Антон Карелин

ВРАТА НЕБЕС

Эта книга посвящается Борку Неподражаемому (известному меньшему числу смертных как Джордж Хант), чья грубоватая, но преданная дружба помогла мне преодолеть не один кризис в прошлом… и, смею надеяться, поможет и в будущем!

Часть первая

КАМЕНЬ ВРЕМЕНИ

Пролог

Ощущения возвращались медленно. Они накатывали, словно ленивые морские волны, ритмично лижущие тело прибрежного камня, — наплывая вспышками света, холода, усталости и боли, — а затем исчезали, чтобы вновь вернуться. Он словно плыл в сером сумраке предрассветной дремы, теряя сознание.

Но утренний холод наконец-то пробудил его. Он открыл глаза, всматриваясь в серое небо, и тихонько застонал, пытаясь подняться и чувствуя, как тысячи игл впиваются в нагое тело, — но все-таки встал и попытался осторожно осмотреться.

Он стоял на берегу, дрожал от холода, и ленивые холодные волны касались его тела. Позади возвышались темные скалы, в черных, причудливых изломах клубился белесый туман. Впереди — свинцово-серое морское полотно, исчерченное множеством коротких пенных штрихов. Наверху — пустое темное небо.

Прищурившись, человек разглядел на противоположном берегу темную полосу и возвышающийся над ней черный выступ. Что-то толкнуло его изнутри: вот оно! А затем пришло воспоминание: вздыбилось белое сияние, взломалась стенающая от непереносимого жара земля, Тени снова схватили его в свое сдвигающееся кольцо…

Человек тряхнул головой, усилием воли отгоняя воспоминания.

Их больше нет, шептал холодный ветер свободы, они навсегда канули в прошлое, ушли своей дорогой. Только он теперь реален: он, человек, стоящий здесь. Только что он выжил еще раз, оставляя Последнее Испытание Владыки позади. Точно так же минули и сгинули во Тьме Королевская Охота, кровавая воля Жнеца, как теперь смертельное Белое Пламя.

Человек вздохнул, поднял лицо к небу и застыл, размеренно и спокойно дыша.

…Край бесконечного предутренне-серого полотна уже окрасили первые алые лучи, предвещавшие скорое появление слепящей колесницы Света; волны непрестанно шумели, шепча и прославляя имена Создателей; скалы молчали, туман постепенно исчезал.

Человек, кожа которого в рассветных лучах казалась темно-алой, словно у статуи из раскаленной бронзы, наконец-то пошевелился и открыл глаза. Внутренний покой унял рвущую тело дрожь, холод отступил. Он смотрел на противоположный берег, внимательно изучая Черное Плато Усунгов, которое ему предстояло достичь к вечеру этого дня.

Там, не ведая того, его ждали четверо, которым предстояло возродить былое могущество Владыки.

Человек потянулся, с хрустом разминая затекшее тело, затем вошел в воду и поплыл к противоположному берегу самого малого моря Элиды — моря Мрамора, в рассветных лучах казавшегося кровавым.

Волны сомкнулись вокруг тела, принимая его в себя и пропуская. Он плыл вперед, тело послушно несло его вместе с волнующейся водой, а перед мысленным взором снова проплывали незваные воспоминания, словно рисованные картинки из фамильной галереи, далекой, как сон давно позабытого детства.

Человек знал, что отказаться от них — значит обречь себя на смертельную скуку: ведь плыть ему еще очень и очень долго. Он медленно вздохнул, выравнивая взволнованное дыхание, перевернулся на спину, полностью отдаваясь на волю несущих его волн, и впервые с момента своего пробуждения внятно подумал: «Я Человек. И зовут меня…»

Глава первая

КОРОЛЕВСКАЯ ОХОТА

Кто сможет потушить пожары

И пепел ярости собрать?

Любовь достойна высшей кары,

За то, что может убивать.[1]

1

— Где она?! — рявкнул эрл, и кинжал заплясал в его руках, подобно серебристой искре.

Темнокожий подался назад, освобождая от ножен длинный, слегка изогнутый клинок.

— Уходите, господин, — насмешливо посоветовал он.

— Где она?! — крикнул тот, и краткая серебристая молния сверкнула перед черным лицом раба.

Отшатнувшись, он тут же шагнул вперед, стремительным обводом грозя пришельцу; дворянин поймал удар, выбивший искры из его короткого клинка; меч и кинжал скрестились, застыли на мгновение. Затем господин отступил резким и быстрым шагом, а раб улыбнулся, отпуская его. Он был спокоен и насмешлив, уверен в своих силах. Его предупредили о готовящейся шутке, — да и не в первый раз подобные ей имели место — здесь, в Беломраморном Дворце Инфанты.

— Шли бы вы, господин, — усмехнулся раб, — а то убьют вас, и весь песок… — Взгляд его скользнул по стоящим за спиной аристократа настольным песочным часам, в верхней чаше которых оставалось совсем немного.

Этот взгляд едва не стоил рабу жизни: пришедший внезапно метнулся вправо; воин шагнул вперед, одновременно поворачиваясь все так же уверенно и быстро, следя за рукой, сжимающей кинжал; в голове его мелькнула мысль о кровоточащем обрубке, и он даже хотел улыбнуться. Но меч, посланный отразить косой удар в бок, ушел дальше, не встретив бьющего клинка; быстрая тень скользнула за спину, и что-то холодное коснулось мощной темной шеи.

Повинуясь мгновенно пронзившей все тело резкой ледяной дрожи, раб застыл.

— ГДЕ ОНА?! — привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до его уха, прошептал эрл, и в шепоте его темнокожий услышал отчаянную решимость. Внезапно его сковал нервный страх: что, если, услышав принцессу, этот юный и нервный франт рванет кинжал изо всей силы?..

Но принцесса берегла преданных слуг.

— Довольно! — резкий окрик спас темнокожего раба, уже решившегося ответить на вопрос. — Отпусти его, Даниэль!

Черноволосая, очень юная и ослепительно прекрасная девушка с двумя подругами спускалась по широкой мраморной лестнице, а вслед за нею следовали шестеро, готовые при первом же знаке выхватить оружие из ножен. Несмотря на отсутствие гербовых цветов, они так же, как и пришедший, имели полное право носить его в благодатном Дэртаре: вышитые на рукавах золотые изогнутые драконьи тела, знаки личной охраны Императорской семьи были гораздо красноречивее слов.

Кроме того, каждого из спускающихся мужчин юноша знал в лицо.

— Катарина! — воскликнул эрл, отступая от раба и с изумлением всматриваясь в ее лицо. Рука темнокожего инстинктивно дернулась, он едва сдержал себя и поспешно шагнул назад, за спину склоняющегося в поклоне Даниэля, мысленно призывая его совершить какую-нибудь непристойность.

— Да, это я, Даниэль, — ответила девушка, останавливаясь и переглядываясь с улыбающимися молодыми воинами. — Ты ожидал увидеть в моем доме кого-то другого? Или тебе не понравилась моя шутка?

— Шутка? — спросил эрл, и кровь почему-то отхлынула от его красивого, слишком молодого лица. — Я бежал сюда… Катарина!..

— Даниэль, вы не понимаете, — вмешалась русоволосая дочь генерала Бринака, в глазах которой таилась боль. — Это была шутка, не нужно так волноваться! — Он глянул на нее, и улыбка первой подруги инфанты стала кривиться все больше и больше.

— В самом деле! — поддержала мадам Венри, очень весело улыбаясь тонкими подкрашенными губами. — Неужели вы могли поверить?

— Поверить? — медленно спросил Даниэль, переводя взгляд на Катарину, неотрывно смотревшую на него взглядом внимательной хищной птицы.

— Да, мой эрл, — кивнула она без улыбки, с одной лишь тенью презрения на лице, — неужели ты мог подумать, что в МОЕМ доме на МЕНЯ кто-то может покушаться? В день, когда со мной шестеро из драконьей стаи? Да еще мой верный и преданный Найжен? — Тут она улыбнулась. — Неужели ты поверил Дали, этому старому сумасшедшему шуту? — Она сверху вниз смотрела на Даниэля, бледного как смерть. И взгляд ее смеялся ослепляюще.

— Что же эта шутка означает? — спросил юноша в полном молчании несколько секунд спустя.

— Я говорила вам, Даниэль, — с упреком ответила Катарина, — я говорила вам, что любовь не вечна. Я откровенно рассказала вам о прежних своих возлюбленных, каждый из которых быстро надоедал мне. И предупредила, что скорее всего вас постигнет столь же печальная участь, но вы не слушали меня, Даниэль. Вы клялись в пылкой страсти, открывая мне сердце, твердили о том, какое счастье просто видеть меня каждый день, — и я склонилась вам навстречу, отдалась вам душой и телом. — Улыбка ее стала чистой и светлой, подобной прекрасному цветку, а затем медленно поблекла в полной благодарных слушателей тишине.

— Ты говорила мне, что любишь, Кэт, — негромко сказал эрл, мир которого неотвратимо рушился, — ты говорила мне, что любишь.

— Да, я любила тебя, стремительный и пылкий. — Новая улыбка расцвела на ее совершенном, безупречном и столь чарующем лице, улыбка горькая и невыразимо печальная, как нежно-розовый восход или закат. — Я любила тебя всей душой, но… всему приходит конец. Нет и бесконечной любви, ты слышишь?.. Как я и предсказывала, тебя постигла печальная участь твоих предшественников, — с видом довольного ребенка кивнула она. — Судя по тому, как быстро ты откликнулся на брошенный безумным Дали зов о помощи, ты все еще любишь меня… — Она пристально взглянула в его лицо, и глаза ее внезапно наполнились расплавленной сталью. — Надеюсь, эта милая шутка станет точкой в наших затянувшихся отношениях. Возможно, она поможет тебе избавиться от изветшавшего чувства. Прощай.

Даниэль опустил глаза. Он стоял неподвижно и тихо, не двигаясь и ничего не предпринимая. Раб покрылся потом, ожидая, когда первым знаком дрогнет неподвижная прямая спина. Шестеро цепко всматривались в застывшую фигуру молодого эрла, готовые ко всему. Они слишком хорошо помнили, как именно в такие моменты сломались пятеро из двенадцати его предшественников, и знали, чем это грозит. Также они считали, что знают, каков в бою стоявший перед ними молодой человек, и не собирались его недооценивать.

Наконец Даниэль поднял голову.

— Катарина… — только и сказал он, а глаза его пылали, и темнокожий раб увидел, как мелко дрожат длинные холеные пальцы.

— Что?.. — тихо и насмешливо спросила она, и лицо ее стало словно хищная маска.

— Катарина, — медленно повторил он, с трудом разлепляя сухие губы, — я не смогу без тебя жить… Тебе все равно?

Глаза его были черны как ночь, и часто-часто вздрагивала жилка на высокой шее, укрытая тенью черных, небрежно расчесанных волос.

— Да, — буднично ответила она, — знаешь ли, завтра у меня праздник, и я хотела бы встретить его с новым кавалером. А то по дворцу уже пошли вполне понятные слухи о нашей бесконечной близости. Ты понимаешь меня, Даниэль?..

— Позволю себе заметить, что вы слишком милостивы с этим уродом, принцесса, — раздельно произнес один из шести, выступая вперед. — Если он сейчас же не уйдет, я — разумеется, с целью сохранить ваше драгоценное время — отрежу ему мочку левого уха. Или что-нибудь еще, как вы захотите. А мои друзья помогут мне. Вы не представляете себе, как он будет орать.

Даниэль низко поклонился, затем повернулся и пошел к выходу. Рука его прижалась к груди, а вторая беспомощно свисала, будто перебитая в уличной драке.

— Мой эрл! — внезапно воскликнула Катарина с неподдельной болью в голосе, с режущей сердце тоской. — Мой эрл!..

Юноша дернулся, рывком поворачиваясь назад, руки его дрогнули, словно он хотел прикрыть ими лицо; раб внезапно вспомнил, как давным-давно умирал на окровавленном горячем песке темнокожий отец, защищавший его, пронзенный тремя копьями имперских всадников. И дрогнул, снова увидев его лицо.

Даниэль смотрел на принцессу, черные глаза пылали на белом лице, которое отражало невыносимую боль и молило: «ЛЮБЛЮ».

— Вот видите, как вы неосторожны, — сочувственно и нравоучительно покачала головой Катарина. — Вы не избавились еще от отягощающей вас собачьей преданности. Я советую вам сделать это побыстрее. А не то вы, чего доброго, в страдании возненавидите его причину. То есть меня… — Она помолчала и затем добавила: — Успокойтесь. Почитайте… Философы советуют всегда быть спокойными… Вы поняли меня, Даниэль?

Он смотрел в ее глаза, и в лице его появилось новое, пугающее выражение. Шестеро мгновенно опустили руки на рукояти длинных мечей; дочь генерала Бринака что-то едва слышно зашептала, зажмурив глаза, в уголках которых все ярче и ярче блестели слезы.

Катарина не опускала взгляда. Кажется, она чего-то ждала.

Даниэль повернулся и снова пошел вперед. На этот раз никто не посмел его остановить. И только у самого выхода он вспомнил об этикете, остановился сам и спрятал в ножны кинжал. Затем вышел через арку.

— Вы можете отдыхать, господа, — бросила принцесса, поворачиваясь к телохранителям, когда эхо его шагов стихло и мрамор опять помертвел, — не думаю, что сегодня для вас найдется работа.

— Мы будем готовы вечером и ночью, — пожал плечами дородный детина, которому происходящее доставляло истинное удовольствие, — и если он вернется, встретим его так же, как тех троих.

— Мы будем готовы каждую минуту, прекраснейшая, — бросив на него насмешливый взгляд, возразил тот самый, все желавший чего-нибудь отрезать. — И позаботимся о том, чтобы он позабавил вас не меньше капитана Гавейры.

— А если он не явится? — поинтересовалась мадам Венри, изгибая красивую нарисованную бровь.

— Устроим охоту? — Старший вопросительно взглянул на Катарину.

— Да, может быть… — плавно двинулось плечо, — но только после дня рождения, — и легко шевельнулась небрежная кисть.

Воины низко поклонились и дружным четким строем направились на нижний этаж. Именно там находились их смежные комнаты. За безопасность принцессы они не волновались: проникнуть во дворец без высокого дозволения было невозможно.

— Ты видел его лицо, Лагер? — поинтересовался невысокий крепыш, обращаясь к старшему.

— Видел, — ответил тот, — ничего особенного. Все они одинаковые.

— А мне показалось, что лицо у него было необыкновенное, — возразил тот.

— И чего там у него было, Керье? Сопли? — ухмыльнулся Большой, в свойственной ему примитивной манере.

— Мне показалось, — негромко ответил Керье, — что лицо у него было необыкновенно отрешенное, как у человека, которому наплевать решительно на все, даже на свою жизнь. — Он задумчиво глянул в окно и добавил: — Прошлые любовники ненавидели ее, а этот, боюсь, выше ненависти, и уже через день станет равнодушен.

— И зачем ты это говоришь? — поинтересовался Лагер, считавший, что умнее остальных телохранителей должен быть именно он.

— А затем, чтобы вы помнили… господа, — спокойно ответил Керье. — Никогда не имели дело с берсерком, холодным как лед?..

— Почему ты плакала, Винсента? — тем временем спросила Катарина; женщины уже поднялись в комнату принцессы, предназначенную для игр и развлечений, и сидели теперь у столика за полуденной карточной игрой.

— Я не плакала, Ваше Высочество, — быстро и как-то беззащитно ответила та.

— Почему ты называешь меня ТАК? — нежно спросила Катарина, глядя на подругу внимательным и чуть затуманенным взглядом. — Я чем-то обидела тебя?

— В самом деле, милая, — улыбнулась Венри. — Неужели ты сочувствовала этому юному и красивому, но бесконечно недалекому самцу?

— Сочувствовала, — ответила за нее принцесса, положив карты на столик. — Только я не понимаю почему. Скажи одно слово, и любой мужчина этого королевства, исключая Краэнна, Гиллара, папу и лично твоего отца, окажется среди твоих слуг или в твоей постели. Ты сможешь творить с ним все, что захочешь. Но жалеть их?..

— Простите меня, — вздохнула Винсента, поднимая на инфанту Катарину дель Грасси свои печальные серые глаза.

2

«Причиной распада Империи ОСВ{1}[2] непосредственно перед Нашествием Орды стало вовсе не падение нравов правящего класса и основных ветвей власти, столь ярко обрисованное Магистром Сол’Орандо, а чисто экономические и политические причины, соединенные с обращением жречества внутрь самого себя, описанным во всем известных трудах Магистра „Время Теней“, где фигурирует множество фактов неоспоримых.

Но если мы, вместо того чтобы произносить бесполезные речи о морали и нравственности, обратим пристальное внимание на историю развития межрасового сообщества, учитывая все предшествующие распаду события, то сразу же получим три основных его причины: расовую вражду, усиленную долгими мирными временами; отказ привыкших к миру Княжеств выплачивать граны{2} на содержание войск ОСВ, и их неуклонное стремление к самовластию и самостоятельности; а также неустойчивость старой системы иерархических вассальных отношений, которая теперь, в отсутствие явной опасности, стала казаться громоздкой, слишком обременяющей и не просто никому не нужной, а даже опасной.

Дэртару и его правителям нужны были армии для усмирения восстающих и выходящих из-под их контроля северных Княжеств: Гаральда, Талера и Видмы, но в противоположность интересам Высокого Дома действовали посулы и вербовочные глассы{3} северных князей, к которым в конечном итоге стали склоняться жаждущие независимости отряды северных границ.

В таких условиях существование одного полководца, который управлял бы разросшейся армией ОСВ, было просто невозможно, ибо все — и военные, и жрецы, и знать — обратились против него. Сознававший это, Танат Гиллар сложил с себя полномочия Военного Диктатора и добровольно сошел с арены политических действий 21 июля 259 года. Северные и южные армии разделились…

И надо же было этому случиться всего за три месяца до того, как с севера хлынула смертоносная Орда Орочьего Нашествия, окрыленная могуществом Холодного Ужаса?! Изнеженные и забывшие о том, что такое война, привыкшие к единовластию и только что потерявшие его, практически отринувшие силы жречества, а значит, силы Богов, разделившие свои войска, погрязшие в интригах и тщательно подготовленных, разработанных планах по захвату власти и перераспределению сфер влияния, политики, военные и представители Правящего Двора, включая членов Высокого Дома, застыли, словно нерадивые строители, перегородившие привычное русло реки, а теперь с ужасом и непониманием взирающие на рушащуюся им на головы плотину.

Куда уж было Империи до опасных игр в коридорах дворца, до заговоров наследия, до сладких забав обоих наследников — до смертельной борьбы инфанты Катарины дель Грасси и ее младшего брата Краэнна, теперь получившего прозвище Жестокий?! Кто мог знать, что Высокие Дети, которых любила и лелеяла вся Империя, в конце концов выросли в жестоких, дальновидных и очень сильных Игроков? Что, по рождению будучи Высокими Эльфами, они взяли все самое лучшее от остальных населяющих материк рас, в том числе и чисто человеческое пристрастие играть чувствами окружающих их людей — играть опасно и смертельно, неожиданно и фатально, все время находясь на грани?..

Все были заняты важными вещами; Император так и не показывался из Галереи, в глазах народа уже не исполненный былого величия, и ему предстояло оставаться там до самого Полета Сверкающих Птиц.

Никто не обращал внимания на игры выросших, серьезных, влиятельных детей, рассчитавших все до мелочей. А между тем, как многим из нас известно, их забавы продолжались. И становились все более и более опасными.

Нам не понятно, почему исследовавший эту проблему Магистр Сол’Орандо столь ярко проиллюстрировал случай с безвестным восемнадцатилетним дворянином Даниэлем Ферэлли, погибшим в столичном Пожаре 17 июля 259 года, упуская последующие, все более яркие факты столкновений между Высокими братом и сестрой, — но одно в работе Магистра подмечено точно: история с Пожаром (и это подтверждено фактически) была первым случаем, когда противоборство Катарины и Краэнна дель Грасси вышло за пределы обычной игры и Дворца, превращаясь в жестокое и кровавое противостояние, унесшее столько жизней и в конце концов действительно погубившее Империю ОСВ окончательно».

Из отчета Глена Кирдана, председателя комиссии по исследованию причин распада ОСВ и последующего уничтожения Гаральда в ходе Второго Нашествия Орды; датировано 24 октября 361 года; предназначено только для категорий доступа «В» и «А». Библиотека Дэртара, седьмой холл.

Капли воска стекали ему на лицо. Это не было ни особенно горячо, ни особенно больно, и пытку, если б она состояла лишь в этом, можно было бы спокойно стерпеть. Но человек тем не менее беззвучно и судорожно плакал. Не в силах утереть воск и слезы он все-таки неотрывно смотрел в зеркало напротив, с ужасом наблюдая, как медленно уменьшается стоящая на аптекарских весах свеча, и знал, что уже скоро, совсем скоро, она не сможет перевешивать лежащий на другой чаше небольшой шарик, который, опустившись в любую жидкость, почти мгновенно сделает из нее кислоту.

Через застилающий почти весь правый глаз уже застывший, холодный воск он видел небольшое жестяное ведерко с водой, стоящее под этой чашей весов, и алхимический железный перегон, раструбом обнимающий дно, а трубкой ведущий к его голому животу.

Связанный понимал, что кислота легко проест тонкую жесть и быстро потечет по темной, полированной изнутри трубке; он даже примерно представлял, что с ним будет потом. Но кроме плача из его горла не вырывалось ничего. Хотя он знал, что каждое его слово, даже произнесенное шепотом, услышат, и этого будет достаточно для того, чтобы задуть свечу или даже закрыть нижний конец темной трубки свисающей крышкой…

…За одной из четырех каменных стен, с их стороны совершенно прозрачной, за пленником наблюдают трое: невысокий плотненький мужчина-полурослик в недорогом темно-коричневом камзоле и таких же штанах, и двое людей: один сухощавый, невысокий, длинные светлые волосы падают на плечи, зачерненные шелковым одеянием мага; на груди его — знак Школы Познания, хрусталь и серебро. Он спокоен и равнодушен, аскетичен, молод и на чей-то вкус, возможно, очень красив. Второй, напряженный и злой, одет в роскошное черное и золотое, со знаком Императорского Дракона на обшлаге и печаткой с рубином на левой руке, с угрюмым липом, на котором царят отчуждение и недовольство.

Все трое молча наблюдают за страхом связанного.

Полурослик сидит спокойно, с легкой улыбкой поглядывая на песочные часы, практически весь песок в которых уже просыпался. Маг безразличен к происходящему и явно витает где-то далеко; императорский телохранитель, наоборот, очень мрачен.

— Почему он молчит? — вдруг, отрываясь от своих дум, устремляя серые глаза на полурослика, спрашивает маг.

Телохранитель кивает и добавляет со своего места:

— Ты говорил, что ему хватит нескольких минут.

— Понятие «несколько» довольно растяжимо, Вельх, — усмехнувшись, отвечает полурослик, аккуратно набивая трубочку. — Подождите, пока шарик опустится в воду, — он весело хихикает, — тогда начнется самое интересное… Разве вы торопитесь?

— Я пришел сюда не наблюдать за его корчами, Кели, — кивнув в сторону пленника, резко отвечает Вельх, — а слушать его признания и диктовать ему условия.

— Мне сказали, это трудный случай, — вставляет маг, кивая на пленника. — Он чересчур напуган. Поэтому вас и прислали, рыцарь Вельх? Вас, если я не ошибаюсь, считают экспертом по трудным случаям?

Вельх смотрит на полурослика Кели, не отвечая магу ни слова.

— Еще четыре минуты, — уверенно обещает тот, затягиваясь, — и он начнет просить. Спорим на маленькую коробочку конфет?

Вельх не отвечает. Он внимательно смотрит на пленника, еще раз прикидывая слова, которые ему предстоит сказать, и продолжает изучать его…

…Прошло три с половиной минуты, свеча догорела до положенного места, и шарик опустился в воду. Оттуда послышалось едкое шипение, затем клокотание, постепенно перешедшее в тишину.

Связанный что-то неслышно шептал, губы его дрожали, руки судорожно дергались в инстинктивных и беспомощных попытках прикрыть живот.

Когда по трубке тихонько зашуршала текущая вниз кислота, он с ужасом невнятно взвыл и вдруг громко и пронзительно воскликнул:

— Согласе-эн!..

Полурослик недовольно скривился, но тут же дернул за небольшой рычажок в своем кресле; маленькая плотная крышечка, свисающая от самой дыры, тотчас оделась на трубку, перекрывая кислоте ход.

Маг пожал плечами, неслышно вздыхая своим мыслям. Вельх напрягся, затем с хрустом потянулся. Он молча встал и, открыв невидимую с внутренней стороны дверь, вошел в камеру пыток, с жестоким спокойствием глядя на пленного сверху вниз.

Связанный тяжело и хрипло дышал, истерически взвывая, и медленно успокаивался.

— Ты, животное, — негромко и со скукой в голосе бросил телохранитель, — сейчас скажешь мне, кто и как переманил тебя на сторону принцессы.

— Я не знаю его! — тут же ответил связанный, с каждым вдохом тихонько судорожно взвывая. — Не знаю!..

— Как он выглядел?

— Никак! Я не видел его в темноте! Я ничего не знаю о нем!.. Прошу вас!..

— Мужчина?

— Да!

— Человек?

— Да!

— Высокий?

— Нет, низкий! Очень низкий, ниже вас, вам по грудь… какой-то худой и… хромает? — В голосе связанного послышалось удивленное колебание, затем перешедшее в радостный вопль: — Да, он хрома-ает!..

— Ничего не знаешь о нем? — насмешливо спросил Вельх, спокойно улыбаясь. — Что он тебе говорил?

— Он показал мне нож, и… — тут горло говорившего свело судорогой от вновь подступившего воспоминания, вселявшего в него дикий страх.

Вельху показалось, что, целиком находясь во власти этого воспоминания, пленник почти решился вдруг замолчать, а потому он взялся рукой за конец трубки, слегка качающийся в локте над голым животом связанного, и наклонился над ним, в упор всматриваясь в его лицо.

Тот сильно выдохнул, побледнел еще сильнее, чем раньше, и торопливо продолжил:

— …Сказал, что нож может все, может все… — тут пленник вновь затрясся в приступе ужаса, из глаз его брызнули слезы.

Телохранитель смотрел на него с брезгливым нетерпением, с пренебрежительным непониманием… откуда ему было знать, как скоро он испытает ту же боль и тот же страх?

— Что он сделал тебе, скотина?! — потребовал Вельх, убирая от трубки руку, но продолжая неотрывно смотреть в его прыгающие карие глаза, изливая на распластанного всю злобу, накопленную специально для этого случая, превращая нарастающую силу голоса в крик и продолжая повышать ее. — Что он вообще такого мог тебе сделать? Тебе, помощнику личного секретаря наследного принца Империи?! Червяк, идиот, придурок, не знаю, кто там еще, — как он мог напугать тебя, что ты даже сейчас боишься говорить?! Один мой жест, и кислота польется тебе на живот; ты не знаешь, на что способна эта кристально чистая жидкость, не знаешь, чертов глупец, что она делает с телами смертных — ты не видел последствия ее безупречной и ужасной работы, — и ты осмеливаешься здесь, передо мной, бояться какого-то там ножа хромого?!

Чертов глупец рыдал в голос, всем своим видом выражая стремление разжалобить своего мучителя. Он извивался, как червяк, что-то неразборчиво просил, о чем-то беззвучно умолял посиневшими пальцами обеих рук… Вельх внезапно вздохнул и коротко хрипло рассмеялся.

— Клянусь Солнцем, — с уверенностью в голосе сказал он, — клянусь своими нашивками, я заставлю тебя успокоиться и замолчать.

Что-то особенное было в его голосе; быть может, пленник почувствовал прорезавшиеся в нем странные, необычно мягкие и дружелюбные нотки, но практически тут же, судорожно вздыхая, он замолчал.

Вельх, не говоря ни слова, счистил с искаженного лица натекший на него воск, счистил твердой, спокойной и заботливой рукой. Пленник смотрел на него пронзительными глазами, полными ужаса, каждый миг ожидая удара кулака или тонкой стальной смерти.

Вельх остановился, посмотрел на связанного пристально и успокаивающе, затем легко похлопал его по плечу и неожиданно негромко сказал:

— Теперь соберись, успокойся и начинай отвечать. Не бойся: если ты все сделаешь правильно, наказание будет обычной болезненной неприятностью, не более. Обещаю.

Пленник закивал даже чересчур поспешно; полурослик, так и сидящий неподвижно в своем кресле, вздохнул, пожав плечами. Ему более по душе была неотвратимо близящаяся болезненная неприятность.

Маг посмотрел на него, усмехнулся своим мыслям и, взявшись левой рукой за свой вправленный в серебро многогранный хрусталь, начал шептать заклинание Правды, ради которого он и был сюда приглашен.

— Вспомни, что точно он тебе сказал, — начал тем временем Вельх, — как появился, с чего начал, чем угрожал… Но вспоминай, как будто смотришь детский альбом с картинками, как будто все, что произошло, — всего лишь далекий книжный сюжет. Ты понял меня?.. Ну, давай.

— Он появился ночью, позавчера ночью, когда я закончил работу и отправился в свои комнаты.

Вельх не смог сдержать своего изумления.

— Что, за стенами Дворца? — спросил он.

— Да, — прошептал пленник, закрывая глаза, расслабляясь на своем полированном выгнутом кресле; на лице его появилось странное, почти мечтательное выражение. — Он возник прямо у меня в комнате, в темноте. Через неприкрытое окно падал лунный свет, освещая его черный бок.

Вельх обернулся и пристально посмотрел назад, в каменную стену. Один из тесаных серых камней ее беззвучно отошел назад, и в широком проеме локоть на локоть величиной показалось лицо мага.

— Да, — просто сказал он, кивая, и это означало, что пленник говорит правду.

Вельх повернулся к нему, задумчиво потирая подбородок, и приказал:

— Хорошо. Продолжай… Он появился в темноте твоих комнат. И что было дальше?

— Он спросил, верный ли я слуга Его Высочества Краэнна дель Грасси, — не дрогнув, тихо ответил секретарь, — я испугался и не двигался с места. Когда он повторил второй раз, я ответил, что верный, потому что… — тут он запнулся, — потому что верой и правдой служил ему доселе!..

— Да, — ответил сзади маг, не дожидаясь, пока Вельх повернется к нему, — он просто волнуется.

— Продолжай. — Телохранитель успокаивающе сжал связанному руку.

— Тогда он спросил, какой цены будет достаточно для того, чтобы я поменял свою верность на верность будущей императрицы. Я ответил, что такой цены не существует, потому что есть вещи, которые не покупаются за деньги.

— Ты думал, что это очередная шутка принца, — уверенно заметил Вельх. — Можешь не отвечать, продолжай.

— Тогда, — вздохнув, послушно продолжил связанный, — он сказал, что за деньги действительно можно купить далеко не все. Однако у него есть нечто, чего будет достаточно, чтобы заплатить мне.

— Что это было?

— Девочка, — невнятно пробормотал секретарь, стараясь опустить голову как можно ниже, — двенадцатилетняя девочка, дочь одной из императорских модисток, чьи комнаты находятся рядом с моими.

Вельх внутренне удивился, осознав, что этот тщедушный некрасивый человек краснеет, а значит, втайне мечтает обладать этой или другими малолетками. Воин уже сталкивался с такими влечениями прежде не раз, а потому удивление тут же прошло; однако пленный продолжал говорить — тихо, с горечью и страхом, все более безжизненно:

— Он вытащил ее из-за своей спины, она стояла, растрепанная и удивленная, а затем он спросил, что мне дороже — верность или это глупое дитя. Я ответил, что верность принцу является моим долгом, и сказал, чтобы он убирался, или я закричу, — тогда он вынул свой нож и полоснул ее по груди. Она закричала, попыталась вырваться, звала меня на помощь, а он полосовал ее снова и снова, и каждый раз, когда я хотел убежать, он поднимал свой красный нож и говорил, что один только шаг — это смерть… — Пленного передернуло; теперь он дрожал ровной, сильной дрожью; нет, его, скорее, молотил неостановимый, жестокий озноб.

— Дальше, — ровно приказал Вельх.

— Она кричала и выла, царапалась и хрипела, плакала и судорожно стенала, но потом наконец-то умерла… — Пленный выдохнул с силой, и дрожь внезапно покинула его худое маленькое тело.

— Он положил передо мною ее окровавленный труп и сказал, что в нашем корпусе еще очень много таких вот несовершеннолетних детей…

— И тогда?.. — спросил Вельх, подавшись вперед.

Пленник открыл внезапно свои мокрые запавшие и полные подступающего безумия глаза и хрипло ответил:

— Тогда я согласился.

Наступило молчание, прерываемое лишь сухим и едва слышным шорохом падающего в песочных часах песка. Полурослик злорадно наблюдал за тем, как мало его осталось в верхней чаше часов. Он знал, что скоро кончится разговор и начнется болезненная неприятность, которая была ему гораздо интереснее и милее.

Маг молча сидел, уставившись в одну точку, которой была переносица связанного, обмякшего на своем отполированном до блеска кресле.

— Это была иллюзия, — наконец уверенно сказал Вельх, громкими словами разрывая тишину. — Это была направленная иллюзия, чертов придурок! Понимаешь ты, что через минуту после первого же крика в пределах стен Высокого Двора к тебе в комнату ввалилась бы по меньшей мере кварта?!

— Да, — одними губами прошептал пленный, — я понимаю…

— Тогда почему ты, — почти прошипел Вельх, лицо которого сделалось неузнаваемо страшным, — ты, который обучался в Императорском Университете на Семи Холмах, не смог сообразить, что имеешь дело с движущейся картинкой, а не с живым человеком?!

— Потому что… — слабым, полным безумия шепотом ответил распластанный на кресле секретарь, — он сделал это… совершенно бездумно. Привычно. И я знал, что в случае моего отказа… он сделал бы это на самом деле. — Эти слова окончательно вымотали его; он откинулся назад и замер, уставившись открытыми глазами в пустой каменный потолок.

— Ясно, — наконец молвил Вельх, потирая глаза и уставший от напряжения лоб. — Что он потребовал от тебя?

— Шутки Его Высочества. Его шутки, направленные против Его Высокой Сестры. Он считал, что я смогу незаметно от Дакрэ копировать письменные планы, которые обсуждает принц со своими приближенными.

— Но ты не смог.

Пленный молчал, не глядя на Вельха.

— Тебя обнаружили сразу же, с первой попытки. Ты не знал, что в комнате с бумагами всегда плавает невидимый магический глаз, и при первой же попытке скопировать документы был пойман, — медленно сказал Вельх, разглядывая помощника секретаря.

Тот едва заметно кинул.

— Нет, — негромко и чуть насмешливо сказал маг позади Вельха.

— Нет, — спокойно и мирно повторил тот. — Ты слышал, Джереми Гарс. Ты солгал мне. Вернее, не сказал всей правды. Это так?

— Так, — прошептал тот.

— Почему?

Пленник молчал.

— Я знаю почему, — вдруг, усмехнувшись, ответил за него сам Вельх. — Ты слишком мягкий человек, Джереми Гарс. Ведь ты действительно остался верен его высочеству принцу, несмотря на свое продиктованное ужасом предательство. — Он снова усмехнулся. — А потому поспешил попасться в первый же раз, рассчитывая на то, что твой хромой с ножом оставит девочку в покое, а ты так и не превратишься в настоящего предателя… Отвечай!..

— Да, — вымолвил помощник секретаря, словно выплевывая осколки зубов из разбитого этим окриком рта.

— Я понимаю тебя, — кивнул Вельх, разгибаясь и отходя в сторону. — Понимаю, но считаю слабым человеком. Если бы твоя верность была равна твоему страху, ты тотчас рассказал бы о случившемся Вану Дакрэ, тем самым снимая со своих плеч весь этот груз. Навсегда.

Он помолчал, наблюдая за тем, как медленно меняется лицо пленника, и добавил:

— Но ты сделал по-другому. Это доказывает твое неверие в силы высокого наследника короны Империи Великого Дэртара. А значит, ты нуждаешься в наказании, которое принесет тебе боль. И в освобождении от своего места. Потому что слабых людей его высочество наследный принц рядом с собой не держит. Они оскверняют Его величие. — Он смотрел на пленника в упор.

Маг молчал, отпустив свой хрусталь, а полурослик следил за песочными часами, в которых оставалось лишь пара сотен крупинок.

Вельх еще пару секунд смотрел на связанного, глаза которого источали страх. Затем он похлопал его по плечу и сказал:

— Наказанием тебе будет отставка. Так решил я, личный телохранитель его высочества, и один из распорядителей его дел, — с этими словами он обернулся назад, к стене, и сделал полурослику знак отпустить пленника из его плена, а также открыть стену-дверь.

Кели не двинулся с места; рука его слегка нажала на один из многочисленных рычагов, и стена поползла в сторону.

Одновременно с тем, как Вельх перешагнул порог камеры пыток, он заметил внимательный, возбужденный взгляд полурослика, направленный в сторону кресла.

А затем пленный тихим, полным ужаса голосом закричал, и до мгновенно обернувшегося Вельха донеслось тихое шипение расплавленного металла.

Кислота наконец разъела крышку, которой был накрыт алхимический перегон, и первые медленные, кристально чистые капли сорвались с трубки на оголенный живот мягкого человека Джереми Гарса.

Он закричал, когда начала лопаться кожа и с шипением выплескиваться из безобразных дыр стремительно желтеющая испаряющаяся кровь; он завизжал, когда через несколько мгновений кислота хлынула вниз и оросила его тело прозрачной водой смерти.

Вельх, бледный и только начавший свой прыжок к стоящему креслу, которое содрогалось от движений стенающего секретаря, успел крикнуть охрипшим горлом: «Убери!!!», но полурослик даже не шевельнулся.

Он впился взглядом в распоротое тело содрогающейся жертвы, реберные кости которой выступили из алеющего мяса, растворяющегося в кислоте целыми пластами, и не мог отвести застывшего взгляда, в котором росло восторженное, бешеное безумие.

Вельх с размаху ударил кресло обеими ногами; любого, даже очень крепкого человека такой удар отбросил бы метров на пять назад, — но Кели с непостижимым проворством успел коснуться какого-то рычажка, и дополнительные стальные захваты обняли кресло снизу, так, что от удара кресло лишь качнулось, а сам Вельх отлетел назад.

Он мгновенно перекатился, приподнялся, намереваясь сорвать распятого с кресла его боли, но увиденное заставило его замереть.

Джереми Гарс уже не кричал и даже не визжал; он едва слышно сипел, вся нижняя половина его лица и верхняя часть груди были заляпаны выступившей пеной и перепачканы кровью, текущей из прокушенных губ и языка.

Последние капли кислоты упали в дыру его живота, и он перестал дышать.

Но еще несколько долгих, жестоких и раздирающих мгновений Вельх видел обращенный на него угасающий, полный муки и непонимания взгляд.

Затем младший секретарь наследного Высокого Принца великой Империи Дэртара умер.

Вельх поднялся, отряхнул свой черный с золотом костюм. Он прошел в комнату, не глянув на мага, которого рвало на пыль в углу, и, подойдя к полурослику, медленно взял его железной рукой за горло.

— Ты… — сказал он и добавил бы еще несколько слов, да и не только, но лицо Кели зло искривилось, он неожиданно сильно и больно лягнул воина ногой прямо в живот, а когда тот отпустил его, плюнул ему в лицо.

Вельх отшатнулся, не затратив на это ни излишнего времени, ни сил, и ровно сказал полурослику:

— Ты объяснишься, карлик. Объяснишься немедленно.

Тот скривился, затем насмешливо и зло ощерился, выхватил, как шпагу, небольшую свернутую трубочкой бумагу, протягивая ее телохранителю, и, не скрывая проступившего на лице презрения, прошипел:

— Прочти это, если можешь, урод среди великанов! И принеси извинения, иначе я хорошенько запомню твое безрассудство!

Вельх быстро развернул ее, и потрясение отразилось на его сдержанном и мрачном лице, потому что еще до того, как текст краткого приказа был воспринят его сознанием, он узнал почерк Краэнна дель Грасси и понял, что личный палач принца всего лишь исполнял его приказ.

Судорога исказила его лицо, но воин быстро справился с ней, продолжая изучать Высокий приказ.

— Извини мою грубость, Кели, — дочитав, все так же ровно попросил он, поднимая на полурослика белое лицо. — Но тебе следовало предупредить меня.

— Я думал, ты знаешь, — соврал полурослик, радушно улыбаясь. — Давай забудем о глупости мгновений и перейдем к делу… тем более что нашему другу, — он указал короткой волосатой дланью на встающего с колен бледного мага, черное одеяние которого было испачкано серостью привязчивой пыли, — как мы видим, уже несравненно лучше.

— Кто будет оживлять его, — спросил Вельх, усаживаясь на скамью, — и когда?

— Я, — ответил Кели, вынимая из нагрудного кармана вырезанный из бронзы и покрытый эмалью ярко-зеленый лист и почтительно целуя его. — Целительное Милосердие Элис будет со мной… — Он хихикнул. — Тем более что за него заплачено.

Маг посмотрел на него с брезгливой ненавистью и почтительно поклонился в сторону святыни, которую карлик небрежно держал к руках.

— Милосердная Элис, несомненно, ответит на призыв об оживлении, тем более что жрецы ее потрудились над этим листом жизни преизрядно. Им может пользоваться каждый, кто знает слова Истинной Молитвы, — пояснил Кели, посматривая на обоих стоящих перед ним мужчин. — Твое решение, Вельх-телохранитель, было в корне неверно. Я оживлю его прямо сейчас, когда вы оба уйдете, а затем проинструктирую насчет дальнейшей работы. Никто из людей принцессы не знает, что при попытке скопировать документы Вана Дакрэ он был пойман и допрошен, потому отныне он станет работать как надо, по-настоящему.

Вельх кивнул, выслушав это, и, не сказав ни слова, удалился. Следом за ним поспешил и маг, не желающий оставаться с карликом наедине.

Тот проводил их долгим, ничего не выражающим взглядом, и, помедлив, пока их шаги не стихли окончательно, с кряхтением слез с кресла на каменный пол, потирая до сих пор ноющую шею.

— Нож, — сказал он, входя в камеру пыток и приближаясь к развороченному телу секретаря, у которого неведомый зверь выел всю середину, — вылезайте.

Один из углов темной камеры оживился кратким и тихим, едва различимым движением, в результате которого на свет, движущийся от настенных факелов неровными бликами и волнами, показался очень невысокий, ростом меньше пяти локтей, сутулый, хрупкий и худой человек в темном.

В его руках не было видно ножа, но теперь стало ясно, что даже в положении мертвого у Джереми Гарса есть свои преимущества: он по крайней мере сейчас вновь не увидел бледное лицо убийцы соседской девочки, столь ужаснувшего его позавчера.

— Ну, — спросил Кели, подходя к человеку вплотную и, не поднимая и не опуская головы, всматриваясь в его темные тусклые глаза, — что вы думаете обо всем этом?

— Я думаю, — негромким, хрипловатым и неприятным голосом ответил Нож, — что в обоих случаях нам следует выбрать женщин.

— Вернее, — с пониманием поправил его полурослик, — женщину и девочку?

— Да, — ответил человек. — Убить девочку и возвести на трон женщину.

Полурослик еще несколько секунд смотрел на него, ожидая еще каких-нибудь слов, а потом жизнерадостно ответил, потирая руки:

— Отлично! Ну так давайте же это выполнять…

3

Он брел по улице, желая лишь одного: скорее добраться до дома и, укрывшись сном, забыть. Полдень разгорался над его головой во всем великолепии: слепящее жаркое солнце искристыми лучами преодолевало нависший над городом невидимый Щит, проникая сюда лишь ласковым теплом и светом, приятным для глаз. На прямой и широкой центральной аллее, обычно заполненной прогуливающимися людьми, тем не менее сейчас не было ни души: знать, уставшая после второго малого праздника, последнего перед сегодняшним Днем рождения инфанты, отдыхала в раскинувшихся вокруг особняках, укрытых зеленью рощ и садов, набираясь сил для великолепной, сверкающей и грандиозной ночи.

Даниэль шел вперед, ничего не видя перед собой: он едва сдерживал слезы. Лишь редкие спешащие с поручениями слуги да регулярные пятерки императорских гвардейцев с грифоньими нашивками встречались у него на пути.

Первые не обращали на него никакого внимания, потому что не имели на это права и не хотели быть за это наказаны, а вторые лишь бросали краткие косые взгляды и начинали негромко переговариваться у него за спиной.

Даниэль знал, что крылатый слух, ярко сверкающий в потоке всевозможных повседневных вестей, разнесется по всей столице еще до заката: принцесса наконец-то сменила возлюбленного! Те, что в начале недели поставили на юного аристократа, потеряли свои деньги безвозвратно; другие же, наоборот, смогли хорошо на этом заработать.

Наследнику рода Ферэлли и на тех, и на других было наплевать; он справедливо считал их падальщиками. Сейчас он не думал и не помнил о них. Первые несколько кварталов он прошел прямо, со сдержанным показным спокойствием, но с каждым шагом тяжесть становилась все более невыносимой.

Рыдание рвалось из груди; на несколько мгновений он спрятался за ажурной решеткой, покрытой густым плющом, закрылся зеленью живой изгороди, отдался на волю чувствам — и сила этих неудержимых чувств испугала его.

Он не мог стоять, когда ему хотелось бежать, мчаться вперед изо всех сил, чтобы исчерпать их и забыться; слезы блестели в его глазах, неровная походка делала его похожим на пьяного или больного, по всему телу растекалась слабость; сердце его билось сильно и болезненно неровно; он несколько раз останавливался, руками закрывая лицо и едва сдерживая рвущийся наружу горестный плач, трудно и хрипло дышал; горло его пересохло, губы растрескались, словно он целый день шагал по пустыне и не пил уже несколько часов.

В сердце были обида, непонимание и огромная, довлеющая надо всеми чувствами тупая глубокая боль, постоянно принимающая облик любимой. Он вновь и вновь видел прекрасные серые глаза — с застывшим и навсегда въевшимся в память взглядом красивой хищной птицы.

Даниэль был слишком юн и никогда не испытывал ничего подобного. Чувства раздирали его, словно текущий по жилам яд, и он не знал противоядия от жестокой императорской любви.

Смех Катарины, ее призывный окрик все еще звучали в его сознании, как и последовавшие за ними жестокие слова. И юноша никак не мог понять, чем заслужил такое наказание, а разум его отказывался видеть в действиях принцессы жестокую шутку над надоевшим возлюбленным…

Он собрался с силами, вытянулся, как на марше, и снова пошел вперед, подставляя солнцу копну непослушных черных волос. Но надолго его не хватило. Презрение ко всему, что жило и процветало здесь, в пределах кварталов у Императорского Дворца, сегодня, питаясь его страданием и кровью, росло в нем подобно гневному валу морского шторма, надвигающегося на тихие припортовые улицы, полные привычного, размеренного покоя.

Казалось, еще немного, и буря разразится… но тихие, приближающиеся из-за поворота строевые шаги пятерых человек заставили Даниэля замереть.

Негромко позвякивали закрепленные на перевязях клинки: приближался еще один патрульный отряд, и Даниэль вспомнил, что он допущен к Высокому Двору, а значит, дворянин Империи, унаследовавший титул от отца, погибшего за Высокого Императора. Он вскинул голову, выпрямился и на взгляд капитана пятерки ответил холодным взглядом в упор.

Стражник тут же поклонился, делая своим людям быстрый знак ускорить ход; размеренно топая, стражники скрылись за аркой поворота.

Даниэль двинулся вперед, сдерживая себя и стараясь обо всем позабыть, но через несколько шагов в нем родилась и выросла, подобно взрыву, ненависть к принцессе, которая надругалась над ним и его чувствами, над его преданностью, так унизила его, и до сих продолжала унижать, сама не зная того, не чувствуя и не понимая ничего.

Он остановился посреди квартала и едва сдержался, чтобы не вернуться во Дворец… Но тут же сознание, что он уже не может управлять своими чувствами, а значит, и самим собой, резко охладило его.

Шаги гвардейцев стихли. Даниэль не смотрел им вслед, он шел вперед, думая о Катарине и о своем будущем, постепенно успокаивая себя и свои чувства, и с детства привитое, а затем развитое до степени гордыни благородство сейчас давило на него, обязывало его, приказывало ему… он не сопротивлялся, и в нем не возникало желания отомстить, причинить боль в ответ на боль: только лишь безмерная, заполнившая все его существо, холодная, жестокая печаль.

Он любил ее, любил по-прежнему, и даже еще сильнее; минуя особняк первого советника по делам безопасности, окруженный слегка мерцающей магической стеной, Даниэль решил, что уедет отсюда, все продаст и уедет, — как можно дальше, заберет с собою мать и отправится на побережье, лечить ее вечный недуг. Там они будут одни, и постепенно он научится скрывать свою боль, или сможет побороть ее навсегда.

В конце концов можно, наконец, заняться делами семьи — ему ведь уже восемнадцать, а он до сих пор не вникал ни во что, привычно доверяя управляющему…

Вдали показался дом: красивое каменное здание светлых тонов, с высокими окнами и барельефами, украшающими парадную стену и вход; с дельфинами, резвящимися на белой стене.

Даниэль вспомнил улыбку матери, которая не покидала домашних садов вот уже шесть лет с момента смерти отца, и улыбнулся против воли, отвечая ей.

Он знал, что сегодня мать отпустила слуг на дневной праздник полюдья и осталась дома одна, ожидая его возвращения. Она ждала его рассказа о принцессе — сегодня, когда он наконец-то должен был заглянуть к ней перед праздником, ей хотелось узнать, какова же она, любимая всей Империей выросшее дитя, — и Даниэль, шедший домой совсем не с тем, чего ожидал раньше, вплоть до этого злосчастного утра, уже придумал подходящую сказку для матери, которая, единственная из всех приближенных к Высокому Двору, так и не узнала, что он был любовником ее высочества.

Даниэль улыбнулся еще раз, и снова, и снова; слезы покинули его глаза, высохли под легким солнечным ветром, а в груди вместо тяжелого ледяного камня теперь медленно волновалась пронизанная солнцем зеленая талая вода.

— Мама, — громко позвал он, входя на украшенную цветами террасу, где она обычно любила отдыхать, — я вернулся, мама!..

4

Посланник нашел принцессу и мадам Венри там же — в комнате для развлечений; неторопливая полуденная игра Катарины все еще продолжалась.

— Кажется, Венри, к нам пожаловал твой крот, — усмехнулась она, когда по лестнице вверх дробно застучали частые шаги.

Мадам обернулась и встала, встречая своего подопечного, когда аккуратным торопливым вестником он влетел в просторную светлую комнату.

— Отдышись сначала, — насмешливо улыбнулась она, взъерошив его светлые волосы и медленно подводя к столу.

Невысокий полненький паренек, с цветами Танваров, одного из влиятельных родов Империи, на узком шелковом плаще, точнее — племянник главы семьи, поспешил опуститься на одно колено перед Высокой, и та едва заметно усмехнулась, разглядывая его с ног до головы.

Сегодня, отметила Венри, посланник был очень задумчив и слегка бледен. Она знала, что холодная сердцем и изощренная в обольщении принцесса отчего-то благоволит этому толстенькому безобидному мальчишке, с которым в среднем детстве провела два холодных лета на севере, у самой границы, в фамильном замке Танвар, — когда ей было лишь двадцать два, а ему — шесть.

Связывало их что-нибудь, кроме одностороннего обожания, или нет, она не знала; однако мальчишке, который не входил в свиту принцессы, а по безмолвному приказу ее высочества являлся любовником одной из подопечных мадам, сейчас доверялись весьма важные тайны, а порой и очень щекотливые задания.

Возможно, инфанта ценила развитый ум, широкие знания и безошибочную грамотность юноши, слабые глаза которого украшали толстые насмешливые линзы. Медлительный, нерешительный и робкий, в делах принцессы он всегда был стремителен, порывист, но точен, до странного упорен, и находчив необыкновенно.

Зная это, Венри не удивилась, когда двумя месяцами ранее именно Клари Танвар был назначен на роль неофициального секретаря принцессы, который занимался сбором белых — и не очень — новостей столицы, начиная от принятых только что законов и заканчивая слухами о намечающейся очередной главе в бесконечной игре Высоких брата и сестры.

Коротыш взялся за свою работу мало сказать со старанием — нет, даже с каким-то остервенением, словно голодный пес, неделю поджидающий мясного хозяйского куска.

Он неожиданно стал изобретателен и хитер, совершенно не похож на себя прежнего, проявляя порой удивительные дипломатичность и знание человеческого характера: он разыгрывал и прикидывался дурачком, подслушивал и подглядывал, уговаривал и убеждал, угрожал и заставлял, иногда прибегая и к другим методам давления, — разнообразие и тщательность делали плоды его работы неизменно спелыми и, главное, поспевающими своевременно.

Кроме того, мало кто не знал, во-первых, о дружбе принцессы с отпрыском Танваров, а во-вторых, о мягком характере и воле последнего; это ставило его вне подозрений во многих важных делах, о причастности к которым мальчишку никто и заподозрить не мог, даже когда он до странного часто посещал Беломраморный Дворец.

Принцесса до сих пор с милой улыбкой вспоминала один из первых случаев — с двумя дюжими молодцами, избившими плотника: кто из столичных жителей мог подумать, что это был не кулачный разбой и наглый грабеж, а охранники и сопровождавшие Танвара, в тот день выбившие из ремесленника тайну заказа, поступившего к нему от одного из представителей Двора, — тайну, которую тот упорно не хотел выдавать хлипкому Коротышке?.. Несколько дней после того стражники упорно искали одетых в зеленое преступивших закон, изыскивая, кто бы мог организовать банду в самом центре столицы…

Иногда казалось, что в делах инфанты для Клари Танвара не существовало никаких моральных ограничений и запретов, никакой силы не имел для него Закон. Именно поэтому, насколько знала Венри, принцесса подумывала о том, чтобы расширить список поручений для Клари и снабдить его новыми силами, полномочиями и людьми.

Поначалу эта прихоть принцессы была слегка непонятна для мадам: она, как одна из приближенных ее высочества, из редких, малопонятных намеков сложила семью восемь и решила, что знает о реальной тайной службе, поставляющей инфанте информацию и выполняющей для нее необсуждаемые приказы; у Краэнна, кстати, такой, неизвестной даже главам Совета, службы не было.

Лишь потом Венри поняла, что, подталкивая приказами и финансируя действия Танвара, принцесса ненавязчиво афишировала его деятельность с тем, чтобы не привлекать возможное внимание слишком проницательных чиновников, жрецов и придворных к делам ее реальной опоры во мраке закулисных столичных сражений и игр.

Венри, однако, и знать не знала, насколько службы принцессы разветвлены, какова их численность, организованность, крутость и экипировка…

Теперь же инфанта сидела, освещенная сияющим шлейфом солнечных лучей, улыбаясь в императорском умилении, и смотрела на коленопреклоненного Коротышку.

— Вставай, Клари, — немного спустя сказала она, с непривычно-серьезным выражением обычно смешливого при виде юного Танвара лица. — Вставай и расскажи, с чем ты пожаловал к нам на сей раз. Уж не о самоубийстве ли ты пришел доложить?..

С кратким пыхтением Коротышка встал, не смея отряхивать колена, и, быстро поклонившись, ответил:

— Да, ваше высочество, я пришел к вам с вестью о смерти.

Принцесса внезапно побледнела. Взгляд ее метнулся к окну, но тут же, усмиренный; вернулся назад, обратился к мальчишке, ждущему знака, чтобы продолжить свой доклад.

Венри поняла, что произошло что-то недопустимое, неожиданное, а оттого страшащее и странное.

— Продолжай, — твердым голосом велела принцесса.

— Сегодня, меньше получаса тому назад, в пределах столицы была убита Элена Вести, дочь императорской модистки Велер Вести, девочка двенадцати лет. Убийца воспользовался кинжалом или ножом, и нанес ребенку… восемнадцать косых резаных ран. Как он смог сделать это незаметно и почему ребенок не кричал — непонятно. Единственное объяснение этому, с моей точки зрения, — заклинание тишины. — Он замолчал, как-то неуверенно переступил с ноги на ногу и не очень уверенно добавил: — Причины убийства мне пока абсолютно неясны.

Венри, хорошо знавшая принцессу, мгновенно почувствовала облегчение, снизошедшее на нее при этих словах.

— Интересно, — задумчиво произнесла Катарина, — наверное, этим случаем уже занимаются люди моего отца?

— Да, ваше высочество, — ответил Клари, тут же низко склонившись. — Хотя, насколько мне известно, его величеству, императору Великого Дэртара Эйрканну Среброокому никто не докладывал об этом… достойном сожаления происшествии.

— Он так и пребывает в своей скорби? — спросила Катарина, продолжая думать о чем-то своем.

— Он не покидал Галереи,{4} ваше высочество, — ответил Танвар, снова склоняясь при упоминании об императоре. Мальчишка, как и все придворные, во всем, что касалось Короны, был вышколен чрезвычайно.

— Хорошо, — вдруг с силой сказала принцесса, поднимая на пришедшего ясные сверкающие глаза. — Что еще, мой юный друг?

— Даниэль Ферэлли направляется домой пешком, и окажется там не меньше чем через полчаса. Он идет медленно.

Она кивнула.

— Собравшийся утром Совет все еще продолжает заседать. Основным вопросом советников является вопрос о Гилларе и существовании ОСВ. Как и следовало ожидать, они готовят пакт о независимости Дэртара и хотят, чтобы диктатор собственноручно написал бумагу об отречении.

— Это ясно, — заметила Катарина. — Что еще?

— Больше ничего из того, что заслуживало бы ваше внимание, принцесса, — ответил молодой Танвар, кланяясь.

Несколько мгновений Катарина дель Грасси думала. Мадам Венри показалось, что для кого-то захлопывается смертельная ловушка. Она решила, что это молодой и наивно-недалекий Даниэль, которого, по ее мнению, давно следовало выставить на посмешище и наказать…

— Клари Танвар, — медленно произнесла инфанта, глядя на мальчишку в упор, впиваясь в него внимательным и сосредоточенным взглядом, от которого он очень быстро и очень густо покраснел, а очки его на мгновение запотели, — я хочу, чтобы отныне и до следующего указания ты бросил все прежнее и сосредоточил свое внимание на делах и решениях Совета. С этого дня забудь обо всем остальном и следуй за законниками, словно тень. Советники Дэртара творят новые Законы, по которым будет жить новая Империя, — они создают себе лазейки, затягивая петли на шее моего отца. Если он предпочитает бездействовать и желает позволить им опять свести все могущество Императора к званию и регалиям сражений старины, мне, наоборот, нужно знать каждую мелочь в задуманных или творимых ими изменениях.

Я знаю, что они идут путем хитрости. И я избрала тебя — для того чтобы ты стал тем оком справедливости и правосудия, которое нужно твоей будущей императрице. — Она поднялась, и даже Венри дрогнула, невольно склоняя голову; мальчишка попятился, кивая и неловко придерживая свои очки рукой, не пытаясь утереть выступивший на висках пот, поспешно кивая инфанте; руки и губы его дрожали, во взгляде смешались неуверенность, изумление и восхищение, растущее стремительно, как набегающая на берег приливная волна.

— Клари Танвар, — продолжала Катарина, приближаясь к нему, решительно и вместе с тем ласково касаясь рукой его пунцовой щеки, — я избрала тебя для того, чтобы ты стал моим судьей. Суди для меня тех, кто считает себя умнее Грасси, кто возомнил, будто может отнять у нас то, что принадлежит нам от века!.. — Она помедлила, рассматривая его напряженное, внимающее лицо, и сказала: — Я хочу, чтобы каждая мелочь, каждое их движение, каждый создаваемый ими приказ, акт или закон немедленно рассматривались тобой с точки зрения юридических, политических и экономических выгод, хитростей, возможностей и ограничений, которые они с собой несут, и чтобы я знала обо всех выдумках Совета до того, как они предложат бумаги на подписание отцу!.. Ты понял меня, Клари Танвар?

Он снова поспешно кивнул.

— Тогда иди, — велела принцесса. — Иди и возвращайся с новым докладом, как только, по твоему мнению, он будет готов. Помни, я жду тебя, — с этими словами Катарина шагнула назад, словно теряя к мальчишке интерес.

Неофициальный посланник инфанты вздрогнул всем телом, понимая, что нужно поспешно удалиться, но всей его выдержки не хватило на то, чтобы промолчать.

— Благодарю вас! — с жаром прошептал он и бросился из комнаты вон.

— Лара, — повернувшись в сторону Венри, сказала инфанта, — я жду тебя в десять. Джоанна принесет украшения и выбранное платье… Будем облачаться.

Мадам Венри тотчас сделала глубокий реверанс, приподнимая полы темно-красного платья с глубоким декольте, и быстрым шагом покинула комнату для игр.

Принцесса помедлила, пока шаги ушедших стихли окончательно, и место их заняла негромко колеблющаяся тишина. Затем она подошла к высокому узкому окну, крытому светло-сиреневым стеклом, которое было прозрачным только изнутри, и застыла на несколько долгих спокойных секунд, прижавшись к холодной поверхности лбом.

После недолгой паузы инфанта поднесла к губам левую руку, украшенную тяжелым платиновым кольцом с бриллиантом, количество граней которого превышало количество складок на ее платье, и негромко сказала:

— Убийство Элен Вести… Она не могла не кричать, даже если бы он заткнул ей рот. Почему Хранитель не услышал ее крик?.. Использовал ли убийца заклинание Тишины?.. — Не прошло и десятка ударов сердца, как ей ответили, и этот ответ заставил принцессу нахмуриться.

Если не было заклинания, даже безмолвный крик о помощи был бы услышан Хранителем. Это значит, что убийца нашел способ заставить девочку молчать. Или…

Катарину дель Грасси внезапно передернуло. Несколько мгновений она стояла, раздумывая и глубоко, взволнованно дыша, а затем вновь поднесла кольцо к губам и отдала несколько тихих, решительных и отрывистых приказов:

— Подготовьте Камень Верности. Немедля пришлите Лагера и его пятерку ко мне. Отыщите Ножа и передайте ему приказ: тотчас явиться ко мне. Кодовое слово: «Стрела». И… — тут она помедлила, словно еще раз прикидывая все «за» и «против», — …пошлите к магам Ордена мое рубиновое колье. Они поймут.

Она опустила руку и устремилась, шурша платьем, в свои покои, отделенные от остального мира непроницаемой магической стеной.

5

Лагер с телохранителями, встревоженные и готовые к действиям в любой момент, появились у ее дверей полторы минуты спустя; Катарина усмехнулась и мысленным приказом растворила высокую дверь; они вошли.

— Ваше высочество?.. — вопросительно начал Лагер, с трудом делая вид, что в сверкании окружающей роскоши совсем не замечает ее обнаженное тело, просвечивающее через тонкий гипюр, сплетенными лепестками белых цветков облегающий бедра и торс, — инфанта меняла одеяние.

— Сейчас здесь будет Нож, убийца, о котором я вам говорила, — кратко бросила она, изящным жестом указывая на сложный, геометрически правильный рисунок пентаграммы, Огнем Создания впечатанный в мраморную плиту посреди полированного темно-зеленого пола. — Следите за ним в оба, это чертовски опасный субъект, и… все, собственно… а, черт… Керье! Помогите мне с застежкой!

— Ваше высочество?..

— Да, с этой… Надо же, правильно. Вы, Керье, удивительно точно застегнули ее с первого раза. Откуда такой опыт?

— Практика, ваше высочество.

— Надеюсь, Керье, ты не хочешь сказать, что у всех женщин, с которыми у тебя была практика, платья с такими же навесными амбарными замками?

— Ваше высочество, лишь бледные подобия… Все дело как раз в разнообразии практики.

— Хм… Хотела бы я потолковать о твоей практике хотя бы в теории, но у нас с тобой, Керье, к сожалению, только деловые отношения.

— Я могу подать в отставку, ваше высочество.

— Шутник… А ты не скалься, Лагер. И не багровей. Тебе-то уж тем более нельзя, ты старший… Да что же вы бледнеете, мои Драконы? С непривычки? Неужели мне следует приказать девушкам Венри работать в две смены?.. Керье, теперь вот здесь… Не торопись, уже все хорошо, мы успеваем… Так, порядок. Подай мне плащ.

В этот момент в воздухе над пентаграммой замерцало, разгораясь, холодное бледно-голубое пламя, и негромкий хрипловатый голос произнес:

— Стрела.

Тотчас строй телохранителей распался, каждый из них сделал несколько стремительных шагов — и, спустя мгновение, замер в строе, полукружием охватывающем принцессу, которая накидывала на плечи украшенный гроздьями сверкающих стразов яркий светло-синий плащ.

