Инна Александрова

Свинг

Земля прозрачнее стекла,

И видно в ней, кого убили

И кто убил: на мертвой пыли

Горит печать добра и зла.

Поверх земли мятутся тени

Сошедших в землю поколений…

Арсений Тарковский

Прости. Я отворила дверь

Так что же так разозлило, разъярило, разобидело эту девочку? Студенточку. Ей, наверно, не больше девятнадцати-двадцати. Тройка, которую она закатала в зачетку? Вряд ли. Это могло быть лишь последней каплей. Сорвалась девочка на истерику. И в коридоре, куда вывела ее подруга, всхлипывала: «Вы, все вы виноваты…»

Что имела в виду? Ее лично или поколение, к которому она принадлежит? По возрасту она годится в бабки этому ребенку — втрое старше. Что же заставило девчушку так зло ее виноватить?

Она помнит себя лет с трех. Отец и мать худенькие-худенькие. У них не телосложение, а теловычитание. Они живут вчетвером: отец мама, она, Устя. Устя — девочка из деревни. Два столовских обеда делят на троих. Ей, Майечке, варят манную кашу из торгсиновской крупы — вот куда ушли мамины колечко и брошка. Пол-литра молока покупают на базаре через день. Кашу выскребывают до самой последней капельки. От обеда ей тоже кое-что достается, поэтому она вполне упитана. А вот отец с мамой — теловычитание…

Их огромный дом — в центре Казани. Бывшая фешенебельная купеческая гостиница. Внизу магазины и кинотеатр «Пионер». Очень интересно, когда с мамой или Устей они прогуливаются во внутреннем дворике. Здесь красивый светильник: бронзовая женщина держит за руку младенца. Резкий свет приглушен стеклянной крышей. В витринах замечательные вещи — духи, пудра, зубные щетки. Купить — нет денег, но посмотреть можно.

Их комната — длинный пенал. Все говорят, темная. Окно выходит во двор-колодец. Но если перегнуться через подоконник и как следует крикнуть, эхо тут же возвращается. Когда Устя и мама не видят, они с Гогой — соседом и ровесником — так и делают: перегибаются и орут. Орут что есть мочи.

Конец тридцать шестого года. Усти больше нет. Устя живет теперь в общежитии при меховой фабрике. Папа устроил ее работать. Сам преподает фабричным рабфаковцам химию и физику. Устя приходит к ним лишь по воскресеньям — веселая, нарядная. Мама говорит, у нее появился жених. А она, Майечка, теперь детсадовская. В их огромном коридоре — от стены до стены десять шагов — дети делятся на домашних и детсадовских. У домашних, как у Гоги, есть бабушка и прочая родня. У детсадовских — только мать и отец или одна мать. Но зимними вечерами они, детсадовские, показывают в коридоре такие вещи, какие и не снились домашним. Они маршируют и строят пирамиды, а песни, что передают по радио, знают все. Она крепкая, здоровая, рослая. Глаза синие, блестящие. Светло-русые волосы вьются.

Мама — историк. Окончила историко-филологический факультет университета, и ей очень легко даются языки. Диплом писала о Шигабутдине Марджани. Две толстые книги татарского просветителя, что лежат на мамином столе, ей, Майе, честно говоря, не очень интересны, а вот то, что делается в Восточном клубе, — занимает. В клубе играют спектакли — взрослые и детские. Если на татарском, мама переводит. Иногда они задерживаются в клубе допоздна, и тогда папа заходит за ними. Меховая фабрика, где он преподает на рабфаке, находится недалеко.

Спектакли в клубе бывают веселые и грустные. От этого зависит и их с мамой настроение. Если спектакль веселый, папа просит пересказать, если грустный — сам рассказывает всякие смешные истории, которые приключаются с его взрослыми учениками.

Папа преподает на рабфаке потому, что ему интересно с молодыми, а еще потому, что не хватает денег. Как и мама, окончил университет, а перед этим были революция и Гражданская война. Папа родом из Виленской губернии. Он поляк. Их, поляков, много жило в этом крае, но какое значение имеет национальность, если нет денег учиться, если ходишь с заплатами на коленях, если есть хочется постоянно, а хлеб — с выдачи… Над твоими заплатами смеются два соседских парня. Они тоже поляки, но у них есть отец, и он держит лавку. А твой — погиб в девятьсот пятом. Зарубили казаки, когда с такими же поляками шел просить у царя свободы и равенства. А потому в октябре семнадцатого, когда приходит весть, что в России отныне вся власть будет принадлежать Советам, а в них будут управлять честные, благородные, совестливые люди, только и пекущиеся о благе народа, как же не поверить в светлое будущее, тем более если тебе всего шестнадцать?..

Ну а потом — комсомольская ячейка, весной девятнадцатого призыв: все на Восточный фронт, на борьбу с Колчаком. В двадцатом — тиф, да такой, что два месяца между жизнью и смертью. В результате — волжский университетский город и два страстных желания: жить и учиться.

Папа способный, поэтому академик Александр Ермингельдович пригласил его преподавать на химико-технологическую кафедру института, что отпочковался от университета. Коллектив у них хороший, молодой, дружный. Вот только один — Москаленко — вечно чем-то недоволен. Всех и все критикует, а сам от работы отлынивает.

У мамы на работе люди вообще замечательные. Мама говорит, такой большой научной библиотеки во всем Союзе нет. Конечно, московская и ленинградская больше, но и их библиотека занимает одно из первых мест. Мама изучает творчество Марджани — ученого, писателя, просветителя. Он стоял за раскрепощение умов от всяких ненужных догм, за сближение культур — восточной, западной, русской. Особенно интересно маме, как воздействовала восточная культура на западную, в частности, на французскую. Поэтому мама выучила еще и французский язык. Читает свободно, а в разговоре упражняться не с кем.

Год тридцать седьмой. Все у них хорошо. Все трудятся: папа в институте и на рабфаке, мама в библиотеке, Майечка в детском саду. У всех свои успехи. Поэтому, когда однажды на партийном собрании Москаленко вдруг встает и говорит, что надо внимательно присмотреться к работе Ждановича, то есть папы, все удивлены, даже поражены. Жданович — трудяга. И голова у него ясная. Но Москаленко не унимается: важно идеологическое нутро человека. А тут у Ждановича не все в порядке. Взять хотя бы Софью Львовну, его жену. Связалась с татарскими националистами. Изучает творчество какого-то муллы — представителя культа. О том, что Марджани основал при мечети медресе, в котором учились будущие татарские революционеры, Москаленко почему-то умалчивает. Не заикается он и о том, что образование всей татарской интеллигенции до революции так или иначе было связано с деятельностью священнослужителей, и в этом нет ничего плохого. И Насыри, и Бичурин, и Щапов — все учились или преподавали в духовной семинарии. Разве образованность их стала от этого меньше? И вообще собравшимся не очень ясно, почему они на своем партийном собрании должны обсуждать деятельность Софьи Львовны Жданович, работающей совсем в другом учреждении и беспартийной.

Но Москаленко не унимается. Он снова берет слово и говорит, что, по русской пословице, муж и жена — одна сатана. Что в деятельности Софьи Львовны Жданович он ясно видит националистические тенденции. Непонятно, как русская женщина могла подпасть под националистические идеи, хотя кое-что ясно: Владислав Иванович Жданович тоже ведь не русский. Поляк…

Почему папина национальность и мамино изучение творчества татарского просветителя объединяются в одно, представляется всем смутно, но все становится ясным, когда буквально через несколько дней Москаленко переходит на работу в другой дом. Дом, что стоит на Черном озере. Дом, что зовется НКВД.

Октябрь тридцать седьмого. В конце месяца папа не возвращается с работы. Мама плачет всю ночь, а наутро бежит в папин институт. На кафедру ее не пускают. Велят идти в отдел кадров. Там говорят: папу вчера арестовали.

Она помнит, как они с мамой идут в большой серый дом на Черном озере. Она не выпускает маминой руки ни на минуту. И в кабинет к следователю входят вместе. Лицо у следователя не злое. Он тихо говорит маме, что им нужно немедленно уехать. Уехать, пропасть, затеряться. Лучше в Сибирь или в Северный Казахстан. Говорит тихо, едва слышно. И они, в одну ночь собравшись, бросив все, никому не сказав ни слова, уезжают в никуда, в полную неизвестность, потому что страшней тюрьмы ничего на свете нет.

Конечно, в первые семь месяцев, пока работы нет, натерпелись здорово. Продали все, что взяли с собой. Только к папиному узлу не притронулись. Мама сказала: если развяжут — папа не вернется. Сберегли и пальто, и костюм, и белье. Так что было во что переодеться, когда приехал он из лагеря. Завшивленный, в ватной телогрейке, в буденовке. Почему в буденовке, непонятно. Он не говорил, они не допытывались.

Отца отпустили на «вольное» поселение. Это не так часто бывало и говорило о том, что, как ни «скребли», много не «наскребли». Да и что, что можно было «наскрести», когда человек весь, от макушки до пяток, предан раз и навсегда выбранной идее — равенства, братства, справедливости…

Отец вернулся перед самой войной. Она тут же высветила, кто есть кто. Если главный инженер промкомбината, где работал теперь доцент Жданович пимокатом, испугался фронта до дурноты, до поноса, то отец пошел в военкомат двадцать третьего, на второй день, хотя военного билета не имел — спецпоселенец. А военком еще и посмеялся: такие там не нужны…

От обиды, а главное от понимания, как необходимо то, что он делает, сутками не выходил с комбината или неделями пропадал в аулах и селах, выколачивая сырье — шерсть.

Много лет спустя, длинными бессонными ночами анализируя свою и родительскую жизнь, она старалась докопаться до одного: какая сатанинская сила всем этим руководила? Зачем нужно было испозорить жизнь двух молодых людей, ее родителей, которые могли бы сделать столько полезного? Которые, как в дурном сне, вдруг превратились во «врагов народа», хотя сами были этим народом. Которых следовало презирать, бояться, а лучше всего — уничтожить…

Ни тогда, ни теперь не было у нее ответа, кроме одного: зависть, стремление встать над себе подобными.

Мама была, видно, хорошим специалистом, потому что уроки ее любили не только дети. Приходили послушать и коллеги-учителя, особенно рассказы из древней и средней истории. В старших классах, цитируя запрещенного Достоевского, утверждала: настоящий русский человек всегда сочувствует всему человеческому вне различия нации, крови, почвы, допуская разумность во всем, в чем есть хоть сколько-то общечеловеческого интереса. Не всем это нравилось. Некоторые с ехидцей замечали: «Не учит вас жизнь, Софья Львовна, не учит…»

Ах, мама-мамочка… Мечтательница и утопистка, свято верящая только в доброе человеческое начало. Особенно дорога она стала ей, когда родился Фелик. Страшные морозы зимы сорок второго. И бураны тоже. Чтобы выйти из дому, нужно откопаться. В ночь на пятнадцатое февраля проснулись они от маминых стонов. Куда везти? На чем? Бежать за врачом — часа полтора пройдет.

Отец только поначалу растерялся. Потом командовать начал быстро, четко: растопи плиту, вытащи все чистое. Он долго и тщательно мыл руки, облил одеколоном.

Она не смотрит на родительскую кровать. Мама изо всех сил сдерживает стоны, но вдруг срывается на крик. Отец уговаривает ее покричать еще — так легче. Майе кажется, крики длятся вечность. На самом деле — всего полчаса. В три ночи детский писк возвращает из небытия. Она слышит радостный голос отца: «Соня, голубушка, сын…»

Через час кормят маму молочной лапшой, поят чаем из березовых почек. Мама красная, у нее очень блестят глаза.

Двенадцать дней она не отходит от маминой кровати. Спит тут же, на стульях.

Никакие уговоры отца не действуют: если она ляжет, мама тут же умрет. Врач приходит каждый день, но только на седьмые сутки лицо его проясняется: ритмы сердца стали лучше. Есть надежда.

Поправляется мама медленно. Молоко от температуры перегорело, но у Рябовых — соседей — корова. Зорька гладкая, чистая, а главное — добрая. Молока дает сейчас мало, но Фелику хватит. Важно его накормить.

В школу Майя возвращается лишь в середине марта, мама — в конце апреля. Она очень слабенькая. Как былиночка. Фелика относят к бабе Вере — тетке Рябовых.

К Фелику Майя еще не привыкла. Ловит себя на нехорошей мысли: из-за этого комочка чуть не умерла мама. Мысль, конечно, подлая. Отец не позволяет маме вставать ночью — все равно грудью не кормит. Сам от бессонных ночей и работы почернел. У мамы одышка, поэтому, когда вдвоем они идут в школу, Майя притормаживает: так мама меньше замечает, что задыхается. Майя считает — наступит лето, и мама поправится. Наверно, все пошло бы быстрее, если бы с ними была бабушка. Перед самой войной она умерла — паралич. Маме не позволили поехать хоронить. Соседки в последний путь бабушку провожали…

Нет ничего страшнее лжи, часто говорит мама. Ложь — порождение трусости и тщеславия, злобы и лицемерия. Рано или поздно она все равно выходит наружу. Тогда люди теряют веру. И виноват не тот, кто поверил в ложь: он не знает истины. Виноват тот, чьи слова и поступки заведомо лживы.

Правды и только правды во всем хотела и она, Майя. Во всем, а особенно в отношениях с ним — Шурой. Она точно помнит день, когда начались эти отношения — в январе сорок четвертого. На зимних каникулах. В школе. На вечере. В «ручеек» играли. Он выбирал ее, только ее…

Она хотела правды и только правды. Поэтому так болело сердце, когда чувствовала: он врет, ложь вошла в их дружбу. Разум восставал, осуждал, говорил «брось», а сердце терпело, смирялось. Оно уже любило.

Гёте сказал: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Разве не шла она на бой с проклятым Пашкой Кутеповым — личностью растленной, хоть и не было ему восемнадцати. Отца у Пашки нет, мать — официантка в вокзальном ресторане. Выпивка и еда даровые. Только Пашку с вина рвет, поэтому вся страсть — в картах. Вот и Шуру одурманил, охмурил. В восьмом классе это было. И водку Шура тогда первый раз попробовал. До сих пор непонятно, как удалось ей вытянуть, вытащить его из этого логова.

А логово — «салон» Идочки Безбородько. «Салон», в котором мальчики становились мужчинами, а у девчонок был один путь — в проститутки. Как стыдно, как гадко было туда идти… Пошла. Пошла и сказала: если сейчас же, немедленно не будет стоять Шурка на крыльце, она разнесет к чертовой матери весь этот проклятый дом. Шума Идка боялась.

Пьяный, высокий, тоненький мальчик в расхристанной рубахе, в плохо застегнутых штанах, с мутными, бессмысленными глазами — таким выдали ей Шурку. Простила. Простила, потому что был он и другим — нежным, умным, книгочеем, с копной темно-русых волос, с большими серо-голубыми глазами, удивленно смотревшими в мир.

Очень холодная зима сорок четвертого. А им с Шурой жарко, хотя на ней — всего лишь телогрейка, на Шуре — короткий тулупчик. Они уходят далеко по озеру, на лыжах. Такие дни удаются редко. Тем счастливей часы. Конечно, они сопляки: Шуре только исполнилось четырнадцать, ей четырнадцать будет в ноябре. Но разве есть для любви возраст? Нет, они еще не целуются. Просто им очень хорошо вдвоем.

Когда поняла, что любит? Наверно, перед десятым. Их разделили по школам. Первая стала мужской, вторая — женской. Отправили в разные колхозы. Тридцать километров, а он — исхитрился, примчался, приехал. Воды нет. Пьют из одной лужи с быками. Жара днем под тридцать. Ночью заморозки. Одежда — та, что на них. Спят в одной большой юрте. Чадит коптилка. Умаялись девчонки за день, а они, прижавшись спинами к юрте, накрывшись невесть где сысканной попоной, смотрят в небо. Огромные горячие звезды падают и падают с вышины. Они летят так долго, что можно успеть загадать. И они загадывают. Загадывают одно: быть вместе. Всегда. Всю жизнь.

Александр Александрович Шалимов, Шурин отец, — импозантный мужчина, как говорит мама. Густая седая шевелюра, осанка. Правда, несколько полноват, и маленькие глазки глубоко посажены, но это все мелочи. Шалимову нет и пятидесяти. Он местный, не сосланный, но не был на фронте. Врач. Хирург. В сорок пятом, после войны, доктор Шалимов станет еще и венерологом, ибо надобность в этом появится большая. Как говорит мама, доктор своего не упустит. Дом — на широкую ногу. В летние дни из открытых шалимовских окон слышится хозяйский бас: «Люди гибнут за металл…» После войны, пересмотрев свои жизненные позиции, доктор Шалимов вступает в партию, становится заведующим облздравотделом.

Лидию Андреевну, Шурину маму, Майя знает плохо. Видела только на улице. Дома у Шуры никогда не была. Ходить в гости к парням не принято. Однако успела разглядеть, что худа Лидия Андреевна и согнута. Такие же, как у Шуры, большие серо-голубые глаза, но во всем облике — тоска и смирение. Говорят, Александр Александрович не оставляет без внимания ни одной медицинской сестры, с которыми работает. Из-за девчонок-двойняшек, а главное, из-за любимого сыночка ушла Лидия Андреевна на домашнее хозяйство, хотя была хорошей акушеркой. Но дети ни в чем не должны знать отказа: еда — свежая, постель — мягкая, платья и рубашки — чистые. И муж, и девчонки, и Шурочка принимают все как должное. Планы у родителей большие: сын — профессор юриспруденции.

… Как все-таки она его ждала!

Она не знала раньше, что в разлуке

Так глупо могут опускаться руки,

Так разом опостылеть все дела…

Тогда, в сорок восьмом, у нее и правда опустились руки. Они с Шурой поехали на учебу в разные города. «Через год, через год, если поймете, что не можете друг без друга, один из вас переведется», — говорила мама. Ах, мама-мамочка… Лукавила, милая. Знала, точно знала: не допустит доктор Шалимов, чтобы сынок, единственный, женился на дочке сосланного.

И его, Шурочкины, письма были вначале тревожные — большой город, много соблазнов, совратят Майю разные франты и пижоны. Но она в ответ с чистой совестью: нет, нет, нет. Он, только он…

Страдать по-настоящему начала ближе к декабрю: письма Шурины стали реже. Правда, прислал две фотокарточки. На одной внимательно изучает какой-то опус, на другой — две красивые девушки тесно прижались к студенту. И папироска у Шуры в руке. Значит, начал курить.

Неудержимо тянуло ее с кем-то поделиться. Но кому, кому расскажешь, что отец твой — лишенец, а любимого отняли, оторвали, разлучили. Она сильно похудела, осунулась, стала необщительной. Ребята — почти все фронтовики — вначале настойчиво приглашали, потом отступились: обиделись.

Училась с каким-то остервенением: есть только наука, только химия. Остервенение принесло плоды. На семинарах и коллоквиумах была первой. Начали завидовать. Она еще больше отдалилась, обособилась, замкнулась. В душе тоска. Понимала: упряма, самолюбива, но человек без самолюбия казался тряпкой. Тряпкой быть не хотела.

Четверо суток в поезде с двумя пересадками — как один день. Казахстан. Зимние каникулы. Январь сорок девятого. Как хочется побыть с мамой, обо всем поговорить.

Поезд замедляет ход. Вот и они, ее любимые. Мама в каракулевой серой шапочке, отец почему-то с портфелем. Она идет к полке, чтобы взять чемодан, но чья-то рука уже перехватила ручку. Она не успевает подумать. Шура, Шурочка стоит перед ней… Когда успел впрыгнуть в вагон? Как могла его не увидеть? Он без шапки, хотя мороз. Глаза блестят. Ясные, горячие, любящие…

Разлучались только, чтобы поспать. Все дни — у Майи или на улице. Морозы несильные. Тихо. Солнечно. Нельзя, не нужно ждать второго курса. Все ясно: они не могут друг без друга. Они должны быть вместе. Она говорит все это маме, и тогда, как кошмар, как обухом: «Шалимов пойдет на все…» Все — это, значит, сделает так, что Майю больше не выпустят учиться.

По ночам не спится. Все становится выпуклым, отчетливым, видимым. Наверно, Шалимова можно понять. Он хочет сыну счастья. Такого, как сам его понимает: блестящая карьера, престиж, деньги. У Ждановичей понятия другие — правда, долг, честь. Проклятыми лицемерами называет мама тех, кто говорит одно, а делает другое. Интересно, сотрудники МГБ, к которым каждые десять дней они с отцом ходят на отметку, и правда считают их врагами? Тогда почему выпустили ее — дочь «врагов народа»? А Сталин? Он тоже так думает? Он знает обо всем? Если знает, почему не разберется? Разве делали и делают мать и отец что-то такое, что наносит вред государству? Они видят многие недостатки и говорят об этом. Значит, лучше видеть и молчать? Кому лучше? Государству? Ложь лучше правды? Мысли лезут и лезут. Утром она вялая.

Все, что на душе, не обязательно кому-то выкладывать. Есть бумага, есть тетрадь в сером клеенчатом переплете. Здесь можно говорить обо всем. Почерк у нее мелкий, убористый, как у отца.

Не приехал, не явился Шурочка домой на летние каникулы. Запретил Шалимов сыну приезжать. Боится. Отправил куда-то. Если говорить честно, девчонок ей видеть не хочется. Все знают об их отношениях с Шурой. Поэтому вместе они только с Зоей, Зойкой, с которой за одной партой с шестого класса. С Зойкой, которая заявила своим: «Поеду учиться только туда, куда Майя». С Зойкой, с которой хоть на разных факультетах в университете, но койки в общежитии рядом.

Майя не любит ни Зойкиного отца — замредактора областной газеты, худого, желчного, ни Зойкиной матери — здоровой, зеленоокой, с пышными рыжими волосами. Что-то порочное есть в лице этой женщины. Хотя Майю встречают приветливо, ей неприятно бывать в этом доме. Поэтому пасут они сопливую Ритку-Маргаритку, Зойкину сестренку, и Фелика на озере. Ритка шустрая, уматывает Фелика.

Зоя — прирожденный математик. Не принимает ничего, что не относится к точным наукам. Книг не читает, но слушает охотно, когда Майя рассказывает что-нибудь из прочитанного. Ревнива. Ревновала Майю к Шуре. Что распались их отношения, рада. Говорит, с Шурой они не пара.

Из дома на второй курс уезжают с Зойкой в конце августа. Даже на несколько дней не позволил Шалимов приехать сыну. Собой пожертвовал. Ну, а им с Зойкой надо перебраться в то общежитие, что ближе к университету. В их, дальнем, туалет зимой так промерзает, что дерьмо плавает по красному кафельному полу. Только в ботах и можно переплыть.

Переселение удается. Комнаты в общежитии большие. В них — десять кроватей. Здание, конечно, не приспособлено, но все рядом: университет, главпочта, столовая. Очереди в столовку длинные, но иногда они все-таки стоят: хочется горячего. В остальные дни — хлеб с маргарином и два раза в день кипяток из титана. Рынок, разумеется, не по карману.

Зойка, маленькая, тщедушная еще в десятом классе, так развернулась на хлебе и маргарине, что не узнать. Переросла Майю. Глаза из зеленых стали серыми. Темные ресницы опушают их, как бахрома. Волосы пышные, рыжие. Грудь высокая. Ноги длинные. Не девка, а картинка. Зойка чувствует это. Говорит медленно, с растяжкой.

Несчастье — а в том, что это несчастье, Майя уверена, — приходит в ноябре. Напротив университета — Воскресенская церковь. Майя помнит, как еще в тридцать третьем или тридцать четвертом Устя водила ее на службу. Они устраивались где-нибудь в уголке. Устя шептала молитву. Майя молитвы не знала. Она смотрела, как какая-то тетя в черной шляпке и светлом красивом пальто маленьким кружевным платочком вытирает глаза. От платочка пахло духами.

Теперь Воскресенскую церковь ломают. На разборке — все факультеты. На этом месте будут строить новый корпус университета. Место можно найти и без слома церкви. Но церковь ломают…

Анатолий Быстров, так зовут парня с третьего курса филфака, старается занять место всегда рядом с ними. Внимание — только Зойке. Быстров — невысокий, ладный, ловкий. Фронтовик.

После работы втроем они идут в столовку. Поев, Майя жалуется на разболевшуюся голову. Она и правда болит: свежий воздух будоражит, если изо дня в день сидеть в химлаборатории. Зойка с Анатолием, конечно, не возражают — Майе надо лечь, отдохнуть…

Роман развивается с необыкновенной быстротой. Потрясение — впереди. Анатолий женат. У него двое маленьких детей: мальчик и девочка. Он не здешний, из Сибири. На Волгу попал в марте сорок пятого, в госпиталь. Валя, жена, выходила, к себе забрала. Живут в своем доме с Валиной мамой. Он Вале благодарен очень, но любит теперь только ее, Зою. Никогда с ним такого не было…

Это как ураган, как шквал. Ничего Зойка не понимает. К нему, только к нему! Какие дети? При чем дети? Они любят друг друга. В чем дело?

Понимая, что самой не справиться, Майя пишет маме. Письмо сумбурное, лихорадочное. В ответ мама что-то уточняет, спрашивает. Считает, что с матерью Зойки говорить бесполезно. Надо разговаривать с отцом.

Замредактора приезжает немедленно. Жать начинает на Анатолия: старше, прошел войну, а полоумная Зойка ни черта не смыслит. Десять дней живет, но своего добивается. Анатолий перестает искать встреч с Зоей.

Страдания Зойки ужасны. Она почернела так, что только одни безумные глазища и блестят. С Майей не разговаривает. Майю ненавидит. Домой в зимние каникулы они не едут: Майя боится встреч с Шурой, Зойке надо подобрать «хвосты». В первый день четвертого семестра Зойка переезжает снова в дальнее общежитие.

Ругала ли Майя себя, что написала о Зойкиной любви? И да, и нет. Ей было жаль, очень жаль несостоявшегося Зойкиного счастья, но еще больше жалела она Анатолиевых ребятишек, которых осиротила бы Зойка, не моргнув глазом. Не построишь своего счастья на чужих развалинах. Так тогда думала Майя. Так думает и теперь.

В тот день, двадцать седьмого февраля пятидесятого, спать они легли рано — часов в одиннадцать. Стук в дверь раздался, наверно, в час. Почему она первой услыхала? Интуиция? Стук был тихий, осторожный. Она встала, спросила. Приглушенный мужской голос ответил вопросом: «Здесь проживает Майя Владиславовна Жданович?» Почему назвал ее по отчеству? Она откинула щеколду.

Мужчина был в милицейском. Она испугалась, подумала: что-то страшное случилось там, в Казахстане. Ее начало трясти. Он заметил это. Посоветовал одеться теплее. Сказал, что должна пойти с ним недалеко — в республиканское управление МГБ.

Она даже внимания не обратила: не в милицию, а в МГБ. Одна мысль сверлила мозг: что с мамой, отцом, где Фелик?

Соображать начала только в кабинете следователя. Он так и представился: следователь Нургалеев. Не отец ли той красивой девочки с филфака, что на новогоднем вечере читала горьковскую «Девушку и смерть»? Хорошо читала.

На столе поверх голубой папки — толстая общая тетрадь в серой клеенчатой обложке. Ее тетрадь. Она сразу узнала.

— Зачем вы это сделали? — голос следователя тихий, вежливый. — Зачем вы это сделали? Зачем вообще нужно было вести дневник?

Она долго не могла понять, что он имеет в виду. Она писала в этой тетради для себя, только для себя. О своем настроении. О любви к Шуре. Кого она обидела?

— Разве можно сомневаться в его политике, в политике партии? — Голос следователя стал резче. — Знает, не знает. Что за гадания? Он знает все. Он — вождь великого государства. Он охраняет чистоту рядов нашей партии. Какие могут быть сомнения?

Теперь до нее дошло. Голос стал еще тише.

— Зачем нужно вести дневник, учитывая положение ваших родителей?

Да, теперь ясно: Зойка выкрала тетрадь и принесла ее сюда. Только она знает, что родители Майи сосланы. При поступлении в университет Майя ничего не написала в анкете — не было прямого вопроса. Были вопросы о заграничных родственниках, о том, был ли кто в плену. Вопроса о репрессии родителей не было.

Нет. Ничего преступного она не сделала. Разве обругала Сталина? Только усомнилась: знает ли он, что делается в стране. Разве предала Советскую власть? Разве причинила ей хоть какой-нибудь ущерб? Она думала. И изложила свои мысли в этой тетради. Разве лучше не думать, быть безмозглой? Кому лучше? Государству? Значит, страна дураков?

В камере продержали две ночи. Много народу — только это и запомнила. Отупение, полное отупение. Она не плакала, но ее трясло. Трясло так, что женщина, сидевшая рядом на нарах, укрывала ее все время своим пальто. Но ей было не холодно. Ей было даже жарко. А руки и ноги не могла удержать. Они разбрасывались в разные стороны. Пыталась их пристроить на место, но сила, с которой нельзя было совладать, раскидывала их снова.

На третью ночь они уже ехали в теплушке. Иногда поезд мчался курьерским, иногда стоял часами. Она лежала на соломе с закрытыми глазами. Дрожь утихла, но сон не шел. Женщины разговаривали тихо, устало. Наверно, на четвертые сутки услыхала на какой-то стоянке голоса двух мужчин. Голоса были там, на воле. Мужчины говорили о Кургане, Челябинске. Поняла: едет в сторону дома. И тогда единственная мысль овладела ее сознанием: сообщить, дать знать, выбросить письмо из вагона.

Наверно, все-таки засыпала, потому что очнулась от резкого запаха — запаха степного свежего воздуха. Такой особый степной воздух был только в их городе. Давно это заметила. Поезд стоял. Светало. Выглянув в маленькое зарешеченное окошко, поняла: это их станция.

Какая-то женщина дала ей обложку от тонкой тетради и карандаш. Она написала лишь несколько слов: здорова, не по своей воле куда-то едет. Если разрешат переписку, тут же напишет.

Обложку свернула солдатским треугольником. Теперь его надо было выбросить. Выбросить из вагона, но так, чтобы сразу же кто-нибудь подобрал. Разбить окошко? Тут же услышат охранники. Бросить, когда дверь откроют? Увидят, заберут. Остается одно — дырка. Дырка в углу вагона. Параша.

Ждала долго. Рабочие. Они ходят, стучат по колесам. Только к вечеру услыхала женские голоса и решилась:

— Тетеньки, тетеньки! — Старалась звать как можно тише. Охранники, наверно, где-то здесь, рядом. На третий или четвертый зов, наконец, ответили:

— Чего?

— Я через парашу выброшу письмо. Возьмите. Отошлите по адресу. Марки нет. Пусть идет доплатным.

Не стала отсылать женщина письмо. Не стала. Сама принесла. Не побоялась. Рабочая, обходчица.

Только через сутки открылась дверь. Хотя составы загородили вокзал, она точно знала: это ее город. Такой воздух только в ее городе. И тут впервые за последние семь дней ее снова начало трясти. Тело ходило ходуном. Конвульсии перекручивали исхудавшие руки и ноги, а женщины держали ее изо всех сил, плача и причитая. Она тоже впервые за все эти дни плакала, уговаривая их не пугаться. Она знала, чувствовала: не умирает. Это скоро пройдет. А проклятые спазмы корчили и корчили, делая беспомощной и жалкой.

В кузове машины, куда загрузили их поверх пшеницы, под старым теплым тулупом быстро уснула. Женщины потом сказали, что не просыпалась даже при резких толчках. Ехали весь день. К вечеру — районный центр. Никогда не была здесь раньше. Красивое место. Снег прикрывает все изъяны. Деревья — их много — в белом кружеве. Дома на взгорье крепкие, рубленые. Лед на озере — в блестках заходящего солнца.

Их выгружают у большого деревянного пятистенка. Подворье крытое, чистое. Скотину здесь, видно, давно не держат. Велят занести в дом сена. Печь русская истоплена. Чей дом, где хозяева — непонятно. Раздают сухой паек. Поев, снова мгновенно засыпает. Утром женщины едва ее расталкивают. Завтрак королевский: пшенная каша с салом и по кружке крепкого чая. Кто принес, так и не видела.

Только к вечеру прибывают в пункт назначения — заводской поселок. Здесь суждено прожить ей сорок долгих месяцев. Что это будет такой срок, тогда не знала: ни суда, ни приговора не было. Была несвобода, ссылка, конец которой неизвестен. И было чувство: хочу жить, буду бороться, бороться до последнего…

Селение странное. Основанное лет двадцать пять назад, огромным рыжим оврагом делится на две части. Весной овраг похож на кипящий котел. Из проточного озера в нем сталкиваются большие грязные льдины. Льдины варятся в этом котле, шипят, переворачиваются. Но паводок кончается, и котел вновь превращается в глубокую яму, по дну которой течет тоненький ручей. Ребятишки на задах по яркой рыжей глине сползают вниз. Здесь глина особенно хороша. Ее добавляют в саман, ею обмазывают печи.

Почта, клуб, общежитие, дома ИТР — почти все из дерева. Жители — полный интернационал: поляки, что в тридцать девятом, после освобождения западной Белоруссии и Украины, не подошли по «кондиции»; немцы с Поволжья, вряд ли ждавшие Гитлера. Их деды и прадеды хорошо уживались с русскими и родину менять не собирались. Чеченцы и ингуши, что умирали сотнями. Сибирь, холод, нет одежды. Остался тот, кто выжил. Естественный отбор. Все вместе эти люди виноваты лишь в том, что принадлежат к какой-то нации. Проклятье это и по сей день. Тогда Сталин, а сейчас иные играли и играют с огнем, натравливая одних на других, вдалбливая в глупые людские головы, что все беды и несчастья от нации.

Улицей широкой, как площадь, заводская часть поделена надвое. Улица не замощена, с глубокими выбоинами. Три полуторки, газик и трактор делают свое дело. Весной и осенью выбоины полны водой. Кроме сапог, ни в чем не пробраться. А сапоги надо еще заиметь. Анелька, полька, что работает с нею, отдала ей свои, старые. Сапоги ничего, но все-таки промокают. Майя стаскивает их тотчас же, как приходит в лабораторию. Здесь у нее «тапочки» — тоже дала Анеля — старые обрезанные валенки.

Конечно, ей здорово повезло. Лаборатория — сердце завода. Именно здесь решаются вопросы качества спирта. От этого зависит оценка работы завода. Даже конторские фифы с ними не лаются. Только у них в лаборатории можно интеллигентно попить чаю, а если занедужил — капнут чего-нибудь покрепче. Все в шкафах под замком, а ключи у одного человека — Георгия Георгиевича Земмера.

Земмер — начальник лаборатории. Невысокий, рыхловатый, он смотрит на Майю ясными голубыми глазами. Белые ресницы длинны, как у девушки. Волосы чуть темнее. Ему нет и пятидесяти, но Майе он кажется пожилым. Чистоплотен до фанатизма. Химпосуда должна блестеть. На ней не должно быть ни пятнышка. Химстол — священное место. Подходить к нему можно лишь в чистом халате. Заплатки разрешаются.

Земмер — немец, сосланный в сорок первом. Бывший завлаб саратовского номерного завода. Детей не имеет. Страдал от этого, а теперь даже рад: их бы тоже сослали. Как и Майя, не может понять, как, не инкриминируя ничего, можно лишить человека свободы только за то, что он принадлежит к какой-то национальности. В лаборатории днюет и ночует. Пол года назад умерла его жена. Умерла тихо, спокойно. Вот бы и ему так. Майю учит всему, что знает сам. Оба любят химию. У обоих нет больше ничего.

Писать домой позволено. Она написала уже три письма. Не получила еще ни одного. Может, разрешат приехать маме или отцу — ведь всего семьдесят километров.

Условия в общежитии неважные. Чтобы сварить, надо растопить плиту. Дрова сырые, уголь — крошка. Вечером, когда приходит с завода, долго мучается с печкой.

В заводском магазине, кроме чая, спичек и соли, ничего нет. Да и магазином это не назовешь. Так, ларек. Иногда привозят хлеб. Двести пятьдесят рублей определили Майе за работу. Десять дали авансом.

Никто ни о чем не спрашивает. Женщин, что ехали с нею в вагоне, а потом на машине, распределили по колхозам. Ее одну на завод направили. Наверно, потому, что она химик. Конечно, недоучка, но все-таки химик.

Есть хочется все время. Она худеет и худеет. Хлеб, что удается купить в ларьке, сгорает, как в топке. Георгий Георгиевич все время ей что-нибудь подсовывает — кладет сверток в газете на ее рабочее место. Ей очень стыдно, но отказаться, вернуть — не в силах. Как нищенка…

Март проходит незаметно, а в первых числах апреля — письмо из дома. Пишет мама. Почерк странный, прыгающий. Надо держаться. Все выяснится. Они начали уже хлопотать. Написали, куда следует. Майя ни в чем не виновата. Она не совершила никакого преступления. Они постараются приехать к ней при первой же возможности. Они любят и помнят ее…

Она пишет домой почти каждый день. Письма получаются длинные. Она перечитывает их по несколько раз — не дай Бог, хоть какой-нибудь намек. Письма проверяют.

Отец приезжает в мае, второго, рано утром. Один. Говорит, мама чувствует себя неважно. Оставил ее с Феликом. Он очень изменился — ее отец. Худой, почерневший. Голос хриплый, срывается. Что-то случилось. Сутки они вместе, у Георгия Георгиевича. Отец, как в лихорадке. Что-то случилось…

В полдень, третьего, она его провожает. Навез ей всяких продуктов, два платья, жакет на подкладке. Где такой купили? Туфли, сказал, с оказией пришлет. Так и сказал: пришлет. Почему в единственном числе? Почему мама даже записки не написала?

Она не задает вопросов. Знает, точно знает: что-то случилось. Может, даже непоправимое. Втроем ночью много говорили. Отец не побоялся третьего, откровенен был. Сейчас, после войны, особенно виден разлад между словом и делом. На войну больше не спишешь. Все формулировки, все лозунги от него, от вождя нашего. Он никому не доверяет. Как реализовать на практике свои лозунги, не знает, потому что давно не имеет понятия, как живет народ. Реальная правда потеряна. Все расползается. Все, кто видят правду и не молчат, — враги, кто заведомо лжет — друзья. Кому это надо? Куда идем? Или с ума все сошли?

Что умерла мама, отец написал ей только через месяц. Почему не сказал при встрече? Берег? А может, так самому легче было? Георгию Георгиевичу сказал, а ей нет. Просил подготовить.

А она знала, чувствовала. В подсознании была уж готова. Когда смерть близкого неожиданна, горе фонтаном выплескивается. Когда к горю готовишься, оно не сражает наповал, но берет цепко, забирает, затягивает, не дает забыться ни на минуту.

Она проплакала день только раз. Работала, мыла химпосуду, а слезы текли. Анеля принесла из медпункта валерьянки, но и после снадобья слезы не унялись. Георгий Георгиевич заставил ее пойти к нему домой. Напоил чаем. Уложил. Она провалилась до утра.

Теперь ее постоянно мучили мысли о Фелике. Она забрасывала родных письмами, отвечать на которые у отца не было никакой возможности. Но ноябрьские праздники они встретили вместе. Фелик и отец приехали к ней в поселок. Фелик ласковый, тихий. Жмется все время к отцу. Георгий Георгиевич старается расшевелить, развеселить мальчика.

Думала ли в эти сорок месяцев о Шуре? И да, и нет. То есть, конечно, думала. Но это было так далеко, как будто в иной жизни. Одна, только одна мысль довлела над всем: выстоять, не потерять себя, не замараться. Ужас кончится. Должен кончиться.

Это началось, наверно, в середине июня. Он зашел в лабораторию и сказал: Майя должна явиться к нему в десять, десять вечера. Он — это Лихоткин. Высокий, плечистый мужчина. Сорок — сорок пять ему. Чистый спирт выпивает, не закусывая. Если спирт ничем не закусывать, перегаром не пахнет. Толстые губы определенного очертания не имеют. Он всегда в фуражке. Ни разу с «босой» головой его не видела. Лихоткин — спецкомендант. Помощников у него нет. Каждые десять дней она, Анеля, Георгий Георгиевич и другая такая же шваль приходят сюда, в белый чистый саманный домик, на отметку. В журнале, что подает им Лихоткин, свидетельствуют: не сбежали, не совершили диверсий, не продали Советскую власть, не сдохли. Их числа — пятое, пятнадцатое, двадцать пятое. У других, например у Нади-ингушки, — шестое, шестнадцатое, двадцать шестое. Так что работы у Лихоткина хватает: каждый вечер с семи.

К ней, Майе, вопрос у Лихоткина один: что думает она о товарище Сталине. Она отвечает, что думает, конечно, хорошо. Он — вождь, он — учитель, он — друг народа. Без него государство пропадет. Она болтает что-то еще, а глаза коменданта наливаются красной влагой. Кажется, вот-вот взорвется огромная потная плоть. Но проходит минута, другая, и то, что называется Лихоткиным, вдруг начинает сжиматься, тускнеть, становиться вялым. Он произносит что-то невнятное. Майя догадывается: она может идти. Ей не страшно. Ей очень, очень противно…

Ночные вызовы продолжаются все остальные месяцы несвободы. Георгий Георгиевич не отпускает ее одну. Ждет на улице, какая бы ни была погода. О вызовах знают все, понимают: не о лояльности печется проклятый садист. Удовлетворяет так свою похоть. Притронуться к Майе боится. Знает: закричит, заорет, позовет на помощь.

Амнистию Берия объявил после смерти Сталина. Посыпались на волю уголовники. Несколько краж в поселке — проходили мимо гастролеры. В тот день, третьего июля пятьдесят третьего, Лихоткин вызвал ее на семь вечера. Пошла одна. Не побоялась. Чувствовала, конец мракобесию приходит. Именно так и понимала: мрак, а во мраке — скачущие бесы. Не побоялась. Знала, если что — зубами, ногтями будет драть проклятого. Она сильная, она изловчится.

Лихоткин был выбрит. Лихоткин был вежлив. Так вежлив, что даже обратился к ней на «вы». Дал расписаться в какой-то бумаге. Не успела ее рассмотреть. Сказал, может брать расчет и уезжать. Так и сказал.

Она прожила еще десять дней: Георгий Георгиевич серьезно расхворался. Он радовался, очень радовался ее освобождению. Как отец, полюбил ее. И она сердцем прикипела. Душа разрывалась: что с ним будет. Но не могла, не могла она ничего сделать: на разрешение ему уехать уйдут месяцы. Да и дадут ли?

Десять дней, сбегая при малейшей возможности с работы, просидела у постели больного. Говорила, как втроем — она, отец, Фелик — приедут его навестить, как начнут немедленно хлопотать о переводе его в город, как подыщут ему подходящую работу…

Сборы были недолги: чемодан да узел с одеялом и зимним пальто. Надя-ингушка (Анеля уехала в пятьдесят втором в Польшу) обещала присматривать за больным. Только ненужным оказалось это. Умер Георгий Георгиевич. Через неделю после ее отъезда умер. Умер, как хотел: тихо, во сне.

Десять дней пробыла она дома. Отец работал допоздна. Фелик — тихий, молчаливый, с мамиными серыми глазами приучен к домашним делам. Майе нечего дома засиживаться. Нужно ехать, в университете восстанавливаться.

В деканате встречают настороженно. Зато Борис Александрович — будто и не было этих сорока месяцев. Завкафедрой органической химии заприметил ее еще в первом семестре. Теперь, когда руки ее работают по-настоящему хорошо, ей не стыдно его покровительство. Борис Александрович принес список литературы. Если сможет быстро одолеть, есть надежда наверстать упущенное. Общеобразовательные подгонит по индивидуальному плану, с немецким все в порядке: Земмер и здесь постарался.

Работа не страшит. Работы никогда не боялась. Но как войти в коллектив? Как с людьми нормальными жить? Девчонки молоденькие, фронтовиков всего двое. Надо восстанавливаться в комсомоле. В сорок шестом, когда принимали, никто не заикнулся о ее родителях. Надо написать заявление. А там — что будет.

В октябре Борис Александрович говорит: можно рассчитывать на экстернат. Добиться этого, видно, было ему нелегко. Доверие надо оправдывать.

Работает как одержимая: сон и лаборатория, лаборатория и сон. Диплом защищает весной пятьдесят четвертого. Оканчивает только на год позже тех, с кем начинала. Распределения хорошие: НИИ Москвы, Ленинграда, Харькова. Начинается «большая химия». Ей официально предлагают аспирантуру.

Двадцать пять лет ей. Нет, она не собирается стать монашкой. Было несколько встреч, не оставивших и следа. О Шуре знает: успешно окончил институт, в аспирантуре. Письмо после шестилетнего перерыва приходит в январе пятьдесят шестого. Из Москвы письмо. Шура на курсах усовершенствования. О себе пишет мало. Зовет встретиться. Как узнал ее адрес — непонятно. Хотя, если человеку нужно, всего добьется.

Что такое любовь? Тогда, в те далекие годы, казалось иногда — животный инстинкт. Когда руки его скользили по ее груди, они обжигали обоих. Его взгляд блуждал, он ничего не видел. А она видела. Видела и, ловко извернувшись, выскальзывала. Он трезвел. Тогда ей становилось жаль ушедшего мгновения. Она пробовала вернуть его. Не получалось. Они ссорились. Думала: решись на последнее, разреши все, уйдет то, что называла любовью. А может, вообще нет любви? Все — привычка. Тогда почему так жгут его прикосновения? Почему помнит о них? Она презирала себя, бранила, мысленно говорила ему всякие грубости, но приходил вечер, и она ждала…

Она ревновала. Ей казалось, у него кто-то есть. Но, отрезвев, смеялась: в их маленьком мирке ей тут же стало бы известно. Стыдилась своих мыслей, корила, пыталась прийти к какому-то решению, а мысли снова и снова шли по кругу.

Теперь им было по двадцать пять, и он звал ее. Как чумовая, едва отпросившись у Бориса Александровича, бросилась в Москву. Комната на Большой Ордынке. Она так и не поняла, кто пустил его, кто дал ключ. Через столько лет разлуки они были вместе, они были вдвоем…

Теперь она уже ничего не боялась. Он, только он — ее возлюбленный, ее мужчина, ее муж. Они вспоминали, как когда-то, кокетничая — капризы ее иначе не назовешь, — заставляла его смотреть на себя «влюбленными» глазами. Теперь его глаза неотрывно следовали за ней. Они говорили, вспоминая все самые мельчайшие подробности их прошлой жизни, но останавливались как вкопанные, когда доходили до ее ареста и их теперешнего положения. Она понимала, даже точно знала: что-то есть, что-то мешает их дальнейшей судьбе, но какое это имело значение? Он позвал ее, он был рядом, он любит…

Она чувствовала, как преображается под его взглядом. Она прикрывала глаза длинными темными ресницами, стараясь не думать ни о чем хотя бы в эти часы. Вволю настрадавшись, знала: у счастья нет завтрашнего дня. У него нет и вчерашнего. У него есть только настоящее — и то не день, а мгновение. Это очень верно у Тургенева…

Она изведала, она познала теперь главное в любви — страсть. Нет, это не грязь. И притворяться не нужно. Это огонь. Огонь, очищающий и облагораживающий, делающий душу живой. А Шура пел. Пел только для нее:

И поверь, во вторник или среду —

Точно я и дня не назову —

Прилечу, приду к тебе, приеду

И скажу, целуя наяву…

Только он умел так перебирать струны, только его шелковые темно-русые волосы могли такой огромной копной свешиваться к гитаре, только его голос мог быть таким тихим, нежным и чистым.

Она уехала из Москвы к концу третьих суток. Через месяц, уже из дома, он написал ей, что женат и на днях стал отцом двойняшек.

Теперь усердие ее в работе доходило до самоистязания. Что другое могло спасти? Она защитила диссертацию на год раньше срока. Все вошло в какое-то определенное русло. А душа была пуста. Пуста и озлоблена. Понимала — озлобление диктует самое дурное, но ничего не могла поделать.

Много веков назад Публий Папилий, римский поэт, сказал: богов создал страх. Чтобы покорить людей, сделать из них послушных рабов. Боль, страдания вызываются чем-то реальным. Страх родится при их предвосхищении. Он возникает, когда человек чувствует над собой враждебную силу, которую не может преодолеть, когда не знает, что ждет его впереди. Страх доводит до ужаса, до подавленности, до оцепенения. Страх родит безысходность. Она понимала: все разрушающая машина, созданная Сталиным и именуемая страхом, теперь, после его смерти, только чуть-чуть зашаталась.

Боятся все — снизу доверху и сверху донизу. Нет никого, кто бы не боялся. Каждый, хоть сколько-то думающий, знает: завтра и он может попасть под колесо этой машины. Спастись, убежать, спрятаться невозможно. Некуда. Нужно или кончать жизнь, или пытаться находить в этом насилии, угнетении, попрании какие-то островки, за которые можно уцепиться, держаться, не упасть. Таким островком могла быть работа, только работа.

Конец пятидесятых. Она ходит по инстанциям. Надо перевозить отца с Феликом. Но где жить? Долгими, бесконечными очередями выстаивает у дверей приемных. Нужно доказать, что отец жил в этом городе с двадцатого, имел комнату. Наконец — о счастье! Бумага подписана. Освободилась восемнадцатиметровка в бывшем доме Кекина. Так близко от университета. Школа для Фелика тоже рядом. Отцу они найдут работу.

Неуклюжий, эклектичный, их дом, как корабль, разрезает надвое улицу. Четвертый этаж. Окно выходит во двор, на склады магазина. Комната в приличном состоянии. Ремонт нужен небольшой.

Они вместе. Фелику почти четырнадцать. Глазастый, длинный, худенький. К отцу привязан до боли, до слез. Работу отцу находят только в промкомбинате. Конечно, он совсем отстал за эти долгие годы. Забыл, когда открывал книжки по химии. Катать пимы и шить телогрейки можно и без книжек. Все, что когда-то так хорошо начиналось — институт, преподавание на рабфаке, пошло псу под хвост. Отец никогда об этом не говорит, но молчание многого стоит. Он плохо спит.

«Химиченье» в промкомбинате поставлено на самую широкую ногу. Надо либо вместе со всеми, либо… Поэтому они счастливы, когда через пол года отцу предлагают место мастера в ПТУ. Он будет учить ребят кожевенному делу, технологии кожевенного производства. Училище при промкомбинате.

Только весной семидесятого они получают, как семья реабилитированного, квартиру. Две маленькие несмежные комнатки. Фелик, стройный, красивый, двадцативосьмилетний, как две капли воды похожий на маму, заявляет: подал документы в армию, в кадры. Грамотные авиационные инженеры и там нужны. Она понимает: он делает это потому, что хочет, чтобы она вышла замуж. Считает, что они с отцом «заели» ее молодость, ее личную жизнь. Глупый мальчик. Разве можно «заесть» то, чего нет…

А нет у нее ничего, кроме свидания с Шурой в феврале шестьдесят четвертого. В их городе какое-то юридическое совещание или съезд. Шура живет и работает на Урале. В места их юности не вернулся. Преподает в институте. Доцент. В профессора, как мечтал Шалимов-старший, не вышел. Девочки-двойняшки уже большие, жена учительствует.

На дворе февраль, а она не может пригласить Шуру домой: отец ненавидел Шалимова-старшего, не жалует и Шалимова-младшего: считает виновником Майиного одиночества. Остается одно: две серии какого-то фильма в теплом кинозале, потом кафе до момента, когда уборщица спрашивает, не собираются ли они тут заночевать, потом улицы — улицы города, ее родного города…

Она показывает ему дом, где родилась, и вспоминает, как с мальчиком ее детства Гогой удирали на Черное озеро. Заглядывают в каждый уголок университетского двора, где два корпуса увешены мемориальными досками в честь самых знаменитых химиков. Спускаются вниз, к озеру Кабан, и идут к мечети Марджани — самой старой и красивой. В темноте ночи смотрят вверх, на пустую площадку, с которой муэдзин созывает верующих на молитву. И тогда, неожиданно для Шуры и для себя, она спрашивает, что сказал бы он, о чем поведал бы миру, если бы Аллах вознес его сюда, на эту высоту.

Лицо Шуры становится неузнаваемым. Она видит его глаза, наполняющиеся слезами, его дрожащие губы. Он плачет. Плачет навзрыд. И успокаивается только тогда, когда она начинает гладить его лицо, греть в руках его холодные пальцы.

Да, у него есть все: работа, жена, дети. У него нет одного — любви. И если бы Аллах вознес его на муэдзинову площадку, он сказал бы только одно: как горько, как страшно, как безысходно, когда предаешь любовь…

…Господи! Столько лет прошло, а она все помнит. Все до мелочей. Так за что же вчера виноватила ее эта девочка?

Что сделала она в жизни такого, за что можно так упрекать? Может, за отца, который шестнадцатилетним юнцом пошел защищать революцию? Так он же поверил. Всем сердцем поверил, что будет строить справедливую жизнь — разумную, достойную. Верили старики в светлое будущее. Верили. Ждали его. Надеялись.

А они? Ее поколение? Ни во что уже не верили. Но руки на собраниях тянули. Тянули и врали. Значит, есть девочке за что ее виноватить…

А потому остается одно — попросить, как попросила когда-то Анна Андреевна Ахматова в Фонтанном Доме:

Ты все равно придешь — зачем же не теперь?

Я жду тебя — мне очень трудно.

Я потушила свет и отворила дверь

Тебе, такой простой и чудной.

1990 г.

Я не плакала в тот мартовский день

Девочка моя! Ты прочтешь эти строчки, когда коллеги мои — эскулапы — будут мудрствовать надо мной. Что делать? И меня Всевышний позвал на расправу…

Я не зову смерть, но и не боюсь ее. И если уж совсем честно — немного устала. Одно, только одно гложет душу: ты не знаешь всей правды обо мне и о себе. Не сказала раньше. Нельзя так уйти.

Доченька моя! Я благодарна тебе за ум, такт, выдержку. Ты никогда не пытала меня вполне оправданными для нашей жизни вопросами: кто твой отец, почему у нас нерусская фамилия. Ты ни разу не упрекнула меня горьким словом «безотцовщина». Ты понимала: в моей жизни было такое, о чем человек не хочет вспоминать, старается забыть навсегда. Я счастлива, что судьба одарила меня тобой…

Мы часто говорили о моем раннем детстве — до войны. Ты знаешь, мои отец, мать, дедушка — бабушки уже не было — жили на Госпитальной улице в Лефортово, во дворе, во флигеле. Флигеля этого давно уже нет. Я очень любила наши с дедом прогулки в Головинском саду, особенно по липовой аллее, которая шла вдоль Яузы. Какое счастье было, когда в жаркий летний день дед вел меня купаться на пруды, а потом мы долго сидели в гроте с белокаменными колоннами.

Иногда ходили на Кадетский плац — это теперь Краснокурсантская площадь. Там маршировали и пели красноармейцы. В погожие дни шли к Екатерининскому дворцу, где в девятнадцатом дед слушал Ленина.

Дед, наборщик, работал на фабрике «Красный пролетарий» Партиздата, а перед самой войной — во Второй типографии ОГИЗа. Тощий, с белой, как лунь, головой, он, видно, очень боялся, чтобы мать с отцом не съехали от него и вообще не умотали куда-нибудь за тридевять земель: они были геологами.

Отец с мамой учились на одном курсе, и старики сразу приняли невестку. Мама — высокая, стройная, сильная, с короткой стрижкой густых волнистых волос — была хороша собой. Она приехала в университет с Украины в двадцать седьмом году. Когда вспоминаю ее, думаю: такие женщины созданы для большой семьи, а она родила только меня. Ей впору было управляться с целым семейством, а она не растила даже меня — бесконечные командировки. Дед — мой изначальный воспитатель.

Трагедии предвоенных лет не коснулись нашей семьи только потому, что дед был беспартийный и, поняв обстановку, со всеми, кроме матери и отца, молчал. Отец, хоть и был коммунистом ленинского призыва, все время находился в геологических партиях — делах трудных и мужественных, куда всякая шваль и доносчики не очень-то лезли.

Я рассказывала тебе, как 22 июня сорок первого во время речи Молотова плакала, приговаривая: «Все равно разобьем этих проклятых фашистов», как дед и отец сразу пошли в военкомат, но там сказали: «Подождите». Деду — из-за возраста, отцу — из-за работы: в начале июня он был назначен начальником большого отдела в наркомате.

Бомбить Москву начали в конце июля. В наш дом вошли слова «оборонительные работы». В первой половине октября бои под Москвой стали очень тяжелыми, но нас уже не было. Дед, мать, я и отец уехали из города двадцать восьмого сентября. Уехали не по своей воле. Воля была чужая. Нас выслали, как ссылали когда-то за убийства, грабежи, инакомыслие…

Нас выслали, потому что в паспортах деда и отца в графе «национальность» стояло слово «немец».

В нашем с тобой «пятом пункте» написано «русские». Моя мать — твоя бабушка — русская. Русским был и твой отец. Но в паспортах моего отца и деда значилось «немец». В тот момент это было равносильно — фашист, убийца, предатель.

Мы с мамой могли не ехать. Но как жить, предав родных? Эшелон шел дни и ночи. Подолгу стояли на каких-то маленьких станциях. Куда едем — не знали.

Верно, были первые числа октября, когда, проснувшись, увидели большой вокзал, — конечно, не такой, как в Москве, но довольно приличный, первый снег и необозримую степь. Степи не было конца. Только с одной стороны она была загорожена вокзалом, три другие — смыкались с горизонтом.

Город, куда привезли, был бывшей станицей сибирских казаков: завод, три школы, больница, гидрогеологическая станция и городской совет. Северный Казахстан. Геологи искали здесь воду, бурили артезианские скважины.

Щиты плохо укрывали от холода. Теплых вещей было мало. Все тряпки — на мне. Дед и отец — в драповых пальто, мама — в короткой шубейке. Не могли они согреть, когда сутками на ветру. Деда не стало на десятый день. Наверно, воспаление легких: врачей ведь тоже не было.

Не было и работы. Собственно, она была. Шла война, и работы не могло не быть, но мать и отец были врагами, им нельзя было доверить геологию.

Жили мы теперь в клубе — бывшей церкви. Церковь деревянная, без икон, топились две печи. В больших чугунах — их на что-то выменяли — варилась на всех еда. Нас было человек тридцать: из Москвы и Подмосковья.

Маленькой я плохо сходилась с людьми, да и теперь не очень контактна, но капитан Григорьев покорил меня сразу. Высокий, стройный, он не входил, а врывался в нашу церковь, и с его приходом появлялась надежда. Он что-то выяснял, убегал «утрясать», снова появлялся, а однажды — это было дней через пять после смерти деда — повел нас в дом, бывшую почту, где вместе с Земанами нам дали комнату. Земанов было четверо: отец, мать и две девочки — Аля и Тома.

Григорьев дал не только жилье. Он дал работу: теперь отец и мама работали мастерами на гидрогеологической станции, Земан — в горторготделе, Земанша — в детских яслях.

Зиму сорок первого — сорок второго почти не помню: тоска по деду заслонила все. Просыпаясь ночами, долго плакала. Мама укрывала меня, целовала, обещала весной посадить на могиле деда такие же цветы, какие росли у нас в Москве, в палисаднике.

До войны я закончила два класса. Были похвальные листы, был заводной заяц, игравший на барабане, были книжки, купленные дедом на Арбате. Теперь кончался октябрь сорок первого и надо было начинать учиться.

Мы с Алей пошли в один класс — третий «б». Школа — приземистая, одноэтажная — была похожа на барак. Электричества не было, керосиновых ламп не хватало, потому в ход шли склянки из-под лекарств с узким горлышком. Вставив металлическую пробку с дырочкой, протаскивали марлевый фитилек. Он быстро высыхал, начинал чадить и гас. Наверно, каждые полчаса приходилось обмакивать его в керосин. Пузырек ставили на верхний, толстый край доски — доска была стоячая, и класс вылезал из мрака.

С Апькой, хоть и жили вместе, быстро разошлись. Она не любила читать, а я после уроков шла к Фире Ситдыковой — у них было много книг.

Родители вечерами теперь всегда были дома. Командировок не было. В их паспортах стоял штамп: выезд за пределы города запрещен.

Весной сорок второго на дедушкиной могиле посадили какую-то красивую травку — такой в Москве я не видела. Все лето ушло на уход за огородом. Дни были длинные, погожие.

Начало четвертого класса запомнилось приемом в пионеры. Капитана Григорьева не было, он уехал на фронт, а командовал теперь нами Трибух, который лез к маме. Трибух был против приема меня и Али в пионеры, и отец написал в Алма-Ату. Разрешение пришло быстро.

В белой кофточке, сшитой из простыни, в серой юбке, переделанной из дедушкиных брюк, стояла я в строю второй от начала — была рослой. Не знаю, где взяли эти настоящие сатиновые галстуки, но алели они словно маки. У Али был шелковый, Томкин, довоенный. Гремел барабан. Мы давали торжественное обещание.

Учиться любила всегда, но сорок второй — сорок четвертый больше запомнились госпиталем. Он был в бывшей трехэтажной школе, выстроенной перед самой войной. Госпиталь был немаленький — в каждой палате-классе человек по пятнадцать. В сорок четвертом нам с Алей доверили несложные перевязки.

Когда немцев отогнали от Москвы, отец первый раз написал Сталину. Научил его дядя Сеня Ракитин, который жил в городе с тридцать седьмого. Был выслан из Москвы из-за брата — «врага народа». Дядя Сеня объяснил, куда и как писать, как отправить письмо — бросить прямо в почтовый вагон.

В письме отец говорил, что воюем мы не с немецкой нацией — нация не может быть плохой или хорошей. Немецкая нация дала Гете и Шиллера, Гейне и Бетховена. Воюем мы с фашизмом, который исчервоточил, разъел эту нацию. Он же, Герман Рейсгоф, не фашист, хотя в паспорте его стоит «немец». Никакой другой власти, кроме Советской, не знает и считает позорным и несправедливым уравнение его с фашистами, а потому просит одного — отправить на фронт.

Отец писал Сталину потом еще несколько раз. Ответа не получил ни одного.

В сорок пятом, после войны, родителям разрешили ездить в пределах области — город стал областным центром. Отца теперь не видели неделями, маме тоже случалось по два-три дня не быть дома. А жили в то время в доме около гидростанции, в комнатке с большой плитой, тепло от которой шло только тогда, когда она топилась. Кочегарила я, и однажды случилось несчастье. Не посмотрев как следует, что в духовке, затопила и побежала к Але за задачником. Меня не было, наверно, минут двадцать, но когда подбегала к дому, густой черный дым валил из форточки: Муська, Мусенька, моя красавица-кошка была мертва…

Мама должна была приехать на следующий день. Что делали соседи в нашей комнате, не помню: ревела до изнеможения. Но люди, люди тогда и правда по-человечески друг к другу относились. Взять хотя бы дядю Сеню. Маленький, худенький, одни очки на лице. Работал чертежником на гидростанции, а был дипломированным инженером, имел патенты на изобретения. Знал в городе всех и все. Помню, как мама приговаривала: что бы мы, Сеня, без вас делали… От дружбы с нами не имел никакой корысти. А когда появилась тетя Лина, изящная, тонкая, со слегка склоненной набок головой — оттягивал тяжелый узел волос, они стали приходить с гитарой. Тетя Лина пела тихо и протяжно. В пятьдесят четвертом, когда дело дяди Сени было пересмотрено военным трибуналом Московского военного округа и за отсутствием состава преступления производством прекращено, когда выдавали ему новый чистый паспорт, молодой сотрудник спросил его: «Семен Ильич, так за что же Вы отбывали семнадцать лет ссылку?» Дядя Сеня затрясся в истерике.

Приходили Гестнеры — дядя Петр и тетя Милена — с маленькой Лялькой на руках. Лялька была плаксой, но очень хорошенькой — таких на картинках рисуют. Были они с юга, из Симферополя. Инженеры-железнодорожники. Тетя Милена всегда прибегала ко мне, когда мама уезжала в командировку.

А вот с Земанами сложились странные отношения. Внешне вроде бы ничего, но Земанша часто подчеркивала, что немцам свойственна особая аккуратность. Немцы — культурная, чистоплотная, хозяйственная нация. И она этим очень гордится. Маму это бесило и меня тоже, потому что это было и так, и не так. Мама отвечала, что она знает немцев, у которых и не очень-то чисто, а вот у Антонины Михайловны, соседки нашей местной, такой блеск, что и сесть боязно. Нет и не может быть чистоплотных и грязных наций, говорила мама, есть люди аккуратные и неряхи. Разве не грязные свиньи фашистская солдатня, озверевшая, потерявшая человеческий облик?

В начале сорок седьмого, война уже два года как кончилась, родители подписали типографские бланки, в которых значилось: если ты — такой-то — без разрешения спецкомендатуры выедешь за пределы области, тебе грозит наказание: тридцать лет каторги.

Отец перестал спать. Всем, кто приходил к нам, он совал сталинский доклад «О проекте Конституции СССР», где черным по белому было сказано, что, в отличие от конституций буржуазных, наша — глубоко интернациональная, исходит из того, что все нации и расы равноправны, что разница в цвете кожи или языке, культурном уровне или уровне государственного развития, равно как и другая какая-либо разница между нациями и расами, — не может служить основанием для того, чтобы оправдывать национальное неравноправие. Конституция исходит из того, что все нации и расы, независимо от их прошлого и настоящего положения, независимо от их силы или слабости, должны пользоваться одинаковыми правами во всех сферах хозяйственной, государственной и культурной жизни общества.

Так говорилось в сталинской Конституции тридцать шестого года. Такие там были красивые и правильные слова. А на деле был бланк, в котором значилось: если ты, сволочь паршивая, немец, сунешь нос за очерченный тебе круг, получишь «тридцатку». И получали…

Отец превратился в тростинку. Огромные черные круги под глазами — все, что осталось от его лица. «За что? За что?» — только эти слова слышали мы от него.

Моя по-настоящему сознательная жизнь началась в девятом классе. В сентябре сорок седьмого пришел новый учитель — Георгий Иванович Гросс, бывший доцент-биолог Саратовского мединститута, тоже спецпереселенец. Приехал в город откуда-то из колхоза, работал счетоводом. Невысокий, коренастый, черноволосый, он вдруг заговорил о таких вещах и так, что прозвенел звонок, прошла перемена, а мы сидели, не шелохнувшись. Жизнь, состоявшая для нас в добывании еды, дров, угля, мытья полов, чистки клетей у скотины, в школьных вечерах, на которых одноногий баянист играл «На сопках Маньчжурии», — вся эта жизнь предстала вдруг в какой-то необыкновенной многогранности. Мы молчали. Но уже после второго или третьего урока, тщательно подготовившись, я задала вопросы. Не помню, в чем была их суть, но Гросс принес мне две книги: «Основы химии» Менделеева и «Дарвин и его учение» Тимирязева. Тогда впервые я их прочитала. Тогда появилась мечта стать биологом или врачом.

Весь десятый класс прошел в нервотрепке. Училась хорошо, но, чтобы хотя бы помыслить о дальнейшей учебе, нужна была медаль — только она давала право поступать в институт без экзаменов.

Двадцатое мая. Наглаженные, начищенные, в форме — первый год ее стали носить — садимся по одному в зале. Руки дрожат, слушаются плохо. Тамара Васильевна выводит на доске: «Онегин — лишний человек», «Обличение купечества в драме Островского „Гроза“», «За что я люблю свою Родину?» Последняя тема — свободная. Пиши что хочешь. И я пишу. Пишу восемь с половиной тетрадных листов — семнадцать страниц. Проверить успеваю только раз: четыре часа промелькнули, как мгновение. Через два дня в местной газете снимок с изображением наших склоненных голов и небольшая статья, половина которой — цитата из моего сочинения.

Срезали на математике — по алгебре, геометрии, тригонометрии поставили четверки. О продолжении учебы нечего было и думать. Взяли работать на гидростанцию. Гросс прозанимался со мной все два года, что работала секретаршей. В пятьдесят втором отца вызвали в МВД: если дочь хочет учиться дальше, может подавать документы в Омск — самый близкий институтский город.

Говорят, первый курс обычно мучителен: новая обстановка, новые правила учебы. Мне же он помнится необыкновенным ощущением свободы. Я — как все. Нет постоянных разговоров о нашем горе.

Зима пятьдесят второго — пятьдесят третьего запомнилась публичной библиотекой: проглатываю «Открытую книгу» Каверина в «Новом мире». Все так близко и интересно. А еще — встречей с Сашей.

Словарь определяет страсть как сильное, стойкое, всеохватывающее чувство, доминирующее над всеми другими. Не могу сказать, что чувство к Саше заслонило все.

Я по-прежнему с интересом училась, часами просиживала в публичке, но мне постоянно хотелось, чтобы он был рядом. Да он и был рядом — ведь учились мы в одной группе, а к библиотеке я его быстро приохотила.

Светловолосый, кареглазый, среднего роста, он был необыкновенно ласков. Как девочка. Саша — Александр Иванович Семенов — твой отец. У тебя такие же карие глаза, а вот волосы мои — темные.

Вместе жить стали в ноябре пятьдесят третьего. Мы не спрашивали друг друга ни о чем. Мы просто ни на минуту не расставались. Мы были едины. Теперь, по прошествии многих лет, думаю: это была, прежде всего, какая-то крайняя необходимость в близком, родном человеке.

В декабре пятьдесят четвертого поняла, что беременна. Об аборте не могло быть и речи: это было противно, противоестественно. Домой решили не писать. Рожать предстояло в августе.

Я ходила на лекции и практические занятия до последнего дня. Саша всегда был рядом. Теперь ночами он разгружал на станции вагоны. Платили хорошо. Грязный, голодный являлся домой под утро и засыпал на несколько часов мертвецким сном.

В середине июля осталась одна: Саша должен был либо ехать домой, либо написать обо всем родителям. Письма от него приходили каждый день. Потом рассказывал, что мать сразу заметила неладное, пробовала спрашивать.

Из роддома забирала меня Милочка — Люда Спивак. Помнишь тетю Милу и ее маму Цылю Абрамовну? Ведь ты росла на их руках.

Саша приехал, когда ты стала большой — двадцать дней. С тобой он тоже был ласков: пеленал и баюкал, стирал и бегал в консультацию за молоком: мое пропало. Материально было трудно. Саша продал свое новое зимнее пальто.

Мы учились на третьем курсе — лекции, клиники. Тебя относили к Цыле Абрамовне — она работала через день — или к соседке, которой надо было платить. Саша сказал, что напишет матери, во всем признается и попросит забрать тебя. Но я сказала: нет.

Спросишь, почему? Ведь обычное житейское дело. Поступила так потому, что не собиралась оформлять отношения с Сашей. Нет, нет! Он не обидел меня, и я его любила. Не могла, не имела права этого делать потому, что его отец, полковник Иван Николаевич Семенов, был начальником колонии в Омской области, где сидели люди по пятьдесят восьмой — политической — статье. Я не знала, добрый твой дед или злой, хороший или плохой, понимала лишь одно: не могу, не имею права портить жизнь Саше: последствия женитьбы на спецпереселенке не замедлили бы сказаться на всей его семье. Не могла пойти на это. На шестой семестр Саша перевелся в Томск: так было лучше для обоих — меньше терзаний. Оставшись на «свободе», обязана была теперь решать все за двоих. И я написала родителям.

С начала пятьдесят второго им дали солидную прибавку к зарплате — полевые, за выслугу лет. И мы каждые две недели стали получать посылки: коржики, которые таяли во рту, жареную свинину в пергаментной бумаге, собственного изготовления колбаски. Я тратила деньги только на хлеб и молоко. Мы стали богатыми — могли приглашать гостей. И они не замедлили явиться: девчонки любили с тобой повозиться.

Третий курс был закончен с одной четверкой — по фармакологии. Меня взяли на лето сестрой в железнодорожную больницу, тебя — в железнодорожные ясли. Саша писал все реже.

Маме и отцу очень хотелось взглянуть на тебя, но приехать они не могли: и моя, и их несвобода не имели конца. Без разрешения МВД мы не могли сделать и шага.

Пятого марта умер Сталин. Многие тогда сорвались в Москву. Дежурства у портретов. Люди плакали, некоторые навзрыд. Не плакала я в тот день. Не плакала. Не было у меня слез…

На четвертом курсе началась специализация: я выбрала хирургию. Теперь, когда ты ходила в ясли — они почему-то работали до девяти вечера, — можно было подумать и о научном кружке. Я пошла к профессору Самарцеву.

Время летело быстро — едва успевала голову до подушки донести. Ты росла спокойной, рассудительной. Мы с тобой очень дружили. А двадцать шестого января пятьдесят пятого — оставалось пять дней до срока: я ходила отмечаться первого, десятого и двадцатого каждого месяца — меня вдруг вызвали в областное управление МВД. В спецкомендатуре принимал всегда один и тот же майор лет сорока пяти с серым бесстрастным лицом и тяжелыми мешками под глазами. За два с половиной года не задал ни одного вопроса. Расписавшись в журнале, молча уходила. Теперь передо мной сидел холеный человек с тремя большими звездами на погонах.

— Слышал о ваших успехах у профессора Самарцева. Подаете надежды. — Он попросил разрешения закурить. — Мы посоветовались и пришли к заключению о снятии с вас всяких ограничений. Именно такие специалисты нам и нужны.

Не знаю, что ждал он от меня в ответ: встретилась с его выжидательным взглядом. Но никогда, никогда не смогу передать то, что творилось в тот миг в душе. Когда шла в управление, боялась, дадут ли доучиться, что будет с тобой. Теперь, по тону и поведению поняв, что беда миновала, не могла вымолвить ни слова. Боль и обида сковали сердце.

