Предъявить мне ему нечего, я чиста. Да и потом Челноков понял, что я крепкий орешек, а сумку с героином надо найти… Последить за мной, узнать, где я её спрятала. Да и вообще он из тех, кто привык загребать жар чужими руками… И всё-таки: почему братки не подстерегли меня возле управления? Или в сквере, пока я обзванивала близких? Чего выжидали? Хотели поймать с поличным, то бишь с сумкой? А может они пасли меня, но я удачно сменила имидж и спутала им все карты? И теперь им зачем-то нужна гребёнка… Какая гребёнка?!

Стоп! Кажется у меня начинает ехать крыша. Пора подкрепиться кофейком…

Сварив себе крепкий кофе, я с размягчёнными мозгами и в растрёпанных чувствах пристроилась у окна — и увидела тётю Мусю, а рядом с ней… того самого мужика, на которого пришлось натравить Катюшкиного Джека.

Он возвышался над моей отнюдь не малорослой соседкой и о чём-то с ней договаривался. Марья Игнатьевна внимательно его слушала, но вот он сунул ей в руки клочок бумаги и отправился восвояси. А моя опекунша кинула удивлённый взгляд на свой балкон — должно быть пыталась припомнить: когда это она вывесила на проветривание плед? — и медленно побрела к дому. Я отошла от окна и скрылась в спальне: мало ли кто за ней увяжется? Она ведь у нас такая общительная!

Громко хлопнула входная дверь и я насторожилась: с кем это она разговаривает? Навострив уши, я услышала, как тётя Муся отчитывает моего кота:

— Ну и где тебя носит, паршивец? Опять репьёв насшибал? По кустам шманал, небось? Тебе что дворовых кошек мало? Дождёшься ты у меня! Вот отнесу тебя к ветеринару — пускай кастрирует! Может, хоть тогда угомонишься…

Да, Тихон! Это серьёзная угроза! Похоже, мы с тобой на пару рискуем нарваться на суровые меры воспитания: тебя кастрируют, меня линчуют. А всё потому, что непутёвые мы… Я покинула убежище и потопала в кухню. Соседка разгружала сумку, а кот, вместо того, чтобы с радостным мяуканьем кинуться мне в ноги, равнодушно глянул на меня и растянулся под окном. И ты, Брут? Не хочешь с наркокурьером знаться? Все против меня…

Тётя Муся повернулась ко мне и улыбнулась:

— Подремала, детка? А я вот тут… управляюсь. Всё, что ты просила, принесла. Кроме грима. Зато сообразила купить тебе колготки и лёгонький джемперок. Твоя блузочка слишком тонкая, а ещё прохладно. Сейчас разберу продукты и всё отдам.

— Не торопитесь, Марья Игнатьевна. Лучше расскажите: чего тот следак от вас хотел?

— Знамо чего: чтобы я позвонила ему, когда ты появишься. Телефончик свой дал. Я, само собой, обещала уважить. А чего ж не обещать? — она хмыкнула. — Пускай надеется… А плед на балконе откуда взялся? Ты вывесила?

Воспользовавшись удобным моментом, я поведала хозяйке о своей партизанской вылазке и о разговоре Умника с Витьком. Она заволновалась:

— Зачем же ты высовываешься, Ника? Не дай Бог Дашка увидит! Она ведь выдаст тебя браткам с превеликим удовольствием! Небось, эта дура спит и видит, как бы тебе насолить!

Я обняла широкие плечи своей спасительницы и защитницы:

— Не беспокойтесь, миленькая, я буду осторожна… Приму все меры безопасности.

Обеспечивать свою безопасность я начала сразу, как только получила от тёти Муси пакет с камуфляжем и реквизитом. И первый делом я взялась за свой сотовый телефон.

Как я и ожидала эсэмэска от Тоськи с её новыми позывными уже пришла. Молодец соседка: выполнила задание чётко! Да и подружка не сплоховала.

На случай, если телефон будет похищен или потерян, я выписала из него нужные номера и вычистила его память до первозданной чистоты. Затем вставила новую СИМ-карту и начала обзванивать милых моему сердцу людей, начав с Аллы Григорьевны.

Та была взволнована и начала расспрашивать, что со мной случилось и почему некий серьёзный мужчина допытывался, давно ли она меня видела. Я сказала ей, что меня обокрали и у бандитов оказалось её последнее письмо. Самое смешное, что, в принципе, я не врала, но о наркотиках ей, естественно, лучше не знать. Единственное, о чём я попросила свою названную тётю: никому, ни под каким предлогом и ни словечка не говорить о Никитке и бабушке. Так, на всякий случай… Тетя Аля со всем согласилась, но чувствовалось, что до конца мне не поверила: уж слишком ласково она уговаривала меня поберечься.

Следующий разговор был проще, в том смысле, что мне не надо было юлить и изворачиваться, хотя, разумеется, и вываливать на подругу всё, чем «обжилась» за этот день, я не собиралась. Она и так из-за меня вся на нервах.

Трубку Тоська взяла почти мгновенно, выдав тем, что ждала звонка с нетерпением. Внимательно выслушав пересказ подслушанного мною разговора «самбэковцев», она заметила, что ничего принципиально нового нём не нашла, кроме того, что убивать без близкого знакомства меня не собираются, и съязвила, что это её здорово утешило. Мы немного отвлеклись на остроты по поводу моих кликух «Кукла» и «Волчица», и, наконец, Тоська сказала главное: за офисом тщательно следят! И, как она считает, этих наблюдателей несколько групп и, похоже, они мешают друг другу.

— Так это же здорово, что они мешают друг другу! — подбодрила я подругу. — Пусть они себе развлекаются… А ты сделай вот что… — и я посоветовала Тоське распустить по ателье сплетни, что она меня уволила, потому что я не являюсь на работу и сильно её подвожу. А ещё, заявить, что намерена выкупить у меня мою долю, но никак не может найти…

— А это, пожалуй, неплохая мысль! — одобрила Тоська. — Наверняка, те, кто за нами следят, выведывают «новости» у наших девчонок и надо постараться, чтобы кто-нибудь из них разговорился… Например сели сплетничать в скверике напротив…

— Вот, вот! — поддержала я ценную инициативу. — Это будет классно! А я не буду тебе звонить днём. Только поздно вечером, когда ты будешь уже дома.

— Значит я правильно сделала, что купила новый мобильник! — обрадовалась моя рассудительная подруга, — он будет у меня дома, а в рабочем сотовом я тебя уберу. И наши фотки тоже. Пусть все поверят, что я вычеркнула тебя из своей жизни!

— Успехов тебе, подружка! Ругай меня покрепче, не стесняйся. Это будет наш оберег.

Разговор с Антониной ввёл меня в меланхолию, а, по правде, так попросту расстроил: кабы не эти чёртовы приключения, мы после удачной презентации, уже завтра развернули бы бурную деятельность, строили бы планы на будущее… А не тряслись по углам, как зайцы и не играли бы в конспирацию.

Находясь в таком неустойчивом, близком к истерике, настроении, я не рискнула звонить бабушке и охотно откликнулась на приглашение тёти Муси идти к столу.

За едой и чаем мы по молчаливому согласию не касались моих криминальных проблем, и после долгого и неторопливого ужина изрядно уставшая от сегодняшних потрясений соседка выдала мне постельное бельё и отправилась спать, хотя обычно ложилась поздно. И даже часто шутила по этому поводу — мол, у неё переходной возраст: встаёт, как пенсионерка, рано, а укладывается, как пионерка, поздно.

Отправив тётю Мусю на отдых, я, наконец-то, позвонила бабушке и бодрым голосом сообщила ей, что у меня всё налаживается. В конце короткого разговора трубку у неё вырвал Никитка и, поболтав со своим заброшенным сыночком, я расстроилась окончательно. В голову стали лезть глупые мысли о том, что я могу оставить его сиротой и ему будет тяжело без мамочки, пусть даже такой несуразной, что бабушка не переживёт моей смерти, а Никитку отправят в детдом…

О, нет! Я не имею права распускать нервы! Моя эпопея ещё в самом начале и мне потребуется много-много сил. Так много, что я не знаю, откуда начерпать их! Около часа я болталась по квартире, перебирая книги и переключая программы, пытаясь таким образом отвлечь себя от самокопания. И в итоге, зная, что ничто так не отвлекает меня от проблем, как моделирование, я взяла из вазочки несколько салфеток и стала работать.

Набросав несколько идей, я увлеклась и поняла, что без компьютера мне не обойтись. Вожделенный ноутбук со специальной конструкторской программой, подаренной нам с Тоськой Николашей находился всего этажом выше и меня одолела назойливая мысль, что пойти и взять его мне абсолютно ничего не мешает: ведь все «фигуранты по делу» уже отметились и вряд ли ночью кто-то будет меня поджидать…

«Мне никак нельзя сидеть без работы! — накручивала я себя. — А без компьютера мне не обойтись! И вообще: что я буду делать целыми днями? Да я же умру от скуки!».

Основательно разогревшись сомнительными доводами, я решила посетить свою квартиру, не обращая внимания на интуицию, которая шептала мне: ах, тебе скучно? Ну, так готовься совсем скоро будет чересчур весело! Так весело, что аж пятки будут гореть!..

О, если бы я знала, как захлестнут меня дальнейшие события и каким «весельем» обернётся моё легкомыслие! Всё, случившее со мной до этой минуты было лишь прелюдией к тому, что меня ждало впереди. Мне бы остановиться, не дразнить судьбу, но уж сильно было невтерпёж — и я направилась на выход…

Не зажигая в коридоре свет, я влезла в свои основательно разношенные на работе туфли и осторожно выглянула наружу: какая удача! Темно! Опять кто-то выкрутил лампочки на втором и третьем этажах. Это хорошо, это мне на руку… Я вышла на лестничную площадку, убедилась, что никого нет и на цыпочках стала подниматься к себе…

Впереди меня неожиданно нарисовался Тихон: должно быть выскользнул вслед за мной. «Не нагулялся, поди» — безо всяких эмоций отметила я и продолжила путь. Было тихо и немного тревожно.

Вот я почти у цели, но… что это?!!

В мою квартиру проникли чужие! Чёрная щель между приоткрытой дверью и стеной была достаточно красноречива. Я обалдела. Из этого состояния меня вывел мой кот: он, наконец-то, вспомнил, что ещё не приветил хозяйку и стал ластиться. Досадливо поведя ногой, я отогнала его и он… нырнул в чёрную дыру нашего с ним дома. Моё сердце затрепыхалось и шевельнулась единственная здравая мысль: беги назад, дурында!

Но расслабленная обманчивым успехом недавней вылазки на балкон, я сделала всё наоборот: шагнула вперёд, прислонилась к двери — и услышала голоса. «Всё раскурочено… Судя по всему, здесь уже пошарили псы Харлама…». «Ты прав, братан. Даже если тут что и было, они забрали это ещё прошлой ночью…». «Не! Сумку они не нашли! А то зачем им тут огибаться? Ты же видел, что…»

Договорить бандит не успел, потому что раздалось агрессивное шипение моего бесстрашного кота. И сразу же чёрную щель, в которой торчал мой любопытный нос, порвал луч фонарика. Всё во мне завопило: бежать! Но я стояла как вкопанная. От паралича меня излечил громкий окрик: «Ника! Ты чего это торчишь тут как неродная?!». Оторвав нос от двери, я ахнула: Дашка! С полным ведром мусора!

Я шарахнулась от неё — и врезалась в дверь своей квартиры. Та, естественно, распахнулась, я резко развернулась — и в лицо мне ударил луч света. И оглушил ор: «Это она!!! Кукла!». Бандит ринулся ко мне, а кот ему под ноги… Секунду или две, закаменев от ужаса, я созерцала свалившихся друг на друга и терзающих Тихона парней и, кабы не Дашка, вскоре стала бы добычей братанов… Но та с переляку выронила ведро и от его грохота я ожила. И мгновенно сорвалась с места.

Я успела проскочить все шесть лестничных пролётов, пока услышала тяжёлый топот преследователей. В какую-то секунду мне показалось, что расстояние между нами сужается, но вот я выскочила на волю и слилась с ветром. Тут уж я воспрянула духом и загорелась стремлением к победе: никому никогда не удавалось меня догнать! А вам, сволочам, просмолённым наркотой и разжиженным алкоголем, — и подавно!

Мои ноздри раздулись и крылья их затрепетали, хватая воздух и поршнем проталкивая его к лёгким. Я бежала высоко и ритмично, виртуозно перескакивая через бордюры, лужи и кусты. И, почти по-звериному чуя ландшафт, ни разу не споткнулась. Смотрите гады, как бегает дикая волчица! Это вам не в куклы играть!

Я бежала в никуда, не выбирая направления: просто удирала от преследователей, петляя по дворам и скверам… Где-то в глубине подсознания я надеялась, что загоняю их в усмерть прежде, чем надо будет остановиться и подумать: а где, собственно говоря, моя конечная цель? Кто меня спрячет? Моей целью было сбежать — и всё!

Бег не только спасал меня, он заряжал волей к свободе, придавал уверенности в себе и гнал страхи… Но, как ни крути, я не лошадь и не волчица и потому, Бог знает, на каком метре бега моя дыхалка забарахлила…

Подумав, что, пожалуй, бабушка права и пора уже бросать курить, я констатировала, что теряю скорость и топот за моей спиной нарастает… Ну уж нет, голубчики! Так легко я вам не дамся! Собравшись в пружину, я стреканула в лёт на втором дыхании…

Глава 6

Не помню, как долго рассекала грудью майскую ночь, но наступил момент, когда дыхание моё оборвалось и я, хрипя и сипя, свернула в замкнутый высотками жилой массив. Как бы я ни была измождена бесконечным бегом, голова моя не испытывала кислородного голодания и соображала быстро. Прислонившись к стене, я лихорадочно огляделась, высматривая щель, куда бы можно было забиться, и притерпевшиеся к темноте глаза выхватили дворовый, вероятно, доминошный стол с двумя лавочками чуть в стороне от ближайшего подъезда. На одной из них темнел силуэт человека, уронившего тяжёлую голову на столешницу.

Без всякого конкретного плана, чисто инстинктивно, я метнулась к облюбованному объекту и убедилась, что интуиция не обманула меня: за столом сидел пьяный мужик. В мгновение ока я взгромоздилась на стол и, раскидав ноги, рывком подняла почти бесчувственное тело с лавки, опрокинула его на себя, согнула колени и виртуозными манипуляциями занятых объятиями рук задрала обе брючины своих широких замысловатых штанов, прикидывающихся юбкой…

На всё-про-всё у меня ушло не больше минуты и я успела обнажить руки и крепко обхватить ими лохматую голову мужика прежде, чем во двор ворвались преследователи и тенями застыли в считанных метрах от моей гениальной композиции. От страха я чуть не забыла, что для достоверности мне необходимо оживить сексуального «партнёра» и, спохватившись, начала ритмично подбрасывать этот безжизненный мешок, полностью покрывший моё изящное тело. О, Господи, и откуда у меня силы взялись?! В этом алкаше никак не меньше девяноста килограммов!..

Постояв немного, шумно гоняя воздух через посаженные бегом лёгкие и недоумевая — куда это успела скрыться их быстроногая жертва? — братаны забежали в подъезд и у меня образовалась пауза, чтобы прервать свои конвульсии и перевести дух. И в этот момент возлежащий на мне мужик подал признаки жизни:

— Ты кто?..

Я чуть не угорела в его дыхании, но мне удалось не закашляться:

— На белую горячку я не похожа, так что считай, что я твоё чудное видение. Я тебе снюсь.

В качестве прививки он выдохнул на меня вторую порцию перегара:

— Снишься? — и зашарил ручищами по моим бёдрам, — нет… Ты тёпленькая…

Послышался топот и, повернув голову, я увидела выходящих из подъезда преследователей. Судорожно вцепившись в свою сексуальную жертву, я выдала руладу сладострастных стонов.

— Во, блин, дают! — завистливо цокнул языком один из братанов. — Совсем оборзели! Трахаются прямо на виду.

В это время незадачливый партнёр с некоторым опозданием, но довольно бурно среагировал на мой финт:

— Ты что, уже кончила?!! — я застонала от ужаса перед разоблачением моих хитростей мерзкими соглядатаями, но те расценили эти звуки иначе и закатились скабрезным хохотом. Это было весьма кстати, так как мой алкаш соизволил возмутиться: — Я же ещё не достал свой брандспойт!.. Потерпи, я сейчас… — и он закопошился на мне, пытаясь непослушными руками добраться до гульфика.

Вот гад! Эта пьянь выдаст меня с потрохами! Лучше бы он был трупом, чёрт побери! В ярости я схватила мужика за уши и зашипела:

— Тихо ты! Целуй меня скорей! Пользуйся моментом, раз тебе так подфартило… — и не дожидаясь, когда это говорящее бревно вспомнит как это делается, я, задыхаясь в чудовищном амбре алкогольного ассорти, вцепилась в его губы.

О, Боже! К чему только не притерпишься перед лицом смертельной угрозы!

А тем временем, мой подневольный партнёр ожил настолько, что перехватил инициативу и я затихла под его поцелуем… уже без прежнего омерзения…

— Слышь, братан, давай валить отсюда… — донеслось до меня, пока градусы моего скоропостижного «возлюбленного» перекочёвывали из него в меня через затянувшийся поцелуй. — Мы её уже не найдём. Она не такая дура. Небось, достучалась к кому ни то…

— Жалко, что так темно, — совсем не по делу откликнулся «братан», — а то бы ещё посмотрел эту порнуху… — он энергично сплюнул и ответил по существу: — Ладно, пошли… Как бы эта сука не додумалась ментов вызвать. С неё станется… Всё равно ей от нас не скрыться. Завтра с утра здесь все хазы обшарим… — и они ушли!

Господи, спасибо тебе!!! Это я воскликнула мысленно, потому что рот мой был занят: этот пьянчуга, этот пятипудовый балласт вошёл во вкус и присосался как клещ! Вот нахалявщик! Ну, я тебе сейчас покажу, как тискать приличных женщин!

Я попыталась столкнуть свою ношу, но, оказывается, этот «половой гигант» уже умудрился обхватить меня лапами. Во мне кипятком забулькало возмущение:

— Эй, ты!!! Как там тебя… Алкаш! Сползай с меня немедленно!!

— Я не алкаш, я Мишка, — заплетающимся языком сообщил тот, ещё крепче стиснув меня своими ручищами, — а ты кто?

— А я зайка, — неожиданно для себя хмыкнула я, — по всем видовым признакам: трясусь от страха и быстро-быстро бегаю… Мишка, пожалуйста… Отпусти меня, ты меня уже всю сплющил… Мне больно!..

— Моей зайке больно… — жалостливо выдохнул Мишка и расцепил объятия.

Почувствовав, что мне пора уже закусывать, я попробовала выскользнуть из-под расслабленной состраданием туши — и мне это удалось! О, блин! У меня же живот прилип к спине! Я такая плоская, одна оболочка! Хоть накачивай… Я села и стала усиленно дышать. Мой новый знакомый тоже засопел и с большим трудом уселся в прежней позе: разве что лохмы свои он уронил на колени. На мои… И оцепил руками ляжки. Тоже мои.

Я попыталась спихнуть его голову на стол и он застонал:

— Зайка! Не тряси меня! Башка и так трещит… Я совсем никакой…

— Послушай, «Никакой»! Шёл бы ты домой!

— Не могу, ноги не держат, — честно признался Мишка и, как пёс, потёрся щекой об мои бёдра, — отведи меня… очень прошу… Тут рядом. Третий подъезд.

Мне захотелось осыпать пьянчугу перлами из бабушкиного репертуара, но, вспомнив, что он, как никак, спас меня, я молча освободилась от объятий, соскочила со стола и приступила к эвакуации тела. Это было весьма непросто для такой хрупкой женщины, как я, но Мишка изо всех сил постарался облегчить мою задачу и вскоре мы уже ковыляли в указанном им направлении.

Путь к третьему подъезду показался мне бесконечным, но, как выяснилось, это было ничто по сравнению с несколькими десятками ступеней на второй этаж. Титаническими усилиями достигнув цели, я прислонила свой неподъёмный груз к стене возле обитой дерматином двери и долго отпыхивалась, прежде чем смогла отрыть в кармане Мишки ключи и попасть в замочную скважину…

Едва переступив порог, Михаил вознамерился прилечь прямо на коврике, но я решительно потянула его в ванную. Рывком заставив пьянчужку опуститься на колени, я наклонила его больную голову и обрушила на неё холодный душ. Во весь напор. Мишка попытался вырваться, основательно обдав меня водой, и я разозлилась. Как следует шлёпнув его по затылку, я заставила строптивца покориться и продержала его под хлещущими струями минут десять, покуда он из «мишки» не превратился в послушного телёнка. Затем я неслабо растёрла его башку полотенцем и он оклемался до такой степени, что позволил себе приложиться с благодарностями к моей руке и, уставившись на меня посветлевшими глазами, повелел:

— А теперь отведи меня в туалет!

У меня зачесалась ладонь — так захотелось вмазать нахалу по сусалам, но эти серые глаза… Как же они похожи на чистые озёра моего незабвенного Ёжика! И потому я лишь добродушно парировала:

— Может тебе ещё и брандспойт подержать? — Мишка хитро усмехнулся и я построжала: — Вставай, охламон, и топай. Сам управишься… И смотри не промажь!

Но всё-таки пришлось помочь ему сняться с места и добраться до унитаза, а потом ждать под дверью, пока он управится, чтобы сопроводить на покой. Вот морока!

Я так устала таскать на себе этого верзилу, что сбросила его на первое попавшееся лежбище, каковым оказался диван. И тут он цепко ухватил меня за руку:

— Не уходи, зайка! Побудь со мной. Пожалуйста! Мне так паршиво…

— Пить надо меньше! — нравоучительным тоном заметила я. — С какого рожна ты нажрался? Или это твоё обычное состояние?

— Не-е-е… Я непьющий. Это я с тоски. Оттого, что Лидка от меня ушла… Жена. И сына с собой увела… моего Тёмку.

— Чем же ты ей так досадил? — машинально спросила я, усиленно размышляя о том, что, как не верти, мне его просьба наруку. А если честно, то я была бы не прочь отсидеться тут с недельку — пока не рассосутся мои заморочки с наркомафией…

Михаил принялся нудить о том, что его жене не нравится то, что он подолгу задерживается на работе, что не помогает по дому и… что-то там ещё, но я перебила его:

— Ладно. Не ной. Так и быть я у тебя заночую. А там посмотрим. Ложись давай, спи.

Он начал раздеваться, а я пошла искать плед или одеяло. Искомое я нашла в спальне, а вернувшись, обнаружила Михаила уже в горизонтальном положении. Я старательно укрыла его, подоткнув одеяло со всех сторон, как делала это, укладывая Никитку, и он умилился:

— Ты такая заботливая! Спасибо тебе, зайка…

— Меня зовут Вероника, — поправила его я, но не была уверена, что он меня услышал.

Избавившись от недееспособного хозяина, я отправилась в ванную и долго грелась в горячей воде, наслаждаясь покоем и думая о том, что жизнь всё таки прекрасна и судьба моя не так уж и плоха, коль позволяет передохнуть между передрягами и вовремя посылает мне помощь… пусть даже таким диким образом… Расслабившись, я чуть не заснула в ванне, но заставила себя встать и не только простирнуть своё бельишко и блузку, но и попить чаю: благо у Михаила завалялись несколько пакетиков заварки и засохшее печенье.

В результате до спальни я доползла почти в два часа ночи и вырубилась, едва коснувшись подушки.

После всех перипетий минувших суток сон мой был крепким и сладким. Настолько сладким, что под утро мне стали сниться эротические сны. Отметив где-то в подсознании, что эта хорошая примета перечёркивает вынесенный мне мафией смертный приговор, я отдалась ласкам виртуального партнёра.

Большие и мягкие ладони так нежно оглаживали моё обнажённое тело, что я велела себе проснуться, дабы не зайти в своём сне непозволительно далеко… Я потянулась, разлепила глаза… — и увидела Михаила! Свеженького, как огурчик, и под моим стёганым покрывалом!

Я открыла было рот, чтобы возмутиться, но он понял это иначе и я растаяла в его долгом красноречивом поцелуе, затем ответила ему, а когда Михаил, переводя дух, заскользил пальцами по моей обострившейся сосками груди и обдал меня многообещающим сиянием серых очей, — сдалась окончательно. В конце-то концов!!! Я молодая, необласканная женщина… Разве не имею я права прислониться к сильному мужскому плечу? Я такая слабая, одинокая… И мы оба свободны. По крайней мере, сегодня…

Основательно скомканное покрывало упало на пол и я потянулась за ним, намереваясь укрыться, но Михаил успел перехватить меня и воспротивился:

— Не надо! Пусть себе валяется… Я ещё не насмотрелся на тебя, зайка. Ты такая хрупкая, такая точёная! Как фарфоровая статуэтка…

— Меня зовут Вероника, а не зайка. И я озябла, — тоном маленькой капризной девочки заявила я, наслаждаясь ощущением защищённости в объятиях этого нежного увальня.

Как же долго я не позволяла себе быть слабой! Я прижалась к горячему телу своего нечаянного любовника и услышала:

— Я помню твоё имя. Ты же ещё вчера мне сказала… Я так и уснул с твоим именем в глупой башке. Но для меня ты всегда будешь зайкой. Моей мягкой пушистой зайкой по имени Вероника. И замёрзнуть я тебе не позволю! Сейчас согрею свою зайку, укрою собой…

Я успела выскользнуть из настойчивых рук Михаила и со смехом взмолилась:

— Миша, остынь! Я уже целую вечность таскаю тебя, бугая, на себе! Давай передохнём, неуёмный ты мой! И подкрепимся, наконец: я жутко голодная! А у тебя пустой холодильник.

— А вот и нет! Пока ты спала, я сходил в магазин и запасся едой! — похвастался Михаил. — Я не дам своей зайке умереть с голоду!

— Ты купил мне морковки и капусты? А что-нибудь более существенное? Хочу много мяса и кофе. И сигарет!

— Кофе и сигарет? Этого нет… — всерьёз расстроился Михаил и вскочил: — Я сию минуту смотаюсь, принесу! А ты, смотри, не сбеги! Правда, без штанов ты никуда не денешься… — он заглянул в моё удивлённое лицо и довольно рассмеялся: — Я спрятал твои нарядные брючки, милая. А всё остальное ещё мокрое.

— Ты захватил меня в плен? — театрально возмутилась я. — Вот ты какой оказывается? Узурпатор. Дикарь. И пьянчуга!

— Да, зайка, ты в плену, — не стал отпираться «узурпатор», поспешно одеваясь и посмеиваясь. — Обзывай меня как хочешь, но я тебя не выпущу… — он открыл шкаф и бросил мне тельняшку со своего плеча: — Одень это, малышка. Она тёплая… И приводи себя в порядок. Я вернусь минут через десять и будем пировать…

И не успела я нырнуть в его огромную шерстяную тельняшку, как он исчез. «Что-то ты слишком раздухарился, Мишутка… — подумала я, закатывая длиннющие рукава и направляясь в санузел. — Ладно, пусть немного потешится. Дня три, четыре, не больше… — мой взгляд наткнулся на телефон и всплыла ленивая мысль: — Надо бы позвонить Тосе. И тёте Мусе. Потом…».

Назначенные Михаилом пятнадцать минут прошли, а его всё не было. Чтобы не терять предоставленный мне тайм-аут, я решила поискать свои брюки и первым делам распахнула дверцы платяного шкафа в спальне. Оба-на! Милицейская форма! Значит мой ласковый алкаш милиционер? Вот это да! Выходит, я угодила прямо в лапы милиции? Не задумываясь, хорошо это или плохо, я подвигала вешалки и почти сразу обнаружила свои штаны, аккуратно уложенные на коробках, громоздящихся под одеждой. Вот и славно! Пусть себе лежат. До горячей поры. А я пойду проверю, чем мишка собрался кормить свою зайку…

Посредине кухонного стола красовалась укутанная в лаваши курица-гриль, а рядом лежали помидоры и огурцы. Ну вот, теперь есть чем заняться! Нарезая салат, я думала о Михаиле и… о его жене. Судя по платьям в шкафу, она у него женщина крупная и, похоже, ушла не навсегда, а всего лишь в порядке воспитательных мер — иначе не оставила бы у него так много своего барахла! И, сдаётся мне, эта Лидия натура властная и суровая: её одежда не содержит никаких намёков на женское кокетство и выдержана в строгой гамме тёмных и приглушённых цветов. Бедный Мишенька! Она, наверняка, подавляет его — он же сущий телёнок! А она дура! Не понимает, что на таких мужиков, ласка действует безотказно…

Осознав, что ревную Михаила к его собственной жене, я уронила нож: ничего себе! И с чего это я так расчувствовалась? Он же чужой муж! А крутить с чужими мужиками не в моих правилах. Хотя, о каких правилах можно говорить, когда у меня почти нет опыта в любовных делах? До Николаши у меня был всего один любовник да и то недолго: как только тот стал настаивать на женитьбе, я его спровадила, потому что всё ещё ждала своего Ёжика и берегла свободу для него. Ну, а как развелась, то Николаша из мужа плавно перешёл в любовники своей бывшей жены. А мои отношения с Михаилом — это так, недоразумение: встретились в лихую минутку два одиночества и согрели друг друга. Так что, давай-ка милая, держи своё сердце на замке!

Хлопнула входная дверь и не успело моё сердце замереть под тяжёлым замком, как тут же растаяло в радостной улыбке Михаила:

— Прости, зайка, немного задержался… — повинился он, отдавая мне кофе и сигареты. — Дворничиха пристала с советами быть настороже. Пожаловалась, что ни свет ни заря возле неё нарисовались какие-то странные типы, сильно смахивающие на бандитов, спрашивали о какой-то модной девице, а потом крутились часа два во дворе, разглядывали выходящих из подъездов людей. Ей пришлось пригрозить им милицией…

— А милиция это ты, — вставила я, наблюдая за выражением его лица.

— А те, кого они высматривали — это ты! — парировал Михаил. — Видишь, я не менее догадлив, чем моя загадочная малышка… — и он внимательно заглянул в мои глаза: — Вероника, ты во что-то вляпалась?

— Вляпалась, — честно ответила я, не отводя взгляд, — по самую макушку. Но об этом потом. Или ты намерен меня арестовать?

— Нет, — предельно серьёзно ответил он, — я намерен тебя накормить. А ещё хочу, чтобы ты знала: милиция существует не для того только, чтобы арестовывать. Прежде всего она призвана защищать. И я буду защищать тебя, что бы ты не натворила.

Я обхватила руками могучий торс своего славного защитника и, прижавшись вспыхнувшим лицом к его груди, пролепетала:

— Ты не мишка, ты мой кустик, под которым я спряталась от страшных волков…

Михаил подхватил меня под мышки и поднял на вытянутых руках, как ребёнка:

— А ты не зайка. Ты моё чудное видение. И я очень боюсь, что ты исчезнешь так же внезапно, как появилась…

— Голодная? — возмутилась я, запуская ладони в его волосы. — Никогда! Я жутко прожорливое видение! И пока не наемся до отвала и не раскрою тебе свою страшную тайну, никуда не денусь!

— Тогда немедленно приступаем к пиршеству! — засмеялся Михаил, усаживая меня на табурет. — Начинай.

— А ты? — спросила я свой заботливый «кустик», разворачивая тёплую ещё курицу.

— Мне надо полечиться после вчерашнего, — порозовел он, доставая из холодильника две банки пива.

— Ты же уже немного полечился… Попотел с утра пораньше, — усмехнулась я.

— Немного?! — возмутился Михаил, брызнув на меня весёлыми искрами серых глаз. — Да я весь взмок, пока утолил свою голодную зайку! Ты же два раза требовала добавки!

— Мишка! — зарделась я. — Не смущай зайку! А то она подавится… Просто я третий день живу в экстриме и перевозбуждена. Обычно я довольно сдержанна…

— Ладно, — смилостивился «мишка», засияв улыбкой, — не буду. Тем более, что я не в обиде. Даже наоборот. Мне понравилось, что у тебя такой хороший аппетит.

Я решила ухватиться за возможность уклониться от темы:

— А вот я твоим аппетитом недовольна! Ты совсем ничего не ешь. Если будешь так плохо кушать, не справишься с десертом и останешься без сладкого.

— И что у нас на десерт? — блеснул хитринкой Михаил, с показной поспешностью отламывая кусок курицы и прекрасно понимая, что я имею в виду, — чем ты меня побалуешь?

— Будешь хорошо себя вести — узнаешь! — пообещала я, досадуя на то, что и сама не могу отказаться от «десерта». Не слишком ли я «перевозбудилась»? Отогнав от себя эти колкие мысли, я изобразила деловитость: — А, кстати, Миша, почему ты не идёшь на службу?

Но Михаил не позволил испортить себе настроение моими происками и сообщил:

— Так ведь я сейчас на службе. Охраняю гражданку Веронику от бандитов. А своих коллег я предупредил, что обхожу участок. Я же участковый, это моя обязанность.

Михаил доел свой кусок и, вытерев салфеткой руки, открыл вторую банку пива:

— Хочешь полакомиться? — предложил он и многозначительно улыбнулся. — Тогда мы будем одинаково пахнуть… и наш «десерт» будет с пивным духом.

Я посмотрела на его ручищу, с перехлёстом обнимающую банку, и подумала, что под ней моя отнюдь не маленькая грудь прячется полностью. И смутилась. А вслух сказала:

— Нет. Без воблы я пиво пить не буду…

— Без воблы? — удивился Михаил. — Ты так избалована? Это же деликатес, на дороге не валяется. Надо знать точки, где его продают.

— А я недавно везла сюда десять килограммов этого деликатеса… И ещё чехонь.

— И где же этот клад делся?

— Украли… — ответила я и почувствовала озноб. — С этого всё и началось…

Михаил стянул меня с табуретки и усадил к себе на колени:

— Ты вся дрожишь… Хочешь рассказать свою историю?

— Да. Потом. После «десерта»… Погрей меня, Мишенька…

— Ты такая… трепетная… оттого, что чего-то боишься, или тебе так хорошо со мной? — спросил Михаил через полчаса.

— От всего, — честно ответила я. — Я уже третий день живу в жутком напряжении. Это невыносимо! Быть всё время на взводе… Не знаю, насколько меня хватит…

Михаил обхватил меня так крепко, что во мне что-то хрустнуло:

— Я никому не дам тебя в обиду, милая! Оставайся со мной… Навсегда.

— Не выдумывай, Миша! — ответила я без сомнений и без запинки. — Ты же сам знаешь, что это невозможно. Ты женат, у тебя сын. Я уверена, что скоро твоя Лидия одумается и вернётся. Ты ведь любишь её, вон как переживал вчера… А я… Я всего лишь твоё мимолётное видение… Птичка залетевшая на огонёк… Погреться… — Михаил затаил дыхание и я обласкала его грудь и плечи. — Не горюй, Мишенька… Всё у тебя наладится. Нам с тобой сейчас хорошо… вот и ладно. А дальше, как Бог даст. Давай не будем ничего загадывать, миленький!

Михаил навис надо мной и нежно погладил по голове:

— Вероника… Скажу тебе честно… Я не понимаю, что произошло со мной и не хочу знать, что будет. Но думать, что ты можешь исчезнуть из моей жизни… мне больно.

— А ты не думай. Ни о чём не думай. Просто живи этим днём. Каждый прожитый нами день остаётся нашим. И никто его не украдёт, никому не дано его изменить. Помнишь как в песне: жизнь это миг между прошлым и будущим…

…Телефонный звонок был требовательным и длинным, потому что Михаил не хотел подходить к телефону, оставленному на столе в гостиной. Но встать ему пришлось. Я надела свою тельняшку и тоже поднялась с постели. Разговор был коротким и, по видимому мало приятным, потому что на выходе из спальни я столкнулась с Михаилом. Лицо его было огорчённым:

— Меня срочно вызывают на службу. Что-то там произошло… — он распахнул шкаф и начал облачаться в форму. — Ты тут не скучай, зайка…

Я присела на край кровати и стала молча наблюдать, как он меняется, как постепенно становится подтянутым и строгим. Форма была ему к лицу и я залюбовалась им.

— Ты очень красивый, Миша…

Он благодарно улыбнулся:

— Я скоро вернусь, милая. Ты уж, пожалуйста, не исчезай.

Глава 7

Михаил вернулся через три часа и я успела не только сварить лёгкий супчик из имеющихся в холодильнике продуктов, накуриться и обпиться крепким кофе, но и немного поскучать у телевизора. Я как раз сидела в гостиной, нажимая на кнопки пульта, когда он бесшумно вошёл и позвал меня:

— Вероника!..

Я повернулась к нему и выронила пульт:

— У тебя неприятности, Мишенька?

— У нас неприятности, — поправил он и посмотрел на меня долгим взглядом. — Тебя объявили во всероссийский розыск. Сегодня к нам в отделение пришла ориентировка. С твоей фотографией.

— И в связи с каким событием? — не дрогнув мускулом, поинтересовалась я, хотя вся заледенела внутри. — Что я ещё успела натворить?

Михаил подошёл ко мне, подняв пульт, выключил телевизор и сел рядом.

— Тебя обвиняют в убийстве…

— Да? — не слишком сильно удивилась я и посмотрела в его напряжённое лицо. — И кого я пришила?

— Некого Рената Батырова. Его нашли вчера вечером в районе Борисовских прудов…

— Вот как? Удачно: прямо в моём районе! — оживилась я и констатировала: — Допрыгался мальчишечка в жёлтом пиджачке… — Михаил хотел что-то сказать, но я его перебила: — И как я это сделала?

— Зарезала ножом…

Я передёрнулась и уточнила:

— Кухонным? — Михаил молча кивнул и я спросила: — И нож, конечно, нашли в моей квартире? А отпечатки мои есть?

— И нож нашли, и отпечатки на нём имеются. Пока не идентифицированные.

— И то слава Богу! — облегчённо вздохнула я. — Скажу тебе больше: они наверняка нашли в его кармане письмо от некой Тереховой Аллы Григорьевны, адресованное мне…

— А что в том письме? — встрепенулся гражданин участковый уполномоченный.