Человек, очень невысокая, тощая фигура которого темным пятном обрисовалась в разрастающемся сиянии и стала отчетливой, когда оно угасло, шагнул из пентаграммы на малахитовый пол. Он был стар. Морщины избороздили бледное, слегка вытянутое лицо. А еще он едва заметно хромал на левую ногу.

— Здравствуйте, ваше высочество, — не кланяясь, сказал он, проходя немного вперед и оказываясь в пяти шагах от застывшего Лагера.

— Зачем ты убил девчонку?! — спросила принцесса, и во взгляде ее таилась не предвещавшая пришельцу ничего хорошего холодная темнота.

— Я должен был сделать это, ваше высочество, — оценивающе оглядевшись вокруг, без интереса рассматривая замерших воинов и вновь обращая взгляд к Катарине дель Грасси, объяснил он, — потому что обещал, и не мог нарушить обещания. Еще потому, что Джереми Гарса следовало наказать за его повторную измену… В целом, я считал, что своими действиями заслужу ваше одобрение.

— Ты не спросил позволения, — негромко сказала принцесса. — Ты даже не соизволил узнать, что я собираюсь делать с секретарем по имени Джереми Гарс.

Нож замолчал и смотрел в ее большие миндалевидные глаза, взгляд которых многих мужчин сводил с ума.

— Хм, — наконец заметил он. — Вы считаете, принцесса, что, в точности исполняя по вашим заказам ваши дела, я не волен поступать, как мне вздумается? — довольно громко сказал он, едва заметно двигая головой и чуть прищуривая при этом левый глаз.

Керье, знакомый с различными способами прицеливания при метании ножей, понял, что сейчас видит один из не очень привычных: стоявший перед ним невысокий и щуплый человек, лишь на голову выше обычного полурослика, похоже, оценивал расстояние для броска, кроме остроты взгляда используя для этого звук своего голоса. Значит, подумал телохранитель, он может и привык метать на слух… А еще значит, что скорее всего он не иммунен к какому-либо из видов ослепления, или не может видеть в магической тьме. Керье приказал себе запомнить это.

— Пока я так не считаю, — удивительно спокойно на прозвучавшую грубость ответила Катарина, в лице которой едва проявилась так и не расцветшая улыбка, — однако сейчас твоя безопасность в моих руках. И тебе не стоит думать, что существуют способы сохранить свои независимость и свободу, раз ввязавшись в дела Высокого Двора… — Тут она все-таки улыбнулась, светло и легко, и добавила: — Я говорю, разумеется, с позиций твоей безопасности, человек.

Нож, казалось, принял все сказанное, как должно; по крайней мере он слегка наклонил голову в знак согласия. Но ответил, не дожидаясь знака принцессы:

— Простите меня за нарушение вашего спокойствия, ваше высочество, — сказал он, — но важность несомой вести заставила меня быть торопливым и поменять вопрос с действием местами.

Несколько мгновений Катарина удивленно молчала.

— Это значит, — сказал она наконец, — что ты все-таки выбрал мою сторону. Так вот быстро и просто?..

— Да, — криво улыбнувшись, ответил Нож.

Трое из шести телохранителей едва заметно вздрогнули при этой улыбке.

Инфанта молча ждала.

— Да, — повторил Нож без улыбки. — Я и несколько преданных мне людей последуем за вами по избранному вами пути и всеми силами поможем именно вам стать…

Принцесса прервала его быстрым жестом левой руки, впилась взглядом в прищуренные темные глаза, и в этом взгляде знающий ее человек смог бы прочесть скрытое, быстро нарастающее злорадство.

— Значит, из свободного наемника ты хочешь стать преданным соратником, хочешь следовать по дорогам судьбы только за мной, по моему приказу, калечить, убивать или спасать… Скажи, зачем тебе это надо?..

— У вас на службе больше возможностей, — неторопливо ответил Нож. — Мне надоело прятаться от имперских облав, каждый раз ожидая, что меня схватят, ваше высочество, — поскрипывая, объяснил он. — Да еще эта игра с вашим братом, она очень сильно увлекла меня, она необычна и привлекательна, так что…

— Достаточно, — отрезала она, сверкнув глазами, затем неожиданно спросила: — Так как же тебя на самом деле зовут, таинственный, загадочный Нож?

— Принцесса может звать меня как ей угодно, — ответил тот, легко поклонившись.

— Хорошо, — сказала она, и в этот момент злорадство прорвалось наружу, отражаясь в ее торжествующем взгляде, — я именую тебя «Кан»… — негромким, очень странным тоном сказала она и добавила, облизнув сухие губы, — что на языке Ушедших Высоких означает «Нож». Это, как я вижу, очень подходящее для тебя имя.

Инфанта замолчала и неподвижно молчала несколько мгновений, словно художник, внимательным взглядом окидывающий только что завершенный шедевр, а затем очень тихо и не сдерживая прорывающейся изнутри ярости, отраженной в сверкающих гневом глазах, добавила:

— Я хочу, чтобы ты, чертов безымянный убийца девочек, сейчас же снял с себя свой Серый Шлем!

Приказ ее прозвучал зловеще во мгновенно накатившей тишине. Все без исключения затаили дыхание; Нож, глаза которого прищурились еще более, превратившись в две тонкие узкие щелочки, казалось, сейчас совершит что-то совершенно дикое — например, стремительным рывком обнажит свой узкий клинок…

— Снимай! — безжалостно приказала принцесса несколько томительных секунд спустя. — Телепортироваться из дворца, не зная пароля, невозможно. Ты его не знаешь, потому что его не знаю даже я. Вынимая свою ковырялку, которая очень эффективна против девочек двенадцати лет, ты только подпишешь себе смертный приговор. Кому бы ты ни служил, так называемый Нож, тебе не остается лучшего выбора, чем снять свой Шлем и, после нескольких вопросов с моей стороны, принять из моих рук Камень… И принести клятву.

Нож колебался еще несколько секунд. Затем он хмыкнул, криво улыбнулся, кивнул — и неразборчиво быстро пробормотал какое-то слово. Принцесса не успела даже поднять руку, чтобы направить упреждающее заклятие, когда его окутало синее сияние, и чертов безымянный убийца исчез.

— Дьявол! — воскликнул Лагер, разворачиваясь назад, потому что первой мыслью его, как и остальных телохранителей, было: если убийца вообще был способен телепортироваться в пределах скованного Высшей Охранной Системой Дворца, значит, он вполне мог появиться у сидящей в кресле Катарины прямо за спиной.

Та, ошеломленная внезапным исчезновением, промедлила лишнюю секунду, а потому не успела вскочить.

Керье размытой тенью метнулся сквозь разворачивающихся Месроя и Глаада и оказался рядом с ней.

Но выплывший из-за высокой спинки тонкий длинный клинок был быстрее, и принцесса вздрогнула, ощутив на своей шее безжалостный холод. Мгновением позже сам Нож показался из-за кресла и замер, нависая над ней.

— Спокойно, — сказала она.

Керье замер с мечом, едва заметно дрожащее лезвие которого касалось кисти Ножа, а Глаад — с двумя крошечными метательными дротиками в правой руке, нацеленными убийце в лицо. Остальные так же молчали, уже распределившись по своим местам.

— Убери их, — почти беззвучно прошептал Нож, рука которого побелела от напряжения в неудобном загибе.

— Отойди, Керье, — приказала принцесса, спокойно глядя на телохранителя. Левая бровь ее слегка изогнулась.

Керье скрипнул зубами, в упор глядя на замершего Ножа, и медленным, плавным шагом стал отступать.

Одновременно с этим убийца начал выворачиваться из-за кресла, слишком высокая спинка которого мешала ему стоять прямо, при этом осторожно удерживая у шеи принцессы свой слегка изогнутый клинок.

Выбравшись, он снова замер, — пригнувшись, не спуская с телохранителей темного, цепкого и быстрого взгляда, от которого у каждого из них сжимались кулаки, — похожий на скорчившегося очень исхудавшего человека или на слишком пропорционально сложенного полурослика.

— Ну? — насмешливо спросила принцесса в наступившей тишине. — Что ты можешь сказать теперь?

— Простите мою дерзость, — дернув уголком рта, ответил Нож, — но вы не оставили мне выбора.

— Напротив, оставила, — возразила Катарина, с трудом удерживаясь от привычного желания покачать головой, — но ты слишком самолюбив для него… Я предупреждаю тебя в последний раз, убийца… убери свой кинжал и отойди. Затем сними свой Шлем и произнеси слова клятвы. Иначе у тебя не останется сил, а потом и времени на что бы то ни было еще, и боль, которую ты перенесешь, будет слишком жестоким уроком даже для тебя.

— Еще раз извините, принцесса, — теперь уже более явственно усмехнулся Нож, — но не в вашем положении давать какие-либо советы и рекомендации мне. Наоборот, это я сейчас скажу что-то, к чему вам необходимо прислушаться. А для того чтобы вы стали более внимательны, я хочу напомнить, что пароль для внутреннего телепорта мне известен. Так же, к вашему сведению, я знаю, какими защитами окружает вас ваше кольцо, и знаю, как каждую из них пробить… уверяю вас, мой кинжал не обратит ни на одну из них никакого внимания, если только я пожелаю…

Левая бровь принцессы изогнулась.

— Кан, — почти ласково сказала она.

Неслышимый ветер прошелестел в комнате. Невидимые горы рухнули, разваливаясь на куски. Незаметные светила сошли с извечных орбит. И кинжал внезапно выпал из разжавшихся рук Ножа.

Ждавший знака Керье прыгнул вперед, ударом ноги отбросил убийцу назад и первым из телохранителей нанес ему краткий смертельный удар. Щуплое худое тело дернулось, опрокинулось, из перерубленной аорты раскрылся алый веер капель и брызг, руки взметнулись к горлу и сжались, достигнув его; хрипя, безымянный убийца по кличке Нож дергался и содрогался, пытаясь что-то сказать.

— Стоять, Драконы! — негромко прикрикнула Катарина, вставая с кресла и придерживая подол, разворачиваясь к Ножу.

Керье подобрал узкий клинок убийцы и послушно отошел в сторону, Лагер и остальные также сместились согласно новому строю, снова прикрывая принцессу, — теперь уже со всех сторон.

— Лучше посмотрите на него, рыцари, — с усмешкой и любопытством сказала принцесса, движением подбородка указывая на убийцу, лежащего в луже крови. — Ты считаешь, Керье, что убил его? Вы думаете, воины, что он умирает?.. Смотрите внимательно, — тут она указала Большому на свое кресло, и телохранитель, не промедлив и секунды, повернул его, позволяя инфанте сидя наслаждаться зрелищем в полной мере.

Катарина заняла свое тронное место и молча наблюдала за тем, как медленно, но неостановимо затягивается страшная, смертельная рана убийцы, нанесенная ему Керье, как хрипло, с трудом дышит Нож, изредка сотрясаемый резкой судорогой неодолимой боли.

Телохранители молчали, каждый из них держал руку на рукояти меча.

— Регенерация, — удовлетворенно заметила Катарина, когда прошло несколько минут, и Нож, попрощавшийся с Вестником Смерти до следующего раза, уже сел на полу, продолжая держать руки у горла и медленно, осторожно дышать. — Причем регенерация в высшем своем проявлении. Как, например, у якобы истребленных двухголовых троллей… Я, собственно, и не сомневалась в том, что в его распоряжении не только кинжал и Шлем. Хотя, надо признать, знание внутреннего пароля очень удивило меня, даже вывело из равновесия. Я не могла даже подозревать, что у моего будущего Ножа окажется столь могущественный покровитель, чтобы выдать ему внутренний пароль…

Но раз уж так случилось, факт того, что отныне и навсегда он будет моим, оправдывает небольшой перенесенный нами риск, потому что уже очень скоро ваша принцесса, мои дорогие, выслушает этого человека, который расскажет ей все, что знает.

Инфанта обвела молчаливых телохранителей долгим внимательным взглядом, запоминая выражение лица и потаенные мысли каждого из них. Большой, как всегда, расплылся в улыбке, так и не поняв до конца, что же именно она имела в виду.

Катарина улыбнулась спокойной, сияющей улыбкой победительницы и громко спросила:

— А ты, мой Нож? Ты мог подумать, что я так легко овладею тобой, — несмотря на всю мощь и предусмотрительность твоего Хозяина или Хозяйки?..

— Нет, Ваше Высочество… — еще более хрипло, чем обычно, ответил Нож, пытаясь подняться, а когда смог сделать это, не поскользнувшись в темной, расползшейся по полу крови, он медленно, с трудом, но очень низко поклонился ей и еще раз прохрипел: — Не мог.

— Сними Шлем, Кан, — приказала она.

Убийца резко выдохнул, руки его свело судорогой, лицо побелело, он согнулся пополам, как от мощного удара в живот, но затем сопротивление его было сломлено — распрямившись, он рывком поднял обе руки, стаскивая с головы невидимое что-то, и, стащив, замер, с трепетом вглядываясь принцессе в лицо.

Вещь, которую он снял, оказалась диадемой: тусклым обручем из бронзы, без украшений, кроме нескольких впечатанных по центру рун.{5}

— Очень хорошо, мой Нож, — улыбнулась Катарина, — теперь передай эту вещицу Лагеру.

В ее голосе не было неоспоримого приказа, который в считанные мгновения сломал волю Ножа, — было лишь вкрадчивое, затаенное ожидание.

Убийца, не колеблясь, подчинился. На его лице телохранители отчетливо читали наконец-то проступающее затравленное отчаяние и страх, хотя он все еще держался и не пытался ни о чем спрашивать или умолять. Впрочем, как понимали все, это была не храбрость, а здравый смысл.

Лагер принял протянутую диадему и, положив ее на ближайший столик, снова подошел на пять шагов вперед, продолжая стоять перед принцессой.

— Вижу, — сказала Катарина через несколько секунд внимательного изучения Ножа; на висках ее выступили бисеринки пота. — Вижу.

Рука ее приподнялась, очертила в воздухе невидимый замысловатый знак, а затем бессильно упала на колено.

— Ну вот, — сказала Принцесса, — кажется, готово… Теперь, мой Ножик, я вижу тебя насквозь… И теперь, поверь мне, я прекрасно понимаю, почему тебе понадобилось убивать ее… — Она закусила губу и, раздумывая, сидела неподвижно еще несколько секунд. — Хорошо, — наконец, встрепенувшись, кивнула инфанта, — хватит решать, давайте приступим.

Она встала и, несмотря на недовольство и напряжение телохранителей, подошла ближе к Лагеру, и остановилась всего в пяти шагах от замершего Ножа.

— Камень! — громко велела принцесса.

За спиной Большого, стоящего у тканого гобелена с изображением единорога, вставшего на дыбы, качнулась зыбкая, белесо-прозрачная и быстрая тень, скользнувшая к принцессе и окутавшая на мгновение подставленную руку.

Затем она исчезла, растворяясь в солнечных лучах, исходящих из четырех неярких звезд, свисающих с потолка, и в руке инфанты остался только небольшой и неровный непроницаемо-черный камень, до боли знакомый каждому из телохранителей.

«Вот дьявол! — говорили глаза Лагера. — Она что, решила сделать его одним из нас?!»

«Не дури, — отвечали ему взгляды Фрадина и Керье, — у этого явно будет другая работа…»

Нож стоял неподвижно, пока принцесса пристально рассматривала его.

— Кровь, — тихо сказала она и сделала Керье нетерпеливый знак. Тот пошевелился, вынимая из поясной сумки уже спрятанный там узкий клинок Ножа, и коротким броском передал его в ждущие руки убийцы.

Нож мягко поймал его, на мгновение замер, понимая, что в этот момент решается его дальнейшая судьба, но затем все же решился окончательно и бесповоротно — с легким нажатием провел отточенным лезвием по запястью своей длинной волосатой руки.

Лагер передал принцессе обагренный алым клинок, и та приложила кровь к черному камню. Кровь исчезла, как только коснулась его; казалось, темнота мгновенно впитала ее.

— Клятву, — потребовала инфанта, передавая камень обратно.

Белесая тень появилась у Ножа за спиной. Каждый из телохранителей услышал неразборчивое шептание сгущенного воздуха, подсказывающее убийце действия и слова.

Нож вздохнул, крепко прижал Камень Верности правой рукой к сердцу, а затем произнес своим неприятным надтреснутым голосом:

— Я, чертов безымянный убийца, так же именуемый Нож, клянусь всеми силами содействовать желаниям и интересам Катарины дель Грасси, которая стоит сейчас передо мной и ради которой я обагрил кровью этот Камень, — кем бы она ни стала в будущем и как бы она ни изменилась. Перед глазами Великих Богов я утверждаю, что готов понести любое наказание, если по собственной воле либо по мирскому принуждению предам принцессу, либо своим бездействием допущу, чтобы ее телу, сознанию или душе, ее родственникам, слугам, ее Высоким интересам и ее имуществу был нанесен какой-либо вред. Приказы наследной принцессы Империи Дэртара Катарины дель Грасси отныне и впредь станут для меня решающими во всех днях и ночах предстоящей жизни.

Он глубоко вздохнул, готовясь к яростной, пронзающей все тело боли, которая подобно пенному шлейфу сопровождала медленно оживающий Камень Верности, и закончил клятву ритуальными словами окончательной решимости:

— Я готов, и сердце рядом, в ожидающих руках, я отринул без пощады и желания, и страх. Я пока еще свободен, я пока еще один, но с тобой до Преисподней — я сойду, мой господин…

На мгновение в покоях принцессы воцарилась тишина. А затем в четырех стенах начал разрастаться полный муки и непереносимого страдания, протяжный, яростный стон: Камень Верности, раскаленный, ярко светящийся, крутился вокруг невидимой оси, с громким шелестением входил в плоть Ножа, пропоров его одежду и спрятанный под нею тонкий адамантитовый кольчужный доспех, входил спокойно, без промедления и дрожи, без труда, — а Ножу оставалось лишь кричать.

Телохранители застыли, с благоговением в блестящих глазах наблюдая за обрядом Посвящения Семье, которого удостаивались считанные десятки людей во всей Империи, — не потому, что страшно дорог был черный Камень Верности, сам по себе являющийся вместилищем Силы, каких поискать, и даже не потому, что архисложен был многодневный и многоступенчатый подготовительный обряд, а потому, что во всей Империи было мало людей, достойных такой чести.

Каждый из телохранителей прошел через это, в каждом жил, пульсируя, подобно второму сердцу, Черный Камень — яркий знак принадлежности к высшей элите, неуничтожимый Страж, от которого невозможно было избавиться; каждый из воинов ярко помнил ту невыносимую боль, которая сопровождала его подобно пенному шлейфу фантастически жестокой волны…

Катарина прошептала завершающие слова обряда, приближаясь к корчащемуся, но стоящему на ногах Ножу, и прикоснулась к его волосам.

— Тише, — сказала она, и убийца затих. Слезы текли по его телу, кровь медленно капала из прокушенной губы… ранка быстро зарастала.

Посвященный поднял голову, и взгляд его темных глаз встретился с пронизывающим взглядом принцессы.

Телохранители застыли, зная, что сейчас будут произнесены слова, отныне и навсегда определяющие статус этого странного человека, его привилегии и обязанности, его свободу и права, — и, конечно, власть принцессы, принимающей Клятву, над тем, кто ее дает; они затаили дыхание, с внутренним трепетом ожидая этих слов.

«Неужели, как нас? — спросили глаза Глаада, обращающегося ко всем остальным. — Неужели Высокий Контроль?»

— Высший, — произнесла Катарина дель Грасси, смотря Ножу прямо в глаза, и повторила: — Высший Контроль.

Зрачки убийцы расширились — он инстинктивно осознал происходящее и силился сейчас, в считанные секунды, понять и принять, пропустить сквозь себя все, — с тем, чтобы успокоиться, обрести внутреннее равновесие, расшатанное дикой, сводящей с ума болью и восстанавливающееся медленным приходом в себя.

— Я принимаю тебя, Кан, — тихо и торжественно произнесла принцесса. — Отныне ты посвящен.

Потрясенный Лагер смахнул капельки пота с бровей и, вытянувшись, первым подошел до боли сильно сжать руку Высшего Посвященного.

Остальные, по очереди подходя к Ножу, хлопали его по плечу или с силой жали худую руку немолодого человека, показывая, что безоговорочно принимают его. Керье коснулся его плеча рукой и, отвернувшись, двинулся вслед остальным.

Затем, повинуясь правилу, каждый из них вновь занял свое место, и в покоях инфанты наступила тишина.

— Ну как? — с любопытством спросила принцесса, вновь возвращаясь к улыбке хитрого ребенка. — Тебе понравилось?

Нож откашлялся, утер засыхающую кровь с губ и с кривой улыбкой кивнул. Затем лицо его едва заметно изменилось, и он с тщательной неуверенностью спросил:

— Ваше высочество, возможно ли мне задать вам один вопрос, не относящийся к моему… положению?..

— Задай, — с улыбкой разрешила принцесса. — Даже интересно, какой.

— Как вы узнали про Шлем?

Принцесса преобразилась мгновенно. Лагер вздрогнул — он редко видел ее такой. Шипящая змея, готовая к прыжку, была менее опасна, чем Катарина дель Грасси в этот миг.

Кратким жестом изящной руки, полным привычной власти и надменного, высокого мастерства, она указала на застывших телохранителей, очерчивая невидимый круг и сама выходя за его пределы.

Защитники, знакомые с этим жестом, не дрогнули и остались на местах. Уши их сейчас слышали лишь одну тишину, в которой не было жизни никакому, даже самому сильному звуку: падающая гора пронеслась бы мимо них совершенно беззвучно; они не слышали сказанных Ножу горящих, раскалывающих воздух слов.

— Именно благодаря этому заклятию, мой славный убийца, — презрительно и даже почти с ненавистью бросила она, сверху вниз взирая на него, — именно благодаря тишине, в которой не слышны были крики двенадцатилетней Элены Вести! — Она размахнулась и изо всей силы влепила Ножу пощечину, от которой худой убийца покачнулся и шагнул назад, прочь от наступающей на него разъяренной, едва сдерживающейся принцессы. — Она ведь кричала, эта девочка, еще как кричала, и ты укрылся плащом тишины, простым заклятием, которое помогло тебе сделать это, не опасаясь всеобщей тревоги!..

Нож еще отступил, не смея даже дышать; глаза его лихорадочно блестели, то сужаясь до размеров щелок, то инстинктивно расширяясь — от ярко вспыхивающей боли, которую в ответ на его мысли творил живущий в нем и контролирующий его сведенные в судороге руки Черный Камень.

— Ты забыл, где находишься! — холодно и четко продолжала принцесса, не спускающая с убийцы горящего взгляда, полного накопленного и нерастраченного гнева. — Ты позабыл, что совершил убийство в Дэртаре, столице Великой Империи, которая объединяет большинство народов и стран материка, Империи, которой официально подчинен Конклав Магов и которой правит величайший из героев настоящего и прошлого — мой отец Эйрканн!..

Она усмехнулась, увидев, как вздрогнул он, осознав стоящий за ее словами смысл, и добавила, вытаскивая на поверхность одну из важнейших тайн державной столицы и правящей ею Высокой Семьи:

— Над городом, кроме Небесного Щита и многого другого, о чем тебе сейчас совершенно не время знать, висит и магический Глаз, который различает всякое заклятие, творимое в его пределах, от самого простенького до архисложного, и на свете слишком мало вещей, которые могли укрыть от всепроникающего взгляда колдовство одной из твоих магических побрякушек, Нож. Для меня не трудно было выбрать из короткого списка мощный, но вполне возможный для тебя Шлем… Запомни этот урок, убийца, хорошенько запомни его, чтобы никогда не повторять в будущем своих ошибок… О чем ты думаешь, Нож?!

— Вы прекрасны, — сглотнув, ответил он, не опуская взгляда, инстинктивно находя единственные верные в этот поистине страшный момент слова. — Я думаю, как вы прекрасны, ваше высочество!..

— Если это комплимент, — надменно сказала принцесса, — то запоздалый.

Она развернулась, точным движением хлестнув длинными прядями черных волос по его лицу, и направилась к своему креслу, кратким жестом снимая покров тишины.

Телохранители стояли безмятежно; Лагер и Большой открыто улыбались до ушей. Принцесса кивнула им с мыслью о том, что скоро придет время действовать и для них. Время Королевской Охоты.

…А пока нужно было заняться приказами.

— Драконы! — велела она, усаживаясь в кресле поудобнее. — Прочь, отдыхать и готовиться. Как только завершится первая половина праздника, мы начнем Охоту.

— Кто жертва? — согласно правилу, спросил Лагер, заранее знающий ответ.

— Даниэль Ферэлли, — сухо ответила она. — Теперь идите!

Телохранители, поклонившись, оставили ее.

— Подойди и сядь, — велела Катарина, указывая Ножу на перевернутый стул, один из двенадцати стоящих в этом покое; пятна засохшей крови на стенах и полу странно гармонировали с узорами красного дерева, из которого он был сделан.

Убийца послушно подошел, поднял стул и сел. Он внимательно смотрел на Катарину, ожидая ее жестов, слов, наказания и приказов.

— Я устала, — внезапно пожаловалась она, тонкой ручкой касаясь своего лба. — Я так устала, если бы ты знал!..

Лицо ее украсила очень нежная, грустная и одновременно исполненная надежды улыбка.

— Я так долго ждала, пока появится человек, которому я смогу полностью доверять… И вот ты появился — тот, кто достоин, мой единственный, совершенно идеальный Нож. Ты любишь меня?..

— Я начинаю вас любить, моя принцесса, — еще более хрипло, чем обычно, отозвался убийца, вздыхая и прижимая руку к сердцу, рядом с которым бился обычно неощутимый человеческими чувствами Камень.

— Это с одной стороны хорошо, — тихонько ответила принцесса, подпирая голову рукой и не убирая свесившейся со лба длинной пряди черных волос. — Если бы ты, мужчина, был чист и не так окровавлен, я бы разрешила тебе обнять меня, но раз так, — она тихонько вздохнула, — в другой раз… Ты готов отвечать на мои вопросы, Нож?

— Готов, ваше высочество.

— Тогда отвечай.

— На какие?

— Как будто ты сам не знаешь.

— Хорошо, ваше высочество.

Когда он рассказал, кто и как выдал ему пароль внутреннего телепорта, инфанта гневно нахмурилась.

— Какая глупость! — яростно воскликнула она. — Попасться на такую глупость!.. Ох, как я накажу его, как накажу!.. — но вслед за гневом на лице ее отразилось восхищение, когда она взглянула в глаза Ножа. — Но как хитер, ах, дьявол, как хитер!.. — Она довольно, очень славно и очаровательно улыбнулась. — С каким удовольствием я воспользуюсь этой оказией, как я ею воспользуюсь!.. Отныне и навсегда знать пароль внутреннего телепорта!.. Но продолжай, мой Нож, продолжай, — в голосе инфанты слышалось нескрываемое торжество.

Когда он назвал своего покровителя и хозяина и объяснил, для чего тому нужна была принцесса, Катарина лишь состроила рожицу удивленного презрения.

— Каков дурак, — скучающе заметила она. — А просто прийти и попросить меня переспать с ним он не мог? Или важнее, чем мое внимание, для него Корона Империи?.. Ладно, можешь не отвечать, это ясно и без слов. Только скажи: почему ты считаешь меня достаточно глупой для веры в то, что у захудалого северного князька хватило крутости нанять тебя? Заплатить тебе столько, чтобы ты согласился на это дело?..

Она внимательно заглянула в его непроницаемые темные глаза и вздохнула:

— Нет, Ножик, ты опять мне лжешь. А я приказываю тебе, отныне и навсегда, как любил выражаться мой высокопарный учитель, не лгать мне. Вообще. Даже в мелочи. Давай отвечай, почему ты решил поступить к нему на службу, выполнить его сложное задание и отдать меня прямо ему? Что заставило тебя принять это решение?

Нож ответил. Когда он сделал это, принцесса недоверчиво посмотрела на него, а затем засмеялась и веселилась даже несколько дольше, чем того хотела.

— Ну-у-у… — сказала она наконец, утирая слезы смеха, — вот ты и развеселил меня. Скрасил дни, полные скуки и простых, односторонних решений, ведущих по одному и тому же пути… Правда, твой ответ так же обычен для всех, с кем я когда-либо говорила на эту тему. Черт, он даже не нравится мне.

Бледный убийца опустил голову и молчал.

— Ладно, — решила милостивая принцесса, протянув руку и ласково погладив темные волосы Ножа. — С твоим прошлым понятно. В свободное время напишешь мне подробную, полную и абсолютно честную историю своей жизни, чтобы я могла ее прочесть. А пока поговорим о делах неотложных… Что там, ты сказал, затевает мой брат?

Нож, который ничего не сказал, теперь быстро и толково раскрыл планы Краэнна дель Грасси, касающиеся следующей главы занимательной дворцовой Игры.

— Хм, — выслушав, сказала Катарина, по лицу которой ничего нельзя было определить, — интересно. Хороший ход… В том смысле, что диковинно глупый, а оттого совершенно неожиданный. Я даже не думала, что Краэнн способен на такое. Хотя это обещает быть занимательным.

Она еще несколько секунд помолчала, в последний раз решая, что и как предстоит сделать, а затем слегка наклонилась к своему замершему, молчаливому и послушному орудию убийств и впечатала в него повелительные слова приказа:

— Даниэль скорее всего именно сейчас подходит к своему дому. Гленран — это ясно — направился к нему еще раньше. Возьми Шлем, немедленно отправляйся туда и сделай так, чтобы Даниэль подумал, будто его больную мать убил телохранитель Краэнна. Затем уходи оттуда и встреться со своим полуросликом-палачом. Он должен сегодня же предоставить Краэнну неоспоримые доказательства вины его несравненного и незапятнанного Гленрана и помочь решить уничтожить его. Скорее всего именно твоему полурослику он его и отдаст, а значит, мы сможем его перехватить.

Она кивнула собственным мыслям и продолжила:

— Когда убедишься, что мой брат клюнул, возвращайся сюда, во Дворец. Меня не ищи, я буду занята, обо всем доложишь вечером, перед тем как начнется праздник. Мадам Венри, моя распорядительница, встретит тебя у самых дверей и проводит в тайные комнаты, где ты отныне будешь жить. Перед ней появись, как можешь появляться перед моей шестеркой, но помни: никто, кроме них, самых приближенных, не должен знать, что отныне у меня есть невидимый и неслышимый Нож.

Она не очень весело усмехнулась и добавила с искренней откровенностью:

— Представляешь, мои телохранители даже и не знали, что есть такая форма Посвящения: «Высший Контроль», а Венри так вообще не подозревает и в ближайшее время не узнает, кто ты такой…

Нож встал, низко поклонился принцессе, аккуратно надел диадему на испачканное засохшей кровью лицо и, прошептав краткое слово-команду, исчез в синей вспышке телепорта.

Катарина встала с кресла, потянулась, глубоко вздохнула и закрыла глаза.

Кто знает, о чем она думала в этот момент?.. Но секунду спустя, когда взгляд инфанты стал виден вновь, направленность ее мыслей уже можно было определить.

Наследная принцесса Империи Дэртара, прекрасная Высокая эльфийка Катарина дель Грасси, в свои сорок девять лет юная, еще только выходящая из детства, словно шестнадцатилетняя девушка-человек, но искушенная в интригах политики и искусстве предвидения гораздо более своего младшего брата, знала, что уже очень скоро грядут перемены, которые неожиданно и серьезно потрясут этот мир, — застоявшийся, подобно старому озеру, зацветшему, покрытому рясой тупости, заполненному квакающими лягушками самомнения и самолюбия, испещренному цветами-пятнами непозволительного спокойствия; она знала, что скоро Совет примет последние необходимые решения, — и практически всесильный Диктатор Империи вынужден будет сложить с себя полномочия… И предвидела, что после отречения Гиллара вспыхнет жестокая борьба.

Конечно, она так же прекрасно знала: не пройдет и месяца, как эта борьба перерастет статус экономической или закулисной, превращаясь в раскол, которому суждено потрясти всю Империю…

Однако принцесса не могла даже подозревать, что миру смертных и бессмертных, Дэртарийскому, Гаральдскому, Талерскому и всем остальным маленьким миркам единого континента — миркам относительно спокойным, утопающим в роскоши и самолюбовании, погрязшим в многолетней бесстрастной тишине, — грядет неотвратимый и страшный конец.

В то время этого не смог предвидеть буквально никто — кроме Одного. Но Этот не спешил делиться тем, что знал, даже с теми двумя, кто были ему по-настоящему близки.

6

Направляясь к дому Даниэля Ферэлли быстрым и широким шагом, Вельх Гленран был обеспокоен, неуверен в сложившейся ситуации, недоволен собою и очень зол.

Его Высокий Повелитель, принц Краэнн, в последнее время все чаще демонстрировал качества, более подходящие отцу гильдии асассинов или жрецу Тармаамрата, чем возможному правителю Империи; жестокость, с которой он расправлялся со всеми, кто вставал у него на пути и над кем он имел какую-либо власть, дорого давалась его верным слугам.

Вельх и другие распорядители прилагали все усилия, чтобы скрывать от граждан Империи нередко кровавые забавы повелителя, однако уже несколько раз шутки Краэнна бывали на грани разоблачения.

Гленран понимал, что принц живет в постоянном напряжении, что он не может не видеть и не понимать явных преимуществ в деле наследования противостоящей ему Катарины дель Грасси; конечно же, он знал и то, что уже очень скоро Эйрканн Среброокий, Первый и единственный Император Дэртара, правящий Империей с момента ее создания, должен будет уйти. Нет, конечно, он не умрет — для Высокого Эльфа и тысячелетие не самый долгий срок жизни, а Император не прожил еще и пятисот, — но вот уже пять лет продолжается медленный внутренний упадок Семьи, сначала потерявшей мать и жену, а теперь и самого ушедшего в тень постоянной скорби отца. Оставшиеся брат с сестрой все затянувшееся пятилетие ведут меж собой непримиримую борьбу, которая медленно перерастает из внутридворцовой Игры во что-то очень странное и, как все более часто кажется Гленрану, все более опасное.

Он хотел бы выйти из этой игры, но по многим причинам не может. Конечно, не Черный Камень тому виной; основными помехами ухода всегда являлась искренняя преданность Гленрана Краэнну, каким тот был пять-шесть лет назад, да еще и воинское мастерство Вельха. Многие знающие люди неофициально уже несколько лет считали Гленрана одним из лучших воинов Империи во всех отношениях, и скорее всего в этих словах не было ни малейшего преувеличения. Конечно, давно уже никто не проводил поединков между телохранителями Семьи, никто не испытывал их надежность на ежегодных открытых боях с иллюзорным и настоящим противником, включенных в Праздник Основания,{6} — теперь это было кровной заботой лишь тех, кого они защищали.

Катарина, например, умудрялась на те довольно скудные средства, которые ежегодно выделялись ей, как наследной принцессе, предпринимать постоянные тренировки своих людей в различных, зачастую необычных условиях; именно она придумала и сделала возможным сам факт ежегодного проведения Королевской Охоты, которую с восторгом принял и Краэнн. Средства, выделяемые принцу, согласно одному из старинных эдиктов еще первого состава Совета, были такими же, как у Катарины, однако принц предпочитал тратить их на удовольствия и покупку защитных магических вещей, которыми был увешан с ног до головы. Понятное дело, что он уже давно был иммунен ко всем возможным видам поражения, начиная с элементалей и заканчивая убийственной силой Живой Кислоты, и… При воспоминании о кислоте Вельха передернуло. Он вздохнул, неодобрительно покачал головой и забыл, о чем хотел подумать.

Он шел вперед, неосознанно печатая шаг, и был уже на подходе к дому Ферэлли, однако назойливые, впечатывающиеся в сознание, очень тревожные и, главное, оправданные мысли не отпускали его.

Да, повелитель Гленрана предпочитал тренировать в своих телохранителях силу и жестокость, а не ум и мастерство, считая, что в обстановке постоянного напряжения у них не будет возможностей расслабляться, а, наоборот, появятся стимулы к борьбе за главенство, в которой каждый покажет себя, и можно будет отсеять более слабых.

Гленран в этой борьбе не участвовал: своей верностью и своими умениями он давно уже заслужил положение, которым был наделен, — но грызущиеся зачастую в смертельных сварах слуги Краэнна наводили на телохранителя неодолимую брезгливость и тоску.

За это и за то, что принц с каждым годом опускался все ниже, все чаще прибегая к решениям и делам, которые ни один обычный житель Империи не назвал бы справедливыми, Вельх разочаровывался в нем все больше и больше. В последние полгода Краэнн нарушал Закон все чаще и все серьезнее — и это в государственной системе, которая создавалась как оплот справедливости и добра, как щит Света перед легионами Тьмы, как Объединенное Светлое Воинство, противопоставленное Орде Первого Нашествия… Краэнн был красив, умен, очень способен ко всему — и до крайности спокоен, циничен и жесток.

Как и сестра, он рос в среде постоянной скрытой борьбы, от которой некоторые представители Двора просто-напросто сходили с ума, а потому многое знал о слабостях и силе людей, изучил боль и знал, как она воздействует на них; он знал, как ее причинять и, в этом Вельх не сомневался, знал, как от нее защититься. Однако, и телохранитель все чаще признавался себе в этом, Краэнн становился все менее Высоким и в решениях стоящих перед ним вопросов все более легко прибегал к нарушениям Закона, который должен был олицетворять.

Правда, тут же подумал Вельх, принц был гораздо сильнее принцессы ограничен в выборе доступных ему активных действий: он, например, не мог воспользоваться своей природной, врожденной красотой. Женщины, с которыми он спал, были его неофициальными рабынями.

Это принцесса, воистину божественная красота которой превосходила всякое разумение, использовала практически каждого богатого аристократа, хотя очень редко отдавалась тем, кто давал ей даже очень большие деньги, предпочитая соблазнять тех, кто по каким-то причинам привлекал ее.

Она в общем-то до сих пор очень успешно хранила свою всенародную невинность. И те из близких ко Двору, кто, зная истину, очень осторожно и нечасто осмеливался упоминать о ее довольно разнообразных любовных связях, быстро замолкали — нередко навсегда.

Она была истинной женщиной, пекущейся о своем образе в глазах простых людей.

Краэнн же был воином. И, как считал видевший его на внутренних тренировках Вельх, очень и очень особенным. Однако особенность эта происходила из особенностей среды, в которой он рос, и чтобы понять ее, нужно было многое знать об этой среде.

Гленран иногда представлял свою жизнь как книгу, которую стоило надиктовать быстрому и молчаливому летописцу, и вся его одинокая и довольно странная судьба единственного ребенка угасающего рода, а затем наемного охранника была бы проста и понятна читателю, если бы нашелся такой, — однако, чтобы летописец смог осознать и принять многие из реалий нынешней жизни телохранителя, Вельху пришлось бы потратить много времени на объяснения: ведь подавляющее большинство жителей Великой Империи и представить себе не могло, насколько светломраморный быт Дворца, испещренный темными полосками, вкраплениями и каплями внутренних сражений и интриг, отличался от той государственной идеи, той ярко-светлой и чистой легенды, которая существовала в умах людей, эльфов, гномов и полуросликов, даже гарпий, гноллей, кобольдов и гоблинов, — претерпевших от Империи за содействие Орде и до сих пор официально находящихся в формальных резервациях, равномерно распределенных по границам Империи.

Вельх, пока жил от столицы вдалеке, мечтал любой ценой шагнуть в ее светлую, грандиозную красоту, в ее потрясающий размах, о котором говорили повсюду, всегда и все, — в то, что было сердцем могущественной, занимающей две трети материка Империи, — шагнуть в оплот справедливости и Закона, спокойствия и величия — и остаться там навсегда.

Он шагнул — и остался…

Дэртар Великий встречал любого, кто проникал за стены столицы, множеством прекрасных зданий, гильдий, существ и вещей, которых нигде в мире больше не было; воистину, даже Императорская библиотека, стоящая на одном из семи окружающих Дворец холмов, содержала в своих каменных недрах больше рукописных трудов, чем все остальные библиотеки юга; сравниться с ней могла лишь библиотека Галанны, одной из четырех северных твердынь, знаменитых городов Гаральда — княжества, союзного Империи.

В Дэртаре были банки, Академия Искателей Приключений, два университета, сорок с лишним различных гильдий, центральное отделение Конклава Магов с Магической школой, здесь располагались храмы всех Богов, кроме жестоких Тармаамрата и Ардат; даже алтарь мрачного Владыки Смерти, Тарега, был здесь, — что уж говорить о лучащемся светом и теплом храме Элис, о строгом монастыре Радана-Мечника, который находился рядом со столицей, и о множестве других, больших и малых, известных и тайных, законных и нет, местах столицы?!

Высокие брат и сестра сейчас почти правили этим городом. Совет, решающий дела всей огромной Империи, состоял в основном из ставленников того или иного наместника, отстаивающих его интересы и разбитых по собственным в различные большие и малые партии, в подавляющем большинстве случаев враждующие между собой; но представителей Дэртара там было довольно много, а значит, представителей принца или принцессы.

Кроме того, наместник императора в Дэртаре, управляющий делами столицы, целиком и полностью подчинялся Семье, и управление им перешло из рук забросившего дела Эйрканна в быстрые и цепкие руки Катарины.

В распоряжении и принца, и принцессы были серьезные власть и мощь, несмотря на то, что к реальной государственной власти они доступа пока не имели. Деньги, предоставляемые им ежегодно, были огромны, хотя брату и сестре их постоянно не хватало; на содержание императорского аппарата Эйрканна Среброокого уходило в десятки, сотни раз больше — Вельх понимал, что даже представить себе не может, сколько точно… Но не только и не столько деньги давали принцу и принцессе власть.

Нет, оба они были легендами в тени своего легендарного отца.

Кто в годы черные, полные смертельной опасности и безнадежного отчаяния собрал вместе всех, способных, объединившись, стать щитом на пути Нашествия Орды? Кто сплотил и возглавил и разрозненные армии, и независимых, презираемых и ненавидимых всеми магов? Кто призвал жрецов Элис, Радана и Лиина встать в ряды Объединенного Светлого Воинства, чтобы защитить жителей южных королевств от накатывающихся с севера жестоких орочьих войск? Чье заклинательное могущество и чей полководческий гений привели к блистательной победе над превосходящими силами Орков?..

И кто, обладая невиданным доселе государственным могуществом, имеющий в своем подчинении и магов, и армию, и политиков, и аристократов, смог отказаться практически от всего, организуя идеальную для тех времен систему управления, — монархию без законотворческой власти, но с привилегиями раздачи земель, патентов и званий, Совет, творящий и ниспровергающий Законы Империи, и ОСВ, воинскую структуру, включающую в себя независимый Конклав Магов и объединяющую в единую, взаимосвязанную военную сеть даже те государства, которые официально в Империю не входят?

Без раздумий вышедший на поединок с предводителем Орков, гигантом в черной, испещренной рунами броне, и повергнувший его в считанные мгновения; в одиночку отправившийся освобождать несколько сотен, попавших к Оркам в плен, самолично обратившийся к Богам, прося за ушедших в посмертие бойцов, и вызвавший их Ответ, взявший с Великих обещание предупредить, если снова возникнет такая — всеобщая — опасность, сотворивший и отправивший в закат Серебряных Птиц, — кто мог быть более достойным воплощением черт легендарного героя?!

Его любили и в какой-то степени обожествляли, любили наивно и безмерно, все, начиная от беспринципных купцов и заканчивая жестокими наемниками. Ни в каком из несчастий он никогда не бывал виноват, в то время как за каждую удачу благодарили Богов и его; свет его личности распространялся на все пространство материка, когда он гостил то в одном, то в другом королевстве, герцогстве, княжестве, танстве, — и когда после его отъезда что-то в политике, управлении, законах и устоях государства менялось в лучшую сторону… да, это было, словно значок гильдии, как клеймо настоящего Мастера.

Его по-настоящему любили: никто, даже эльфы, не осмеливались называть его именем детей. В Империи был один лишь Эйрканн…

…А в последние пять лет, когда после смерти матери и жены он отдалился от света и людей, от управления и знати, от магов и жрецов, вся без остатка, эта невостребованная любовь переплеснулась на брата и сестру.

Лучезарные, долгие в своем взрослении эльфы-дети, которые росли вот уже на протяжении сорока с лишним лет, всегда красивые и напоминающие людям о Высоких матери и отце, они часто становились центрами народного ликования. Никакой серьезный праздник, по крайней мере в столице, без них не обходился.

И вот теперь, взволнованные, обеспокоенные судьбой Империи, уже около трех лет люди ждали, когда наступит день совершеннолетия принцессы, когда она сможет вступить в наследие, и вновь будут оживлены сотни традиций, привычек и разнообразных предприятий, которые своим бездействием похоронил Печальный Эйрканн.

К неотвратимо близящемуся Дню рождения инфанты готовилась без преувеличения вся Империя. Инфанта была умна, более красива, более мила и открыта, чем брат, и, кроме всего прочего, она была женщиной. Ее любили сильнее, чем мрачноватого, уже давно не занимающегося общественными делами Краэнна. Кроме того, Катарина всегда была прозорлива, и, однажды получив власть, больше ее не упустит.

Вельх точно знал: когда пройдет два года, и принцу также исполнится пятьдесят, вопроса о переходе власти даже не возникнет.

Оттого, наверное, Краэнн пытался прибегнуть к средству воистину опасному и крайнему — опорочить принцессу, собрать бывших ее отвергнутых любовников, над которыми она поиздевалась всласть… и которые остались после этого в живых, и заставить их говорить перед божественным Ликом Справедливости, чтобы все видели, что они не лгут; навсегда опорочить принцессу, даже сознавая, что ответный удар, в котором будут раскрыты все тайные увлечения его самого, не заставит себя ждать, и от порочности обоих наследников волна шока прокатится по всем странам Империи…

Даниэль, последний из любовников принцессы, был первейшим из тех, кто мог бы опорочить ее, — но с привлечением юноши на сторону Его Высочества следовало торопиться: за три месяца близости с ней он наверняка узнал слишком много тайн инфанты.

И Краэнн, и Вельх, и остальные люди принца хорошо понимали, что невольно проникшего в механизмы управления Дэртаром молодого аристократа уничтожат как можно скорее; вероятнее всего, его заставят организовать покушение на жизнь Катарины и убьют в ходе краткой Королевской Охоты — на сей раз она станет не игрушечной, как обычно в праздники Основания, а настоящей.

Вельх глубоко вздохнул, увидев открывшийся за поворотом знакомый ему изящный дом семьи Ферэлли, и, поправив перевязь, отяжеленную кинжалом и мечом, ускорил шаг.

Ограда растворилась перед ним, как перед носителем нашивок Золотого Дракона; быстрым уверенным шагом он вошел в сад и направился к открытой беседке, в глубине которой виднелся вход в просторную гостиную.

Никого из обитателей дома не было видно; Гленран понял, что Даниэль еще не успел преодолеть расстояние, отделяющее его дом от Дворца Инфанты.

— День добрый, воин, — услышав этот слабый, приветливый и слегка удивленный голос, Гленран повернулся и увидел Диану Ферэлли, в углу, в кресле, в тени буйно разросшегося плюща, — красивую пожилую женщину с добрыми спокойными глазами, в которых таились многолетние усталость и печаль. Он вспомнил, что мать Даниэля была чем-то неизлечимо больна.

Воин не успел удивиться отсутствию слуг и тому, что она здесь одна. Он поклонился, уже начиная говорить фразу приветствия, когда необыкновенно быстрое, молниеносное чувство опасности дернуло его тело и против воли бросило в сторону, в стремительный и яростный разворот.

Краем глаза Вельх увидел, как атакующая его едва различимая тень выбрасывает в ударе руку, вскинул навстречу свою — в отработанном, привычном движении — и успел блоком встретить касание, одновременно направляя свой кулак нападавшему в живот.

Мощный удар отбросил тень на несколько шагов назад, согнул ее, словно сломанную ветку, — но даже хрипя от боли и едва успевая разогнуться, атакующий неожиданно быстро метнулся вперед.

Гленран еще успел ощутить удивление самонадеянности этой атаки, соизмеряя привычную мощь своего тела с тщедушностью несущегося на него человека, который так и остался запеленутым в полупрозрачное марево теней, и встретил его двумя ударами своих молотов-рук.

Они ударили, врезаясь будто в камень надвигающейся скалы, и обе кисти рванула острая, взрывающаяся в сломанных костях боль; Гленран не успел даже закричать, когда заметил неразличимо-быстрое движение двух укутанных тенями, размытых рук атакующего, и не сумел парировать блоком верхнюю из них. Он почувствовал легкое касание, полное холода, и разверзающаяся тьма начала поглощать его.

Сопротивляясь ей, теперь уже рыча сквозь стиснутые зубы от боли, Вельх выхватил кинжал, ощущая, как замедлились движения, как по всему телу расползаются слабость и темнота, — и попытался нанести прямой удар тени в лицо.

Та ускользнула, уплыла куда-то за спину, и Вельх Гленран, сильнейший из телохранителей Императорской Семьи, почувствовал, что его обнимают две слабенькие, тщедушные руки, в которых заключена такая несравнимая с человеческими силами мощь, что сила ледяных гигантов севера кажется игрушечной по сравнению с ней; две маленькие ручки сжались, сжатием причиняя резкую боль, и резким рывком развернули Вельха лицом к застывшей от ужаса Диане Ферэлли, которая жалась к стене, пытаясь спрятаться за темно-зеленым плющом.

Сквозь туман и холод, все более завладевающих его телом, воин разглядел страх и безнадежность на ее лице и, собрав все силы, попытался вырваться из объятий врага; но тот не медлил ни одного лишнего мгновения.

Левая рука его сомкнулась на шее Гленрана, пригибая его голову вниз, — сам нападавший был небольшого роста, — а правая обхватила правую воина, все еще сжимавшую его широкий обоюдоострый кинжал, — и убийца с теряющим сознание и силы Гленраном в руках шагнул вперед.

Несмотря на застилающую глаза темноту, телохранитель понял, что собирается сделать ведущая его тварь, и, дико взревев, в последний раз попытался вырваться из маленьких, ломающих его тело рук.

Он извернулся, уже бросаемый убийцей в один-единственный удар, которого этой слабой женщине должно было хватить, и ценой озарившей все тело боли в какой-то степени смог ослабить, чуть-чуть отвести его, но кинжал все же вошел в ее тело, прямо под левую грудь.

Диана Ферэлли вскрикнула, на затылок Вельха обрушился страшный, сотрясший все тело болезненный удар, и тьма окончательно поглотила его.

7

Даниэль взбежал на террасу, и сердце его билось, как сумасшедшее. Чей-то дикий, полный ярости и убийственной ненависти рев, а затем голос матери, ее слабый, полный боли и изумления вскрик, мгновенно услышанные им в ответ на звонкий призыв: «Я вернулся, мама!..» — заставили его на мгновение застыть в ужасе, а затем рвануться вперед, на ходу обнажая кинжал.

Он нашел их в беседке: поднимающегося с пола воина, в котором узнал прославленного Вельха Гленрана с окровавленным кинжалом в руке, и сползающую на мрамор мать, взор которой уже застилал предсмертный туман.

Кровь бросилась ему в лицо; ничего не видя и не слыша, он внутренне кричал — душераздирающе и дико, и не мог остановиться; все его жаждущее убийства тело переполняла дикая, рожденная во внезапно обступившей сознание Тьме сила, нерастраченная и рвущаяся наружу, — и все, что было сейчас Даниэлем Ферэлли, на несколько мгновений сжалось, замерло, всепоглощающим напряжением сдерживая ее.

Воин, услышавший быстрые и замершие в нескольких метрах шаги, повернулся с бледным, страшным лицом сумасшедшего, их взгляды встретились — и Даниэль, содрогнувшись всем телом, бросился вперед.

Он атаковал беззвучно и стремительно, понимая, что нельзя ни позволить убийце встать, ни дать ему время обнажить меч.

Гленран, приходящий в себя, едва успел парировать удар, направленный ему в шею блеснувшим отточенным острием, и с силой выбросить вперед кулак, чтобы свалить убивающего его дворянина на мраморный пол.

Но Даниэль оказался быстрее и, отскочив в сторону, ударил сбоку. Острая боль рванула Гленрана, когда клинок Даниэля вошел в его плечо, но это лишь помогло Вельху прийти в себя.

Рыкнув, он ударил юношу головой в живот, а затем добавил обеими руками.

Тот вскрикнул от боли, удары отбросили его на несколько шагов назад — и это позволило Гленрану встать.

Телохранитель не пытался выхватить меч, потому что понимал, как это опасно: он видел чистую, нерастраченную страсть самоубийцы, которая сжигала сейчас этого рывком поднимающегося мальчишку, и успел понять, что действовать надо без привычного телу орудия смерти.

— Стой! — хрипло крикнул он, выбрасывая руку в останавливающем жесте. Но Даниэль и без того не спешил нападать. Он был слишком осмотрителен и умен, хотя и юн, и ненависть в нем уже укладывалась, сменяясь холодной, расчетливой и мрачной пустотой.

Не отвечая, он пошел кругом, быстрыми, малозаметными шагами постепенно сближаясь с замершим Гленраном.

— Это не я убил твою мать! — крикнул Гленран и добавил: — Если мы поторопимся и позовем жрецов, ее еще можно будет спасти!..

Глаза Даниэля блеснули едва сдерживаемым бешенством. Он сжал губы так, что они превратились в одну белую линию, и продолжал, пригнувшись, медленно приближаться к Вельху.

Тот нахмурился, пытаясь понять, и со стремительной неотвратимостью получил ответ: мать Даниэля Ферэлли была больна смертельной, неизлечимой Кайрой, Проклятием Юга. И любая попытка магического вмешательства в ее болезнь привела бы к мучительной смерти.{7} Оттого оживить женщину и даже просто вылечить касанием Милосердной Элис рану Вельхова кинжала было невозможно.

Гленран, растерянно сглотнувший, покрытый потом, слоями вязкого непонимания и гложущей все тело боли, как мог быстро раздумывал, что же предпринять, как успокоить молодого дворянина, в черных глазах которого сияли лишь холодное бешенство и ненависть.

Он, хорошо знающий людей во всех проявлениях человеческой натуры, несомненно, довольно быстро решил бы этот вопрос, но сила, предрешившая и подготовившая убийство Дианы Ферэлли, не оставила ему на это времени.

Отряд стражи появился в проеме входа в беседку бесшумно, подобно группе призраков; солнечные лучи, слепяще падающие из-за их спин на мраморный пол, наоборот, превращали их в малое воинство карающего света. Грифоны ощерились клювами с нашивок, лица воинов выражали сначала изумление, но затем все более решительную бесстрастность.

Происходящее означало ловушку — умную, продуманную засаду, в которую кто-то противоборствующий завёл и этого мальчишку с его трагедией, и его самого, и Вельх Гленран, начиная с этого момента, знал, кто это.

— Сдавайтесь, рыцарь Гленран! — отступая назад, приказал капитан отряда. — И не вздумайте шевелиться!

Четверо с арбалетами уставились на него, двое магов позади воинов приготовились творить боевое волшебство… Гленран посмотрел прямо в бездонные черные зрачки Даниэля, прижавшегося спиной к стене, с одинаковыми ненавистью и неверием взирающего и на гвардейцев, и на него самого, и прошептал одними губами: «Я тебе не враг».

Лицо Даниэля на мгновение исказилось, но тут же застыло вновь; Вельх, повинуясь повторному окрику капитана, бросил оружие ко входу и, держа руки на виду, пошел вперед.

Выходя, уже чувствуя на себе тяжесть движущегося, обвивающего его тело стального троса, которому магия даровала недолгую жизнь, Вельх Гленран услышал, как мальчишка за его спиной выронил на мраморные плиты кинжал, бросился к умирающей и, не сдерживая рвущихся из груди слез, горячо, с пронизывающей болью и нежностью зашептал: «Мама!.. Ма… ма!..»

8

Темнота распахнулась, когда режущий, ослепительный Свет взломал ее яростным ударом, сопровождаемым скрипом откатывающейся в сторону двери.

— Кто здесь?!. — хрипло прошептал Вельх, пытаясь встать.

Распухшее тело отозвалось тупой гложущей болью, по плечу снова потекла горячая липкая кровь.

— Кто здесь?.. — повторил Гленран, отчаянно жмурясь, но все же пытаясь сквозь слезы смотреть на свет.

Ему ничего не ответило молчание, но само по себе для Вельха это было совершенно понятным ответом. Он замолчал и, глубоко вздохнув, принялся ждать.

Ожидание продолжалось недолго. Сквозь слепящий свет стал виден силуэт стройного высокого мужчины, но не более того. Внимательно осмотрев Гленрана — воин чувствовал на себе этот привычно-тяжелый, изучающий взгляд, — пришедший наконец сказал:

— Ты предал меня.

Его мощный, глубокий и властный голос разлился в перекрестии света и темноты, прозвучал в каждом уголке каменного мешка, замер на миг, повисая между Гленраном и им самим, — и медленно угас.

— Это ложь, — хрипло возразил Вельх, не считая нужным добавлять титул, — я никогда вас не предавал.

После недолгого молчания стоящий перед ним заговорил снова.

— Я прочел твои дневники, Вельх, — сказал он, и эти слова заставили Гленрана закашляться.

— Ну и что? — сказал он наконец, и в голосе его слышалась насмешка, прикрывающая неуверенность.

— Ты презираешь меня.

Воин молчал.

— Ты не любишь меня. Ты не почитаешь меня. Более того, ты равняешь меня и Катарину к обычным смертным существам, не признавая в нас Высоких Правителей, благословенных Богами.

— Я… Вы правы. Да, я так считаю.

— Значит, в смертельный для меня момент ты можешь сделать неправильный выбор, и вероятность этого все более увеличивается с каждым прожитым днем.

Вельх не отвечал. Раньше он был уверен в том, что в случае опасности умрет, спасая своего господина, но теперь с непривычным бессильным опустошением в его мыслях рождалась странная, недодуманная пока неуверенность.

— Ты перестал быть моим телохранителем, или перестанешь быть им в скором времени, — продолжил голос, выжигая в Вельхе свои слова. — А значит, ты предал меня.

— Вам судить, — ответил Гленран.

— Я рассудил уже.

Вельх снова закашлялся. Он вспомнил кислоту, выедающую живот.

— Ты вспоминаешь смерть Джереми Гарса, — кивая в свете, сказал голос, в котором слышалась жестокая насмешка, переплетенная с неподвижным спокойствием. — Напрасно. Ты не умрешь так, как он.

В комнате повисла тишина.

— Как же я умру? — спросил Гленран, уставший от ожидания и понимающий, что действительно рано или поздно он должен был получить возмездие за слишком мятежные мысли, которые выразил на бумаге своих коротких дневников; более того, согласный с тем, что он был достоин принять это возмездие именно сейчас, хотя и считающий, что лучшим из наказаний для него, раньше преданного принцу сверх всякой меры, было бы отлучение от Черного Камня и возможности служения Высокой Семье…

— Я отрекаюсь от тебя, — тихо сказал принц.

И Вельх, замерший перед Силой его голоса, почувствовал вдруг, как перестает биться в его груди второе, каменное сердце. Затем привычная тяжесть его пропала, сменяясь пустотой, и Гленран понял, что отныне он обыкновенный смертный, которому, кроме всего прочего, осталось не так уж и долго жить.

— Сейчас я уйду, и дверь останется открытой, — услышал он. — Ты можешь умереть здесь, но можешь и бежать. Начиная с этого мгновения у тебя будет восемь часов, по истечении которых я спущу с цепи Гончую Ада.

Вельх вздрогнул всем телом, впиваясь руками в каменный выступ кровати, и усилием воли подавил рвущую все тело холодную дрожь.

— Ты можешь сохранить свою душу и даже остаться в живых, Вельх, — в гаснувшем свете негромко произнес принц Краэнн, — ты можешь сделать это!.. — Сила его голоса встряхнула Вельха так, что он едва устоял на ногах.

— Как?.. — прошептал он, чувствуя наползающий со всех сторон мрак, в котором уже проступали контуры Гончей, и понимая, что убить это порождение тьмы не в его силах — теперь, когда он лишен всего, даже оружия, которое может причинить ей вред.

— …Но если ты выживешь, Гленран, — продолжал, будто не слыша его, принц, — помни, что лишь по милости я дарю тебе жизнь. И когда-нибудь потребую за это расплаты. Ты уплатишь цену?.. Или прямо сейчас побежишь к ней, искать ее защиты?..

— Ваше высочество… — невнятно воскликнул Вельх, изо всех сил борясь с накатывающейся на него судорожной дрожью. — Там, в доме Ферэлли… это был не я, это был кто-то другой… Очень хорошо экипирован… магическими вещами… одна из них давала ему нечеловеческую силу, он убил мать Даниэля моей рукой…

— Я знаю, — тихо ответил принц. — Я знаю, что в этом ты как раз невиновен…

— Это она!.. — содрогаясь, но по-прежнему борясь с холодной, болезненной дрожью, рвущей его тело на куски, прохрипел Гленран. — Это ловушка, которую подстроила она, ваше высочество, она…

— Я знаю, — ответил глубокий, сильный голос в полной темноте, — и только сейчас, когда дневники были уже закончены, когда было уже неоспоримо поздно, Вельх почувствовал в нем пустоту с трудом переносимого одиночества, почувствовал непонятное, идущее откуда-то из внутренней темноты, непродуманное пока еще сомнение.

— Ты дал мне ответ. — Он помедлил и непререкаемо добавил: — Теперь беги, или ты умрешь.

9

Принцесса вскинула голову и жестом приказала щебечущим ради ее увеселения служанкам замолчать.

Модистки, камеристки и примерщицы, держащие в руках многочисленные детали ее роскошного белоснежного платья, замерли, отходя на шаг назад и вглядываясь в лицо Катарины с некоторой опаской.

Взгляд инфанты несколько ударов сердца был где-то далеко, она приподняла подбородок и ловила неслышимые остальным слова неожиданного отчета.

С десяток секунд пронесся в осторожной, опасливой тишине, как вдруг принцесса внезапно выпрямилась, и каждая из девушек и женщин, стоящих здесь, увидели, как неожиданное изумление, а затем непонятное напряженное бессилие промелькнули на красивом нежном лице инфанты.

— Тихо, — негромко и бесстрастно сказала она, поднимая руку и указывая на дверь. — Очень тихо. Все вон.

Оставляя детали платья, все двенадцать служанок, шурша многочисленными длинными юбками, стремительно покинули примерочный кабинет.

Как только последняя из них покинула кабинет, открытые бессилие и ярость отразились на лице Катарины.

— Гончую?! — неверящим тоном переспросила она. — Он осмелился выпустить на волю Адскую Гончую?! Проклятие Тармаамрата, она же разорвет Гленрана, она же вылакает его до основания, до дна, до капли, — если мы не решимся его защитить!.. — Опомнившись, что думает вслух, она прикрыла кольцо рукой и несколько долгих минут напряженно размышляла, не двигаясь.

— Проклятие! — наконец едва слышно сказала она. — Чертов ублюдок Краэнн!.. Не мог убить его попроще!.. — и снова замолчала, уставив невидящий взгляд в широкое заполненное алеющими закатными лучами окно.

— Что с Даниэлем? — внезапно отрывисто спросила инфанта, щурясь и кривя губы в досаде; выслушав ответ, она еще более потемнела лицом и замолчала, закусив губу. Затем ледяным тоном спросила: — Как вы могли потерять его?! Дайте мне Хранителя… Где Ферэлли, мэтр?

— Око Небес не видит его! — едва слышно донеслось из глубины бриллианта; обладатель голоса торопился, старательно тараторя заученные, подготовленные слова: — Ровно через две минуты после полудня он вошел в свой дом, где неожиданно непроницаемым пятном его окружила темнота; с того момента вместо ответов на все заклятия Видения, Проникновения и Познания я получаю одно и то же — непроницаемую клубящуюся тьму!

Он говорил еще что-то, объясняя причины своей неудачи, оправдываясь и каждым словом пытаясь выразить готовность продолжать начатый труд, но принцесса застыла, не слушая его. Губы ее шевелились, в то время, когда Катарина неслышно произносила одно и то же слово: «Тьму, тьму, тьму…», и в глазах ее сияли две собранные, очень спокойные серебряные звездочки.

— Тише, — приказала она, замолчав, но тут же продолжила: — В семье Ферэлли не было амулетов такой мощи, и защититься от Ока он не мог никак. Попыток покинуть пределы Дэртара он также не предпринимал, а если бы предпринял, я бы тотчас узнала. Уже семь часов, как ты не можешь его обнаружить — ни на улицах, ни дома. Это значит лишь, что он отыскал кому-то из практикующих независимых Мастеров телепорт за пределы столицы и оплатил его: так проследите все телепорты последних восьми часов и узнайте, куда был направлен каждый из них!

— Это может быть связано с вторжением в свободу практики Мастеров, — быстро переспросил новый тихий голос. — Ваше высочество, получаем ли мы необходимые полномочия?