С отца и мамы клеймо сняли тоже в январе пятьдесят пятого. Почти десять лет прошло, как кончилась война, мы крепили дружбу с ГДР, бывшие немецкие военнопленные спали дома под пуховыми перинами, а советские граждане продолжали оставаться гадами и фашистами и, чтобы выехать за пределы города, должны были испрашивать разрешение у не всегда трезвого коменданта.

В начале пятьдесят пятого родители приехали в Омск и так потянулись к тебе, что мне даже завидно стало. Отец выглядел плохо: одышка, исхудал. Повела в терапевтическую клинику: ишемическая болезнь сердца. В октябре пятьдесят шестого его не стало.

Летом пятьдесят седьмого, когда диплом врача лежал под бельем в чемодане, я все еще не знала, что делать: оставаться в Омске в аспирантуре — Самарцев настаивал, но не было комнаты и мизерная стипендия — или ехать в молодой город, где обещали работу и жилье. Смерть отца решила все: на новом месте и мама могла устроиться на работу.

Из того времени ты многое уже должна помнить, потому расскажу только то, что понять не могла. А понять ты еще не могла, что труд врача, как говорил Чернышевский, действительно самый производительный, ибо придает обществу те силы, которые бы погибли без него.

Заместителем главврача больницы стала в двадцать семь лет. Ты пошла учиться. Вот только мама начала сдавать: гипертония, ревматизм.

Летом пятьдесят восьмого впервые в жизни по профсоюзной путевке поехала в Ригу. Все было, как в арбузовской «Старомодной комедии». Орган звучал целым оркестром. Самый звук его создавал впечатление неизбывной мощи. То были вариации на тему хоральной прелюдии Баха. Прекрасная мелодия реяла в вышине. Она была так проста, что хотелось немедленно ее повторить. И в то же время была так величественна, что, наверно, никто бы не отважился это сделать. Звуки неслись к куполу собора и оттуда сложно разливались по залу.

Андрей, как потом выяснилось, сидел прямо за мной. Выйдя из собора, он тоже стал ловить такси — дождь шел сильный. Сели в одну машину: санатории были рядом.

Конечно, я странный человек: годами могла жить без мужской ласки между Сашей и Андреем ведь никого не было, но вот явился он… Вы обе — ты и бабушка — перемену учуяли сразу. Ты хмурилась, дерзила. Мама вздыхала. Вечера я проводила теперь на почте — только оттуда можно было дозвониться до Москвы, а профессор Красновский долго засиживался на работе.

Не знаю, есть ли грех на моей совести, но Андрей говорил, что семья у него не сложилась сразу. Не объединил и сын, который жил у бабушки. А не менял ничего только потому, что никого не любил, да и работа отнимала все силы. Конечно, это банальное объяснение, но, может, в этой банальности и была правда. Хотелось верить. Чувствовала — любима, и часть любви переходит на тебя. Эта полнота жизни и дала силы защитить обе диссертации — перерыв между ними был всего три года.

Сознание, что «увела» мужа от жены — хотя теперь эта жена уже давно имеет другого, живого, мужа, — мучает до сих пор. Умом понимаю: совесть чиста, но совесть — такой тайник, в котором борение добра и зла идет бесконечно. Что победит — вот важно.

Мы долго думали с Андреем, прежде чем решиться на последний шаг. И жизнь показала: узел и вправду надо было рубить. И все же… Но счастлива была с ним очень.

Девочка моя! Прости, ради Бога, прости! Раньше, много раньше должна была обо всем рассказать, ведь с сорок первого, с того проклятого дня и часа, когда выгнали, выслали нас за то, что в паспорте отца и деда стояло «немец», я не переставала думать: почему люди глотки друг другу перегрызают за одно-единственное слово: немец, еврей, армянин. Когда это началось и когда кончится? Не забуду больших, с поволокой, изучающе настороженных глаз начальника отдела кадров министерства, когда после регистрации с Андреем уже здесь, в Москве, пришла хлопотать о переводе.

— Рейсгоф — русская? — он не сказал больше ничего, но глаза… Как страшно, как безысходно, когда такая сволочь на высоком посту.

Да, Рейсгоф — нерусская фамилия. Но куда деваться тем, кто годами жизни заплатил за то, что не Иванов, Сидоров, Козлов? С чем сравнить муки бессонных ночей, когда тебе восемнадцать и не спишь ты не от болячек или любовного томления, а от одной-единственной мысли — за что?

«За что?» — точило и жгло мозг. Я скулила, как щенок, брошенный под забором, проклиная день и час, когда родилась, а начиная с пятнадцати лет не переставала думать о том, как сложилась бы моя жизнь и жизни миллионов таких же, если бы Сталин не пришел к власти. Как, как целую нацию можно заподозрить в предательстве? Ведь предатели были среди всех наций. В пятьдесят восьмом, случайно попав в Борисов и свалившись с почечной коликой, я три дня пролежала в маленькой чистой больничке. Простые белорусские женщины рассказывали, как погибали их родные, выданные своими же.

Я знала: среди немцев, живших в России со времен Екатерины, были такие, кто ждал Гитлера. Но Гитлеру радовались и некоторые русские. Если целую нацию можно заподозрить в предательстве, считая, что есть нации убийц и нации чистые, благородные, то чем же мы отличаемся от тех, кто кричал: «Немцы — превыше всего»?..

«Нет и нет!» — говорил здравый смысл. Не может быть хороших и плохих наций. Как в каждом человеке перемешаны простодушие и хитрость, гостеприимство и скупость, добро и зло, так в каждой нации есть мерзавцы и высоконравственные, ублюдки и гении, красавцы и уроды. Все зависит от мировоззрения человека, условий, в которых живет, воспитания, которое получил.

Я не политик и не философ, но всеми доступными человеку средствами разъясняла бы и разъясняла людям, что нация — не сгусток каких-то положительных или отрицательных качеств. Подонки, прощелыги, карьеристы, приспособленцы, пьяницы, хамы есть во всех нациях. Человек плох не потому, что принадлежит к какой-то нации, а потому, что обстоятельства, воспитание сделали его таким.

Всеми доступными человеку средствами объясняла бы и объясняла людям, что, говоря о человеке, принимая его на работу или учебу, нельзя спрашивать, кто он, подразумевая национальность. А если причины бед искать в хороших и плохих нациях — не жди справедливости. Скажи, кому нужно, чтобы в шестнадцать лет мальчик, фамилия которого Воронов, а зовут Фарид, в честь деда, погибшего на войне, решал головоломную задачу: что написать в паспорте, какую поставить национальность. А ведь таких миллионы.

Да, националистические волны и достаточно высокие, поднимаются то там, то здесь. Это так. Это правда. Но правда и то, что в стране это — всходы той пахоты, тех семян, что брошены Сталиным. И путь один, только один, если не хотим погибнуть в междоусобице: изничтожить, искоренить проклятый «пятый пункт».

Нет, нет! Я не за уничтожение наций и народов, не за нивелировку языка, культуры, обычаев. Все это, наоборот, должно шириться, расцветать, уважаться. Я только за то, чтобы люди никогда, нигде не могли сказать друг другу: «паршивый армянин», «фашист-немец», «хитрый еврей». Я только за то, чтобы мы наконец поняли: корни наши так глубоко, так крепко переплетены, что если рвать их и разбегаться, много будет крови.

Девочка моя! Прости, что говорю это только сейчас. Раньше, много раньше должна была рассказать. Только знание истины может что-то изменить. Только правда, как бы горька ни была, делает сильными. Только борясь с ложью, обретаем мужество.

1990 г.

Выжили…

Здравствуйте, Мария Станиславовна!

Пишет Вам Айна Тагирова. Мы вместе лежали в хирургии военного госпиталя в девяносто втором году. Я была после операции на желчном пузыре, Вас привезли с сильным приступом панкреатита. Помните? Я этого никогда не забываю и мысленно разговариваю и разговариваю с Вами. Почему именно с Вами? Да потому что в Вас встретила человека, который мыслит так же, как я, который много перестрадал, как я.

Не давала о себе знать шестнадцать лет. Но Вы ведь знаете, что у нас творилось. Писать было, во-первых, бесполезно: письма бы не дошли. Во-вторых, небезопасно. И это письмо пишу только потому, что появилась возможность переслать с надежным человеком: хорошо знакомая женщина по своим делам едет в Москву и обещала разыскать Вас, вручить послание лично, если Вы не переменили адреса и если живы…

Дорогая Мария Станиславовна! Хочу рассказать обо всем подробно-подробно — так, как если бы сидели друг перед другом, и я поведывала бы Вам обо всем как собственной матери.

В госпиталь тогда, в девяносто втором, попала по знакомству: устроил двоюродный брат Махмуд, служивший подполковником в одной из подмосковных частей внутренних войск. Помните его красавицу-жену Лауру, что навещала меня вместе с ним? Она ведь не чеченка, а грузинка, грузинская княжна. Уже давно, с девяносто четвертого, они живут в Лондоне: Махмуд имеет свой бизнес.

Помню, как Вы называли меня тоже красавицей и говорили, что я похожа на Вашу маму в молодости, а обе мы много общего имеем с ликом Христа. Ваша мама, как знаю, еврейка, я — чеченка, но корни наши от одного древа…

Господи! Как же много всего произошло с тех пор! Сколько бед, горя, страданий, страха, слез, крови…

Не знаю, с чего начать, а потому, как говорят, начну «от печки».

Теперь стала уже старой: пятьдесят два года. От былой красоты ничего не осталось. Седая. Родилась в пятьдесят шестом — вскоре после возвращения родителей из ссылки, из Казахстана.

Новые Атаги, где родилась, — село красивое. Красива и речка Аргун, что разделяет Новые и Старые Атаги. Река полноводна, широка и быстра. Берега зеленые. Слава Аллаху, не разбомбили Атаги ни в первую, ни во вторую войну, а дома в селе — кирпичные, крепкие, большие. Саманных, какие строили раньше, почти не осталось. Мечеть — старинная, самая нарядная во всей Чечне.

За счет чего жили богато? Трудились. Совхоз был. Работали. А еще каждый имел по три-четыре коровы. Кур, овец — несчетно. Когда в девяносто четвертом началась война, во главе администрации встал местный житель Резван Умаров. Все делал, чтобы не дать людей в обиду, а потому его очень уважали. Ни в какие боевики он, конечно, не ушел, все время был в селе, но его в девяносто восьмом убили. Кто, за что — поди разберись…

Родители мои вернулись на родину в пятьдесят шестом. Незадолго перед возвращением поженились. Маме было двадцать четыре, отец — на двадцать лет старше. Он был женат еще до мамы. Жена его умерла давно, до Отечественной войны. Единственного сына взяли родные жены.

Папа был грамотным и по-русски, и по-арабски. Много что знал, а потому до переселения в Казахстан работал в администрации села, хотя в партию не вступал. В Казахстане трудился в колхозе. Мама была очень красивой. Вот он и выпросил ее у родни: родителей она рано потеряла. Гаджимурад, так звали отца, был сильным, разумным и тоже красивым мужчиной. Потому мама, Зейнар, пошла за него с охотой, хоть и был он много старше.

Кроме меня, в пятьдесят восьмом они родили брата Рустама. Очень хорошего мальчика, но глухонемого. Рустаму было четыре месяца, когда у него заболели ушки.

Фельдшер перекормила его стрептоцидом. Он оглох и почти не говорил, хотя был разумен. Учиться, бедненький, не мог. Остался дома. Помогал родителям по хозяйству. А теперь Рустама уже давно нет. О конце его еще расскажу.

Была я способной, училась хорошо, и родители старались не загружать хозяйскими заботами. Четыре класса окончила по-чеченски в селе, в пятый отослали к родне в Грозный, в русскую школу.

Влюбилась в русский язык, в русскую литературу сразу, книжки русские читала запоем. Потому к десятому классу, к семьдесят третьему году, была одна мечта — ехать в Ленинград и учиться русской филологии, чтобы потом преподавать ее чеченским детям.

Школу окончила с одной четверкой — по алгебре. Получила серебряную медаль и от отдела народного образования — направление на учебу в пединститут имени Герцена: как «национальный кадр».

Как же была счастлива!.. Общежитие тоже оказалось просторным, чистым. Девочки сразу приняли: говорила и писала по-русски хорошо. Год летел за годом. Летом на каникулах не могла дождаться, когда снова окажусь в Ленинграде. Занималась истово. Закончила с «красным» дипломом и была направлена в целевую аспирантуру опять же как «национальный кадр». Тема диссертации — «Кавказ в произведениях Пушкина и Лермонтова».

На последнем курсе института произошло знакомство с Колей-Коленькой Сохниным. Всегда любила музыку, слушала по приемнику, а тут появилась возможность ходить в филармонию. Деньги родители присылали, стипендию получала. Познакомились с Колей в филармонии. Он был скрипачом, учился в Консерватории и был похож на ангела, что видела на полотнах великих мастеров. В кого такой уродился — не знаю. Родители его, когда с ними познакомилась, оказались обыкновенными людьми. Очень строгими, верующими, по-моему, староверами.

Не очень-то они обрадовались нашему знакомству. Их смущало главное: я — иноверка. Потому старалась не часто бывать в гостях — понимала: у наших отношений с Колей нет будущего.

Правду говорят писатели: любовь настоящая, красивая всеохватывающая часто приходит внезапно. Как озарение. Именно так со мной и произошло. Я полюбила руководителя своей кандидатской диссертации. Он был старше меня на двадцать девять лет. Однорукий — с войны, худой, высокий, в очках. Но нужно было видеть его лицо… Никогда — ни до, ни после — не видела более одухотворенного лица. Вы, наверно, посмеетесь, да и я теперь, когда прошло столько лет, понимаю: не был он уж таким красавцем. Но для меня никого более милого — из мужчин — больше никогда не было. Он был профессором и звали его Василием Сергеевичем Павловым.

Через месяц после нашего знакомства предложил прогуляться вдоль Невы. И теперь, через много лет, до самой малости помню тот вечер. Прогулки продолжались и когда наступила зима. Мерзли здорово и, как герои из «Старшей сестры», заходили погреться в подъезды. Но не было ничего, кроме разговоров, взглядов, улыбок. Да ничего и не могло быть, хотя чувствовала: он меня тоже полюбил. Уж не знаю, за что: за косы, что были в руку толщиной, за стройность — была высокой и худенькой, за мысли, что высказывала. Но… полюбил. Я это чувствовала.

Однако был Василий Сергеевич не свободен: взрослый сын и жена помогали ему, однорукому, жить в этом сложном мире. И я быстро поняла: не могу, не имею права нарушать покой семьи. Ничего, кроме деловых отношений, быть не может. Но даже такая любовь — запрещенная — помогла написать хорошую диссертацию и успешно защититься. Попутно, на курсах, освоить английский язык так, что потом, в Грозном, стала его преподавать наряду с русским и русской литературой.

Успешно защитившись в восемьдесят втором, благополучно отбыла в свой Грозный, где ждало место преподавателя на кафедре в пединституте. Родные и знакомые «хором» искали жениха: продвинутая невеста, кандидат наук. Но никто, конечно, не был нужен: любила и помнила только Василия Сергеевича. От знакомых в Ленинграде все про него узнавала, а в конце восемьдесят третьего пришла страшная весть: внезапно на работе умер от инфаркта. Слез ночных пролила немало…

Надо было, и правда, что-то думать об устройстве личной жизни. И однажды решила: выйду замуж за Селима — соседского парня, кончившего сельхозтехникум. Он был старше меня на два года и любил с детства. Внешне Селим был статен и пригож, умен и разворотлив, но… Не смогла, не смогла полюбить… Начались неприятности и даже скандалы. К этому моменту уже родила сына, сыночка своего Магомеда, который в три года сам себя назвал Мишей и для меня так и остался — Мишей.

В конце восемьдесят пятого сказала Селиму: не нужно дальше портить друг другу жизнь. Нужно спокойно разойтись. С сыном может встречаться, когда захочет. Вот так, Мария Станиславовна, окончилась моя семейная и женская судьба. Никаких мужчин больше не имела: у нас — в моем положении доцента университета — это абсолютно невозможно. Не спрячешься. Все тут же узнают, осудят и выгонят с работы. Потому, помните, наверно, в девяносто втором, когда лежали вдвоем в одной палате, говорила: найдите в Москве жениха. Шутила, конечно, хотя… Если бы тогда кто-нибудь подходящий взял с ребенком, пошла бы. Селим вскоре после развода женился, быстренько родил троих детей и жил припеваючи. О сыне Магомеде-Мише ни разу не вспомнил.

Сейчас живем вдвоем с сыночком. Он не женат. Ну да ладно. Я перескочила, а нужно все по порядку.

Что спасало, когда осталась одна? Во-первых, ребенок, во-вторых, отец, мама, брат, а главное — работа. Ее любила и отдавала всю душу. Совершенствовалась в английском, один раз даже в Питер ездила на сборы преподавателей английского языка, завидовала тем, кто уже побывал в Англии и усовершенствовал произношение. В общем, жизнь потихоньку текла, сынок радовал, а тучи над людьми, над родиной сгущались, и виноваты были в этом — так считаю! — мы, чеченцы. Хотя Москве тоже не лишне было бы подумать…

Спросите, что происходило? Отвечу: вытеснение русских. Об этом говорила Вам в девяносто втором. Шло развитие ксенофобии, а попросту — национализма.

Ксенофобия — закон психозоологический, и первобытный человек унаследовал его, то есть страх перед чужими, от животных. Прошли тысячелетия, а древний ксенофобический инстинкт не исчез. Наоборот, набирает и набирает силы. В истоках ксенофобии, или национализма, просматривается архаическая психологическая структура, резкое различие между «чужими» и «своими», между «они» и «мы». Национализм начинается там и тогда, где и когда сознание своей особенности превращается во враждебную психологическую установку, которая усиливает ненависть к чужому, нетерпимость. Собственный же народ без особого на то основания наделяется всеми возможными достоинствами.

Между национальными и националистическими проявлениями очень тонкая подвижная грань. Ее трудно уловить. И не случайно, так называемые, «патриоты» начинают заморачивать головы людей всевозможными националистическими лозунгами. Именно это и произошло на моей родине. Не стыжусь говорить об этом прямо. Но говорю лишь Вам, а не в своем университете, конечно. Хотя так, как я, думают многие. Молчат. Боятся…

Короче, русские, особенно интеллигенция, стали быстро, как говорится, сматываться. А нашим, то есть чеченцам, и не к чему было подумать: что же будет дальше. Амбиции новоявленных «ученых», начальников и прочих росли и уже переливали через край. И край этот наступил… Если бы Москва все это вовремя отследила, нашла бы верные ходы, компромиссы. Если бы…

Мне не нужно Вам объяснять и рассказывать, что началось при Дудаеве. Думающие люди это знают. Но… Почему нужно было «усмирять» нас одним полком.

Почему нужно было превращать Грозный в Сталинград?

Господи! Мария Станиславовна, если бы Вы видели город после бомбежек, если бы Вы знали, сколько было убито ни в чем не повинных людей!.. Море, море крови… И этого чеченцы, конечно, никогда не забудут.

Мы с Мишей остались живы только благодаря Новым Атагам, хотя в нашу пятиэтажку в Грозном бомба не попала. Всякая работа, занятия — все прекратилось. Взяли из квартиры, что могли унести на себе. Все остальное, когда вернулись, было разграблено.

Дорогая Мария Станиславовна! Думаю, в природе человека есть три причины возникновения войн: соперничество, недоверие и жажда власти. Все они имели место, когда начались события девяносто четвертого года. Не должна была, не должна была Москва шаблонно подходить к Чечне. Ведь знали же, знали, как были обижены чеченцы еще в сорок четвертом, оскорблены депортацией, тем, что миллионы единоверцев погибли в Сибири.

Забыли, что чеченцы как нация — не мирные люди, воинственные. Это известно с тех далеких времен, когда русские явились «цивилизовать» Кавказ, а попросту — покорять. Плохо у них выходило: много русских голов тогда полегло. Забыли, что народ, защищающий свою землю, непобедим. Все забыли.

Иногда говорят: у чеченцев ненависть к русским на генетическом уровне. Неверно это. Любая нация, любой человек, кроме материальной выгоды, хочет и уважения. А политика Москвы в Чечне была построена на принципе «разделяй и властвуй». Всегда двойные стандарты.

Конечно, многие понимали и понимают, что экономически без России республика не проживет, но обида за пепелища, за поруганные честь и достоинство тоже сильны. Это надо знать.

А война, полномасштабная, началась еще и из-за зависти. Чеченцы до войны жили лучше, чем люди в целом в России. Потому что трудились, не пьянствовали. Земля — благодатная. Воткни палку — растет дерево. Те же, кто был в России наверху, решили: ага, сволочи, и так хорошо устроились. Хотите лучше. Не будет!.. Оттого с таким остервенением бомбили. Зависть — великий двигатель истории…

Мы с Магомедом-Мишей ушли из квартиры еще во время первых бомбежек. А ведь были те, которым некуда было уйти, и они оставались в городе. В Москве бродячие собаки жили лучше, чем эти люди. Город был абсолютно непригоден для житья. После первой войны было много разбомбленных домов, а после второй Грозный превратился просто в груды бетона, камней и кирпича. Не было ни воды, ни света, ни тепла. Газ — на улице в факеле. Факелы горели все время. В больших магистральных трубах делали отводы поменьше и присоединяли их к газовым плитам — у кого они оставались. Так кипятили воду, готовили еду. Воду брали в реке — возили на самодельных тележках: опять же, если они были. Помыться, постирать — огромная проблема. В туалет ходили где и как попало. Грязь и антисанитария кошмарные. Обогревались буржуйками. Дров не было. Ломали все, что было деревянного. А ехать в лес невозможно — убьют или на мине подорвешься.

Мины-ловушки ставили везде. Все валили на чеченцев. А народ говорил: кто ставиттут еще подумать надо… Зачем чеченцам взрывать на базаре мирных чеченских теток? Какой смысл? Да, у нас есть тейповая вражда, но чтобы просто так взрывать своих же — это уж не по нашим правилам, это уж извините…

Нас с Мишей спасли только Атаги. Мы бросили в своей однокомнатной все, кроме документов, фотографий и моих немногих золотых украшений. Вы знаете, чеченцы любят золото. У меня и у мамы были золотые украшения, которые тут же закопали в саду: сложили в две жестяные коробки, вставив одну в другую.

Уже сказала, что в Атагах был кирпичный добротный дом. Отец своими руками все обустраивал. Были три коровы, три овцы и куры. Сад и огород большие. Когда не стали продавать хлеб, мама у кого-то меняла наши сыр и масло на муку. Так что не голодали до…

Они приехали на БТРе неожиданно, под вечер. Они — федералы-контрактники. Полупьяные и под наркотиками. Потребовали, чтобы вывели коров и овец. Вояк было четверо. Рустам, глухонемой брат, когда понял, в чем дело, бросился на защиту животных. Тут же был прошит автоматной очередью. Упал замертво. Найдя во дворе веревки, привязали скот к БТРу и медленно уехали. Как-будто напиться заезжали… Так не стало нашего Рустама — доброго человека, работника, каких свет не видывал… Мама стенала и плакала, не переставая. Первая беда, первое горе пришло в дом. Теперь, как только на улице слышался звук БТРа, мама прятала нас с сыном в подполье. Не в подвал, а в подполье, вход в которое был незаметно устроен в кухне.

Для нас четверых наступил голод. На муку менять было нечего, запасы масла и сыра быстро кончились. Питались горсточкой сухофруктов и кипятком, заваренным травами. На восьмилетнего Магомеда-Мишу нельзя было смотреть. Он не просил есть, но я знала: он голоден, очень голоден. И тогда мама решилась. Взяв из закопанной банки несколько золотых вещей, пошла в Грозный. Хотела продать и купить хоть немного муки. Возвращалась обратно автобусом домой, в Атаги, когда стали стрелять. Два самолета летали низко-низко, кружили прямо над автобусом. А дорога открытая, безлесная, только кусты вдоль обочины. Автобус остановился. Пассажиры бросились в кусты. Самолеты покрутились и улетели. Люди вернулись в автобус и поехали дальше. И тут опять, откуда ни возьмись, эти два самолета. Начался новый обстрел. Автобус встал: попали в мотор. Пассажиры все до одного погибли. В живых остался только водитель: отделался ранением. Он-то и рассказал о налете. А еще там были люди — неподалеку, на склоне. Они тоже все видели. Когда самолеты улетели, эти люди побежали к автобусу, стали вытаскивать убитых, искать у них документы. У мамы была какая-то справка, где было сказано, что она Тагирова. Кто-то сказал: «Я знаю Тагировых, — и назвал наше село. — Это их женщина».

Маму привезли домой. Мне казалось, она еще теплая. Пуля вошла в лоб и вышла через затылок. Смерть наступила мгновенно. Мама всегда просила у Аллаха быстрой смерти. Вот и получила. Ей было шестьдесят лет.

Так погибла от русской пули моя мамочка, а ведь семилетней девочкой, в сорок втором, спасала, лечила, выхаживала русских солдат, что были в партизанах и воевали против немцев из отряда «Эдельвейс». Собирала травы и отваром поила бредивших раненых. Доила спрятанную в лесу корову и, сама голодная, выпаивала этим молоком солдат, приносила из села какую-нибудь еду. И за все это — пуля в лоб…

Случилось это осенью девяносто пятого. Отец, старше ее на двадцать лет, очень ее любивший, совсем сдал: плакал без конца и в начале девяносто шестого умер. Мы с сыночком остались одни.

Как прожили все страшные годы — не знаю. Заслышав звуки БТРов, прятала ребенка в подполье, а сама решила: будь что будет. Попыток пробраться в город, в Грозный, не делала: очень боялась оставлять сына одного. Золотые вещи понемногу отдавала женщине-соседке: она иногда привозила какую-то еду. Летом было легче: огород, сад.

Мария Станиславовна! Дорогая! Война — это страшно. Очень страшно. И виноваты в войне только ваша и наша верхушка. Войны начинаются в тиши кабинетов. И всегда в интересах людей, которые командуют. Люди очень боялись пришедших российских солдат, которые должны были устанавливать «конституционный порядок». Им, простым обывателям, было непонятно, что это будет за порядок и зачем при этом бомбить. А еще — российские солдаты и офицеры почти всегда были пьяны. А какой спрос с пьяного? Когда воевали в Афганистане, официально в армии был введен сухой закон. Но все равно напивались. Об этом рассказывали ребята, бывшие в Афгане. В Чечне же во время войны водки было — залейся. Пили все — даже журналисты и телевизионщики. Пили от тоски, от того, что война была неправедной.

Зная историю, могу сказать, что ментальность нашего, чеченского, народа в тот момент была схожа с ментальностью русского мужика в Гражданскую войну. Тогда в России главным было: уничтожить, разгромить, а если что лежит плохо, так и украсть. Чеченские мужики тоже превратились в сущих бездельников. Работать руками было не их дело. Только процентов десять из них были настроены на труд. А ведь наш край благодатный!.. Плюс нефть. В лучшие годы до трех миллионов тонн в год добывали. Но начали заниматься «врезками» в главной трубе, красть так, что каждую ночь КамАЗы уходили в Дагестан, Северную Осетию, Ингушетию. Такого количества прохиндеев в республике никогда не было. Из Чечни произошел исход.

Уехали все русские специалисты, как правило, порядочные люди. Уехала чеченская интеллигенция — кому было куда. Если перед войной в Грозном было четыреста пятьдесят тысяч жителей, то теперь город превратился в полумертвый. Причем наши прохиндеи быстро спелись с русскими проходимцами. Получалась «прекрасная» тесная смычка.

Не должен, не должен был Ельцин, зная наши устои и правила, начинать войну. Не захотели российские правители этого понять. Россиянин, пришедший на нашу землю с оружием, становился врагом. Это — в крови чеченца. Это — выше всякого здравого смысла.

А Москве было наплевать на чеченское общество, на то, во что оно превратилось. А превратилось оно тогда в сборище озлобленных бандитов, готовых под выкрики «Аллах акбар!» творить все самое дурное, на что нацелит полевой командир. Наверно, процентов семьдесят мужиков не держали тогда в руках рабочего инструмента. Автомат, только автомат… Озлобленное молодое быдло было абсолютно безграмотно, ничему не обучено, не имело никаких интересов, кроме самых низменных. А еще старики бесконечным поминанием своих обид, которые им были нанесены в сороковые, рождали в молодых ненависть. И женщины, которых мужики заставляли молчать. Но разъяренные старые фурии не очень-то кого-то слушались. И они тоже были виноваты в том, во что превратилась молодежь.

Все негативное в чеченском обществе — от общеизвестных грехов: зависти, злобы, национального неприятия других. Именно от зависти человек становится вором и лжецом. История учит: все войны, революции бывают от зависти. А злоба — это сатана, который превращает людей в диких зверей. У нас много злых. Нос задирая, рассуждают: чеченский народ — самый смелый, самый умный, самый хитрый. И посадили на герб волка. Вот он и лязгает зубами. А чем гордиться? Ведь произошел исход самых лучших. Некому стало лечить и учить, некому возрождать хозяйство. Кто не захотел продавать душу дьяволу, кому было куда уехать — уехали, не желая превращаться в убийц и взяточников. Правде надо смотреть в глаза.

Бомбили Грозный тогда со страшной силой. Воюющие солдаты и офицеры смертельно ненавидели боевиков, которых было много, очень много. Где-то читала — двадцать две тысячи. Но кто их считал!.. Однако в боевиках были не только чеченцы. Чеченцев, может, только треть. Основная масса — наемники. Уголовники всех национальностей. Все началось при Дудаеве. Мы тогда четко заметили: стали появляться бандиты со всего Советского Союза и даже со всего мира. Им было нужно скрыться от чего-то, от кого-то. Вот и явились в Чечню. Возглавили это отребье, конечно, известные всем чеченцы. Хотя тот же Хоттаб не был чеченцем. А ведь валят все теперь на нашу нацию. Конечно, понятно: война шла на нашей земле…

Но в боевики никого силой не загоняли. Мои двоюродные братья, инженеры-нефтяники, не пошли, смогли отвертеться. А многие за деньги шли хоть к черту на рога.

Военных, которые воевали в Чечне, разделила бы на две половины. Одно дело — солдаты-срочники. Хилые, тощие, они были очень запуганы. Они были детьми бедных родителей. Богатые ведь своих детей отмазывали. Эти же мальчики сочувствовали нам, простым людям. Если надвигалась опасность, всегда предупреждали, не ругались, не насильничали. И нам было их жаль: прислали погибать, неизвестно за что. А смерть — она была тут, рядом… Эти ребята все время под смертью ходили. Наши их очень жалели: подкармливали, давали умыться.

А вот контрактники — почти все сволочи. Пьяные, обкуренные, они приставали к нашим чеченским ребятам, требуя зелье. И внешне — сытые, здоровенные. Деньги у всех водились. Все — взяточники. Очень обижали срочников. Ноги об них, как о половую тряпку, вытирали. Устраивали перестрелки, а потом все сваливали на чеченцев. Они и убили брата Рустама.

От зверств, Мария Станиславовна, нельзя было нигде спрятаться: даже дома. Чувство, что тебя вот-вот могут убить — страшное, изнурительное. В таком состоянии немыслимо жить; если же рядом малые дети — совсем невозможно.

Конечно, все, все от Дудаева пошло: он ведь не жил у нас, и жена его — русская. А еще — нефть. Власти советские очень наживались на ней. Гнали и гнали составы в разные стороны. Дудаев сказал, что деньги от этой нефти должны идти в наш, чеченский, карман. Ему поверили, за ним пошли. Только те, что пошли, остались в дураках. Без работы, без средств к существованию. А семьи надо кормить. Вот и подались в бандиты. Нормальные в прошлом парни стали превращаться в разбойников. Погибали тысячами.

А еще — ваххабиты. Эти уж сволочи, каких свет не видывал!.. Неужели я, нормальная чеченка, надену паранджу?! Да пусть они застрелятся! Верю в Аллаха, молюсь ему, но всякую дурость исполнять — извините… Кто, откуда спустил на нашу голову этих фанатиков — поди разберись. Не было у нас раньше никаких ваххабитов. Все это опять стало кому-то очень нужно.

У нас их не так уж много — больше в Дагестане. Появились в первой трети XVIII века в Саудовской Аравии и стали так называться по имени Мухаммеда Воххаба, призывавшего возвращаться к истокам, то есть к той форме ислама, какая существовала при пророке Мухаммеде. Ваххабиты с крайней ненавистью относятся ко всем, кто не разделяет их идеи. А в Дагестане даже появилась книжка некоего Тугаева «Повстанческая армия ислама». Автор прямо призывает к строительству исламского государства на Северном Кавказе, к изгнанию и уничтожению всех иноверцев на Кавказе. Книжка — сволочная, зловредная, но она гуляет по всей территории. Здравомыслящие люди ее не принимают, но головы людские дерьмом забиваются.

Я — сторонница и последовательница традиционного ислама. Это не воинствующая религия. В основе слова «ислам» лежит корень «мир». Любая встреча людей начинается со слов «Иссалям алейкум» — «Мир всем». Ислам проповедует терпимость к христианам и иудеям. Ислам миролюбив, а вот экстремисты, прикрывающиеся исламом, — бандиты. Поэтому не следует говорить «исламист». Это слово часто произносят с негативным смыслом, и это обидно людям, исповедующим ислам. Истинный ислам учит: нельзя посягать на жизнь, данную Богом. А ваххабиты называют нас, традиционалистов, неверными. Раз неверный — значит, можно убить. Конечно, убийства совершают не только ваххабиты, теперь убить в Чечне — что раз плюнуть. И это оттого, что люди погрязли во лжи и пороке, безнравственности и жестокости. Ваххабиты вообще зациклены на джихаде, а ведь из Корана известно, что, когда пророк Мухаммед вернулся с кровопролитной бойни, он своим сподвижникам сказал: «Мы вели джихад оружием. Это плохо. Теперь должны вести джихад словом против собственного невежества, против низких проявлений души. Это — путь очень длинный, но его надо пройти».

Многие наши известные чеченцы отрицали и отрицают всякий джихад, сравнивая его с безумием. Но таких немного. Они либо убиты, либо уехали, либо бежали…

За всю новейшую историю Россия, наверно, не получала столько вызовов, как за время, начиная с девяносто четвертого года. Ничего само собой не образуется. Весь Северный Кавказ, и особенно Чечня, должен сейчас ответить на вопрос, какова его судьба вне России. Легко убежать. Но если убежишь, что дальше? Возможности народа, уходящего в самостоятельное плавание, очень сужаются. И чеченцы давно должны понять: пора смирить свою непомерно разросшуюся гордыню. Пора забыть вековые распри. Пора начинать новую жизнь, основанную на уважении и взаимных интересах. Нужно кооперироваться, нужно дружить. А с кем, как не с Россией? Но и для России мы должны перестать быть «черномазыми»…

И наше, и российское общество стали бесчувственными. Все не умеют, а главное, не хотят раскаяться. Это плохо. Раскаяние — чувство более глубокое, чем покаяние. Оно не проходит бесследно. Оно воспитывает. Нужна гармония. Нашей главной идеей должно стать стремление к гармоничному миру. Совершено столько дисгармонических деяний, что мы находимся на краю пропасти.

Дорогая Мария Станиславовна! Простите, что так пространно пишу. Но хочется сказать обо всем, о чем думаю бессонными ночами. Мы вернулись в Грозный в сентябре две тысячи второго года. Дом не разбомбили, но квартира представляла собой полностью изуродованное помещение. Все, что можно было унести и выломать, было унесено и выломано. Следовало начинать в полном смысле с нуля. Атагинский дом, тоже весь разграбленный контрактниками-федералами, заперла и попросила соседку приглядывать — чтобы не сожгли. А возвращаться нужно было: кончились мои «золотые запасы». Магомеду-Мише было уже шестнадцать, а официально у него считались оконченными только три класса, хотя программу восьми классов я с ним прошла по учебникам, что насобирали в Атагах. Мальчик он очень способный, особенно любит историю и бесконечно читает — все, что попадает в поле его зрения. Читал, конечно, бессистемно — книг не было. Но теперь уже кончает исторический факультет университета и разбирается в истории так, как мне и не снилось. Что плохо — совсем «посадил» глаза. Недавно через наш магазин «Оптика» прислали ему из Питера две пары очков: минут семь диоптрий. Специально писала письмо в Питерский облздравотдел.

Наша однокомнатная обитель сейчас для жизни пригодна. Есть диван, кровать, стол и шкаф, книжные полки. Сплю за занавеской. Кухонный быт тоже как-то обустроен. Газ горит исправно. Есть газовая колонка. Можно помыться и постирать. Застеклили балкончик — еще одно подсобное помещение. Живем вполне цивилизованно. От университета совсем близко. Магомед-Миша получает маленькую стипендию, я набрала часов — сколько смогла «унести». Преподаю русский и английский языки, русскую литературу. Все книги, все конспекты пропали. Пришлось начинать сызнова. Но это не так уж страшно и даже в чем-то интересно. К литературным источникам теперь подхожу совсем по-другому.

На еду и какую-то недорогую одежду хватает, в долги не залезаем. Стараемся укладываться в бюджет.

Больше всего меня, конечно, беспокоит судьба сына. Ему сейчас двадцать два. Высокий, красивый юноша. Даже очки не портят. Только сутулый от бесконечного чтения. Разумный, знающий. Но людей знает плохо, девушек, по-моему, побаивается. Как будет жить в этом страшном мире — не знаю. Завести свою семью пока не может: некуда привести. В Атагах — дом, но там жить — где работать? Его, наверно, оставят ассистентом, а потом и преподавателем в университете. Короче — проблемы, проблемы, проблемы… Да и не знаю, какая девица польстится на его университетскую карьеру. Теперь девушки и их родители интересуются только денежными мешками.

Моя личная жизнь, как уже сказала, равна нулю и никаких изменений, конечно, не предвидится. Кому нужна пятидесятидвухлетняя женщина, скудно зарабатывающая, обремененная сыном? Всем нужны богатые. Рецепта стать богатой — не знаю. Живем только на зарплату и стипендию. Взяток не беру.

Часто можно слышать: чеченские террористы. Это тоже обидно, Мария Станиславовна. Терроризм в России имеет глубокие корни. Возник не в связи с чеченской войной. С чеченской войной наиболее выпукло выявился. Терроризм в стране связан с существующими социальными, экономическими и духовными противоречиями. И разгулялся так потому, что сорняк растет там, где за землей не ухаживают. В стране коррупция, чиновники — воры. Об этом каждый день талдычат по телевизору. Идет бесконечная эскалация насилия.

И неправда, что при Сталине не было террора. А миллионы сгноенных им в лагерях и тюрьмах? Это разве не государственный терроризм? У нас на Кавказе шла настоящая война между ингушами и хевсурами. Кто знал? Молчали. Все было шито-крыто. Сор из избы не выносили. А ведь всякий «другой» должен видеть свое будущее в стране, где живет, должен иметь право жить без страха и работать. Если нет будущего для «другого», нет будущего и для тебя, «любимого»…

И не ислам, не Коран виноваты. Они не призывают убивать. Даже не изощренный в богословских тонкостях человек знает, что между исламом, христианством и иудаизмом много общего, ибо Бог един, и на Страшном суде именно он будет судить народы. Поэтому надо вести прямой богословский и политический диалог и искать, искать компромиссы.

Когда шли события в Москве на Дубровке, не сомкнула глаз и только молила Аллаха, чтобы не позволил взорвать им, террористам, театр. В этот момент у меня даже сами собой написались стихи:

Чеченцы, слушайте, что ж вы творите!

Вам мало вдовьих слез в самой Чечне?

Сирот вам мало? Или вы хотите,

Чтоб весь народ иссяк в войне?

Нельзя построить мир ножом и толом

За счет беды невинных москвичей.

Москва для многих наших стала домом,

А что в ответ? Десятки их смертей!

Нет, вы неправы, сотни раз неправы!

Ответ бесчинству должен быть иной.

Не принесет ни чести вам, ни славы

Столь дикий способ. Должен быть иной…

Всегда считала: чеченцы сами должны разобраться со своими отморозками. У нас много вредного, наносного: кровная месть, не очень деликатное отношение к женщине, ссоры между кланами. И дурацкая гордыня, не приносящая ничего хорошего.

Суть чечено-российской трагедии, начавшейся не вчера, а еще почти триста лет назад, в том, что Россия, обреченная на завоевание Кавказа, — при всей экономической нецелесообразности этой акции, — не хотела считаться с менталитетом маленького народа. Не желала подумать, как этот менталитет направить к своей выгоде. Другая же сторона — чеченская — самонадеянно полагала: так, как мы живем, только так и следует жить. Перемены времени нас не должны касаться. И вот теперь мы, потомки, должны развязывать узлы, что были завязаны столько лет назад…

Все это Москва должна была знать и учитывать, строя с чеченцами свою политику. Отношения надо было выстаивать так, чтобы «неподдающиеся» захотели жить в мире и согласии, и, надо сказать, перед Отечественной войной это в основном удалось. Если бы не было событий сорок четвертого года, думаю, не было и того горя, что пришло теперь.

А еще Москва должна была учитывать, что чеченцы не будут жить по тому принципу, что живут русские: стерпится — слюбится. Русский народ — многострадальный.

Наделен таким терпением, какого нет на белом свете. Чеченец терпит плохо. Чеченец будет искать свой интерес, свою правду. Вот и вышло то, что вышло… А теперь, когда так бомбили, так убивали, так унизили, люди будут искать справедливость, как сами ее понимают. И это тоже надо знать, когда имеют дело с чеченцами.

Дорогая Мария Станиславовна! Почему пишу все это Вам? Да больше никому не могу всего этого сказать. На родине меня не поймут, осудят да еще какие-нибудь санкции применят. И такое тоже может быть. Вы — человек многострадальный и интеллигентный. Вас тоже коснулся сталинский молох. Вы должны меня понять.

Господи! Как хочу, чтобы Вы были живы и здоровы, и это письмо дошло бы до Вас!.. А мы выжили, выжили… Живем.

Когда-то на заре человечества одно из племен, вопреки Божественному определению, в союзе с другими племенами начало строить большой город, а при нем высокую башню, которая должна была стать общим для всех центром и в то же время знаком их равенства. Но строители вместо камней стали использовать кирпичи из глины, а вместо извести употреблять земляную смолу. За это Господь покарал их, смешав языки так, что они стали не в состоянии понимать друг друга и разошлись по разным странам, отчего произошли разные народы, говорящие на своих языках. Город этот назывался Вавилоном, а башня Вавилонской.

Вот так и мы, дорогая Мария Станиславовна, не послушав нашего Бога, Аллаха, Христа — называй, как хочешь, — мечемся, мечемся в поисках правды, истины, добра, справедливости и не можем найти.

Найдем ли?..

2009 г.

Очищение

Хотите, чтобы о себе рассказал? Что может быть интересного в старом больном человеке? Ну если хотите — пожалуйста. Включайте свою «адскую машинку». Никогда в жизни не давал интервью. Как говорили древние иудеи, воспоминания ведут к избавлению…

Родился в мае двадцатого года в маленьком белорусском городке Рогачев. Знаете, что представляла собой Белоруссия в мае двадцатого? О! Это был ужас: шла Гражданская война. Банды Булак-Булаховича, одного из руководителей контрреволюции на северо-западе России, белого генерала, разгуливали вовсю и особенно доставалось евреям — их вырезали нещадно.

Родился в Рогачеве, а воспитывался и рос в Орше: здесь жила мамина мама бабушка. Бабушка и дед с материнской стороны были революционерами со стажем: бабушка — постольку-поскольку, а вот дед был эсером. Кто такие эсеры? Это — социалисты-революционеры. Партия их существовала недолго: с первого по двадцать третий год прошлого века. После Гражданской войны партия распалась. Выражала она интересы мелкой городской и сельской буржуазии. Основные требования — демократические свободы, рабочее законодательство, социализация земли. Главное тактическое средство — индивидуальный террор.

Нет, уверен, теракты дед не совершал. Точно не совершал, потому что, как говорила бабушка, и мухи не мог обидеть. А вот листовки распространял, и жандармы не раз к ним приходили. Листовки прятали в колыбельках детей: туда жандармы не лезли.

Когда дед связался с эсерами, совсем перестал работать, а ведь был хорошим сапожником. Все содержание семьи легло на бабку. Семья же — семь человек. За небольшой срок супружества родили пятерых девчонок. В восьмом году, когда по заданию партии дед ездил в Екатеринослав, сильно простудился. Заболел и умер от скоротечной чахотки в возрасте Христа. Бабушка осталась двадцативосьмилетней с пятью детьми, но… при иголке. Была первоклассной портнихой, обшивала весь оршанский бомонд. А бомонд состоял из жен машинистов: семья жила на станции Орша. Самыми высокооплачиваемыми жителями были машинисты. В машинисты брали только русских и поляков.

Наверно, от деда бабушка выучила «Варшавянку» и, помню, в году двадцать четвертом — двадцать пятом, работая, тихо напевала:

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут,

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас еще судьбы безвестные ждут.

А в припеве:

На бой кровавый,

Святой и правый,

Марш, марш вперед,

Рабочий народ! —

повышала голос. Потом, будто опомнившись, замолкала и говорила сама себе: «Тише, тише…» Но тут же вспоминала, что уже можно не таиться, потому как произошла революция и кончилась Гражданская война, и такие песни можно петь.

Бабушка дожила до тридцать седьмого года и умерла в страшных муках: ее душила бронхиальная астма. Никаких лекарств от астмы в то время не было.

Со стороны отца дед и бабка были обычными обывателями: дед столярничал, бабушка управлялась по хозяйству. Она могла не работать на людей: дед был прекрасным краснодеревщиком.

После смерти отца-революционера мою маму, старшую из пятерых сестер, еврейская община послала учиться. Мама даже пять классов гимназии окончила и была очень грамотной. Без всякого продолжения образования работала корректором в газетах. Работу свою любила. Замуж за отца вышла в девятнадцатом. Было ей всего семнадцать. Через год родился я.

Отец мой, хоть и был сыном обывателей, в сентябре семнадцатого вступил в белорусскую социал-демократическую рабочую партию: время было такое. Был молод, неглуп, очень способный: шестизначное число на шестизначное множил в уме, а окончил всего четыре класса приходской школы. Был даже депутатом первого съезда Советов рабочих, крестьянских, батрацких и красноармейских депутатов Белоруссии, который состоялся в девятнадцатом году. Но в партии «продержался» недолго, потому как не терпел неправды, подхалимства и, как теперь говорят, двойных стандартов. Маму высмотрел, когда было ей пятнадцать. Два года ждал, пока не стукнуло семнадцать, и посватался. Бабушка, мать мамы, хоть и была «революционеркой», но заявила: без венца дочь не отдам. Как член партии, отец не имел права венчаться и стал просить партийное начальство об исключении: знал, многие так поступали. Но не пошли ему на уступки, и он, плюнув, положил на стол партбилет. Уже потом, много лет спустя, в тридцатые годы, когда я стал подростком, говорил — конечно, так, чтобы никто не слышал, — что рад, что «расчихался с этой сворой». К партии, ее боссам не испытывал никакого пиетета.

В школу я пошел уже в Бобруйске: отцу предложили работу на мебельной фабрике. Мама стала корректором в типографии. Шел двадцать восьмой год. Маленькой сестренке исполнилось четыре. Она ходила в детский сад.

Учился поначалу слабо: был левшой, как и предки-столяры. Первая учительница Юлия Яковлевна заставляла писать правой рукой, но я упорно перекладывал ручку в левую. Получалось плохо. Однако уже в четвертом классе стал отличником — здесь надо было соображать, а мыслил, видимо, нормально.

Запомнился случай, когда в шестом классе решил задачку, которую не смогла разобрать учительница — запуталась. Не задумываясь о последствиях, вышел к доске, стер ее решение и записал свое. Педсоветом был исключен из школы и переведен в другую.

Как и все, носил пионерский галстук, но никакого интереса к пионерской работе не испытывал. Мне было интересно решать задачки, играть в шахматы, читать книги. Главное — задачки. Никаких олимпиад в Бобруйске в то время не проводили, а то бы, наверно, выигрывал. Когда пришло время, записался в комсомол, но именно записался. Честно скажу: от всяких казавшихся ненужными поручений отлынивал, а уж когда в девятом-десятом классе математику стал вести Семен Ильич — он меня сразу отметил, — грыз науку по-настоящему и далеко опередил своих одноклассников. Семен Ильич принес мне учебники и задачники по высшей математике.

Конечно, путь мой лежал в ленинградский университет. Так говорил Семен Ильич, но комсорг класса — русский парень, добрый, хороший — однажды, отозвав в сторонку, сказал: «Яшка, в университет тебя не пустят, не суйся. Иди лучше в политех». Когда в ответ наивно спросил, почему, комсорг ответил: еврей… Было это в тридцать восьмом.

Летом после девятого класса ко мне пришла любовь. До того ни я на девчонок, ни они на меня никакого внимания не обращали. А тут пошли на Березину купаться. И я увидел ее в купальнике. Ее — Яну Поплавскую, девочку, что пришла в наш класс в девятом. Сердце замерло: у нее были необычайно стройные ноги и бело-розовая мраморная кожа. Густые черные прямые волосы ложились на лоб челочкой и обрамляли лицо с прямым маленьким носом. Глаза — большие, небесно-голубые — будто заглядывали в душу. Теперь мысли мои были не о задачках. Теперь до бесконечности хотелось смотреть на Яну, быть рядом с нею.

Яна не противилась моим разговорам. Может, и неинтересно ей было то, о чем рассказывал, но виду не подавала — терпела. Выпускной бал весной тридцать восьмого пролетел, как мгновение. Я не танцевал, и Яна, конечно же умевшая танцевать, предпочла разговоры со мной в пустом классе, хотя рядом в зале гремела музыка. Мы договорились, что в июле вместе поедем в Ленинград: она — в медицинский, я — в политех. Третьим с нами должен был ехать Семка Геллер — мой извечный друг и товарищ.

Как отличник, в политех был принят без экзаменов, а Яне и Семке пришлось попыхтеть. Но экзамены они едали хорошо и тоже стали студентами. Хоть и было не всегда сытно, но счастью нашему не было границ: из захолустного Бобруйска попали в град Петров с его музеями, мостами, белыми ночами… Общежитием были обеспечены.

Я продолжал отлично учиться, мне даже сталинская стипендия грозила — была такая самая высшая стипендия, — но… на зимней сессии сорокового года преподаватель — антисемит — вкатил тройку по основам марксизма-ленинизма, который был тогда наиглавнейшей наукой. Все его постулаты знал назубок — память была хорошая, но по одному из положений вступил в полемику. В результате — тройка. С тройками стипендию не давали. Просить деньги у родителей не мог: они и так каждый месяц присылали посылки с домашними гостинцами. В результате пришлось перейти в ленинградский институт гражданского воздушного флота, где стипендию платили независимо от оценок.

Болезненно переживал переход, очень болезненно, однако благодаря ему остался жив. Все сокурсники по политехническому с началом войны попали в народное ополчение и погибли.

Теперь, прежде чем продолжить рассказ, хочу спросить: могу ли высказать то, о чем думаю всю жизнь? Если могу — слушайте.

Начиная с тридцать восьмого, когда хороший улыбчивый парень — комсорг — сказал, чтобы не совался в университет, и я действительно не сунулся, никак не мог и не могу понять, почему так не любят евреев? Даже ненавидят. Почему антисемитизм? Не надо, не надо говорить, что проявляют себя так не все. Конечно, не все. Если бы все ненавидели евреев, жить было бы невозможно. Но почему все-таки ненавидят? Продуктивен ли антисемитизм для тех, кто ненавидит? Простите, если стану говорить общеизвестные истины.

Христос, сам еврей, явившись из своего народа, был этим народом отвергнут. Почему? Да потому что не захотел стать земным царем. Он явился не как царь, а как простой человек. И умер на кресте, чтобы уничтожить зло на Земле. Евреи тогда этого не поняли, не подумали о свободе духа и были жестоко наказаны. Но свою вину искупили сполна.

Апостол Павел, величайший учитель христианства, тоже был евреем. Свое благовестив обосновал Ветхим Заветом и проповедовал того же Бога, который открылся его праотцу Аврааму. Павел, пошедший вслед за Христом, принявший его веру, говорил, что нет ни иудея, ни эллина, ни варвара, ни скифа, ни раба, ни свободного, ни мужчины, ни женщины. То есть для Бога все драгоценны. Это не всегда было понятно людям, а потому вызывало раздражение. И теперь, когда поносят евреев, заявляя, что все жиды — сволочи, поносят тем самым и Христа, и его мать Деву Марию, которая тоже была иудейкой.

Скажите, что хорошее получает от этого народ, люди, которые это делают? Какова продуктивность поношения евреев?

Но это древности. А вот в конце восемнадцатого века на западной территории России, что досталась ей в результате раздела Польши, оказалось семьсот тысяч евреев. Этим людям, а жили они почти все в маленьких местечках, надо было как-то существовать. Земли не давали, а потому они могли заниматься только ремеслом и торговлей, вынуждены были, обязаны были приспосабливаться к тем, кто был их «хозяином» — своей-то государственности не имели. В поведении, образе жизни должны были идти на бесконечные компромиссы. Но народ был неглуп, а совсем даже наоборот, и потому некоторые — конечно, очень немногие — выбивались из обычной местечковой среды, даже выезжали за «черту оседлости». Была такая черта, за пределами которой евреям жить не позволялось. Русские цари по-разному относились к евреям. Если при Александре II среди евреев даже появились купцы первой гильдии и лица со средним и высшим образованием, то при Александре III начались такие частые вспышки антисемитизма, и зараза эта так быстро распространилась среди российского общества, что евреям стало совсем невмоготу. Именно в евреях начали искать причину непорядков, творящихся в стране, потому что на Руси так уж испокон веков ведется, что виноват во всем кто-то. Сами — непорочны. Скажите, какая от этого была польза русскому обществу? Русскому крестьянину, рабочему?

При Николае II совсем уж распоясались. Черносотенцы, которые считали себя «истинно русскими», потребовали от царя, чтобы евреям было запрещено все: участвовать в банковских и торговых операциях, издавать газеты, журналы, книги, быть актерами, музыкантами. Вот когда начался первый геноцид. Не при Гитлере.

Николай II потакал черносотенцам. Даже такой умный человек, как Столыпин, не удержался и написал статью, в которой много несправедливого сказал в адрес евреев. Перед самой революцией в некоторых российских газетах прямо требовалось, чтобы евреи были поставлены в условия, при которых бы постоянно вымирали. Ну и что от этого имели русские? Какую «продуктивность»?

Почему из века в век так было? Да потому что люди, сами ущербные, обделенные Богом, завидуя и злобствуя, искали тех, кто «хуже». И таких козлов отпущения находили в евреях. А те ничем не могли ответить: религия запрещала браться за оружие.

Было обидно, очень обидно, ибо в свой труд еврей часто вносил гораздо больше страсти, чем кто-либо другой. Достаточно сказать, что евреи — первый народ, который гигантским усилием мысли и воображения перешел от языческого многобожия к идее единого Бога. Наверно, всем сказанным можно объяснить, почему социалистические идеи стали для них притягательны. В них, в этих идеях, в их реализации стали видеть возможность освобождения от тысячелетней несправедливости, начали массово вступать в ряды революционеров: большевиков, меньшевиков, эсеров — кто куда. Было ли это плохо со стороны евреев? Да, плохо. Но они-то шли, потому что были несвободны, обижены, унижены. А вот почему русский мужик подался в революцию? А?

В октябре семнадцатого, как известно, произошел переворот, власть взяли большевики и, как и Временное правительство, они не стали ущемлять права евреев. Причина была не только в том, что в жилах Ленина текла какая-то толика еврейской крови, а в том, что большевики в то время действительно всерьез придерживались принципов интернационализма, и евреи впервые очень поверили, что русские больше не будут именовать их «жидами», попирая достоинство и свободу, а станут считать себе равными. Ну и что здесь плохого? Что непродуктивно?

В Совнаркоме, то есть в первом большевистском правительстве, было пятнадцать человек: тринадцать русских, один грузин — Сталин, один еврей — Троцкий. Теперь, когда можно все анализировать и говорить, по телевизору часто слышу, что во многом, особенно в бесчинствах с церковью, виноват Троцкий — еврей Лейба Бронштейн, а также комиссары-евреи. Да, это так. Это правда. Но почему евреи пошли в революцию, я только что сказал. А вот почему пошли в революцию и громили церкви русские мужики, мне непонятно. Комиссар-еврей был один, а в подчинении у него были сотни русских, которые с яростью сбрасывали колокола. Это что? Во имя чего они это делали? Почему вместо того, чтобы поднять на штыки комиссара, шли уничтожать своих же собратьев? И почему об этом не говорят, не дают четкого ответа? Застила, застила ум Троцкому идея мировой революции, но отчего же с ним в одной компании оказались русский «дедушка Калинин», поляк Дзержинский, грузин Сталин, а также миллионы русских, тысячи китайцев, латышей — латышских стрелков — и прочие, прочие, прочие? Никто честно не хочет ответить на этот вопрос. Удобней — виноват еврей…

В двадцатом году было создано новое правительство, но опять-таки евреем был один — Троцкий. То есть все враки, брехня, когда говорят, что с приходом большевиков Россией стали править жиды. Правили ею те, кому попала в руки власть. А попала она далеко не евреям. В годы Гражданской войны евреи хорошо нахлебались и от «белых», и от «красных»: людям стало плохо жить и, как всегда, виноват еврей. Ну а почему же русские «белые» стреляли в русских «красных»? Евреи им на спусковые крючки нажимали?

Конечно, если взять статистику, Советской власти пошло служить много евреев. Но почему? Да потому что провозглашавшиеся идеи были хороши и увлекательны, а больших идеалистов, чем евреи, нет. И они поверили. Евреям очень свойственен идеализм, и вот со всей страстью этого идеализма, желания построить счастливое общество для всех они и пошли служить советскому отечеству.

Однако товарищ Сталин не был ни идеалистом, ни утопистом. Он был реалистом — жестоким, зорким, хищным. Он увидел в искренности евреев очень большую угрозу себе и, будучи с младых ногтей антисемитом, не мог терпеть «жидовского засилья». В начале тридцатых приступил к уже планомерному уничтожению евреев во всех сферах деятельности государства, а к началу войны, к сорок первому, в правительстве был только один еврей — Каганович. Надо сказать, не самый лучший.

Ну а в годы Второй мировой с евреями произошло то, что на иврите называется «шоа», то есть всесожжение, сожжение дотла, или Катастрофа. В этой мировой войне погибло шесть миллионов евреев, в том числе два миллиона советских. Истребляли их не только немцы. «Истребителями» было и местное население.

Сталин ненавидел евреев, но во время войны не смог с ними окончательно разобраться, а в сорок втором даже вынужден был создать Еврейский антифашистский комитет, потому что тысячи евреев в США стремились, чем могли, помочь еще не уничтоженным советским евреям. Ненависть в душе Иосифа Виссарионовича кипела, и достаточно было одной спички, чтобы костер вновь вспыхнул, а спичкой стал приезд в Москву посла из Израиля, которого с восторгом встречали евреи. Разогнали тогда все еврейские общественные организации, объединения. Выгнали евреев из всех партийных и государственных органов, резко ограничили прием в вузы. Вместо «еврей» стали говорить «сионист», конечно же, с негативным смыслом. Прошли аресты еврейских поэтов и писателей, общественных деятелей. В газетах — кошмарный ор: евреи — враги всех советских народов, особенно русского. Ну и что? После этого русским стало лучше жить?

Да, забыл присовокупить «дело врачей», когда самые видные медицинские специалисты чуть ли не в одну ночь были репрессированы, а многие, не пережив страданий, погибли в застенках. Стало от этого лучше русскому крестьянину, рабочему, интеллигенту?

Теперь достоверно известно: всех евреев Союза ждали железнодорожные «скотские» вагоны, в которых должны были отправиться в Сибирь — на высылку. Но этого не произошло. Почему? Да потому что наши «великие», видно, поняли: без евреев ни в чем не обойтись…

После смерти Сталина положение несколько изменилось, но все равно кадровики всех рангов и мастей были настроены на «еврейскую волну». Чтобы еврею попасть на хорошую работу, надо было иметь — ого-го — сколько «за» по сравнению с остальными. Еврей должен был обладать в своем рейтинге явными преимуществами.

Хрущев тоже был антисемитом, но не таким злобным. Он был неглупым дядькой, у которого антисемитизм был просто в крови, и с этим приходилось считаться. Евреи терпели, ибо путь в Америку и Израиль был еще закрыт. Чтобы увеличить спрос на себя, они из кожи вон лезли, но учились и работали так, чтобы доказать свою необходимость. Даже ярые антисемиты, но неглупые люди отмечают это в своих мемуарах.

Все последующие правители не понимали до конца тонкостей национальных отношений в многонациональном конгломерате, не понимали, что у каждого народа свой менталитет, своя национальная культура, и нельзя пренебрегать ни одной струной: она тут же издаст фальшивый звук. Не понимали, что не нужно становиться в позу «старшего», «лучшего» только потому, что количественно больше. Люди многое могут простить, но не это.

Очень часто все зависит от главы государства. До прихода к власти Гитлера Германия была самой свободной и демократической страной в Европе. Этим и объясняется, что в ней жило много еврееев. Но с приходом Гитлера — человека, люто ненавидящего евреев, все изменилось: ненависть нашла благодатную почву: среди немецких промышленников и интеллигенции было много евреев. Гитлер «объяснил» немецкому бюргеру, что именно евреи виноваты во всех бедах. Началось тотальное изгнание их из страны. А в «окончательном решении еврейского вопроса» фюрер был не одинок: теперь есть точные доказательства, что Молотов в сороковом году, во время поездки в Берлин, обменивался с немецкими «коллегами» Фриком и Гейдрихом идеями об освобождении своих стран от «национально чуждых элементов». Этими элементами были, конечно же, евреи.

Начав войну против евреев, Гитлер просчитался: затрагивая интересы одного народа, нельзя не затронуть интересы другого. Гитлер «затронул» и французов, и поляков, и бельгийцев, и англичан, и русских, и украинцев, и многих-многих других. Вот потому эти народы в ответ навалились всей мощью на гитлеровский фашизм. Это стоит учитывать современным антисемитам. В современной Германии это хорошо понимают: потому у немцев развито чувство национальной вины за Холокост.

Евреи же, потеряв в войне шесть миллионов, поняли необходимость создания собственного государства и создали его. Вал иммигрантов из бывшего СССР пришелся на начало девяностых, но и по сию пору, несмотря на то, что в Израиле гремят взрывы, евреи все-таки едут. И очень немногие возвращаются.

Нужен ли Израиль России и Израилю Россия? Нужны ли мы друг другу? Уверен, да. России Израиль нужен как государство на Ближнем Востоке, позволяющее на родине христианства «стоять на двух ногах». В Израиле — самая большая община выходцев из нашей страны, и каждый пятый или шестой говорит и думает по-русски. Разве это не имеет значения? Отдача от «русских» евреев большая, и это важно политически. Израиль — один из каналов выхода на мировой рынок, и наши высокие технологии легче пойдут на мировой рынок, если этому будет способствовать Израиль. Добрые отношения — признак неантисемитизма, свидетельство цивилизованности.

Мы Израилю тоже нужны как сила, ставшая другом, а не врагом, как необъятный рынок.

Часто думаю, в чем же суть антисемитизма, как социального и политического явления, ведь антисемитизм — философская категория. Мир драматичен и состоит из Добра и Зла, Света и Тьмы. Наши пророки просто объясняли соотношение Добра и Зла: делай больше Добра, будет меньше Зла. Элементарно, как арифметика. Антисемитизм — своеобразный психоз, болезнь и болеет ею больное общество. Антисемит — всегда не одиночка: это человек толпы. Он понимает, что слаб, а ум и трудолюбие еврея его раздражают, рождают ненависть. Потому антисемитизм — всегда попытка посредственности как-то возвыситься.

Чувство национального превосходства — поганое чувство, от кого бы ни исходило. И к пропаганде этого чувства всегда прибегает реакционная часть общества: во всех просчетах ей нужен враг. Этим врагом лучше всего сделать еврея. Но антисемиты просчитываются, заявляя, что их «обижают» евреи. Тем самым они представляют свой многочисленный народ как неполноценный, ущербный, подверженный манипуляциям со стороны меньшинства.

Я долго жил на Украине и, когда в Киеве на Бибиковой горе установили Стену Плача, Щербицкий, первый секретарь ЦК компартии Украины, велел залить ее бетоном, потому как облик героев был неславянский — горбатые носы…

В семьдесят шестом в Бабьем Яру установили памятник погибшим: ни одного еврейского лица, ни даже признака еврейской одежды. Написали: здесь погибло сто тысяч советских граждан. И ни полслова, что закопаны кости двухсот пятидесяти тысяч евреев.

Антисемитизм — зло, большое зло, а если о зле молчать, оно будет распространяться. И оно распространяется: корни современного терроризма лежат и в антисемитизме.

Спросите, что делать? Отвечу. Всеми возможными средствами объяснять и объяснять людям, что Создателю нужен каждый народ. Вот почему у антисемитов ничего не получается. Вот почему в конце концов они всегда биты. Если бы Бог посчитал, что евреи ему не нужны, они бы давно исчезли с лица мира. Но Бог так не считает. Евреи ему нужны в качестве зеркала, чтобы каждый мог увидеть свое лицо таким, какое оно есть на самом деле.

Евреи никогда не могли и не могут привыкнуть к антисемитизму: это все равно, что постоянно носить на груди желтую звезду. Она как мишень, по которой учатся стрелять. Надо объяснять, что антисемит — всегда позор нации. Антисемитизм всегда оборачивается злом против антисемита. У американцев, я читал, в музее Холокоста висят портреты конгрессменов, голосовавших за предоставление кредитов Гитлеру. И они названы предателями американского народа. А христианский русский философ Соловьев с негодованием говорил о недостойном отношении к евреям части русского общества и, умирая, словами древних псалмов молился за гонимый народ.

* * *

В марте сорок первого, еще до начала войны, институт, куда перешел, был преобразован в военную академию. Я стал слушателем академии, и мое материальное положение значительно улучшилось: выдали форму, кормили, как на убой, было общежитие, платили стипендию. Но не сразу вписался в новую обстановку: «зацепился» с преподавателем курса «Детали машин». Он не хотел зачесть курсовой проект, который сделал еще в политехническом. Однако после того, как из девяносто шести слушателей я один сдал все экзамены на «отлично», инцидент был исчерпан.

И вот июнь сорок первого. Двадцать второе число. Все прилипли к тарелке репродуктора. После речи Молотова написаны рапорты с просьбой отправить на фронт. Нам объяснили, что будем задействованы в других местах, а пока должны как можно успешнее учиться. В августе сорок первого, то есть через полтора месяца, академию эвакуировали в Йошкар-Олу, где до мая сорок третьего продолжалась учеба.

Теперь скажу, что стало с бобруйскими друзьями: Сема Геллер ушел на фронт, Яна тоже рвалась медсестрой, но ей, как и мне, сказали: подождите. В августе была еще в Ленинграде, приходила ко мне, к забору академии: нас не выпускали. Очень плакала: уже двадцать шестого июня немцы взяли Бобруйск. Мы ничего не знали о своих родных. Я даже не смог с ней проститься: нам не давали увольнительных, а телефонной связи не было. Это не теперешнее время, когда у каждого молодого есть мобильник. Связь с Яной прервалась: она не знала моего нового адреса, я написал несколько раз на общежитие, но ответа не получил. С Семой связи тоже не было. Оставались лишь товарищи по академии. Однако предаваться унынию было некогда: учебная нагрузка была огромной.

В январе сорок третьего при защите дипломного проекта, над которым сидел ночи напролет, и он получился как надо, меня опять срезали, чтобы не дать, как нынче говорят, «красного» диплома. Антисемитизм процветал. И хотя после защиты я доказал, что был прав в разработке проекта, «поезд ушел»: мне дали обычный диплом и присвоили звание «лейтенант», тогда как отличникам присваивали «старшего».

Хоть и было обидно, но плюнул и написал еще раз рапорт об отправке на фронт. Мне сказали: начальству виднее, чем должен заниматься, и я потопал к месту назначения — в ОКБ. Это опытное конструкторское бюро. Их создавали при заводах и научно-исследовательских институтах. В них, в ОКБ, разрабатывалась новая военная техника. Я был назначен в Омск, а мой товарищ по группе — в Казань. Мать товарища жила в Омске, и он попросил поменяться. Нам пошли навстречу. Так оказался на казанском авиамоторном заводе, где было два ОКБ: в одном работали над созданием мощных поршневых двигателей для самолетов «Пе-2» и «Як-7», второе, совсем секретное, подчинялось министерству авиационной промышленности и НКВД. Я попал во второе. Моя должность называлась «помощник военпреда по опытному строительству», штатная категория — капитан. Я был лейтенантом.

Началась интересная, но очень непростая работа, потому как в ОКБ, куда попал, в то время работали Андрей Николаевич Туполев, Сергей Павлович Королев, Валентин Петрович Глушко. Старшим по возрасту был Туполев.

Не знаю, что говорят вам эти имена, а вот совсем молодые вообще вряд ли о них что-либо знают.

Андрей Николаевич Туполев прожил большую жизнь — восемьдесят четыре года. Сейчас я в его возрасте. Он — самый известный советский, российский авиаконструктор. Под его руководством создано более ста типов военных и гражданских самолетов, на которых поставлено около сотни мировых рекордов. Вознагражден был — но это потом, потом! — правительством сполна: и Ленинская, и Государственные премии, и трижды Герой Соцтруда.

Королев Сергей Павлович был почти на двадцать лет моложе. Когда с ним познакомился, Королеву было тридцать шесть, а умер он — шестидесяти не исполнилось.

Королев — человек, без которого не полетел бы в космос Гагарин. Он — главный конструктор ракетно-космических систем, он — основатель практической космонавтики, академик, дважды Герой Соцтруда. Конечно, все это тоже было потом. Под его руководством были созданы первые баллистические и геофизические ракеты, первые космические корабли, на которых люди полетели в космос. Он тоже был не обижен госпремиями. Ну, а самым близким мне был Валентин Петрович Глушко. Этот человек, с которым я работал рядом, создал советский ракетный двигатель, сконструировал первый в мире электротермический РД, первые советские ЖРД. РД — ракетные двигатели, тяга которых основана на реакции (отдаче) вытекающих из них продуктов сгорания топлива, ЖРД — жидкостные ракетные двигатели.

Валентин Петрович потом тоже стал и академиком, и дважды Героем Соцтруда, и лауреатом Ленинской и Государственной премий, а летом сорок третьего, когда лейтенант Яков Боровский, то есть я, предстал пред их очами, они были не маститыми и заслуженными людьми, а… зэками. Да, да: самыми обыкновенными зэками. Они были «врагами народа», и командовали ими энкаведешники.

Надо сказать, еще в мае сорок третьего я был приглашен в Москву в один из отделов НКВД, где меня хорошенько «проинструктировали». Мне объяснили, что люди, с которыми придется работать, хоть и очень серьезные ученые, но… «враги народа», а потому с ними надо быть осторожным. Обращаться к ним следует только по имени и отчеству и слово «товарищ» в обращении не употреблять. Разговаривать можно только на служебные темы.

С первого дня знакомства Глушко и Королев произвели прекрасное впечатление: интеллигентные, приятные, спокойные. Особенно понравился Глушко. Он никогда ни на кого не повышал голоса, хотя был очень требовательным, целеустремленным. В конце сорок четвертого все трое были реабилитированы, но какое-то время еще оставались в ОКБ.

Ничего не могу сказать об их личной жизни, потому как разрешено было общаться только на служебные темы, но однажды, будучи в казанском горкоме партии, познакомился с техническим секретарем по фамилии Глушко. Не удержался и спросил Валентина Петровича, кем приходится ему эта женщина. Он ответил: «Мать моей дочери…»

В сорок пятом, когда все трое уезжали в Москву, Валентин Петрович предложил мне ехать с ним: его назначили начальником очень большого и важного КБ в Подмосковье. Конечно, надо было ехать, но… Тут должен рассказать о своей женитьбе.

Попав в Казань, в редкие часы отдыха — работали и в выходные — был одинок. Жил в какой-то непонятной общаге. В одно из воскресений, когда был свободен вторую половину дня, ехал в центр города и встретил бобруйского соседа. Фамилия соседа была Горштейн. Мы никогда не приятельствовали с этой семьей — просто раскланивались, но здесь бросились друг к другу, как родные. Горштейну с женой и детьми — две дочери — удалось эвакуироваться. Попали в Казань. По дороге жена чем-то серьезным заболела и умерла. С девочками он жил на частной квартире, работал в какой-то артели. По возрасту был непризывным.

Горштейн привел меня в маленькую чистенькую комнатку около казанского базара, и я оттаял душой. На минутку показалось, что нет войны, а есть старый, тихий и очень уютный Бобруйск. Теперь, как только выдавались свободные минуты, а выдавались они редко, бежал к Горштейнам. Девочки — Муся и Нюся — были молоденькими: Мусе — девятнадцать, Нюсе — шестнадцать. И однажды это случилось. Как, почему — не знаю. Был как в чаду. Горштейна и Нюси дома не было.