— О, там жуткая, кровавая тайна! — с пафосом воскликнула я. — Там расчёт и инструкция по вязанию кружевных воротничков и карманов. Любая мастерица за него пришьёт кого угодно! — я посмотрела на ошарашенное лицо Михаила и поднялась. Ноги, почему-то подкашиваются… — Пойдём, я покормлю тебя. Я сварила свежий супчик… Тебе надо немедленно подкрепиться. Представляю себе какое ты испытал потрясение: кувыркаться в постели с убийцей! Ужас! Не бойся, дорогой. Можешь пойти в кухню первым и спрятать все ножи. Они, кстати, у тебя тупые, а я люблю острыми баловаться…

Михаил вскочил и схватил меня за плечи:

— Вероника, не ёрничай!!! Это не шутки!

— Да какие уж тут шутки, миленький… — промямлила я и стала оседать.

Обморок был коротким и я быстро пришла в себя:

— Не тряси меня, Миша. Лучше положи на диван и принеси попить. Пожалуйста… Я хоть и убийца, а всё ж человек… И я вся пересохла… И замёрзла.

Михаил напоил меня, завернул в одеяло и взял на руки как ребёнка. Я уткнулась в него лицом и затихла. Несколько минут мы сидели молча и, наконец, он не выдержал:

— Вероника… Расскажи мне всё. Иначе я не смогу тебе помочь. И не бойся: чтобы ты не сделала, я не оставлю тебя…

— Подожди ещё чуть-чуть… Мне надо оклематься. Привыкнуть к твоей новости. А то я начну плакать и ослабею окончательно. Это будет ужасно.

— А ты что же, никогда не плачешь? — спросил он, грея дыханием мою шею.

— Почти, — ответила я. — Раньше, в юности, когда я была счастливой, я часто плакала. По каждому пустяку. А последние лет семь не плачу. С тех пор, как мама умерла из-за того, что нас бросил отец. Мне приходится быть сильной… — и без какого-либо перехода и паузы я начала рассказывать ему свою эпопею о спецрейсе и наркотиках.

Михаил слушал молча, не перебивая меня уточнениями и вопросами, и лишь иногда сжимал покрепче в объятиях и покачивал или целовал в висок, тем самым давая знать, что он потрясён и что сочувствует мне всем сердцем.

— Теперь меня обложили со всех сторон, — резюмировала я свою повесть после звенящего натянутыми нервами молчания. — Челноков сделал для этого всё. Он и Ренат. Теперь мне не уцелеть.

— Нет, — глухо воспротивился Михаил, обхватив меня обеими руками. — Нет, Вероника! Нет!! — его голос пробился через сдавленную потрясением грудь и зазвенел: — Я тебя спрячу! У своего деда в Балашихе. Там они тебя не найдут.

Я высунулась из одеяла, как из кокона, и обвила руками его шею:

— Хороший ты мой… Кому как не тебе знать, что такое всероссийский розыск? Меня будут высматривать все: и милиция, и ГАИ, и простые жители. У меня нет шансов скрыться! И нет никаких документов… Нет, Мишенька. Я не стану подставлять тебя. Ни тебя и никого другого. С этого дня я поплыву по течению. Куда вывезет судьба…

Михаил порывисто прижал меня к себе:

— Я что-нибудь придумаю! Я обязательно что-нибудь придумаю…

— Мы вместе что-нибудь придумаем. Я не собираюсь сдаваться. Ты ещё не знаешь, какая я вредная! Вредная и настырная…

— Ты замечательная! — выдохнул Михаил. — Ты удивительная…

Я погладила его щёки и поцеловала твёрдый подбородок:

— Мишенька, а давай напьёмся! И поедим супчика. У тебя есть что выпить? Или ты выжрал всё, что было?

Он отстранился и удивлённо посмотрел на меня:

— Ты хочешь супчика?! Ты действительно в состоянии есть?

— Ещё как в состоянии! Я же пока живая! И я хочу есть, пить и курить! У меня зверский аппетит! Потому что я озверела. И я уже знаю, как я сделаю Челнокова. А я его сделаю! Даже не сомневайся. Не на ту напал оборотень в погонах! — Михаил как заворожённый смотрел мне в рот и не шевелился. И я возмутилась: — Мишка, ты что не слышишь? Твоя зайка хочет нажраться, как свинья!

— Коньяку? — наконец очнулся он. Я кивнула и Михаил вскочил: — Я сейчас…

Коньяк оказался весьма подходящей панацеей от уныния. Приложившись к этому целебному зелью и доев остатки утрешней курицы, мы смогли думать и рассуждать на волнующую нас тему.

— Мне кажется, ты права, зайка… — начал разговор Михаил. — Похоже, что за ту сумку, которую тебе подсунули вместо воблы, схлестнулись как минимум две наркогруппировки… Да ещё и некая милицейская мафия, хотя Марчелло вполне может быть оборотнем-одиночкой. Просто у него много власти и информации.

— Я тоже так думаю, — согласилась я, с наслаждением затягиваясь сигаретой. — И этим бандам я даже свои названия придумала: рыжая и раскосая — по особым приметам их наркокурьеров. К тому же не исключено, что Марчелло главарь собственной группировки. Смешанной: из полицейских и бандюганов. А остальных он шантажирует, играет ими как марионетками…

— Заигрался подлюга… — зло обронил Михаил.

— Их, этих банд, до фига, — продолжила я. — Я, когда у Тоськи ночева ла, в Интернете полночи просидела, просветилась. Знаешь какая разветвленная сеть у наркоторговцев? Похлеще сотовой связи, разных там Билайнов и тому подобных. И банки у них свои по всему миру, Халала называются… Наркоторговля хорошо поставленный бизнес, один из самых прибыльных.

Михаил подлил мне кофе и развил тему:

— Я тоже немного в курсе. Всё-таки в милиции работаю. И больше половины преступников — наркоманы. Много чего напутано в этой наркомафии: связки, конфликты между различными спецслужбами… Иногда дело доходит до открытых войн. Страшное это болото… — Михаил с тревогой посмотрел на меня и я прочла в его глазах окончание фразы: «И ты туда влезла!». Но вслух он сказал иное: — И в наших рядах не всё ладно. Халтурят ребята. Доходит до того, что вместо наркодельцов сажают врачей и ветеринаров за использование обезболивающего, цветовода могут посадить за любовь к макам… Лишь бы отчитаться, — он глубоко вздохнул, — а ещё в органах есть вымогатели. Подбросят наркотик и требуют откупиться… Из-за этих оборотней и к честному милиционеру нет доверия…

— Вот, вот! — подхватила я. — Я поначалу хотела позвонить про сумку по телефону доверия наркополиции, а потом подумала: а если там человек от наркомафии? По электронке тоже рискованно… О том, что героин в камере хранения, можно говорить исключительно из уст в уста и надёжному человеку.

— У меня есть друг в следственном комитете Генпрокуратуры, Георгий, — оживился Михаил, — вот ему я и расскажу и о сумке, и о твоём Челнокове!

— Правда? — обрадовалась я. — Это то, что нужно! Я дам тебе код и другие ориентиры… — тут я кое-что вспомнила и огорчилась: — Плохо, что сегодня будет трое суток, как сумка в камере. Её уже могли извлечь оттуда и отправить к забытым вещам…

— А он и там найдёт! У него же большие полномочия. Я опишу ему ту сумку. Они с обученными на наркотики собаками пройдутся.

— Поскорей бы её уничтожили! — размечталась я. — И обязательно с оглаской по телевизору и с подробностями, чтобы эти Харламы, Самбэки и Марчеллы не пускали слюни.

— Скоро не получится, зайка. Уничтожение наркотиков, как правило, производится по вступившему в силу приговору или постановлению суда. И обязательно в присутствии целой комиссии из людей наркополиции, Минздрава и Госсанэпидемнадзора. На всё это нужно время. Но изъять наркотик можно быстро.

— И то Слава Богу, — пробурчала я и спохватилась: — Миша! У меня же ещё записка есть! Из той сумки. Какая-то шифровка.

— Давай мне, я и её отдам Георгию. Он найдёт, где её расшифровать…

— Потом, попозже…

Я поднялась из-за стола и стала убирать посуду. В том числе так и нетронутый нами супчик: кто же коньяк закусывает супчиком? Михаил принял у меня стопку тарелок и отнёс их в раковину. Я чувствовала, что он хочет что-то спросить и не решается. И уже в гостиной он с тревогой озвучил свой вопрос:

— Зайка, а как ты собираешься «сделать» Челнокова?

— Очень просто. Проще некуда. Я ославлю его на весь мир. И ты поможешь мне в этом.

— Я?!

— Ты. И ещё мой бывший муж. Он у меня компьютерный гений и способен взломать любой сайт. Я напишу текст, ты его наберёшь и отправишь Николаше по «мылу». Но смотри, не с работы, а из Интернет-кафе! Ну а он далее… Ты согласен?

Михаил облегчённо вздохнул и улыбнулся — впервые после того, как пришёл со своего милицейского совещания:

— Согласен, мой командир. Это несложное задание.

— Тогда записывай адрес электронки моего бывшего. Рядом с кодом ячейки в камере…

Подошло время садиться за телефон. Я устроилась у проводного аппарата и на виду у молчаливо внимающего Михаила начала звонить. Первым в моём списке был Николай. Телефон в офисе Татушкина находился в другой комнате и пришлось ждать пока его позовут. Взяв трубку, он по обыкновению лаконично и сухо спросил «Кто?».

— Николаша, это я… — заговорщицки, почти шёпотом, сообщила я.

— Мышка!!! Ты! — отвлёкся от своих глубоких мыслей и бурно возрадовался мой инфантильный абонент.

Вот зараза! Когда же он повзрослеет? Я рассвирепела:

— Ты что, идиот! Хочешь, чтобы все вокруг знали, что объявилась твоя бывшая жена? Разве ты не знаешь, что я под прицелом кучи врагов? — обиженное сопение Николаши немного растопило мой гнев и я сбавила тон: — Слушай меня внимательно, котик, и молчи. Постарайся всё хорошо запомнить и сделать так, как я скажу. Отвечай мне только «да» или «нет». Понял?

— Да, — пролепетал обескураженный и позаброшенный мною «котик».

— На днях ты получишь по электронке текст. Ты его сохранишь в файл и из какого-нибудь Интернет-кафе отправишь в Генпрокуратуру, во все районные управления отделения МВД, ФСБ и другие спецслужбы. На запароленные сайты для служебного пользования. Я знаю, ты это сможешь. У себя мой текст убьешь, все исходящие тоже. Ты хорошо меня понял?

— Да, — следуя моим инструкциям подтвердил Николаша и по его деловому голосу я поняла, что он собрался и действительно всё понял.

— Я очень на тебя надеюсь, дорогой. От тебя будет зависеть моя безопасность, — вполне миролюбиво сказала я и тут же пожалела о своей слабости, поскольку подбодрённый моим добродушием Николаша непозволительно раскис: — Я скучаю по тебе…

— Николаша! — построжала я. — Давай обойдёмся без сантиментов! И запомни, если ты не будешь осторожен, скучать по мне тебе не придётся, потому что ты будешь плакать на моей могилке. Соберись и жди текст. Это будет бомба и взорвём её мы. До встречи.

— Пока, — промямлил запуганный Татушкин и я отключилась.

Кашель Михаила отвлёк меня от обдумывания следующего звонка.

— Ты зовёшь своего муженька котиком? — хмуро спросил он. — А он тебя — киской?

Я удивлённо уставилась на него:

— Да ты никак ревновать меня вздумал, милый?! На каком таком основании? — ревнивец смущённо захлопал ресницами, но глаз не отвёл. — Я могла бы не обратить на твой выпад внимания, но я отвечу: не волнуйся, мишка! Твоя зайка давно раскидала по Москве всех своих котиков. Одного отправила к мамочке за слюнявчиком, а другого, рыжего и пушистого, подарила соседке. К тому моменту, когда я подобрала на улице некого страдающего по жене алкаша, я была абсолютно свободной женщиной… К сожалению.

Михаил озарился невинной улыбкой:

— Не сердись, зайка. Я действительно ревную. Ведь я же мужик… Такой как все.

Возможно он ожидал, что я скажу ему, что он лучше всех, но это не входило в мои планы и я оставила его слова без реакции. Теперь звонок соседке… Та взяла трубку сразу.

— Мария Игнатьевна, миленькая! — насколько могла весело начала я, но услышала подозрительный писк и всхлипы и встревожилась: — Вы плачете? Успокойтесь, родная, со мной всё в порядке! Я прячусь в абсолютно надёжном месте… Обо мне хорошо заботятся…

— Правда? — хлюпнула соседка. — Или ты обманываешь меня, чтобы не волновать? Ты высыпаешься, не голодаешь?

— Правда, правда! Я живу как у Христа за пазухой! — утешила я соседку. — Вы лучше расскажите, как там у вас дела? Вас никто не тревожит?

— Как же не тревожит! — воскликнула тётя Муся и сообщила горячую новость: — Ника, сегодня к тебе приходили с обыском! Милиция. Меня приглашали в понятые…

— Как же они посмели делать обыск без хозяйки? — возмутилась я. — А ордер у них был?

— Был у них ордер, Никуша! — с горечью сказала соседка. — А квартира твоя была открыта настежь: заходи — не хочу. Ника, что случилось? Почему ты исчезла посреди ночи?

— Так получилось, Мария Игнатьевна. Потом расскажу. Вы лучше скажите: что у меня нашли, что эти сволочи вынесли? Компьютер на месте?

— А ничего они не нашли и ничего не вынесли! — с гордостью заявила тётя Муся. Я же твоё барахло забаррикадировала, они даже не сообразили, что за шкафом дверь в спальню!

— Забаррикадировала?

— Ну да! Когда строители закончили ремонт, я попросила шкаф переставить. С антресолью. Потом в шкаф тряпки твои рассовала. А менты так суетились, что даже не подумали, что над двухкомнатной квартирой должна быть такая же, а не однокомнатная. И вообще… Я даже подумала, что это не настоящие милиционеры. Порылись в тряпках и в мусорном ведре, в диване посмотрели, в кухне что-то искали. Я за ними хвостом ходила и Дашку за собой таскала. Боялась, чтобы не подбросили чего-нибудь, как в сериалах. Наркотики, например. Так что ничего они у тебя не нашли, даже отпечатков пальцев… — она захихикала. — Как кстати мы сделали ремонт! И без тебя…

— А нож они не нашли?

— Какой ещё нож? — удивилась соседка. — Вся твоя посуда тоже припрятана. Я строителям свою давала.

— Вы у меня просто золото, Мария Игнатьевна! — возбудилась я. — Я вас обожаю!

— А квартиру твою опечатали, — закончила доклад польщённая соседка.

— А нам-то что? — расхрабрилась я. — У нас же ключи есть! Когда захотим, тогда и войдём, спрашиваться ни у кого не будем. А вы, миленькая продолжайте в том же духе! И чтобы про меня не говорили, не верьте! А ещё запустите сплетню, что поссорились со мной. Что, будто, я попросила вас затеять ремонт, а сама исчезла, и вам пришлось платить свои деньги. Будто вы теперь со мной расплевались навсегда…

Распрощавшись с тётей Мусей я кинулась на шею к Михаилу:

— Ничего они у меня не нашли, Мишенька! После ремонта я дома ещё не была, так что там даже отпечатков моих нет. Только строителей…

Михаил обхватил меня одной рукой за талию, а другую спрятал под подол тельняшки:

— Ты ещё не замёрзла, зайка? Я бы тебя погрел…

Шлёпнув «мишку» по шаловливой лапе, я сообщила ему на ухо большой секрет:

— Потерпи, дорогой! Копи силы для ночи… Сегодня я вся в адреналине. Боюсь, у меня со страху будет бессонница и тебе придётся долго-долго меня укачивать.

— Не волнуйся, укачаю… — пообещал Михаил. — А до ночи что будем делать?

Я стала загибать пальцы на руке:

— Ещё два звонка, потом будем писать информацию про Челнокова, потом пить кофе с коньяком и мараковать над шифровкой мафиози, потом кое-что обсудим…

— А потом будет, наконец-то, ночь и я уложу свою зайку спать! — перебил меня Михаил.

Разминка нежными поцелуями придала мне бодрости духа для разговора в бабушкой. Она тоже, как и сердобольная соседка, сразу схватила трубку и обеспокоено выдохнула:

— Ника, ты?!

— А кто же ещё? Или тебе женихи без конца звонят? Ба, ну ты чего замолкла? — бабуля, как всегда, выплеснула своё волнение непечатным словом и я засмеялась: — Ба, ты опять материшься? Там у моего Никитки уши не опухли?

— Я не такая отпетая хабалка, чтобы сквернословить при ребёнке! — обиделась бабушка. — У Вовчика он. Они с ним в шашки играют. В Чапаева. И ты мне зубы не заговаривай! Выкладывай свои неприятности!

— А почему ты решила, что у меня неприятности? — до безобразия бодро вопросила я. — У меня всё налаживается. А скоро совсем никаких проблем не останется…

Бабушка примолкла, видимо переводила моё бравурное сообщение на правдивый язык. И ей это удалось:

— Не храбрись, внучка! Меня ты не проведёшь. Я даже по твоему молчанию всё пойму. Скажи честно: всё совсем хреново? Или есть надежда?

— Конечно, есть надежда! Она ведь умирает последней… — глупо хихикнула я.

— Никуша, тебе там очень тяжело? — спросила бабуля и вздохнула.

— Терпимо, ба. Ты же всегда мне говорила, что Господь знает меру человеческого терпения и не взваливает на наши плечи больше, чем мы можем вынести. Вот я и терплю. Верю Господу: раз он валит, значит так надо. Я всё вынесу, ба. У меня же есть вы… — бабушка снова вздохнула и смолчала и я задала главное: — Вас там никто не тревожит, не допытываются обо мне?

— А должны? — заволновалась бабушка, прекрасно поняв подтекст моего вопроса. — Ника, всё так гадко?

— Как раз наоборот. Раз вас не трогают, значит всё не так уж плохо… А вообще-то, дерьмово. Но я справлюсь, ба. А ты ни на шаг не отпускай от себя Никитку. Слышишь, ба? Береги наше солнышко…

— Хорошо… — упавшим голосом пообещала бабушка. — А ты себя береги.

— Не волнуйся за меня, родненькая, ничего со мной не случиться. Я позвоню завтра… Или эсэмэску пришлю. И ты не удивляйся, что номера у меня будут разные: я симки часто меняю. Так надо… — бабуля охнула и я поспешила закруглиться: — До скорого, ба. Целую…

Положив трубку, я впала в мрачную меланхолию и Михаил, чтобы отвлечь, вновь усадил меня к себе на колени:

— Никита — это твой сын? — спросил он, укутывая меня объятьями.

— Да, Никитка мой сынок. В этом году в школу пойдёт…

— А его отец… Почему вы не вместе?

— Так получилось. Мы потеряли друг друга. Давно. Сергею и в голову не приходит, что я родила ему сына… — я потерлась щекой о плечо Михаила: — Давай не будем об этом, Мишенька… И без того тошно. Потому что я пуще всего боюсь, что они могут добраться и до Никитки…

И Михаил решил исправить свою оплошность:

— А пойдём-ка выпьем, зайка? Вернее я тебя отнесу в кухню. И мы опять полечимся… — и, не дожидаясь согласия, понёс меня.

Коньячную паузу мы совместили с бумажной работой, правда, с половинным успехом. То есть разгадать шифровку нам не удалось, хотя мы поняли главное: она была об изменении маршрута наркотрафика или схемы распространения. Сообразив, что эта важная бумажка может пригодиться мне в качестве отступного, если меня припрут в угол, мы решили не отдавать другу Михаила подлинник, а завтра на свежую голову срисовать несколько копий. Зато над посланием, разоблачающим Челнокова, мы поработали плодотворно и с удовольствием, вознаграждая друг друга поцелуями за каждое удачное слово.

И уже в десятом часу вечера я стала звонить подруге. Оказалось, что у Тоськи тоже были «горячие новости»: в офисе побывали следователи. Они затребовали предъявить мой рабочий стол и бумаги, снимали отпечатки пальцев и опрашивали сотрудниц. Тоська была в ярости и доложила, что она глаз с них не спускала и на вынос ничего не дала. Конечно же, они ничегошеньки не нашли, но шороху в нашей «Тоннике» навели. Слава Богу, Тоська успела позвонить Арнольду и тот прислал адвоката, который расставил все точки над «i», и потребовал предъявить обвинение и не путать личные дела подозреваемых с делами фирмы.

— В общем, подруга, все в шоке, — подвела итог Тоська. — Я в голову не могу взять: тебя подозревают в убийстве! Ничего не ясно, обвинения нет — а они уже объявили тебя в розыск! Ты где, кстати, скрываешься?

— В надёжном месте, Тосенька. А где — потом скажу: меньше знаешь — крепче спишь. И этот номер телефона у себя сотри немедленно. И не вздумай звонить! А обо мне не волнуйся: у них ничего на меня нет, мой ремонт им малость попортил кайф… — и я пересказала Тоське историю с обыском на квартире. — Тось, если ты ещё в состоянии опекать меня, то я хочу попросить тебя об одном одолжении…

— О каком? Говори, я пока ещё полна боевого пыла. А точнее злости на всех мафиози.

— Тосенька, очень тебя прошу: посылай по вечерам моей бабуле успокоительные эсэмэски. Будто от меня. То есть, в том случае, если я не позвоню тебе и не дам отбой. И не забудь, что я зову её «ба»! Сделаешь?

— Сделаю, — пообещала верная подружка, — только ты уж лучше звони. И мне и ей.

— Постараюсь. А ты будь такой же молодчагой и держи всё под контролем. Нолику привет.

Едва дождавшись окончания разговора, Михаил сграбастал меня на руки и понёс в спальню: — Всё, зайка. Эти переговоры доконали тебя окончательно. Будем укладываться…

В эту ночь я отдала Михаилу всю скопившуюся во мне любовь, поскольку была уверена, что это последняя наша ночь, да и, вообще, у меня было ощущение, что это последний в моей жизни мужчина. Думаю, и он предчувствовал разлуку и оттого объятия наши были полны такой страсти, что мы оба полыхали жарко и исступлённо, как языческий костёр, пожирающий тело и освобождающий душу…

Глава 8

Пахло наступающим летом и ромашками. Нет, не от цветущей лужайки — от гладко выбритых щёк Михаила.

— У тебя ромашковый крем… — улыбнулась я, не открывая глаз, и погладила его щёку.

Он поцеловал мою ладонь и согрел тёплым дыханием ухо:

— Вероника… Мне пора на службу.

— Ну, так иди, — милостиво позволила я, подставляясь под прощальный поцелуй, — а я ещё немного посплю. Мне нужно восстановить свои силы. Я должна быть сильной…

— Не хочу никуда идти, а, если честно, — не могу от тебя оторваться… — пожаловался Михаил и стал целовать моё лицо: — Вероника… Ты такое чудо… Эта ночь была безумно прекрасной… Никогда ничего подобного со мной не было… Я пил счастье взахлёб…

Я ответила на его поцелуй и открыла глаза:

— Это потому, что ты ненасытный алкаш… — он тихо засмеялся и спустил с меня покрывало, обнажая грудь. Я выгнулась под его ладонями и, ослабев, призналась: — Мишутка… Ты очень вкусно целуешься…

— Да? — он обласкал меня довольным взглядом, — тогда я готов накормить тебя первым завтраком… — и приступил к исполнению обещанного.

Собрав всю волю в кулак, я упёрлась ладонями в его плечи:

— Мишка! Не сходи с ума! Тебе пора топать на работу!

— Ты меня гонишь?! — разочаровался Михаил и попытался сорвать поцелуй на посошок. Это ему удалось и он решил закрепить результат.

— Миша!!!

— Всё, всё! Ухожу. Но я приду обедать. А то твой супчик пропадёт.

В дверях он обернулся:

— Пожалуйста… Не исчезай!

Вместо ответа я неуверенно улыбнулась и он померк. А я закрыла глаза, демонстрируя своё намерение спать.

Какой уж тут сон! Моё сердце бухало как колокол! Выплеснув на Михаила всю свою невостребованную любовь, я освободила его для ненависти, но ненависть не спешила заполнить чёрную дыру и я была опустошена.

Нет, спать я не смогу, надо что-то делать, чтобы ни о чём не задумываться!

Но не копаться в мыслях о своём плачевном положении мне не удалось: ни когда я хлестала себя тугими струями воды в душе, ни когда обжигалась горячим кофе и давилась дымом сигареты. Мою голову и сердце раскалывали искушение остаться под надёжным крылом Михаила и ясное понимание того, что я не имею на это никаких прав. И прежде всего я не должна подвергать его опасности быть вычисленным наркомафией или коллегами из милиции. Я чувствовала себя расчётливой тварью, потому что вынуждаю прекрасного человека нарушать свой служебный долг и долг чужого мужа и отца…

Пометавшись по квартире, я решила заглушить душевный раздрай за работой и уселась копировать шифровку. Дело это оказалось нехитрым и управилась я быстро, нарисовав две копии: одну я оставила на столе, а другую вместе с подлинником спрятала в карман своих брюк. И снова погрязла в тяжких думах. Измучившись и так и не приняв никакого решения, я стала молиться и просить мамочку помочь мне. И Бог услышал мои молитвы: я получила знак свыше. Через телефонный звонок.

Всё ещё пребывая в состоянии прострации, я взяла трубку и, хотя была уверена, что звонит Михаил, голос предусмотрительно не подала.

— Миша, Мишенька! Я дура! — оглушил меня высокий женский голос. — Ты прости, меня безмозглую! Я не должна была…

Ну всё! Пора засветиться, а то будет полный конфуз!

— Лидия? Это вы? — сладким голосом поинтересовалась я. — Как здорово, что вы позвонили!

Голос абонентки спустился на октаву ниже:

— А вы кто такая?!

Я стала «сама невинность» и задушевно, как лучшей подруге, ответила:

— Ах, Лида, не берите в голову ничего лишнего! Я просто случай. То есть я хочу сказать, что случайно оказалась возле вашего дома, когда Михаилу стало плохо…

— Ему было плохо?! — заволновалась Лилия. — Когда?

— Вчера… — схитрила я, нагло присвоив один день и ночь из жизни Михаила. — Он так переживал вашу ссору, что перебрал лишнего. Ведь он у вас непьющий?

— Нет, он не пьёт… — повелась строптивая жена моего ласкового мишки.

— Вот, вот! — с энтузиазмом подхватила я. — Мне он тоже так сказал, как только пришёл в себя. Потому ему и стало плохо, что не привык… Я отвела его домой и напоила валидолом.

Лидия напряглась и задала совершенно пустой вопрос:

— А где вы его взяли? У нас таких таблеток нет, мы все здоровые…

— Зато у меня проблемы с сердцем, — подхватила я её подсказку, — я всю жизнь таскаю в сумочке валидол. И это большая удача, иначе пришлось бы вызывать скорую… А так ничего страшного не случилось. Ночью я дала ему ещё одну таблетку…

— Вы провели ночь с моим мужем?! — взвизгнула трубка.

О, Господи! Она и впрямь дура! Думает о мелочах, а про больное сердце мужа сразу забыла. Мне стало обидно за Михаила и я рассердилась:

— Не с вашим мужем, а при вашем муже! Мне что, надо было бросить его одного? Или вы не знаете, что за больными мужчинами нужен особый уход? Они же как дети! Даже не знаю, чем он мог вас обидеть. Он же у вас замечательный! Если бы у меня был такой муж…

Кажется, я перестаралась: абонентка засопела в трубку и насторожилась:

— И когда это вы успели разобраться в нём? Тем более в пьяном…

— Утром. Утром он был уже совсем нормальным…

— Да? Утром? — с нескрываемым ехидством поинтересовалась Лидия. — А чего ж вы не ушли, раз он был нормальным? Что вы делаете в моём доме до сих пор?

— Я обещала ему сварить супчик. Пожалела заброшенного мужика… — и я снова пошла в нападение: — Разве вы не знаете, что крупные мужчины особенно предрасположены к язве? Тем более, если нервничают и пьют?

— Вам что делать нечего? — не унималась ревнивица. — По голосу вы, должно быть, ещё молодая. Разве вам не надо идти на работу?

— Я на инвалидности, — без запинки соврала я, — мне спешить некуда.

— А он где? — по одной ей известной логике спросила Лидия.

Я замешкалась: и что сказать этой самовлюблённой бабе? А вдруг она вздумает звонить Мише? И он наплетёт ей невесть что и совсем не в унисон со мной… Трубка дышала гневом и подозрением. И с лёгкой заминкой я ответила:

— Ушёл. Не знаю куда… Он мне не докладывался. Кто я такая, чтобы он сообщал мне, куда идёт? Я ему никто… — и я начала фантазировать: — А может он за вами поехал? Вы где находитесь? Далеко отсюда?

— Далеко, на Планерной, у матери, — снова повелась Лидия.

«Слава Богу, успею убраться отсюда. А главное надеть штаны и спрятать следы нашей бурной ночи…» — подумала я и предположила:

— Тогда вряд ли он поехал к вам… Я что-то припоминаю… Кажется он собирался обходить участок… Послушайте, Лидия! Приезжайте домой поскорее. Он очень тоскует! Боюсь, как бы снова не напился… И никого рядом! Я сейчас суп выключу и уйду… А вы приезжайте…

В сомнении подышав в трубку, Лидия всё же разродилась «благодарностью»:

— Спасибо за помощь… Только я и без вас знаю, что мне делать… — и отключилась.

Прибежишь как миленькая! Чужая тётка в доме — это не шутка! А если что-нибудь сопрёт? Смотри поспеши, Лидочка, цепляйся покрепче за Мишутку! Пока я не передумала…

«Ну, вот всё и решилось, — успокоила я себя одеревеневшими губами, — слава тебе, Господи! Ты наставил меня на путь истинный…» На путь в никуда. Или на Голгофу?

Ладно, посмотрим… Я отправилась в спальню, приводить в порядок ложе нашей с «мишкой» грешной любви. Придирчиво осмотрев смятые покрова, я сменила простынь и взбила обе подушки. Затем застелила постель и стала искать корзину для грязного белья. Таковой не было, однако, я обнаружила тряпки в стиральной машинке и присоединила к ним наши любовные росписи.

Блуждая сомнамбулой по квартире, я машинально устраняла все улики моего несанкционированного пребывания в доме Лидии и сама собой всплыла мысль: «Надо же: всё делаю как опытная преступница…». Я горько хмыкнула и отправилась в кухню. Перекурить. Взирая сквозь дым на свидетельства нашего пьянства, я поразмышляла об алиби для Михаила и поставила на огонь супчик, дабы он выглядел свежесваренным. Пустую бутылку и один прибор со стола я не убрала, а свою посуду вымыла и выложила на место. Выключила суп и потопала в ванную. Спрятав высохшее полотенце хозяина в стирку, я оставила висеть своё, влажное ещё, на вешалке и, подхватив одежду, стала облачаться в «дорожный» костюм… Затем отыскала и напялила на себя парик жгучей брюнетки…

Кажется всё. Нет! Надо как-то предупредить Михаила об опасности разоблачения его неверности, довести до него мою версию наших взаимоотношений!

И, опасаясь, что Лидия может заявиться раньше мужа, я сочинила хитроумную записку:

«Михаил, извините, что ухожу не дождавшись Вас, но мне пора. Звонила Ваша жена и я вынуждена была рассказать ей всю правду о том, как сильно Вы переживали Ваш разрыв, отчего вчера слишком много выпили. А я случайно наткнулась на Вас во дворе и отвела домой. И, Вы уж простите, мне пришлось рассказать и о Вашем сердечном приступе и о том, что ночью отпаивала Вас валидолом. А то как бы она могла истолковать то, что я заночевала при Вас? Я не рискнула оставить Вас одного, и боюсь, как бы это не рассорило Вас с женой окончательно. Надеюсь на её женскую мудрость, и очень хочу, чтобы Вы с Лидией помирились. От всей души желаю Вам счастья! Простите, если сделала что-то не так, и поберегите своё сердце. Вероника. P.S. Я сварила Вам супчик, как обещала.»

Я перечитала написанное и, удовлетворившись шифровкой, обречённо опустила руки: вот теперь действительно всё… В голове завертелась песенка «До свиданья, мой ласковый Миша…». До свиданья?! Нет. Прощай, Мишутка. И прости. Я всё-таки исчезаю, ухожу к себе домой. Лечу как бабочка на огонь — и теперь мне уж точно эндец. Хорошо бы скорей и не больно: не хочу скулить от боли на радость врагам…

Стоп! Хватит жалеть себя! Я решительно встала и направилась к выходу.

Майское солнце возвещало о скором лете, об отпусках и каникулах — и этому радовались все: и птицы, и собаки, и люди. В маленьком уютном скверике бегала ребятня и их гвалт, как ни странно, меня успокаивал. Какой-то заблудившийся котёнок вцепился в мою брючину и я взяла его на руки. Он тут же перевернулся на спинку и подставил мне своё не заросшее ещё пузичко. Я пощекотала его и он свернулся колечком. И замурлыкал. Почти как я этой ночью в лапах Михаила… На сердце стало тепло. Я представила себя кошкой и зажмурилась… Всё прекрасно! Я живу! Просто живу. Есть этот миг и ничего больше…

Сердитый детский голосок прервал мой аутотренинг:

— Отдай! Это мой котёнок! — и крепкие ручонки вцепились в мои пальцы.

Девчонка. В бантах. Лет трёх, не старше. Чумазая и насупленная мордашка с большими карими глазами в чёрных ресницах. Комбинезончик на вырост, белые ботиночки. Чудо!

— Не сердись, маленькая. Он твой. Я всего-навсего сторожу его. Потому что он испугался. Знаешь как одному плохо? Каждому хочется, чтобы его погладили и пожалели.

Малышка расправила лобик и кивнула:

— Одному плохо. У Мурзика есть я. А у меня есть мама, папа и Мурзик!

Огласив состав своей семьи, девочка забрала у меня котёнка и убежала. А я затосковала: ну, почему я не маленький котёнок, у которого есть заботливые руки хозяйки, мама и папа и которого есть кому защитить от злых диких псов?! От псов, загоняющих в угол и скалящих пасть с ядовитым языком, и дышащих вонью… Господи, зачем это мне?!

Я закрыла лицо руками и была близка к истерике, когда услыхала знакомый голосок:

— Не плачь, тётя! Мы с Мурзиком пришли поиграть с тобой. Одной плохо… — малышка сунула мне в руки котёнка и, забавно пыхтя, забралась на скамью. — Мы будем играть в щекоталки. Ты будешь щекотать Мурзика, а я смеяться. Он сам ещё не умеет. Потому что маленький.

На душе у меня теплело с каждым её словом, а уж когда девочка начала смеяться, я забыла про свои заморочки напрочь. Боже, какое чистое и светлое создание! И неожиданно кольнула мысль: она ещё не выросла, а где-то её уже подстерегают наркотики. Ну уж нет! Я буду сильной! Если мы будем бояться или не замечать этих Марчелло, они отнимут у нас наших детей, потому что им надо увеличивать свои продажи. Я случайно сорвала чьи-то планы и вон как они все взбеленились! А может быть не случайно? Может быть судьба настойчиво ведёт меня в их логово, чтобы что-то изменить? Пусть я обеднила их на крошечную толику, но и она способна уберечь кого-то…

За раздумьями я не забывала щекотать Мурзика, а девочка заливаться смехом и в его звоне дробились мои страхи.

— Как тебя зовут? — спросила я, сделав паузу, чтобы она отдышалась.

— Люля, — ответила малышка и я удивилась: — Люля? Может быть, Лиля? — она усиленно замотала головой: — Нет, Люля.

В этот момент к нам подошла совсем ещё молодая женщина и сделала строгое лицо:

— Любаша, не приставай к тёте! — и улыбнулась: — Она вам ещё не надоела своей трескотнёй?

— Нет, что вы! Совсем наоборот! Мне очень интересно с ней общаться. Она чудо!

Польщённая мамаша открыто улыбнулась и осмелилась спросить:

— Я давно смотрю на ваши брючки… Вы их сами шили? — я кивнула и она попросила: — Расскажите, как они кроятся… Я немного шью и хочу сшить себе такие же…

Если она хотела доставить мне удовольствие, то ей это удалось! Потому что ничто не приносит мне столько радости, как конструирование.

Мы познакомились и я пригласила её сесть рядом. У Гали, так звали мамашу чуда по имени Люля, нашёлся блокнот и ручка — и мы занялись делом.

Малышка пыталась вклиниться в нашу компанию, но вскоре заскучала и завозилась с котёнком. Разобравшись с брюками, мы с Галей плавно перешли к юбке в стиле «казачка» и, не напомни Люля маме о насущной проблеме всех младенцев, мы бы ещё, Бог знает, сколь долго предавались творчеству. Галя подхватила дочку и, наскоро попрощавшись, поспешила домой, а я откинулась на спинку скамьи и удивилась: как же нужны нам порой мимолётные встречи и знакомства! Они вносят новые ощущения и помогают переоценить себя и обстановку вокруг…

Хандра слетела с меня как сухой лист по осени, я задышала свободно и почувствовала прилив сил. Хватить предаваться унынию — пора домой!

По дороге домой я зашла в несколько магазинов и купила себе немного еды, альбом, карандаши и бумагу для писем. Затем подумала и купила дешёвенький, без наворотов, сотовый телефон: благо я сообразила сунуть в карман пятитысячную купюру. Потом снова посидела в попутном скверике и написала коротенькую записку Марье Игнатьевне, поскольку заходить к ней не собиралась — хватит травмировать это добрейшее существо!

Я впервые никуда не спешила, не беспокоилась о срочных делах и всяких-разных мелочах, наполняющих наш суетливый быт. Я просто гуляла в чудный майский день…

Во дворе было людно: в основном, его наполняли старушки, греющиеся на солнышке и судачащие о скандалах, сенсациях и сериалах, да тинэйджеры, вернувшиеся с занятий. Под обстрелом насторожённых глаз я неспешно прошла в свой подъезд и по шушуканью за своей спиной поняла, что уже стала звездой двора, правда, с дурной славой. Но меня никогда не волновало мнение обо мне чужих людей и к своей репутации я относилась без должного трепета. Родные всегда позволяли мне быть самой собой — лишь бы не было вреда другим — и я выросла достаточно свободным человеком. Быть свободной совсем не сложно.

Многие считают, что для того, чтобы чувствовать себя свободным, нужны какие-то особые условия, вроде нынешнего беспредела, называемого демократией, и деньги — но я совсем другого мнения.