— Да, — властно сказала Катарина, лицо которой снова приняло выражение птицы, готовой атаковать любого, кто нарушит ровную линию ее полета, — получаете. Кроме того, к утру подготовьте и заверьте все бумаги по дому Ферэлли, включая обвинение в предательстве Короны и опись имущества семьи… Теперь, Хранитель!

— Да, ваше высочество?

— Ты можешь скрыть от Ока телепорт группы из четырех человек.

— Д-да, ваше высочество, — прошелестел голос, едва слышно и очень слабо.

— Тогда молчи и не мешай мне думать. — Принцесса замолчала, погружаясь в стремительные мысли, которые несли ее все дальше и дальше, через падения одних и возвышения других, через возрождения и смерти, сквозь интриги и открытые противостояния — к Трону.

Через несколько секунд лицо ее преобразилось из растерянного в решительное. Она улыбнулась, чуть разжимая четкую линию слегка влажных губ, вся раскрасневшаяся, с чуть растрепанными черными волосами, — такая прекрасная, что у любого, увидевшего ее, захватило бы дух.

— Слушайте, — спокойно произнесла Катарина, открывая кольцо и чуть приближая его к губам. — Телепорт моей группы по следам Гленрана вы скроете. Но если я начну творить противодействующее Краэнну колдовство, чтобы подчинить Гончую себе, об этом узнает Глава Конклава, сам Краэнн и, возможно, мой отец. Значит, о том, что я официально беру Вельха Гленрана под свою защиту, поймет каждый из них… Ну и наплевать! Он слишком ценен для того, чтобы его убивать, — мы спасем его; когда он будет в моих руках, пусть подумают, как я буду его использовать! Слушайте меня внимательно. Очень внимательно.

10

Даниэль смотрел на нее в последний раз. Полированная темная крышка опускалась, укрывая от взора юноши умиротворенное лицо матери и навсегда отделяя прошлое от предстоящего.

Детство и юность Даниэля закончились, были прерваны неожиданно, в один день, — и прерваны навсегда. Он до сих пор не мог поверить в произошедшее, не мог понять, что происходит вокруг него и какие игры ведет с ним Трон. Он не знал, кому было выгодно убивать его мать. Гленран сделал это, или нет, такое не могло случиться по воле случая.

«Нас хотят уничтожить, — думал Даниэль. — Наш маленький и никому не нужный род; и они практически преуспели в этом… Но они ничего не знают о подарке, который я приготовил для них».

Он сидел молча, сдерживая постоянное желание примчаться во Дворец, к Катарине, бежать к ней, к самому родному и близкому существу, бежать, испрашивая ее помощи, и попытаться хотя бы на время забыть обо всем, — или удостовериться в правдивости мучающей его догадки, согласно которой все происходящее было порождением ее воли. Он просто сидел дома, молча ожидая тех, кто придет за ним, и левой рукой сжимал короткую полированную кость, которую скорее всего ему предстояло сломать.

Даниэль понимал, что бездействие неминуемо обернется против него, и в конце концов труп его украсит небольшую усыпальницу семьи, а потому он потратил несколько часов, отыскивая одного незнакомого ему человека. Несколько недель назад, в разгар их взаимной страсти, Катарина, не стесняясь его, разговаривала с теми, кто исполнял ее приказы, и рекомендовала своему кольцу этого человека как специалиста по работе с огнем; Даниэль запомнил это и сегодня после обеда смог его найти.

Встретившись с брюзжащим толстяком четыре часа назад, Даниэль, для большинства приближенных ко Двору все еще прикрытый титулом любовника инфанты, получил полное, без единого вопроса, содействие, заключенное в двух горстях маленьких темно-красных семян, напоминающих спелые зерна граната. Деньги, заплаченные за них, были настолько велики, что Даниэль поверил в расписываемые свойства этих семян. А затем, сознавая, что скорее всего погибнет несколько десятков, а то и сотен людей, потратил еще час, пройдясь по центральным улицам Дэртара и равномерно раскидывая их в неприметных, затененных, но важных местах.

Вернувшись, он обнаружил следы отряда гвардейцев, недавно побывавшего здесь, пожал плечами и уселся ожидать их повторного визита.

Горькие мучительные мысли не оставляли его. Неиссякнувшая любовь и недоказанная ненависть боролись в его душе; при этом юноша был очень спокоен, провожая в последний путь свою мать.

Никого ближе у Даниэля не осталось, слух о его немилости уже прокатился по Дэртару, и если мастер огня, редко покидающий свое жилище и мало с кем деливший обеды и завтраки, еще и не подозревал, то многие уже знали — прежние друзья скорее всего уже сейчас стали бы до невозможного заняты, обратись он к ним за помощью — ведь каждому из них следовало подготовиться к важнейшему празднику этого десятилетия, Дню рождения инфанты, достойно. Даже похоронить Диану Ферэлли сейчас было немыслимо.

Солнце склонилось к линии горизонта, освещая столицу ярко-красной короной, зловещей в свете последних событий; все дела и работы были прекращены. Люди уже собирались толпами на улицах, постепенно стягиваясь к Площади Собраний, скапливаясь пред беломраморной террасой, на которую в разгар праздника ступит Наследная; они пели песни и покупали сладости, развлекались, рассматривая открытый по случаю праздника Малый Зверинец, стяги на каретах приезжих господ и уличные сражения потешных бойцов, щурили глаза и охали с удивлением, следя, как с грохотом и визгом расцветают в темнеющем алом небе яркие цветки и пятна многоцветных фейерверков, с благоговением прикасались к сотканному магами Дворца одеянию Площади Собраний — к иллюзорным, но на вид таким настоящим стеблям и цветам из живой зелени и серебра…

В столице начинался большой праздник — торжество и веселье для всех. В доме Даниэля не было работников и слуг: отпущенные матерью-хозяйкой заранее, они так и не узнали о ее гибели. Только четверо мужчин, хмурых по профессиональной привычке, снявших мерку и быстро подобравших нужный гроб, сейчас запечатали его, обговорили время своего прихода назавтра и, получив от Даниэля плату вперед, растворились в быстро сгущающейся темноте — с тем, чтобы свободными от работы и обязанностей людьми оказаться в текущей к Площади толпе, освещенной медленно разгорающимися фонарями, летающими светоносными сферами разных цветов и вспышками набирающего силу фейерверка.

Даниэль остался один, рядом с молчаливым гробом и купленными им в спешке сотнями букетов, устилающих кровать, стулья и стол.

Он медленно сел на пол у окна, откидываясь на мягкую обивку стен, и безучастно смотрел на темное пятно полированного деревянного ящика, пытаясь понять, что же теперь делать.

Деньги, снятые со всех счетов, лежали перед ним, — конечно, не в слитках, а в бумагах, которые не запрещено было без специального разрешения получать и вывозить за границы Империи, — слегка измятая довольно толстая пачка, перевязанная узкой тесьмой; несколько наиболее ценных вещей Даниэль сложил в одну дорожную сумку; он надел на руку отцовское боевое магическое кольцо, а вместо своего обычного взял кинжал, дарованный отцу самим императором. Но, собравшись уходить, юноша внезапно понял, что принцесса не выпустит его из столицы.

Если Катарина желает унизить его еще более, за неведомую вину наказать еще сильнее, чем наказала уже, в ее власти уничтожить его в любой момент. Хваленой свободой и справедливостью Империи здесь и не пахло.

«Почему же я тогда жив? — спросил он, обращаясь к сгустившейся вокруг темноте. — Или она желает помучить меня?..» Он не мог понять происходящее, как ни пытался, он не мог понять, кому понадобилось убивать его мать…

Темнота обволакивала его сгущающимися слоями; он сидел молча и ждал, когда кто-нибудь из воинов принцессы за ним придет. Но время шло, и ничего не происходило. До начала торжества оставалось примерно три часа, когда тишину пустого дома потревожили чьи-то нерешительные шаги.

Судя по звуку, это был ребенок или девушка.

Даниэль встал, темным пятном вырисовываясь на фоне окна, из которого в комнату проникал свет нескончаемых фейерверков и цветовых феерий, встал так, чтобы быть хорошо заметным любому входящему.

Шаги отзвучали и стихли прямо перед приоткрытой дверью.

— Простите, — донесся нерешительный мальчишеский голосок, и Даниэль, неверяще надеявшийся совсем на другой голос, прерывисто вздохнул. — Здесь есть кто-нибудь?

— Входи, — разрешил Даниэль.

Вошел невысокий хрупкий и длинноногий паренек в коротких штанах и аккуратной рубашке: судя по всему, принадлежавший к сословию ремесленников и состоявший у кого-то из них учеником.

— Мне велено передать это Даниэлю Ферэлли, — сказал он, протягивая аристократу сложенный вдвое бумажный лист.

— Даниэль Ферэлли — это я.

— Тогда возьмите… пожалуйста.

Даниэль принял послание неизвестности из рук взволнованного мальчишки, судя по его живому, подвижному и нерешительному лицу, желающего о чем-то спросить.

«Даниэль, это Вельх Гленран», — было написано там, и по телу юноши прошла краткая пронизывающая дрожь. Он прерывисто и глубоко вздохнул и принялся читать дальше:

«Мы с тобой увязли по уши в чужом болоте. Нас обоих заставляют играть роль преступников и предателей. Я не убивал твою мать, хотя она была убита моей рукой: кто-то невидимый и очень сильный преодолел мое сопротивление и нанес удар. Я знаю о твоей любви, но глупо было бы не понять, что за всем этим стоит именно она.

Кому, как не ей стоит опасаться тебя за все, что тебе известно; кто, как не она может решиться на уничтожение твоего рода, с тем чтобы прибрать его богатство к рукам?.. Думай, Даниэль, думай и решай.

Я обречен на смерть, но мой Повелитель по каким-то причинам дал мне шанс, и я собираюсь использовать его. В том, что я сообщаю об этом тебе, заключено доверие. Не обмани его.

Я собираюсь бежать и знаю как; скажу и тебе: один из независимых Мастеров в прошлом принял мою помощь и теперь скорее всего отплатит своей. Он телепортирует меня из столицы, в бумагах заменив мое имя на имя одного из своих учеников; но за сам телепорт он хочет пять тысяч, золотом или бумагами. Если ты хочешь спастись, бери десять тысяч, которыми мы оплатим свой путь на свободу, и ровно через час после того, как получишь эту записку, будь у „Старой Карги“, я буду ждать тебя в темноте у мусорной бочки.

Если не решишься прийти или не захочешь делить со мной свое спасение, оплачивая мой счастливый билет, обратись за спасением к Мастеру Ральфу Керби, дом которого стоит на малой Сиреневой улице, — и прощай.

Вельх Гленран, попавший в королевское дерьмо вместе с тобой».

Даниэль дочитал послание и на мгновение закрыл глаза, чувствуя неудержимость рождающихся в измученных глазах соленых слез.

«Боги, — подумал он, — что же творится с нами?.. Где же ты, Катарина?..»

— Господин, — тихонько спросил мальчик, — а вы не знаете, почему Учитель Гленран попал в немилость? Вы не можете мне об этом сказать, чтобы я объяснил остальным?

— Что? — спросил тот, вытирая рукавом лицо.

— Остальные ребята, которых он тренировал, узнают, что мастер Гленран поручил мне передать письмо, и подумают, что я знаю, почему Учителю приходится бежать. Если я не объясню им, они все вместе отделают меня.

— Скажи им, — невнятно ответил Даниэль, собираясь с силами, — что он узнал о людях, которые предали Империю, и бежит от них, потому что пока ничего не может им сделать. Но он вернется, слышишь, вернется.

— Я слышу! — благоговейно прошептал мальчишка, глаза которого двумя искрами радостного изумления сияли в темноте. — Я все понял, господин Ферэлли, спасибо вам!..

— Иди теперь… Спасибо и тебе.

Дождавшись, пока стихнут его торопливые дробные шаги, Даниэль глубоко вздохнул и успокоился.

Он еще раз перечитал записку Гленрана и ясно понял, что бывший телохранитель Краэнна дель Грасси прав. Катарина была тем злом, которое преследовало его. А значит, нужно было либо бороться с этим злом, либо бежать от него.

Даниэль был не из тех, кто до дрожи боится смерти, и гордость аристократа, близкого Короне, заставляла его смело пойти навстречу подлости, чтобы отстоять справедливость с мечом в руках. И не понятная уверенность в безнадежности этого порыва останавливала его, нет. Даниэля Ферэлли, юность которого только начинала набирать непривычный для образованного молодого франта жестокий жизненный опыт, сдерживала все более ярко разгорающаяся любовь к той, которая — он был уверен — убила его мать, лишила его права на существование, гордости, чести и свободы.

Он не понимал ее — и всеми силами стремился понять. А для этого необходимы были свобода, мудрость и время.

Но уйти просто так, бежать, он все же не мог, потому что гордость его была сильнее желания безопасности; несколько раз глубоко и сильно вздохнув, Даниэль внезапно улыбнулся во тьме: он принял решение.

В последний раз осмотрев свой ставший холодным дом, юноша сложил деньги в сумку, подхватил ее на плечо и отправился на встречу с Катариной дель Грасси, не надеясь ни на снисхождение, ни на удачу, ни на свои умение и кинжал и лишь сжимая в левой руке небольшую полированную кость.

11

Праздник разрастался, захватывая всю столицу; десятки тысяч людей, тысячи полуросликов и гномов, сотни кентавров, младших эльфов и даже несколько десятков Высших, принадлежащих к правящему роду или непосредственных его родственников, занимались старательным, хорошо распланированным, умно выстроенным, хотя и искренним в большинстве случаев ликованием.

Сегодня принцессе исполняется пятьдесят, и плащ совершеннолетия окутывает ее новыми обязанностями, защитами, привилегиями и правами. Сегодня вся Империя празднует в ее честь. Потому что уже завтра-послезавтра она станет новой императрицей.

Все, кому интересна жизнь Дэртара и собственная судьба, кто желает понимать, а не плыть по течению, знают, что со дня на день Совет вынесет два новых общественных Эдикта, обращенных к диктатору Гиллару и императору Эйрканну, призывающих обоих оставить свои почетные посты.

История о затворничестве императора уже укоренилась в головах людей; теперь вот уже недели три по всей Империи мерными волнами катятся слухи о предстоящем восхождении Катарины дель Грасси. И люди радуются Высокой, Великодушной и Прекрасной.

Даниэль быстро шел по улице, из конца в конец запруженной развлекающейся толпой. Он направлялся ко Дворцу, намереваясь встретиться с Катариной в последний раз, и либо уйти свободным от любви и ненависти, либо быть убитым прямо у ее ног.

Продавцы сладостей и экзотических вещей не приставали к нему, толпа обтекала его стороной, — быть может, потому что шаг его был очень скор, а лицо напряжено и наполнено угрожающей темнотой?..

Юношу облекал невидимый черный плащ, сгущающийся с каждой минутой; он не знал, что невидим ни для слуха любого смертного, ни для человеческих или эльфийских глаз. Он не знал, что специальные патрули инфанты ищут его по всей столице на протяжении часа и что сверху слепо всматривается в толпу невидимое Око; он просто торопливо шел вперед и думал только о ней.

И лишь после того, как никто не остановил его у распахнутых, окруженных тройным кольцом ворот Дворца, юноша недоуменно остановился, пытаясь понять, что же происходит.

Не происходило ничего, и никто не обращал на него внимания. Очередная карета неспешно миновала ажурную арку ворот, и Даниэль, пожав плечами, устремился вслед за ней.

Толпа придворных расступилась, осыпая принцессу восклицаниями, полными счастья, восхищения и обожания, — когда поддельного, когда скрыто-насмешливого, но чаще всего — искреннего, глубокого и чистого, а также множеством ярких цветов.

Телохранители следовали, окружив инфанту кольцом, и замечали все вокруг. Нож держался внутри круга, и никто, кроме ее высочества, не видел и не слышал его.

Катарина во все стороны раздавала приветливые кивки, прелестные чистые улыбки, полные тепла, и в глазах ее светились благодарность и радость.

Даже стоящая в толпе Венри не смогла разглядеть за необыкновенно искусной маской принцессы бушующих в ее сердце чувств; впрочем, достоверно о них не знал никто.

— Дорогу! — слышалось впереди. — Дорогу!..

— Ваше высочество, позвольте представить вам Бьянку Линтар, лучшую ученицу Горделии Гринуэй и Ламберта Шатэ!..

— Прелестная девочка! Чем вы занимаетесь чаще всего?

— М-математикой, в-ваше выс-сочеств-во!..

— И как успехи?

— Она просто прекрасна, ваше высочество, талантлива, как лучший из мужчин!..

— Замечательно. В знак внимания я разрешаю девочке стать фрейлиной. Прямо сейчас подойдите к мадам Венри и скажите ей об этом.

Не задерживаясь, чтобы рассмотреть вытягивающееся лицо пунцовощекой девицы и бледнеющее лицо ее представителя, Катарина продолжила свой усыпанный лепестками путь, раздавая по дороге легкие уколы, искренние благодарности и безделушки-награды, повергающие отцов-экономов в шок.

— Осторожно, — вдруг сказал за спиной Нож. — Остановитесь, Кэт.

Принцесса мгновенно повернулась к одной из младших племянниц императора, бурно восхитившейся ее платьем и завязывая шутливый разговор о талантах столичных модисток.

— Здесь кто-то есть. Кто-то невидимый, — продолжал между тем Нож. — Я чувствую присутствие, но ничего не могу определить.

— …и я ручаюсь, что этот фасон был украден у гоблинских шаманов, это же несомненно. — Она обернулась, открыто указывая на платье одной из баронских жен и приветливо махая ей рукой, будто только что заметила ее присутствие; при этом она встретилась с Ножом глазами, и в его голове прозвучал отчетливый мысленный вопрос:

«Какая именно из твоих вещей дает тебе об этом знать, Нож?»

Она ощутила удивление убийцы, не ждавшего появления мгновенной телепатической связи, но остальные его эмоции: опасение, нервная настороженность, контролируемый страх, чувство опасности, собранность и распространяемое на весь зал внимание — тотчас смели его, и Нож ответил, как будто принимал ее мысленные обращения всегда:

— Никакая… Просто опыт.

Принцесса кивнула и продолжила разговор, стягивая к себе всех присутствующих, которые осмеливались подойти поближе, прислушаться к ее веселому щебетанию и рассмеяться прелестным шуткам этого повзрослевшего всеимперского, всеми любимого Дитя, которому предстояло принять Корону Дэртара.

«Что-нибудь есть?» — спросила принцесса несколько секунд спустя.

— Да, — немедленно ответил Нож. — Я все более отчетливо вижу его. Он пробирается сквозь толпу прямо к вам. Его никто не замечает, и никто не пытается остановить.

— Кто?!

— Даниэль.

Принцесса вздрогнула. Она широко распахнула глаза, в которых отразился сверкающий яркими красками зал, заполненный парадной, высокорожденной и роскошной толпой, и на мгновение поймала в пространство обзора всех, кто был здесь.

«Я не вижу его, — бесстрастно сказала она. — Отходим в Центральный Прием».

Она махнула рукой телохранителям, приветливо помахала всем остальным и быстро направилась к широкой закрытой двери.

Створки распахнулись перед ней; воины пропустили ее вперед, и сами вошли вслед за ней, закрывая дверь. Катарина взбежала на трон, примыкающий к дальней стене, и уселась, внимательно всматриваясь вперед.

«Он здесь?» — спросила она.

— Он вошел вслед за вашим великаном и сейчас стоит у двери, смотрит на вас… Ваше Высочество, они уже начинают видеть ваше замешательство.

Катарина встряхнулась, улыбнулась, уселась поудобнее и приказала:

— Лагер, десять минут передышки, и пора начинать прием подарков.

— Он не видит меня, — сообщил Нож. — Медленно направляется к вам.

«Сейчас я увижу его».

— Арс’лаурэн Грай! — громко сказала она, очерчивая перед собой сияющий белым круг, который вспыхнул на мгновение и погас; Истинное Зрение показало ей светлую колеблющуюся тень, поднимающуюся прямо к ней по семнадцати предтронным ступеням. Принцесса не увидела ни рук, ни лица.

Страх мелькнул внутри нее, но мгновенно исчез.

— Когда? — спросил Нож.

«Жди приказа!» — ответила она. И, внезапно встав, громко воскликнула, глядя прямо на него:

— Что же ты прячешься, Даниэль? Покажись мне!

Потрясенные Лагер, Керье и Большой не расслышали тихий краткий ответ, раздавшийся из пустоты в пяти шагах от трона, но вслед за этим узрели, как появляется, стремительно становясь видимым посреди прозрачных светлеющих теней, юноша с выражением готовности на красивом бледном лице, юноша, известный им, как Даниэль.

Несколько мгновений понадобилось Лагеру, чтобы сверкающим острием клинка прикоснуться к шее аристократа; остальные так же мгновенно заняли свои места, — и в зале, где инфанта должна была принимать подарки в день своего пятидесятилетия, воцарилась опасная гробовая тишина.

— Здравствуй, Кэт. — Все видели, с каким трудом он сказал это. — Я пришел, чтобы увидеть тебя еще раз. И чтобы ты сказала, что ты хочешь сделать со мной.

Принцесса молча разглядывала его с очень холодным и непроницаемым выражением прекрасного лица, застывшего, как на картине истинного Мастера.

— Надо же, — наконец сказала она. — И чего же ты ждешь от меня?

— Объяснения или удара, — помедлив, ответил он. — Или скажи мне, что ты убила ее, или… ударь первой, пока я не сделал этого.

«Да?»

«Нет! Жди!»

— Значит, ты хочешь услышать ответ… — многообещающе улыбнулась она. — Тогда слушай его, слушай внимательно, и будь готов понять то, что услышишь. — Она шагнула назад, усаживаясь на трон, и с яркой насмешкой на бледном лице, отчетливо и громко, с вложенной в голос яростной силой произнесла: — На колени, Даниэль. На колени!

Юноша содрогнулся, словно получив страшный, болезненный и неожиданный удар, зашатался, но устоял, выбросил вперед руку, от движения которой принцесса застыла, судорожно вздохнув, — и в глазах его блеснула яркая, гневная горечь, за которой плескалась невидимая никем в этом зале Тьма.

— Зачем тебе это нужно, Катарина, зачем?! — воскликнул он. — Или я и так не был перед тобой на коленях всегда?

Потрясение отразилось на лице Катарины дель Грасси, ее тело сотрясла неудержимая стремительная дрожь. Она вскочила с трона, сжимая руки, и в глазах ее загорелось бешенство существа, до этого момента не терпевшего поражений никогда.

— Стоять: — крикнула она уже двинувшимся телохранителям. Те застыли, не спуская с нее глаз.

Мгновение спустя что-то словно толкнуло принцессу изнутри. Она вздрогнула всем телом, опустила голову и спряталась за длинными темными прядями волос, убранных в прическу, но спереди ниспадающих аккуратной волной.

В зале снова наступила тишина. Телохранители обменялись взглядами и знаками, означающими, что согласно приказу Лагера они атакуют, не дожидаясь знака инфанты. Но пока что стояли, замерев: они слишком боялись ошибиться.

Даниэль стоял, с трудом дыша, еще не вполне оправившись после нанесенного удара, но выдержавший Силу принцессы, повелевающую ему, и сам едва начинающий понимать, какая власть была только что обращена против него.

Принцесса выпрямилась и посмотрела в его глаза.

— Даниэль… — Ее живое лицо сделалось до боли знакомым, едва заметно искаженным чем-то, что раньше он считал Любовью; в ее взгляде сплелись изумленное восхищение и угасающая боль. — Я хочу, чтобы ты понял… — Принцесса искала и мучительно не могла найти подходящих слов, и Нож, и Даниэль поняли это, в то время как остальные всматривались в нее, ожидая любого из установленных сигналов.

— Даниэль, — внезапно став непроницаемой снова, принцесса тряхнула головой, будто отгоняя навязчивую мысль, и ответила голосом, полным уверенной, непоколебимой скуки, — разумеется, это я убила и твоего отца, и твою мать, и сейчас прикажу убить тебя.

Тишина сделалась ослепительной.

«Сейчас он ударит».

«Живым, Нож, я хочу живым!..»

Убийца стоял у него за спиной и был готов атаковать в любой момент; но Тьма, пришедшая в тронный зал, была быстрее самого быстрого клинка. Она взметнулась вокруг Даниэля, скрывая его, и неуловимо быстрый удар основанием кинжала — на оглушение — ушел в пустоту.

Даниэль, не осознавая, что уже скрыт, в этот момент все вложил в один отчаянный, яростный рывок — но не вперед, к Катарине, а в сторону, слетая с тронного возвышения на пол и тут же вскакивая, не обращая внимания на пронзившую ноги боль, бросаясь к окну.

Нож, различающий впереди себя прозрачную, едва видимую тень, метнулся вперед и настиг его, когда он поднялся и бросился прямо на разноцветное стекло; Катарина, сообразившая, что собирается делать Даниэль, выкрикнула стремительное заклинание, которое на краткое время должно было сделать и без того крепкое стекло нерушимым, как камень, и тем самым помешать Даниэлю бежать.

Тьма поняла это. Она выпрямила руки Даниэля и заставила его ударить кинжалом прямо в разноцветный узор.

Осколки брызнули во все стороны; Нож успел полоснуть Даниэля лезвием по спине, когда тот вплывал в разверзающуюся за окном высоту, — и только.

Катарина, бледная, но решительная и собранная, вскочила с трона и замерла, вслушиваясь в звучание окружающего Дворец эфира; она почувствовала краткое слово Даниэля, которым тот активировал заклятие полета на своем кольце, и, жестом приказав телохранителям замереть, бессильно стиснула руки, чувствуя, как юноша растворяется в ночной темноте и как одно за другим все природные и магические чувства перестают показывать его.

— Догнать его? — спросил Нож.

«Как ты сможешь его найти?! Ну, черт с тобой, чувствительный мой, попробуй!» — махнув рукой, Катарина торопливым заклинанием восстановила разбитое узорное окно и твердо решила, что как только она станет императрицей, все стекла Дворца будут разрушаться лишь по ее приказу. И стены тоже.

Затем она привела в порядок себя и, глубоко вздохнув, успокаиваясь, сказала, усаживаясь на трон:

— Спокойнее, ребята. Что было, то прошло. Больше он нас не побеспокоит… Так, Лагер, минуты через две пускай герольдов. Пора уже, пора…

Далее она поднесла к лицу кольцо и тихим голосом начала отдавать краткие решительные приказы, перепроверяя, как были выполнены все предыдущие.

Капитан отряда из двенадцати гвардейцев, по приказу Катарины прочесывающего окраины, заметил бродягу, прячущегося в тени огромной мусорной бочки, когда тот высунул лицо, рассматривая улицу; их глаза встретились, и по коже капитана прошел мороз, потому что он узнал бродягу в лицо.

— Это Гленран! — воскликнул он, указывая на него. — Цепью! Зажимай!

Вельх, про себя проклиная все, что поддавалось проклинанию, выскочил из тесного пространства между бочкой и забором, но проскочить сквозь стремительно сужающийся строй уже не успел.

Четыре арбалета уставились ему в лицо; остальные стражники ощетинились длинными мечами. У Вельха привычного меча не было, однако у какого-то прохаживавшегося неподалеку кузнеца он отобрал кинжал, и теперь выхватил его, оценивая свои шансы прорваться. Болты пробьют его хороший кожаный доспех, это точно, но вот серьезного вреда скорее всего не нанесут, а на второй выстрел времени у них уже не будет.

Гвардейцы, прекрасно знающие, с кем имеют дело, были хоть и быстры, но чрезвычайно осторожны; они боялись. Понятное дело, что самый быстрый из них тут же отделился от отряда и помчался за подмогой.

— Сложи оружие, Гленран! — крикнул капитан, сам держась за спинами своих людей. — Все равно бежать некуда! Бросай свой кинжал, праздник ведь!

Вельх криво ухмыльнулся, отчетливо понимая логику последнего довода, и ничего не ответил. Вместо ответа он рванулся вперед, прямо на арбалетчиков, но, даже не успев как следует закончить рывок, внезапно сменил направление и прыгнул в сторону мечников, на землю; арбалетчики выстрелили, как только осознали начало атаки, но всего два болта задели Гленрана, и ни один из них не пропорол его кожанку насквозь; воин прокатился между двумя стражниками, сбив с ног одного из них, и, едва успев вскочить, получил два удара в спину.

Оба попали, и оба пробили; боль отозвалась в рассеченной спине, но Гленран, коротко взбрыкнув, рванул с места в сторону.

Арбалетчики судорожно перезаряжались, капитан орал про догон, начиная небыстро смещаться в сторону убегающего, остальные бросались догонять его, сконфуженно и не особенно спеша.

Вельх свернул в ближний переулок и столкнулся с тенью, которая внезапно обрела черты Даниэля Ферэлли, которые тут же снова скрылись в колыхании полупрозрачной темноты.

Оба застыли на несколько мгновений, и только крик: «Вот он!» одного из первых догоняющих привел их в себя.

Одновременно с этим откуда-то сверху раздалось:

— Замри!

Вельх глянул туда и глухо выругался. Сверху, метрах в десяти-двенадцати, над ними зависли четверо магов, руки которых замерли в абсолютно одинаковом положении. Они явно были готовы.

— Дьявол, — сказал Вельх устало. — Вот дьявол. Я сдаюсь, Даниэль. Все равно некуда деваться… Спасибо тебе, но беги сам. — Он поднял руки и медленно направился навстречу неизбежному.

— Куда они тебя поведут? — спросил вдруг Даниэль, и в голосе его Вельх услышал странное, очень неожиданное от этого юноши остервенение.

— В Центральную Кордегардию, — едва слышно ответил он, остановившись: стражники подходили, двое из них несли стальной трос.

— Центральную? — переспросил аристократ, и в голосе его послышалось что-то странное.

Вельх нахмурился и тихо, одними губами, спросил:

— Что ты задумал?

— Иди спокойно, — ответил Даниэль.

— Руки сложи вместе, — приказал капитан, внимательно разглядывая Гленрана. Когда тот повиновался, и трос, следуя команде одного из магов, обвил руки Вельха, его плечи и торс, стражник нервно усмехнулся.

— Хорошо, — сказал он. — Слегка подлечите его, и давайте в центральную.

Маги что-то пошептали над Вельховой спиной, исцеляя две косые резаные раны, из которых сочилась кровь, и стражники повели его, окружив двойным кольцом. Волшебники-маги летели сверху, попутно оглядывая улочки, привычно выискивая любой непорядок.

Вельх поневоле усмехнулся, подумав о том, что Повелитель навряд ли мог подумать, что его лучшего телохранителя так вот просто скрутит двойной отряд обычной гвардии. «Слишком много, — подумал он, — для меня значили мои меч, кольцо и доспех. Дьявол, слишком много!»

Праздник опустошил даже те улицы, которые были близки к площади, и подступы к Центральной Кордегардии столицы сейчас оказались безлюдны.

Праздник между тем превратился в феерию, сияющую огнями всех мыслимых и немыслимых соцветий и цветов; грохот от фейерверков и взрывов перекрывали только песни особенно голосистых бардов да лязг доспехов сражающихся рыцарей; до полуночи, когда ее высочество, наследная принцесса Катарина дель Грасси в полной тишине ступит на мрамор террасы, оставалось примерно два часа, и сейчас ритм праздника нарастал, чтобы через час утихнуть, дать народу опомниться, поужинать в который уже раз и приготовиться к зрелищу, подобному которому в столице не видели уже очень давно.

Стражники остановились, ожидая, пока им откроют ворота, залюбовались на очередной многоцветный и яркий, в полнеба, сияющий цветок, а потому пропустили появление нового человека. Он возник из темноты двора Кордегардии и пошел им прямо навстречу.

Вельх встал поудобнее, краем глаза оглядывая стражников и решая, кого и как будет атаковать.

— Эй! — внезапно воскликнул один из магов, первым заметивший его. — Это еще кто?

— Отпустите его, — приказал Даниэль, продолжая идти прямо на них; голос его был холоден и пуст, глаза бились яркой человеческой тьмой. — Снимите трос и бегите отсюда.

Вельха держали двое. Остальные, переглянувшись, без раздумий начали атаковать: стражники выхватили мечи, маги воздели руки, четверо арбалетчиков спешно начали укладывать болты.

Лицо Даниэля исказила странная злая усмешка. Он остановился прямо у закрытых ворот и через изогнутые прутья черной решетки смотрел на них.

— Хорошо, — прошептал он, и от этого нерасслышанного «хорошо» у Вельха прошел по коже мороз; остальные тоже что-то почуяли, но сделать не успели: Даниэль поднял левую руку и, кинув на Гленрана предупреждающий взгляд, сломал пальцами тонкую полированную кость.

На мгновение над столицей повисла тишина. Так получилось, что в бесконечной канонаде фейерверка и хоровых звуках городского торжества наступило краткое затишье. И именно в этой тишине по всем центральным кварталам грянул один, сотрясающий небо и стены, деревья и камни мостовой, Гром, а затем повсюду стали лопаться маленькие, доселе незаметные комочки, каждый их которых рождал Огонь.

Стражники, помчавшиеся к Даниэлю, оказались у ворот, когда их накрыло гудящей огненной стеной; они дико закричали, но больше не успели ничего, и Гленран заметил только, как сгорают и они, и их одинаковые отличные доспехи, как истаивают в воздетых руках мечи.

Вельх содрогнулся, затем напрягся и рванулся, выворачиваясь из ослабших от потрясения рук; освободившись, он прыгнул к магу, который управлял тросом, и, свалив его, несколько раз ударил лицом о мостовую.

Жар накрыл его оглушающей волной, но маг уже потерял сознание, и металлическая веревка бессильно сползла с тела Гленрана. Он вскочил и помчался прочь, подальше от Кордегардии, на другую, соседнюю улицу, где не было этого убийственного пламени… Но несколько прыжков спустя увидел, что оно есть и там.

Зрелище — потрясающее, смертельно опасное и зловещее, одновременно с этим необыкновенное, живое — заворожило Гленрана на краткий, полный ужаса миг; как измученное, раненное животное, он смотрел прямо на Огонь, чувствуя, что становится все жарче и жарче, как течет по спине кровь из двух оставленных мечниками и вскрывшихся от теперешнего напряжения ран, но не обращая на это внимания, — он видел лишь беснующееся, стенающее и ревущее Пламя.

Огонь пожирал на своем пути все, плавя камни и разливаясь все шире, — он казался жидким пламенем, которое кто-то расплескал по мостовым и которое сжигало все, чего касалось.

Вельх вздрогнул, когда на фоне пламени вырисовались силуэты мчащихся прочь стражников; двое арбалетчиков, оставив свои арбалеты, тащили оглушенного им мага; даже не заметив Гленрана, практически с закрытыми глазами, они промчались в соседний переулок, который не был охвачен расползающимся огнем; вслед за ними из темноты показался Даниэль, бледный, как подгорный эльф, и по-прежнему укутанный легким покровом теней; он все еще не шел, а летел, — и огонь обтекал его призрачной пеленой, не причиняя ни малейшего вреда. В руках он по-прежнему сжимал сломанную кость.

— Туда! — указал он Вельху, кивая в сторону переулка, и Гленран хотел было рвануть в ту сторону, но чувство незримой и смертоносной опасности вновь пробудилось — и рвануло его к Даниэлю.

Он прыгнул быстрее, чем успел сообразить, что делает. Жар застилал глаза, иссушая их, и держать их открытыми было мучением, но Вельху зрение было не нужно. Он знал, что тот, кто несет им смерть, невидим и неощутим, а потому направлял свои усилия на Даниэля.

Он успел схватить юношу за плечо и отбросить его в сторону, когда внезапно из пустоты справа и чуть сзади Ферэлли возникло движение, в котором ничего не видящий Вельх в темноте закрытых глаз ярко узрел низенького худого убийцу.

Он был очень близко, а потому воин, не раздумывая, изо всех сил врезал ногой в пространство впереди. Удар был точен, и снова, будто в каменную скалу, — Гленран вскрикнул от боли, — но убийца, кажется, упал, отлетев назад шага на два.

— Бежим! — крикнул Вельх, срываясь с места и бросаясь в сторону переулка. Даниэль летел рядом, чуть выше. Они не оглядывались, но как только наиболее сильные волны жара остались позади, оба, как по команде, развернулись и встретили несущегося на них Ножа. Даниэль не видел его и не чувствовал, оглушенный и растоптанный содеянным им самим, предчувствуя гибель десятков людей от распространяющегося, текущего по улицами Огня — между убийцей и юным Ферэлли сейчас стоял один только лишенный своего оружия, доспеха и магических защит, уязвимый и не видящий противника человек.

Но на стороне Ножа больше не было неожиданности, которой он взял Гленрана несколько часов назад; будучи отлучен, Вельх оставался лучшим телохранителем Империи, а потому, выхватив из-за пояса у юноши его кинжал, успел парировать направленный на Даниэля удар.

От столкновения двух великолепных клинков раздался тонкий металлический скрежет и визг, на камень посыпались крохотные искры, — и Вельх, не дожидаясь, пока убийца снова начнет атаковать, с закрытыми глазами ринулся в атаку сам.

Даниэль широко раскрытыми глазами смотрел и пытался увидеть, как кто-то незримый пытается преодолеть барьер, созданный стремительными мельканиями серебристого клинка в руках Гленрана, безостановочно, с невероятным мастерством творящего непроницаемый Высший Щит; он не увидел человека, но вдруг отчетливо разглядел его быстро перемещающуюся по камням тень.

— Справа! — крикнул он, и Вельх парировал косой режущий удар.

— Снизу! — крикнул Даниэль и вдруг, неожиданно даже для себя, рванулся вперед.

Вельх успел проследить направление его стремительного рывка и добавил к нему свой. Кинжал Ферэлли, выброшенный вперед практически наугад, с хрустом вошел убийце в плечо; вес Даниэля и Вельха отбросил убийцу назад, и оба упали на него.

Гленран, рыча, почти увидел руку, метнувшуюся к его горлу, и схватил ее, успевая отвести.

Но снова в хрупком, тщедушном теле пробудилась невиданная, быстро увеличивающаяся сила, подобная силе титанов, держащих в руках этот мир, — и Вельх, не в силах преодолеть ее, задыхаясь, хрипло крикнул:

— Беги!

Даниэль, не тратя ни секунды на раздумье, выхватил из окровавленной пустоты свой кинжал и снова ударил им, на этот раз прямо в невидимую грудь.

Клинок вновь вошел в плоть, убийца содрогнулся, мощным, истинно великанским ударом отбрасывая Гленрана и Ферэлли назад; ударившись о стену дома, телохранитель вскочил, быстрым движением выхватил из рук оглушенного броском Даниэля кинжал и прыгнул прямо на еще не успевшего подняться Ножа. Он врезался в него, снова вонзая в маленькое, тщедушное тело острый клинок, — но из пустоты донеслось хриплое, клокочущее «Вспышка!», и невидимый убийца, окутавшись по контуру голубоватым сиянием, внезапно исчез.

Даниэль вскочил, моргая, лихорадочно осматриваясь по сторонам и пытаясь сообразить, куда бежать теперь… Огонь, казалось, полыхал повсюду.

Жар, запах жженых деревьев, камней, металла и земли, облака дыма и гари накрыли обоих; и юноша, и Гленран начали задыхаться.

— Туда! — сообразив, указал Вельх и тут же помчался вперед. Даниэль вновь превратился в стремительную, почти невидимую тень, и скользил за ним в нескольких локтях от земли.

На бегу оба нутром почувствовали нарастающие незримые, но очень мощные силы, которые в сгущающейся темноте давили разросшийся Огонь, сметали его, а затем им в спины ударила мощная волна ледяного ветра, — и, оглянувшись, оба разглядели вдалеке светло-синее полыхание небесного портала, из которого на улицы низвергались ледяной ветер и снег. Высшие Мастера Конклава спасали горящую столицу Империи.

Даниэль внезапно подумал о том, что сейчас толстый старик, с ужасом глядящий в ревущий, сопротивляющийся Огонь, пожирающий прекраснейший город мира, осознает, что именно он был тем, кто его сотворил…

Тьма билась в его сердце, подталкивая вперед, и он послушно рванулся, не раздумывая ни о чем.

Воин и аристократ, не останавливаясь, спешили к дому Мастера Ральфа Керби. Вельх указывал дорогу торопливыми экономными жестами. По спине его все текла и текла кровь; в ушах шумело.

Они не разговаривали.

12

— Здесь, что ли? — деловито спросил Треп, указывая на добротную дубовую дверь, украшенную резными узорами.

— Верно, здесь, — ответил один из четверых кряжистых дварфов, участвующих в деле, освобождая свою секиру и пошире вставая на своих двоих. — Давай отпирай. Вихор, пшел на стрем!

Невысокий плотненький мужичонка из людей, шестой член компании, послушно кивнул и отправился к началу переулка, который заканчивался только этой дверью да соседствующим с ней тупиком.

Треп, не копаясь долго в поясной сумочке, извлек оттуда связку отмычек и ключей.

— Щас, — пообещал он. — В две минуты.

И, повозившись вдвое меньше (при этом одна из отмычек несколько раз озарилась неярким оранжевым огнем), щелкнул замком.

— Хренюшка поганая, — довольно сообщил он. — Замочек так себе, охранка маковая, а магия так воопче кулевая, ключик ее снял, не закопался! — и с торжествующей улыбкой он поцеловал любимую отмычку, которую не так давно достал для него Хозяин.

— Трогай, — скомандовал старший гном, и, оглянувшись на последних двоих, напомнил: — Самы гтовь!

Те дружно кивнули и вздели из-под плащей арбалеты, заряженные тремя болтами каждый.

Старый кивнул и, не мешкая больше, вошел в дом. Трое воинов и Треп молчаливо последовали за ним.

— Так, направо, — тихонько пробурчал по ходу коридора предводитель, сверяясь с небольшой смятой бумажкой, где был намалеван план дома.

— Подожжите! — громко и отчаянно прошептал Треп, пробираясь за ними в темноте. — Не вижу ж ничево, отстаю! Это вы в своих подземельях привыкши!..

— Нишкни! — прошипел Старик. — За пояс Грану уцепись, и молча!

Треп послушался; Гран пробурчал что-то трудноразборчивое, но понятное по сути, и двинулся вперед.

Лестница взлетела под их осторожными скорыми шагами и, изогнувшись, распласталась перед широкой дверью второго этажа, из-под которой бился неравномерными снопами яркий колдовской свет.

Как раз в тот момент, когда они почти закончили подниматься, хозяин особняка раскатистым голосом завершил читать заклинание, и синяя вспышка проникла сквозь дверь, очень яркая даже здесь, что свидетельствовало о мощности произошедшего телепорта.

— Не успели! — тихо ахнул Треп, в то время как остальные застыли, переглядываясь и с искаженными лицами решая, что же делать.

Но молчание, наступившее за дверью, было прервано новым, точно таким же заклятием, и Старик гаркнул:

— Ломись!

От первого дружного удара сильных ног дверь сорвалась с петель и с грохотом рухнула на покрытый паркетом пол. Маг, заканчивающий заклятие, с разведенными руками стоял подле пентаграммы, полыхающей ярко-желтым светом; посреди нее на грохот обернулся юноша лет восемнадцати, красивый, но бледный как смерть — с кругами под глазами и странным, отсутствующим взглядом.

Кваш и Харм все сделали, как по писаному: Старик и юноша даже не начали еще реагировать, когда оба дернули защелки арбалетов. Болты ударили точно: тройками прямо в распахнутые, воздетые кверху ладони, превращая их в кровавое месиво.

Волшебник закричал, закачался, побледнел, глаза его закатились, из носа потекла кровь; старший гном, уверенный в том, что заклинание он уже не закончит, зычно приказал: «Стоять!», — он знал, что мешать Мастеру, борющемуся с вложенной в заклятие силой нельзя, чтобы прерыванием незаконченного волшебства не вызвать чего-нибудь страшного; поэтому Старик и Гран, пинком отцепивший от себя Трепа, прыгнули прямо в пентаграмму, чтобы не дать тому, второму, который уже вынимал кинжал, атаковать или уйти, — но маг что-то выкрикнул очень надломленно и громко, желтый свет смешался с яркой синей вспышкой, которая ослепила на мгновение даже крепкоглазых гномов, и юноша растворился.

— Обухом! — прикрикнул ошеломленный Старик, разворачиваясь, — но было уже поздно: обессиленный, подобный выжатой тряпке, маг, стеная от боли, сползал по стене на пол, и кровь сочилась из его развороченных рук.

— В отрубе, — констатировал обследовавший тело Треп, проскользнув сквозь рядок стоящих и тихо ругающихся гномов. — А ведь крутой какой: все руки разворотило, а он все ж таки смог!

— Заткнись, придурок! — зло взорал Гран.

— Тихо, — приказал Старик, осунувшийся, озабоченный и усталый. — Упустили ж мы обоих, вот ведь хрень. Как Хозяину отвечать будем?

Остальные понурились, и только Треп продолжал оказывать пострадавшему первую помощь, освобождая его многочисленные карманы от ненужных ценных компонентов и мелких магических вещей, а также снимая с его пальцев чрезмерно давящие на них кольца.

Чрезвычайная увлеченность этим занятием и помешала ему вовремя заметить четверых субъектов, которые безо всяких вспышек и в полной тишине появились в отдаленном углу комнаты.

Двое воинов — дюжий человек и чрезвычайно мускулистый, почти квадратный гном — прикрывали эльфийку-мага и женщину-человека без признаков профессии, с одним только кинжалом в ножнах, сложившую красивые руки на груди.

— Э-э-э… — неожиданно сказал Кваш, остолбенело указывая на них. Остальные тут же похватались за оружие, изготавливаясь к атаке.

— Кто такие?! — воинственно спросил Старик, осознав, что пришедшие не собираются прямо сейчас атаковать.

— Служим Империи, — с непонятным выражением лица ответил воин-человек, внимательно рассматривая старого гнома. — Кто такие вы сами?

— А кто ты такой, чтобы я тебе отчет давал? — набычившись, спросил Старик.

— Я — служащий Империи, — медленно и раздельно, словно разговаривая с ребенком, повторил воин, — ты понимаешь это или нет?

Гном сглотнул.

— Знак у тебя есть? — хрипло спросил он, перехватывая секиру поудобнее.

Вместо ответа человек медленно вынул из-под туники, укрывающей доспех, невзрачный бронзовый диск. И сказал какое-то неразличимо тихое слово.

Диск озарился темно-зеленым пламенем, которое вычертило на нем сложный, полный замысловатых изгибов и свернутых линий Знак, казавшийся трехмерным переплетением гладких стеблей неведомого цветка и увенчанный Короной Императорской Семьи.

Гномы за спиной Старика сипло выдохнули; человек спрятал Знак и уставился на них ожидающим взглядом.

— Ну? — спросил он.

— Шестая малая гильдия, — прочистив горло, ответил старый гном. — Работаем на Клари Танвара.

— Вторая, — усмехнувшись, ответил человек. — Работаем на Империю. С сожалением сообщаю вам, что вы нарушили Закон Благодатной Империи Дэртар. Так как секретность вашей работы, несомненно, мешает вам предстать перед справедливым и беспристрастным судом… Гламур, накажи их.

Четвертая из пришедших, профессию которой на взгляд определить не удалось, внезапно выбросила вперед левую руку, направляя ее в сторону столпившихся, и согласно ее жесту в грудь каждого из них ударило по небольшой искристой молнии. Железо доспехов усилило эффект, гномы заорали благим матом, Треп вскрикнул и упал, закрывая голову руками.

— Теперь счастливо, парни, — сказал воин, наблюдая за тем, как те, кто не потерял от шока сознание, поднимаются и смотрят на них с плохо скрытой злобой. — Желаю вам больше не попадаться, — и указал на дверь.

— Погоди-ка, толстячок, — неожиданно сказала эльфийка, улыбаясь. — Ты карманы свои от набранного освободи. У Мастера Керби четыре кольца было, я точно знаю.

Треп, покрывшись потом, сорвал с себя поясную сумочку, вынув из нее только свои отмычки, и, виляя задом, как щенок, отполз за дверь.

Старик прищурился, коротко и зло поклонился в сторону четверки, скомандовал Харму поднимать Грана, сам потащил Кваша и вместе с ношей вышел за дверь.

Магичка, не дожидаясь, пока стихнут их шаги, торопливо присела возле неподвижного Мастера, из носа которого продолжала течь медленная темная кровь, и, быстро окутав его сетью нехитрых заклятий познания, сказала остальным:

— Срыв заклинания, смотрите на эти болты. Они сорвали второй телепорт, и теперь кого-то из них забросил Боги знают куда. Молись, чтобы это был Гленран, Гламур, — потому что если это был Даниэль Ферэлли, узнать у Керби, куда он его телепортнул, мы не сможем!..

Через десять минут, когда маг был приведен в сознание, и оба его телепорта прослежены, четверо представителей Второй Малой Гильдии, работающей, равно как и все остальные шесть Малых, исключительно на Наследную Принцессу Катарину дель Грасси, без особых усилий смогли отследить, куда именно был перемещен Вельх Гленран, и с бессилием в руках удостоверились, что Тьма, которая скрыла Даниэля Ферэлли от Ока, скрывает его и от взора Бога, которому служила Гламур.

Об этом они доложили Хранителю столицы и, не мешкая, произвели телепорт по следам Гленрана. Они знали, что до спуска Адской Гончей оставалось всего полчаса, и должны были уложиться в срок.

13

— Где ты?!. — Голос ворвался в измученные мысли бегущего Вельха, ворвался стремительно и легко, ломая изумление и нарастающий всепобеждающий страх.

Воин остановился, приваливаясь к дереву у дороги, закрывая глаза, и замер, дыша измученно и устало. Еще не успев узнать голос, он догадался, кто его зовет.

— Где ты?! — настойчиво повторила принцесса. — Отзовись, Гленран, и скажи, где ты. Клянусь честью Высокой, я спасу тебя, смертный!..

Вельх прерывисто, слабо и судорожно вздохнул.

— Дьявол, — сказал он самому себе, борясь с самым сильным искушением в своей теперь уже короткой жизни. — Дьявол. Дьявол. Дьявол.

— Что?.. Я плохо слышу тебя! По какой дороге ты бежишь?.. Где ты?!

— Простите, ваше высочество, — хрипло прошептал Вельх. — Но я… не могу…

— Молчи! — яростно прервала его принцесса. — Краэнн узнал, что ты предал, что ты презираешь его; Гончая Семьи уже выпущена на свободу и его заклятием направлена по твоим следам, неужели ты не чувствуешь этого?!

— Да, ваше… высочество… Чувствую.

— Тогда почему ты не отвечаешь?!

— Я не… могу…

— Вельх Гленран! — с протяжной, яркой и умиленной насмешкой воскликнула Катарина. — Неужели же ты веришь брату и считаешь, что Гончая отпустит того, кто в своем сердце верен Семье? Это сказки, уверяю тебя, а Краэнн лишь в последний раз жестоко посмеялся над тобой — те, кто создал эту Тварь, и думать не думали ни о милосердии, ни о чести! Она практически неуязвима, и даже своим хваленым клинком ты не смог бы ничего с ней сделать. Тем более не сможешь и отобранным у кузнеца ножом!.. Гленран, мои люди нашли Мастера, который принял от вас с Даниэлем плату за телепорт к северной границе, и я уже послала отряд гвардии по твоим следам; с ними мой маг, в руках которого Кристальное Око. Сквозь него я смогу увидеть Гончую и сумею подчинить ее себе, — если ты встретишься с отрядом до того, как она сожрет тебя, понимаешь?!

Вельх откинулся назад, едва держась на ногах, и хрипло, надломленно засмеялся.

— Не надо, принцесса!. — сквозь душащий его сухой хохот смог вымолвить он. — Это бесполезно… Даже если вы сможете — я действительно презираю его, но не только его… из членов… вашей Семьи.

Принцесса окаменела — Вельх почувствовал это даже на таком громадном расстоянии, в сотни миль, отделяющие его от столицы, а затем резко, яростно и зло отшвырнула прочь от себя нить, связующую ее с мыслями Гленрана.

Вельх еще раз судорожно вздохнул, содрогаясь всем телом. Гончая преследовала его, он точно знал это; около получаса назад он почувствовал, как она была пробуждена, выпущена на свободу, и как начала свой призрачный, иномирный Гон.

Воин был уже не так далеко от Хэльрэ, северной твердыни друидов, Серого Леса, укрытого непроницаемой завесой тумана, — вдали, за линией хилых придорожных деревьев и просторной, долгой пустошью виднелась клубящаяся белая стена.

Бывший телохранитель считал, что если где и смогут спасти его, не востребовав взамен невозможного, так это здесь.

Но перенестись с помощью магии близко к Лесу Серой Силы было невозможно — друиды свято хранят свою неприкосновенность, — и теперь, после получасового бега, Вельх чувствовал, что отпущенной ему форы не хватает.

Если бы у него была хорошая скаковая лошадь, он, возможно, и успел бы, но по безлюдной дороге сюда он не встретил никого, у кого можно было бы ее отобрать.

И одна лишь Тварь сейчас была у него за спиной.

Вельх вдохнул полной грудью и снова, с трудом и с мысленными проклятиями, побежал вперед. Он уже не молился Богам. Неодолимая, сковывающая движения дрожь пронзала все его существо, и где-то за спиной клокотало алое зарево нарастающей опасности: он чувствовал приближение Твари.

До Леса оставалось не так много. Всего каких-нибудь три тысячи локтей…

…Пространство сворачивалось в складки, сквозь которые скользила настигающая свою жертву Тварь.

Сквозь мелькание измененного пространства она явно чувствовала золотисто-алую жизненную нить жертвы. И быстро приближалась к ней.

14

— Значит, он сломался и отказался от вашей помощи, предпочитая умереть, — больше сказал, чем спросил Нож, лицо которого, спрятанное в живой комнатной тени, было освещено бликами каминного пламени лишь наполовину и не выражало совсем ничего.

— Он самостоятельно выбрал, мой Нож, он сознательно решился мне отказать, и в этом есть большая разница, — не пряча задумчивых изумления и досады, возразила принцесса. — Со своей всем известной рассудительностью и чертовой гордостью он решил умереть независимо от нас с братом и сделал, как решил.

— Вы уверены, ваше высочество, что нет средств, с помощью которых можно узнать его точное местоположение, чтобы телепортировать туда ваш отряд? — вежливо спросил Нож.

— Конечно, есть, — с еще большей досадой ответила она. — Сложно, хлопотно, но можно… Но теперь мне на него наплевать. Он меня оскорбил, чертов дурак!.. Я предлагала ему спасение — он выбрал пасть Гончей; и я уж полюбуюсь, как там окажется его умная, но упрямая голова!

Нож промолчал.

— Сильный человек, — задумчиво сказала принцесса, перебирая пальчиками расшитую бриллиантами серебристую тесьму, украшающую рукав, — но глупый. То есть принципиальный. — Она легко качнула кистью и задумчиво погладила пальчиком бриллиантовую бабочку-брошь. — Я никогда не могла понять людей, которые не принимают предложений, приносящих реальную выгоду, а поступают вопреки им согласно каким-то нереальным принципам… Он ведь знал, что я сильнее Краэнна по части Истинной Магии, что Гончая будет моей. Но отказался… А ты, Нож, понимаешь его принципы?

Нож едва заметно усмехнулся.

— Да, принцесса, — ответил он. — Я их понимаю.

— Мне скучно, Ножик. До начала праздника еще почти полчаса, до моего торжественного выхода — и того больше, и я должна сидеть здесь, в этой торжественной темноте, скрывающей весь мой блеск, и даже не слишком сильно двигаться, чтобы не стрясти с себя ювелирную мерку серебристой пыли… Ты знаешь, Ножик, зачем меня, принцессу, вступающую в Наследие, вываляли в пыли? — Она улыбнулась, расточая очарование, достающееся сейчас одному только Ножу, и глядя на него с загадкой в серо-серебристых глазах.

— Не знаю, — более хрипло, чем обычно, ответил убийца, в темных глазах которого блеснула незаметная искорка жестокого внутреннего огня.

— Тогда выходи на террасу вместе со мной, — Катарина вдруг рассмеялась, довольная своим предложением-приказом, — выходи, стой шагах в семи и хорошенько, хорошенько на меня гляди. Это будет еще один урок для тебя, мой острый… Но вернемся к теме: мне скучно. В оставшиеся полчаса или чуть меньше развлеки меня разговором. Мы говорили о принципах. О глупых принципах обычных смертных, и ты сказал, что понимаешь и разделяешь их. — Она прищурилась и с интересом, от которого чаще билось сердце, смотрела на него.

Нож прикрыл глаза, откидываясь назад и еще более скрываясь в живущей бликами тени, и негромко возразил:

— Понимаю, ваше высочество. Только понимаю. Но не принимаю их.

Принцесса чуть ерзнула, устраиваясь поудобнее, складывая руки на коленях, и с невинностью удивленного ребенка, образ которого так пленял любого из мужчин, воззрилась на своего Ножа. Лицо ее говорило: «Продолжай».

Убийца едва заметно вздохнул и ответил:

— Я не очень искушен в политике, выше высочество. Но вы знаете, как любит вас Империя, и как она готовилась к этому дню… — Катарина молчала, потому он, помедлив, продолжал: — А Вельх Гленран, будучи близок к делам вашего брата, в последние несколько лет узнал и о нем, и о вас слишком многое, чтобы продолжать беззаветно любить. Не знаю, из каких принципов исходил именно Гленран; мне кажется, он просто был честным человеком.

Принцесса улыбнулась.

— Это ясно, — ответила она. Затем неожиданно мягко рассмеялась, рассматривая его. И добавила: — Ты сейчас выглядишь так глупо, Нож. Говоришь мягким тоном, до странного нерешительно, вся твоя дерзость исчезла. И мы оба знаем почему.

Нож молчал, не поднимая взгляда, потому что знал: Принцесса смотрит на него в упор.

— Все мужчины страдают от того, что я нахожусь рядом, — я имею в виду, страдают с функциональной точки зрения. Сами по себе они думают, что счастливы лицезреть меня, и что их бесполезное обожание само по себе лучшее, что есть в их жизни. Но я так не думаю. Свою шестерку я уже почти отучила от инстинктивного виляния хвостом. Но по воле случая или Судьбы ты приближен ко мне гораздо сильнее, это подразумевает Высший Контроль. А потому я хочу, чтобы ты прекратил давать волю слабостям. Раз и навсегда… Отвечай, о чем ты думаешь!

— Я люблю вас.

— Плохо! Мне не нужна твоя любовь. Она мешает тебе быть таким, каким я хочу! Повернись, посмотри в зеркало: кого ты там увидишь?! Старика, который говорит тихо и с придыханием?.. Ты человек, Нож, причем из лучших. Не твой сундук магических шмоток делает тебя таким, а ты сам. Мне нужен тот, кто держал у моей шеи клинок и был готов в любую минуту надавить на него и рвануть его! Повернись, подними голову, смотри мне в глаза!..

Убийца посмотрел. В зрачках его медленно разгорался странный, жестокий внутренний огонь, от которого на щеках принцессы выступал неудержимый румянец.

Их взгляды встретились и замерли, переплетенные, на миг… А затем ее высочество медленно, спокойно и властно улыбнулась.

— Лезвие, — довольно сказала она. — Мне нужно отточенное, гибкое лезвие, которое не знает преград. И ты им станешь. — Она медленно выпрямилась, встала — высокая, сверкающая россыпями бриллиантов и переливами атласа в окрашенной огнем темноте, с пылающими щеками, с глазами, наполненными силой и страстью, сама хрупкая и стройная, женственная и нежная, источающая слабый, кружащий голову аромат, и, прошелестев длинным платьем, подошла к сжавшемуся Ножу вплотную.

— Встань, — сказала она.

Он встал.

— Открой глаза и не падай в обморок.

Он вздохнул, усмирил трепещущие веки и застыл.

Катарина дель Грасси положила руки ему на плечи и поцеловала убийцу в губы, пристально следя за выражением его подвижных темных глаз.

Она почувствовала прошедший по немолодому телу трепет и ощутила желание, волнами жара исходящее из его глубин. Затем медленно отстранилась, продолжая обнимать его за шею нежными руками.

И увидела, как медленно, постепенно, он борется с собой; как из-под прищуренных век разгорается и угасает огонь, сменяясь холодным сиянием двух далеких черных звезд, как жар выветривается, опадает, как напрягаются и расслабляются его мускулы, его тело и душа.

— Это лучше, — удовлетворенно кивнула она, грациозно разворачиваясь и снова садясь на свое место.

Убийца тоже сел, и на этот раз он был более спокоен.

— Ну, о чем ты думаешь теперь? — немного лениво спросила принцесса, возвращаясь к виду девушки, которой смертельно скучно.

— О том, что я хочу вас, ваше высочество, — послушно-спокойно ответил Нож.

— Ну надо же. Какая неожиданность. Все меня хотят. Не получишь, и не надейся. Может, поцелую еще раз, если все будет хорошо.

Убийца кивнул. Катарина, увидев это, легко и светло улыбнулась.

— Ладно, — сказала она, расправляя сложные складки своего великолепного платья. — Снова вернемся к нашей теме… Однако какой волнующий сегодня день!.. — Щеки ее по-прежнему алели, в глазах блестели искорки звездного серебра. — Ты проиллюстрировал мне Вельха, которого я и так знаю прекрасно. Но ничего не сказал мне о том, есть ли принципы у тебя самого. А это, между прочим, в данной ситуации гораздо интереснее.

— Принципы у меня есть, ваше высочество, — ответил Нож, почему-то улыбаясь, — только их совсем немного, и направлены они в основном на меня самого.

— Отлично. И каковы же они?

— Вы же знаете, ваше высочество, какие, вы же и так прекрасно знаете.

— Да, — кивнула она, отворачиваясь от него и с усталостью всматриваясь в подвижные языки огня, — твои принципы я теперь очень даже прекрасно знаю, — и замолчала, неподвижная, словно дитя светоносного ангела, раздумывая о чем-то своем.

Наступила тишина. Нож, слух которого, очень развитый, был еще более усилен многолетней привычкой практики внимания, отчетливо различал каждый из выкриков, которыми собравшаяся перед террасой огромная, многотысячная толпа подбадривала одного из четверых бойцов, привезенных с запада, востока, юга и севера специально к празднику. Бились, кажется, пернатый зверь Крилл откуда-то с островов Безымянного архипелага; воинственно и яростно скрипящий птенец Птицы Рок; Нага, в которой змеиного было, наверное, больше, чем человеческого, и обычный ледяной гигант, чья точная медленная поступь сотрясала арену, ради праздника возведенную в самом центре площади.

Народ уже веселился вовсю; это был один из нечастых в любом году случаев, когда столичные жители, от ремесленников до купцов, и приезжие всех рангов и мастей, гвардейцы, аристократы, политики, военные, почетные граждане, ученики и ученые, маги и жрецы — все сошлись в одно взволнованное живое море, которое веселилось и, радуясь празднику, ожидало его основной части.

Принцесса продолжала молчать, отрешенно разглядывая угасающий огонь и черно-алые россыпи тлеющих углей. Нож рассматривал свои пальцы.

— Ваше высочество, — сказал он, немного помолчав.

— Что?

— Тогда, с лезвием у вашей шеи… Я бы не смог.

— Я знаю. Но в следующий раз — сможешь.

— Вы доверяете мне, ваше высочество? Я действительно стал самым приближенным к вам слугой?

— Да, — кивнула принцесса. — Конечно, да. Я же говорила тебе.

— Я подвел вас. Я не привел к вам ни Вельха, ни Ферэлли.

— Ты нашел их… Потом расскажешь как, — главное, что ты их нашел. И был свидетелем того, как Даниэль ломал эту свою кость…

Она внезапно усмехнулась.

— Надо же, мой Даниэль, как я недооценила тебя. — Принцесса потянулась и улыбнулась мечтательно и светло. — Мой Даниэль, ты разъярился, чего я от тебя никак не ожидала. Ты не разревелся, не превратился во всхлипывающую размазню, которая более подходила твоему прежнему характеру, а наоборот, впервые проявил себя как мужчина. Ты уничтожил все центральные улицы, примыкающие ко Дворцу, кроме тех, которые были защищены от любых стихий, включая бешенство огня. Полтора десятка ни в чем не повинных людей погибло в огне, да и то лишь по счастливой случайности.

Ты заставил встрепенуться весь Конклав, и только отец не участвовал в этом светопреставлении, понимая, что справятся и без него… но тем самым укрепляя неверие толпы; и эта толпа, напуганная, провонявшая дымом и усыпанная гарью, кое-где неплохо обожженная, затоптанная сама собой, ужатая в давке, теперь, когда все кончено, стоит под окнами Дворца и умоляет меня не обращать внимания на досадный инцидент и продолжать праздник! — Она всплеснула руками, совсем как задорная девчонка, празднующая сдачу школьного экзамена. — О Боги, как все хорошо получилось! Ты понимаешь, Нож, все вышло даже лучше, чем я могла ожидать!.. — Она рассмеялась смехом счастливой свободной птицы.

— Потому что он остался в живых? — безлико, с неявной мрачной усмешкой, спросил Нож.