Отец еще давно, до войны — мне было пятнадцать, — объяснив по-мужски, что и как, сказал: «Смотри, Яков, испортишь девку — женись!» Не знаю, испортил ли я девку — ничего в этом не понимал, это было в первый раз, но отрезвев, понял, что должен жениться. В следующий приход к Горштейнам сделал официальное предложение, которое было тут же принято. Случилось все в сорок третьем, а в сорок четвертом уже родился мой первенец Вовка. Сейчас моему сыночку было бы шестьдесят. Было бы…

Тосковал ли по Яне? И да, и нет. Жизнь, а главное работа не давали продыха. Уже после войны случайно узнал, что Яна уехала с родными в Польшу. Почему в Польшу, не знаю. Но при Гомулке почти все евреи оттуда бежали. Где она, жива ли — тоже не знаю. Только, когда слышу романс:

Сад весь умыт был весенними ливнями,

В темных оврагах стояла вода.

Боже! Какими мы были наивными!

Как же мы молоды были тогда!

В час, когда ветер бушует неистово,

С новою силою чувствуя я:

Белой акации гроздья душистые

Невозвратимы, как юность моя, —

очень сжимается сердце, вижу берег Березины и стройную, как тополек, девочку с бело-розовой мраморной кожей…

Надо было ехать с Глушко, обязательно надо. Но Муся подняла плач и сказала: «Яша, их только-только освободили. Неизвестно, что будет завтра. Ты — еврей. Все шишки будут на тебя. Ты хорошо получаешь — я действительно хорошо по тому времени зарабатывал. Если что случится, что буду делать одна с Вовкой — без образования, без специальности?»

Слезы жены остановили. Решил ничего не менять, но как же, как же потом раскаивался…

* * *

В конце сорок третьего моим начальником, то есть военпредом, стал некто Павлов. По диплому был инженером, но инженером плохим: до назначения в ОКБ работал в Китае, в посольстве. А вскоре произошел такой случай. На длительных испытаниях опытного поршневого двигателя М-1 разрушился промежуточный валок привода механизма газораспределения. Пришлось заменить правый блок мотора. Я доложил обо всем Павлову, он — старшему военпреду, но в своем докладе все перепутал и сказал, что сломался промежуточный валик привода нагнетателя. Чтобы неспециалисту было понятно, объясню: Павлов заявил, что сломалась ножка стола и для ее восстановления нужно заменить столешницу.

Старший военпред доложил обо всем в Москву, меня вызвали в министерство и, выслушав, назначили на место Павлова. Тогда понял: некомпетентность все-таки наказуема…

А между тем работа в ОКБ шла своим чередом и были успешно проведены испытания — стендовые и летные — ускорителей, созданных Глушко. В полете с работающим двигателем РД-1 скорость самолета «Пе-2» увеличилась на 100 километров в час. Двигатели эти были направлены в Москву и установлены на самолетах «Як-7» и «Ла-5». На аэродроме после успешных наземных запусков ракетных ускорителей, установленных на истребителях Яковлева и Лавочкина, мы приступили к летным испытаниям, но из-за технических неполадок дело не пошло, и двигатель был срочно возвращен на доработку в КБ Глушко. Эфировоздушную систему зажигания заменили химической системой самовоспламенения. Все это проверили на стендах и потом в полете на самолете «Пе-2». Все состоялось, и нас даже наградили: Глушко — орденом Красного Знамени, меня — орденом Красной Звезды, ведущему инженеру Сергею Павловичу Королеву дали орден «Знак Почета».

Мы работали на самом сложном участке авиационной промышленности. Сложней не было. А потому удачи чередовались с неприятностями. Покой нам только снился…

Так, однажды при испытаниях двигателей РД-1 на земле два двигателя вдруг взорвались. Тут же нас с Глушко вызвали в Москву, «на ковер». Лавочкин принял хорошо, даже накормил. А вот к Яковлеву Глушко отправил меня одного, и я, лейтенант, предстал перед генерал-лейтенантом.

Посмотрев на меня, Яковлев заявил: «Вас надо посадить…» Я ответил: «Товарищ генерал-лейтенант, надо еще разобраться, кого…» Конечно, тут же был выдворен из кабинета…

Хочу добавить: Яковлев был тогда личным консультантом Сталина по самолетостроению и считался очень крутым человеком. Глушко, видимо, знал его нрав и не захотел лишний раз подпадать под «монарший гнев».

Ну, а двигатели РД-1хЗ потом еще и еще раз испытывали на земле, затем установили на «Ла-5» и «Як-7», и они успешно показали себя в воздухе. Максимальная скорость самолетов возросла на 140 километров в час.

Я уже говорил, что в начале сорок пятого Глушко уехал к месту новой работы в Подмосковье. Еще до отъезда звал с собой. А потом уже из Подмосковья опять еще несколько раз приглашал и предлагал должность руководителя всех его лабораторий и испытательных стендов, где проверялись выпускаемые ускорители, точнее маршевые ракетные двигатели, с помощью которых ракета или спутник выводились на орбиту. Не знаю, правильно ли поступил, послушавшись жену, но то, что меня сейчас не было бы в живых — это точно. Я бы погиб вместе с маршалом Неделиным при пуске ракеты, которая взорвалась при взлете. Это случилось в тысяча девятьсот шестидесятом.

При внедрении новой авиационной техники людей ожидают огромные опасности. Поэтому вначале все проверяется на земле, на стендах. Производители продукции, конечно же, всегда заинтересованы сдать ее в намеченный срок. Я, военпред, приемщик, должен был, прежде всего, стремиться к тому, чтобы продукция была безупречной по качеству. На этой почве у нас с Глушко были некоторые размолвки. Но потом, позже, понял: в Казани он был подневольным, и ему надо было как можно быстрее показать «товар лицом». А потому никакой обиды у меня, конечно, не осталось.

В сорок седьмом — сорок восьмом дважды направляли под Самару для проведения внутризаводских испытаний мощного турбовинтового двигателя. Был назначен и. о. старшего военпреда. Должность была полковничьей. Я же был капитаном. В это время уже хорошо знал, что евреев-офицеров, работающих с секретной техникой, сплошь и рядом без всякого объяснения переводили в восточные районы страны с понижением штатной категории. По ВЧ позвонил в Казань своему начальнику подполковнику Триносу и сказал, как «на духу», что кадровики не оставят в покое на столь секретной и столь высокой должности, а потому хочу вернуться в Казань. Тринос был хорошим мужиком и, хотя в подпитии мог стрелять в потолок и кричать «бей жидов», ко мне относился по-доброму, в обиду не давал. Я вернулся в Казань — военпредом по опытному строительству газотурбинной техники.

Часто бывая в Москве, созванивался и виделся с однокашниками по академии. Многие, очень многие уже работали на престижных высоких должностях, хотя учились хуже меня. Но они не были евреями…

Очень тянуло к научной и учебной работе, и однажды начальство спросило, не готов ли вести дипломников в КАИ — Казанском авиационном институте. Несмотря на загруженность, с радостью согласился, хотя материальное вознаграждение было мизерным. Но об этом как-то даже не думал. Впервые пришел на кафедру не как студент, а как преподаватель и быстро вошел в коллектив. Завкафедрой тут же предложил тему для кандидатской диссертации. Я был счастлив.

Продолжая службу, занимался приемкой опытных образцов новых ракетных двигателей. Пришлось самостоятельно, при отсутствии учебников, овладевать теорией ГТД — газотурбинных двигателей, обучать военных представителей серийных цехов теории и конструкции двигателей РД-20, устанавливаемых на самолетах «МиГ-9». Вместе с тремя выпускниками «Жуковки» — авиационной академии имени Жуковского, прибывшими в военную приемку завода, написал первый учебник по теории ГТД. Потом, сразу скажу, мною и моими соавторами было написано несколько книг по теории авиационных двигателей, некоторые были переведены на польский, китайский и французский языки.

Перечень изданных работ, их серьезность говорят о том, что мог бы, наверно, вполне претендовать уж если не на докторскую, то хотя бы на кандидатскую степень. Но этого не случилось. Почему — позже. А сейчас выключите свою «адскую машинку»: будем или обедать, или ужинать. Уж не знаю…

* * *

Проговорили вчера много часов, а сказать надо еще немало. В пятидесятом мне было присвоено звание инженер-майора, и я получил хорошую двухкомнатную квартиру. Квартиры тогда давали бесплатно. У меня уже было двое пацанов. Жена сидела с ними, но на жизнь в дорогой Казани нам все-таки хватало. Причин для печали и беспокойства не было. Потому то, что вскоре разразилось, было громом среди ясного неба.

В марте пятьдесят второго срочно вызвали в Москву, в отдел кадров, и сказали: переводитесь под Киев, в Васильков, преподавателем военного училища. Вначале остолбенел: военный человек, готов был ко всяким неожиданностям, но преподавателем среднего учебного заведения… Училище готовило средний технический состав, выпускало техников-механиков по обслуживанию военных самолетов. Я знал, знал, что, начиная с сорок восьмого года, а, может, и раньше началось массовое изгнание военных-евреев, работавших с секретной техникой. Но как-то не хотел думать, что это может коснуться и меня. На подъем дали неделю. В начале апреля мы уже были в Василькове.

Молодые люди могут спросить, почему не уволился из армии. Сейчас это достаточно просто. Отвечаю. В пятьдесят втором, когда это случилось, уволиться из армии можно было только по болезни. Выгоняли за провинности. Я был здоров, а совершать какой-то проступок было не в моих интересах: из квартиры тут же бы вытряхнули. Да и не мог я этого сделать!.. А потому должен был подчиниться обстоятельствам. Советская власть очень больно била, а плакать не давала…

Было ли обидно? Не то слово. Был обалдевший: за что? Знал свой потенциал, знал, что запрограммирован на многое. Работая рядом с Глушко, понимал, что мои профессиональные качества чего-то стоят. И вдруг — так опустить. За что? Только это стучало в голове. Ну и что, что еврей? Чем хуже другого? Какой смысл государству так издеваться? Кто от этого выигрывает? Вопросы жгли и жгли по ночам; в суматохе дня об этом некогда было думать.

С точки зрения обывательской васильковское житье было даже лучше: маленький сытый городок близ Киева. Цены на несколько порядков ниже. Дали жилье — две комнаты в трехкомнатной квартире. Я даже начал копить деньги на машину. Но… мой интеллект оставался абсолютно невостребованным: это как если бы профессор медицины занимался только тем, что делал больным уколы. Вот тогда, «подрядив» еще нескольких преподавателей-евреев, тоже сосланных сюда из других городов из высших военных училищ, начал писать книжки. Но своими соавторами брал, конечно, не только евреев.

Служба в Василькове продлилась двадцать три года. Стал начальником цикла — это как бы начальником кафедры. Мне присвоили звание полковника. Но способности мои оставались невостребованными и то, что мог дать обществу, осталось неиспользованным. Кто от этого выиграл? И почему это произошло?

После демобилизации еще семнадцать лет читал ребятам «Детали машин». Никогда не пользовался никакими конспектами — память была хорошая. Теперь уж совсем ослабела — вот только стихи и запоминаю.

Девяносто шестой год оказался поворотным. Не дожив до семидесяти трех, скончалась Муся — жена. Мучилась недолго: инсульт. И в конце этого же года уехал в Израиль младший сын Саша.

С ребятами особых проблем не испытывал: росли послушными, не хулиганами. Но младшему — Саше — не повезло: врачи «перекормили» стрептомицином, когда был ему годик, и он почти совсем оглох. Когда пошел в школу, всегда сидел на первой парте, но почти ничего, что объяснял учитель, не слышал. Помочь ему ничем не мог: с восьми утра до восьми-девяти вечера был в училище. Суббота тоже была рабочей. Воскресенье — единственный день, когда шли или ехали на рынок, по магазинам. В те годы в Василькове мало что можно было «достать»: приходилось ездить в Киев. Муся с ее образованием тоже не была помощницей. Слуховые аппараты были плохими, да и стеснялся Сашка их носить. Потому и остался недоученным, но руки с малолетства были золотые. Кое-как окончив школу, пошел токарем на завод, и вот тут его звезда засияла: до отъезда в Израиль «не слезал» с Доски Почета: самые сложные заказы отдавали ему.

Почему сын уехал в Израиль? Во-первых, подбивала жена: вся ее родня уже уехала. Ну а потом однажды сказал, что не хочет, чтобы из-за пятого пункта Димка — его сын, мой внук — пострадал так, как пострадал я или наш Вовка. Вовка — мой старший сын, о нем еще расскажу. Что мог ему ответить? Сказать, что антисемитизм уже кончился?

Саша уехал и живет около Иерусалима. Работает токарем-фрезеровщиком. Имеет четырехкомнатную квартиру, хорошую машину, хотя Софка, его жена, бухгалтер, работает уборщицей, а сын Димка оказался лентяем и, видно, неспособным.

Со старшим сыном, Владимиром, судьба сыграла злую шутку. Он хорошо учился, хотя отличником не был. Годы — в смысле учебы — были тяжелыми: тогда еще устраивали не за деньги, а по блату. Я решил: пусть закончит Васильковское училище, получит среднее техническое образование, лейтенантские погоны, послужит, а потом — в академию. Все со мной согласились. После окончания училища сына распределили в летную воинскую часть в тот город, где сейчас мы с вами находимся.

Отлично прослужив три года, попросил направление в академию. Ответили отказом, придумав какую-то совершеннейшую чепуху. Он обращался еще семь раз! Отказы.

Последний раз, когда кадровик пригласил его к себе и положил личное дело на стол, сын вдруг увидел на папке нарисованную синим карандашом огромную букву «Е». Сначала ничего не поняв, Володя уставился на папку, но кадровик, тотчас сообразив, быстренько перевернул ее так, чтобы буква стала не видна.

Вова прослужил весь положенный срок, в чине майора вышел на пенсию, устроился на работу, но стал таять. Когда просили его пойти к врачу — сердился. В конце девяносто седьмого умер от скоротечного рака пищевода — так объяснили врачи. За месяц до его смерти, продав васильковскую квартиру и купив эту однокомнатную, я переселился с Украины в Подмосковье.

* * *

Утомил Вас своим рассказом, но ведь сами просили «говорить обо всем». Вот и говорю.

Если позволите, ненадолго «вернусь в войну». Перед ее началом отец мой был направлен под Брест на строительство подземных аэродромов: был строителем-прорабом. Ему было пятьдесят, и был он крепким, мускулистым человеком. Мамае сестренкой оставались в Бобруйске: мама работала, сестра заканчивала девятый класс. Я, как уже говорил, учился в Ленинграде. Двадцать второго июня сорок первого началась война, а уже двадцать шестого немцы заняли Бобруйск. Под проливным пулеметным «дождем» мама и сестра дошли до Рогачева. Река людей, направлявшихся на Восток, была нескончаема: на семьдесят процентов население Бобруйска состояло тогда из евреев, а евреи уже знали, что сделал с ними Гитлер в Польше и других странах Европы, и не могли оставаться под немцами.

Двадцать шестого июня, когда немцы вошли в город, отец добрался из Бреста до Бобруйска, но жену и дочь не застал. Квартира была разграблена, все перевернуто. Рассказали обо всем потом соседи по двору — русские. Грабили, конечно, не немцы — они еще только маршем прошли по Социалистической улице. Сделали это свои.

Отец какое-то время оставался в доме, решив собрать хоть немного вещей, а в этот момент Иваниха, уже «отловив» каких-то двух немцев на мотоцикле, вела их к нашему дому со словами «юде, юде». Это видели русские соседи.

Немцы «управились» быстро: схватив и отведя отца чуть в сторонку, несколькими выстрелами из автоматов положили на землю. Его, бывшего красного конника, человека очень сильной воли…

Почему отец не вырвался, не побежал? Наверно, во-первых, потому что от мотоциклистов он бы все равно не убежал, во-вторых, видно, не думал, что вот так — только за то, что еврей — его запросто положат. Кто знает, что промелькнуло в этот миг в его голове? Он был убит и неизвестно, где зарыт: на следующий день, как сказали те же соседи, трупа во дворе уже не было, а Иваниха продолжала жить и, как сказали соседи, ее видели в чем-то из маминого гардероба…

Кто такая Иваниха и почему так поступила? Жила эта женщина на «задах» в покосившемся домишке с сыном-пьяницей. Когда сын напивался и бил ее, она орала на весь двор. Соседи привыкли и не реагировали. Видно, особая зависть была у нее к нашей семье: отец был трезвым, неплохо зарабатывал, работала и мама. Зависть, подлая зависть к нормальным людям жгла эту люмпенку, и вот, наконец, настал ее «звездный» час. Только почему, почему, спрашиваю, мозги ее были повернуты в сторону убийства? Да потому, что произвела она на белый свет подонка. Значит, еврей был виноват, что родилось это «сокровище».

Не стал, не стал сводить с нею счеты, хотя надо было, надо. Оставляя зло безнаказанным, способствуем сотворению нового. Уехал из Бобруйска, пробыв в нем только сутки, и больше никогда в этот город не возвращался.

Мама с сестрой, пройдя все круги ада эвакуации, попали в Ленинград — блокада уже была снята. Сестра, сдав экстерном экзамены за десятый класс, поступила в медицинский, мама работала комендантом общежития в этом же институте. Им дали восьмиметровую комнатку. Жили на крохотную мамину зарплату и сестрину стипендию. По случаю досталась швейная машинка: мама начала прирабатывать шитьем. Я нашел их в Ленинграде в начале сорок четвертого.

Мама была очень нездоровым человеком. Как и бабушку, ее мучила бронхиальная астма. Но, не разгибаясь, от приступа до приступа, она работала. Когда сестра вышла замуж и с мужем-военным уехала жить в Ригу, они взяли, конечно же, маму. Сестра и мама никогда не разлучались. Наверно, мама не дожила бы даже до своих пятидесяти восьми, если бы не лечение и уход, которые получала от дочери-врача. Сейчас сестра — тоже уже старый человек — в ближнем зарубежье. Муж ее умер, и с дочерью — нездоровым человеком — им живется очень тяжело. Помочь не могу: моей пенсии — хотя она и военная — хватает только на квартиру и еду. Сэкономить, чтобы послать, получается нечасто.

И еще, пока не забыл. С Валентином Петровичем Глушко долго поддерживал связь — почти до самой его смерти в восемьдесят девятом. Всякий раз, как выходила у меня новая книжка, посылал, как бы «отчитываясь». Конечно, понимал, что ему, академику, ставшему таким известным, все это, наверно, ни к чему, но «отчитаться» хотелось. Он никогда не оставлял мои «посылки» без внимания.

…Да, так спрашивайте, о чем еще хотели. Почему не еду к младшему сыну в Израиль? Был в прошлом году. Хорошая страна. И израильтяне ее очень любят — есть за что. Ощущения осадного положения нет, и по домам никто не прячется. Люди хорошо понимают, для чего существует их государство, в отличие от всего мира, который ни хрена не хочет понимать. Еще раз говорю: хорошая страна, но… не моя. Моя — вот тут, вот это.

Принято считать, что евреи ищут «теплое местечко», но это не так. Как и все, евреи — разные, и местечки разные. И не все местом определяется. Нужен еще дух, душа, нужны еще вот эти березы, что у меня под окном, эти старики, к которым хожу в совет ветеранов, которые и свели нас с вами. Не все, не все построено на выгоде.

Что думаю о человеческой нравственности? Ну и вопросики задаете! Тут диссертацию впору писать. Нравственность у человека можно воспитать только тогда, когда нравственны условия, в которых он воспитывается. Человечество же, к сожалению, все время сбивается с пути свободы на путь принуждения. В человеческой цивилизации машины все больше и больше вытесняют духовное. Религия все больше подчиняется прагматичности. Обществом все более овладевают разрушительные тенденции, а отсюда — войны, конфликты. И это потому, что в человеческом подсознании гнездятся демоны — особенно в больном сознании. Когда они вырываются наружу, начинается «дух толпы».

В человеческом обществе мало разумных идей, способных объединять и воодушевлять. Люди все больше и больше хотят власти, а власть и кровь пьянят и развращают. С другой стороны, людей приучили верить — верить бездумно, безраздельно, безрассудно, а потому они превращаются в быдло. И в то же время каждый человек — ну, почти каждый — с виду такой уверенный в себе, наглый, ершистый, колючий, полон сомнений и растерянности. Некоторые, встав в позу «хозяина жизни», каленым железом выжигают в себе все сомнения и окончательно расчеловечиваются, а большинство, думаю, уживаются с этими сомнениями, с этой растерянностью, мучаются, страдают, стыдятся кратких свиданий с совестью. Но это — оставляет человека человеком.

Как понимаю наших людей? Скажу об интеллигенции, о городских. Людей деревни плохо знаю. Наша интеллигенция склонна прижиматься к власти, если власть проявляет о ней хоть какую-то заботу. И эти ласки воспринимает рабски, как милость. И уже готова расцеловать власть, и уже говорит о власти, задыхаясь от восторга. Наша интеллигенция быстро устает — раньше остального народа. А народ не любит свою интеллигенцию, не доверяет ей, третирует ее. Как сказал Андрей Вознесенский: «О, родина, была ты близорука, когда казнила лучших сыновей, себе готовя худшую из казней…» Это — вечная тема России.

Не удивляйтесь, что цитирую. Последние годы читаю и перечитываю поэзию: тянет. Освобожденный от техники ум еще кое-что воспринимает.

Народ наш жалостлив: самозабвенно жалеет себя, хромую собачку, зашибленную кошку. Но почему-то совершенно не жалеет десятки миллионов душ, загубленных в сталинских лагерях.

У нас, чтобы оставаться честным, часто надо быть еще и очень умным. И не привыкли мы объективно оценивать качество проделанной работы ни на производстве, ни в науке, ни в политике. Не потому, что сложно создать критерии оценок. Просто значительная часть общества приучена жить по принципу «не наврешь — не проживешь». Наша главная экономическая проблема — как у всех отнять, чтобы каждому прибавить. Расстрельная идеология: посадить бы кого-нибудь, расстрелять… А что сам окажешься расстрелянным — невдомек.

Стоит ли возвращаться назад и «искать» коммунизм? Сам был в партии сорок восемь лет. А как мог не быть? Еврей, наисекретнейшая работа. Кто бы допустил? Коммунизм, как знаете, пал не только в Советском Союзе. Во всем мире. Идея создания коммунистического общества — утопическая. От внутренней слабости он пал, саморазложился. Смотрите: большевики, захватившие власть в семнадцатом, залили страну потоками крови; Сталин засадил миллионы в ГУЛаг; последователи Сталина тоже не вывели общество из стагнации. Но «курилка» еще жив и даже прибирает иногда к рукам молодых. Господи! Что они понимают… А ведь как верно сказал Игорь Губерман:

Получив в Москве по жопе,

Полный пессимизма

Снова бродит по Европе

Призрак коммунизма.

Нет, не сдается «курилка», не сдается, а самое страшное — смыкается с фашизмом. Если посмотреть коммунистическую прессу, «труды» их идеологов, яснее ясного станет, чего они хотят. Главное — убрать всех евреев. Не так давно, перечитывая Куприна, наткнулся на рассказ «Корь». Там сказано, к чему привел Россию оголтелый антисемитизм. К революции, Гражданской войне и, так называемому, социализму.

Коммунисты еще до сих пор орут о восстановлении «великой и неделимой России». Только не будет этого. Не будет, потому что уже ни одному нерусскому не захочется быть «младшим братом». Все это уже прошли и прочувствовали. Воссоединение бывшего СССР, как и всякая реставрация, невозможно. Нет для этого ни экономических ресурсов, ни политической воли правительства, ни психологической готовности населения. Чтобы вернуть статус «великой», надо маленько поубавить гордыни, ни на минуту не забывая, что страна многонациональная и многоконфессиональная. Только абсолютное равноправие и взаимное уважение. Ничего другого человечество не придумало. Никакие «русские идеи», никакое православие не поможет. Они не помогут даже в том случае, если «чисто русские» загонят себя в резервации, ибо резервация — это тупик.

Ну а по отношению к евреям наши молодые воспитываются так, что если и не все пойдут в черносотенцы, то на защиту от оголтелых погромщиков не встанет никто. Скривив губы, будут созерцать, как калечат и убивают «жидов». А потому, видя, что

У власти в лоне что-то зреет,

И, зная творчество ее,

Уже бывалые евреи

Готовят теплое белье…

Да и сколько евреев осталось!.. По последней переписи — двести сорок тысяч. Это на сто сорок миллионов остального населения. А до войны в Союзе было три миллиона соплеменников. Так что не евреи, не евреи делают сейчас погоду в России. Русские «патриоты» должны быть на этот счет покойны. Но они, «патриоты», смотрят на происходящее только через сполохи пожаров и дуло автомата. «Захватывая одним полком» Чечню, устраивают себе «веселую» жизнь на долгие годы… А потому, если не подумают трезвой головой, мало не покажется.

Спрашиваете, как к Сталину отношусь? В далеком тридцать пятом — мне было пятнадцать — пропел при отце частушку:

Огурчики да помидорчики —

Сталин Кирова пришил в коридорчике…

Услыхав, отец подошел и дал по шее, правда, не больно. Сказал: «Услышу еще раз — голову оторву». Больше повторять не нужно было, хотя сам, когда выпивал рюмочку наливки, говорил, прикладывая два пальца ко лбу: «Цвей фингер, цвей фингер»… То есть: два пальца, два пальца… Понимая, кого он имеет в виду, мама шипела как гусыня, а мы с сестренкой только таращили глаза.

Так что теперь, когда заявляют, что народ любил Сталина, не верьте. Ложь это. Боялись — да. Очень боялись. До смерти боялись. Но любить?..

В сорок восьмом, когда начались послевоенные процессы, я все понял про него окончательно. А то, что происходит сейчас в отношении его личности, можно объяснить опять же стишками Губермана:

Висит от юга волосатого

До лысой тундры ледяной

Тень незабвенного усатого

Над заколдованной страной…

* * *

Когда два дня назад Вы пришли, думал, поговорим пару часов и все. А тут вот уже третий день обсуждаем мою персону.

Где Вы остановились? У знакомых. А то вот это раскладное кресло свободно. Я — старик спокойный: никаких поползновений не будет. Завтракали? Тогда включайте машинку — будем закругляться.

Знаете, есть эпохи и периоды особого цинизма в жизни, когда врут даже не для того, чтобы выжить, а для того, чтобы поживиться. До души было легче достучаться, когда пришел Горбачев. Тут показалось, что небо расчистилось, всколыхнулись надежды. Души приоткрылись, поскольку их враз освободили от прежней лжи. Недавно совершенно случайно познакомился в одном доме с двумя русскими парнями. Подчеркиваю: русскими. Они без бандитского и обкомовского прошлого, выбились своим умом. Так вот, они в ужасе от происходящего и знаете, что говорят? Уезжать надо, пока не поздно. Страшно теперь вкладывать деньги. Ленин и теперь «живее всех живых»: грабь награбленное… Это бессмертно. Это горит в сердцах бывших партийных и комсомольских деятелей, которые опоздали к переделу собственности девяностых годов.

Наша элита занимается устройством собственной судьбы, а население слабо и дезорганизовано. И, по-моему, совершенно ясно, что во власти нет или совсем мало людей с государственным типом мышления, которых бы по-настоящему заботило положение дел. Кстати, во все времена мир был трагичен. Все ценности существуют за счет друг друга: нельзя жить интересно и безопасно: следуя одному освященному правилу, попираешь другое. Всегда приходится платить за все не только в мире реальных поступков, но и в мире идеалов.

А не получается у нас ничего еще и потому, что не знаем точно, чего хотим. Как в той песне: «Мечта прекрасная, еще неясная, уже зовет тебя вперед…» Вот и мы бросаемся вперед, не думая, что же на горизонте. А мечта должна быть реальной, тысячу раз проверенной и выверенной: отсутствие внятно сформулированных задач, навыка целеполагания приводит к невнятным и разрушительным действиям. Хотя одна мечта формулируется достаточно четко: бутылка водки и хвост селедки…

Много лет назад Пушкин сказал:

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Почему поэт был так гневен? Да потому что видел, как глухи люди к новому, передовому, чему-то такому, что делает человека человеком, а главное — к свободе и достоинству. Сонная лень — вот что определяло общество и тогда, и теперь. А потому своим детям и внукам можем, наверно, теперь сказать: готовьтесь радоваться, когда стригут вас, а лучше — научитесь стричь сами. Угождайте начальству. Произносите лживые казенные речи. Берите взятки, делитесь ими с вышестоящими. Что вам народ, который то и дело предает своих самых лучших, самых порядочных сыновей?

Пушкин был в отчаянии, я — тоже.

Что происходит? Да идет деградация — как бы и что бы ни кричали по телевизору. Идет деградация и государства, и населения. Почему происходит? Все — из-за нашей элиты. Эти люди, которые, должны были бы ощущать ответственность за свой народ и хотеть сделать его жизнь лучше, не желают этого и даже не пытаются что-то предпринимать. Заработали свои миллионы и посты — вот и все стремления.

Наша элита в большей степени ориентирована вовне. У нее вне страны деньги и активы, вне страны — репутация, вне страны учатся дети, вне страны рожают жены. Их безответственность распространяется подобно лесному пожару и становится стилем жизни всего общества. Мнение народа до нее не доходит, а потому часто кажется, что идем в то будущее, которое обрисовали Оруэлл и Замятин.

Что делать? Мы — пока сырьевая база. Чтобы иметь возможность удержать сырье, должны развиваться технологии. А что значит развить технологии? Чтобы вырастить одного хорошего авиаконструктора, нужно иметь миллион студентов. Это не я придумал. Это статистика: и наша, и европейская, и американская.

Гражданское авиастроение — дальнеи среднемагистральные пассажирские самолеты. Сейчас примерная емкость российского рынка — двести машин. Этого недостаточно даже для одного нормального авиазавода. Значит, чтобы иметь гражданское авиастроение, нужно не просто свой рынок защитить, но и соседние рынки себе вернуть. А задача не ставится даже на уровне удержания собственного рынка. Считается, она противоречит идеям либерализма.

У нас ни по одному направлению нет хорошо продуманной и четко прописанной стратегии. Разруха везде: и в коммуналке, и в голове. Безумная бюджетная политика, из-за которой бесконечные конфликты в ЖКХ. Задуманная пенсионная реформа — конфискационная. А самое главное — государство не обеспечивает прав собственников. Пока собственность не защищена, пока существуют криминальные банкротства, инвестиции не пойдут. Ну а отсюда и все экономические проблемы.

Как и прежде, продолжаем холуйствовать: президент что-нибудь скажет, и тут же «подголоски» подхватывают, а реального-то продвижения нет. Я не за то, чтобы олигархи нарушали законы, но я за то, чтобы бизнес не страшился власти, которая ежеминутно может упечь его в тюрьму. Если маячит тюрьма — любой будет убегать или стремиться убежать. И чиновник, и бизнесмен должны признавать, что существуют такие ценности, которые выше их личных комфортных интересов. Вот если придет такое понимание, если все поймут, что частная собственность неприкосновенна, тогда, может, что-то и начнет получаться. И без воровства!..

Спрашиваете, как говорят украинцы, «за Америку». Я не был в ней и знаю об этой стране только по книгам, журналам, телеку. Одно понимаю: Рузвельт дал стране всю закваску. В тридцать третьем, едва став президентом, — экономика была в параличе, банки все лопнули — начал вести по радио беседы, в которых очень доходчиво объяснял людям, почему в политике делает те или иные шаги. Этими беседами достучался до сердца каждого. Беседы были обращены не к толпе на митинге, а к каждому человеку, к каждой семье, затрагивали самые актуальные, самые острые вопросы. Такие выступления проводил каждые два-три месяца, и люди ему верили.

В эпоху, когда Гитлер и Муссолини спекулировали на народных страхах и предрассудках, Рузвельт взывал к лучшим чувствам и качествам людей, чтобы восстановить их доверие, дать возможность жить в мире и согласии. Даже в военные годы не уставал твердить о важности установления в мире четырех свобод: слова, вероисповедания, свободы от нужды и свободы от страха. Неустанно говорил, что авторитаризм никогда не станет ключом к процветанию.

Наш век — век развитых технологий, век экспорта конкретной высокотехнологической продукции. Мы же все держим какую-то фигу в кармане и продолжаем кричать: «Самые, самые…»

Нам нужна стабильность. Но не стабильность Мугабе, а стабильность Рузвельта и Эйзенхауэра. Не нужно, как сказал Тютчев, иметь «чувство затаенной злости на обновляющийся мир, где новые садятся гости за уготованный им пир». Вот когда все это поймем, может, что-то начнет меняться.

…Ну, что, милая, получилась у нас какая-то очистительная беседа. Никому ничего подобного никогда не говорил. Как на исповеди, в первый раз. Сумели расположить…

Нет, я не в депрессии. Чтобы обиходить себя, держать в порядке свое маленькое хозяйство, мне уже надо потрудиться. У невестки появился «друг», и ей я не нужен. Внук и правнук живут в Москве, бывают редко. Конечно, конечно, старость — препротивнейшая штука. Мало того, что чувствуешь, как скукоживаешься физически, так еще и желания твои иссыхают. Ощущение такое — будто на тебя панцырь надели. Но смерти не боюсь. Григорий Горин говорил, что смерть очень боится, когда над ней смеются. Пытаюсь…

Чтение, воспоминания о прожитом — вот моя жизнь. Винюсь перед женой, хотя никогда ей не изменял. Но стройная девочка с бело-розовой мраморной кожей на берегу Березины не раз приходила в мечтах…

Вообще на Земле нет рая. И нет окончательного абсолютного решения ни одного вопроса. Все время надо думать, как жить дальше, что делать заново. А под конец можно еще раз любимого Тютчева?

Когда в кругу убийственных забот

Нам все мерзит — и жизнь, как камней груда,

Лежит на нас, — вдруг, знает Бог откуда,

Нам на душу отрадное дохнет,

Минувшим нас обвеет и обнимет

И страшный груз минутно приподнимет…

Да! Дружок мой — Семка Геллер — жив. В Киеве он. 2004 г.

Дежурство

Господи! Как же мучается Мирзоев из первой палаты. Ампутировали ему ногу до паха, а он все стонет: «Нога… нога…» Фантомные боли долго будут преследовать, но потом пройдут. Совсем пройдут. Боли будут от протеза.

Сегодня двадцатое сентября две тысячи восьмого года. Осталось девять дней до отпуска. Как же он устал. Дают знать пятьдесят шесть годочков.

Очередное дежурство. Раненые, раненые, раненые… Везет! Кавказский след так и догоняет. Почему-то ставят дежурства на дни, когда прибывают борты из Ростова и Владикавказа. А смотреть на этих обиженных судьбой и правителями людей нет сил. Тяжко. Тяжко еще и потому, что вспоминается Алеша — племянник, убитый в Афгане. Потому и невозможно перед очередным министром, когда тому вздумается посмотреть на искалеченных, делать милую улыбку и сообщать о мужестве и героизме солдат и офицеров, которые теперь превратились в… Нет сил думать, что же будет с ними, убогими, искалеченными, когда выйдут за стены госпиталя. Какое найдут место? Как прокормятся? Может, придется, пробираясь между иномарками, просить милостыню.

А на Новый год приходили в отделение Дед Мороз и Снегурочка. Поздравляли детскими стишками и загадками. Надо было видеть ребят: нет, не побитые и израненные то были мужики. Это были дети, с трепетом отвечающие на головоломки. А когда свита сопровождающих добралась до меня — не смог разговаривать: ком в горле встал, голос сорвался…

Когда смотрю на раненых, все больше убеждаюсь: страна идет к страшному. Выживают только те, кого Бог пожалеет или врач вылечит. Почти все рождены с уже ущербной генетикой. И все идет дальше — потомству. Бедствие довершают семья, школа, которая перегрузками плодит невротиков, аллергиков и прочих хроников. Будущие родители из них — никакие. В итоге — обвальная убыль людей.

А ведь еще в сороковые-пятидесятые прошлого века, когда отец с матерью нас с сестрами на свет производили, все не так было, хотя жизнь, ой, какая была. Кормились своим трудом. Работали весной, летом и осенью с утра дотемна. Арендовали в степи пять огородов. Сами все обрабатывали. Особенно трудна прополка и когда стебли сухой кукурузы собирали — ростом они выше двух метров. Сухие листья мельчайшими шипами резали потное тело. Жара — под тридцать. Голый, в одних трусах. Искупаться — только вечером, в море. Зато, когда уж почти ночью домой возвращались, — звенящая тишина и… ковыль. Едва уловимый шелест его кружил голову.

Тягомотно было и молотить подсолнухи. На работе этой всегда хотелось спать. Бил палкой с таким остервенением, что иногда по собственной руке попадал. Несколько раз в месяц приходилось быть пастухом. Стадо — двенадцать-пятнадцать коров — с двух улиц. Пасли по очереди, потому как пастухи не держались: платить по-настоящему было нечем. Выгоняли коров в четыре-пять утра. Выгонишь, а потом «уговариваешь» главную буренку, чтоб улеглась на землю. За ней ложились и остальные. Тогда и самому можно было доспать часок-другой.

Несмотря на четыре комнатки, как-то все было построено так, что спал на раскладушке, а стояла она «на ходу». Потому ночью, встав по нужде, все об нее спотыкались и с тихим матерком шли дальше. Просыпался, а заснуть снова на старом пальто — матраца не было — не всегда мог. Утром тело ломило.

Летний гардероб состоял из «семейных» трусов и сандалий, подошвы которых отец каждую неделю подбивал заготовками из мотоциклетных покрышек. Следы протекторов оставались на земле и явно указывали, в чей сад сегодня наведывались. Набеги совершали постоянно, хотя своих фруктов было полно. Но запретный плод всегда сладок.

Учился хорошо — лучше сестер. Тройку не считал отметкой. И кроме обычной окончил музыкальную школу по классу баяна. В технике, беглости пальцев не было равных. На всех смотрах выступал. И Дворжака, и Баха играл, а мечтал о фортепиано. Даже клавиатуру на бумаге нарисовал, на столе играл. Но денег на инструмент не было.

Все доброе и хорошее шло от матери, хотя она неграмотная была и выучилась читать и писать, когда мы уж стали взрослыми. Родители готовили ее в монашки и считали: учение ни к чему. А она взяла да и вышла замуж. Умной была замечательно. Мудрой. В доме за всем следила, потому что отец или бывал в отъезде, или болел. Был шофером-дальнобойщиком, как теперь бы сказали, ездил далеко в Россию, даже в Сибирь. Там однажды и простыл, да так сильно, что болеть стал без конца, а лечиться не шел. Мать своими средствами выхаживала. Первый раз в больнице его обследовали, когда уж огромная каверна была.

Мама работала только зимой на местной почте. Разносила телеграммы. Летом, весной, осенью — земля, земля, земля… Меня, единственного сыночка, младшенького, любила очень, но и я никогда не обижал ее, а став медиком, доставал самые дефицитные лекарства, когда начала хворать. И последнюю ее просьбу никогда не забываю: могилку навещаю, люблю жену и детей.

К врачеванию начал готовиться лет с восьми. У приятеля мать работала завхозом в больнице, приносила списанные медицинские инструменты. Зачем они ей были нужны, до сих пор не пойму. Но щелканье их обожал и на всякую чепуху выменивал у приятеля. Безбожно потрошил животы сестринских кукол: выбрасывал опилки, засовывал сухую траву, зашивал. Это называлось операцией. От отца здорово влетало — сестры жаловались, но с завидным упорством продолжал и продолжал свои эксперименты. В восьмом классе по учебнику одноклассницы, что стала учиться в медучилище, начал постигать хирургию, потому, когда поступал в институт, удивил экзаменаторов своими познаниями. Ничего, кроме медицинского, для себя не видел.

У отца брат двоюродный в Краснодаре был — не чета нам, богатый. По тем меркам, конечно. Приняли они меня на время вступительных экзаменов хорошо — поселили в гараже. Тетка объяснила: в гараже будет спокойней. А институт был «блатной». Весь Северный Кавказ в нем пасся. Я поступал без протекции. Видно, экзаменаторы что-то во мне учуяли. За проживание же в гараже да за бесконечный запах бензина пришлось еще отрабатывать на дядюшкином огороде.

Отец умер через два месяца после моего поступления, но хоть немного, да порадовался. Мать горевала, на что будет учить, но все-таки с трудом ежемесячно наскребала рублей сорок. Двадцать восемь была повышенная стипендия. На четвертом курсе уже вовсю работал медбратом, на пятом — фельдшером на «скорой помощи». Так что от материнских рублей тут же и навсегда отказался.

А недавно приснился мой город. Как же люблю его… Двадцать шесть веков насчитывает. Как Пантикапей известен с VI века до Рождества Христова. Жили вначале в его стенах милетские греки. Уровень экономики и культуры был очень высокий. В XIII веке поселились в нем татары, в XIV уступили место генуэзцам, потом турки его воевали, а уж в конце XVIII века, в 1771 году, пришли русские. Город стал первым российским в Крыму. Именно здесь окончилась в 1920-м кровопролитная Гражданская война, а во время Отечественной пережил он две оккупации. Разрушен был фашистами до основания. Потом такие люди, как отец и мать, его восстанавливали. Теперь большой — на сорок километров протянулся. От мыса Фонарь на северо-востоке до Камыш-Буруна на юго-западе. Не зря назван городом-героем: земля насквозь пропитана кровью.

А еще — двести восемьдесят дней в году светит солнышко, хотя зимой ветры дуют злые, и залив сковывает льдом. В общем, не зря русские когда-то здесь обосновались: точно поняли выгоду местоположения. На границе между Европой и Азией, в проливе между двумя морями Черным и Азовским.

Особенно хороши гора Митридат с мятущимся на вершине вечным огнем, волнистая линия холмов, закрывающих горизонт, неохватные просторы южной степи. Вид их рождает какое-то щемящее чувство собственной причастности к людским судьбам, к истории. Часто, когда снится город, слышу полузабытую песню:

А море Черное ревело и стонало,

На скалы грозные взлетал за валом вал,

Как будто море чьей-то жертвы ожидало,

Стальной гигант кренился и стонал…

В отрочестве, как только выдавалась свободная от сельхозработ минута, бежали в Аджимушкайские каменоломни: во время войны, в сорок втором, они были превращены в подземную крепость. Когда фашисты оккупировали весь полуостров, бойцы и командиры, прикрывавшие переправу на Таманский полуостров, ушли в каменоломни и… погибли. Остались единицы. Или шли на Митридат, на самую вершину, куда ведет Большая Митридатская лестница. В ней четыреста ступеней. А называется гора по имени понтийского царя Митридата, потомка Александра Македонского. Когда подымались наверх по ступеням, казалось, сама История впускает нас в себя. Интересны были и храм Иоанна Предтечи, построенный не то в VIII, не то в IX веке, и склеп Деметры на Второй Продольной, где на стенах такие фрески, что казалось: вот сейчас эти боги и богини на своих лихих колесницах с вихрем проскачут мимо тебя. Боспорская живопись, лет ей не счесть.

Все было интересно, все занимало, а когда нынче приезжали в город, позвал сына Мишку пройтись по любимым местам — получил отказ.

…Сегодня очередное дежурство, а сколько же их было за тридцать три года!.. И в студенчестве, когда начал прирабатывать, и в интернатуре, и в ординатуре.

Еженощные дежурства в деревне, когда везли со всего района. Везли тех, кого не везти было невозможно. Теперь что — красота, сказка. Три дежурства в месяц, однако сегодняшняя сказка, кажется, обернется хреновиной.

Из районной больницы привезли женщину с двухнедельным перитонитом. Жена местного начальника. Баба — «я тебе дам». Даже в таком состоянии на лице толстый слой косметики. Из анамнеза ясно: выпить может больше меня, курит, как паровоз. Искали ее для отправки в реанимацию, а она убежала на улицу покурить… Нет, европейские женщины в таких случаях уж давно бы лапти откинули, а наши — ничего. Две недели в больнице. Теряла сознание, впадала в коллаптоидное состояние, а диагноз — прободная язва — установил ее муж. Он догадался везти ее за деньги, конечно, в санаторий, где сделали рентгеноскопию и гастроскопию, нашли выход контрастной массы за пределы желудка. Вот так — приехали…

А тут еще борт — восемь раненых: двое — на ногах, шестеро — «носилочники». Плюс идет некоторый самотек. Господи! Успокой и укрепи… Дежурят со мной мальчик, второй год после института, и девушка-уролог. По случаю рождения начальника госпиталя от нее здорово попахивает спиртным.

Так… Мой перитонит лежит в реанимации уже четвертый час. Время подпирает. Разместили, не описав, раненых. Теперь вдвоем с мальчиком пойдем на лапаротомию. На таких операциях обязательно нужны еще руки, чтобы крючки взять, живот открыть. Мальчику интересно, но он не все понимает.

Открыли «верхний этаж» — все запаяно. Это и спасло больную: гной не пошел вниз, а локализовался в верхней половине. Инфильтрат — до пяти сантиметров в диаметре — на передней стенке выходного отдела желудка. И дырка в центре этого инфильтрата — до полутора сантиметров. Прет оттуда желудочное содержимое со слюной и желчью. А из-под печени валит густой гной с непережеванными, недельной давности, кусками яблок, обильно разбавленных бариевой взвесью. Запашок тот еще, кисло-сладенький…

Отмыли все из-под диафрагмы и из-под печени. А где гарантия, что забрали все? И как зашить язву, если края под ниткой режутся, да еще кусочек на биопсию из края взял — добавил дефект стенке желудка. Вся надежда теперь на прядь сальника, подшитого к заштопанной стенке. Поставил дренаж, подшил. А печенка-то страдает: нижним краем в малый таз спустилась. Думаю, свою цистерну спиртного эта Раиса уже выпила.

Ревизию делать нельзя: развезешь гной по всему животу. Тогда помрет точно. Теперь надо посчитать все салфетки: неровен час — зашьешь. На вскрытиях все чаще находят инородные тела. Слава Богу, от такого прокола судьба миловала.

Так, зашил. Теперь девять суток жди осложнений. Все на собственной совести. Сам нарезал, сам выхаживай. Если что — какие могут быть оправдания…

Надо напечатать протокол операции, направить «кусочек» на гистологию, дать указания реаниматологу и подробнее посмотреть раненых. Они, голубчики, уже дремлют: умаялись.

Сейчас бы сесть на диван да немного расслабиться. Ан нет — звонок. Докторша из терапии привезла свою маму. Хочет, чтобы немедленно сделали гастроскопию. После обследования оказывается: поверхностный гастрит. Конечно, «смертельно»…

Злой, умотанный, раздосадованный. Мальчик-помощник уехал. Сказал, что очень устал. Он ездит на «Мерседесе». У меня — старенький «Жигуль». Недавно случайно сделал себе рентгенографию грудной клетки и был чрезвычайно удивлен тому старческому остеохондрозу позвоночника, которым располагаю. Аудиолог Нина Константиновна определила правостороннюю нейросенсорную тугоухость. Быть Бетховеном…

Человек — существо, которому мало поесть, попить, купить квартиру или дачу. Нужно что-то еще. Это «что-то» — признание. Часто кажется: делаю не то, не так. А как надо — не знаю. Будто навязчивый сон, бред, когда температура подскочила, когда валится все в темную пропасть и накатывает огромный серый ком. Внутри все обрывается. Безысходность и страх. Потом ничего: легчает, легчает и потихоньку проходит. Начинаю думать, что и на профессиональном уровне чего-то достиг. Проверяю себя по учебникам, литературе: нет, все делал правильно. Хочется верить — совесть чиста. Не спас только тех, кого спасти было невозможно. По молодости был, конечно, более отчаянным. Шел на риск. Но ничего, выживали мои новгородские старички и старушки. Теперь — много осторожней: без твердой уверенности не рискую.

Новгородчину, на которой оказался после окончания института, вспоминаю с любовью. Много дала. Интернатура в областной больнице была интересной. Работал без меры, но и чувство надобности ощущал остро. А уж когда в Крестцовский район попал, все приходилось делать, даже зубы рвать. Настоящая земщина. Три года — и в ночь, и в мороз — на лошадке, а когда роды — мчишься во весь опор. Вот только до сих пор не пойму, за что так невзлюбила завоблздравотделом. Где только можно, придиралась, но в ординатуру в Питер все-таки отпустила. Два года Ленинграда дали то, чем живу и поныне. Конечно, надо было тогда как следует сосредоточиться и сделать кандидатскую. Материал был богатый. Но я, наверно, закоренелый практик. Лечить, оперировать, вытягивать с того света — это мое, это интересно. А заниматься писаниной, теоретизировать не люблю. Каждому свое, но если бы сейчас была кандидатская, это, конечно, совсем не помешало бы. Лопух, лопух, но… не лентяй. Лентяем никогда не был. Всегда шило в одном месте сидело.

Нелюбовь же облздравши обернулась тем, что после ординатуры не оказалось места в областной больнице. Разозлился, разобиделся здорово и уехал домой. Ну, а там как будто ждали: за один день все оформили. Стал ведущим хирургом в городской больнице, должны были сделать ведущим хирургом области. Да вот же — любовь…

Два года отпахал в московской поликлинике, только очень уж неинтересно было: запрограммирован-то был на большее. Тогда и явился его величество случай: Танина тетя дружила с главной медсестрой второй хирургии госпиталя. Она и рекомендовала. В партии не состоял, а вот стаж хирурга был и на баяне играл хорошо. Этим и приглянулся госпитальному начальству: очень оно уважало художественную самодеятельность.

* * *

Ах, война, война… Что же ты, проклятая, делаешь… Причина распада Союза и, как следствие, возникновение войн в том, что за всю многовековую историю ни царь, ни генсеки, и главное, ни интеллектуальная элита не смогли решить вопрос: создание единой нации. Столетиями делили людей по вероисповеданию, национальности, причем одних признавали главными, лучшими, других — так себе. Последние должны были подчиняться. Атак не бывает. Нарыв какое-то время терпит, но потом все равно прорывается.

А на войне загривком чувствуешь, откуда опасность. Особенно страшно по ночам. Нечисть слетается к сумеркам и угомоняется только к рассвету. Все взрывается, все стреляет. И думаешь: кто же сейчас к тебе ворвется, будешь ли жив…

Что такое война? На этот счет есть общеизвестное высказывание: политика, ведущаяся иными средствами. А психологически возникновение войн можно объяснить неудовлетворенностью, присущей человеку, желанием его добиться любыми средствами лучшего за счет других. Короче, объективно существующей конфликтностью людей. А при этом пропаганда, пропаганда, пропаганда…

Наверно, в существующем мире нельзя исключить возможности войн, потому что противоречия между людьми будут существовать до тех пор, пока не возникнет единство всего человечества, не исчезнут недостатки в обеспечении жизни разных народов.

Присущая человеку зависть к окружающим, их материальному, политическому, духовному и иному достатку лежит в основе возникновения войн, особенно в случаях, когда различие в благосостоянии касается значительных групп людей.

А тут еще и церковь вклинивается. Именно она использует верующих для разжигания низменных инстинктов, для противопоставления одного народа другому.

Раньше наши коммунистические классики учили: есть войны справедливые и несправедливые. Да, наверно, отражение агрессии есть справедливое дело, но кровь-то льется все равно, а она у всех алая…

Самое страшное — гражданские войны, когда брат идет на брата. И натравливают людей друг на друга сволочи, выгадывающие свои интересы: деньги, власть, блага.

Чтобы предотвращать войны, наверно, надо сближать людей по уровню благосостояния, уничтожать нищету, повышать духовный уровень. Здесь позитивную роль должна играть опять же церковь: она должна прививать людям принципы добра и терпимости.

Еще в ту, Отечественную, в сорок третьем, Юлия Друнина писала:

Я только раз видала рукопашный.

Раз — наяву и сотни раз во сне.

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

То, что произошло в Цхинвале — оскорбление человечества, оскорбление человеческих прав. Нам война с грузинами никак не нужна: они бедны, а мы — хоть и богаты недрами, но бедны фактически. Не все, конечно, но большинство. Надо думать, думать, думать только о народе. У нас же или в Грузии о чем думают?..

Русская интеллигенция всегда любила Грузию, а грузины?.. Не знаю. По-моему, просто позволяли себя любить…

Грузины — националисты. Некоторые считают справедливым поддерживать национализм слабых и осуждать национализм сильных. Неверно это. Национализм любой — дрянное качество.

Для России трагические события восьмого августа — то же, что для Америки — 11 сентября. Но они, Запад, похоже, не очень это понимают. Ну и черт с ними… Слава Богу, мир состоит не из одного Запада. Но нам тоже нужно избавляться от некоторых своих закоренелых предубеждений и шатаний от идеализации Запада до его огульного поношения.

А то, что сегодня происходит на Северном Кавказе, не потому, что они тянут каждый одеяло на себя. Это потому, что существует ваххабизм — радикальный исламизм. Они, ваххабиты, — главные смутьяны. Они — причина льющейся крови.

* * *

Надо пойти посмотреть Филиппова из третьей палаты. Как вытянуть парня — ума не приложу. Капитан из Томска. Тридцать один год. Двое детей. Травматический отрыв правой голени, разрушение мягких тканей левой голени. Разрыв подвздошнокрестцового сочленения с разрывом уретры и прямой кишки. Подорвался на мине около Шали. Все осложняется желудочно-кишечным кровотечением.

До перевода к нам течение раневого процесса сопровождалось пневмонией и развитием острой язвы луковицы двенадцатиперстной кишки. До нас проводили терапию, но справиться не смогли. Нагноились обе культи. Учитывая размеры ран и выступление опилов берцовых костей правой голени, оперировали. Теперь, когда ушитые раны затянуло первичным натяжением, и кожные лоскуты прижились, Широков, протезист, сказал, что можно направлять на протезирование. Но мучается человек страшно: очень сильное воспаление в мочевыводящей системе. Что делать с мочепузырнопрямокишечным свищом — не знаю. Приехала жена, ухаживает. Слава Богу, хоть тут-то нормально.

* * *

Вспомнил сейчас самую первую командировку в Осетию — в июне девяносто третьего. Ошеломило тогда все: на фоне библейской природы — подстерегающая на каждом шагу опасность. Нет мира в краю. Почему? Поди разберись. Каждый по-своему прав, каждый виноват. В результате — села, превращенные в руины, а во Владикавказе не живет ни один ингуш.

Осетины — народ в общем-то доброжелательный, но ингушскую тему лучше не трогать: свирепеют. Ингуши вкрадчиво вежливы, но признают одно: начальство и оружие. Отношение к иноверцам неприязненное, причем не скрывают этого. Дай Бог, чтобы ошибся, но мира здесь не будет: неприязнь, вражда — на подкорково-генетическом уровне.

Ночью стреляли постоянно, и абсолютно непонятно, кто и где. Чувство такое, что вот-вот влепят пулю в лоб. Мыслей о величии Родины почему-то не возникает. Все сосредоточено на одном: как бы не оставить детей сиротами.

* * *

Приклоняюсь перед Войно-Ясенецким. Величайший хирург и архиепископ Лука. Его «Очерки гнойной хирургии» имею в издании 1939 года. Уникальное.

Известное изречение Амбруазе Паре, определяющее обязанности врача: «Иногда — вылечить, часто — облегчить, всегда — успокаивать», Войно-Ясенецкий своей деятельностью несколько изменил: «Всегда стараться вылечить». Это стало основным в его работе хирурга. Он небезуспешно брался за самые сложные операции у, казалось бы, безнадежных. Всегда Валентин Феликсович подчеркивал: исход болезни в огромной мере зависит от знаний и искусства врача.

В его операционной висел образок. И однажды после крестного знамения больной — по национальности татарин — сказал хирургу: «Я ведь мусульманин. Зачем же вы меня крестите?» Войно-Ясенецкий всегда крестил перед операцией себя, сестер, больного.

Последовал ответ: «Хоть религии и разные, а Бог один. Под Богом все едины».

Священником он стал в двадцатом году, как говорил, из духа противоречия, чтобы «показать им, издевавшимся над Иисусом Христом, что сердце его не может этого терпеть и громко кричит: „Не могу молчать!..“» Мой долг, говорил он, проповедью защищать Спасителя. Ведя лечебную и педагогическую практику, одновременно регулярно служил в церкви.

Этого энциклопедически образованного ученого и священника наши «уважаемые» правители пять раз ссылали и даже арестовывали за «шпионаж в пользу Ватикана». А между тем, его «Очерки гнойной хирургии» расходились по всей стране. Войно-Ясенецкий считал, что путь хирурга-самоучки, который пришлось ему пройти, научил многому, чем должен поделиться с молодыми.

В ссылках жил в невыносимых условиях, питался впроголодь: был полным бессеребренником. В начале Отечественной войны потребовал от правительства, чтобы его отправили лечить раненых. И именно благодаря ему тысячам и тысячам была дана возможность жить и самостоятельно передвигаться.

И все-таки правда иногда торжествует: в конце жизни получил признание, но полная слепота оторвала от хирургии, о которой говорил: «Хирургия — та песня, которую не могу не петь…»

* * *

Инфицирование ран покровов черепа очень опасно. Флегмона, развивающаяся после ранения, быстро распространяется под кожей или под galea aponeurotica[1], которые иногда омертвевают, что очень затягивает лечение. Нередки осложнения. Многочисленные вены сообщаются с венами покровов черепа, поэтому при гнойном процессе в мягких тканях может начаться тромбоз вен, и, следовательно, инфекция проникнет в губчатое вещество кости. Жору, парня из Калуги, привезли вчера. Температура 39°, пульс 120. Рвота. В затылочной области небольшая крестообразная гноящаяся ранка, а далеко вокруг нее — болезненный отек. Тяжелая флегмона покровов черепа, вероятно, уже осложнилась гнойным менингитом. Сделали все, что можно. Но… поздно. Сегодня под утро Жоры не стало. Вскрытие показало: затылочная часть изъедена. На твердой мозговой оболочке — фиброзно-гнойный налет. Ограниченный гнойный менингит под полушариями мозжечка. Бронхопневмония. А все потому, что не было сделано первичной хирургической обработки, то есть не было предпринято мер предупреждения раневых осложнений. Почему этого не сделали — поди узнай. Все равно, что ветра в поле искать.

* * *

В декабре девяносто четвертого — январе девяносто пятого в Осетии занимался опознанием трупов. Привозили их во Владикавказ из Грозного. Огромный гараж превратили в морг. В три-четыре слоя лежали ребятки. Проход — узенький. Ходил по трупам, выискивая своих. А как их опознаешь? Прооперировали мальчика в Северном, обрили наголо. Да и усох он. Документы остались в Северном. Лежит он, голенький, с трубками в голове.

А другая мать из Тамбова звонит, просит, чтобы сыночка ее срочно отправили домой, потому как нашла она старушку, что подымет ее деточку. Если голова цела, старушка обязательно вернет сыночка. Но… у сыночка нет головы. Все есть, а вот головы нет. И думаешь, кто же сошел с ума: мать несчастная, или у тебя крыша поехала. Может, правда, воскрешают тех, у кого голова осталась?..

* * *

Гнать, гнать надо из отделения Кирюху, Кирилла Петровича. Мало того, что не моется и воняет, как козел, — и это врач! — да плюс постоянный перегар; мало того, что бегает и наушничает начальству, так еще вчера Анечку Гутман, самую лучшую сестру, обидел. А дело было в том, что Аня усомнилась в правильности назначения, которое сделал Кирилл. Он, как это часто с ним бывает, был в «отпросе», и Аня пришла ко мне перепроверить назначение. К кому же ей было обратиться, как не к начальнику отделения? Капельницу-то надо было ставить. Мы с ней разобрались, я переписал назначение, а Кирюха сегодня увидел и поднял ор. Мне, конечно, ни слова, а на Аню такое начал нести — стыдно слушать. «Вы эти свои штучки бросьте», — орал он. Ну не подонок ли? Во-первых, Аня — полукровка, и мама у нее русская. Но не в этом дело. Как, как можно врачу, офицеру, подполковнику, орать такое? Господи! Когда же все кончится?

Мать с детства учила, что говорить о ком-то плохо, имея в виду национальность, — грех. Мудрая мать, как и апостол Павел, считала, что ни иудей, ни эллин не имеют друг перед другом преимуществ. Как те, так и другие — все под грехом. Всегда объясняла, что нет ни хороших, ни плохих наций — есть хорошие и плохие люди. Она это знала, в этом была уверена, моя малограмотная мать.

Всю жизнь учился и работал с евреями и никогда ничего худого от них не видел. Наоборот — учили. А теперь в родном Краснодаре призывают на борьбу с сионизмом, хотя, уверен, ни один, кто это брешет, не знает, что такое сионизм.

Нет, прав апостол Павел: все совратились с пути истинного, у всех уста полны злословия и горечи, все быстры на пролитие крови, а разрушение и пагуба сопутствуют их пути. Не знают люди пути мира, нет страха Божия перед глазами.

Какой же дикий национализм везде в мире, в том числе и у нас. И мигрантофобия. Слово «мигрант» стало равносильно слову «преступник». Власти никак не хотят понять, что законопослушные граждане из бывших союзных республик — это прибыль России, и ее надо приветствовать, а не гнать людей за Можай. Причем гонят всех приехавших, в том числе и русских. Андрей, племянник, приезжал на той неделе, хотел устроиться. В Запорожье нет приличной работы, а он — дипломированный инженер-строитель. Кажется, и внешность славянская, а сколько раз «менты» его вычисляли! И при этом, конечно же, поборы. Вот где зараза, вот откуда все надо выкорчевывать! Хотя паскудство это существует, конечно же, с попустительства верхов.

* * *

А наши все пьют… Во время командировки девяносто третьего во Владикавказ упивались по-страшному: деньги дармовые шли навалом. Пить же, не закусывая или закусывая дерьмом, нельзя. Не прощает этого поджелудочная. Злопамятная она, злая и капризная. От злости сама себя переваривает, превращая и себя, и владельца в мешок с гноем. Только не каждый хирург найдет тот узелок, который надо развязать, чтобы гадость эту выбросить. Все рядом: желудок, печень, селезенка, почки, солнечное сплетение, брыжейки толстой и тонкой кишок.

Отвезла тогда «скорая» одного офицера в республиканскую больницу, а там хирурги под стать ему: Святой Георгий, покровитель Осетии, разрешает осетинам и пить, и гулять. В «веселом» состоянии и вскрыли живот, а больше ничего сделать не смогли. Когда приехал, трубки торчали со всех сторон. Все, что было в наличии медикаментозного, использовал, но не было уже у бедолаги поджелудочной: сожрала сама себя. Сплошной гной. Умер, а горе-эскулапы опять ко мне: надо оформить, что погиб при исполнении служебных обязанностей. Иначе — семья пострадает. Жалко, двое детей.

А как откачивали в том же девяносто третьем Артема, генеральского сынка!.. Когда приехал, у парня уже и рефлексов не было: труп с сердцебиением. Вокруг три реаниматора: один — осетин, два других — из Томска и Омска. Выясняю: пил Артем араку с осетинами. Арака — самогон из кукурузы. Зрачки у парня широкие, но на свет чуть-чуть реагируют. Достаю зонд желудочный, вставляю только с третьего или четвертого захода. Отмываю. Делаю струйные инфузии в обе вены. Дезинтоксикационную терапию провожу. Минут через пять парень начинает шевелиться и даже сильно ударяет местного реаниматора в живот. Реаниматор, разгневанный, уходит и больше не возвращается. Но Артем оживает, и я забираю его с собой во Владикавказ.

Через какие-то дни пробую араку сам: встречаю однокурсника-осетина. После работы он приглашает в «город мертвых». Это около поселка Даргавс. Красота неописуемая! По дну ущелья вьется река в несколько рукавов, а на склоне горы стоят небольшие домики в два-три этажа с квадратными входами с разных сторон. Называются домики дольменами. Через квадратные входы вносили в домики покойников в дорогом убранстве и с дорогим скарбом. Старики, почуяв смерть, забирались в домики умирать, чтобы не отягощать жизнь молодым. А благодаря уникальному воздуху и микроклимату, покойники превращались здесь в мумии. В сороковые годы, когда шла Отечественная война, из дольменов вынесли изрядное количество золота и серебра…

Принимали в тот раз с почетом: как у начальника, спрашивали на все разрешение. Когда появилась на столе яичница с салом, какой отродясь не видывал — желтки темноогненного цвета, — да головка осетинского сыра килограммов на пять, хлеб как старшему пришлось ломать мне. Резание есть оскорбление хлеба. Вот под такую закуску арака — немного — пошла. С гор спускались с заложенными ушами: высокогорье.

* * *

Двадцать часов. Все отужинали и «откефирили». Надо зайти в третью палату. Здоровенная флегмона у Павла Чижова. Контрактник. Жаловался, что не платят «боевых». Какое-то время, говорит, платили, а теперь — ни фига. Вот и разбегаются контрактники, остаются «гусята»-призывники. Вчера к нему приезжал дружок из Пензы. Приободрился Павел, совсем по-другому смотреть стал. Великое дело — близкий человек, друг.

Ну а какой человек больше всего ему близок? Думаю, не героиня из «Унесенных ветром», которая говорит: пойду на все, но никогда больше не буду голодать. Мне как-то ближе тот, кто хочет жить, «чтоб мыслить и страдать». Конечно, это интеллигентская формула, но формула достоинства и ответственности.

Иногда люди предпочитают уважению нескольких друзей уважение толпы. Почему? Да потому что это сулит материальные блага, а за благами наш грешный homo sapiens побежит хоть куда.

Не приемлю в дружбе, когда ударяют по щеке, и никогда не подставляю другую. И вообще, это противоречит идее справедливости и придает смелости злодеям. Заповедь унижает добрых, обрекая их на рабство.

А еще, грешный, не люблю дураков. Это люди с непоправимым недостатком — отсутствием способности рассуждать. Излечить такое невозможно. Один из верных способов уродования мозга — формальное заучивание каких-то знаний.

Конечно, никто не избегает заблуждений. Нельзя с фанатическим упорством защищать только свое — надо уметь вслушиваться в чужое. Главное — не тщеславиться, помня сократовское: «Я знаю, что ничего не знаю». К сожалению, многие не замечают своего тщеславия, ибо невежественны.

Друзья же бывают разные: и ради удовольствия, и ради денег, и ради ума, и ради интриг. Но самые верные — друзья в несчастье. И вообще дружба — настоящая — предполагает мужество и сдержанность, твердость и осторожность. Друг — избранный нами родственник, но только вот сами родственники часто не бывают друзьями.

* * *

Вспомнил сейчас почему-то базар в Назрани. Огромное поле устлано коврами. На них — груда кожаных курток, пирамиды из часов, тканей в рулонах. Все торгуются. Все можно купить недорого, потому как охотно уступают. Базар — святое место. Здесь не убивают. Убивают за чертой базара.

За патроны можно выменять, что хочешь. Военные, конечно же, приторговывают. Однажды ночью прихватили КамАЗ, полностью груженный патронами и гранатами. Все моментально куда-то улетучилось. В общем, кому война, кому — мать родна…

Но ненавидят нас тоже сильно. Оперируя семилетних, даже в их глазах видел ненависть. Родители это тоже видят, им вроде бы и неудобно, но это только до порога импровизированной операционной или приемной. Вот в голове и крутится мысль: спасая этого пацана, не готовлю ли убийцу собственного сына? Причем убьет тот, другой, а не мой Мишка: Мишка по-другому воспитан. Он хлопает ушами и не знает, как можно ненавидеть.

Во время третьей командировки на Кавказ в девяносто пятом делал показательное вскрытие. Зачем и кому оно было нужно, до сих пор не пойму. Все происходило, как в кино, как во сне. Горцы никаких судебно-медицинских экспертиз не признают. Человек должен быть похоронен в день смерти. Судмедэксперт — богач в местном истеблишменте. Он дает справку без вскрытия, ну и, конечно же, получает мзду. Морг, где должен был вскрывать, разбили. Манипулировал под открытым небом. Уже стемнело, и над столом, где занимался своим делом, светила лампочка. Вокруг, на развалинах, сидели мужчины от пяти до шестидесяти лет. Двое автоматчиков, выделенных для моей охраны, прятались в кустах. Я и мои помощники стояли под яркой лампой, а на столе лежал покойник. Вскрытие делал по всем классическим канонам, а в глазах мужчин видел кровь. Изредка они о чем-то переговаривались. В момент вскрытия страха не было. Он появился, когда они начали расходиться.

Приехал на «Жигулях» вдребезги пьяный следователь «для изъятия вещдоков». Человеческую речь едва понимал. В три ночи, когда уже был наложен последний шов, почему-то удивился, что все еще жив. Кто-то хранил меня. Наверно, детки, наверно, тот резиновый ангелочек, что дала мне Катенька с собой, и он все время лежал во внутреннем кармане камуфляжа.

Обратно во Владикавказ летели вертолетом на высоте десяти-пятнадцати метров. Ощущение жуткое. Видимо, так летала булгаковская Маргарита. Может, так слетаются на шабаш ведьмы. Почему-то хотелось кричать, хохотать, стрелять из пулемета, упиравшегося в колени.

* * *

Беспокоит Денис Петров. Прапорщик, тридцать лет, из Кемерово. Огнестрельное осколочное ранение головы и конечностей. Подорвался на фугасе. Травматический отрыв правой кисти. Огнестрельный перелом фаланг пальцев левой кисти. Огнестрельное ранение мошонки. Непроникающее ранение правого глаза. Ранение нижних конечностей. В промежной области две раны в области ануса. Хотя проводим комплексную терапию и раны очистились и покрылись грануляциями, Денис температурит. И прилично. Где-то гнойный очаг. Где — пока не додумались. Но, Бог даст, подымем. Однако — калека. Полный. Что делать будет? Как на жизнь зарабатывать? Хорошо, если голова варит и сможет сидеть за компьютером, — если фаланги левой кисти восстановятся. И как мужчина вряд ли будет дееспособен. Примет ли жена?

* * *

Не пойму, что происходит. Власти пытаются уговорить нас быть послушными, не конфликтовать друг с другом и с ними, делать вид, будто все случившееся было неизбежным и пошло во благо. Им очень хочется уйти от ответственности за все неимоверные глупости, что были сотворены. И что интересно: из достаточно просвещенной страны мы вдруг превратились в страну религиозного умопомрачения. Стремились освободиться от коммунизма, освободились, но православие при поддержке власти захватило освободившееся место. И то, что сейчас с религией, — не есть свобода. Свобода совести не предполагает засилия религии, и церковь не должна вторгаться в образование, внедряться, вкручиваться в ум и сознание людей. Человек должен сам, только сам приходить к Богу. Свобода религии предполагает и свободу от нее, включая атеизм.

Ненавидят чиновников и милицию. В них видят наибольшее зло. И это действительно так. Но ведь они — кровь от крови, плоть от плоти нашей. Самое же страшное — воровство. Еще сколько десятилетий назад баснописец писал:

В ком есть и совесть, и закон,

Тот не украдет, не обманет.

В какой бы нужде не был он;

А вору дай хоть и миллион —

Он воровать не перестанет.

Проклятые воровство и взяточничество захлестнули страну, а уж баснословное богатство одних, деньги «из воздуха» и нищета других приведут, несомненно, ко взрыву…

Извечный вопрос: кто виноват? Да, конечно же, те, кто управляют — бездарно и сволочно. Разве они понимают, думают, скорбят душой о сбережении собственного народа?..

* * *

Как радостно, как приятно, когда приходят на «своих» после протезирования. Знаешь, что это синтетика, но сколько же надежды в лицах!.. Специально приезжают «показаться». На днях появился Саша Уткин. Целый год собирали ему ногу. Местные врачи хотели ампутировать — не желали или не умели лечить. Я решил: не отдам Сашкину ногу.

Все раненые — дети, хотя по возрасту бывают не малолетки. Очень помогают, когда верят в выздоровление: гнойный процесс прекращается, рана на глазах затягивается, требуется минимум операций. А вот лежит сейчас калужский хлопец, двадцать семь ему, — и никто к нему не едет: ни родня, ни из части. В понедельник дозвонился до калужского медотдела, ругался: нужно же иметь совесть. В глазах у парня нет жизни. Не живет, не хочет. И ведь помрет, хотя рана совсем нетяжелая. Не могу, не могу убедить, что жить нужно.

Сегодня в седьмой палате потихоньку гоняют «Сиреневый туман». Раз пять уж прокрутили:

Сиреневый туман над нами проплывает,

Над тамбуром горит полночная звезда.

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,

Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

У каждого свой «сиреневый туман»: воспоминания любимого лица, глаз, в которых тревога и печаль, последний звонок, последний шум вокзала, и поезд уносит в сиреневую даль…

* * *

В нашем страшном мире главное — деньги. Чего лукавить: мечта о потерянном и найденном чемоданчике часто преследует. Денег всегда было мало — и до женитьбы, и когда женился и пошли дети. Таня долго не работала. А я ничем, кроме врачебной практики, зарабатывать не умею. Соблазны да и просто насущная необходимость простирают длань. У нас всю жизнь подавлялись нормальные человеческие стремления, нам все время навязывалось утверждение, что все — черт знает почему — кому-то что-то должны. И никакой независимости на самом деле не было и нет. Все зависят от начальства, близких, природы. Независимость — призрак. Ею куплен наш простоватый народ. Были отделены от нормальной жизни «железным занавесом» — ничего не знали, а когда проделали в нем дырки — увидели и удивились. Конечно, там тоже твердые камни, но они промыты с мылом.