Свобода, это когда ты без особой оглядки на чужое мнение позволяешь себе говорить и делать то, что хочешь, не зависеть от своих собственных пристрастий и чувствовать себя хорошо среди тех, кто тебе дорог. В сущности, смысл этого феномена заложен в самом русском слове «свобода»: свой буду. То есть, быть свободным всегда и везде — невозможно, я бы сказала, что и недопустимо, — да это и не нужно. Потому что свобода внутри нас. Свобода и добровольное, осознанное самоограничение.

Итак, я вернулась домой. Бросив записку для тёти Муси в почтовый ящик, я поднялась на свой третий этаж и умилилась: на коврике под дверью сидел мой боевой кот. Совсем, как сторожевой пёс! Ах, ты моя умница! Как храбро он набросился на бандитов, спасая хозяйку! Если бы не он, вряд ли мне удалось позавчера сбежать от хануриков.

Не обращая внимания на белую бумажку с устрашающей печатью, я своим ключом открыла дверь и впустила Тихона, затем вошла сама. И сразу же в нос ударил целый букет чужих, я бы сказала враждебных, запахов с превалированием запаха краски и побелки.

Мой опустевший дом показался мне нежилым — да, по сути, так оно и было!

Тихон с опаской обнюхал коридор и вознамерился обследовать комнату, а я направилась в кухню. Выгрузив на стол бородинский хлеб, пакет молока, сыр и кофе, я огляделась в поисках посуды. Ага! Вот тёти Мусины две тарелки и эмалированные кружки! Нам с Тихоном хватит. Налив коту молока, я вонзила зубы в хлеб и сыр — ножей в квартире не было. А я оказывается не на шутку проголодалась!

Ополовинив свой припас, я прямо в кружке заварила кофе и достала сигареты. И постепенно начала осознавать, что я, наконец-то, добрела до дома… Но мой спецрейс не закончен: я была абсолютно уверена, что ещё сегодня ко мне нагрянут гости и повезут дальше. Неведомо куда и незнамо зачем. Ну и ладно. Это будет потом, в другой жизни… А сегодня я оттянусь. Вернее, вытянусь. На диване. Вальяжной кошачьей походкой пришёл Тихон и мы с ним произвели рокировку: он остался в кухне, а я потопала в гостиную.

Да! Любой бы заметил, что здесь похозяйничали чужие. Повсюду валялись мои немногочисленные шмотки, вываленные из распахнутого настежь шкафа, и полиэтиленовые покрова с дивана и антресоли. Стол был заляпан мелом, а пол затоптан сапожищами и ботинками внушительного размера. Да, неслабо придётся мне помахать тряпками. Но это потом. Сейчас надо вздремнуть: этот ненасытный «мишка» всю ночь не давал своей зайке глаз сомкнуть. Как он сам-то там, на службе? А Лидия? Уже дома?

Я свернулась клубком на диване и попыталась заснуть. Глаза слиплись легко, да сон не шёл! Но вот я почувствовала, что мои лодыжки окутывает тепло и поняла, что это Тихон умастился у меня в ногах — водилась за моим котом такая привычка. Говорят, что кошки снимают с людей негатив — и это так. Мой Тихон Котофеевич безошибочно угадывал, когда мне плохо, и всеми своими кошачьими силами «лечил» меня. И всегда успешно.

Так и случилось: едва он прикоснулся ко мне, я успокоилась и погрузилась в дрёму. И сразу же закружились «мультики» — так я называю короткие отрывочные сны. В этот раз во всех кадрах появлялся Михаил и всякий раз, как созерцала его улыбку, я чувствовала себя защищённой. Но вот под светлыми бровями «мишки» засияли серые глаза и глаза эти принадлежали …Сергею. Моему незабвенному Ёжику. Они были скорбными и внимательными, словно корили меня за измену или хотели упредить об опасности. Нет Серёжу я не хочу видеть! Мне стыдно, что копившуюся годами для него любовь я отдала другому мужчине. Да ещё и чужому мужу.

В мою дрёму ворвался неприятный голос невидимой Лидии — и я проснулась. Стряхнув с ног кота, я поднялась и стала подбирать шмотки. Укладывая их в шкаф, я вспомнила о копии шифровки и спрятала ту под стопкой с бельём. «Теперь всё придётся перестирывать» — равнодушно подумала я и пошла допивать молоко.

Всё это время, пока неприкаянно слонялась по ставшей чужой квартире, я томилась тревогой ожидания беды и неосознанно подгоняла её: скорей бы всё как-нибудь разрешилось! Уж лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас! Но об этом страждала лишь половинка моего «Я» — вторая половинка была полна жаждой жизни. Неуёмной, необузданной и безотчётной, подкармливаемой верой в победу. Ведь я Вероника — вера в победу… Не зря же мне дано такое имя?!

В круговороте мыслей и чувств вновь всплыл образ Михаила и в сердце ворохнулись тепло и сожаление об утраченном. Мишутка… Ласковый, щедрый, открытый… Надо бы позвонить ему… Узнать, как он сладил со своей халдой… — и, поддаваясь минутной слабости, я достала свой новенький сотовый.

— Алло? — голос Михаила был глух и безрадостен.

— У тебя всё в порядке? — тихо спросила я.

— Это ты?! — в глубоком волнении вскрикнул он. — Ты где?

— Дома, — машинально ответила я, не успев подумать о последствиях.

— Я сейчас приду! Я знаю куда! — возбуждённой скороговоркой сказал Михаил и тут же откуда-то прорезался раздражённый голос Лидии: «Никуда ты не пойдёшь!..».

Я бросила трубку и схватилась за голову: вот дура!!! Он же точно примчится! И зачем только я его потревожила? «Теперь надо снова бежать…» — подумала я и не тронулась с места. Чуткий к перепадам настроения хозяйки Тихон покинул нагретое место и растянулся у меня на коленях. И оба мы застыли.

Внезапно, в полной тишине, появился посторонний звук. Я прислушалась: кто-то копается в моём замке. Это они!!! Сняв с колен кота, я отправилась в коридор. Да. Кто-то ломится ко мне нетрадиционным способом. Ну, что ж… Значит пора отдаться судьбе.

Я распахнула настежь дверь и отступила назад, освобождая проход для гостей: вот они! Хунвейбины в мацумотовках. Наверняка, от Харлама…

И у меня от куража раздулись ноздри: привет, пацаны! Гости, блин, незваные…

Глава 9

«Гостей» было трое, и ни один из них мне не глянулся. Он что, специально дебилов набирает в свою банду? Я имею в виду «батьку» Харлама.

— Входите, пацаны, я давно вас жду, — оскалилась я хищной улыбкой, предупреждая активные бандитские действия, — проходите в комнату, отдышитесь.

Слегка ошарашенные моим любезным приёмом «хунвейбины» вошли вслед за мной в гостиную и завертели головами: должно быть удивлялись нищете такой крутой наркобаронессы.

А я разглядывала их. Все трое были довольно рослыми, но впечатления мужской силы не производили. Один из них — раскосый, сутуловатый и плюсконосый, был похож на азиата — двое других имели явно русские физиономии с курносыми носами и светлыми глазами. Объединяла их скуластость лиц и мутность взгляда. Я, не долго думая, окрестила курнопятых Ваньками: Рыжий Ванёк и Ванёк — Губошлёп.

Осмотрев моё убогое жилище, все трое уставились на меня. И в глазах их было удивление. И то сказать: такое хрупкое существо, а измотало всю братву!

Как культурный человек и гостеприимная хозяйка, я попыталась завести светскую беседу:

— Славные у вас мацумотовки…

— Какие ещё мацумотовки?.. Что это? — неожиданно высоким голосом высказал своё недоумение Губошлёп.

— Кепочки такие… японских военных… Похожи на бейсболки. Отличие в том, что они некруглые на макушке и без дырки. Точь-в-точь как ваши.

Ваньки тупо вперились в меня мутными бельмами, а Азиат сунул руку в карман и я почему-то подумала, что он полез за пистолетом.

И струхнула. От страха меня понесло:

— И что вы собираетесь делать со мной? Насиловать или убивать? Я бы предпочла первую экзекуцию. Вдруг мне понравится. Но должна вас предупредить: у меня СПИД. И этот… как его… сифилис! И критические дни… То есть я не в форме…

Рыжий криво ухмыльнулся:

— Пацаны, по-моему, баба сбрендила.

— Нет, у неё истерика, — хмуро уточнил Азиат.

— А я бы её трахнул! — пискнул Губошлёп, — даже такую…

Его пионерская готовность надругаться надо мной, добавила мне страху и нервозности:

— Пожалуйста, пожалуйста! Но попрошу не по заднице. Она у меня маленькая и нежная.

— А по голове? — поинтересовался Рыжий.

— Да сколько хотите! — расхрабрилась я. — Не бойтесь, мозгами не заляпаю. Башка у меня абсолютно пустая… С умной-то головой я бы давно толкнула вашу наркоту и наняла бы роту киллеров. Даже три: по роте на каждого из вас.

— Она в улёте, — предположил Губошлёп.

— Нет, она не удолбленная. Она в истерике, — настаивал на своём Азиат. — Баба всё же, как ни хорохорься… — и он хмуро бросил мне: — Заткнись и собирайся. Поедем кататься.

Я посмела возразить:

— А если я не хочу кататься с вами?

— Заставим! — начал раздражаться Азиат.

И я разозлилась. Крепко упёрлась в пол своими гавиками тридцать пятого размера и подбоченилась:

— Даже не пытайтесь! — в эту минуту я вспомнила бабушкину теорию о чисто русских оберегах и широко раскрыла рот: — А вообще, джентльмены, позвольте вам сказать следующее: все вы, широкезы, редкие мудаки!..

И это было самое приличное определение из сказанных мною в последующей за ним тирады. Чего только не сплела я в своём ожерелье «оберегов»! В моих перлах были и мзда на блюде с голубой каёмочкой, и хрен неогородный, и кони с мошной и залюбленная в разных позах мать ублюдков, стоящих предо мною, и та же самая мать помянутая много раз всуе и в соседстве с Господом и всей поднебесной ангельской иерархией, и, само собой, хмыри нетрадиционной ориентации, и дятлы в помеси с ежами и много других уродов племени недочеловеков. Я изрыгала ругательства не меньше пяти минут, причём первые три минуты ни разу не повторилась в выражениях.

Это были очень эротичные высказывания, а иногда и откровенно порнографические и, закончив своё выступление традиционным «Гоп вашу мать, как вы мне все настохренели», я гордо выпрямилась с видом победителя, секунду назад воткнувшего флаг в ту самую задницу, которую именуют Рейхстагом…

Обалдевшие хунвейбины долго таращили на меня зенки, пока Рыжий не воскликнул восторжённо и уважительно:

— Во даёт сука!!!

— Даёт ваша мать, — мгновенно парировала я, — а я лишь фиксирую многообразие поз и партнёров. И не буду спорить с вами, пацаны: уж, точно я не кобель. А, кстати! По мнению самбэковских барбосов я не простая сука, а бешеная волчица.

— Эк, её колбасит, — умилился Губошлёп и достал из кармана нечто, от чего по моей спине пробежались мурашки. — А мы сейчас из неё нарезку сделаем… — он легко сжал рукоятку и на волю вырвалось кровожадное лезвие ножа.

Я раззявила рот, чтобы заорать от страха и позвать на помощь, но мой разгулявшийся после сквернословия язык брякнул совсем иное:

— Впечатляет!.. Слышь, достань и мне такой! Я им яйца буду колоть.

— Чьи? — машинально уточнил Губошлёп.

— Начну с твоих, придурок. По знакомству.

Оба Ванька загоготали и Азиат резко оборвал их:

— Хватит развлекаться, охломоны! Тут вам не цирк! Вы что, не видите: она тянет время. Небось, ждёт кого-то. Тащите бабу в машину! Ты, Грибаня, бери её под руку, а Кот с пером будет подгонять сзади. Я пойду первым…

— Стойте! — завопила я. — Надо выпустить моего кота! Я не дам вам его угробить! Он всё, что у меня есть!

Азиат посмотрел на меня, как на умалишённую и махнул рукой: бери, мол! Я подошла к дивану и подняла Тихона, возлежащего на моём сотовом, умудрившись незаметно впихнуть тот в щель между спинкой и сиденьем. Рыжий Грибаня подхватил меня под руку и повёл. «Дверь закройте! — сердито велела я Губошлёпу, — а то мою мебель сопрут. Тот хмыкнул, но дверь захлопнул. И пристроился сзади. «А вдруг он нечаянно нажмёт на ту кнопку?!» — леденея, подумала я и прибавила шагу.

Но дальнейшее выгнало этот страх, заменив другим: на площадке между первым и вторым этажом стояла Марья Игнатьевна. Увидев нас, она мгновенно поняла что к чему и качнулась ко мне.

Всё, что случилось потом, захлестнуло меня стыдом, тем более, что у меня не было уверенности в том, что в будущем я смогу извиниться перед своей добрейшей тётей Мусей. И не было ни секунды для размышлений. Меры её безопасности я приняла мгновенно.

Швырнув в соседку Тихона, никак не ожидавшего от меня этакого предательства, я заорала: — Что уставилась, дура старая?! Не видишь, женихи ко мне пришли? И не вздумай устраивать нам разборки или сплетни распускать, мы сами знаем, что делаем! Не маленькие уже… Прочь с дороги! Не мешай!

Багровея от стыда и волоча за собой ошалевшего Грибаню, я полетела по лестнице и чуть не сбила с ног не менее ошарашенного Азиата. Лавочка у подъезда была пуста, но я не могла порадоваться сему факту: предо мной укором стояли наполненные ужасом глаза Марьи Игнатьевны. Братаны подвели меня к чёрному БМВ с нервничающим водителем и стали усаживаться. Я окинула прощальным взором свой двор и видение оскорблённый соседки сменилось другим: в противоположном от меня углу двора появился …Михаил! Да ещё в милицейской форме!

Вместо того, чтобы радоваться возможному спасению я пришла в ужас, потому что Мишу заметил и Азиат, подсаживающийся в водителю.

— Пацаны! Менты! Дёру! — вскрикнул он и Губошлёп, нагнув мою голову, затолкал меня в машину, прямо на колени к Грибане, а сам буквально упал на меня. Я подскочила, как резиновый мячик, и успела увидеть в заднем окошке, что Михаил бежит к машине…

Машина сорвалась с места и он отдалился. «Мишенька, Мишенька… — застучало в голове, — дурачок ты мой! Ну, зачем ты пришёл? Они ведь могли застрелить тебя! А меня зарезать… ножом…».

Губошлёп с силой сдёрнул меня с кресла и столкнул на пол:

— Сиди тихо, тварь! — он вывернул шею, оглядываясь назад, и констатировал: — Никого нет… Он же без колёс.

— А вы без мозгов! — обрёл дар речи Азиат. — Этот мент, верняк, наши номера сфотографировал.

— А мы их сейчас сменим, — беззаботно заявил Грибаня, довольный, что обошлось без стрельбы. — Это не страшно. Да и буммер наш зарегистрирован на дядьку, которого уже нет.

Думая о том, что надо обезопасить Михаила, я осмелилась высунуться с замечанием:

— Не бойтесь. Он близорукий. Слепой как крот.

— Ты его знаешь? — подхватился Азиат, не поленившись повернуться ко мне всем корпусом. — Это твой хахаль?

— Мент и мой хахаль?! — возмутилась я тоном бывалой уголовницы. — Ты что, совсем охренел? Нет у меня знакомых ментов! Это участковый. На дежурство пришёл…

Я осеклась, сообразив, что фактически заложила своего «мишку». О, нет! Надо помалкивать. И я затихла. Зато мои конвоиры, расслабленные тем, что всё обошлось без эксцессов, разговорились.

— Который день бегаем, как савраски, — пожаловался Грибаня, — моя забава мне уже всю плешь проела…

— А ты не слушай её! — перебил подельника Губошлёп. — Как управимся, на кайф-базар сходим. У меня там такая горячая двустволка есть. Молоденькая развратная стерва. Позабавимся втроём… — и они начали живописать достоинства группового секса.

Слушать непристойности Ваньков не было охоты и я заткнула уши, стараясь не касаться их колен. Должно быть их трёп раздражал не одну меня, потому что Азиат резко развернулся и рявкнул:

— Да, заткнётесь вы, блин, похабники?! Всё таки какую-никакую женщину везёте. Или у вас, на фиг, совсем умишко отбило?

А я действительно была никакая, потому что чутьё моё говорило, что «босс», берущий на «работу» такие кадры, как Ваньки, и сам окажется стопроцентным дебилом. Или жестокой, беспринципной сволочью. И это не сулило мне ничего хорошего. Потому что Харлам был самой пострадавшей стороной в этой афёре: он купил героин, отвалил огромные деньги и лишился и их и товара. Да вдобавок его унизили. За такие убытки должен был кто-то заплатить, а поскольку ни рыжей Алисы, ни Рената уже не было в живых, за всё он спросит с меня — больше не с кого. Самбэк, видимо, ему не по зубам…

Буммер ходко рассекал майские сумерки и я подумала: «Куда же они меня везут?». Краем глаза я заметила в боковом окне какие-то нечастые деревья и поняла, что едем уже за городом, а где именно — не определиться.

Мои мысли снова вернулись к Харламу, а точнее, к тому, как именно он намерен получить сатисфакцию за свой позор. В том, что жить мне осталось совсем немного, я не сомневалась, но вот мучиться перед смертью совсем не хотелось… Хорошо бы, вытащить у Губошлёпа чудо-нож, да покончить со всем разом, а заодно и с обоими Ваньками! Нет. Двух убить я не успею, не позволят. Тогда убью Азиата. Он сидит ко мне спиной… Я задрала голову и примерилась к шее Старшого в команде: уж и не знаю: дотянусь ли я?

Поймав себя на мысли, что хладнокровно обдумываю убийство, я чуть не задохнулась… но быстро пришла в норму от гнева: мать их так! Это они довели меня до такого! И потому ничего ужасного нет в том, что я думаю о мести! Чёрт побери! Ну не о своей же смерти мне думать?! А если они захотят поглумиться надо мной?!! О, Господи, дай мне силы всё это выдержать! И я стала вымаливать лёгкую смерть, раз уж она неизбежна…

Тем временем Ваньки сменили тему и я послушала историю Грибани про некого Слоняру, которого Харлам хотел послать к гонцу, но тот торчит глухо, сидит удолбленный и сачкует. Кто из героев истории торчит, а кто сачкует, я толком не поняла, но то, что Грибаня собирается встречать кого-то с грузом наркоты и боится влипнуть, усвоила.

Желая поддержать приунывшего соратника опасного наркофронта, Губошлёп рассказал анекдоты, про двух ширакезов в Лондоне, про мальчика, из которого родители выбивали дурь, но тот всегда знал, где достать ещё, и про девочку, смакующую детский героин оранжевого цвета и с апельсиновым вкусом.

Ваньки с удовольствием ржали над детьми, потребляющими наркотики, и на душе у меня стало ещё омерзительней. Господи! Сделай так, чтобы они заткнулись!!

В этот момент я ни сном, ни духом не предполагала, как скоро это случится…

Деревья исчезли и тряска уменьшилась, намекая на то, что мы выехали на асфальт. За окошком буммера стремительно темнело и я подумала, что, наверное, уже десятый час и дело идёт к ночи и к бандитскому привольному беспределу… «Потерпи немного, Татушка, — уговаривала себя я, — скоро, совсем скоро всё закончится… И наступит покой…».

Но покой, видимо, был прописан не мне.

Салон автомобиля высветила яркая вспышка и раздалась автоматная очередь. Стреляли, видимо, по шинам, потому что наш буммер дёрнулся, развернулся боком, несколько метров протащился по асфальту и сел на обода. Я зажмурилась и прильнула к сиденью, проклиная создателей БМВ за то, что они не предусмотрели ниши под сиденьем, куда могла бы забиться такая изящная женщина, как я.

Ваньки вскрикнули: «Атас! Наезд!!» — и принялись вертеться, пиная меня ногами, — а я открыла глаза, чтобы не прозевать свою смерть. И увидела её… Вернее, увидела дула пистолетов в руках Ваньков, но снова зажмуриться не успела: раздалась новая автоматная очередь и передние стёкла разлетелись вдребезги. И кто-то охнул. Должно быть водитель, потому его голова упала на руль и раздалась сирена. Я удивилась — а чего же это Азиат не командует Ванькам к бою? — и увидела, что тот как-то уж слишком беззаботно откинулся на спинку кресла.

Дикий беспредельный мат Ваньков, полный звериного ужаса, испугал меня не меньше стрельбы, я дёрнулась и нарвалась на кулак Грибани. Кровь, брызнувшая из моего носа, ввела меня в ступор и несколько секунд я была невменяема. И потому сильно удивилась, увидев, что дверцы буммера распахнуты настежь, а возле него лежит Грибаня и отстреливается. А Губошлеп где?! Тот, который Кот…

Кот высунулся из машины и палил направо и налево, сопровождая матом каждый выстрел. Зато Грибаня уже вёл себя смирно. Угомонился навек. Но вот настал момент, когда и оружие Кота замолкло, и тот с воплем отчаяния подхватил меня подмышки и поволок из салона в ночную жуть. Я бешено сопротивлялась и орала благим матом, но он вытащил меня и поставил пред собой, как перед расстрельной стеной.

И я обречённо замолкла. В конце концов, это лёгкая смерть… Разве не об этом я только что молилась? И, распахнув глаза, чтобы смотреть смерти в лицо, я стала ждать… Секунда показалась мне вечностью, а в голове замелькали мультики из детства…

Но убивать меня почему-то не спешили! Дарили мне ещё одну вечность, чтобы я запомнила каждую деталь своей последней остановки?.. Последней остановки нелепого спецрейса с перекладными, стрельбой и бесконечным ужасом…

Ну, что ж, пока живу… Я стала присматриваться к обстановке и в свете фар заметила силуэты двух машин и застывшие, как в стоп-кадре, фигуры. О, нет! Они не стоят. Они движутся! И движутся к нам. Двое. С автоматами наперевес.

— Кот! — крикнул один из них. — Отдай нам бабу и мы тебя не тронем! Ты нам не нужен!

Губошлёп втянул в себя воздух и заорал:

— Так это из-за этой сучки вы покрошили моих братанов?!! Она вам нужна?!! — и он впал в экстаз от возможности хоть как-то насолить конкурентам: — А хрен вам, долбоскрёбы!!! Сам сдохну, но её вы не получите!! — я размякла от ужаса и повисла на сцепленных оковами дланях Кота — и тот ослабил хватку, освобождая правую руку, чтобы достать из кармана… Что? Нож?! — Я прирежу её, как паршивую овцу!!!

И в этот миг я, позабыв, что минуту назад согласилась умереть за дела наркомафии, извернулась и бульдожьей хваткой вцепилась в плечо гада всеми своими хорошо ухоженными зубами. Далее всё произошло одномоментно.

Кот взвыл, а я, несмотря на заложенные от напряжения челюстей уши, услышала чей-то крик: «Ника! Падай!» и слившийся с ним вопль Губошлёпа: «Уб-б-бью, с-с-ука!!!». Я дёрнулась вниз и Кот схватил меня за волосы… Но я-то была в парике!.. И вот я полулежу на земле и созерцаю обалдевшего бандита с моим «скальпом» в руках и …с пулей во лбу! Я моргнула — и он исчез. Упал навзничь.

И я тоже упала, наполненная до краёв. Нет, не радостью подаренной мне жизни — во мне звенел и плескался голос, выкрикнувший моё имя. Голос, который я опознала бы среди многотысячного ора, днём и ночью, в любую секунду… даже глухая…

Двое мужчин подошли ближе и начали блуждать по мне фонариками. От яркого света я зажмурилась, а открыв глаза, отметила, что один из них склонился надо мной:

— Ты в порядке? — тихо спросил он, но я узнала по голосу: это он кричал мне.

Ничего не ответив, я внимательно посмотрела на него и лица не увидела, потому что на нём была чёрная маска с прорезями для глаз. Серых, с особым волнительным блеском, глаз. Глаз, которые я сразу узнала — даже в тусклом свете фонарика. Я застонала и он, склонившись ко мне, взволнованной скороговоркой прошептал:

— Тихо, Ника. Мы не знакомы.

Я поняла, о чём он меня просит, но губы зашевелились сами собой:

— Я думала, ты принц… А ты бандит…

— О чём ты там шепчешься с ней, как заговорщик? — недовольно поинтересовался стоящий рядом мужик.

— Угомонись, Кувалда. Мы не шепчемся, — спокойно ответил «заговорщик», — просто дама в шоке и потеряла голос. Она спросила, бандиты ли мы и попросила пить. У нас есть вода? И помощь доктора нужна. Она вся в крови.

— Док в машине, Бригадир. И вода тоже. Поднимай бабу и пойдём… — Кувалда оглянулся и встревожился: — Вальтер зовёт нас. Что-то там случилось…

Бригадир поднял меня на руки и я услышала, как гулко и часто колотится его сердце.

Навстречу нам выскочил мужик без маски и возбуждённо протараторил:

— Надо срочно смываться, Бригадир! На подходе легавые. Этот буммер где-то засветился и за ним погоня.

— Так чего мы ждём? — с ледяной строгостью вопросил Бригадир. — Быстро по машинам! Ты, Вальтер, пересядешь к Тренеру. А в мой джип пришли Дока. Женщине нужна помощь. Она вся в крови.

Вальтер рванул передавать распоряжения и уже через пару минут к нам подбежал немолодой низкорослый крепыш, по-видимому, тот самый Док. Он влез в машину и меня усадили рядом с ним. Бригадир сел к водителю и дал команду трогаться.

Джип сорвался с места и помчал по не очень широкому, но гладкому шоссе. В хвост ему пристроился другой, такой же.

За двадцать минут быстрой езды я не произнесла ни слова. Потому что на самом деле была в шоке — но только вовсе не из-за пережитой смертельной опасности и стрельбы, а совсем, совсем от другого потрясения.

Док давно уже стёр кровь с моего лица и налепил пластырь на небольшую царапину на щеке, осмотрел мою голову, руки и ноги на предмет травм и переломов и сообщил, что я потеряла в потасовке одну туфлю. Он довольно мягко заговаривал со мной, но я упорно молчала и была недвижима и безучастна ко всему, что творилось в салоне.

Бригадир несколько раз оборачивался и тревожно взглядывал на меня, но я быстро отводила глаза лишь бы не видеть лица бандита. Бесконечно дорогого лица некогда любимого мною мужчины. Лучше бы он оставался в маске!

Мне хотелось выть и кричать, вцепиться в его плечи и искусать в кровь много раз целованные мною сладкие губы, а затем вытрясти из него внятный и правдивый ответ: почему?! Почему он тут с бандитами? Почему везёт меня к мафиози? Почему не обнимает и не целует свою принцессу после стольких лет разлуки? Что он скрывает? И что я скажу нашему сыну, когда он спросит меня об отце?!

Я уставилась в коротко стриженный затылок Бригадира и тот, видимо, почувствовав мой горячечный взгляд, забеспокоился, завертел головой и пригладил волосы…

Любимый, что я тебе сделала? Почему ты нанёс мне такой оглушающий удар? Прямо в сердце… Я откинулась на спинку кресла и застонала — и Док снова полез за нашатырём. Но я пришла в чувство заранее и, накрыв его руку своей, тихо, но внятно произнесла:

— Нет. Не надо больше вонять этой гадостью на весь салон. Мне уже лучше. Только холодно. Мы скоро приедем?

— Не знаю, — завертелся доктор и обратился к Бригадиру: — Куда мы едем, шеф?

— В сторожку, — не оборачиваясь ответил тот. — Такую её вести к Самбэку нельзя. Она не готова к встрече. Да и поздно уже.

Док кивнул и обратился ко мне:

— Ехать ещё с полчаса. Может быть, вы позволите мне обнять вас? Тогда вам будет не так холодно…

Я позволила. А почему бы нет? Ну не мёрзнуть же, как савраске, в самом-то деле? Тем более, что ко мне обращаются на вы. Как бы мне не было плохо, но, прильнув к почтительно замершему Доку, я мысленно хмыкнула: до чего ж ты докатилась, Татушка! Сидишь в обнимку с бандитом и хоть бы хны!

А пусть! Пусть Бригадир понервничает! Вон как весь извертелся…

Глава 10

Похоже, услужливому Доку удалось-таки меня отогреть, потому что к моменту прибытия на место шок прошёл и, хотя мне всё ещё было паршиво, я могла уже воспринимать происходящее и адекватно реагировать на него.

Мужики вышли из машины, а я, осторожно высунувшись из салона, огляделась: впереди возвышался глухой забор с запертыми воротами, а позади никого — сопровождавший нас джип укатил другой дорогой, Бог знает, куда и зачем.

«Сторожка» оказалась довольно приличным домом на окраине неопознанного мной посёлка и поначалу я удивилась её уничижительному названию — но всё стало понятным, едва я увидела предназначенное мне помещение.

По сути оно было камерой заключения со всем присущим тюрьме антуражем: нарами с тонким матрацем и суконным одеялом, небольшим грубо сколоченным столом возле лежбища, умывальником и унитазом за полиэтиленовой занавеской. И решёткой на окне.

В дом, и далее в камеру, меня внёс Док, справедливо посчитавший, что такой нежной девушке, как я, ходить босиком по зарослям ни к чему. Бригадир обмерил явно проникшегося ко мне подельника суровым взглядом и, позволив тому усадить меня на нары, отправил его обратно, в джип. Сам он молча оглядел мой скорбный приют и велел одному из хозяев дома по имени Горби сбегать на какую-то «точку» и принести мыло, чистые простыни, полотенце и бутылку минеральной воды.

Я дождалась, когда тот выйдет и дерзко съязвила, желая, чтобы Бригадир обнаружил свои истинные чувства ко мне:

— А чёрного хлеба?

И услышала почти безразличный вопрос:

— Ты хочешь есть?

— Ничего я не хочу! — обиделась я, — ничего, кроме как остаться одной и не видеть рожи бандитов и наркоманов! И чтобы весь сегодняшний день оказался всего лишь страшным сном… А ещё лучше: всё, что произошло со мной с девятого мая.

Бригадир посмотрел на меня долгим взглядом и, обронив: «Отдыхай. Рано или поздно всё встанет на свои места…», вышел. Не переварив как следует его загадочную фразу, я стала прислушиваться, как он даёт указания второму охраннику:

— Девушку запереть и к ней не соваться. Если вы тронете её хоть пальцем или будете приставать с пошлыми разговорами — я сам поучу вас манерам. Особенно это касается тебя, Бэтман. В последнее время тебя стало заносить. Слишком часто. Смотри, не подводи меня. И Горби предупреди, чтобы знал своё место.

— О чём базар, Бригадир? — вкрадчивым тенорком заюлил Бэтман. — Разве я когда-нибудь тебя подводил? Ты же знаешь, я для тебя всё…

— Что, торчалово опять кончилось? — с сарказмом перебил его Бригадир.

— Типа того, — чуть слышно признался Бэтман. — Хреново мне… Абстяк… в натуре. Сил нет. Мне край надо вжариться. Хоть полдозы.

— Ладно. Тогда дай мне ключ. На всякий случай. Я сам запру гостью, а ключ отдам Доку. Он утром за ней приедет. Скорее всего с Мамаем. А теперь беги в сортир. Типа у тебя понос… И сиди там минут пять. Пока я не выйду во двор.

— Понял! Уже бегу! — подобострастно хихикнул Бэтман.

Скрипнула дверь и Бригадир быстро зашёл в мою камеру.

Я оперлась об стол и заглянула в его глаза. В них была тоска.

— Ника… — тихо прошептал он и хотел взять меня за руку. Я спрятала руки за спину и он вздохнул. — Пожалуйста… Не подавай виду, что мы знаем друг друга.

— Хорошо… — пообещала я. — Тем более, что, оказывается, я действительно не знаю тебя… — наши взгляды слились и я прошептала: — Ёжик… Никогда не думала, что мы вот так встретимся… По разные стороны баррикад…

— Я тоже не думал… — ровным голосом сказал Сергей. — Как тебя угораздило?

— А тебя?! — шёпотом возмутилась я. — Или ты считаешь, что весь в шоколаде?

— Нет, я так не считаю… — он коснулся пальцами моей щеки и меня пронзило током.

Я закрыла лицо руками и выдохнула:

— Семь лет!!!

— Семь лет… — эхом повторил он и осторожно взял меня за плечи.

Я скинула его руки и, ни на что не надеясь, попросила:

— Выпусти меня, Серёжа! Ради всего святого… Ради нашей любви!..

Его лицо застыло и только глаза были живыми и голос прерывался:

— Нельзя, Ника… Они обязательно поймают тебя и убьют. Потерпи пока. Так надо…

— Ты оставишь меня здесь?! — ухватив его за грудки, воскликнула я. — Тебе всё равно что со мной будет?!

Сергей разжал мои пальцы и, склонившись ко мне, обжёг частым дыханием ухо:

— Нет, не всё равно! Потому и пришёл! Потерпи, всё будет хорошо. Будь умницей, Ника! Соберись и ничего не предпринимай! Абсолютно ничего. Верь мне. И не бойся…

Но я, словно наперекор ему, вся обмякла. Сергей на мгновение прижал меня к себе и резко отстранился.

— Уже уходишь? — обречённо спросила я, цепляясь за стол.

— Да. Я должен идти, — твёрдо сказал он. — Нельзя, чтобы меня заподозрили в слабости к тебе. Постарайся выспаться. Завтра у тебя будет трудный день.

— Значит ты не станешь меня спасать? — теряя надежду, жалким голосом пролепетала я.

Его глаза заблестели и он, снова закаменев лицом, попятился к выходу:

— Ещё не время, любимая…

Щелчок запираемого замка был подобен выстрелу. Он ушёл! Ушёл и оставил меня на милость врагов! Мои ноги подкосились и я села за стол, разбросав по нему руки. Голова была тяжёлой, а мысли горькими. Любимый… Лучше бы меня убили… В начале этой катавасии и потом, я думала, что хуже не бывает, — а становится всё хуже и хуже. И просвета не видно. Одна безысходность… Бездна.

Шум за дверью на волю оторвал меня от блужданий по краю пропасти: кажется, оба наркоши вернулись… Я напрягла слух.

— Достал? — нервно поинтересовался незнакомый мне голос.

— Три дозы! — тоном победителя похвалился Бэтман. — Лепись ко мне, Горби, я тебя вылечу от бесячки. Вот сейчас пырнёмся и пойдём галюны ловить.

— Подожди чуток, — заволновался Горби, — не начинай! Мне надо бабе пакет отдать…

Надзирательское окошко на двери в мою комнату открылось и я, не дожидаясь, пока наркоша кликнет меня, подошла и молча приняла пакет и бутылку воды.

— Эй, Горби, ты ей и лафетник дай! Не из горла же ей пить. Она баба тонкая…

— Эк, как ты выслуживаешься перед Бригадиром… — пробурчал тот, но приказ выполнил и через пару минут сунул мне в руки стакан.

Видимо от нетерпения Горби забыл закрыть окошко и, готовя себе постель, умываясь и застирывая кровь на кофточке, я хочешь-не-хочешь слушала их перлы и инсинуации.

— Слышь, Бэтман, а чего они так с этой бабой носятся? Бригаду за ней Самбэк послал, на руках к нам принесли, чистую простынь затребовали… Ты там возле них крутился: может чо узнал?

— Да я и сам не врубился. Самбэк велел, вот они и тужатся. То ли она что-то видела, то ли знает, где много Гаррика лежит… И вроде Самбэк хочет её к нам взять… К Берлиозу отвести… Должно быть, в кролики определят. Или пробирки мыть. Или типа того… душманов охмурять… Не знаю, блин, не понял…

— Такую? Она же с фасоном! И хлипкая… Разве она будет на хозяина работать?

— На допинг посадят — и куда она денется? — деловито возразил Бэтман. — Сначала вколят чуть, а потом дозняк набивать будут… И нет базара! — и внезапно заорал: — Эй, братан! Ты чего баяны валяешь! Заразу подхватить хочешь? У меня и так верёвки гудят, весь уже синий! Глянь-ка!

— Да-а-а… — протянул Горби после короткого затишья, — знатный у тебя кукляк! — и сипловато захихикал.

— Чего ржёшь? — рассердился Бэтман. — Пелик на «точке» схватил? Или Люси нализался? Весело ему, блин! Придурок удолбленный… Надуделся, так скажи! Я сэкономлю дозу, не буду на тебя переводить…

— Не! — испугался придурок и в порядке задабривания поделился сенсацией: — я на видле слыхал, Харлам нашему собирается стрелку назначить… Не поделили чо?

— Стрелку?! — поразился Бэтман и присвистнул: — Вона как! Я в умате!.. То-то Бригадир смурной весь… и не базарит совсем. Весь как каменный…

— Боится, небось, — предположил Горби, — кому же жить не охота?

— Кто боится? Бригадир?! — до глубины всей своей порочной души возмутился верный почитатель любимого мною бандита. — Да он знаешь сколько стрелок разрулил и похерил?..

— Остынь, Бэт! Возьми-ка, лучше жгут… Я уже вжарился.

Наступившая вслед за этими словами тишина подсказала мне, что оба мои охранника уже в пути за «галюнами», и, дабы не слушать, как они будут озвучивать состояние экстаза и беседовать с призраками, я закрыла окно в их чуждый мне мир. И стала укладываться.

Но о каком сне можно было говорить, если я ощущала себя в сырой зловонной клоаке с маленьким окошком на волю, на которой всё было так страшно?!

В голове кружились обрывки сегодняшнего бесконечно длинного дня, рикошетили выстрелы, мелька ли лица Ва ньков, Азиата и чёрные маски. И всякий раз, как я вглядывалась в эти маски, стараясь разглядеть родные черты любимого, я впадала в ступор и стыла. Потом через озноб и страхи пробивался голос Сергея, но его перекрывали взвизгивание Лидии и смертный мат Кота…

Господи! Да уж не переоцениваешь ли ты мои силы? Что же ты валишь и валишь испытания на мои хрупкие плечи? Разве мала моя ноша? Да ещё и назавтра мне обещан трудный день… Какой-то Берлиоз… А может быть, у них есть и Азазелло? Что за шабаш меня ожидает? Я не всё поняла из стёба наркоманов, но то, что «кролик» это подопытное животное, догадаться было несложно. И что на мне будут испытывать? Неужто наркотики? Тогда зачем они придуриваются и обходятся со мной, как с человеком?