Катарина медленно, лукаво и чувственно улыбнулась:

— Потому что я убила его мать и уничтожила его семью. А он не атаковал… потому что все еще любит меня. И потому что я знаю — это еще не один раз поможет мне.

Нож кивнул, помолчал и спросил уже другое:

— Вы до сих пор не рассказали мне и десятой части ваших планов. Почему?

— Потому что у нас было мало времени, — удивленно ответила она. — И ты ни разу не спросил.

— Спрашиваю.

Катарина легко пожала плечами, и Ножу показалось, что, если б не это роскошное платье, она свернулась бы в кресле, как дитя или котенок, поджимая ноги под себя.

— Вся проблема в людях, — сказала она, спокойно улыбнувшись. — Есть несколько людей, которые слишком много узнали за прошедшие пять лет и теперь, представь себе, могут мне помешать. Если, конечно, пойдут навстречу любезному Краэнну дель Грасси. Но это так, мелочь: до вывертов его воспаленного сознания мне нет никакого дела, это лишь последняя дань игре, которую мы ведем с ним вот уже пять лет…

Истинными целями сидящей перед тобой твари являются последовательно: вполне законное превращение в императрицу, затем захват власти во всей Империи и, наконец, начало нового века в существовании как государств, так и рас. Я собираюсь основательно перетряхнуть Империю и весь континент. Меня раздражает застой. И еще я хочу непререкаемой, неоспоримой и бесконечной власти.

Нож, лицо которого неуловимо изменилось при этих словах, неожиданно открыто улыбнулся.

— Интересно, — только и сказал он.

— Что тебе интересно?

— Вы не боитесь Богов, ваше высочество?

— Я призову их себе на помощь. Милосердная Элис разве может не откликнуться на возможность стать высокой Покровительницей новой Империи? Иметь по храму в каждой крепости или городе, в каждом форте или поселке? А суровый Радан? Разве ему не понравится, когда в заветы справедливости и чести, которые, между прочим, создавались два с половиной века назад практически с его слов, станут знаменами новой Империи для всех и навсегда?

— Как же Брадалл, Алмар? Как же Темный Владыка и Жестокий Тармаамрат? Как же Прекрасная Ардат? — негромко спросил Нож.

— Договоримся и с ними, — равнодушно ответила принцесса. — Империя будет большой. И по крайней мере хотя бы первое время мне не будет скучно.

Нож замолчал, и молчал, неподвижно восседая в своей испещренной бликами темноте. Он молчал до той поры, пока створки не распахнулись, и ему не пришлось шагнуть у принцессы за спиной, неслышно и незримо, в серебристый свет террасы, подле которой ее высочество дикими криками счастья приветствовал наконец-то дождавшийся народ.

Серебро окутало ее непередаваемо-нежным сиянием, в котором та самая пыльца начала переливаться, танцевать в лучах света вокруг Катарины, и сиять.

Она медленно шла вперед, непередаваемо прекрасная, застенчивая и взволнованная, и все сто семьдесят тысяч собравшихся здесь существ молчали, не в силах отвести от инфанты взгляд.

А затем загрохотала музыка, разинули пасти иллюзорные Драконы, расцвели невиданные цветы, земля и небо раскрасились в невообразимые праздничные цвета.

Торжество совершеннолетия наследной принцессы началось.

15

Он мчался сквозь подлесок, прошибая телом вязкий, поглотивший небо и землю туман, ежесекундно рискуя свалиться в колючий покров неровной земли; кусты нещадно хлестали его, молодые деревья вырастали из густых белесых клочьев мокрыми черными стволами, отдавшими здешнему холоду зелень рано опавшей листвы; сзади нарастало черное гудение, пронизанное алыми всполохами — Тварь мчалась еще быстрее, он чувствовал ее напряжением спины, дрожью, схватывающей поясницу; волосы на затылке вставали дыбом.

Подлесок все тянулся и тянулся — уже десять ударов сердца, — когда бегущий сообразил, что такого быть не может. Чернеющий страх накрыл его с головой, но вовремя пришла спасительная мысль: значит, я бегу вдоль леса!

На секунду он замедлил бег, потому что стремительные в такт дыханию и движению мысли уже ломались, сталкиваясь друг с другом; в голове царил полный сумбур, и желание спастись отступило в глубину рассудка, уступив, наконец, лихорадочному раздумью, куда повернуть, чтобы оказаться в лесу, — налево или направо?!

Но, к несчастью, он не успел как следует остановиться: инерция бросила корпус вперед, ноги заплелись одна о другую, толкая его в мокрую грязную траву.

Страх настигал, пульсирующее черное гудение усилилось, алые волны гуляли в глазах, вспыхивая болью и рождая сотрясающую тело дрожь.

Он вскочил, бросился направо, начиная движение на четвереньках и выпрямляясь, шатаясь, балансируя на скользкой траве и на краю давимого ужасом сознания — сзади, шагах в ста, раздалось утробное рычание Твари.

Сдавленно вскрикнув, он пролетел несколько метров в рванувшем поясницу прыжке — и вдруг потерял почву под ногами.

Она ударила его миг спустя — ударила крепче дубовой гробовой доски; он скатился по склону, ломая кусты, и достиг подошвы холма прежде, чем туман успел поглотить крик его боли.

Кажется, мстительная земля разделалась с топтавшими ее ногами; по крайней мере он не мог встать. Наскоро выломанную минутами назад дубину во время падения вырвали жадные кусты, оставался только кинжал за голенищем, — а Вельх слишком хорошо знал, чего стоит оружие против этой, взращенной Мастерами своего дела Твари.

— Мать милосердия, — хрипло позвал он, обращаясь в туман, стирая с лица капли росы, грязь и непозволительные для мужчины слезы, — Отец воинов, простите. Я не успел, — на него упала длинная вытянутая алая тень, и гудение смолкло. Красные всполохи опасности растеклись по земле и, затихая, клокотали в траве, по которой мягко и неслышно ступала Тварь.

Приговоренный к смерти смотрел на нее и не шевелился в оцепенении. Он никогда не видел такой огромной и страшной собаки.

Тварь остановилась в пяти шагах от него, наполовину показавшись из тумана. В угольных глазах с красными блестками отражался сжавшийся на траве человек, рука которого, подрагивая, тянулась к спрятанному в голенище сапога ножу.

Медленно, не спуская с человека тяжелого ненавидящего взгляда, Тварь припала к земле, готовясь к единственному прыжку; ощерила побеленную слюной пасть, перестала сдерживать рвущееся сквозь клыки клокотание. И прыгнула.

Мясо рванулось в сторону, словно предугадав неуловимо-быстрый прыжок, но движения его сковывали ужас и слабость: оно не успело увернуться и распласталось на земле, опрокинутое, раздавленное, уже не сопротивляющееся.

«Горло!» — вел радостный, алкающий крови инстинкт, но жестокий приказ «Глаза!» вывернул морду вверх, взметнул мощную лапу и обрушил ее на искаженное беззащитное лицо.

Снизу ударил крик, но странно не был похож он на вопли обычного корма — в нем пробуждалась дикая ненависть, Бездна, леденящая кровь. Тварь, не раздумывая, рванула горло — клыки сомкнулись, вспарывая и отрывая горячую кровоточащую плоть, и в тот же миг острый привкус опасности рванул ее в сторону — оставить мясо, кинуться навстречу возникшему в трех прыжках отсюда неизвестному, движущемуся со стороны леса врагу, — но неумолимый приказ в замедленных, тягучих мгновениях не позволил отступить от жертвы, пока она не издохла; пища, захлебывающаяся кровавым ревом, внезапно содрогнулась, и шерсть Твари начала вставать дыбом; в тумане родился странный звенящий звук, и тут же в бок Твари ударила легкая колющая боль вошедшего в тело прута. Не обращая внимания, она снова рванула мощными челюстями кусок бьющегося в конвульсиях мяса, но плоть его вдруг стала очень жесткой, стремительно обрастая странной серой кожей, покрытой редкими белесыми пятнами.

Боевая ярость родилась в собачьей груди, снова запела тетива, и еще один тонкий омеловый прут без наконечника вошел в тело, пробивая неуязвимую шкуру. Утробный рык Гончей смешался с ревом содрогающейся жертвы, и Тварь преступила приказ. Оставив второй глаз, она вцепилась обрастающему шерстью мясу в глотку, намереваясь покончить с ним немедленно, потому что второй враг с его сумасшедшей скоростью метания прутьев начинал становиться опасен, и острия его живого оружия жгли.

Но клыки с трудом вошли в вязкое тело, и вкус крови на сей раз породил в Адской Гончей страх, потому что это не было плотью и кровью человека.

Раны зарастали на глазах, превращаясь в шрамы и рубцы, и рев поверженной жертвы неожиданно смолк. Серые руки вцепились в загривок неуязвимой Твари, отрывая ее от земли, и, приподняв огромное тело, швырнули ее в сторону. Упав, Тварь вскочила с пугающей плавной быстротой и развернулась в сторону ускользающей добычи, но добыча и не думала ускользать.

Звонкоголосый враг рванул собачий слух кратким свистом и новой омеловой болью, но не от нее смешались в черном сердце ярость и страх, не от нее дрогнули передние лапы, ясно говорящие: «Бежать!»

Тварь застыла, припав к земле, и горлом шло низкое клокочущее рычание. А впереди вставала другая Тварь, на двух ногах, неуклюжая и молчаливая — и внимательно смотрела на адского охотника пылающими алыми глазами на сером овале нечеловеческого лица.

«Бежать!» — сказали дыбом вставшая шерсть и холод, родившийся в вечно голодном брюхе, но сзади ударил неоспоримый, ненарушаемый приказ: «УБЕЙ». И Тварь рванулась вперед, опережая мгновение и новый свист звонкоголосого врага, стремясь убить, пусть даже умереть.

Размытая серая тень скользнула навстречу, вскидывая руки, и сомкнувшиеся железные тиски одним резким движением вырвали собачий череп из позвоночной дуги. Хруст, тишина и шелест колышимой ветром травы достигли собачьего слуха. Гончая осознала, что огромное тело невесомо повисло в руках серокожего существа и что она перестает его чувствовать. Потом все стало красным, а затем накатила тьма.

Глава вторая

РОЖДЕННЫЕ В ДРЕВНЕМ ЛЕСУ

18 июня 259 года, 1 час 57 минут утра.

От Старшего Наблюдателя области Северных Княжеств.

Секретно. Только для Мастеров Седьмой и выше ступеней.

Всем Мастерам, Высоким Мастерам и Наблюдателям: ВНИМАНИЕ: Два часа назад в северной части континента БЫЛИ АКТИВИРОВАНЫ И ОТКРЫТЫ ВРАТА НЕБЕС!

Феномен замечен и зарегистрирован в астрономическую полночь; пространственное преломление Скерсовых лучей{8} указало на центральный район массива Бескрайних Лесов. Мной и моей группой в срочном порядке были предприняты предписанные Уставом меры, в результате которых удалось проследить тонкоматериальный след Открывшего, локализовать и восстановить момент непосредственного Открытия.

Особенности Феномена: значимых особенностей установлено не было.

Материальные объекты: непосредственно при Открытии и во все прошедшее после него время перемещения материальных или энергетических тел либо сущностей в наш мир или из него ЗАФИКСИРОВАНО НЕ БЫЛО.

Предписывается: всем Мастерам седьмой ступени и выше, не состоящим при исполнении заданий степени важности «А», направить свои исследования в сторону упомянутого Феномена; за неисполнение предписания вводится наказание третьей категории, за использование полученной информации в собственнических целях — наказание второй категории, отлучение от Конклава с запрещением кастования{9} заклинаний выше третьей ступени!

Сегодня к вечеру каждому из вас будет сообщено о месте и времени проведения срочного внеочередного Общего Сбора Мастеров, на который каждому следует явиться со своими изысканиями и результатами, полученными к этому часу.

Тот, чьи исследования окажут значимое воздействие на успех поиска астральных, эфирных, материальных либо теневых следов Открывшего, будет вознагражден привилегиями Мастера следующей ступени и получит в свое распоряжение заполненный Серый Жезл.{10}

Возможны иные награды на усмотрение Совета Конклава.

Во имя Брадалла Всевидящего, удачи всем нам.

18 июня 259 года, 1 час 59 минут.

От Старшего Наблюдателя области Северных Княжеств.

Строго Секретно. Единолично Главе Совета Конклава.

Учитель! С пожеланиями духовных сил и решимости обращаюсь к Вам с секретным сообщением, которое потрясло меня и, боюсь, необычайно потрясет и Вас: привлеченный нарушением динамики энтропийного поля Элиды, я успел зафиксировать момент активации и открытия Небесных Врат и уловить на несколько мгновений потрясший весь континент крик Стражей Небесных Врат.

Они кричали от боли, Учитель — КРИЧАЛИ ОТ БОЛИ. А затем умолкли. То есть были умерщвлены. Справившись с потрясением, я направил силы моей группы на исследование кривых колебаний Поля, — и результат превзошел все мои ожидания, о чем спешу сообщить и Вам.

Итак, я — Старший Наблюдатель Севера, Высокий Мастер Конклава, ясно понимая всю возлагаемую с этой минуты ответственность, после проведения предварительных анализов с уверенностью могу заявить: в процессе Открытия к нам были переброшены шесть материальных тел!

Судя по отпечаткам принятых всплесков всех наблюдаемых полей (кроме всего прочего, я успел применить Призму Квартерона), все шестеро гуманоидных размера и массы.

Анализ персоны Открывшего, в котором были использованы все доступные мне средства, ничего не дал. Я не смог зафиксировать ни фигуры, ни ауры, ни следа физических перемещений.

Однако размер энергии, использованной Открывшим, не успел полностью рассеяться, и, следуя путями Межмировых Пластов, я смог отчасти замерить его (при этом использовав все имеющиеся в наличии драгоценные камни). Результат же… я понимаю, что это кажется невероятным, Господин мой, но, судя по всему, это Существо располагает силами, примерно равными Вашим, или превосходящими их; мне неведомо, почему об этом Вам не сообщил Хранитель.{11}

Исходя из вышеперечисленного, Учитель, я осмеливаюсь предположить, что мы имеем дело либо с деяниями Ушедших Высоких, либо с заговором кого-либо из Высоких Мастеров против Конклава и соответственно против Империи, так как иных магов таких ступеней могущества в мире не существует.

Настоятельно рекомендую Вам немедленно вернуться к делам и произвести анализ произошедшего; разумеется, все материалы, которые сформировались к этой минуте, я тотчас пересылаю Вам.

Мой Господин, Вы знаете, что я всегда был осторожен. Однако сейчас, в свете произошедшего, я полагаю, осторожность необходимо временно отринуть. Тысячу лет назад кто-то создал и открыл Врата Небес, через которые мои (человеческие) предки вошли в этот мир; теперь они открыты снова, и КТО-ТО привел в Элиду шесть неопознанных существ. Цель его неизвестна, но вполне может быть точно такой же, как и у того, кто привел в Элиду нас, людей, а значит, нам необходимо немедленно готовиться к обороне. К обороне против нового Вторжения.

Я боюсь, Учитель, боюсь за наш с Вами мир, за его законы и устои, за его спокойствие, и этот страх сподвигает меня на смелость дать Вам совет. Он прост: прошу Вас, забудьте о старой неприязни! Немедля свяжитесь с официальными жрецами Темного Владыки и предложите им присутствовать на общем сборе; если они отвергнут Ваше предложение, откройте им суть происходящего и любыми способами принудите их воззвать к Темному Творцу, испрашивая толику Его мудрости: ибо кто, как не Он, держащий в своем ведении души погибших Стражей Врат, может позволить нам увидеть то, что видели перед смертью они, чтобы понять, наконец, кто таков был Открывший Небесные Врата?..

…И самое главное: тотчас же, не дожидаясь ни Совета, ни результата своих или моих исследований, призовите подвластных Вам Убийц и направьте их в сердце Бескрайних Лесов — на поиск Тех, Кто Пришел.

Если с теми, кто по воле Открывшего шагнул в наш мир, не получится договориться, убейте их, не колеблясь, прошу Вас, ибо, возможно, только в Ваших силах сейчас сделать это!..

Завтра утром я буду призывать Совет именно к такому скорейшему и максималистскому решению проблемы.

С Уважением, любящий Вас и до сих пор восхищающийся Вами, Ваш ученик Картэмар Фраг.

«…И никто из вас, используя высшие из заклинаний, подвластных Конклаву, не смог даже определить принадлежности этих сил. Исходя из этого, я считаю, что мы имеем дело с прямым вмешательством одного из Троих Творцов (недоумение в зале, перешептывания, открытые возгласы удивления, затем негромкие смешки). Кроме того, я уверен, что переброс материального тела или тел в пределы Элиды все-таки был осуществлен, несмотря на то, что Наблюдатели не смогли его обнаружить. Открытие Врат, связанное с колоссальными затратами и преследующее иные цели, непонятно и кажется практически невозможным. Очевидно, принимая во внимание отчет Фрага, стоит решить, что Открывший сумел скрыть этот перенос от известных нам способов Познания (снова взволнованное недоумение в зале; однако многие прислушиваются и неуверенно раздумывают над сказанным).

И наконец, что бы вы ни думали по этому поводу, сейчас мы не в силах предпринять ничего более разумного, чем ожидание, и попытку найти того или тех, кто вошел в Элиду, — чтобы поговорить с ними. И узнать, кто они».

Из выступления Магистра Сол’Орандо на срочном внеочередном Общем Сборе Мастеров 19 июня 259 года.

16

Он проснулся давно, но тем не менее продолжал свой начатый в бессознательном полупробуждении бег, прислушиваясь к ночной песне огромного леса, он быстро и безошибочно находил правильную, единственно верную тропу.

Собственно, под большинством из его широких, быстрых прыжков вовсе не было никакой тропы, — но он видел и чувствовал ее.

Усталая, больная мать и угрюмый отчим вместе с деревней, в которой его не любили и в которой значимого не было абсолютно ничего, остались далеко позади.

Его, юного и очень странного, тянул в глубь бесконечных северных лесов непререкаемый, глубокий, всепроникающий Зов. Камень Времени, таинственный, незнакомый и властный, звал его.

Мальчишка, словно гончая, вынюхивающая след, без устали мчался вперед.

17

Лес был огромный, редкий и старый. Почти голые деревья длинными стволами протыкали небо, на темнеющем фоне сплетая корявые кроны. Здесь, кажется, стояла осень, и недавно был дождь. Или было лето, но далекий север.

Дрожа от холода, Элейни расширенными глазами рассматривала темную глыбу, с которой только что сошла.

«Камень как камень? — подумала она. — Ну нет».

Это явно не был «камень как камень». Странной формы, напоминающей великанский трон, вытесанный из цельной серой скалы, он казался воплощением старости. Все остальное в этом лесу, даже ровным кольцом окружающие его деревья-великаны, было моложе, много моложе.

Элейни хотела бы забраться на камень снова, чтобы почувствовать себя выше, увереннее и спокойнее, — но было в нем что-то такое; ощутив это, девочка вздрогнула, стиснула тонкие руки в кулачки и быстро отступила от камня на несколько шагов.

В этот момент где-то совсем рядом, но выше, и в темноте крон завыла ночная птица, гулко предвещая близящийся рассвет.

Элейни подскочила на месте, сердце ее зашлось от страха. Хотелось броситься прочь и бежать сломя голову до тех пор, пока не встретится хоть кто-нибудь живой.

— Мама, — тихонько сказала она, как всегда в минуты страха вспоминая давно ушедшую мать, сжимаясь, озираясь и пятясь от камня, — мамочка!..

Где-то вдалеке откликнулись еще несколько таких же древесных крикунов, затем послышалось хлопанье многочисленных крыльев, сопровождаемое тонкими краткими выкриками ночных птиц — недовольными и даже злобными.

— Пошли вон, твари! — внезапно кто-то громко крикнул из темноты. — Вон отсюда!

Элейни чуть не закричала в ответ, но испугалась до такой степени, что от неожиданности и слова произнести не смогла. Она только подумала: «Кто же там?!».

В ответ на ее вопрос хлопанье крыльев многократно усилилось, птичьи крики приняли более высокий и пронзительный тон, а обладатель тонкого юношеского голоса истошно завопил: «А-а-а!.. Спасите!..»; затем из чащи непроходимых кустов вывалился здоровенный темный ком, покатившийся по очень пологому склону вниз, к самому подножию камня; птицы торжествующе пропели что-то непонятное, очень нестройное, лохматой стаей рванувшись вверх, и растаяли в смешении крон, будто их и не было.

Ком не останавливался. Элейни, стоявшая у него на пути, едва сдержав визг, отпрыгнула в сторону.

Прокатившись шагов семь, он ударился о первую каменную ступень и развернулся в невысокого человека, лицо которого очень хорошо осветила луна.

— Твари! — все еще истерично пробормотал он, ощупывая себя. — Вот твари!..

Элейни, стоя на самой границе падающей от деревьев тени, лихорадочно размышляла, стоит ли ей обнаруживать себя и пытаться заговорить с этим человеком. Говорил он на хорском{12} и, вполне возможно, знал, что же такое с ней произошло, а если даже не знал, то все равно мог помочь выбраться отсюда, или хотя бы дать что-нибудь теплое.

Между тем человек поднялся, отряхиваясь, кряхтя и возбужденно сопя, и дал Элейни хорошую возможность рассмотреть себя.

Был он худощав, неуклюж, лет эдак пятнадцати на вид, облачен в неприемлемую для путешествия серую робу (монотонную, какие обычно носят ученики волшебников или сами начинающие маги), теперь изодранную о кусты и камни, мрачен на вид и на первый взгляд не очень симпатичен. Правда, был он еще и до ужаса смешным, а потому Элейни, не подумав, фыркнула, разглядывая, как он неловко пытается поправить застрявший на спине небольшой походный ранец.

Юноша тут же вскинулся, развернулся в ее сторону, по привычке хватаясь растопыренными руками за отсутствующий посох, и, замерев, прищуренно уставился в темноту. Торчащие, словно у ежика, светлые его вихры колыхались еще несколько мгновений, потом застыли.

Элейни застыла, чувствуя, как растекается по животу волна холодного напряжения и страха, быстро поднимаясь к рукам и опускаясь в начинающие дрожать ноги.

«Мамочка!..» — мысленно всхлипнула она.

— Ты кто? — хрипловато спросил юноша, не разгибаясь, стоя с чуть вытянутыми вперед руками и все так же мрачно поглядывая на ее едва различимый силуэт.

— Элейни… — тихо ответила она и только потом пожалела, что при первой встрече выболтала ему свое имя.

«Дура! — расстроенно подумала она. — А еще магом хотела стать!»

На юношу произнесение имени особенного впечатления не оказало.

— Ну и что? — подозрительно спросил он.

— Ничего, — правдиво ответила Элейни, все еще опасаясь его.

После такого ответа юноша изрядно осмелел. Он выпрямился, дернул свой ранец (отчего незамедлительно треснула зацепленная пряжкой ткань робы на спине) и, установив его на место, а точнее, ровно посреди лопаток, спросил еще:

— А что ты здесь делаешь?

— Я не знаю, — поразмыслив, ответила Элейни. — Я сюда попала.

— Попала? — безо всякого приличествующего удивления переспросил тот. — Ну надо же… Прямо как я.

— Вы тоже! — обрадовалась Элейни. — А вы знаете, как отсюда выбраться?

— Откуда? — несколько иронично спросил он.

Элейни молчала, сбитая с толку.

— Короче, девочка, — неизвестно зачем заговорив о длине, продолжил вихрастый, растопырив пальцы и разводя руки в сторону, — мы с тобой круто попали. Куда — не знаю. Знаю, что проклятые птицы гнали меня сюда. — Он сделал со своим лицом что-то очень странное, что должно было имитировать глубокомысленность. Элейни не поняла, а потому уставилась на него, пытаясь слушать внимательно. С видом всезнайки, молодой человек тем временем продолжал:

— Так что здесь, возможно, заключен ответ на все наши вопросы.

— На все? — привыкшая доверять взрослым, тем не менее с недоверием спросила Элейни, даже переставая дрожать от ночного холода.

— На все, девочка, на все, — кивнул парень, видимо, не уловив, что Элейни в данный момент была предельно, необычайно конкретна.

— А ты можешь спросить? — уточнила она, начиная волноваться всем существом и заранее страшась его ответа.

— Не знаю, — пожал плечами он. — Здесь скорее всего нужно применять сильную магию. Хотя, может быть…

— А спроси сейчас про маму?

— В смысле? — теперь уже с толку сбился он.

— Ну, ты можешь спросить про мою маму?

— Какую маму? — обеспокоенно нахмурившись, удивился всезнайка. — Ты чего?..

Элейни секунду смотрела на него, а затем все поняла.

— Значит, не на все, — бархатно и совсем чуть-чуть ядовито заметила она, осознав, что этот пятнадцатилетний прохвост слишком много выделывается, а потому нужно как-нибудь поставить его на место.

— В смысле? — опять не понял парень. Похоже, с соображалкой у него было не все в порядке — или он отбил голову о камень.

«Да, — подумала Элейни, — такого в маги сразу брать нельзя. Пускай подольше учится».

— Я хотела сказать, что даже если ты сможешь спросить — у камня, например, или у дерева, как делают настоящие маги или друиды, — ты не сможешь узнать ответы на ВСЕ вопросы, — желая побыстрее исчерпать заминку, разъяснила она.

— Ну разумеется, — тут же ответил парень, обретая прежнюю уверенность. — А ты как хотела? В этом мире, девочка, не все так просто, как тебе хочется. — Слово «девочка» он произносил до странного быстро, с необычным выговором — так, что получалось: «дивочка!»

Элейни очень тихо вздохнула.

— Короче, — снова сказал самоуверенный юноша, не делая, кстати, ни единой попытки приблизиться. — Ты, значит, тоже сюда попала. А как?

— Я шла-шла, — послушно ответила Элейни, — из деревни к реке, и почти дошла до нее, когда ударила молния.

— Молния? — озадаченно спросил маг. — Что, прямо в тебя?

— Нет, немножко передо мной. Шагах в пяти. Она была синего цвета. И глазам стало очень больно. Знаете, наверное, я брякнулась в обморок, потому что было темно. А когда я открыла глаза, то была уже здесь, в лесу, вот на этом камне.

— Странно, — озадаченно заметил парень.

— А как было у вас?

— А я участвовал в эксперименте своего учителя, Мастера Превращений, и в результате неверно скастованного заклинания перенесся в… ну, сюда. Метров за сто по лесу. А потом появились эти птицы, которые…

Тут откуда-то из леса снова раздался дружный птичий крик, перемежаемый яростным хлопаньем крыльев. Элейни и до сих пор безымянный парень мгновенно напряглись, повернулись в сторону шума и замерли, прислушиваясь.

Их ожиданий никто обманывать не собирался: из чащи послышался удивленный и испуганный женский вскрик, и уже через минуту на краю поляны, продравшись через кусты, появилась высоченная и до ужаса худющая особа, которая к тому же была явной жрицей, — судя по святому символу, который от волнения хозяйки из стороны в сторону раскачивался у нее на груди.

— Здравствуйте! — радостно и звонко поздоровалась Элейни, больше не ощущая себя одинокой и почти ничего не боясь: глядя на символ, да еще и замечая при этом множество маленьких сумочек и мешочков, висящих у жрицы на поясе, она поняла, что имеет дело со служительницей Милосердного Етима,{13} а значит, с другом любого кхорианца,{14} попавшего в беду.

Жрица медленно вытянула шею, разглядывая то стоящего на лунном свету юношу, то тень девочки, подавшей голос. На вид ей было лет двадцать, не больше, одета она была в зеленое, что еще раз подтверждало догадку Элейни.

— Доброй ночи вам, встречные, — слегка тягучим, но, в общем, довольно милым голосом поздоровалась она, склоняя голову в знак приветствия. — Что вы делаете здесь, вдали от света, у этого средоточия… безмолвия? — сказав столь замысловато, она величаво указала рукой на камень, не желая, видимо, к нему приближаться.

Элейни выразительно посмотрела на парня, желая, чтоб отвечал он, затем спохватилась, что даже ее выразительных гримас в темноте никому не разглядеть, но юноша додумался подать голос сам:

— А мы здесь плюшками балуемся! — сказал он, сурово глянув на жрицу. Кажется, она ему не понравилась.

— О, — коротко ответила та, внезапно слегка искривившись. — Это ты, ученик Венал! Как неожиданно встретить в столь глухих местах тебя…

— Глухих? — нервно и ехидно переспросил Венал. — Да вы хоть знаете, Маритта, куда мы попали?

— И куда же? — сухо спросила жрица, глядя на ученика мага надменно и слегка испуганно. — Уж не хочешь ли ты сказать…

— Ага, — откликнулся тот. — Вот именно. — И тут он поразил Элейни в очередной раз: сложил обе ладони «чашечкой» и, поднеся их ко рту, громко пустил ветер, разводя руки в стороны, — мол, извините, так получилось.

Жрицу передернуло, ученик мага довольно заулыбался, поглядывая в сторону Элейни, видимо, ища у нее поддержки.

Ошеломленная, девочка молчала.

— Ладно, — наконец сказала жрица, не выдерживая конкуренции с насмешником. — Может, ты объяснишь, что здесь происходит? А то я уже начинаю думать, что… — о чем она собиралась начать думать, осталось невыясненным навсегда, так как именно в этот момент мерзкие, гадкие, отвратительные птицы снова заклекотали, заорали возбужденно и пакостно, предвещая скорое знакомство с новым человеком.

Все трое замерли, прислушиваясь. Элейни подумала, что невидимые Духи над ними просто издеваются и что через час здесь будет уже не протолкнуться.

— Пригнитесь! — послышался вдруг яростный и повелительный мужской голос, обращенный к кому-то вне пределов поляны. — Ну, твари? Куда же вы? Испугались?..

Юный маг, жрица и девочка молчали, с еще большим испугом, чем птицы, ожидая, что же будет. Судьба, похоже, распорядилась всучить им спутника покруче их всех вместе взятых: уж больно грозен был могучий глас.

Птицы тем временем, впервые за ночь встретив достойный отпор, выжидали, но затем всей стаей ринулись вниз, надрывая глотки в оглушительном крике.

— Нате, падлы! — воскликнул обладатель мощного гласа, затем послышались несколько стремительных «бумов», «хряпсов» и «бамсов», на протяжении которых дерущийся несколько раз вскрикивал от боли.

Наконец в голосе мужчины зазвучало торжество.

— Ага! — воскликнул он (причем уже где-то в непосредственной близости от поляны). — Струсили, поганцы? Ваше счастье, что у меня нет меча!

— Ага, — тут же заметил Венал, потирая руки и начиная рыться в своей поясной сумочке. — Значит, оружия нет. Судя по голосу — человек. В случае чего — возьмем тепленьким. — Лицо его сияло сосредоточенным довольством.

Птицы, ошеломленные встреченным отпором, взвились наверх, по скореньким подсчетам Элейни, потеряв в бою трех или даже четырех; мужчина (скорее всего воин) покровительственно заметил:

— Теперь можно встать, господин. Пойдемте, кажется, впереди деревья редеют.

Жрица, к полному удивлению Элейни, быстрым шагом пересекла поляну и встала рядом с Веналом, схватив свой святой символ и, похоже, готовясь применить что-нибудь из дарованных Етимом защитных сил.

— Вы чего? — прошептала Элейни. — Он разве…

Оба зыркнули на нее и шикнули одновременно, словно пара странных, несбалансированных близнецов.

Тут кусты всколыхнулись, и на поляну вышли двое: сначала маленький, всклоченный, но сохранивший остатки достоинства манхан,{15} в вызывающем восхищение облачении богатого путешественника, а за ним, придерживая ветви, шагнул на поляну и в сердце Элейни воин могучего сложения, из снаряжения у которого остался лишь кожаный доспех, в нескольких местах поцарапанный птичьими стараниями, и пустые ножны от кинжала и меча, висящие на поясе.

— Стойте! — с важностью и торжественностью произнес Венал, держа скрюченные напряженные руки в позе, которая у всех без исключения магов означает: «Не подходи! Щас кастану!»

Наступила немая сцена.

Элейни поняла, что, сделай та или другая сторона один неверный жест, последствия могут оказаться печальными. Даже жрица Милосердного была напряжена до предела: похоже, она питала особенное недоверие к воинам — существам, привыкшим отнимать или уродовать человеческую жизнь.

Элейни сглотнула, чувствуя, как становятся ватными ноги, но все же сделала несколько шагов вперед.

— Простите пожалуйста, — несчастным тоненьким голоском сказала она. — У вас нет ничего теплого, а то я так замер…

Все четверо повернулись в ее сторону и молча на нее посмотрели. Выражения лиц у них были очень, очень странные.

Элейни с округлившимися от страха глазами сделала шаг назад, другой, тихонько прошептала: «Мама!..» — и вдруг, обуянная привычным с детства, никогда надолго не покидавшим ее страхом, живущим в ней всегда, резко развернулась и помчалась в темноту, не разбирая дороги.

Испуг гнал ее вперед, несмотря на дружные крики и громкие просьбы не бояться, скорее вернуться, тотчас полетевшие вслед за ней, — она слышала их краем сознания, но основным, главным в тот момент был для нее всепоглощающий, несущий ее тело вперед и вперед, страх.

Ветки хлестали по лицу, трижды она падала, но примерно через двести ударов раскаленного, огнедышащего сердца, на сухую, задыхающуюся Элейни повеяло резкой холодной свежестью: впереди, шагах в сорока, блеснула темная гладь широкой реки.

Подбежав к обрывистому берегу, девочка рывком остановилась, чуть не упав в воду, и замерла. Страх постепенно покидал ее тело, сменяясь тоской. Смутные воспоминания, до тех пор заглушенные стыдом Элейни, ее волей, а затем и необычностью происходящего, нахлынули вновь.

И девочке снова захотелось разбежаться — чтобы с головой уйти в эти спокойные темные воды, никогда не знавшие боли, отвращения и стыда.

Она стояла, прижав руки к лицу, и плакала.

18

Кажется, она простояла так довольно долго, забыв обо всем, кроме всепоглощающего горя, слишком рано рванувшего ее сердце. Ей вспоминалось то, что она отчаянно хотела бы забыть. И слезы все текли и текли… даже надоели.

Элейни очнулась от осторожного, но сильного прикосновения, и вздрогнув, обернулась, — чтобы посмотреть в удивленное лицо воина, нашедшего ее раньше других.

Несколько мгновений они разглядывали друг друга, затем девочка сжалась, попыталась отвернуться, скрывая слезы.

— Ну, ну, — утешительно заметил он, неожиданно заворачивая ее в большой теплый плащ, подбитый серым мехом. — Ничего страшного здесь в округе нет, это я уже проверил.

— Угу, — сказала Элейни, кивая и вытирая слезы, ощущая непривычную, но очень приятную тяжесть огромного плаща. — Спасибо.

Он неожиданно и без предисловий поднял ее на руки и понес, словно хрупкий цветок, прочь от обрыва, по пологому склону, спускаясь к самому берегу реки, в двадцати шагах от которого уже разгорался разожженный манханой костер.

Все трое спутников поневоле были уже здесь: и чем-то очень довольная жрица Етима, и сам деловитый, не очень молодой манхан, и мрачноватый, но спокойный Венал.

— Привет! — обратился он к ней, не вставая. — Ты чего это?

— Не приставай к бедной девочке, Венал, — немного напыщенно попросила жрица с оттенком искусственной грусти в голосе. — Она не в себе.

— Как это? — тут же спросила Элейни, которая в коконе из плаща и горячих рук несущего ее воина пробудилась от дурманящих чувств и слез, и поняла, что очень хотела есть.

Воин не торопился ставить ее на землю, рассматривая нежное лицо, а потому сердобольная жрица бросила полунаставительно:

— Иди ко мне, детка, я посмотрю, все ли с тобой в порядке.

Идти к ней Элейни совершенно не желала, но портить отношения с той, что способна срастить смертельную рану одним прикосновением осененной высшей благодатью руки, было не просто глупо, но еще и не очень хорошо: отказать значило обидеть искреннее стремление помочь. Жрицы Етима просто обязаны проявлять заботу о ближних — иначе, если сердце их будет закрыто или обращено главным образом на себя, связь с Милосердным (он был, как и все нормальные Боги, весьма строг) станет непрочной, и жрица может лишиться дарованных свыше сил. Так что Элейни отлично знала: теперь, путешествуя со жрицей Етима в компании, нужно привыкать к подобным осмотрам каждого из спутников по меньшей мере раз в неделю.

Они, эти жрицы, обычно здорово разбирались во всяких хворях.

Воин поставил девочку наземь, сняв с нее громоздкий и тяжелый плащ, и она послушно перешла на другую сторону от уже разгоревшегося костра.

— Ну-ну, маленькая, не бойся, — сочувственно сказала жрица, заметив, как руки Элейни чуть-чуть дрожат от нерешительности: она совершенно не хотела раздеваться при посторонних мужчинах, а лечебный осмотр, как гласил весь ее жизненный опыт, начинался именно с этого.

— Мне уже почти четырнадцать, — заметила она, очень сильно желая, чтобы впредь это послужило преградой всем тем, кто, похоже, навечно собирался окрестить ее «малышкой» или «девочкой».

— Правда? — больше для вида удивилась жрица, всматриваясь в ее лицо, затем прошептала что-то краткое и стихотворное, затуманенным взглядом осмотрела всех присутствующих, глянула в маленькое зеркальце, убрала его и удивленно замолчала, словно придя в себя. Молчание ее длилось несколько секунд, в течение которых Элейни успела заметить, с каким внимательным напряжением смотрит на жрицу карлик-манхан, — но тут Маритта громко и спокойно объявила:

— К счастью, все в порядке, и милостью Етима, все из нас здоровы.

А потом с улыбкой добавила, обращаясь к Элейни:

— То-то ты такая смелая?

— Нет, — ответила та, стараясь не пустить в голос набивающегося за щеками холодка, — просто перед тем, как я сюда попала, меня сильно… напугали… — тут она обернулась к манхану, Веналу и молчаливому воину, который продолжал рассматривать ее стройную фигурку, и, стараясь быть значительной и спокойной, спросила: — А вы ко мне приставать не будете?

Вопрос, как оказалось, был задан своевременно: Венал тут же дернул стремительно краснеющую голову вниз, воин приподнял брови и в некотором замешательстве молчал, раздумывая, как бы ответить, чтобы не к чему было придраться.

Лишь престарелый манхан, до того сноровисто нарезавший извлеченные из собственной сумки походные сыр, хлеб и вяленое мясо, иронично глянув на обоих таких разных мужчин, ухмыльнулся и пообещал:

— Из этих двоих не будет никто. Это я тебе, милая, обещаю. Ну а за себя ручаюсь по той простой причине, что слишком стар для столь милых сердцу игр. — Глаза его, умные и спокойные, не затуманились при воспоминании о былых похождениях, как это часто бывало у всех без исключения деревенских стариков и многих старушек; он был необычный, кажется, — очень умный, прямо умнющий. Элейни он тут же очень понравился.

— Итак, — сказал он, обращаясь к остальным. — У меня все готово. Герт, ты отвлекаешься и не следишь за котелком. А там уже скоро все перекипит через край.

Элейни, впервые услышав имя своего… ну, скажем, особенного, уставилась на него с видом победительницы. Имя ей понравилось.

Герт кивнул манхану и подступил к самому огню, совершенно не обращая внимания на метущиеся языки пламени. Видимо, его кожаные штаны были достаточно плотными, чтобы не пропускать жар. Пока он снимал котелок с огня, манхан продолжал руководить компанией заблудших душ:

— Меня зовут Иллам. Мы с вами сейчас быстро и понемногу поедим, просто чтобы было теплее и чтобы заморить червячка. Затем каждый по очереди представится и расскажет, как он сюда попал. Возможно, мы выясним, что к чему. Или хотя бы наметим закономерности. — Он осмотрел всех и каждого внимательным колючим взглядом.

Каждый по очереди кивнул.

Позавтракали (над рекой уже начинала разгораться медленная светло-алая заря) быстро и бессловно; каждый торопился, понимая, что сейчас может быть ценной каждая минута.

Элейни исподлобья, сквозь свесившуюся челку, рассматривала всех подряд, больше всего останавливая внимание на Герте. Буравя его взглядом, она пыталась угадать, какой он внутри, за этой обычной для всех людей маской внешнего спокойствия.

Рассчитанная на двоих, еда кончилась быстро.

— Короче, — неожиданно первым начал Венал, закатав длинные рукава робы и усаживаясь поудобнее. — Я и мой учитель, Реан из Арина, проводили эксперимент. Суть его заключалась в вызове некоего существа, не имеющего прямого отношения к демонам, но… — Он многозначительно мигнул и развел руками, пальцы которых были хитро скрючены, наверное, для лучшего выражения неоднозначных чувств рассказчика.

— Внезапно поднялся сильный ветер, и мы уже хотели было прервать эксперимент, тем более что некоторые приметы э-э-э… не предвещали ничего хорошего… Но все получилось еще хуже. Ветер сбил один маг-компонент, который венчал Пирамиду Вызова, прямо на землю, и он покатился, разорвав круг. — Тут Венал сокрушенно покачал лохматой головой. — Вы, конечно, понимаете, что когда магический круг разорван и вокруг бушуют энергии, сравнимые с Силами Нисхождения…

Элейни вдруг показалось, что он беззастенчиво врет. Пытаясь осознать, отчего в ней растет и крепнет такая уверенность, она посмотрела на каждого из присутствующих и замерла, остановив взгляд на Илламе.

Манхан внимательно смотрел на разглагольствующего юношу, и непроницаемое лицо его, как показалось Элейни, внезапно выразило гнев и угрозу. Это выразилось всего лишь в напрягшихся уголках сжатых губ, но девочка вздрогнула, чувствуя странную, сдерживаемую, но очень опасную мощь гнева этого карлика.

— Венал! — воскликнул Иллам, и голос его прозвучал подобно удару хлыста. — Пока ты пытаешься ткать из рваных ниток своих мыслей безобразное полотно невообразимой лжи, мы теряем время! И более того, мы теряем шансы выбраться отсюда — живыми.

Жрица и ученик мага заметно вздрогнули, воин удивленно глянул на своего спутника, пытаясь, очевидно, понять, в каких словах рассказа тот нашел семена лжи.

Элейни незаметно улыбнулась. Манхан нравился ей все больше и больше, и слова его лишь подтверждали ее чувства и догадки насчет Венала.

— А чего? — тупо спросил последний, краснея и бледнея попеременно.

Манхан слегка подался вперед, глаза его блеснули, напряжение ушло из бледных маленьких губ.

— Говори правду, — холодно и властно приказал он. — Правду, какой бы она ни была!

Венал съежился; Элейни стало жаль его, потому что, раз он врал, рассказывать нужно было о чем-то унизительном или постыдном. Пережив сотни унижений и уколов всевозможной боли, девочка хорошо понимала этого бестолкового олуха, по которому, несомненно, плакала никогда не встречавшаяся с ним красавица-Мудрость.

— Ну-у… — в наступившей тишине надтреснутым старческим голосом начал юноша, пряча глаза. — Надо мной подшутили. — Голос его стал глухим и полным затаенной горечи. — Они… попросили Крошку Сью разыграть, будто она… меня любит. А когда… — Он покраснел совершенно и полностью, до корней волос. — В общем, они выбежали из-за кустов и стали смеяться… Я думал, что сейчас умру. И побежал.

Элейни показалось, что сейчас сердце ее вырвется из груди и взметнется к светлеющему предрассветному небу.

Он бежал. Он бежал…

— Ну вот, — сказал ученик мага. — И прибежал. На поляну с камнем.

— Ясно, — сказал манхан, блестя глазами; Элейни явственно почувствовала, что Иллам о чем-то уже догадался.

— Вы, Маритта! — попросил он, поворачиваясь к сочувственно вздохнувшей жрице.

— По прихоти судьбы, со мной также произошел неприятный случай, — ответила жрица, слегка покраснев, — меня домогались двое пьяных воинов из охраны обоза, с которым я путешествовала в Арин. Разумеется, я сумела бы отстоять свою неприкосновенность, — в голосе ее появилось раздражение, — не вмешайся в дело еще один человек, которому я… Послушайте, разве обязательно рассказывать все так подробно?

— Нет, — ответил манхан, взор которого сделался необычайно острым и каким-то ясным, словно луч света в темной пещере. — Только ответь мне: тебе пришлось спасаться бегством?

В голосе его не было и намека на вкрадчивость или многозначительность; вопрос был задан, как совершенно второстепенный. И в отличие от Элейни, жрица приняла это за чистую монету.

— Ну да, — дернув плечом, ответила она. — Я хотела… обежать вокруг лагеря и подойти к палатке начальника охраны — чтобы не поднимать шум…

— Спасибо, Маритта, — степенно кивнул манхан, и взор его потускнел, сделавшись взглядом обычного старика.

— Ну а ты, девочка? — почти вежливо спросил воин, которому ее повесть, надо полагать, была интереснее всех остальных.

Пытаясь не вскочить и убежать в спасительную темноту, Элейни медленно повернулась в его сторону. И глянула ему прямо в лицо.

Иллам досадливо покосился на Герта, чуть дернув губой. Воин был бледен, и только сглотнул. Видно, больше ему не хотелось расспрашивать девочку с такими глазами.

— Извини, — только и сказал он.

Элейни дернула плечом. Ей очень хотелось его побыстрее простить. И чтобы он еще раз попросил прощения. А потом еще, и чтобы глаза у него были такие же виноватые и участливые, как сейчас.

— Ну и что вы можете сказать после всех наших рассказов, уважаемый? — подал голос Венал, к этому времени снова успешно надевший на себя уже ставшую привычной для Элейни многозначительность.

— Да ничего особенного, — ответил манхан, пожимая плечами, — быть может, во всех историях есть пара любопытных совпадений, но придавать им значение… — Он снисходительно усмехнулся.

Элейни посмотрела на старика с удивлением. Несколько мгновений она раздумывала, сказать или не сказать, но тут Иллам встретил ее взгляд и… чересчур поспешно опустил глаза…

— Это неправильно, — решительно заметила Элейни.

— Что неправильно, дитя? — полюбопытствовала Маритта, которой, очевидно, хотелось побыстрее развеять наступившее неловкое молчание.

Элейни глянула на нее с мыслью о том, что давненько не встречала подобных великовозрастных детей, и вежливо ответила:

— Господин Иллам, наверное, очень мудр. А еще очень не хочет пугать нас. Наверное, истина, к которой привели его рассуждения, не очень приятна для всех нас… и поэтому он молчит.

Манхан слушал ее тираду молча и без труда различил заложенный в нее смысл, которого другие, похоже, не поняли. Так или иначе, он поднял голову и посмотрел на Элейни — спокойно, оценивающе.

— Что ты имеешь в виду, девочка? — спросила все та же великомудрая жрица.

— Только то, что сказала, — буркнула Элейни, уже жалея о своем слишком смелом поступке.

— Мне показалось, что-то еще, — вставил Венал, показав неожиданную сообразительность и еще большую тактичность.

— А? — просто спросил воин.

Манхан насмешливо сверкнул глазами. Тонкие губы его тронула улыбка.

— Отстаньте от девочки, — посоветовал он. — Она устала, и, разумеется, ей хочется решений попроще. Да, сначала и мне показалось, что разгадка тайны близка, но то было лишь мимолетное ощущение, момент истины, который прошел. Мы не имеем достаточно информации, чтобы судить о том, где оказались, по какой причине, почему именно мы и что нам предстоит. — Он оглядел присутствующих, с сомнением переводящих взгляды с нахохлившейся Элейни на него самого, и добавил, тоном мягким, как шерстка умытого зимнего кота: — Верьте мне. Я честен с вами.

От такой наглой лжи Элейни вся пошла пятнами и собиралась было высказать все, что думает по этому поводу, но тут же встретила взгляд манхана: тихий, мгновенный, как удар несущейся капли ливня о лицо, предупредительный и необыкновенно холодный, — и осеклась.

— Ну, — тепло сказал Иллам, сворачивая ткань, с которой они ели, и убирая ее в свою заплечную сумку, — теперь, когда мы познакомились и поняли, что стоит подождать с попытками немедленно разобраться во всем, что с нами произошло, пора отдохнуть. Солнце начинает подниматься, и скоро наступит рассвет. Всем нам нужно выспаться, примерно пять-шесть часов, — с тем, чтобы около десяти утра отправиться вниз по течению этой прекрасной полноводной реки. Думаю, человеческие поселения мы отыщем именно там… Вы согласны с моим предложением?

— Согласны, — за всех ответил уверенный Венал, начиная раскладывать на траве свой плащ. — Спать — это хорошая идея. — Он посмотрел на Элейни и неожиданно добавил, странным, немного зажатым тоном: — Если девочке холодно, она может ложиться здесь… тоже.

Элейни с трудом подавила смех. Она молча кивнула и тут же пожала плечами. Ложиться рядом с ним, хотя это точно было безопасно, она не собиралась. Скорее всего спать ей придется рядом с сердобольной Мариттой, которая уже сейчас глянула на Венала с неодобрением в ответ на его невоспитанно-развратные слова.

— Лучше будет, если девочка ляжет вместе со мной, — не допускающим возражение тоном сказала она. — И не вздумай рвать траву, Венал! Лес не виноват в том, что тебе жестко спать на земле.

— Я собираюсь пройтись, чтобы собрать некоторые травы, — негромко оповестил всех Иллам, и Элейни замерла, встретившись с его странным, чуть мерцающим взглядом, направленным на нее одну.

— Можно мне с вами? — вскакивая, спросила она.

— Я тоже пойду! — тут же с энтузиазмом откликнулась Маритта, вынимая из своей походной сумочки аккуратную книгу в матерчатом переплете. — Надо бы рассмотреть здешнюю флору — быть может, сразу же будет понятно, в каком краю мы оказались.

— Отлично, — тут же степенно кивнул спокойный Иллам. — Возьмемся за дело по-умному: вы отправляйтесь направо, я пойду налево. Таким образом, за полчаса мы осмотрим довольно большое количество деревьев и трав. — Он махнул рукой, указывая жрице направление, и, кивнув Элейни, направился в свою сторону.

Девочка направилась за ним, пряча улыбку. Ей внезапно захотелось бежать вприпрыжку, но она вовремя спохватилась, вспомнив о том, что сейчас ей предстоит важный разговор с умным человеком. То есть с манханой-мудрецом.

— Далеко не уходите, мастер! — послышался сзади предупредительный голос Герта, вкруг поляны собирающего сухие ветви для костра.

Иллам взял Элейни за руку и молча кивнул.

Они прошли десятка с три шагов, оказавшись в отдалении от реки и почти в густой полутьме, когда карлик отпустил руку Элейни и, развернувшись к ней, оглядел ее с ног до головы. Он был равен ей по росту, и лица их находились точно друг перед другом. Это придавало грядущему разговору странность, необычность: Элейни привыкла к тому, что стоящие перед ней взрослые много выше и много сильнее, что лишний раз подтверждало их власть над ней; здесь же не было высоты, отдаления и прямой силы, — но власть, незримая, очень незаметная, пока никак не проявленная, все же существовала, и девочка очень отчетливо и тонко чувствовала ее.

— Ты очень умна для своих лет, — без предисловий начал Иллам, спокойно взирая на нее.

Элейни молчала, закусив губу. Она исподлобья смотрела в укрытое тенями лицо, на котором светились проницательные карие глаза.

— Так умна, что быстро и легко смогла разгадать мою маленькую хитрость, — продолжал он, тоном спокойным и предсуровым, от которого у девочки сжималось сердце. — Однако ты оказалась слишком мала для того, чтобы понять, где стоит говорить, а где нужно молчать.

— Врать плохо!

— Действительно, я солгал. Однако позволю себе спросить, неужели ты не поняла, для чего?

— Вы не хотели расстраивать всех, пока не убедитесь или пока все не изменится к лучшему, — вскинувшись, тут же взволнованно ответила полуоскорбленная Элейни. — Только это все равно нехорошо. Они вам все рассказали правдиво, а вы сначала требовали от Венала не врать, а потом сами соврали всем! Если вам известна правда, каждый из нас должен получить ее, и сам решать, что с ней делать и как о ней думать; вранье делает нас слабее!

— Как ты думаешь, где мы? — неожиданно тихо спросил Иллам, поднимая лицо и всматриваясь куда-то вверх.

Элейни подняла голову и попыталась присмотреться, однако ничего, кроме сплетения крон и ветвей, так и не заметила.

— Где? — спросила она, быстро возвращаясь в обычное состояние боязливого ребенка, который каким-то чудом осмелился бросить вызов стоящему перед ним взрослому, а теперь раскаивался в этом, догадываясь о глупости своего прямодушия.

— Ответь мне сама, — сказал Иллам, посмотрев на нее в упор. — Ты ведь можешь узнать это.

— Я думаю, — медленно, опасаясь, что манхан рассмеется, выговорила она, — что каждого из нас кто-то сильно мучил. И добрые Боги Союза увидели это. Они посчитали, что это несправедливо. Поэтому по Их воле мы все перенеслись сюда, — она внезапно покраснела, — чтобы жить вместе и любить друг друга. — Перед глазами ее на мгновение встало сосредоточенное лицо рассматривающего ее Герта, и губы Элейни предательски задрожали.

Иллам не рассмеялся.

— Потрясающе, — тихо, без иронии, сказал он. — Это очень свежая, интересная идея. Но она так и не дает ответ на заданный мною вопрос. В конце концов сейчас для нас более важно не то, каким образом и почему, а то, куда нас перенесли… Боги Союза или слепой случай.

— И куда же? — осторожно спросила Элейни, поддаваясь чарующей силе его спокойного, глубокого голоса и внезапно забывая обо всем.

Иллам опустил голову и уставился на нее.

— Ты действительно, — медленно и раздельно спросил он, — хочешь услышать, где мы?

Элейни кивнула, начиная мелко дрожать. Иллам схватил ее за руку и быстро, не обращая внимания на сломанные сучья, поверженные тела деревьев-великанов и других преград здешнего Старого леса, повлек ее к берегу реки; они выскочили из-под покрова темнеющей громады прямо к лучам начинающего восходить солнца.

— Смотри наверх! — сказал манхан, разворачивая ее к той западной части неба, которая не была еще освещена призрачно-красным светом. — Смотри на звезды, пока их не скрыло коварное солнце этого… места!

Элейни смотрела и постепенно, сквозь зарождающийся в глубине сердца ужас, начинала понимать. Нет, она не знала узора родных ей созвездий, несмотря на то, что привыкла наблюдать небо мечтательными ночами, но еще не разобравшаяся, а уже уверенная память подсказала ей изнутри, подсказала тянущей, неожиданной и страшной пустотой в груди, что рисунок звезд не такой.

— Что это? — прошептала она, начиная дрожать, словно затравленный, маленький зверек. — Что это?!

— Никто из вас не знает даже начал астрономии, — холодно ответил Иллам, — кроме того, разглядеть небо из-под растительного покрова этого воистину Отца среди лесов довольно трудно, и никто не обратил на небо никакого внимания. Но я обучался в Университете Кархора. И увидел это сразу же. Шесть лет подряд я рассматривал и заучивал все доступные мне сотни и десятки сотен карт Кталла — берегов, равнин, городов и земель, — а также всезвездных небес… Дитя, — он сжал ее руку, поворачивая к ней стремительный, сильный и пронизывающий взгляд, — в нашем мире, в цветущем Кталле, красота которого навечно пребудет в моем сердце, таких созвездий нет.

Нет, мы не переместились по воле стихий разгневанного кем-то или чем-то мирового Эфира в отдаленный уголок нашего мира, отдаленный настолько, что звезды поменяли бы свой узор, — нет, мы воистину оказались в мире ином, потому что Маритта, взывавшая к силе Великого Бога, не получила ответа.

Не плачь, дитя. Неизвестно, насколько страшно то, что с нами произошло. Главное в том, что мы ничего об этом не знаем. И одно лишь подозрение, что благодатная Империя Хор затерялась где-то в Безднах Мировых Сфер, способно вселить отчаяние даже в сильного духом человека!

Он говорил о вещах, которых Элейни понимала не вполне, которых лишь касалось ее сознание, но от которых кружилась голова и по телу пробегала судорожная, сухая дрожь; слезы текли по лицу Элейни, которая представила, что навсегда покинула родивший ее мир, и рухнула в бездну темного, очень темного предчувствия…

А Иллам продолжал говорить, и каждое слово карлика-мудреца впечатывалось в Элейни — чтобы застыть в ее сердце навсегда; и страшные в своей сути, его слова отчего-то успокаивали мятущуюся душу и скачущее сверх меры взволнованное сердце:

— Ложь делает человека слабым, — твердо говорил манхан, — лишь если правда способна усилить его. В том случае, когда правда иссушает и убивает, когда только редкие люди способны принять ее и стать сильнее, до поры до времени лучше солгать… Вот почему я ничего не сказал им. — Он указал рукой в направлении лагеря, далекий огонек костра которого был виден в рассеиваемой рассветом тьме. — Вот почему я сказал правду тебе, и отныне никогда не буду лгать. Вот почему ты тоже будешь молчать. До тех пор, пока я не разрешу тебе говорить… или до тех пор, пока я не погибну, если на то будет воля Хозяина Судеб.

— Вы говорите, что никогда больше не станете мне… лгать, — с трудом, прерывисто вздыхая, обратилась к нему Элейни. — Тогда расскажите мне, от чего бежали вы.

Манхан посмотрел на нее с удивлением и внезапно тихо и коротко рассмеялся.

— Птичка, — с ласковой насмешкой ответил он, оставаясь при этом необычайно серьезным, — мы с Гертом, который по договору о наеме с Аринским ученым братством охраняет меня, путешествовали по малозаселенным землям далекого юга и, находясь в варварском поселении народа Ингеров, вступили в собрание Отцов-теократов, спорящих о Вселенной, магии и Богах. Так как мнение самоуверенного манхана показалось высокому собранию достойным порицания и презрения, оно повелело нам удалиться, а когда я, привыкший к цивилизованным мерам, попытался возразить, а Герт заступился за меня, старцы велели гнать нас камнями.

Оружие он сдал еще при входе, а я его вообще не имею, так что мы остались лишь с небольшим походным ножом. — Он усмехнулся. — И от разгневанной толпы нам пришлось бежать. — Манхан помолчал и усмехнулся: — Моя беда в том, что я слишком люблю справедливость и Истину. Поэтому, претерпев от их врагов в очередной раз, я решил не предоставлять Судьбе еще один повод и про свои догадки на этот раз промолчал.

— А что… — собравшись с духом, произнесла внимательная Элейни, — что вы имели в виду, когда сказали, что можете погибнуть?

Манхан замер. Он вздрогнул и застыл, словно каменный, кажется, перестав дышать.

— Вы можете не говорить! — пронзительно зашептала испуганная его реакцией Элейни. — Я беру свой вопрос назад и честно-честно больше не буду!..

— Я болен, — тихо ответил Иллам, опуская взгляд. — Я болен, и болен смертельно, причем той болезнью, от которой не помогает даже Милосердный, всесильный в делах жизни Етим: то болезнь сердца и ума. И опасаюсь, что в условиях, в которые погрузила нас Судьба, моя болезнь начнет прогрессировать. — Он поднял опущенные глаза и печально посмотрел на девочку, в то же время начиная медленно, спокойно и чуть насмешливо улыбаться.

— Я люблю вас… — всхлипнула Элейни, порывисто и непозволительно сильно обнимая его. — Вы хороший!.. Простите меня!..

— Прощаю, — сказал Иллам, осторожно погладив ее по шелковистым темным волосам и затем отстраняя от себя и глядя успокаивающе. — Ты слишком умная глупая маленькая девочка, чтобы на тебя сердиться. Теперь утирай слезы и помоги мне отыскать одну хитрую травку. Я знаю, что она растет в северных предлесьях, рядом с реками, и думаю, что мы сможем найти ее здесь.

— Хорошо, — прошептала Элейни, на несколько мгновений закрывая глаза и со внезапным удивлением снизошедшему на нее спокойствию думая о том, что наконец-то для беспризорной девочки без племени и рода, для сироты, которую пытались использовать все женщины и которой желали воспользоваться практически все мужчины, с которыми встречала ее дорога-Судьба, именно теперь, вдали от родной земли, наступала новая, совершенно новая жизнь.

И быть может, изменения, которые она неявно, очень расплывчато и слабо, но точно чувствовала где-то в глубине своего маленького трепетного сердца, — изменения, сейчас только начинающие набирать силу, перемены, которым предстояло изменить лицо материка, — были к добру.

Она приказала себе позабыть о них до следующего значимого открытия о мире, в котором оказались они все, и, повернувшись к рассвету лицом, вместе с Илламом зашагала в сторону реки.

19

Вельх проснулся. Вернее, он выплыл из тяжелого забытья, в глубине которого пребывал вот уже несколько часов.

Повсюду пели птицы.

Он чувствовал себя разбитым и больным, а в груди теснилась странная, не самая уместная, но, судя по всему, неистребимая уверенность в том, что жизнь на удивление хороша. В том, что теперь из долгого вязкого и мрачного плена он наконец-то вырвался на свободу.

Солнце светило ему прямо в лицо ярким узким лучом; именно от слепящего жара этого луча он проснулся; вокруг была зеленая полутьма и стены с потолком из живых лиственных ветвей, переплетенных цветущим плющом. Сквозь плотный покров то тут, то там пробирались — большие и малые, широкие и узкие, яркие и не очень — солнечные лучи.

Вельх лежал на кровати, застеленной простым, но очень гладким хлопковым покрывалом; он был облачен в тонкий шелк привычной рубашки, аккуратно зашитой в нескольких местах, и накрыт плотным одеялом из обрезков нескольких хорошо выделанных светло-коричневых, темных и черных шкур, с коротким мехом тех же цветов.

Рядом, на старом, отполированном чьими-то стараниями пне, лежали аккуратно свернутые зашитая Вельхова куртка, его кожаные штаны и привычные короткие сапоги без каблуков, с толстой подошвой и тяжелыми обводами, способными при сильных ударах крушить кости или проламывать черепа. Рядом покоился искусно залатанный в нескольких местах его тройной кожаный доспех. Вельх улыбнулся, увидев пояс с перевязью, и кожаные кольца для пяти ножен на нем. Это был подарок, причем подарок воину… Его пробуждения ждали.

Напротив кровати алым просвечивал проем входа, прикрытый лишь свисающими с потолка тонкими стеблями волнистого плюща; за ним, как показалось Вельху, открывалась наполненная лучами рассветного солнца поляна, по которой медленно и размеренно скользила туда-сюда чья-то высокая массивная тень… Больше в комнате ничего не было, и с этого места ничего нельзя было услышать или разглядеть.

Он потянулся, чувствуя, как болит все тело, рассмотрел себя, будто видел в первый раз, — и с удивлением не обнаружил на себе ни единой царапины.

«Лекари, — подумал он. — Друиды всегда были прекрасными лекарями, они напоили меня своими отварами, измазали зелеными мазями, так что на мне все очень быстро и хорошо заж…»

Тут он внезапно вспомнил, почему все так хорошо зажило на нем. Вспомнил, как ярость смешалась с отчаянием, как страх потонул в безысходности и боли, вспомнил, как, умирающий и окровавленный, он ощутил идущую из сердца яростную, незнакомую силу, — и превратился в странную Серую Тварь.

— Боги! — громко воскликнул Вельх, вскакивая с кровати, не в силах удержаться — его тело била сильная жестокая дрожь. — Элис! — Он оделся стремительно, как на побудке серым предрассветным утром, в памятном отряде границ, и четким быстрым шагом вышел из маленькой комнаты в сияющий мягкий свет.

Алое солнце сначала ослепило его; он застыл, созерцая окружающее нечто, переливающееся всеми оттенками зеленого и коричневого цветов, и ощутил разливающееся по всему телу тепло.

Поляна приняла его в свое мирное, уютное утро, и воин почувствовал мгновенный, неожиданный, так же как вспышка яростного волнения, покой.

— Утро, — сказал чей-то грубый и низкий голос; на воина упала большая, высокая и широкая тень, и одновременно с нею в ноздри ударил сильный, немного пряный запах мокрого древесного сока.

— Утро, — подняв глаза и увидев стоящего перед ним, согласно кивнул Вельх.

— Полного дня, — скрипяще пожелал Тот, оставаясь недвижным и лишь неотрывно и внимательно наблюдая за человеком, чуть склонив голову набок, словно древний, седой и умный пес.

Вельх осмотрел его тело, покрытое темной, с твердыми наростами, почти дубовой кожей, обе длинные, до колен, и очень мощные руки с пальцами-клешнями; наконец, разглядел это темное, мрачное врожденно-серьезное и внимательное лицо — с квадратным, выдающимся вперед подбородком, с приплюснутым мощным носом, со зрачками яркого, насыщенного темно-зеленого цвета в озерах светло-салатных глаз.

У существа был глубокий, очень старательный и необычно-проникновенный взгляд.