Кажется, цивилизация вообще умрет, угаснет, если мужская амбиция не перестанет все пожирать. Потому и нет гармонии в обществе. А ведь на самом деле есть только один путь — познание друг друга. Бог ничего не выдал, кроме «я», «ты», «он», «она». Во всей природе, на что ни посмотри, эти двое. И если те, кто управляют нами, не проникнутся идеями гармонии природных начал, ничего не получится. А уж в нашем государстве, где всегда все строилось на крови и слезах, а теперь многое разрушено, и мы без конца выясняем, что все надо было делать по-другому, где, как говорила Ахматова, «все расхищено, предано, продано», творческая работа должна осуществляться не во имя призрачного будущего, а для вечного настоящего, в котором будущее и прошлое едины. И в каждое мгновение жизни должны мы определять свои задачи перед лицом Вечности и перед судом Вечности. Всякие же идеи, в том числе и коммунистические, — по боку. Коммунистическая идея вообще была мужской: управляли страной мужики в фетровых шляпах и брючищах шириной с Черное море.

Боже упаси, никогда не состоял ни в каких партиях, и не нужны мне их платформы. Но я за тех, кто говорит: моя собственность должна быть защищена. Моя жизнь должна быть ограждена от посягательств, в том числе и государства. Я свободен распоряжаться собой. Уверен, миллионы хотят того же. Каждый хочет быть здоровым и богатым, и не нужно этого стесняться.

Ругаем и клянем кавказцев, а они все это поняли много раньше. Много раньше освоились с рыночным механизмом и давно живут для себя, своей семьи, своего рода, своего народа. А ведь все очень просто: будет богат и здоров человек — будет богата и здорова страна. Мы же все время выискиваем в чужом глазу полено и стараемся подкузьмить, ущемить, ущучить — лишь бы Петьке или Ваньке было хуже.

А государство должно знать свое место: оно всего-то наемный служащий общества, который выполняет функции под присмотром бдительной общественности. Только разве у нас так? Говорят, государство должно быть сильным. А для чего? Если для того, чтобы посылать десанты в чужие страны, я — против. Если для того, чтобы обеспечивать соблюдение деловых контактов, найти и посадить за решетку угонщика автомобиля, поддерживать на высоком уровне медицину и образование, я — за. Пока же государство не демонстрирует никакой цивилизованности.

Конечно, надо улучшать качество жизни, предлагать либеральные модели патриотизма, солидарности, справедливости и всеми силами, всеми средствами отвергать национал-социализм. Проморгаем, прозеваем, дадим себя обмануть — будем в коричневой чуме.

Общее для всей России определение патриотизма нельзя придумать. Нельзя силой навязывать западническую модель, как нельзя всех тянуть на Восток. Нужно спорить и слышать друг друга. Должно быть единственное условие: действовать во благо народа.

Чувство патриотизма гораздо шире государственных границ, как и всякая любовь, которую невозможно удержать в рамках узаконенных отношений. Судьба каждого — в собственных руках. Если поймем, что главное для людей свобода, равенство, справедливость, это и будет самым продуктивным.

В отличие от животных у человека должны быть мораль, совесть, стыд. Если есть стыд, если человек может повиниться перед другими, перед обществом, значит, не пропащий. Для меня главное — чтобы люди жили в согласии с самими собой, с собственной душой, но с душой такой, которая, пройдя все унижения, все несчастья, все боли, не озлобилась. Интеллигентный человек, живущий жизнью души, старается, может, часто бессознательно, ставить перед собой самую высокую цель — умереть добрым. Поэтому так люблю тех, кого называют старомодными. Они обладают набором тех ценностей, от которых нельзя отступиться.

И в семье надо уметь смотреть на вещи с другой стороны. Нельзя говорить необдуманные слова, ведь еще апостол Иаков сказал, что все зло от нашего языка. Язык — огонь, прикраса неправды, оскверняет наше тело, воспаляет круг жизни. Но в то же время в обыденных обстоятельствах каким утешением может быть слово! Только думать, думать надо, что говоришь…

* * *

Господи, пока все спокойно. Можно немного расслабиться и почитать. Взял у коллеги из второй хирургии книжку Бердяева. Об авторе, конечно, слышал, но не читал. Как и Бердяева, всегда интересовало, как же увязать религию и науку. Различие их состоит в том, что знание, то есть наука, всегда принудительно, вера — свободна. Знание имеет дело с вещами видимыми, вера — с невидимыми, или, как нынче говорят, виртуальными.

Когда учился в институте, помню, на лекциях по философии говорили, что ни о каком взаимопроникновении науки и религии не может быть и речи, а религиозность Павлова, Дарвина, Эйнштейна объясняли чудачествами. Теперь понимаю, что вера их вполне объяснима и связана с невидимой, виртуальной тайной природой причинно-следственных связей, о которых и говорит Бердяев. И поиск универсального единства Вселенной, основанного на взаимопроникновении материи и духа, есть основное содержание концепции о всеобщей одушевленности природы.

Как сам отношусь к религии? Неоднозначно. На всю жизнь запомнил слова матери: в Бога — верю, попам — нет. Поражают высокого ранга проститутки — вчерашние атеисты, которые сегодня так истово крестятся, что готовы лбы расшибить. Я же в церкви люблю находиться, но расшибать лоб не могу: не хочу лицемерить.

Часто думаю: почему Россия, страна мощного православия, так плачевно, так кроваво завершила свое существование в семнадцатом году? Способна ли сейчас религия предотвратить кризис, если не выручила сто лет назад?

Люди, в основном, обращаются к религии, когда попадают в опасное, тяжкое положение и не умеют сами себе помочь, когда сами гасят в себе разум и не знают, что справедливо, что — нет. А ведь Бог — истина. Истина же — правдивость, и не только в словах, но и в мыслях. Сейчас бросились в другую крайность: в коммунистические времена по отношению к церкви бандитствовали, теперь так ударились в православие, что оно становится государственной идеологией. А ведь светлое будущее человечество увидит — если увидит! — не на религиозном пути, а на пути светского, секулярного гуманизма. Не зря же Папа Римский в одной из энциклик признал, что вера и разум — два крыла, на которых дух человеческий возносится к созерцанию истины. Ясно: отныне церковь признает роль разума, то есть науки, но считает, что достичь полноты понимания истины о человеке, об окружающей его реальности одним только разумом невозможно. Это — уже огромный шаг вперед.

Ну, а наши церковники, как и часть политической элиты, продолжают считать, что православие — главная религия, и все должны этому подчиняться.

Но ведь Россия не только православная страна.

Для меня вера и способ веры — вещи интимные. Мне кажется, что в строчках:

Я в гроб сойду и в третий день восстану,

И, как сплавляют по реке плоты,

Ко мне на суд, как баржи каравана,

Столетья поплывут из темноты, —

не меньше религиозности, чем в церковных песнопениях.

Никогда не был воинствующим безбожником, но всегда был убежденным сторонником свободы совести. Каждый должен иметь право верить или не верить, иметь свободные убеждения, и это никак не должно порицаться обществом. А недавно случайно попали с детьми на Введенское кладбище и оказались рядом с могилой доктора Гааза. Вспомнил и рассказал все, что знал об этом удивительном человеке. Вот пример истинно верующего, которому были близки и бедняк, и кандальник, и бездомный. Потому на его могильном камне выбито: «Спешите делать добро». Он — спешил.

Гааз не был православным, и у нас о нем мало и редко говорят. Нетерпимость церковников — потрясающая. Заходил несколько раз в храм и пытался заговорить на эту тему. В ответ — такая чушь, такая политика, что стало противно и страшно. Потому так сволочно живем, что церковь не прошла катарсиса, не очистилась. Получается: все жертвы, вся кровь, все рыдания напрасны. Все обесценено торжествующим фарисейством. А ведь именно в ней, церкви, могло и должно было быть наше благо, наше духовное здоровье. Сознавая ее врачующую силу, доктор Гааз — и я вместе с ним! — хотел бы, чтобы каждый несчастный мог получить в ней утешение. Пока же видишь превозношение, корыстолюбие, а потому — сомнения, сомнения, сомнения…

* * *

Господи! За что покарал так жестоко в последние два года? За что? Вроде никому ничего худого не делал. Старался всегда помочь, если мог. За что?

Танина, жены, болячка обрушилась совсем неожиданно. Ничего не предвещало, что зреет проклятая опухоль в кишечнике. В результате — химиотерапия, инвалидность и невозможность работать. Что дальше предполагать — неизвестно.

А теперь, в нынешнем июле, Олечкины, средней дочки, роды. Четырнадцать дней прожил в инкубаторе маленький Гошенька, названный Георгием в честь меня. И смерть… Смерть от не подлежащего никакой операции порока сердца. За что такое?

Поженились с Таней не рано: обоим было по тридцать. Приехал в Москву в примаки: Таня жить в Керчи не захотела. Малюсенькая двухкомнатная квартирка, детишки — посыпались. Через каждые полтора года все трое и «выкатились». Слава Богу, родители Тани, фронтовики, были еще живы. Им и дали те хоромы, в которых на сегодняшний день живем. Бывшая четырехкомнатная «сталинская» коммуналка. Если в ней сделать евроремонт, цены нет. Но на евроремонт у доктора Георгия Любимова кишка тонка…

Мать, когда умирала, приказала: люби жену и деток. Я и люблю. Очень люблю. Старшая, Катюша, уже врач, окончила ординатуру, поступила в аспирантуру. Попа — железная. Я таким усидчивым не был. Олечка — замуж вышла, эксперт-криминалист. Михаил тоже при погонах, тоже экспертными делами занимается. Слава Богу, при деле ребята.

* * *

Что-то переделывать надо в этом мире. Конечно, каждый хочет быть счастливым, не понимая, что счастье может быть лишь иногда. Иначе это не счастье, а благополучие. И это уже скучно. Счастье — пронзительное мгновение, несчастье — длительное, тупое.

Когда сам-то был счастлив? Наверно, когда рождались дети, и все были здоровы. Когда вытаскивал человека из смерти: у смерти тоже можно иногда отнять. Видишь: больному уже все равно, ничто его не касается, а потом вдруг оживает, появляется интерес. Вот и надо ловить это мгновение: интерес — движущая сила. Все, буквально все, подчинено какому-то интересу. А депрессия может быть — и бывает! — даже у преуспевающего банкира. Скромный вкладчик, теряющий деньги, порой, легче переносит свои потери.

Вообще, люди от природы несовершенны: один добрый, другой злой. Гены, конечно, гены дают о себе знать, но главное — воспитание. Именно оно делает из человека либо дикого пса, либо вполне приличного гражданина. Воспитание — искусство. Если научишься видеть мир глазами Рембрандта, то и услышишь мир ушами Моцарта. Нельзя, чтобы ум действовал по штампу: тогда любое противоречие приводит не к усиленному мышлению, а к истерике. Борение добра и зла происходит ежеминутно и повсеместно, и нужно участвовать в этой борьбе. Иначе — заплесневеешь. Зло всегда базируется на нашей глупости и трусости, но всегда были и есть люди, не соглашающиеся с ним. Вот на них и держится мир.

Однако, считая, что со злом следует бороться, все же — за ненасилие. Ненасилие — величайшая сила. Оно противостоит разрушению. И всегда перед тобой нравственный выбор. Сейчас больше выбирают зло. Потому так мерзко живем.

Недавно разговаривал с одним «афганцем». Правильно он сказал: терроризм, хоть афганский, хоть кавказский, хоть палестинский, нельзя победить только военными средствами. Людям надо дать работу и хлеб. И за тем, кто это сделает, люди и пойдут. В девяносто четвертом наше руководство этого абсолютно не понимало.

* * *

А завтра с утра опять проверка. Не люблю начальство. Всякое. Никогда не гнулся. Авторитеты признавал только заслуженные. Сам удивляюсь, как еще Заслуженного врача России дали.

Сколько же глупости, чванства, хвастовства и откровенного хамства видел. Калейдоскоп Наполеонов! И пульс у всех учащенный: идут гонорары за закупки ненужной аппаратуры, за ремонт апартаментов. Отремонтировать же отделение как следует — не могут.

А в отделении сейчас спит полный интернационал: и чеченцы, и ингуши, и русские, и удмурты, и татары. Боевики никого не щадят. Спит отделение. Ночь. Третий час. Пока — спаси, Господи! — тишина. Прилегла и сестричка. Нет перед глазами ни гноя, ни крови, ни страданий, а на ум почему-то приходят строки великого певца:

Я не знаю, зачем и кому это нужно,

Кто послал их на смерть недрожавшей рукой,

Только так беспощадно, так зло и ненужно

Опустили их в вечный покой.

И никто не додумался просто встать на колени И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране Даже светлые подвиги — это только ступени В бесконечные пропасти, к недоступной весне.

2008 г.

Если не делается лучше — становится хуже

Что делать? Что делать? Извечный русский вопрос встал и перед ней — еврейкой. Хотя какая она к черту еврейка, если не знает ни идиша, ни иврита. Так, кое-что, через пень-колоду. Однако от еврейства своего натерпелась под самую завязку. О том, что «жидовское отродье», услыхала еще в тридцатые, когда жили в Казани. Говорила это тетка, которую она, как и все дети огромного общежития, ненавидела. Тетка была большая и толстая. От нее дурно пахло. Мама сказала, тетка — бывшая лавочница. Теткин сын устраивал скандалы у единственной на весь этаж уборной. Он засекал, кто сколько времени пользовался этим заведением, и вывешивал соответствующие списки.

Рядом с их малюсенькой комнаткой была огромная комната — по крайней мере так ей казалось, — в которой жили Елена Николаевна и Алексей Иванович. Оба были красавцами, потому что ходили в таких одеждах, каких ни у кого, в том числе и у ее родителей, не было. Пара была бездетной, и их, малышей, иногда приглашали, угощая невиданными лакомствами — печеньем и мармеладом. Здесь она не слышала «жидовка», но «еврейка» — часто. А когда тетя Лена вдруг внезапно умерла — отравилась, Алексей Иванович предъявил претензии им, Фридманам. Заявил, что это они, евреи, отравили его жену, а теперь он отравит их дочь. Родители пытались объясниться, доказать, что говорит он безумные вещи, но, видимо, действительно обезумевший Алексей Иванович и слушать ничего не хотел. Мама пошла в милицию. Следователь сказал: хотите жить спокойно — выбирайтесь из этого логова. Уезжайте. В этом и была главная причина, почему в конце тридцать пятого они уехали из Казани.

С тех пор всю сознательную жизнь она знала: слово «еврей» приносит несчастье. Давно поняла: антисемитизм — болезнь. Ею либо болеют, либо нет. Болеет обычно слабое, выморочное общество. И происходит это так. Выбирается, вышелушивается все, что есть плохого в еврейской нации. А ведь в каждой, без исключения, нации есть что-то плохое. Это плохое гиперболизируется до огромных размеров. А за всем этим стоит тот, кому это очень нужно. Он управляет толпой, не умеющей и не желающей думать. Зарождается и распространяется массовый психоз. Тот, кто управляет психозом, умело подтасовывает факты, доказательства. Это безжалостные личности, главное для которых — власть. Антисемитизм — болезнь духа. Антисемиту всегда нужна толпа. Он понимает, что евреи умны и трудолюбивы, и это страшно его раздражает. В основе антисемитизма всегда собственная бездарность и посредственность.

Тогда, в тридцать пятом, еще не было гитлеровских лагерей, а они, Фридманы, уже бежали. Бежали, потому что бывший белый офицер, а потом тапер в кинотеатре Алексей Козлов был заражен этой болезнью и угрожал, угрожал, угрожал… Угрожал не просто так, чуть запугивая. Угрожал по-настоящему. Поэтому следователь и посоветовал уехать. Маме было жаль расставаться с клиникой — профессор Нургалиев очень ценил ее способности и трудолюбие. Ну, а отцу на заводе сразу сказали: уезжайте. Отец отправился в Москву за новым назначением, и уже через месяц, наскоро сложив немудреные вещички, они уехали в Одессу.

Долго, очень долго вспоминали отец и мама Казань: это был город их молодости, любви, рождения ее, Фиры. Мама окончила Казанский университет по медицинскому факультету, отец — по химическому. Переезд из голодной Казани в теплую и сытую Одессу был, конечно, благом, но мама очень тосковала по клинике.

Одесса запомнилась ей ослепительным солнцем, которое приходило к ним через огромное «итальянское» окно. Окно выходило на бульвар Фельдмана, или, как теперь его называют, Приморский, на знаменитую Потемкинскую лестницу. Небольшую, но очень чистую белую комнату с высокими потолками, маленькую, но тоже белую кухоньку и белую-белую кошку Пушку видит она, когда вспоминает то время. А еще видит школу, учась в которой, не думала о своем еврействе, потому что евреев в городе было много.

Все несчастья начались 22 июня сорок первого. Она помнит этот день лучше вчерашнего: воскресенье, отец и мама дома. Включили приемник — у них уже перед войной был приемник — и вдруг: будет говорить Молотов. А потом страшное — война. Нельзя сказать, что это слово было совсем уж неожиданным. В воздухе оно носилось. Но люди не хотели верить, принимать всерьез, не хотели об этом думать. В двенадцать дня выступил Молотов, а в семнадцать маме принесли повестку: она, как врач, должна была немедленно явиться на сборный военный пункт. Собирались недолго — самое необходимое. Маленький чемоданчик. На сборный пошли вместе.

Последующие дни, до эвакуации, помнит плохо. Отец приходил поздно. С черными кругами под глазами. От мамы вестей не было. Еды тоже. Стояли длинные очереди. Говорили о немедленной эвакуации. Одессу начали бомбить.

Это было, наверно, начало июля, когда отец сказал, что договорился с соседями: они собираются в эвакуацию, возьмут и ее. Сам он должен идти на фронт, хотя у него есть бронь. Но он не может, не имеет права оставаться в тылу, когда мама на фронте. Поступит, как хозяин: вещи сдаст в ломбард, квартиру закроет. Она поплакала — очень страшно было оставаться без родителей. Потом смирилась.

Отец договорился с соседями — они уезжали — и посадил Дору Марковну, Риту и ее на теплоход. Через Новороссийск, Краснодар, Армавир и Минводы добрались до Баку. Здесь были несколько дней. Истратили последние деньги: есть все время хотелось. И вновь море. При сильнейшей качке теплоход доставил их в Красноводск. Снова поезд. Почти полный голод. Денег не было. Продать что-то из вещей тоже не всегда удавалось. А поезд все шел и шел, через Ашхабад, Бухару, Самарканд в Коканд. В Коканде наконец-то высадили. Началась эвакуационная жизнь.

Уже в дни долгой дороги она поняла, что Дора Марковна и Рита, старше ее на пять лет, станут теперь самыми близкими людьми. Так оно и случилось. Дора Марковна была архитектором. Никогда не расставалась с карандашом, альбомом и папиросой.

Со всем этим в войну было плохо, и Дора Марковна страдала. В своих альбомах рисовала она сооружения, украшенные смальтой. Это были очень красивые дома и дворцы. Картинки развешивали на стенах, где жили. Воплотиться в жизнь замкам-дворцам было не суждено. В Коканде архитектурные знания никому не были нужны, и Дора Марковна служила в какой-то столовой, где кормили эвакуированных, мыла полы, убирала посуду. Они с Ритой учились — Рита заканчивала школу. Их жилища постоянно менялись — пристроиться где-то основательно было невозможно. Спасало узбекское тепло. Чувство голода было непроходящим. Они очень поизносились: купить одежду и обувь было не на что. Тапки Дора Марковна шила из подаренных тряпок.

В сорок втором, в январе, случилось счастье: через военкомат удалось найти отца и маму. Пошли письма, которых ждали каждый день. Пришли денежные аттестаты, которые дали возможность заиметь всем троим по новому платью. Весной сорок второго Рита закончила школу. О дальнейшей учебе не могло быть и речи: негде и не на что. Поэтому Рита пошла санитаркой в госпиталь — дали рабочую карточку. Она, Фира, тоже все лето ходила в госпиталь — помогать. За это кормили.

В июле от мамы пришла последняя коротенькая открытка. Она помнит ее наизусть. «Дорогие мои, — писала мама, — я нахожусь на юге и воюю вместе с нашими доблестными краснофлотцами. Здесь такой ад, что если и вырвусь живой, ничего не смогу рассказать. Берегите себя. Ваша Юля». Такой была последняя мамина открытка, а от отца последнее письмо пришло в апреле. Аттестаты шли до конца сорок второго, поэтому долго думали, что отец и мама где-то в госпитале, ранены. И хотя весной сорок третьего было получено официальное сообщение, что оба пропали без вести: один под Керчью, другая под Севастополем, — ждали, очень ждали. Даже после войны.

В Коканде не ощущала антисемитизма. Горе — потеря родных и близких — коснулось почти всех. Заниматься выяснением, кто есть кто, видно, было недосуг, но зато уже потом, в Москве, слышала, очень часто слышала, что евреи не воевали, отсиживались в теплых местечках, берегли себя. Как больно и обидно было это!.. Полное сиротство давало право негодовать, а уж потом, в конце войны, когда прочла о варшавских евреях, согнанных в гетто, но не потерявших достоинства, считавших, что если умереть, то умереть с честью, в борьбе, — поняла всю подлость лжи, возведенной на ее народ. Они, эти уцелевшие евреи, тогда так наподдали фашистам, что даже польские газеты писали: героизм евреев в варшавском гетто войдет в историю, как пример неустрашимого мужества.

Евреи, призванные в армию, сражались ничуть не хуже других, а иногда и лучше, ибо взбесившийся вермахт не щадил никого. Да разве только немцы были уничтожителями евреев! Во Франции завели картотеку на сто пятьдесят тысяч евреев. Ее составили французы — правительство Виши. Составили, чтобы легче было найти и уничтожить евреев. После войны картотеку тщательно прятали. Французам было стыдно. Англичане засекретили более полумиллиона страниц британских перехватов немецких сообщений об уничтожении евреев. Британская элита не хотела слышать «еврейские вопли». Документы рассекретили совсем недавно. А что уж говорить о польских уголовниках, пособничавших немцам, об украинских, литовских, латышских, эстонских националистах, уничтожавших евреев сотнями. Даже белорусские полицаи «подсуетились». В сводках Совинформбюро никогда не говорилось, что на оккупированной территории, особенно на Украине, в Белоруссии, в Прибалтике, уничтожены евреи, хотя именно их и уничтожали. Остальных — выборочно. Ничего об этом не говорилось, чтобы не выделять евреев, не делать из них мучеников. А мучениками они были.

Получив тогда, в сорок третьем, сообщение, что родители пропали без вести, поняла: осталась одна, совсем одна. Теперь единственная ее родня — Дора Марковна и Рита. Отныне они и только они — ее семья. В конце сорок третьего стали хлопотать о пропуске — разрешении выехать из Коканда в Москву. В Москву — потому что в ней жил единственный брат Доры Марковны. В Москве Дора Марковна могла найти какую-то работу по специальности, а Рита продолжить учебу. Да и по рождению Дора Марковна была москвичкой.

В Москву приехали в канун нового, сорок четвертого. Встречал Арон Маркович — натура тонкая, художественная. Несостоявшийся артист. Привез их в свои двенадцатиметровые апартаменты в Дегтярном переулке. Окнами «хоромы» выходили прямо на асфальт. Арон Маркович жил один, работал осветителем в Еврейском театре, у Михоэлса. Трагедия, случившаяся с Михоэлсом позже, коснулась горем и их семьи.

Работа для Доры Марковны нашлась в одной из архитектурных мастерских, Рита пошла в госпиталь и на курсы для поступления в мединститут. Для нее же, Фиры, эти военные и первые послевоенные годы в Москве были самыми формирующими. В школе интересно. У Арона Марковича много книг. Он часто, даже очень часто берет ее в театр. Она начала понимать идиш. Нутром ощутила: да, она еврейка, у нее резко выраженная еврейская внешность — густые черные вьющиеся волосы и глаза с извечной еврейской тоской. Но этого не нужно стыдиться, ибо этим ты унижаешь свой народ. Пренебрегать народом, к которому принадлежишь, стыдно, преступно, какую бы клевету на него ни возводили. А в стране назревали события, имевшие целью уничтожить не только еврейскую интеллигенцию, но и вообще всех евреев.

Во время войны в стране был создан Еврейский антифашистский комитет. Возглавлял комитет руководитель Еврейского театра Соломон Михоэлс. Он был послан в Америку и очень много сделал, чтобы, как теперь сказали бы, привлечь в СССР инвестиции. Тысячи американских евреев через комитет чем могли помогали пострадавшей России. И хотя Сталин был антисемитом, он вынужден был с этим мириться. Из архивных документов теперь известно, что в сорок восьмом в ЦК состоялось совещание по еврейскому вопросу. На совещании говорилось, что нужно прижать евреев так, чтобы и шелохнуться не могли. А конкретный повод тут же нашелся. Толпа евреев восторженно встречала приехавшего израильского посла. Этого оказалось достаточно, чтобы разогнать все еврейские организации, объединения и общества, закрыть еврейские газеты. Начался открытый, откровенный государственный антисемитизм. Евреев увольняли с работы, ограничивали в приеме на учебу. Газеты орали о «проклятых сионистах», делающих подкоп под советские устои.

В сорок восьмом, еще до совещания в ЦК, в январе убили Михоэлса. Убили дико, подло — на энкаведешной даче.

Они, знавшие Соломона Михайловича, не поверили никаким газетным россказням. Уверены были: сделано все по указанию самого «верха». Именно в те скорбные дни пришла к выводу: Сталин — не просто антисемит. Сталин — убийца.

Чувствовала ли в те годы антисемитизм на собственной шкуре? Конечно. В десятом классе била морду Идке Фураевой. За «жидовку» била. Повод был ничтожный — обсуждали какого-то литературного героя. И вдруг Идка в ответ на ее реплику прямо так и заявила: «Ну ты, жидовка, будешь еще рассуждать…» Вначале опешила. Оцепенела. А когда поняла, рука со всей силой опустилась на Идкину физиономию. Никогда — ни до, ни после — ничего подобного не совершала. Теперь посмела. Такова была сила обиды, возмущенного человеческого достоинства.

Девчонки — это была женская школа — застыли в безмолвии. Она упала на парту и разрыдалась. Потом, ни у кого не спросившись, ушла. Думала, навсегда. Дома весь вечер и даже ночь обсуждали, что будет дальше: арестуют или нет. Куда идти работать без аттестата. Отдадут ли документы, если поехать учиться в Подмосковье. И все-таки где-то под утро Арон Маркович, который после разгона Еврейского театра работал электриком в домоуправлении, убедил, что идти в школу надо. Обязательно надо. Иначе — трусость. Признание, что виновата. А она ни в чем не виновата. Она защищала себя, честь народа, к которому принадлежит. Он вспомнил о ее погибших на фронте родителях. И она пошла. Каково же было удивление, когда увидела: девчонки держатся так, будто ничего не произошло. Идки в школе нет. Она не появилась и на следующий день: перевелась в другую школу. Финал их отношений оказался неожиданным. Они встретились через десять лет. Встретились и не прошли мимо. Сели в сквере. О былом — ни слова. Идка жила где-то на Севере. Приехала хоронить бабку, что воспитала ее. Она тоже была круглой сиротой…

Вспоминая эту историю, всегда анализировала: что толкнуло девчонку произнести подлые слова. Глупость? Дурость? Какие-то убеждения?

Случай не отразился на школьной карьере. Училась всегда хорошо. Особенно выделяли химик и математик. На медаль не рассчитывала, но иметь как можно меньше четверок была обязана. Был негласный конкурс аттестатов. Подрезали на сочинении. Но она не горевала. Знала, если «пятый пункт» не помешает, экзамены сдаст. Решили: поступать будет в химико-технологический. Начиналась «большая химия».

Она сдала все на «отлично» и даже сразу получила повышенную стипендию. Теперь тоже могла приносить в дом какие-то деньги. Рита заканчивала мединститут и работала сестрой в детском садике. Дора Марковна трудилась в своей мастерской. И даже Арон Маркович, несмотря на пенсионный возраст, не позволял себе расслабиться. Жизнь как-то налаживалась. Беды пришли позже. И все вместе.

Началось все с «дела врачей». Теперь уже мало кто его помнит, а она — все, до капельки. В январе пятьдесят третьего вдруг сообщили по радио и в газетах: врач Лидия Тимашук разоблачила «осиное гнездо» — врачебный заговор против кремлевских вождей. Хотели врачи — почти все еврейские фамилии — убить кремлевцев, ставя им неверные диагнозы. Рита, как только услыхала, сказала: ложь. Даже если один-единственный врач сошел с ума и мог это сделать, группа самых известных профессоров — никогда. Ложь. Они думали, кому и зачем это нужно. Риту на третий день после сообщения отстранили от работы, хотя по документам она была русской: Маргарита Александровна Пастухова. Но кагэбешница, работавшая в отделе кадров больницы, прекрасно помнила: мать Риты — еврейка. Рита предложила: будет работать без денег. Но ей сказали: уволена. Уволили и других врачей-евреев. Слухи, один страшнее другого, поползли по Москве. Евреев среди врачей Москвы было достаточно, и после первого шока люди начали жаловаться: лечиться-то стало не у кого. В больницах и поликлиниках врачебные места пустовали. И тогда после смерти Сталина дали обратный ход: в ночь с третьего на четвертое апреля пятьдесят третьего в «Правде» напечатали опровержение. Но чего стоило это трехмесячное «дело» врачам-евреям страны!.. Тюрьмы, болезни, смерти… Смерть пришла и в их дом. Дора Марковна молчала, но себя, свое еврейство считала повинным в несчастье Риты. И в конце апреля, двадцать пятого, в одночасье умерла. Умерла на работе. Сослуживицы рассказывали: на полуслове умерла. Только ойкнула. Было ей пятьдесят четыре. Они тяжело пережили смерть Доры Марковны, а она поняла: второй раз осиротела. Дора Марковна заменила ей мать.

В марте пятьдесят третьего хоронили Сталина, но она не пошла ни в какие «почетные караулы». После врачебного дела возненавидела его окончательно. Об этом, Боже упаси, ни с кем нельзя было говорить, и только дома, тщательно прикрыв двери и переходя на шепот, они обсуждали, в чем причина людских страданий. Они не знали, что другие говорят о Сталине, тоже, тщательно прикрыв двери, но понимали: Сталин, конечно же, незаурядный ум, но ум злой, даже хищный. Интеллект Сталина — аморальный.

Учиться в институте было интересно, и она хорошо сдавала экзамены. Вечера, вечеринки шли как-то мимо. Ей всегда любопытней было почитать, когда случалось свободное время. И все-таки молодость брала свое. Чувствовала: один из парней в группе — Володя Иванов — к ней неравнодушен. Старалась как бы отгородиться, не замечать этого, потому что мысль о замужестве почему-то всегда гнала от себя. У Риты, старше ее на пять лет, тоже никого не было. Но Ритины женихи были перебиты на войне, а она боялась, очень боялась, что человек, которого полюбит, которому доверится, вдруг оскорбит ее, ее национальное достоинство. Мысль, что близкий человек назовет ее «жидовкой», была непереносимой. И вообще не верила, что русский парень может искренне полюбить еврейку. Однако Володя продолжал ненавязчиво ухаживать, а она переводила все в дружеские отношения.

Пятьдесят третий был для них с Ритой очень тяжелым. Тихо, медленно угасал Арон Маркович. Просил не класть в больницу. Сказал, плохо ему будет среди чужих. Рита лечила его сама. В конце декабря он умер. Еще при его жизни решили их переселить из полуподвала. Дали ордер на маленькую двухкомнатную квартиру на Соколе. Сокол был окраиной. Арона Марковича нельзя было перевозить. Они врезали замок, а жить продолжали в Дегтярном. Их торопили. В январе следующего года предстояла защита диплома, а до этого было распределение. На комиссии она сказала об Ароне Марковиче. Из комитета комсомола пришли, проверили. Заявили: диплом дадим свободный, устраивайся сама. И хотя на каждом столбе были объявления: требуются, требуются, требуются химики, понимала — устроиться будет трудно.

Положение евреев после смерти Сталина не стало лучше, хотя громких «дел» не было. Но кадровики всех больших и малых учреждений и предприятий четко знали: евреев брать не следует. Чтобы устроиться, еврею надо было иметь много больше «за» по сравнению с неевреем. То, что нееврей получал просто так, за здорово живешь, еврей должен был заслужить, то есть иметь в своем рейтинге явное преимущество, а потому евреи понимали: должны учиться и работать так, чтобы руководители хотели их взять.

В начале пятьдесят четвертого целый месяц, как на работу, ходила из учреждения в учреждение. Выучила все организации и предприятия Москвы, так или иначе связанные с химией. Везде мило улыбались: мест свободных нет. И вдруг в один из зимних дней забрела на электроламповый. Ей не отказали. Сказали, может идти в кадры и заполнять анкету. Уже потом, проработав несколько лет, поняла: директор был мудрым человеком. Знал, что евреи, нашедшие на его заводе приют, будут работать в поте лица. И это, действительно, было так. Она вышла на работу третьего февраля и проработала на заводе пятнадцать лет, хотя труд был нелегким и очень вредным. Ртуть, проклятая ртуть отравляла все существо.

Как, почему получилось, что сюда же был распределен Володя? Володя Иванов, что так ненавязчиво ухаживал за ней в институте. Судьба? Они встретились на второй или третий день в столовой. Работали в разных цехах, но какое это имело значение, если оба радостно улыбнулись друг другу, если он сразу сказал: давай встретимся. Она решила: судьбу не перехитришь. А согласившись, не пожалела. События помчались ускоренно. Отношения стали развиваться с необычайной быстротой. Она больше не сопротивлялась, а только дала себе клятву: если хоть однажды он обидит ее из-за национальности, она уйдет.

Расписались в июле пятьдесят четвертого, а в июне следующего года уже родился Мишка. Беременность протекала тяжело, но она не давала себе поблажки. В заводской поликлинике попала к хорошей женщине-врачу, которая помогла ей и морально, и лекарствами. Проклятая ртуть делала свое дело. Несмотря на частые покраски стен и всего оборудования, ртуть в очень больших дозах присутствовала во всем и травила, травила постоянно. В эти годы получили они небольшой участок под Москвой, соорудили домик-сарайчик и здесь выгоняли из себя подлую отраву.

Уже в четыре месяца отнесла она Мишку в ясли: три года, как теперь, тогда с детьми не сидели. Закон да и обыкновенная реальная жизнь не были такими щедрыми. Жить Володя перешел к ним, благо комнатки были несмежными. И еще была радость: Рита с Володей очень подружились. «Спелись», как она говорила. Никаких скандалов, обид, недомолвок не было. И Рита, и Володя заставили ее тогда поменять фамилию. Ей было смешно и неудобно вдруг в одночасье стать Ивановой — с ее-то внешностью и именем Эсфирь Моисеевна. Ей казалось это нелепостью. Но после рождения Миши Володя так просил, чтобы вся семья, его семья, носила одну фамилию, чтобы ничто их не разделяло, что она сдалась. Володя оказался заботливым мужем и отцом. Прожив с ним сорок три года, ни в чем, абсолютно ни в чем не могла его упрекнуть. Смерть его в девяносто седьмом пережила как самое большое горе. Умер он, как и жил — никого не намучив, не потревожив. Мгновенно.

Тяжко перенесли они смерть Володи. Очень им с Ритой его не хватало. И теперь, когда прошло уже два года, бывают дни, когда она не может остановиться. Слезы льются и льются сами собой. В такие дни даже не едет к Рите. В семьдесят девятом они с Володей и Мишей купили маленькую двухкомнатную кооперативную квартиру у Речного вокзала, а Рита осталась в старой, на Соколе.

Миша приезжал на похороны. Горевал и плакал. Почему уехал в Израиль? Наверно, потому что, хоть и Иванов Михаил Владимирович, а сердце имеет еврейское. Умного, способного мальчика они родили. Как нынче говорят, в любви зачатый и рожденный. Проблем с учебой никогда не было, и как-то так получилось, что лет десяти заявил: стану хирургом. Может, прочитал что, может, фильм какой увидел. А главное — Рита, обожавшая его с рождения. Ее рассказы о трудных больных, которых вытаскивала с того света, сделали свое. В старших классах сын много читал по медицине и о медицине. Летом работал санитаром в Ритиной больнице. Потому поступил в институт без денег и блатов. На несколько голов был выше тех, кто шел вместе с ним. И учился прекрасно. А распределен был, как и просил: в Ритину клиническую. Но многое, очень многое не устраивало парня. И как-то сказал: «Не хочу, не могу, чтобы однажды тупая толстая рожа сказала: ты — жид, сиди и молчи. Не хочу, как вы с отцом, быть невыездным». После пятнадцати лет работы на заводе они с Володей перешли в режимный НИИ, в котором пропахали еще по двадцать лет, защитив диссертации. Короче, решил сын уехать, хотя работал уже над докторской и имел семью. Света, жена, русская, поддержала.

Особых проблем с отъездом не было. Иванов, но мать — еврейка. Таких брали. Как пережили Мишкин отъезд, один Бог знает. Наверно, тогда болезнь начала подтачивать Володю. Очень страдал. Но держал все в себе. Не жаловался. Только в глаза его грустные не могла она больше смотреть. Плакать, как они с Ритой, не смел.

Как сейчас живет Мишка? Хорошо живет. На паях с товарищем имеет клинику. Света тут же работает. Михал Михалыч собирается продолжить профессию родителей. А вот они с Ритой — одни. Совсем одни. Две старухи. Конечно, по здравому смыслу — нужно уезжать. Как обидно и отвратительно бывает, когда на экран телевизора вдруг выползает брито-лысоголовое или с усиками а-ля фюрер нечто и начинает вещать, какие все евреи сволочи. Поистине, если не делается лучше — становится хуже. Но Рита ехать не хочет. Почему? Чем больше думает об этом, тем больше приходит к выводу: Рита, несмотря на мать-еврейку, жизнь в еврейской семье, — человек с русским менталитетом, унаследованным от русского отца. И внешне она русская. От матери ничего не взяла. Разве только неизменную сигарету. Рита добрый, справедливый человек. Сорок лет простояла за хирургическим столом, а когда совсем отказали ноги — тромбофлебит, — не бросила работу: еще десять лет прослужила в поликлинике. Не хочет же ехать, потому что не чувствует себя еврейкой, хотя формально имеет полное право. Однажды даже сказала: «Зачем Землю Обетованную обременять русскими могилами…» Значит, как и по паспорту, она — русская. Ехать же без Риты — исключено: они не сестры и не кровная родня, но ближе, много ближе истинно родных.

И все-таки у них с Ритой есть камень преткновения — религия. Рита — ярая атеистка. Она же считает: вера — дело души. Володя сам в церковь не ходил, но ее очень понимал. Она же полагает: вера — всегда результат пережитого опыта, часто утрат, страданий. Любить Иисуса, понимать христианскую идею — хотя до полного понимания ей, конечно же, далеко — научил отец Александр Мень. Необычайно красивый, мудрый и абсолютно свободный был человек. Свободный в несвободном обществе. Его эрудиция, гармоничность завораживали. Некоторые называли его религиозным гением, который жил верой и любовью к людям. Она помнит, как на похоронах Меня какой-то монах сказал, что убили его «свои», то есть евреи. Убили за то, что стал православным священником. Господи! Какая клевета! Наоборот, евреи гордились, что иудей стал православным священником и таким известным. И никогда верующий еврей не подымет руку на еврея за то, что тот переменил веру. Конечно, среди евреев тоже есть фанатики, но века ассимиляции приучили к веротерпимости. А убили Меня, конечно же, ненавистники евреев. Убили за то, что еврей стал православным священником, за то, что еврей посягнул на православие.

Бывая на выступлениях Меня, слушая его проповеди, видела, как люди тянутся к нему, впитывая каждое слово, как читают его книги. Тысячи прежде ни во что не верящих он обратил в христианство, особенно когда начал выступать по радио и телевидению. Его выступления несли не угрюмую религиозность, а радость, ясность, открытие. Уверена, отец Александр пал жертвой заговора. И сделали это те, кто хочет одного — православия на черносотенный манер.

Часто думает: будь у нее хоть тысячная доля силы убеждения отца Александра, не уставала бы объяснять, как неверен путь тех, кто идет в ряды фашиствующих. Накачав силу и мускулы, от бездумия и одиночества попадают в стаю, которой ловко манипулируют сволочи и антисемиты. Цель — власть над толпой. Нужен враг, обязательно враг. Враг этот — еврей.

Россия больна, очень больна, потому зараза тут же востребована. Она идет сверху, насаждается, утверждается. Гнев, недовольство людей надо на кого-то направить. Этот «кто-то» — еврей. Но много ли евреев осталось? Так, жалкие полукровки. Предстоит последний исход. Как сказано у Якова Козловского:

Когда в России по веленью власти

Всем племенам вновь подытожат счет,

Народ еврейский и десятой части

От прежнего числа не наберет.

Уедут или погибнут в погромах последние евреи, а вот антисемиты все равно не успокоятся. Они будут, будут выискивать «скрытых евреев» — всех тех, кто сегодня считает себя чисто-чисто русским или полагает, что антисемитизма в России нет.

О, Господи! Если бы она имела хоть тысячную долю способностей отца Александра! Она бы объясняла и объясняла людям, что беды не от евреев как нации, а от конкретных казнокрадов и взяточников, честолюбцев, пьяниц и растлителей, которых полно в любом народе.

А еще — она рассказала бы людям, как в далекой древней Андорре жил человек, которого все считали евреем, потому что видели в нем некую «специфичность»: острый, все расчленяющий ум, любовь к деньгам и прочее. Когда он умер — а его убили, — все узнали, что был он найденышем и таким же андоррцем, как и другие. Андоррцы, смотрясь в зеркало, с ужасом видели, как на месте их лика проступают черты Иуды…

1990 г.

Свинг

Памяти большого музыканта и моих родителей.

Хочу рассказать о человеке, чье имя когда-то было на слуху, а жизнь и судьба — неординарны. Но прежде должна попросить прощения за «скачки», которые будут в рассказе: избежать их невозможно. А источником повествования являются собственная память, личные наблюдения, а также все то, о чем поведала мне Маргарита Александровна, о которой скажу ниже.

Итак, представьте жаркое лето 1947 года, Северный Казахстан, Кокчетав, областной центр, а по сути — бывшая казачья станица. Огромным ножом-косарем скоблю-мою высокое деревянное крыльцо. Мне пятнадцать с небольшим лет. Скребу со всем усердием, и вдруг… необыкновенной красоты женщина является передо мной. Она ничуть не похожа на местных жительниц не потому, что как-то по-особому одета. Нет, на ней обыкновенное темное платье. Но она инопланетянка всем своим обликом, статью, какой-то необыкновенной утонченностью. Женщина волнуется, плачет, руки ее трясутся. Она спрашивает, здесь ли живет доктор. Доктор — моя мама. Отвечаю, что мама на работе, но это совсем недалеко. И мы карабкаемся вверх, на сопку, где находится кожный диспансер, а в пристройке к нему — рентгеновский кабинет. Главный и единственный рентгенолог в городе — мама. А еще мама — терапевт и самый востребованный врач.

Женщина плачет: больна ее дочь. Девочке пять с половиной лет. Всего два дня как ее привезли — заболела в дороге. Девочка горит, у нее диспепсия.

Мама досматривает последнего пришедшего на рентген больного, и мы бежим, бежим к заболевшему ребенку. Девочка прелестна, и мама находит, что состояние ее не такое уж угрожающее. Выписывает необходимые лекарства. Аптека — одна на весь город.

Руки женщины трясутся, «пляшут», и мама велит женщине, как только девочке станет лучше, прийти к ней в поликлинику. Через несколько дней вечером, после работы, мама рассказывает историю женщины.

Рут — поселенка, доставлена в Кокчетав по этапу. Ее муж — Эдди Рознер, известный джазмен и руководитель оркестра, — арестован. Сама она тоже уже отсидела какое-то время в тюрьме. Ребенка ей привезла знакомая — подруга матери. Как будут жить — не знает. Существуют на деньги, что присылает из Польши ее мать. Мать — очень известная актриса — Ида Каминская.

— Мы должны были через Львов выехать в Польшу, в Варшаву, где живет мама, но Пономаренко, первый секретарь ЦК компартии Белоруссии, не отпускал, — рассказывает Рут. — Уходил последний эшелон, и тогда мы решили без разрешения покинуть СССР. И все бы вышло, если бы не рабочий сцены из театра мамы. У него была женщина во Львове, у которой мы остановились. Она пошла и донесла. Эдди арестовали тут же, а когда на следующий день я отправилась в комендатуру, не выпустили и меня. Эрика, дочь, осталась у этой женщины. На Эрике была надета маленькая кожаная сумочка, в которой было несколько золотых вещей и московский адрес Добы — маминой подруги. Женщина дала телеграмму в Москву. Доба приехала. Эрика была уже вся в болячках, завшивлена. Сейчас Доба, Дебора Марковна, привезла Эрику сюда, в Кокчетав, но, наверно, ей, когда через месяц поедет домой, придется забрать с собой ребенка: вы же видели, в каких условиях живу. В Москве — хорошая квартира, Эрике там будет лучше.

Доба привезла от Эдди письмо. Он в Хабаровске. Осужден по статье 58–1 а, обвинен в измене Родине. Десять лет. Мне дали пять вольного поселения. Скажите, объясните: за что? За то, что хотели вернуться домой, в Польшу? Это такой большой грех, проступок? Мы ведь в тридцать девятом бежали в Союз от нацизма. Считали, СССР — самая свободная, самая демократическая страна. Теперь, когда решили вернуться, нас в тюрьму. Это демократия?

Рассказ женщины и удивил, и не удивил: мы ведь тоже были сосланными. Сосланными за то, что отцу по ошибке в паспорте написали «немец», хотя немцем он никогда не был. Был поляком, но фамилию имел с немецким «акцентом». Отец был сослан вообще на неопределенный срок, ну а мы с мамой, последовав за ним, разделили его судьбу.

Через месяц Дебора Марковна уехала, забрав Эрику. Рут осталась одна. Наступила осень сорок седьмого. Грязь, слякоть. На работу ее никуда не брали, хотя она прекрасно знала английский, французский, немецкий, польский и русский языки. Но кому это было нужно? Жила на деньги, что присылала мать через Москву, через Дебору. От своей ненужности сходила с ума. Ждала вечера, когда могла прийти к нам. Часто навещал нас и мой друг Сережа, хорошо игравший на гитаре. Тогда в нашей убогой комнатенке звучали есенинские строчки:

Выткался на озере алый свет зари.

На бору со звонами плачут глухари.

Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло.

Только мне не плачется — на душе светло.

Светло на душе не было и очень даже плакалось, но жизнь брала свое. И три голоса — мамин, очень сильный, Рут — менее сильный, но приятный, и Сережин — еще юношеский, сливались в одно пронзительное звучание. Мы с отцом были слушателями, а песня на есенинские слова сменялась «Тоской по Родине», которая Бог знает, какими судьбами залетела в нашу глухомань. Куплет:

Я тоскую по Родине —

По родной стороне своей.

Я в далеком походе теперь,

В незнакомой стране… —

звучал особенно волнующе, хотя в походе мы не были, а были в чужой стороне и не по своей воле. Воля тоже была чужая…

В конце лета сорок восьмого в Кокчетав приехала Маргарита Александровна — Рита, с которой мы теперь вспоминали прошлое. Маргарита Александровна и ее мать Дебора Марковна сделали для Рут и Рознера все, что могли: вырастили и воспитали их дочь.

Дебора Марковна и мать Рут, Ида Каминская, были гимназическими подругами в Варшаве, и когда в тридцать девятом Гитлер захватил Польшу, Ида, Рут, Рознер бежали в СССР. Ида Каминская, ставшая уже после войны директором еврейского театра в Варшаве, снявшаяся в фильме «Дом на площади», который, вероятно, помнят люди старшего поколения, фильм, за который она стала первой обладательницей — не американка! — «Оскара», бежала из Польши в Москву и всю войну перестрадала с Деборой. Рознер же с Рут и оркестром попали вначале в Белосток, потом в Минск, и появление рознеровского оркестра на минском небосклоне было подобно вспышке молнии. Кончался тридцать девятый год. Для советских людей война была еще далеко, и минские газеты восторженно писали о выступлении оркестра. Именно тогда зародилась симпатия Пономаренко к рознеровскому джазу. Пономаренко понимал эту музыку. Он обеспечивал оркестру финансирование. Коллектив пополнился струнной группой и кордебалетом, что было невиданным делом для довоенной советской эстрады.

Именно Пономаренко дал распоряжение оснастить оркестр особой усилительной аппаратурой, которую изготовили на одном из минских заводов. Пономаренко отстоял Рознера от репрессий сорокового года, когда началась «чистка» польских иммигрантов. Из оркестра тогда никто не пострадал.

Во время войны оркестр, в котором было шестьдесят человек, имел два отдельных вагона и разъезжал по всему Белорусскому фронту и не только Белорусскому. Возили с собой и детей — негде было оставить. Так что фронтовой каши Рознер и его музыканты нахлебались сполна. И хотя, как уже сказала, Пономаренко хорошо относился к оркестру, после войны почти все оркестранты очень хотели вернуться на родину, домой, в Польшу. Хотели этого и Рут с Рознером: клетка, пусть и золотая, все равно клетка…

В августе сорок шестого Госджазоркестр БССР под управлением Рознера записал на грампластинку танго Эдди Игнатьевича «Прощай, любовь». Название оказалось пророческим: через четыре дня в газете «Известия» появилась статья некой Грошевой, в которой говорилось, что музыка, которую исполняет оркестр Рознера, — «махровая пошлость; оркестр играет произведения, не отвечающие вкусу советского слушателя; полнейшая безыдейность; низкая профессиональная культура; расчет на отсталые вкусы». Так пригвоздила мадам критикесса рознеровский оркестр и заключила: «оркестр — не наш, и пусть он играет в третьесортных варьете на задворках Европы».

После триумфальных приемов, после хорошей, доброжелательной прессы это был шок. Конечно, «Известия» выполняли партийный заказ, и Эдди Игнатьевич бросился к Пономаренко. Тот его не принял, а через секретаря предложил «хорошо отдохнуть». Им с Рут дали путевки в Сочи. Рознер не мог не подчиниться и, оставив оркестр на Юрия Бельзацкого, поехал «отдыхать», хотя, конечно же, было не до курорта. Оркестр без Рознера начал хиреть, сборы падали, а тут вдруг распоряжение из Москвы: снять имя Рознера с афиши. В августе сорок седьмого оркестр вообще перестал существовать…

Слово «джаз» уже приводило в трепет музыкальных критиков. Все они только и следили, как бы не отозваться о джазе положительно. Фокстрот стали называть «быстрым танцем», блюз — «медленным». Началось время, которое остроумный Леонид Осипович Утесов назвал «эпохой административного разгибания саксофонов». Это и привело к мысли — уехать. Но у нас — бьют, а плакать не дают. Эдди Игнатьевич очень просил Пономаренко отпустить по-хорошему. В ответ — отказ. Тогда Рознеры и решились на последний шаг.

Летом сорок восьмого, когда Рут была уже в Кокчетаве, туда приехала Маргарита Александровна, только что окончившая мединститут и на распределительной комиссии попросившая направить на работу в Северный Казахстан, хотя должна была остаться в ближнем Подмосковье. Рита считала, что в трудный час должна быть рядом с Рут. На такую добровольную ссылку не каждый способен. А в августе сорок девятого я уехала в Казань учиться: меня все-таки выпустили. Через какое-то время родители написали: Рут разрешили переехать в Караганду, там организовался маленький оркестрик из таких же сосланных, и Рут сможет в нем работать. В Кокчетаве «под занавес» ей позволили преподавать английский в школе, но «бдительная» инспекторша через месяц все запретила.

Жизнь Эдди Игнатьевича в годы ссылки была «разнообразной». Осужденный по статье 58–1 а и приговоренный к десяти годам лишения свободы, он должен был отправиться на Колыму, но… «задержался» в Хабаровске. «Задержка» продлилась четыре года. Из таких же сосланных музыкантов создали джаз-оркестр, выступавший, в основном, перед вольными, веселя их, однако иногда разрешали играть и перед заключенными, для которых музыка Рознера была и счастьем, и светом, и воздухом.

Рознер стремился в Магадан и даже просился туда. По необъяснимой своей наивности полагал, что в суровых магаданских краях у него быстрее пойдет срок. И в конце концов попал в Магадан, но через Комсомольск-на-Амуре. Из назначенных десяти отсидел восемь, а освободился лишь в мае пятьдесят четвертого, когда умер Сталин и вышло послабление.

Жизнь есть жизнь. В Хабаровске у Эдди Игнатьевича появилась подруга — ему ведь в то время было всего тридцать семь — тридцать девять лет. Певица Антонина Грачева, видимо, как-то скрашивала существование. Родился мальчик Володя, когда Рознера уже перевели в Комсомольск-на-Амуре, но Эдди Игнатьевич не очень-то был уверен в своем отцовстве: у Антонины водились и другие мужчины. А вот в Магадане Рознер действительно женился — конечно, без регистрации — на балерине Марине, которая была посажена за то, что во время оккупации в Николаеве выступала в кабаре. У нее тоже была «десятка». От совместной жизни родилась дочь Ирина, которую Рознер любил и которая, став взрослой, попросила отца вызвать ее в Германию, когда в семидесятые Эдди Игнатьевич туда уехал. Ирина выучилась в Германии, стала врачом и очень бережет память об отце.

Ида Каминская, мать Рут, хлопотала о дочери перед Советским правительством, и еще до смерти Сталина Рут разрешили жить на воле, но… не в Москве. Она вернулась из Караганды, и начались скитания: Тула, Рязань, Подмосковье. Нужно было работать — работы не было. Диплома о педагогическом образовании у Рут тоже не было, поэтому в школу не брали. Конечно, все время приезжала в Москву — Эрика ведь росла у Деборы. Но соседка Деборы не дремала: милиция являлась днем и ночью. И тогда Рут решила обратиться к Эренбургу, хорошо знавшему Рознера. Эренбург в то время был депутатом Верховного Совета, и одной его просьбы было достаточно, чтобы Рут не только прописали в Москве, но даже «пожали ручку». Она стала москвичкой…

1954 год. Уже в конце лета Эдди Игнатьевич возвращается в Москву. Он не собирался связывать жизнь с Мариной, но отношения с Рут тоже не складываются. В Караганде у Рут появился друг, и когда Эдди Игнатьевич узнал об этом, гневу его не было предела: он, мужчина, имеет право на внебрачную связь, она — нет. Они жили у Деборы Марковны, и после очередной ссоры Эдди Игнатьевич обычно сбегал в гостиницу.

В отличие от жены, которой трудно было найти работу даже в Москве, Рознер после возвращения оказался нужным: в обществе вновь возник робкий интерес к Западу и его культуре, к истинно джазовой музыке. Эдди Игнатьевич, хоть и сделал сильный крен в сторону советской эстрады, однако по-прежнему оставался символом запретного Запада. В недрах его оркестра происходили процессы, готовившие почву для джазового взрыва, который и произошел в Союзе в шестидесятые годы. Через оркестр Рознера прошли очень известные музыканты — Саульский, Мажуков, Терлецкий.

Артистизм, обаяние, непринужденность, которыми обладал Эдди Игнатьевич, сразу же покоряли зрителя, а умение легко находить контакт с залом было свойственно скорее многоопытному кумиру публики, чем плохо владевшему русским языком иностранцу, каковым Рознер был фактически. Концерты шли с неизменным успехом, потому что были новые аранжировки, удивительная ансамблевость, свинг и феноменальное мастерство трубача: поистине золотая труба… Я особенно любила свинг — перекличку трех групп духовых инструментов: саксофонов, труб и тромбонов. А уж когда исполняли «Сент-Луис-блюз», сердце замирало от восторга. Оркестр демонстрировал не «разговорный жанр», как большинство других оркестров, а давал музыку истинную, музыку проникновенную, пронизывающую слушателя до самого нутра.

Рут уехала в Польшу в конце шестидесятых. Красивая молодая женщина не могла оставаться одна. Она вышла замуж за актера театра, где директором была ее мать, и сама стала работать в этом театре. Но… счастлива не была. Второй муж оказался эгоистом, а уж по яркости таланта, конечно, не мог сравниться с Эдди. В начале семидесятых, когда по Польше прокатилась страшная волна антисемитизма и стало не для кого играть — все евреи уехали либо в Израиль, либо в Америку, — Ида Каминская, Рут, их мужья, Эрика и большая часть труппы перебрались в Нью-Йорк. Рут была плохо приспособлена к практической жизни, мужья тоже не очень хорошо помогали, и все свалилось на хрупкие плечи Иды. Неувязок, касавшихся всяких менеджерских дел, было предостаточно, и Ида начала сдавать. Все потихоньку разваливалось. Вскоре Иды — очень большой трагической актрисы — не стало.

После отъезда Рут Эдди не оставался один, хотя, конечно, любил только Рут. Около него появилась Галина Ходес, пытавшаяся быть — а может, и была, кто знает! — ему хорошей женой. С нею он и уехал в Германию.

В начале семидесятых для Эдди Игнатьевича опять наступило трудное время. Его оркестранты постепенно превратились в радикально настроенных джазменов самой современной ориентации. И они, конечно же, не вписывались в сложившуюся картину советской музыкальной эстрады. Предлагая публике «чистый» джаз, Рознер и его соратники опережали время, и массовый слушатель, воспитанный на советской песне, часто не понимал его. Это были трудные времена еще и потому, что истинно джазовую музыку нужно было играть между исполнительницей цыганских романсов и фельетонистом, читавшим монолог о вреде алкоголя…

Уже никого и ничего не боясь, Эдди Игнатьевич говорил друзьям: «Золотко, клянусь, у меня была возможность сделать карьеру в Голливуде. Холера ясна потащила меня к большевикам, а они, пся крев, отблагодарили меня тюрьмой и Магаданом». Внутренне он был готов к отъезду.

Почему уехал в Германию? Да потому что страна эта была его родиной. Эдди Игнатьевич родился там в 1910 году, учился в Берлинской консерватории по классу скрипки и окончил ее с золотой медалью. Однако, когда джазовый бум докатился из Штатов до Европы, Эдди отложил в сторону традиционный еврейский инструмент и взялся за трубу. Он быстро достиг в игре совершенства и стал в Германии джазовой звездой. После поездки в Америку, где была встреча с Луи Армстронгом и Дюком Эллингтоном, он, вернувшись в Германию, создал свой джаз-оркестр. Но в тридцать третьем еврейским парням, каковыми были он и его оркестранты, пришлось бежать от фашизма. Бежали в Польшу, потом, в тридцать девятом, в Белоруссию. А в начале тридцатых годов Рознер имел широкую известность: выступал и в Англии, и во Франции, и в скандинавских странах. Великий чернокожий джазмен Луи Армстронг даже прислал ему свою фотографию с надписью: «Белому Луи Армстронгу»…

Эдди Игнатьевич был непревзойденным исполнителем. У его трубы был теплый, бархатный, «несущийся» тон. Настоящий свинг. Головокружительные верха делали его стиль абсолютно неповторимым.

Уехав в семьдесят втором в Западный Берлин, Рознер не обрел ни счастья, ни покоя: был уже очень болен. Пытаясь что-то делать, даже открывал музыкальный магазин, но силы были не те. 8 августа 1976 года совсем еще не старым — шестидесяти шести лет — Рознер умер. Он похоронен на берлинском еврейском кладбище, и его плита имеет очень скромную надпись: «Адольф-Эдди Рознер».

После отъезда Рознера из страны было приказано его забыть. Нигде не звучало его имя даже тогда, когда исполняли его музыку или играл оркестр под его управлением. Некоторые деятели культуры называли его предателем, антипатриотом. Это очень обидно, потому что никогда никого Рознер не предавал. Он вернулся на родину. А быть патриотом — не значит кадить вышестоящему начальству. Патриотическая позиция — когда человек, гражданин имеет возможность выбирать себе такое государство, какое хочет, когда имеет возможность участвовать в формировании государственной системы, за которую отвечает и которая выражает его интересы.

Что стало с другими героями моего повествования? Рут много лет, и она жила в Нью-Йорке, в одном из комфортабельных домов для престарелых. Ничего не поделаешь: на Западе дети не живут вместе с родителями. В семьдесят третьем, за три года до смерти, Эдди Игнатьевич прилетал в Нью-Йорк, чтобы помириться с ней и просить ее снова быть вместе: он все еще ее любил… Рут отказала. Почему? Кто может судить сердца двух немолодых людей? Возможно, все еще была сильна обида: Эдди Игнатьевич первым изменил в их браке. А ведь Рут пришла к нему чистой, девятнадцатилетней… Эрика — уже бабушка. Ее дом в Варшаве. Она бизнесвумен. А не так давно случилась беда: Маргарита Александровна сломала шейку бедра и вскоре умерла.

Почему решила написать о том, о чем написала? Да потому что уходит время, уходят люди. А память прошлого, бередящего душу, очень нужна. Отношением к сталинскому периоду истории, вцепившемуся когтями в наше настоящее, определяется человеческое достоинство. Говорить об оплаченном долге — кощунство. По какому прейскуранту могут быть оплачены Норильск и Потьма, Караганда и Магадан, подвалы Лубянки и Шпалерной? Как и чем оплатить муки и гибель невинных — а ведь их были миллионы. Как и чем уврачевать исковерканные души, когда жены отрекались от мужей, дети от отцов, друзья от лучших товарищей. Под злостным и страшным нажимом люди становились гонителями невинных. Потому винтик за винтиком должна быть разобрана обесчеловечивающая машина. И пока это не будет сделано полностью — мира на земле не будет.

2002 г.

Убили тебя, убили…

Я стою один меж них

В ревущем пламени и дыме

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других.

Максимилиан Волошин

I

Убили!.. Убили!., тебя, Мишенька, сизый мой голубочек. Нет тебя больше на белом свете, нет вот уже тридцать шесть лет. Слово «убили» произнес тогда и Билютин, начальник областного КГБ. Не знаю, что ему было известно, но он это сказал.

Все, все помню, родной мой, все помню — как-будто вчера было. Мы очень радостно расстались после завтрака. Стоял май тысяча девятьсот семьдесят второго. Рано утром ты должен был ехать в Нестеров. Накануне вечером позвонил Петухову — секретарю тамошнего райкома. Зачем он выехал тебя встречать? Ты ведь не просил его об этом. Зачем остановился на крутом повороте? Таком крутом, что абсолютно нельзя было увидеть выскочившего на полном ходу мотоциклиста.

И тогда, и теперь не держу сердца на мальчишку. Он не при чем. Не мог знать, что собьет тебя, именно тебя. Ему тогда нужно было бы заранее дать задание. Наверно, они бы побоялись. Нет! Дело в другом. Кому-то очень нужна была твоя смерть. Кому-то ты мешал своим присутствием на Земле. Только кому? Даже в мыслях не могу грешить понапрасну. Но ты мешал. И они решились. Ты действительно, как говорил Левушка Шур, был «белой вороной». Помнишь его слова: «Нарываешься, Миша, нарываешься, тебе припомнят». И припомнили…

Ничего не знаю, не помню о тех четырех днях, что просидела в нестеровской больнице. Ты только иногда тихо стонал: видно, очень болела твоя головушка, разбитая так, что нейрохирурги, приехавшие из Ленинграда, сказали: «Травма, не совместимая с жизнью».

Знаешь, они даже не очень мучили тебя лечением: делали нечастые уколы. Может, сейчас в какой-нибудь московской или питерской клинике тебя бы взяли на операционный стол, а потом месяцами возвращали к жизни. Может, превратился бы ты в «растение». Разве это лучше? Уверена, Мишенька, Господь спасает смертью. Может, что-то гибельное предстояло твоей душе.

А смерть — не потеря. Это я теперь знаю. Смерть — приобретение. Смерти не нужно бояться. Если там ждут любящие, от смерти не нужно открещиваться. И мне Господь дал испытание. Значит, не забыл и меня. Ведь было, было у нас, как сказала Тушнова:

Сто часов счастья

Чистейшего, без обмана…

Сто часов счастья!

Разве этого мало?

Знаешь, почему думаю, что у них все было спланировано? Потому что, когда тебя не стало, и они пришли в палату за мной и привели в дом Петухова, стол был накрыт по-праздничному. Для чего? Для кого? Я спросила. Они замялись.

Нет, я не плакала, не стенала. Просто перестала есть и спать. Держалась стойко. Ты бы, Мишенька, был мною доволен.

На похоронах от них все было дежурное. А люди… Люди несли тебе все цветы, что были в городе. Мне потом об этом рассказали. Помню только море цветов, а их все несли и несли…

Тебя, голубочек мой, конечно же, отпели. Заочно. Через месяц я поехала в Москву и все, что положено, сделала в Храме Всех Святых на Соколе. А теперь, когда стала совсем старухой — мне ведь восемьдесят пять, все ворошу и ворошу прошлое: день за днем, день за днем… И ты, мой голубочек, рядом со мной…

II

Что помню о ранних годах, об отце и матери? Очень мало. Помню, как отец держал меня, уже, наверно, трехлетнюю, на руках, а в доме у нас сидел дяденька-священник, одетый в золотой «передник». Много позже узнала, что «передник» называется епитрахилью. Волосы у священника были тоже золотые — наверно, рыжие. Такая же и борода. Отец подносит меня под благословение, а я боюсь и в то же время очень хочу потрогать «передник». Священник крестит меня, и мы с отцом уходим в другую комнату.

Помню маму худенькой-худенькой с огромными черными глазами. У отца глаза синие и небольшие. Черные гладкие волосы мамы стянуты на затылке в тугой узел, и когда идем с ней гулять, она надевает как-то набок белый беретик. У меня на голове тоже беретик, только розовый.

Мама из мещанской семьи. Отец тоже. Про семьи их знаю мало: в детстве как-то не интересовалась, да и жили мы хаотично.

Вначале жили на Поповой горе. Была такая в Казани. Не знаю, есть ли сейчас. Жили в домике бабы Груни, очень доброй, еще не старой женщины. Мне она, конечно, казалась бабушкой. Баба Груня была бездетной и одинокой и потому очень привязалась к нам, Осокиным. Особенно ко мне. Помню большого черного лохматого пса Трезорку и белую кошку Мурку. Мурка в чем-то все время обманывала Трезорку, и тому попадало.

Мама часто оставляла меня на бабу Груню и, принарядившись, куда-то уходила. Отец целыми днями был на работе. Он ремонтировал людям квартиры и, когда заканчивал работу, хозяева подносили чарку. Отец приходил пьяненький, веселый. Его синие глаза искрились, в них загорались звездочки. Он начинал петь арии из опер и оперетт: еще смолоду при первой же возможности бегал в театр на галерку. Они и с мамой в праздники или воскресенье обязательно ходили.

Отец был на Первой мировой, и о его возвращении с войны рассказывали «историю». Солдат во время той мировой травили газами. Под газы попал и он. Лежал, как умерший, в какой-то церкви. Потом очухался и выполз из кучи мертвых. Оказался в госпитале. Там подлечили, отправили домой, а родные уже получили похоронку. Вечером — осень, темно, дождь, — а он пришел домой и стучит в окно. Мать подошла к окну и обомлела… Потом, поставив в церкви свечи за возвращение раба Божьего Владимира, три дня семья без передыху гуляла.

Мне было уже, наверно, четыре — значит, двадцать седьмой год был, когда увидела, что у худенькой мамы растет животик. Потрогала. Мама сказала, что в животике у нее мой братик, которого назовут Африком — Африканом. Мне было очень любопытно, как же узнали, что будет братик. Братик, действительно, появился. Но был он слабеньким и все время кричал — плакал. Мама говорила бабе Груне: «Родился от нетрезвого отца. Вот и больной». Африк прожил недолго, наверно, год. Умер. От чего — не знаю.

Где-то в это же время отец, придя с работы, сказал маме, что записался в партию, и теперь будет ходить на собрания. Собрания продолжались иногда за полночь, но после них отец возвращался трезвым, и родители не ссорились, а быстро ложились спать. Я спала очень чутко и часто слышала их ночные разговоры. Иногда говорили о вождях — умершем Ленине и живом Сталине.

Году в двадцать восьмом жизнь наша резко изменилась: отца, как партийного, послали на «укрепление жизни в деревне». Он ворчал, говорил, что ничего не понимает в сельском хозяйстве и командовать не может. Но что делать: партийный приказ надо выполнять.

Мы с мамой поехали не сразу. Еще какое-то время жили у бабы Груни без отца, но потом отец приехал, они с мамой поругались, и он потребовал, чтобы ехали с ним. Мы покинули Казань, и уже больше никогда я не возвращалась в город своего рождения и детства.

Деревенская жизнь, грубая и грязная, маме и мне не нравится. Отцу дали дом выселенного кулака. Люди на нас косятся: говорят, что кулак был вовсе и не кулак, а многодетный зажиточный, справный мужик. Погнали его с семьей куда-то в Сибирь.

Отец часто уезжает в район за указаниями. Он — председатель поселкового Совета. Обрушивается на дурацкие указания, которые дают ему в районе. Конечно, ругается дома, но однажды, не выдержав, — при людях. Кто-то тут же доносит об этом районному начальству. Отца вызывают в район и велят положить на стол партбилет. Он кладет, а дома говорит маме, чтобы по-быстрому собиралась: надо мотать — иначе арестуют. Мы собираемся в один день. Уезжаем далеко — на Урал. В Свердловск, бывший Екатеринбург. Теперь это опять Екатеринбург.

В самом Свердловске отцу не удается устроиться — нет жилья. Поэтому останавливаемся под Свердловском — в военном городке. Отец хороший специалист. Руки его тут же находят применение.

В тридцать третьем у нас рождается Раечка. Сестричка на десять лет моложе меня. Теперь у мамы я — полноправная помощница. Раечка крепенькая, толстенькая, спокойная, глаза — точно мамины. Мама пошла работать в столовую. С Раечкой после школы — я, а когда я в школе, носим сестричку к соседке. За небольшое вознаграждение соседка сидит с ребенком полдня.

Все как-то устраивается, хотя ссоры между родителями происходят часто. Отец любит компанию, любит выпить. Маме это не нравится. И к тому же мама очень ревнива. К отцу, хотя он совсем не красавец, бабы липнут.

Я заканчиваю школу в тридцать девятом. Мне всего шестнадцать. В первый класс пошла крохой — шестилетней. Брать не хотели. Математика, русский, литература идут у меня одинаково хорошо, но в девятом классе к нам приходит молодой преподаватель по черчению, и все девчонки в него влюбляются, но он почему-то выделяет меня: мои чертежи, и правда, аккуратней, чем у других. Решаю: пойду в политехнический на машиностроительный факультет. Он считается самым трудным. Трудности преодолевать обожаю.

Война сорок первого застает всех в военном городке. Я заканчиваю второй курс института. Отца тут же забирают, но не на фронт, а в трудармию. Отправляют недалеко. Иногда он приезжает на побывку, привозит пайки. Становится очень голодно.

Что помню о войне? И много, и немного. Помню песни и стихи по радио, когда пели:

Вставай, страна огромная,

Вставай на смертный бой

С фашистской силой темною,

С проклятою ордой!

Или:

Про тебя мне шептали кусты

В белоснежных полях под Москвой.

Я хочу, чтобы слышала ты,

Как тоскует мой голос живой.

Помню, как читали стихи Ахматовой и Берггольц:

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Мы будем драться с беззаветной силой,

Мы одолеем бешеных зверей,

Мы победим, клянусь тебе, Россия,

От имени российских матерей.

Эти песни и стихи, конечно же, воодушевляли, заставляли думать, что зло не бесконечно, что вот кончится война, и все заживут мирно и счастливо.

Ну, а в жизни военного городка было страшно. Бараки, бараки, бараки… Вся Россия жила тогда, перед войной, и, конечно же, во время войны в бараках. Удобства — во дворе. Но дело не в этом. Страшной была сама «барачная» жизнь: бесконечная ругань женщин, пьяные, оставшиеся вне фронта мужчины. В том числе в таком вот состоянии пребывал иногда и отец, который как мобилизованный на трудфронт работал на Уралтрансе — Уральском транспортном предприятии.

Помню баб, оставшихся без мужиков и начавших потихоньку гулять с парнями, что не ушли еще на фронт или, наоборот, вернулись ранеными и уже не могли воевать. Перед войной открыли много горсадов, танцплощадок, куда вечером ходили девчонки, чтобы вернуться с кем-нибудь и переспать. Потерять девственность стало модно.

К лету сорок первого окончила два курса института, но была очень худенькой и самой маленькой по росту и возрасту. В июле сорок первого предложили место воспитательницы в детском саду военного городка, но я не пошла, потому как даже не намекнули, а прямо сказали, что питаться буду за счет детей. Такой расклад меня не устраивал. Надо мной посмеялись, а та, что пошла вместо меня, очень скоро купила себе чернобурку и лакированные туфли.

Я же пошла туда, где работал отец, — на Уралтранс и, закончив краткосрочные шоферские курсы, стала «рулить». Пока шоферила, никогда никто из мужиков не приставал. Пить и курить тоже не научилась.

Следующий этап — завод. Косыгин переправил его на Урал из Подмосковья. Завод был колоссальный, военный, номерной, делал продукцию, которая с колес шла на фронт. На заводе вначале поставили к фрезерному станку, но получалось плоховато. Начальник цеха хорошо относился ко мне, а когда внимательно посмотрел мои документы и увидел, что в активе — два курса института, назначил экономистом цеха. И я старалась, очень старалась…

Было очень голодно, хотя обед какой-то давали. Но в супе крупинка бегала за крупинкой, а второе — вермишель — складывала в тряпочку и несла домой Раечке. Мама перед самой войной ушла с работы в столовой — попала в больницу. Ей тогда первый раз сделали операцию на щитовидке. Раечка и она были очень голодными. Пайка отца, его денег ни на что не хватало.