Нет! Хватит об этом! Надо решительно гнать из головы всех бандитов, в том числе образ падшего любимого! Буду думать о хорошем! Были же сегодня и светлые минуты? Например, Люля и её рыжий котёнок… И Миша… Ведь это он устроил погоню за буммером! Больше некому. Мишенька… Он спасал меня, не то что этот… Каменное лицо Сергея попыталось вытеснить утреннюю улыбку Михаила, но я не позволила: прочь! Ты моё горе. Ты предал нашу любовь. А вот Миша… Мишутка…

Запах ромашкового крема Михаила окутал меня и я забылась…

Утро было тихим и тревожным. Подозрительно тихим и томительно тревожным. Я взглянула в зарешеченное окно и поняла, что ещё очень рано и что пробуждающийся майский день будет дождливым. Что он принесёт мне, этот день? А вдруг это последний день моей жизни? Как странно… Я не чувствую страха… Я готова ко всему. И если придётся мне погибнуть… то я должна принять свой жребий чистой, а не кулёмой задрипанной!

Я возбуждённо вскочила и поспешила к удобствам, скрытым за полиэтиленовой занавеской.

Вода была холодной и отрезвляющей. Мыться у умывальника было неловко, но мне удалось освежиться. Жалко чистого белья у меня нет… Тогда надо почиститься… Я старательно вытрясла одежду и чуть не потеряла шифровку. Тупо посмотрев на загадочные цифры и буквы, я старательно свернула записку и спрятала в карман.

Почему я до сих пор не избавилась от этой улики? Свидетельства того, что я не только унесла чужую сумку, но и соизволила ознакомиться с её содержимым? Значит, это зачем-то нужно? Ладно. Пусть себе лежит… Запустив обе пятерни в свои кудри, я «причесалась» и села к окну. Дождь идёт. Как тогда… Когда мы прощались с Сергеем…

…Дождь омывал небольшие окна старого дома и оттого пейзаж за его окном расплывался как мираж. Или он расплывался из-за пелены слёз на моих глазах?..

Мы лежали тесно прижавшись друг к другу и смотрели в окно, где багрянел и золотился старый заброшенный сад. Руки Сергея были горячими и сильными — так крепко он прижимал к себе моё уставшее от самозабвенных ласк тело.

— Когда я вернусь, этот дом уже будет чужим… — рассеянно обронил Сергей. — Но мы всё равно придём сюда. На экскурсию…

— Да, — сказала я и спрятала лицо у него в подмышке.

— Мы придём с тобой и скажем ему: «Спасибо тебе, друг, за приют двум любящим сердцам… Видишь, мы вместе. Мы не предали свою любовь!»

— Да, Серёженька, — пролепетала я, вдыхая острый и дурманящий запах своего первого и единственного мужчины.

— А потом я куплю тебе белое платье с пышной-пышной юбкой, с такой же пышной, как та, в которой увидел тебя впервые. Я обласкаю на нём каждую складочку, чтобы тебе в нём было уютней, и поцелую оба бугорка на груди… И понесу тебя на руках к венцу… При всём честном народе, чтобы все видели, как сильно я тебя люблю!

— Да, любимый, — прошептала я и всё-таки заплакала.

Сергей извлёк меня из моего укрытия и, уложив на себя, стал целовать моё лицо:

— Не плачь, Никуша… Время пролетит быстро… Я вернусь и буду любить тебя ещё крепче и сильнее… Потому что армия сделает из меня настоящего мужчину.

— Ты уже настоящий! — возмутилась я и ещё пуще залилась слезами: — Ты такой настоящий и такой красивый, что там на тебя набросятся все офицерские жёны и дочки! И ты меня забудешь… Серёженька!.. Я без тебя не смогу…

— Никогда! — рассердился Сергей. — Я никогда не забуду тебя! Ты у меня единственная! Моя единственная женщина! Любимая… Одна и на всю жизнь…

Выдохнув свой гнев, он принялся жарко ласкать меня — так жарко, что мои слёзы высохли за одну секунду. И мы снова любили друга. Любили неистово и пылко, позабыв обо всём и не ведая, что судьба безжалостно разлучит нас на семь с лишним лет…

А осень за окном уже оплакивала нашу любовь…

В дверь осторожно постучали. Так осторожно и вкрадчиво, словно это был номер пятизвёздочной гостиницы, а не камера заключения. Я стряхнула с себя неуместную в моём положении меланхолию и крикнула:

— Я заперта!

Но неведомого гостя это не обескуражило. Лязгнув ключом в замочной скважине, он отпер дверь и вошёл. Это бы Док. В руках его топорщился большой пакет, а лицо было добродушным и немного виноватым.

— Как вы? — спросил он и улыбнулся.

Я слегка пожала плечами:

— Как? Соответственно обстановке…

Док понятливо кивнул и протянул мне пакет:

— Вот. Я принёс вам одежду и обувь. Это моей дочери. Она из всего этого уже выросла. Думаю, вам будет впору. Вы такая изящная…

«Дожилась! В жизни ничего не носила с чужого плеча… — апатично подумала я, извлекая из пакета дары доктора, — но тут не до гордости: не ходить же мне босиком…». Однако неплохо он одевал свою доченьку! Короткая красная лаковая курточка со множеством кармашков и молний была мало ношеной и весьма кокетливой. Не дешевле выглядели и кожаные сабо на высокой упругой подошве. И цветом всё подходило к моим серебристо-серым брючкам.

Я искренне поблагодарила Дока и про себя отметила, что он доволен тем, что угодил мне. А он ничего! И совсем не похож на бандита. Почему же он работает на них? Как, всё-таки, сложно всё устроено в жизни! И доктор, и мой Серёженька… Я вздохнула и, предупреждая вопросы Дока, направилась к двери:

— Пойдёмте, Док. А то мои неприятности, наверное, уже заждались свою жертву.

Не знаю, как неприятности, а кое-кто уже заждался. Это был достаточно молодой, рослый и тучный мужик с раскосыми глазами. Он сузил свои щёлочки и внимательно полоснул ими по мне. Я поёжилась и дерзко улыбнулась этому хищнику.

В холле, служащем по совместительству кухней, было пусто. Я поискала глазами следы пребывания Бэтмана и Горби и увидела их: валяющиеся шприцы, какие-то ампулы, ложки, склянки, жгут… И посмотрела на Дока. Тот молча нырнул в соседнюю комнату, я пошла за ним, а за мной тенью последовал раскосый бандит. Уж не Мамай ли? Да, похоже на то…

Оба моих охранника лежали рядком на широкой кровати, с голыми животами и запрокинув головы, и у одного из них на губах белела засохшая пена. В застывших на их лицах отрешённых от жизни масках, они были так похожи друг на друга, что я не могла вспомнить, кто из них Бэтман, а кто Горби. Оба они не подавали признаков жизни и руки их были вывернуты, как у той рыжеволосой курьерши…

Заметив, что я испугана, и без слов поняв мои опасения, Док наклонился над парнями и стал пробовать их пульс. Должно быть, пульс был очень слабым, потому что к тому моменту, как он выпрямился и ободряюще улыбнулся мне, прошло немало времени. Несмотря на то, что пульс, хоть и с трудом, но нашёлся, Док обеспокоено обратился к своему спутнику:

— Парни слишком далеко гуляют, Мамай. Пульс исчезающий… Не знаю, как они выйдут из транса. Надо бы при них кого-то оставить.

— Сейчас позвоню и пришлю санитара, — равнодушно согласился Мамай. — Если выскребутся — он их чифирём отпоит, а нет, так свезёт… — он бросил на меня короткий взгляд и смял фразу: — …куда надо… — я ахнула и услышала резкое и требовательное: — Хватить тянуть резину! Поехали! Самбэк ждёт!

Едва джип тронулся с места, Мамай велел Доку надеть мне на глаза чёрную повязку. В другое время я бы заартачилась, но не в этот раз: уж слишком я была подавлена финальной сценой оргии наркоманов. К тому же, меня угнетала мысль, что это Сергей выдал парням наркотики. Из мрачного уныния меня вытащил резкий окрик Мамая:

— Ты чего скисла, деваха?

Мне совсем не хотелось с ним разговаривать и ответ мой был вялый и короткий:

— Мне нездоровится… Знобит…

Ухоженная ладонь доктора без промедления легла мне на лоб и я услышала его резюме:

— Лоб горячий. Температура около 38 градусов. Вероятно, простуда.

Вот как? Температура? Значит я больна? И я расхохоталась:

— Вы представляете себе, Док, как я его кину? Вашего Самбэка. Он меня догонял, воровал, виды на меня имеет, планы строит — а я возьми да и помри от заурядных соплей! Вот это я его обдурю!

— Думаю, летальный исход вам не грозит, — хмыкнул Док и слегка сжал мою руку. — Я дам вам сейчас аспирин.

— Не надо меня лечить, Док, — отказалась я. — Мне хочется умереть своей смертью. И судя по всему, надо с этим поторопиться.

— Ну, что за мрачные шутки, Вероника! — возмутился Док. — Если вы разболеетесь, я буду огорчён.

— Вы слишком добры ко мне, Док, — усмехнулась я. — Это нехорошо. Это меня расслабляет. А я должна быть сильной… — застыла напряжённая пауза и я сменила пластинку: — Кстати, Док! А человеческое имя у вас есть? Или у вас тут у всех собачьи клички?

Доктор закашлялся и после небольшой заминки ответил:

— Есть. Модест Петрович…

— С ума сойти можно! — развеселилась я. — Прямо как Мусоргский! И что, тоже музицируете, Модест Петрович?

— Немного… — смущённо признался Док.

— Так тебя, оказывается надо было не Доком прозвать, а мусором! — загоготал Мамай и тем напомнил о своём присутствии. — Так всем и скажу: в наших рядах, братва, мусорок завёлся!

— Ну, и шуточки у тебя, Мамай! — обиделся доктор.

Я решила воспользоваться ситуацией и кое-что уточнить:

— А Бригадира вашего как зовут?

— Что зацепил? — оживился Мамай.

— Красавчик… — честно призналась я.

— Это за ним водится, — поддакнул Мамай, — бабы к нему как мухи на мёд липнут…

Должно быть, выражение моего лица было чересчур откровенным и подвигло доктора на сочувствие. И он вклинился в тему:

— Руслан он. А фамилию вам знать не следует… Правда, я и сам не знаю её.

— Да нужны мне ваши фамилии! — досадуя на себя за любопытство, воскликнула я. — Я же не собираюсь замуж за бандита. У меня и приличных женихов предостаточно!

Мамай недоверчиво хмыкнул, но комментировать моё высказывание не стал.

Зря я всё это затеяла! Разговор о Сергее, а особенно имя Руслан, ввёл меня в тоску. И снова вспомнилась наша трепетная и страстная любовь. А всё оттого, что Русланом звали тренера Сергея, и дом, в котором мы любили друг друга, принадлежал ему. Сам он жил у своей зазнобы, собирался жениться, а дом, доставшийся ему от бабушки, хотел продать. Сразу после отъезда Сергея…

Значит Сергей живёт под чужим именем?! Что же такого он натворил, если ему приходится скрываться? Во что ты влип, любимый мой?!

Из задумчивости меня снова вывел Док, заставив принять аспирин и выпить горячий и сладкий чай из термоса. Минут через десять я затряслась в ознобе и поняла, что действительно заболеваю. Ну не от нервов же я трясусь?! В этом плане, как раз наоборот: я была спокойна, как Диоген в бочке, и доверилась судьбе полностью.

Однако самочувствие моё было неважным. Настолько хреновым, что сердобольный доктор решил поддержать меня калориями и сунул большую плитку шоколада. Безмерно благодарная своему опекуну я грызла его весь остаток пути и по приезду на место чувствовала себя гораздо лучше.

— Приехали! — сообщил Мамай и предупредил: — Повязку без разрешения не снимайте!

Они с Доком вытащили меня из машины и, подхватив под руки, куда-то поволокли. Как на расстрел. О, Господи! Не забудь обо мне! Умоляю…

Глава 11

По тому, как мы петляли коридорами, я догадалась, что мы находимся либо в административном здании, либо на предприятии, либо на складах. Перед тем, как войти в искомый офис, мне позволили снять повязку и немного постоять, чтобы привыкнуть к свету и проморгаться. Наконец я перестала щуриться и Мамай, открыв дверь, подтолкнул меня вперёд. И я чуть не попала в объятия Бригадира.

Тот с двумя гренадёрами стоял у входа: по-видимому, обеспечивал безопасность тусовки. Я прошла мимо, не удостоив его взглядом, и растерянно остановилась, поскольку не знала, где центр композиции — да и сама расстановка действующих лиц была пока неясна.

Помещение было просторным, на четыре окна, и напоминало мне мастерскую на швейной фабрике, где мне пришлось поработать в начале своей карьеры. Нет! Пожалуй, это больше похоже на кабинет директора!

Посредине комнаты стоял массивный стол, окружённый стульями. По одну сторону его восседали мужики и беседовали. Впрочем, это лишь моё предположение, поскольку, когда я вошла, они молчали и все, как один, уставились на меня. А я на них.

Мужиков было трое и все трое, явно, были важняками бандитского мира. Ну, если и не всего бандитского мира, то, по крайней мере, этой конкретной тусовки, то есть окружения Самбэка. Все подельники были одеты в цивильные тёмные костюмы и выглядели вполне респектабельно: попадись мне кто-либо из них на улице, я бы ни за что не догадалась, что предо мной мафиози.

Я пыталась сообразить, кто из Самбэк, но это оказалось делом сложным — настолько все они были единообразны и, видимо, близки по рангу в бандитской иерархии. Позже я пойму, что ошиблась: хозяин у этой компании один.

Мамай указал на предназначенный мне стул, я села, а сам он, обойдя стол, угнездился напротив. Таким образом, я оказалась один на один с четвёркой неслабых мужиков, сплотившихся в единый фронт. Хотя нет, я поторопилась: Мамай махнул рукой и к ним присоединился ещё один важняк — Бригадир! Он сел с противоположной от Мамая стороны и тоже уставился на меня. И я занервничала. О, нет! Только не это! Теперь я не смогу ненавидеть эту кодлу всю оптом, как собиралась, и это будет здорово мешать мне в противостоянии врагам. А в том, что напротив меня сидят враги, я не сомневалась.

«Ладно, поплыву по течению» — решила я и собралась в кучку. Главное: среди них нет Челнокова. И я никого из них не боюсь. Совершенно никого…

Определившись с дислокацией и в персоналиях, я откинулась на спинку стула и положила ногу на ногу: ну-с, господа бандиты! Начинайте свою экзекуцию — я готова на всё.

И в этот момент, совершенно некстати, мне пришло в голову, что я как раз в красной курточке, а они набычились на меня… — и мне стало так смешно, что пришлось зажать рот ладошкой. А мужики потерялись от моей наглости и стали уязвимей.

— И что же вас так развеселило, позвольте узнать? — насупился средний мафиози. Впрочем, в его насторожённых карих глазах поблескивало весёлое любопытство.

«Наверное, это и есть Самбэк» — подумала я и доверительно легла грудью на стол:

— Понимаете, мессир, вот вы сидите там впятером, сильные, здоровые и самодостаточные мужики, и смотрите на меня исподлобья, как быки на красное… А я в аккурат в красной курточке… Ну разве это не смешно?!

— Это действительно забавно, — согласился важняк, надевая мимолётную улыбку, и я подумала, что он очень непрост и довольно умён. — А не хотите ли вы узнать, почему это сильные и весьма занятые мужики собрались здесь пред вами?

Я состроила глазки и кокетливо улыбнулась:

— О, конечно не для того, чтобы созерцать хорошенькую женщину, загнанную вами в угол и измученную до полусмерти! Я думаю, что вами руководит большой интерес к тому, где эта шмакодявка спрятала клад, да ещё вы желаете разобраться в загадочных виражах моего поведения… Впрочем, кроме больших бабок вас, возможно, интересует не стоят ли за моей спиной не купленные ещё вами покровители… А ещё кадровый вопрос… В том смысле, что вы ищете подопытных кроликов с редким, неиссякаемым жизнелюбием. Короче: у нас будет беседа на миллион.

— Однако! Вы достаточно близки к истине. И что, вы готовы удовлетворить наш интерес?

Видимо, действие аспирина закончилось и у меня опять поднимается температура. Обострённое восприятие окружения ввело меня в возбуждённо-лихорадочное состояние. И я беспричинно развеселилась:

— О, мессир! Естественно! Разве вы допустите, чтобы было иначе? Только для успеха такой равноправной беседы давайте познакомимся: меня зовут Вероника Борисовна Татушкина. Можете называть меня Ника. Или Тату. Ну или мадам… И, разумеется, обращайтесь ко мне на «вы»! — я хихикнула: — На брудершафт мы не пили и, что-то подсказывает мне, что и не будем… А теперь ваша очередь представить свою компанию. Как мне к вам обращаться?

Самбэк, а я уже не сомневалась, что это был именно он, нацепил почти голливудскую улыбку — широкую, белозубую и неискреннюю:

— Ко мне обращаётесь, как уже обращаетесь: мессир. Мне понравилось. Соответствует статусу посланца Сатаны. А к господам моей команды обращайтесь по их условным именам… — и он поочерёдно представил озадаченных нашими экзерсисами мужиков: Мамай, Маркс, Адвокат и Бригадир.

Я снова рассмеялась:

— Пикантно! Ну с кличками троих из них мне более или менее понятно. Но почему Маркс? Он что, написал для вас книгу «Наркокапитал»?

— Что-то типа того… — усмехнулся Самбэк.

— Вы что, такая бесстрашная или придуриваетесь? — сурово поинтересовался Адвокат и я подумала, что весь облик его — чопорный и строгий — бесцветное лицо с тяжёлой челюстью и подозрительный взгляд больше соответствуют кличке «Прокурор», а не «Адвокат».

— Разве можно придуриваться бесстрашной? — искренне удивилась я. — Да таких людей и не существует. Просто от страха я впадаю в ярость, потому что страх — это зависимость. А я не выношу давление на себя в любом виде. Так что имейте это в виду, господин прокурор.

— А то что будет? — с мрачным сарказмом полюбопытствовал «прокурор».

— А то, сэр, что уже случилось: я поломаю все ваши планы и представления. Потому что буду нелогична. С вашей точки зрения, конечно… Но не с моей. Когда я в кураже, я действую интуитивно. И быстро. И мне становится безразлично, что со мной будет.

— Хватит препираться! — выкрикнул Мамай. — Пусть скажет, где прячет героин!

— Утихомирься, Мамай! — одёрнул соратника Самбэк и в очередной раз подарил мне свою сатанинскую улыбку: — Действительно, Ника. Поделитесь своей тайной. Пожалуйста.

— Ну, раз пожалуйста!.. — протянула я и устроилась поудобней. — А хотите я вам расскажу, как я представляю всю вашу афёру с героином?

— Естественно, хотим. Уж, будьте добры, расскажите! И не забудьте уточнить вашу роль в этом деле… — высунулся с ёрничаньем Мамай.

Я взмахнула рукой, как оратор на высокой трибуне, и с важностью оракула пообещала:

— О, вы будете довольны, господа! Моя роль в этом деле исключительная! Вы не поверите, но это был Божий промысел.

— Высоко берёте, мадам, — без всяких эмоций на лице усомнился Маркс, корябнув свою «причёску» под Ленина.

— Не так уж и высоко, как вы поймете позже, — миролюбиво возразила я, — и моё участие в этом деле удивит вас. Потому что я оказалась просто фишкой в чужой игре, но фишкой, перепутавшей все карты…

— Ладно, давайте без философствования и лирических отступлений! — направил меня Самбэк. — Говорите по существу.

— Извольте, господа мафиози! — согласилась я. — Я поведаю вам, что знаю, и свою версию событий, а существо из моей повести будет добывать сами… Итак, девятого мая я сажусь в спецрейс Астрахань-Москва с полной сумкой дивной астраханской воблы и с очень простыми претензиями: хорошенько выспаться и успеть в Москву на дефиле своей коллекции. Мне скучно и я наблюдаю за толпой у автобуса. И сразу замечаю странную рыжую девицу, которая не в себе. Её провожает отвратительного вида прыщавый и отёкший мужик. Позже я узнала, что это наркоманка Алиса Ступина, наркокурьер. Здесь я отвлекусь, поясню кое-что, о чём я догадалась уже в Москве, когда начались разборки. То есть обрисую истоки истории или, если хотите, контекст…

— Вы посмотрите как излагает! — с кривой ухмылкой заметил Адвокат.

— Не перебивайте меня, а то закапризничаю и замолчу! — предупредила я всю компашку. — Итак, отмотаем назад мою версию. Два московских наркодельца, Самбэк и Харлам враждуют. Судя по кадрам Харлама, с которыми мне пришлось столкнуться, банда его так себе, не цивильная. Одни уголовники и наркоманы, не то что у вас. Но у него есть родственник, Южанин, предположительно свояк, который хорошо снабжает его товаром. До двухсот килограммов в год.

Лица моих слушателей вытянулись от удивления и я воодушевилась:

— Так вот этот Харлам сильно не нравится Самбэку, у которого взгляды на наркобизнес другие. И решает он проучить Харлама, показать ему кто здесь хозяин. А тут ещё их стравливает некий Марчелло, он же Марк Петрович Челноков, сотрудник наркополиции. Ему что? Ему наплевать на обоих — он свои купоны стрижёт, и с тех, и с других. Дёргает дураков за верёвочки и думает, что он всех хитрей и могущественней…

— Эй, ты там не зарывайся!

— А вы не забывайтесь! Договорились общаться на «вы» — выполняйте уговор. И я предупредила вас, что излагаю свою концепцию событий… А потом… — и я позволила себе кокетство. — Ну что с меня взять? С глупой женщины с куриными мозгами?

— Не утрируйте, — сказал Самбэк, — это тоже лишнее. Продолжайте, Ника.

— Так вот. Марчелло подсказывает Самбэку о предстоящем спецрейсе. И тот посылает своего провокатора Рената Батырова — щёголя и пустозвона…

Я замолчала и никто не шелохнулся. Что, удивлены мафиози? Ну так слушайте дальше.

— А теперь вернёмся к началу моего спецрейса. Итак, сажусь я в автобус и рядом мостится ваш Ренат и начинает распускать павлиний хвост. Я его шуганула и он стал клеиться к другим девушкам… Между всеми своими охмуряжами он всё время вертится возле Алисы, а та от него шарахается. И всё на виду у народа. Это я к тому, что вёл он себя глупо и все его запомнили. Но вернёмся к делу… Не могу сказать, как всё было ночью, потому что заснула я рано, а проснулась уже на вокзале от окрика водителя. В автобусе только я и Алиса. Она уже мёртвая. Но это мы с Петровичем, с водителем, узнали позже, когда пытались разбудить её.

— Так значит самое главное вы проспали? — удивился Маркс.

— Ну, уж нет! Не знаю, что вы считаете самым главным, но для меня это самое главное началось в Москве, после того, как я поняла, что этот павлин вместо сумки Алисы спёр мою… — мои внимательные слушатели уронили подбородки на грудь и я торжествующе воскликнула: — Вот!!! Вот в чём фишка была! Наши с Алисой сумки были близняшками! Совершенно одинаковыми! И обе набиты до отказу! Ну, кто мог угадать, что из-за такой мелочи все ваши планы рухнут, а я буду вынуждена отвечать за чужие грехи…

— Дальше… — мрачно повелел Самбэк.

— Нет не дальше… — дерзко воспротивилась я. — Вернёмся к ночи. Ночью Ренат подсел к Алисе и помог ей избавиться от ломки — сделал смертельный укол. То есть помог кардинально. Потом, возле Рязани, он сходит с автобуса, хватает мою сумку вместо Алисиной — и дёру…

— И откуда же это вам известно, мадам, если вы спали? — ехидно заметил Мамай.

— Не язвите, ваше ордынское величество! Не то наплюю на ваш интерес и замолчу. Мне терять нечего, мой поезд всё равно летит под откос! Из-за ваших мафиозных игр…

— Не кипятитесь, Ника… Продолжайте. Пожалуйста… — подал голос Бригадир.

Я обвела лица слушателей суровым взглядом:

— Чтобы не было больше вопросов, поясню: всю картину ночи мы восстановили с водителем и лейтенантом Калмыковым. Я видела, что Ренат садился налегке, а Петрович сказал, что он рылся в багажнике, пока нашёл, якобы, свою сумку… Итак, я не меньше часа торчу у автобуса с трупом и помогаю следствию. Да, кстати, ещё возле автобуса крутились трое хмырей Харлама, потом я догадалась, что они встречают груз. Так вот, оперативное расследование заканчивается, приезжает труповозка и я спешу на работу. Водитель в присутствии мента вскрывает багажник — а там одна единственная сумка. Ни у кого и вопросов не было чья она! Я в полной уверенности, что сумка моя, беру её и спешу в метро… Но сумка показалась мне тяжеленной и я решила не таскать её за собой…

— И куда ты её дела?!! — в один голос вскричали мафиози, позабыв об этикете.

— Ну вы, мужики, и тормоза! — Бригадир хмыкнул и отвернулся, а я насладилась физиономиями самбэковцев и победно заявила: — Куда, куда… Я сдала её в камеру хранения! И больше туда ни ногой… Мне чужая сумка не нужна! Я же не воровка…

Мамай буквально лёг на стол и, впершись в меня своими раскосыми глазами, с лаской удава елейным голоском спросил:

— Может вы уточните, куда спрятали сумочку и код ячеечки нам скажете?

— Конечно, скажу, — мысленно ухохатываясь, успокоила его я, — я же сказала вам: мне чужого не надо!

— Ну так скажи, чёрт тебя побери! — начав терять терпение, гаркнул Мамай.

Я закатила глаза и, изобразив беспрецедентный испуг, захрипела:

— Не могу, дяденька… Вы так орёте… Аж в горле пересохло от страха… И вообще у меня температура. Очень кофе горячего хочется… И я почти ничего не ела уже сутки…

Мамай весь позеленел от злости, а Самбэк расхохотался:

— Замечательно! И забавно. Вы действительно нелогичны, мадам. Логичнее было бы сказать код именно в этом месте рассказа…

— Это по вашей логике, — не унималась я, — а моя интуиция говорит, что здесь, как в любви: уступишь жениху — и он никогда уже на тебе не женится… — теперь захихикали и остальные мафиози, включая Мамая, и я повторила свои условия: — Пить хочу. Есть хочу. И мне пора принять аспирин. У меня горячка…

— Это ещё не горячка, — проворчал Мамай, — горячка у тебя ещё будет…

Но Самбэк оказался покладистей:

— Ладно. Сделаем перерыв. Только еды у нас нет. И кофе тоже. Есть сок.

— Ну, давайте свой сок, — смирилась я и полезла в карман за таблетками Дока.

И сок мне выдали. Целый литр апельсинового сока. И даже нашёлся чистый бокал.

Как оказалось, перерыв был на руку соратникам Самбэка: все, кроме него самого и Бригадира, пулей вылетели из кабинета и я подумала, что от нервной экстремальной работы у всех них проблемы с мочевым пузырём. А то и ещё кое с чем… Неужто у мужиков в расцвете сил уже простатит? Вот было бы здорово! Потому что они вполне заслуживают этой мучительной для мужчин болезни. Такая мысль мне понравилась, потому что это была бы достойная кара моим мучителям. И почему-то я порадовалась, что Бригадира это не коснулось… И взглянула на него.

— Ника, а вам не нужно выйти? — среагировал он на мой взор. — Я бы вас проводил.

«Неужто хочешь поболтать со мной про жизнь?» — подумала я и посмотрела на него долгим взглядом:

— Нет. С вами я даже туда не пойду.

— Зачем же вы так, Ника? — подал голос Самбэк. — Не отвергайте ухаживания нашего Бригадира. Он у нас парень бравый и… холостой. Я бы с удовольствием вас поженил.

— Вот ещё! — возмутилась я. — Я никогда не пойду замуж за бандита! — Сергей побледнел и я выдала ему добавки: — И, вообще, я уже замужем!

— А вот тут вы врёте! — оживился Самбэк и с мерзкой улыбкой похвалился своей осведомлённостью: — Ваш брак был скоропалительным и замужем вы были меньше года! — я уставилась на него и похолодела. — Неужели вы думаете, что я не всё про вас знаю? Исключительно всё. Например, про ваш астраханский секрет…

Я поперхнулась соком и, привстав со стула, плеснула в Самбэка такой ненавистью, что улыбочка слетела с его лица:

— Даже не пробуйте навредить им!!! Вы ещё не знаете, на что я способна, когда что-то угрожает тем, кого я люблю!

Замешательство Самбэка было недолгим и он зло сощурился:

— И что же вы со мной сделаете, мадам?

— А вы поинтересуйтесь у своего заклятого друга! У Марчелло! — не растерялась я. — Если он ещё способен будет с вами говорить… Я его уничтожила! Чтобы у него больше не было охоты мне вредить. А то он, видите ли, убийство мне припаял, в розыск объявил!

— Вы мне угрожаете?! — изумился Самбэк. — Сидите тут в полной моей власти и угрожаете? Мне?!!

— Думайте, как хотите, господин мафиози, — спокойно ответила я. А только вспомните, что и на огромного быка найдётся маленькая мушка… цеце. И для непобедимого вещего Олега в черепе ядовитая змея припрятана. Я за своих близких порву любого! Даже мёртвая.

Самбэк раздулся от гнева, вскочил… и неожиданно сел на место.

— Правильно. Я бы тоже так сделал. Уважаю.

Я услышала, как облегчённо вздохнул Бригадир, и улыбнулась Самбэку:

— А вы оказались лучше, чем я о вас думала.

— Я польщён, мадам, — без улыбки заметил тот и повелел: — Бригадир, собирай мужиков. Пора закругляться с этим шоу. А то у меня гвоздь программы заржавеет… — и загадочно посмотрел на меня: — Это сюрприз. Вам понравится.

«Что ещё за гвоздь программы? — обеспокоилась я, глядя в спину Сергею. — Ой, чует моя душенька, наплюёт в неё этот дикий кабан…»

Дисциплина у Самбэка была железная: меньше чем через пять минут его свора уже сидела на местах и заинтересованно заглядывала мне в рот.

— Итак, господа, оставим на время мою воблу и вожделенную вами сумку и попробуем проанализировать ситуацию. Если вы соизволите поскрипеть своими хитроумными мозгами, то вы поймёте, что самая пострадавшая в этой афёре я… — заметив, что Мамай встрепенулся, я подняла руку: — Спокойно, господа, я сейчас всё обосную!.. Во-первых, я невинно пострадала: у меня украли воблу, за мной гонялись как за воровкой, а ваш разлюбезный Марчелло попытался навесить на меня убийство. Правда, этого я не боялась, потому что у него ничего на меня нет. Второй серьёзно пострадавший — Харлам. Его кинули на деньги и опустили, да ещё и людей его погробили. Третий пострадавший — Челноков. Потому что хапуга и беспринципная гнида, а ещё потому, что нарвался на меня и недооценил мои спортивные, аналитические и криминальные способности… — Мамай хохотнул, а Адвокат уставился на меня, как солдат на вошь. — А теперь главное, господа мафиози… Вы одни остались в выигрыше: денег вы не теряли, конкурента умыли и избавились от никчемных Батыра и Марчелло! Да ещё и имеете шанс присвоить героин. А там, кстати, ещё и экстази есть… Ко всему прочему, ваши ребята хорошо потренировали свои ноги и мозги в погоне за мной. И всё благодаря мне. А сейчас, внимание, вопрос: на кой чёрт я вам нужна и сколько ещё вы будете надо мной измываться? И это вместо благодарности?!

Аплодисментов я не дождалась, ответа на свой вопрос тоже. Зато после ремарки Самбэка «Ну, что ж, толковый анализ ситуации» последовал вопрос на засыпку от Адвоката:

— Кстати, благодетельница вы наша: откуда вы знаете, что именно лежит в сумке, когда, если верить вам, вы поспешили от неё избавиться?

— Странный вопрос, господин прокурор! Избавиться от сумки я пожелала после того, как убедилась, что она не моя! Захотела взять несколько рыбёшек, побаловать своих коллег, пошла в туалет, открыла сумку а там вон чо! А вобла моя тютю. Я расстроилась страшно и поковырялась в сумке: и что же я вижу? В пакете с надписью «Обойный клей» вовсе не клей, рядом кулёк с экстази, да ещё шифровка…

— Какая шифровка?!! — заволновался Самбэк.

— А вот эта! — я достала из кармана записку и щелчком отправила Самбэку.

Мужики сгрудились над шифровкой, а я приняла очередную таблетку аспирина, так как голова моя снова запылала.

Запив снадобье соком, я наконец-то, осмелилась взглянуть на Бригадира. Тот не примкнул к своим, а облокотился на стол и, сложив друг на друга кулаки, упёрся в них подбородком. И неотрывно смотрел на меня. Глаза его блестели, а лицо было закаменевшим, как накануне… Может быть он всё-таки волнуется за меня? Боже, как я его люблю! Даже такого. Даже бандита… Серёженька, Ёжик мой сероглазый…

Резкий окрик Мамая заставил меня вздрогнуть, а Бригадира сжать кулаки:

— Эй, ты, растыка! Давай сюда код!

— Чего орёшь, ордынец чёртов?! — рассвирепела я. — На Куликово поле кличешь? — Мамай оторопел, а вся свора уставилась на меня и принялась хихикать. — Или не знаешь, что только лаской можно чего-то добиться от женщины? В честь чего ты с меня требуешь чужое? Будешь так орать, дикарь, Харламу отдам сумку! И вообще ты мне настохренел! Да что ж это такое, гоп вашу мать!..

И меня понесло. Чтобы снять неимоверное нервное напряжение, я засыпала мафиози «оберегами» по самую макушку, не обращая внимания на выпученные глаза Сергея: такой он меня не знал! Так ведь семь лет прошло, любимый! Семь лет борьбы за существование! Борьбы в одиночку.

Высказавшись предельно радикально и доступно, я почувствовала облегчение — даже температура немного спала. По крайней мере, я здорово взмокла.

— Наш человек! — одобрил мой выпад Самбэк. — Чем ей страшнее, тем она наглее… — А давайте, мужики, мы её к себе на работу примем!

Крылья моих ноздрей ещё не улеглись и пульс не утихомирился. Потому я позволила себе дерзость:

— Вы только что хвалились, босс, что знаете обо мне всё! Разве вам неизвестно, что я модельер-конструктор? И что я у вас буду делать? Конструировать униформу для наркодельцов? Этакие тюремные штанишки-капри и курточки? С кружевными карманами и рюшами? Конечно, для половины вашей команды — для других сотворю мужественный прикид… Но всё исключительно голубое!

— Почему именно голубое? — неожиданно поинтересовался Маркс.

— Так ведь в тюрьме, куда вы все рано или поздно угодите, баб нет! Одни мальчики… — я расхохоталась, но меня никто не поддержал.

— И всё-таки, мадам, соизвольте дать нам код! — без улыбки напомнил Самбэк.

— Да, пожалуйста! — и я назвала вокзал и код.

— А номер ячейки? — осторожно высунулся Мамай.

— А вот номер ячейки, я не запомнила, — призналась я. — Как говорится, опростоволосилась на нервной почве.

— Код запомнила, а номер нет? Никогда не поверю! — загорячился Мамай.

— Так получилось. Просто я много лет пользуюсь одним и тем же кодом — кодом рождения моей первой любви. Мне его запоминать не надо. А если честно, то пора уже забыть…

— И как же мы теперь найдём сумку? — возмутился Адвокат.

— Это несложно, — заявила я. — Я помню, что ячейка не выше второго ряда, с правой стороны и посредине зала. Зал, ближайший от входа. Возьмёте с десяток своих подлипал и методом тыка найдёте вашу наркоту. Коли, конечно, она ещё там: ведь четвёртые сутки лежит… И не забудьте: спортивная сумка зелёного цвета с двумя карманами. Внутри, на пакете с наркотой, приметная голубая косынка с ромашками.

— Всё ясно! — закончил дебаты Самбэк. — Мамай, бери пацанов и дуйте на вокзал… — он повернулся ко мне и осклабился: — А вам, мадам, полагается награда! В виде сюрприза…

— Какой там ещё сюрприз? — затосковала я, зная, что ничего хорошего от Самбэка мне не отломится. — Не надо мне от вас сюрпризов! Отпустите на все четыре стороны — и всё!

— А вот это не вам решать! — рявкнул Самбэк и приказал Адвокату: — Пойди, приведи Берлиоза… Он там поди истомился. Тоже сюрприз ждёт…

Глава 12

Долго ждать сюрприза мне не пришлось. Минут пять не больше. Я даже не пыталась угадать, что за бомбу припас для меня Самбэк, но в том, что мне сделают больно, не сомневалась. Мафиози коротали эту паузу над шифровкой и тихонько бубнили о своём, а Бригадир зачем-то поднялся и встал у стены, облокотившись на неё и скрестив руки. Лицо его было хмурым, а глаза внимательно наблюдали за всем сразу, изредка задерживаясь на мне. А я равнодушно цедила сок, потому что вся пересохла от обильного выделения жидкости в виде пота: аспирин делал свою работу.

Дверь распахнулась и показался Адвокат об руку с каким-то тощим седым стариком в затёртых джинсах и в свитере ручной вязки. Из-за его плеча осторожно выглядывал Док и я успела подумать, что, по-видимому, Самбэк позаботился, чтобы было кому меня откачивать от потрясения после получения его сюрприза.

Вошедшие сделали несколько шагов вперёд и остановились. И все уставились на меня. Я, недоумевая, поискала глазами сюрприз, и остановила взгляд на новеньком.

Старик, как старик… Измождённый, пышная седая грива, как у композитора или художника, небритый подбородок и впалые щёки, седая поросль которых напоминала иней… И глаза… Внимательные, слезящиеся и синие, как у…

Меня охватил нестерпимый жар, я вдохнула поглубже и стала медленно подниматься, не спуская глаз со старика, а тот подался вперёд и тонкие губы его шевельнулись:

— Вероничка…

Боже! Это немыслимо!.. Мой стул с грохотом опрокидывается на пол и я воплю, как на пожаре:

— Па-па-а!!!