— Спасибо, — ответил воин. — Мое имя — Вельх. Как зовут тебя?

— Страж, — медленно кивнув, ответил тот и, неожиданно развернувшись, указал Вельху в сторону видневшейся у оголовья поляны широкой и чистой тропы: — Иди туда.

— Что там? — машинально спросил Вельх, как спрашивал многочисленных адъютантов и секретарей Дворца, на несколько долей секунды забывая, что теперь он в изгнании, и возвращаясь к привычному тону спокойного повеления.

Древесный воин смотрел на него пару ударов сердца, смотрел внимательно и вместе с тем как-то отрешенно; зеленые глаза его потускнели, словно прикрылись бледной прозрачной пленкой, налетом задумчивости.

— Ждет Отец, — с глубокой, идущей от сердца любовью молвил он. — Иди.

Вельх кивнул и отправился по тропинке, не оглядываясь. Спиной он чувствовал, как смыкается позади густой лесной покров, и гадал, увидит ли когда-нибудь приютившую его поляну и Стража, оставленного Отцом.

Озеро возникло неожиданно. Кристально чистое, прозрачное, огромное, разительно отличающееся от всех виденных Вельхом озер, — то было Озеро.

Вельх, никогда даже и не подозревавший, что здесь, в глубине величайшего и древнейшего из Великих Северных Лесов, может мерцать такое чудо, танцующими бликами отражая прошедшие сквозь плотный облачный покров частые солнечные лучи, замер, остановив четкий шаг, окидывая восхищенным взглядом открывающееся впереди свободное пространство, всматриваясь — и навсегда запечатлевая в памяти: крупный темно-желтый песок, усеянный сосновыми шишками, большие черные и темно-серые камни, обломки скал, торчащие из песка и воды, темнеющие глубоко внизу, тонкие силуэты больших и малых рыб, снующих над ними — грациозно, неспешно или торопливо, — плавную береговую линию и противоположный, невообразимо далекий берег Озера, сливающийся с горизонтом, облаченный в тусклый дымчатый туман и выглядывающий из-за него лишь неровной грядой черных скал… Лишь долгие секунды спустя он очнулся, пошевелился, широко вдыхая всей грудью, чувствуя свежесть и жизнь, наполняющие все тело, и не смог сдержать рвущуюся из сердца улыбку восторга, крепкой радости от того, что удостоен возможности хотя бы единожды в жизни созерцать эту величественную, предначальную, волнующую всякое сердце красоту.

Озеро было вечно молодым и старым, спокойным и властным; долгие, размеренные сотни лет, протяжные тысячелетия оно плескалось ленивыми волнами, подставляло солнцу, луне и ветрам безмятежную гладь и почтительно отражало сверкающие в еще более древнем, безбрежном и безмерном мраке крошечные далекие звезды.

Вода хранила память мириадов отражений, каждое из которых когда-то было собственной историей, жизнью, от нынешних времен далекой, как сон.

Вельх просто стоял и смотрел, не зная, что делать дальше, не зная, куда теперь идти. Сосны и меньшие деревья, кусты, малые деревца, травы и цветы — дурманящие, смолянистые, темно-зеленые и разноцветные, бурые, спокойные, робкие, огромные, хрупкие и просто едва заметные, — все они сомкнулись за его спиной, и теперь мерно, очень медленно, одной единой стеной раскачивались на сильном и свежем, гуляющем над Озером ветру, бродящем в высоких кронах, рождающем многоголосые перешептывания, приглушенные разговоры и скрип; ветер ласкал лицо человека, которого медленно и неотвратимо захватывало его собственное одиночество и в глазах которого медленно, вместе с восхищением и странной для мужской суровости нежностью, росла безмерная, глубокая и горестная печаль.

— О чем ты? — спросил ветер.

— О чем ты? — прошептали травы.

— Зачем ты? — шуршали волны, лениво и размеренно накатываясь на песок.

— Не знаю, — вслух ответил Вельх, не удивляясь заданным или просто возникшим в голове вопросам. Он пытался понять: и вправду зачем? Но потом передернул плечами, криво усмехнулся и громко спросил:

— Где вы, Отец? Я, Вельх Гленран, бывший служитель Империи, пришел к вам.

Ветви раздвинулись, пропуская невысокого худого старика. Облаченный в широкое, мягкое одеяние из темно-зеленого растительного волокна, он казался укутанным в многослойное полотно из живой, плотно сросшейся травы.

Друид не носил ни усов, ни бороды, щеки у него были впалые, а кожа вокруг глаз очень морщинистая — впрочем, как и прорезанные сотнями морщинок руки, как и все иссеченное ими лицо; густые брови слегка прикрывала плотная шапка коротко и неровно остриженных седых волос, которые тускло блестели, будто нечищеный серебряный шлем, отражая неяркое восходящее солнце.

Зрачки у пришедшего были обычные, вполне человеческого цвета, но совершенно без принадлежащей почти всем старикам блеклости, юные, живые, яркие глаза.

Он опирался на простой посох — неровную палку, истертую от основания до затупленного острия, которое, истончаясь, легко входило в песок, золотистый под упавшим солнечным лучом, опирался и, стоя, смотрел на Вельха улыбающимся взглядом.

— Здравствуйте, — поклонился тот и добавил неуверенно: — Здравствуйте, Отец.

— Это не титул, — покачав головой, возразил старик, и голос его понравился Вельху — это был голос юный, добрый и покойный. — Страж называет меня Отцом, потому что я его создал. Тебе же я не отец.

Вельх кивнул, стараясь не разглядывать его, а старик между тем указал рукой вперед — и двинулся, не дожидаясь воина, к ровному, обтесанному ветрами и водой, камню, чернеющему впереди, на пару локтей выдаваясь над качающейся водой.

Гленран вслед за ним направился по ровной дорожке короткого брода, стараясь шагать точно туда, куда ступала хрупкая стариковская ступня, — и тридцать нешироких шагов привели его к плавному подъему камня.

Усевшись повыше, старик подобрал полу своего одеяния, и теперь, столь близко от него, в полутьме утра, еще не совсем расцвеченного яркостью солнца, Вельх с удивлением понял, что это действительно живая трава, мягким льняным покровом обнимающая, защищающая худое старческое тело…

— Садись, — сказал друид, — и смотри.

Телохранитель сел, положив ножны рядом с собой, и молча взглянул на старика.

Тот вытянул правую руку вперед, держа посох за самый конец, и повел им, словно рисуя что-то в воздухе перед Гленраном.

Озеро, великое Озеро, тотчас встрепенулось в ответ, и на сероватой глади его стали одна за другой вычерчиваться и застывать длинные и короткие, прямые и извилистые линии, точно повторяющие движение руки старика.

Зачарованный, Вельх лишь к самому концу долгой минуты понял, что старик раскрывает перед ним подробную, идеально точную карту Севера, а Озеро послушно запечатлевает ее в своей спокойной прохладной воде, со всеми подробностями, изгибами границ и возвышениями гор, даже становясь там, где надо, темным, словно скальная порода, или зеленым, как лес.

Длинная гряда черных изломанных скал метрах в двухстах от берега стала навершием Та-гарди, высочайших северных гор, и посеребрилась далеким сверканием воображаемых снегов.

Две минуты спустя карта была готова. Потрясенный Вельх, словно парящий в недоступной вышине подобно быстрокрылой птице, с высоты полета разглядывал, изучал ее, силясь запечатлеть в голове весь подробный рисунок, который предстал перед ним, и в то же время стараясь не показать слишком явной направленности своего интереса.

— Мы здесь, — без усмешки ответил его поиску друид, опуская посох и указывая рукой в густоту неровного, чуть вытянутого темно-зеленого пятна, обведенного молочно-белой колышущейся стеной тумана, — согласно его жесту мир резко придвинулся, увеличиваясь в размерах и заставляя воина инстинктивно отпрянуть, откинуться назад; темно-зеленая неровность крон, заполнивших всю воду от горизонта до горизонта, раздвинулась, и центр этой части Озера заняло Озеро нерукотворной карты, на ближнем краю которого кратким мгновением сверкнули две звездочки, обозначившие сидящих воина и друида.

Затем, удар сердца спустя, карта снова увеличилась в размерах, уменьшая масштаб; зеленый массив Хэльрэ отодвинулся, уменьшился и снова превратился лишь в неровное темное пятно, с юга прилегающее к основному массиву Хельтавара, Великих Северных Лесов.

Теперь были видны и Та-гарди, и возвышенности Гаральда, могущественнейшего из верхних княжеств, обнятого с юга величайшей северной рекой Иленн, и границы остальных государств: гордого, древнего Талера, через тянущийся с севера на юг Великий Тракт соседствующего с торговым Лероном и Даргиром, холмовой державой гномов; более южные земли ремесленной Видмы с независимой столицей Лир-Дарель… и еще более близкая к этому берегу, проходящая всего локтях в семнадцати от него, граница Империи Дэртара. Граница, вселяющая в сердце Вельха странную, далекую полуосознанную дрожь, переходящую в глухую недобрую тяжесть в груди.

Слева от Талера светлели степи — извечная земля кочевых племен; справа от Даргира тянулась зелено-серо-коричневая глухомань — Дикие Земли, прибежище скитальцев и беглецов, преступников и предателей — сброда, бегущего от правосудия.

«Вполне возможно, — подумал Гленран, — именно там я в конце концов и окажусь…»

И наконец, севернее раскинувшегося, протянувшегося по дальнему берегу Иленн Гаральда темнел далекий и мощный, кажущийся бесконечным массив Великих Северных Лесов, южной выступающей частью которого был обступивший берега Озера Хэльрэ; казалось, вплотную подступивший к Та-гарди, из-за леденеющих перевалов которых два с половиной столетия назад на земли человечества низринулись черные отряды оркской Орды, этот спящий зеленый гигант до сих пор хранит молчание, спокойствие и тишину десятков, сотен веков.

И даже самое значимое, самое великое мира смертных здесь, в тени Гор и в мрачной зелени Леса, кажется мелочным и проходящим…

— Так красиво!.. — нежданные, идущие от самого сердца, слова эти вырвались у Вельха против воли, вернее, помимо ее. Глубоко вздохнув, он переменил позу, разминая затекшие пальцы рук.

— Да, — серьезно ответил седовласый друид, повернувшись к нему, — отданный смертным мир на самом деле огромен, полон свободы и прекрасен. — Он помолчал и негромко добавил: — Но существуют силы, способные уничтожить эту свободу и красоту.

Вельх вздрогнул, осознав спокойствие, с которым старик сказал эту вызывающую дрожь фразу.

Он снова обратил взгляд к карте, рассматривая желтеющие полосы далеких побережий, зелень лесов и рубиновое сверкание текущих вечных рек: мир лежал перед ним — величественный и внушающий растерянность, огромный и красивый до того, что захватывало дух… Но, следуя до странного спокойным словам старика, он мог быть нарушен, переделан, либо как-то по-другому уничтожен.

— Что… вы имеете в виду? — с трудом спросил воин, которому в сказанном послышался отзвук покоробившей и даже испугавшей его истины.

Почему-то ему вспомнились россказни солдат отряда границ о друидах — этих юношах, женщинах и стариках в сером или зеленом, навязчиво кричащих о человеческих обязанностях и правах, о величии Природы, о собственничестве и самомнении смертных и о том, что когда-нибудь придет час расплаты; мысль и вызванный ею образ были настолько сильны, что раздражение и глухая тоска внезапно сдавили сердце.

— Я имею в виду Зло, — ответил старик. В голосе его прозвучала сухость шелестящею мертвого листка.

Вельх расслабился, справедливо считая, что его эмоции и чувства этому человеку видны, как написанный на пергаменте слог, и понимая, что сейчас они неуместны.

— Что такое зло? — спросил он. — О каком зле вы говорите?

— Ты не в силах понять его так, как я хотел бы сказать тебе, — незамедлительно откликнулся старик. — Оно слишком велико и всеобъемлюще для того, чтобы твой разум мог его вместить… Сейчас я говорю о конкретном, небезликом зле, которое катится прямо на нас, — тонкими желтоватыми пальцами старик приподнял маленький темный камешек из щербатого углубления в теле серой скалы и быстрым движением кинул его в воду. — То, о чем я говорю, расходится кругами по воде, — сказал он, и слова его нашли в душе Гленрана смутный, очень далекий и странный отклик. — Вода — Хаос. Скалы — щит. Обвалы, землетрясения, грозы — щит бывает сломан; стоны, слезы, крик; Бегство, Тьма и Огонь — вот что грозит нам. Волны катятся прямо на нас, потому что мы рождены внутри… И мы чувствуем их. Уже некоторое время отчетливо чувствуем, не в силах понять, от какого камня они исходят и какой надвигается шторм.

От последних слов старика по мощному телу Вельха прошла неудержимая короткая дрожь. Слабая круговая волна, первая из разошедшихся от канувшего в воду камня, с тихим всплеском коснулась скалы, на которой они сидели, и Вельх снова вздрогнул, не в силах справиться с собой.

Старик бессильно опустил руку, воин — глаза. Теперь он молчал, исподлобья глядя на друида.

— Первое волнение уже затронуло тебя, — тихо вздохнув, продолжил тот. — Ты оказался одним из камней надвигающейся лавины. Одним из первых камней. Сам прикатился к нам, мы поймали тебя и взяли, чтобы отправить назад…

Гленран вздрогнул, но тут же осознал, что старик, прикрывший глаза прямо на восход, вещает не о возвращении в Дэртар, а о чем-то совсем другом.

— …Взяли и бросим в породившую тебя скалу — чтобы ты отразился и лег наземь там, где тебя ждут… Ты понимаешь меня?

— Нет, — ответил Гленран.

— Ты поймешь. Но будет поздно…

— Что же мне делать, Отец?

Старик взглянул на него испытующе, словно в который уже раз рассматривая знакомую, хорошо изученную картину, и, сухо кивнув, сказал:

— А чего ты хочешь?

— Узнать, кто я теперь. Кто была та Тварь, в которую я превратился. Откуда это… И как умерла Гончая… Ее убила Тварь?..

— Так чего же ты хочешь? — внезапно улыбнулся друид, рассматривая телохранителя с улыбкой в глазах сокола, взирающего на желторотого птенца.

Вельх понял, о чем его спрашивают.

— Получается, что я хочу понимания.

Старик кивнул и замер, задумавшись.

— Ты правильный камень. Знаешь, куда лететь, — наконец сказал он, снова поднимая посох и указывая им в Озеро. А затем, когда, повинуясь приказу Отца, в карте высветилась ярко-белым светом длинная, тонкая и прямая тропа, исходящая от приозерного камня и впечатывающаяся прямо в предгорную северную темень массива Лесов, друид тихо добавил: — Мы бросим тебя прямо сейчас; взметнешься дорогой ветров, ударишься и отскочишь туда, где тебя ждут. Там отыщешь пятерых, пришедших издалека, и вместе с ними отправишься к Камню Времен. Там каждый из вас узнает свою правду и отыщет свое понимание… Ллейн будет с тобой.

Друид встал и, не оборачиваясь, направился прямо в лес. Зеленый плащ шелестел за ним, оставляя неровные круги в волнующейся воде. Карта Озера быстро гасла, распадаясь на сотни взволнованных волн, снова становясь холодной подвижной гладью северного Озера.

Кто-то мощный, большой и мягкий ударил Вельха по затылку. Воин вскочил, тряся гудящей головой, движением разгоняя плавающие перед глазами цветные круги, но, прежде чем он успел о чем-либо спросить, старик, которого, казалось, к сомкнутой зеленой стене несла сама вода, а затем песок, прошел сквозь нее, как сквозь послушную траву, и исчез из виду, скрываясь в зелени тьмы.

Гленран озирался, приходя в себя, и с недоумением видел, что вокруг него уже поздний вечер; рассвет, который озарял нежно-розовым и слабо-золотым, сейчас обратился в кроваво-красный закат; где-то в лесу тоскливыми воплями перекликались одинокие птицы, сильный северный ветер пронизывал стоящего на скале, ноги ему орошали волнующиеся волны, а в голове пылали, угасая, сказанные стариком слова.

— Дьявол, — прошептал Гленран, набирая полные пригоршни чистой, холодной воды и омывая ими лицо.

— Вот черт!.. — воскликнул он, когда смог разглядеть резко изменившийся пейзаж: никакого леса, прямо из воды поднимаются остроконечные, мертвые тела черных скал… Это был другой, северный берег, к которому и Гленрана, и серый стесанный камень принесла внезапная, незаметная волна, — или другая сила, подвластная маленькому худому старику.

Воин уставился на огромный алый диск Солнца, медленно погружающийся за черную гряду скал этого берега, и, внезапно пожав плечами, сошел с камня, по песчаному броду направляясь к самой кромке воды.

Из-за высокого темного камня, обломанным острием втыкающегося в мерцающий у берега белесый туман, навстречу ему шагнула высокая стройная фигура. Еще в десяти шагах, не видя ни расы, ни лица, Вельх понял, что темные вздутия над плечами под плащом скорее всего два колчана; в руках он держал свернутый, запеленутый в тканое одеяние лук.

— Хайрэ, — по-эльфийски сказал он, не кланяясь и не протягивая руки, а затем добавил на человеческом языке Империи: — Меня зовут Ллейн.

20

Они шагали по этой тропе уже почти час, и земля неслась у них под ногами; правая нога еще не успевала достигнуть камня, когда левая уходила вверх в кратком мгновении танцующего шага; Вельха не покидало непередаваемое ощущение, суть которого состояла в чувстве, что он стремительно и безостановочно летит.

Скалы быстро миновали, сейчас вокруг них с непостижимой быстротой мелькали деревья, травы и кусты — раскрываясь впереди и смыкаясь позади; лесной коридор вел их вперед, по ровной тропе, серебряной линией застывшей перед мысленным взором Вельха.

Воздух свистел и дрожал, обтекая их, шумя в ушах и заставляя прикрывать глаза.

Ллейн держался впереди, не оборачиваясь и ничего не произнося.

Вельх не чувствовал ни малейшей усталости, наоборот, за прошедшее время он, кажется, набрался сил и теперь начинал предчувствовать, что путешествие по Лесному Коридору заканчивается.

Но все же тропа прервалась неожиданно. Только что человек парил, и земля текла у него под ногами, как вдруг всем телом он ощутил, как движение стремительно замедляется, а затем краткой болью в ногах отозвался резкий и сильный толчок.

Голова слегка закружилась, Вельх потер лоб рукой, одновременно наблюдая за остановившимся Ллейном, а затем огляделся.

Они оказались посреди сумрачной, погруженной во тьму поляны, на проплешине, едва раздающейся в стороны в гуще окружающего полумертвого бурелома, из переломанной, переплетенной черни которого пробивались к свету сравнительно молодые деревья и кусты.

Он подумал, что лет тридцать — сорок назад здесь было, наверное, зелено и красиво, но что-то превратило окружающий лес в полумертвый труп, из тела которого сейчас вырастало новое поколение зеленеющих стволов.

Было темно, но откуда-то справа, из-за неплотных живой и мертвой стен сюда проникал слабый сереющий свет, похожий на свет начинающегося утра.

Вельх удивился. Но, кроме того, он сразу же почувствовал тянущийся с той же стороны холодок, свежесть довольно близкой воды.

Ллейн обернулся к нему и кивнул.

— Мы в глубине Хельтавара, — сказал он, — в северной части, всего в пяти переходах от Та-гарди и совсем недалеко от реки Тлет. Теперь можем отдохнуть… Давай знакомиться, — и протянул руку.

— Вельх Гленран, — пожатием на пожатие ответил человек, рассматривая эльфийского стрелка.

Тот был красив. Привыкший к красоте Краэнна, Катарины и остальных представителей Семьи, Вельх тотчас с изумлением подумал о том, что его напарником является чистокровный Высокий Эльф, но некоторая мелкость черт, сухощавость этого, несомненно, великолепного лица и большая расставленность миндалевидных глаз убедили его в том, что перед ним полукровка — младшего эльфа с Высшим, что само по себе было неожиданно и очень редко. Высоких осталось очень мало, и, ни в коей мере не страдая от вырождения, кровь свою они предпочитали не смешивать.

— Ллейн-Стрелок, — ответил тот, глядя телохранителю прямо в глаза и подтверждая его догадку: Высокие почти никогда не носили прозвищ, храня родовые имена, имена своих Семей; имена-прозвища были приметой младших эльфов, родиной которых был лес, а вечными спутниками — его многочисленные создания.

Серые глаза Ллейна украшались несколькими зеленоватыми прожилками, и эта мозаика зрачков в общем-то была характерна именно для полукровок; движения у эльфа были точные, хотя и немного порывистые; светлые волосы, наследие младшего, собраны в аккуратный хвост.

— Возьми, — добавил он, протягивая Вельху длинный сверток серой шершавой материи (оказывается, все это время в руках у него их было два), — здесь все, что в дорогу дал тебе Брат.

— Мы остановимся? — запомнив, как Ллейн назвал друида, спросил Гленран, принимая сверток и взвешивая его в руке. Он оказался довольно тяжел.

— Думаю, ненадолго, — ответил эльф, окидывая взглядом окружающее пространство и мягко, не хрустнув ни одной веткой, ступая налево, чтобы присесть на невысокий, покрытый мхом поваленный ствол. — Будем надеяться, что те, кого мы ищем, догадались выйти из леса и теперь спускаются вниз по реке. А значит, скоро они будут здесь.

— Хорошо, — кивнул Вельх, подыскивая, где бы сесть, и выбирая один из нескольких таких же стволов напротив сидящего эльфа. — Только послушай… Когда друид закончил говорить со мной и ушел, утро внезапно превратилось в закат, а теперь здесь, похоже, опять скоро рассвет, хотя прошло всего два часа. Что это?

— То, что было Солнцем над Озером — отголоски твоего собственного сна, — загадочно ответил эльф. — Ты видел закат, бывший рассветом, потому что сам оказался во Тьме… Это несложно понять, — добавил он, видя, что Вельху эти слова ничего не объясняют, — если только ты знаком с эффектами гипноза.

— Ты считаешь, это был транс? — вежливо спросил Гленран, не глядя на собеседника, а начиная разворачивать дарованный ему сверток.

— Наверняка, — отозвался чуть удивленный Ллейн, но больше не спросил ничего; наоборот, добавил: — Что же касается этого рассвета, все просто. По Лесному Коридору мы преодолели немногим больше тысячи семисот миль, причем под углом с востока на запад. Мир устроен так, что… — тут он испытующе поглядел на Гленрана, но тот так и не поднял головы, хотя понял, что эльф колеблется, и предоставил ему договорить. — Поэтому рассвет запаздывает угнаться за нами, и здесь наступает лишь сейчас, — закончил Ллейн.

— Значит, разница в час, — кивнул понятливый Вельх, уже на службе у Краэнна по его приказу окончивший два высших курса столичного Бен Тайра,{16} последовательно высвобождая из свертка длинный широкий меч с двуручной рукоятью, бывший точной копией его собственного прославленного клинка, два кинжала, небольшой плотно набитый мешочек и флягу, судя по весу, наполненную до краев.

— Надо же! — вырвалось у воина, когда он ощутил гладкую, непривычную поверхность, и в сумраке разглядел странный, бежевый цвет своих новых кинжалов и меча. — Ты знаешь, что это?

Эльф внимательно посмотрел. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но Вельх готов был поклясться, что лучник удивлен.

— Боевое Древо, Вельх, — весомо ответил он. — Брат наградил тебя мечом из боевого древа. О существовании Древа знают немногие. Это знак достоинства. Знак того, что он принимает тебя и серьезно доверяет тебе.

«Или того, что времена теперь опасные, и другого подходящего камня, чтоб куда-то бросить, у него не нашлось», — подумал Вельх, а вслух спросил:

— Ты хочешь сказать, что этот меч так же хорош, как стальной?

— Думаю, лучше, чем большинство из них, — равнодушно пожав плечами, откликнулся Ллейн, раскрывая при этом точно такую же, как у Гленрана, сумочку и доставая оттуда маленькое темно-зеленое яблоко-дичок. — Поешь, — добавил он, — это весь рацион на сегодня, до вечера.

Телохранитель, которого довольно часто кормили совершенно различными видами «железных» пайков, не удивился. Как-то, еще в армии, в разгар сурового марш-броска каждому сержанту дали по одной-единственной ягодке клюквы, от кислого сока которой мгновенно восстановились растраченные в беге силы, а чувство голода потерялось на несколько часов.

За сотни лет доступной магии ее адепты и жрецы различных Богов в достаточной степени изучили нужды смертного тела и научились контролировать их, если на то была оправдывающая затраты нужда. Вельх знал, что существовали весьма дорогостоящие способы сотворить амулет, носитель которого не будет нуждаться ни в отдыхе, ни в еде и питье, заменяя сон несколькими минутами кататонии в сутки. Он был уверен, что Краэнн практически постоянно носил такой.

Достав из своей поясной сумки зеленое яблоко, Вельх отложил его в сторону, чтобы съесть, как только они тронутся в путь, — а сейчас прикрепил к подаренной перевязи оба кинжала, сумку, флягу и меч.

— Ножен нет, — констатировал он, обращаясь к неподвижному эльфу, — значит ли это, что все оно станет острым в нужный момент?

— Да, если понадобится, — ответил тот и тут же добавил, объясняя: — Боевое Древо — живое существо. Взращенное специально для того, чтобы отдавать оружие, более совершенное, чем людское, даже улучшенное стараниями магов. В каждом деревянном клинке живет своя сущность. В момент битвы он примет решение — или стать острее, или тяжелее, чтобы вернее оглушить при ударе… Со временем, если оно у нас будет, ты научишься чувствовать и понимать его. А пока оно спит, и во сне постепенно примеряется к тебе, изучает тебя, — что-то рассмешило его в этой мысли; еще не договорив, эльф улыбнулся.

Улыбка определенно не шла ему, была чем-то малознакомым для этого холодного лица — как редкая южная гостья, оказавшаяся у заснеженных черных скал. Вельх подумал, что имеет дело с испытанным одиночкой, очень редко делящим поход с кем-либо другим.

— Расскажи мне о себе, — неожиданно предложил он.

Ллейн не принял игры. Он посуровел, отрицательно качнул головой и хотел было что-то сказать, но вдруг замолчал, приподняв левую руку в предупреждающем жесте.

Вельх так же мгновенно замер и несколько секунд спустя расслышал странный, очень далекий и слабый, но постепенно усиливающийся вибрирующий звук.

— Не знаю, — одними губами ответил Ллейн, вскакивая, быстрыми и очень точными движениями одевая тетиву на свой длинный, тугой лук, закрепляя ее замысловатой петлей с каждого конца, затем скатывая, сворачивая тонкий эльфийский плащ, и укладывая его на правое плечо, под перекрещивающиеся ремни перевязи.

Вельх проверил, как вылетает из кожаного кольца его новый клинок, уже во второй раз привычно отметив хороший баланс, и быстро огляделся, прислушиваясь. Рукоять деревянного меча потеплела.

Усиливающийся звук шел сверху.

Вибрировал воздух. Он звенел и свистел, все громче шелестел, шипел и выл — потому что там, наверху, в темном предрассветном небе, складывалось что-то, вбирающее его в себя.

— Отверженные, — внезапно громко и четко сказал Ллейн, напряженным и отсутствующим голосом. — Они нашли нас.

В этот момент бешено вращающаяся сизая воронка сотней локтей выше их голов озарилась призрачным бледно-синим светом и начала падать вниз.

21

Элейни проснулась.

Серый рассвет уже окрасился в красные тона, но усталость разбитого тела подсказывала, что спала она совсем недолго, не более полутора-двух часов.

Рядом сопела жрица, тут же, в пяти локтях, спали на своих плащах Иллам и Венал. Герт, сидящий у небольшого костра, вскинул голову, когда девочка резко привстала, и с удивлением глянул в ее глаза.

Что?! — тут же спросил он, разглядев застывшее в них выражение и мгновенно окончательно просыпаясь. — Что стряслось?!

— Они!.. — с силой выдохнула Элейни, в глазах которой стремительно проявлялось странное, пугающее выражение. — Они нашли нас!.. — Стиснув руками подстеленный плащ Герта, она застыла, подавшись вперед, словно в полном безумия полусне.

— Эй, девочка, да что?.. — начал было Герт, когда она внезапно вскочила, громко и четко воскликнула, напряженным гласом прорывая застывшую у них над головами утреннюю тишину:

— Вставайте!

— А?! — заполошно вскинулась жрица, приподнимаясь и рассматривая всех дикими глазами.

— Ч-четак-кое?.. — заикаясь, спросил скорчившийся на своем плаще, замерзший, испуганный Венал.

— Нам нужно туда! — выбросив тонкую руку вперед, вниз по течению реки, Элейни вскочила, ведомая темным подсердечным предчувствием, и, не раздумывая, рванулась вперед.

— Стой! — воскликнул Герт, бросаясь за ней, чтобы остановить, но сзади, сквозь краткое покашливание, послышался негромкий, властный окрик Иллама:

— Герт! Собирай вещи. Встаем и следуем за ней!

Они повскакивали с мест, собирая свой очень немногочисленные пожитки в охапки и устремляясь вслед Элейни.

— Скорее, Иллам! — крикнула она из чащи, дрожащим от напряжения голосом. — Пожалуйста, скорее!.. Они нашли нас, они здесь, совсем недалеко!.. Но… только осторожно! Здесь есть кто-то еще!..

— Етим Милосердный… — прошептала Маритта, на краткое мгновение сжимая рукой святой символ и торопливо бросаясь вперед.

22

Вельх отскочил в сторону, краем глаза заметив, как то же самое сделал Ллейн, и вскинул меч в отработанной защите, не прекращая пятиться назад.

Корона призрачного света и яростно вращающегося воздуха с ревом ударилась о землю, взметая клубы пыли, тотчас поглощаемые вихрем, а вместе с ними и обломки мертвого дерева, осколки камней, комки сухой земли и мелькнувшее зеленым маленькое яблочко-рацион.

Ллейн стремительно обогнул колонну, бегом направляясь к Вельху, что-то крича и делая ему какой-то знак рукой. Лук его почему-то был закинут за спину.

Рев вращающегося вихря поглощал все звуки, ветер бил прямо в лицо. Не услышав крика, Гленран решил, что ему также стоит приблизиться, и в несколько прыжков преодолел отделяющее их расстояние.

— Спрячь меч! — ясно сказали губы эльфа, и Вельх, кивнув, подчинился. Пульсирующее сияние в этот момент усилилось, ветер яростно взвыл — так, что обоим пришлось закрыть лица руками и пригнуться, чтобы не упасть, — а затем мгновенно опало.

Стало почти темно, и в этой темноте оба ощутили, как быстро спадает сила живого воздуха, как стихает рев, превращаясь в стенание, стон, шипение, затем шелест и, наконец, в едва слышный шепот еще не опавшего ветра.

— Это посланник?.. — оценивая ситуацию, спросил Вельх, одновременно с Ллейном разгибаясь и слабым кивком указывая на оформляющуюся в темноте высокую стройную фигуру.

— Посланница, — ответил эльф.

Сгустившись из синего сияния и утихшего ветра, приняв в себя весь стихнувший грохот и гром, ступившая в центр до самой земли очищенного вихрем круга, женщина казалась воплощением опасной, временно сдерживаемой Силы.

Темное, словно вырубленное из камня широкое лицо с крупными чертами, большие и столь же глубокие, как ночь, колючие глаза, черные смоляные волосы, подстриженные и слегка вьющиеся у самых плеч, большой, чувственный рот, твердый подбородок и высокие скулы лишь подчеркивали создающееся впечатление, закрепляя его.

Как ни странно, на ней было темно-синее платье, испещренное серебряными блестками, закрывающее шею до самого подбородка, обтягивающее стройную фигуру, облегающее чуть широковатые плечи, — и туфли на высоком каблуке.

На темно-синем атласе сверкали, переливаясь, семь разной величины бриллиантов, вправленных в платиновое колье.

Остановившись в трех шагах от замерших мужчин, она помедлила, пока ветер стихнет последним отголоском, и, не дожидаясь, пока восстановят привычный темп их напряженно стучащие сердца, сказала:

— Отверженные посылают вам предупреждение.

Тембр у нее был низкий, грудной.

Ллейн кивнул. Вельх молча рассматривал ее лицо, стараясь предугадать грядущие слова.

— Вы не сможете достигнуть цели, — тут же, начиная разговор, заявила она.

— Что может нам помешать? — спросил Ллейн после паузы, когда стало понятно, что сама она больше ничего не желает сказать.

— Я могла бы объяснить вам.

— Почему вы решили нам помочь? — В голосе Ллейна прозвучало яркое недоверие.

— Почему вслед за летом наступает зима? — холодно спросила посланница.

— Так бывает всегда, — ответил эльф.

— Вражда не вечна.

Лучник фыркнул, как кошка, и замолчал. Вид его выражал недоверие. Вельх исподлобья наблюдал за обоими, переводя взгляд с одного на другого. Женщина молча встретилась с ним взглядом, прошлась по его лицу, задержала на миг — воин напрягся, взялся за рукоять меча, ощутив легкое покалывание в висках, — и отвела в сторону, ничего не сказав, никак не изменившись.

— Ты знаешь, что происходит? — наконец у Ллейна спросила она.

— Нет, — не раздумывая, ответил стрелок. — Думаю, сейчас этого не знает никто.

— Даже Конклав? — В голосе ее скользнуло холодное недоверие.

— Нам… Мне не известно, до чего в своих изысканиях дошли Мастера. Они не разглашают своих тайн.

— Но камень видит, — терпеливо возразила посланница Отверженных.

— Камень, которым они окружают свои твердыни и сборы, мертв, — ответил Ллейн, глянув на нее в упор.

— Братья умеют оживлять камень, — уверенно сказала она.

— Что еще ты знаешь о нас?

— Это и есть цена согласия?

— Это вопрос, — отрицательно качнув головой, ответил эльф, — всего лишь первый вопрос.

— Может не хватить времени, если мы будем терять его на вопросы, — как показалось Вельху, печально возразила она, качая головой.

— Да, — кивнул через несколько молчаливых секунд светловолосый Ллейн, — тут ты права. Времени может не хватить. — Он обернулся к воину и, смерив его внимательным взглядом, сказал: — Решать тебе.

Вельх подумал, что надо удивиться, но тотчас решил, что не сейчас.

— Вы враждуете много лет, — сказал он, — следите друг за другом, как разведки двух недружественных государств, выпытываете планы, возможности, секреты…

Оба кивнули.

— Тогда объясните, что заставляет вас искать в нас сотрудничества, — предложил Вельх, повернувшись к женщине и продолжая наблюдать за ее лицом.

— Отверженные всегда были презираемы и ненавидимы многими. Но всегда очень сильны, — пожав широкими плечами, ответила она. — За прошедшее время мы хорошо научились Видеть, Чувствовать, Собирать и Знать. Обладать оружием знания, информационной властью — чтобы не быть навсегда стертыми с лица земли. Мало кто способен успешно скрывать от нас свои тайны… И впервые за полторы сотни лет мы не можем понять того, что сейчас происходит, полностью. Ни одной из своих систем. А потому собираемся сравнить свою информацию с данными остальных, достойных такого обмена.

— Очень кстати, — кивнув, немного резко согласился Гленран, поворачиваясь к эльфу, — потому что я тоже не понимаю: да что же все-таки происходит? Друид с Озера говорил, что… — Ллейн бросил на него холодный, пронизывающий взгляд, и Вельх, осекшись, закончил: — Что-то надвигается. Все говорят это. Его высочество Краэнн дель Грасси, телохранителем которого я служил, — у эльфа и женщины начали медленно вытягиваться лица, — также недавно обмолвился, что чувствует приближение грозы; Катарина, его сестра, за семейными обедами любила презрительно повторять, что этот чертов застой должен вот-вот кончиться, намекая, что скоро она возьмет управление имперским болотом в свои руки… В народе столицы вот уже три года, как беспрестанно шепчутся о надвигающихся переменах… Но вы, я полагаю, говорите совсем о другом. И о другом говорил Брат… Так что, по-вашему, происходит?

Громкая тирада Гленрана вызвала молчание. Оба слушателя по-разному выразили свое удивление: женщина приподняла брови, нахмурила лоб, затем чему-то усмехнулась, стрелок многозначительно и удивленно качнул головой. И молча посмотрел на посланницу.

— Забавность ситуации, — сказала она, — состоит в том, что никто, похоже, не знает, что происходит, в чем суть угрозы или просто изменения, надвигающегося на нас… Но то, что нечто приближается, несомненно. И не знамения, результаты которых можно легко оспорить либо интерпретировать до глупого как угодно, убеждают в этом, а действия сторон. Столь резкая, неожиданная и сильная возня Мастеров Конклава, например. Что-то случилось, раз все они так всполошились. В их непрерывной вот уже четырехчасовой волшбе, колеблющей все тонкие планы континента, мы не чувствовали ни малейшего проявления мощи Высочайшего Главы, но… то, что грядет, уже близко — и скоро Ему придется на это реагировать. А сейчас просто-напросто бесятся все Высокие Мастера.

— Что же с ними такое? — спросил Гленран.

— Это гораздо лучше знают Братья, чем мы, — признала посланница. — Живая и спящая Природа помогает им, нас же она отвергает, как и все остальные. — В голосе ее не было горечи, лишь констатация непреложного факта.

Нависла краткая пауза.

— Хорошо, — нарушая тишину, кивнул Гленран, — если ты ждешь подтверждения с моей стороны, Ллейн, считай, что сейчас ты его получил.

Эльф взглянул на телохранителя странным, не поддающимся классификации взглядом, на которые, похоже, у него был прирожденный талант, и опустившись на лежащее рядом бревно, приглашающим жестом указал остальным.

Женщина отрицательно покачала головой, Вельх также предпочел остаться стоять.

Лучник глянул куда-то в алеющее небо, затем задумчиво вздохнул и спокойно сказал:

— Сегодня ночью, примерно четыре часа назад, где-то совсем рядом с местом, в котором мы сейчас находимся, кем-то неизвестным были открыты Врата Небес.

Посланница и Вельх, ожидавшие известия поистине значительного, тем не менее не смогли сдержать кратких вздохов судорожного изумления.

— Больше того, — чуть насмешливо качнул головой Ллейн, — через них, перед тем как они захлопнулись вновь, в Элиду проникли шестеро. Маги также обнаружили это, но считают, что никто, кроме них, этого не заметил.

Он вновь поднял голову, устремив невидящий взгляд куда-то в небо, и продолжил говорить, размеренно и четко; позади, в междустрочии его напевного голоса Вельх ясно различал смятение, уже охватившее половину материка, — смятение, стремительно и неудержимо распространяющееся среди тех, кто знал, имел право и просто мог узнать об этом.

Каждый из живущих, даже последний деревенщина, зная сказки и предания прошлого, вколоченные родителями с малых лет, мог понять, что сулит раскрытие неподвижных почти тысячелетие Врат: через них люди пришли в Элиду, раздираемую древней и грандиозной Войной Высших Рас; через них они вошли на обетованную землю, чтобы стать ее хозяевами, потеснив остальных… а значит, теперь через них в завоеванный ими мир должен войти кто-то другой.

То есть близится новое Вторжение. Значит, скоро война. Со дня на день могут ринуться в призрач ный, звенящий по всем землям, видимый и слышимый отовсюду полет Серебряные Птицы — результат последнего договора Императора Эйрканна и Троих Творцов, — предупреждение о непосредственной, всеобщей, страшной и всепоглощающей опасности, которое увидит и услышит каждый.

О том, что наступают Тяжелые Времена.

— Братья уловили два послания, направленных от северного Наблюдателя в Конклав, — продолжал меж тем Ллейн, — но перехватить их и уж тем более расшифровать не смогли. Однако и без того стало ясно, что Картэмар Фраг также зафиксировал Открытие Небесных Врат; ничего другого, заслуживающего отдельных внеплановых сообщений, в нашем регионе просто не было. Но от Конклава до сих пор не разосланы послания Кругу,{17} Храмам, Диктатору и Императору Эйрканну.

Это значит, что маги не уверены и выжидают. Значит, что они хотят использовать открытие Врат на пользу исключительно себе… Но разве может Конклав вынести такое решение? Разве принесенная народу Империи Присяга Хранителю{18} позволит Мастерам пренебречь явственностью надвигающейся угрозы ради собственнических интересов?.. — Эльф резко встал, отвернулся, насмешливо фыркнул в корону восходящего Солнца и ответил: — Разумеется, может. Конклав вполне способен счесть всех остальных недостойными тайного знания… Но сейчас скорее всего о том, что шестеро проникли в пределы Элиды, знают только двое — Старший Наблюдатель и сам Глава. И пока не собран всеобщий Совет Мастеров, мы не можем об этом судить, — а времени остается все меньше!..

С северным Массивом в результате колоссальной энергии, высвободившейся при Открытии, творится множество странных вещей. Духи словно взбесились; лесные создания в панике и тревоге. Нечисть и нежить оживают, просыпаются; ловушки вскрываются и освобождают своих узников — такого потрясения не выдержала практически ни одна из них. Даже наиболее тесно связанные с Тейо{19} старшие Братья не могут точно охарактеризовать происходящее в недрах Хельтавара: к творящемуся здесь примешиваются и расколотые останки снятых Высших Охранных Заклятий, и вызванная Открывавшим буря, уничтожившая Стражей, и яростное пробуждение множества сотен ранее скованных тварей, сейчас вырвавшихся на свободу и творящих что попало, — и, между прочим, ваша собственная торопливая деятельность.

— Мы собираем энергию, — сверкнув глазами, ответила посланница, — по капле, по тени, собираем все, что можем. Потому что терять такое богатство было бы непозволительной глупостью, непростительным промедлением было бы ждать, пока она рассеется в межплановых пластах!

— Такое случается впервые.

— Да, такое случается впервые. По крайней мере за полторы сотни лет.

— Тогда ты можешь понять, почему Братья не желают терять ни дня. — Эльф повернулся к ним и, прищурившись, испытующе, очень серьезно глянул на нее.

Глаза посланницы Отверженных расширились, она внезапно обняла руками плечи, как будто по телу ее пробежал резкий озноб.

— Ты именно это хочешь сказать?.. — тихо спросила она.

— Да, Отверженная, — серьезно кивнул эльф, — уже четыре часа Братья готовят обряд Призыва. Они считают, что время пришло… и собираются призвать Отцов.

— Как вы думаете, — нарушил наступившее молчание Вельх, — не следует ли вам теперь объяснить нам то, ради чего вы были сюда посланы? Что все-таки может помешать нам встретиться с пятерыми… О черт! — воскликнул он.

— Да, — кивнул эльф, поднимая голову и встречаясь с телохранителем понимающим взглядом, — я тоже не сразу сообразил. Но это точно они.

— Но где же шестой? — спросил Вельх.

— В этом-то все и дело! — ответила посланница.

Взгляды обоих обратились к ней.

— Видящий проследил, что в толще Хельтавара из ниоткуда один за другим возникли шестеро существ, — торопливо объяснила она, с тихим хрустом сжимая кисти переплетенных рук, делая несколько взволнованных шагов из стороны в сторону, — и смог проникнуть в четверых из них. Он быстро понял, что это дети иного мира, причем более древнего и более могущественного мира, чем наш. Однако мы не могли предположить, что пришедшие были проведены через Врата и что, значит, Они в любой момент могут быть открыты вновь…

— Остальные двое? — быстро спросил Ллейн.

— Пятое существо оказалось недосягаемо для Видящего, словно прикрыто щитом непроницаемой Тьмы. Шестое, наоборот, прозрачно, как горный хрусталь, но абсолютно пусто. Не помнит ничего, не знает, кто оно и откуда; в три с половиной часа непрестанного бега сквозь Леса достигло каменной пустоши — и исчезло там.

— В Башне? — почти утвердил Ллейн, глаза которого сверкали, храня мерцание далеких, загадочных и мудрых звезд, с небесной высоты понимающего все, что происходит, гораздо лучше карликов — жителей Земли.

— В Башне, — ответила она.

— И?

— Затем, минут пятнадцать спустя, оно снова появилось и продолжило свой бег. Теперь оно направляется прямо сюда и будет здесь… — она прикрыла веки, приподняла подбородок, прислушалась к невидимому собеседнику и, опустив округлившиеся глаза, взволнованно закончила, — примерно минут через двадцать пять.

— О Дьявол, — едва слышно пробормотал Гленран, затем посмотрел на женщину в упор. Во взгляде его колебались два чувства — торопливость и сомнение.

— Хорошо, — сказал он несколько стучащих кровью в ушах мгновений спустя, — мы принимаем ваше участие. Просим принять наше… Я прав, Ллейн?

— Какая разница, — пожал плечами эльф, снимая из-за плеча лук и снова до упора натягивая ослабленную ранее тетиву, — все равно уже поздно… Наверное, прав.

— Спасибо, — кивнула посланница, — от имени Отверженных заявляю, что в предстоящих испытаниях мы готовы предоставить любую разумную помощь.

— Где пятеро? — кивая, тут же спросил Гленран, пока еще не вынимая меча. Он не был уверен, что приближающегося следует атаковать; кроме того, в отличие от эльфа, мог выхватить свой клинок в любой момент.

Посланница снова обратилась к неслышимым речам Видящего и озабоченно ответила:

— Четверо также приближаются прямо сюда… Их ведет Прикрытое Тьмой.

— Значит, по коням, — привычно скомандовал Вельх, встряхиваясь, поправляя перевязь и, не ожидая ответа, направляясь вперед, на просвет.

Ллейн пристроился у него за спиной, немного справа. Посланница пообещала им вслед: «Сейчас догоню!», отступая назад, в чернеющую тень полуповаленных и переплетенных мертвых стволов.

— Скажи-ка, — велел Гленран, не останавливаясь и не замедляя шага, продолжая продираться сквозь густой подлесок к открывающемуся впереди свободному пространству предречного холма, — почему ты считаешь, что в нашем походе старший из нас двоих я?

Лучник сделал еще шага два, прежде чем начал ему отвечать:

— Ты — единственный камень, который из множества возможных выбрал и бросил Круг. Собственно, ты главный потому, что летишь к заданной цели. Я же только помогаю тебе, так как с этими землями близко знаком.

— Но как ты думаешь, — задумчиво спросил привыкший к взвешенности подходов Вельх, — с точки зрения стратегии… это в самом деле оправданно?

— Тебя выбрали Отцы, — не задумываясь, ответил Ллейн, — может быть, Воги. Может, Судьба… Быть может, Никто… — В голосе его послышалось внезапное веселье. — Слушай, какая тебе разница?

23

— Ну и где они?.. — задыхаясь, ехидно вопросил весьма разозленный Венал. — Что-то мы бежим-бежим, а никого вокруг… все нет и нет!

— В самом деле, дитя… — хрипло молвила озабоченная жрица, — ты ни в чем не ошиблась?

— Не знаю, — прошептала Элейни, поднимая глаза и встречаясь взглядом с манханом, который на миг оторвался от внимательного изучения окружающего пространства и не проявлял до сих пор никаких признаков усталости, — я не чувствую почти ничего.

— Тогда остановимся, и ты подробно расскажешь, что именно побудило тебя вскочить и повлечь нас за собой, — решил Иллам и сразу же опустился на траву.

Герт, размеренно дыша, уселся рядом и вопросительно посмотрел на Элейни.

Девочка без сил рухнула на землю и ответила:

— Меня словно кто-то очень сильно толкнул. Я проснулась и услышала чей-то страх. На кого-то надвигалась сильная опасность, и я… почуяла это. Я подумала, мы с вами ведь ищем кого-нибудь, кто живет… здесь. А раз он так близко, нам нужно было немедленно бежать к нему… но теперь… — она подняла на Иллама большие, полные слез темные глаза, — теперь я не чувствую почти ничего.

— Почти? — спросил манхан, замерев, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

— Только больно здесь, — лишь теперь сердобольная жрица заметила, что девочка не отнимает правой руки от сердца, и лицо ее часто кривится от боли.

— Больно? — переспросила она, подсаживаясь, прижимая ладонь под левую грудь и прислушиваясь, хмуря лоб.

— Там! — внезапно воскликнула Элейни, рывком вскакивая, сбрасывая при этом руку и указывая дальше на восток, по течению реки. — Там!..

Все повскакали, как сумасшедшие, пялясь в рассветное серо-алое марево, и вдруг каждый отчетливо разглядел группу из шести закутанных в черное фигур, летящих прямо сюда.

Они мчались слева, скользя над неспокойной гладью широкой реки, и до них оставалось не более двухсот шагов. Длинные балахоны развевались, словно черные крылья, и Элейни, первой расширенными от ужаса глазами запечатлев приближающихся, тотчас очень явственно поняла, что на нее и на ее спутников прямо сейчас, стремительно и неотвратимо надвигается Смерть.

Ужас возник из движущихся на них сгустков темноты — навалился, сковывая мысли и тела, обессиливая, смазывая пространство, заставляя окружающее расплываться перед глазами, замедляя движения.

— Мама!.. — воскликнула Элейни, указывая на Черных рукой; остальные, отшатываясь, начинали инстинктивно отступать, неспособные думать ни о чем, кроме бегства; лишь Иллам, казалось, свободный от внезапного ужаса, сковавшего волю остальных, озирался, стараясь отыскать наиболее верный путь к бегству.

Именно он первым заметил, что с самого рассвета, с вершины всхолмия, высящегося впереди, прямо наперерез Черным сбегают двое, облаченные в темно-красный свет восходящего за их спинами Солнца. Несмотря на стирающий детали свет, он понял, что это не Твари, а живые люди.

— Туда! — крикнул он, указывая в их сторону.

Венал, Маритта и Герт неуверенно двинулись в ту сторону, медлительные, как куклы на кривых ногах; Элейни, несмотря на ужас, застилающий глаза и пульсирующий в груди, способная сорваться с места и мчаться вперед, не могла бросить коротконогого Иллама и лишь беспомощно щурилась, едва сдерживая ненавистные ей слезы, но карлик, указав остальным направление, вдруг припустил навстречу бегущим с нежданной от него прытью.

Элейни, еще не успевшая сорваться вслед за ним, увидела, как Черные фигуры резко ускорились и в несколько мгновений преодолели расстояние, отделявшее их от берега реки; девочка предостерегающе крикнула, предупреждая своих, увидев, как разделились стремительными тенями, направляясь к каждому из них, — а в следующий момент произошло слишком много событий, которых она ожидать не могла никак.

Потому что вообще никто из участвующих в столкновении сторон такого поворота событий ожидать не мог.

Вельх увидел их, как только взбежал на гребень холма, — изгиб величавой реки, запятнанный шестью черными фигурами, пересекающими ее, и пятеро беспомощных, скованных ужасом людей внизу, у подножия холма.

— Полет! — негромко приказал эльф, очевидно, используя какую-то из своих магических вещей, и вместе с вытянутой тенью немедленно взвился наверх, уже натягивая лук.

— Стойте! — громко и звонко воскликнул он, но шестеро не остановились. Впрочем, этого ни лучник, ни воин и не ждали.

Вельх устремился вниз, сжимая рукоять меча и думая о том, что вполне может не успеть; сгрудившиеся, топчущиеся на месте люди, среди которых взрослым был только высокий мускулистый мужчина, да еще и маячили маленькие фигурки двоих детей, казались совершенно беззащитными, а Черные, наоборот, исполненными зловещего, уверенного и смертельно опасного мрака.

Сверху замелькали, со свистом рассекая воздух, стрелы Ллейна, и первые шесть из них, одна за другой пронесшиеся, пока Вельх не преодолел еще и половину спуска, по очереди прошли сквозь каждого из шестерых Черных. Вельх кратко выругался на бегу.

Он не любил призраков.

В этот момент люди внизу заметили воина и стрелка, один из детей крикнул:

— Туда! — и, не дожидаясь остальных, побежал вперед, навстречу Гленрану.

Черные тут же внезапно ускорились, за несколько мгновений покрыв расстояние, отделяющее их от берега, но ослабили при этом свой магический натиск, и даже Вельх, не находящийся под воздействием источаемого ими ужаса, ощутил, как спадают сковывающие тело напряжение и страх.

Люди внизу, освободившись, рванулись вперед — хотя куда лучше бы им было начать обходить холм сзади, удаляясь от несущихся прямо на них черных теней! Твари тем временем мгновенно разделились, каждая направляясь к одному из прошедших Врата; шестая из них замерла у берега, медленно вращаясь метрах в десяти над водой и оглядывая все вокруг, — видно, выжидая появления своей жертвы.

— Это Убийцы! — воскликнул Ллейн, второй каскад которого прошел сквозь закутанные в балахоны тела, не причиняя ни малейшего вреда (он, видно, последовательно пробовал все более смертоносные из своих стрел). — Орудие Главы Конклава! — В голосе его слышались яркое удивление, неожиданная для любого эльфа злоба и нескрываемый, честный страх. Этих, четко осознал Вельх, они вполне могли и не одолеть.

Вельх, мчащийся так, что ветер свистел в ушах, вздрогнул всем телом, оценивая сказанное и без труда припоминая все плохое, что слышал о Черных Тенях; с нарастающим отчаянием он понял, что даже если способен нанести своим новым мечом хоть какой-нибудь вред этим тварям, он все равно не успевает спасти того из детей, который крикнул и бросился навстречу ему: тот был слишком близок к берегу, к тому же неловко подвернул ногу и упал, но тут меч, рукоять которого Вельх сжимал в руке, внезапно стал горячим, сильно дернулся, выскакивая из ножен, и уже знакомая, но столь же неожиданная и странная сила бросила Гленрана вперед.

Земля у него под ногами сделала резкий шаг, отлетая назад, и он оказался рядом с лежащим без сил ребенком, которого настигала Черная Тварь.

— Не надо! — пронзительно воскликнула Элейни, расширенными глазами уставившись на оказавшуюся в десятке шагов от нее Тень. — Пожалуйста!.. — Алые глаза в темноте капюшона сверкнули, обдавая ее волной яростного холода, наполненного спокойствием и неумолимой силой, и, сотрясаемая судорогой ужаса, она услышала низкий, полный шипения, голос атакующей Твари.

Это было заклятие — рассчитанное, могущественное, необоримое и холодное, — заклятие, в котором каждое слово было Словом и которое было призвано сковать жертву, выпить все дарованные Создателем силы до дна; девочка всхлипнула, чувствуя, что грубая, неодолимая и огромная Сила смыкается вокруг нее смертельным кольцом, с отчаянием, болью и тоской понимая, что помощи ждать неоткуда, и спасения нет — но, замершая, бессильная, словно пойманный в капкан зверек, она не закрылась руками, не упала на землю, не закричала, не завыла от страха, а широко распахнутыми глазами, полными пылающей ненависти, смотрела на возвышающуюся перед ней Тень, всеми силами желая обрести хоть что-то для борьбы с нею, всей душой презирая ее; Тварь продолжала раскатистое, сотрясающее Элейни Заклятие, которое уже что-то делало с ней, — Заклятие удивительно понятное, предназначенное только для нее, потустороннее и гулко звучащее в виде четкого, размеренного стиха, — но…

Неожиданно Тень заколебалась, замедлилась, остановилась — и замерла, полыхая алым огнем широко раскрытых, изумленных, полных непонимания глаз.

— Что?.. — едва слышно прошептала сотрясаемая жестоким страхом Элейни, готовая изо всех сил закричать, — и внезапно, словно озаренная одним-единственным колокольным ударом сердца, все поняла.

Черная Тень — непобедимая, расчетливая и холодная Тварь, созданная и взращенная, как дитя, средоточие и воплощение Тьмы, посланная специально для того, чтобы уничтожить одного из шестерых Пришедших, по воле Судьбы покинувших благодатный Кталл и попавших сюда, в неизвестный, непонятный и опасный для них мир, прямо сейчас слагала краткую, точно рассчитанную Формулу, используя высокие, недоступные пониманию девочки, но удивительно точные Слова, звучащие, как Имена.

Пронизанная силой, идущей из мудрой, древней, как мир, и всепроникающей, как Время, Тьмы, Черная Тень видела свою жертву насквозь и завершала Заклинание, именуя ее, как Катарина именовала своего Ножа.

Но именно сейчас, когда мощь темной Твари была наибольшей, она неожиданно столкнулась с барьером неодолимой, непроницаемой предначальной темноты, окутывающей жертву подобно густому черному плащу; впервые Тьма изменила Тьме, обращаясь против нее, и потрясенная Тварь, нежданно столкнувшаяся с тем, из чего была порождена, отступила, смешавшись, неспособная увидеть Истинное Имя назначенной жертвы, и не в силах этого понять.

Слезы брызнули у девочки из глаз; сотрясаемая глухим, отчаянным рыданием, осознавшая, что сейчас, будучи беззащитной и абсолютно бессильной, она стояла перед олицетворением Смерти и выжила после прикосновения холодной уничтожающей Тьмы, Элейни яростно, болезненно и пронзительно-громко крикнула, замахиваясь на нее тонкой рукой:

— Пошла отсюда! Пошла!..

И Черная Тень неуверенно двинулась назад.

Вельх ударил с разворота, подкрепляя свой удар всей силой и массой своего стремительно движущегося тела, — и Боевое Древо, встретившись со сгустком холодной алоглазой Тьмы, ожило.

Лезвие, не обостряясь, вошло в темную колышущуюся плоть и ярко полыхнуло во чреве сжавшейся вкруг клинка густой темноты.

Тварь гулко и яростно вскрикнула, рванулась назад, стеная от боли, освобождаясь от живущего в ней и умерщвляющего ее меча, но Вельх, не раздумывая, глубоким колющим выпадом еще раз всадил в нее друидский клинок, проворачивая его, одновременно пытаясь тащить наверх, — Тварь застонала, от душераздирающего воя Вельх едва не потерял сознание; кругом пошла голова, перед глазами закружились белые и черные пятна.

Отскакивая от выброшенной вперед длинной, обрастающей шипами и когтями полупрозрачной руки, Гленран выхватил кинжал и теперь, одну за другой нанося сумасшедшие по своей скорости атаки мечом, кинжалом парировал ответные выпады Тени.

Получив пятый, пронзивший все ее тело глубокий косой удар, Черная Тварь застонала, расплывчато мерцая по краям, и неожиданно ринулась назад, в сторону реки, со скоростью, превосходящей возможности Вельхова бега.

Развернувшись, телохранитель краем глаза заметил внимательное, изучающее и оценивающее обстановку лицо ребенка, которого только что спас, успел осознать, что это вовсе не ребенок, затем услышал слабые вскрики юноши и молодой женщины, увидел, как их настигают Твари, и понял, что этих двоих он точно не успеет спасти, когда отовсюду: сзади, спереди, снизу, сверху, идущая из земли, с реки и с небес, — ударила стенающая, переворачивающая душу Сила, вопящая на тысячах известных и неизвестных языков, дробя все видимое и невидимое, смешивая воды и берега, обрушивая на них небеса, — и видавший огромное количество тренировочных и настоящих массовых магических и жреческих атак, Вельх Гленран ошеломленно вскрикнул, ощущая яростное давление ветра и пытаясь хотя бы устоять на ногах.

В ней не было ничего физического, кроме поднявшегося до ураганной силы ветра, и тем не менее она была сокрушительнее вала падающих камней.

Сила, источник которой находился сзади, примерно в пяти-шести шагах, нарастала, пульсировала, истекая сквозь воздух, землю и застывшего, сведенного судорогой телохранителя… и фокусируясь на медленно отступающих под ее натиском Тенях.

Вельх увидел, как пятятся три из них, поддерживая практически уничтоженную им четвертую, и как вслед за ними странно-неровными движениями отступает пятая; несколько ударов сердца спустя все они сгрудились у берега реки, где по-прежнему безмятежно вращалась шестая, неспособные уйти, преодолеть нарастающую, бушующую вкруг них Мощь, и именно туда одна за другой стали, солнечно сверкая, жалить стремительные, бесшумные стрелы.

Вельх развернулся.

Посланница Отверженных стояла, озаренная синим сиянием, прямо в центре бешено вращающегося смерча, глаза ее полыхали слепящими ярко-синими звездами, а с вытянутых, устремленных к берегу рук прямо на Черных Тварей стекала осязаемая сила; ветер бился вокруг ее стройного, напряженного тела, расширяющейся воронкой уходя в небо прямо над ней и возникая уже у реки, накрывая отступающих Тварей яростно вращающейся сизой стеной.

Ллейн, не обращая внимания ни на давление Силы, ни на головную боль, ни на ветер, одну за другой посылал свои светящиеся, солнечные стрелы в темное извивающееся облако слабеющих сгрудившихся Убийц.

Лицо его застыло неподвижной маской, левая рука мелькала, выхватывая из малого колчана сразу по три стрелы, и каждая из них, беспрепятственно проходя сквозь ветряную стену, ослабляла облако колышущихся теней.

Вельх, через которого прошла основная сила удара Отверженной, пошатнулся, чувствуя, как земля уходит из-под ног, и едва не упал.

Бессильно сев на примятую, вытоптанную им самим траву, он схватился левой рукой за голову, и несколько мгновений лишь мычал от боли.

Затем, ощутив, как она рассеивается, выветривается, исчезает, он открыл глаза и увидел расширенные зрачки карлика, сидящего в двух шагах от него.

Больше всего тот походил на полурослика в дорогой хорошей одежде, только пропорции у него были более человеческие.

Не пытаясь сейчас заговорить с ним, Гленран лишь кивнул — мол, все в порядке, мы не враги — и, с тихим стоном поднявшись, краем глаза увидев стройную девочку, нерешительно подходящую поближе, уставился на Черных Убийц.

Четыре из шести теней были уже мертвы, сизыми облачками покоясь на траве; пятая получила еще две стрелы и сползла на землю, рассеиваясь, теряя густой черный цвет.

Шестая, так ни разу и не задетая, продолжала вращаться вокруг собственной оси, обозревая пространство.

Ллейн выпустил по ней еще четыре разноцветных стрелы, когда Посланница, — вихрь вокруг нее уже утих, и страшная сила практически вся истратилась, — громко, с хрипотцой и усталостью в голосе, надорванном шедшим из нее тысячегласым воплем, крикнула ему:

— Не трать стрелы! Пока Тень самостоятельно не активируется, она полностью неуязвима — Высшие Мастера знают, что делают! — И добавила негромко, устало, уже для Вельха, подходя ближе: — Прости меня, воин. Я не смогла выстроить направление удара, минуя тебя… У меня не было времени.

— Угу, — кивнул Гленран, разворачиваясь к жавшимся друг к другу пятерым: юноше, девушке, девочке и двум взрослым — мужчине (кажется, воину) и карлику, которого сначала Гленран также принял за ребенка.

— Ну… здравствуйте, — сказал он.

Элейни сразу же поняла язык, на котором он говорил, хотя одновременно с пониманием явственно расслышала непривычные, незнакомые слова, но в голове ее все поплыло, она едва не потеряла сознание, а затем все встало на свои места, и звуки незнакомого языка сложились в понятные слова.

Остальные, судя по реакции, также поняли речь подошедшего высокого и очень мощного человека, воина со странным деревянным мечом в руках.

Необычная женщина в роскошном платье и туфлях на высоких каблуках, которые всякий шаг оставляли в траве маленькие отпечатки, также подошла ближе, продолжая внимательно осматриваться. Элейни, постепенно приходившая в себя после пережитого потрясения, отчетливо чувствовала практически исчерпанную сейчас страшную Силу, которая жила в ней.

Лучник, которого Элейни так и не разглядела, остался висеть в воздухе, с тремя стрелами, наложенными на тетиву; он наблюдал за вращающейся Тенью.

— Приветствую вас, уважаемые, — низко поклонившись, ответил воину Иллам, — благодарим за то, что спасли нам жизнь.

Герт, кивнул, глядя на возвышающегося перед ними воина с молчаливым уважением, Маритта также поклонилась, пытаясь очаровательно улыбнуться. Перепачканное в грязи, измученное от всего пережитого, ее лицо тем не менее стало гораздо более симпатичным.

Венал, похоже, еще не совсем пришел в себя. Он стоял позади всех, крепко сжимая компоненты к своим боевым заклятиям, и, кажется, был готов атаковать в любую минуту, в происходящем особо не разбираясь.

Элейни, вспомнившая его реакцию на появление на поляне Герта и Иллама, подумала о том, что доверять магию людям, не умеющим контролировать свое стремление быть крутыми, — величайшая ошибка.

— Тогда… О Дьявол. — Воин внезапно закашлялся, тыльной стороной ладони утирая рог, из которого тонкой струйкой текла кровь.

— Яблоко, — крикнул сверху зоркий лучник, — съешь яблоко.

— Мое имя Вельх, — еще пару раз раздирающе кашлянув, представился воин, опуская свой меч в висящее на поясе кожаное кольцо, в самом деле доставая из поясной сумочки маленькое зеленое яблоко, надкусывая его — и тут же сгибаясь в новом приступе жестокого кашля.

— Спокойно, — положив ладонь на его широкую спину и легко погладив, произнесла женщина, — сейчас все пройдет.