Помню очень частые комсомольские собрания, которые затягивались до полуночи из-за сплошной говорильни. Переливали из пустого в порожнее. Меня это раздражало, потому что потом в полночь приходилось одной топать восемь километров до дому через лес — тайгу. Я не трусиха, но было страшно.

Наверно, в это время за мной стал ухаживать Славка, Слава Корольков, что жил в наших бараках. Он был старше на два года, но не оказался на фронте, потому что носил очки с толстенными стеклами. Славка был невысоким, щуплым и очень добрым. Он так преданно смотрел своими светлыми близорукими глазами, что невольно приводил в смущение.

Не получилось у нас даже дружбы: однажды зимой, выйдя на работу еще затемно, увидела, как Славка справлял нужду за бараком: отхожее место было метров за сто.

Он тоже меня увидел и больше уже никогда не решался подойти. Девчонки барачные говорили, что сильно страдал от случившегося.

А тебя, Мишенька, увидала, когда был ты под потолком цеха на высоте, наверно, метров тридцать или сорок. Был перепоясан специальным поясом, а к поясу привязана веревка — тебя страховали. Что нужно было делать на такой высоте, не помню, да может, и не знала, но меня потрясло само твое бесстрашие, и я впервые в жизни попросила девчат познакомить меня со смельчаком. Когда выразила свое восхищение, ты только сказал: «Я — альпинист». Как потом узнала, ты действительно был альпинистом, участвовал во многих походах на Кавказ. Конечно, до войны.

Наверно, через неделю мы встретились опять в цеху. На ходу остановились и очень внимательно посмотрели друг на друга. Я уже знала, что альпиниста зовут Михаилом Радиным, и он — главный инженер цеха. День и ночь сидел ты тогда в своей стеклянной будке чуть ли ни под потолком цеха. Обзор — триста шестьдесят градусов. Тут же на диване и спал. У тебя одного на весь цех было высшее образование — Московское высшее техническое училище имени Баумана. В тот раз ты попросил разрешения проводить вечером домой. Я согласилась.

Тайга вся в снегу была замечательна. Дорога на сей раз не показалась такой длинной. Ты рассказывал о себе. Сам из Грязей, что в Воронежской области. Теперь там немцы, и ты ничего не знаешь о родителях. Беспокоишься — живы ли. На завод сюда, в Свердловск, попал из Подлипок, из Подмосковья, куда был направлен после института. На тебе было демисезонное пальто. Тутошние добрые старики-хозяева дали меховую безрукавку, которая немного спасала. Валенок нормальных не было, потому и ходил в каком-то их подобии — подшитых опорках. Не было даже рукавичек. Шапка тоже, видно, была приобретена где-то по случаю. Ты был высок, но очень худ. Огромные черные не глаза, а очи резко выделялись на лице. Мне ты нравился все больше и больше.

В тот вечер поведал, что отец и мать, особенно мать, очень набожны. Не побоялся об этом сказать. Видно, сразу поверил. Отец твой был пожарным и музыкантом. Играл на трубе. В Гражданскую родители пострадали: в городок приходили то белые, то красные, а в общем — бандиты. Забирали все, что можно. Однажды, когда забирать было уж нечего, живыми закопали их во дворе. Это видел сосед. Когда бандиты ушли, их, еще живых, отрыли.

Отец — Тихон Поликарпович — был мягким человеком, мать — Марья Власьевна — твердой, как камень, очень властной. Но жили, как ты сказал, тихо и смиренно. Был еще брат Петр, но о нем ничего не известно.

Ты снимал угол у стариков — недалеко от завода. Их сын был на фронте. Я понимала, что ты не только раздет и разут, но и очень недокормлен. То, что нам давали в обед в столовой, не могло удовлетворить даже ребенка. Старики-хозяева не держали скота и птицу. Прикормиться было нечем.

Наши провожания не стали частыми: тебе приходилось оставаться на заводе и на ночь, а когда провожались, то по дороге заходили в церковь погреться, если была открыта. Однажды оба признались, что в храме нисходит какое-то благолепие.

На Новый сорок третий год в цех приехали артисты. Певица пела:

С берез, неслышен, невесом,

Слетает желтый лист.

Старинный вальс «Осенний сон»

Играет гармонист.

А перед этим актриса сказала, что слова песни написал Михаил Исаковский и посвятил их какой-то Лиде. Ты очень внимательно тогда посмотрел на меня и немножко зарозовел.

Комсомольцем ты не был, потому что, когда надо было вступать — это было в Бауманском училище, — секретарем комсомольской организации был какой-то прохвост, с которым не хотел иметь ничего общего. А вот в партию вступить решил после освобождения Сталинграда: надеялся уйти на фронт. Думал, что хоть там, на фронте, дадут нормальную одежду и будут кормить. Был весь в чириях, изголодавшийся. Но тебя не отпускали: такого образования, как у тебя, ни у кого на заводе не было.

На фронт не взяли, но тобой распорядилась партия. Именно она тогда и много позже все определяла. Тебе пришло направление на учебу в Москву, в Высшую партийную школу.

Мы были уже очень привязаны друг к другу и расставались тяжело. Старше меня на шесть лет ты был, конечно же, намного умней и сказал тогда: «Лида, чтобы жизнь нас не разметала, давай распишемся. Так будет надежнее». Я согласилась. Но мы не стали близки: негде было, да и последствий боялись. Дома объявила отцу и матери, что вышла замуж.

Это было в конце сорок четвертого, а в сорок пятом, еще до Дня Победы, ты прислал мне, как жене, официальный вызов.

Я стала, наверно, хорошим экономистом, потому что с завода не отпускали, хотя вызов был оформлен аппаратом ЦК. Ты написал, чтобы я пошла к прокурору. Прокурор, вместо того, чтобы дать санкцию, только поиздевался. Пришлось идти в обком. И что интересно: этого прокурора через много лет встретила в Калининграде. Сразу его узнала, он меня — нет. Тогда решила напомнить ему о содеянном. Он тут же залебезил: ты уже был секретарем горкома партии.

III

До войны у тебя было жилье в Подмосковье и даже какая-то мебелишка: ведь окончил Бауманку в июне сорок первого и сразу был направлен на восьмой завод. У твоего товарища Толи Рыбчевского тоже была комната, и ему по возвращении из Молотова — теперь Перми — пришлось ее отвоевывать: в ней жили люди. В твоей комнате тоже жила семья из четырех человек, но ты не посмел их тронуть. Мы оказались под чистым небом, правда, койка в общежитии у тебя была.

Я приехала в Москву в сентябре сорок пятого, и прислонить голову было негде. Допоздна гуляли по московским улицам, а потом я шла в комнату отдыха на Ленинградском вокзале и там за рубль спала до восьми утра. Помыться можно было в бане. Постирать — нет.

Кто-то из ребят-москвичей, что учились с тобой, дали адрес, где сдавалась площадь. Комната оказалась в Сивцевом Вражке. Хозяйкой была уже немолодая Розалия Абрамовна. Комнатка — метров десять — располагалась окнами на асфальте, но какое же это было счастье! Теперь мы могли закрыть за собой дверь и остаться одни. Никого! Даже не слышно было шагов хозяйки в соседней комнате. Она была очень деликатна и внимательна. Я тоже старалась делать все, чтобы не нарушить порядка в квартире.

Розалия жила одна: муж умер в начале войны, а единственный сын, вернувшийся с фронта весь израненный, был каким-то большим начальником на сибирской стройке. Сын не был женат, и Розалия Абрамовна очень страдала. Сын присылал деньги, и недостатка в них у нее не было. Сдавала комнату, потому что одной было тоскливо.

Розалия не только сдала нам комнату, но и временно прописала меня. Она же и устроила на работу — в артель бухгалтером-экономистом. В ту артель, в которой сама когда-то работала. Артель пошивала мужские рубашки, и с каждым месяцем производство расширялось: москвичи за войну очень поизносились. Материал — довоенный — лежал на складах.

Оклад положили небольшой: тогда у всех зарплаты были невелики. Денег как раз хватало на оплату комнаты, а питались на твою партийную стипендию, но она тоже была маленькой. Уже появились в Москве коммерческие магазины и так хотелось чего-нибудь поесть просто вдоволь. В день, когда ты получал стипендию, шли в Военторг и покупали сто граммов коммерческой любительской колбасы, которую нарезали тоненькими ломтиками, и большой белый батон. Ух, как пировали!..

Это время в Москве — до ноября сорок шестого — вспоминаю как очень счастливое: мы любили друг друга, были молоды и здоровы, надеялись на будущее.

Наше окружение у Розалии тоже было интересным. Почти каждое воскресенье вечером приходили ее друзья — много пожившие и много знавшие, театралы. И начинались воспоминания, воспоминания, воспоминания… Мы сидели, разинув рты.

В августе сорок шестого забеременела. Вначале немножко испугалась: как и что дальше делать, ведь из Москвы на работу должны были куда-то отправить. Но и тут добрая Розалия успокоила: сказала, что, пока ты не устроишься на новом месте, могу оставаться у нее. И рожать буду в Москве. Нам сразу стало покойно. Беременность переносила хорошо.

Ты окончил школу в ноябре сорок шестого и получил диплом о втором высшем образовании. На распределении, хотя были места и в Подмосковье, тебя почему-то определили на «край света» — в Кёнигсберг. Город был срединной Европой, но он был не русским, и ехать туда мы боялись. Немцы, кто остался, кто не собирался никуда уезжать, кто настроился на жизнь и сотрудничество с Советской властью, были еще на местах. Сталин, правительство, конечно же, знали, что «освободят» эту территорию для нового заселения, и своих людей потребуется много. Однако ехать надо было: партийные решения не обсуждались.

Я решила быть вместе с тобой: разлучаться, бросить тебя одного в неизвестности было не в моих правилах. Провожали Розалия Абрамовна и Толя Рыбчевский. Он оставался в Подмосковье.

Ехали сутки. Ехали через Белоруссию и Литву, и если Белоруссия была разбита, покорежена, то Литва оставалась целехонькой. Почему так — тогда еще понять не могли.

На Калининградском вокзале никто, конечно же, не встречал. Вокзал был сильно разбит. Надписи «Konigsberg» торчали здесь и там. Было ощущение чего-то ненашего, хаоса, разгрома, поверженности. Мне было тягостно, но я не подавала вида: было жаль тебя. Что ты мог поделать?

Оставив вещи в камере хранения, ты договарился с каким-то парнем — «командиром» пикапчика, и тот повез нас в центральный райком партии. Как потом узнали, город был большим и поделенным на несколько районов. Один район от другого отделялся лесопарком.

День был хмурый, октябрьский. Пятница тысяча девятьсот сорок шестого года. Дежурный по райкому выписал тебе какой-то квиточек и велел шоферу — теперь уже райкомовского пикапчика — везти нас в общежитие, которое находилось совсем недалеко.

Дом, куда привезли, был трехэтажным, под черепичной крышей, но, как все дома здесь, побит пулями. Шофер объяснил, что снарядами битый — это посерьезнее. Таких домов стояли три подряд. Шофер еще объяснил, что эти дома у немцев предназначались для самых бедных. Наши взяли их под общежитие. Дома-виллы и дома с хорошими квартирами в сорок пятом уже были все захвачены теми, кто пришел с войсками, то есть военными, и теми, кто около них прикармливался. Во многих виллах и богатых квартирах все осталось на местах — даже еда на столе. Немцы убегали — в чем были.

Нам предложили комнату метров пятнадцать. Рядом — душ и унитаз. В унитазе вода сливается, душ не работает. Вышедшие из своих комнат соседи говорят, что недалеко раз в неделю можно помыться в бане. Есть общая кухня, где стоит несколько газовых плит. Огонек газа теплится едва-едва, но чайник, наверно, вскипит. У меня есть две алюминиевые кастрюльки и две небольшие мисочки, две ложки. Так что сварить что-нибудь и поесть можно, но что варить? Где взять продукты? Из московских запасов — полбуханки хлеба, две луковицы и маленький кусочек колбасы. Все это, вскипятив чайник, делим пополам, но я, конечно же, незаметно подсовываю тебе больше.

Так как уже вечер, ты никуда не уходишь и говоришь, что представляться пойдешь завтра к девяти утра. Холодно: печка не топлена. Чтобы затопить, нужны дрова и уголь. У нас их нет. В комнате — две широкие деревянные кровати. Немецкие. Мы ложимся на одной и укрываемся всем, что есть.

Утро субботы. Я кипячу чайник, и над маленькой раковинкой мы тебя умываем. Чистая рубашка есть — еще московской стирки. У тебя — довольно приличный серый костюм в едва заметную полоску. Его по случаю купили в «Москвошвее». Он совсем недорогой, но на тебе худом, а оттого стройном смотрится, как на манекене. Пальтишко — старенькое, потертое, купленное еще в студенчестве, но не рваное. Выглядит хоть и бедно, но все-таки прилично: сшито из хорошего материала. Кепка — новая, приобретенная в Москве перед самым отъездом. Словом, вид вполне пристойный. Можно идти представляться.

Тебя должны избрать вторым секретарем райкома партии по промышленности. Об этом сказали еще в Москве. То есть ты уже назначен, а выборы — проформа.

Партия была тогда — да и после! — начальником надо всем. Конечно, существовала Советская власть, Советы, но все они были фикцией. А потому партийные функционеры были, как сказали бы теперь, менеджерами, управленцами. Именно они командовали промышленностью, коммунальным хозяйством, строительством, здравоохранением, образованием и прочим. Став секретарем райкома по промышленности, ты должен был, во-первых, досконально изучить промышленные объекты во вверенном тебе районе, знать проблемы производства и, во вторую очередь, нужды людей, работающих на этих предприятиях. Работенка предстояла, ой! какая, и я, зная твой характер, была уверена: дома буду видеть тебя только ночью. Денег за такую работу платили гораздо меньше, чем директору или главному инженеру какого-нибудь завода. О взятках тогда никто не знал, не думал, их не брали и не давали.

У меня, по моим подсчетам, было уже четыре месяца беременности. Живот начал выделяться, и я понимала, что никто никуда на работу не возьмет. Надо было показаться врачу. Женщины — соседки — сказали, что недалеко расположен госпиталь. Городских больниц еще не было. Я попала к врачу-женщине, майору медицинской службы Ольге Леонтьевне Шур. Муж ее — Лев Моисеевич Шур — был главным хирургом госпиталя. Вместе они прошли войну.

«Ходите, ходите, ходите», — сказала тогда Ольга Леонтьевна, и я ходила сколько было сил. Город был разбит. Англичане, да и наши поработали здорово. Конечно же, не заходила вглубь развалин, но когда началась весна, оттуда стало тянуть смрадом: разлагались трупы. Они еще не все были убраны. Мне дали иждивенческую карточку, но того, что на нее давали, было явно мало. Еда была совсем некалорийной. Мы оба были страшно худы, только рос и рос мой живот. По каким-то только ей известным признакам Ольга Леонтьевна сказала: будет девочка. Никаких УЗИ и в помине не было. Ты очень обрадовался, хотя, как мне говорили, мужчины всегда хотят сыновей.

Ты появлялся дома не раньше одиннадцати-двенадцати ночи, но перед самыми родами обрадовал: нам дали настоящую квартиру, правда не отдельную, а с соседями-немцами. Квартира была на улице, которую теперь называли Коммунальной.

Манечку — имя было заготовлено — я родила десятого мая сорок седьмого. Имя решили дать в честь твоей мамы. Связь с родителями к этому времени была налажена. Они остались живы, но, как и все, конечно же, натерпелись. Дом, правда, уцелел, хотя хозяйство было разорено. Однако они были еще не стары и относительно здоровы. Отец продолжал работать пожарным и подрабатывал на танцах в горсаду. Помогать им нам было не из чего.

Манечка родилась похожей на тебя: длинненькой, худой, черноволосой, с огромными карими глазами. Ты не мог нарадоваться. Квартира на Коммунальной оказалась трехкомнатной. Нам дали восемнадцатиметровку и десятиметровку. На шестнадцати метрах оставались немцы: старик Вернер и его внучка Грета. Раньше вся квартира принадлежала им.

Моих знаний в немецком хватало не намного. Объяснения были примитивными. Сжималось сердце, когда выходила что-нибудь сварить: запах пищи проникал и в их комнату, а у них еды не было совсем. Никаких пайков немцам не давали. Они ничего не варили. Чем жили — не знаю. Каждый немец должен был сам о себе заботиться. Страшное было время. Поэтому сейчас, когда некоторые недоумки развязывают войны, жутко становится. Ничего нет безумней войны. Не может быть, чтобы враждующие, но не потерявшие разума стороны, не могли бы договориться. Злобой, амбициями можно распалить себя черт знает до чего, но ведь плохо от этого не тем, кто распаляет. Плохо людям. Горы трупов. Слезы, стенания, проклятия в адрес тех, кто не сумел договориться.

Немцы как-то дотянули до сорок восьмого года, когда всех оставшихся вывезли в Германию. Где брал силы этот белый, как лунь, старик Вернер, не знаю, но он выходил во двор и выдергивал травиночки, что росли между каменными плитами, которыми был выстлан двор. Видимо, делал это когда-то — в прошлой жизни.

По ночам становилось страшно: выл балтийский ветер и задувал в разбитые стекла и рамы. Ты мог все это починить, но не было ни времени, ни материалов. Нечем было даже заклеить большое бурое кровавое пятно на стене в большой комнате: видно, здесь был кто-то убит или ранен. Потом принес плакат, призывавший переселяться в Калининградскую область, и мы прикрыли им засохшую кровь.

В соседнем подъезде — у немцев это считалось соседним домом — был совсем снесен третий этаж. Второй этаж прямо соединялся с чердаком. Люди завели на чердаке корову. Как ее туда затащили, одному Господу Богу известно. Чем кормили, тоже не знаю, но молоко коровка давала, потому как этим молочком прикармливала Манечку. В апреле сорок восьмого почувствовала, что опять беременна. Ольга Леонтьевна сказала: «Да».

IV

Мои родные прислали с Урала письмо. Мама писала: дела совсем плохи — отец пьет. Рая кончает седьмой класс, и она не знает, что с ней делать, а она, Пелагея — Полина Владимировна — превратилась в комок нервов. Мне было жаль мать. Я показала письмо тебе. Ты сказал: «Пусть приезжают».

Они приехали накануне моих родов, в ноябре сорок восьмого. Отец был еще крепок, и ты сказал, что он должен трудиться, тем более что работы по специальности — ремонтником — пропасть. Люди хорошо зарабатывали таким трудом. Отец, конечно, заверил, что готов выйти хоть завтра, но было видно, что мысли его только об одном: где бы выпить.

Соседи-немцы Вернеры к приезду родителей были уже отправлены в Германию, их шестнадцатиметровка осталась в нашем распоряжении. Ты взял два дня отпуска, достал где-то обои, побелку и вместе с отцом по-быстрому вы отремонтировали комнаты. Мебели не было почти никакой, вещей тоже мало, поэтому за двое суток управились.

Несмотря на серьезное инженерное образование, руки у тебя были рабочими: перед Бауманкой закончил ФЗУ. Учился хорошо, был способен.

Квартира преобразилась, но осталась холодной и сырой. Печи надо было перекладывать, все тепло вылетало в трубу. Заниматься этим у тебя уже не было времени.

Седьмого декабря на пикапе, что возил тебя по городским объектам, отвез меня снова в госпиталь к Ольге Леонтьевне. Родила спокойно и достаточно быстро. Как и предполагала Ольга, «выскочил» мальчишка, сын. Твой радости не было границ. Ольга Леонтьевна продержала меня в теплой госпитальной палате целую неделю: знала, что дома ледяной холод. С Манечкой оставались мама и Рая.

Сына ты решил назвать Митей — Дмитрием, в честь близкого студенческого друга-альпиниста, погибшего перед войной в горах. Я не возражала.

С приездом родителей жизнь резко изменилась. Мы, конечно же, жили одной семьей, но денег совсем перестало хватать: отец из заработанного много пропивал. Мама страдала, но ничего не могла поделать. По ночам в своей комнате они долго ругались. Раечка спала в маленькой. Однажды дошло даже до крика, мата и рукоприкладства. Ты такого никогда не видел, и тогда сказал: «Все…» Через несколько дней объявил Осокиным, что их ждет комната в коммуналке тут же, на Коммунальной, недалеко. Они покорно переехали, а у меня сердце замирало: что будет дальше.

Секретарь обкома Карташов очень ценил тебя за ум и работоспособность. Сам он был из белорусских партизан, провоевал всю войну. Был старше и умнее нас. Тебе шли на пользу его житейские нравоучения. Где-то году в пятидесятом у Карташовых случилось несчастье: на фугасе подорвались оба сына — двенадцати и тринадцати лет. Тогда такое происходило часто: в городе и области земля была начинена железом и мстила, мстила людям. Жена Карташова тронулась умом. Ты часто по вечерам приезжал в обком к Карташову не как подчиненный, а как друг. Вы подолгу разговаривали, и Карташов это ценил. Впервые вы заговорили об открытии в Калининграде православной церкви.

На партийной конференции весной сорок девятого тебя избрали первым секретарем горкома партии. Это было, как если бы теперь ты стал мэром города. Еще одна тяжесть легла на твои плечи, но ты не роптал. Несмотря на худобу, был очень вынослив, тверд духом. Это поддерживало и тело. И меня учил не роптать, терпеть, трудиться.

У родителей же дело доходило до драк. Я все скрывала, ничего тебе не говорила. Могла ли при такой загруженности вешать еще и родню? Мама маялась теперь не только с отцом, но и с Раей: девка на шестнадцатом году совсем отбилась от рук, стала гулять. Надо было срочно что-то с ней делать.

У меня было двое малышей. Помощи ждать неоткуда. Ты с раннего утра до поздней ночи на работе, мама занята отцом и Раей, Рая — своими кавалерами. А мне так хотелось учиться: в Калининграде открылся пединститут с несколькими факультетами. Я ничего не забыла из того, что прошла в течение двух лет в Свердловском политехе. Но дети были малы, им нужна была я и только я.

Квартира гнила от сырости: дров и угля не хватало. У Манечки — непроходящий бронхит. Я сказала тебе, что сама пойду на прием к Карташову со всеми справками о больном ребенке. Ты промолчал. Ты был первым секретарем горкома, в твоем ведении было все городское хозяйство, но взять себе приличную квартиру в строящемся доме ты не мог: это было выше твоих сил. Таков был ты. И я действительно пошла. Карташов забрал мои документы и сказал: «Бюро обкома решит этот вопрос».

К концу пятьдесят первого года получили квартиру в только что отстроенном доме, предназначенном для работников обкома. Дом — панельный, не кирпичный, но панели толстые, а потому тепло. Паровое отопление греет вполне прилично. Сырости нет, дети оживают.

Соседями по лестничной клетке оказываются две очень симпатичные семьи: Иловы и Диденки. Мы быстро знакомимся и сближаемся.

У Иловых — двое детишек: мальчик и девочка. Диденки бездетны и собираются взять на воспитание ребенка. И Саша Илов, и Боря Диденко работают в обкоме. Зина Илова отдала детей в детский сад и пошла работать; Лиза Диденко тоже трудится. Днем я одна, вечером Зина с ребятами и Лиза приходят ко мне, и начинается чаепитие. Однако к возвращению мужчин — а приходят они поздно — дети накормлены, спят. Мы разбегаемся по своим норкам.

Начало пятьдесят третьего ознаменовывается жутким событием — «делом врачей». В январе объявляют по радио и в газетах, что шайка известных врачей-евреев травила главных московских партийцев. Я в это не верю, Зина Илова тоже, Лиза как-то сомневается. Не веришь во все это и ты, но молчишь. Открыто высказать свое мнение не можешь: секретарь горкома. В нашем узком кругу это связано в увольнении с работы Левочки и Оли Шуров. Оля — русская, но взяла фамилию мужа. Этого достаточно, чтобы уволить и ее. Так решает начальник облздравотдела, и никто ничего ему приказать не может. Лев Моисеевич, работающий областным хирургом, и Ольга Леонтьевна — ведущий гинеколог теперь никто. Но, слава Богу, четвертого апреля все разъясняется: баба-врач, что оговорила врачей, признается официально шантажисткой, однако ее почему-то не сажают, как было принято в те годы, а оставляют на свободе. Во всем этом потом — но не до конца — разберется история, а пока все — чурки: что вешают на уши, в то и верим. Однако нет: не верим, но молчим.

Летом пятьдесят третьего тебе дают отпуск, и впервые едем к твоим матери и отцу в Грязи. Я очень рада: в Грязях, как пишет твой отец, функционирует церковь. Я смогу покрестить детей. Мы действительно делаем это, и ни одна собака не знает, что секретарь горкома совершил религиозный обряд. Себе тоже покупаем простые крестики — на серебро нет денег. Твой крестик зашиваю в кармашек для часов в брюках, и ты носишь его всегда с собой. Свой прячу в укромное место. Конечно, никому не говорим о свершившемся.

Вообще, мы очень бедны, бедны по-настоящему. Бедней Иловых, Диденок и Шуров. Почему? Да потому что живем только на зарплату, на одну-единственную вчетвером. И еще приходится «отламывать» маме и Рае: отец мало что приносит в дом, Рая учится в педтехникуме, пенсия по инвалидности у мамы — сущие копейки.

Но я никому не завидую, никого не корю, ни о чем не жалею. Мы живем в любви, это — главное. Детей не хочу отдавать в садик, потому что там много грязи. Нравственной грязи. Может, не права, но считаю: что заложится в их сердечки смалу, то и вырастет.

V

Конец пятьдесят четвертого. Я поступила в пединститут на очное отделение. Детям — семь и шесть лет. Когда нахожусь на лекциях, оставляю одних. Маня — за командира. Командует неплохо. Ничего предосудительного не вытворяют. Иногда «моют» паркет. Приходится отчитывать. Сердце, конечно, неспокойно, но что поделать. Выхода нет.

Очень интересны лекции и практические занятия по русскому языку. Ведет их Александр Николаевич Шрамм. Приехал не так давно из Воронежского университета. Возглавил кафедру. Я хожу у него в первых ученицах. Лестно.

А еще подружилась с одногруппницей Лелей. Она моего возраста, не замужем, жила в Рязани. Работает вечером и ночью в какой-то диспетчерской, днем учится. Милая, приятная женщина с несложившейся личной судьбой. Оттого и в Калининграде — на «краю света». Мы кооперируемся. Когда я не могу оставить детей, она — слово в слово — записывает лекции.

Карташова, первого секретаря обкома, перевели на Дальний Восток, в Приморский край. Ты говоришь, что в Москве он кого-то не устраивал или кому-то понадобилось его место. Очень скоро выясняется — кому. Первым секретарем «избирают» некого Шаповалова, присланного из Калинина. Теперь это Тверь. Тут же становится известно, что погорел он на «тройке», то есть тройке лошадей, на которой по Калинину разъезжала его мадам. Правда это или нет, не знаю, но сорока на хвосте принесла, а дыма без огня не бывает.

Нам с тобой очень жаль Карташова: в Калининграде у него остались три могилы — двух мальчиков и жены.

Шаповалов оказывается здоровым красномордым мужиком с грубым голосом и грубыми манерами. Все сразу понимают, что после Карташова придется туго. На том же пленуме обкома, где избирают Шаповалова, для всех абсолютно неожиданно секретарем обкома по промышленности избирают тебя. Вначале все недоумевают: ты хорошо «сидел» на горкоме. Потом становится понятно. Шаповалов, имеющий только партийное образование, абсолютно ничего не смыслит в производстве. Ему нужен человек, который бы его прикрывал.

Тебе очень не хочется уходить из горкома — прижился. Но что поделаешь: партия приказала — бери под козырек. Начинаются бесконечные вояжи по области. И хоть область небольшая и производства захудаленькие, все равно их нужно восстанавливать и развивать.

Очень плохо с квартирами: мало строят, мало восстанавливают. Не хватает рабочих рук, а чтобы они были, опять же нужно жилье. Замкнутый круг…

В пятьдесят третьем смерть Сталина переживаем спокойно: за тридцать лет его правления лично у нас никто от его руки не пострадал, но глаза и уши у обоих широко открыты: все видели, все слышали.

В феврале пятьдесят шестого ты становишься участником двадцатого съезда. Вернувшись, рассказываешь, что 25 февраля утром делегаты уже формально завершенного съезда были приглашены в Большой Кремлевский дворец на закрытое заседание. Выдали спецпропуска. Заседание открыл Булганин и предоставил слово Хрущеву. Хрущев сразу заявил, что будет говорить не о заслугах и достижениях Сталина, а о вещах, не известных партии.

Доклад Хрущева не удалось, как хотели, сохранить в тайне, хотя в парторганизации его рассылали в виде брошюрки с грифом «не для печати», люди быстро узнали о содержании.

Сталин, говорил Хрущев, действовал не в одиночку. Он втягивал в преступления миллионы людей. Не только карательные органы, но и весь партийно-государственный аппарат. Карташов, старый «партийный волк», рассказывал тебе, что еще в тридцать седьмом Политбюро приняло решение: аресты работников тех или иных ведомств должны санкционироваться руководителями этих ведомств. При этом люди нередко выдавали на суд и расправу своих вчерашних друзей и знакомых. Ты все это знал, но сам никогда не подписал ни одной бумаги «на посадку», то есть на незаконную репрессию. Совесть твоя была чиста.

Хрущев говорил, что в представлении миллионов Сталин превратился в полубога, все с трепетом повторяли его имя, верили — только он может спасти Советское государство от нашествия и распада. Служение Родине, социализму превратилось в служение Сталину. Не Сталин служил людям, люди служили ему.

Ты сказал мне тогда, что страна могла бы пойти совсем другим путем, если бы Сталин не уничтожил сотни тысяч представителей старой и новой интеллигенции. Сталин не ускорил, как кричали, развитие страны, а наоборот, замедлил, и цена, которую заплатил народ, подчеркивает всю его безрассудность.

Став секретарем обкома по промышленности, часто ездил в Москву и, как говорят, «руку держал на пульсе». Ты знал, что делается в кулуарах. К Хрущеву относился сдержанно. Хрущев был в Калининграде проездом в Англию. Останавливался на несколько часов. Лизоблюды были тут как тут. В таких случаях ты всегда оставался в тени. На съезд в семьдесят первом тебя избрали люди. И как мог отказаться, не поехать? Хотя никакой эйфории не испытывал. Ворчал, что отрывают от повседневной важной работы: шла модернизация одного из самых больших заводов. Люди потому тебя и уважали, что ты глубоко, с головой, уходил в их проблемы. Никогда никого не обманывал пустыми обещаниями, ничего не значащими советами. Косыгина очень ценил и был с ним лично знаком. Когда в октябре шестьдесят четвертого Хрущева сняли и поставили Брежнева, сказал: сделали это потому, что Хрущев был властолюбив и тоже стал способствовать развитию своего культа. Брежнев же, в отличие от Хрущева, предсказуем, дружелюбен в отношениях с коллегами. Ты не знал, не предвидел, во что выльется «брежневщина»…

В те далекие шестидесятые-семидесятые ты говорил мне, что партхозноменклатур-щики страшно алчны. Освободившись от страха сталинских времен, они, разъезжая по городам и весям мира и видя, как живут люди их уровня, хотят жить так же. Но не получается. И они начинают всеми правдами и неправдами воровать. Органы МВД-КГБ около них кормятся. Особенно это видно, говорил ты, в союзных республиках, где русских стали не допускать к власти, где все по-тихому устраивается между собой. К добру это не приведет. Если что — они тут же убегут из Союза. Для их делишек Союз не нужен.

Господи! Как в воду глядел. Так оно и случилось.

Ты говорил, что народ наш во время тридцатилетнего сталинского правления утратил чувство национального достоинства. Страх — главенствующее чувство, которое руководит людьми. А много ли можно взять с рабочего, даже квалифицированного, с интеллигента, даже знающего, если он принижен?

Власти казалось, что Россия будет стоять веками. Только черта с два! Ненависть верхов и низов из количества перешла в качество — во взрыв.

А власть на Руси почему-то всегда была сволочной. Во все столетия и десятилетия. И теперь она ничего не хочет знать, кроме собственных интересов. Но всякий народ вправе ожидать от нее силы, защиты. Иначе зачем тогда она вообще?

Всякий раз, уезжая в Москву, ты вез многостраничный доклад, и я стала литературно обрабатывать эти бумаги. Ты сказал, что у меня острый глаз, и я способна к редактированию. Мне это, конечно, понравилось. Я старалась.

К концу пятидесятых начали ускоренно восстанавливать город: снесли старые, разрушенные стены, стоявшие словно декорации, стали ремонтировать все, что можно было восстановить; на расчищенных площадях появлялось новое жилье. Строили, конечно, «хрущобы», но пока они были новенькими, все выглядело вполне пристойно. А главное — было куда разместить людей, которые все приезжали и приезжали: расширялась и расцветала рыбная промышленность. Это — без хвастовства — была твоя заслуга. Ты был всему голова.

Летом пятьдесят восьмого я окончила пединститут. Дети ходили в школу. Надо было думать о работе.

IV

В январе пятьдесят восьмого наш сосед Боря Диденко стал директором только что образованного книжного издательства. Меня он пригласил редактировать «рыбкину» литературу. Благодаря тебе, чтению и редактированию твоих докладов хорошо знала все, что делалось в рыбной промышленности области.

Боря Диденко был, конечно, необыкновенной личностью: во время войны горел в танке, руки ему слепили из «месива», где-то у самого сердца сидел осколок. Именно о таких, как он, Маргарита Алигер писала:

С пулей в сердце я живу на свете.

Мне еще не скоро умереть.

Снег идет.

Играют дети.

Можно плакать,

Можно песни петь.

Он, слава Богу, дожил до семидесяти и трудился, трудился, трудился…

Всех «рыбных» авторов поставлял ты. Советовал, из кого надо вытряхнуть все возможное и помочь написать небольшую книжку. Конечно, писала, литературно обрабатывала я. Это был нелегкий труд, но мне нравилось.

Вскоре Борис стал подсовывать и «художественных» авторов, то есть тех, кто считал себя писателями. Среди калининградских журналистов и литераторов были по-настоящему талантливые люди: Сергей Вьюгин и Валентин Ершов. Вьюгин был постарше, Ершов — лет на восемнадцать моложе.

Судьба Вьюгина была неординарной: в тридцать седьмом его, молодого физика, посадили по пятьдесят восьмой. Статья, как известно, политическая. Отсидев в Норильске до пятьдесят четвертого года, под вьюги и метели, начал писать и писал хорошо, умно, часто — по тем временам — остро, и опусы его приходилось пробивать. Делал это, конечно, директор — Борис, но всю доказательную базу готовила я. Слава Богу, почти всегда удавалось найти компромисс.

Валя Ершов, молодой, горячий, ударялся в некоторую эротику. Этого приходилось самой сдерживать: в те годы голые зады через цензуру пройти не могли. А цензура была.

Уже говорила: в пединституте самым любимым преподавателем был Александр Николаевич Шрамм. Насколько был почитаем в своей служебной деятельности, настолько несчастлив в личной жизни. Жена его — Александра Ивановна, моя ровесница, — была, как потом оказалось, больным человеком, но умным, образованным. У нее была какой-то особой формы шизофрения, выражавшаяся в сексуальных вывихах: мать двоих девочек, она, когда работала в вечерней школе, могла сбежать со своим учеником в какой-то украинский городок и жить там полгода. Александра преподавала русский и литературу. Язык чувствовала превосходно.

Когда после полугодовой отлучки вернулась, в школах ей было запрещено работать. Облоно бдило. Александр Николаевич был измучен, и я попросила Бориса взять Александру редактором в издательство. Но и тут на нее мужики клюнули: пожилой уже Вьюгин и молодой Ершов. И была при закрытых дверях на моих глазах потасовка. Смешно и… противно.

В годы, когда стал ты секретарем обкома, часто приходилось бывать на приемах. Косметики никогда никакой не употребляла, но голова, то есть волосы, всегда были в порядке. Появилось несколько элегантных платьев, в которых было не стыдно показаться на людях. На одном из приемов однажды танцевала с самим Рокоссовским. Мужчина — очень красивый и танцевал отменно. Вообще на этих приемах мы с тобой никогда не «держались за руку». Ты приглашал дам, был весел и любезен. Меня тоже кто-нибудь подхватывал. Правда, если кавалер был неприятен, я сразу же пряталась за твою спину.

Отношения твои с сослуживцами всегда были дружественными, но не близкими, как с Карташовым. Ты хорошо чувствовал людей и старался не наступать им на мозоли. У тебя были прекрасные товарищи — Боря Диденко, Саша Илов, Левочка Шур.

Весной шестьдесят четвертого Машенька окончила школу с золотой медалью. У нее были серьезные намерения — поступить в Бауманское на спецфакультет, где когда-то учился ты. Мне казалось это слишком трудным для девушки, но Мария всегда была самостоятельной: хочу — буду. И поступила. Без всяких блатов. Девчонка была способной.

Летом шестьдесят девятого впервые по санаторной путевке поехали в Мисхор. Поехали втроем — с Митей. Санаторий располагался среди камней, фуникулера к морю не было. Приходилось спускаться и подниматься, выворачивая ноги. На троих дали одну комнату с лоджией. Я спала на раскладушке. А еще пристроилось к нам семейство Бруштейнов. Бруштейн был секретарем ЦК компартии Израиля. Было ему под пятьдесят, говорил только на идиш, иврите и немецком. Я с ним общалась на немецком, который знала плохо, но все-таки знала. Бруштейн был из богатой семьи. Его жена Мати, молодая женщина, немного знала по-русски: родом была из Словении. Маленькой дочке Фиме было всего шесть лет. Она влюбилась в нашего Митьку и гонялась за ним повсюду. Мати, да и сам Бруштейн очень боялись войны и все просили пересказывать, что пишут в свежих газетах. Однажды во время экскурсии, Бруштейн увидел, как работают, дробя камни кувалдами, женщины в оранжевых жилетах — дорожные строители. Очень удивился, почему так тяжело трудятся женщины. Я объяснила, что у нас все, вся экономика держится на женщинах. И если бы не женщины — в войну пропали бы. Мужики почти все сразу были перебиты: ими очень бездарно руководили. А теперь, после войны, оставшиеся устраиваются начальниками и куда полегче. Женщины вкалывают нечеловечески. Объяснила, что во время войны сама работала физически — и у станка, и шоферила. Он вытаращил глаза.

В семьдесят первом — Митенька уже окончил рыбный институт и ходил механиком в море, а Маша, выйдя замуж за парня из своей студенческой группы и распределившись в Подмосковье, жила отдельно — впервые вдвоем поехали в Друскенинкай в отпуск. Мне посоветовали попить тамошней водички.

Господи! Как же без устали мы бродили! Обошли, кажется, все уголки городка, но чаще всего заходили в католический собор и, протянув усталые ноги, с замиранием сердца слушали орган. Ты говорил: «Лида, почему так возвышающе торжественна католическая музыка? Почему, когда здесь сижу, мне кажется, что сердце, душа улетают куда-то ввысь?»

Такого полного счастья, как в то друскенинкайское лето, не испытывала никогда, а что-то, что — непонятно, носилось уже над нами. Чем лучше шли у тебя дела, тем жестче, агрессивнее становился первый — Шаповалов. Мы не понимали, что ему нужно, а друг Левочка Шур все повторял: «Миша, Миша, как же ты не видишь, что ты среди них — белая ворона». Это действительно было так. Ты, никогда никому не делавший худого и считавший, что и тебя никто понапрасну не обидит, не видел, что проделывал первый…

Тебя любили люди. Любили за то, что ты их любил, жалел и всегда, когда мог, помогал. Особенно хорошо удавалось тебе спасать от алкоголя: мужики после бесед с тобой тет-а-тет почему-то переставали пить. Одумается такой, очухается и видит: нет ничего родней семьи. Благодарили. А еще ты лихо раздавал деньги — из собственного кармана, конечно.

Помню такой случай. Дождливая ноябрьская ночь. Звонок в дверь. Передо мной простоволосая женщина в кое-как застегнутом пальтишке. Плачет-рыдает: умирает в больнице ее дитя, ее мальчик. Врачи сказали: помочь может только Радин. Тебе удается дозвониться в Москву, и уже на следующий день на санитарном самолете прилетает бригада врачей с необходимыми лекарствами. Малыш спасен. Такие вещи, конечно, быстро разносились по городу. Или еще. Был в городе пединститут. В пединституте завкафедрой Захаров. Кафедра философии. Захаров — человек умный, самостоятельный — где-то перебежал дорожку первому секретарю. Что-то сказал, что тому не понравилось. Кафедры марксизма-ленинизма, философии под особым надзором обкома. Тиранили и третировали Захарова по-страшному. Как только не придирались. В сталинские времена посадили бы непременно, но теперь обстоятельства были другие, а люди оставались теми же. В общем, зуботычинам не было счету. Ты уважал Захарова. Придумал какую-то командировку в Волгоград и взял его с собой. Представил тамошнему партийному начальству, и Захарова пригласили профессором в местный институт. Помог с обменом квартиры. Так поступал ты, защищая людей.

Шаповалов же людей ненавидел. Он их, как говорят теперь, в упор не видел. Любил власть и только власть, а ничто так не рождает злодейства, как жажда власти.

VII

В то солнечное майское утро семьдесят второго у нас с тобой было очень хорошо на душе: дети выросли, Мария была устроена в смысле работы и личной жизни, Митюшка ходил в море и зарабатывал неплохие деньги, чем очень гордился. Что еще нужно?

Леня, твой бессменный шофер, приехал почему-то раньше обычного. Я позвала его завтракать: знала, кроме чая, ничего по утрам не ест. Помявшись, он не ослушался. За завтраком много смеялись.

Вы выехали в Нестеров в восемь. В десять там должен был начаться пленум райкома. Ты почему-то не любил тамошнего первого секретаря. Говорил: «Подхалим…» До Нестерова езды было полтора часа.

Уже на подъезде к городу, как рассказывал потом Леня, вы увидели машину Петухова, первого секретаря райкома. Подъехали и тоже остановились. Ты хотел выйти из машины, но Леня тебя остановил: «Подождите, Михаил Тихонович, Петухов сам подойдет». Но Петухов почему-то не спешил, и тогда ты, легкий, как птица, выпорхнул из «Волги» и направился к машине Петухова. Ты шел не по середине узкой дороги, а прижимался к обочине, и Леня вдруг увидел, как из-за поворота на очень большой скорости выскочил мотоциклист. Ничто не мешало ему не наехать, не сбить тебя. Ничто. Но он наехал. Он сбил и промчался еще метров двести. Только потом, когда Леня начал свистеть в бывший у него милицейский свисток, мотоциклист остановился и пошел к машинам. Это был мальчишка, подросток.

Леня, Петухов, шофер Петухова бросились к тебе и помогли подняться. Ты был еще в сознании и с помощью мужчин дошел до своей машины. Уже в машине потерял сознание. Потерял навсегда. Тебя повезли в нестеровскую больницу.

В то утро, направляясь на работу, была в самом радужном настроении: предстояло редактировать отличную рукопись работяг-рыбаков. Из обкома позвонили в двенадцать, в полдень — точно запомнила, потому что страшно удивилась, когда позвали к телефону: ни от кого звонков не ожидала. Звонила твоя секретарша, которую ты очень уважал. Она сразу сказала правду и какие-то успокоительные слова. Сказала, что машина, чтобы мне ехать в Нестеров, будет через пятнадцать минут у подъезда издательства.

Дорогу не помню. Помню, что шофер не докучал разговорами. С забинтованной головой, как в шапочке, ты лежал в палате один. Что-то капало в капельнице. Ни к какой аппаратуре не был подключен: наверно, в Нестерове тогда ее просто не было. Уже поздно ночью в палате появились новые врачи. Сказали, что это бригада нейрохирургов из Ленинграда. Они долго, тихо о чем-то переговаривались, подключили какие-то, видимо, привезенные ими аппараты. Утром сказали: «У Михаила Тихоновича травма, не совместимая с жизнью, и оперировать его не будем — бесполезно». Мне было как-то все равно: уже более суток знала — ты от меня уходишь…

Ты прожил еще два с половиной дня. Иногда казалось, реснички твои начинают трепыхать, и ты хочешь открыть глаза. Но это казалось. Врачи ленинградские не уезжали. На четвертые сутки ты как-то громко задышал. Это длилось, наверно, минуту. Потом все было кончено…

Сама удивляюсь, как из меня не вылилось ни слезинки. Я окаменела и во время похорон, и после похорон. Умом очень хотела плакать, а слез не было. Только сдавило что-то в груди и ни капли расслабления…

После того, как ты сделал последний вздох, меня вывели из палаты и повели почему-то в дом Петухова. Там был празднично накрыт стол. Для кого — не знаю. Я попросила увести меня и отправить в Калининград. Оставаться в Нестерове больше не могла. Тебя перевозили в город уже без меня.

Два дня до похорон дверь не закрывалась: приходили все время люди. Пришел и Шаповалов со своей мадам. Билютин, начальник КГБ, с которым ты общался по работе, почему-то произнес слово: «Убили». Что имел в виду — не знаю. Потом, много позже, мне тоже стало казаться, что это был не несчастный случай. Однако не могу на кого-то возводить напраслину, если точно ничего не доказано. Докапываться никто не хотел…

Маня с мужем приехали за день до похорон. Маша очень плакала — до истерики, и я боялась выкидыша: она была на пятом месяце беременности. Митенька был на своем БМРТ — большом морозильном рыболовном траулере — в море, но я велела дать ему правдивую радиограмму. Что там было с моим сыном, не знаю: тебя он боготворил.

Похороны были вполне пристойными, но не по номенклатуре. Тебя должны были поставить в каком-то зале, но я запротестовала. Кто хотел — пришел проститься к дому. Говорили, конечно, заученные речи, но были и «от себя». Люди плакали. И море, море цветов. Потом сказали, что срезали все, росшие в городе.

Маня с мужем уехали через три дня: им нужно было на работу. Я осталась одна. Надо было жить. Теперь никакой опоры больше не было. Вышла на работу через неделю, а дома долго и истово молилась: знала, что «блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». Так сказано в Евангелии. Каждый человек молитвой может приблизиться к Творцу. Господь недалеко от каждого, ибо им живем и движемся, и существуем. Думаю, человеку верующему легче принять житейские скорби, болезни, напасти: он уповает на милость Господа. Атеист в этом отношении не может утешить себя тем, что рядом есть Некто, который не оставит его.

Через месяц Борис, директор, дал неделю в счет отпуска, и я поехала в Москву: хотелось повидать Маню, которая трудно переносила беременность, и главное — хотя бы заочно — тебя отпеть. В Калининграде в это время был всего-то какой-то молельный дом, в который я, конечно, не ходила: твое положение обязывало…

Все лето после работы ездила на электричке в Светлогорск и очень подолгу сидела на берегу, на нашей скамье. Море успокаивало, убаюкивало, умиротворяло. А еще читала про себя симоновское «Жди меня», которое ты очень любил. Мне казалось, где-то далеко, на фронте, мы совсем молодые, и я тебя жду…

VIII

Октябрь семьдесят второго. Прошло почти пять месяцев со дня твоей гибели, а кажется — вчера. Звонок из Красногорска: пятнадцатого октября родился мальчик. Мальчика и ждали. Саша, Манин муж, счастлив. Через месяц собираются крестить, но имя у внука уже есть — Михаил. Мальчик слабенький и оручий. Маше придется с ним туго. Свои услуги предложить не могу: обязана работать. На мне и семья Раи, и мама. У мамы пенсия мизерная, у Раи — двое на руках. Старший — тяжелый инвалид: последствия полиомиелита. Муж Раи ходит в море, но денег по оставляемому аттестату не хватает. При тебе почти вся моя зарплата уходила на маму и Васильевых. Теперь даю меньше: нужно что-то себе. Слава Богу, дети мои уже кормятся сами.

Митенька приходит с моря только в конце сентября — очень худой, с черными кругами под глазами. Надо приводить парня в порядок. В нашем доме опять появляется Наташка. Это девочка из его класса, превратившаяся в путану. Она действительно очень любит Митьку, но жить одна и ждать парня не в состоянии. Митя это знает, но почему-то окончательно порвать с ней не может: что-то есть в этой девке.

Я уговариваю его съездить в Баку. Там с родителями живет Мила, тоже одноклассница. Мила влюблена в сына. Папа у Милы азербайджанец, врач, мама — русская, медсестра. Есть еще братья и сестры. Мила окончила Бакинский технологический институт, где-то работает и ждет Митю. Без всякого энтузиазма Митька уезжает. Жениться, по-моему, не хочет, но мне страшно: Наташка его изведет. Вернувшись дней через десять, говорит, что сделал Миле официальное предложение. Я рада, потому что ты одобрил бы этот выбор.

Отпуск у Дмитрия два месяца, и со свадьбой надо поторопиться. Он снова летит в Баку, и там справляют пышную — по-бакински — свадьбу. На меня вроде не обижаются, что не приехала. Дома, в Калининграде, все гораздо скромнее: только близкие друзья.

Мила — девочка красивая, тихая, но некоторые — не друзья, а просто знакомые — как-то укоряют: взял не чисто русскую. А мне абсолютно все равно. И потом: где они — чисто русские? Когда месяца через два из Баку приезжает «десант» посмотреть, как устроилась их дочь, мне эти люди — отец Толяд Аббасович, бабушка Фатима-ханум и три малолетних племянника — очень нравятся. Мне с ними покойно.

Толяд Аббасович — очень интеллигентный, из богатой в прошлом семьи. Как врач, придерживается передовых взглядов. Причем интеллигентность не наносная, а в крови. Когда с фронта привез русскую жену, тоже натерпелся косых взглядов, а они трех прекрасных детей родили и вырастили. Нет! Если человек умен, он всегда найдет способ вписаться в чужую среду, стать необходимым. Надо только иметь ум и желание.

Ненавижу, когда осуждают мусульман и говорят: «исламские террористы». Ислам — такая же религия, как православие, католичество, иудаизм. А террорист есть террорист, какой бы национальности ни был. В террор идут дети разных народов. Что-то жжет изнутри этих смертников. Думаю, таинственный голос природы, шепчущий им, что, несмотря ни на что, они не станут настоящими британцами, французами и прочими. Террор — всегда попытка более слабых спровоцировать более сильных на массовый ответ, чтобы этот ответ удесятерял, утысячерял число обиженных, которые готовы броситься разорять, подрывать, сжигать.

Что делать? Наверно, прежде всего, перевоспитывать более слабых, ибо усиление жестокости — только подарок их собственным эстремистам, которые тут же ринутся на помощь «униженным и оскорбленным». Надо, по возможности, поступать так, как велит молитва: «Боже, дай мне терпение вынести то, что не могу изменить; дай мне силы изменить то, что не могу вынести; дай разум не перепутать одно с другим».

Уже в полтора года Мария привозит мне Мишу, внука. Ей нужно выходить на работу, а я — как-будто не работаю. Борис Петрович разрешает работать дома: дома и вправду больше успеваю. Хожу в издательство только на еженедельные летучки и встречи с авторами. Мишку в коляске привожу с собой и, пока беседую с автором, кто-нибудь из издательских развлекает внука. Он — парень серьезный: сопит, что-то обязательно делает руками. В общем, справляюсь: мне еще всего пятьдесят два.

Мила забеременела. Работа у нее не очень приятная: возится с кожами на промкомбинате. По диплому — технолог легкой промышленности. От запаха кож ее тошнит. Говорю: уходи, сиди дома. Митя ведь оставил аттестат. Не хочет. Гордая. Самостоятельная. Вечером, после работы, помогает с Мишкой. Мишук зовет ее «Миа».

Митя возвращается из морей как раз перед рождением дочки: в Калининграде уже есть УЗИ, с помощью которого определяют пол будущего ребенка. Митенька говорит, что несказанно рад именно девочке: будет кому покупать нарядные платьица, которые в обилии продаются в заграничных портах. «Будет ходить у меня как принцесса», — заявляет молодой папаша.

Роды трудные. Я спихнула Мишку Диденкам, и мы с сыном сутки торчим в приемной роддома. Наконец! Мила присылает записочку, где одни каракули. Девочка крупная, голосистая, шла головкой. Тащили.

Мила и Митенька — хорошие родители. К ребенку вставать не дают. Освободила им на троих большую комнату. Мы с Мишуткой — в моей спальне.

Митя уходит в море через полтора месяца. На сей раз — на полгода. Кусок хлеба у рыбаков и моряков ой! какой нелегкий. Нелегко и ждать. Но люди ко всему привыкают.

Мы живем с Милой и двумя детьми покойно и даже весело. Красногорские папаша с мамашей, наверно, забыли, что и у них есть сын. Маня с Сашей даже денег никаких на Мишку не присылают. Всех обеспечивает Митенька. Так растить детей можно. На чужом горбе.

Череда дней, недель, месяцев, лет летит быстро. Олечке, так назвали внучку, уже три года, и Мила поговаривает о работе. Я очень боюсь не справиться с детьми и редактурой. Но что делать? Ей тоже нужно зарабатывать стаж.

У меня впервые в жизни начинаются «игры» с давлением: гипертонические кризы чередуются с гипотоническими. Иду к врачам. Говорят: результат сильного физического и психологического истощения. Надо все бросить и ехать отдыхать. Отдыхать?! А куда детей? Мила жалеет меня и делает все что может, но остаться одна с детьми тоже не в состоянии: слабенькая. Красногорцам все по фигу. Маша витает в каких-то высших физико-космических сферах, Саша приезжает летом на один месяц, чтобы покупаться в море. У Мити рейсы становятся все длинней: только так возможно заработать хорошие деньги.

Лето восемьдесят третьего. Теплое, но дождливое. Уже неделя, как Митя на берегу. Миле дать отпуск обещают только через несколько дней. Тогда втроем они полетят в Баку опять на какое-то торжество. Денег эти поездки стоят неимоверных, но нарушать чужие законы нельзя: обидятся.

Тот день — двенадцатого июля — серый, но теплый. Олечка очень просилась на море. Миша с другом занимался строительством какого-то «самолета». У меня была большая и трудная рукопись.

Олечка с Митей уехали на электричке часов в двенадцать. В Светлогорске были в час. Митя встретил на пляже школьного товарища с женой. Они почему-то не купались, и Митьке не хотелось лезть в воду, но Оля канючила. Она плескалась совсем около берега, когда Митя все-таки решил искупаться. Вдвоем долго барахтались на мелководье, когда Володя, друг, следивший за ними, вдруг не увидел их голов. Он бросился в воду, но их нигде не было. Володя вышел на берег, стал звать. Море их как-будто растворило. Все это потом рассказывал сам Владимир. Спасателей с масками и ластами поблизости не было. Дети мои растаяли…

Володя появился в нашем доме в десять вечера. Это я запомнила. Сразу чутьем, сердцем поняла, что детей больше нет. На сей раз реакция моя была такова, что не могла подняться с постели, хотя усилия предпринимала колоссальные. Валилась и теряла сознание. Потому все делали без меня. А делали следующее: утром водолазы обследовали дно участка, где они купались, и нашли две глубокие ямы. Прошли большое расстояние вдоль берега по течению. Пусто. Ничего. Спасатели не знали, что делать дальше.

Олю и Митю нашли случайно, на четвертый день, около Пионерска, почти на берегу. Почему их туда отнесло — непонятно.

Опять дверь в квартиру не закрывалась, опять шли и шли люди. Мила держалась мужественно, а я все не могла оторвать голову от подушки. Что делали со мной врачи — не знаю.

Хоронили ребят на пятый день. Домой не заносили. Поставили скамьи с гробами на улице. Почему-то они лежали в гробах, как жених и невеста: на Мите был черный костюм и белая сорочка с галстуком, чего он никогда не носил, на Олечке — белое подвенечное платье, прикрывавшее ножки. Вокруг головы — белые бумажные цветы. Меня чем-то накачали и вывели. Было огромное количество народа и очень тихо. Иногда в тишине раздавались всхлипывания. У меня слез опять не было…

Их похоронили рядом с тобой, Мишенька. Так они, деточки мои, и сегодня лежат, а я от вас далеко, очень далеко…

Была, была причина гибели Олечки и Мити. В семьдесят восьмом — Олечке было шесть лет — с ней случился первый припадок. Настоящий, эпилептический. Врачи сказали: последствия родовой травмы. Припадки были довольно частыми. Мы возили ее к врачам и в Москву, и в Ленинград.

В тот роковой день припадок случился в воде. Она вцепилась в Митину шею, ручки ее сомкнулись как клещи, и она придушила Митю, не дав ему ни спасти себя, ни спастись самому. Патологоанатом сказал, что у Мити были следы удушения на шее.

Господи! За что, за что покарала снова судьба? Чем провинился ребенок? Она была такой красивой и умной. И Митенька ушел так рано. Тридцать три года. Сколько еще доброго и полезного мог бы сделать. Он был очень порядочным — весь в отца. Так хотел жить, работать. Без моря не мог. Все напевал песню, которую пел Георг Отс: «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно». Не получилось взаимности, не получилось… Трогательный, наивный и очень добрый человек. С сестрой Марией они были разными — как будто не от одних матери и отца. Наташка, первая Митина любовь, говорят, сильно убивалась, хотя была уже замужем и имела ребенка.

Оставшись в тридцать два года без дочери и мужа, Мила повела себя достойно, сказав мне: «Я хотела бы быть с вами. Я — Радина». Мы прожили с ней вместе двадцать долгих лет и никогда, никогда не ссорились. Ее, красивую женщину, конечно же, сватали, но она до сих пор верна Митиной памяти.

Миша, внук, рос тихим, задумчивым. В первый класс пошел в Подмосковье. Был очень болезненным. Мне не нравилось, как родители его воспитывают, но что могла поделать? Теперь бывали вместе только летом, когда на два месяца его привозили в Калининград. Оказавшись по сути одна, все внимание направила на маму и Раечкину семью. Они нуждались в моей помощи: Рая слегла. Диагноз был самый страшный. Сестре не очень повезло с мужем. Николай все время «болтался» в море: ходил старпомом на большом корабле, а приходя, просаживал деньги в кабаках и по бабам. Старший сын Сереженька был инвалидом первой группы, младший Андрей учился в мореходке. Мама около них выбивалась из сил. Рая умирала долго и мучительно. Мы делали все что могли.

Начиная с восемьдесят пятого года стала распадаться рыбная промышленность Калининграда. Мои авторы из АтлантНИРО уже не только говорили, а кричали об этом. В рыбных конторах, на флоте денег не платили или платили так плохо, что впору было побираться. Короче — творилось что-то невообразимое. Мой портфель рукописей пришел в окончательный упадок: никто ничего не хотел, не мог. Люди не знали, что будет завтра.

Часто говорят: в распаде Союза виноват Ельцин. И действительно, он так рвался к власти, что плевать ему было на Союз. Подталкивал, конечно, и Запад: зачем Западу нужен был сильный конкурент. Но толкали к распаду и внутренние национальные элиты. Им хотелось стать полновластными хозяевами своих территорий. Со стороны литовцев, латышей, в частности, их рыбных начальников, это здорово чувствовалось. Об этом ты говорил еще в начале семидесятых. Но главное все-таки заключалось в том, что в постсталинскую эпоху Союз исчерпал свой потенциал модернизации. Страна по многим параметрам стала неконкурентоспособной, и это, к сожалению, продолжается до сих пор. Было понятно, что государство двигается в тупик, катится в пропасть. Мы ушли от старых фальшивых правил, избавились от них, но никаких новых, нормальных, органичных не придумали. Освободившись от внешнего диктата, оказались не свободны от самих себя. Машина самодеградации заработала на полную мощность, поражая общество все основательней. Бездуховность привлекательнее, чем сложный путь самоочищения. Подняли «железный занавес», отделявший от внешнего мира, но не извлекли красный клин, вбитый после Октября и оторвавший нас от собственных корней. Я часто думаю, что делал бы ты во все это безвременье, и даже радуюсь: тебе не приходится это видеть и переживать.

Теперь, когда моя «рыбкина» литература оказалась никому не нужной, мне стали совать редактировать всякую белиберду. Но работать было надо — без денег не проживешь.

Борис Петрович Диденко тоже оказался не готов к перестройке. В обкоме намекнули, да прямо сказали: пора уходить на пенсию. Командовать всем стала баба, баба неплохая, своя, бывший техред. Но все-таки баба…

Конец восьмидесятых и начало девяностых жили с Милой, «тихонько притаившись». В эти годы, по-моему, никто не знал, что с ним будет завтра. Мои дела продолжали оставаться невеселыми: очень слабел Сереженька, Раин сын, хотя, выучившись в университете и став юристом, продолжал заниматься частной практикой.

Сережа заболел в шесть месяцев. Рая его везде лечила, возила в Ленинград к профессорам. Делали несколько операций, и в особом аппарате он стал ходить даже без палочки. Ухаживала за ним бабушка Полина Владимировна. Шла на любые лишения, лишь бы внуку было хорошо. И полы мыла в подъездах, когда не стало Раечки, перебирала по сортам янтарь, не говоря о всяком другом обслуживании внука. Но воспитала его духовно: был Сережа верующим, добрым, не озлобленным. Прилежно учился, лежа на животе. Стал брать юридическую работу и справлялся с нею прекрасно. Был красив и полноценен как мужчина.

Первый раз влюбился в девочку-студентку, работавшую корректором в издательстве. Она была не калининградкой. Ей нужны была квартира и прописка. И ей нужен был Николай, отец, а не сын — Сережа. Колька тогда еще ходил старпомом в море. Я поняла это очень скоро и расстроила треугольник. Мама ничего не подозревала и все принимала за чистую монету. Потом крутились вокруг парня еще какие-то колясочницы, но я всех отметала: кто бы стал ухаживать за двумя инвалидами?

И тут появилась Гуля — молодая женщина-казашка, с которой случилось несчастье: на остановке ее сбил грузовик и переломал позвоночник. За два месяца до случившегося она родила здоровую девочку Яну от законного мужа — еврея Димки. Димкины родители заставили сына отказаться от жены и дочери, и все они очень быстро укатили в Израиль. Гуля осталась одна в чужом городе, в общаге. Яночку забрала мать Гули, приехавшая из Казахстана.

Гуля от кого-то услыхала о Сереже и пришла к Васильевым сама. Пришла и больше не ушла. Вся она, перекалеченная, обслуживала себя, делала все в доме, была умна. Образования высшего не имела, но собиралась поступать в университет. И действительно поступила, блестяще его окончив. Она стала хорошей женой Сереже. Привезла Яночку. Сережа удочерил ребенка, и между ними возникла чудная любовь. Сейчас, когда Сережи уже нет много лет — умер от сердечного приступа, неожиданно явился Димка — родной Янин отец. Стал добиваться расположения дочери, но Яна сказала: «У меня был только один отец — Сергей Николаевич Васильев».

Так что познал, познал Сереженька счастье, хоть и был инвалидом. Когда все по-людски — счастье приходит.

Слабела и мама: ей шел восемьдесят седьмой. Их обоих, Сережи и мамы, не стало в один год — девяностый. Могилки все прибавлялись. Я стала задумываться, что же делать: мне шел шестьдесят четвертый и, кроме Милы, никого в Калининграде не оставалось.

IX

Я думала: разъедемся с Милой — она устроит свою жизнь. Заранее скажу: ничего из этого не вышло. Мила тоже однолюбка, а Митю она любила.

Многие знакомые стали говорить: Лида, вам надо перебираться ближе к дочери: дочь есть дочь. В девяносто шестом, уйдя на пенсию — мне стукнуло семьдесят три, начала хлопоты по продаже квартиры. Продавцами мы с Милой оказались аховыми, и нас чуть не облапошили, но, слава Богу, все обошлось. За вырученные деньги купили Миле однокомнатную, а оставшиеся деньги повезла в Красногорск. Привезенной суммы едва хватило на однокомнатную в такой хрущобе-трущобе, что только вот сейчас вывела тараканов.

Что встретило в Красногорске? Невеселая обстановка, Мишенька, невеселая. Ребята жили в маленькой двухкомнатной квартирке. Под окнами — винный магазин. Он и сейчас там. Отсюда все «приятности». Миша учился в авиационном институте, подрабатывал на компьютере. Саша продолжал трудиться на заводе, куда их с Таней распределили после окончания института, а Маша… Маша ушла в монастырь. Нет, не постриглась в монахини. Просто стала работать в монастыре бухгалтером. Не знаю, почему это сделала. Мне сказала: «Хочу быть ближе к Богу». Я-то считаю, что к Богу можно быть ближе, работая в любой области, но таков был ее выбор. Она резко изменила внешний облик: носила юбки до пола и повязывала голову платком. Молодая женщина — не употребляла никакой косметики. Губки ее были всегда поджаты. В разговоре стала совсем нетерпима. С Сашей у них начались нелады.

Я истинно верую в нашего Господа Иисуса Христа. Иисус строг, суров. От него исходит сила. Он резко обличает власть имущих. Он не искатель истины. Он — сама истина. Он и явился для того на землю, чтобы человек понял, постиг, почувствовал, увидел свое богоподобие. Чтобы перед человеком открылось окно в вечность. Но все-таки, все-таки иногда рождается в человеке вопрос: почему Иисус, придя на землю искупить наши грехи, оставил нас в них погрязшими, почему, придя просветить людей светом истины, так и не вывел человека из мрака заблуждения?

Христос, как говорили ветхозаветные пророки, возвысился над соблазном «божественного деспотизма». Он пришел без атрибутов божественного властелина, потому что родился и вырос среди бедняков. Христос никогда не совершал над людскими душами никакого насилия. И шел по земле не как триумфатор, а как человек гонимый, отверженный, окруженный стеной непонимания. И его не поддерживали ни религиозные, ни светские авторитеты.

Считаю, человек создал Бога. От многобожия к единому Богу — вот путь, которым шло человечество на протяжении тысячелетий существования. Только Иисус — самый высший для меня авторитет. Только ему могу рассказать все самое сокровенное, попросить совета и прощения. Люблю намоленные храмы. Люблю за то, что люди приносят в них свои радости, печали, горести, сомнения, покаяние.

В чем вижу позитив религии? Она помогает сформулировать и внедрить в жизнь людей нормы их поведения. Заповеди Христовы — то лучшее, что было создано. Заповеди в других религиях почти ничем не отличаются. Хотя они, эти нормы, существовали в обществе и ранее, спонтанно, так как без их выполнения род, семья, племя не смогли бы выжить, заслуги религии состояли в их обобщении и придании им обязательного для исполнения характера.

Религия помогла объединить разноплеменные группы людей в крупные сообщества с едиными нормами, обрядами, подчинением.

Религия помогла создать единое божество в виде Бога, его Сына и Духа взамен признания многочисленных божеств, отвечающих за различные сферы жизни людей.

Религия признала — хоть и поздно! — вред средневекового образа жизни, когда сжигали людей на кострах за ересь.

Не согласна с Марксом, который говорил, что религия — опиум для народа. Не согласна с Лениным, который писал, что религия — один из видов духовного гнета. Это не так.

Куда бежит человек, когда ему очень плохо? В храм. В храм, чтобы помолиться, попросить прощения и спасения у Господа.

Но… Правда и то, что религия веками, десятилетиями уничтожала людей за иноверие и атеизм. Церковные иерархи — сверху донизу — сумели быстро бюрократизироваться и не желали менять косные обряды, не учитывали изменений в сознании человека. Кто не хотел встать в общий строй — того по ушам, а то и на костер.

Священнослужители себе прощали и прощают все грехи, которые не прощают мирянам. На устах у них — елей, на деле… бывает и подлянка.

На рубеже позапрошлого и прошлого веков возник кризис веры, когда христианские чаяния Царства Божия были заменены другой религией — верой в прогресс. Эта новая религия говорила: развитие науки, техники, просвещения, социальных институтов сделают человека счастливым. Ну и что? Прогнозам не суждено было сбыться. Напротив, пришли к мировым войнам и тем неурядицам и катаклизмам, которые теперь имеем. Конечно, наука помогает людям в жизни, но и религия дает утешение, в котором современный человек очень нуждается.

Очень часто святые отцы хотят узурпировать светскую власть, распространить свое влияние на образование людей, их культуру. А главный грех вижу в стяжательстве. Когда золото, богатство храмов, одеяний затмевают бедность, нищету и убожество жилищ, сердце обливается кровью, и одна мысль пронизывает душу: как это допускает Господь?..

А потому — люблю и верую только в Иисуса Христа и Пречистую Деву Марию. Они — опора всего сущего. А священник любого ранга — прежде всего, человек и, как каждый, грешен.

Апостол Павел призывал к непрестанной молитве. Непрестанно не молюсь, но всегдашнее помятование о Нем, Его присутствии в жизни помогает превозмогать тяготы, делает более совершенной радость, скрашивает беду.

А вот почему у Миши, внука моего, несмотря на то, что и сам верующий, и мать, и бабка верующие, все так получилось, не знаю. Считаю его положительным, неглупым. Не имея до женитьбы сексуального опыта и влюбившись в девушку-сослуживицу Джулию, испоганил свою жизнь. Попался крепко. Ему было не мало — тридцать лет. Парил на крылышках, и мы радовались его счастью. Но счастье оказалось недолгим. Когда привел Джулию знакомиться, сразу поняли: перед нами не невинная девица, а очень опытная женщина, которая решила женить Мишку на себе.

Отговорить парня было невозможно: сумела покорить своим умением… Единственное, от чего все-таки отговорили, — венчание. Молодые расписались. И тут невинная девушка призналась, что у нее есть пятилетняя дочь, которая пока находится у ее матери. Мишка, ничуть не смутившись, сказал с воодушевлением: «Усыновляю!»

Да-а-а, жизнь преподносит сюрпризы… Почему? За что? Не знаю. Только Джулька оказалась стервой, каких свет не видывал, и устроила всем такую жизнь, что непонятно, чем кончится. И кончится ли вообще. Во-первых, конечно же, сразу забеременела и родила дочку, внучку и правнучку Катю. Девочка, слава Богу, получилась нормальная: с ручками, ножками, развивается хорошо: Джулька — здоровая баба. Во-вторых, сразу же привезла свою Миру, которая оказалась красивым, разумным, ругающимся матом ребенком. Видно, там, где воспитывалась, мат был в обиходе. В-третьих, сразу же после рождения Кати дала Мишке отставку, так, видимо, оскорбив его в сексуальном отношении, что он заявил отцу: «Жить с этой проституткой не буду».

Таким образом, имеем расколотую семью, в которой одна сторона — Михаил — не разводится, потому что боится шантажа: Джулька будет шантажировать ребенком. С другой стороны, Джульке развод не нужен, потому что Миша снимает ей двухкомнатную квартиру, обувает, одевает, кормит, лечит — все за свои кровные. А от нее слышим лишь одно: «Деньги!.. Деньги!.. Деньги!..» Сама Джулькина мать как-то в гневе сказала о дочери: «Да она валютная проститутка».

В такой вот омут попал наш Михаил. Но если бы это было все. Подрастает девица Мира, которой, несмотря на десятилетний возраст, тоже нужны деньги, и, если Миша перестает их давать, посылает его куда подальше.

Мария, ушедшая с работы из монастыря — ее выгнал отец Амвросий, настоятель (за что выгнал, не пойму) приняла Мишку снова в свой дом и, конечно же, ненавидит Джульку. Джулька платит ей тем же. Что делать? Единственная пока отрада — Катечка, которой скоро будет четыре, и она мило лепечет.

А я поняла: меня никто не жалеет, а только потребляют, потребляют, потребляют. Весь негатив скидывают. Жалеет иногда один Михаил: видно, на каком-то генетическом уровне помнит, что вырастила его. Никого ни в чем нельзя убедить, отыскав какой-то последний аргумент. Его не существует. Убедить ведь может только некий образ, который вызывает душевное потрясение и этим убивает желание возражать.

С людьми вообще творится нечто невообразимое. Еще в прошлом, двадцатом, веке поэтесса писала:

Людские души — души разные,

Не перечислить их, не счесть.

Есть злые, добрые и праздные,

И грозовые души есть.

И правда, люди всевозможных качеств встречаются на пути. Часто думаю: что же представляет собой наш российский народ, о котором одни кричат, что он — самый, самый, другие — весьма посредственного мнения. И вообще, есть ли у наших людей духовность, была ли она, нужна ли она им?

Сейчас и на селе, и в городе много темноты и непотребного невежества. Люди часто неспособны логически мыслить, а ведь еще Кант говорил: отсутствие способности суждения есть, собственно, то, что называют глупостью, и против этого недостатка нет лекарства. Люди стали бесконечно меркантильны и, как писал дедушка Крылов,

Почти у всех во всем один расчет:

Кого кто лучше проведет,

И кто кого хитрей обманет.

Я тоже за то, чтобы быть богатой и здоровой, а не бедной и больной. Какой толк от бедного, забитого, ни к чему не приспособленного? И близким людям, и государству проку мало. Бедность вообще становится искушением для человека, озлобляет его, ввергает в глубину отчаяния и даже подталкивает на преступления. Но у нас дурацкие, никчемные законы, позволяющие существовать дикому разрыву между богатством одних и бедностью других. Эти законы не дают бедным подняться с колен.

Однако виноваты не только законы. Часто, очень часто виноваты сами. Богаты ресурсами и землей, но ведь всем этим надо пользоваться с умом и добрым сердцем. А этого нет. Мы любим сидеть на печке, свесив ножки. А из ничего ничего и бывает. Потому считаю, богатство — не грех, если приобретено праведным путем и если имеющий не забывает о сирых и убогих. Богатство всегда неотделимо от нравственности, если оно стало результатом труда, а труд — долг перед Богом и людьми. Если же стяжание становится смыслом жизни, связано с жестокостью и несправедливостью, — тяжкий грех.