И в один прыжок я оказываюсь рядом с группой, с непонятно откуда взявшейся во мне силой гладиатора откидываю к стене Адвоката и падаю на грудь старика…

Это действительно был мой отец. Человек, который подарил мне жизнь. И который её разрушил. Мой папа. Папочка… Восемнадцать лет моей жизни он был единственным любимым мужчиной. Он был защитником, другом, кумиром, царём и Богом… И предателем! Злым гением наших с мамой судеб…

Несколько секунд мы читали всё это в глазах друг друга, невесомо касаясь пальцами щёк, волос и рук, — и молчали. Тишина стояла такая тяжёлая, что сдавливало грудь. И наконец, отец выдохнул:

— Доченька!.. Принцесса моя… Я натворил столько ошибок!.. Прости…

Этого сделать я не могла, но ко мне вернулся дар речи:

— Папа… Папочка… Почему ты такой старый? Что они с тобой сотворили? — я поглубже заглянула в его глаза и ужаснулась: — Ты делаешь им наркотики? Ты наркоман?!

— Нет, я не наркоман, — поспешно отказался отец, — им нужны мои мозги… Ясные и способные работать. И потому я под постоянным контролем. День и ночь…

Мы говорили тихо, но эхо доносило до врагов каждое слово… Слова звенели и падали… Нет, это в ушах дробилось и бухало эхо… Как в бане…

Я вцепилась в плечи отца и задохнулась:

— Ненавижу их!!! Всех до единого… Папа, ты только не сдавайся! Я тебя спасу, я обязательно что-нибудь придумаю…

Он благодарно поцеловал меня в лоб и встревожился:

— Какая ты горячая, Никуша! У тебя жар?!

— Да, папа, у меня жар. Жар и чад. И ад. С самого воскресенья.

Отец осторожно прижал меня к груди:

— Бедная моя девочка! Тебе нужна моя поддержка, а я ничего не могу… — он прервался на полуслове и горячо прошептал: — А Таня?! Таня тоже в беде?!

Я опустила руки и отстранилась:

— Мама умерла. За два дня до своего сорокалетия. Она не прожила без тебя и года. Не смогла. Она слишком любила тебя, папа… — отец застонал и судорожно ухватился за мою руку, но я вдруг вспомнила все свои обиды и завелась: — А ты?! Ты счастлив был в своём Харькове, пока мы с мамой горе мыкали? И где же сейчас твоя молоденькая шлюшка, папочка? Почему не с тобой?

— Мы расстались через год. Я вернулся, искал вас… — жутко волнуясь, стал оправдываться отец, — но вы как сквозь землю провалились…

— Мы переехали в Москву… Срочно. Потому что мама не могла жить в городе, где была счастлива и где ты предал её… — я подняла глаза на отца: какой он жалкий! Весь из себя виноватый… Плечи опущены… И плачет… Да что же он такой безвольный?! И во мне стал закипать гнев: — Что же ты теперь-то плачешь?! Я не плачу, а ты… Где ты был, когда мама умирала?! Она так мучилась!.. Где ты был, когда я мыла вонючие подъезды, когда корчилась за швейной машинкой?! А мне ведь нельзя было… А потом сдавала квартиру, а сама скиталась по чужим углам… Где ты был, когда был мне так нужен?! Поздно плакать, папочка! Ты уже сделал всё, что мог! Ты погубил маму, ты сломал и мою жизнь! Ты убил нашу любовь…

Гнев мой схлынул, но, по-видимому ещё больше поднялась температура и я, как в бреду, подошла к столу:

— Это и есть ваш сюрприз, Самбэк? Ну что вам сказать… Сюрприз удался. Я потрясена. Теперь вы понимаете в кого я такая? В отца! Оказывается наркотики мне на роду были прописаны. Как говорится, генетически закодированы. Я их не искала — они сами ко мне прилипли. А всё из-за папочки! Видать у него дурная кровь. В ней распутство и наркотики…

Самбэк молчал и я обратилась к Марксу. И обиделась:

— А вы не верили, что это Божий промысел… Конечно, это Бог устроил так, чтобы я встретилась с отцом и всё ему сказала! Видите? Вот этот старик — мой папочка! Мужчина, моя единственная опора… — никто не вступал со мной в диалог и я запылала ещё жарче: — Это враньё, что женщина сотворена из ребра мужчины! Полное враньё! Всё как раз наоборот! Это мужики пошли от женщины. Раньше люди умнее были и миром правили женщины. И всё было хорошо. А потом мы расслабились и отдали вам власть… И во что вы превратили мир? В помойку! В полное дерьмо!

— Хватит!!! — очнулся, наконец, Самбэк. — Шоу закончено! Адвокат, уведи химика!

Я ахнула и бросилась к отцу:

— Нет! Стойте! Я ещё не всё сказала!

Адвокат схватил обмякшего отца за плечо и резко повернул к двери. Я запрыгнула на него сзади, но Док успел обхватить меня за талию. Отец обернулся и крикнул:

— Прости меня, Вероника! Прости за всё!

Они скрылись, а я поволокла Дока к дверям и принялась молотить их кулаками:

— Папа! Папочка!!! Я простила тебя!! Давно простила! Я люблю тебя, папа! Люблю, чтобы ты не натворил!

Мой ор стоял в ушах, а в висках звенели тысячи молоточков. Я попыталась освободиться от тисков Дока и встать на ноги, но те вдруг стали как ватные и я чуть не упала. Бригадир подхватил меня на руки и с досадой выплеснул:

— Самбэк! Она вся горит и дрожит! Её надо отвезти в покой и тепло, иначе она совсем свалится!

— Бери с собой Дока и отвезите её к Манане, — распорядился Самбэк.

— А может, лучше к Федотовне? — почему-то воспротивился Сергей.

— Я сказал к Манане, значит, к Манане! — рассердился Самбэк. — Она фельдшер и у неё рука лёгкая. А мне эта безбашенная мадам нужна здоровой. К тому же, от Федотовны эта сумасшедшая может сбежать. Мне не нужны лишние проблемы, хватит и тех, что она уже доставила. Сдадите её Манане и возвращайтесь. Мы будем на фабрике.

Перед тем, как двигаться к цели, доктор сделал мне сложную внутривенную инъекцию и я немного успокоилась. Потом он уселся рядом с водителем и мы поехали в неведомое мне жилище. Я лежала на заднем сиденье, положив голову на колени Бригадира, и изредка вздрагивала, гоня от себя все до единой мысли. Думать о чём-либо, кроме как об отце, я не могла, а думать о нём было невыносимо.

Мне как воздух нужна была передышка и все это понимали — потому в машине было тихо, как на кладбище, и даже уже знакомый мне водитель помалкивал. Сергей мягко и осторожно поглаживал мои плечи и волосы, а когда он нечаянно касался моей щеки, я ощущала дрожь его пальцев — и даже в том полубредовом состоянии, в каком находилась, понимала, что он очень взволнован. Я положила свою ладонь ему на колено и он откликнулся благодарным касанием моей руки, затем принялся перебирать мои волосы и эта ласка умиротворила меня настолько, что я задремала.

В таком бессознательном виде с помощью Дока я и перекочевала в объятья Бригадира по приезду на место. Пока он нёс меня в лифт, я уткнулась носом в его шею и, сомлев в родном запахе, безотчетно поцеловала шарик сонной артерии. Сергей вздрогнул и мимолётным поцелуем коснулся моей шеи. Я не видела, заметил ли Док наши нежности, но услышала его голос:

— Она такая хрупкая и нежная, но характер! Настоящий боец! Так на Самбэка попёрла, что я сам до смерти испугался, как бы он не переломил её, как берёзку.

— Как берёзку… — с грустью повторил Сергей и я снова шевельнула губами на его шее.

И затихла, гоня от себя воспоминания нашего счастливого прошлого. Откуда Доку знать, что тогда, в юности, Сергей звал меня своей Березкой — ведь моя девичья фамилия Берёзкина! А только зря я позволила себе эти сантименты! Последовавшие за этой трогательной поездкой в лифте события показали, что мне нельзя расслабляться ни на секунду. И начались они в самый нежданный момент.

Я ещё не видела лица женщины, открывшей нам дверь, но всё уже поняла по проникновенным интонациям её бархатистого голоса, когда она, радостно воскликнула:

— Русланчик! — и тут же, увидев меня, напомнила мне взвизгивание Лидии: — А это у тебя что за баба? Прижимается, как к своему!

«Так вот почему он не хотел везти меня к ней!». Молниеносная догадка наотмашь стегнула по трепещущей ещё душе и я, обмякнув, со стоном свесила голову с плеча «Русланчика».

— Уймись, Манана! — резко осадил её Сергей. — Самбэк велел тебе ухаживать на этой больной девушкой… — мы вошли в квартиру и он уверенно отнёс меня в какую-то комнату. — У тебя тут всё чистое застелено?

— Да всё чистое… — потерянно подтвердила Манана. — Кладите вашу девицу и уходите. Я сама её раздену и уложу как след ует…

Я ухватилась за крепкую шею Бригадира и, открыв глаза, показала характер:

— Нет! Уходите вы! Раздеться мне поможет доктор. Я доверяю одному ему… — И с болью подумала: «А вы пока пошепчитесь о своём… По-семейному…».

Польщённый моим доверием доктор с энтузиазмом принялся разоблачать меня, ни сном ни духом не предполагая, что, позволив ему полюбоваться на обнажёнку, я хотела всего лишь разжечь ревность Сергея — ах, забыла: Руслана! И доктор словил свой кайф, тем более, что сама я не могла двинуть ни рукой, ни ногой, поскольку одеревенела, едва услышала, как нетерпеливая Манана прижала Сергея прямо за дверью моей «палаты»:

— Русланчик, я так соскучилась! Отец неделю был в рейсе, а ты ни разу не пришёл… Я тебе уже надоела? Или ты к Райке опять таскаешься?

— Отстань, Манана! Потом поговорим. Сейчас я занят… — напряжённым голосом отбивался Сергей от назойливой обожательницы. — И не ори так громко… Отец вернулся?

— Вернулся… вернулся… Утром… — торопливо ответила Манана и снова взялась за своё: — Русланчик, пойдём в кухню… Там никого…

От боевого натиска темпераментной хозяйки дома Бригадира спас Док, крикнув: — Манана! Принеси чистую сорочку! — и продолжил стягивать с меня остатки одежды.

Хозяйка пришла скоро и, подав Доку сорочку, поспешила обратно. И я услышала её удовлетворённое резюме:

— Тощая такая! Посмотреть не на что. И бесстыжая: сидит голая перед мужиком… А Док весь цветёт, словно ему красоту невиданную показали…

— Да заткнёшься ты, в конце-то концов?! — вспылил Сергей и крикнул: — Док! Давай, поторапливайся! Нас ждут!

— Погоди, Бригадир! — ответил розовый, как поросёнок, и довольный Док. — Я ещё укол ей сделаю и пульс проверю. И Манане инструкцию выдам!

Надо отдать должное доктору, раздевал меня он очень почтительно, не распуская рук и не пялясь во все глаза, — но и не торопился одеть. А перед тем, как сделать укол, долго поглаживал мою ягодицу: единственно из-за ради обезболивающего массажа, разумеется. Наконец он позволил войти Сергею и тот влетел, как пуля, и повис над моей кроватью.

Док увёл Манану на инструктаж и я воспользовалась их отсутствием:

— Нагнись ко мне, Бригадир, хочу спросить кое-что… и сказать… — Сергей наклонился и я задала свой тяжёлый вопрос:

— Скажи, они убьют нас обоих? И папу и меня?

— Не думаю. У Самбэка другие планы, — коротко ответил Сергей.

— Кажется я поняла, какие именно. Пригляди за моим отцом, пожалуйста… Кроме как на тебя мне его не на кого оставить… — попросила я и закрыла глаза. — А теперь иди. Обо мне не думай. Я уже приняла решение. И ничего не боюсь. Иди… Русланчик… Прощай… — и я отвернулась к стене.

Я слышала, как доктор щупал мой пульс, как что-то сказал Манане и Сергею — но никак не реагировала. Меня теперь волновало лишь одно: легко ли открываются тут окна? Вот дождусь ночи и проверю… Двенадцатый этаж… Всё кончится быстро и безболезненно…

Другого выхода у меня нет, потому что Самбэку я нужна, чтобы шантажом заставлять отца делать наркотики — а этого я не могу им позволить… А ещё он знает про Никитку. И, наверняка, собирается сделать меня покладистей и заставить повлиять на отца. А если случится чудо и я выскользну, меня поймает Харлам… Да и у Марчелло с его командой есть за что со мной посчитаться. А у Сергея другая… Как ни крути, я в тупике. В полном дерьме… Ну так хоть полетаю напоследок…

Лечение Дока подарило мне три часа сна и я подкопила немного силёнок — по крайней мере, достаточно чтобы подняться. И самостоятельно дойти до туалета. А на выходе меня уже поджидала Манана:

— Зачем вы встали с постели? Доктор не велел вам подниматься одной. Надо было позвать меня… — я примиряюще улыбнулась и она спросила: — Вам что-нибудь нужно?

— Да. Много чего… — не стала кокетничать я. — Во-первых я ужасно голодная. Во вторых, мне нужно что-то надевать на сорочку. А в-третьих, мне необходима горячая ванна. До зарезу! Ну и наконец, я не такая беспомощная, как вам расписали, и могу обходиться без поводыря и без няньки.

— Сей момент всё будет, — пообещала моя опекунша, — пойдите, пока полежите. Через полчасика я приглашу вас обедать…

Продекларированные полчасика у меня ушли на размышления: главным образом на обоснование принятого решения. Я смотрела в потолок и удивлялась: это что же происходит? Я нашла отца, отыскала любимого — и нет меня несчастней?! Более того, от полной безысходности я вынуждена решиться на крайние меры. Умопомрачительно!!!

Ну что ж… Оценим ситуацию… Хорошо то, что я никому ни чего не долж на и кроме бабушки плакать по мне особо не кому. Тоська, само собой, погорюет, что лишилась ценного кадра, но Нолик найдёт, как её утешить. Сергея приголубят Манана и некая Раиса… А я для него уже далёкое прошлое: он ведь не успел реанимировать нашу любовь. Отец… Он должен почувствовать облегчение оттого, что не увидит больше моих укоряющих глаз, да и посвободней будет в принятии самостоятельного решения. Тётю Мусю я успела отвратить от себя настолько, что она даже не подумает интересоваться моей судьбой… Миша уже оплакал меня — если, в принципе, плакал… Ну, а остальные, включая кота Тихона, не удивятся тому, что я глаз не кажу — они уже привыкли к моей забывчивости.

Получается, что я никого не подставлю… Кроме бабушки… И Никитки. Но он ещё маленький и скоро меня забудет. Можно было бы сказать о сыне Сергею — но это если бы он не был бандитом! А так нет. Нельзя ему доверить ребёнка. Тоська позаботится о моём мальчике! О моём белокуром и сероглазом маленьком принце…

Вы только посмотрите, какая польза получается от того, что я никому не нужна! Вот она всамделишная свобода! Самая крутая свобода! Да я просто счастливица!

В аккурат к окончанию этого этапа размышлений Манана позвала меня к столу и я, облачившись в принесённый ею голубой банный халат, потопала в кухню. Это будет моё последнее чревоугодие и я постараюсь насладиться едой и не нажраться до безобразия: негоже пластаться на асфальте с набитым брюхом, а то буду выглядеть, как куча дерьма. Я представила себе упомянутую кучу с табличкой типа: вот и всё, что осталось от Вероники Татушкиной, почившей вбозе… И задумалась: нет правильнее будет всуе… В голову полезла нецензурная рифма и я развеселилась…

— Ой, как славно! Вы уже улыбаетесь! Значит пошли на поправку! — оживилась Манана, а я мысленно дополнила её фразу невысказанным: и свалите отсюда на три буквы…

Но радовалась она вполне искренне и я, решив делать приятное и дальше, усиленно нахваливала её незамысловатую стряпню. И хотя поданное ею пюре не было воздушным, ягнятина в подливе мне понравилась, да и салат был свежим и душистым от обилия накрошенных в него трав. А уж кофе по-турецки был воистину отменен!

Вот за кофе-то я и удивила нас обеих, предложив Манане, бодрым голосом:

— А давайте выпьем на брудершафт!

— Коньяку? — мигом согласилась она и полезла в шкаф за бутылкой и рюмками.

«И зачем я это затеяла? — шевельнулась во мне старательно спрятанная ревность, — уж не для того ли, чтобы добровольно оставить ей в наследство своего Ёжика?». А почему бы и нет?! Ведь мы с ней, фактически, родственницы: с одним мужчиной спим, хоть он и рядится в разные имена! Нет, вру… Спит с ним она. А я просто люблю. Да. Всё ещё люблю… Досмерти.

Я смотрела на Манану и наполнялась завистью и тоской: вот эти статные бёдра и эту высокую грудь он ласкал, когда я маялась без него в одиночестве. Целовал эти пухлые губы и смотрел в эти чёрные, как ночь, глаза под высокими тонкими бровями, обнимал эти полные плечи… Интересно, как он называет её в минуты страсти? А она должно быть кричит, как горлица… И это возбуждает его ещё больше… О, Господи! И это тоже я должна пережить?! Но ты же знаешь, что я выдержу — иначе пожалел бы меня…

— Что-то вы погрустнели, Вероника, — заметила Манана, наполняя рюмки, — не надо расстраиваться: всё у вас как-нибудь наладится.

«Я не хочу как-нибудь!! Я хочу быть с ним!!!» — хотелось мне крикнуть ей прямо в лицо, но я заставила себя улыбнуться и принять от неё рюмку. Мы выпили и, слегка соприкоснувшись щеками, сели. Манана налила нам кофе и я заметила:

— А ты хорошо пахнешь. Это какие духи?

— Да я толком не знаю, — смутилась она, — там, на коробочке, длинное что-то написано, не по-русски. Мне их Руслан подарил. Вот я и мажусь ими… Главное, что ему нравится…

— Ты его любишь?

— Люблю ли я Русланчика? — удивилась моему вопросу Манана. — Да я по нему с ума схожу! — она зажмурилась и засияла: — Он такой сладкий! Если бы ты только знала, какой!..

«Мне ли не знать?! А мы, оказывается, единомышленницы… Разве это не славно?» — подумала я и онемевшими губами продолжила самоистязание:

— А он тебя… любит?

Манана померкла и честно призналась:

— Не знаю… Иногда мне кажется, что да, а иногда… Он становится таким чужим…

Иногда, всё же «да»… А она красивая! Правда старше Сергея лет на пять, шесть — но морщин нет и кожа белая, гладкая…

Из прихожей послышался какой-то шум и Манана встревожилась:

— Отец пришёл… Ты уж поскромней с ним, пожалуйста. И запахнись. Он у меня знаешь какой строгий! Подожди, я тебя с ним познакомлю…

Ну уж нет! Знакомство с ещё одним мафиози мне не под силу. Я решительно поднялась:

— Пойду я. Прилягу. Что-то знобит меня опять. И голова заболела.

Манане моё намерение явно понравилось:

— И правда ты побледнела. Иди ложись, я схожу за лекарством и сделаю тебе укол.

Ещё укол?! Да я вся уже истерзана: уколами, ударами, мыслями! Всё моё сердце обколото, вся душа загажена, всё мысли спутаны… Скорей бы ночь… И окно…

Отлежавшись с час и укрепившись в решении покончить со всем этой же ночью, я отправилась в ванную. Манана была уже там: что-то стирала. Заметив меня, она улыбнулась:

— Отец поел и пошёл спать. А я сейчас отожму полотенца и приготовлю тебе ванну.

Я кивнула и застыла в дверях.

Наблюдая за хозяйкой, я спохватилась: надо бы трусики постирать! И посушить феном… Не стану же я лететь с двенадцатого этажа и без трусов! А вдруг кто-нибудь на балконе будет сидеть, звёздами любоваться? С моей стороны будет хамством показывать им свой худосочный зад, не говоря уже о других подробностях… Это верх неприличия. Я не такая халда…

Манана управилась и, вымыв ванну, ушла, а я открыла воду и примостилась к раковине, продолжая обдумывание ночного ритуала. «…Надо будет полиэтилен навернуть под халатик, — планировала я свой последний прикид, намыливая ажурные белые кружева, — а то такой дивный цвет халатика испорчу кровавыми брызгами…»

Делала я всё на автомате, тупо и меланхолично, стараясь не прислушиваться к тому, что жило своей отстранённой жизнью в моём подсознании, потому что это был такой сгусток боли, отчаяния, сожаления и ещё, Бог знает, чего, что извлечение его на свет Божий, могло доконать меня досрочно. А мне хотелось ещё пожить… несколько мгновений… и уйти в вечность чистой — если это возможно в принципе, в широком смысле…

Я заправила воду ароматами и мыльной пеной и устало растянулась в ванне. Боже, как прекрасно жить! Даже несчастной и одинокой, даже в плену у мафиози… Вода ласкает, расслабляет, убаюкивает… И растворяет в себе всё. Всё, что внутри, но не снаружи. Не тупики, не страхи, не проблемы. У меня нет выхода… И не надо бояться! Смерти нет, потому что её нельзя почувствовать, осознать. «Есть только миг между прошлым и будущим, лишь он один он называется жизнь» — уговаривала я себя…

Глава 13

Я не торопила ночь, но она пришла. Пришла сама, как всегда обыденно и неотвратимо. Звёздная и лунная — настолько лунная, что я видела всё также ясно, как днём.

В доме Мананы стало тихо и я, крадучись, пошла обследовать окна. Никаких воспоминаний, никаких сомнений — одно лишь дело! Последнее дело сумасшедшей Ники, неудачницы и бунтовщицы…

Окно в моей темнице было не просто крепко забито, но и зарешечено. Это говорило о том, что в некоторых случаях больных тут содержали под замком. Мне повезло: Манана не стала запирать меня на ночь, считая слишком слабой для бегства. Да и как бежать, если входная дверь на ночь заперта на огромный гаражный засов с замком? И ключ, как в сказках, должно быть, под подушкой у чудовища.

Когда я обнаружила, что окна в гостиной и в кухне тоже наглухо зарешечены, меня охватила паника: мысль о том, что мне не удастся выполнить задуманное была страшнее самой смерти — так одержима я была в своём решении! Это означало бесконечный ужас — а на подобное у меня уже не было сил. И я очень боялась за Никитку и бабушку. И за отца.

В полном отчаянии и, плавясь от жара, я стояла в кухне у окна и лихорадочно искала способ как достичь своей цели. Что же делать?! Моя съехавшая крыша скрипела со страшной силой и выпустила, наконец, неокрепшую ещё мысль. Вылетев на свободу, эта мысль расправила крылья и распростёрлась надо мной, как освободительница от всех проблем.

Ну что ж… Значит я ещё раз приму ванну… Разумеется, будет больно и не так приятно, как лететь, но ничего другого в голову не идёт… Теперь надо найти что-то острое. Нож, например… Как ни странно, ножи у Мананы оказались на виду: неужто она так доверилась мне? Не заперла, не спрятала ножи… Вот, что значит любить одного мужчину! Прямо-таки родственные души! Старшая и младшая жёны… Только любимая жена не я.

Я попробовала острие ножа: наточен хорошо! Хоть в этом повезло.

И вот я, почти счастливая, иду в ванную на последнюю процедуру — и слышу крик! Страшный, утробный крик Мананы. О, Боже! Что там случилось?!

Я лечу в её спальню, добегаю и останавливаюсь, как вкопанная: окно в спальне Мананы разбито и в него один за другим втюхиваются мужики. И это на двенадцатом этаже! Раз, два, три… четыре! На них черные костюмы и маски и они рассыпаются по просторной комнате. Один из них хватает Манану — и через пару секунд она, уже в наручниках, носом вниз лежит на своей кровати. А я стою!

Но вот меня кто-то толкает в спину и я влетаю внутрь, а вслед за мной, врывается пожилой мужик в семейных трусах: хозяин — больше некому. Он орёт и размахивает пистолетом. Недолго: кто-то стукнул его по всклокоченной башке и он рухнул на пол. «Ключи от входной двери!!! Быстро!!!» — рявкнул один из оккупантов и Манана указывает ему подбородком на комод… Тот, пока его товарищ надевал наручники на хозяина, отыскал ключи и вышел.

А я всё стою. Столбом и с ножом в руках. Словно невидимка…

Ну, наконец, и обо мне вспомнили — не обидели! Сильные руки в чёрных перчатках обхватывают меня сзади за талию и отрывают от пола. Я открываю рот и начинаю сыпать «оберегами». И размахивать руками. С ножом! Чья-то ладонь перехватывает моё запястье и нож падает. «Слышь, брат, надо её притушить, — советует обладатель цепкой руки, тому, кто держит меня в отнюдь не любовных объятиях. — Она совсем бешеная». И я тут же подтверждаю эти слова вцепившись зубами в его пальцы. Мужик хватает меня за волосы и я слышу крик Мананы: «Не трогайте Веронику! Она не наша! Она заложница!».

Я на секунду затихаю. От изумления: надо же! Защищает меня! А что бы она сделала, если бы узнала, что я её непримиримая соперница? Додумав эту мысль, я снова начинаю орать. В комнату заходят трое в штатском, за ними следует четвёртый оккупант:

— Забирайте свою добычу, следаки. А мы пойдём. Эта дикарка наша.

— Спасибо, коллеги. Уносите её отсюда поскорей, а то она всех загрызёт…

— А не загрызёт, так в мате утопит, — ворчит мой захватчик и, зажав меня под мышкой, тащит к выходу.

Я продолжаю ругаться и слышу: «Она же босиком!». И мысленно радуюсь: хорошо, что я успела надеть трусы! А то бы сейчас опозорилась вконец… Один из идущих сзади шарит на обувной полке и подхватывает мои сабо. Молодец! Сориентировался. Правильно определил размер… Я на время стихаю: чувствую, что пылаю. И силы закончились.

В лифте я уже только пыхчу и агрессор в маске вполне добродушно замечает:

— Хорошо, что ты угомонилась! А то я уже собрался скотчем варежку тебе залепить.

Остальные трое смеются. И я осмеливаюсь спросить:

— Вы чьи?

— Как это чьи? — удивляется один из четвёрки, другой хмыкает, а третий шутит: — Свои.

— На кого работаете? — уточняю я. — На Харлама или на Челнокова?

— На того, кто платит, на того и работаем, — ответил тот, что держал меня.

— Сволочи!

Все четверо ржут и укушенный мною просит:

— Расскажи ещё, как ты сделаешь яичницу из восьми яиц. Мне понравился твой рецепт.

Все снова ржут. И самый «короткий» из гренадёров сквозь смех и уже на улице дополняет заказ укушенного:

— И про приправу из хренов тоже. К мзде на блюде. Это было виртуозно.

— Будете смеяться надо мной я приготовлю экспериментальное блюдо! Эротическую пиццу из всего озвученного. И скормлю бродячим псам… — обиделась я и затряслась в руках хохочущего похитителя.

Трое его товарищей, согнувшись от смеха, потопали к своему микроавтобусу, а мой — к чёрному буммеру. Дверцы открылись и он закинул меня на заднее сиденье, рядом бросил мои сабо.

— Забирай заложницу и поспешай. И смотри, Петрович, будь осторожней: она совершенно сумасшедшая…

— Опять Петрович?!! — вскрикнула я и брякнула: — Гоп твою мать! Какой оргазм!

И Петрович и похититель зашлись хохотом. Смех их не был похож на сатанинский — и я смирилась со своей участью. Тем более, что жар мой рос стремительно… Чего мне бояться? Того и гляди сдохну от простуды. И тогда уж точно никому не достанусь… Сгорю.

Озноб сотрясал моё тело и мысли. Я пыталась выхватить на ходу хоть какие-то объяснения случившегося — но ничего не получалось. Скукожившись под лёгким пледом, я терзала память и не могла припомнить сегодняшний день полностью. Наверное, я уже в пути за галюнами — оказывается, такое можно испытать и без наркотиков. Если температура под сорок, как у меня. И это очень некстати, поскольку интуиция велела мне вспомнить что-то важное. Но что?

— Как ты там, девочка? — поинтересовался Виктор Петрович весьма встревоженный моим состоянием.

— Хреново… — выдавила я сквозь стучащие зубы. — Горю и мёрзну одновременно.

— Сейчас остановимся. Погреешься чаем и поищем что-нибудь в моей аптечке.

С больной головой я плохо ориентировалась во времени и в пространстве и не знала ни как долго мы едем, ни куда держим путь. В принципе, меня это уже не интересовало, но надо было спросить… Кому надо? Зачем?

— Петрович, куда мы едем?

— На юг, на конспиративную квартиру. Ты взята под защиту, как ценный свидетель.

— Значит я в опасности?

— В некотором роде да, — уклончиво ответил Петрович.

В опасности, в опасности, в опасности… — дребезжало в мозгу. Кто в опасности? Я? Никитка… Вспомнила!!! Никитка!

— Петрович!!! Я вспомнила! Мой сынок в опасности! Самбэк знает где он! Никитке нельзя оставаться в Астрахани! Будет беда!

— Не будет, — коротко подумав, заявил Петрович. — У тебя есть кому позвонить, чтобы его привезли к тебе?

— Да, есть… Бабушка… — и я дала доброхоту телефон в Астрахани.

Выполнив то, что назойливо подсказывала мне интуиция, я облегчённо вздохнула и позволила своему сознанию потеряться… Сквозь его уплывающий шлейф, не разбирая ни слов ни интонации, я слышала, как Петрович что-то бубнил в трубку и едва он замолчал, канула в никуда.

Весь дальнейший путь я помню как в тумане и думаю, Петрович изрядно со мной намучился, а уж о том, как он справлялся с деликатными проблемами на «технических» остановках и задумываться неловко. Впрочем, кажется, такой казус был всего один раз…

Тем не менее к месту назначения он меня довёз и сдал из рук в руки хозяйке гостеприимной квартиры и бабушке, которая уже несколько часов томилась тревожным ожиданием. Сама я не помню момент встречи, поскольку была без чувств, когда Петрович внёс в меня в дом, зато лица своих родных, выплывшие из марева бесчувствия на следующий день, навсегда отпечатались в моей памяти.

Лицо бабушки было скорбным, а мордашка сына — испуганной. Бабушка, обнимая Никиту, сидела на стуле возле моей постели и легонько покачивалась. За их спинами стояла незнакомая мне пожилая женщина и удовлетворённо улыбалась.

— Слава Богу, Никуша! Слава Богу ты очнулась! — бабушка вытерла подмятые временем щёки и призналась: — Ну и задала ты нам жару! Но всё позади. Кризис миновал и ты пошла на поправку…

— Кризис?

— Да, внученька! Ведь у тебя воспаление лёгких… Это огромная удача, что Полина Аркадьевна оказалась врачом и быстро поставила правильный диагноз!

— Полина Аркадьевна?

— Полина Аркадьевна — это я, — представилась незнакомка. — Вы у меня в гостях.

— Спасибо… Вы наша спасительница. Если бы не вы… И не Петрович…

— Молчи, молчи, Никуша! — заторопилась бабушка. — Потом всё расскажешь, тебе пока ещё рано болтать. Не утомляйся, мы потерпим… Сейчас мы покормим тебя и ты поспишь… Тебе нужен полный покой!

— Покой… Какое счастье! С тех пор, как ты сунула мне свою воблу, я не знала покоя…

— Воблу?! — изумилась бабушка. — Причём тут вобла?

— О, ба! Кабы ты знала, насколько притом!.. — заволновалась я и Полина Аркадьевна решительно прервала наш диалог: — Всё, всё, всё! Никаких разговоров! Вам нельзя расстраиваться, Вероника! Все разговоры оставьте назавтра.

И я легко покорилась доктору. Бабушка поскакала на кухню и Никитка, наконец-то, дорвался до своей немощной мамочки. Он забрался ко мне под одеяло и затих, надеясь, что его не заметят. Я перебирала его светлые кудряшки и наслаждалась исходящим от них запахом солнца и пыли, а он напряжённой и оттого ровной ладошкой гладил моё плечо.

В таком благолепии и застукала нас бабушка и Никитка был немедленно изгнан, а я напоена горячим бульоном. Весь остаток дня я спала, принимала снадобья и упивалась горячим чаем с молоком, а со следующего утра снова закрутилась в вихре поразительных событий и новостей. Не долго продлился мой покой!

Утро началось с весёлых укоров бабушки.

Я любовалась на чистое голубое небо за окном и наслаждалась осознанием того, что, среди своих и в безопасности, когда, опережая Никитку, ко мне влетела бабуля и заявила прямо с порога:

— Не знала я, что ты такая врушка, Никуша! Проснулась, смотрю, а от тебя эсэмэска пришла: «Ба я полном порядке в Москве хорошая погода». И вчера, между прочим, похожая брехня пришла и позавчера, когда Вовчик вёз нас в машине сюда и я тряслась от страха за тебя. Это что же ты себе позволяешь?

Вопреки бабулиным ожиданиям мне не стало стыдно и я беззаботно рассмеялась:

— Ба, прости! Это Тоська по-моему наказу тебя дурит. Я не хотела, чтобы ты волновалась и придумала такую хитрость.

— Теперь тебе вовек не видать моего доверия! — игриво заливалась бабушка. — Ишь до чего додумались со своей хитроумной подружкой!

Никитка с бесенятами в глазах смотрел то на меня, то на бабулю и я воспротивилась:

— Не шуми, ба! Не позорь меня перед сыном, не роняй мой безупречный авторитет!

— Ну уж и безупречный! — не унималась ба. — Не обольщайся! Он всё видит и мотает себе на ус… — Никитка обошёл бабулю и закрыл меня от неё своим телом. — Ах, и ты против меня! — разбушевалась ба, театрально закатывая очи. — Хочешь таким же непутёвым вырасти?

— Бабушка, ты у нас старшая, а значит мы все в тебя, — осмелился выступить Никитка.

«Ах вы…» — открыла рот наша неугомонная старушенция и я поспешила направить её энергию на конкретное дело:

— А ты возьми, да отбей Тоське ответ: мол, ты, Тося, врушка, Ника уже два дня со мной. Она не только не обидится, а даже обрадуется, потому что тоже волнуется за меня. И может быть догадается позвонить. Её звонок сильно поспособствует моему выздоровлению.

— Хитрюга!.. — с улыбкой проворчала бабушка и отправилась исполнять мой совет.

Завтракали мы втроём и это меня встревожило:

— А Полина Аркадьевна где? Почему не с нами? — спросила я, управляясь с сочной домашней котлетой.

— Не знаю, ласточка. Она отказалась от завтрака. Проснулась сегодня рано и была какая-то смурная, расстроенная чем-то. Потом заперлась в своей комнате и не показывается… Боюсь, как бы она не приболела…

Наспех заглотнув чай, я поползла на разведку.

На мой острожный стук никто не ответил и я осмелилась заглянуть в комнату хозяйки. Та сидела на кровати и рассматривала какие-то фотографии. Я вошла и она поспешно захлопнула альбом:

— А… Это ты, Вероника… Тебе что-нибудь нужно?

Лицо её было усталым и печальным. Я опустилась перед ней на колени и заглянула в её влажные глаза:

— Нужно, Полина Аркадьевна. Мне нужно знать, что у вас случилось и не могу ли я чем-то помочь. Вы не больны?

Она покачала головой, подняла меня с полу и усадила рядом с собой. Я обняла её мягкие плечи:

— Миленькая вы наша Полина Аркадьевна! Вы расскажите мне, что вас так мучает, и вам станет легче. Ведь вы теперь не чужой нам человек. Вы такая родная! С первой минуты, как я оказалась здесь, я чувствую себя как дома… И от всего сердца хочу вам помочь…

Полина Аркадьевна погладила мою руку и прослезилась:

— Ласковая моя девочка!.. Я тоже уже привязалась ко всем вам. У тебя такая чудная бабушка… Она заражает всех своим жизнелюбием… А Никитка… Тот вообще… Он так похож на моего младшенького… Вот о нём-то я и горюю…

Я слегка сжала свои объятия:

— Расскажите мне о нём… Поделитесь своим горем…

И она сдалась, начала рассказывать:

— Он был чудным, любящим мальчиком… Таким чистым и ласковым. Жизнерадостным… Всегда старался помочь… Стихи писал… Все говорили мне, вот, мол, у тебя будущий поэт растёт… — она стёрла с альбома упавшую на него слезу и продолжила: — Я ведь одна растила своих сыновей. Их отец рано умер. От пьянства. Потому что был слабохарактерным и друзей слушался. Оставил меня одну с двумя детьми. Но я справлялась с мальчишками и всё было хорошо… А потом старшего забрали в армию и Котик изменился. Раньше он был тихим, неуверенным в себе, а тут вдруг стал каким-то резким, взвинченным, грубил мне, исчезал надолго… — голос её стал прерываться и она, закинув голову, прошептала: — А потом пропал совсем… Погиб.

Моя интуиция заметалась, как угорелая, и я поспешно выпалила вопросы:

— От чего он погиб? Когда?

— Ровно семь лет назад, — последним выдохом ответила Полина Аркадьевна. — Наркотики…

Наркотики! Опять эти проклятые наркотики!! Это какой-то бич! Замкнутый круг! Я непроизвольно потянулась к альбому и тут же отдёрнула руку… И выдавила из себя:

— Покажите мне его…

Протягивая мне фотографию, Полина Аркадьевна уронила альбом. Тот распахнулся и я увидела её «старшенького» прежде, чем «младшенького».

— Это же Костик, — вяло констатировала я, не взглянув на фото.

— Ты знала его?! — приглушённо вскрикнула мать моего любимого.

— Да. Мы учились в одном колледже… — я заглянула в её смятенное лицо и ошарашила нелепым вопросом: — Это Волгоград? Я сейчас в Волгограде?

— Да… А ты, что не знала?!

— Нет, не знала. Просто не задумывалась об этом… — я, наконец-то, посмотрела на портрет Костика и, обмирая, спросила: — А его старший брат… Он не с вами?

— Нет, не со мной. Я даже не смогу сказать где он и с кем. Когда он вернулся из армии и узнал всю правду о Костике, то сказал, что не успокоится, пока не отомстит. Пошёл на службу в наркополицию и теперь где-то воюет с этой нечистью… Вероника, что с тобой?! Ты так побледнела! И вся дрожишь…

Что со мной?! А ничто! Полный абзац. Я стала каменной бабой. Только тряслась как горох на грохоте. И в башке пламя… Или полымя…

Полине Аркадьевне пришлось сделать мне укол, чтобы я перестала стучать зубами и смогла внятно произнести хоть слово. Вместо объяснений я попросила оставить меня одну и накрылась одеялом с головой. И в ней стали появляться связные мысли.