Маленькое яблочко и вправду произвело ожидаемый эффект — воин перестал кашлять, вытер пот со лба и, глубоко вздохнув, кивнул Илламу — мол, сейчас приду в себя, и мы поговорим.

Прошедшие сквозь Врата молча ждали. Собственно, ничего другого им больше и не оставалось.

Над водой в пяти ярдах от берега вращалась вокруг собственной оси спокойная черная Тень, продолжая хранить убийственно-безмятежное молчание.

— Итак, — придя в себя, продолжил воин, похоже, на ходу соображая, с чего же ему начать, — вот мы наконец и встретились.

Элейни показалось, что и он, и его спутники чего-то ждут. Она взглянула в сторону вращающейся Тени, и ее передернуло. Девочка подумала, что в этой тройке именно воин Вельх, наверное, главный. По крайней мере ни женщина, ни стрелок говорить так и не начали, хотя времени у них было предостаточно; они предпочли внимательно и молчаливо изучать спасенную компанию. Значит, спрашивать, что к чему, нужно тоже у него. Но вот стоит ли начинать расспросы сейчас — ведь еще неизвестно кто?..

— Можно ли мне спросить, — неожиданно произнесла Маритта, обращаясь к Вельху, — куда нас занесла судьба?

— Вы не знаете, где находитесь? — быстро и внимательно спросил воин.

— К сожалению, нет, — ответила жрица, явно не заметив предупреждающего взгляда осторожного Иллама, — каждый из нас попал в беду и, потеряв сознание, очнулся на поляне неподалеку. Придя в себя и встретившись, мы убедились, что все попали в этот лес из разных мест, а потому решили спуститься по реке, чтобы встретить человеческое жилье… Я имею в виду, какое-нибудь поселение разумных.

— Ясно, — кивнул воин и тут же ответил: — Судьба занесла вас, уважаемые, в верхнюю оконечность Хельтавара, Великих Северных Лесов. Он находится выше реки Иленн и княжества Гаральд; если прямо сейчас направиться на юг пешком, примерно через три-четыре месяца вы окажетесь у границ Империи Дэртара. — И он, и женщина внимательно наблюдали за реакцией Герта, Иллама (очевидно, справедливо приняв их за старших) и Маритты с Веналом. На Элейни они обращали мало внимания, хотя женщина бросила на нее несколько оценивающих взглядов в самом начале беседы.

Иллам изобразил на лице задумчивое недоумение, Герт нахмурился, не понимая уже искренне, а вот жрица с магом оказались куда изумленнее, чем Элейни ожидала; хотя Венал затем отчего-то довольно хмыкнул.

— Простите, — ошарашенно пробормотала Маритта, — но названия эти ни о чем мне не говорят… быть может, мои спутники?..

Иллам посмотрел на нее, будто на ожившее и начавшее рассуждать о судьбах мира бревно, и, вздохнув, уточнил:

— Судя по тому, как вы строите нашу беседу, вы осведомлены о происшедшем поболее нашего. Я предполагаю, что по чьей-то воле либо просто в результате слепого буйства стихий мы, все пятеро, были перемещены из нашего мира в ваш. Развенчайте или подтвердите мои слова.

Воин и женщина коротко переглянулись.

Герт и Маритта дружно вздрогнули от неожиданности и вскинулись, ошеломленно переглядываясь. Венал прищурил глаза и усмехнулся. Он явно подумал о такой возможности сам.

— Вы появились посреди леса из ниоткуда, — просто ответил воин, — но вышли при этом из Врат, простоявших закрытыми около тысячи лет. Никто не догадывался, кто вы и откуда, хотя ваше появление всколыхнуло полконтинента… знающих людей, конечно, — магов, друидов; думаю, некоторых жрецов и, кроме того, вот ее, — он указал на женщину, — и ее друзей.

Никто не ответил, поэтому воин быстро продолжил (Элейни показалось, что он торопится):

— Один из старших друидов Хельтавара послал меня отыскать вас и проводить к Камню Времен… Кстати, Ллейн, ты знаешь, что это за Камень и где он?

— Примерно знаю, что он собой представляет, — ответил лучник, так и продолжая висеть в воздухе и медленно вращаясь, как и зависшая над рекой Тень, — из одного положения в другое, совершая неполный круг.

Элейни проследила направление его взгляда и поняла, что все трое ждут чего-то, что должно показаться из чащи, оттуда, где виднеются два сломанных мертвых дерева, переплетенных черными ветвями.

— Так вот, отыскать вас и проводить, — продолжил между тем Вельх. — Думаю, для всех нас это будет вполне разумный шаг, потому что, как сказал пославший меня Брат, у этого Камня каждый из нас отыщет понимание и поймет суть происходящего.

— Какое название носит ваш мир? — вдруг спокойно и прямо спросил Иллам.

— Элида, — ответил воин. — Слово, если мне не изменяет память, придумал один из древнейших магов, который, собственно, открыл и обосновал феномен множественности миров еще в эпоху, когда о будущем приходе сюда расы людей никто не подозревал. Означает «разделенная»; имеется в виду разделение древнего мира на три части, каждой из которых правила одна из Высших рас.

— Наш мир называется Кталл, — важно сказал Венал, — и никто не знает, откуда такое название. Но все его используют…

— Етим Милосердный! — неожиданно с надрывом воскликнула жрица. — Значит, все это правда! Значит, мы попали в другой мир!.. Как печально, что Ты, великий, не отзываешься на мои молитвы и, быть может, даже не знаешь, где я и что со мной!..

Вельх посмотрел на Маритту с некоторым удивлением, затем снова обратился взглядом к Илламу и спросил:

— Что вы можете ответить мне?

— О походе к Камню Времени? — переспросил мудрец. — Собственно, лично я ничего не имею против. Однако не лучше ли нам оставить эту Тень, раз она не предпринимает попыток атаковать нас, и, отойдя подальше, разбить лагерь на ночлег, — чтобы рассказать друг другу все, что может нам всем помочь?

— Вас… появилось пятеро? — вместо ответа спросил Вельх.

«Мама, — тут же подумала Элейни, от чего-то очень пугаясь. — Мамочка!..» — В сердце внезапно родилось тревожное, очень нехорошее предчувствие.

— Теней шесть! — ошеломленный догадкой, воскликнул Иллам. — Где же шестой?!

Именно в этот момент Элейни почувствовала резкую, щемящую, заполняющую все ее существо пустоту, нахлынувшую подобно резкой холодной волне. Она вдруг с пугающей ясностью поняла, что в последние несколько часов, с момента, когда пришла в себя, она ориентируется в происходящем не только с помощью обычных человеческих чувств, но и тонко, непрерывно чувствуя все, что вокруг происходит.

Сейчас это дарованное, вложенное в нее шестое чувство неожиданно и резко исчезло, и девочка наполнилась страшной, тянущей пустотой.

— Мама! — едва слышно прошептала она, не в силах различить ни предмета, ни сути надвигающейся опасности, и увидела, как из серого леса появляется фигура высокого мужчины с коротким мечом в руках, шагающая в их сторону размеренно и ровно.

Его тут же заметили все остальные — он возник метрах в пятнадцати от них, — и тут же сверху прогремел громкий и явственный приказ Ллейна:

— Стой! Остановись и положи оружие!

Мужчина, ростом примерно равный великану-Вельху, глянул на лучника внимательным взглядом — в рассветной серости Элейни разглядела, как на мрачном, очень властном темном лице сверкнули жесткие, ярко-черные глаза, — и двинулся вперед.

— В стороны! — скомандовал Вельх, сам выхватывая свой деревянный меч; Элейни отскочила, как и все остальные, и с пронзающей дрожью увидела, как медленно, величаво из-за спин в ужасе разбегающихся Герта, Маритты и Венала выплывает, простирая к Шестому длинные когтистые руки, Черная Тварь, начинающая слагать свое Заклятие.

— Ллейн, стой! — приказал Вельх; он явно колебался, решая, как реагировать на стремительно развивающуюся ситуацию, затем властно крикнул женщине и стрелку: — Отводите их в лес, к нашей поляне! — а сам прыгнул вперед, прямо к человеку, которого с шипением атаковала Черная Тень.

Пришедший остановился и стоял неподвижно, равнодушно вглядываясь в надвигающуюся на него Тварь; Вельх, не допуская промедления, атаковал ее сзади, всаживая в полупрозрачную спину свой клинок.

Холод бросает тебя вперед — ты раскрываешься, раскатисто вещая идущие изнутри строки непобедимого, неодолимого Удара, который сомнет, прорвет, сметет и уничтожит все возможные прикрытия и защиты, способные скрывать душу и тело смертного существа; ты плавно, медленно и неотвратимо выгибаешься, готовя силы для единственного, мгновенного броска смертельного заклинательного Копья, — и вдруг перед тем, как сказано последнее Слово, названо последнее Имя, должное стать наконечником разящего броска, — ты, видящий свою бессильную жертву насквозь, сталкиваешься с царящей внутри нее абсолютной, тянущей пустотой и осознаешь, что не способен понять и Именовать ее!..

Тут же сзади в спину вонзается живая, пульсирующая боль — тебя пронзает Живое, корни которого начинают струиться по телу, причиняя адскую боль.

Ты разворачиваешься, понимая, что не в силах бороться с преградой кромешной пустоты, и пытаешься сомкнуть Холод на атакующем тебя… но он слишком искусен.

Его атаки стремительны, а защиты совершенны. Ты получаешь удар за ударом, ненавидя его, презирая это уязвимое, слабое смертное тело, понимая, что лишь случай наградил его оружием, способным причинить тебе боль, но не в силах ничего с этим поделать, — и в миг предсмертной агонии, когда Жизнь раздирает все твое существо, ты можешь лишь восхищаться его Мастерством.

Ты кричишь, стенаешь, плачешь от боли, не в силах умчаться прочь, потому что сила, хлещущая из его спутницы, удерживает тебя на месте, и в самый последний, кроваво-белый момент, когда жуткая боль раздирает твои бессмертные душу и тело, ты внезапно видишь интерес в до того равнодушных, пустых глазах и понимаешь, что сутью твоей жертвы является такое же великолепное Мастерство.

Ты бросаешься вперед, силясь выкрикнуть последнее, наиболее значимое слово своего Удара, Истинное Имя стоящего перед тобой — и даже начинаешь произносить его, — когда чувствуешь второй молниеносный прямой удар в спину — и Свет разверзается перед тобой, принимая тебя в свою спокойную непостижимую глубину.

Посланница удерживала Тень, растрачивая на это последние силы надорванного, измученного тела, и как только Вельх расправился с Тварью, она осела на землю бессильным мешком, не в состоянии чего-либо предпринять, едва удерживающая ускользающее сознание.

В следующее мгновение она почувствовала четкий и ясный возглас Хромого, который с дикой радостью в голосе сообщил: «Он больше не пуст! Шестой оживает! Я вижу его!» — а затем сквозь наваливающуюся темноту рассмотрела изменившееся, одухотворенное решимостью и властью, внутренне темное лицо Шестого и окончательно убедилась, что больше он не является Пустым.

Последним ударом отправив Черную Тварь во мрак породившей ее Преисподней, Вельх обернулся, чтобы оценить происходящее.

И долю мгновения непонимающе смотрел на то, как высокий, вровень с ним, Шестой, пристально глядя на него, поднимает свой меч и выбрасывает его в колющем ударе острием вперед.

Девочка где-то слева и позади пронзительно закричала, предупреждая его; Гленран неестественно резко рванул деревянный меч вперед — и уже серебрящимся, истончающимся, стальным лезвием встретил и отвел в сторону направленный точно в сердце удар.

Они закружились, каждую секунду атакуя друг друга и парируя эти атаки, уворачиваясь от них, перемещаясь по кругу с неистовыми скоростью и умением.

— Дьявол! — воскликнул Гленран, едва успевая отбить сказочный по своей красоте удар и наполняясь смешанным чувством ужаса и восхищения — этот человек бился, кажется, не хуже, чем он сам!.. И он продолжал беспрерывно, ошеломляюще и смертельно опасно атаковать.

— Назад! В лес! — закричал он остальным, криком пытаясь ошеломить противника, прыгая в сторону, перебрасывая меч в левую руку и необыкновенно быстро проводя стремительный, хитроумный удар с левого края, преодолевая защиту Шестого, как перехлестывает через высокое препятствие несущаяся вперед неостановимая вода, но меч телохранителя встретился с гардой короткого клинка, и безумный, сосредоточенный, зловеще мрачный воин, двигаясь ему навстречу, тут же нанес почти прошедший удар по вытянувшейся, еще не совсем убранной с линии атаки левой руке Гленрана.

Телохранитель отшатнулся, проворачивая скрещенные клинки, пытаясь выдернуть оружие у противника из рук, и едва не получил одно-единственное, легкое, как смерть, касание в шею.

Отскочив, парируя возможные преследующие удары кратким Восходящим Щитом, боковым зрением он увидел, как юноша-маг рывком поднимает распластавшуюся на траве Посланницу, начиная тащить ее к лесу, как карлик хватает за руку ошеломленную зрелищем происходящего жрицу, и как внезапно оказавшийся в поле зрения Ллейн, зависший в полушаге от земли, натягивает лук, готовясь выпустить стрелы в упор.

— Хватит! — крикнул он противнику, который продолжал необыкновенно, мастерски, захватывающе атаковать. — Остановись! — но тот лишь мгновенно поднял на него свои яркие, черные глаза, свое мрачное, с крупными, жесткими чертами лицо, на котором отпечаталось растущее полубезумное восхищение, и, прыгнув вперед, едва не пробился сквозь веерную защиту Гленрана, сбив того с ритма и заставив резко, бездумно и стремительно отступать.

— Дьявол! — крикнул Гленран, отскакивая, ожидая второй серии, но Шестой вдруг изменил направление, резко бросившись на Ллейна, отбив на ходу первую из его стрел и заставив лучника резко, теряя прицел, взлететь, а затем одним прыжком в бок догнал отступающего Гленрана.

— Дьявол! — ошеломленно выкрикнул Вельх, едва успевая парировать четыре атаки, уместившиеся в один-единственный боевой миг. — О Дьявол!..

И вдруг, встретившись с сосредоточенным, глубоким и чистым взглядом нападающего, остро и ясно ощутил всю глубину, весь странный и страшный смысл происходящего.

— Стой! — хрипло закричал он, но теперь уже обращаясь к Ллейну. — Не стреляй!

Безымянный воин резким косым ударом срезал вторую стрелу эльфа, рассекая ее надвое, но вторую, пущенную в тот самый момент, когда Гленран отдавал свой приказ, отбить уже не успел.

Вельх, еще кричащий «Не стреля-а-ай!», судорожно выгнулся, выставляя руку с мечом вперед, и, глазами не успевая разглядеть размытое, скользнувшее мимо него острие немыслимо-быстрой стрелы, с яростной болью, пронзившей кисть, все-таки отбил ее.

— В лес! — хрипло и повелительно крикнул он. — Отступайте в лес!

Именно в этот момент земля под ногами людей начала мелко, встревоженно дрожать, а затем всколыхнулась одним мощным, громовым ударом.

Оцепеневшая Элейни неподвижно наблюдала, как кружатся, скачут двое бьющихся людей, как вскрикивает, стонет и скрежещет сталкивающийся, трущийся друг о друга, взвизгивающий при резких разводах металл обоих мечей, как сыпятся во все стороны яркие, хорошо заметные в сером рассвете искры, как оба воина резко вдыхают и выдыхают, нанося и парируя удары, и медленно, постепенно начинала понимать, что происходящее имеет какой-то странный, мистический, недоступный ей смысл.

Она еще силилась понять, что же это значит, когда почувствовала, как руки Герта отрывают ее от земли, и увидела, как стремительно приближаются лесные заросли.

«Нет! — мысленно воскликнула она. — Я хочу увидеть!.. Я должна понять, кто!..» — но в этот момент почва под ногами Герта ощутимо вздрогнула, как от невероятно мощного удара снизу, он упал, выпуская Элейни из рук, земля с сокрушающей силой ударила ее прямо в лицо, — и Тьма, распахнувшаяся перед ней, поглотила этот крик.

24

Гленран отступал. Время, данное им Ллейну и остальным для бегства, уже истекало. Он понимал, что долго этот бешеный, стремительный, смертельный и невыразимо прекрасный поединок продолжаться не может, — он должен закончиться неминуемым увечьем или мгновенной, брызжущей алым смертью одного из них.

Но одновременно с этим, все безудержнее и сильнее, его захлестывали учащающиеся волны растущего нутряного, бессознательного восхищения происходящим; сталь звенела, искры сыпались во все стороны, мысли не успевали за атаками, выпадами и парирующими ударами, направленными всходами и отскоками; неравномерный, неритмичный, но очень синхронный звук вдохов-выдохов, топчущих землю, траву и камни сапог Вельха и босых ног нападающего, — все это отпечатывалось в сознании Гленрана, застывая там и постепенно превращая его в существо, сутью, выражением и целью которого был нескончаемый поединок до самого конца.

Смертельно опасный, сводящий мускулы и щекочущий нервы всего тела, танец начинал сводить Гленрана с ума.

Еще никогда он так не дрался — бездумно и в то же время одухотворенно, охватывая непривычно развернутым сознанием всю палитру происходящего, и медленно, но верно превращаясь в идеального, не допускающего ни единой, даже мельчайшей ошибки, Ангела Войны.

Противник его, демон в черном обличье, бился столь же вдохновенно и страстно.

Скользя на грани помешательства, не имея ни сил, ни желания остановиться, все более убыстряя поток своих отражений и атак, все яснее понимая, что скоро, уже скоро земля и трава окрасятся кровью одного из них, воин все более четко осознавал, что бьющийся с ним человек, сначала всецело поглощенный созданием, рисунком поединка, теперь стремится именно к его развязке.

Атаки его становились все более точными и конкретными, уже не столь красивыми и даже не столь опасными, и Вельх внезапно понял, что его противник, доселе погруженный в мистический транс, теперь медленно, с каждым ударом меча приходит в себя.

Телохранитель быстро ощутил, как преимущество, вызванное бездумными, совершенными атаками Шестого, исчезает, и как этим боем медленно, но верно начинает овладевать он.

Длина друидского меча теперь ярко работала на Гленрана, и противник Вельха начинал отражать направленные на него атаки с трудом.

Кроме того, оба, сверхчеловечески тренированные, очень выносливые и сильные, теперь начали довольно быстро выдыхаться и уставать. Но ни один из них не прекратил поединка. Вельх начинал догадываться почему.

Каждый удар значил слишком многое, каждый поворот руки мог нести с собой смерть, а потому Гленран до сих пор не мог выхватить из ножен кинжал, практически предрешая таким образом исход этого поединка; не мог он и броситься назад, улучив для этого лишнюю секунду, потому что знал — будет мгновенно настигнут. И наконец, он не мог сказать, кто из них двоих ослабнет быстрее. Это делало исход поединка непредсказуемым.

Однако в стремительном водовороте отступов, шагов, прыжков и атак бывший телохранитель Наследного Принца Вельх Гленран, которого, сравнивая с покровителем воинов, Раданом, называли «Мечником», не мог позволить умереть ни своему таинственному противнику, на котором, возможно, вязалась разгадка тайны Открытия Врат, ни к тому же себе, а потому он наконец-то решился на один воистину отчаянный и рискованный шаг.

Лезвие чужого клинка свистнуло, легко вспарывая кожаный доспех, самым острием входя в левую руку Вельха и замедляясь, Гленран, стиснув зубы, вывернулся, разбрызгивая капли крови по сторонам, выпуская из рук меч и не останавливая начатого движения, шагнул вперед, ударом расходящихся в стороны рук проламывая сильную, но запаздывающую защиту вскинутых, сводимых друг к другу локтей противника, оказываясь вплотную к нему и ухватывая руку с оружием своей раненой, но все еще железной рукой; одновременно с этим он приподнял правый локоть, как бы атакуя кулаком в лицо, а на самом деле открывая противнику единственную возможность — выхватить его кинжал, и сильно ударить им точно в незащищенный бок.

Шестой сделал это. И Вельх, пораженный кратким, мощным ударом малого друидского клинка, как подкошенный, упал на землю.

…Как он и ожидал, вслед за этим случились две важные вещи. Во-первых, деревянный кинжал так и не превратился в стальной, а потому отозвался лишь болью отбитого ударом тела. Во-вторых, пелена транса спала с глаз «победившего» тотчас и полностью.

Застыв на мгновение, он внимательным, напряженно удивленным и непонимающим взглядом наблюдал за встающим с земли Гленраном. И телохранитель, взирая на него в ответ, ощутил поднимающееся изнутри удовлетворение. Впервые столь спокойное и сильное за последние несколько нервных, напряженных лет. Ощутил, что теперь, после этого неожиданного боя-сказки, его с этим человеком связывают узы куда более крепкие, чем обычная дружба. Они оба были на расстоянии удара Косы, и оба выжили при этом; такое случается не каждый день…

Но было и третье, на что и Вельх, и стоящий перед ним воин сразу же после окончания поединка обратили внимание, — потому что не обратить на это внимание мог бы только летающий над землей слепой.

Вся почва вокруг них, кроме довольно широкого, шагов в десять диаметром, круга, была вздыблена, и по ней до сих пор прокатывалась стихающая дрожь.

Последний удар, совпавший с окончательным приходом в себя Прошедшего Врата, отзвучал, и теперь оба с изумлением и растущей тревогой рассматривали окружающий изломанный пейзаж.

Взбаламученная река постепенно успокаивалась. Грозовые облака у них над головами расходились, пропуская лик уже практически взошедшего Солнца. И даже трещины, избороздившие тело земли вокруг нетронутого места поединка, трещины, из которых тянуло жаром и светило расплавленной лавой, постепенно закрывались, зловеще клокоча.

— Что это? — с глубоким ошеломлением спросил Вельх, вставая, изумленно думая «как же мы это не заметили?!», но ответа, понятное дело, не получил. Его недавний противник молчал, внимательно оглядываясь по сторонам. Затем, встретившись с Вельхом мрачным темным взглядом, просто пожал плечами.

Наконец, по прошествии примерно тридцати молчаливых, заполненных приходом в себя секунд, на вздыбленную, распаханную, исходящую паром и жаром землю из-под суровых, всклоченных небес полился сильный холодный дождь. Чрезвычайно быстро перешедший в настоящий ливень.

— Вот Дьявол… — устало сказал Вельх, вздрагивая от холода, отрывая от рубахи часть подола и начиная перетягивать кровоточащую руку, а закончив с этим, повернувшись в своему недавнему противнику и подойдя к нему шага на два, добавил: — Ну и кто же ты такой?

— Фрабар, — устало, несколько неуверенно, но все так же мрачно глядя на телохранителя, ответил тот. — Меня зовут Фрабар.

— Вельх Гленран. Давай выбираться отсюда и искать наших. Ч-черт, льет-то как!

— Где мы?

— Ты что-нибудь вообще помнишь? — спросил Вельх, подбирая свой деревянный меч и бережно его гладя, пытаясь одним прикосновением выразить переполнявшие его благодарность и удовлетворение. Ему показалось, что клинок едва заметно потеплел. Однако струи сумасшедшего ливня, стремительно заполнившего все окружающее пространство и уменьшившие видимость до пары шагов, тут же остудили его.

— Помню, как был убит, но не умер. Нет, как не успел парировать… и как рядом ударила молния.

«Не успел парировать? С кем же он дрался?!» — изумленно подумал Вельх, качая головой.

— А дальше? — спросил он, протягивая Фрабару раскрытую ладонь.

Тот понял, отдал кинжал и ответил:

— Дальше я бежал.

— Это я знаю. Почему ты бежал? Зачем?

— Кто ты такой? — подумав, ответил воин, останавливаясь и взирая на Вельха в упор.

— Вельх Гленран, — безмятежно ответил телохранитель, указывая в сторону леса, который темнел в противоположность чернеюще-сизой, всклоченной стрелами ливня полосы реки, — идем.

Воин двинулся вслед, но молчал.

Из расселин внезапно ударил сильный, яростно шипящий пар — вода все-таки проникла сквозь срастающуюся земляную коросту и дошла до погружающейся вниз лавы. Несколько десятков секунд было очень жарко.

Когда они преодолели полосы исковерканной земли, оказываясь у не менее изломанного леса, все постепенно стихло, и телохранитель повел Фрабара вперед, к поляне.

— Ты помнишь остальных? — спросил Вельх, насущной задачей и осознанным желанием которого было разобраться в происходящем до конца.

— Помню. Но смутно, потому что на них я не смотрел. Помню лучника наверху и тебя… Тебя лучше всех.

— Я тоже. — Вельх против воли усмехнулся, чувствуя себя выжатой тряпкой. Руки до сих пор ощутимо дрожали, в ногах скреблась подкашивающая слабость.

— Так вот, пятеро: молодой мужик, юноша, девушка, девочка и карлик — из мира под названием Кталл попали сюда, в мир наш, который называется Элида. А ты?

— Элида? — изумленно спросил воин, останавливаясь. Слезы дождя текли по его темному, мрачному и властному лицу. — Другой мир?..

— Судя по всему, да, — успокаивающе ответил Гленран. — Эй, осторожно. Видишь, бурелом.

— И что?

— А я, лучник и женщина — отсюда. Мы искали вас, хотя узнали о вашем появлении всего четыре часа назад. То есть, когда вы появились… я имею в виду, что за это короткое время мы сумели объединиться, — вернее, нас сумели объединить…

— Может, объяснишь попроще?

— Хм… Да я, собственно, уже все сказал.

— Так кто ты такой?

— Погоди, — внимательно присмотревшись к напряженному, недовольному мрачному лицу, услышав его слегка раздраженный тон, спросил Вельх, — ты имеешь в виду, почему я так хорошо бьюсь?

— Да.

— Некоторые считают, что я лучший боец Империи.

— Империи?

— Империи Дэртара. Не путай с империями твоего мира… если они там у вас есть.

— Есть. Три.

— Надо же… Ты не сказал мне, кто или что заставляло тебя бежать. Что было там, куда ты бежал. Откуда у тебя меч — и все остальное. А мне надо знать.

Воин кивнул, признавая право Гленрана спрашивать, и ответил:

— Что-то влекло меня туда, вперед, сквозь лес, к Башне. Я не знаю, что это было. Просто я не мог не бежать — в этом была моя суть.

— Как затем в поединке?

— Да, я увидел, что ты бьешься, и понял, что битва — еще более мое.

— А что Башня?

— Не знаю. Там было озеро, кольцом окружавшее возвышающийся посредине лысый холм. Башня росла прямо из холма и казалась очень древней. Я вбежал туда — и на несколько мгновений потерял сознание. Но мне показалось, что там кто-то был. И что этот кто-то встал мне навстречу. Затем я ослеп. А очнулся, уже выбегая из Башни.

— Фрабар, — нерешительно спросил Вельх, помолчав, — а с кем ты бился… там? Кто смог тебя победить?..

— Хреновая погода.

— Угу. Ясно. Дьявол, как же льет!..

— Ты непременно схватишь простуду.

— Ха-ха. Да ты, никак, шутишь.

— Нет, мне холодно.

— A-а. Мне тоже. Боги, сколько же деревьев повалено! Вот этот, какой великан…

— Вижу.

— Наверное, теперь им еще тридцать лет расти. Или сорок… прямо, как на поляне, куда мы идем. Там, наверное, прошлось поветрие, которое скосило деревья, как солому. Примерно полвека назад.

— Грустный случай.

— Смотри, камни расколоты. Милосердная Элис, что же это было?!

— Не знаю.

— Понятное дело. Я бы сильно удивился, если б ты это знал.

— Кто такая Элис?

— Богиня милосердия, добра, света… В основном исцеления.

— Как Етим?

— Думаю, да… А кто такой Етим?

— То же самое, только мужчина.

— Почему бы и нет.

— Слушай, я хочу тебе сказать…

— Ну?

— Не вовремя. Но спасибо тебе, Вельх Гленран. Это был лучший бой.

— Не за что, Фрабар, — усмехнулся Вельх. — Представляешь, никогда не занимался этим с мужчиной. Это было великолепно.

Фрабар тихо и кратко рассмеялся.

— Сейчас дойдем до поляны, — успокаивающе добавил уже теряющий последние силы, выдохшийся Гленран, который желал только одного: спать, — наконец-то соберемся все вместе и сможем все нормально обсудить.

Но на поляне, скользкой и блестящей, светлой и сверкающей от льющегося дождя и сквозь тучи сквозящего все более яркого Солнца, никого не было.

25

«Ад, разверзнувшийся перед нами, взломавший землю и рвущий корни рушащихся деревьев, был вызван, как оказалось, всего лишь ответным ударом Хозяев Черных Теней, которых уничтожила доблесть отставшего от нас Вельха Гленрана, судьба которого до сих пор неизвестна, лучника Ллейна, коей по расе своей не человек, а эльф (от людей отличается, как он объяснил, наличием инфразрения, более острым зрением и чутким слухом, а также расовой красотой; интересно, есть ли связь между эльфами этого мира, Элиды, и нашими легендарными Высокими?), и, конечно, Вайры, которая, судя по всему, обладает очень сильным врожденным и впоследствии хорошо развитым даром псионика, а также одной из братства Отверженных, которые все такие.

Теперь возвращаюсь к происшедшему.

Он должен был убить нас, этот вал черной, ломающейся земли, из трещин которой поднималось жестокое, безжалостное пламя, но были Трое, которые остановили его.

Никто не видел их, кроме меня, да и я лишь случайно пойманным мгновением запечатлела три силуэта высоких, облаченных в белые одежды людей, лица которых показались мне лицами вечных духов Природы; эти трое, явленные мне на миг, одним своим появлением обуздали буйство стихий, и мне оставалось лишь возносить молитвы Милосердному Етиму да здешней Целительнице Элис, одной из Троих Творцов, создававших этот мир, — она в общем-то имеет много общего с Богом, которому я поклоняюсь, а потому было бы проявлением крайней непочтительности не обратиться к Ней хотя бы с искренней благодарностью.

Но снова о происшедшем: когда все окуталось пеленой горячего пара, бьющего из раскалывающейся земли, и я уж было распрощалась с жизнью, тут же увидела возникших в разрыве бури Троих, и через несколько мгновений все стихло. Последний удар сотряс несчастную землю — и пар рассеялся.

Каково же было наше удивление, когда мы узрели, что со всех сторон нас окружает непроходимый, величественный и совершенно неповрежденный лес!

Ну а затем Хозяйка-Судьба спустила на нас ярость проржавленных небес. Ливень был, что надо, такой можешь в жизни не увидеть.

Но через некоторое время и он кончился. Ллейн поднялся так высоко, как только смог, а когда спустился, сообщил, что мы находимся у самого подножия Та-гарди, величайших северных гор этого мира, и во все стороны, кроме севера, тянутся бесконечные, непроходимые леса.

Мы, продрогшие, усталые и обессиленные, повалились на землю и пролежали кто как попало пару часов, пока Ллейн и Герт ставили шалаши, разжигали костры и вообще занимались обустройством нашего временного жилища.

Потом, только потом встали и, согреваясь, кто как мог, просушивая над костром то одну, то другую деталь своей одежды, наконец-то согрелись и наелись вдоволь. То есть просто съели по яблочку.

Конечно, все заболели, даже девочка Элейни, которая, кстати, от удара о землю потеряла сознание, да так и не пришла в себя. Она постоянно бредит, чихает и кашляет, не приходя в себя, несмотря на то, что мы поместили ее в самое тепло, и на то, что Вайра, примерно восстановившая свои силы, уже несколько часов занимается ее лечением.

Остальные чувствуют себя неважно, но в общем-то вполне прекрасно. Яблочки, которые щедро раздал нам Ллейн, очень хорошо помогли восстановить силы.

Ну и, конечно, сразу же, как только все пришли в себя, даже я и ученик Венал, наиболее пострадавший от происшедшего и без того некрепким умом, участвовали в совместном разговоре Ллейна, Вайры и Иллама.

То, что нам рассказали жители Элиды, потрясло нас всех. Однако мои слова про виденных мною Троих были расценены Ллейном, как очень большая радостная новость, и он тут же объяснил, что Братья-друиды наконец-то пробудили Троих Отцов, которые, собственно, нас и спасли.

Затем наш лучник взял в руки какой-то амулет (в виде небольшого серебряного деревца, что очень удивило и еще больше обрадовало всех нас — ведь в Кталле оно тоже является символом каждого друида) и попросил некоторое время его не беспокоить.

Судя по всему, он связался с пославшими его друидами, потому что затем, когда пришел в себя, объяснил, что Теней послали скорее всего здешние Маги, объединенные в Конклав (вот чего, наверное, не хватает нашим!.. то есть я имею в виду только саму систему, а не то, что они решили убить нас, так и не узнав, кто мы, и что мы вполне можем быть друзьями и помочь им в их проблемах!). И что эта насланная на нас буря, как я уже упоминала, была послана ими, чтобы наверняка нас уничтожить после того, как провалили свою миссию посланные ими Черные Призраки.

Так как Отцы-друиды вмешались, Ллейн предположил, что по их воле Лес перенес нас намного ближе к Камню Времен, которого мы были посланы достигнуть, чтобы ответить на наши вопросы и на вопросы самих Братьев и Отцов.

Вся эта друидская семья, как мне кажется, хочет нам только добра — то есть друиды здесь нормальные, хорошие. Однако сам факт того, что мы попали в этот мир из Кталла через эти таинственные Врата Небес, говорит о многом, и необходимо поскорее его исследовать, чтобы никаких тайн не осталось, а то от них одна неуверенность, да еще и ученик Венал постоянно пребывает не в себе, словно ударился головой о камень.

Тем более что, как сказал Ллейн, что-то грядет не очень хорошее для всего этого мира, и мы, вполне возможно, были посланы Богами, чтобы помочь.

В этом случае я готова отправиться к Камню в любой момент — да мы, собственно, только и ждем, когда девочка Элейни придет в себя.

Ллейн сказал, что его гипотезу о переносе близко к Камню подтверждает тот факт, что связь, к которой он прибегнул, чтобы обратиться к пославшему его, была очень слаба. Согласно легендам, этот Камень искажает и делает невозможными вблизи себя любые, как выразилась Вайра, „искажения полей“, а потому ни получать божественные силы, ни магичить там невозможно. Иллам предположил, что Камень продуцирует мощное поле антимагии, но суть происходящего от определений не меняется. Так что чем ближе мы будем к нему подходить, тем труднее будет даже летать. Я имею в виду, конечно, Ллейна с его поясом полетов, так как никто другой из нас летать пока не может.

А сейчас, заканчивая свое повествование, я наблюдаю за тем, как Солнце взошло в зенит (на него аж смотреть невозможно) и как до ужаса уставшие, все, кроме Ллейна, начинают укладываться спать.

Итак, на сем пока. Продолжу, как только смогу. 17 сентября четыреста… Етим Милосердный, что я пишу! Сейчас спрошу у Ллейна, какое же число и год здесь. Наверное, уже ноябрь!

Оказалось, восемнадцатое июля. Просто дальний север, вот почему так холодно. И год двести пятьдесят девятый по Всеобщему Летосчислению. А не наш четыреста сорок седьмой эпохи Трех Империй…

В общем, тоска. Но, может быть, это хотя бы кому-то нужно?..»

Маритта отложила записную книжку и чернильный карандаш. Зевнула, прикрыв рот рукой. Еще раз посмотрела в сторону так и не приходящей в себя Элейни, которая сейчас громко застонала, говоря что-то типа: «Где же он?..», и подумала, что нужно будет еще раз, уже в пятый, попробовать обратиться к Милосердному Етиму, потому что смотреть на страдания бедной девочки больше невозможно.

С этими мыслями она бы и уснула, не случись девочке Элейни неожиданно прийти в себя.

Она привстала на сооруженном для нее возвышении, сбрасывая с себя теплый плащ Герта, и дикими глазами оглядела всех.

Вайра, измученная больше остальных, уже крепко спала, как, собственно говоря, и Герт, Иллам и Венал, а потому жрица, сбрасывая сонливость, радостно помахала девочке рукой, сделав одновременно негромкое: «Т-с-с-с!», встала со своей лежанки и, поправив платье, сдвинувшееся на худых бедрах, с сонной, но радушной и приветливой улыбкой направилась в сторону испуганной одинокой Элейни.

Элейни пришла в себя, чувствуя, как болят лицо и плечо. Она помнила, как крепко ударила ее земля, а потому сразу же, придя в себя, подумала, что у нее теперь сломан нос и что она теперь навсегда уродина.

Но не эта мысль заставила ее чуть ли не со вскриком вскочить. Девочка по-прежнему ощущала тянущую, высасывающую силы и нарушающую стройность мыслей пустоту. А еще она, как ни старалась, не могла мысленно представить ни образ Вельха, ни его противника, выходца из Кталла, а значит, ее земляка. Элейни с ужасом подумала, что оба мертвы, — именно эта мысль и разбудила ее, и заставила вскочить.

Лицо болело, в плече зудело и чесалось. Она с тревогой озиралась по сторонам. Все были здесь, кроме Вельха и Черного Человека, и все спали. Хотя нет — Ллейн, сидящий к ней спиной возле костра, наверное, дежурил.

Вокруг был невиданно красивый, спокойный и величественный лес. Высокие светлые и темные стволы уходили вверх, раскидывая мощные кроны, реже лиственные, чаще хвойные. Земля была устлана ковром шишек, жухлой листвы, желтых и зеленых иголок. Пахло хвоей. Яркое солнце светило прямо сюда, а потому, наверное, девочке не было холодно. Но в воздухе ощущалась свежесть, даже сырость, и Элейни поняла, что пока она была без сознания, прошел дождь.

Краем глаза она заметила, что с другого края поляны к ней направляется с застывшей улыбкой на лице усталая, измученная Маритта. Почему-то в груди стало тепло, и Элейни улыбнулась в ответ.

— Больно, дитя? — участливо спросила жрица, подходя ближе, и Элейни отметила, что диск с выгравированным и покрытым эмалью святым символом Етима — руки, между которыми теплится светлый огонек, — она убрала под одежду. Девочке стало очень жаль жрицу, которая осталась одна, без помощи и внимания всегда поддерживавшего ее Бога здесь, в чужом и таком враждебном мире.

— Совсем не больно, — ответила она, — только… я теперь, наверное, буду такая уродина! — всю ее заполнила тоска и жалость к самой себе, от которой девочка едва не расплакалась.

— Ну-ну, дитя, — успокаивающе заметила Маритта, присаживаясь рядом и поглаживая темную головку своей очень тонкой рукой, — не плачь. Ты выглядишь совсем неплохо. Всего лишь два синяка и три ссадины занимают примерно половину лица. Левую, между прочим, половину, так что к нашим мужчинам, особенно к Герту, — она улыбнулась, — можешь поворачиваться правой. И к тому же примерно через две недели все это пройдет. Не останется и следа.

— Правда?

— Конечно, правда.

— А вы… не можете попросить… Ой, извините. Какая же я глупая, забыла!.. А где мы? Как мы здесь оказались? — заторопилась она, стараясь перевести разговор на другую, нейтральную тему.

— Ну что ты, — снова улыбнулась жрица, — ты очень умная девочка. — Она быстро рассказала Элейни, как они сюда попали и что было вслед за тем, и добавила: — А попросить я действительно могу. Тем более что как раз собиралась это сделать. Погоди-ка минутку.

Она повернулась к Элейни спиной, вытащила из-под платья свой символ, взяла его двумя руками и, наверное, закрыв глаза, погрузилась в молитвенный транс.

Элейни, тактично стараясь не мешать, отвела взгляд и уставилась в небо, рассматривая легкие, чуть заметно клубящиеся и быстро смещающиеся на запад облака. С востока дул сильный ветер. Здесь, рядом с огромными, чернеющими за несколькими рядами деревьев скалами, почти отвесно уходящими далеко наверх, он почти не ощущался, но наверху, кажется, буйствовал вовсю.

Облака плыли и плыли, меняя форму, а Элейни все смотрела на них. Ей было очень и очень грустно. В детстве она мечтала стать магом, а еще мечтала о хорошей, доброй семье. Или хотя бы о ком-то, кто мог бы ее любить. Но мечтам ее не суждено было сбыться, потому что приставания большинства встреченных ею юношей, мальчишек и мужчин нельзя было назвать любовью, а магов она вблизи так в жизни и не повстречала. Венал составлял исключение, опровергающее все ее представления о том, каким должен быть нормальный маг.

Теперь же чья-то воля или случайность перенесла ее сюда. Ради чего? Ради того, чтобы снова продолжились скитания, чтобы опять никому не нужная Элейни со своими глупыми мечтами снова и снова получала по лицу? Ее била мачеха, бил отчим, били брат и сестра, бил пытающийся насиловать мужчина, которому она доверяла, которого она почти полюбила и от которого помчалась, словно ветер, не думая ни о чем, кроме того, что скоро добежит до реки и окажется в холодной глубине…

Здесь ее уже била дрожь порожденного беззащитностью страха, Черная Тень и яростно вздыбленная земля… что же поднимает кулак впереди?

Облака плыли вперед и вперед, безмятежные, дивно красивые, местами розоватые, местами сероватые, местами ватно-белые, гонимые свободным и чистым от унизительного страха ветром. Элейни смотрела на них и видела, как они меняют форму.

Как превращаются из моря неспокойных, рваных волн в быстрокрылых вольных птиц, затем в Единорогов, скачущих по небесной глади, и наконец, в людей с длинными, белыми крыльями, гибкими телами пронзающих небеса… А затем она увидела, как против гонящего их жестокого ветра, они останавливаются, застывают на миг, слагаясь в занимающее полнеба прекрасное, умиротворенное Лицо.

Женщина, сильная и спокойная, смотрела на нее сверху краткий, пронизывающий миг, и ярко пылали ее глубокие, небесно-синие глаза.

Затем все исчезло, и только память об этом взгляде осталась в сердце Элейни навсегда. Завороженная, она пришла в себя и опустила расширенные от изумления глаза.

Маритта повернулась к ней и посмотрела на нее удрученно, виновато.

— Ничего, — прошептала она, опуская руки, — совсем ничего. — Кажется, она готова была разрыдаться от огорчения и обиды.

— Постойте! — срывающимся голосом воскликнула Элейни. — Но есть же… Она! Почему вы не просите Ее?

Жрица внезапно побледнела, затем покраснела и, обернувшись, проверяя, не слышит ли их еще кто, удивленно и тихо ответила Элейни:

— Вообще-то я думала об этом, но… кто я такая, чтобы чего-то просить у здешней Богини, тем более одной из тех Троих, что творили этот мир?..

— Вы попробуйте! — с жаром воскликнула Элейни, в которой впервые за очень долгое время зажглась маленькая, горячая звездочка, мимолетным, но таким ярким счастьем обжигающая, щекочущая солнечное сплетение. — Вы обязательно попробуйте!

Жрица недоверчиво уставилась на нее, при этом неосознанно шевеля губами, уже складывая пробную молитву.

— Милосердная Элис, — тихонько шептала она, уже глядя сквозь Элейни, как будто была здесь совсем одна, — лишенная просветления, оставленная пониманием, покинутая вечным-незыблемым, — прошу тебя о созидании, о доброй помощи; все, что имею, к твоим стопам слагаю, верой и правдой служить готовая, — тем, кто в несчастии, в горе и в болезни, — их исцеляя, прилагая все силы к восстановлению добра и справедливости; Мать зеленого края и солнечного света, прошу, на мою молитву откликнись, пролей на рану непонимания бальзам мудрости, — помоги!..

Она застыла, едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону, с распахнутыми глазами, с выражением ожидания и очень заметного волнения на лице.

Элейни восхищенно вздохнула: она, слышавшая рассказы о творящих чудеса, знала, что они подразделяются на Магов и Жрецов, но всегда, согласно этим рассказам, считала, что жрецом быть просто. Не нужно искать пути — лишь попроси, и они откроются тебе. Но о том, что просить нужно правильно, изобретательно и точно, а значит, иметь в себе, кроме искренности и желания полностью отдаться Служению, еще и душу поэта, она никогда не думала.

У Маритты такая душа явно была. Плавные, певучие слова, хоть и проговоренные усталым, слегка охрипшим и в общем-то не очень ярким голосом, отпечатались в сознании девочки, и она восхищенно замерла, внутренне предчувствуя грядущий светло-солнечный Ответ.

И Ответ пришел. Огонек внутри символа Етима неожиданно замерцал чуть заметной теплой искоркой, оживая. И к ногам жрицы неслышно опустился маленький зеленый лист.

Благоговейно подняв его обеими руками, Маритта приложила листок к искорке, и он застыл, живой на розовато-белой эмали, посреди двух сложенных чашечками рук.

Затем она подняла голову, и Элейни поразилась, как сверкали ее одухотворенные, ласковые и счастливые глаза.

— Получилось! — прошептала жрица. — Благодарю тебя, Милосердная! Сердце мое теперь и с тобой!.. — Она повернулась к Элейни и, внимательно рассмотрев девочку, будто бы только что увидела ее, осторожно коснулась тонкими пальцами ее лица.

Элейни не отдернулась, хотя ожидала, что от прикосновения к огромному синяку будет больно. Больно не было. Наоборот, все тело наполнила спокойная, мягкая сила, которая беспрепятственно проникла и в руки, и в ноги, и в грудь, и в живот, оживляя измученное, избитое страхом и падением тело, и плавно стирая всякую усталость и боль.

— Благодарю тебя, Милосердная, — снова, уже спокойно и мягко, прошептала Маритта, на которую снизошло успокоение. — Спасибо за то, что теперь я снова могу целить. — Она кивнула Элейни, погладив ее по плечу, и, встав, незамедлительно направилась лечить всех остальных.

26

Вечером они во второй раз проснулись — уже полностью вылеченные дарованной Маритте благодатью Элис, выспавшиеся, отдохнувшие. Даже Ллейн, который дежурил практически постоянно, внял предложению совестливого Герта, и, уступив ему свой пост, смог поспать четыре часа.

Сейчас солнце, ало воссияв над бесконечным массивом Хельтавара, уже ушло за горизонт, и корона красных лучей угасла. Серое небо покрывалось россыпями частых, красивых мерцающих звезд, ветер усилился, стал пробиваться сюда, и все снова почти продрогли.

Костер помог им; они выпили горячей воды, разогрев ее с помощью походного котелка, притороченного к сумке путешествовавшего Иллама, съели по половинке яблока (больше у Ллейна ничего съестного не осталось, а охотиться он не стал, считая, что времени на это нет) и, посерьезневшие, уже полностью пришедшие в себя и заново кратко обсудившие свои идеи и планы, стали скоро собираться в путь.

«Ллейн попытался связаться с Братьями и получил указание направляться прямо на северо-восток, к горам Та-гарди. Там, считают друиды, и расположен Камень Времени, к которому нам следует обратиться, — торопливо писала Маритта, уже уложившая свой скудный походный скарб в тощую заплечную сумку. — Благодаря Етиму и Элис, а также маленькой Элейни, я снова обрела путь к вере, чему все остальные, особенно отчасти излеченная мною Вайра, которая совсем истощилась от постоянного использования своей Силы, очень обрадовались. Необходимо сообщить, что я (с огромной радостью и удивлением) обнаружила в себе способности не начинающего ученика, а жрицы третьей ступени посвящения, которой, собственно, и была, поклоняясь Владыке Живой Природы, Етиму.

Благословенная Элис явила мне свою мудрость и справедливость, за что я ей премного благодарна; теперь я постараюсь отблагодарить Ее истинным служением. Однако у меня совсем не хватает знаний о Ней, Ее интересах, правилах и уложениях, о Ее силах и вообще о подробностях веры, а меня так и переполняет искренний, живой интерес.

Ученик Венал (вот недалекий!) важно сказал, что все Боги и Богини лечения одинаковы во всех мирах, раз уж все это не сказки, и миров действительно множество, но ведь на то он и ученик Венал!

Однако, возможно, он и прав, потому что легкость, с которой я получила благословение свыше, говорит о том, что Етим и Элис действительно, должно быть, близки друг другу… Если сравнивать принципы веры, конечно!

Странно, но теперь — только теперь — я осознала, как мало знала о Боге, которому поклонялась. Конечно, я всего лишь начинающая жрица, тем более странствующая, не служащая в каком-нибудь из Храмов или монастырей, и много узнать о Нем не могла, но сейчас я пребываю в таком странном, подвешенном состоянии: пытаясь понять Милосердную Элис, я осознаю, что совсем мало знаю Вечно Юного Етима. Вот уж действительно странно!»

Делая вид, что греется у костра перед походом в дальний ночной путь, Элейни подсматривала жрице через плечо, чувствуя себя очень нехорошей девочкой. Однако совесть ее заглушали плохие предчувствия. Она никак не могла разобраться в том, что же все-таки происходит. Взрослые разбирались в этом без нее, не обращая на Элейни никакого внимания. И даже Иллам, раньше такой близкий, хотя бы всего лишь пару часов, теперь сидел угрюмый, постоянно размышляющий о чем-то. Кажется, очень недовольный, хотя никто, кроме Элейни, этого не замечал.

Интересовали ее также светловолосый лучник, который, к изумлению девочки, не был человеком, но не был также ни таленом, ни таэлом,{20} а просто — эльфом, и очень замкнутая, прямая, как меч, но одновременно с этим глубокая и таинственная Вайра, которую девочка ни почувствовать, ни понять не могла.

Хотя, впрочем, почувствовать теперь она не могла ничего и никого. Пустота, возникшая в момент появления темного воина, вышедшего из леса и напавшего затем на Вельха Гленрана, так и осталась в ней, вытеснив все остальное.

Интересовал ее и этот черный человек, и сам Вельх Гленран, который бился так, как вообще, наверное, не может биться человек, а только великий герой…

И вообще, ее интересовало, что же теперь будет с ней. Если слова Маритты и Венала, сходившихся во мнении насчет причин их появления здесь, в этом мире, со странным названием «Разделенная», были правильны, Элейни оставалось только гадать, зачем же здесь понадобилась она?

Маленькие девочки не спасают миры, которым грозит опасность. Тем более что есть сильные Герты, умные Илламы, поэтические Маритты и владеющие началами магии Веналы… А вообще-то чушь. В этом мире есть и могучие Вельхи, по сравнению с которыми Герт — подросток (Элейни зарумянилась, сама не зная отчего), и великие Трое, и, например, Вайра и Ллейн.

Зачем же тогда здесь они, дети Кталла?

Значит, все происшедшее действительно было волей слепого случая, и не было в нем никакого вмешательства Высших Сил, как уверенно считали Маритта и Венал. Да, этому миру грозит какая-то мрачная, зловещая опасность, но то, что шестеро прошли сквозь Врата, может быть абсолютной случайностью… Хотя ведь сквозь Врата вместе с ними прошел Темный Человек! И именно он почему-то оказался отделенным от них, его не пригнали на поляну к серому камню никакие злые птицы! А потом он дрался с Вельхом, дрался на равных, и сам был таким сильным, высоким… Элейни неожиданно покраснела, как маков цвет.

«Все, — безнадежно подумала она, когда остро и странно кольнуло в бешено заколотившемся сердце, — неужели это все?!»

Но, отогнав предательские мысли, продолжила свое размышление.

Если этот мрачный мужчина был таким особенным, что его поместили от всех отдельно, значит, он и нужен был здешним Богам для помощи в спасении спокойствия и мира. А все остальные попали сюда случайно, за компанию с ним — потому что очень хотели умереть или убежать.

Ей показалось, что вдали забрезжил свет истины. Но она даже подумать не могла, насколько сейчас была к ней близка.

«А может, в каждом из нас есть что-то, что не меряется с простой силой, не сравнивается с ней… И благодаря чему мы здесь и нужны?..»

Она задумалась над этой мыслью.

— Элейни, — негромко кашлянув, прервал глубокое размышление подошедший Герт, — мы отправляемся. Ты сможешь сама идти или тебя понести?

Элейни внимательно посмотрела на него, ловя и запечатлевая каждую черту его простого, широкого и светлого лица.

— Спасибо, нет, — ответила она, мысленно называя себя мерзкой сволочью и грязной стервой, — я очень хорошо себя чувствую. Пойду сама.

Теперь он абсолютно, совсем, ну ни капельки не привлекал ее. Потому что помимо него вокруг появились Ллейн, Вельх и Черный Человек. Поэтому Элейни с глубоким огорчением поняла, что она является мерзкой бездушной курвой, и настроение у нее испортилось вконец.

Мужчина кивнул, пожал плечами и отошел к остальным. Элейни закусила губу, стараясь сделать себе побольнее. Но затем услышала, о чем говорили взрослые. И, помимо воли, крайне заинтересованная, подошла к ним поближе, чтобы расслышать каждое слово.

— Верно, — говорил Иллам, отвечая на заданный кем-то из них вопрос, — вы правильно поняли мой намек. С самого начала, услышав о сложившейся ситуации, я начал анализировать ее и, сравнивая доступную информацию с собственным опытом, пришел к мысли, которую хочу огласить, дабы каждый смог ответить на мой вопрос по-своему. Я хочу, чтобы каждый знал, на что мы можем рассчитывать, в конце своего пути, и пусть даже это будут самые нереальные, фантастические гипотезы. Так всем нам будет легче. Вы согласны со мной?

Все энергично закивали. Иллам взглянул на Элейни, застывшую позади остальных. Очень странно мерцали его мудрые, холодные и чистые глаза.

«Ну? — спрашивал его цепкий, внимательный, пронизывающий взгляд. — А ты?»

«Да, — кивнула Элейни, предчувствуя новый страх и обжигающую сердце боль, — я согласна!»

— Мы направляемся к Камню Времени. Братья-друиды и Великие Отцы считают, что Камень — живое существо либо персонификация дружественной нам силы, и ответит на вопросы, разрешая грозящие нам противоречия. Куда делись спасший нас воин Вельх и Шестой, прошедший сквозь Врата, неизвестно. Кто пытался нас убить и зачем, так же покрыто мраком, что подразумевает возможность покушений на нашу жизнь в дальнейшем. Мой вопрос прост: связано ли происходящее в этом мире, непонятное, но многими предчувствуемое опасное и мощное Нечто, которое должно скоро возникнуть, ломая привычный уклад вещей, с тем фактом, что мы здесь, и с тем способом, с помощью которого мы попали сюда?.. Начнем с Ллейна и продолжим далее по кругу.

— Я не знаю, — мрачно сказал эльф. — Однако легенды, которые я слышал о Камне Времени, подразумевают судьбоносность каждого похода к нему.

Согласно старинной, зашифрованной и отчасти раскрытой версии Высших Эльфов, ушедших из Элиды после Войны Рас, часть которой я по соизволению Брата читал, Камень руководит фатальностью, Роком и неизменностью. Он никогда не вмешивается в происходящее, однако поставлен Силами Судьбы, превосходящими древностью Троих Творцов, чтобы наблюдать и хранить равновесие.

— Банал! — довольный собой, с усмешкой крякнул Венал. Никто ничего не ответил.

— Мне сложно объяснить вам все, что я знаю, ибо это займет время, однако все, что является важным, я выразил в сказанных словах. Принимать или отсеивать их — ваш собственный выбор. — Глаза эльфа блеснули холодом, когда он посмотрел на Венала. Тот глупо ухмыльнулся.

— Камень, — продолжила Вайра, внимательно посмотрев на Ллейна и согласно качнув головой, — является одним из мощнейших артефактов Элиды. Он никогда не появляется в одном и том же месте. Историческими хрониками засвидетельствовано пять появлений его до сих пор, лишь два позднейших из которых утверждены официальной гильдией историков Империи: непосредственно девятьсот девяносто восемь лет назад, перед тем как некто неизвестный сотворил Трое Врат,{21} одними из которых являются Врата Небес, и позже, всего двести пятьдесят девять лет назад, перед началом Вторжения Оркской Орды.

Если учитывать точно установленный и исторически доказанный факт, согласно которому люди пришли в этот мир через Врата Небес,{22} мы можем предположить, как сейчас это сделал наш Отверженный-Предсказатель, что вскоре Врата распахнутся вновь, и в Элиду хлынут волны нового Вторжения. Думаю, именно этого страшатся Маги. Мне кажется, именно поэтому они и послали на вас Убийц.

На лицах слушателей читалось ошеломление. Вайра косо взглянула на молчавшую, погруженную внутрь себя Элейни и, снова уткнувшись взглядом в непроницаемую, облегающую ее Тьму, сдержанно продолжила:

— Никто не может обнаружить Камень просто так; хотя аура у Него очень сильная, Он прячет ее, в то же время распространяя по всему миру, наблюдая. Но приходит день, когда Он решает, что необходимо появиться. Возможно, Боги заставляют Его, либо силы, нам не известные, — ведь, в сущности, что мы знаем о мире? — но Он не мог проявиться сейчас просто так. Не мог дать себя обнаружить Братьям и даже могущественным Отцам, хотя я не знаю пределов их сил. Раз он появился, и Ллейн получил указание, куда нам держать наш путь, значит, Он ждет нас. И в таком случае действительно: перед нами понимание, которое Камень может нам дать. Я не знаю, имею ли право отправиться в этот путь вместе с вами, но, если мне будет разрешено, я искренне почту это за великую честь. — Она замолчала и кивнула, давая понять, что сказала все.

— Кха-кха, — глубокомысленно заметил немного пришибленный Венал, — я думаю… — тут он почему-то взглянул на Элейни, словно ища у нее поддержки (она даже подняла голову, почувствовав его взгляд, и медленно, нерешительно кивнула ему), — я думаю, что мы здесь… призваны. Может, то, что мы из другого мира, поможет нам решить проблемы, которые слишком сложны для вас? — Он встретился взглядом с непроницаемым Ллейном и примирительно добавил: — Я имею в виду, что мы, может быть, сможем посмотреть на все со своей стороны и найти неожиданное решение… или еще как-нибудь, — торопливо закончил он.

— Так что ты думаешь про дорогу к Камню? — спросил Иллам, напоминая об основной цели своего опроса.

— Думаю, — невесело ответил молодой маг, — что там я наконец смогу понять, почему до сих пор не смог скастовать ни одного заклятия. — И внезапно, стремительно и неудержимо, ярко и мощно покраснел, опуская глаза. Уши его, чуть оттопыренные, светились в сгущающейся темноте.

Элейни поняла, почему он не бросал боевых заклятий при встрече с Тенями. По ее коже прошел озноб.

На несколько мгновений над поляной нависла тишина. Где-то неподалеку куковали на своем языке громкие, глуховатые голоса вечерних птиц, сплетаясь с тихими трелями дневных мальков, уходящих в сон, с трепетом крон и шелестом трав, запахи которых ползли по земле, петляли между кустами и стволами деревьев вместе с прозрачным сизым туманом.

Было холодно, волнующе темно, пугающе одиноко и очень свежо. Все молчали, погруженные в раздумья.

— Н-да, — задумчиво сказала Маритта, стоявшая следующей в кругу, — я думаю, что мы должны направиться к Камню. И ваши слова, уважаемые Вайра и Ллейн, еще больше убедили меня в этом. Я счастлива, что попала в этот мир, каким бы опасным он ни оказался для меня. Открыть для себя новую грань высокой Идеи, которой я всегда готова служить, — значит ступить еще на одну ступеньку в пути познания мира и исцеления его. Вечно Юный Етим, которому я служила с малых лет, я уверена, одобрил бы мою молитву к Милосердной Элис. А так как Она откликнулась на нее, я счастлива и готова отправляться в любой путь, который приведет меня к пониманию происшедшего… Мне очень хотелось бы познать великую Богиню, а также понять, чем связаны два наших мира. Возможно, — мечтательно улыбнулась она, — в конце концов Элида и Кталл будут соединены Вратами навсегда.

Нахохлившийся Венал, поначалу насмешливо кривящийся, теперь растерянно изнемогал: он не знал, как на это реагировать.

— Н-да-а, — протяжно сказал он. — Возьмут и поженятся! — и растопырил руки в разные стороны.

— Я, честно говоря, не умею говорить, — слегка смущенно, но решительно прервал его Герт, — но тоже согласен, что к Камню надо идти. Теперь, когда господин Ллейн одолжил мне отличный нож, нам будет легче защищаться. Конечно, жаль, что с нами нет господина Вельха, он лучший из воинов, которых я видал, но лучше идти к Камню, чем не идти никуда. Зла от Камня, наверное, не будет. Вот что я думаю.

— Хм, — задумчиво сказал Иллам, и по его голосу Элейни поняла, что никто из них, несмотря на подробные высказывания Ллейна и Вайры, так и не обозначил того, чего опасался манхана-мудрец.

— Ну а ты, девочка? — словно бы невзначай спросил он, кивнув в ее сторону и приподнимая тонкие брови.

— Вы правда хотите, чтобы я сказала об этом вслух, при всех? — спокойно спросила Элейни в упор.

Все застыли, услышав ее тон, замерли испуганно, настороженно и нервно. Они явно чего-то испугались — неожиданно для самих себя.

Карлик осторожно кивнул.

Элейни раскрыла рот. Затем закрыла его. В голове ее шумело. В груди кололо. Бок болел, словно после долгого бега. Ее слегка тошнило, и кружилась голова.

Затем она тряхнула головой, и все разом прошло.

— Я думаю, — решительно и громко, с энтузиазмом и важностью сказала она, — что, если мы можем помочь соединить Элиду и Кталл, надо быстрее идти! — и гордо кивнула.

Все расслабились. Расцвели улыбки, раздались смешки.

— Умная девочка! — воскликнул Венал. — Молодец! — и засмеялся, переглядываясь с Илламом, снисходительно и немного неестественно. С натягом.

Карлик с усмешкой кивнул ему, но, как справедливо подумала Элейни, отходящая в тень, насмешка в ней была предназначена совсем маленькой глупенькой Элейни.

Манхана подошел к ней через пару минут, когда Ллейн взлетел, сказав, что ближе к Камню вряд ли сможет сделать это, так что посмотреть дорогу нужно сейчас, Маритта преклонила колени рядом с кустом ежевики, испрашивая Богиню ниспослать частицу своих бесконечных сил, чтобы придать ягодкам свойство утолять голод и уменьшать усталость, а остальные разбрелись, молчаливо рассматривая красоту этого леса.

— Почему же ты не сказала им? — спросил он, садясь перед ней и с горькой улыбкой глядя ей в лицо.

— Я подумала, — честно ответила Элейни, — что они такие беззащитные, особенно Маритта, Герт и Венал. Может, я и не права. Так зачем их пугать?

— Попробуй испугать меня.

— Вы же знаете, — вздохнула Элейни, стараясь не смотреть в его блестящие умные глаза, — что я еще маленькая девочка… ой!.. — Она изумленно воззрилась на Иллама.

— Я буду щипать тебя каждый раз, когда ты начнешь строить из себя дурочку, — серьезно пообещал манхан, — лучше говори.

— Я думаю, — резко ответила она, вставая и возвышаясь над ним, стараясь придать своему шепоту мощь уже давно ощущаемой ею приближающейся темной, мрачной и смертельно опасной грозы, — что Камень Времени недаром носит свое название. Что мы недаром появились здесь. И что не просто так нас направляют к нему.

— Зачем же? — быстро спросил Иллам.

— Я не знаю, — опустив глаза, с отчаянием прошептала Элейни, по телу которой гуляла отвратительная, несдерживаемая, ненавидимая дрожь всегда, с самой смерти матери довлеющего над ней, снедающего ее — Страха. — Я не знаю! — всхлипнула она, ощущая, как слезы текут по лицу. — Пожалуйста, отпустите меня-а!

— Тише, — устало и тяжело сказал Иллам.

Он сразу постарел, осунулся. И Элейни, стершая слезы с удивленного, искривленного гримасой искренней жалости лица, на этот раз очень ясно увидела, что он действительно глубоко и неизлечимо болен.

— Тише, девочка, — сказал он, коснувшись ее руки своей маленькой рукой, — я понимаю тебя.

Он уже поднялся, чтобы уйти, когда Элейни схватила его за руку в ответ и горячо, перебивая текущие по лицу слезы, зашептала: — Мы придем к Нему, и если он хороший, то спросит, согласны ли мы помочь, а если плохой, то не спросит, но результат все равно будет один и тот же… — Она замолчала на миг, набрала побольше воздуха в сдавленную горечью и плачем грудь и закончила:

— Мы согласимся, и он отправит нас туда… тогда, когда мы должны будем и сможем помочь.

Эти слова обессилили ее. Она прижалась к Илламу, чувствуя, что из всех, с кем сталкивала ее судьба, этот хрупкий, подточенный невидимой болезнью старик — наиболее надежная и твердая опора, и еще немного сопела, успокаивая взволнованное дыхание.

— Умница моя, — негромко и с нежностью ответил Иллам, проводя рукой по ее волосам, — ты все правильно поняла. Камень перенесет нас в тот отрезок прошлого или будущего, в котором мы со своими знаниями и способностями действительно будем полезными. Понятно, что переносу могут подвергнуться не все, далеко не все, а лишь несколько. Возможно, лишь один. Поэтому я и хотел сказать это всем… но ты, наверное, права.