Мы живем так сволочно — да простит меня Господь за это слово! — потому, что выбираем себе, допускаем до власти сволочей, которые по-сволочному нами управляют. Почему так получается? Да потому что, когда это делаем, нам на все наплевать. У нас залиты глаза, мы надеемся на авось. Мы падки на посулы и обещания, для нас не существует нравственного закона. И потом, где взять умных и порядочных? Ведь власть — плоть от плоти мы. А разве мы умны и порядочны?

Мы живем сволочно потому, что патологически ленивы. Разводим руками и говорим: что поделаешь, от нас ничего не зависит. А это неправда. От каждого что-то зависит. Но для этого человек должен быть активен.

Мы живем сволочно потому, что в своих бедах считаем виноватыми не себя, а кого-то другого: злой дух, дядю, а главное — чужих.

Мы живем сволочно потому, что беспутны: пьянствуем, дебоширим, злобствуем. А уж зависть вообще раздирает. Наверно, есть тому объяснение: вековое бескультурье, нехватки, голод, войны. А этому тоже есть объяснение. И так по кругу, по кругу, по кругу…

Мы живем сволочно потому, что в нас сидит что-то такое, что заставляет при огромном богатстве и высоком интеллекте жить трущобно. Кто ответит на этот вопрос, тот, наверно, получит Нобелевскую премию.

Мы живем так, как живем, потому что не выполняем законы Господни, хоть и повесили на грудь кресты.

У меня природное недоверие к любому коллективному мышлению, восприятию, энтузиазму, любви, ненависти. Но… без общей задачи, идеи — можно назвать как угодно — людям, наверно, не прожить. И человек должен быть устремлен в будущее. Без этого индивид впадает в депрессию. Здоровая нация не смотрит, как вчера камень поставила. Она сегодня его ставит. Смотреть назад — значит прекратить творчество, прекратить жизнь.

Мишенька! Голубочек мой! Убили тебя, убили… И Билютин, начальник КГБ, так сказал в тот страшный день. Скоро, очень скоро приду к тебе — мне много лет. Только не лежать нам рядом. Поскупятся, поскупятся ребята, чтобы отвезти и положить там, где лежишь ты. Далеко это, очень далеко. Через две границы, в бывшую Пруссию везти нужно. Не русская это земля, не русская…

Но души наши, Мишенька, все равно вновь объединятся в огромном пространстве. Я верю в это, мой родной, мой ненаглядный…

Господи! Совсем ополоумела старая: с тем светом разговаривала…

2008 г.

Ниночка

Памяти Г. И. Б.

Теперь, когда прошло двадцать шесть лет, когда боль немного поутихла, могу спокойно оценить, найти какое-то объяснение происшедшему. Чем неуютнее чувствует себя человек в быстро меняющемся мире, тем сильнее тоскует по прошлому и страстно тянется к нему. А случилось все в марте восемьдесят второго, но кажется — было вчера.

Я очень ее любила. Нас связывало не совместное времяпрепровождение, не взаимная помощь в делах, не обмен услугами, хотя все это тоже было. Нас связывало нечто иное — стойкая приязнь, основанная на любви и уважении, согласные понятия.

Она была доброй, очень доброй, а нет качества более редкого, чем истинная доброта. Большинство людей, считающих себя добрыми, только снисходительны или слабы.

Она была мягкой. А истинно мягкими могут быть люди только с твердым характером. У остальных кажущаяся мягкость — чаще всего просто слабость, которая легко превращается в озлобленность.

Она была искренней. Мало кто обладает этим качеством. А то, что часто принимаем за искренность, — просто тонкое притворство, цель которого — добиться откровенности окружающих.

Она была прямодушной. Люди слабохарактерные не способны быть прямодушными.

Она была добродетельна. Важнейший признак высоких добродетелей — от самого рождения не знать зависти.

Она — это моя Нина, Ниночка Гринштейн, с которой судьба свела в пятьдесят восьмом — мы были еще молоды.

Нина приехала в Москву из Ростова. Ее приняла и поселила у себя тетка — тетя Тамара, посолыпа. Муж тети — Михаил Андреевич — долгое время был послом в разных странах.

Почему сорвалась Нина в Москву? Тут многое надо объяснить. Она родилась в городе, расположенном на правом — высоком — берегу Дона, в сорока шести километрах от впадения реки в Таганрогский залив Азовского моря. В городе, который взял свое начало с Темерникской таможни, а таможня стояла там, где теперь Кировский проспект. В сентябре 1761 года была здесь основана крепость, названная именем митрополита Дмитрия Ростовского, а слова «на Дону» прибавлены позже, чтобы отличить город от давно существовавшего Ростова Ярославского. В городе, который в 1871 был соединен с Москвой железной дорогой, пролегающей через Харьков. В городе, который начал особенно расти во второй половине XIX века; перед революцией было в нем около двадцати иностранных консульств и торгово-экспертных фирм. В городе, где май — это цветение каштанов и лип, акации и жасмина, ясеня и шаровидного клена. В городе, где на левом — низком — берегу был пляж, а улицы утопали в акации и серебристых липах. В городе, где рынок ломился от анчоуса и азовской хамсы, кефали и ставриды, камбалы и пеламиды. В городе, где спокойно уживались русские и украинцы, евреи и осетины, кабардинцы и адыгейцы, чеченцы, ингуши, армяне.

В этом городе по улице, которая начинается от Темерникского моста, расположенного вблизи вокзала, и тянется на несколько километров, улице, что звалась когда-то Большой Садовой, а потом Энгельса, и ездила в трамвае маленькая девочка Ниночка. На перекрестке Энгельса с Буденновским проспектом, что является архитектурными воротами города, в доме рядом с универмагом жила моя героиня. В доме этом до войны отцу Нины — Григорию Евсеевичу — дали квартиру, потому что был он по тем временам большим начальником — заведовал сельским хозяйством области.

Григорий Евсеевич Гринштейн был родом из Литвы, из-под Вильно. Родители его — обычные обыватели: отец — аптекарь, мать — домохозяйка. К моменту рождения Нины — двадцать четвертому году — стариков уже не было, так что девочка не знала своих бабушку и деда, как не знала их и с материнской стороны — московских купцов.

Григорий Евсеевич был не только начальником, но и красивым, высоким, стройным, окончившим виленское коммерческое училище. В семнадцатом со всей страстностью натуры окунулся в революцию, а за время Советской власти учился и в Институте красной профессуры в Москве и на множестве различных курсов. Был значительно начитан. Жену, Марусю Северову, встретил в столице совсем молоденькой.

По любви сошлись Маруся и Григорий, по любви поехала молодая в Ростов, куда назначили Григория на партийную работу. И уже будучи замужем, окончила фельдшерскую школу, стала работать в больнице. А еще — с малолетства шила и вязала.

Конечно, мало что понимал Григорий в сельском хозяйстве, но очень прилежно учился, прислушивался к тем, кто понимал, а людей вообще уважал. И они платили ему тем же. Нижний Дон был земледельческим районом Северного Кавказа, и две трети земель — пахотные. На юго-востоке — Сальские степи. Там — тонкорунное овцеводство. Сеяли и озимую, и яровую пшеницу, кукурузу и подсолнечник, а перед войной рисовые чеки стали осваивать. Три четверти выращенной пшеницы были твердых сортов. Продавали за границу. И в мясо-молочном животноводстве, и в свиноводстве стал разбираться. Месяцами не вылезал из командировок, а Нина и Мария Алексеевна видели его только в праздники.

Может, из-за того, что редко бывал дома, или из-за чего еще — скорее, от любви друг к другу — в семье были мир и согласие. Но жизнь, как известно, состоит из разных полос, и черная полоса пришла в их дом: в конце тридцать восьмого Григорий Евсеевич заболел. Заболел так, что пришлось везти в Москву на операцию — обнаружили опухоль в правой почке. Четыре месяца семиклассница Нина жила одна и тоже стойко выдержала испытание.

Слабеньким вернулся отец, однако на работу вышел, хотя дали инвалидность. Теперь он уже не мотался по бесконечным командировкам, а сидел в конторе: контора была на Энгельса, в здании бывшей Городской Думы. Здесь находились Северо-Кавказский крайком партии и крайисполком. Засиживался допоздна. Служил в отделе пищевой промышленности, а промышленность была мясная и молочная, мукомольная и маслобойная, консервная и винодельческая. Подолгу засиживался за бумагами и расчетами, потому что не умел, не мог халтурить.

Не был Григорий Евсеевич ни хитрым, ни изворотливым. Потому, когда в ноябре сорок первого немцы в первый раз захватили город, был он при своих складах. И после, когда гроза еще только нависла, и все, кто был пошустрее, отправили свои семьи на восток, да и сами туда драпанули, Григорий Евсеевич и Мария Алексеевна остались на посту: Гринштейна назначили начальником над всеми продовольственными складами города, Марию Алексеевну — старшей сестрой: больница стала госпиталем. Нина — ей только исполнилось семнадцать — рвалась на фронт. Не брали.

Первый раз немцы держали город всего семь дней. Григорий Евсеевич с помощником, навесив на склады замки, вынужден был скрываться: внешность его красноречиво говорила о национальной принадлежности. Нина была похожа на отца, поэтому Мария Алексеевна под покровом ночи отвела их в Нахичевань — пригород Ростова. Там, в маленьком домике, утопающем в зелени, которая в ноябре, правда, вся облетела, Нина с отцом и скрывалась семь долгих дней, пока не вернулись наши. В домике жила девушка — даже девочка — Флёра, сослуживица Марии Алексеевны.

После семидневного пленения наивный Гринштейн и его семья полагали, что теперь уже все позади: люди тогда не думали, что война растянется на долгих четыре года. Григорий Евсеевич и Мария Алексеевна продолжали дневать и ночевать на работе, Нина пошла в последний — десятый — класс, хотя занятия были нерегулярными: почти все учителя уехали.

Двадцать третьего июля сорок второго город снова захватили немцы. И уже не семь дней, а долгих семь месяцев люди оставались под оккупацией. Для семьи Гринштейнов все сложилось трагически.

* * *

В день оккупации, двадцать третьего июля, отправила Мария Алексеевна мужа и дочь из города. За плечами у них были небольшие рюкзаки. Они должны были пробираться на восток. Нина потом говорила, что плохо помнила дорогу, потому что самолеты на бреющем полете вели непрерывный огонь. Людей шло много. Мост, по которому должны были перейти на левый берег Дона, разбомбили. Реку надо было переплывать. Оба хорошо плавали, и Григорий Евсеевич приказал Нине плыть впереди. Летающие на малой высоте немцы видели плывущих, стреляли и, пройдясь несколько раз над рекой, заставили многих пойти на дно. На дно ушел и Григорий Евсеевич. Когда Нина обернулась, чтобы посмотреть, плывет ли отец, головы его уже не было…

Плохо помнила Нина, как добралась до какой-то станицы и несколько дней пролежала в жару у станичников за печью. Потом ей сказали, что должна уйти. Она стала пробираться обратно в город. Другого пути не было. Дойдя на четвертый или пятый день — в голове все путалось — до дома, рухнула на пороге: узнать ее было невозможно.

Теперь совсем не выходила. Паспорт, который получила в сороковом и где в графе «национальность» было написано «еврейка», они порвали и выбросили. Нина взяла национальность отца, потому что считала, что, будучи Гринштейн и имея еврейскую внешность, не должна писать другой национальности. Да и отца любила.

Но не помогло уничтожение паспорта. В один из дней — мать вернулась с работы пораньше — они все же решили выйти вместе: в доме совсем не было еды. На рынке тут же подошел человек с повязкой полицая на рукаве, потребовал документы. Мария Алексеевна достала свой паспорт, сказала, что Нина его еще не имеет: девушка была так худа, что не выглядела семнадцатилетней. Но полицай, проговорив «Ваша дочь — еврейка», подозвал еще одного с такой же повязкой. Их повели в участок — бывшее отделение милиции, продержали два часа. Потом пришла черная крытая машина. Их повезли. Везли долго. Долго и вели по какому-то длинному коридору и заперли в комнате, где наверху было зарешеченное окно, а в углу — унитаз, у стены — топчан. Топчан был покрыт серым одеялом. Только через какое-то время поняли, что оказались в тюрьме.

Сколько пробыли в камере, Нина не помнила: время перестало существовать. Оно потеряло счет и ценность. Иногда окошечко в двери открывалось, и чья-то мужская рука протягивала кружку воды и кусок хлеба. Видимо, тюремщики считали, что в камере один человек. Нина вспоминала, что все время спала — так сработал тогда ее организм. Только временами крутилась в мозгу когда-то где-то услышанная песенка:

А ну-ка, парень, подними повыше ворот,

Подними повыше ворот и держись.

Черный ворон, черный ворон, черный ворон

Переехал твою маленькую жизнь…

Наверно, прошло не менее семи дней, пока однажды в камеру вошел человек, видно, надзиратель, и злым голосом приказал: «Северова с дочкой — на выход!»

Они снова шли по длинному коридору. Их завели в комнату, где были только письменный стол и два стула. На одном сидел напомаженный человек: волосы у него очень блестели. На нем был серый китель с накладными карманами, белая сорочка и галстук. Лицо было холеным. Напомаженный показал на надзирателя и сказал: «Господин Марков говорит (они узнают, что надзиратель — господин Марков), что вы, мадам Северова, лояльны к новой власти, ну, а ваша дочь…» «И тут, — рассказывала Нина, — я совершенно обалдеваю: мама перебивает напомаженного и, задыхаясь, произносит: „Моя дочь — Нина Васильевна Северова. Ее отец в двадцать третьем уехал за границу. Она родилась уже без него. Гринштейн — отчим…“» «Мама говорит, — продолжала Нина, — все это залпом. Я пытаюсь что-то вякнуть, но она так смотрит на меня, что я прикусываю язык. И тут же вспоминаю: вчера рано утром — светало — она рылась в своей сумочке, а потом что-то рвала на мелкие кусочки и бросала в унитаз. Наверно, это была моя метрика. Напомаженный еще что-то спрашивает. Мама отвечает ровным голосом». Их снова ведут по длинному коридору, и в камере Мария Алексеевна долго молчит, потом начинает плакать. Плачет до самого вечера.

Через два дня их снова вызывают, и Марков вновь злым голосом командует: «Северова с дочерью — на выход!» Снова заводят к напомаженному, он смотрит на них пристально: «Господин Марков ручается за вас. Надеемся, будете работать на новую власть». С этими словами — понимай как хочешь — Марков выводит их в коридор, потом они идут еще по одному длинному коридору и, наконец, по двору. Солнце ослепляет. Марков вводит их в тюремную проходную и буквально выталкивает в спину. Они слышат едва произнесенное: «Ни в коем случае не возвращайтесь домой». И бегут. Бегут по закоулкам, по задворкам. Бегут в Нахичевань. И уже там долгими бессонными ночами гадают, кто же такие Марков и напомаженный. Приходят к единственному выводу: это знакомые отца; они знали, знали отца, уважали его, а потому решили спасти их. Мария Алексеевна, конечно же, ни на минуту не оставила бы дочь, и они погибли бы вместе, как погибли в городе сорок тысяч уничтоженных в период оккупации. Пятьдесят три тысячи были угнаны в Германию.

Рассказывая об этом, Нина плакала: «Мы предали, предали папу…» На что я отвечала: «Если бы „оттуда“ Григорий Евсеевич мог оценить ситуацию, он бы одобрил то, что сделала твоя мать. Это не предательство».

«Знаешь, — говорила Нина, — страх гнал все дальше и дальше, а солнце было такое яркое, так все высвечивало, что, казалось, будто мы на сковородке. Вот сейчас нагонят, настигнут, прихлопнут… После войны, когда на тех, кто остался, смотрели косо, все думала: как, как же мы могли не уехать? Почему не эвакуировались? Но, вспоминая, что отец был инвалидом второй группы и делал все, чтобы с вверенных ему складов до пылинки досталось родной Красной Армии, а мать — с распухшими ногами — была день и ночь в госпитале, понимала: мы — козявки. Мы не были нужны Советской власти. Чхать она на нас хотела, а потому — ни в чем не виноваты. Вина уходила».

* * *

Нахичевань — пригород Ростова. Домики были покрыты татарской черепицей — желобчатой. Теперь крыши железные. В одном из таких домиков и жила Флёра — девушка-татарка из-под Казани, приехавшая к тетке в тридцать девятом. Тетка сильно болела и вскоре умерла. Флёра осталась одна. Она поступила санитаркой в больницу, и вот тут судьба свела ее с Марией Алексеевной. Девушка была смышленой, и Мария Алексеевна в сороковом устроила ее в медицинское училище: семилетку Флёра закончила — хоть и татарскую. Мария Алексеевна опекала девочку: как и Нине, ей было семнадцать.

Теперь, когда наступили лихие дни, Флёра стала спасать своих покровителей, делая все с полным чистосердечием, прямодушием и даже отвагой. Она была маленького роста, но крепкая, и, натянув на самые брови платок, бегала в город: взять какие-то вещи в квартире, на рынок за едой. Откуда были деньги? Флёра и тут постаралась: съездила в недалекую станицу, сговорилась с зажиточной семьей, державшей овец. Объяснила, что будет брать в кредит шерсть и вязать кофты. Кофты отдавать им же, а платить — сколько смогут. Не обманули сельчане, не обидели.

И днем, и поздними вечерами, при коптилке, пряла Мария Алексеевна бесконечную пряжу на прялке, оставшейся от Флёриной тетки, а девочки вязали. Это была изнурительная работа, но она давала смысл их существованию. И хлеб. Если бы не кофты — погибли…

Ах, Флёра, Флёра! Как пела она свои татарские песни!..

Соялгэнсен чатта баганага,

Яфрак тосле сары йозлэрен.

Кызманмыйча кунелем чыдый алмый,

Бигрэк монлы карый кузлэрен.

Это была очень грустная песня на слова Тукая. Обращаясь к опозоренной девушке, поэт говорил:

Словно листья желты твои щеки,

Ты стоишь на углу у столба…

Погляжу — и сжимается сердце,

Как печальна такая судьба!

Подлый бай, пьяница и развратник, опозорил девушку, а сердце Тукая разрывалось в горькой скорби о ее судьбе.

Флёра часто пела по-татарски и не всегда переводила, но Нине и Марии Алексеевне казалось, они понимают. Понимали сердцем.

Ах, Флёра, Флёра! Какой храброй и отважной она была! Пятнадцатого-семнадцатого февраля, незадолго до освобождения, сильно стреляли. Нина и Мария Алексеевна умоляли ее никуда не ходить, но в доме совсем не осталось еды, и она пошла — храбрый маленький солдатик. Они нашли ее поздно вечером недалеко от рынка: пуля прошла через сердце.

Тут же, под покровом ночи, наняв какого-то мужика с телегой, привезли Флёру на нахичеваньское кладбище. Мужик вырыл могилу. Они опустили тело без гроба — в простыне…

Прожив еще два дня в Нахичевани, вернулись домой, а двадцатого февраля сорок третьего гудок на заводе «Красный моряк» известил, что город свободен.

* * *

В сороковом, перед войной, к Нине пришла любовь. Сразу оговорюсь: не теперешняя — постельная. Это было чистое и свободное чувство, свободное от влияния других страстей, которые таятся в глубине нас и часто неведомы нам самим. Это была любовь, которая делает человека Богом, которая укрепляет слабое и возвышает низкое, идеализируя существующее. Это была любовь, которая постоянно пьянит, ибо есть горячка сердца. Объектом любви был Костя Бжезовский.

Бжезовские жили этажом выше, и Казимир Александрович, отец Кости, командовал промышленностью города. Костя был единственным сыном — синеглазым шляхтичем. Конечно, Бжезовские были обрусевшие, но порода была видна. Не влюбиться в такого было невозможно, если еще учесть, что он был прекрасно воспитан и играл на фортепьяно. Разница в три года, видно, не имела для молодых значения: Нина была умна и начитанна.

Еще в октябре сорок первого Костя, окончивший два курса университета, ушел на фронт и теперь, вернувшись после Нахичевани домой, Нина, как птичка, вспорхнула наверх к Бжезовским. Дверь была заперта и даже опечатана. Она поняла: Бжезовские уехали. Ее ящик для писем был пуст.

Пошла жизнь без отца, без всего, что составляло ее суть до войны. Мария фотографии Нинино лицо. Она — в гимнастерке. На работе, как и мать, бывала с раннего утра до вечера: город был разрушен, люди начали возвращаться.

Алексеевна вернулась в госпиталь, работала в две смены. Нина обратилась в райком комсомола, попросила работы. Поняв, что девушка грамотная, ее направили в милицию.

Бжезовские вернулись только к концу сорок третьего. Нина узнала, что Костя жив, воюет, был несколько раз ранен. Писем от Константина ей не было.

Летом сорок третьего открылась первая вечерняя школа, и Нина экстерном сдала за десятый класс. Математика всегда шла хорошо, а потому осенью сорок третьего поступила в университет на физмат, но милицию не бросила: начальство разрешило посещать лекции, без которых нельзя было обойтись. И хотя мысли о Косте не отпускали почти никогда, сидеть и рыдать, почему не пишет, было некогда.

Весной сорок восьмого, блестяще защитив диплом, перешла на работу в открывшееся секретное НИИ: очень нужны были хорошие математики. А осенью сорок седьмого вернулся Костя. Он хромал, ходил с палочкой, Нину чуждался, хотя несколько раз все же заходил. Разговоры были обо всем, но только не о чувствах. И разгадка обнаружилась: Костя был женат. Он женился на фронте: она была медсестрой. Вскоре Луиза — так звали Костину жену — приехала с годовалой девочкой, очень похожей на отца, а он, восстановившись в университете на заочное, завербовался на Север. Судьба свела их с Ниной еще раз через несколько лет. Костя был очень потускневшим, видно, больным и даже каким-то опустившимся. За Ниной в это время ухаживал сослуживец Даниил.

* * *

Теперь передо мной другая фотография. После смерти Марии Алексеевны мне достался их фотоархив и Нинин портрет, написанный маслом тетей Тамарой, известной художницей. На фотографии Нина в длинном белом платье с букетом цветов.

Маленький, щуплый, курчавый Даниил кажется рядом с ней подростком. Он был старше Нины на восемь лет и еще до войны окончил физмат. С фронта вернулся в приличной сохранности и, видно, Нина ему очень нравилась. Она же… Уживчивый Даниил прекрасно сдружился с тещей, но Нининой любви это не прибавило. А через полгода случилось несчастье: подняв бак с кипящим бельем, она получила выкидыш. Беременности было два месяца. Кровь хлынула потоком. Врач, делавший чистку, сказал: детей не будет.

В октябре пятьдесят первого Даниилу сделали интересное и выгодное предложение: контракт на пять лет в Китай. Только дурак мог от такого отказаться. Надо было срочно оформлять документы, но Нина сказала: нет… Были долгие уговоры, даже слезы (Даниил однажды заплакал), но Нина не изменила своего решения. Через много лет объяснила: «Когда погиб ребенок, поняла: без любви, без детей, без мамы жить не смогу. Не потяну: душе не было за что зацепиться. И ему ничего не дам». Официально все объяснили тем, что Нине надо пройти длительный курс лечения, она приедет позже.

Развод оформили только через три года, когда Даниил приехал в отпуск. Нине показалось, что у него уже была женщина.

Многие чувствуют себя одинокими в окружении людей. Огромная часть человечества непредрасположена к одиночеству. Это — тягостное, болезненное чувство. И лекарство от него — либо брак, либо работа, захватывающая, интересная. Такая работа у Нины была. И были еще книги, Дом ученых, куда каждую неделю ходила на симфонические концерты. Конечно, двоим лучше, и горе одному, когда упадет, а поднять некому, как сказано в Екклесиасте, но жить не любя не хотела. Да и не была уж совсем одинока: была мать — мать-друг, мать-советчица. Так что не так уж все было плохо, пока не появился Василий — Васька…

Он въехал в квартиру напротив где-то в пятьдесят шестом и однажды, вежливо постучавшись, принес цветы, конфеты, вино. Было Василию Арсеньевичу Безбородько лет за сорок. Бывший фронтовик, он теперь заведовал областной транспортной конторой, но не обладал продвинутым интеллектом. Однако вел себя вполне пристойно, и Мария Алексеевна однажды даже сказала: «Приходите еще…»

Сосед затеял грандиозный ремонт, предлагал и Гринштейнам-Северовым учинить такой же, увешал почему-то все стены своей квартиры зеркалами. Был разведен, но однажды проговорился: жена сбежала, пока он воевал. Мария Алексеевна, конечно же, очень жалела соседа, и все было бы ничего, если бы однажды он не постучался ночью — в час или два. Был мертвецки пьян, бледен, испарина выступала на лбу. Требовал, чтобы Нина пошла к нему.

Хотя Ростов и большой город, но жили они в центре, где обитал определенный круг людей. Учинять скандал, вызывать милицию было стыдно, и тогда Мария Алексеевна отдала себя на заклание: пошла к соседу и чуть ли не всю ночь проуговаривала его лечь и успокоиться. Наутро Василий ничего не помнил, и когда Нина, впустив его только в прихожую, начала выговаривать, очень виновато извинялся и почему-то улыбался.

Это стало периодически повторяться. Жаловаться в парторганы, как тогда было принято, они не хотели: себя замараешь и ничего не добьешься. Понимали: человек болен, очень болен — психически. Пожалуйся — он слетит с работы. Но и самим было невмочь, а потому летом, взяв отпуск, Нина поехала в Москву к тете Тамаре, бывшей посольше, художнице, умнице, которая сказала, как отрубила: «Меняться!..»

Однако вышло все не так уж быстро: обмен длился почти год и нервов стоил значительных. Но уже через год была двадцатиметровая комната на Большой Дорогомиловской, а соседкой оказалась старенькая старушка.

В Москве Нину не взяли на работу в «почтовый ящик», аналогичный ростовскому: помешал «пятый пункт». Но все обустроилось: взяли в школу математиком, и она нашла себя. Не знавшая материнства, ее душа потянулась к детям. Дети ответили бескорыстной любовью. Она вела математику в старших классах, и все годы ее ученики неизменно занимали самые престижные места на математических олимпиадах. Хотя проработала в педагогике не столько, сколько другие, хотя и имела «пятый пункт», ей было присвоено звание Заслуженного учителя Республики. Вот и сейчас, когда пишу эти строки и смотрю на старые фотографии, вижу Нину с ребятами на майской демонстрации. С каким обожанием, как преданно относились к ней дети…

Наше знакомство произошло в пятьдесят восьмом — тесное, долгое, до конца… До самого конца… Мы оказались рядом в седьмом ряду партера, в Большом зале Консерватории. Исполняли «Героическую» симфонию Бетховена. В перерыве обменялись оценкой исполнения и какими-то сведениями, памятуя, что «Героическая» была написана для Бонапарта и первоначально даже называлась «Бонапарт», но, узнав о короновании Наполеона и придя оттого в бешенство, Бетховен переименовал ее и уже много позже говорил, что, предвидев бесславный конец своего кумира, написал похоронный марш. После концерта, одеваясь, вдруг обнаружили, что ехать нам в одну сторону. Дали друг другу телефоны. Не знаю, что притягивает человека к человеку, но это был тот случай. Конечно, чтобы узнать другого, надо изучить его не по словам, а по делам, ибо, когда говорим — надеваем маску, когда действуем — вынуждены ее снять. Но уже по телефонным разговорам поняла: Нина — человек большого ума. Люди мелкого ума чувствительны к обидам. Умные все замечают, но ни на что не обижаются. Я чувствовала ее очень ясный разум, причем ум не прятался за общепринятые правила. Она была открытой. Как и дети в школе, я потянулась к ней.

Наши встречи стали частыми. Оказалось, Нина прекрасно играет на гитаре и хорошо поет, а потому мы пели и ахматовское:

Я пью за разоренный дом,

За злую жизнь мою,

За одиночество вдвоем

И за тебя я пью, —

За ложь меня предавших губ,

За мертвый холод глаз,

За то, что мир жесток и груб,

За то, что Бог не спас…

И «жестокие» романсы:

Вот умчался поезд, рельсы отзвенели,

Милый мой уехал, быть может, навсегда.

И с тоской немою вслед ему глядели

Черные ресницы, черные глаза…

А «Голуби»:

Жил в Ростове Витя Черевичный,

В школе он отлично успевал,

И в свободный час всегда обычно

Голубей любимых выпускал. —

Нина пела одна, причем всегда со слезами: видно, вспоминала лето сорок второго, Дон, переправу и отца…

Нет, нет! Не в каком-то извращенном смысле мы стали близки. Стали близки духовно, часами обо всем разговаривая.

Нина была еврейкой и по виду, и по паспорту. Семитская кровь Григория Евсеевича перебила русскую Марии Алексеевны. Она носила фамилию Гринштейн и считала зазорным скрывать свое еврейство. С темными вьющимися волосами, высокая, стройная, имела еврейские глаза. Не знаю, не умею этого объяснить, но глаза бывают еврейскими. Иногда они загорались, как звездочки.

Начиная с семнадцати лет, с оккупации, Нина хлебнула из-за национальности, а потому не думать об этом не могла. «Знаешь, — говорила она, — я одинаково ощущаю себя и еврейкой, и русской. И одно, и другое одинаково близко, но я плохая иудейка, потому что очень люблю Христа. Для меня он не Бог. Для меня он последний из великих иудейских пророков, а его Нагорная проповедь — величайшее откровение. Когда читаю Фейхтвангера, когда анализирую судьбу еврейского народа, кажется: советское еврейство уже кончается. Сталин убил в евреях представление о том, что они русские иудейского вероисповедания, а потому предстоит исход. Евреи не смогут дальше так жить — извиняясь за то, что евреи. Они ничем не хуже и не лучше остальных, а потому предстоит исход, и он уже начинается.

У евреев есть достаточно оснований не доверять власти, а главное — не доверять своих детей. Не вижу тех, кто пожелал бы насадить все заново. Может и можно попытаться вырастить что-то в другом месте, где шелестят другие деревья, но история русского еврейства приближается к концу, несмотря на героические усилия некоторых энтузиастов. Сеять на асфальте не возбраняется, но неразумно ждать от этого всходов. Если бы не сталинская политика после войны, евреи полностью бы „рассосались“, но государственный антисемитизм и зоологическая юдофобия подталкивают к исходу».

Так говорила Нина еще в конце пятидесятых и очень осуждала Эренбурга за его «Оттепель». «Это — пример подхалимствующей фронды, а он, Эренбург, показал только краешек зла, тогда как о зле надо или говорить открыто, или вообще молчать».

Я спрашивала Нину, русофобы ли российские евреи.

«До семнадцатого года, когда была черта оседлости и официальная процентная норма поступления в учебные заведения, когда терпели погромы и всякие унижения, верность царю-батюшке сохранить было трудно, — говорила она, — но все-таки в дореволюционной еврейской среде ненависти просто к русским людям никогда не было. Ненавидели правительство, „черную сотню“, погромщиков, антисемитов, но не русских людей. А уж в двадцатые-тридцатые откуда же было взяться русофобии? Черту оседлости отменили, погромов не стало, дискриминаций по национальному признаку не было. Сложилось очень много смешанных браков. И дети воспитывались в русских традициях. Русский язык стал родным. О какой же русофобии могла идти речь? Все началось при Сталине…

Самая страшная мука любой страны — национальный вопрос. Правители этого не понимают или не хотят понимать, считая, что все само собой образуется. Только не образовывается и никогда не образуется без обоюдного доверия и доброжелательства».

А когда спрашивала, патриоты ли евреи, отвечала:

«Не надо, не надо путать понятия — государство и Родина. Может быть скверным государство, то есть скверными люди, управляющие им, и прекрасна Родина — ее поля, леса, просторы и даже люди, хотя и выбрали себе скверных правителей. Вот потому можно не любить государство и быть очень привязанным к Родине».

Выход в жизни видела религиозный, но ни в церковь, ни в синагогу не ходила. Повторяла: «Единственное, что можно и нужно, — довериться Богу. Все люди так или иначе верят в Бога, но не все это понимают». А второй выход видела в любви к ближнему: любовь эта делает нас нужными самим себе.

Еще в конце пятидесятых как в воду глядела моя Ниночка. Евреи действительно «рассосались», но не в России. От прежнего их количества на русской земле осталась горсточка…

* * *

Весна шестьдесят третьего выдалась бурной: уже в марте почти все растаяло, и мы снова были в Консерватории. После концерта — вот незадача! — потерялась пуговица от Нининого пальто. Пальто было новое, импортное. Таких пуговиц не купить, и мы стали искать. Люди разошлись, и, видя наши опечаленные и расстроенные лица, мужчина, невысокий, полноватый, со светлыми рыжеватыми волосами, вызвался помочь. Именно он и нашел эту чертову пуговицу. Конечно, произошло знакомство. Мужчина представился Евгением Осиповым. Сказал, что ему в ту же сторону, что и нам. Проводив меня, Евгений и Нина поехали на Большую Дорогомиловскую.

Чуть ли не ежедневно стал бывать Евгений у Нины. Он не был красив, но был умен и эрудирован — историк. Писал книжки для юношества. Ухаживание было не бурным, пристойным. Нине он нравился. Я улетела в длительную командировку, а когда вернулась — все уже было слажено. Мария Алексеевна шепотком сообщила: «Кажется, путем…»

У Жени — так теперь мы звали Осипова — была однокомнатная на Соколе. По соседству с Ниной вместо умершей старушки жил парень, и он с радостью согласился, когда Осипов предложил обмен. Квартирный вопрос был улажен, и Мария Алексеевна, уже сильно болевшая — сердце, превозмогая себя, кормила зятя вкусными обедами: ей так хотелось счастья дочери…

Дни и месяцы летели незаметно. Теперь я не так часто у них бывала. Нина обижалась, звала, но что-то — что, и сама как следует не понимала, — не устраивало меня в Осипове. Во-первых, он был не Осипов, а Розенблат, но дело, конечно, не в этом.

Евгений часто говорил о необходимости ассимиляции российского еврейства. Он не скрывал, что страдает, оттого что родился евреем, он договаривался даже до того, что ему стыдно, что он еврей. Всякий раз подчеркивая, что не знает другого языка, кроме русского, заявив, что человек он русской культуры, а потому вправе считать себя русским, хотя в паспорте ничего не может изменить.

Я видела, как Нине это неприятно. На его сентенции она отвечала, что если бы он это сделал, то есть поменял бы национальность, она сочла бы его безнравственным. Я видела, как Нина страдает и иногда даже с вызовом говорит: «Да, я знаю, что у меня еврейские черты ума и лица. Это — факт биологический. А потому точно срабатываю на всякий антисемитизм. Все равно видно, что ты — еврей, а в еврейских псевдонимах есть дурной привкус. В них неизбежно есть что-то от фальшивого вида на жительство. Евреи иногда стараются быть более русскими, чем сами русские, а между тем культурой шутить нельзя и нехорошо брать на себя обязательства чужой крови».

«Еврейский антисемитизм крайне гадок, — утверждала она, — ибо его психологической основой является не самоосуждение, а самоотчуждение».

Наверно, только это разделяло их с Евгением. Во всем остальном вроде бы было согласие. Так по крайней мере нам с Марией Алексеевной казалось.

Годы летели, не останавливаясь, а беда приближалась. Зимой восемьдесят первого Нина пожаловалась, что силы ее покидают — она засыпает даже в троллейбусе по дороге на работу. Что-то очень сильно болит в левом боку. Евгений проявил оперативность, потащив ее в свою литфондовскую поликлинику. Вердикт был однозначный — немедленная операция.

Стойко перенесла все Ниночка: ни стона, ни плача. Профессор Бухман, оперировавший ее, сказал: «Опухоль в левом сегменте левой почки. Большая: четырнадцать сантиметров. Злокачественная. Метастазы пойдут в легкие…».

Конечно, проговорил все это он Евгению, но Нина поняла. Ей не стали делать ни химии, ни облучения. Бухман объяснил, что, убрав почку, сделал все возможное, а пока нет метастазов — травить организм ни к чему. От дальнейшего процесса все равно не убережешься…

И до болезни Нина не была полной. Теперь от нее остались одни косточки. А главное — померкли глаза. Боли не мучили, но сил не было. Пришлось оставить работу: ей дали вторую группу инвалидности.

Несмотря ни на что, каждую свободную минуту я бежала в их дом, тем более что от горя Мария Алексеевна совсем сдала, а Евгений, объяснив, что ему надо работать, снял комнату.

Нина угасала, но ни словом, ни намеком не показывала, как ей худо. Только стала больше курить. Евгений появлялся и в час, и в два ночи, объясняя все срочной работой. Но однажды все-таки сорвался: проговорился, что вместе с ним «трудится» Алевтина Федоровна. Это была его новая молодая редакторша. Ни единым мускулом не выдала Нина своего состояния, а я кипела. Кипела и однажды даже решилась: поехала в издательство к этой женщине. Только напрасны были мои трепыхания. На призывы к милосердию и нравственности Алевтина ответила: «Нина Григорьевна смертельно больна. Должен же Евгений Михайлович подумать и о своем будущем…»

Да, говорила я себе, человек — невиданно хаотичное существо, сгусток противоречий, и разобраться в этом хаосе порой сложно. Да, человек старается избегать страданий, ищет удовольствий. Да, человек своекорыстен, и ни один хитрец не сравнится в хитрости с себялюбцем. Все так. Но где же, где же хоть горсточка, хоть капля жалости? Горький когда-то сказал, что жалость унижает человека, только это неправда. Жалость — то, что сделало обезьяну человеком, и невозможно не жалеть, если есть сердце. Все, абсолютно все рано или поздно нуждаются в жалости. И что вообще человеческого в человеке? Разум, воля, сердце. Разум у Осипова был, сила воли — не знаю, сердца — не было…

В начале марта стало совсем худо: температура подскакивала до сорока, нужно было колоть антибиотики, и Нина согласилась лечь в онкодиспансер. Я взяла отпуск. На несчастную Марию Алексеевну нельзя было смотреть. Евгений почти не появлялся дома. Он приходил почти каждый день в больницу, но это была обязанность. Он не хотел, не желал страдать после девятнадцати лет совместной жизни!..

Двадцать четвертого марта, как обычно, я пришла к Нине в девять. Она сказала, что чувствует себя много лучше, только глаза ее лихорадочно блестели. Поев чуть больше обычного, объяснила, что хочет спать. Спала долго, беспокойно, а проснувшись, попросила проводить на лестницу — покурить. Была очень слаба, но шла, твердо выпрямив спину. А уже в палате зашлась в кашле. Откинувшись на подушки, закрыла глаза. Я наклонилась к ней. Посиневшими губами она чуть слышно прошептала: «Только почему, почему так?..» Тоненькая струйка крови потекла из угла ее рта…

Хоронили и учителя, и дети. Плакали, очень плакали, а бедную Марию Алексеевну поддерживали с обеих сторон. Евгений, весь в черном, был строг и спокоен.

Только почему, почему так?.. Этот Нинин вопрос, как эхо, постоянно звучит для меня в пространстве все прошедшие двадцать шесть лет…

2008 г.

Безысходность

Теперь каждый день Вера Николаевна просыпалась ровно в пять. И засыпала-то не рано — в двенадцать, в час. Причина была одна: они с Николаем Степановичем стали бомжами. Нет, не в фигуральном смысле слова. В действительном. Возвратиться на Ленинский проспект и жить там уже не могли. Валентина сказала, что убьет их.

Сейчас октябрь, а случилось все в начале мая. До этого были придирки, неразговоры, но драк и крови не было. В мае стало жарко, и Валентина распахивала окно на кухне. Вера Николаевна попросила прикрыть окошко — была сильно простужена. В ответ — брань. Бранилась Валентина, как извозчик, несла всякую похабщину, не стесняясь своего мальчишки. Орала так, что почти глухой Николай Степанович услыхал и, выскочив из комнаты, стал защищать жену. За долгие годы совместной жизни он впервые видел и слышал, чтобы так обругивали и обижали его Веру. Он схватил зонтик и начал размахивать им перед Валентиной, и тогда высокая, сильная, крепкая женщина со всего маху толкнула старика. Николай Степанович упал. Кровь залила его лицо. Он рассек щеку об угол ящика. Никогда, даже в самые страшные времена, их не били. Теперь били. Били за то, что попросили прикрыть окно. Конечно, злоба накопилась не за один день, но теперь она выходила, выливаясь с ненавистью. Валентина прошипела: «Убью на фиг…» И они поняли — убьет. Убьет, потому что ненавидит, потому что мешают они ей, два старых старика, за которых некому заступиться. Их старость — одному девяносто, другому девяносто два — тоже против них. Некому за них постоять. Хотя нет! Тоня-то ведь сразу приехала. Приехала и забрала. Вот уж полгода, как они у нее здесь, в Апрелевке.

Теперь, когда Вера Николаевна так мало спала, но рано встать не могла — разбудила бы Тоню и мужа, она долго-долго думала и вспоминала, анализировала. Конечно, в Валентину вселился дьявол. Он — первая во зле тварь. В нем воплотилось все, противное Сыну Божьему. Зло не может корениться в бытии. Зло возникает и коренится в небытии. И, вступив на путь зла, люди становятся ближе не к Богу, а к зверю. Вот и Валентина уподобилась зверю, хотя и пребывает в человеческом облике. И мальчишка ее, Артур, таким же растет, а ведь было время, когда приходил он к ним в комнату, ручонками обхватывал за шею и шептал: «Я вас любу…»

Только раз за эти шесть месяцев приезжали они домой. С Тоней и Сережей приезжали. Одни не отважились. Теплые вещи надо было взять. Валентины дома не было, один Артур. За час управились. Как воры, потихоньку ходили по своей комнате и кухне. Будто не прожили здесь сорок пять лет.

Господи, что бы они делали, если бы не Тоня и Сережа! Мать и сын, как Валентина и Артур, но какие!.. Сами живут на двадцати двух метрах — десять и двенадцать, а взяли их, старых стариков. И молчат. За полгода ни слова упрека. Тоне только недавно купили они раскладушку. Хорошую раскладушку. А то ведь на полу спала, свою кровать им уступила. Значит, есть в жизни не только зло, есть добро, и оно противостоит злу. А еще в жизни есть закон страдания, и они с Николаем Степановичем хлебнули его сполна, но, наверно, не до конца. Наверно, предписано им еще. А ведь сказано: человек не должен причинять зло даже врагу своему…

Тоне, Тонечке ничего уж они такого хорошего не сделали, чтобы вот так к ним в их несчастье отнеслась, так приняла на себя их беду. Правда, учила она Тоню, когда вместе на заводе работали. Тоня ровно на тридцать лет моложе. В пятьдесят шестом они встретились. Тоне девятнадцатый шел. Только школу девочка окончила. Ученицей к ним в бухгалтерию пришла. Худенькая, застенчивая, но смышленая и способная. Быстро училась бухгалтерскому делу и так же, как когда-то Вера Николаевна, поступила на вечернее в финансовый институт. Как и Вера Николаевна, доросла до главного бухгалтера завода. Наверно, и сегодня бы еще работала, если бы завод не развалился. Новые времена наступили.

Не повезло Тоне с замужеством. Пьяницей оказался Василий. Сгинул где-то, ничего о нем не знают. Уехал на Север, там и пропал. Одна Сережу растила. И эти двадцать два метра получила, когда домик родителей снесли. Счастьем это было после колодца, печки и хождения «до ветру». Потом, когда Сережа вырос, тесновато стало, ну а уж теперь, когда их четверо, и говорить нечего.

Как может, Вера Николаевна помогает Тоне. Тоня прирабатывает к своей пенсии: в двух местах убирается. Только немного может Вера Николаевна помочь, хорошо хоть обед сварить получается. В магазины вдвоем ходят. И в церковь тоже. Николай Степанович — то ли атеист, то ли нет. Прожив шестьдесят лет вместе, так и не разобралась она в этом. Ну, а Сережа — учитель. Историк. Влюблен в свою профессию страстно. С малых лет влюблен. Никаких других подарков, кроме книг по истории, не желал. Книжки Николай Степанович доставал ему самые интересные, самые ценные. День и ночь читал мальчик, потому и учился в институте блестяще. Но ведь без связей, без протекции карьеры не сделаешь. Остался школьным учителем. Правда, еще и завуч. Но он любит и историю, и детей, а это главное.

В церковь Вера Николаевна с Тоней ходят теперь часто, хотя, когда жила на Ленинском, редко бывала. Хорошие, старинные, намоленные в церкви иконы, и хор красиво поет. Вера Николаевна всегда много о Боге думала, теперь еще больше. Бог, конечно же, не человек. Бог — сущность жизни. Бог — нечто всеобъемлющее, не поддающееся конкретному определению. Бог — то, что находится за пределами разума. Иногда он ассоциируется у нее с Иисусом. Иисус — это уже конкретный человек. С Иисусом она может разговаривать. А к батюшкам — особое отношение. Они — люди. Со всеми присущими недостатками. Ничем не лучше остальных. И почему перед ними, совсем чужими, она должна открывать душу? Из того, что читала, а читала, слава Богу, немало, знает, что церковь вообще была и есть всякая. Основываясь на своих принципах и догматах, на вере в свою непогрешимость, даже присваивала право преследовать людей. А ведь всякое преследование за веру — зло. И были, были времена, когда церковь становилась страшной силой против человека. Церковь, в отличие от Бога, — люди. Священник — человек. И этим все сказано.

Никак не может понять Вера Николаевна, почему она, коренная москвичка, прожившая в городе все девяносто лет, за исключением тех, семнадцати, не пьющая, не курящая, не дура, не умалишенная, превратилась в бомжа? Почему свершилось зло? За какие прегрешения?

Малую свою родину, слободу Мещанскую, помнит хорошо. Глухая окраина была. Здесь же рядом — Сухаревка. Трактиры, пивные, склады. Огромное торжище, густо забитое суетливыми торговцами, нищими, жуликами. Масса народу стекалась сюда за покупками, потому что купить здесь можно было много дешевле. В сотнях палаток, которые раскидывались за ночь на один только день, торговали и краденым, и прочим сомнительным товаром, а лозунг Сухаревки был: «На грош пятаков!..» Но были и свои аристократы — букинисты, антиквары. Те располагались поближе к Спасским казармам. Тут не было той давки, что на торжище. И народ был почище — коллекционеры, собиратели библиотек. Верочка с отцом почти каждое воскресенье приходила сюда и никогда не возвращалась без покупки. Хоть одну книжку да прикупали.

Но главной достопримечательностью места, где жила Вера Николаевна, был Странноприимный дом, по-теперешнему Скпиф. Институт Скпифосовского. Она застала еще флигели во дворе — Сухаревский, Спасский, Докторский. Еще стояло внутри колоннады, в центре ее, мраморное «Милосердие». Еще высились в средней части ограды четырехколонные беседки со скульптурами, а ворота были ниже ограды, чтобы не заслонять колоннаду. Особенно хороша была церковь Святой Троицы: на фреске купола среди ангелов был написан младенец Дмитрий Шереметев, сын графа Шереметева и Прасковьи Жемчуговой, которая и умерла вскоре после рождения сына. А кругом люстры, хрустальные подвески. Все сверкало…

Мать Веры Николаевны в девятнадцатом пошла работать в Странноприимный дом.

Шить на дому, как прежде, стало невозможно, заказчиков совсем не было. Отец как раз потерял работу. Акционерное товарищество по сбыту товаров, шедших с Севера, разорилось, он остался не у дел. Мать тащила всю семью одна. Работала в Странноприимном доме и до войны, и в войну. Кончила, когда уже семьдесят пять исполнилось, когда ноги перестали носить.

Ни дома, ни школы, в которую ходила Вера Николаевна, не сохранилось, все снесли, все перестроили. Росла девочкой ничего себе, уж больно фигуристой, как все говорили. И лицо — белое, чистое, нежное. В школе с мальчиками училась, многие на нее поглядывали, но ответа не дожидались. Не было у нее стремления к жениховству. Наверно, поздно созрела. Да и дома не видела ничего такого, что толкало бы к ранней любви. А вот романами зачитывалась. Друг дружке с девчатами книжки передавали. Страсти романные захватывали сильно, но почему-то никому не хотелось «попробовать». Так, по крайней мере, ей казалось. Хотя, как знать…

Когда стали агитировать в комсомол, как-то отмолчалась. Даже непонятно, почему. Наверно, из-за стеснительности. В комсомол шли все больше горластые, трибунами себя называли. Она не была трибуном. Так и школу окончила, некомсомолкой. А это тут же сказалось: не принимали никуда — ни на работу, ни на дальнейшую учебу.

Если бы не Андрей Павлович, отцовский товарищ и бывший сослуживец, пришлось бы Верочке туго. В отличие от отца, который так до конца своих дней — умер в двадцать первом от тифа — не смог найти постоянной работы, Андрей Павлович, умный, хваткий, работал в «Мюре и Мерилизе» старшим товароведом. К себе и пристроил он Верочку, стал учить товароведческому и бухгалтерскому делу. Учитель был спокойный, обстоятельный, на объяснения не скупился, а она, понимая, какое это счастье, что нашлась работа, старалась все в себя впитывать. Через два года — дали очень хорошую характеристику — поступила на вечернее отделение финансового института.

Отец пристрастил к книге, а уж когда появились собственные деньги — зарабатывала теперь неплохо, — так же, как когда-то с отцом, по воскресеньям отправлялась за книжками. Но теперь уже не на Сухаревку, а в центр, в магазин на Кузнецком мосту. Здесь, именно здесь и нашла свою любовь, свою судьбу — Мишу Ривкина. Работал он тоже товароведом, но только книжным. И конечно, лучше и больше, чем она, знал и любил книгу. Так начался их «книжный» роман. Самые прекрасные то были годы — двадцать восьмой, двадцать девятый, тридцатый. Конечно, если посмотреть в масштабе истории страны, это было время тяжелое — голод, холод, стройки, первые концлагеря. И она была не всегда сыта и обогрета. Но… все перекрывалось молодостью и любовью.

«Ухаживались» с Мишей три года и не так уж страдали, что негде было им вместе жить. Но потом Миша стал старшим товароведом, и ему дали десятимет-ровку в доме на Мясницкой. Тогда мама выделила ей приданое: несколько ложек и вилок, немного белья. Стол, кровать, стулья они уже сами покупали.

Когда пришла близость, счастью вообще не было конца: могли, если позволяла работа, сутками не выходить из своей комнатки. Все окружающее переставало существовать.

Оба были так заняты: она ведь еще и училась, что годы проскакивали один за другим. Мишу по работе повышали: он стал замдиректора магазина. Ее тоже повысили — до старшего бухгалтера. Много раз потом слышала и читала, что работники торговли, а они с Мишей работали в самых больших торговых предприятиях Москвы, — потенциальные воры. Положа руку на сердце, как перед Богом, может сказать: никогда, ни единого раза ни она, ни Миша не взяли чужой копейки. И такими в те годы были не только они. Тогда всяких «темнил» безжалостно выгоняли. По крайней мере так было у них.

В конце двадцатых — начале тридцатых, когда уже прилично зарабатывали, впервые приобщились к театрам. Открывалось их в Москве множество, разных направлений: и примитивные, и непрофессиональные, и такие, о которых знали за границей. Театр стал государственно важным делом. Вера Николаевна точно помнила, что в студию при ГосТИМе — театре Мейерхольда — Миша привел ее в феврале тридцать первого. Она даже была представлена Всеволоду Эмильевичу. Помнит длинное, очень высокое, неуютное фойе. Три двери вели в зрительный зал. И зал был неуютный, никаких украшений. Большая холодная белая коробка, ни ярусов, ни балконов. Простые деревянные кресла, как в кинотеатрах. Но уже тогда здесь работали молодые Ильинский, Гарин, Райх, Бабанова. Мишин друг предложил ей попробоваться в массовках. Она с радостью и трепетом согласилась. Это был мир, о котором не смела и мечтать. Широко раскрытыми глазами смотрела на этот мир, боясь пропустить хотя бы слово. Именно тогда началась ее «артистическая жизнь», имевшая потом продолжение.

Это теперь все такие умные, все знают все. А тогда, в тридцатые, когда после убийства Кирова начались аресты, они ни черта не понимали. Арестовывали — значит, виноват, значит, так надо. Молодые, занятые собой, работой, они не так уж глубоко вникали, вдумывались, пока… Пока жареный петух и их не клюнул.

Мишу на работе любили, но, как оказалось, не все. Федор Федорович Акулов, как оказалось, не любил. Именно он накатал «телегу», в которой говорилось, что кабинет Миши — по средам поступали новые книги — превращается в клуб, где произносятся «всякие» речи. Какие речи — не уточнялось. Однако самого доноса было достаточно, чтобы Мишу вызвали в НКВД и предупредили. Сказали, что не потерпят никаких сборищ. Миша очень расстроился. С его темпераментом и общительностью, с самим характером его работы, когда обязан был «нести книгу в массы», он не знал, что делать. Переменить работу было выше его сил — очень ее любил. Не общаться, запретить приходить в магазин — дело нереальное. Люди, так или иначе, толпились в его кабинете. А этого было достаточно, чтобы в конце декабря Мишу арестовали.

Ни единого письма, ни единой весточки не получила она больше от любимого. Миша сгинул, растворился, а попросту пропал в одном из лагерей, хотя ждала Вера Николаевна от него вестей вплоть до разоблачения культа личности — до пятидесятых годов. Вот тогда, после ареста Миши, впервые задумалась, что же такое государство, страна, в которой они жили и живут. Задумалась, но мысли тут же отогнала, потому что боялась не только произнесенных вслух слов, но и самих мыслей. Арестовать могли и за мысли.

Мать плакала и горевала — она любила Мишу, а Верина душа — почернела. Любимый, друг, муж был отнят. За что? Почему? Что плохое сделал он людям? Чем обидел их? Тогда впервые пожалела, что не было у них с Мишей ребенка. Тогда впервые подумала, что зло многолико и часто трудно узнаваемо, алогично и бессмысленно, а вся жизнь есть трагедия. Она много и подолгу плакала, пока не приходил избавительный сон.

Господи, как давно это было! Как будто в другой жизни и не с ней. Вспоминая прошлое, Вера Николаевна не знала, что делать ей сейчас, в настоящем: что сделает с ними Валентина — убьет или не убьет?..

Мишу арестовали в декабре тридцать шестого, а к ней пришли в феврале следующего. Несколько вечеров подряд какой-то мужчина неотступно ее преследовал, когда возвращалась с работы домой. Подумала, кто-то написал и на нее «телегу». Совесть ее была абсолютно чиста, но уже на примере Миши понимала, догадывалась, как все делается. На четвертый или пятый вечер мужчина подошел, показал удостоверение — она, конечно, в темноте ничего не разобрала, — попросил разрешения зайти. Он был вежлив, но она тут же поняла: теперь ей, именно ей будет плохо, очень плохо. Было часов восемь вечера. Он сказал, что к двенадцати подойдет машина и отвезет ее на вокзал. Она должна уехать. Взять с собой следует только самое необходимое, но обязательно теплые вещи. Она не простилась даже с матерью: телефона не было, выйти из дому боялась да и времени на сборы оставалось мало.

Вера Николаевна не знала, что такое ссылка, за что ее ссылают, какая жизнь ее ожидает. Понимала только, что будет несвобода, унижение и бесконечный вопрос — за что?

Дорога была нетяжелой. Она и еще несколько женщин, таких же, как она, ехали в купейном вагоне. В коридоре все время стоял кто-то в штатском. Их было двое. Они менялись. Винтовок у них не было, но на боку, под пиджаком, что-то оттопыривалось. Наверно, наганы. Ехали почти двое суток, а когда к концу вторых один из охранников сказал, чтобы собирались, так как скоро выходить, оказалось, что приехали глухой ночью на станцию, название которой прочитали на фронтоне маленького вокзала. Станция называлась Чаши. О таком населенном пункте она ничего не знала. Их посадили на телегу и везли, наверно, не меньше часа. Остановились около небольшого белого домика. Потом узнала, что такие делают из самана. Дом был нежилой. В единственной комнате с большой печкой стояли и письменный стол и деревянный диван с жестким сидением. У стола два стула. Возница (когда разделся, они разглядели петлицы и кубари на гимнастерке) велел им сесть на диван и начал вынимать какие-то бумаги из сейфа у стола. Он не представился, и только потом они поняли, что теперь это их хозяин, их душеприказчик. Нет, он не казался злым. Просто у него были оловянные глаза.

Их расселили по квартирам. Она попала к Антонине Дмитриевне Антиповой, высокой, статной, полной женщине с красивым лицом. Так вошла в ее жизнь Тоня первая. Вторая Тоня, ее милая Тонечка, ее дружочек, которой теперь она всем обязана, темненькая, худенькая, изящная, с большими серыми грустными глазами.

Вера Николаевна и женщины, приехавшие с ней, сразу попросили работы. Она могла спасти и оторвать от тяжелых мыслей. Но работы не было. Лишь к концу месячного пребывания в Чашах только Вере Николаевне нашлось место, потому как была бухгалтером-товароведом да еще с высшим образованием. Теперь она стала учетчицей на складе готовой продукции небольшого ремонтно-механического завода, что располагался у станции.

Месяц, который провела Вера Николаевна без работы, да и когда стала работать, непрестанно думала, анализировала, и думы эти резко отличались от московских — наступила совсем другая жизнь. Теперь понимала, что все упования на лучшее будущее во имя грядущих поколений, вся вера в возможность окончательной победы коммунизма — болтовня, потому что при коммунизме не должно быть ни тюрем, ни ссылок, ни репрессий. Теперь понимала, что беды людей не только из-за злобы и невежества, но и из-за отсутствия хороших, убедительных, исполняемых законов. И если бы были хорошие законы, бед было бы меньше и не случилось бы того, что случилось с ней и Мишей. Если есть Бог, почему он не дает людям хорошие законы, думала Вера Николаевна, но тут же себя обрывала, одергивала, вспомнив о заповедях Христа. Нет, Бог дал людям все, а главное — свободу выбора. Но людей все заносит и заносит куда-то в дьявольщину. Тогда она еще верила в справедливость, полагая, что если справедливость заключается в совершении поступков, полезных обществу, значит, она должна обуздать пороки, свойственные человеку.

Интуитивно понимала, что навсегда кончилась какая-то большая часть ее жизни. И жизнь прежняя никогда-никогда больше не повторится, а теперь есть — несвобода, Кузьмин, у которого каждые десять дней она расписывается в толстой амбарной книге, работа, Тоня, корова, за которой нужно убирать. Это стало ее делом. А еще — письма матери, которые писала каждую неделю и на которые очень ждала ответа.

Но однажды, в конце тридцать седьмого, лучик все-таки блеснул. Тоня уговорила ее пойти в клуб, в кино. Перед сеансом давали какой-то маленький водевиль конца прошлого века. Самодеятельные артисты искренне играли и когда кончили, в каком-то неясном порыве она вдруг поднялась за кулисы. С ней разговаривал невысокий, стройный человек, назвавшийся Николаем Степановичем Невзоровым. Так они познакомились с Колей.

Кино не смотрели: разговор захватил обоих. Николай Степанович был сослан, сослан за брата — одного из первых советских летчиков. Жил с родителями, тоже сосланными. Работал на механическом инженером и очень удивился, что до сих пор они не встретились. Был он на два года старше ее и холост. Об этом упомянул как бы вскользь. А потом пригласил к ним домой. Так началась их дружба, которая только через три года завершилась близостью и браком.

Конечно, дружба с Колей скрашивала существование, но самым светлым пятном было участие в самодеятельности. Это позволяло отключаться, уходить от серости, убогости и несвободы. Они решили ставить «Грозу».

Вера Николаевна уже хорошо понимала, что человек всегда обуреваем страстями — любовью, алчностью, желанием могущества. Сильные страсти необходимы, ибо без страстей жизнь была бы невыносимо пресной. Поэтому Катерину из «Грозы» любила и, когда Коля сказал, что верит — она сыграет эту роль, все ее мысли, свободные от работы и быта, теперь были заняты этой судьбой.

Вера Николаевна верила в особое предназначение женщины. Считала, что произошла вселенская несправедливость: Бог создал мужчину и женщину для совместного владения всем сущим на Земле, а по жизни так не случилось. Женщина превратилась в рабыню, в рабыню раба, потому что мужчина тоже раб. Гармонии между мужчиной и женщиной как не было, так и нет, а всю власть мужчина старается забрать себе. Поэтому перекос во всем — в обществе, в частной жизни. Непонимание. Вражда.

Репетировали долго, хотя роли уже давно знали назубок. Коле, игравшему Бориса и режиссировавшему, все время что-то не нравилось. Человек он был требовательный. А Вере Николаевне роль удалась, и, выходя на поклоны, она видела в зале заплаканные женские лица.

Они объединились с Колей в сороковом, но, сойдясь, ничего не загадывали на будущее. Будущее в их положении было призрачно и эфемерно. Жили одним днем. Не было главного — свободы. Дарованная человеку Всевышним, она была у них отнята. Им обоим было далеко за тридцать, и, учитывая это, никогда не заговаривали о детях.

Перед самой войной, в начале сорок первого — опять в одни сутки — им предписали переехать в Северный Казахстан, в Приозерск. Воля была чужая, государственная, но получилось не хуже, а даже лучше. Приозерск оказался районным центром, бывшей казачьей станицей, однако уже имел статус города.

Работу дали сразу. Веру Николаевну назначили старшим бухгалтером в заводской конторе, Николая Степановича — начальником участка в цехе. Смотря из далекого далека в то время, становится ясно: люди, определявшие их на работу, понимали, что они никакие не «враги народа», что верить и доверять им можно и нужно, а вот жизнь их исковеркана и подневольна.

Была еще одна радость: в заводском общежитии дали девятиметровку. Какое необыкновенное счастье! Собственное жилье, и платить нужно было самую малость. А главное — без бдительного ока хозяев. При заводе — клуб, в клубе — самодеятельность. Они быстро в нее вписались. Начали готовить «Бесприданницу». Ей дали роль Ларисы.

Незадолго до переезда в Приозерск умерли почти разом Колины родители. В Москве болела, но еще работала Верина мама. Вера писала ей часто и аккуратно — ничем иным помочь не могла.

Жизнь принимала какие-то человеческие очертания, и в конце концов они же были не в тюрьме, не в лагере. Они были всего лишь в ссылке. Значит, уже счастье. А люди везде живут. Они еще молоды. Даже писем Сталину, как другие ссыльные, не писали. Зачем? Сталин знает, что делается в стране. В этом были уверены. Значит, машина, которую он запустил, должна работать так, как он задумал. И тут хоть плачь, хоть ори — только доорешься до лагеря. А потому — лучше молчать, работать, уходить в иную жизнь, жизнь, которую давало искусство.

Война круто все изменила. Они даже не подозревали в себе такого патриотизма. Но в первый же день оба пошли в военкомат и сказали: у нас нет детей, мы здоровы и молоды. Наше место на фронте. Военком попросил у них паспорта. Паспортов не было. Были справки, удостоверяющие личность. Военкому стало все ясно. И тогда он произнес одну-единственную фразу, которую запомнили на всю жизнь: «Такие, как вы, и на фронте не нужны». Это значило: они изгои, нелюди, которым нельзя доверить защиту Родины. Теперь они знали свой шесток, свое место…

Бомбежек не было — слишком далеко от фронта. Голод тоже еще не настал, но ремешки пришлось быстро затянуть потуже. Работали сутками: завод перешел на выпуск оборонной продукции.

В конце сентября всех послали на уборку картошки. Подходящей одежды не было. Купить было уже негде и не на что. Поехали в том, что похуже. И, конечно, здорово простудились. Коля отделался сильным кашлем, а Веру пришлось положить в больницу: воспаление легких, температура под сорок. Вот здесь, в больнице, и произошло их знакомство с Ириной Яновной, ее Ирочкой. Дорогой подружкой.

Как все врачи в глубинке, Ирина Яновна одинаково хорошо владела и скальпелем, и стетоскопом. Муж ее был главным инженером спиртзавода, который теперь, в войну, тоже спешно начал расширяться и работал день и ночь. Дочь — школьница.

Что такое дружба? Друг — наверно, избранный нами родственник, хотя родственники, надо сказать, часто не бывают друзьями. Дружат по-разному — ради удовольствия, ради корысти. Но дружат еще и потому, что есть потребность в человеке, которому ты мог бы рассказать все-все, даже такое, чего не расскажешь жене или мужу. Таким другом стала для нее Ирочка.

Ирину Яновну и Бронислава Брониславовича прислали в райцентр в тридцать пятом, когда начали строить спиртзавод. С маленьким ребенком на руках, с нуля, они вместе с другими выстроили современное производство. Уважением пользовались полным, хотя были нерусскими. В те годы вопрос национальности не так волновал людей, как это стало позже. Если в Москве еще можно было услышать антисемитские высказывания, то в глубинке этого не было. Вот и мама Веры Николаевны — чисто русский человек — ни полслова не сказала Верочке, когда вышла она замуж за Мишу Ривкина. Во время войны в Приозерск понаехало столько эвакуированных и ссыльных — немцев, евреев, чеченцев, ингушей, что если бы стали разбираться, кто есть кто, страшная резня началась бы. Наверно, потому теперь, когда по телевизору Вера Николаевна слышит: «лицо кавказской национальности», «скрытый еврей», ей становится страшно. Страшно не за себя: она старая. Страшно за молодых, которые живут, растут в такой национальной ненависти и вражде, что никак понять не могут: зло в эту жизнь, в этот мир приходит совсем с другой стороны. Зло идет от несовершенства человека, от того, что он постоянно ожесточается, думая только о собственной выгоде. Вся жизнь человека, к сожалению, замешена на противоречиях, на зле, а благо так хрупко, так недолговечно.

Дружба с Ирочкой — одно из самых светлых воспоминаний. Потом развело, разметало их, а тогда они были вместе, были молоды и, хоть шла война, собирались, когда была возможность, пели под гитару. Особенно хорошо выходило у них есенинское «Письмо к матери».

В марте пятьдесят третьего случилась смерть Сталина. Нельзя, не по-христиански радоваться смерти человека, а они с Колей радовались. Может, за это их Бог теперь наказывает? Да, они радовались. Радовались, потому что умер не человек. Умер монстр. Так они уже тогда воспринимали Сталина, но это было их тайной. Даже Ирочке, подружке своей, она этого не говорила.

Освобождение их пришлось на март пятьдесят четвертого. Как всегда, в конце десятидневки пришли к коменданту на отметку. Как всегда, расписались, но на сей раз им было велено через день явиться в управление МВД-МГБ. Знали, что ничего хорошего не услышат. Решили: задумали снова куда-то их перебросить, переслать. Однако в этот раз ожидало счастье, счастье, в которое невозможно было поверить, — свобода. Как все советские люди, они не могли сразу уволиться и уехать. Но теперь они не были сосланными, с них был снят позор лишенцев. Они были как все. Им выдали новые чистые паспорта.

От свободы и весны казались очумелыми. Кончилось проклятье семнадцатилетней ссылки. Им сказали, что к лету могут рассчитывать на возвращение в Москву. Позже поняли, почему только к лету. Таких, как они, были тысячи, и властям надо было со всеми разбираться, давать новую работу, кров. Это было не так просто.

В сентябре пятьдесят четвертого вернулись в Москву. Сразу же получили двадцатиметровые хоромы — именно хоромами показалась им комната, которой теперь лишила их Валентина. Сорок пять лет в ней они прожили. Теплые, кафелем обложенные туалет и ванная, большая кухня и коридор, газ, высокие потолки, огромное светлое окно — разве это не чудо? Денег было мало, но они все-таки смогли купить раскладной диван, стол, три стула, а на кухню маленький столик. Господи, как же они были счастливы!

Одному сорок семь, другой сорок пять, а они радовались, как дети. Устроились на один и тот же завод: Коля в отдел главного механика, Вера Николаевна в главную бухгалтерию. Завод был огромный, номерной, ездить приходилось далеко, но они были еще полны сил.

Всегда считали, что в отношениях с людьми следует проявлять самоконтроль — в разговоре, действиях и даже мыслях. Нельзя тешиться своей гордыней. Надо быть открытым мнению другого. Самоуважение — вещь хорошая, но надо, чтоб тебя уважали другие. Короче, живи по заповеди: возлюби ближнего своего как самого себя. Они и старались так житье соседями, молодыми людьми, инженерами. У соседей был шестилетний Вовка. Вовка был прелесть. Через три года соседям дали квартиру, а к ним въехала Марья Тимофеевна, с которой стали родными. Марье Тимофеевне было шестьдесят, и она только вышла на пенсию, всю жизнь проработав нянечкой в Первой градской больнице. Была чистюлей, неболтливой, потому в мире и согласии прожили двадцать лет. В восемьдесят шестом вместе с малочисленной родней честь по чести проводили ее в последний путь и долго горевали.

Почти год жили совсем одни, и только в начале восемьдесят седьмого появилась Валентина. Высокая, худая, но не костлявая, с правильными чертами лица, Валентина была красива. Но глаза — карие, большие — были недобрыми. Даже злыми. Недоброй была и улыбка. Переезжала Валентина с невеликим скарбом, но что ни неделя, вещей из мебели все прибавлялось — работала администратором в крупной гостинице. Ее мальчик трех лет, Артур, отцом которого был Вазген из Еревана, почти все время жил у бабушки. Вначале Вазген в Москву ездил часто, потом ездить перестал.

Конечно, близких отношений, какие были у них с Марьей Тимофеевной, с Валентиной не установилось, но они мило беседовали на кухне, строго придерживаясь графика уборки общих мест. Отношения были уважительными.

Все поплыло-поехало, когда Валентина перестала ходить на работу, когда появился Павел — высокий дылда, которого они прозвали, конечно же, про себя, «белой вошью»: мужик был белобрыс и неприятен. И раньше у Валентины появлялись мужчины, но никогда ни намеком, ни выговором, не давали они понять соседке своего неодобрения. Теперь же, бросив работу, Валентина вставала не раньше двенадцати, появлялась на кухне злой и взвинченной. На что жила, неизвестно. Наверно, содержал ее Павел.

Зло Валентина срывала теперь на них — делала какие-то дурацкие замечания. Они вышли на пенсию и больше бывали дома. Кухонные соприкосновения стали неприятными. Вера Николаевна старалась делать домашние дела, когда Валентина куда-то уходила. Павел появлялся тоже не всякий день. Артур пошел в первый класс и жил теперь с матерью. Какое-то остервенение овладело женщиной: она часто наказывала мальчика.

Разговаривали на кухне все меньше, потом вообще перестали. А когда однажды Вера Николаевна попросила закрыть высоко расположенную форточку, Валентина сорвалась так, как не срывалась никогда. Орала, как базарная торговка, товар которой посмели охаять. Логики, смысла не было. Они только поняли: эта женщина их ненавидит. Поняв, долго и мучительно обсуждали: за что? Не обидели ее ничем. Старались идти на всякие уступки, лишь бы не было злобы. Они подчинялись ее требованиям даже тогда, когда требования были несправедливыми. Считали: худой мир лучше доброй ссоры. В результате — ненависть. Причину всему видели в одном: Валентине нужна их комната. Ей нужно, чтобы их не стало, чтобы они растворились, исчезли. Ей нужна была вся квартира.

Собрав документы, пошли на прием к депутату. Стараясь быть краткими, обнажили суть проблемы: если учесть их возраст, репрессию, нельзя ли дать им хоть какую-нибудь старенькую однокомнатную квартиру. Депутат, мило улыбнувшись, сказал: «Нужно подождать». Их поставили на учет.

В общей квартире совсем не встречаться невозможно. И тогда случилось то, что случилось в мае. Друзья велели заявить в милицию. Участковый выслушал их внимательно, даже участливо. Но потом сказал, как припечатал: «Разбирайтесь сами». Тогда поняли: беззащитны, абсолютно беззащитны. Наступило право сильного. Валентина сильнее их — моложе почти на сорок лет. А потому может сделать с ними все, что захочет. И никакое государство не помешает ей это сделать, потому что государство беззаконное. Никто никому не нужен, а тем более старики. Торжествует право нахальной злобы и силы, не знающие границ. Они обратились еще раз к властям, но чиновник лишь сочувственно покачал головой. Он не захотел понять, что сказанные Валентиной слова — не просто слова. Она не будет вонзать нож им в сердце. Зачем? Она просто слегка толкнет одного из них. Этого вполне достаточно: по худобе они теперь — будто из Освенцима. Валентина толкнет, и один из них не встанет. Тогда тут же, очень скоро, умрет другой, потому что шестьдесят лет совместной жизни сделали их единым целым.

Господи! Более двух тысяч лет длится попытка остановить лавину зла, искажающую лик человека. Ничего не получается. Просветления, красоты, святости достигли лишь единицы. Массы ни капельки не изменились. Иисус предсказывал, что во многих охладеет любовь. Так оно и случилось. Наверно, зло вообще находится вне среды бытия. Рождается из небытия и в небытие уходит. И источник зла, конечно же, в подмене подлинных реальностей фиктивными, в оболгании всех стихий бытия. Возлагать ответственность за зло на Бога — значит, отрицать самого Бога. Нет! Нет! Те, кто отвергают Бога на том основании, что в мире существует зло, хотят насилия и принуждения в добре, лишают человека высшего достоинства. Их же с Колей зло опять догнало — как тогда, в тридцать седьмом. Тогда зло выступило в лице власти, государства. Теперь источником зла стала Валентина. Но разве могла бы она так распоясаться, если бы знала: власть, государство защитят их? А чем «приветили» чиновники? Отказом. Разве так уж трудно и невозможно дать двум старым людям малость, о которой они просят? Разве так уж много таких старых стариков? Нет, власть еще раз отринула их, отвергла, оплевала.