Мой любимый, мой Ёжик никакой не бандит! Он герой. И это он спас меня, это он организовал похищение… Бедный мой, как же тебе тяжко в той клоаке! А может быть и отец не мафиози? Папочка… Рядом с отцом своего внука… О котором не знают оба… А друг о друге они знали? Знал ли Сергей, что химик Берлиоз мой отец? Боже, как всё запуталось! Как змеиный клубок с ядовитыми жалами и скользкими вервиями… Неужели весь этот ужас был написан в моей судьбе? Эти нелепости, эти гонки, стрельба, перекошенные лица наркоманов и мафиози… Да это судьба. Это она привела меня в дом Сергея, в аккурат в объятия его матери. Значит, это всё-таки был Божий промысел. Я должна была пройти через ад, чтобы обрести, наконец, свою семью. Мою семью, разбросанную по стране…

Где ты, Серёженька? Где-то забился в одиночестве и думаешь обо мне? Или утешаешься на пышной груди какой-нибудь очередной Мананы? Как теперь всё у нас будет? Оживёт ли наша любовь? Ведь мы стали другими… Ожесточёнными… И ты такой суровый, безжалостный… Но я отогрею тебя. Потому что люблю. Люблю тебя, каким бы ты ни был…

Мне стало душно и я откинула одеяло. Оно было мокрым… От слёз? Неужели я плачу?! Я не плакала со дня смерти мамы, даже на её похоронах мои глаза были сухими! Я не позволяла себе плакать, чтобы быть сильной. И вот я плачу. Плачу от счастья… Потому что есть кому плакаться. Теперь у меня есть семья и я могу быть слабой.

Через пару часов дверь приоткрылась и я увидела озабоченное лицо бабушки. Я улыбнулась ей и она влетела в комнату:

— Никуша! Что с тобой было? Я ничего не понимаю… — она прищурилась и испуганно воскликнула: — Ты плакала?! Я сто лет не видела твоих слёз!

— Ну, тут ты сильно преувеличиваешь, ба. Не сто, а всего лишь семь. Я не плакала, потому что нельзя было. Чтобы не ослабеть. А теперь я могу быть плаксивой девчонкой, теперь всё по-другому. Всё налаживается.

— Ничего не понимаю! Что по другому? Не темни! — начала сердиться бабушка. — Ника, не заговаривай мне зубы! Давай-ка выкладывай всё, как есть! Колись, чёртова внучка!

— Ба! Разве наш дед был чёртом? Или ты на себя намекаешь?

— Ника!!!

— Ну ладно. Зови сюда Полину Аркадьевну и Никитку. Буду колоться принародно.

Бабушка стрельнула в меня недоверчивым взглядом и послушно отправилась за остальными членами нашей семьи. И скоро все они робко вошли и испытующе уставились на меня. Полина Аркадьевна уже не выглядела такой удручённой, как утром, но чувствовалось, что она ждёт от меня чего-то особенного: в серых глазах её прятались тревога и надежда — обруку. И я, наконец, поняла почему с самого начала она показалась мне знакомой: Сергей был здорово похож на мать.

— Ну! Вероника, не тяни! — призвала меня к ответу бабушка.

— Рассаживайтесь, мои дорогие. И поудобнее… — предложила я и поманила Никитку к себе на кровать. — Мне надо вам кое-что сказать. Важное.

Бабушка решительно угнездилась у меня в ногах, а хозяйка осторожно присела на стул. Я обняла Никитку и ободряюще улыбнулась:

— Милые мои женщины! Пришло время открыть вам все свои тайны. Не все сразу, конечно, но главную я открою сейчас… Полина Аркадьевна, родная моя… Никита ваш внук. Ваш родной внук. Сын Сергея. Наш с Серёжей сыночек.

Никитка вцепился в меня, Полина Аркадьевна схватилась за грудь, а бабуля открыла рот, но тут же его захлопнула и по тому, как судорожно она сглотнула, я поняла, что моя хулиганистая ба проглотила с десяток своих «оберегов».

Глава 14

Мы плакали. Причём рыдали все, включая Никитку. Начала эту беспрецедентную прорёвку Полина Аркадьевна, потому что, когда она рванулась к внуку, ноги не послушались её и слёзы бессилия полились сами собой. Бабушка, которой не удалось скинуть эмоции русским народным способом, почти сразу присоединилась к ней, но у неё хватило сил встать и прижать новоприобретённую родственницу к груди. Слившись в едином порыве, они ещё пуще истекли слезами и тут уж и я не выдержала. Ну а Никитка, который ни разу в жизни не видел меня плачущей, просто испугался и расплакался безотносительно к своему новому статусу, а оттого лишь, что жалел мамочку.

Итак, мы развели несусветную сырость и мне, как провокаторше, пришлось взять всё под контроль. Я утёрла глаза себе и сыну и нашептала Никитке, что коль скоро он у нас единственный мужчина, ему надо успокоить обеих бабушек. И он применил к ним шоковую терапию — встал перед ними и топнул ногой:

— Хватит! Хватит реветь! А то я никогда больше не буду есть вашу противную геркулёсовую кашу! И буду неприлично ругаться, как бабушка!

Терапия подействовала: бабушки впали в шок. Обе. И обе всплеснули руками:

— Что ты сказал?!

Никитка немного стушевался и я решила его выручить:

— Он сказал, что нечего тут слёзы лить, а пора заняться делом! Бабушке Рине идти готовить обед, а бабушке Поле принести альбом с фотографиями и показать ему папу! А то папа приедет, а сын его не узнает. Это будет неправильно.

Сынок похлопал ресницами, но оспаривать мой вольный перевод его нешуточных угроз не стал. Обе бабушки подчинились и уже через несколько минут Никитка, уютно устроившись между мной и Полиной Аркадьевной, увидел своего отца — папочку, который даже не подозревал о его существовании.

Я с не меньшим любопытством, чем Никитка, вглядывалась в моменты жизни моего любимого, зафиксированные на плёнке, а его детские фото наполнили моё сердце нежностью. Новоиспечённая бабушка взволнованно комментировала просмотр и не упускала ни одного удобного случая, чтобы приласкать свалившегося с неба внука. Я тоже не сачковала в этом деле и через час Никитка сомлел от ласки и отложил альбом на потом. Баба Поля, наконец-то, дорвалась до объятий и поцелуев и, разрумянив моего сыночка до спелого яблочка, повела его на прогулку.

А я почувствовала неимоверную усталость и собралась было вздремнуть, но тут явилась переполненная эмоциями бабуля и пришлось выслушать её охи и ахи.

— Какое счастье, что нашёлся отец нашего солнышка! — воскликнула она после невнятного бульканья восторгом. — Теперь у вас всё наладится и ты перестанешь мыкаться!

— Ой, ба! Всё ещё так неопределённо! — умерила я её оптимизм. — То, что Никитка нашёл бабушку и отца, совсем не означает, что я нашла мужа. Больше семи лет прошло, мы оба стали другими.

— А что? Что может вам помешать? У вас сын, вы оба свободны… — начала протестовать ба и спохватилась: — Или нет? У него кто-то есть? — я смолчала и она рассердилась: — Ника! Когда ты нам всё расскажешь?

— Уже совсем скоро, ба… — апатично пообещала я, — возможно завтра. Сегодня у меня не осталось сил ворошить пережитое!

— Ладно, ладно! Отдыхай пока, ласточка моя, вздремни…

Отдых не затянулся и дрёма моя была короткой, потому что вернулась Полина Аркадьевна и, сдав Никитку бабуле, нависла надо мной, излучая такое тепло, что я проснулась — и сразу угодила в её объятья:

— Вероника! Доченька! Ты доставила мне такую нежданную радость! Такое счастье! Теперь моя жизнь наполнится смыслом!

— Я рада… — пролепетала я, но сердце моё обожгло предчувствие, что рано они радуются и напрасно думают, что Сергей приложится нагрузкой к моему Никитке.

Предчувствие не обмануло меня, но этот сюжет ворвётся в наше благолепие немного позже, а в эти дни меня ожидали звонок от верной подружки, вынудивший меня поведать домочадцам историю моих злоключений раньше назначенного срока, и её визит, последовавший за этим звонком.

Тося позвонила поздно вечером, после приятного и утомительного времяпрепровождения любящих друг друга людей за дневной и вечерней трапезами и весёлой возни бабушек с внуком между ними. Голос подруги возбудил меня настолько, что я, потеряв осторожность, говорила с ней слишком громко. И, естественно, обе востроухие бабули, развлекающие сонного уже Никитку, поневоле услышали больше, чем мне бы хотелось.

— Татушка! — завопила Тоська, — горе моё! Я думала с ума сойду, когда в ателье пришёл твой хахаль и сказал, что тебя увезли бандюганы!..

— Мой хахаль? — удивилась я. — И кто именно? Миша?

— Ага. Красавчик, скажу я тебе. Огромный такой. Вылитый древнерусский витязь.

— А ты будто видела древнерусских витязей… Как он тебя нашёл?

— Нашёл вот. На то он и милиция. Пришёл весь в расстройстве, чуть не плачет… Сказал, что машину он догнал, а там лишь трупы четырёх бандитов, а тебя не было. Только твоя туфелька и кровь на сиденье… — Тоська хлюпнула носом. — Татушка! Я чуть не померла! А уж твой Мишка! В полном раздрае… Он так сильно в тебя влюблён?

— Не знаю ничего про его чувства, — соврала я. — Тось, ты поаккуратней… Лучше без имён… Эта чёртова мафия может у твоего дома сидеть и поймать сигнал. У них, сволочей, всё схвачено. А за мной, наверняка, опять идёт охота.

— И пусть себе сидит до посинения! Я в ночном клубе! — возликовала Тоська. — И симка у меня новая!

— То-то я слышу музыка такая громкая, что по ушам бьёт.

— Вот и хорошо! Если кто и увязался следом, фиг что услышат…

— Тебя что, пасут? — не слишком удивилась я.

— Ещё как! — с непонятным пафосом воскликнула Тоська. — Три дня глаз не спускают!

— И чему ты радуешься, дурёха? Ты забыла, что я во всероссийском розыске? А ещё эти наркобароны… Дело не шуточное! Эта сволота, должно быть в бешенстве. Я ведь улизнула от них почти из под носа. А, вернее, меня выкрали…

— Выкрали?! Кто?!

— А чему ты удивляешься? Меня за какие-то два дня три раза похищали. А в последний раз вообще спецназовцы. Если первые два раза я хоть сообразила кто, то в последний раз никак… Чуть с ума не тронулась! На гренадёров ножом махала и кусалась, как бешеная…

— Могу себе представить! — хохотнула Тоська. — Ты же и вправду бываешь бешеной… И что, ты так и не догадалась кто тебя спёр у мафии?

— Теперь, кажется, догадываюсь…

— И кто? — загорелась моя чрезмерно любознательная подружка.

— Думаю он, мой единственный и неповторимый. Отец Никиты.

— А откуда он взялся?! Ты нашла его?! — не на шутку заволновалась Тоська.

— Это не телефонный разговор, Тось… — попыталась я замять ответ. — Так получилось, что он нашёлся… И не один он, подружка. Я виделась со своим отцом.

Тоська чуть не задохнулась от изумления:

— Вот это да!!! Вот это поворот! Ну, подруга!.. Чисто роман! Татушка, я не успокоюсь, пока всё не выведаю! — и она приняла мгновенное решение: — Я к тебе приеду! Прямо завтра! Говори куда!

Я оторопела:

— Тося, не сходи с ума! Зачем тебе ехать? Хотя…

— Что хотя?! Я тебе нужна?

И я тоже, не долго думая, приняла решение:

— А что? И приезжай! Кое-что мне привезёшь… А то я тут без документов и во всём чужом… Кроме трусов. Меня ведь, как была, в сорочке и в чужом банном халате похитили, в машину засунули и повезли…

— А куда? — вклинилась Тоська, демонстрируя пионерскую готовность к приключениям.

— Погоди, подруга, не гони… — я сосредоточилась и изложила свой план: — Слушай и запоминай. У известной тебе дамы, у той, куда я после допроса ночевать поехала: ты знаешь, о ком я… Так вот, у неё моя сумка осталась, со всем необходимым. Правда, боюсь, у того дома тоже кто-то кружится, следит… Ты ей звякни, назначь свидание, а на встречу пусть кто-нибудь от Арнольда пойдёт, ему она и отдаст мою сумку… Да, Тось, и скажи ей, что я жива и в безопасности… И Мише позвони! — Тоська деловито кинула: «Сделаю. Дальше!» и я продолжила: — Ещё мне нужны деньги на компьютер и хоть на какую-то одежду. А ещё, подружка, привези мне диски с Николашиной программой и наш архив, а то я с ума сойду без работы! Валяюсь тут в постели, температура спала, хочу делом заняться…

— Ты болеешь? — всполошившись, прервала меня Тоська.

— Да. От всех перипетий и быстрого бега лёгкие воспалились. Зато я порадовала бабулю: бросила курить… Но это мелочи. Ты меня не перебивай, я ещё не закончила инструктаж! Или ты ясновидящая и уже знаешь куда ехать?

Тоська захихикала:

— Скажешь тоже! Да если бы я и была ясновидящей, с тобой, подруга, переквалифицировалась бы в ничего не видящую: все мозги гудят и не только третий, но и другие два глаза застит. Давай, выкладывай пункт моей командировки!

— Слушай, но догадку свою не озвучивай: это город моей первой любви. Поняла?

— А то! — моментом врубилась Тоська. — А адрес?

— Будешь ехать, за пару часов до цели позвони — и я продиктую адрес. И смотри не привези за собой хвост!

— Обижаешь, подруга! Гарантирую тебе полную конспирацию!

Не успела я положить трубку, как в комнату вторглась моя вездесущая бабуля. И, как сказали бы мои «друзья» наркоманы, с болтами в глазах. И вывалила все свои недоумения:

— Тебя ищут, чтобы убить?!! А похищали зачем?! И кто?! Ты нашла отца?! За что ты в розыске? Ника!!! Почему ты молчишь?! Отвечай, когда тебя спрашивают!

«Болты в глазах» торчали как пушки и я растерялась… Нет, рассердилась:

— Ба! Не шуми на больного человека! И так башка трещит! Я не могу ответить сразу на всю твою коллекцию вопросов! И вообще, всего я тебе не скажу — хоть расстреливай!

— Это ещё почему?! — взъерошилась бабуля и, стрельнув в меня ещё разок гневным взглядом, залебезила: — Ну, расскажи хоть что-нибудь!.. Никуша, я же трясусь от страха за тебя! Вся извелась…

— А ты не изводи себя понапрасну! Сейчас я в безопасности — и это главное. А того, что было уже не изменить… — ба сделала умоляющее лицо и я смилостивилась: — Ладно. Сегодня вечером кое-что расскажу вам. Как только усыпите Никитку…

Никита был уложен на удивление быстро и меня вызвали на кухню, якобы, пить чай — но я не обольщалась насчет приятного вечера: меня ожидало дознание.

Но надо отдать должное моим милосердным женщинам: выпить чашку чая мне позволили. Не больше. И пришлось колоться. Максимально сжато пересказав свои приключения, я выждала тяжёлую паузу и стойко встретила первый вопрос:

— А Сергея ты где встретила? Ты не упомянула его в своём рассказе… — несмело вопросила Полина Аркадьевна.

— Он остался за кадром. О нём лучше не болтать, так безопаснее для всех, прежде всего, для него. Но вы не волнуйтесь, Полина Аркадьевна, он в полном здравии. Я перемолвилась с ним парой слов. Думаю, это он меня спас.

— А Борис, твой отец, он действительно так плох? — поинтересовалась бабуля и я заметила искру сочувствия в её глазах — и это несмотря на то, что она ненавидит папу из-за того, что он сгубил маму. Сколько же проклятий она послала в его адрес! И вот, видимо, сработало. Я вздохнула: — Да, ба. Он выглядит лет на семьдесят, хотя ему и шестидесяти нет. И худой, как Кащей… Наверное, он болен.

— Допрыгался, кобель… — горестно заметила ба и добавила: — Порок в одиночку не липнет. Где-то допустил оплошность — вот его и спеленали. Как говорится, в молодости прореха, в старости — дыра.

— Может ещё всё обойдётся… — неуверенно вставила Полина Аркадьевна и сочувственно посмотрела на меня: — Бедная девочка! Из-за какой-то паршивой сумки и чуть не погибла…

И бабуля занялась самобичеванием:

— А всё я, дура старая! Подсунула тебе эту треклятущую воблу! Ты так усиленно отбивалась, а я: возьми, да возьми… — и она попробовала оправдаться: — А Надька, что мне эту сумку всучила, хвалилась, что таких в городе нет, что она, мол, привезла её то ли из Турции, то ли из Египта! Обманщица! А я ведь ей неплохо заплатила!

— Какая Надька? — машинально спросила я.

— Да ты знаешь её! Через дом от нас живёт, в первом подъезде. Она ещё тебе, малышке, обноски со своей старшей дочки всё норовила сбагрить… Ступина, кажись, её фамилия!

— Ступина?! — изумилась я, — но ведь такая же фамилия у той наркоманки была! Той из автобуса! Алиса Ступина — я точно помню… — и я подскочила от догадки: — Так значит вы с Никиткой всё время на виду были! Наверняка и твоя Надька наркокурьером подрабатывает! Ба, за тобой не следили?

— Не знаю, насчёт слежки — не оглядывалась, а вот в квартиру пробраться хотели! — призналась бабушка.

— Когда? — заволновалась я.

— Да дня через три, как ты уехала! А только Вовчик их подловил… — и бабуля рассыпалась дробным смешком: — Ох, уж этот Вовчик! Седина на висках, а в душе так мальчишкой и остался! Знаешь, что он удумал? — я, естественно, не знала и она пояснила: — Вовчик снял этих хануриков на сотовый, распечатал на компьютере и с надписью «Их разыскивает милиция» развесил по подъездам на всей улице!

— Ай, да Вовчик! Надо и нам с Тоськой так сделать, а то филеры от мафии, как мухи, засидели все подступы к нашему офису. И Мишу этому научить…

— А кто такой Миша? — осторожно поинтересовалась Полина Аркадьевна, пытливо заглядывая мне в лицо.

— Да так… Участковый наш, — неопределённо протянула я и пожалела, что спровоцировала этот вопрос: конечно, мысленно она уже записала меня в снохи, а тут такая угроза её мечтам… И я поспешно закруглилась: — Что-то я устала уже. День был сегодня трудный… Не пора ли нам по постелькам, родные мои?

Два последующих дня я купалась во внимании и в заботе впечатлённых моими приключениями близких и усиленно набирала вес. Полина Аркадьевна уходила на работу в поликлинику, бабуля подолгу гуляла с Никиткой, а я читала и старалась ни о чём не думать. Читать я любила с детства: мама приучила. Она у меня была филологом, и говорили, что талантливым, коллеги её уважали, а студенты так просто боготворили. Мамочка моя… Как ты там, на небесах? Не знаешь ли, что ждёт меня впереди? И сколько мне ещё прятаться? Я так устала от всего этого! Мечусь, мечусь с бешеной скоростью, а с ритма жизни сбилась…

Библиотека у Ерёминых была вполне приличная и после долгого перебирания книг, я начала перечитывать Джека Лондона — любимого писателя моего Ёжика. Того Ёжика — из нашей юности — романтика и любителя экстрима. Уж сейчас-то экстрима у него по самое не хочу! Серёженька, Русланчик, Бригадир… сладкая боль моя. Что-то не получается у меня не думать о тебе и о том болоте, где ты завяз. Неужели ты всю жизнь будешь скрываться? Жить двойной жизнью? А как же мы с Никиткой? Как же наша любовь? Там я тебе не нужна, здесь я не нужна себе. Приживалка чёртова… Хоть бы Тоська скорей приехала!

И подруга проинтуичила, прикатила — утром двадцать первого разбудила меня звонком:

— Татушка, я уже здесь! Вместе с Ноликом. У него в твоём городе партнёр и он там будет кантоваться, а мне отдаёт машину на целый день. Так что называй адрес, скоро буду. Я тут тебе кое-какую одежонку прихватила, остальное поедем купим вместе.

Я едва успела провести все утренние процедуры, включая лечение, как Тоська нарисовалась на пороге: шумная, энергичная и с двумя огромными пакетами. Разувшись, она без всяких церемоний рванула в гостиную, роняя на ходу:

— Здрасьте, Рина Васильевна! Вы чудесно выглядите! О, Никитка ты так вырос! А я тут с гостинцами и покупками… И вкусненькое и полезное…

Бросив сумки на диван, она с вопросительным лицом повернулась к хозяйке и та с улыбкой представилась, а я добавила: «Родная бабушка Никиты» — и Тоська плюхнулась на диван, чуть не раздавив свои презенты:

— Вот это да! Это нечто! Никуша, я так рада! А папа нашего мальчика тоже нашёлся? — спросила и, позабыв о своём вопросе, стала выкладывать гостинцы:

— Тут я, Никуша, прикид тебе привезла… Пока простенький, дорожный, твои сумку и тренч… Да! От Марии Игнатьевны большущий привет! Она даже всплакнула на радостях, когда узнала, что с тобой всё окей! И просила передать, что не обижается на тебя, а на что я не знаю, она сказала, что ты поймёшь… — тараторя без умолку, Тоська вручила мне ноутбук, а бабуле сумки со вкусностями и всполошилась: — А Никита где? Я тут привезла ему автомобиль с радиоуправлением…

Не успели мы хватиться моего пострелёнка, как тот уже нашёлся и протянул Тосе фотографию Сергея:

— Вот он мой папа!

В полной тишине Тоська разглядела лик нашего героя и вынесла вердикт:

— Красавчик. Прямо как артист. Наш Никитка на него сильно похож.

Весьма довольная таким мнением гостьи Полина Аркадьевна, как на крыльях полетела ставить чайник, а я переодеваться, оставив подругу на попечении бабули и Никитки. Со скоростью новобранца напялив на себя новые джинсы и тонкий шерстяной пуловер, я предстала пред публикой. Тоська глянула на меня и всплеснула руками:

— Да, мать, отощала ты до безобразия! Скоро за тобой не только братаны будут гоняться, но и все дворовые кобели… Которые до костей охочи.

— Ничего, мы её откормим! Через недельку-другую вы её не узнаете, — пообещала вошедшая Полина Аркадьевна и пригласила народ завтракать.

По окончании неспешного чаепития Тоська поставила всех перед фактом, что похищает меня на шопинг, и потащила на выход, пока мои заботливые хозяюшки не запретили прогулку своей насквозь больной и слабенькой девочке.

В машине Тоська облегчённо вздохнула:

— Уф, нелёгкое это занятие шататься по гостям! Давай, штурман, указывай путь в ваш торговый центр! И пора уже начинать расспросы и допросы…

Доведя до её сведения избранный мною маршрут, я успела первой задать свой вопрос:

— Как там Николаша? Выполнил мою просьбу?

— Какую просьбу? — удивилась Тоська, выруливая на проспект.

— А ведь верно, подруга! Ты же не в курсе! Молодец котик, не проболтался. Это я насчёт Марчелло. Я просила Николашу вломиться на сайты спецслужб и вставить туда разоблачение Челнокова. Мы вместе с Мишкой его делали. В жутко тесном сотворчестве…

У подруги подозрительно заблестели глаза:

— О, твой Мишка мне так понравился! Такой душка! Добрейшее существо. И по-моему, он очень верный мужик! — Тоська хихикнула. — Я имею ввиду верный друг, насчёт мужа не уверена. Есть некоторые подозрения…

Я скромно опустила глаза:

— Могу засвидетельствовать, что муж он неверный… Правда, когда он был со мной, жена от него уходила… Скорее всего, в воспитательных целях. Но она, дура, не сообразила, что такого мужика оставлять одного опасно.

Тоська бросила на меня быстрый, но многозначительный взгляд:

— Значит ты не дала пропасть брошенному добру? Подобрала?

— Да, Тося. В прямом смысле подобрала. Подобрала и утешила. И нисколько не жалею об этом. Миша очень славный. Он такой ласковый, щедрый, открытый! И страстный. Мне с ним было обалденно хорошо! Во всех смыслах… С ним тепло и спокойно. Я чувствовала себя защищённой на все сто процентов. За какие-то сутки мы стали так близки, будто прожили вместе несколько лет…

— Ну так в чём же дело, подруга? Такого мужика надо хватать и владеть им.

— Дело в пустяке, Тосенька! Я же уже сказала тебе: Миша женат. Жена вернулась к нему. И у него есть сынок. Может быть, встреться мы раньше, он бы помог мне забыть Сергея. А сейчас всё уже поздно…

— Жена не стенка! — категорично заявила Тоська. — Тем более, что ничего хорошего ей не светит. Он влюблён в тебя по уши, значит, для неё в его сердце места мало. А сына она у него не отнимет.

— Возможно, ты и права. Но я должна сначала определиться с Сергеем. Ведь он отец Никиты. И я всё ещё его люблю… До слёз, до боли в груди! А вот как он — не знаю. Сильно я сомневаюсь, что у него те же чувства. Он такой закаменелый…

— Так ты его всё-таки видела? — нетерпеливо вопросила Тоська.

— Да, Тося. И даже разговаривала. Страшно конспиративно. Он там под чужим именем.

Тоська у нас девушка смекалистая и, вмиг сообразив, что к чему, дёрнулась от ошеломляющей догадки и чуть не выскочила на тротуар.

— Да ну?!! Ну, всё, Тату! Нет у меня больше никакого терпежу! Немедленно рассказывай мне всё! Вплоть до мельчайших подробностей! Не для того я в такую даль пёрлась, чтобы чаи распивать и болтать по мелочам!

— Ладно, — согласилась я, зная, что спорить с Антониной слишком вредно для здоровья, — тогда поехали к Волге, а по магазинам потом пробежимся.

Отчёт о моём противоборстве мафии, сопровождая его охами и ахами, дотошная подруга принимала больше трёх часов и потому по торговому центру мы прошлись буквально «галопом по Европам». Да я, собственно, и не горела желанием делать шопинг! Приобретя самое необходимое, мы отправились к машине, чтобы ехать ко мне на обед. Случайно заглянув в бардачок, Тоська виновато ахнула и достала оттуда маленького белого медвежонка с алым сердцем в мягких лапах:

— Чуть не забыла! Это тебе просили передать. Надеюсь, ты и без подсказки догадаешься кто именно…

— Естественно, я догадалась. Это мне от Мишутки… талисман… — пролепетала я и, должно быть, зарделась от удовольствия, потому что Тоська насмешливо фыркнула.

Обедали мы без Полины Аркадьевны, которая ушла в свою поликлинику вести приём во вторую смену, и в тесном кругу одних гостей без хозяйки повеселились вовсю. Чтобы подбодрить бабушку мы поболтали о наших планах и успехах в сфере швейной индустрии и моделирования и вспомнили несколько забавных историй с переодеванием на дефиле. Тоська была в ударе, без конца острила и рассказала пару почти детских анекдотов, чем окончательно расположила к себе и бабушку и Никитку. Я давно не смеялась так беззаботно и была почти счастлива.

В конце столь активного общения Тоська согласилась покатать Никитку на машине и бабуля увязалась с нами. Покружив по кварталу, мы заскочили в пару магазинов и пришло время прощаться. Высадив нас у нашего дома, подруга потискала меня в объятиях и велела толстеть и набираться сил, чтобы возглавить мафию. Я пообещала следовать указаниям шефини и выплеснула свою благодарность признанием: «Как хорошо, что ты у меня есть!».

Глава 15

После отъезда Тоськи я почувствовала себя потерянной и весь следующий день тыкалась по квартире, как сомнамбула: даже не познакомилась с компьютером подруги, который так и остался лежать планшеткой на столе под охраной моего пушистого мишки. Никитка к мягким игрушкам давно уже охладел и моему талисману ничего не угрожало, а я, глядя на него, гадала: отчего мне так плохо?

И, хотя моя беспощадная интуиция подсказывала мне, что причину моей маяты зовут Сергеем, я гнала прочь все мысли о нём и старалась не распалять себя необоснованными мечтами о нашем будущем. И правильно делала! Потому что уже назавтра я убедилась, что реальность всегда превосходит даже самые прагматичные предположения.

Как всегда бывает, если чего-либо очень ждёшь, Сергей объявился неожиданно, в полдень, и сразу предупредил, что он проездом и всего на несколько часов.

Я была занята изучением содержимого нутра ноутбука и в тот, момент, когда раздался звонок в дверь, моё сердце молчало. Радостный вскрик Полины Аркадьевны заставил его подпрыгнуть до самого горла, я выскочила в прихожую и припала спиной к стене.

Сергей обнимал всхлипывающую от счастья мать и при виде меня выпрямился. Его взгляд был долгим и ничего особенного мне не говорил. Затем он перевёл глаза на подоспевших бабушку и Никитку и я прочла в них удивление. Полина Аркадьевна оторвалась от груди сына и он спросил:

— У нас гости, мама?

Я физически почувствовала, как моё застрявшее в горле сердце провалилось в преисподнюю, затем влетело в своё гнездо и запылало.

— Да, Серёжа! У вас гости! — звонко выкрикнула я. — Меня, надеюсь, ты признал, а это моя бабушка Екатерина Васильевна и мой сынок Никита Сергеевич! Мой большой астраханский секрет!

Сергей побледнел и уставился на сына. Тот, вцепившись в бабушку, ответил насупленным взглядом и губы его задрожали. Полина Аркадьевна ухватилась за сердце, я за стену, а бабушка плетьми опустила руки. Повисла вибрирующая нервами пауза и вдруг Никитка сорвался с места и убежал. А мы все онемели и стояли каменными изваяниями, пока он не вернулся… с фотографией. Оттолкнув бабушку, Никитка подскочил к отцу и сунул тому его собственный портрет:

— Вот мой папа. Это ты?

Сергей, почти не взглянув на фото, озадаченно протянул:

— Я, как будто… Только молодой ещё и глупый…

Никитка подошёл поближе и подбоченился:

— Теперь ты вырос и стал умным?

— Надеюсь, — невнятно проблеял блудный папаша.

— Если ты уже не глупый, значит, ты не рад, что я у тебя есть? — наступал единственный вменяемый человек в нашей компании. — Или я тебе не понравился?

Придя, наконец, в себя, Полина Аркадьевна сердито толкнула сына:

— Что же ты, Серёжа?! Совсем поглупел от счастья? Возьми же, обними Никитушку!

И Сергей снизошёл: опустился на корточки и привлёк к себе моего мальчика:

— Ну, давай знакомиться, малыш…

Малыш?! Я заполыхала от гнева и готова была выдернуть из рук этого бесчувственного чурбана нашего ребёнка и бежать, куда глаза глядят. Обстановка была напряжённой и мудрая моя бабушка решила её изменить:

— А чего это мы все топчемся в прихожей? Давайте, пройдём в гостиную… Сергей Константинович, заходите, пожалуйста! Вы, как-никак, у себя дома…

Все отправились в гостиную, а я метнулась в ванную: охладить пылающее лицо. Когда я влилась в коллектив, Сергей сидел на диване, осторожно поддерживая взгромоздившегося на его колени сына. Никитка что-то шептал отцу на ухо и тот благоговейно внимал ему, растерянно и испуганно глядя на меня. А я, с горящими щеками и заледеневшим сердцем, спряталась за бабушку.

Все были по-прежнему напряжены и Полина Аркадьевна не выдержала: скрылась в кухне. Через пару минут она громко позвала меня помочь ей и я охотно покинула гостиную. Едва я вошла, она с набухшими от слез очами бросилась мне на грудь:

— Вероничка, прости! Я ничего не понимаю! Он совершенно не похож на себя! Раньше, когда Серёжа появлялся дома, он всегда был таким радостным, улыбчивым… А сегодня какой-то сдержанный, испуганный…

Я погладила её дрожащие плечи:

— Не надо, не винитесь! Ничего странного в его поведении я не нахожу. И мне понятно чего он испугался: он боится, что его заставят жениться на мне по залёту… — и мне вдруг стало смешно: — Глупец! Он не понимает, что залётный у нас он, а не я… Орёл залётный. А я прекрасно обходилась без него семь лет, вырастила сына… И впредь обойдусь… — я поцеловала её в макушку: — Мама Поля, не волнуйтесь. Как бы не повернула жизнь, Никитку я у вас отнимать не буду. Вы всегда будете его бабушкой… А Сережа… Пусть живёт, как ему удобней и легче. Он ведь не принадлежит нам — он повенчан на мести… Успокойтесь, родная! Утрите глаза и идите к сыну, это ваша светлая минутка. Я тут сама управлюсь. Идите, а то, боюсь, бабушка чего-нибудь не то отмочит. За ней станется…

Подтолкнув Полину Аркадьевну к выходу, я встала к плите. Через несколько минут ко мне подошла хмурая, как ноябрьское небо, бабуля:

— Как ты? — я неопределённо пожала плечами. — Иди к ним, Никуша, а я тут похозяйничаю. Нельзя мне там, а то сорвусь. Видеть не могу этого кобеля замороженного…

— Я тоже не хочу его видеть. Пусть пообщается с матерью… Как там наш Никитка? Не тушуется?

— Нисколько. Вцепился в отца и ясно даёт тому понять, что ему не удастся отказаться от сына. Не на того напал!

— Это точно, — поддакнула я, подсовывая бабуле овощи для салата, — у нас слабаков нет.

Минут через двадцать в кухне нарисовалась улыбающаяся Полина Аркадьевна.

— Наши мальчики играют… — сообщила она, — кажется, нашли общий язык.

Бабуля хмыкнула, а я апатично доложила:

— У нас почти всё готово. Сейчас будем на стол накрывать. Скажите им, пусть идут мыть руки и усаживаются.

— Не спешите, — остановила меня наша хозяйка, — Серёжа хочет сначала принять душ.

Буквально через пару минут хлопнула дверь в ванной и к нам присоединился Никитка:

— Мы с папой играли в шашки. Он проиграл мне, — горделиво заявил сынок, — папа совсем разучился играть.

Я поцеловала сияющие глазёнки Никитки и пошла причесаться и собраться с мыслями перед тем, как оказаться за одним столом с Сергеем. Полина Аркадьевна догнала меня:

— Вероника, подожди прятаться. Отнесёшь Серёже чистое полотенце…

Дождавшись, пока она вручит мне сей предлог для перемирия, я постучала в дверь ванной комнаты…

Дверь приоткрылась и я просунула туда руку с полотенцем: — Сергей, возьми чистое полотенце! Мать передала…

Несколько секунд было тихо и вдруг тот, который был внутри, крепко ухватил меня за запястье… Я и охнуть не успела, как была уже внутри. Осыпая брызгами, Сергей прижал меня к стиральной машине и, со стоном припав к моим губам, задрал на мне подол…

Он овладел мною жадно, нетерпеливо и ожесточённо. Безо всяких там нежностей и без единого слова. Молча, как чужою… Как самкой.

Оглушённая, я несколько секунд пребывала в прострации, затем сами собой по щекам поползли слёзы. Мне было горько и стыдно. Я сомкнула ресницы и почувствовала, как он вытирает мои щёки. И услышала:

— Я тебя обидел? Прости. Просто я невыносимо истосковался по тебе…

Открыв глаза, я заставила себя посмотреть в его пылающее лицо:

— Истосковался?! По мне? А по-моему, тебе было всё равно с кем… Ты разучился любить. Ненависть и зло вытеснили всё…

— Это не так, Ника! — заволновался Сергей, схватив меня за плечи.

— Так, Серёжа, так… Лучше бы ты не трогал меня вовсе! Я бы хоть на что-то надеялась… А теперь я не смогу вспомнить того, другого, Сергея. Которого семь лет хранила в своём сердце. Который любил меня… Нежного и ласкового. Отпусти меня. Пожалуйста!..

Оправив подол и застегнув верхние пуговицы, я выскочила из ванной и бросилась к вешалке. Через несколько минут в наспех накинутом на халат плаще я уже бежала вниз по улице к Волге…

Волга была без берегов — они размылись в слезах. Чайки кричали, как подстреленные, и запах влаги был назойлив и невыносим. Я спрятала лицо в колени и сцепила пальцы вокруг ног. Душа свернулась в комок, стыдливо пряча полученные от судьбы плевки. Или насмешки?.. Я семь лет мечтала, как осчастливлю Сергея тем, что родила ему сына, — и вот вам результат: сын ему не нужен. Я мечтала о нежных и страстных объятиях любимого — а он, по сути, изнасиловал меня… взял молчком, как последнюю шлюху… Я научилась не плакать и быть сильной — и снова опростоволосилась: реву, как белуга.

Чем же я теперь буду жить?! Зачем он меня спас? Чтобы унизить? Мамочка! Почему ты так плохо присматриваешь за мной? Помоги мне собраться с силами! Я должна быть сильной! Никто больше не будет вытирать об меня ноги! Я не позволю!..

Не помню, как долго соскабливала себя с земли и собиралась в кучку, но в реальность меня вернул голос Сергея:

— Ника… Любимая. Пойдём домой. Я за тобой пришёл…

Я на удивление легко поднялась:

— Пойдём. Я уже в порядке… Только не называй меня любимой: не обманывай ни себя, ни меня. Я не Манана, мне крохи не нужны.

— При чём тут Манана?! — обиделся Сергей. — Это так… пустое. Ты же взрослая женщина, должна понимать…

— Я никому ничего не должна, Серёженька! — осадила его я и неожиданно для себя развеселилась: — Представляешь себе: мы с ней пили на брудершафт! А потом она рассказывала мне, как сладко ты её любишь… Духами хвалилась, халат со своего барского плеча подарила… Это было нечто! — смех вырвался из меня сам собой, как совсем недавно слёзы: — Вот дура! Ей и невдомёк, что это ты сдал её в полицию!.. Позабавился и выбросил…

— Ника!!!

— Всё, всё! Молчу! Пойдём, дорогой… А то у моего сынишки будет слишком много недоумений для одного дня… Да и у его бабушек тоже…

— Ника, пощади меня…

Я перестала смеяться и посмотрела в его несчастное лицо:

— В тебе слишком много ненависти, Бригадир. Я думала, что смогу отогреть тебя, а теперь не знаю. Теперь я ни в чём не уверена. Не уверена, что ты этого хочешь. И что я нужна тебе. Ты живёшь местью, а не любовью. Этого я не понимаю. Но ты не бойся, как бы у нас ни сложились отношения, я не буду лишать своего мальчика отца… Хотя бы ради твоей мамы. Она и так слишком пострадала из-за наркотиков: одного сына потеряла из-за любви к ним, другого — из-за ненависти. А итог одинаковый: она мается одна… Об одном прошу тебя, Серёжа! Если тебе хоть чуть-чуть дорого наше прошлое, потерпи, не отталкивай от себя Никитку. Он так долго мечтал о папе… А ты его… «малыш»… Испугался, что я женю тебя на себе? Так я уже, кажется, говорила, что за бандита замуж не пойду…

— Ника! Это уж слишком!