Он вздохнул, отвернулся от Элейни, поднял голову. Еще раз вздохнул, сотрясаемый неслышным, судорожным кашлем, который согнул его пополам. Затем, мягко погладив руку вцепившейся в него, полыхающей жалостью девочки, сказал:

— Слишком запутано, слишком глубоко и непонятно. Мы похожи на бегущих от опасности теней, бегство которых преследует кто-то великий и властный. Кто-то могущественный и чрезвычайно, непостижимо мудрый играет с нами, двигая нас, словно пешки на шахматной доске, это такая игра, малышка, там соревнуются черное и белое. А мы, пешки, несомые ветром, бегущие по подставленной дороге тени, не можем руководить своими действиями… Не можем пока. Потому что не имеем достаточно информации. Поэтому не стоит говорить о наших догадках вслух… Однако, дитя мое, все ли это, до чего тебя довел твой маленький, но очень подвижный и проницательный разум?

— Не все, — вздохнув, уже избавленная от страха и слез, ответила Элейни, перед мысленным взором которой пронеслись в мгновение ока сотни, тысячи, сотни тысяч бегущих теней, придвигаясь к нему, обнимая его, продолжая вдыхать приятный, немного пряный запах его шеи и волос, — еще про Камень. Про Серый Камень, к которому привели всех вас злые крикливые птицы на той поляне. От которого мы начали наш путь.

— Да, — медленно отстраняя девочку и кивая ей, ответил Иллам. — Но мы пока ничего не скажем им о Сером Камне. О Камне Времени, к которому нам нужно вернуться снова.

27

Он мчался сквозь густеющий, невообразимо древний и очень напряженный, взволнованный, мрачный Лес. Возвышающиеся впереди Горы, которые он чувствовал, провидел над сомкнутыми темно-зелеными кронами, звали его.

Он почти позабыл, кто он и откуда, как звали его усталую, больную мать и что сказал ему призрачный, спокойный и мудрый голос, когда он начинал свой стремительный, неостановимый бег.

Он мчался уже две недели, останавливаясь лишь днями, чтобы крепко, без видений, спать, восстанавливая силы. По пробуждению рядом с ним всегда находился куст лесных ягод или склоненная ветвь дикого яблочного дерева. Он быстро утолял голод и снова мчался вперед.

Бежать мальчишке оставалось уже недолго.

Глава третья

ГИБЕЛЬ ЖНЕЦА

И тогда ответила им девица: «Уж любому понятно, не элисовка я! Но и не Ардат Кровавой поклоняюсь. И не Властителю Тарегу, как вы решили. Не отгадали вы моей загадки, не поняли, кто жестокостью своей любого из них превосходит!» И ощерилась, аки зверь дикий. Крестьяне да древники от нее попятились, колья побросали, топоры повыранивали, да токмо поздно было. Руки свои к небесам грозовым воздевши, девица бесстыдная, лико ящур жестокая, прокричала: «Тармаамрат, мой родитель! Волю твою исполняя, ужас и страх в сердцах и душах сеяла! Теперь же, когда служение мое в этих местах кончено, приношу тебе жертву кровавую, людские страдания и бесполезные мольбы, их страх подколенный да крики беспомощные! Возьми же их жизни, оборви их нити, дай мне силы!» — кто с плачем в ноги ей повалился, кто бежать надумал, кто, последние силы от страха теряя, ползет, а девица та, алым пурпуром плаща размахивая, с вершины холма как закричит, будто демон громогласистый: «Молния! Пусть ударит молния силы твоей, Отец мой!»

И ударила молния. Жуткая, огненная, словно древо перевернутое разветвленная, каждого, что в жертву принесен был, настигая; в небесах засверкало, народ заголосил, дергаясь, угля давая, пища, концы отдавая, а девица на холме, платье скинувши, плясала — ну точно, порождение адское. А затем, как последний крик последнего убиенного стих, в небесах потемнело, загрохотало, и новая, огромная Молния в ее вскинутые руки прямо и двинула.

Завизжала девица, криком исходясь, завыла, кожу и волосья свои теряя, глаза лопнувшие свои собрать не в могуце, и, слышно было, как, сгорая, она дивно удивлена была. Кричала, мол, что же ты, отец единственный, за что меня-то?..

Так-то вот оказалось, что сама она загадки этой не отгадала. Кто жесточее всех на свете-то будет. А зря. Потому как Тармаамрат-ненавистник не токмо жесток, а еще и до корки предатель, никого не жалеет и из страданий чужих силу черпает.

И символ его не Молния, а Молнией пробитый Человек.

Франс Анатоль, «Три загадки Тармаамрата», из сборника «Народные Сказки и предания о Богах и жрецах»; издано в мае 1322 года; репринтное издание (специально для фонда) датировано 17 августа 29 года ВЛ; предназначено для любых категорий доступа, Библиотека Дэртара, первый холл.

Рыцарь резко обернулся. Солнце странно заиграло на его черных, украшенных травлением латах. Забрало его шлема было поднято, и каждый из столпившихся здесь обличенных властью послания стариков ясно видел суровый, пронизывающий взгляд его гневных глаз.

— Глупцы! — натянув поводья, сказал он. — Когда вы бежали сюда с юга, гонимые стихиями, правителями и жрецами за свои недостойные упоминания культы, что было вашим уделом? Низость и нищета, поборы, гонения, голод и скорая смерть! Вы выдирали друг другу глотки, чтобы напиться крови, сжирали своих детей!.. Потом же пришла Она, и только Ее воля дала вам возможность жить по-человечески. Теперь, утвердившись, отъевшись и набравшись наглости, вы заявляете, что не желаете проливаемой в Ее славу крови? Не желаете отдавать на казни своих людей? Не желаете посылать к нам своих мужей и сыновей?.. — Лицо его изменилось в жестокой волчьей усмешке, став еще страшнее, чем раньше. Он сдвинул ноги, и конь заплясал под ним, неожиданно огласив площадь сборов яростным ржанием.

— Я заявляю вам, что теперь уже поздно! Никто не прислушается к вашим истерическим крикам, к вашей нерешительной болтовне, к нестройным, испуганным стенаниям у ваших гнусных алтарей! Кровь — это цена за возвышение. Цена за существование в стаде людей. В нашем стаде. В стаде, которое пасу я.

А также цена — это подчинение. Мы взяли вас, дали вам право расти и развиваться. Право трахать ваших женщин и рожать ваших детей. Теперь ваше единственное право — отдавать свой долг. Отдавать, проявляя беспрекословное, решительное подчинение высокой Власти. Отдавать не деньгами, не вещами, не принятием Истинной Веры, а людьми. Жертвами и теми выбранными, кто в будущем станет их собирать, или сам обратится в пепел и кровь.

Старики безгласо молчали. Ветер качал деревья и травы.

Конь черного рыцаря неспокойно переступал с ноги на ногу.

Сам рыцарь горящим взглядом обвел стоящих перед ним беспомощных, пришедших бессильно умолять людей.

— Всех вас, — громко и жестко сказал он, — ждет наказание — за эти исполненные наглостью, пренебрежением, самоуверенностью слова! За желание отказаться от выплаты долгов. За презрение к милостям Той, что даровала вам все. Только один останется в живых. Тот, кто попросит о милости первым.

Старики молчали. Несколько из них переглянулись, сжали руки друг друга. Старухи оперлись на плечи своих постаревших мужей. Молчание стало зловещим. Рыцарь начал поднимать закованную в железо руку к багровеющему в закате небу.

И тогда гнетущего молчания не выдержал сопровождавший стариков одноглазый, искалеченный жизнью урод, возница, привезший их сюда. Стеная и плача, гримасничая и прося о милости, он выбежал на пустое пространство, отделявшее Черного Рыцаря от толпы.

— Пощади! — голосил он. — Не я, они привели меня сюда! Пощади! Я ненавижу их!..

Рыцарь не усмехнулся. Лицо его, темное от гнева, стало холодным и мрачным. Удовлетворенным.

— Возвращайся в деревню, — приказал он, — расскажи о том, что сейчас увидишь, — и продолжил поднимать руку.

Одноглазый, взвизгнув от страха, опрометью бросился по мощеной каменной дороге назад, в приречные Поселения. Рыцарь проводил его взглядом, а затем снова повернулся к неподвижным старикам.

— Вы не хотите платить, — тихо и зловеще молвил он, — не хотите понять. Считаете жестоким убивать слабых для того, чтобы воспитывать сильных, закалять из железа сталь. И не желаете преклонить колени, уткнуть морды в песок перед Той, кто в любой момент может стереть вас в порошок… — Они молчали. Только беззвучно и обреченно плакали некоторые из них. Но старики продолжали неподвижно стоять — хромые, убогие, лысые, сморщенные, прямые как палки или согнутые непосильным грузом прожитых лет, благообразные и неряшливые, одинокие или имеющие большие, крепкие семьи. Они знали, на что идут, когда отправлялись сюда. Вот только, думали они, не надо было брать сюда старух. Черт с ними, пусть бы выли, пускай голосили, но там, среди остальных, а не плакали от тихого отчаяния здесь, на горячем песке между Каньоном и Миртой, древней, священной рекой… Зря взяли. Ведь сразу было понятно, что бывший поселенец, теперешний Черный Рыцарь, увидев в толпе собственных отца и мать, даже глазом не моргнет. Уж точно.

Рыцарь еще смотрел на них, со зреющей во взгляде искусственно распаляемой злобой, с решимостью, крепнущей миг от мига, а затем воздел тяжелую руку высоко, как мог, и громко, решительно, с надрывом прокричал:

— Мать сущего! — Ярость раскрылась в его голосе, подобно бутону мгновенно расцветшего цветка, и ветер, взывая, подхватил его крик, эхом разнося его по Великому Каньону. — Величайшая и Прекраснейшая! Непобедимая и Справедливая! Ардат! Прими их пепел и кровь! — В глазах его блестели слезы, и никто бы не смог сказать, были ли это слезы горечи, или сладострастного религиозного экстаза; отголоски мощного, всколыхнувшего небо гласа настигли мчащегося, словно хромой ветер, горбуна, и, против воли обернувшись, он единственным глазом увидел, как раскрылся над замершей, сжавшейся толпой, алеющий зев, и как захлестала оттуда ливневыми струями багровая кровь, шипящая, словно кислота… И слышал слабые, мучительные крики наказанных Великой Матерью Сущего, одной из Творивших Мир, жестокосердной Ардат.

Одноглазый достиг поселений. И его захлебывающийся страхом рассказ был выслушан поселянами.

Утром следующего дня начался кровавый, беспрецедентный по своему размаху и жестокости обеих сторон бунт, который уже много лет спустя историки окрестили Мятежом Беглецов.{23}

Майя Вессе-Крайген, удостоенная Золотой Звезды; «Ярость Власти», роман. Впервые издано в январе 552 года, выдержал еще шестнадцать разнотиражных переизданий до конца; репринтное издание (специально для фонда) датировано 5 апреля 17 года ВЛ; предназначено для любых категорий доступа, Библиотека Дэртара, первый холл.

Контур алой руки полыхал на верхней грани алтаря ярко и кроваво, предвещая появление Властителя. Распростертый у черного камня человек прошептал последнее слово дарованной молитвы и замолчал, приподнявшись, вглядываясь в символ Власти и Смерти, рожденный жертвенной кровью в холоде мертвого камня. Мгновение спустя что-то неуловимо изменилось вокруг него: кажется, задвигались поднимающиеся из многолетней пыли — Тени.

Разрозненный красными отсветами мрак сошелся в неподвижную фигуру, укрытую плащом беспросветной темноты. Черный, дышащий молчаливым ветром балахон скрадывал отдельные черты, облекающий фигуру мрак скрывал Пришедшего, и разглядеть темное лицо было невозможно; но властное величие, окутавшее Его подобно живому плащу, не могло исходить от простого смертного, это понял бы каждый, впервые бросивший взгляд. Но те, кто мог бы увидеть Появление в заброшенном и мертвом месте, теперь больше не видели ничего.

Последний из живых в холодном каменном зале древней пещеры не пытался проникнуть взглядом сквозь густой покров облекающего фигуру мрака — он и так знал, КТО перед ним. И невидимая аура темной Силы властно давила на плечи, сгибая спину, рождая в груди неудержимую дрожь.

— Хайрэ, Властитель! — хрипло сказал стоящий перед алтарем на коленях, склоняясь в нижайшем поклоне; голос его заметно дрожал. Руки сами собой потянулись к наполненной чаше, заботливо укрытой тяжелым отрезом черного бархата, потянулись медленно и осторожно — их хозяин едва сдерживал тяжелую нервную дрожь.

— Все они здесь! — произнес он, не поднимая головы, протягивая чашу неподвижному изваянию из мрака, сошедшегося к его алтарю из темных углов комнаты, долгие сотни лет не видевших солнечного света. — Я предаю их Тебе… Как Ты и пожелал, я… — Голос человека внезапно сорвался, и недоговоренное потонуло в давящей тишине.

Руки, сжимающие каменную чашу, тряслись, и все свои силы человек тратил только на то, чтобы не расплескать темное содержимое; очень трудно было не поднимать голову, прижимая ее к ледяному полу. Правой половины лица он уже не чувствовал, и холодная боль поднималась все выше и выше. Но говорящий слишком хорошо представлял себе, что станет с осмелившимся глянуть в Лицо Мрака… без Его дозволения.

Внезапно тяжесть наполненной чаши сменилась невесомой легкостью; человек тихо ахнул от неожиданности и замер, так и не опуская рук. Лишь пальцы невольно трепетали, как холодные лепестки гибнущего цветка.

— ПОДНИМИСЬ, — невесомый и призрачный, неслышимый человеческому уху, знакомый лишь сердцу Призвавшего Тьму голос заполнил комнату, вновь и вновь отражаясь от непроницаемых стен. Сдерживая слишком громкое прерывистое дыхание, человек поднял голову, оставаясь на коленях. Хозяин Мрака опустил краткий взгляд на склоненного перед ним. И протянул ему чашу. Человек принял ее. Ощутил перемену в весе.

Она была пуста.

— ГОТОВЬСЯ познать наступление слабости. Грядут пустые, серые времена, и даже соломинка может сокрушить мощь растущей империи. Даже бессильный росток.

Голос медленно затих, нескончаемые его отражения опустились в многолетнюю пыль, припасенную временем и старостью этого зала. И преклоненный почувствовал, как исчезает сковывающая волю Сила, как отступает ледяное дыхание смерти.

— Властитель, — прошептал он, жадно вглядываясь в растекающийся, стелящийся по камню и теряющий форму мрак. — Я могу умертвить и других Преступивших. Всех до единого!..

«Оставшиеся слишком ничтожны. Но не надейся на долгий отдых: вскоре тебе предстоит долгое путешествие на север…»

«В Дэртар?! В Талер?! В Лерон?!» — Глаза преклонившего колени полыхали невысказанными вопросами; сердцем он чувствовал: в его действиях рождается и облекается плотью история Объединенного Союза, меняются судьбы тысяч и тысяч жизней. Он призвал в мир Властелина!.. Это повергало его в трепет, а вопросов становилось все больше.

— В сердце пустоши, — ответила колеблющаяся темнота, — нам предстоит пробудить мертвый прах к жизни… жди, — невесомый, пергаментносухой голос посыпался растрескавшейся каменной крошкой с полуразрушенной стены за алтарем, залитым кровью: в этой стене растворилась последняя из пришедших сюда теней…

…Как всегда после обряда, связанного с высшим напряжением духовных и телесных сил, Салегрин ощутил накатившуюся густым валом волну опустошения; в зрачках плавала мякоть раздавленных переспелых груш, хотелось уснуть и проспать ровно вдвое больше времени, чем понадобилось для подготовки к жертвоприношению.

Забытое за пять последних пустых лет жреческое вдохновение схлынуло, и теперь все сильнее ощущался запах остывающей крови и внутренностей, раскиданных по полу вокруг жертвенного камня. Визжащие голоса умирающих, бок о бок с которыми Салегрин принимал жреческий сан во мрачном Храме Отца, спрятанном далеко на юге в бескрайнем лабиринте черных скал, продолжали звучать у него в голове, умоляя, проклиная и захлебываясь болью. Он еще раз окинул усталым взглядом зал, ставший полем жестокой бойни, и темнота не смогла укрыть от него ни одной даже самой мелкой черты. Она отступила с опаской, опускаясь на колени перед тем, кто сотворил невозможное. А человек смотрел, постепенно успокаивая свои мятущиеся мысли. Ему хотелось запечатлеть в памяти дело своих рук, совершивших угодное Отцу. О прощении с их стороны он и не думал.

Мертвый Тирлех так остался лежать с распоротым животом, не доползши четырех шагов до выхода, правой рукой прижимая вылезающие при каждом движении кишки, а левой продвигаясь вперед. Он был левшой.

Кан-Яростный, чей язык считался основным сокровищем кочевничьей ветви темного жречества, опрокинулся на спину, и Салегрину хорошо был виден ужасающий взгляд его черных закатившихся глаз, полный ненависти и муки; вырванное кочевничье сокровище валялось рядом, на каменном полу, между сведенными в судороге руками умершего от боли.

Визир-Вихрь, лучший из воинов южных земель, уроженец маленького горного племени усунгов, так и не успел понять, что происходит: он был опаснее других, а потому и умер первым. Проткнутый собственным прославленным мечом, прежде пившим кровь многих жертвопринесенных, а теперь отдавшим всю накопленную силу сотворившему обряд, он сидел на полу, привалившись к стене лицом, на котором застыла гримаса легкого удивления. Так он очень напоминал ребенка, каким, по мнению Салегрина, и оставался все эти годы.

И последняя — глава ордена некромантов, старуха Суллия, жестокая злая тварь, познавшая, наконец, сотую часть боли, которую она причиняла своим рабам. Верховная жрица Преступивших, чье маленькое синеватое сердце украшало вершину созданного Салегрином четырехугольника, с отпечатком его собственной руки, Красной Руки Властелина. Снова накатила тошнота и вязкая муть; раздавленные груши поменяли сорт на северный — жесткий, кислый и красный до одури. Салегрин встал, протер глаза и, опираясь на свою любимую палку, по которой не скользили даже жарко вспотевшие руки, наклонился за чашей и кинжалом.

Когда оба священных предмета покоились на дне походной сумки, он уже знал, что скажет Раану, ожидавшему у входа в пещеру.

Тошнота усилилась, и Салегрин, не желая дожидаться, пока его вырвет, быстрым уверенным шагом покинул зал…

…Раан окликнул его тут же, и в голосе мальчика был неподдельный страх.

— Что с вами, учитель?!

«Еще бы, — подумал Салегрин, мучительно привыкая к сереющему закатному свету ущелья, сейчас казнившему видящие в темноте глаза, словно яростное пылание солнечной колесницы Радана. — Он впервые видит человека, с ног до головы залитого кровью».

— Я так устал, — ответил он, спуская сумку с плеча и передавая ее невидимому мальчишке, спрятавшемуся за режущим глаза плащом вечерних солнечных лучей. — Мне надо вымыться. А потом спать.

Раан не осмелился спрашивать большего; заботливо поддерживая своего Учителя, дрожащего, несмотря на его молодость, подобно слепому умирающему старику, мальчик отвел его в лагерь, поставленный для шестерых, в котором теперь предстояло ночевать двоим.

— Учитель, выпейте воды, — попросил он, когда драгоценная сумка была спрятана среди тюков с вещами Тирлеха.

Моргая, сквозь слезы Салегрин разглядел силуэт худого мальчишки, темным пятном ограждающий его от уже выносимого, но все еще колючего света, и принял протянутую кружку.

— Мне нужно вымыться, — повторил он, ощущая тяжесть в каждом члене, чувствуя протест налитого свинцом тела.

— Я помогу?

— Потрешь спину, — усмехнулся Салегрин. — Но только когда я выйду на берег…

А потом были считанные минуты в ледяной воде, ниспадающей на Убийцу с каменистого обрыва подобно непрерывному сверкающему клинку, вершащему правосудие; человек кричал от дикой боли и холода, из последних сил выдерживая наказание, и находил в этом мучении странное удовольствие — очищение от крови и пота, на несколько мгновений замутивших прозрачный поток, летящий в туманную бездну горной расселины.

Салегрин стучал зубами, дрожал изо всех сил, считая, что это должно его спасти, а суетливый мальчишка защищал его от ветра цветастым махровым полотенцем из запасов почтенного Тирлеха, богатейшего гурцанского купца, и непозволительно много смеялся, что вообще не принято в обращении ученика с Учителем.

Но Раану это прощалось — он был не таков, как обычные ученики, он был талантлив. А кроме того, два года почти непрерывных походов, вылепившие из пухлощекого ребенка худую фигурку странника предгорий, научили его бесценной науке — быть нужным. Он слишком многое хорошо умел делать, чтобы Салегрин считал его простым подмастерьем, и дело не касалось даже детской красоты, вызывавшей, например, у Кана яростный зуд несдержанной плоти, в желаниях возбужденного тела учитель всегда отказывал себе, хотя знал, что привыкший к подобному обращению ученик ждет от него одного только слова, — нет, Раан был просто незаменим во всем, потому что учился этому всю свою короткую яркую жизнь.

Он тер синюю спину трясущегося учителя так, что она стала красной в считанные секунды, и боль от обжигающего ветра сменилась болью многострадальной кожи.

— Хватит! — взвыл Салегрин, не в силах больше терпеть. — Давай плащ Тирлеха! Красный!..

Раан накинул на него тяжелый плащ с меховым подбоем и помчался снимать с костра закипающий суп.

Салегрин, приговаривая слова молитвы о тепле, двинулся за ним. Разумеется, молитва не принесла никаких результатов, да Салегрин и не ждал этого. Бог, пять лет не отвечавший на жертвоприношения своих жрецов, не дававший им ни единой капли своей огромной Силы, не стал бы размениваться на подобные мелочные просьбы и сейчас. Но молитва помогла Салегрину преодолеть сковывающий холод, потому что прежде, в юности, не раз защищала его в путешествиях по горам юга и северным землям, скованным жестокими когтями холода.

Переодевшись во все чистое, он подсел к костру и принял из рук расторопного Раана наполненную супом миску.

Суп был, как всегда, вкусным, — и не только потому, что в путешествие привыкший к роскоши Тирлех захватил с собой всего, что нужно для его приготовления, и даже более того, а по другой причине. Раан прежде рассказывал учителю, как очередная «мама» из приюта учила его готовить, чтобы он мог помогать ей накрывать на стол, когда посетителей, утоляющих приведший их сюда голод и желающих теперь только есть, становилось слишком много для нее одной, или когда ее утаскивал в кладовую кто-нибудь из любителей кулинарных шедевров.

Молодое вино усунгов, приправленное специями и разогретое на пляшущем бездымном огне, жидким пламенем заполыхало в Салегриновом чреве, а сонливая усталость, поджидавшая на дне кружки, наконец-то торжествующе оседлала жреца.

— Сплю, — сказал он, прикрывая глаза.

— Может, лучше в шатре? — осмелился предположить внимательный Раан.

— Изыди, глупый, — отмахнулся Салегрин. — Узнавший милость Владыки не может прятаться от ночной темноты в любом убежище, каким бы достойным оно ни казалось!.. Темные души, я пьян…

— Значит, Он ответил?! — захлебнувшись восторженным вздохом, невнятно прошептал Раан.

— Ложись спать, — приказал Салегрин, с трудом разлепляя глаза. — Утром.

Не дожидаясь, пока послушный ученик вымоет миски и забудется неглубоким чутким сном, Учитель рухнул в колодец непроницаемой темноты, мысленно благодаря Властелина за его появление.

«Пробуждение Владыки», первая глава третьей части «Хроник Салегрина и Элейни».

28

Боль раскалывала голову. Вместе с ней другая, еще более сильная, продолжала мертвенно-холодной рукой сжимать сердце. Он стал убийцей. По его вине погибли десятки, может быть, сотни людей. Он видел, как четверо из них сгорели живыми факелами, слышал их душераздирающие, отчаянные крики. Они ни в чем не были виноваты, у них, быть может, были жены и дети. Матери у них были точно. Он отнял их жизнь, отнял никчемно, бездумно и жестоко. И все это лишь ради того, чтобы спастись самому. Чтобы доказать принцессе, что он может ударить в ответ.

Даниэль поднял голову, постепенно приходя в себя.

Он был жив.

Воспоминания о мощном, пронзившем все тело толчке, бросившем его сквозь стремительно мелькнувшие толщи пространства и межмировых пластов, все еще заполняли его. Они были очень ярки — он видел все это, запечатлел в краткий, безумно болезненный миг. Он прошел сквозь барьеры пространства, сквозь тени и свет, а они прошли сквозь его теперь разбитое, кровоточащее, ободранное тело.

Телепорт бросил его куда-то далеко на север, — судя по холодной, покрытой жухлой травой земле и по ледяному ветру, мчащемуся в темных, пронизанных призрачным светом звезд, небесах.

Встав, поморщившись от сковывающего движения холода и боли, юноша огляделся.

Во все стороны простиралась неровная, источенная ветрами, исполосованная ливнями, полумертвая равнина. Неподалеку полого вздымался небольшой холм. Даниэль решил взобраться на него и уж там, посмотрев, решить, куда ему идти.

Впрочем, по большому счету, ему теперь было почти все равно куда. Мастер Керби, принявший заказ, должен был телепортировать его далеко на юг, в Тальгду, одно из сильных независимых Баронств, где Даниэль хотел найти забвение, безопасность и покой. Обдумать происшедшее и решить для себя, стоит ли помнить об этом и мстить. Или лучше скрыться, тщательно и навсегда, чтобы дожить свой век обычным богатым отшельником, купив усадьбу неподалеку от побережья. Денег и ценностей в заплечной сумке, которую Даниэль держал в руках, было примерно тысяч на сто пятьдесят имперских фрагранов,{24} и практически везде имперские бумаги с изображением Дракона были в ходу.

Куда забросил его исковерканный телепорт, Даниэль пока не понимал. Он никогда не был особенно силен в географии материка, несмотря на хорошее образование, полученное из рук матери. Правда, подгоняемый холодом, он довольно быстро вспомнил, что огромных пустошей, тянущихся во все стороны на многие десятки и даже сотни миль, в пределах преподанного ему на уроках географии, было всего три. И все три имели свое название.

Одна, пустынная, расположенная далеко на юге с обратной стороны южных гор, вторая, Кочевничья пустошь, на западе от Империи, длинная, с юга на север пересекающая половину материка, и третья, северная, примыкающая к великой реке Иленн.

С трудом поднявшись на холм, чувствуя боль в слабых, избитых ногах и сдерживая рвущийся с губ постоянный стон, он увидел, что дальше на юг тянется изрытая ущельями и оврагами земля. И что не очень далеко, в дне или даже полудне пути отсюда, у самого горизонта темнеет, изредка посверкивая, линия текущей очень широкой реки.

Это могла быть только красавица-Иленн, матерь всех рек, отделяющая север от центра материка; и такая старая, безжизненная земля по течению Великой Реки была лишь в одном месте.

Даниэль со вздохом сел на каменистую землю, покрытую редкой желтеющей травой. Телепорт забросил его в Дикие Земли, в сторону, прямо противоположную направлению заказанному. По длинной диагонали от Баронств, наискось пересекающей континент.

Опустошение, и так гнездившееся в нем, теперь заполнило его полностью. Ему было все равно, идти теперь куда-то или не идти, абсолютно наплевать, что может случиться с ним и как ему добраться до Тальгды.

Потому что пройти Дикие Земли, даже с его кольцом и ножом, было практически невозможно. Для одиночки, который не знает, откуда ждать опасность и как избежать ее. Не имеющему нормального оружия, съестных припасов, воды…

Хотя, подумал Даниэль, к которому вместо первоначального злого страха возвращалось привычное здравомыслие, вполне возможно достигнуть берега Иленн, и, попытавшись найти там что-то, на чем можно отправиться вниз по реке вплавь, он недели за полторы-две доберется до вполне обитаемых земель… может быть.

Опустившись на подстеленную куртку, не слезая с холма, он тяжело вздохнул. Шансов на сплав не было практически никаких. Широкая, величественная, Иленн была в то же время стремительной, опасной, именно в этой части испещренной множеством мелей, впадин и порогов. Да и деревьев, годных для того, чтобы сделать из них плот, Даниэль, осмотревшись вокруг, так и не увидел.

Не может быть, подумал он, тяжело поднимаясь, глубоко и медленно дыша, словно собравшийся в долгий и опасный путь старик, не может быть, чтобы вокруг не было ни одного нормального дерева. Лучше мертвого и сухого.

Взгляд его, пытливый, после нескольких минут наблюдения наконец-то поймал пару таких, сухих и черных, замерших напротив друг друга, будто рыцари, волей проклятия или волшебства прервавшие неоконченный поединок. Но они были не так уж и далеко. То есть довольно близко отсюда. А значит, даже если он сможет вырезать или выломать из черных тел хоть одно нормальное бревно, его придется тащить к берегу с пару тысяч шагов. Через неровные холмы и частые овраги.

— Даниэль против воли рассмеялся, хрипло и каркающе, потому что в горле уже пересохло. Фляги он с собой не взял, не подумав о возможности неточного телепорта, как не взял ни крошки еды. После смерти матери он вообще ничего не ел, и теперь, когда юноша в общем-то пришел в себя, сжавшийся, ноющий желудок требовал своего.

«Это наказание, — подумал Даниэль. — Боги Тьмы наказывают меня. Смеются надо мной. Но какова ирония!..»

Именно в этот момент он и заметил движущийся в его сторону маленький, несильно мерцающий красный огонек.

Казалось, он плывет сам по себе в темноте блеклой, серой ночи, никто и ничто не несет его вперед. Но медленно передвигающийся огонек явно петлял. Обходил светлые проплешины лысых холмов, огибал темные, изломанные и неровные трещины оврагов. Он продолжал приближаться, но очень медленно. Словно несущий его шел пешком.

После пяти минут наблюдения Даниэль уверился, что носитель огня направляется примерно в его сторону, а значит, если это не чудовище или неупокоенный, с ним вполне можно поговорить. Даже если это преступник и убийца… теперь ведь он сам был таким. Воистину, усмехнулся Даниэль, Боги смеялись, бросая его в Дикие Земли, прибежище изгнанников и беглецов…

Однако, судя по скорости передвижения, шагать неизвестному оставалось еще около полутора часов, если он вообще не свернет куда-нибудь. Даниэль решил, что лучше всего было бы идти к нему навстречу, затем подумал, что еще умнее было бы за ним проследить, после вспомнил, что в Диких Землях самое безопасное — сидеть на месте, не двигаясь, чтобы не привлекать ничьего внимания, и, наконец, тяжело вздохнул и понял, что данным ему временем лучше всего воспользоваться, чтобы отдохнуть.

Он расстелил на земле свой плащ, сложив его вдвое, достал из сумки и надел на руку боевое отцовское кольцо, покрепче сжал рукоять кинжала, обнажив его и положив рядом с собой. Несколько мгновений раздумывал, выпить ли содержимое маленького зеленого пузырька, на котором каллиграфическим почерком варившего было написано: «Зелье против холода», — таких пузырьков было всего три, — затем, все-таки решившись, выпил.

Дешевое и в общем-то совершенно несложное в изготовлении магическое зелье, стоящее всего фрагранов пять, подействовало мгновенно. Приятное тепло тотчас разлилось по всему телу. Даниэль знал, что в ближайшие восемь — десять часов о холоде беспокоиться не нужно. Даже несколько часов пролежав обнаженным на голой земле, он не смог бы простудиться и почувствовать озноб; попав под ливень, он бы отделался лишь мокрой одеждой и неудобствами, которые причиняет стекающая по телу вода; даже ощутив на себе холодное прикосновение неупокоенного,{25} обычно несущее ледяную боль, он почувствовал бы только, как оно отзывается краткой холодной дрожью во всем теле.

Правда, после первого-второго такого касания, как и после первого же заклинания ледяной магии, действие напитка прекращалось, хотя и слегка снижало причиняемые ими шок и боль.

Опустив пустой пузырек в сумку, закрыв ее на замок и уложив на землю, Даниэль лег и попытался навести в усталой, гудящей голове хоть какой-то порядок.

Слабость сковывала его мятущиеся мысли, волнами накатываясь на разбитое тело, на измученный совершенным разум. Совесть жгла его раскаленным железом изнутри, в сердце росли и крепли недавно рожденные презрение и ненависть к самому себе.

«Что же мне делать? — подумал он. — Что же делать?..» — и именно в этот миг ощутил, что не в состоянии сопротивляться мощным, властно накатывающимся на него волнам расслабляющего сна, погружающего тело и душу в темный, теплый и зовущий покой.

— Боги, — прошептал он, — что же мне делать?..

«Спи, — сказала темнота, раскрываясь над ним оранжевым контуром тонкого портала, пульсируя успокаивающе и нежно. — Спи, человек. Впереди у тебя долгая дорога. Укрытый плащом непроницаемой Тьмы, ты пройдешь по ней и обретешь отдохновение и покой… Лишь несколько дел тебе предстоит перед этим совершить. Лишь несколько…

— Что? — беззвучно спросил Даниэль. — Что за дела?

Ему вдруг стало очень покойно, интересно, тепло.

— Дела эти, — тут же ответил исполненный достоинства, мудрый и ласковый голос, — важны для тебя и для судеб, связанных с тобою. Та, чье внимание ты заслужил, ждет твоих дальнейших действий… — Голос замолчал, создавая весомую паузу, затем продолжил объяснять, говоря спокойно, уважительно, доброжелательно, тихо: — И ты должен взять в руки судьбы зависящих от тебя людей. Должен стать сильнее и крепче, чтоб не сломаться в опасный момент.

— Катарина, — сказал Даниэль, — она действительно чего-то от меня ждет?

— Она? Да, твоих деяний ждет Она. Та, что внимает тебе и наблюдает за тобой. Та, что восхищена твоими решительностью, смелостью и умом. Та, что смотрит.

— А ты?

— Я? Что я?

— Кто ты? Ты — тот, кто укрыл меня Тьмой, кто спас меня? В тебе Сила, которой подчинена Вечная Ночь?

Молчание. Затем снова исполненный достоинства, уверенный, одновременно с тем внутренне чувственный ответ:

— Да.

— Ложь, — ответил Даниэль, чистый, незамутненный разум которого с печальной насмешкой смотрел на сон, в который был погружен. — Вечная Ночь подчинена кому-то другому, не тебе. Ты слишком спокоен, слишком конкретен. Слишком вкрадчив. Ты — Тармаамрат.

Оранжевое сияние погасло, портал, в котором клубилась ватная темнота, исчез. Даниэль ощутил одиночество, еще большую печаль.

— Но ты говорил о Ней, — прошептал он, закрывая глаза, — и вот это — правда.

Он почувствовал присутствие. Чье-то Присутствие здесь, рядом. И инстинктивно понял — не стоит открывать глаз.

— Я ожидаю тебя, человек, — ответил Голос, могущественный, сдержанный и прекрасный.

Плавная, искусная речь Катарины в сравнении с ним была робкой, срывающейся девической болтовней; в Голосе чувствовалась мудрость, сила, жестокая, властная, зовущая сила. Уже сейчас пронизывающая его, бросающая его в дрожь.

— Кто ты? — спросил он, уже зная ответ. — Чего ты от меня ждешь?

Она молчала.

Даниэль внезапно увидел, как наяву, юношу с красивым, но скованным ненавистью и злобой лицом, застывающего у закрытых узорных ворот, напротив двенадцати стражников, и сжимающего в руках гладкую, полированную кость. Лицо его искажала странная злая усмешка. Он стоял прямо у закрытых ворот, и через изогнутые прутья черной решетки смотрел на них.

— Хорошо, — прошептал красивый юноша, и от этого нерасслышанного „хорошо“ у Даниэля прошел по коже мороз; остальные тоже что-то почуяли, но сделать не успели: юноша поднял левую руку и, кинув на Даниэля предупреждающий взгляд, сломал пальцами тонкую полированную кость.

Огонь взметнулся, как рожденная взрывом небес заря, сметая все на своем пути, захлестнул Даниэля, бросая его на камни, неся с собой странную, обжигающую боль, — и он хорошо увидел, как бесследно, мгновенно обугливаются, сгорают, исчезают, тают в огне те, кто осмелился противостоять юноше с красивым и страшным лицом.

Даниэль скорчился на камнях, чувствуя растекающийся вокруг него жидкий огонь, и тяжело вздохнул.

Огонь исчез.

— Ты станешь сильнее, или навеки останешься рабом?

— Чьим?

— Жизни. Обстоятельств. Страстей.

— Я стану сильнее, — четко и громко подумал он, — я обязательно стану сильнее. Но для этого не придется никого убивать. Никем жертвовать.

— Придется. Поверь мне. Я знаю. Без этого сильнее не стать.

— Я… верю.

— Ты плачешь?

— Да. Я боюсь.

— Чего ты боишься?

— Тебя.

Она молчала.

— Я боюсь тебя… Ардат. Боюсь, что Ты прикажешь мне открыть глаза и посмотреть… Пожалуйста!.. Не надо!.. — Его била страшная, раздирающая, неумолимая дрожь, и ужас давил со всех сторон. Он согнулся, сжался, лежа на холодных, до боли ледяных камнях… и молча просил: „Не надо. Не надо. Не надо“.

— Открой глаза, — сказала Она. — Посмотри.

И он посмотрел. Увидев, задохнулся, словно мальчишка, нашедший мать, которую всегда искал. Словно мужчина, стоящий перед символом, сгустком жгучей, жестокой и потрясающей красоты. Краткое мгновение взирал только на Ее глаза и пламенеющее, сильное и прекрасное лицо. Затем несколько гулких, раскатистых ударов сердца не мог дышать, и ничего не видел слепыми, слезящимися глазами…

— Вот видишь, — спокойно сказала Она, — тот, кто укрыл тебя темнотой ночи, бессилен. Или не желает вмешаться. Ты не нужен ему. Но ты нужен мне. Ты нравишься мне… — Он застыл, привстав, безумными глазами взирая на открывшийся Облик, всеми силами желая запомнить, запечатлеть его в раскаленном, измученном, затуманенном мозгу, — и верил, что никому не нужен, всеми оставлен… Кроме Нее.

— Отправляйся к реке, — приказала Она, — течение вынесет тебя к цели. Скоро ты встретишь человека, который служит мне. Узнаешь его. И пойдешь вслед за ним.

Она говорила не сомневаясь. Она видела его страсти, боль, несчастия и желания насквозь, глядя через него, словно через чистое, покрытое слезами стекло. Он задыхался, захлебывался в крови, которая текла сквозь него к подножию тронного алтаря, был слеп и одновременно прозревал… А Она была уверена, потому что знала, и знала всегда.

— Нет, — прошептал он, — нет.

Ветер стих. Деревья истаяли в огне. Огонь поглотила тьма. Непроницаемая, вековечная Тьма, в которой не стало ничего. Лишь стих, истаял отдаленный Голос, сказавший тихую, значительную фразу:

— Ты будешь наш. Не важно чей — меня, брата или нашего слуги. Но ты будешь Наш.

И наступило молчание. Только колыхалась повсюду густая, мертвая темнота. И чуть заметно блестели в ней умные круглые глаза. Драконьи глаза».

Затем Даниэль проснулся.

29

— Вставайте, господин хороший, — молвил грузный, старый дядька, тряся его за плечо. Даниэль распахнул полные боли и тумана глаза, стер слезы рукой и разглядел странное, мертвенно-бледное, заплывшее жиром лицо. С тремя подбородками. Серое от темноты и красное от неровного, неяркого, несильно мерцающего алого огонька.

— Ну? — вопросил хозяин светильника, поднимая его повыше, да так и оставляя висеть из темноты (он был сделан так, что светил только вниз, и лишь немного — в стороны). — Проснулся, что ли, наконец?

— Да, — хрипло сказал Даниэль, — проснулся. Здравствуйте.

— Это навряд ли, — усмехнулся человек, поднимаясь с колен и кряхтя, — скоро уж мне-то. С могилой не шутят… А тебе, — добавил, уже встав и повернувшись, — привет, господин хороший. Только вот чего ж ты сюда забрел? И главное, как невредимый добрался аж досюда?.. — Он смотрел с интересом, пошмыгивая забитым красным, выдающимся носом, подергивая масляной от пота щекой. — Если б не вопрос, убил бы тебя, это точно. Клянусь мамой, — сказал он, подбочениваясь одной рукой, другой вытирая пот с лица грязным платком.

Даниэль встал. Все вещи были здесь, нетронутые. В руке он по-прежнему сжимал подаренный Императором кинжал.

— Меня час назад телепортнуло сюда, — ответил он, — по ошибке.

— Всего час, — раздумчиво удивился толстый человек, который, на поверку, оказался еще и выше Даниэля на полголовы, — а чего ж тогда гужом лежал? Пришибся при падении, что ли?{26} Не сломал чего?.. — Он говорил, не останавливаясь и, в общем, не ожидая ответа. — Ну, пошли, что ли, в приют…

Он смотрел озабоченно и в общем-то вполне доброжелательно. Собственно, из важного у Даниэля осталась с собой только душа, и, если незнакомец не вознамерился отобрать ее, опасаться юноше было нечего.

Лишь одна мысль, неоформленная, глубинная, никак не желавшая всплывать на поверхность, все-таки не давала ему покоя.

«Ты будешь Наш», — сказала Она. Ардат-Величайшая. Одна из Троих, творивших мир. Слугою ее был вкрадчивый, искусный и безмерно подлый Тармаамрат. А единственным братом — Властитель Ночи, Бог царства мертвых. Владыка Tapeг.

Отец темноты, непроницаемой, нерушимой стеной которой Он оградил Элиду от Лордов Хаоса, по сей день рвущихся уничтожить мир, — кто, как не Он даровал юноше одеяние Ночи, невидимости и неслышимости, кто защитил его от беснующегося убийственного Огня?.. Теперь, после пробуждения от давящего, оставившего в груди лишь пустоту и страх, сна, Даниэль отчетливо понимал — это мог быть только Он.

Но Владыка не звал Даниэля к себе. В отличие от Тармаамрата и Ардат, он не пытался завладеть им, заставить служить себе — ни посулами, ни Силой, ни искушением, ни жестокой угрозой.

Почему?..

— Ты спишь опять, что ли? — с удивлением встревожился толстяк, пухлой ладонью легонько хлопая Даниэля по лбу, — или вознамерился прямо здесь пнуть бревно?{27}

— Нет, — слегка отшатнувшись, шагнув от него назад, сказал Даниэль, — нет. Я уже иду. Просто сильно ударился, милостивый хозяин, очень сильно.

— Милостивый хозяин, надо же, — с усмешкой пробормотал толстяк, разворачиваясь к нему спиной, — прям в точку попал. Дьярви, больше света! Выше фонарь!.. Ну, господин хороший, пошли.

Даниэль резко, прерывисто вздохнул. Потому что фонарь действительно приподнялся выше, боковые железные створки его раскрылись, подобно лепесткам темного цветка, и теперь красные отсветы, разбросавшие в стороны клочья темноты, открыли его взгляду висящее в воздухе гибкое, черное, чешуйчатое чудовище. Маленького, метра полтора от носа до хвоста, Дракона. С умными, блестящими круглыми глазами.

«Бред, — подумал Даниэль, отшатываясь назад, инстинктивно сжимая кинжал. — Боги, все это бред. Нет никакого старого толстяка, нет этого крошки-Дракона. Драконов вообще нет, они давным-давно были убиты или ушли… Tapeг, сотворивший их, оставил своих детей!.. Я уснул здесь, на каменной пустоши, и во сне сошел с ума, Дикие Земли проникли в мою голову и медленно сводят меня с ума. Сначала ко мне спустились Темные Боги, а затем я встретил этого старика. Но я не нужен Темным Богам, потому что теперь я не нужен никому. И старика этого с его маленьким драконом просто нет, потому что я только сплю!..»

— Мать твою, да ты идешь, дружок? — изумился толстяк, обернувшийся и увидевший, что Даниэль все еще стоит на месте. — Или тя хорошенько пнуть пониже спины, чтоб подлетел? Нам, между прочим, еще шаркать и шаркать… А у меня основательно больное сердце.

— Иду, — безнадежно ответил Даниэль. Ему показалось, что обернувшийся, едва различимый в ночной темноте черный Дракон рассмеялся взглядом умных круглых глаз.

Они спустились с холма, и неровная, почти безжизненная равнина приняла их прямо в темный покров редкой пожухлой травы.

Неровная, бесплодная земля обдавала шагающих по ней мертвенным холодом. Ветер дул, не прекращая, рваный и злой, тащил по небу сизые и черные перистые облака; луна то показывалась из-за обрывочных, полупрозрачных кружев, то исчезала за ними. Толстяк что-то бормотал себе под нос — что-то, касающееся Даниэля и его неожиданного появления здесь. Временами он грузно кряхтел, с трудом наклонялся, чтобы подобрать тот или иной пожухлый стебелек, выдергивал его с корнем и укладывал в заплечную сумку. Дракон летел молча, очень спокойно и ровно, едва-едва взмахивая крыльями. Держаться на высоте, планировать и парить он явно мог и без них. Впрочем, все Драконы могли. Магия, переполнявшая самых древних в мире, великолепных хищников, являлась их существом. Но никто из смертных Магов, насколько Даниэль знал, так и не смог разобраться в ней. В основном потому, что в мире не осталось истинных Драконов. Только такие вот умные, гибкие, неразговорчивые и полудикие крохи.

Юноша, в первый раз встречавший отпрыска Драконьего племени, искоса наблюдал за ним, пытаясь понять, почему гордое, очень красивое, исполненное изящества и силы существо прислуживает толстяку.

— Кто вы такой? — наконец спросил он.

— Кто? — удивился тот, кряхтя и разгибаясь после очередного стебелька. — Я?

— Да. Как считаете, я могу это знать?

— Определенно можешь, — фыркнул толстяк, утирая текущий по лицу пот и прерывисто, с хрипом дыша, — почему нет-то?

— Так кто вы?

— Хозяин здешний, ой, бож мой, мать твою под ребро!.. Колет, недоброе, колет!.. Последнего приюта хозяин.

Даниэль взглянул на него с изумлением.

— «Последнего Приюта»? — спросил он. — Того самого «Последнего Приюта»?!{28}

— Того самого, вернее, того, что от него осталось, — не оборачиваясь, кивнул толстяк, и задумчиво добавил: — Мать твою за ногу.

— Надо же, — задумчиво выдохнул Даниэль, вспоминая сон; что-то во всем этом было очень странное, быть может, какая-то почти нитяная закономерность, словно кто-то вел его, незрячего, по очень тонкому пути, с которого легко сорваться.

— Что ты там бормочешь? — спросил толстяк.

— Как вас зовут, спрашиваю?

— Очаровательно, — тут ведущий соизволил повернуться к Даниэлю. — Может, тебе рассказать, как я жопу мою? — с очаровательной непосредственностью осведомился он.

— Извините.

— Ладно… Глянь вперед. Видишь, там уже огни. Вон те, маленькие, как светлячки. Видишь?

Даниэль всмотрелся вперед, куда указывала пухлая, покрытая редкими волосьями рука, и действительно увидел на далеком светло-сером холме едва заметные звездочки окон. Таверна была не так уж и далеко. Примерно в двух часах не очень быстрой ходьбы.

Но на кой черт толстому, неуклюжему человеку, которому каждый шаг дается с некоторым трудом, отправляться в ночь шастать по Диким Землям, где любого — будь он хоть Высокий Мастер, смогут найти многочисленные убийственные твари, жаждущие его крови? Зачем хозяину таверны было покидать толстые стены; а уж если он покинул их, к чему отправляться в такую даль? Неужели, чтобы поднабрать из мерзлой земли побольше жухлых корешков?

— Это и есть наш «Приют», — довольно сказал толстяк. — Давай ускоряйся. Неплохо бы дойти дотуда часа через полтора. А то приближается дьяволова полуночь, хотя хрен разницы. Все равно не успеем. Дьярви, лети, шевели перепонками, бес тя возьми! Не на что тут смотреть!..

— Почему сегодня вы ушли так далеко от дома? — напрямик спросил Даниэль, желая тотчас расставить все точки над «i». Если перед ним был жрец Ардат, задачей которого было привести юношу к вере или уничтожить его, выяснить это лучше было именно сейчас.

— Почему? — недоуменно отозвался толстяк. — Что за «почему»? Я тебе что, больная клуша перед здоровым петухом?.. — Он, кряхтя, вырвал из земли еще один корешок и добавил, едва оглянувшись и косо взглянув на Ферэлли: — Траву собираю, ослеп, что ли?

Даниэль молчал. Если толстяк и был жрецом жестокой и властной Богини, он явно предпочитал выбирать время их разговора сам. Или уже готовился убить Ферэлли. В знак наказания от Ардат.

Юноша пожал плечами, направляясь вслед за стариком, и подумал, что терять-то ему в любом случае нечего. А в случае чего, еще неизвестно, кто выйдет из воды сухим.

Потом он вспомнил мертвую мать, и ему внезапно до одури захотелось кричать, бить кулаками в невидимую стену, которая окружила его, сдвигаясь все теснее и теснее, — так, что становилось нечем дышать; он вспомнил Вельха и пожалел, что сейчас воина нет с ним: его мощное, непревзойденное мастерство вселяло уверенность, отрезвляющее спокойствие; было бы очень хорошо, подумал Даниэль, если бы меня перенесло вместе с ним, пусть бы нас обоих сожрала эта чертова Гончая… разве впереди меня ждет жизнь?

Земля шагала назад под его усталыми, размеренно шаркающими ногами. Я один, думал он, отныне и навсегда один. Я был хорошим, воспитанным, благородным и добрым. Но теперь я очень хочу стать сильным, как сказала Она. И отомстить. Даже нет, не отомстить, а обрести уверенность. Знать, что никто не в силах вредить мне… Значит, нужно забыть о том, кем я был, и спокойно рассмотреть того, кем я стал. Вернее, кем я становлюсь.

Он ускорил шаг, бросив еще один взгляд на Дракона. Тот почувствовал его, повернул голову на длинной гибкой шее и внимательно уставился на Ферэлли.

«Что?» — спрашивали его глаза.

Даниэль усмехнулся, подмигивая ему.

Таверна выросла перед ними полтора часа спустя. Они не разговаривали, потому что не было причин. Холод все еще обтекал Даниэля, защищенного магическим зельем, а постоянно потеющему толстяку все казалось нипочем. Он был довольно тепло одет.

Шагов со ста Даниэль очнулся от тяжких, сковывающих душу мыслей, и принялся разглядывать «Последний Приют», о котором слышал столь много. Сказки не лгали: приземистая каменная домина «спиной» примыкала к возвышающейся черной скале, защищенная с тыла и с боков; раньше здание было шире, но боковые пристройки кто-то уничтожил.

Неподалеку виднелись развалины некогда очень высокой дозорной башни и примыкающих к ней двух боевых.

Теперь сравнительно целым осталось только центральное здание таверны, больше похожей на укрепленную цитадель. Темнели на сером монолитном фоне узкие бойницы в самом верху третьего этажа, светлели несколько ярких огней под скатом каменной крыши, из фонарей, освещающих никак не защищенный, огороженный покосившимся забором двор.

Двери, уже на вид примерно полуметровой толщины, были закрыты. Вокруг «Последнего Приюта» не было заметно ни одного движения. Здесь не было ничего живого.

Хозяин на подходе к дверям неожиданно ускорился, проявив пыхтящую прыть, и, оказавшись у сомкнутых створок секундами раньше слегка удивленного Даниэля, что-то прошептал и тут же оглянулся, проверяя, не стоял ли юноша слишком близко. В ответ на его немного извиняющийся взгляд Ферэлли пожал плечами.

Ворота заскрежетали, расходясь в разные стороны. Даниэль, слегка знакомый со схемами простейшей гномской механики, представил, как сейчас внутри крутятся на каменных или металлических колесах старые цепи, тянущие двери в боковые пазы, как поднимается одна пара мощных засовов, отодвигается в стороны другая, как щелкают четыре или пять внутренних замков…

Двери распахнулись. Впереди был пустой и короткий коридор. А за ним — еще одни такие же.

«Разумно, — подумал Даниэль, — очень даже разумно. В высшей степени!»

— Это велел сделать мой прапра, когда была осада, и их пытались травить… Коридор замкнутый, не пропускает даже воздух. — В голосе его не было положенной по ситуации гордости, он просто констатировал факт.

Даниэль кивнул, входя вслед за ним.

Створки с негромким скрежетом сошлись, и вокруг воцарились глухая темнота и тишина. Почему-то на миг Даниэлю показалось, что сейчас спереди из камня брызнет яркий, пульсирующий белый свет, но ничего подобного не произошло. Лишь хозяин снова что-то неразборчиво пробормотал, и начали бесшумно расходиться внутренние двери. Толщина у них действительно была не меньше двух локтей.

В глаза ударил яркий, трепещущий свет масляных ламп и простейших магических светильников, в уши — неразборчивый, спокойный гомон толпы, стук кружек и скрип стульев, в нос — яркое смешение совершенно различных запахов. Большинство из которых не были приятными.

Люди и нелюди, которых здесь, за расставленными подковой столами большого округлого зала, было примерно три десятка, встрепенулись и начали поворачиваться в сторону дверей. Разговоры стихли, как только щель между створками стала достаточной, чтобы ее заметить. По их лицам Даниэль понял, что никто из них о возвращении хозяина не знал. То есть не знал до того, как он шагнул вперед.

— Привет, курвины дети, — бросил толстяк, входя, обернулся к Даниэлю, схватил его рукой за плечо и сильным движением ладони вытащил вперед.

— Этого видите? — спросил он.

Полтора десятка людей, полдюжины гоблинов, хобгоблинов, четверо полуросликов и двое собакоглавых гноллей, возвышающихся над остальными даже сидя, — все посмотрели на него. Ни в одном из взглядов не было и намека на приязнь. Даниэля прошиб внезапный холодный озноб.

Он понял, что в любой момент его могут просто зарезать. И почувствовал, что лаже с кинжалом и кольцом он не просопротивляется больше минуты. В конце концов на столе перед каждым из шести кряжистых, уродливых лицами и фигурами гоблинов лежал, со связкой прикрепленных к нему болтов, небольшой ручной арбалет.

Осмотрев юношу, многочисленное собрание снова обратило взгляды в сторону хозяина. Некоторые кивнули.

— Нет, уроды, — как-то очень жестко сказал толстяк, — я спрашиваю, вы меня поняли?

— Да.

— Поняли.

— Ясно.

— Видим.

— Х’харк. Сагот-рра.

— Ну и что?..

— Этого — не трогать, — сверкнув глазами, ответил Хозяин.

Они пожимали плечами, усмехались, кривили лица в улыбках, гоблины с гортанным смешком переговаривались на своем резком, полном вдохов-выдохов, языке, гнолли взлаивали со смехом, ощеривая пасти, в которых блестели увлажненные слюной клыки.

— Вы с ним в любовниках, что ли? — поинтересовался дородный детина из людей, ростом примерно с Вельха Гленрана, абсолютно лысый, одноглазый и к тому же похожий на безобразную обезьяну.

— Не троньте его. Хозяин его на жаркое растит, — неожиданно тонким голосом пропищала куча вонючего тряпья из угла, разворачивая крылья и оказываясь гарпией, — глядишь, и нам чего перепадет!

— Ррагх-вар! — насмешливо залаял один из собакоглавых; второй казался спокойным и мрачным, Даниэль встретился с ним взглядом и быстро отвел глаза. Юноше показалось, что у собакоглавого глаза убийцы.

— Шхи’м хайс-с-с, ланзан грачшх-х-х. Ншо-о-о!.. — зашипели гоблины.

— Хвир-кви, — деловито добавила гарпия, снова складывая крылья и становясь похожей на кучу смешанного с объедками и тряпками дерьма.

— Садись давай, — сказал Толстяк, указывая Даниэлю на пустое место у стойки — одно из четырех пустеющих мест, — сейчас накормлю.

За стенами снова взвыл ветер. Отозвался в сложной системе вводящих и выводящих воздух труб, становясь слышным для сидящих в «Приюте» существ.

— Буря, — проворчал один из людей, отворачиваясь от Даниэля и продолжая начатый ранее разговор, — надвигается буря. Точно тебе говорю, кости у меня так и ноют.

Голос у него был скрипучий, как несмазанное тележное колесо, он говорил, словно вещал, равнодушно, чуть глуховато, небрежно.

— Точно, — согласился кто-то басом, — буря будет, и еще какая. Как бы она нас со всей доминой прямо в ад не унесла.

— Не унесет, — возразил третий, — Хозяин-то ей запретит.

Лениво посмеялись.

— Как прямо перед ней встанет, живот выпятит и скажет: «Шо-о-о?!» — она повоет и умчит. Испугается.

Посмеялись снова.

— Эй ты, кого трогать нельзя, — сказал вдруг скрипучий, — тя звать-то как? Не Эйрканном, а?

Посмеялся весь трактир.

— Даниэль, — сказал юноша, поворачиваясь, — Даниэль Ферэлли.

— А меня, — тут же отозвалась гарпия, снова высовывая морду из-под крыла, — Андой кличут.

Половина трактира забормотала, закричала, зафыркала, произнося одно и то же слово, от которого Даниэль слегка покраснел.

— Заткнитесь, суки! — взвизгнула гарпия, полностью показывая из-под крыльев острые маленькие груди, обрамленные светло-серым пухом, покрывавшим ее плечи и живот, а на боках и спине переходящим в более жесткие коричнево-черные перья. — А не то отымею так, что и через год даже к дуплу не подойдете! Всех отымею!

Некоторые завыли и заплакали. От смеха.

— Ну, расшумелися, — насмешливо прогудел Хозяин, вынося небольшой поднос с двумя тарелками и кружкой. До юноши дотянулся запах свежеиспеченного хлеба, аромат мяса, овощей, зелени и молока. Даниэль услышал, как взволновался его желудок.

— Видно, совсем уж в детство впадаете, — продолжил Толстяк, ставя еду перед Ферэлли, — увидели человека нового, и тут же перед ним плясать. Ровно дети малые. Можа, перед нами потрахаетесь развлечения ради?

— Надо ж узнать, кто он такой, — низким басом громыхнул тот, что соглашался с близостью бури, огромный, в два раза толще Хозяина великан, явно смесь человека с каким-нибудь из младших гигантов, — рожа мягкая, словно бабья, ручки слабые, как былинки, а одежонка-то получше нашей будет. Да и кольцо золотое, с камнем рубином. С руки так и спадает. Эй, Фирелли, чо это за кольцо?

— Подарок друга, — ответил Даниэль, снимая Вельхово кольцо с огромным рубином и убирая его в сумку.

— На ножик посмотрите, — посоветовал остальным низенький толстяк со злым лицом.

— За кинжал тот, ежели так же хорош, как рукоятка и ножны, я бы полпальца отдал…

— Ррагнн Тхерг! — неожиданно злобно рявкнул тот из гноллей, что сразу испугал Даниэля, теперь чуть наклоняясь вперед. Даниэль даже отсюда различал, какая непримиримая, алчная злоба горит в его маленьких, глубоко посаженных глазах. Он чувствовал сильный собачий запах, идущий от стола, где сидели оба собакоглавые. И Даниэль внезапно почувствовал сильный, трудно сдерживаемый озноб.

В трактире воцарилась тишина.

— Отвечай, — наконец приказал Хозяин, садясь прямо за стойкой, — кто ты такой. Все про себя. Ррагнн тебя спрашивает.

Даниэль посмотрел собакоглавому прямо в глаза. Что-то насмешливо сверкнуло в его глазах, отразилось в красивом, бледном и странно отрешенном лице; юноша не видел себя и не знал, что в этот момент, глядя на него, застыла бы и сама Катарина, с удивлением изучая странное, необычное выражение этого классически великолепного лица, придавшее ему совершенно новые черты.

— Я, — сказал он, сердцем чувствуя, как нарастает, пульсирует внутри него странное и страшное что-то, — я… — жестокий, непререкаемый спазм охватил его горло, рванул руки к нему, заставил схватиться ладонями за шею, в тщетной попытке помочь воздуху пройти в легкие; в глазах потемнело, Даниэль, по стойке съезжающий на пол, краем гаснущего сознания расслышал, как Хозяин повелительно и яростно выкрикнул что-то.

Хватка мгновенно ослабла.

— Ерренг’ош-ш-ш! — презрительно бросил собакоглавый, откидываясь на спинке жалобно скрипнувшего дубового стула: мускулы его, не прикрытые никакой одежкой, кроме врожденной шкурной брони и четырех перевязей, пересекающих грудь, на мгновение напряглись, являя зрелище поистине страшное, и расслабились.

— Харрт хзогг. Ррагнн дра тзар нарг! — грубо добавил он и что-то нечленораздельно рявкнул.

— А ведь прав Ррагнн! — в наступившей тишине насмешливо молвил скрипящий. — Руками он его не трогал. Он его вообще не трогал. Просто голоса лишил. А мог вообще задушить. Так что…

— Заткнитесь, твари! — разъяренно заорал Толстяк, тряся подбородками. — Это мой трактир, и я здесь хозяин! Если кто в этом сомневается, тотчас вылетит отсюда, и никогда, слышите, никогда сюда не вернется! A-а, псы? Забыли, кто вы и где вы?! Напомнить?!

Воцарилась гулкая, ничем и никем не прерываемая, опасная тишина.

Даниэль чувствовал, как медленно просыпается, разрастается и тянет взгляд, силу, руки, щупальца, — к ним, сюда, невидимое, страшное Нечто. Он начал трястись, еще ниже сползая на пол, не в силах преодолеть даже это слабое воздействие, прийти в себя и встать.

Хозяин поднялся и стоял теперь во весь рост, сжимая в руках поднос, как будто тот был страшным оружием, способным скосить весь передний ряд.

Он молча обводил взглядом таверну, останавливая его на каждом из тех, кто был здесь.

Даниэль вдруг подумал, что не помнит, как и когда исчез маленький черный Дракон. Он просто взял и исчез, вместе с лампой, — может быть, просто не влетел сюда за ними?.. Горло мучительно болело, он сглатывал и пытался ровно дышать, и чувствовал при этом, что говорить точно не может. Что обладающий неизвестной, жестокой и очень большой силой собакоглавый одним движением руки чуть не убил его. Кто же он такой?!

— Ясно? — в конце концов после долгого молчания спросил Толстяк.

— Ррагнн хвар’т граср, — медленно, мрачно и темно ответил, вставая, Ррагнн. — К’харр внаррг стхарр. Кра-агх-х-х!

Толстяк пошатнулся, Даниэль увидел, как он побледнел после того, как собакоглавый выбросил руку вперед. Он стоял, возвышаясь надо всеми, ростом выше Гленрана примерно на голову или чуть меньше, и еще мощнее, чем он по крайней мере на вид.

Оказывается, он носил кожаную юбку с металлическими и костяными пластинами и несколько запутавшихся в шерсти амулетов.

— Поединок, — зашептались в толпе, — поединок?!

— Ш’шо-о-о!..

— Хрень какая, клянусь кишками Тармаамрата, что за хрень?!

— Он спятил, точно, спятил…

— Ш’рас-вши-ис-с-с. Кла-врайш-шии-с-с-с, — уверенно добавил один из гоблинов, крутя пальцем у виска.

Остальные, переговариваясь негромко, ждали реакции Толстяка.

— Ты хочешь поединка, — схватившись рукой за грудь, яростно массируя пульсирующее болью сердце и медленно, неотвратимо багровея, прошипел тот, — ты, вонючая драная псина, желаешь честного поединка?! Ты, закатанное в шерстину собачье дерьмо, вскормленное помоями из мочи своей сожранной матери… и обрубленного хвоста твоего поганого отца, пытаешься вызвать меня-а?! — Он пошатнулся, скривился от боли, что-то неразборчиво-яростно зарычал, сам теперь все более походящий на гладкую, потную собаку, сделал широкий шаг вперед — шаг, от которого чуть вздрогнул каменный пол и посыпалась со стен пыль.

— Ты, выкормыш, гаденыш, которому лишь я позволяю жить!.. И вы все, затраханные уроды, не знающие своего места!!. Тараканы, выродки, крысы!!.. Клопы, идиоты, высокие эльфы!.. — Он размахнулся и бросил свой поднос прямо в возвышающегося впереди гнолля.

Тот отбил его молниеносным движением огромного кулака, смял ударом так, что тонкое железо визгливо скрежетнуло.

— Ррагнн с’хварр таррга! — громко и раскатисто рявкнул он. — Хранн браа! Тхорр! — и медленно, чуть пригнувшись, двинулся вперед.

Оружия он не вынимал. Да и ничего, кроме висящего на поясе длинного, широкого кинжала, более похожего на короткий меч, а еще более — на мясницкий тесак, у собакоглавого не было.

Даниэль неожиданно заметил, что двое — Скрипящий и один из внимательных, молчаливых людей в другой части комнаты, наблюдают за происходящим очень спокойно и внимательно. Ему показалось, что щупальца уже проникли сюда, и он, вздрогнув, задохнулся от наваливающегося со всех сторон темного, давящего страха.