Могущество одних всегда основывается на покорности и боязни других. И эти, первые, всегда всеми правдами и неправдами заставляют замолчать тех, кто только смеет подать голос. Так что зло, дьявол сидит не только в Валентине. Зло — в самом государстве. У нас злое, сатанинское государство.

Конечно, они зажились: ей девяносто, ему девяносто два. Но что, что им делать, если ноги еще как-то ходят, а голова, хоть и плохо, но работает? Куда девать себя? Живыми лечь в могилу? Если она что-нибудь над собой сделает — это тоже не так просто, Коля быстро уйдет следом. Но ведь это грех! Что о Тоне подумают люди — соседи? Нет. Этого делать нельзя. Бог дал людям свободу. Свободу выбора и воли. И Бог дал жизнь. Только Он может отнять ее. Но когда же, когда же Он это сделает?! Когда? Вот, опять она ропщет, опять проявляет нетерпение. Это плохо, очень плохо…

Днем Вера Николаевна отвлекается жизнью, бытом, а темными бессонными ночами все никак не может понять: за что? За что им под самую старость такое испытание? Ведь никого они в жизни не обидели так, чтобы на них могли озлобиться. Не было у них врагов. Всегда были искренними. И теперь Тоня, Тонечка, дружок милый и дорогой, пожалела, приютила их. Значит, есть еще в жизни добро. Оно борется с проклятым сатаной, не давая ему, козлорогому, править шабаш.

1999 г.

Письма из прошлого

Конец августа 1949-го. Приозерск

Как давно расстались мы с тобою

В темноте без фонарей и звезд,

И тебя тогда куда-то поезд

Вдаль от сердца моего унес, —

хрипит утесовским голосом мой патефон, а твои колеса отсчитывают: стук-стук, стук-стук, стук-стук…

Расстались мы с тобой недавно, а фонарей и звезд точно не было. А были карагандинские парни, которые сразу потянулись к тебе, как мотыльки на свет.

А с тобой должен был быть я. Я — и никто другой.

Если бы не зима сорок восьмого… Но разве мог я поступить иначе? Ведь она была такая маленькая — чуть не по пояс мне. А эта сволочь ясно чего хотела.

Нет, она не кричала. Она уж, видно, и кричать не могла. Она только скулила, как щенок, пока он рассупонивался. Я ведь вначале и подумал, что собака скулит. Нужно было бить его, пока он расслабленный был, а я, слюнявый интеллигент, разговоры начал разговаривать, наклонился ее поднимать. Вот и врезал он мне бутылкой по башке.

Ирина Яновна, когда в больнице уже пришел в себя, сказала: ты очень счастливый, Сереженька…

Наверно, счастливый, если выкарабкался из абсцесса мозга. Ирина Яновна потом все объяснила мне на рентгеновском снимке. Знаешь, я теперь умею читать рентгеновские снимки. Это здорово интересно.

И хоть маман моя шипела, что операция сделана неудачно, я-то понимаю: если б не Ирина Яновна, лежать бы Сереге Скворцову в сырой земле…

Я тогда влюбился в твою мать. Смешно, конечно: семнадцатилетний юнец и сорокалетняя женщина. Но когда она в своей белой шапочке с выбившимися темно-каштановыми волосами появлялась в палате и огромными синими глазами смотрела на меня, казалось, боль куда-то уходит…

Знаю, Ирина Яновна хочет, чтобы я стал врачом, говорит, толк из меня получится. Да и сам я склонен в это верить. Так что потерпи, Анютка. Самую малость потерпи. Один год, всего год. Ну что он по сравнению с целой жизнью? Помнишь:

О верю, верю, счастье есть!

Еще и солнце не погасло.

Заря молитвенником красным

Пророчит благостную весть.

О верю, верю, счастье есть.

Только «есть» нужно заменить на «будет». Да, а девчонка эта, Рая, потом ко мне несколько раз в больницу приходила. Маленькая такая, хотя ей шестнадцать. На заводе в гидролизном работает. Отец погиб. У матери их четверо, она старшая. Семь классов кончила — и на завод. По-моему, хорошая девчонка.

Не дуй, не дуй губы. Вижу, что надула. Вчера с вокзала пошел на наши камни. Небо голубое-голубое. Тихо. И озеро — как огромное блюдце. Знаешь, в такие минуты кажется, нет ничего красивей нашего городка.

Анка! Скоро, скоро, как тогда в вагоне, возьму твое лицо в ладони, долго-долго буду смотреть, а потом…

Сентябрь 1949-го. Приозерск

Ну, наконец-то ты добралась: четверо суток в поезде, две пересадки. Устала? А братца своего не жалей. Подумаешь, прошелся с сундучком до трамвая. Ну и что, что в форме. У нас ведь чемоданы не продаются.

Опечалена, что не дали общежития? Значит, если жив отец и не был на фронте, общежитие не полагается. А то, что Бронислав Брониславович вкалывал здесь не меньше, чем на фронте, не считается? Разве виноват он, что сердце больное. Сколько раз видел, как при разговоре о фронте бледнел до синевы…

Конечно, здесь материальная сторона замешана. Тебе к стипендии будут присылать, а у кого нет отца — не добавят. Но…

Ань! Нельзя другую квартиру поискать? Я так и вижу этого поганца, который сжирает твою еду.

Значит, сразу попала в начальники — староста группы. Это, наверно, большой чин… Ладно. Ты ведь знаешь, не падок я на почести, хотя, наверно, всякому приятно, когда работа его по заслугам оценивается.

Отец, несмотря на всю свою теперешнюю замкнутость, раз пять спрашивал, нет ли от тебя письма, и очень обрадовался, когда я сегодня пришел в его каморку — по-прежнему «плавает» в дыму — и прочитал твое письмо. Конечно, не все. Не дуй губы, не маленький. Сам знаю, что можно, а что…

Знаешь, Петр Дмитриевич — видишь, родного отца по имени и отчеству называю — по-моему, очень любит тебя. И не только потому, что ты ему симпатична как человек. В тебе он, наверно, хочет увидеть воплощение своих несбывшихся надежд.

Тетка рассказывала, что когда поступал он в Петербургский университет и был восторженным мальчиком, — мечтал о карьере ученого-филолога. Но в четырнадцатом году его забрали на фронт, а через полгода ранили. И когда вернулся домой, под Петроград, деда уже не было, а бабушка едва жива была. И хоть вроде бы из дворянского рода, а за душой у них ничего, ну совсем ничего не было. Последние золотые безделушки на еду променяли.

Зимой семнадцатого, когда стал преподавать в школе и получать хоть какую-то зарплату, полегчало, но голод погнал их в Приозерск. Вот тебе и карьера ученого-филолога…

Про себя не знаю что и писать. Вчера вечером шел с озера. Впереди — какие-то девчата. Вдруг затянули «Тоску по Родине». И так мне, Анка, тошно стало, что хоть возьми и напейся.

Ну, ну! Не хмурь брови! Подумаешь, один раз напился, теперь всю жизнь вспоминать будешь. Я умею себя в руках держать, не беспокойся.

Сели со Славкой опять вместе. Маман не нарадуется. Уж такой воспитанный, такой корректный молодой человек. Картинка! Подтянутый, аккуратный. А глаза-буравчики так и сверлят, так и сверлят…

Не подумай, что я в чем-то ему завидую. Но если у Славкиной матери это угодничество переходит в какую-то очень строгую исполнительность, за что и ценит ее Бронислав Брониславович в качестве секретарши, то Славка угодлив так, как были, наверно, угодливы хорошо вымуштрованные умные лакеи. Он далеко пойдет… В военное училище собирается. Наверно, правильно: отца нет, матери одной тяжело.

Был вчера у твоих — ноги сами несут. Не понравился мне Бронислав Брониславович — бледный и тяжело дышит.

Впервые за время нашей разлуки видел тебя во сне. Снилось, стою на перроне. Продрог — сильный мороз. Подходит поезд. Я не знаю твоего вагона. Все вышли — тебя нет. Вдруг от самого последнего — ты. В той шапочке, что я так люблю. Я бегу и все никак не могу тебя обнять…

Октябрь 1949-го. Приозерск

Вчера Ирине Яновне отмечали сорок два. Красивая она женщина, ей-богу! И хромота не мешает, хотя маман как-то прошлась на этот счет… Завидует она Ирине Яновне.

Никогда мои родители не любили друг друга. У матери ведь был парень, из богатых. Уехал куда-то. Тетка как-то сказала — сослали. А в двадцать четвертом они с отцом встретились. Мать в это время уже в горисполкоме работала. Отцу некуда было деться — ни кола, ни двора. У матери — дом, она ведь из местных. Вот и сошлись. А в двадцать пятом Юрка родился.

Вчера с Ириной Яновной под мою гитару «Письмо к матери» пели. Знаешь, честная компания — было человек пятнадцать — на бис потребовала. Вот так! Из лекарей выгонят — в артисты подадимся…

Как хорошо мне всегда у вас. Только вот тебя, мой воробей, не было. Тебе не икалось? А мы несколько раз за Ваше, мадемуазель, здоровье рюмки поднимали.

Уехали в Ленинград Юра с Лелей. Пробыли всего три дня. Привезли Вовку. Конечно, ребенку всего два года, а мать Лели далеко от Рязани живет. Вдруг ребенок заболеет? У них в деревне даже медпункта нет.

Вовка забавный. Сейчас бегает в одной рубашонке, лупит меня линейкой и твердит: «Тлельчей, ты сляпа»…

Тетке трудно с ним будет, весь дом на ней. Маман же в смысле женских дел — палец о палец не ударит. Не то что Ирина Яновна.

Я, как могу, помогаю: вода, дрова, уголь на мне. Но готовить, стирать, убирать тетка мне не дает. На днях взялся помыть пол — шум подняла. Не мужское, видите ли, дело. А женское дело горбатиться, как она? Ведь света белого не видит. У нее же никаких подружек нет, никуда не ходит: работа, работа, работа. Вчера Любовь Дмитриевна, милая моя тетушка, заставила нас с отцом прогуляться. Знаешь, куда? За можжевельником. В этом году шишкоягоды необыкновенные — огромные, блестящие, иссиня-черные, с восковым налетом. Теперь на всю зиму квас и настоечка для Петра Дмитриевича будут. Очень он это уважает. Верно, они и вправду полезные. Вместо чая хорошо. Вот только руки искололи здорово. А красотища, Анка, — дух захватывает! Лес еще не весь облетел — золотом полыхает.

Ань! Мне немножко не понравился тон твоего последнего письма. Понимаю, ты одна. Но потерпи, дружочек! Мы обязательно скоро будем вместе. Год, всего год…

Ты очень худая на фотокарточке. Почему мне не прислала?

Больше не было?

Помнишь симоновское «Жди меня»? Я каждый день тебе читаю его потихоньку…

Ноябрь 1949-го. Приозерск

Ну какое у меня перед тобой преимущество? Только то, что я в родном доме? Так вот знай: ты хочешь к папе с мамой, а я бы глаза завязал…

Ань! Не сердись. Просто сегодня опять был безобразный разговор, отвратительная сцена. Ты ведь, конечно, не успела забыть Серафиму Павловну, женщину сорока восьми лет, низкорослую и рябую. Извини. Я стараюсь не замечать, а тем более не отмечать физические недостатки людей, но ее я ненавижу! Так вот, Серафима сегодня с материнским кучером опять что-то приволокли. В первом часу, когда мы с отцом уже в школу собирались, ввалился Акимыч с большущим мешком, за ним Серафима с мешком поменьше. Отец спрашивает, что все это значит, а Серафима с обычной своей усмешечкой: «Кушанье, Петр Дмитриевич, кушанье…»

Они тут же смылись, тетка развязала мешки. В одном килограммов десять мяса, в другом крупа какая-то. Отец велел тетке до мешков не дотрагиваться. А вечером они с матерью кричали друг на друга: он — что, пользуясь своим служебным положением, она обворовывает людей, она — что дети с голоду бы подохли на его зарплату…

Я как-то спросил у тетки, действительно ли мать ворует. Она сказала, что, конечно, нет. Но за деньги берет там, где другие взять не могут. Это и возмущает отца. В магазине у нас, конечно, нет ничего, но ведь есть же рынок. Тетка говорит, что, может быть, мать сама и не стала бы этого делать — посовестилась, но Серафима от ее имени, имени зампредседателя горисполкома, шурует везде.

Не понимаю, что связывает их с матерью. Серафима ведь из богатой купеческой семьи. И если материнский отец — акцизный чиновник — ничего, кроме долгов и дома нашего, не оставил, то у Серафимы, мать сама рассказывала, и после революции ценности были.

Серафима, конечно, баба умная. На правах секретаря горисполкома умеет уберечь мать от лишних неприятностей, но ведь она всех ненавидит, в том числе и мать.

Только отца нашего и любит. Когда мать с отцом поженились и уже Юрка родился, Серафима пробовала отбить отца. А когда ничего не получилось, начала мать обхаживать, против отца восстанавливать, хотя любит его, по-моему, до сих пор: несколько раз ловил ее взгляды, не предназначенные другим…

Господи! Черт их разберет. Надоело все это. Завидую Юрке с Лелей. Встретились в госпитале — Леля ведь на фронте медсестрой была. Полюбили. Поженились. Теперь учатся, будут врачами. Какая-то ясность, светлость во всем. Посмотришь на них — счастливые!

Я так, Анюта, хочу покоя, доверия, теплоты. Наверно, это и есть любовь?

Ань! Петр Дмитриевич остался недоволен темой твоей курсовой работы. Считает, что уже сейчас должна была заняться Пушкиным. С твоими сочинениями носится до сих пор.

Был на ноябрьском вечере в вашей женской школе. В нашей, мужской, вообще ничего не было. Прошелся немного в вальсе с Валентиной, и вдруг подкатывает Маринка Кошелева: «Смотри, Сереженька, какой ты веселый, а Анечка, наверно, там грустит». Так это, с ехидцей…

Ну, во-первых, Валентина мой и твой друг и никогда никем другим не будет. Сколько помню себя, столько помню Вальку. Ты ведь знаешь, родители у нее железнодорожники. Это теперь отец — начальник вокзала, а мать кассир. А раньше отец ездил машинистом, мать — проводником. Вальку и Витьку на старую глухую бабку оставляли. И если бы не наша тетка, не знаю, были бы они живы. Однажды дом чуть не сожгли. Тетка увидела.

Валька умная девочка и хорошенькой становится, но мне она — только друг. А грусть свою не хочу никому показывать. Противно. Считаю, все самое дорогое должно быть глубоко запрятано.

Сижу на литературе. Он, литератор, что-то объясняет, а мне так хочется с тобой поговорить. Тяжело на душе… Ну, где ты сейчас? Наверно, в университете. А может, тоже думаешь обо мне и ниточки наших мыслей перекрещиваются в этом огромном пространстве…

Письмо это получишь к своему совершеннолетию. Незадолго до твоего отъезда, помнишь, сидели в сквере? Я спросил тогда, как распорядишься собой, когда стукнет тебе восемнадцать. Ты ничего не ответила. А я не могу забыть лето сорок седьмого. Колхоз. Себя в малярии и тебя, собирающую все, какие есть, тряпки, чтобы укрыть меня, а потом укрывающую собой…

Декабрь 1949-го. Приозерск

Сегодня окончательно пересмотрел свою жизнь и понял: главная моя радость — любовь. Поэтому мы обязательно будем вместе. Ведь ты сама подумай: лучше, чем мы есть, ни один из нас не найдет.

Вчера был у твоих. Бронислав Брониславович очень худ и бледен. Правда, с дороги. В Москву ездил, в Главное управление гидролизной промышленности. Отец твой вчера объяснил мне все про завод, и я целиком и полностью его поддерживаю. Понимаешь, до войны, пока спирт нужен был только для питейных и медицинских целей, нашего завода хватало. Зерна завались, картошки много. Гони — не хочу. Но теперь, когда война и промышленность потребовали спирт в огромном количестве, никакого зерна и картошки не хватит. Сырье же для гидролизной промышленности у нас есть: и отходы от дереворазработок, и известковые карьеры. Бронислав Брониславович с технологом все обсчитали. Теперь все за местными властями, которые не хотят браться за дело по-настоящему. Маман мою не очень-то раскачаешь, а шефа ее, председателя, вообще давно гнать пора. Конечно, Бронислава Брониславовича поддерживают и областное начальство, и Москва, но работать-то каждый день ему приходится с местными. Вот куда уходят его нервы.

Да, не очень приятная новость: Люся домой вернулась. Оказывается, поступила на заочное. Четыре месяца проваландалась в этом своем Воронеже — и на тебе. Очень изменилась. В первую нашу встречу не стал ни о чем ее расспрашивать, а вчера зашел вместе со Славкой. Славка на правах «своего» пошел помогать Люсиной матери, а мы с Люськой почти час проговорили.

То, что она сказала, — мерзость. Другого слова не подберу. Анка! Я не ханжа. Знаю, жизнь у человека может сложиться по-всякому. Но вот чтобы просто так…

В общем, встретила она какого-то студента. Говорит, очень красивого внешне и интересного собеседника. И… Понимаешь? Спрашиваю: ты что, полюбила его? — Нет.

Тогда зачем? — Просто так…

Не знаю, сказала она об этом Славке или нет. Думаю, нет. Иначе, при всем своем пресмыкательстве он бы вел себя по-другому. Наверно, ушел бы. Я — бежал бы без оглядки…

Сейчас думаю: зачем она мне все это выложила? Наверно, тошно ей все-таки. Матери и отцу такое не скажешь, ты — далеко. Я — самая подходящая кандидатура.

Эх, Люська! Люська! Умная. Красивая. Как сыр в масле катается. Не из-за куска же хлеба…

Все эти дни противно на душе. Наверно, от Люськиного признания. Уж лучше бы ничего не говорила.

Анют! Не подумай! О тебе ничего худого и в мыслях не держу. Ты — совсем другой человек, но только все равно я должен был быть сейчас рядом с тобой. Должен…

Не дописал вчера. Извини. Сейчас пришел из школы, включил радио. Знаешь, что передают? Первый концерт Чайковского для фортепиано с оркестром. На днях дядя Коля опять прислал отцу посылку с книгами «Жизнь Петра Ильича Чайковского» в трех томах. Отец сразу отдал мне первый том, хотя, видел, самому хотелось.

Ну что бы мы делали в отношении книг без дяди Коли? А с тех пор, как в блокаду погибла его жена, ему, по-моему, кроме книг, вообще ничего не нужно. Они с женой очень хорошо жили, только вот детей у них не было. Теперь дядя Коля один в своей огромной комнате. Старый уже, на пять лет старше отца. Отец рассказывал: он очень хороший специалист, мостовик. В войну в саперной части под Ленинградом воевал — добровольцем упросил взять.

Юрка с отцом были у него в сороковом, перед войной. Все тогда посмотрели: и Эрмитаж, и Русский, и Петродворец. А я, лапоть, только один раз и на поезде-то ездил — за триста километров, к материнской родне.

Ничего, Анечка! Мы еще наверстаем! А то, что ты зачастила в Консерваторию и оперный, это здорово. Говоришь, мальчишки на Гайдне уснули. Бывает. Может, устали, может, не очень сытые были, а может, им до Гайдна еще просто далеко…

Выходил сейчас подышать. Звезды такие же яркие, как тогда, в колхозе. Прислонился к косяку и стал с тобой разговаривать. Очень хочу, чтобы встреча наша была вот в такую же ночь…

Январь 1950-го. Приозерск

А позавчера был мой день, и меня ждали подарки: твоя телеграмма, письмо с фотокарточкой, а сегодня — бандероль. По-царски!

Тот же зачес волос, тот же спокойный взгляд. Нет, взгляд немножко необычный. Я знаю твои глаза, а такой взгляд вижу впервые. Может, из-за того, что брови потемнели? Уж не красишь ли ты их? Ты изменилась как-то, и я не могу к этому привыкнуть.

За шарфик голубой спасибо. Говоришь, когда надену, еще больше на Есенина стану похож. Ну, во-первых, я длинный и тощий. Есенин таковым не был. Во-вторых… Во-вторых, таланту бы мне немного есенинского… Но, верно, я все-таки же чуть-чуть и правда внешне смахиваю на Есенина. Самую малость. А?

Первый Новый год мы с тобой не вместе. Помнишь, где были в прошлом году? Встали на лыжи и… на сопки. А ты трусиха, Анка. Собаку за волка приняла. Хотя, честно признаюсь, и сам в первый момент то же самое подумал. Прижалась… Ах ты, воробышек мой… Ну разве я отдам тебя кому-нибудь?

Рад, что перебралась на новую квартиру. Значит, хозяйка брала только одного человека. Комната маленькая. Жалко, что с Галей расстались. Вдвоем вам дружней было бы.

Слушай, а что за юристы по соседству обитают? Говоришь, хорошие парни, Алексей и Николай. Николай — от сохи, Алексей — интеллигент. Очень дополняют друг друга. Ясно. Обрадовались, что ты появилась. Понятно…

Знаешь, ты не очень-то уши развешивай. Вот так. Знаем мы этих… Извини, Аннушка! Ты — далеко и одна. Наверно, они и в самом деле хорошие парни, фронтовики…

Эльфа и Милочка мне очень понравились на фотографии, только маман опять все испортила. Ужинали. Я показал фотографию отцу. Ну и она попросила посмотреть. Внимательно так разглядывала, а потом изрекла: «Надо же, опять все нерусские…»

Отец встал, плюнул и ушел. Потом, вечером, мы долго говорили с ним о шовинизме.

Никогда русская интеллигенция, русский народ не были шовинистами. Только сволочи, вроде Серафимы, погоду портили. А маман с ее голоса поет. И ведь не в первый раз такое. Не понимаю, что ей нужно. Какая ей разница, к какой национальности человек принадлежит. Подлецы и сволочи есть в любой нации. И о человеке надо судить не по нации. Как противно, как ничтожно, когда о человеке судят, исходя из его национальности. В доме сейчас необычно тихо, нет никого. Тетка, видно, за хлебом ушла. И мне так хорошо. Вспомнил тот вечер, когда ты в первый раз разрешила себя поцеловать…

Недавно прочел «Сына рыбака» Лациса. Здорово удалось автору нарисовать Оскара. Мне он сейчас ближе, чем Мартин Иден. Настоящий человек. Гордый, сильный, добрый, чуткий, любящий. Он все одолеет, потому что верит в себя…

Не беспокойся обо мне. Мне ничего не страшно: ведь ты у меня есть.

Февраль 1950-го. Приозерск

Вчера маман явилась домой поздно и с порога заявила: «Теперь твой приятель попляшет…»

Сначала не понял, о ком идет речь, а когда разобрался, к твоим побежал. Бронислава Брониславовича дома еще не было. Только в двенадцать пришел. Неприятность у них. В бродильном цеху — огромные чаны. Именно здесь сбраживаемые сахара гидролизного сусла превращются в этиловый спирт. Старший бродильщик — есть такая должность — должен знать и основы процесса размножения дрожжей, и методы стерилизации и дезинфекции чанов, и способы отбора средних проб. На этой должности посменно двое: женщина и дядька лет пятидесяти пяти. Дядька работящий, но иногда с устатку может принять… Вот и на сей раз, приняв, спустился в бродильный чан без разрешения начальника смены, без проверки, какой процент углекислоты в чане, без спецодежды. Было это ночью, часа в три. Нахлебался СО здорово. Рвота, потеря сознания. Сейчас откачали, в больнице. Будет ли жить — неизвестно.

А что может сделать Бронислав Брониславович, если нет специалистов? Возможно, они и приехали бы, да где жилье? Маман не очень-то большая в этом помощница.

Бронислав Брониславович весь черный. Хоть бы мужик этот выжил…

Спрашиваешь о Славке. Безрадостно у них все. Но он, по-моему, ничего не знает. Для Славки главное в жизни — приспособиться. Не важно, где, как. Важно получить то, что ему хочется. И на Люську он так смотрит. А она ведь не дура. Не будут они вместе. Ну, а мы — посмотрим: время нас или мы его…

Хорошо, что на зимние каникулы в Москву едешь. Конечно, домой — четверо суток, далеко и долго. А тут поезд прямой, сутки — и ты в Москве.

Анют! Перво-наперво в Третьяковку сходи, а потом уж в музей Пушкина. Ладно?

И смотреть прошу в такой последовательности. Сначала Перов — «Проводы покойника». Обрати внимание на фигуры женщины и лошади. Они согнуты одинаково, как бы в одну линию. И собака, хоть и бежит, но воет — у нее голова поднята. «Чаепитие в Мытищах» — хорошая картина, со смыслом, но меня она как-то мало трогает, а вот «Тройка» — душу переворачивает. Этот кусочек серо-розово-сиреневого платья у девочки, что выбился из-под пальтишка. У мальчишек хоть и мука в лице, но это лица детей, у девочки — темная складка от носа к губам.

Но больше всего люблю портрет Достоевского и «Сельский крестный ход на Пасхе».

У Сурикова посмотри «Меншиковав Березове». Знаешь, почему люблю эту картину? Дочка, которая подперла голову рукой, очень похожа на тебя.

А потом отправься к Саврасову, Левитану и Васильеву. У Васильева «Оттепель» как следует рассмотри, у Левитана — «Раннюю весну» и «Весну — большую воду».

Да! Чуть не забыл Нестерова. Его «Пустынника» и «Отрока Варфоломея».

Ну, а я отправлюсь сейчас на озеро. Стоят хорошие дни. Расчистим с ребятами метров пятьдесят от снега, погоняем…

Март 1950-го. Приозерск

Отец заболел. Позавчера на уроке в Валькином классе остановился, не закончив фразы, сел и уставился невидящими глазами. Девчонки сначала опешили, потом подскочили, начали тормошить, а он — как застыл. Бледный был очень. Кто-то побежал за завучем. Вызвали врача. Часа три пролежал в учительской на диване, потом сказал, что пойдет с Валей домой. Плелись долго. Сразу лег. Не встает. Даже не курит. Глаза все время прикрыты, как будто спит. Но я вижу — не спит.

Как думаешь, отлежится? Врач сказала — спазм сосудов головного мозга.

Жалко мне его, Аня. Жизнь у него не очень-то задалась. А с другой стороны, тетка рассказывала, до войны лучше его во всей области не было учителя. Даже из других городов к нему приезжали. И носились с ним. И лекции он читал. О Пушкине, о Маяковском. Ребята, как завороженные, на его уроках сидели.

Маман он не терпит. Непонятно, как они нас-то нажили… И она, конечно, ему тем же платит.

Сейчас опять ходил на него посмотреть, а Вовка, шельмец, за мной тоже потихоньку крадется. Дед открыл глаза, увидел Вовку и, конечно, заулыбался. Теперь они там вместе что-то обсуждают.

Весна прислала своих гонцов — подснежники. Недавно вычитал, что подснежниками в разных краях называют совсем различные цветы. Главное — чтобы первыми после снега появились. Наши — большие, мягким пухом покрытые. Говорят, одни из самых красивых.

Завтра, если отцу станет легче, схожу на сопки: для тебя и для него наберу. Он ведь очень цветы любит.

Что-то не понял историю с хозяйкиным хахалем. Значит, будучи в подпитии, попросил тебя сбегать за папиросами, а ты, оскорбленная в лучших чувствах, побежала не за папиросами, а жаловаться юристам Коле и Алеше. Те, как истинные поборники права, без суда и следствия выкинули хахаля на мороз для проветривания. Так, ясно: обидели маленькую девочку Анечку. Слушай! А сама ты не могла послать этого мужика куда следует? Обязательно нужно было жаловаться? Зря ты так от жизни отгораживаешься — ведь и не такое еще может случиться. Извини, Аннушка, за тон. Только я, наверно, прав, хотя и сам часто срываюсь. На днях один парень — ты его знаешь, поэтому не буду называть, — подходит на перемене, а я что-то задумался. Подходит и говорит: «Брось ты, Серега, эту хандру. Пойдем лучше сегодня к…»

Я спокойно его выслушал, а потом так медленно, с расстановкой дал ему в ухо. И мирным тоном говорю: ты, конечно, сходи сегодня к, а я уж повременю.

И знаешь, странно — он не обиделся.

Анютка! Родная! Как же я по тебе соскучился. Вот сжал бы сейчас так, что ребрышки хрустнули…

Не бойся — я всегда жалел тебя. Думаю — терпит, терпит, а потом и разревется.

Апрель 1950-го. Приозерск

Только что явилась с работы маман. В бешенстве. А так как с отцом у них сейчас, по-моему, вообще нет никаких отношений, митингует передо мной и теткой.

Сыплет все на Кузмичева — директора механического завода. И то не так сделал, и это не выполнил, а ей отвечать. А что ей, собственно, отвечать? Сам Кузмичев и ответит.

Придирается, видно, к Кузмичеву, потому что он в основном на гидролизников работает. Бронислав Брониславович говорит, что делает он такие вещи, какие не под силу и другому столичному заводу. А еще, наверно, потому что года два назад Кузмичев здорово осадил ее: не понимаешь в деле — не лезь. Ну а ты ведь знаешь маман: она — да не понимает… А что ее пять классов гимназии? Пишет она, правда, грамотно, но в технике ни черта не смыслит, в медицине — тоже. А ведь лезет… Говорит, служба такая. Но, если служба — нужно учиться.

Бронислав Брониславович, как член исполкома, вступился за Кузмичева и дал матери по мозгам. Вот она и взбесилась. Пыхтела весь вечер. Ничего! Может, потише будет. А то зараза эта, Серафима, льет бальзамчик на ее и без того раздутое самолюбие. Сил нет смотреть.

Не дописал вчера, а сегодня побывал у твоих. Оказывается, маман и Бронислав Брониславович сцепились вчера не только из-за Кузмичева. Завод сдает дом на шесть квартир. Все давно распределено. Мать требует одну для завгорторготделом, а она предназначена для старшего аппаратчика и старшего варщика — по комнате. Бронислав Брониславович их уже пригласил откуда-то. Люди едут. Маман орала, что он должен был согласовать этот вопрос с исполкомом, что на эти должности можно было поставить кого-нибудь из местных.

Нет! Абсолютно не понимаю ее. Даже мне, сопляку, ясно, что дело делать могут и должны только профессионалы.

Анют! А у нас весна! Я уже два раза побывал на наших камушках. Сейчас отправлюсь знаешь куда? Ну, не ругай. Вижу, вижу, как ты хмуришься. Потом лоб разглаживается, а в глазах появляются маленькие бесенята. Очень люблю я тебя в такие минуты.

Мне же необходима разрядка. Поэтому еще раз — за футбольную команду «Спартак».

Отцу уже лучше — с Вовкой гуляет. Но с работой пришлось расстаться. На пенсии. Шестьдесят пять исполнилось… Тебе шлет привет и желает успеха в литературоведческих изысканиях.

Май 1950-го. Приозерск

Сегодня праздник — девятое, а у меня настроение совсем не праздничное. Ноги здорово болят, досталось вчера. Но с «Большевиком» сыграли 2:1 в нашу пользу.

Ань! Не хочу оправдываться. Да, действительно, как пишет Люська, был на вечере и танцевал с Валентиной. Ну, а с кем же я должен был танцевать? Искать новые знакомства? Мы же с тобой говорили: Валя — мой друг, друг детства. И только. Честно скажу, на том вечере о другом подумал: она красивая, на нее парни заглядываются, а я мешаю и им, и ей. Эгоизм чистейший.

Ну да теперь уж все. Кроме выпускного, никаких других вечеров не будет. А там… Там немножко страшновато. Но, если ты и вправду сможешь меня встретить и помочь устроиться, а уж потом поедешь домой, будет здорово. Одному сориентироваться в большом городе непросто.

Анют! Вчера с отцом долго разговаривали: просто потрясены «историей» с Есениным. Всерьез вынести на комсомольское собрание, что человек «слишком поглощен упадочнической поэзией Есенина». А человек просто ради отдыха читал прекрасные стихи.

Нет! Это потрясающе. Он нормальный, этот Аркашка?

Ну и что, что Есенин — автор «Хулигана» и «Исповеди хулигана»? В его похвальбе хулиганству одна только бравада. На самом деле здесь трагедия, здесь боль за людей, которые проиграли в жизни, которые свернули с истинного пути и вряд ли уж смогут на него вернуться.

Ну и что, что Есенин какое-то время был с имажинистами? Он ведь потом осудил их. Помнишь, как он сказал: «Кривляются ради самого кривляния».

Ты правильно врезала этому дураку, что ставить знак равенства между упадочничеством и Есениным — бессмысленно. Знаешь, пройдет еще какое-то время, отойдет в сторону вся муть, и огромному есенинскому таланту воздастся сполна. Мы с отцом в это верим. А вот гады и прихвостни вроде этого Аркашки тут же начнут петь «во здравие», не смущаясь, что вчера пели «за упокой». Как ненавижу таких…

Июнь 1950-го. Приозерск

Две литературы и три математики — позади. Литература — пять, математики — четыре. Ну да большего и не ждал. Маман, конечно, шипит, говорит, что если бы захотел, посидел и прочее… Не знаю. Может быть, и смог, а может, и нет. В лени и нерадивости не могу себя упрекнуть, а математику на пять не знаю.

Химию и историю не боюсь, физику — очень. У нас ведь два последних года эта «прелестная дева с голубыми глазами» была. Пошлет же Бог такую никчемность, да еще в мужскую школу.

Дома какая-то гробовая тишина, но на фоне тишины несколько раз из отцовской каморки доносились странные монологи маман. Сути их не понял, но она в чем-то весьма усиленно обрабатывает отца. Отец только огрызается. Не понимаю, что у них за дела. Надоело все это. Скорей бы к тебе! Знала бы ты, воробей, как соскучился. Вот приеду и… А ты ведь и целоваться-то не умеешь. Трусишь.

Люська уехала в Воронеж на сессию. Перед отъездом сказала Славке, что расстаются навсегда. Два дня он ходил хмурый и как-то осунулся, а сейчас ничего — отошел.

Слушай, милая! Как же так можно: ложиться в три и вставать в шесть? Так ведь и лошадь не выдержит. Неужели у вас все так?

Понимаю, как ты устала, как хочешь домой, а тут я навязываюсь. Анютка, милая, прости. Но сдавать вступительные экзамены, пройти конкурс, наверно, нелегко. Ты-то этого не знала. Ты у нас умница — золотая медаль. А я, видишь, какой непутевый. Перед выездом дам телеграмму. И с последней пересадки — тоже.

27 июня 1950-го. Приозерск

Выезжаю. Жди. Сергей.

28 июня 1950-го. С дороги

Я не приеду. Сергей.

5 июля 1950-го. Приозерск

Прекрати сейчас же истерику, Аня. Это малодушие! Это… Человек имеет право не хотеть жить только в двух случаях: когда совершил подлость и понял это, либо когда безнадежно болен или ранен и в тягость другим.

Доченька моя! Знаю, как сейчас тебе тяжело, как больно. Для нас это тоже неожиданность. Вчера запиской попросил тетю Сережи встретиться. Видно, Сережина мать давно задумала то, что совершила. Она пыталась это сделать с благословления Петра Дмитриевича, но он и слушать не захотел.

На двадцать седьмое июня был назначен Сережин отъезд. За день до отъезда она объявила домашним, что решила взять отпуск и поехать вместе с Сережей — он никогда никуда один не выезжал. Сергей поморщился, но возражать не стал.

Выехали, как было назначено, а во время пересадки она, видимо, ему сказала о своем решении. От нее пришла телеграмма: «Едем Омск».

Пытаюсь объяснить случившееся. Она не хотела, чтобы вы с Сережей были вместе. Почему? Да потому что мы с ней абсолютно разные люди, и она справедливо полагает, что яблоко от яблони недалеко падает. Ее никогда не устраивал и не устраивает мой образ мыслей. Она — человек, для которого власть — способ повелевать людьми, заставлять их делать так, как ей хочется, как она считает нужным, не задумываясь, права ли. Есть, Анечка, такие люди. Своим разросшимся до гиперболических размеров самолюбием и апломбом подавляют всех. Это тяжелые и порой страшные люди. У них нужно отнимать власть. Вторая причина — нелюбовь, презрение к инородцам. А ведь Сережа для нее — та пристань, которую она готовит для своей старости: Юра — военный человек.

Наверно, ты права насчет Серафимы. Эта женщина — злой дух их дома. Но сейчас главное в другом. В том, чтобы ты на всю жизнь поняла, что не может быть человек добрым, гуманным, великодушным, если считает, что нация, к которой он принадлежит, чем-то выше и лучше любой другой.

Девочка моя! Будь сильной и стойкой в своем первом испытании. Мы с мамой считаем нецелесообразным твой приезд сейчас домой. Тебе лучше поехать в Москву к тете Наде, пожить в ее семье.

Отец

Октябрь 1959-го. Приозерск

Здравствуй, Анюта! Вот уже десятый год длится мой нескончаемый разговор с тобой… Иногда знаю точно, что отвечаешь мне, что вот сейчас приду домой, и ты встретишь меня…

Десять лет… Какая ты? На фотографии, что Ирина Яновна прислала Кузмичевым, — очень красивая и… совсем чужая. Я долго вглядывался, прежде чем нашел те черты.

Знаю, что юрист Алеша стал в пятьдесят третьем твоим мужем, что есть маленький Саша… Что диссертация защищена, тоже знаю.

Вот только не знаю, здорова ли Ирина Яновна после случившегося. Мне говорили, что в последний путь провожал Бронислава Брониславовича весь Приозерск. И теперь, когда вас здесь нет, на его могиле всегда цветы.

С марта снова живу в Приозерске. Быть может, слышала, что отец летом пятидесятого уехал в Ленинград и не вернулся. Написал тетке, что будет жить у дяди Коли и, как только устроится, заберет тетку к себе. Но в ноябре сильно простыл, слег и… не встал. Даже Юра с Лелей ничего не смогли сделать.

Мать отправили на пенсию в феврале пятьдесят седьмого. После смерти отца она сильно сдала, и Серафима от ее имени делала все, что хотела.

Тетка не вылезает из отцовского «кабинета». Днем и ночью светится щель под дверью. Читает. Стала, как тень.

Юра с Лелей в Североморске. Он — главный хирург госпиталя. Вовка совсем здоровый мужик.

Спросишь, почему вернулся в Приозерск? Дела мои складывались если не блестяще, то весьма прилично. Шеф — завкафедрой хирургии — был доволен. Закончил ординатуру. Сдал кандидатский минимум. Есть материал для диссертации. Но в январе мать написала, что плохо со здоровьем. Я приехал. Диагноз — самый страшный. Пришлось бросить все и вернуться домой.

Как жил эти годы? По-разному, Анечка. Много работал. В работе все забывал. Дело, которое делаю, — мое. Ну, а в личном плане — не знаю, что и сказать. Сейчас включил радио. Поют нашу:

Выткался на озере алый свет зари.

На бору со звонами плачут глухари.

Плачет где-то иволга, схоронясь в дупло…

Милая моя! Как хотел бы увидеть тебя. Только невозможно это. Как страшно, как несправедливо все, что случилось с нами в пятидесятом…

14 сентября 1966-го. Приозерск

Родная! Прошел час, как мы расстались. Знаю, ты тоже не спишь. Через четыре часа, ровно в пять, автобус подойдет к гостинице и повезет тебя в аэропорт. Видишь, в нашем Приозерске есть и аэропорт. Думали ли мы об этом.

Самолет оторвется от земли, а я останусь…

Радость моя! Как высказать словами то счастье, каким наградила ты меня в эти три дня? Одна лишь музыка может передать то, чем полно мое сердце. Слова бессильны. Ты помнишь финал четвертой симфонии Чайковского? Я дарю его тебе…

Ночь. Леночка спит. Маша — не знаю. Как жить дальше, Аннушка? Маша — самоотверженный человек: смерть матери, смерть тетки — все на ее руках. А я вдруг сейчас увидел тебя маленькой девочкой. Сорок первый. Ты едешь на телеге, закутанная в одеяло. Личико в болячках. Ты не плачешь, но тебе плохо, очень плохо… Сколько тебе было, когда впервые увидел? Десять? А казалось, намного меньше: чуть постарше Леночки. Значит, двадцать пять лет мы знаем друг друга. Тогда почему, почему мы не вместе? Какому злому року, какой злой силе обязаны своими судьбами?

Знаю, хочешь оправдать меня в своих и моих глазах. Нет, дорогая. Трус и слабовольный мальчишка — вот кому отдала ты свою первую любовь. Не захотел тогда тебе признаться: стыдился, гордился, думал, сам со всем справлюсь. Но ведь весь десятый класс мать исподволь и напрямую говорила, что не будем мы вместе. А на пересадке, прежде чем сесть в поезд, заявила в открытую, что ненавидит всю вашу семью и не желает родниться со всякими…

Последний подлец я, потому что после этих слов должен был плюнуть в ее сторону, хоть и мать она мне. Испугался, что лишит материальной помощи. Нет, Аня, мне прощения. Человек за все платит сам — своей жизнью, здоровьем, счастьем.

Ну и что, что было мне восемнадцать? Сам и только сам должен был все решать. Решать, а не малодушничать…

Родная моя! Эту записку я суну тебе, когда ты пойдешь к самолету. Ты должна знать, что любить я могу только тебя.

Ты — единственная, которая нужна была мне в этой жизни. Ты — тепло, счастье, радость, что согревают меня в любое ненастье.

Я буду жить — жить нужно, но сердце мое — всегда с тобой. Только с тобой…

16 октября 1966-го. Энбельшекдерский район

Как давно нет от тебя ничего. А за окном свистит ветер, холодный и сырой. Лужи покрылись льдом. И такой же лед и холод в душе. Где ты, любовь моя? Что делаешь? Может быть, думаешь обо мне…

У нас осень, совсем осень. Но листья опали еще не все. Красные, золотые, они кружатся, а потом устилают землю. Вот так и мы: ищем чего-то, а потом успокаиваемся, соединившись с матушкой-землей…

Прости, Аннушка, за панихидный тон. Сижу в районной больнице. Вчера сделали довольно сложную операцию — желчнокаменная болезнь. Все в норме — только сердце. Женщине шестьдесят пять. Был инфаркт. Поэтому остался еще на два дня.

Не знаю, говорил ли тебе: с августа назначен главным хирургом области.

Родная моя! Разговариваю с тобой беспрестанно. Теперь — даже во время операций. А это плохо, это нельзя. Хочу видеть тебя, обнять, прижать к груди и никогда, слышишь, никогда больше не расставаться… В январе возьму отпуск. Приеду. Иначе не смогу жить.

Да, оградку на могиле Бронислава Брониславовича покрасил. Не волнуйся, все в порядке.

26 ноября 1966-го. Приозерск

Здравствуй, Аня! Пишет тебе Мария. Не думала заводить с тобой переписку. Пришлось.

Нет больше Сережи. Нет. Утонул.

Ты виновата, ты. Маялся он очень, не знал, что делать. А восьмого с друзьями на Викторовское озеро поехал, на охоту. В пять вечера наметили на месте быть. Собрались, а его нет. Недалеко он был, в кусточках. Воды там по колено.

Умер, как видно, сразу, не успел далеко отойти. Вскрытие делали. Инсульт. В тридцать шесть лет инсульт. Говорят, старая травма черепа виновата. А только не приезжала б ты — жил бы спокойно. Хотя давление сильно подскакивало.

Разбирала Сережин стол. Вот эту папку нашла. Сперва выкинуть хотела, а теперь решила тебе отослать. Последнее твое письмо в конверте было: с него и адрес списана этом, думаю, наши с тобой дела кончаются. Леночку больно жалко: маленькая — всего три года…

1984 г.

Август в Сокольниках

Хоть убей, следа не видно;

Сбились мы, что делать нам?

В поле бес нас водит, видно,

Да кружит по сторонам.

А. С. Пушкин

I

Мы с Катей взвешиваем кота. Кот посажен в сумку-рюкзачок. Вырываться — не вырывается, но, сказать, что ему это по душе… Почему это делаем? Не ради забавы. Дело в том, что кот имеет тенденцию поправляться, а весит он и так уже семь килограммов. Мадам Вагнер в повести Барановского «Маляс», уезжая на «кислые воды», наказывала мужу Осику «не похудеть котяру». И того тоже взвешивали. Мы же с Катей боимся «потолстеть котяру». Коты, как и люди, болеют диабетом и ожирением, а Марс — так зовут кота — красавец. Где бы ни появлялся — а в городе выходит во двор, на даче в доме вообще редко появляется, — все, кто его видят, останавливаются. Белая грудка, белый живот, белые передние лапки с черными носочками, иссиня-черная спина, черная мордочка с белыми пушистыми усами, огромные зеленые глаза, кажущиеся человеческими, — таков наш котяра. В своем фрачно-пингвиньем облачении выглядит очень вальяжным, а еще добрым. И действительно добр.

Марс — кот домашний, но каждую ночь ровно в два — можно не проверять часы — аккуратно лапкой будит хозяйку, то есть Катю, и без всякого «мяу» ведет к двери. Это значит — он должен пойти на охоту, к девушкам-кошкам, короче — по своим кошачьим делам. Ровно в шесть — тоже можно не проверять часы — уже настойчивым «мяу» сообщает, что вернулся. Кроме того, становится задними лапками на довольно высокий порожек и нажимает на старую — еще с немецких времен — ручку, которая от длительного употребления совсем разболталась. К шести в его блюдце должны лежать или рыба, или мякиш серого хлеба, который выпекается кирпичиком. Хлеб Марс ест без молока, а уж на всякие «вискасы» — вообще ноль внимания.

Почему Марс любит хлебный мякиш? Да потому, наверно, что, когда Катя его нашла и принесла домой, у нее в сумке было только полкирпичика серого хлеба. Кот и умял весь мякиш. С тех пор запах свежего хлеба приводит его в одурение. Он может даже нетерпеливо мяукнуть, если долго копаются и не дают ему долгожданной еды.

Дом и хозяйка отождествляются у него с хлебом.

Почему Катя назвала его Марсом, именем бога войны, и сама не знает. Но имя кот знает отлично, хотя охотнее откликается на «Марсюшу» и «Котяру». «Мяу» говорит редко, а мурлыканье у него очень тихое, беззвучное.

Взвешиваем кота не в городской квартире, а на даче, в Сокольниках. Не в московских Сокольниках, конечно, а в калининградских, и все «действие» происходит в Калининграде — бывшем Кенигсберге.

Сокольники — фешенебельный дачный поселок, в получасе езды от города. Катюшиной маме шесть соток достались еще в семидесятом году, когда стояло тут несколько маленьких досчатых домиков. Теперь все изменилось: от тех домиков, кроме Катиного, и следа не осталось. Шикарные коттеджи, один другого краше, один другого «зезюлястей», заняли гектаров десять. Катя за тридцать лет тоже кое-что обустроила, но по сравнению с остальными у нее — собачья будка. Не из жадности или нерадивости: у Кати просто нет денег. Она преподаватель вуза, доктор наук, но взяток не берет. А на вузовскую зарплату ничего не построишь.

Место, где расположены калининградские Сокольники, замечательное. До берега моря — пять минут ходьбы сосновым лесом, мимо огромных кустов шиповника. Сейчас август, начало, дни стоят солнечные, и плоды шиповника — огромные, налитые — уже покраснели или краснеют. Далеко вокруг — ни одного предприятия, ни одной фермы, а потому воздух…

Балтийское море и берег здесь самые красивые. Ни в Зеленоградске — бывшем Гранце, ни в Светлогорске — бывшем Раушене нет ни такого моря, ни такого берега. Даже пляж — песок — не так загажен человеческим пребыванием. В общем — все еще дивный кусочек природы, а уж тридцать с лишним лет назад, когда Катина мама все только начинала, здесь была и вовсе первозданность.

Теперь поподробней о хозяйке Марса и моей подруге. Сегодня воскресенье и Кате не нужно спешить в Калининград, в свою квартиру, где делается долгожданный ремонт, на который копила деньги три года. Приходится менять совсем прохудившиеся оконные рамы, двери; застилать — «сплачивать» — досчатые крашеные полы; класть в ванной и на кухне плитку. Обстановка в квартире бедняцкая и опять-таки не потому, что Катя нерадива. Просто безденежна.

Ремонт делают белорусы из Сморгони: двое мужчин и женщина. Женщина готовит и помогает подельникам. Вроде очень приличные люди и сговорились на сходной цене. Делают все сами, но Катино присутствие требуется часто: приходится докупать кое-что из стройматериалов. Деньги летят как птички.

День теплый, и мы с Катей лежим на топчане под раскидистой липой, которая кроной покрывает почти половину участка. Я расспрашиваю ее о прошлом, о детстве, юности, и она охотно рассказывает.

— Два года мне было, когда началась война и это время помню плохо. Отец был военным, майором. «Служили» в то время в Белоруссии, почти на границе. Уже в первый день войны отец отправил нас с мамой в Брянск, на родину родителей, а сам познал и тяжесть первых боев, и горечь отступления. Башкирия, куда попали в эвакуацию, запомнилась хорошо. Жили на окраине Уфы, в поселке моторного завода — большого военного предприятия, на котором работала мама. До войны мама окончила строительный техникум, а на заводе стала к станку. В поселке, в сорок шестом, я и пошла в школу с сумкой, сшитой бабушкой из холстины. Сумка была похожа на портфель. Платье на мне было новое, комбинированное. Шерстяные лоскуты прислала тетя Валя, мамина сестра, которая в то время, то есть в сорок шестом, с мужем-полковником «служила» в Польше. Муж был комендантом в Быдгощах. Их сын Вовка только-только родился.

Михаил Петрович Берендеев, муж тети Вали, очень хорошо ко мне относился, можно сказать, любил, а в конце сорок шестого они приезжали в отпуск к нам в Башкирию и, прожив месяц, засобирались на новое местожительство — в Кенигсбергский край. Дядя Миша, теперь уже не военный, демобилизованный, был назначен в администрацию Кенигсберга. Летом сорок восьмого он привез в Зеленоградск, или Гранц, меня, маму и бабушку.

Отлично помню свое появление на прусской земле. Вышли из вагона на маленьком вокзальчике — теперь это Кутузово-Новое — и долго ждали поезда до Зеленоградска: тогда он ходил два раза в день. Приехали вечером, было пасмурно. Саму поездку не помню: устала и быстро уснула. Пробуждение было радостным: сияло солнце, чистейшие улицы, красивый цветущий кустарник с пестрыми — всех красок — цветами, пышные многолистные деревья. Возле домов — низкие узорчатые чугунные изгороди. Тихо. Дома сяркими черепичными крышами. Где-то что-то шелестело, шуршало. Только позже поняла: шум моря. После серой, пыльной, с чахлыми растениями Башкирии показалось: попала в рай. И хотя наши деятели — уже много позже — начали копать и перекапывать Зеленоградск, картина первого утра навсегда осталась со мной. Сейчас город абсолютно не тот, хотя и теперь всем приезжающим нравится.

Отец тоже приехал в Зеленоградск в августе сорок восьмого. Он уже был генералом, и ему предложили место облвоенкома в Калининграде. Он отказался. Отношения у них с мамой совсем разладились: у отца на фронте появилась новая жена, и в сорок шестом или сорок седьмом у них родился сын Саша. Мама очень страдала, но все-таки отпустила отца без всяких скандалов, и он уехал служить в Белоруссию. В пятьдесят девятом на сорок первом году умер. Так что вместо отца у меня всегда был мой любимый дядя Миша Берендеев.

В сорок восьмом пошла в Зеленоградскую школу. Отрочество осталось в памяти теплотой и добротой бабушки. Школу как-то не очень любила, хотя училась без труда и была круглой отличницей. До девятого класса была дисциплинированной: ни одного неподготовленного урока, ни одного невыполненного задания. Все читала, все решала, на все вопросы могла ответить. А вот в девятом часто не хотела идти в школу и к урокам относилась не так трепетно, хотя учителя по инерции считали отличницей и очень воспитанной девочкой с красивыми длинными косами.

В девятом устроили мне разборку на комсомольском собрании, обвинив в индивидуализме и высокомерии. Это было несправедливо, потому что ко всем относилась спокойно-нейтрально, всех считала товарищами, хотя друзей в классе не имела. Было очень больно, и в ответ на разбирательство повела себя действительно высокомерно. Ночью, в кровати, плакала и именно тогда впервые решила, что спасти себя смогу только сама. Бабушке, своей дорогой бабушке, рассказать об этом не могла: боялась огорчить, разочаровать, а маме, строителю, общавшейся с самым простым людом, было не до сентиментов. Только однажды, услыхав ночью, как плачу, она спросила: «Чего ревешь? Кто-нибудь оплеуху дал?»

Маму мою ты, Лина, знала. Она была красивой и работящей женщиной, везде уважали, но сама работа делала ее суровой. И относилась она ко мне без всякого сюсюканья. С мамой мы не были подружками. Моей подружкой, моим ангелом-хранителем была бабушка. С мамой, когда стала взрослой, были родственно-деловые отношения, которые лет за десять до ее смерти здорово изменились. Из-за болезни сердца мама стала слабенькой и сентиментальной.

В пятидесятом мама вышла замуж за дядю Колю — Николая Ивановича Сербина, который был хорошим, добрым человеком и меня любил и уважал, но у него были две страсти: водка и книги. Он мог ночами напролет читать, причем, не ерунду, а классику, покупал книги, но после получки напивался так, что сваливался у порога, а я в своем юношеском максимализме, конечно же, простить ему этого не могла. После таких запоев неделями не брал в рот ни капли, абсолютно все делал по дому: умения ему было не занимать. Кровельщик был первостатейный. Сейчас, когда вспоминаю, очень каюсь: часто была к нему несправедлива.

Иногда страшно становится: всех, всех, кто был дорог, уже перехоронила бабушку, тетю Валю, дядю Мишу, маму, дядю Колю. Пять смертей, пять могилок… Осталась я, осталась Вовкина семья. Знаю, может, излишне «облизываю» Мишу Берендеева, дорогого племянничка, но, пойми: у меня никого, кроме них, нет.

Являются ли возвратом к прошлому мои сегодняшние отношения с Любарским? И да, и нет. Тогда были молодость, увлечение — очень сильное, затянувшееся на годы. Теперь не знаю… Тогда была влюблена в блестящего, умного, уверенного в себе мужчину, которого хотела иметь. Правда, в качестве мужа почему-то никогда не представляла. О муже, о семье тогда не думала. А вот когда он женился — очень для меня неожиданно, вот тут-то мне стало по-настоящему плохо. И так плохо, что два года не могла найти места. А когда через два года он о себе напомнил, лучше не стало, и я попросила его больше меня не трогать. Он возвратился в семью, а у меня сложилась своя жизнь. Появились друзья — более далекие и более близкие. Я нужна была этим людям. Это грело.

Не знаю, был ли Любарский счастлив в браке. Думаю, нет: иначе зачем бы стал уходить ко мне. Но теперь, когда прошло столько лет, и умерла его жена, а ему под восемьдесят, однажды решила: если этот человек снова ко мне тянется, почему должна отталкивать? Ведь осталось так мало времени. Пусть будет, как будет. А потому каждое утро начинается теперь с его звонка. Он говорит, что хочет слышать мой голос, а потом читает:

О, как убийственно мы любим,

Как в буйной слепоте страстей

Мы то всего вернее губим,

Что сердцу нашему милей.

Почитав любимого Тютчева, спрашивает, что должен сегодня сделать, чтобы помочь по хозяйству.

Иногда, срываясь, язвлю, но потом очень раскаиваюсь. Болит сердце. Он обижается, несколько дней не звонит, сидит один на своей кухне с кошкой Марусей: дочери, по-моему, не очень-то нужен, у нее своя жизнь. Потом снова звонит, и все начинается сначала. Конечно, он стал желчным: не может проехать в трамвае, чтобы с кем-то не сцепиться, и еще удивляется, почему со мной не ругается, не обижается на меня и все мне прощает. А что прощает? Мы идем с ним всю жизнь параллельно и по-настоящему никогда не пересекаемся. Наверно, для нас это невозможно: очень разные. Два одиночества, которые «развели у дороги костер», а костер не разгорается…

У меня есть свои воспоминания об отношениях Кати и Саши Любарского. Помню, как «доходила» Катюша, когда Саша женился. Мне казалось, она свихнется. Считала, что Любарский не хочет жениться на Кате потому, что она русская. Но, когда он женился на русской женщине, поняла, что дело не в национальности. Лилю видела только однажды, на улице. Осталось впечатление чего-то миниатюрного и очень женственного. Лиля была переводчицей и умерла внезапно — от диабетической комы. Был сильнейший стресс: их дочь — за рулем — сбила насмерть человека и сама при этом сильно покалечилась. Лиля и Любарский страшно переживали, пока дело не кончилось выплатой какой-то компенсации родственникам погибшего: он был в сильном опьянении. Лиля не перенесла потрясения.

Давно не видела Сашу — с тех пор, как уехала в Москву. Думаю, вряд ли он жаждет встречи со мной: не забыл, как укоряла его за то, что, «гуляя» с Катей, задумал жениться на другой. Тогда он отмалчивался и все только повторял: «Я виноват, я виноват…» Тогда это был блестящий морской подполковник, первый, кто освоил ЭВМ в Штабе флота.

Наверно, Катя как женщина не очень теплый человек, но она умница, и потому он ее любит.

II

Катя, или Екатерина Евгеньевна Овсянникова, моя подруга, еще работает: преподает. Она социолог и политолог, доктор наук. Окончила Московский университет и была направлена — тогда «направляли» — в районную газету Советска, или Тильзита. Там, в районной газете, я и высмотрела ее в шестидесятом. Была она молода и очень хороша собой — особенно глаза в длинных мягких пушистых ресницах. Темно-русые тоже пушистые волосы, собранные в тугой узел, очень ее украшали. Я тогда уже работала в областном издательстве, и нам очень был нужен дельный, умный редактор, умеющий писать сам. Катюша быстро вошла в коллектив. Обком партии, который нами командовал, «отвалил» Кате двенадцатиметровую комнатку в коммуналке. Так что жизнь молодого редактора по тем временам была обустроена. Жили весело: молодые, все впереди. Неприятности тоже были впереди, в частности, неприятность, из-за которой Кате пришлось потом уйти из издательства «по собственному желанию».

А дело было так. Катя написала брошюру за директора большого предприятия. Брошюру велели сочинить, конечно же, в обкоме. Пока Катя собирала материал и писала, а потом брошюра издавалась, прошло более двух месяцев. Против этого человека «подняли волну». Был ли он виноват, нет ли — никто так и не узнал, но тираж пошел под нож, а стрелочником оказалась Катя. Так всегда поступали партийные органы. Это было в порядке вещей. Обкомовские начальники, конечно же, понимали, что Катя ни в чем не виновата, но оргвыводы нужно было сделать, а саму Катю решили трудоустроить, дав направление на учебу в Ленинградскую высшую партийную школу, где она два года потратила не на партийные премудрости, а на написание кандидатской диссертации по философии. Блестяще защитившись, Катюша явилась в город уже в новом качестве и тут же была принята преподавателем философии в пединститут — теперь это Калининградский госуниверситет. Так расправлялись тогда партийные органы с кадрами, но… если «кадр» был не пьянь и не дурак, пропасть ему не давали.

Теперь Катюша очень образованный социолог, с большим опытом, профессор, но государство платит ей мало. Потому и приходится крутиться на двух работах.

Катя бездетна и племянника своего Мишу, названного в честь деда — дяди Миши Берендеева, не просто любит, а обожает, чересчур опекает и, конечно же, балует. Однако Миша, и правда, хороший мальчик. Нет, уже не мальчик — молодой человек. Закончил университет. Философ и журналист. Высок, строен, светлорус, розовощек. Вот только глазки могли бы быть чуть больше, но они пытливые и умные. Миша — прирожденный лидер. Вчера приезжал на дачу.

Катя считает, что здоровой молодежи сейчас мало, и она либо гибнет в горячих точках, либо охраняет богатых. Молодой педагог, который корпит над ученическими тетрадями, получает двадцать четыре копейки за тетрадку. Охранник отхватывает в два-три раза больше и при этом отвечает только за кусок мяса, называемый шефом. И если кому-то понадобится «заказать» этого шефа, то его, охранника, уберут тут же: пикнуть не успеет.

— В мире потеряна любовь, — говорит Катя. — Любовь такая, которая, как сказано в Новом Завете, «долго терпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, но сорадуется истине, все покрывает, всему верит, на все надеется, все переносит, никогда не перестает»…

Как социолог Катя полагает, что семья вовсе не приговорена прогрессом к уничтожению. Просто люди не хотят создавать видимость семейного благополучия, а потому, если сложилось — замечательно, если нет — нет. Семья, конечно же, вещь стоящая: ничто в мире не способно заменить ее. Но сейчас среднестатистический человек мало что может себе в жизни позволить. Когда начинает думать, как будет растить и учить детей, на какие деньги — ему тут же перестает хотеться семейных уз. И это, если и эгоизм, то, как говорил Чернышевский, разумный эгоизм. И никуда от этого не деться.

Я возражаю Кате, что вот-де рожают же мусульмане столько, сколько получается, на что Катя отвечает:

— Да, рожают, но рожают быдло, пушечное мясо. Кому оно нужно?

Не нахожу, что возразить, потому что плодить пушечное мясо — не очень достойное дело. Человек нормальный запрограммирован на большее.

Не лучшую услугу оказывают и СМИ. Сама аббревиатура, надо сказать, дурацкая. Говорить СМИ — неправильно. Информация в принципе не может быть массовой или не массовой. Сообщения могут быть массовыми либо эксклюзивными. Вместо СМИ правильнее было бы говорить «средства массовой коммуникации», но аббревиатура трудно произносится, и вопреки здравому смыслу говорим глупость.

СМИ страшно разлагают молодежь и не только ее. Раньше человек каждодневно тяжело работал. Его энергия уходила в труд. Теперь подросток абсолютно ничего не делает. Разве можно назвать «деланьем» то ленивое приготовление уроков, которым он занимается, и еще не каждый день. Учится по-настоящему самая малость. Остальные — даже не знаю, как назвать. Отсюда задача: как изощренней убить время. А сатана в телеящике, принимающий разные обличья, зовет и зовет забавляться. Тут же доставляется и нужная продукция: мордобой, поножовщина, убийства. И вот уже новая «добавка» к сигарете, алкоголю, наркотикам. Нынче выработался современный психотип человека, на лбу которого аршинными буквами написано: «Все дозволено…» А за всем — деньги.

— Наверно, единственное, что может помочь, — говорит Катя, — просвещение и разумные законы, но, к сожалению, среди тех, кто их сочиняет, не видно ни одной светлой личности. Разве помнят они, что семь смертных грехов — похоть, жадность, гордыня, лень, зависть, чревоугодие и насилие — ежечасно разрушают психику, а потом и физиологию человека? Они сами предаются этим грехам.

— Но как и где найти умных и порядочных законодателей? — спрашиваю я.

— Умных в законодатели не пускают, — отвечает Катя. Да они и сами туда не рвутся: очень уж неприятное сборище. И мы пропадаем от внутреннего распада, наступающего под влиянием агрессивного визуального товара, разрушающего необратимо. В отличие же от взрослых подросток, молодой человек не может долго копить в себе негатив, и он выплескивается в виде аффективных поступков. Ребята почти никогда не прогнозируют последствий своих действий.

Соседка — преподаватель английского языка, выезжавшая в Штаты, рассказывала, что там подростки тоже дремучие, но они, американцы, выходят из положения за счет уровня жизни и протестантской этики. Там нет всеобщей озлобленности, которой у нас охвачено почти все население, особенно подростки из бедных семей. И ты покажи мне телеканал, кроме «Культуры», где бы давали им что-то полезное, облагораживающее, где бы вещание было направлено на существо с мозгом побольше куриного и с интересами выше гениталий. А когда оглупленная масса начинает превышать критический порог, достаточно бросить простой лозунг: «В твоих бедах виноват такой-то». Пламя разгорается…

Логика же телемагнатов понятна: хотят зарабатывать, важно продвинуть товар на рынок. И если сцены жестокости привлекают людей (об этом говорят рейтинги), им плевать на всякую нравственность. Телевизионщики сами должны ввести цензуру — внутреннюю. Иначе, как и все, будут страдать — и уже страдают — от насилия и убийств. И тогда не надо устраивать плача по убитому журналисту: он посеял зубы дракона. Образ всегда конструирует реальность.

III

— Уже почти никто не помнит, — говорит Катя, — как Кенигсберг стал Калининградом. Знают, что прежде был немецким городом, и все. А ведь здесь много того, что следует понимать, чтобы верно интерпретировать то, что происходит сегодня. На лекциях обязательно рассказываю ребятам, о страшной войне, не россиянами затеянной.

Германия была поражена нацизмом, а нацизм — концентрированное, химически чистое зло. Нацизм — попытка с помощью циничной психологии реализовать преступные идеи. Нацизм — ампутация у себя совести вполне разумными и образованными господами. Это — торжество аморального прагматизма. Кровь неизбежно начинает литься, когда кому-то в голову приходит нехитрая мысль: в сжатые сроки обеспечить своему народу счастье. А для этого просто надо убрать тех, кто мешает. Германия такой эксперимент провела в тридцать третьем — сорок пятом годах, когда возглавлял ее Гитлер, пришедший к власти абсолютно демократическим путем. Со своей командой он сумел завоевать симпатии населения и приступить к осуществлению своих идей. Говорят — массовое безумие. Неправда. Массовое безумие не могло столь долго длиться. Много читала по этой теме, пришла к выводу: логика во всем была, хотя абсолютно циничная. Во-первых, Гитлер и его команда начали успешно решать социальные проблемы: народный автомобиль «Фольксваген», автобаны, первые комбинаты бытового обслуживания, кварталы новостроек, решение жилищного вопроса, заграничные круизы для рабочих на «Вильгельме Густлове», даже кампания по борьбе с пьянством. Все началось при нацистах. А ликвидация безработицы, а рост зарплат? Разве люди этого не видели? Видели, радовались и шли за нацистами.

— Но откуда Гитлер брал деньги? — спрашиваю я.

— А богачи, вроде Тиссена и Круппа? Уламывали всех вместе и поодиночке. Германская промышленная элита с самого начала знала и про концлагеря, про предстоящую войну. Ну, а вторыми «помощниками» стали евреи. Антисемитизм был раскручен до такой степени, что богатые евреи удирали в Америку, оставляя состояния немцам. Кто победнее — того заключали в концлагеря. Их даже небольшие сбережения шли в общую германскую казну. В тридцать восьмом, во время погромной «Хрустальной ночи», многие немцы говорили: «Богатых евреев оберут вожди, нам — что останется». И шли громить магазинчики соседей, с которыми прожили бок о бок десятки лет. Одним из главных постулатов нацизма было уничтожение «злокозненного всемирного еврейства». И уничтожали.

— Кать, нынче в июне в Берлине суд рассматривал вопрос о праве бывших советских военнопленных на компенсацию. До сих пор эти люди не считаются жертвами нацизма. Какая-то немецкая фрау Эльга, у которой отец был начальником концлагеря, полагает военнопленных жертвами нацизма и посылает им деньги, а наше родное правительство, Дума и прочая власть не издали ни одного закона, по которому бы эти несчастные могли хоть что-то получить.

— Да, это так, но продолжу: в августе сорок пятого в пригороде Берлина, в Потсдаме, прошла конференция, на которой решались вопросы политического, экономического и территориального устройства Европы. На конференции было решено отторгнуть от Германии провинцию Восточная Пруссия и поделить ее между Советским Союзом и Польшей. Польше отдали две трети, треть — Кенигсберг и Земландский полуостров — отошли России.

Кенигсберг был одним из красивейших городов, но в августе сорок пятого представлял собой дымящиеся руины. Первый — главный — удар нанесли не мы — англичане, их стратегическая авиация. В конце августа сорок четвертого англичане в ответ на бомбежки Лондона, Ковентри и других английских городов провели акцию «Возмездие», когда на Кенигсберг было обрушено свыше полутора тысяч фугасных и зажигательных бомб.

Рассказываю ребятам, что город достался россиянам скорее как географическое понятие — настолько был разрушен. Но уже в мае сорок пятого первый военный комендант Кенигсберга Смирнов подписал временную инструкцию «по организации временного гражданского управления в городе Кенигсберге». В ней указывалось, как отныне должно жить мирное немецкое население, а главное — как скорее организовать работу местной промышленности, как снова начать лов рыбы в заливе, как засеять огороды, как организовать торговлю, медицину, открыть школы.

Еще год прожил город под названием «Кенигсберг», а в июле сорок шестого правительство приняло постановление об образовании Калининградской области. Почему город назвали Калининградом? Да потому, что в июне сорок шестого умер Михаил Иванович Калинин — по сути бессменный руководитель верховного органа Советской власти. И, хотя Тверь в то время тоже называлась Калининым, имя «всесоюзного старосты» решили увековечить еще раз: Кенигсберг стал Калининградом.

— Кать, а как с немцами власти поступили?

— С немцами было так. Хотя гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох и считал, что русские не пройдут, и «мы не капитулируем», русские прошли, а немцы капитулировали. Еще в октябре сорок четвертого трезвомыслящие немцы начали принудительно эвакуировать гражданское население в центральные и западные районы Германии. В этот период из города и области выехало шестьсот тысяч человек. Позже другие немцы в панике бросились к морю, пытаясь спастись морским путем, но немногим удалось: немецкий лайнер «Вильгельм Густлов» с несколькими тысячами военнослужащих и эвакуированных на борту был потоплен. Потоплен нами.

В это лихолетье много немцев погибло от голода, холода, болезней. Голод начался еще до прихода наших. Наши, когда пришли, подкармливали, особенно детей, но что мог дать российский солдат, сам не всегда сытый?

Немцы знали, что им предстоит депортация, ведь Потсдамская конференция приняла постановление об их упорядоченном перемещении. Будучи законопослушными, они не допускали никаких эксцессов, но для конкретных людей это была трагедия, и Советская власть, понимая это, как могла, старалась обойтись с людьми по-человечески. В ноябре сорок восьмого в Москву из Калининграда пошло донесение: в Германию отправлено сорок восемь эшелонов, в которых находилось сто две тысячи немцев-переселенцев.

— Кать, но ведь это ужас: взять и выгнать со своей земли огромные массы людей. Где же права человека?

— О каких, Лина, правах человека тогда могла идти речь? Произошло страшное, многомиллионное побоище, где человеческая жизнь не стоила ничего.

— Но почему, почему люди так зло, так беспамятно уничтожают друг друга?

— Не знаю, Линочка, не знаю. Часто из-за территории, пространства, природных богатств, а еще, наверно, из-за того, что зло сидит в самой человеческой природе и не дает людям находить компромиссы. Причем, проходят столетия за столетиями, а войны продолжаются.

— Кать, а твой дядя Миша когда в область приехал?

— Он пришел с войсками. И был оставлен служить в Кенигсберге. Рассказывал много интересного, а я всякий раз «развешивала уши».

Мрачен был лежащий в развалинах Кенигсберг. Казалось, никаких человеческих сил не хватит, чтобы растащить, расчистить руины, засыпать воронки, ликвидировать завалы. Но людей не столько страшило это, сколько непереносим был подступающий голод. А продовольствия, еды не хватало. Да и откуда она могла взяться после стольких лет войны. Немцы — старики, женщины, дети — выползали изо всех щелей. Они были измождены, они хотели есть.

Военный журналист и начинающий тогда поэт Юрий Гордиенко писал:

Город мертвых вокзалов и пирсов,

Город, меченый гневом святым.

Красной лавой на край черепица

Оползает по кровлям крутым.

Все, что можно, пожары слизали,

Лег на стены их угольный след.

Если окна назвать глазами —

Этот город от страха ослеп.

Город и область действительно казались обезлюдевшими, хотя до сорок восьмого оставшиеся немцы еще были на месте. Но в сорок восьмом всех депортировали, а Совмин СССР принял постановление о первоочередных мерах по заселению районов и самого города пришлым российским населением. В постановлении досконально расписывалось, сколько и откуда на добровольных началах следует переселять российских граждан, какие им положены льготы.

Конечно, ехать соглашались только те, которым нечего было терять, кто в лихую годину остался безо всего. У кого что-то было на родине, тот не ехал. Существовали, правда, и другие — партийцы. То есть те, кто не мог пренебречь указанием партии. Таких было много.

— Кать, я ведь первый плакат «Переселяйтесь в Калининградскую область» выпускала в январе пятьдесят восьмого года — когда открыли издательство.

— Помню, помню это творение. Но послушай: сорок шестой выдался неурожайным. Напитанная кровью земля словно бы решила наказать людей за содеянное. Продовольствия, хлеба катастрофически не хватало. Ели только то, что доставалось по норме, а это в месяц: жиров — 400 граммов, мяса-рыбы — 1800, круп-макаронов — 1200, сахара — 400. Хлеба же в день — 400 граммов, иждивенцу — 300. И больше ничего.

Особенно трудно было в городе. Крестьянам-переселенцам давали дома, оставшиеся от немцев, подворья, обустроенные так, что наши только глаза таращили и тут же их засирали. Крестьянам давали коров, поросят, овец. Работай — не ленись.