— Не буду больше. Кстати, о родителях… как там мой отец?

— Без изменений. Мне пока не удалось поговорить с ним. Его охраняют, как банк…

— Ладно, «Русланчик». Не будем больше ссориться. Это мне невыгодно. Мне ведь нужен свой человек в мафии…

Запоздавший обед худо-бедно закончился и пришла пора прощаться. Все, как и в полдень, сгрудились у порога и мать снова повисла на Сергее. Бабушка сурово застыла в дверях гостиной, а я заняла своё место у стены и, заморозив ненужные любимому чувства, молча наблюдала за всеми. Главным действующим лицом, сглаживающим все острые углы, был Никитка — единственный, кто был доволен скомканным визитом блудного отца. Он жался всем телом к ногам папочки и преданно заглядывал в его глаза.

Выпустив из объятий Полину Аркадьевну, Сергей потерянно посмотрел на меня:

— Ника…

Я, не сдвинувшись с места, вежливо улыбнулась:

— Счастливо, дорогой. Поезжай. Береги себя. И помоги моему отцу. Не оставляй его.

Он взялся за дверную ручку, но Никитка вцепился в него своими цепкими пальчиками:

— Папа, ты скоро вернёшься?

Сергей присел на корточки и взъерошил кудряшки сына:

— Как получится, сынок…

— Постарайся успеть на мой день рожденья. Двадцать третьего июля. Мне будет семь лет! А если не успеешь, то к первому сентября. Я хочу пойти в школу с тобой и с мамой…

— Я постараюсь… — не очень уверенно пообещал Сергей и, неловко чмокнув Никитку, резко поднялся: — Мне пора…

И Никитка, наконец-то, отпустил его:

— Ладно, иди. И не бойся, я присмотрю за бабушками и за мамой, пока тебя не будет. Я же мужчина. И я уже большой!

Задрав голову и сглотнув, Сергей быстро открыл дверь и ушёл в свою неприкаянную жизнь. И мой «большой уже мужчина» жалобно заскулил. Оставив его на попечение всполошившихся бабушек, я побежала в ванную и во весь напор открыла оба крана…

Поздно вечером ко мне зашла бабушка.

— Ника, я хочу вернуться в Астрахань. Не могу я здесь больше… После сегодняшнего…

Я оторвалась от компьютера, на который пялилась, как баран на новые ворота, изображая несусветную деловитость, и обняла свою строптивую старушку:

— Не спеши, ба. Пожалей Полину Аркадьевну. Ей сейчас хуже, чем всем нам… Да и в Астрахань возвращаться рано. А если ты за квартиру волнуешься, то я сама туда съезжу…

— При чём тут квартира! — рассердилась бабушка. — Просто не хочу больше находиться в доме, где обижают мою внучку!

— Никто меня не обижает, ба! Я сама кого хошь обижу. А на Сергея не сердись, он всего-навсего растерялся… И не успел расслабиться, потому что ему приходится быть закаменелым и прятать свои чувства. Работа у него такая.

— Это что же за работа такая, что у него не нашлось слов благодарности тебе за сына?! Да и сыну он ласку цедил, как скупой копейки гнутые…

— Ба, он уже несколько лет работает засланным казачком в мафии, в самом логове врага! Там такое пекло, скажу я тебе! Сергей каждую минуту рискует жизнью.

— Гоп твою мать! — прорвались у бабули лихие слова и она села на кровать. — Как же он, бедный, выносит такое напряжение?

Вот она моя бабуля! Из одной крайности в другую… Как говорится от любви до ненависти… Не успела я подумать об этом, как она доказала мою ремарку делом:

— А чего ж ты-то тогда была такая замороженная?! Не могла приголубить парня? Он бы и тебя приветил и с Никиткой поласковей был.

— Ба, не лезь в мои отношения с мужчинами! У меня к нему свой счёт! Сами разберёмся… Коли будет нужда…

— Так нужда уже давно есть! — возмутилась ба. — Вон: Никитка…

— Ба! Я же не бесплатное приложение к сыну! — перебила её я, кипя возмущением. — Вот когда поверю, что по-настоящему дорога Сергею, тогда и посмотрим, как семью строить будем! А отцом можно и без женитьбы быть.

— Ладно, — смирилась бабушка, — тебе видней, как жизнь свою по ветру пускать…

Выпроводив бабулю, я выключила компьютер: всё равно ни черта не лезет в голову! Слишком тяжёлый день был… Одни разборки… А, собственно, чем он хуже предыдущих?! И кто сказал, что впереди будет легко? Я ведь всё ещё на нелегальном положении и мои враги не дремлют… Правда, и друзья у меня есть: верные и скорые на помощь.

И я посмотрела на своего белого медвежонка: ведь ты же не сложил лапки, Мишутка? Копаешь под мафию со своим другом из прокуратуры?

Доложить об успешности подкопов под мафию — и не только за этим — Мишутка заявился лично. Уж кого-кого я не ожидала увидеть в городе своей юности — так это Михаила. Но, видимо, полоса такая у меня пошла: с визитами. Не удаётся мне пожить затворницей… И слава Богу! Потому что именно к моменту звонка от друга я дошла до полной кондиции в своём мрачном унынии.

Мало того, что у самой перед глазами стояло каменное лицо любимого, так и бабушки с внуком мельтешили со скорбными лицами, а Никитка даже пару раз всплакнул. Сумел же Серёженька довести всех нас до истеричного состояния!

Через день после его краткого, но памятного визита, то есть двадцать пятого мая, я третий час маялась у компьютера, пытаясь сосредоточиться на присобачивании воланов и манжет к модели блузы прошлогоднего сезона, когда вошла недоумённая бабуля с телефоном в руках:

— Тут тебя какой-то шальной мужик домогается! Обозвал меня зайкой, а как послала я его к ядрёной матери на лёгком катере, ничуть не стушевался и затребовал тебя…

Не отними я у неё телефон, она бы и далее изощрялась в комментариях, но я уже орала в трубку:

— Мишка, ты?! Как ты там?

— Я не там, зайка, я тут! — ответил мой жизнерадостный друг. — Стою под твоими окнами и слушаю как тикает счётчик такси… — я подбежала к окну: и вправду стоит… великанище! И машет мне рукой. — Скорей спускайся ко мне! И не вздумай краситься: напрасные траты времени и денег! Всё равно слижу всю твою косметику!

— Подожди, Миша! Я быстро…

— Кто такой этот твой Мишка? — прокурорским тоном поинтересовалась бабуля.

— Это моё лекарство от уныния, — ответила я, лихорадочно перебирая свой скудный гардероб, — он милиционер, участковый в нашем районе… И мой лучший друг!

— И зачем он припёрся, этот твой… друг? — не унималась ба. — Как он узнал, где ты?

А действительно: как? Небось, Тоська расстаралась… Уж больно он ей приглянулся. Ответа бабуля не дождалась и в отместку моталась за мной хвостом, пока я набивала сумочку и облачалась в простое голубое платье с прямой юбкой и зарытым воротом.

— Ба, не изображай из себя полицию нравов! — я приложилась губами к вытянувшемуся от неодобрения лицу бабули и, натянув мохеровый кардиган, поскакала к выходу, в упор не замечая ни её укоряющий взор, ни не менее красноречивый взгляд Полины Аркадьевны.

«Непременно обе прилипнут к окну…» — подумала я, сбегая вниз по лестнице с пятого этажа, но обмозговать последствия этого предположения не успела, потому как скоро угодила в лапы Михаила. Он поднял меня на вытянутых руках вверх и счастливо рассмеялся:

— Моя зайка! Живая и невредимая! Если бы ты знала, что я только не передумал над твоей окровавленной туфелькой! Плакал, как первоклашка…

— Миша, опусти меня на землю, — затребовала я, — ты уже стряс обе туфельки!

Михаил со смехом усадил меня на багажник такси и, подобрав сабо, принялся обувать, предварительно обтирая ручищами мои босые ноги и умиляясь:

— А ножки крохотные, как у Золушки… Вероника, я так волновался… Просто жуть.

Взглянув на окна нашей квартиры, я убедилась, что обе хозяйки впечатали свои носы в стекло и любуются на игры моего персонального милиционера — естественно, с весьма озабоченными лицами. Соскочив с капота, я поспешила скрыться в салоне такси. Михаил захлопнул дверцу и сразу притянул меня к себе:

— Зайка, моя… Я так соскучился по тебе… Весь извёлся…

Я попыталась отстраниться, но это был дохлый номер, и пришлось задавать свои вопросы в паузах между поцелуями нежного увальня. И я поспешила вытрясти их оптом:

— Ты зачем приехал? Похитить меня? У тебя есть новости? И куда ты меня везёшь?

— Ой, как много вопросов!.. — восхитился Михаил, пытаясь усадить меня на колени, но я не повелась на эту авантюру. — Я приехал на семинар в вашу Академию МВД… И у меня куча новостей! Но я тебе их не расскажу, пока не приедем на конспиративную квартиру… А, точнее, в один маленький уютный домик…

— И что, именно там будет проходить твой семинар? — хмыкнула я.

— Нет, милая. Семинар будет в академии… Мне его запишут на диктофон… А я буду чинить тебе допрос… И снимать показания… Всё сниму… Всё сниму со своей девочки… Вероника!! Ну зачем ты надела такое гнусное платье? Да ещё и эту толстую кофту?

— Мишка, отстань! Щекотно, — рассмеялась я, — а тёплую кофту я надела, потому что ещё не выздоровела. Между прочим, у меня воспаление лёгких и мне только-только перестали делать уколы! Вся попа исколота.

Михаил мигом запахнул мой кардиган и обхватил покрепче:

— Моя зайка заболела! Какой ужас! Ну, ничего, я тебя вылечу: и разотру, и согрею, и все синячки перецелую. Я ужасно хороший доктор! Вот увидишь… — и ему всё-таки удалось затащить меня к себе на колени. — Ты пока подремли, моя хорошая. А я разглажу шишечки от уколов и послушаю твоё дыхание… Поспи, ночью я не дам тебе спать…

— Мишка, ты сумасшедший… — пролепетала я, умащиваясь поудобней на его широкой и горячей груди.

— С кем поведёшься, милая…

Глава 16

Конспиративной квартирой оказалась маленькая аккуратная дачка в черте города. На довольно ухоженном участке отцветали поздние сорта яблонь и слив, на вишнях и абрикосах зеленела завязь будущего урожая, на клумбах набухли бутоны пионов, флоксов и лилий. На грядках торчала окрепшая уже рассада овощей и тонкие стрелки лука и чеснока.

Добротный кирпичный домик состоял из двух комнат, мансарды и крохотной веранды, но главным его достоинством было наличие камина. Пока Михаил возился с дровами и прочим топливом, я разобрала сумки: коньяк, вино, соки, минералка, всевозможные мясные нарезки, сыр, батон, огурцы, яблоки, конфеты и… сигареты. Заботливый ты мой! А я, вроде бы, бросила курить… Ладно, там посмотрим.

Очень скоро в камине уже потрескивал сучьями голодный огонь, а в бокалах искрилось вино. Сияющий распахнутой улыбкой Михаил предложил первый тост:

— За тебя, зайка! За то, что ты жива и относительно здорова и ещё за то, что с тебя сняты все подозрения в убийстве Батырова.

Я подскочила от радости:

— Так значит я уже не в розыске?! — Михаил гордо кивнул, словно в этом была его личная заслуга. — И кто же его пришил?

— Один из твоих похитителей. Тот, у которого в руках был твой парик…

— Губошлёп?!!

— Не знаю его бандитской клички, но после выяснения личности стало известно, что зовут его Виктор Котов, рецидивист, судимый за кражи со взломом и ограбления. Его отпечатки пальцев нашли на найденном ноже. И сила удара сходится с его весом и ростом.

— Он и мне угрожал ножом. Стилетом. Или финкой — не знаю точно, у того ножа лезвие выскакивает автоматически. Он мне его два раза приставлял к спине под лопатку: когда уводил из дома и когда хотел прирезать, лишь бы не отдавать другой банде. Потому что понял, что его братанов поубивали из-за меня.

— Расскажи мне поподробней о тех похищениях… — попросил Михаил.

— Потом. Сначала я хочу послушать твои новости. А я расскажу обо всём сразу потом, наговорю на диктофон в сотовом. Это будут мои показания для твоего приятеля из прокуратуры. Кстати, что он там нарыл и что ты знаешь о Челнокове? Была какая-нибудь реакция на наше послание в спецслужбы?

— Реакция? Не то слово! Там такой шмон поднялся! Этот проходимец успел втянуть в свои махинации кучу служак почти из всех соприкасающихся с наркотиками служб. А сам настолько обнаглел, что потерял осторожность. В распечатках его телефонных разговоров полно персоналий. Короче, в нашем болоте круги пошли, и если учесть, что госведомства конкурируют, а то и враждуют, выводить друг друга на чистую воду они ещё долго будут.

— А сам-то Челноков? — вклинилась я в доклад друга. — Его арестовали?

Михаил посмотрел на меня загадочно искрящимися серыми глазами и ответил:

— Улизнул твой Челноков от суда и следствия…

— Как это?!! — возмутилась я. — Эта гнида, этот клоп спасся?!!

— А вот спастись ему не удалось! Нет больше твоего Марчелло, зайка… — Михаил сделал интригующую паузу и выпалил: — Помер наш клиент! Поначалу все думали, что сбежал, а два дня назад он нашёлся в своей квартире мёртвым за бутылкой коньяка. Сердечная недостаточность, говорят… Но я не верю. Думаю от него кто-то из его партнёров избавился. Сейчас это просто: клофелин в спиртное — и сердечная недостаточность. И экспертиза ничего не обнаружит… Зайка, ты чего скисла?

— Не по себе мне что-то… Получается, что я так или иначе помогла отправиться на тот свет многим людям… Вот, смотри, сколько уже на «моём счету»: Ренат, Марчелло, четверо бандитов… а ещё, может быть, два охранника, наркомана… Не уверена, что они выжили… И в тюрьму по моей милости отправились, как минимум, двое…

— Не двое, а шестеро… — с усмешкой поправил меня Михаил. — Ещё четверых взяли в камере хранения, когда они сумку с героином искали. С поличным и взяли! — он поднял меня и усадил к себе на колени. — Так что ты, зайка, теперь у нас форменный Джек-Потрошитель… Хотя нет: ты наш Робин Гуд и Гроза Наркомафии! Намаялась, небось, крошить бандитов направо и налево…

— Миша! Это не шутки!

— А я и не шучу… — проворковал Михаил, снимая с меня кардиган и сабо. — Я намекаю, что пора прилечь, отдохнуть… В доме уже тепло… И я готов полечить синяки от уколов и растереть спинку… и дивную грудку… своей зайке… И согреть её своим телом…

После основательного разогрева, лечебных ласк и короткой дрёмы мы поняли, что проголодались, и в полу-неглиже снова присели к столу. За окном сияло солнце, огонь в камине сыто рассыпался по остаткам сомлевших веток, Михаил грел меня лучащимся довольством взором и время от времени подливал в бокалы вино и коньяк… Было тепло, лениво и томно и казалось, что я попала в параллельный мир…

Должно быть, несмотря на истому, на моем лице отпечатались какие-то мысли, потому что Михаил спросил:

— Зайка, о чём ты так упорно думаешь?

И я машинально ответила:

— О том, что мне, наверное, пора возвращаться в Москву. У меня летняя сессия на носу. Но я не знаю: идёт ещё на меня охота, или мафиози уже позабыли обо мне?

— Не забыли, — без раздумий сказал Михаил, — у твоего дома всё ещё крутятся подозрительные типы. Я наблюдаю, меня Георгий попросил. Он как-то ненавязчиво втянул меня в твоё дело, даже с моим начальством согласовал.

— Георгий? Тот самый твой друг в следственном комитете Генпрокуратуры?

— Да. Он теперь занимается этим делом вплотную. Координирует работу нескольких следователей. И мою, в том числе.

Говоря о работе, Михаил становился серьёзным и собранным — и очень красивым.

— Миша, а может быть ты на моём деле заработаешь повышение?

— Вряд ли. У меня образования не хватает… — и он застенчиво улыбнулся: — Слишком рано женился. Поторопился я с этим делом. А то бы был сейчас свободен и ты бы не гнала меня к жене и сыну… — Михаил глубоко вдохнул и выдохнул: — Вероника, я хочу быть с тобой! Всегда. Я люблю тебя. До умопомрачения…

Я забралась к нему на колени и принялась перебирать его непослушные волосы:

— Не надо об этом, мой хороший. Это больная тема. Давай насладимся этим днём… Этим мигом нашей жизни в параллельном мире. В котором лишь ты и я… Забудемся…

Однако мой неугомонный любовник и друг не желал забываться:

— Вероника, в этот раз ты какая-то другая, не такая самозабвенная… Я чувствую это… Скажи мне: что-то изменилось?

Я обхватила руками его голову и поцеловала посветлевшие от грусти глаза:

— Ты действительно хочешь это знать? Зачем? Сегодня я твоя и только твоя. А что другая — так в этом нет ничего странного: меняются обстоятельства, меняемся мы.

— Расскажи мне о своих обстоятельствах… Я хочу знать…

— Ну, хорошо… Раз ты настаиваешь… — я заставила себя смотреть ему в глаза. — Мишенька, я встретила отца своего ребёнка. Мы нашлись. Случайно. И я познакомила его с сыном. Они пообщались, а мы поговорили. Не спрашивай, где и как это случилось — я всё равно не скажу… Скажу лишь, что между нами много чего встало за семь лет разлуки, и я не уверена, что мы будем вместе… Хотя мы оба свободны и у нас есть сын и общее счастливое прошлое… И я думаю, что он ещё любит меня. Но уж так устроена жизнь, что не всё в ней совпадает, не всё сходится… Мы стоим на разных берегах нашей любви…

В процессе моего признания глаза Михаила несколько раз меняли своё выражение и я прочла в них и досаду, и боль, и надежду…

— Ты его любишь? — спросил он одними губами.

— Люблю. Больше жизни люблю… — честно призналась я. — Ради него я готова на всё. Даже поступиться своими принципами. Я готова простить ему всё. И просто любить. Но сначала хочу убедиться, что действительно нужна ему, что он любит меня всей душой, всем сердцем… А пока мы живём в параллельных мирах, которые никак не пересекутся. Но я жду и надеюсь…

— Он счастливчик… — позавидовал Михаил и вымученно улыбнулся: — А меня ты хоть чуть-чуть любишь?

Открывшись другу, я почувствовала облегчение и могла уже легко смеяться:

— Глупый мой Мишутка!.. Конечно, люблю! По другому, не как единственного, но всё же люблю! Да и как можно тебя не любить? Ты сам не знаешь, какой ты замечательный! И ты совсем не знаешь себе цены! Вот сейчас дам тебе показания и докажу, как нежно люблю тебя… — я обцеловала его повеселевшее лицо и приказала: — Доставай свой сотовый! Я позвоню своим, предупрежу, что не приду сегодня ночевать, — и займёмся делами: и полезными и приятными… По очереди…

Бабушка молча выслушала мой оправдательно-наступательный бред и понятливо хмыкнула. Стыдясь своего вранья, я поинтересовалась, чем они занимаются:

— Кто чем, каждый своим делом, — холодно ответила бабуля и не удержалась, съязвила: — Не волнуйся, ничем предосудительным мы не занимаемся! — и отключилась.

Моё смущение не скрылось от внимательного взгляда персонального милиционера:

— Что-то случилось?

— Бабуля намекнула мне, что я непутёвая девчонка…

— Она у тебя нескучная, — усмехнулся Михаил, — без всяких церемоний отправила меня к… покататься на лёгком катере.

— Это ещё пустяки, разминка. Она у меня асс по народному фольклору. Такое может выдать! Заслушаешься… если уши не завянут.

— А знаешь, я бы не отказался от такой бабушки! — заявил мой рыцарь. — Это было бы подходящее приложение к такой боевой девчонке, как ты…

Я настроилась на запись и призвала влюблённого «мишку» к порядку:

— Давай не будем отвлекаться на глупости, дорогой. Я начинаю рассказ, а ты по ходу можешь задавать мне свои вопросы.

На «дачу показаний» с комментариями, репликами и вопросами ушло больше часа и потрясённый подробностями моих невероятных приключений собеседник предложил снять стресс коньяком… и другими методами.

Михаил был так нежен и чуток, что я не могла не ответить тем же и отдавалась ему вся без остатка, честно и до самого донышка — как будто исповедовалась духовнику…

— Зайка моя… Любимая… Как же я боюсь за тебя, — сказал он, когда мы устало откинулись на подушки, — если бы ты знала, как они все опасны! Это нелюди: умные, циничные, жестокие… Не дай Бог с тобой что-нибудь случится — я не переживу этого!

— Переживёшь, Мишенька, — спокойно возразила я. — Пережил же ты мою туфельку и кровь?.. Жизнь сильнее смерти. Потому что в ней есть любовь, вера и надежда. И зря ты волнуешься заранее! Совершенно зря. Я прекрасно понимаю, какая это страшная и беспощадная свора. Но я сильней. Я смотрела им в глаза и не боялась за себя. А только за тех, кого люблю. Любовь придаёт силы… — Михаил сгрёб меня в охапку и я услышала, как бьётся его любящее сердце. — Не бойся за меня, Мишутка. Я буду осторожна. И я теперь знаю их… Пусть даже по кличкам. Но я узнаю их имена и ославлю… Как Челнокова.

Михаил прижал меня к себе покрепче:

— Не лезла бы ты в это дело, милая! Отсидись лучше в своей конспиративной квартире! Ими занимаются профессионалы, которые знают о них всё, и, уж, само собой, их имена!

Мои последовавшие за этими словами оживление и вопрос показали, что совет друга пролетел мимо, как фанера над Парижем:

— А тебе известны их имена? Расскажи мне о Самбэке и Харламе всё, что знаешь!

— Мне, конечно, кое-что известно, но далеко не всё. Георгий мужик осторожный и немногословный, профессия обязывает… — Михаил замолчал и я нетерпеливо у щипнула его. — Ладно, слушай! Сначала о Харламе. Его полное имя Харламенко Остап Олегович. Тридцать пять лет, образование среднетехническое, в прошлом автомеханик, затем частный предприниматель. Наркотиками начал заниматься давно, сначала делал тайники в машинах, потом вошёл во вкус. Попался с поличным, отсидел три года, побратался с воровским миром. Старшая сестра его замужем за таджиком — оттуда пошли его связи. Легальный бизнес: автобаза, в основном, фуры… — я подогрела паузу поощрительным поцелуем и услышала продолжение: — Самбэк это кличка Самсона Яковлевича Бекерского. Ему сорок лет, образование высшее, МГУ, математик. Из обеспеченной семьи. Как он начал свой бизнес не знаю, но сейчас у него фирма по продаже компьютеров и оргтехники и сеть компьютерных клубов. Этот очень силён! Окружил себя умными людьми, держит в подчинении более двухсот человек, не считая тех, кто работает время от времени за гонорары, мелких дилеров и курьеров. По сути, у него целый синдикат…

— А ещё у него есть фабрика по производству наркотиков, — вставила я, думая об отце. В своих «показаниях» для прокуратуры об этом факте, как и о дорогих мне людях, я умолчала.

— Да, у него есть своё производство, — без особого удивления моей осведомлённостью подтвердил Михаил. — Героина и экстази ему мало и он решил сам синтезировать наркотики. Отыскал где-то гения от химии… — я затаила дыхание… — …и купил его. О нём почти ничего неизвестно, кроме клички Берлиоз…

— Его зовут Борис Семёнович Берёзкин, он профессор химии! — не знаю с какого рожна выпалила я. Михаил навис надо мной с удивлёнными очами и я окончательно сбрендила: — Это мой отец, мой непутёвый папочка…

Потрясённый «мишка» рухнул на меня всем своим пятипудовым телом со словами утешения и я, задыхаясь, заёрзала под ним и взмолилась:

— Мишка, слезь с меня, пока всю не размазал по чужой кровати! И не надо меня жалеть — я уже пережила эту новость и притерпелась!..

Слезть-то он слез, но ещё долго оглаживал и нацеловывал свою бедную зайку, пока я не напомнила ему о деле:

— Товарищ старший лейтенант! Хватит сюсюкать! Давайте вернёмся к нашим баранам!

— Не к баранам, а к волкам, — поправил меня голый и растрёпанный лейтенант, послушно занимая место рядом. — Расскажи о своём отце поподробнее.

— Хорошо… Но учти! Это не для протокола — это только для тебя! Я же совсем не знаю твоего приятеля: а вдруг он использует эту информацию во вред моему отцу?

— Не думаю, — возразил Михаил, — Георгий очень порядочный человек и никогда не продавался ради карьеры или денег. Иначе я бы с ним не дружил. И он знает, что это мы с тобой вывалили в Интернет компромат на Челнокова, но нигде это не показал. Но, раз ты просишь, я буду молчать. По возможности и обстоятельствам…

— Так и быть, доверюсь тебе… — смирилась я и рассказала об отце и его предательстве, о встрече с ним, а также изложила свои соображения насчёт планов и видов на меня Самбэка. Разумеется, опустив тонкости, связанные с драматизмом нашей встречи и с моей истерикой.

Высказавшись и сбросив с себя соболезнующие руки отзывчивого слушателя, я затребовала продолжения деловой беседы. Перед тем, как подчиниться, Михаил таки обхватил меня своей ручищей и притянул к себе поближе.

— Итак, милая, вернёмся к твоему личному врагу, к Самбэку. Этот мафиози задумал подгрести под себя наркотрафики как минимум трёх направлений: южный, то есть героин, азиатский — экстази из Китая и западный — синтетические наркотики. Они к нам идут, в основном из Германии через Прибалтику и Украину. С этих наркотиков он и начал свою карьеру. Так вот, основным конкурентом по югу у него является Харлам. Тот наладил трафик из Афганистана через Таджикистан, Казахстан и твою Астрахань. Там у него всё схвачено и, защищаясь от Самбэка, его родственники решили кое-что поменять в маршрутах. Об этом и было сообщено в той шифровке, что ты мне отдала для Георгия…

— Значит, твоему приятелю удалось таки расшифровать её? — уточнила я, согреваясь в тепле своего бесконечно близкого друга.

— Безусловно удалось. И весьма быстро… Не перебивай меня, зайка, а то я собьюсь: для меня всё это внове, а информации столько, что голова пухнет… На чём я остановился?

— На вражде между Самбэком и Харламом за южный наркотрафик…

— Да. Так. Они враждуют уже года два и Харлам проигрывает. А в этот раз ты и вовсе подкосила его, да ещё отдала шифровку его врагу. Короче, разозлила этого мафиози жуть как. Но теперь он не так силён и опасен, как совсем недавно. Несколько дней назад между ними была стрелка. Крупнейшая разборка! — я ахнула и намертво прилипла к Михаилу, а в голове: стрелка, Серёжа, опасно! Он погладил моё плечо и продолжил: — …И покрошили на ней больше половины харламовцев, причём самые отборные силы. А у Самбэка силища! Он тщательно набирал свою команду: один лысый Маркс чего стоит! А об его ударной службе — он называет её бригадой — вообще, легенды ходят, особенно о её главаре Бригадире…

Я обмерла и губы мои одеревенели:

— О Бригадире?..

— Да, о Бригадире, — подтвердил Михаил, не заметив моего смятения. — Одни считают его странным, другие жестоким и о нём мало чего известно кроме имени — Руслан Рапанов — и того, что он воевал там, где горячо. Говорят ещё, что он круглый сирота и неженат, что абсолютно бесстрашен и заговорён от пуль, а ко всем противникам Самбэка беспощаден. А ещё удивляются, что он не скрывает своего презрения к наркоманам, хотя для них старается, сам не курит, не нюхает и не колется и кроме денег его ничего не интересует… — я вся сжалась в комок и почувствовала, что леденею с каждым словом Миши. — В общем полный мрак. Георгий озадачен. Он вместе с Госнаркоконтролем готовится к большой операции по уничтожению банды Самбэка и считает, что сначала они должны обезвредить бригаду Рапанова… Вероника! Ты почему вся дрожишь? Тебе холодно? Подожди, любимая, я сейчас камин раскочегарю…

Я тупо наблюдала, как Михаил суетится у камина и никак не могла собраться, чтобы внятно соображать. Меня сковал ужас, а в голове заметались самые страшные картины расправы с Бригадиром и с его бандой. До банды мне не было никакого дела, но вот «Русланчик»…

Сергей, Серёжа, Ёжик мой! Так вот почему ты был такой чужой! За тобой началась охота… Нет! Травля! — и ты приезжал прощаться… Боже, какая я дура! Как же я не почувствовала его страх, его боль? Эгоистка, самовлюблённая курица!..

Мне удалось сползти с кровати и подтянуться к столу. Я налила себе коньяк и зажгла сигарету: прости, бабуля, но курить я брошу потом, когда спасу Серёжу… Как же, как мне это сделать?! Миша… Мишенька, помоги мне!..

Управившись с камином, Михаил укрыл меня одеялом и подсел рядом. Смело встретив его встревоженный взгляд, я умудрилась улыбнуться. Он опрокинул порцию зелья и начал есть. Я была неспособна глотать что-либо кроме коньяка и дыма, но с удовольствием смотрела, как он ест: аккуратно, быстро, по-деловому. Заметив, что я наблюдаю за ним, он виновато улыбнулся:

— Голодный, как волк. Умотала ты меня, зайка, своими разговорами…

После перекура и сугрева горячительным я была в состоянии продолжить общение:

— Ты ешь, ешь, Мишутка… И слушай. Мне кажется, что вы с твоим приятелем не должны уничтожать Бригадира. Это будет большой ошибкой… — Михаил перестал жевать и пытливо заглянул мне в глаза. — Понимаешь, мне показалось, что Бригадир не бандит. Он… как это у вас говорят? Да, вспомнила! Он крот… — мой визави открыл рот, чтобы возразить мне и я заторопилась: — Да, да, да! Что в этом странного? Я почти уверена, что он скрытый оперативник из Госнаркоконтроля! И думаю, что это он спас меня!..

— Тогда почему ты не упомянула его в своих показаниях? В рассказе для Георгия? — вклинился таки со своим недоумением Михаил. — Почему не сказала, что знаешь его?

— Потому и не сказала, что дело это деликатное! — загорячилась я и меня снова залихорадило. — Миша ты должен предупредить Георгия! Руслана нельзя убивать! Никак нельзя!! — я вскочила и одеяло сползло на пол. — Мишенька!!! Обещай мне, что ты его спасёшь!!! Спаси его… Пожалуйста!..

От волнения всё во мне пересохло и, не отдавая себе отчёта в том, что делаю, я схватила коньяк и начала пить прямо из горлышка. Михаил молча отобрал у меня бутылку, налил соку и заставил его выпить, затем укутал одеялом и, усадив к себе на колени, начал укачивать, как тогда, когда я пряталась в его квартире.

— Я сделаю всё, о чём бы ты не попросила, любимая… — подавленно пообещал он. — И я обо всём догадался… — я содрогнулась от страха и он прижал меня к себе покрепче: — Не бойся, Вероника… Я не подведу тебя… Ведь ты доверила мне самое дорогое…

Открыв глаза, я поняла, что лежу в постели. За окном вызвездилась ночь, в комнате было темно и тихо, лишь слегка потрескивали сучья в камине и мягкие сполохи падали на сидящего возле него задумчивого Михаила.

Укутанный простынёй он подкармливал палкой огонь, спокойно созерцая игру пламени, и был похож на древнего римлянина: большой, сильный и величавый.

— Миша, — тихо позвала я, — иди ко мне…

Он резко вскочил и простыня соскользнула к его ногам.

— Не надо, не поднимай её… Иди так… О, Боже! Какой же ты красивый!

Наша ночь была неторопливой, пронзительно нежной и прекрасной…

Обратно нас вёз тот же молчаливый таксист. Я сидела на коленях у Михаила и оба мы были сосредоточенны и безмолвны.

— Знаешь, чего я сейчас хочу больше всего? — тихо спросил он. Я подняла к нему лицо и утонула в его прозрачных серых озёрах. — Я хочу спрятать тебя за пазуху и повсюду носить с собой. Не расставаться с тобой ни на минутку…

— Тогда ты будешь не мишкой, а кенгуру… — попыталась я пошутить.

— Да хоть чёртом лысым — лишь бы с тобой! — с горечью воскликнул он.

Я уткнула лицо в расстёгнутый ворот его рубашки:

— Не надо, Миша, не рви душу! Мне тоже нехорошо… Потерпи, всё уляжется.

— Где ты была? — сурово вопросила бабушка, едва впустив меня в квартиру, и поплелась следом. — Развлекалась со своим Мишкой?

— Ну развлекалась! А что? — взъерошилась я, пытаясь не впустить её к себе в комнату. — Я молодая, никому не нужная женщина: что ж, я уже не имею права развлечься?

Бабуля по-хозяйски вошла, подбоченилась и уставилась на меня скорбным взглядом:

— Ника! Признавайся честно: ты с ним спишь?

Я демонстративно зевнула:

— Ну о чём ты говоришь, ба? Разве с ним уснёшь?

Моя доморощенная прокурорша ахнула и выдала фейерверк отнюдь не невинных междометий и словосочетаний. Но я решила ни в чём ей не уступать:

— Ба, у тебя здорово устарел репертуар. Хочешь я научу тебя новым выражениям? На основе наркоманского жаргона… Например, «какого хрена ты, широкез удолбленный, воняешь тут своими галюнами. Спрячь болты в буркалах и иди закумарься во все дырки!»

— Тьфу на тебя, нахалка! — возмутилась бабушка и, давясь смехом, ретировалась восвояси. А я плюхнулась на кровать: всё! Спать, спать, спать…

Но разве можно уснуть, когда внутри всё сплелось в адский ком и давит, и жжёт, и плещется в тягучей тоске?! Что мне сделать, чтобы спасти Сергея? И как утешить Михаила? И с чем я останусь напоследок? С чем и с кем… Я не могу благоденствовать здесь, в тиши и вдали от тех, кому сейчас плохо. Моё место там, в Москве, где уже созрела угроза жизни Сергею и отцу… и даже Михаилу… Ведь он теперь наверняка будет соваться в самое пекло!..

Промаявшись с час в постели, я подхватилась и помчалась в ближайшее агентство за билетом в Москву. Приняв решение и сделав первые шаги к его выполнению, я успокоилась и остаток дня провела со своими любимыми домочадцами.

Ночью я спала крепко и без сновидений, а после завтрака сообщила, что еду в Москву — и сразу отправилась собираться, лишь бы не видеть совершенно бешеных глаз бабушки и Полины Аркадьевны.

Один Никитка одобрил моё сумасшествие:

— Ты едешь за папой?

— Да, сынок. Я ему очень нужна… — и Никитка удовлетворённо улыбнулся.

Глава 17

Поезд «Волгоград — Москва» мчал меня из безмятежности в неведомое и тревожное будущее. Но я была спокойна, потому что знала, что буду делать, а вернее чего не буду делать: я не буду прятаться! А даже наоборот: буду открыто светиться там, где меня могут обнаружить бандиты. То есть в офисе и у себя на квартире. Единственное, что меня беспокоило, так это то, чтобы меня не перехватили харламовцы. Там со мной чикаться не станут, а вот у Самбэка есть ко мне живой интерес — в том смысле, что я нужна ему живая. Легенду о том, что я не знаю, кто меня похитил и где меня прятали, так как была в беспамятстве, а потом сбежала и на попутке добралась до Москвы — я заготовила…

А потом скажу, что кроме того, как помочь отцу ни о чём думать не могу… ну и так далее — наплету что ни попадя по обстоятельствам. Главное, это шепнуть Сергею, что за ним охотятся и уговорить его бежать. Со мной, конечно…

Я понимала, что мой план никуда не годится, но ничего другого придумать не могла — и положилась на «русское авось». До сих пор оно меня выручало — вывезет и теперь.

Попутчицами моими были три пожилых челночницы и занятые обсуждением своих рыночных проблем и планов меня они в упор не видели. И слава Богу! Рассуждать с серьёзным видом обо всяких житейских мелочах, когда уже третью неделю балансируешь между жизнью и смертью, совершенно нелепо. Тем более, что после активных «каникул» с Михаилом и перед большой битвой с мафией я должна хорошо выспаться, чтобы быть сильной и неуязвимой. Мало ли какие неожиданности меня ждут!

Неожиданности начались сразу, едва я ступила на платформу Павелецкого вокзала. Их оказалось две: одна выглядела точь-в-точь как Михаил, а другая сильно смахивала на Тоську. И обе они сияли, как тульские самовары. Первым моим желанием было отступить назад и скрыться в вагоне, но чересчур инициативные встречающие взяли меня в кольцо и пресекли любые поползновения к бегству.

— Какая приятная неожиданность! — с нескрываемым ехидством воскликнула я. — Вот так встреча! И какими судьбами, позвольте узнать? Это воля случая или злой умысел?

Михаил спрятал ухмылку и смолчал, а Тоська сделалась предельно строгой:

— Скорее, это сговор. Сговор с твоей бабушкой. Она позвонила нам обоим и умоляла обеспечить конвой для её сумасшедшей внучки.

— Вот как? — не слишком удивилась я. — И куда вы меня повезёте? В сумасшедший дом?

— Сначала поедем в прокуратуру… — ответил Михаил, отнимая у меня сумки.

— А потом прямиком на нары? — перебила его я.

— Ну, зачем на нары? — хмыкнула Тоська. — Потом мы изолируем тебя от любого общества, кроме нашего. Примем на себя весь твой боевой задор.

— Ладно, — сдалась я. — Везите меня куда хотите. Мне не страшно, потому что я бегаю быстрее вас обоих… И уверена, что быстрее вашего прокурора…

Следователь прокуратуры Георгий Иванович Владленов — тот сам не раз упомянутый приятель моего сероокого рыцаря — оказался высоким, худым и широкоплечим мужчиной с густой шевелюрой и пышными усами. На вид ему было лет тридцать и был он несуетливым, немногословным и доброжелательным.