«Остановись! — внутренне воскликнул он, пытаясь шевелить губами, выкрикивая те же самые слова. — Остановись! Они именно этого и ждут! Стой, чертов дурак!..» — но с губ его срывалось лишь безумное клокотание.

— Ах ты!.. — задохнулся Толстяк, услышав слова гнолля, увидев, как он движется вперед. — Ах ты-ы-и!.. — Лицо его побагровело, напряглось, словно готовое лопнуть прямо сейчас, перекосилось от ярости, невероятно яркой детской обиды и изумления.

«Молчи! — закричал Даниэль, клокоча у стойки, хрипя от гнева и боли, пытаясь встать. — Молчи!»

— Я-а, — начал старик, — я-a цацкаюсь с вами… храню вашу жизнь! Плачу за вас Ему!.. Играю свою роль столько лет, а ты-ы-и!.. Ты-ы-и мне тут… ты-и визжишь!.. Ты-и скулишь, сука!.. Ты хочешь, щено-ок!..

— Р’хатт марранг. Чъехо-р’мар.

— Ах что-о?! Ах кому-у?!

«Молчи! Молчи, проклятый толстяк! Неужели ты не видишь Этого?! Не чувствуешь, как обворачиваются вокруг твоей шеи мокрые черные щупальца? Как нарастает, выбираясь из подземельного сна, нечто страшное, нечто… Черное?»

— Кому я, он спраш… шивает! — выпучив глаза, ничего не слыша и не видя, орал Толстяк. — Кому, бля конючая-а!.. Переросток, ой, бож мой, мамочка милая-а!.. Больно ка-ак!..

— Кому служишь-то? — громко, холодно проскрипел Скрипящий. — Предкам своим, что ли? И на хер нам служба твоя нужна?

Даниэль, пытавшийся остановить старика, ухватиться за него рукой, внезапно увидел, как глянул на него Ррагнн, едва заметно шевельнув рукой. Страшный, выворачивающий внутренности и крушащий кости удар поверг юношу в темноту; он почти захлебнулся, пытаясь выплыть, выбраться, выкарабкаться из нее… кровь тонкой струйкой стекла у него изо рта.

— Ах на хер? — почти завизжал Толстяк, дико вращая глазами и тонко, хрипяще смеясь. — Ну так и дьявол с вами! Сами кормите его ненасытное рыло, его черную пасть, глядите Ему в глаза и не говорите, что обосрались! Испугались маленького, изгадили штаны, как поглядели на него, все сами! И карты метайте сами, потому что я больше…

— Да на кого?! — неожиданно вскакивая, возопил третий из тех наблюдающих, которых заметил Даниэль, тощий детина в облезлом сером плаще. — Кого?! Покажи хоть!

— Заткнись! — завизжал старик. — Жра ему покажи! Покажи, бля!.. — тут он задохнулся, замолк, посерел. Весь вид его изображал дикий, несдерживаемый ужас.

Даниэль забился в судороге, чувствуя, как входит в комнату Нечто, черное до основания, не имеющее названий и подходящих для описания слов, входит, заполняя всех присутствующих собой, — и почувствовал, как слезы боли текут по измазанному пылью лицу. Опираясь на слабые, дрожащие руки, он все никак не мог встать.

— Н ’харр, — доброжелательно и тихо сказал гнолль. Усмешка искривила его усеянную клыками пасть.

— Да, — кивнул Скрипящий, вставая, — ты сказал, толстяк. Ты выдал им тайну. Прощай.

Толстяк хрипел, схватившись за горло. Глаза его закатились, щупальца сжимали все его тело, высасывая из него жизнь.

«Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш…» — краем сознания услышал бьющийся в судороге ужаса Даниэль.

Остальные присутствующие при все этом также позабивались в углы, растеряв весь свой пыл и всю свою крутость; они с ужасом смотрели, как умирает, худея, иссушаясь у них на глазах, Хозяин «Последнего Приюта».

Худосочный с усмешкой вышел из-за своего стола и подошел к Скрипящему.

Пустой, выеденный изнутри труп бывшего хозяина с шелестом сполз на пол.

— Так-то, ребя, — шмыгнув, носом, проскрипел Скрипящий, черным взглядом оглядывая всех. — Начинается ваша смерть.

— Он выдал тайну и умер, — гулко сказал мощный, пугающе мрачный голос, звучащий повсюду и проникающий даже в тех, кто пытался не слышать его.

— Он оставил вас мне. Я голоден. Только двое уйдут отсюда — те, кто победит… Я сдаю карты.

Перед каждым из живых на крытый досками пол легла большая, черная карта, рубашка которой была украшена ярко-белой звездой.

— Темные карты: убийца, безумец и жнец. Светлые карты: рыцарь, лекарь и паладин. Нейтральная карта: ясновидящий или пророк. Остальные — безгласые и безымянные.

Наступает ночь, и убийца встречается со жнецом. Наступает день, и все вместе решают, кого убить. Наступает ночь, и темные карты убивают одного… Для меня. Я съедаю его.

Наступает день, и все решают, кого убить еще. Паладин может открыть карту и убить любого сам. Но если ошибется, тотчас умрет, а жертва его будет жить. Рыцарь может сделать то же. Но если ошибется, жертва его все равно умрет, а сам он следующей ночью может быть убит.

Жнец может убить убийцу, убийца не может убить жнеца. Безумец также убивает ночью, после темных карт, но только с третьей ночи. Однажды убитый, может сказать, что был любой картой. Лекарь может оживить любого убитого, ночью. Провидец может открыться, и открыть самую слабую из неизвестных темных карт, после чего сам умрет. Его лекарь излечить не может.

Каждая карта дает тому, кто убил, силы. Больше сил — больше возможностей не умереть. Рыцарь и убийца стоят по пять сил, если живы паладин и жнец. Если они мертвы — по одному. Жнец и паладин по семь. Лекарь — три. Безумец и провидец стоят по десять. Безгласые — по одному. Очки темных переходят к темным, очки светлых — к светлым. Очки безгласых — к безгласым.

Кто наберет больше двадцати очков, может вызвать на поединок меня. — Он усмехнулся, так что стены задрожали.

Побеждают темные или светлые. В конце остаются двое. Один выходит на свободу, другой становится хозяином приюта. Я снова начинаю спать… Чтобы потом снова начать есть.

Голос, стихнув, замолчал. Даниэль, сглотнув, увидел лежащую перед собой иссиня-черную карту. Краем глаза (оторвать от нее взгляд он был не в силах) заметил, как остальные тоже с ужасом разглядывают карты, лежащие перед Ними.

Собакоглавый, Скрипящий и Худой взяли свои, не раздумывая. На лице у каждого, после того как они посмотрели, расплылись ухмылки. Собакоглавый обвел внимательным взглядом всех остальных. Остановился на Даниэле.

— Бери, — медленно, с клокочущим в горле рычанием, сказал он. — Все бер-рите!

Даниэль взял свою карту. Она была холодной на ощупь. Звезда ярко блеснула, на мгновение ослепив его. Затем он увидел изображение и надпись под ним, — надпись непонятными рунами, которая к этому явственному рисунку, собственно, и не требовалась.

Юноша сглотнул, хрипло вздохнул, прижал карту к себе и закрыл глаза.

Щупальца, расположившись по всей комнате поудобнее, замерли.

— НОЧЬ, — сказал Он.

— Ну что же ты, человек? — спросил юноша, выступающий из оранжевого портала. — Что же ты медлишь? Не желаешь прекратить эту игру, уничтожить Тварь и отправиться отсюда восвояси?.. Желаешь? Я скажу тебе, кто здесь есть кто. И ты сможешь выиграть эту игру. Выиграть и уйти. Я, Тармаамрат, помогу тебе.

Даже более того, я награжу тебя. Наделю тебя мудростью, которая возвысит твой разум и очистит твой дух. Ты сможешь понять, что произошло с тобой и что происходит с миром. Что грозит тебе и чем можно воспользоваться. Наконец, почему я желаю, чтобы везде была распространена слава о том, что предаю и бросаю своих жрецов… Ты умен. Ты поймешь. Ты сможешь возвыситься среди них. — Юноша усмехнулся, играя подвеской в виде молнии на темном кожаном шнурке. Глаза его смотрели спокойно; бледное, с чуть выступающим подбородком лицо изменилось в прохладной, немного кривой улыбке. Серые глаза смотрели доброжелательно-насмешливо. Светлые волосы были мягкими и тонкими, как лен.

— Подумай, человек. Решайся — и немедленно, тут же получишь в свои руки мудрость, силу и власть. Слышишь, Темнота зовет тебя. Она играет на тебе, словно на арфе. Она ждет тебя. Вставай и выбирай, кому из этих никчемных существ умереть. И я помогу тебе. Ты станешь тем, кто победит в этой игре. Я никогда не предам тебя…

Даниэль слышал, как зовет его властная и недоуменная чернота. Он не пошевелился.

— ДЕНЬ!

Они встрепенулись, просыпаясь, распахивая глаза, — несколько мгновений сидели и стояли неподвижно, дикими взглядами обводя друг друга.

— Что ты сделал! — заорал вдруг один из людей, обращаясь к Ррагнну. — Что ты с нами сделал, ублюдок?!

— Вы что, охренели, что ли?!

— Твари, бля! Давайте убьем их троих! Давайте прямо сейчас навалимся и убьем!

— Ну что? Окосел, образина! Говори, как нам все это мудовство прекратить!..

Они замолчали, злобно всматриваясь в молчащих, неподвижных гнолля, Скрипящего и Худого. Даже второй гнолль, ранее сидевший со своим собратом за одним столом, теперь с ненавистью рычал на него; шерсть его стояла дыбом. Он лучше других чувствовал раскинутые по полу щупальца.

— Ну? — визгливо выкрикнула гарпия. — Чего молчите-то?

— НОЧЬ! — ответили ей.

Кто-то взвизгнул, кто-то от ужаса заорал, кто-то попытался бежать, но угольная, тяжелая, как наковальня, чернота заполнила «Последний Приют».

— УБИЙЦА ВЫБРАЛ, — торжественно провозгласила колышущаяся, оживающая чернота. И в ней родился чавкающий, высасывающий силы звук, в котором потонул резкий, полный ужаса и боли человеческий крик, перешедший в вой, а затем в шипящий хрип.

— ДЕНЬ!

Они ошеломленно уставились на высосанную до корок оболочку огромного толстяка, сына человека и гиганта. Он был похож на выжатую грязную тряпку.

И вот тогда-то, осознав, что творится с ними и насколько довлеет над каждым неминуемый рок, они заорали, заголосили, ринулись на троих, пытаясь затоптать, разорвать, уничтожить их; и трое бросились им навстречу.

Но каждого из шедших убивать окружила гудящая, разбрасывающая искры стена, и Голос вкрадчиво заметил:

— УБИВАТЬ НЕЛЬЗЯ. Я ОЧЕНЬ ГОЛОДЕН. МОЖНО ТОЛЬКО РЕШАТЬ, КОГО УБЬЮТ.

— Его! — заорала гарпия, указывая на гнолля. — Все на него!

— Погодите, — громко и решительно заметил Худой, — можно, конечно, убить и его. Потому что он сделал так, что проснулась эта жрущая Тварь. Но разве вы знаете, какая у него карта? Может, он Безгласый?..

На несколько мгновений наступила ошеломленная, никем не прерываемая тишина.

— Нужно убивать с толком. И я, как такой же, как и вы, Безгласый, предлагаю убить вот его, — он указал на Даниэля, — потому что он — чужак!

Тишина царила еще несколько мгновений. А затем, ощутив давящий мрак приближающейся Ночи, все в один голос яростно взревели:

— На него-о-о!!.

— ТОЛПА РЕШИЛА, КОГО УБИТЬ! — зашипел, извиваясь, Голос, и Худой, пронзительно закричав, зашатался под тяжестью обвивших его тело щупалец, мгновенно усох, сложился внутрь самого себя и опал на полу.

— Кто он был?! — закричала гарпия. — Что он был за карта?!

Оболочка Худого зашевелилась, ожила. Мгновение он смотрел на всех безумными, полными ненависти и боли глазами. Затем взгляд его остановился на Даниэле, и он вымолвил:

— Я… был… Жнец…

А затем, бессильный, распластался на полу, потеряв остатки жизни.

— НОЧЬ! — властно протрубил Пожирающий, и Мрак ударил сверху огненным молотом.

Даниэль, закрывая глаза, дрожал не переставая. Он понял, что здесь происходит, теперь понял точно и наверняка. И знал, что ему необходимо отыскать Убийцу. Как можно скорее, или следующим днем он умрет.

— Боишься? — спросил светловолосый юноша. — Боишься, маленький… Ты прав, что боишься. Ты не ответил мне. Своим молчанием ты возразил мне. А возразившие мне долго не живут… Так прощай. Теперь никто не поможет тебе. — Он усмехнулся и растворился в мерцающих черно-оранжевым светом тенях.

— УБИЙЦА РЕШИЛ, КОГО УБИТЬ! — громыхнуло вокруг, и новый, жалобно-бессильный вскрик, похожий на скулеж умирающего щенка, всколыхнул комнату.

— Я ГОЛОДЕН, — невнятно пробормотал Пожиратель, чавкая, — Я ОЧЕНЬ ГОЛОДЕН… ДЕНЬ!

— Мама… — отчетливо и очень громко произнесла гарпия, жмущаяся в угол. Все остальные смотрели на высосанное тело второго гнолля.

Ррагнн облизнулся. В ноздрях его плясал долгий яростный вдох.

— Не бойтесь! — внезапно отпрыгивая от него в сторону, воскликнул Скрипящий. — Жнеца мы грохнули! Теперь остался Убийца! Давайте искать его! В одиночку он себя быстро выдаст!

— На него надо… — прошептала гарпия, судорожно дрожа, — на него-о…

Остальные начали орать, указывая кто на Даниэля, кто на самого Скрипящего, кто на гнолля; последних было больше, и Даниэль хотел было добавить свой голос туда же, когда один из гоблинов, внезапно вскочив, сверкая глазами, фальцетом крикнул, указывая на Скрипуна:

— Ты! Я убиваю тебя!

— ПАЛАДИН ВЫБРАЛ, КОГО УБИТЬ… — вкрадчиво прошуршал Голос. — ТАК КТО ЖЕ ТЫ?..

— Я? — удивленно, со страхом переспросил Скрип, часто моргая. — Я Лекарь…

— ПАЛАДИН ОШИБСЯ! — воскликнул Пожирающий, и тонкий гоблинский визг утонул в чавкании переплетающихся черных щупалец.

— НОЧЬ!

Даниэль знал, что в этот раз Убийца выберет Лекаря, потому что это был единственный, способный ему помешать. И в голове его возникла краткая, подобная молнии мысль о том, как можно выяснить, кто Убийца, причем выяснить точно.

— Нет! — закричал из темноты Скрипящий. — Нет, нет!.. Я лечу себя! Я лечу себя!..

— СЕБЯ ЛЕЧИТЬ НЕЛЬЗЯ-А, — сладостно прошипела уже высасывающая его Тварь. — НЕЛЬЗЯ-А-А… — И хрип Скрипящего навсегда стих.

— ДЕНЬ!

Они вскочили, все как один, становясь напротив собакоглавого, и молча указывали пальцами на него. Ррагнн яростно зашипел.

— Дураки! — выплюнул он. — Если бы я был Убийцей, я убил бы не его, — он указал на своего собрата-гнолля, — а его, — и уставил пальцем в Даниэля.

— Я такой же Безгласый, как и вы! Я не Убийца! Если вы убьете меня, вас останется всего двадцать один. И все ваши карты стоят по одной силе. А карта Убийцы тогда наберет как раз двадцать два! Потому что за каждое неправильное убийство он получает тоже!..

Даниэль усмехнулся. Считать он умел. И понял, что гнолль был абсолютно прав. И сложил все очень и очень верно. Но Даниэль тоже умел складывать.

— Давайте спросим Провидца! — выкрикнул один из людей. — Пускай он узнает!

— Провидец! — тут же заорали все. — Давай, сука! Появись!..

— Я… спрашиваю… — тонким, испуганным голосом, перекрывшим общий охрипший, дикий ор, сказала гарпия по имени Анда. Глаза у нее были круглые, как плошки. Она, как и всякий достойный прорицатель, уже предчувствовала свою близящуюся смерть. Но сил бороться с ней у нее уже не было.

— ПРОВИДЕЦ СПРОСИЛ, — гулко откликнулся Голос, — ОТВЕЧАЙ, БЕЗУМЕЦ.

Умерший одним из первых, уже однажды оживавший, Худой приподнялся, с жуткой ухмылкой разглядывая застывших от ужаса смертных, которых поджидала довольная развитием событий голодная смерть.

— Безумец… — проскрежетал он, — это я.

— ПРОВИДЕЦ МОЙ! — возопила наваливающаяся масса, скрутившая тихонько подвывающую гарпию и сожравшая ее в четверть удара сердца.

— НОЧЬ! — сказал довольный, еще более голодный Пожиратель. — НОЧЬ!

— Где ты? — спросила чернота. — Где ты?!

Даниэль встал, держа карту в опущенной правой руке, а левой сжимая кинжал, и пошел вперед.

Сквозь непроницаемую темноту неожиданно стали проявляться светящиеся алым контуры всех находящихся здесь живых — и необъятное пятно мрака внизу, под таверной.

— Ты? — зашипел, приподнимаясь, указывающий прямо на него гнолль. — Кто ты? Ррагнн Тхерг!

Спазм снова свел горло до сих пор молчавшего Даниэля. Он остановился прямо перед возвышающимся, сжимающимся от ненависти и злобы гноллем и ответил:

— Ты посчитал все верно. Но ты знал, что Худой Безумец, а не Жнец, а потому приплюсовал к своим силам десять вместо семи.

— Кто Жнец? — рявкнул Ррагнн, неверяще глядя на него. — Кто Жнец?!

— Жнец — я.

Нож в его левой руке взлетел и сверху вниз прошелся по груди собакоглавого.

— РАНИТЬ МОЖНО, — прошептал Мрак, — ЭТО ПРИЯТНО… ЖНЕЦ ВЫБРАЛ УБИЙЦУ! — тут же возликовал Он, и хрипящий крик, яростный вой Ррагнна сменился воплем боли и ужаса.

Огромный двуногий пес еще пытался бороться, кусая и разрывая сковывающие его щупальца, выкрикивая, вылаивая проклятия на своем рокочущем, резком языке, — и Даниэль видел, что мощные, жестокие удары гнолльского шамана или жреца ослабляют вяжущие, сковывающие его щупальца… но он был слишком слаб. А наевшийся, утоливший первый голод Пожиратель, не останавливаясь, ел его душу и плоть.

Крики Ррагнна перешли в визг, затем в хрип, а сам он превратился в коричневый, покрытый грязной шерстью мешок.

— ДЕНЬ, — прочавкал Жра, явно довольный.

— Жнец — я, — громко сказал Даниэль, делая шаг вперед. — Вместе с Убийцей я набрал тридцать семь сил. Я вызываю тебя на поединок.

— ПОЕДИНОК! ЭТО ПРЕКРАСНО. ЛЮБЛЮ ПОЕДИНКИ… ЧТОБЫ СПАСТИ ЛЮДЕЙ ИЛИ ЧТОБЫ УНИЧТОЖИТЬ ИХ?

«Чтобы спасти», — ответил бы прежний Даниэль.

«Мне все равно», — сказал бы нынешний.

— Чтобы уничтожить тебя, — ответил он.

— ПЛОХО. ЗНАЧИТ, ОНИ УМРУТ, ЧТОБЫ Я МОГ НАБРАТЬСЯ ПОБОЛЬШЕ СИЛ. ЭТО СПРАВЕДЛИВО.

Что-то дернулось у Даниэля в груди.

«Боги! — с внезапной тоской осознавая, что он творит, воскликнул сын рода Ферэлли. — Что же со мной?!»

— Чтобы спасти их! — рявкнул он, изо всех сил сжимая кинжал и приготовившись отдавать команду боевому отцовскому кольцу.

— ХОРОШО. ЗНАЧИТ, У ТЕБЯ СИЛЫ ЖИВЫХ — ТО ЕСТЬ ДЕВЯТНАДЦАТЬ. А У МЕНЯ — ТВОИ ТРИДЦАТЬ СЕМЬ. — В голосе родился клокочущий хохот. — СРАЗИМСЯ.

Она пришла именно сейчас, когда, ошеломленный совершенной ошибкой, понимающий, что неминуемо проигрывает и умирает, Даниэль был наиболее слаб.

— Понимаешь, что проиграл? — спросила Она, и сердце юноши зашлось от волнения при мысли о том, что он снова может увидеть Ее красоту.

— Да, — ответил он, отступая назад.

Время замедлилось, потекло вокруг горячими, давящими струями.

— НО-ОЧ-ЧЬ-ЧЬ… — медленно и гулко пророкотал Пожиратель, и на таверну обрушилась чернота.

Юноше снова показалось, что сейчас, вот сейчас брызнут во все стороны ослепительно яркие белые лучи, и он будет умерщвлен или освобожден. Он чувствовал смыкающиеся вокруг холодные, мокрые, жадные рты, и все внутри него, безумно и бешено, яростно, истерически и громогласно восставало против жуткой, хлюпающей и чавкающей смерти.

— Я могу дать тебе силы, — сказала Она, — могу помочь тебе победить. И говорю это в последний раз. Прими решение и навсегда свяжи свою судьбу с одним из нас… Ты не уйдешь от Богов Предначальной Тьмы.

— Я… не могу…

— Ты умрешь, и никто не вспомнит о тебе, тебя сожрет Сила, ты не станешь одним из тех, кто скачет вперед на черном коне и плащ которого, с алым подбоем, развевается по ветру, не станешь Рыцарем, сжимающим в руках меч или копье, не станешь сильнее. У тебя не будет женщин, покорных и мягких, как воск, сильных и властных, строптивых, противоречивых, жестоких и прекрасных. И ты никогда больше не сможешь обратиться ко мне. Решай, Даниэль, скорее решай, — и я дам тебе силы. Я помогу тебе. Я сделаю тебя Человеком.

— Девятнадцать… — прошептал он, — всего девятнадцать… — и вдруг, повинуясь мгновенной мысли, искоркой вспыхнувшей во мраке, юноша громко и яростно закричал: — Я отказываюсь от всех своих сил! Я, Жнец, отказываюсь от сил всех убитых и всех живых! Пусть они сгорят!

В сжимающемся мраке возник Огонь. Знакомый, жестокий и пожирающий Огонь, который съедал Пожирателя.

— ТЫ-Ы-Ы-И-И! — яростно, многоголосо закричал Мрак, охватывая Даниэля давящими, могучими лапами.

— Ну? — в последний раз спросила Она, и Даниэлю показалось, что где-то наверху сверкают Ее невыносимо-прекрасные глаза.

— Нет! — изо всех сил яростно крикнул он. — Нет! — и тут же активировал боевое кольцо.

Воздух вкруг него облекся алым сиянием, заклокотал синими и оранжевыми искрами, тело охватил невидимый, но прочный доспех. Нити алого света протянулись к пожирающему Жра Огню, забирая его силы, втягивая их в боевое кольцо; но мощь насытившейся Твари была слишком велика.

Оно поглотило и призванный Огонь, и атакующие разряды кольца.

— ЕДА-А! — шипело Оно. — ЕДА-А!.. — и Даниэль почувствовал бессилие.

— Где же ты! — воскликнул он. — Где же ты?..

Он не отвечал. И щупальца Мрака уже хлюпали вокруг, отчаянно кружилась голова, стихало сияние защитных чар кольца, кинжал выпадал из слабеющих рук. Тварь жрала все, что направлялось на нее, и становилась от этого сильнее.

Только умные, круглые глаза сверкнули в темноте, и тихий, расчетливый голос пробрался в угасающее сознание Даниэля.

«Эмоции и желания. Свои чувства. Свою нерастраченную мощь. Используй их. Соверши последний, единственный рывок».

Даниэль закричал. Он пытался вложить в свой крик всю ярость, все пронзающее его негодование, всю злобу и всю обиду на Катарину дель Грасси, на предавший его, уничтоживший его мир. Вложить все злые чувства к жестокой принцессе и к безымянному, невидимому убийце, лишившему жизни его мать. И бросить свою ненависть вперед, подобно разящему копью.

— ТЫ-Ы-И-И! — грохотал, тысячегласо визжал сжимающийся, готовый к этой и к своей ответной атаке Мрак. — ТЫ-Ы-Ы-И-И-И!..

Дракон уселся Даниэлю на плечи, словно коршун, гибкой шеей нависая над его головой, и из пасти его хлынул яркий огонь-свет.

«Туда, — четко молвил он, — направь силу туда. Иначе им не успеть. И мир превратится в океан боли».

Даниэль, сознание которого раскалывалось на тысячи кусков, увидел неподвижный и огромный серый Камень, одиноко стоявший в замершем, ожидающем лесу. Он ухватил гаснущим взглядом фигурки стоявших рядом с Камнем людей.

И неожиданная, пьянящая, выворачивающая его наизнанку, ярко-алая Ненависть неисчерпаемым потоком хлынула из него — ненависть ко всему, что жило и дышало, что улыбалось, не зная о его страданиях, что было олицетворением счастья, красоты и Любви, к тому, что призывало его, и к тому, что не ответило на его призыв, к тому, что он любил, что любило и не любило его, — всепоглощающая, сжигающая, пронизывающая и одушевляющая его — Ярость Жнеца.

Он бросил свое единственное копье, зная, что другого броска уже не будет.

— На-а-а-а-а! — при этом закричал он. — Жри-и-и-и!..

Слепяще алое Копье прошло сквозь безобразный сгусток Мрака, пронзив его, и ударило в Серый Камень. Камень принял его, пульсируя, разгораясь во все стороны слепящими лучами белого света, затем яростно, очень ярко вспыхнул, ослепляя Даниэля и повергая его во тьму.

Копье распалось, становясь облаком из терзающей Мрак злобы и ненависти… И Тварь сожрала его. А затем всхлипнула, распластываясь на камнях закрытого подпола таверны и содрогаясь мучительно и судорожно.

— ЕДА-А… — прошипела она, — ПЛОХАЯ ЕДА-А-А… ОТРАВА-А-А-А… — Она дернулась еще несколько раз, а затем распалась на несколько малых извивающихся частей. Шипение медленно стихло.

И наступила тишина.

«Рывок, — тихо заметил Дракон, обвивая шею Даниэля, сползающего на пол, — это был хороший рывок. Но, честно говоря… уж очень слабенький».

30

Они вышли к Камню в полночь. Он был такой же, как на поляне, откуда началось краткое, но столь насыщенное странствие Прошедших Врата. Теперь он возвышался посреди сорняков, темными скатами оттеняя светлые растительные тона.

Вокруг него цвели дикие лесные цветы, в просвет между разошедшимися кронами смотрела бледно-желтая Луна. По-прежнему пахло хвоей, к которой примешивались запахи прелого листа и древесной смолы, дикие, свободные, кружащие голову ароматы цветов.

В Камне не было ничего необычного, ничего странного. Не просвечивала сквозь него яркая, физически ощущаемая Сила, он не пульсировал, не пытался с ними заговорить. Он вообще был мертв, неподвижен, холоден и сер.

Они остановились на краю поляны, рассматривая его и никак не решаясь сказать ни слова: светловолосый Ллейн, по лицу которого ничего сказать было невозможно, Вайра, изучающая Камень с внимательным прищуром, и пятеро, Прошедших сквозь Небесные Врата.

Элейни смотрела на Камень и ничего не говорила. Больше всего ей хотелось прижаться к Илламу, потому что она боялась потерять его надолго или навсегда. Но вокруг были люди, и она боялась.

Страх, привычный и даже не очень ощутимый, начал разрастаться в ней, когда Герт, наконец, кашлянул, разрывая шелестящую ночную тишину, и спросил:

— Идем?

— Идем, — ответил Ллейн, поправляя перевязь с колчанами и убранным в сверток луком.

Остальные молча последовали за ними. Остановились в пяти шагах от Камня. Молча постояли несколько секунд, переглядываясь. Элейни видела, как беззвучно молилась Маритта. Как нервно держался за свои сумочки Венал. Как сглотнул и вытер пот со лба Герт. И как неожиданно и малозаметно усмехнулся Иллам.

— Вы готовы? — спросила Тишина, облекая их темнеющим ночным плащом. Ветер стих, птицы перестали ухать в темноте. Звезды погасли, скрывшись за облаками. Наступила полная темнота и тишина.

— Да, — безголосо ответил каждый из них, и все ответы были очень разные.

Только Элейни продолжала молчать, едва сдерживая подступающие слезы. Постепенно все обратили взгляды к ней.

Иллам покачал головой и мягко, порывисто обнял ее.

— Я думаю, мы все равно встретимся, — убежденно сказал он, — не там, так тогда, — и, подмигнув Элейни, он ласково обнял ее.

— Да! — судорожно всхлипнув, выкрикнула она, через его плечо с яростью глядя прямо на серую громаду Камня. — Да, да, да!..

В полной темноте он ожил, осветившись острым, всепроникающим, колючим белым светом, слепящим глаза; запульсировал ровно и мощно, неожиданно вспыхнул так, как, наверное, сгорают падающие с неба звезды, и все на мгновение потеряло свой смысл, — а затем наступила Тьма.

В этой тьме возник мчащийся вперед, решительно наклоня маленькую, взлохмаченную голову, мальчишка, который прыгнул в черное молчание.

Они промчались сквозь нее, вдоль и поперек тугих, упругих хлещущих струй, промчались все вместе и каждый по отдельности; они канули в горячее небытие и очнулись на холодном поле, над которым вставал алеющий рассвет.

Жужжали немногочисленные мухи и наглые комары. Они сразу же ринулись в атаку, даже и не подумав, откуда здесь, на этом нераспаханном поле взялись четверо людей? Вернее, трое людей и один эльф.

Элейни огляделась, пронзительным взглядом ища остальных. Но предчувствие не подвело ее и в этот раз. Рядом с ней на залитом рассветными лучами поле стояли трое — Вайра, Герт и светловолосый Ллейн.

Венал, Маритта и Иллам исчезли. И Элейни точно знала, что Камень направил их в иное тогда.

Ей очень хотелось заплакать, избыть тоску и горечь, комом застывшие в груди… но жестокие, бесцеремонные комары уже жужжали, снижаясь в молниеносной атаке, роем клубясь над головами. На то, что перед ними приходили в себя четверо, пронесшиеся сквозь толщу времен, этим маленьким, жужжащим «драконам» было абсолютно наплевать.

31

— Собственно, нечего тут особенно думать, — твердо ответил Вельх. — Единственное, что мы с тобой можем сделать, так это отправиться к ним. Из разумного.

— Ясно, — кивнул Фрабар, опуская голову. Вельх понял, что воин прячет от него свой взгляд.

— Что? — бесцеремонно спросил он. — Ты что-то хочешь сказать?

— Там, — с некоторым трудом, явно переборов себя, ответил тот, — среди остальных, был кто-то, кого я не разглядел, но почувствовал. От него тянуло непроглядной холодной темнотой.

— Кстати, — вспомнив слова Вайры, кивнул Гленран, — кто-то из них действительно такой. Отверженная — та, что держала твою Тень и не давала ей сбежать, говорила, что Видящий их братства, — не смотри на меня так, я сам ничего про них не знаю, услышал впервые только часа полтора назад, — так вот, их Видящий смог проникнуть в сознание только четверых. Пятый был защищен щитом непроницаемой темноты, а шестой, то есть ты, абсолютно прозрачен, потому что стерт.

— Ясно.

— Ничего тебе не ясно. Дьявол, куда же они подевались?!

— Я как раз об этом, — кашлянув, Фрабар поднял суровое, мрачное лицо.

— От него тянуло так, что, покинув Башню, я постоянно чувствовал, куда мне бежать. А теперь…

— Ну?

— Теперь это чувство внезапно исчезло. Минуты две назад, полностью, как отрубили.

— И что это может значить.

— Не знаю.

— Или он умер, или с него сняли это самое покрывало тьмы, или ты сам стал обыкновенным человеком.

— Или его куда-то далеко перенесло, — негромко добавил Фрабар.

— Да, куда-то далеко… Слушай! — Гленран неожиданно прищурился, широкое лицо его замерло, выражая пристальное внимание к собственной невысказанной мысли. — А ведь это ход!

— Что? — в мрачном, потерянном взгляде Фрабара мелькнул неожиданный искренний интерес.

— Башня! Мы по-прежнему ничего не знаем о том, что это за Башня, и для чего кто-то погнал тебя туда. Но если тот, кто открыл Врата, и тот, кто отправил тебя к Башне, — один и тот же человек, мы, вероятно, сможем что-то узнать.

Несколько мгновений они молчали, рассматривая друг друга.

— Должно получиться, — в конце концов кивнул воин, и Вельх невольно усмехнулся, глядя на его серьезное, напряженное лицо.

— Фрабар, — сказал он, — не думай о худшем. Или тебе есть кого оплакивать?

На мгновение лицо воина застыло, словно поверхность необыкновенно искусно сделанной статуи. Он ничего не ответил Гленрану.

— А друиды, если им надо, — продолжил Вельх, поклявшись себе, что вытянет из этого мрачного верзилы все и заставит его снова стать нормальным человеком, — сами найдут нас. Мы по крайней мере все время будем оставаться в лесу. Как считаешь, я прав?

— Наверное, да, — ответил Фрабар. Посмотрел на Гленрана блестящими, ничего не выражающими черными глазами, и повторил: — Конечно, прав. Ну так пошли?

— Минутку, — сухо остановил его Вельх, — ты, конечно, в седьмом колене потомок горных троллей, и после поединка, даже после часа беготни по лесу усталости попросту не ведаешь. Но я — человек нормальный. Хочу жрать… Чего ты лыбишься?..

— Пытаюсь понять по внешнему виду, — ответил Фрабар, мрачновато улыбаясь, — умеешь ли ты охотиться.

Эпилог

Волны несли его вперед, через полуоткрытые, слабо прищуренные глаза он видел, как восходит все более сверкающе белое Солнце. Тело его окоченело и стало почти неподвижным, но плато усунгов уже возвышалось впереди, всего лишь в полутора тысячи шагов.

Он уже не помнил, как его звали и кем он был там, позади. Воспоминания, проходящие через спокойное сердце, оставляли его, растворяясь во все более светлой воде. Он знал, как его зовут теперь, и помнил, ради чего плывет вперед. Он понимал, что впереди его ждет долгое, преклоненное Служение, но был счастлив от сознания того. Он любил своего Владыку. За мудрость, самопожертвование и печаль.

Прошедший Последнее Испытание медленно перевернулся и, взмахивая уставшими руками, поплыл вперед.

Он знал, что перед ним раскрывается долгая, полная дальнейших испытаний дорога, и что теперь испытывать его будет сама жизнь. Он знал, что подобен тени, бегущей от напастей и врагов вперед — к иным врагам и напастям.

Но вот чего он предположить не мог — это того, что сейчас, словно тени, вместе с ним бегут еще очень много нелюдей и людей. Десятки тысяч, быть может, миллионы живых существ. Живших спокойно, благополучно и счастливо, и уже начинающих терять свои благополучие и покой, пусть даже еще не осознавших этого.

Он не знал, что скоро вслед за ним — от опасности к гибели или спасению — помчатся сотни, тысячи, сотни тысяч теней в свое призрачное, непредсказуемое и массовое бегство…

Ибо наступает время, когда границы рушатся, сгорая в пепел, и бездеятельным оставаться невозможно. Когда мечты сметаются жестоким, безостановочным ветром перемен… Ибо наступает Время Теней.

Конец первой части

10.05.99–28.06.99 года

Примечания

1

Неизвестный уличный поэт; сложено в честь пожара, охватившего четыре квартала северной части Дэртара в результате Королевской Охоты 17 июля 259 года.

2

Каждое слово, на которое в тексте встречается сноска, является выпиской одной из статей энциклопедии братьев и сестры Дану: Элизабет, Рона и Глена, называемом так же «Энциклопедия Земли и Небес» и являющейся наиболее полным сведением различных слов и терминов с описанием их значений в мире Элида.

Комментарии

1

«ОСВ — слово, созданное в результате аббревиации первых букв трех нижеприведенных слов и в эпоху Противостояния Богов весьма известное. Означает оно „Объединенное Светлое Воинство“ и характеризует военную структуру Империи Дэртара, мощь которой только и могла противостоять первому и второму Нашествиям Орков. Определение „Светлое“ этот институт военной власти получил при своем формировании — в противоположность угрожающим народам материка Оркам, тогда справедливо считавшимися порождением Тьмы.

ОСВ существовало с 1 года Всеобщего Летосчисления (739 год эпохи Расселения) по 21 июля 258 года ВЛ, а затем по политическим причинам было официально распущено; Танат Гиллар, носящий официальное звание Военного Диктатора, самостоятельно ушел в отставку.

Три месяца спустя, в разгар второго Нашествия Орды, ОСВ было спешно восстановлено, а Танат Гиллар призван снова. Только своевременное формирование ОСВ-2 и полководческий гений Диктатора, как считает большинство историков Империи и пост-имперского периода, и спасли смертных от тотального уничтожения, которое несла им Орда. Однако структура ОСВ-2 значительно отличалась от структуры предшествующей, о чем говорят такие факты, как…»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 16, Глен.

2

«Граны — 1: основная ходовая монета Империи. 2: меры налоговых плат, выплачиваемых входящими в ОСВ странами на поддержание основного войска Империи Дэртара. Зависели от размеров, числа и качества отрядов (конные, пешие, какого типа), причисленных к данной области, расквартированных здесь. Позднее (в 269 г. ВЛ) заменены отрядными сборами. Введены в…»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 4, Глен.

3

«Глассы — устные, реже письменные новостные, вербовочные либо агитационные сообщения, распространяемые глассарами и глашатаями, обращенные к населению в целом, либо к отдельному его пласту. Подразделяются на…»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 4, Элизабет.

4

«Галерея Империи — задуманная и собранная Инэльдой дель Грасси, матерью легендарного Первого Императора Эйрканна Среброокого (долгих лет Империи), спроектированная и построенная на деньги Семьи лучшими архитекторами зарождающейся Империи Дэртара в октябре 17 года ВЛ, Галерея очень скоро стала воплощением имперского искусства и культуры. Здание, вмещающее обсерваторию, картинную и скульптурную галереи, десяток оранжерей, висячих садов и многое другое, включая Императорский Зверинец и даже несколько малых замкнутых планов бытия с экзотическими био- и антропосферой, само по себе является шедевром архитектуры и архитектурной магии, как с художественной, так и с функциональной точки зрения.

Эльфийские архитекторы, в число которых входила сама Инэльда, создали поистине эталон красоты, пронизывающей каждую комнату, каждый коридор, каждую колонну Галереи; гномские строители, воплощающие созданный эльфами план, позаботились о максимальной надежности этого поистине нерушимого и вечного комплекса. Маги, Друиды-Элементалисты и жрецы Элис вложили в это здание почти столько же времени, сил, заклинаний и молитв, сколько получил в свое время неприступный Высокий Дворец.

Результатом этого старания и многочисленных дорогостоящих затрат стала невероятная популярность Галереи, которая быстро превратилась в ярчайшую достопримечательность Империи и начала приносить весьма существенный доход в казну Императорской Семьи.

Однако это многоликое собрание прекрасного со временем превратилось в опасное прибежище для угасающего Императора, который проводил в Галерее все свое время, вспоминая ушедших жену и мать и практически оставив Дэртар без своего волевого присутствия…»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 4, Глен.

5

«Серый Шлем — относится к разряду очень редких и чрезвычайно могущественных магических вещей. Шлемы бывают очень различными по внешнему виду (серьги, диадемы, собственно шлемы и так далее; чаще то, что имеет соприкосновение с головой, реже амулеты или кольца). Основная функция этой воистину наиценнейшей вещи сводится к тотальной защите носителя от всего разнообразия Магии Познания, включая и жреческие обряды Вопрошания, а также к любой магии, воздействующей на сознание и волю.

Существо, носящее Серый Шлем, невидимо для любых детектирующих взглядов и лучей, неразличимо для магического и астрального зрения, даже Истинное Зрение не может помочь в его обнаружении; при желании оно может становиться невидимым и неслышимым для обычных человеческих чувств.

Точно так же любые попытки взять существо под контроль в любой, даже высшей его форме, пока он носит Шлем, невозможны, и только прямое вмешательство одного из Великих Богов может преодолеть защиту, которую создает Серый Шлем.

Однако он не защищает носителя от воздействия, не входящего в привычную Магию Смертных: ни от древней утерянной Рунной, ни от Песенной, ни от Магии Истинных Имен, потому что все вышеперечисленные и другие, менее известные виды высшей, Мировой Магии идут другими, загадочными, высокими путями…»

Из «Мира Магии», том 3: «Величайшие Магические Творения и Артефакты».

6

«Праздник Основания, иначе „Ирдалл“ — основной, наиболее масштабный праздник венгов и андаров, двух основных человеческих народов Империи ОСВ. Знаменует годовщину основания Дэртара и собственно Империи, а также предшествующий ему разгром Орды Первого Нашествия. Всегда праздновался с невиданным размахом, традиционно включает в себя Большой Карнавал, несколько разномастных воинских Турниров, состязания Магов, Ярмарку Года и множество конкурсов, именуемых также…»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 17, Элизабет.

7

«Кайра, иначе Проклятие Юга, — страшная, до сих пор непобедимая болезнь, которая медленно губит человека, ею выбранного и помеченного. Действует только на полуросликов и людей, возникает неожиданно, непредсказуемо и коварно, никогда не поражая людей бесчестных и жестоких, а выбирая лишь тех, чья добродетель не подлежит сомнению. Многие лекари и жрецы считают ее наказанием-меткой Тармаамрата, но никто не знает, как с ней бороться: на любое жреческое либо магическое вмешательство она реагирует мгновенным убийством больного, а рецепта натурального для ее уничтожения доселе неизвестно.

Согласно воле Элис, от ее жрецов получено одно: во всем мире в одно и то же время не может быть более пяти человек, сраженных этой болезнью, и даже самому слабому из них нужно перенести семь недель страданий, прежде чем умереть…»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 12, Глен.

8

«Скерсовы лучи — Скерс Виллиам (649–739 эР), Мастер девятой ступени, Высокий Магистр, специализировавшийся в Школе Познания. Эффект Белых лучей, которые после его смерти были названы Скерсовыми, открыт им в 739 году, непосредственно перед смертью, которая наступила вследствие магических экспериментов с тонкими энергиями Астрала. Суть открытия в том, что Астральная энергия может быть уловлена и преобразована в Лучи, которые проникают через любую субстанцию, будь она материальна, полуматериальна или чистоэнергетична, а проникая, изменяют свою структуру согласно пройденной субстанции так, что о ее структуре всегда можно получить какую-либо информацию.

Также к открытиям Магистра причисляют…»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 19, Рон.

9

«Кастование, каст (от англ. „cast“ — автор) — слово, принятое магиками для обозначения процесса чтения любого заклинания; процесс кастования включает в себя компоненты различной важности и необходимости: вербальные (словесные), механические (жесты руками, общее положение тела) и материальные (какие-либо вещи, которые нужны для действия заклинания: например, корень мандрагоры для волшебства, увеличивающего мужскую силу, искрящийся камень Ги для молнии, и тому подобные). Также при кастовании заклинаний тратится магическая энергия (мана), которой жадным магам всегда не хватает».

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 12, Рон.

10

«Серый Жезл — разновидность жезлов магических. Впитывает заклятия, аки губка воду, ежели они направлены на владельца, держащего Серый Жезл в руках. Вещь, ценная для любого мага, даже самого искусного, весьма. На два вида подразделяются: энергию впитывающие и содержащие ее. Первые ценны поболе, служат для защиты от количества чар огромного. Вторые, магической энергией уже заполненные, используются как хранилища маны, позволяя магам кастовать больше, чем им на их ступени мастерства доступно».

Из «Мира Магии», том 3: «Величайшие Магические Творения и Артефакты».

11

«Хранитель — Великий Жезл, артефакт нерукотворный, сотворенный Тройкой Творцов и Брадаллом Мудрым в годе 739-м эпохи Расселения, при появлении Бога Магии у Дэртарийских Холмов, и дарованный Императору Эйрканну, а от него переданный тайному Главе Конклава Магов для того, чтобы свято соблюдались законы Присяги, коию каждый входящий в Конклав маг отныне приносил и приносить должен был.

Сам наделенный душой и силой огромной, вровень с Главой Конклава стоит, и даже над ним должен вершить справедливый суд, ежели от устоев Глава отступит и присягу данную делами своими нарушит.

Свойств Его никто, кроме носителя, не знает, и знать не должен, но при восстании мятежных магов, коих на черное дело сподвигнули в 13 году Всеобщего Летосчисления Ушедшие Высокие, Конклава Глава с Жезлом в руках появился перед собранной мятежниками армией и начертил Хранителем символ, что полыхал в темноте ночной, аки пламень божественный, из которого мир сотворен, а еще словно радуга живленная, — и попадали все без сознания, а кто сразу и на колени, о прощении молить. Ибо сила заключена во Хранителе сверхогромная, и каждый, кто ее нутром своим почувствует, более супротивиться воле Его не сможет.

Но сила то исключительно справедливая, и нам, закон соблюдающим, ее бояться нечего…»

Из «Мира Магии», том 3: «Величайшие Магические Творения и Артефакты».

12

«Хорский язык — язык, общепринятый на территории Империи Хор, одной из центральных государственных систем мира Кталл».

От Автора.

13

«Етим Милосердный — Божество Жизни и Живой Природы, Милосердия и Лечения, один из величайших целителей известной части Вселенной. Входит в число Пяти Богов, заключивших Союз с правителями Империи Хор, и покровительствующих ей».

От Автора.

14

«Кхорианцы — коренное население Империи Хор, древний народ, первым пришедший на центральные земли материка Иданн после Бегства Народов от Первого Нисхождения, занявший эти территории и до сих пор никому не уступивший».

От Автора.

15

«Манханы — раса карликов, происходящая из южных земель материка Иданн, но активно участвующая в центральных событиях Империи Хор и прилежащих королевств. Как ни странно, склонностью к воровству не отличается».

От Автора.

16

«Бен Тайра — столичный Императорский Университет, второй по величине в Империи после Бен Гранна (см.), отличный по своей сути подбора учеников. В Б.Т. обучают представителей выборных групп, как аристократической, так и олигархической и культурной; также детей высших жрецов, магов высокой ступени и остальных, входящих в неофициальные списки элиты.

Образованный еще в 113 году ВЛ, Императорский Университет, кроме того, характеризуется…»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 2, Гл.

17

Имеется в виду Круг Друидов.

От Автора.

18

«Ран-крин (Присяга Хранителю) — каждый магик, окончив обучение в какой-либо из школ Конклава и на путь свой становясь, приносит Главе Конклава и Жезлу-Хранителю Присягу Ран-крин („слово верности“ — В. эльф.), в которой обязуется силы свои лишь на пользу Империи и на соблюдение законов ее прилагать, а не к исполнению корыстных желаний, также людей простых от несчастий и невзгод защищать, клянутся в лояльности Конклаву — и так далее.

Точный текст присяги засекречен и разглашению не подлежит. Брадалл Всевидящий и Хранитель следят за исполнением этой присяги, и горе тому магу, что ее нарушит. Наказанием ему будет отлучение, и только в лучшем случае временное.

Впервые была принесена Главой Конклава самому Жезлу-Хранителю (см.) 8 октября 729 года эР, а затем…»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 18, Рон.

19

«Тейо — живое нематериальное Поле энергии живой Природы, животворящая и взаимосвязанная система, к которой обращаются друиды, черпая оттуда силу, и в которой растворяются, становясь Отцами.

Друиды защищают достоверные знания о Тейо, считая их своим достоинством, которым не должны обладать непосвященные, и это у них очень хорошо получается, так как сведений по этому вопросу очень мало. Известно лишь, что Тейо разумна, но не так, как разумны смертные создания; мудрость ее проистекает из жесткости законов Природы, а не из разума, пронизанного и направляемого моралью, условностями и искусственными правилами.

Тейо очень мало изучена даже магиками, коих до экспериментов с Тейо не допускают; остальным она знакома еще хуже. Известно, что Тейо обнимает собой весь живой мир, состоит из сложной сети взаимосвязанных Мест Силы, очень подвижна, может „выделять“ из себя весьма сильных и опасных для любого агрессора Духов, призывать животных, смертных и монстров, перемещать все разнообразие существ и вещи, подобно тому, как это делают маги при телепортации, но с большими возможностями, а также манипулировать достаточно большими суммами магической энергии, накапливая или тратя ее.

Также известно, что…»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 20, Рон.

20

«Талены и Таэлы — в мире Кталл существуют две расы: верны и гуры, полностью гуманоидные, за исключением мелких физических отличий и серьезных преимуществ в различных видах магии; полукровки вернов и людей носят имя „талены“, гуров и людей — „таэлы“.»

От Автора.

21

«Врата (Трое Врат, Высшие Врата, Врата Судьбы) — в год четырехтысячный от сотворения Высших Рас, в самый разгар Великой Древней Войны, когда мир был поделен на три части, Кто-то, личность и сущность которого официально (возможно, неофициально тоже) так и не были установлены, создал и разбросал по континенту Трое Врат: Врата Небес, Врата Тьмы и Врата Огня.

Первые двое из них, будучи активированы и открыты, связывают материальный план Элиды соответственно с Иными Сферами Миров (какими, не понятно и не изучено, так как память человеческого сообщества очень коротка, и вспомнить, откуда люди пришли на земли Элиды, уже не удастся), и с царством Владыки Тарега, где обитают души всех мертвых, кроме тех, кто заслужил иное пристанище.

Врата Огня, наиболее таинственные и неизученные из всех троих, не были открыты, по утверждениям Магиков, еще ни разу с тех пор, как был создан Конклав и за всеми магическими феноменами ведется постоянный надзор Наблюдателей, — то есть со времен Нашествия. Однако в 67-м, 199-м и 213-м годах были предприняты попытки отыскать и исследовать Врата Огня, которые, как мы знаем…»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 3, Рон.

22

«И вошли они чрез Врата отверстые, люди дикие, люди злобные. И явились пред войсками несметными — с виду слабые, но жестокосильные. Прекратилась война великая, испугались явлению Бессмертные, в бой открытый не ринулись, началось Вторжение.

И сотряслися стены небесные, и рухнул наземь яростный гром. Потому что пришли на землю владетели ее, а остальным осталось только склоняться. А Бессмертные, что сильны непомерною властью были, словно в воду канули, исчезли, и нет им с тех пор следов.

Расплодились мгновенно, люди, будто жучье, расползлись по землям, селениям. И срослись с землей обетованной — не согнать больше с этой земли…»

«Врата Небес: абсолютные Истины. Исследование феномена Небесных Врат и Прихода Людей». Сказания, собранные Магистром Лакраном де Сент-Креллахом. Первое издание: 457 год эР.

23

«Беглецов Мятеж — трагическое и кровавое восстание поселенцев, двумя годами ранее бежавших из Княжеств на восток, в Линтар, Благодатные Земли, омываемые священной Миртой, против жестокости и самовластия жрецов и Рыцарей Ардат, в качестве платы за пользование принадлежащей им землей сбирающих с поселенцев людской налог, на жертвенники и на формирование отрядов регулярного войска.

Б.М. начался летом 567 года эР, с принесения в жертву стариков поселянских родов Рагартом Крондаром, одним из высших Рыцарей Ардат; после умерщвления стариков, поселенцы поднялись, словно единое войско, и вместе с обитавшими в тех краях остатками древних народов ударили по монастырям Богини.

Одновременно по всем окружающим народностям и государствам был брошен полный ненависти, жара и справедливого желания возмездия клич, на который не могли не откликнуться главы рядом стоящих государств.

Восстание, затопленное в крови, тем не менее подорвало отчасти могущество и уж точно сплоченность троих военачальников Ардат, и объединенное войско Гаральда, Талера, Лерона, Исхила, Карфанда и долины Тирнаэн (эльфы впервые после Вторжения встали по всеобщему кличу вместе с людьми) за полтора года жестокой, потрясшей всю северо-восточную часть материка войны сломало хребет церкви Ардат, уничтожив подавляющее большинство высших Рыцарей, жрецов, внешних и тайных храмов Великой Богини.

Именно тогда, после серии актов вопиющего вандализма и нескрываемой, декларируемой властной жестокости, вера и церковь Ардат были объявлены вне закона во всех государствах континента, а сама Богиня, одна из Троих, кто творил этот мир, волею смертных уже отлученная от возможности править Империей (см. „Ардлинг, Империя Ардат“) теперь была поставлена в один ряд с Тармаамратом, Рраргом, жестоким божеством собакоглавых, и паучьим демоном Хратту.

Подробно о фактах, условиях и причинах возникновения Мятежа Беглецов рассказывается в достоверной и высокоталантливой исторической хронике „Ярость Власти“, написанной почти двести лет спустя Майей Вессе-Крайген, молодой писательницей из Карфанда. Нескрываемое презрение, подчеркнутая горечь и яркое стремление-призыв к милосердию, прозвучавшие в этом ошеломившем всех образованных людей того времени романе, перевернула культуру второй половины пятого столетия эпохи Расселения. Роман явился причиной новой волны протестов и нового повального закона о запрещении возрождающейся церкви Ардат в большинстве стран материка.

<…>

Интересно, что писательница, неоднократно получавшая предупреждения многочисленных поклонников и друзей, а также практически навязанную постоянную охрану, сборный отряд телохранителей от каждого из княжеств Севера, так и не стала целью ни одного покушения и дожила счастливую, спокойную и мирную жизнь до самой старости, занимаясь садоводством, и восьмидесятидвухлетней, малоизвестной к тому времени старушкой почив в сентябре 612 года эР.

Также интересно заметить, что в боевых действиях против воинства Ардат, оккупировавшего Линтар и превратившего его впоследствии в Дикие Земли, ярко выделился начинающий маг-Высокий — Эйрканн дель Грасси, впоследствии получивший прозвание Среброокий и правящий Империей Дэртара до сих пор (долгих лет Императору!)…»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 2, Эл.

24

«Деньги — физический эквивалент любых материальных ценностей, служащий для более легкого обращения товаров и других меновых средств…

<…>

Имперская система денежных соответствий проста: наименьшей монетой является гет, не стоящий практически ничего, за ним идет малый гран, равный двадцати гетам, потом собственно гран, в пять раз более дорогой, наиболее ходовая монета Империи (на нее можно купить практическое большинство простых мер съестных продуктов, обычных вещей, основных услуг, включая посещение дешевого доктора). Десять гранов равны фраграну, редко ходят в виде монет, и только старой чеканки, обычно золотом. Далее идут бумажные ассигнации, достоинством в пять, десять и более фрагранов. Наибольшей из них является Императорский Садритар, равный тысяче фрагранов.

Во всех Княжествах севера эта система также принята, и деньги Империи ходят там наравне с местными, по обменному курсу часто превышая их по стоимости.

В Баронствах юга же все обстоит сложнее, потому что отношения Баронов и Империи, как известно…»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 5, Глен.

25

«Неупокоенные (не-мертвые, нежить, негаты) — существа, образованные из плоти, Силы, разума или души бывших живых, как гуманоидов, так и нет. Подразделяются на три основных типа: низшие, к коим принадлежат хары (ожившие скелеты и трупы), свободные, наиболее распространенными из которых являются гули, вихты, упыри, ведьмы, привидения, неупокоенные духи и тому подобные твари, и высшие, в которые включаются аш-харры, баньши, истинные вампиры, призраки, Призрачная Смерть и другие, специфические неупокоенные (все наименования см. соответствующие статьи).

Основным отличием нежити от живых существ, в том числе различных монстров и чудовищ, является наличие в каждом из них более или менее мощного канала, связывающего данного не-мертвого с планом негативной энергии, противоположной, враждебной всему живому, и местами проникающей в материальный план нашего мира.

Проникнув на наш план вследствие сдвига пластов, какого-либо локального катаклизма либо просто неизученного стечения обстоятельств, энергия Негативного плана („Аш-аспаар’а“ — В. эльф.) временно анимирует мертвую плоть в небольшом радиусе от очага проникновения; постепенно растекаясь во все стороны и ослабевая, канал быстро закрывается без подпитки. Однако, если анимированным телам удается лишить жизни достаточно большое количество живых существ, канал начинает крепнуть и разрастаться.

Исследования в основном засекречены и полностью принадлежат Лиге Чудотворцев (см.) (так окрещены все маги, жрецы, друиды, шаманы и тому подобные существа, умеющие творить чудеса. — Автор.), однако некоторые основные детали известны и вполне понятны обывателю: при убиении (или даже просто естественной смерти) любого существа происходит выделение энергии жизни (из тела исходит душа), на место которой механизмами природными временно помещается энергия Негативного плана. Чем более страшной, насильственной и жестокой была смерть, чем больше зла претерпел умирающий и чем больше его же он сумел вложить в проклятия, ненависть к мучителям и окружающему миру вообще, тем сильнее устанавливающийся с телом канал.

Иногда сила его такова, что даже бессмертная душа жаждущего возмездия, обуреваемого Злом человека, возвращается в тело, с которым происходят изменения, превращающие его в не-мертвого, и тогда…

<…>

Маги, вслед за жрецами, также отчасти научились управлять Силой, взывая в Аш-аспаар и создавая низших или даже свободных неупокоенных. Некоторые из них, наиболее могущественные и не желающие умирать, в свое время научились оставаться в мертвом геле, способные и дальше творить свои дела, оставаясь жуткими порождениями Ночи и Тьмы. Однако в году 368-м, при правлении Гедвиги Десятой, Смелой, объединенными спецвойсками южных Княжеств, позже ставших ядром Империи ОСВ, по общине этих неупокоенных магов был нанесен сокрушительный и трагический удар, закончившийся, как мы знаем…»

Из «Энциклопедии Земли и Небес», том 15, Рон.

26

Даже при правильном телепорте есть вероятность, что перемещение будет не совсем точным, а значит, придется немного в стороны или выше. Иной раз можно оказаться на семи-восьмиметровой высоте и полететь вниз оттуда.

От Автора.

27

«Пнуть бревно» — идиома, в некоторых европейских языках означающая то же самое, что и «дать дуба», «отбросить коньки».

От Автора.

28

«Последний Приют» — таверна, прославившаяся, наверное, еще больше, чем легендарный Леронский «Дракон». Заложенная в Благодатном Линтаре около 539 года эР, она быстро стала центром прибрежных общения и торговли (несмотря на то, что от реки Иленн отступает на пять с половиной сотен шагов). Лесники, трапперы, освоители и весь усталый люд побережья и ближайших зон направлялись туда, как только могли. Часто, очень часто при таверне (тогда звавшейся «Речная Заводь») устраивались годовые ярмарки и выступали будущие Наместники, желая, чтобы на Установлениях их поддержал вольный народ.

Позже, в эпоху пришествия Рыцарей Крови, таверна была захвачена, хозяева ее сосланы на рудники, и она стала местом отдыха элиты церкви Ардат в этом регионе. Отстроенная заново, раскинувшаяся на протяжении многих акров земли, цветущая и великолепная, она превратилась еще и в довольно большой, хорошо укрепленный форт.

Именно здесь произошла одна из серьезных битв союзнической войны (названной Восстанием Смертных, потому что смертные теперь решали судьбу веры и Церкви Матери Ардат), по окончании которой «Заводь» была разрушена и практически полностью уничтожена.

Как мы знаем, в результате полуторагодовых боевых действий с применением массовых магических атак и главным образом в результате воли Алой Богини, земли Линтара, некогда бывшие благодатными, превратились в безжизненные, сожженные, скованные проклятием, неровные, холмистые и усеянные оврагами равнины.

Мало кто осмеливался жить там, ибо очень быстро повсюду в северной части континента распространились вести о населивших бывший Линтар монстрах, неупокоенных, чудовищах, которые на этой земле чувствовали себя очень уверенно, как будто для них она была сотворена.

Остатки разрозненных поселенцев, с которыми война прекратила всякую связь, быстро деградировали в жестоких условиях смертельно опасного существования, превратившись в людей суровых, лишенных большинства моральных принципов, и уже через два-три поколения в Диких Землях, дурная слава о которых распространялась по странам севера и даже юга, сложились враждующие между собой Кланы, ведущие нескончаемую, жестокую и изощренную войну за выживание.

В этой среде возникли свои псевдорелигии, псевдоценности, свои законы и уставы. Так как официальным послевоенным пактом Благодатные Земли отдавались в распоряжение поселенцев (политики считали, что привилегии, даруемые этим распоряжением, сподвигнут огромное количество освоителей отправиться восстанавливать разрушенный Линтар), теперь никто из Князей не осмеливался нарушить пакт и отправить в Дикие Земли карательный корпус.

Время шло, и Кланы росли в своей численности, в своем жестоком умении воевать и выживать становились все более опасны. Множество преданий, сказок, страшных и в разной степени достоверных, дикое количество легенд расползалось из Диких Земель во все стороны света.

И постепенно все большее число беглецов от закона, преступников, дезертиров, ренегатов и мародеров, не испытывающих страха переселенцев, а также людей, облеченных властью низшей Магии, темных жрецов, нелюди и нечисти стекалось именно сюда. Потому что только здесь все они могли нормально, процветающе существовать… или погибнуть в первые же часы после пересечения любой из здешних границ.

Были и те, кто давно положил на огромные в общем-то все еще очень богатые земли глаз: те, кто стремился завоевать бывший Линтар, установить там свои порядки и начать править. Они знали, что многие поддержат подобные начинания под девизом «Очистить Дикие Земли навсегда!».

Предпринимались два похода-чистки, в 634 и 652 годах эР, однако если в первом Дикие Земли поглотили около семи тысяч наемников и добровольцев, то второй поход едва не обернулся для близлежащих Княжеств катастрофой — семнадцатитысячное войско практически сгинуло в яростных битвах, шедших практически за каждый шаг, и на родные земли вернулась лишь шестая его часть. В результате этого и произошла всем историкам и политикам памятная аннексия Видмы Карфандом, в результате которой наследникам захваченного трона пришлось…

<…>

«Но наконец-то нашелся среди этих искателей приключений и такой, кто пожелал восстановить прославленную таверну и не пожалел для этого ни сил, ни средств. Звали его Гаард Малой, и, как утверждает легенда, был он высок, очень силен и великолепно владел любым оружием. В 663 году вместе с крепкой, слаженной и довольно большой семьей он прибыл в Дикие Земли, ведя за собой еще и примерно пятьдесят объединившихся, подчиненных ему воинов. Вместе с ними, что особенно интересно, в Дикие Земли вошли и истинный Маг, посланный Конклавом для того, чтобы способствовать миссии Малого, и несколько жрецов — Радана, Тарега и даже Элис.

Задачи, которые эта весьма странная группа ставила перед собой, были практически невыполнимы, но, перевернув всю политику, все жестокие, нерушимые хищнические устои Диких Земель, уже через пять лет, поредевший людьми и пополнившийся нелюдью, разросшийся в полтора раза отряд Малого укрепился на месте бывшей „Заводи“ настолько, что ни один из Кланов так и не смог выбить его оттуда.

Отстроенная заново, укрепленная магией и молитвами таверна, больше похожая на небольшую приземистую крепость, таверна стала землей мира и относительного спокойствия. Здесь не проливалась ничья кровь, кроме крови баранов, кур и свиней, из которых готовились ужины, завтраки и обеды, и кроме крови тех, кто смел нарушать простые, но жесткие правила таверны; каждая возникающая ссора успокаивалась охранниками столь же стремительно, как и начиналась; каждый, желающий качать свои права или силой доказать, какой он крутой, вылетал оттуда, и далеко не всегда без серьезных повреждений; каждый приходящий штурмовать и грабить отряд наталкивался на сопротивление, в котором участвовали даже бьющие из бойниц баллисты и атакующие с тылов монстры, такие, как скалоеды и трупоносы, которых жителям таверны как-то удалось приручить.

Таверна вновь стала центром жизни этих земель, теперь уже Диких. Она процветала и при самом Гаарде, и при его сыне, и при внуке, и при правнуке, но в 205 году уже Всеобщего Летосчисления все Дикие Земли, как мы знаем, потряс Катаклизм Возмездия, в котором погибли и были умерщвлены большинство из обитателей этих проклятых земель. Таверна также подверглась жестоким, ошеломляюще неожиданным и кровавым атакам со стороны Несущих Смерть, и все, что от нее осталось…»

Элизабет Дану, «Малая Энциклопедия Севера», том первый; «История и География», изд. в 255 году ВЛ.

Content

Антон Карелин
ВРАТА НЕБЕС

Часть первая КАМЕНЬ ВРЕМЕНИ

Пролог

Глава первая КОРОЛЕВСКАЯ ОХОТА

Глава вторая РОЖДЕННЫЕ В ДРЕВНЕМ ЛЕСУ

Глава третья ГИБЕЛЬ ЖНЕЦА

Эпилог

Примечания

Комментарии