По тому, как уважительно он пожал руку Михаилу, я поняла, что их связывает нечто более надёжное, чем просто приятельские отношения. Меня он окинул долгим и внимательным взглядом карих глаз и, похоже, удивился, что такое хрупкое и безобидное, на вид, создание навело столько шороху в его профессиональном пространстве.

Я невинно улыбнулась и получила в ответ мягкую быструю ухмылку, моментально спрятавшуюся в усах. «А он не так прост, каким кажется с первого взгляда, и, должно быть, въедлив до тошноты и всё видит насквозь… Но и мы не лыком шиты!» — подумала я, усаживаясь на предложенный мне стул.

В небольшом, почти пустом кабинете мы были втроём, потому что Тоська наотрез отказалась идти с нами, заявив, что её бросает в дрожь от одной только вывески сего государственного заведения. После короткой процедуры знакомства Георгий Иванович сразу объявил мне свои намерения и приоткрыл карты решаемого им «пасьянса».

Но первым делом он тепло и совершенно искренне поблагодарил меня за неслабую помощь следствию по делам наркомафии и сообщил, что озабоченный моей безопасностью свёл мою роль свидетельницы до минимума. И тут же протянул мне на подпись «мои», уже отпечатанные, показания из которых следовало, что я всего лишь случайная жертва и свидетель убийства наркокурьера и подмены сумок. При этом я, как законопослушная гражданка, обнаружив подмену, сообщила о наркотиках органам, а сама подверглась мести бандитов, которые похитили меня дважды, держали неизвестно где в пригородах, а потом бедную заложницу незнамо кто спас и с завязанными глазами привёз в Москву — прямиком в прокуратуру. И, естественно, никаких Харламов и Самбэков я знать не знаю…

— Вы думаете, эта сказка сработает? — спросила я, подписывая показания.

— Это официальная версия, — улыбнулся Георгий Иванович, — кому следует знать подробности, тот их знает. А вы, как свидетель, вправе сказать ровно столько, сколько посчитаете нужным, и не свидетельствовать против себя и близких вам людей. То есть вы имеете право умолчать обо всём, что грозит вашей безопасности.

— Это справедливо, — заметила я, — потому что я действительно пострадала незнамо за что и за чужие грехи расплачиваться не должна.

Согласившись со мной, Владленов выложил мне пачку фотографий и попросил опознать запечатленные на них лица. Я внятно, без запинки и без сострадания называла имена и клички тех, кого видела и следователь удовлетворённо кивал. Среди узнанных мною были и убитые хунвейбины, и следившие за мной бандиты, и окружение Самбэка и… мой Серёженька. Должно быть, при созерцании его сурового лика я не смогла изобразить должное рвение по разоблачению легендарного Бригадира и повисла скользкая пауза, которую сгладило предложение выпить кофе и перекурить.

Я нервно теребила сигарету, раздумывая, стоит ли мне выложить всё начистоту приятному во всех отношениях и внушающему мне доверие хозяину кабинета, когда он сам завёл разговор на эту животрепещущую тему.

— По поводу Бригадира… Мне ваше предположение показалось достойным внимания. Мы попытаемся связаться с соответствующей службой Госнаркоконтроля и согласовать наши действия. Вы наверняка догадываетесь, что это будет весьма непросто. Если всё действительно так, как вы сказали, то мы постараемся, чтобы Рапанов не пострадал…

— Это действительно так! — не выдержав, вскричала я. — Иначе он не стал бы прятать меня у своей матери!.. — и в ужасе от содеянного я прикусила губу. До крови.

Михаил порывисто сжал мою руку, а Владленов уставился на меня невыносимо долгим и внимательным взглядом. Я успела облизать кровь и изменить жалкое выражение лица на решительное, пока он соизволил глубокомысленно заметить:

— Это весомый аргумент… Весьма весомый… — сообразив, что по этому вопросу я замкнулась насмерть, он повёл беседу к концу: — Мне всё ясно, Вероника Борисовна. Обещаю, что предприму все меры по выводу Бригадира из операции, а вы со своей стороны пообещайте мне не заниматься самодеятельностью. Сидите в своей квартире и никуда не высовывайтесь. Думаю, ваш «домашний арест» продлится не более двух недель. Охрану вашего дома обеспечит старший лейтенант Коняев… — я вопросительно взглянула на Михаила, фамилию которого не знала, и тот ткнул себя в грудь. — Очень надеюсь на вашу осторожность, потому что любое неожиданное вмешательство в наши действия может повредить операции и повлечь ненужные жертвы… с обеих сторон…

Естественно, я поняла как сказанное напрямую, так и скрытый контекст! Но мириться со своей бездеятельностью не пожелала:

— А если непредвиденные обстоятельства?! Например, по дороге в институт. Я ведь приехала сдавать госэкзамены, а не сражаться с мафией! Я и так затянула со своей учёбой дальше некуда! Мне надо срочно взять пособия и задания на летнюю сессию!

— Одной поездки вам для этого достаточно? — демонстрируя долготерпение, поинтересовался Георгий Иванович. Я сердито кивнула. — На одну поездку я предоставлю вам сопровождающего. Держите связь через старшего лейтенанта. У меня всё. Спасибо за содержательную беседу.

Более чем прозрачный намёк, что пора уматываться, я приняла легко, можно даже сказать с удовлетворением, и поспешила раскланяться. Михаил без задержек последовал за мной. Коротая время в ожидании мотающейся по своим делам Тоськи, я попробовала подшутить над своим личным охранником:

— Оказывается, ты не только «мишка», но и «коняшка»!

— Только когда ты сверху, заинька, — с доброй усмешкой парировал он.

— Мишка! — смутилась я. — Это что за скабрезные намёки? Об этом больше не мечтай!

— А вот мечтать ты мне не запретишь, любимая, — тихо сказал он.

Я растерялась, но тут, слава Богу, подъехала Тоська:

— Эй, голуби мои! Лошадь подана — садитесь! — мы втиснулись в салон и она поинтересовалась: — Ну, и какова санкция прокурора?

— Велено посадить меня под домашний арест. А товарищ старший лейтенант передан мне в безвозмездное личное пользование и в конвоиры. — Михаил хмыкнул и я добавила: — В рабочее время, конечно…

— Я, как истинный патриот, готов трудиться круглые сутки! — возбудился «мишка».

Тоська расхохоталась, а я сочла молчание наилучшей реакцией на эту провокацию — хотя жутко хотелось сострить по поводу «медвежьих услуг» влюблённого энтузиаста!

Затарившись продуктами, напитками, кофе и сигаретами, мы отправились ко мне. По пути наверх я постучала к Марии Игнатьевне и, наспех чмокнув её восторжённо-испуганное лицо, попросила на прокат чайник и чашки.

— А пироги возьмёте? — с несвойственной ей робостью спросила соседка, не решаясь задать кучу выпирающих из неё вопросов.

— И пироги возьмём, и вас с Тихоном, — радостно пообещала я. — Пироги сию минуту, а вас вечером. У меня там чёрт ногу сломает, надо хоть немного прибраться!

Переступив порог мой квартиры, Тоська сморщила нос:

— Фу, какая вонища! Как ты тут спать собираешься?

— Так я после ремонта ещё не жила здесь, — смутилась я, — сейчас открою окна и проветрю… — и я метнулась к балкону.

— Стой!!! — гаркнул Михаил и обхватил мою талию. — Я сам. А если там бандиты?

Под нашими испуганными взорами он начал открывать балконную дверь и вдруг раздался грохот и звон разбитого стекла. Михаил охнул и присел.

— Миша!!! — заорала я благим матом и кинулась к своему сердечному другу, готовая прикрыть его своим телом, но тот уже поднялся и повернулся ко мне: о, Боже! Кровь!

— Оставайтесь здесь! — командирским тоном приказал он нам с Тоськой и выскочил из квартиры. Мы с подругой немного потряслись со страху и, выглянув в разбитое окно, сразу увидели Михаила. Тот стоял посреди двора и с наслаждением таскал за уши какого-то подростка. Вокруг сгрудились соседи и чувствовалось, что шоу, скорее, доставляет им удовольствие, чем пугает.

Парнишка, в котором я, присмотревшись, признала соседского Гошку, побагровел, но молчал, а Михаил чинил не только скорую расправу, но и допрос:

— Кто тебя научил бить окна Веронике? Признавайся, негодяй, пока я тебя в участок не отвёл! Ну-ка, отвечай, быстро!

— Мать его, небось, научила! Дашка, — нашлись доброхоты среди зрителей. — Она вечно Веронике козни строит. Из-за мужика своего похотливого. Тот давно уже Веронике проходу не даёт. А он ей на хрен нужен, пёс шелудивый!

Михаил, не отпуская Гошку, достал удостоверение и показал толпе:

— Вот граждане, смотрите! Я участковый Михаил Коняев, и хочу предупредить всех: и думать не смейте причинять какой-либо вред Веронике! Она находится под защитой государства! Любой, кто хоть пальцем коснётся её лично или её имущества, будет иметь дело с милицией! А ты, паршивец, иди к матери и скажи, что я велел немедленно вставить новое стекло Веронике Борисовне! А то оштрафую в тройном размере!

Тоська давно уже тащилась со смеху, а тут откровенно заржала. Мне было жутко неловко и я ткнула подружку в бок:

— Чего ржёшь, Антонина? Завидно? Лучше сбегай к тёте Мусе принеси что-нибудь ранку моему защитнику обработать…

Смешливая подруга не стала спорить и побежала к Марии Игнатьевне, а я понаблюдала как Михаил, оттянув ухо Гошки до заячьих размеров, повёл тинэйджера в подъезд. Навстречу им выскочила перепуганная Дашка и принялась осыпать сына щедрыми оплеухами. Михаил, подбоченясь, понаблюдал за процессом воспитания, затем прервал экзекуцию:

— Хватит, мамаша. Дома разберётесь. А сейчас поторопитесь с остеклением. И чтоб до вечера всё было сделано!

Через пару минут Михаил с гордым видом прошёл в квартиру и я с порога набросилась на него с упрёками:

— Миша, ты зачем этот концерт устроил? Хочешь, чтобы обо мне весь двор судачил? Обо мне соседки и так, Бог знает, какие сплетни распускают, а тут ещё и ты…

— И это вместо благодарности! — обиделся Михаил, усаживаясь на диван. — Иди-ка лучше сюда, займись моей боевой раной! И проверь, не застряло ли там стекло!

Рана действительно имела место быть. И кровила. Стекла, вроде бы, я не увидела, но Михаил потребовал проверить тщательней. Языком. И я покорилась: лицо ведь!

За этим занятием, то есть за зализыванием мною ранки, нас и застукала Тоська.

— И зачем, скажите на милость, я соседку встревожила? — съехидничала она, кладя рядом со мной пакет с медикаментами. — Вы тут прекрасно обходитесь народными методами! — и, дабы не мешать нам, она удалилась в кухню заваривать чай и кофе.

Я уже обработала Михаилу довольно глубокую царапину на щеке и заклеивала её пластырем, когда пришли Дашка и её «шелудивый пёс», чтобы замерить раму и убрать осколки. Дождавшись окончания сей трудовой повинности, мы втроём сели к столу и провели в приятных разговорах не меньше часу. И уже пред уходом Тоськи я вспомнила, что Михаил так и не ответил на мой вопрос: зачем он устроил дворовое шоу?

— А чтобы страху на всех нагнать! — пояснил он. — Теперь, если кто и будет следить за тобой, соседи мигом донесут мне. Сегодня у меня появились добровольные помощники…

— Молодец! — похвалила я своего рыцаря. — В награду я доверю тебе почётную мужскую работу… — у Михаила радостно вспыхнули глаза, но я его обломала: — Сейчас Тося уйдёт, и мы шкафы мои подвигаем.

Тоська снова заржала и, должно быть, ухохатывалась до самого дома. А мы с Михаилом занялись обещанной работой, прерванной на наблюдение за остеклением моего балкона. От ночной охраны строптивой зайки я его освободила… Он хоть и огорчился, но бодрости духа не потерял, надеясь на последующие «дежурства».

А поздно вечером я чаёвничала с тётей Мусей и только тогда до конца осознала: вот теперь я по-настоящему дома! Май кончается. Через три дня я, Бог даст, «отмаюсь» и жизнь моя войдёт в привычное русло… Нет! «Улечься» в привычное русло я не хочу! Хочу начать всё сначала! С моим любимым, с Сергеем…

Помимо Дашкиного обалдуя на меня никто больше не покушался. Разве что сам мой заботливый охранник. Последние майские дни он толокся у меня целыми днями, послушно исполнял все мои хозяйственные поручения, смотрел голодными глазами и шумно вздыхал.

А я целиком отдалась приведению в порядок своего жилища: вила гнёздышко для моего единственного и неповторимого мужчины. Вера в то, что он непременно придёт сюда, придавала мне сил и я вкалывала как лошадь. Усадив своего воздыхателя под телевизор и поручив ему отсматривать криминальную хронику, я носилась по квартире: чистила-блистила кухню и комнаты, мыла окна, стирала и развешивала портьеры.

Изредка Михаилу удавалось отловить меня и, усадив к себе на колени, соблазнять сладкими поцелуями и манкими уговорами, но, снисходительно принимая его ласки и даже отвечая на них, я держалась, как кремень. Каждый день, ровно в 17:00, я усаживала его пить чай, а затем выпроваживала домой: всё, милок, рабочий день закончился! А в воскресенье, первого июня, я, вообще велела ему не появляться, а провести выходной с семьёй.

Второго числа в сопровождении молчаливого стажёра из прокуратуры я съездила в институт, а на обратном пути сделала развёрнутый шопинг. Вечером Михаил пришёл проверить, всё ли у меня в порядке и, не получив приглашения даже на чай, обиделся окончательно. Схватив меня за плечи, он заявил, что я нарочно мучаю его, затем страстно обцеловал всё моё лицо и ушёл, громко хлопнув дверью. А на следующий день прислал для охраны своего сотрудника. Я жутко расстроилась — но кто сказал, что рвать по живому такую сильную привязанность легко? Конечно, мне было больно! Очень больно… Но звонить Мише на сотовый я не стала, а целиком погрузилась в учёбу и в работу над новой коллекцией: благо этому никто не мешал!

Милиционер целыми днями сидел во дворе и заходил ко мне изредка — по приглашению на чай и на обед. Тётя Муся и Тоська тоже дали мне тайм-аут, а ежедневные перезвоны с бабушкой были предельно короткими, потому что сказать мне было нечего. Вечерами я раскладывала купленную для Сергея одежду и мечтала о том, как он позвонит ко мне, войдёт в квартиру и крепко обнимет… Дальше мои мечты спотыкались об его выходку в ванной у матери — и я в панике сворачивала гардероб любимого и прятала поглубже и тряпки и свои обиды. А по ночам мне снился Михаил, его ласковые руки и вкусные поцелуи… И я хотела его. Это было безумие!

За неделю без милого моему истерзанному сердцу «мишки» я звонила ему несколько раз, чтобы узнать о новостях, и общение наше было недолгим, тягостным и полным недоговорённости. А за день, после которого началось стремительное движение к финалу моей истории, связь с ним оборвалась вовсе.

Всё время после своего возвращения в Москву я напряжённо отслеживала криминальную хронику, но сюжетов о наркобизнесе, как нарочно, не было. И вот, когда я, не имея вестей от Михаила, уже совершенно отчаялась, в воскресенье вечером я увидела на экране лицо Владленова.

Это была какая-то передача канала «Столица плюс», начала которой я не захватила, и мой знакомый давал интервью в студии. Речь шла о спецоперации по разгрому наркогруппировок, начатой два дня назад. Лицо Георгия Ивановича было усталым и по синякам под глазами я поняла, что он провёл не одну бессонную ночь.

Затаив дыхание, я выслушала осторожный рассказ о бандах Бекерского, Харламенко и ещё двух неизвестных мне главарей. Мелькали сцены захвата преступников, лица дающих показания бандитов и интервьюируемых героев-оперативников, виды и интерьеры наркопритонов, изъятые наркотики — но дорогих мне лиц я не заметила. И о фабрике наркотиков — ни слова.

Владленов бесстрастно комментировал картинки и лишь в заключение передачи сообщил, что Харлам погиб в перестрелке, двое наркобаронов арестованы, а Самбэку удалось скрыться. Ещё я узнала, что продолжаются действия оперативников по зачистке злачных мест и открыта охота на Бекерского. И всё. Секретом, куда пропали мои любимые Бригадир и Мишка и несчастный отец, со мной никто не поделился… Сволочи!

Я схватилась за сотовый — и напрасно: Михаил был недоступен. Уронив на колени руки я беспомощно застыла, не зная, что делать и куда бежать. Впасть в сиюминутную депрессию мне не дал звонок Тоськи. Как оказалось, она посмотрела ту же передачу и страшно возбудилась. Я молча слушала восторги подруги по поводу полного разгрома моих врагов и недоумевала: ну при чём тут моя безопасность? Неужели она не понимает, что мне на это наплевать, что меня волнует совсем другое: что сталось с моими близкими?

— Слушай, подруга! Ты чего как неживая? — возмутилась Тоська. — Радоваться надо, что всё позади, а ты киснешь! В чём дело?

— Дело в том, что я ничего не знаю ни об отце, ни о Сергее! И Мишка куда-то пропал… Я с ума схожу! А если их всех в этих разборках поубивали, на фиг?

— А этот ваш прокурорский следак? Может к нему сходить? — посоветовала моя разумная подруга после минутной паузы.

— Не его уровня это дело, — засомневалась я. — Кому интересны мои тревоги? Да и телефона его у меня нет! Я на Мишку понадеялась… И на рабочем месте этого Георгия, наверняка, нет…

Тем не менее, поиски Владленова я начала. Безрезультатно. Его действительно не было в кабинете, а войти в моё положение и разыскать следака секретарша не пожелала…

На следующий день, усадив на дежурство в своей квартире Марию Игнатьевну, я покружила вокруг прокуратуры и ещё в нескольких совершенно бесполезных местах и в полном раздрае вернулась домой. А назавтра не выдержала и позвонила Лидии.

Сказать, что она проявила ко мне верх недружелюбия — это ничего не сказать! Но зная за собой вполне конкретную вину, я проявила сверхтерпение и вбила в тупую башку Лидии, что мне нужен не её муж, а мой возлюбленный и что возможно оба они в опасности. Она, наконец-то, въехала и дребезжащим голосом сообщила, что Михаил уже две ночи не ночует дома, и она думала, что он «охраняет» меня… Освободив её от мук ревности, я отключилась — и вот тут-то начала паниковать по-настоящему!

Я находилась в полуобморочном состоянии, когда раздался звонок в дверь. Сметая всё на своём пути, я кинулась в прихожую, распахнула дверь и впустила обнимающиеся неопознанные фигуры…

На автомате врубив свет, я увидела две пары сияющих глаз. Глаз, в которые могу смотреться без устали! Я отступила назад и, наливаясь слезами, умилилась:

— Мальчики мои сероглазые… Мой прекрасный король и мой славный рыцарь… Какое счастье, что вы оба целы и невредимы!.. Я так волновалась за вас… Чуть с ума не сошла…

Не желая причинять боль другу, я не посмела кинуться к Сергею, как просило моё сердце, и потому прислонилась к стене и стала усиленно тереть мокрые глаза.

Михаил почувствовал мою растерянность и осторожно заметил:

— Я бы не сказал, что твой король невредим… Я выкрал его у врачей. Он ранен… — я вскрикнула и бросилась к Сергею. Михаил отступил, встал сзади моего любимого, чтобы тот не упал от темпераментного натиска, и обнял нас обоих. — Не волнуйся, Вероника! Ранение лёгкое: пуля прошла насквозь и не задела жизненноважные органы. Только он потерял много крови, пока я нашёл его. Давай, я отведу твоего короля к трону…

Усадив стеснённо улыбающегося Сергея на диван, Михаил протянул мне сумку:

— Вот, возьми перевязочные пакеты и прочие снадобья. Завтра ему надо будет сделать перевязку… Если что не так — звони врачу. В сумке лежит записка с номером телефона и предписание. А я пойду домой. Там моя жена, небось, тоже волнуется…

— Спасибо, друг… — тихо сказал Сергей. — Ты заходи… Мы будем рады.

В прихожей я обняла своего Мишку и в жутком смятении прошептала:

— Мишутка, я тебя обожаю! Спасибо за всё и не сердись на меня! Пожалуйста… — я крепко поцеловала его: — Будь счастлив, мой хороший! Без меня…

— И вы будьте счастливы… — глухо ответил он и через силу улыбнулся: — А он у тебя герой. Достоин тебя… заинька…

Я склонилась к Сергею и взяла в ладони его лицо:

— Ну, вот ты и дома, мой сероглазый король. Всё позади. Больше я не отпущу тебя никуда… Отогрею и обласкаю… Хватит мстить и рисковать жизнью. Пришло время жить. Просто жить и любить… Любить тех, кому ты дорог…

Сергей поцеловал мои ладони и, порывисто обхватив за талию, уткнулся лицом в мой живот: «Берёзка моя… Единственная… Любимая». И вдруг плечи его затряслись и в считанные минуты горячие слёзы насквозь промочили мне платье.

Моё сердце зашлось от любви и жалости:

— Серёженька! Родной мой! Это хорошо, что ты не разучился плакать! Поплачь, любимый, выплачь боль и напряжение, скинь с себя всё… Сейчас ты выплачешься и я искупаю тебя… Ты наденешь всё чистое и новое и мы будем пить чай… Потом я уложу тебя спать и буду беречь твой покой и сон… А завтра мы начнём новую счастливую жизнь… Мы обязательно будем счастливы, я знаю это. Ты, я и Никитка. И наши родители… И бабушка… И дети, которых мы нарожаем. У нас будет большая дружная семья… И океан любви…

Эпизоды эпилога

Сергей со мной уже второй день. Мы лежим тесно прижавшись друг к другу и разговариваем. Ничего кроме невинных поцелуев и разговоров я пока ему не позволяю: он ещё слишком слаб. А поговорить нам есть о чём. Мы спешим поделиться историями жизни друг без друга, и часто меняем темы, перескакивая через годы и сюжеты.

Вот и сейчас: я выслушала рассказ о том, как он «потерялся» из-за того, что в армии его отобрали в какую-то таинственную спецшколу «без права переписки», и уже в который раз спрашиваю его об отце:

— Серёжа, ты правда думаешь, что ему дадут условный срок и отпустят?

— Да, Никуша. Я так думаю. Ведь он был заложником и работал под давлением. И мало, что успел… Потому что был у них всего полгода и делал поначалу вполне невинные психотропные порошки. Потому Самбэк и обрадовался тому, что Марчелло докопался до твоей девичьей фамилии и они сообразили, что ты его дочь… Он велел доставить ему тебя живой. Надеялся, что с твоей помощью и героин вернёт и отца твоего согнёт, заставит работать на него. Но я ничего этого не знал, пока не увидел вашей встречи…

Я осторожно поправляю повязку на плече любимого и прошу:

— Расскажи ещё, как ты испугался из-за той листовки про розыск…

— Сначала я обрадовался, что ты нашлась! — поправляет меня Сергей, — а уже потом жутко испугался… И не поверил: не могла моя принцесса стать убийцей! — он погладил мои щёку и шею: — Моя принцесса… Знаешь, когда мне становилось совсем невмоготу, я закрывал глаза и представлял тебя… Ту, в день нашей первой встречи… Ты шла с подружками вниз по лестнице и смеялась… В пышной-пышной юбке, тоненькая как стебелек прекрасного цветка… И с каждым шагом твоя юбка колыхалась, а распущенные волосы подпрыгивали и падали на плечи… Я глаз не мог от тебя оторвать! Как будто ко мне шла фея из сказки… или Золушка… с улыбкой, обещающей волшебство и радость… Я носил этот образ в своём сердце все эти ужасные годы…

Я благодарно трусь щекой о ладонь Сергея и хмыкаю:

— А вместо принцессы нашёл наглую наркокурьершу и матершинницу…

— Да, поначалу я был здорово обескуражен, — смеётся он, — а потом ещё больше влюбился. В такую отважную и прекрасную разбойницу влюбился бы любой бандит. Как ты их всех отбрила! Это было нечто! Я гордился тобой. И очень боялся, что они разозлятся.

— Правда?! Гордился?

— Правда, любимая. И гордился, и злился, и ревновал… К Доку, например. И даже к Самбэку…

— А к этому-то чудовищу почему?!

— Не знаю. Ревновал и всё! Мне показалось, что он запал на тебя. Когда Самбэк узнал, что тебя похитили, он пришёл в ярость и проговорился, что ты дура, если не поняла, что он собирался сделать из тебя королеву… А потом велел найти и привести к нему, чтобы узнать, кто стоит за твоей спиной и почему в камере хранения его пацанов уже ждали менты… Короче, ты достала его конкретно… А Док, вообще, впал в транс. И я тоже. От ревности.

— Ёжик, я люблю тебя… Я любила тебя всю жизнь… Даже, когда думала, что ты бандит! Правда, правда!

— Какая ты у меня беспринципная! — ласково говорит Сергей и, нависая надо мной, обнажает мою грудь: — Вероника… Я хочу тебя…

— Нельзя, это вредно для раненного! Терпи пока… — он скользит рукой по моим бёдрам под сорочкой, но я, хоть и сомлела, непреклонна: — Потерпи… Хотя бы до завтра…

Я просыпаюсь от того, что Сергей пытается одной рукой снять с меня сорочку. И пугаюсь: — Серёжа!

— Уже наступило завтра, — жарко шепчет он, — ты обещала… — я начинаю дрожать и он догадывается о причине: — Не бойся, любимая… Я больше не буду так… как животное… Прости меня, скотину, за тот день… Просто я растерялся… Испугался, что не смогу вас защитить… Что стал уязвимым, потому что у меня появилась семья… А ещё не мог понять, как так долго жил без вас… Запутался… — ему удаётся снять сорочку и он, с трудом сдерживая нетерпение, страстно и часто целует моё тело. Его поцелуи, как ожоги, я ничего не могу с собой поделать и сжимаюсь ещё больше. Сергей в отчаянии опрокидывается на подушку: — Ты больше не любишь меня!!!

Я прихожу в ужас и начинаю плакать… Да что там плакать — я скулю, как побитая собачонка! Где мой ласковый принц? Где мой нежный и любящий Ёжик?

Слёзы льются из меня солёными реками невыносимо долго и я не в силах остановиться. Но вот Сергей со вздохом кладёт руку на мою голову и начинает перебирать волосы, как тогда в машине после встречи с отцом, потом лёгкими прикосновениями целует мою шею… и спину, скользя губами по позвоночнику, невесомо оглаживает бёдра — и я, затихая, поворачиваюсь к нему лицом и подставляю под поцелуи глаза, нос, щеки и губы. И целую его сама… Долго и сладко…

— Какой же я кретин… — шепчет он, осыпая поцелуями моё лицо, и спускается ниже и ниже, растворяя меня в своих ладонях и в нежности… Выгибаясь, я таю на его губах и на кончиках пальцев… И, наконец, он укрывает меня собой и, дрожа от нетерпения, приникает ко мне страстным поцелуем. Совсем как раньше, в юности…

— Я люблю тебя, Серёжа… — выдыхаю я, обвиваясь вокруг него, — просто ты забыл какая я… А я всё та же… Твоя…

Звонок из Волгограда застаёт нас за поздним завтраком. Поинтересовавшись, как наши дела, и послушав мой голос, бабушка передаёт трубку зудящему у неё под боком Никитке.

— Ма, позови папу, — сразу же требует он, не рассказав, как скучает по мне, — у нас будет мужской разговор… — я включаю громкую связь и отдаю телефон Сергею.

— Папа, я не знаю, что делать с бабушками! — деловито жалуется мой маленький мужчина, — они целыми днями плачут, а бабушка Рина ещё и ругается! Матерными словами.

— А что так? — сдерживая смех, спрашивает Сергей. — Они тебе объяснили причину?

— Они говорят, что плачут от счастья! — недоумевает Никитка. — А ещё, что скучают… Па, разве от счастья плачут?

— Плачут, сынок, — серьёзно отвечает Сергей. — Ты успокой их и скажи им, что мы скоро увидимся. Вот я подлечусь, мама сдаст экзамены и мы устроим свадьбу. А потом отпразднуем твой день рожденья…

— Свадьбу?! — выдыхает Никитка. — Самую-самую настоящую?! С мамой?

— А с кем же ещё? — изумляется отец. — Я всегда хотел жениться только на нашей маме!

Никитка бросает трубку и радостно озвучивает новость тем, кто рядом с ним. И тут же раздаётся голос взволнованной Полины Аркадьевны:

— Это правда, сынок?! Вы решили пожениться? А Вероника согласна?

— А ты спроси у неё сама! — заявляет Сергей и смотрит на меня с хитрым прищуром.

Я шлёпаю его по лбу и кричу:

— Мне приходится соглашаться, мама Поля! Не могу же я оставить нашего бравого Серёжку без присмотра? А то он опять вляпается в какие-нибудь мужские игры, а нам потом слёзы лить…

Полина Аркадьевна счастливо смеётся и Сергей, отключив громкую связь, терпеливо докладывает матери о состоянии своего здоровья, а потом долго и с удовольствием болтает с нашим сыном…

Сергей окреп уже настолько, что включается в работу следственной группы. Утром за ним присылают машину с тонированными стёклами, а после обеда привозят домой — с новостями. Я кормлю его и учиняю свой допрос, в основном, об отце. Выясняется, что до того, как попасть в лапы Самбэку, отец работал в подпольном фармацевтическом бизнесе. Я пугаюсь, что это может осложнить его участь, и Сергей успокаивает меня тем, что чистосердечные признания и помощь следствию обязательно зачтутся отцу… О, Господи! Когда же всё, наконец, уляжется?

Разговоры об отце всякий раз выбивают меня из хрупкого равновесия и Сергей спешит с активными утешениями — настолько активными, что мы оказываемся в постели, и я забываю обо всём. Повязку с плеча уже сняли и рука его с каждым разом становится подвижней, а объятия крепче. Мы прилежно осваиваем новую, почти семейную, жизнь и учимся быть счастливыми. Нам никто и ничто не мешает … до воскресенья.

В воскресенье в наше благолепие врывается истомившаяся по празднику Тоська, справедливо считающая, что заработала полное право приобщиться к нашему счастью. Мы зовём к себе Марию Игнатьевну и закатываем пир — фактически, нашу помолвку. Сергей терпеливо сносит повышенное внимание к нему моих соратников и с интересом выслушивает приятные оды в мой адрес, ну, а я расхваливаю друзей, рассказывая об их неоценимой поддержке в этот сумасшедший май. По ходу обмена благодарностями Тоська вспоминает о Михаиле и, удивившись тому, что он не с нами, принимает самоличное решение пригласить моего верного рыцаря на праздник.

После звонка Тоськи Михаил является на удивление быстро — и всё начинается сначала. Но я уже не столь безмятежна… Да и мой милый «мишка» немного не в своей тарелке и его нежные взгляды украдкой волнуют и томят меня… Зато Сергей с резким взлётом энтузиазма берёт на себя роль хозяина дома: мол, знай своё место всяк сюда входящий! После пары рюмашек климат за столом теплеет и Сергей не только отдаёт должное Михаилу, как моему другу, но и сообщает всем, что тот спас его и дал свою кровь для переливания… И тут я теряю контроль над собой и кидаюсь на Мишку с поцелуями…

Лишь находчивость и быстрота реакции Тоськи, сделавшей то же самое, спасает праздник от скандала. Сконфуженный Михаил, сказавшись на дела, желает всем удачи и уходит, за ним тянутся тётя Муся и Тоська, и мы остаёмся вдвоём с хмурым любимым…

Неизбежная разборка начинается с прямого вопроса Сергея:

— Этот твой «близкий друг»… Михаил… насколько близкий? У тебя с ним что-то было?

Я ждала этот вопрос и всё же теряюсь. Но ненадолго. Не в моём характере пасовать — я предпочитаю идти на таран.

— Было. Всё было… — натыкаюсь на горячий взгляд ревнивца и вскидываюсь: — А что? Я должна была хранить верность парню, бросившему меня беременной на произвол судьбы?!

Сергей упирается в меня ошалевшим взглядом:

— Что ты несёшь, Ника?! Ты же знаешь, что я не бросал тебя! Это ты пропала и никому не оставила своего адреса!

— Ладно, — иду я на мировую, — не будем больше поминать злой рок, разбросавший нас по жизни. — А только ты не должен корить меня за мужчин… Тем более, что их у меня за семь с лишним лет вместе с мужем всего-то было трое… А вот ты, небось, всяких там Манан и Раис до фига пропустил через себя!

— Речь не об этом! — раздражается Сергей. — Я ни в чём тебя не корю и не собираюсь делать этого! Что было, то быльём поросло… А только есть одно маленькое «но»: я кроме тебя никого из своих женщин не любил, а ты Михаила любишь! А он так и вовсе… Это любому заметно. Он от одного лишь звука твоего имени впадает в прострацию…

Я понимаю, что пришла минута откровения и принимаю это как неизбежность:

— Да, Серёжа. Михаил мне очень дорог. За двое суток экстремального общения мы сошлись с ним так близко, будто знали друг друга с детства. С ним мне было легко и надёжно. Как в танке. Первый раз я сутки пряталась у него от бандитов, которые гонялись за мной по всей Москве. Это Миша организовал погоню за ними… За Котом и тремя другими, которых ты пострелял. Тогда он подумал, что я погибла, и втравился в следствие… Потом узнал от Тоськи, что я жива, и примчался в Волгоград… Как раз, после той жуткой встречи с тобой… когда ты обошёлся со мной как с одной из своих шлюх и не признал сына… — Сергей возмущённо вскинулся, но я закрыла его рот ладонью: — Помолчи! Дай мне всё сказать! Я не захочу больше возвращаться к этой болячке! Так вот: я была совершенно убитой и Миша утешил меня. И рассказал всё, что знал о следствии. Это были наши вторые сутки. В тот день я узнала, что тебе грозит смертельная опасность — и выбрала тебя! Тебя, Серёжа, несмотря на то, что чувствовала себя оскорблённой. Михаил всё понял, потому что полюбил меня по-настоящему. И он согласился помочь мне спасти тебя. И сделал это! Хотя знал, что если бы ты исчез из моей жизни, я бы осталась с ним… И так бы и было! Но он привёл тебя ко мне, переступил через свои надежды, лишь бы сделать меня счастливой… Потому что он замечательный человек. И ты не ревнуй меня к нему… Ведь ты победитель в этой битве… И не забывай, что Миша теперь тебе, как брат, — в твоих жилах течёт его кровь!

Мы пьём чай и молчим. Молчание не угнетает нас, потому что мы говорим глазами. Я вижу, что Сергей всё ещё переживает из-за моих отношений с Михаилом, но взгляд его теплеет каждую минуту.

И я решаю отвлечь его от терзаний ревности:

— Серёжа, я сочинила анекдот про наркомана… Рассказать?

Он немного удивлённо вскидывает брови и натянуто улыбается:

— Валяй, рассказывай.

— Один широкез приходит в магазин, покупает бухло и собирается уйти. «Эй, парень! А чек?! — кричит ему продавщица. Он оборачивается, а она ему: — Возьмите чек…». У того болты в глазах: «Это чо же, чек к бухлу в придачу? — продавщица кивает и широкез впадает в шок: — Надо же! Чеки за так дают! Во, блин, демократия!»

— Хороший анекдот… — хмыкает Сергей и быстро спрашивает: — А жена его где была?

— Чья? Широкеза?

— Мишкина! — горячится Сергей. — Твоего сероглазого рыцаря!

Я понимаю, о чём он, и спокойно отвечаю:

— Она как раз уходила от него. В воспитательных целях… Воцаряется звенящая нервом тишина и я, не отводя глаз от бесконечно дорого мне лица, терпеливо жду конца томительной паузы…

— Вот дура! Добегалась! Мужика вздумала укрощать! — неожиданно смеётся Сергей и протягивает мне руку: — Ну, иди ко мне, неотразимая моя… Моя королева милиции и мафии… Я уже остыл… — я сажусь к нему на колени и он запускает горячую ладонь под юбку: — Чёрт с ними со всеми: с мужиками, с бабами, с мафией! У нас с тобой есть дела и заботы поприятней. Мы должны отлюбить все свои долги и вернуть друг другу потерянные семь лет! Мы вместе и это главное… Давай, не будем тратить время на всякие глупости… Ни минуты… Любимая… Храбрая моя девочка… Желанная моя…

Звонок был особенным: он сулил мне приятный сюрприз. Открыв дверь, я впускаю возбуждённую Тоську с огромной коробкой в руках:

— Никуша! Я к тебе по делу! — пряча хитрые очи, врёт она и летит прямиком в гостиную.

Я терпеливо жду, пока она достаёт из коробки нечто обёрнутое в белый холст и суёт мне в руки: — Разворачивай!

— Свадебное платье!!! Какое шикарное! И очень похоже на одно… из юности… — и я догадываюсь: — Сговорились с Сергеем? Да? Ну-ка, признавайся, Антонина!

— Ага, — моментально соглашается Тоська, — сговорились. Сначала он мне подробный фасончик нарисовал, а вчера пришёл в ателье и полчаса перебирал складочки… И лиф зачем-то целовал… Я уж боялась, что он весь фасад измусолит.

— Надо же! — рад у юсь я. — Не забыл, что обещал! Обласкал…

— Ты это о чём, подруга? — недоумевает Тоська.

— Да так, Тось. Это я о своём, о девичьем…

Я кричу. Кричу в экстазе. Мой крик сливается с гортанным вскриком Сергея и уже в две струны летит к небесам и парит и вибрирует… Потом зависает в невесомости и, затихая, падает на нас. И в этот момент чёртиком выскакивает мысль: «Гоп твою мать! Какой оргазм!» — и тонет в моём заливистом смехе.

Сергей отвлекается от благодарных поцелуев и, сияя глазами и улыбкой, удивляется:

— Отчего ты смеёшься, любимая?

— От счастья. Я в улёте, в умате, в торбе, в мазе, под кайфом!.. Я словила ха-ха…

— Нахваталась жаргону у наркош… — ласково укоряет меня Сергей — и смеётся: — Я тоже в улёте… И в умате…

18 октября 2008 г., Волгоград

Content

Лариса Бесчастная
Вобла в эстази, или Спецрейс для сумасшедшей Ники

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпизоды эпилога