Летом сорок шестого обязали горожан засадить огороды — русских и немцев. Русским давали участки рядом с домами и сажать приказывали картошку, свеклу, капусту, лук, огурцы, морковь, чеснок. Немцев обязывали выращивать только свеклу и брюкву. Их участки располагались подальше. Почему так делали — черт знает. Наверно, считали, что немцы на свекле и брюкве скорей…

Дядя Миша рассказывал, что такой невероятной работоспособности он никогда прежде не видел. Все, абсолютно все работали на износ, а сам он выезжал из дома в шесть утра и возвращался в двенадцать ночи. Был уже гражданским и работал заместителем мэра города. Никто никогда не совал ему никаких денег или подарков. Да если бы и взял, тут же бы донесли и засудили. Работали люди только за «светлое будущее», в которое, кстати, верили. А по воскресеньям все, независимо от возраста, выходили на расчистку города. И это ерунда, что искали какие-то богатства, клады. Люди копались в развалинах, чтобы найти хоть какие-нибудь ложки-поварешки: есть было не из чего и нечем. Купить ничего было нельзя.

Первым нашим поселенцам, конечно же, очень досталось. Досталось и детям: они подрывались на минах и снарядах, их невозможно было посадить под замок, а земля была начинена смертью.

Но жизнь продолжалась, и уже первую русскую школу в Кенигсберге открыли в сентябре сорок пятого. В ней учились дети военнослужащих, и она находилась на улице Лендорфштрассе.

IV

«Воспевателем» Кенигсберга — Калининграда был не только Юрий Гордиенко, но и Никита Зильбер. Никита ушел из жизни, едва минуло пятьдесят: острый лейкоз. А был очень крепок физически, высок, статен, широкоплеч. В таких случаях говорят: «раздарил себя людям». Он был Поэтом. Впервые пришел в издательство в пятьдесят восьмом или пятьдесят девятом. Румянец во всю щеку, голос заполнял комнату. Я прибежала откуда-то — наверно, из сельхозотдела исполкома, куда ходила за «ценными указаниями» почти каждый день. Увидев меня, морской лейтенант прервал чтение и, немножко загребая одной ногой, пошел навстречу. Карие глаза его ярко блестели.

Тогда, в день нашего знакомства, он прочитал много стихов, в том числе и «Портрет» — одно из наиболее ярких и значительных:

Облаков растрепанная грива,

Серый, непроснувшийся рассвет,

Проплывает по волнам залива

Надвое разорванный портрет.

Это были стихи о Сталине. В то время мало кто так писал. Стихи, конечно же, не были напечатаны, но Никита их читал, не боялся. Служил помощником начальника политотдела по комсомолу бригады кораблей охраны водного района, и меня поразила какая-то необыкновенная сила и жизнерадостность его восприятия жизни. В то же время в его стихах была и тонкая лирика: «Ручеек бежит, как жеребенок — звонкий, легкий и живой»…

За плечами этого человека было тяжелое военное детство: Никита был «блокадником». Потому в стихотворении «Гороховый суп» были строки:

Нас водили в барак по группам,

За столы сажали в тепле

И кормили горячим супом…

В первый раз на Большой земле.

В семнадцать лет стал учеником слесаря на Кировском заводе в родном Питере и, наверно, оттого, что прошел через «рабочее горнило», ему чуждо было самомнение, какая бы то ни было поза. На встречах с молодыми читал и «Портрет». Оргвыводы, конечно же, последовали. Был отстранен от работы, к которой прикипел всей душой, и уже до конца службы его не пускали на корабли. Потому многие годы уходил в море только за свой счет, то есть тогда, когда был в отпуске. В этих плаваниях рождались прекрасные стихи:

А может, звезды — это души

Всех, не дошедших до Земли,

Что дом оставили на суше,

А возвратиться не смогли?

В стихах чувствовалась ленинградская школа с ее тяготением к традиционной метрике, отчетливостью поэтической мысли. Не случайно одним из его учителей был Всеволод Азаров.

Никита очень любил Калининград. Это был город начала его как офицера и поэта.

Очень остро чувствовал неспокойствие мира:

Добротная немецкая брусчатка —

Она куда прочнее, чем гранит.

Не то что шрама, даже отпечатка

Былых боев сегодня не хранит.

Но помнит тени и дворцов, и банков,

И свастики уродливый цветок,

Угрюмый рокот движущихся танков,

И поступь рот, идущих на восток.

А вдруг все это повторится снова?!

Солдатский шаг.

Нельзя забыть о нем…

Из камня искру высекла подкова,

И шар земной заполыхал огнем.

Я уважала этого человека — доброго, открытого, жизнелюбивого. Теперь такие поизвелись…

Почему-то вспомнился сегодня ушедший друг. Может, оттого что день погожий, и мы с котом долго пробыли на море. Оно было очень спокойным. Далеко на рейде стояли корабли.

А животина ревнив и даже очень. Когда кто-то проходит и не обращает на него внимания, не говорит лестных слов о его красоте, он может выкинуть и коленце: прыгнуть сзади на спину идущему или сидящему, а то и влезть на стол, чего обычно себе не позволяет, так как знает, что за это могут огреть полотенцем.

Вспомнила сейчас рассказ Кати, как Марсюшка появился в доме. Было раннее утро — три года тому назад. Шел дождь, а поезд на Калининград почему-то опаздывал. Зябко и неприятно было на зеленоградском перроне, и вдруг что-то мягкое и теплое потерлось о ноги. Катя глянула вниз: котенок! Прелестный, черно-белый. Он не плакал, не мяукал. Он только терся об ноги. Катю покорила деликатность животного. Она подняла котенка на руки, он сунул мордочку ей под подбородок. Знакомство состоялось, мир был заключен. Кота надо было везти домой.

Катя давно полагает, что Марс считает себя человеческим существом. Ведет себя, особенно в еде, так, как повел бы человек. Ну какой кот стал бы есть огурцы, помидоры, яблоки? Но Катя однажды объяснила ему, что без витаминов его кошачья шубка будет некрасивой, с залысинами, и Марс послушно потребляет овощи и фрукты. Правда, всегда надеется, что на закуску дадут любимого серого мякиша. А еще кот считает себя человеком потому, что ни разу нигде не нагадил, не пометил углы, как это делают его собратья.

Что еще одуряет Марса, так это запах капель Зеленина. Недавно принимала их: они лучше остального помогают моему мотору. Плохо закрыла пузырек. Капли остались на столе. Задремала и проснулась от резкого запаха снадобья. На терраске, на столе, лежал кот, а рядом — перевернутый пузырек. Капли растеклись по столу, кот был вдрабадан пьяный. Не мяукнул ни разу, хотя здорово его бранила. Пришлось положить на старый платок и перенести под плиту — там теплее отсыпаться. Проспал не менее десяти часов, нарушив весь свой обычный график.

Котяра очень любит Катю. Сегодня, когда она уезжала, так крутился около машины, что даже несколько раз жалобно мяукнул. А когда машина отъезжала, пришлось поднять на руки и помахать его лапой вслед удаляющейся хозяйке.

Марс — страшный аккуратист. Все свободное от гулянки время посвящает спанью — лучше всего под звук телевизора — или вылизыванью шубки. Несмотря на то, что гуляет на улице, от него ничем не пахнет.

В конце нынешней зимы с ним случилась беда: залез под машину, как это любят делать кошки, а машина тронулась. Катя не могла найти его три дня. На четвертые сутки приполз на площадку Катиного этажа. Вызванный ветеринар сказал: жить не будет, но все-таки посоветовал делать уколы. Пятнадцать дней животное было между жизнью и смертью, но «косая» отступила: Марс начал есть. Однако до спинки — до позвоночника — дотрагиваться не дает: видно, очень болит.

V

— Понимаешь, — говорит Катя, — сегодня Россия выглядит на карте как страна самая большая по территории да и по населению тоже не маленькая, а вот по экономике — куцый хвост. Причем, вряд ли в истории есть еще прецеденты, когда бы сохранялся такой разрыв между территориальным могуществом и экономикой.

— Катюша, — говорю я, — но ведь Иисус презирал богатство и говорил: «Трудно богачу войти в царство небесное… Удобней верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в царство Божье». Так, может, и хорошо, что бедны?

— Нет, Линочка, нехорошо. А уж когда по «ящику» показывают самую крайнюю нищету — сердце кровью обливается. Никогда не считала, что все могут быть равнообеспеченными, но еще две тысячи лет назад Платон говорил, что если расслоение между богатыми и бедными будет расти, нужно ждать смуты. У нас это расслоение чрезвычайно высоко. Доходы людей в суммарном выражении растут, а число бедствующих не убавляется. Наоборот. Провал. И в этом провале барахтается всякий, как может. В развитых странах такого провала нет. Там средний класс — врачи, преподаватели, инженеры, научные работники, высококвалифицированные рабочие, фермеры — ого-го-го! На них, на этих людях, и держится государство. У нас же олигархи и чиновники-разбойники, берущие колоссальные взятки, и представить не могут, как перебиваются все остальные. Эти люди, путем всяких ухищрений и обмана захватившие собственность, им не принадлежавшую, под шумок узурпировали общественные ресурсы и нажились за счет обеднения остальных. Они плутократы. Да! Да! Греческое слово «oligarchia» означает «власть немногих, власть избранных», а вот слова «plutos» — богатство и «kratos» — власть определяют как раз то, что понимаем под словом «олигарх». Плутократы, плутократы!

— Кать, наверно, на Западе не так все происходило?

— Да уж конечно! Форд, который посадил всю Америку на машины, говорил, что алчность — вернейший способ не добиться денег. Но если служить ради самого служения, деньги сами собой появятся в избытке. Форд мог отчитаться в каждом приобретенном долларе. Наши же «прихватилы» не смогли нормально запустить производство и стали срочно распродавать «поодиночке» бывшие заводы и фабрики, а деньги вывозить за бугор. Барыши были космические. Тогда регионы под шумок тоже перестали платить налоги, и Россия затрещала по швам.

— Катя, но почему, когда читаешь о каком-нибудь из западных олигархов, видишь, что за каждым из них стоит какое-то конкретное дело. Они достаточно скромны, не кичатся богатством, уважают свое состояние, которое накапливалось десятилетиями, а то и веками, понимают, что нельзя раздражать тех, кто этого не имеет. Когда же узнаешь о наших богачах, видишь, что схемы получения ими денег рождены из воровства. Все построено на обмане.

— Такая, Лина, у нас обманная страна. Но в крупных богачах что-то есть. Они все-таки создают в России то, что в ней давно уничтожено — частную, или личную, собственность. К этим людям отношусь с большой сложностью, но без демонизации: добиться многого никогда не бывает просто. Ты должен рисковать, держать в голове множество связей и комбинаций, а на горячее место всегда найдутся желающие. В этом отношении в советское время жизнь была абсолютно мертвой. Как мог человек проявить себя в экономике? Сейчас же беда в том, что изничтожают «среднего» мужика, не дают ему хода. И делают это в основном чиновники-казнокрады. Вот уж где, поистине, ненавистное племя. Весь средний бизнес — объект их вымогательства и грабежа. Нельзя, нельзя душить бизнес, а проклятое чиновничество душит его на корню. Люди, причастные к среднему и малому бизнесу, должны знать, что в стране не наступит тот момент, когда у них все отберут и на них заведут уголовные дела. Будущая Россия — это большое количество средних предпринимателей и огромное количество малых, которые создадут рабочие места и будут нести социальную функцию. А еще нужно заставить делиться. Нужно придумать, разработать такие технологии, которые бы заставляли крупный капитал перераспределяться. У экономистов, читала, масса предложений. Но должна быть политическая воля. Нужно действенно воевать с социальной апатией, которая расцвела пышно. Многие просто «сидят на печке»: ждут, когда кто-то другой за них все сделает.

— Катя, но может, лучше жить при коммунизме и социализме?

— Да не было у нас никаких «измов» в полном понимании этих слов. Всегда были неразбериха, не подкрепленный ничем голый, «оручий» энтузиазм, апатия и пьянство. Такая жизнь многим была удобна: сиди, не чирикай. Требуй. Жди, когда кто-то что-то принесет. Никакой ответственности. А капитализм — мир жестокий. Он свободен от всякой идеологии. Он — для сильных.

— Кать, но вспомни, вспомни нашу молодость, Калининград и то, как город из руин подымался.

— Помню. Но тогда время — в мировом масштабе — было другое.

И мы вспоминаем, как становилась рыбная промышленность — одна из самых главных в области. Удивительно, но немцы-кенигсбержцы относились к рыболовству до странности легкомысленно. Потому и не было у них мало-мальски оборудованного рыбного флота. Лишь отдельные любители выходили на утлых суденышках в заливы или на шельф. Ловили, что попадется — селедку, судака, леща. Изредка — камбалу и треску. Распродавали «свежьем». На том рыбодобывающее дело кончалось. Так что в наследство нам ничего не досталось.

Все побережье, дно канала были загромождены остатками боевой техники — танков, торпедных катеров, барж — и обрушенными пролетами мостов. А уж мин было несчетно. Но самое главное — разрушенные причалы морского торгового порта, сожженные портовые сооружения. Тогда и начали очищать судоходный канал, оборудовать места для стоянки кораблей. В конце сорок пятого был уже создан Балтийский государственный рыбный трест, а в сорок седьмом возникло управление экспедиционного лова, пришли новые промысловые суда. Порт был очень удобен: незамерзающий, до Атлантики — рукой подать, есть железная и шоссейные дороги. Вези рыбу, куда хочешь!..

Ну а в шестидесятом перекочевал в город с московского асфальта и рыбный институт, который сразу так разросся и расширился, что стал главным и ведущим среди пяти рыбных институтов страны. Сейчас на его базе — технический университет. Мореходка готовила экипажи для рыболовецких и торговых судов. Огромные морозильные траулеры начали ходить к берегам Африки, Австралии, Южной Америки. К сожалению, теперь вся база этих походов утеряна, все надо начинать сначала. Нет сейчас и высокопроизводительных судов, которые выпускают ту самую современную продукцию, что так ценится на мировом рынке. Старые БМРТ уже ничего не могут, кроме доморощенного примитива. Все, все, что можно, развалили. Кто виноват? Конечно, коррупция. Проклятая коррупция, которая есть во всем мире, но у нас она вышла на такие позиции, что правит страной. И если общество не окоротит эту мафию, исход будет ясен…

Про очень неоднозначную жизнь рыбаков писали в те пятидесятые-шестидесятые и Яков Барановский, и Сергей Александрович Вьюгин. Оба не раз ходили с рыбаками в море. Особенно запомнился роман Барановского «В порт приходят корабли», потому что много с ним повозилась, чтобы довести до кондиции.

В повестях же Вьюгина, не согласовав с автором, нельзя было изменить ни запятой. Он был настоящим писателем. И вообще судьба его была необычной, хотя… как посмотреть: может, и обычной. В тридцать седьмом молодого научного сотрудника — физхимика в институте Иоффе в Ленинграде — посадили. Посадили по пятьдесят восьмой статье, как сажали тогда тысячи. Но, видно, ничего серьезного присобачить не смогли, потому как к стенке не поставили, а всего лишь сослали. Сослали в Норильск, в котором — не знаю, был ли он уже тогда официально городом или оставался поселком — только-только начали строить огромный горно-обогатительный комбинат. Комбинат потом стал известен на весь Союз и в мире. Добывали и выплавляли никель, кобальт, медь. О том, как шло строительство, Сергей Александрович и написал роман «В полярной ночи», опубликованный «Новым миром». О качестве романа можно судить по новомирской марке.

Вьюгина освободили сразу после смерти Сталина, а в пятьдесят девятом с новой семьей — женой и двумя малыми детьми — приехал он в Калининград. Первая жена не дождалась. Там оставалась дочь. В Калининград приехал, потому что здесь жила мать второй жены, и было где переждать, перетерпеть лихолетье. Квартиру, правда, дали, но плохонькую: Сергей Александрович был уже членом Союза писателей, а этот статус кое-что значил, но и ко многому обязывал. Обязывал к тому, что отныне Вьюгин должен был, «отрабатывая» квартиру, писать о калининградских проблемах, в частности, о рыбаках. Но их судьба пока еще мало его волновала: он не знал этой тематики, его голова, душа были полны норильскими воспоминаниями. В его северных повестях и рассказах состоялась настоящая жизнь, которую знал досконально. Произведения изобиловали такими ситуациями, такими подробностями, в которых человек действительно проверялся на «вшивость». Читать их было интересно. Герои были умны и мужественны.

Конечно, Сергей Александрович по качеству творчества очень отличался от калининградских собратьев, и ему завидовали. А еще — КГБ. Каждую сдаваемую в издательство рукопись директор Лавренко должен был нести в обком, а там держали по несколько месяцев: читали не только сами, но и давали на прочтение в органы. Издательский процесс растягивался на многие месяцы и, если бы Вьюгина не начали параллельно печатать в Москве, семья пошла бы по миру. Жена — Галя — день и ночь сидела за машинкой. Двое маленьких детей и больная теща хотели есть.

В последние годы — умер Сергей Александрович в девяностом — ушел в фантастику, и дела пошли лучше: его очень хорошо принимали и в Москве, и в Питере.

VI

— Катя, ты социолог, а потому объясни, почему люди у нас так сильно мрут? Почему население сокращается так быстро, что через десять лет и работать-то некому будет?

— Главная причина, Лина, шок от экономических реформ. Люди просто не выдерживают нынешней беспросветной жизни. Конечно, убивают и водка, и сигареты, и наркомания, и окружающая среда, но главное — экономическая политика такая, что честно прокормиться на издевательски низкую зарплату невозможно, и эта зарплата лишает человека всякого стимула. Люди не дорожат местом, а потому плохо работают.

— Но, может, потому плохо живут, что плохо работают?

— Понимаешь, сегодня россиянин потому плохо работает, что беден, а не наоборот. Этот затяжной стресс убивает его в самом дееспособном возрасте. Правители недооценивают глубину и последствия социальной напряженности, обещая что-то изменить лишь через годы. Вымерло то поколение, которое само на себя полагалось, те, кто был элементарно честен, имел твердую нравственность. Теперь честность и нравственность почти начисто отсутствуют: хапнул, цапнул, убежал… А при таком устройстве общество жить не может. Нельзя жить, когда всем на все наплевать. Вот и разрушаемся, распадаемся. Это плохо понимают те, кому сегодня живется сладко. Но их тепленький мирок тоже ведь будет разрушен. В октябре семнадцатого, когда произошел переворот, многим зажиточным казалось, что жизнь Ивана-плотника и Петра-шорника их не касается. А коснулась!.. Да еще как! И когда под влиянием всяких агитаторов все полетело вверх тормашками, плохо пришлось и тем, кто до того жил припеваючи. Так бывает всегда. Везде, во всем нужна сбалансированность. Любой перекос дает взрыв.

— Кать, наверно, студенты часто спрашивают, в чем суть происходящего и что делать?

— Такие вопросы задают не часто, потому что больше заняты собственными проблемами, но если спрашивают, отвечаю приблизительно так.

Крах экономики дал старт разрушению всей системы. Армия, милиция, суды, прокуратура, сама власть, мораль, общественное мнение — все посыпалось, потому что все тесно связано, и не может быть, чтобы во власти был полный порядок, а в армии или милиции его не было. Когда макросистема терпит сбой, вразнос идут все подсистемы. И антисоциальное поведение, и аморальность, которые видим в обществе, — болезненная реакция на бандитский передел собственности, на появление богатых и сверхбогатых, ставших таковыми за народный счет, реакция на коррупцию власти и нищенское положение тех, кто еще вчера считался цветом нации, стяжал славу стране, науке, технике, культуре, кто служил опорой государству. Видишь, как высокопарно выражаюсь.

— Наверно, роковым в судьбе России было и то, что Ельцин и его окружение начали строить капитализм, ориентируясь на американскую модель? Смотри, как сделали китайцы. Коренным образом стали преобразовывать экономику, не трогая всю политическую систему. Это дало возможность не производить передела богатства, созданного прошлыми поколениями, а создавать новое, оставляя на потом массовую приватизацию госсобственности. А система их по мере социально-экономического прогресса сама умрет. Уже умирает.

— Лина, но ведь то китайцы! Разве можно по менталитету их сравнивать с нами? Когда в Китае задумывали реформы, консультировались с нобелевским лауреатом Кеннетом Эрроу. Может, и нам стоило бы прислушаться к нобелевскому лауреату 2001 года по экономике Джозефу Стиглицу, который сказал: «По уровню неравенства Россия сравнима с самыми худшими латиноамериканскими обществами с полуфеодальной системой». Понимаешь, если бы с самого начала власть четко заявила, что новая Россия решительно отказывается от устоев коммунистического режима, но не хочет взамен создавать жесткий капитализм, а будет ориентироваться, например, на скандинавскую модель, все давно бы стало на свои места. Развились бы и демократия, и рыночные отношения, но была бы принципиально другая социально-нравственная атмосфера. Она не способствовала бы растаскиванию общенародной собственности, коррупции и казнокрадству, а, следовательно, и росту криминала.

Вот в двадцатые годы, когда ввели НЭП, все начало устаканиваться. Но потом, после смерти Ленина, Сталин и его помощники так все повернули, что реформа была предана анафеме, и началась свистопляска с ГУЛагом. В стране уже не было сил остановить разгул. Так и теперь: в стране нет тех сил, которые могли бы направить ее по оптимальному пути.

— Катюш, но что же делать?

— Менять систему, замкнутую на самое себя. Разомкнуть ее, сделать прозрачной…

Этот «научный» разговор ведем с Катей утром, а погода прекрасная — двадцать шесть градусов. Очень тихо. Опять воскресенье. Ремонтники попросили отгул: вкалывали по-настоящему всю неделю. Сегодня пятнадцатое августа. Через две недели Кате приступать к занятиям. Надо переезжать в город, а дел еще невпроворот. Вся надежда на извечный «авось». Идем на море. Марс собрался уже давно. Шкурка его блестит. С утра раз двадцать «намыливал» лапку и мылся. Травмированный позвоночник не моет — не достает. Не дает и нам дотронуться. Где, как, под чьей машиной это произошло — остается загадкой. Кот ничего не может рассказать, хоть и имеет человеческие глаза.

На море — несмотря на погоду, которая располагает к безделью и праздности, все-таки продолжаем начатую беседу.

— Главная цель любой власти, — говорит Катя, — всемерное обеспечение прав, свобод, интересов каждого и его семьи. Мы же — в омуте каких-то случайностей, какого-то иррационального смысла. Никто никого не контролирует, никто ни за что не отвечает, всем на все наплевать. Страна стоит на грани морального дефолта, дефолта доверия между властью и обществом, а это пострашней материального.

Можно относиться к Америке как угодно: раздражаться, гневаться, даже ненавидеть, но у них обычный средний человек воспитан так, что знает, какие ценности должен защищать, за что умирать. Наша же власть, отняв у нас одни идеалы, не дала взамен ничего. А свято место не бывает пусто. Взамен имеем то, что имеем…

Конечно, если бы по-настоящему стал развиваться средний бизнес, он бы сгладил грядущую безработицу и поднял бы экономику, но чиновники душат его. Надменное, хитрое, коварное чиновничество стоит на стреме, подняв, как при прыжке, когтистые лапы. И в старину, при царе-батюшке, министерства служили не человеку, а «движению бумаг». Чтобы двигалась бумага, нужно было подмазать, «позолотить ручку», а попросту — дать взятку. Нынешняя чиновничья система — дитя предыдущей, несмотря на все революции. Как и прежде, чиновник служит не человеку, и главный его постулат — «не пущать». Настоящий закон никогда не был нужен: мешал обделывать делишки. А ведь только тогда, когда чиновник прекратит презирать того, кому обязан служить, только тогда, когда невежество начнет исчезать, может что-то сдвинуться.

Формула успеха любого государства базируется на трех китах: сильной эффективной власти, частной экономике и индивидуальной свободе. Эффективная власть — это законные, а не продажные! выборы, это независимый суд, устойчивый федерализм, это безопасность граждан, это эффективная социальная политика, профессиональные армия и правоохранительная система. Конкурентная экономика — это отсутствие «сырьевой иглы», это развитые технологии, это конкурентоспособная продукция. И, наконец, свобода. Свобода — не вседозволенность, а еще и ответственность. Да, мы можем теперь трепать языком, но что от этого меняется? Как только обычному человеку нужна какая-то малость, он должен тысячу раз поклониться чиновнику, который обязан, именно обязан без всяких в его сторону поклонов обслужить человека. Значит, вывод один: нет у нас этих трех китов, на которых держится нормальное государство.

VII

Марс — кот не драчливый. Уходит от всяких склок. Это ниже его достоинства. Вот и с Чарликом, соседским псом, никогда не задирается, хотя у Чарлика эта тенденция замечена. Когда что-то назревает, Марс молчаливо удаляется. И сейчас ушел, хотя Чарлик имел явное намерение «разобраться».

Теперь Марс нашел какую-то нужную ему травку и яростно ее поглощает. Позвала — даже голову не повернул: явно увлечен принятием витаминов и еще чего-то, что очень нужно его кошачьему организму.

Кот — красавец. Таким же красивым был кот и у Грига в Гурьевске. Григ — мой друг: Григорий Иванович Торчевский. Друг, давно ушедший. Судьба свела нас в январе пятьдесят восьмого, когда организовалось Калининградское издательство.

Надо сказать, обком партии управлял нами в те годы лихо. Вспоминаю, как однажды нас с Инной — Инной Борисовной Эпштейн, главным редактором издательства — вызвал к себе секретарь обкома по пропаганде Никонов. Продержав пять часов в приемной — к нему все шли и шли посетители, а мы были вызваны на одиннадцать утра, — Никонов стал проверять, знаем ли мы статью Ленина «Партийная организация и партийная литература». Мы знали эту статью, потому как не зная ее, не смогли бы окончить университеты: статью досконально изучали в курсе исторического материализма. Статья была лукавой: написанная в 1905 году, провозглашала ряд принципов, которыми неуклонно следовало руководствоваться. То есть литература должна была быть партийной — пропагандировать идеи партии. Литература должна была быть частью общепролетарского дела, то есть литераторы обязательно должны были быть партийными. За всей литературной работой должен был следить «организованный», то есть партийный, пролетариат.

Никонов страшно разгневался, узнав, что некоторые наши авторы — беспартийные и уж совсем обрушился на Инну, как главного редактора, когда узнал, что художественную литературу редактирует человек без партийного билета. Григорий Иванович не был членом партии. Ну, а в сухом остатке тогда получили: если в ближайшее время не наведем порядок (я была секретарем низовой парторганизации), придется подумать о нашем соответствии, несмотря на университетскую ученость. Это было грозное предупреждение, а потому издерганные, расстроенные и голодные поплелись восвояси. Инна была опечалена еще и потому, что, хотя по пятому пункту в паспорте и была русской — мать русская, но фамилию — по отцу — носила Эпштейн. А ее родная сестра в Ростове была замужем за Виткевичем — тем самым Виткевичем, за переписку с которым был посажен Солженицын. Виткевича, конечно, тоже репрессировали, и об этом не могло не знать областное КГБ. Однако, тогда все обошлось. Досталось Инне позже: выговорешник с занесением в личное партийное дело получила, когда расправлялись с Григом.

Шестьдесят первый запомнился еще историей с Марком Ревиным. Марк, тогда еще молодой человек, морской офицер, подполковник, подготовил к изданию сборник стихов. Все стихи шли через Никонова: себя товарищ Никонов считал тонким ценителем поэзии. Прочитав Марка, придрался к двум опусам. В одном была строфа:

За рамою — деревья и вода

И звезды вперемежку с облаками…

Как звонок воздух!

Как прозрачно пламя!

Как далеко до Страшного суда!

В предыдущей строфе рассказывалось о весенней ночи, в которой спит любимая.

— Не понимаю, не понимаю, — негодовал Никонов, — почему нужно разводить какую-то антимонию по поводу сна женщины вместо того, чтобы писать о силе и мощи флота, где служит автор. Ревин — советский офицер. Значит, прежде всего должен думать о тех, кто стережет покой страны. И потом: что за «Страшный суд»? Что имеет в виду автор?

У Марка в то время сильно болела жена, но позже, слава Богу, поправилась. По этому поводу он написал:

Подоконник холодный, как лед,

И больничная койка плывет.

Так покинуто, так одиноко.

Я у Бога тебя отмолил,

Утро каждое с ним говорил

Я словами пророка.

— Нет, подумайте! — возмущался Никонов. — Советский офицер говорит словами пророка. Т-а-ак… Ваш поэт еще и верующий. Если мы опубликуем стихи, подумают, что все офицеры Краснознаменного флота — верующие. Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Не понимаю, не понимаю, как коммунист может писать такое…

Попытка объяснить, что мы имеем дело с лирическими стихами, что в душе да и вслух часто говорим «О, Господи!», ни к чему не привела. Убедить секретаря обкома было невозможно. Росчерком пера сборник был выброшен из издательского плана. Прекрасный поэт Марк Ревин еще три года оставался без книжки, пока какими-то путями не добился, чтобы сборник прочитал Константин Симонов и дал хорошую рекомендацию. Рецензией все прикрыли, но два крамольных стиха все-таки выкинули, и они увидели свет лишь лет пять тому назад в одном из последних московских сборников поэта.

VIII

Здорово намотались сегодня с Катей: объездили все рынки города, где продают стройматериалы. Ремонтники сделали уже две трети работы. Нужны обои и покрытие для пола. Купили. То и другое красивое. Все будет современно.

Какое счастье, что вот уже полтора года у Кати есть машина, и она без проблем освоила правила вождения. Она спокойный, очень устойчивый человек. Из таких, как ей сказали, получаются прекрасные водители. История же появления машины такова. Город и область заполнены транспортом: импорт из Германии. Машины не новые, но в прекрасном состоянии. Купить можно очень недорого. Вот и Катина стоила всего полторы тысячи баксов. Машина похожа на нашу «Оку». Однако у Катюши и этих денег не было: все приберегалось на ремонт. Купили машину на свои деньги Володя и Миша — брат и племянник. Какие они дружные! Володя с женой Марусей живут в Советске, бывшем Тильзите. Володя — отставник, военный пенсионер и работает в какой-то строительной фирме. Получает, видимо, неплохо. Маруся — врач-терапевт. Миша, сын, тоже зарабатывает. Все трудятся. У Володи уже давно немецкая машина. Теперь вот заставили сесть за руль и Катю. Выучилась поразительно быстро.

Кто недоволен машиной, так это Марс. Затащить его туда можно только силой: рвется на волю. Я высказала предположение: наверно, прежний владелец имел собаку и возил ее в машине. Собачий дух остался. Марс, будучи в машине, страшно нервничает, чего абсолютно не было, когда ездил в рюкзачке у Кати за спиной. Там был совершенно спокоен.

Теперь девять вечера, мы пьем чай на терраске, а Марс уже отправился «по делам службы». «Слушай, — говорит Катя, — ты заметила, как вели себя продавцы на строительном рынке?»

— Заметила, — говорю я. — Заметила, что обои продавали русские парни и хотели обдурить нас на две сотни. Покрытие на пол продавали кавказцы и вели себя корректно.

Будем надеяться, что брака в кусках не окажется.

— А знаешь, почему кавказцы были обходительны? Они — прирожденные торговцы. Знают: если кинут покупателя сегодня, завтра к ним никто не придет. Менталитет.

— Кать, но до перестройки все жили как-то по-другому.

— Хочешь сказать, одинаково? Неправда. И до перестройки жили по-разному. Кто-то ютился в коммуналке, кто-то — в отдельной трехкомнатной; кто-то сидел на хлебе и картошке, кто-то ел хорошую колбасу. Как говорил Райкин, ел «дефицит»… Все зависело от близости к партаппарату, от наличия блата. О! Блат великая сила!..

— Катюша, ну а теперь, когда все можно купить, от чего все зависит?

— От денег, ума, хитрости, смекалки и… везения. Но никак не от нации.

— Ну, как же не от нации, если те же англичане, французы, немцы не живут так позорно. Они облизывают каждый клочочек своей земли.

— Этому есть объяснение.

— Какое?

— Наше общество после семнадцатого года стало шибко фанатичным. Таким оно остается и по сию пору. Мы — догматики и нечувствительны к противоречиям и чужому мнению. Если раньше этот фанатизм выражался в развешивании коммунистических лозунгов, то теперь — в непристойной рекламе. Поменялись ориентиры. И знаешь все отчего? Оттого, что во власти никогда не было людей, правителей, которые бы ценили не только собственную жизнь, но и чужую. Жизнь людей всегда ценилась и ценится в копейку. Мы во всем пограничная нация: и земледельцы, и кочевники, и христиане, и мусульмане. А у пограничников какая профессия? Везде и во всем искать врага. Вот и ищем. А такая психология ничего позитивного дать не может. Европа объединяется, работает на благо своего обывателя, мы же работаем на оборонку. Мы друг в дружке ищем врага, и это уже тоже на генетическом уровне. А потому — разъединяемся, расцепляемся, разваливаемся. Люди, человечество могут достичь чего-то только тогда, когда все вместе. В кулаке.

Знаешь, Лина, чем ниже — тем проще, откровеннее. Но даже на самом низу словами о непреодолимых обстоятельствах, ограблении и прочем люди стараются закамуфлировать нежелание работать, думать, что-то предпринимать. Мы по-дурацки живем, у нас много препонов, но ведь если мужик под тридцать собирает бутылки и на это живет — это тоже осознанный выбор. Это тоже о чем-то говорит. Мы, общество, тут же все ему прощаем, объясняем его состояние, жалеем, боимся осудить. А ведь пока не хотим себя осудить, пока в целом страна бессудна — она и губительно безрассудна.

Лев Николаевич Толстой, Линочка, еще в начале прошлого века предупреждал революционеров, что если к власти допустить низменные элементы, то по прошествии нескольких десятилетий страной будут править уголовники. Под низменными элементами писатель имел в виду, конечно, не простых людей, а людей без традиционной духовности. Вот они-то, эти люди, теперь и правят. А потому наверху у нас — мафия, внизу — остатки культуры.

И еще. Комплекс неполноценности сидит в нашем дремучем национализме. Национализм — эгоизм нации. А ведь мы либо ничего не делаем, либо делаем плохо. Да, в каких-то областях — оборонке, космосе — есть несомненные успехи, но зимой — каждую зиму! — замерзают в квартирах люди. У нас месяцами не получают даже мизерную зарплату, не едят досыта. А власти, которую выбираем, все по фигу. Наши главные враги — реставраторы и националисты. Коммунистическое мировоззрение биологически исчерпало себя, но на смену ему идет, да уже пришла! государственно-патриотическая идеология, которую используют все, кому не лень. А у власти поразительно короткая память: за респектабельным фасадом ничего не хотят видеть.

И еще самое главное — нас сжирает зависть. Зависть к более умным, успешным, старательным. Нам неважно, что у нас сдохла кобыла. Важно чтобы сдохла она у соседа. И, как ни странно, эту черту в нашем человеке поддерживает православная церковь. Смелость, самостоятельность, моральная и материальная состоятельность провозглашаются грехом. Покорность, смирение, молитвенная праздность, иждивенчество — добродетелью. Стадная ненависть ко всему, что как-то выделяется, и сейчас присутствует в жизни. Особенно это проявляется в глубинке, где человек больше на виду. Там «продвинутый» либо сгорает, либо его уничтожают. Вот потому никак не развивается фермерство, умирает, спивается деревня. Тот, кто своим примером показывает, что можно жить иначе, — смертельно опасен. Такие всем мешают. Но мы не хотим, не хотим знать о себе правду!..

Я тебе, Лина, рассказывала, что мама работала день и ночь, а работа была трудная, мужская — заведовала городским строительством. Она не учила меня, не воспитывала, но примером показывала: нельзя халтурить, надо делать, полностью выкладываясь. Вот я, старая дура, и продолжаю выкладываться. А кому это нужно?

— Студентам твоим, Катюша, студентам. Думаешь, они не ценят?

— Может, и ценят, но сами-то лентяи. Мало знают, мало читают, нелюбознательны. Есть единицы, но это — звездочки.

— «Семинаристы», Катюша, всегда разными были. Вспомни своих однокашников.

— Понимаешь, Лина, не справились мы, не справились со свободой. Не готовы к ней оказались. Правильно говорил Бердяев: мы — рабы, а потому свобода нам трудна. Рабство — покойно. Потому так вожделенно бросились в объятия алчности и разврата: прежде возбранялось.

— Конечно, Катюша, много, очень много зависит от себя. Можно с утра до вечера жрать бутерброды и плевать, что тебя разносит. Можно курить с утра до вечера и не отрывать задницу от телевизора. Но можно и все иначе. Тогда и жизнь получается другая. Когда-то мне казалось, что если людям дать равные возможности, всем будет хорошо. Не-е-ет! Люди не равны. Генетически не равны. И это вопрос не расы, не национальности. Это возможности человека. В Израиле — из всех развитых стран — самый низкий уровень алкоголизма. Знаешь, почему? Потому что генетическая мутация, носителем которой является по меньшей мере каждый пятый еврей, предохраняет их от беды. Подобная особенность характерна и для азиатских народов, в то время как у европейцев она встречается гораздо реже.

— Мне кажется, Лина, подавляющему большинству так и не удалось узнать, зачем родились на свет Божий. Они не нашли себя ни в работе, ни в семье, ни в любви. Ни о чем не могут сказать: «Это мое». Отсюда чувство неудовлетворенности, несправедливости. Человек начинает ненавидеть всех и все, вдохновляясь лишь от чужих неудач. Это — страшно.

— Есть, Катенька, три черты, которые свойственны нам и по сию пору. Культ центра. Мы всегда ждем, что кто-то сверху наведет порядок. Культ врага. Виноваты всегда не мы. Виноват кто-то: чаще — империалист или еврей. Сейчас прибавилось «лицо кавказской национальности». И третье: я — человек маленький. «Жираф большой, ему видней…»

— Будет долгая стагнация, Лина, очень долгая. Поколения должны смениться…

IX

Сегодня рано утром ездила в Зеленоградск звонить Мите. Митя — мой муж, с которым вместе уже пятьдесят лет. Детей Бог не дал, а потому он — самый дорогой человек.

Митя, в отличие от меня и несмотря на свои годы, еще работает. Он — доктор наук, профессор, заслуженный деятель науки. Специалист по управлению и криминологии. Здесь, в Сокольниках, бывали и вместе, но нынче он не поехал: надо срочно дописывать учебник. В эдакую погоду сидит в Москве, а я, подлая, прохлаждаюсь на море в компании Кати и кота.

Митя — человек обязательный и очень порядочный. Это два главных его качества. Сказал, дал обещание — должен сделать: кровь из носа. Это и хорошо, и плохо. Плохо для Митиного здоровья. Человек в общем-то крепкий, он нынче начал сдавать: в болячках мы «соревнуемся».

Митя — москвич с Арбата, хотя родился в ближнем Подмосковье. Отец его попал под поезд, когда ему не было и двух лет. Мать, медицинская сестра, вышла второй раз замуж за иностранца. Марио Дечимо, итальянец, был коммунистом. Замужество оказалось удачным, но недолгим: в тридцать шестом Марио, бежавшего из Италии от фашизма, отправили воевать в Испанию. Там его ранило, и для Москвы он пропал. Только когда началась перестройка, узнали, что он не погиб, а вернулся в свою солнечную Италию, где жили его первая жена и сын. Умер в восьмидесятые. Как оказалось, сын Марио — Ренцо — шесть раз был в Москве, искал Митю и Надежду Ивановну, а ему отвечали: такие в Москве не значатся. А ведь жили-то они в полукилометре от Боровицкой башни Кремля! КГБ бдило…

Митя рано пошел работать, доучивался в вечерней школе, а срочную служил в Германии: охранял в немецких горах урановые концессии. До сих пор вспоминает эти три «немецких» года: было много приятного, познавательного, но и много беспокойства.

Так, по глупости искупался несколько раз в озере, куда сливала свои отходы фабрика по обогащению урана. Господи! Кто тогда, в пятидесятые, думал об экологии. Даже немцы об этом не беспокоились.

Поженились мы, когда Митя вернулся со службы, а знали друг друга с довоенных времен — совсем маленькими: в доме общих знакомых потянулись вместе к огромному рыжему коту.

В нашей бездетности виновата я, мое нездоровье, но никогда ни слова упрека…

Университет — сначала Московский, потом Вильнюсский — Митя заканчивал заочно: шесть лет откатал вначале в Москву, потом в Вильнюс. Сейчас, когда, случается, смотрят его диплом, обязательно спрашивают: в какой такой загранице учился. А учиться ему было трудно, хотя человек он способный. Времени на учебу совсем не оставалось: в пятьдесят шестом Митя был зачислен в калининградскую милицию в чине лейтенанта и направлен в уголовный розыск. У него была интересная, но порой очень опасная жизнь. Из того времени особенно запомнились два случая.

Однажды пришли в отдел два пожилых человека — муж с женой — и заявили: пропал сын, механик БМРТ, недавно вернувшийся из морей. Заявление приняли и начали, как говорил и говорит сейчас Митя, «нюхать». Узнали, что жена механика не шибко его дожидалась: гуляла как хотела. Буфетчица. Имела близкую подружку. А через месяц «разнюхивания» Митя сказал: уверен — убийство, а убийца — жена. Помогала подружка. Но одно дело — предположение, даже знание, другое — доказательство. Вот на доказывание, на «подработку» ушло у Мити и его коллег примерно полгода. Однако преступление было раскрыто. Буфетчица не только убила мужа, но и сварила его по частям в выварке для кипячения белья. Сварила на той самой плите, на которой жарила яичницу. Сняла мясо с костей, спустила в унитаз, в канализацию, а кости — в мешок и в Преголю, или Прегель, как называют реку немцы. Таков был бесславный конец механика. За что так расправилась с мужем, кто знает!.. Но это — еще одно доказательство: не только теперь, но и раньше некоторые люди были хуже диких зверей.

Дело же Марины прогремело на весь город. Даже в областной газете о нем писали. Парень повел девушку на танцы, на танцплощадку, что находилась в городском парке. Девушка с танцев домой не вернулась. Родители обеспокоились, парень — ему было восемнадцать — клялся и божился, что целой и невредимой довел ее до дому. Через десять дней труп Марины выловили — случайно — в одном из озер города. На трупе было семь ножевых ран. Как о подозреваемом о Владимире — так звали парня — никто поначалу не думал, и только в ходе месячной работы стало складываться подозрение, что именно он убил Марину. В течение еще трех месяцев следствия было доказано, что этот восемнадцатилетний человек — убийца: на дне озера водолазы нашли нож, которым и были нанесены раны. А Владимир все-таки «раскололся»: сказал, что сильно ревновал Марину, не хотел, чтобы ушла к другому, а потому решил убить. Но Митя потом еще долго удивлялся, как юнец полгода водил их за нос, выкручивался, стремясь повести следствие по ложному следу. И все это в восемнадцать лет…

Митя честно работал двенадцать лет на практике, а в шестьдесят восьмом представилась возможность поступить в очную адъюнктуру Высшей школы МВД СССР. Теперь это Академия управления Российской Федерации. Поступление было успешным, и за два с половиной года он написал и защитил кандидатскую диссертацию. Мы уже жили в Москве — поменяли квартиру — и Мите предложили остаться на кафедре. Сорок лет преподает он в академии, но полковничьи погоны снял: возраст.

Часто, очень часто Митя говорит, что снится ему калининградская «ромка» — так называют районные отделы милиции, а еще видит во сне своего начальника Носкова, который знал, что Митя все за него сделает, а потому не утруждал себя даже чтением входящих бумаг. Зато прекрасно цитировал «Двенадцать стульев» и «Золотого теленка». Тут ему не было равных. Носков был «жертвой аборта»: в «ромку» пришел из КГБ, когда Хрущев стал чистить эти органы. Еще одно доказательство: бездельников в чекистских органах было предостаточно, даже больше, чем в милиции. По крайней мере, тогда.

Вечером долго рассуждаем с Катей о нравственности.

— Россия, — говорит Катя, — единственная в мире страна, где официальное рабство существовало четыреста лет — вплоть до второй половины XIX века. И рабство привело страну к страшному революционному взрыву. Когда человек — раб, в душе его, внутри, все выжжено. Он приравнен к быдлу, к скотине. Ему ничего не страшно, ничего не стыдно. Никаких устоев. И так росли, так жили люди, сменяя поколения. Почти двадцать поколений, выросших в ярме, ничего не знающих, кроме подлой науки холопского выживания.

Смешно думать, что русский мужик в семнадцатом году поднял на штыки царскую власть только потому, что начитался Маркса и Ленина. Нет, мужики тогда нутром почувствовали, что пришла сладкая возможность отомстить за века унижений. И люто отомстили. И страшно, и надолго перекурочили судьбу страны, потому как иначе не могли. И кто их в чем обвинит? А вот дворянство и правящая династия изо всех сил старались сохранить это рабство, хотя в 1861-м официально крепостное право было отменено. Но правящая верхушка тогда так перегрела котел, что чаша ненависти переполнилась, и народ неумолимо шел к перевороту. Теперь мы имеем такую власть, которая считает, что все у нас о’кей и врет, врет, врет… Но, если она действительно так считает, то слепа, глуха, глупа. А врет потому, что бессильна. Наш теперешний разгул во сто крат перекрывает прегрешения предков.

Мы регулярно сталкиваемся с проявлениями розни и считаем это чем-то внешним. А это не внешнее. Это глубоко внутреннее. Оно сидит внутри нас. При каждом удобном случае кричим о себе, что свободны. А несвободны. Свободен западный человек, потому что он точно знает, что и другой тоже свободен. Мы же хотим другого оставить рабом. Потому и сами рабы.

А ведь терпимость начинается тогда, когда человек задумывается над чем-то, чего в упор в себе не видел. Терпимость — работа над собой. Нетерпимым можно быть только к самому себе. Надо хоть однажды выпороть себя самого и сознаться в собственных недостатках, понять, что другой — такой же и с такими же правами, ему также больно. Биология учит: мы все одного вида. Разновидностей человека нет. Все классические религии — отражение толерантности, иначе бы давно самоуничтожились. И человек приходит в мир не для борьбы, как раньше считали, а для созидания. А уж на калининградской земле, где все так пропитано кровью, толерантность должна витать в воздухе.

X

Мышей на даче много, и очень часто Марс за ночь добывает три-четыре штуки. Он ровненько и аккуратно выкладывает их к утру на крыльце. Никогда не ест: считает ниже своего достоинства. А недавно было такое. Плита на даче электрическая. В отверстие, куда входит в плиту толстый электрошнур, влез мышонок, его ударило током, он погиб. Марс, как только явился с гулянья, унюхал мышонка и стал яростно мяукать и бросаться на плиту. Мы никак не могли понять, чем обидела его плита, пока не отодвинули ее и не увидели хвост попавшего в ловушку мышонка.

А сегодня в три ночи я услыхала, как кто-то пытается лезть в окно. Соскочила с постели, подбежала к окну, вижу: Марс сидит на подоконнике — с уличной стороны — и что-то держит в зубах. Открываю — кот впрыгивает в комнату. В зубах — огромная крыса. Пришлось помогать расправляться с «гостьей». Неприятно, противно, но что поделаешь.

Марс — кот чистоплотный, но он ходит на улицу, а потому время от времени Катя приглашает его помыться по-настоящему, хотя шубку свою вылизывает тщательно. Процедура мытья не очень-то нравится котяре, но Катя терпеливо и понятно ему объясняет, что хотя бы раз в месяц надо обрабатываться противоблошиным шампунем. Кот смиряется.

Марсюшка, по-моему, нелюбвеобилен. Никакой подружки не приводил и не приводит. Катя говорит, что его не охватывает, как других котов, любовное безумство, хотя он не кастрирован. Она никогда не уличала его в поединке с другими котами за кошку. Никогда не являлся домой с исцарапанной мордой или заплывшим глазом. Марс — кот с достоинством. Уходя от ненужных и вредных драк, здесь, на даче, дружит только с соседским котом Мурзиком. Мы же с Катей дружим с Мурзиковым хозяином, которого зовут Иван Артемович, но он просит называть его по-родственному — Артемыч. Жена Артемыча пять лет как умерла. Дочка, ее муж и внук работают и приезжают на дачу только в субботу и воскресенье. Более трудолюбивой семьи не видели. Но все же главные на даче — Артемыч и Мурзик. Наш котяра постоянно наведывается к коту и, хотя сыт, все-таки нет-нет да что-нибудь и полакает из Мурзиковой миски. Мурзик, как гостеприимный хозяин, при этом ходит вокруг. Один раз видела, как он даже вылизывал Марса.

Артемыч, в общем-то, непростой человек. В прошлом даже очень большой начальник. Горный инженер с кандидатской степенью. Иногда подолгу с ним разговариваем.

— В России, — говорит Иван Артемович, — всегда с должным уважением относились к горным инженерам, и у нас действительно было, чем гордиться. Что не говорят худое о советском времени, а в геологии был порядок, шли в нее очень хорошие люди. Геолог — престижная профессия была. Помните фильм «Дом, в котором я живу»? Там герой Ульянова — геолог. Как же таким подражали!.. И правда, всякая шушера в геологию не лезла. Те, которым только копейку сшибить, в партиях геологических не задерживались. А теперь? Одна пьянь…

Спрашиваю Ивана Артемовича, можно ли остановить распад.

— Можно, если подойти по-хозяйски, с болью в душе. Но не видно, не видно никого из молодых, кто бы дело это принял на себя. Теперь ведь как поступают? Не отрабатывают все месторождение, а снимают сливки. Бизнесмены уходят от налогов. Иностранцам, которые покупают месторождения, тоже наплевать. Главное — скорее снять крупную деньгу. На что надеемся?

Такие разговоры с Артемычем ведем не раз, а я все понять не могу, что же сделалось у нас с человеческой нравственностью. Она, видимо, просто перестала существовать.

XI

Сегодня двадцать второе августа. До моего отбытия — семь дней. Время летит стремительно. Тепло. Даже очень. Купальный сезон еще в разгаре. Утром приехал Миша. Скоро пойдем на море вчетвером. Марс — на поводке ради спасения от встречных собак. Большинство их с кошками не дружат, и Марс это понимает. Очень интересно ведет себя котяра, когда приходим на берег: восседает на нашем барахлишке, гордо подняв мордочку в ошейнике. Из воды приходится все время на него поглядывать, потому что и здесь, на пляже, могут напасть собаки. Катя и Миша уплывают далеко, я плещусь у берега и в любой момент готова броситься на помощь.

У Миши настроение неважное: опять вызывали в военкомат, опять велись разговоры, когда он собирается выполнять свой армейский долг. Миша объясняет чинам, что поступил в аспирантуру и только после ее окончания готов говорить на эту тему. Закон на Мишиной стороне.

В Москве живу рядом с воинской частью и каждое утро просыпаюсь от рева плохо заводящихся «Уралов». Когда выхожу в расположенный недалеко магазин, вижу, как крутятся возле него ребята в форме. Некоторые — в основном мужчины — дают ребятам деньги. Однажды, это было часов в восемь вечера зимой, спросила солдатика, почему здесь находится. Парень застеснялся, а потом ответил: «Деньги собираю». «Зачем? — спросила я. — Еды не хватает?» «И это тоже, — ответил солдатик, но главное — „деды“. Специально выпускают и заставляют, чтобы попрошайничали, а если принесем меньше сотни — бьют. За деньгами солдат везде посылают, кроме моря, — сказал парень. — С подлодки не пошлешь».

Я поинтересовалась, с кем делятся «деды». «С офицерами», — ответил солдат. А те — с генералами. А как бы иначе при нынешней зарплате генералы ездили на БМВ и «Мерседесах»?

С тех пор, как вижу солдатиков, даю деньги: может, тогда их не станут бить…

Выслушав мой рассказ, Миша говорит:

— Тетя Лина, прошлым летом проходил военные сборы у себя в Советске. За деньгами меня не посылали, но каждый день мел близлежащие улицы и пилил вручную дрова, которые бензопилой можно было бы перепилить за день. Драил черную от копоти столовую, которую нужно было просто отремонтировать. Короче: за два месяца сделал столько «полезного», что любой бы западный человек ужаснулся.

— Если армия начнет хоть чуточку меняться, — продолжает Миша, — изменится и отношение к ней. Тогда мы захотим служить, а родители не будут бояться посылать в армию детей. Наоборот, будут говорить: думаю, неплохо, если ты, сынок, послужишь. Вперед!.. Пока же чиновники издают огромное количество циркуляров о том, как защищать Родину, а сами, как огня, боятся даже подойти к воротам воинской части. Богатые не помышляют о выполнении гражданского долга: за них все делают деньги. Вот и буксуют военные реформы.

В России сейчас феодально-клановая система. Талантливые российские ребята грызут науку за последние родительские копейки, а отпрыски элиты — в лучших мировых университетах. Но как они учатся — это надо видеть!..

Современный корпоративный мир — то же самое, что в прошлом номенклатура. Чужаков и близко не подпускают, будь ты хоть семи пядей во лбу. Всем одаренным, но не «породистым» уготована участь рабочих лошадок при сановном бездельнике с дипломом Принстона.

Вечером за чаем Катя «копает» глубже и говорит об исламе, сепаратизме, фундаментализме, терроре. Я при этом вспоминаю, что нынешней зимой приезжал в Москву сокурсник из Казани — когда-то очень известный журналист, писавший о Мусе Джалиле. Кто такой Муса Джалиль, теперь уж в России почти никто не знает. А Джалиль — известный татарский писатель, драматург, журналист, погибший в Отечественную войну в Моабитских застенках. Так вот сокурсник — татарин — пригласил на мусульманский съезд. Говорили на съезде по-русски, было интересно. Рафаэль, так зовут сокурсника, даже представил меня какому-то муфтию, и я послушала умного и, видимо, хорошо образованного человека.

— Сегодня в мире, — сказал тогда муфтий, — примерно миллиард с четвертью мусульман. Больше всего в Азии. Потом — Африка. В Европе — сорок пять миллионов, в России — тринадцать. Разве может мировое сообщество не считаться с такой силой? Мусульмане проповедуют ислам, который никогда не разрушал того, что было создано до него. Он совершенствовал, дополнял и исправлял то, что испортило время. И нет истинного мусульманина, который бы не верил в Христа и его мать Деву Марию, в Священную Библию. Каждый мусульманин верит в библейских пророков. И как было бы хорошо, если бы христиане так же верили в пророка Мухаммеда.

Сейчас, сказал он, развязана третья мировая война, и она ведется против бедных, голодающих народов. Доведенные до предела, люди захлестываются дьявольской жестокостью, зверством, жаждой отмщения. Если в мире все так же будет продолжаться, и бедные будут так же бедствовать, продолжится и террор. Богатые страны должны это знать и понимать. Если политики ничего не изменят в управлении миром, террор неизбежен.

— Знаешь, Линушка, — перебивает меня Катя, — чтобы понять противостояние ислама и христианства, не один пуд соли надо съесть. Лет пять назад взялась прочитать Коран. Читала долго и трудно, но кое-что все-таки поняла. И поняла то, что, как и христианство, ислам считает, что Бог един. Это главное. Поняла, что мусульманские ученые внесли огромный вклад в мировую науку, культуру, образование, то есть в фундамент мировой цивилизации. А из Корана, как и из Библии, чего только не выхватывают! И призывы к насилию, к джихаду, к уничтожению всех немусульман. Но только все это — конъюнктура, «происки». Нет ничего этого в нормальном исламе. А уж сколько раз повторяется в Коране, что нельзя причинять зло детям, женщинам, старикам, что нужно жалеть больных, слепых, хромых!.. Непозволительно убивать безумных. Нельзя лишать себя жизни.

— Катя, но на деле-то все иначе.

— Нигде в Коране не читала, чтобы пророк Мухаммед призывал убивать людей. Он говорил о внутреннем джихаде, то есть о джихаде, который должен объявить человек своим недостаткам.

— Катя, но нынешний мусульманский мир не очень-то соблюдает заповеди пророка.

— А христиане чтут заповеди Христа? Мир обезумел — и христианский, и мусульманский. Почему?

— Думаю, связано с распространением фундаментализма, причем всякого, не только исламского.

— Что понимаешь под фундаментализмом?

— Это идеология, Лина. Причем, любой фундаментализм — человеконенавистничество. А любая идеология, когда она овладевает массами, как говорили наши классики, страшна. Тем более, что идеология эта направлена не на гармонию, не на позитив, а на разрушение. Исламские же радикалы — фундаменталисты — очень активны, их много, они политизируют ислам, и нормальным людям все это режет глаза. Европейцы видят и чувствуют это и стараются как-то интегрировать мусульман в свое сообщество.

— Катя, но терроризм, выросший из экстремизма, фундаментализма, сепаратизма, расцвел пышным цветом во всем мире. Как это объяснить? И что делать?

— В азиатских странах, Лина, находится «демографический мотор». Именно эти страны ответственны за быстрый рост человечества. Но есть основание думать, что рост уменьшится, и тогда наступит период стабилизации. Если люди научатся регулировать рождаемость и находить возможности для пропитания, бедность потихоньку станет отступать. Но для этого не должно быть войн, по крайней мере глобальных.

— Катя, но ты немного ушла в сторону: мы говорим о терроризме.

— А терроризм, Лина, — это те силы, которые хотят принудить мир подчиниться некому вненациональному и внерелигиозному злу, которым выгоден чудовищный страх людей. Тогда они смогут гнать население, как овец, в нужную им сторону. Поэтому те, кто направляет терроризм, кто дает ему деньги и оружие, должны быть уничтожены беспощадно.

— Тогда, Катя, может, и правильно, что в Москве на улицах проверяют каждого второго-третьего парня, а теперь уже и девушек?

— Ничего это, Лина, не дает и не даст, а только озлобляет. Вот завтра Миша приедет в Москву, и менты тут же вычислят, что он не москвич. Что делать? Сидеть в кутузке или откупаться? Разве это выход? В стране сто тридцать миллионов немосквичей. Как и зачем доказывать им свою лояльность?

Наверно, надо вести умную и хитрую политику. А главное — умело и умно перекрывать потоки денег, идущие на подпитку террористов. Здесь, думаю, действуем не очень верно: иначе откуда бы все бралось? А пока террористы плетут свои сети, пока деньги идут бандитам, наши думские мудаки выясняют отношения, заботясь лишь об одном: как и где еще что-нибудь хапнуть.

— Катя, но как конкретно начать со всем этим разбираться?

— Да хотя бы поискать союзников среди сторонников традиционного ислама. Не делать из них врагов. Потому как если мусульмане «всея Руси» объявят о своем недовольстве — мало не покажется.

— Катя, но фанатизм, с которого все начинается, свойственен всем нациям. Из него постепенно вырастает терроризм.

— Правильно. Но он возникает тогда и там, где и когда люди стоят на разных ступенях цивилизационного развития. Фанатизм находит почву в головах людей, не склонных к критическому мышлению. Он равен феномену толпы. Ограниченность, невежество, глупость — вот корни фанатизма. И такой фанатизм прямехонько ведет к субкультуре, к такому ее проявлению, как скинхеды. Именно они — воинствующий примитив, полная антиинтеллектуальность — та почва, на которой возникает и большевизм, и фашизм и другие популистские идеи, когда начинают делить людей на «белых» и «черных», арийцев и жидов, пролетариев и капиталистов. Удачно поделишь — ловишь кайф. А власть всегда заинтересована в существовании таких людей, таких групп: через них в обществе «выпускается пар». Иначе весь негатив будет направлен на нее же.

— Но считается, что террор — оружие слабых.

— Я бы так не сказала. Террор — всегда преступная деятельность, выражающаяся в устрашении людей, населения, а также и власти с целью достижения каких-то преступных намерений.

XII

— Катюша, мне осталось быть на калининградской земле меньше недели. Выбери время, повози по старым местам.

— Обязательно. Давай завтра.

И назавтра мы действительно едем по мосту через Преголю смотреть наш город. Преголя не очень широка, но достаточно глубока: большие суда в нее заходили, кроме океанских, конечно. Еще во время войны была засорена разбитой техникой и как следует не очищена. Ну а теперь ее вообще превратили в помойку. Раньше на берегу никогда не было такой вони. Теперь, когда идешь по набережной, говоришь себе: homo он, конечно, homo, но где же sapiens?

Проезжаем мимо «вокзального» Калинина. Он — самый большой и главный памятник: в полный рост. Бюст Калинина стоит еще в парке, у входа. Надпись отсутствует и, если бы не выражение лица, лик можно было бы принять за Чехова. Третий Калинин — на углу проспекта Победы и улицы Станочной. Вагонзаводцы давно его отлили для себя — чтобы был «свой». А вот памятник Канту восстановили только в девяносто втором, причем водрузили на старый постамент, напротив Альбертины, то есть университета. Кант вновь «приехал» на свое место через сорок семь лет…

Что особенно люблю в Калининграде, так это черепичные крыши и брусчатку. Но брусчатке не повезло: она оказалась незримым напоминанием немецкого прошлого и, как «идеологическая кость», застряла в горле калининградского начальства. Почти все улицы были закатаны в асфальт, который сейчас в наиплачевнейшем состоянии. Ну, а когда стали обустраивать территорию вокруг Кафедрального собора, снова «откатали» асфальт. Вот ведь подлая идеология…

Над Калининградом возвышается монстр — так называемый, Дом советов. В шестьдесят девятом было дано указание — кем, неизвестно — взорвать остатки разрушенного Королевского замка. По всегдашней советской привычке черную работу — расчистку руин после взрыва — выполняли солдатики. И вдруг офицеры стали замечать, что к полудню служивые становятся веселыми. Денег у них не было, магазина поблизости тоже. Установили слежку и обнаружили: солдаты «ныряют» в винные погреба самого престижного в Кенигсберге ресторана «Блютгерихт», что значит «Кровавый суд», который был расположен в подвалах Королевского замка. Солдатики тешили себя сохранившимися отборнейшими винами…

Взрыв замка был, конечно, небогоугодным делом, а потому, когда начали возводить Дом советов, не заладилось и, как всегда, все бросили. Вот и стоит уже который год монстр, возвышаясь над городом, а мамаши устрашают им детишек, говоря, что живет в нем некто, кто собирает «себе в рот» нерадивых двоечников. Приезжающие немцы называют монстр «Новым замком» или «Памятником КПСС».

Надо сказать, в Щецине, что достался полякам от немцев, тоже есть Королевский замок. Так он восстановлен во всей красе и величии, сияет как Христово яичко.

Через сорок семь лет, как уже сказала, сподобились благоустроить могилу Канта, а она расположена прямо у стен Кафедрального собора. Мы «гуляли» в этих стенах еще в пятидесятые-шестидесятые: в них гудел ветер.

Испохабили одно из красивейших зданий Кенигсберга — биржу. Построенная в 1875 году Генрихом Миллером, стоит над Преголью на восемнадцатиметровых сваях. Здание выполнено в стиле Ренессанс. По углам крышу венчали четыре группы статуй, отражавших торговые связи Кенигсберга: Европу, Азию, Африку, Америку. Теперь здесь Дом моряка и как же все… Сужу, сравнивая со старыми снимками, рисунками, гравюрами.

А памятник Шиллеру сработал в 1910-м Станислаус Кауэра, человек с литовским кровями. Стоит Шиллер в парике и камзоле, держит в руках свиток-бумагу. Саша, Катин друг, как-то сказал, что держит он не рукопись «Разбойников», а договор о Тильзитском мире. Мне кажется, что это легенда, так как Шиллер умер в 1805 году, то есть за два года до Тильзитского мира.

Последнее, где «отмечаемся», — «Быки». Скульптура Аугуста Гауля поставлена в начале прошлого века перед зданием Кенигсбергского земельного суда — ныне учебного корпуса технического университета. В неподражаемой экспрессии сошлись животные рогами, символизируя две эманации правосудия — прокурора и адвоката. Вспоминаю, как раньше, в дни нашей с Митей жизни в Калининграде, на пасху этим быкам красили в какой-нибудь цвет то, что символизирует мужское достоинство. Митя последнее время работал в здании рядом с «Быками» и видел это. Не знаю, продолжается ли традиция.

Прошу Катю отвезти еще в два места, которые очень любила — зоопарк и ботанический сад. Зоопарк — давнишняя гордость Кенигсберга. Во время войны на его территории шли страшные бои. Почти все животные погибли, но после войны, поскольку многие вольеры сохранились и такого естественного ландшафта не было нигде в Союзе, его стали заполнять зверями. Где-то в начале шестидесятых вместе с Надеждой Степановной Чумаровой, директором зоопарка, сочинили книжку, которая очень быстро разошлась не только в Калининграде. В ней мы писали обо всяких приключениях, почти ежедневно случавшихся со зверями. Например, о том, как однажды по неосторожности служительницы сбежала обезьяна и пошла «гулять» по городу. Устав, приземлилась в подвале одного особняка, которых в Калининграде множество. Более того, защелкнулась на задвижку, и «достать» ее смогли только через маленькое оконце, предварительно сунув бутылку портвейна, который она незамедлительно вылакала.

Писали мы с Надеждой Степановной и о слоне, который тоже из-за недосмотра служителя сумел перемахнуть через все ограды. Однако в отличие от обезьяны испугался машин и стал жалобно трубить, а потом километра три шел за Надеждой Степановной как за мамкой или нянькой, возвращаясь в зоопарк. Зрелище, надо сказать, было впечатляющее. Но директору было не до смеха.

Мы рассказывали и про ворона, которому было триста лет, и он ругался в тему. Встрянет в разговор и объясняет присутствующим, кто они такие. Умер ворон в девяностом.

Иногда в зоопарке разыгрывались трагедии. Бегемот не терпел винного запаха, а служитель — в приличном подпитии — начал за что-то ему выговаривать, поучать. Бегемот надвое перекусил его. К сожалению, не байка.

В шестьдесят шестом два месяца, как на работу, ходила в ботанический сад. Это тоже немецкое наследие. Сад был богат разными многолетними декоративными растениями. Самое красивое в нем было тюльпанное поле. Такого поля нигде в стране не было, и из Москвы не раз приезжали фотографы-художники. А ходила каждый день, потому что писали мы с Антониной Федоровной Харченко, директором ботанического сада, книжку «Цветы», которая и сейчас интересна.

Антонина Федоровна рассказывала, как в сорок седьмом летом, когда с мужем она только-только приехали в Кенигсберг и как биолог стала работать в госпитале врачом-лаборантом, недалеко от госпиталя обнаружили они с сотрудницами «рай». Кукольные разноцветные домики утопали в розах и в какой-то невиданной зелени. Пойдя по этому «раю», увидели пожилых немцев и немок — владельцев домиков. Те стали дарить цветы. Были еще несколько раз в «раю», но потом свалилось много работы, а когда пошли в следующий раз — все было снесено. Лаяли собаки. В этом «раю» устроили собачий питомник…

По обилию пород кустов и деревьев не было города, равного Кенигсбергу. Но наши плохо распорядились богатством, совсем не следили. Считали — не до того. Вместо того, чтобы сохранить то, что досталось по праву победителей, продолжали разрушать. Так было и с Королевским замком, на месте которого воздвигнут, как уже говорила, монстр, так было и со многими другими зданиями. Приказывали: убрать скульптурные украшения бывшего немецкого оформления; заменить архитектурными решениями советского содержания. И убирали древнюю красоту и ляпали, ляпали, ляпали…

Возвращаясь домой, проехали мимо православного собора. Построили рядом с площадью Победы — как раз за памятником Владимиру Ильичу. Не знаю, был бы доволен вождь мирового пролетариата… Вообще калининградская православная община была зарегистрирована лишь в восемьдесят пятом, в сороковую годовщину области, и угнездилась в бывшей кирхе Юдиттен — одном из самых древних памятников архитектуры. А в старом Кенигсберге было более двадцати музеев и галерей. Теперь их лишь несколько.

Уже на подъезде к дому почему-то вспоминаем приезд в Калининград Хрущева и связанную с этим нервотрепку. Никита Сергеевич приезжал в город вместе с Кадаром. Янош Кадар возглавлял в шестидесятые Венгрию. По поводу их приезда обком распорядился скорехонько выпустить брошюру. Боря Штерн, фотограф из «Калининградки», расстарался, сделал хорошие снимки. Брошюру отпечатали на мелованной бумаге — тогда это делали только в особых случаях. И… о, ужас! В фамилии «Кадар» вместо второго «а» напечатали «о». Кто пропустил, кто прошляпил, установить было невозможно: брошюру в спешке делали всем «колхозом», то есть всем издательством. В клубе «Калининградки», расставив столы, сутки не вылезая, подтискивали отлитыми литерами вместо «о» «а». Тираж был тридцать тысяч…

Вечером, за чаем, видимо, в продолжении путешествия заводим разговор о янтаре.

— Кать, — говорю я, — а ведь все началось с монаршей прихоти Фридриха I. Он задумал построить большой Королевский дворец в Берлине. А у зодчего Шлютера возникла идея использовать в отделке дворцовых комнат янтарь. Работы начались, продолжились, но после смерти короля прекратились, однако слухи о необычайном янтарном кабинете дошли до Петра I, и через какое-то время восемнадцать ящиков с янтарем были доставлены сначала в Кенигсберг, потом в Мемель и Ригу, затем в Петербург, а уж после в Царское село, в Большой дворец. Там янтарная комната и находилась до начала Второй мировой.

— Ну, а потом?

— Что было потом, ты лучше меня знаешь. Когда началась война, было решено ее из дворца не вывозить. Законсервировали на месте. Панно оклеили сначала бумагой, укрыли ватой и марлей.

— Но когда в Царское село вошли немцы, тут же явились специалисты из команды «Кунсткомиссион». Они демонтировали панно и отправили их в Кенигсберг.

— А в Кенигсберг, потому что немцы считали — созданная прусскими мастерами из прусского янтаря комната должна вернуться домой. В сорок втором комната была уже выставлена для обозрения в Кенигсбергском замке. Директор кенигсбергского музея доктор Роде писал в сорок четвертом, что комната стала украшением музея. При отступлении немцы снова разобрали панно и не позднее начала апреля сорок пятого вывезли их в неизвестном направлении.

— Вот с этого-то времени следы комнаты и теряются. Начинается ее другая история.

— Господи! Кто только ее ни искал!.. Помнишь, как в пятьдесят шестом в замке начались раскопки. Возглавил их тогда председатель облисполкома Кролевский. Это были первые поиски, к сожалению, ничего не давшие. Но интриги было много.

— А Валя Ершов по горячим следам написал тогда две небольшие книжки. Одну издали мы, другую — рижане.

— Кто только из «великих» потом не интересовался историей комнаты: и Жорж Сименон, и барон Фальц-Фейн, и Юлиан Семенов. Были и «морская», и «шахтная» версии, но ничего так и не найдено.

— Может, и хорошо, что не найдено. Недавно по телеку показывали, какое чудо сотворили взамен утерянного. Теперь и янтарь наш, с Янтарного комбината, и руки наших мастеров. Более шести тонн янтаря ушло. Каждое панно содержит несколько тысяч фрагментов. Мне кажется, восстановление комнаты очень символично и для нас, и для немцев.

— А я, Катя, вспомнила сейчас год шестьдесят шестой и свои сражения за книжку Барановского «Янтарь». Это ведь была первая в Союзе книжка о янтаре. Далеко не все знают, что в сорока километрах от Калининграда в земле у поселка Янтарный сосредоточено до девяноста процентов мировых запасов янтаря. Еще немецкие историки писали, что главные доходы Тевтонский орден получал от его продажи. Орден объявил на него государственную монополию и тот, кто выкапывал янтарь или находил его в сетях или собирал на берегу, должен был сдавать ордену за особое вознаграждение. Часть янтаря продавали в Польшу, а оттуда везли в страны Дальнего и Ближнего Востока. Увозили и в Любек, и в Брюгге, где были прекрасные ремесленники, обрабатывавшие солнечный камень. В XVIII веке началась планомерная добыча окаменевшей смолы, и к началу Второй мировой войны немцы уже вели промышленную разработку янтаря. Но война все прервала, а работы на янтарном комбинате возобновились только в сорок седьмом.

Котлован карьера комбината расположен недалеко от моря и напоминает гигантскую — прямо-таки космическую! — чашу, в которой немногочисленные люди кажутся муравьями. Весь труд выполняют механизмы, а янтароносная «голубая земля», действительно отливающая голубизной, особенно на солнце, залегает под мощным слоем пустой породы. Янтарь содержится в слое толщиной пять-семь метров и, чтобы добраться до него, нужно предварительно срезать тридцатиметровую подушку.

О прекрасном — легендарном — камне и решил написать в шестьдесят шестом Яков Барановский. Собрал огромную литературу, не вылезал с янтарного комбината, и книжка получилась. Были сделаны удивительные — по тому времени — цветные снимки. Книжку взялись печатать литовцы: в Калининграде еще не было соответствующей полиграфии. Книжка получилась подарочной, и партийное руководство тут же смекнуло: книгу будем дарить в Москве, а автор ее какой-то еврей. Нет! Так нельзя. Снять имя автора! Книжка — советская, партийная… Ценой неимоверных усилий удалось мне убедить, настоять, прошибить глухую стену: хотя бы в выходных данных поставить имя автора. «Яков Абрамович Барановский» было набрано мельчайшим петитом там, где стояли сведения о тираже и бумаге… Современному человеку это может показаться выдумкой, но, к сожалению, правда, а причина одна: «яврей», как говорила моя соседка Лиля Михайловна.

— А я тебе, Лина, сейчас расскажу о том, о чем в книжке Барановского не писалось. В первые же годы перестройки комбинат стал банкротом. Агония продолжается. Что происходит? Обыкновенное воровство. В поселке Янтарный, где расположен комбинат, все друг друга знают, и никто никого не «сдает». А потому вовсю трудятся старатели, несмотря на то, что работа землекопа — занятие неблагодарное: через несколько лет изысканий добытчик солнечного камня познает все прелести радикулита и остеохондроза. Но поток контрабандного камня за рубеж не иссякает. На самом же комбинате оборудование — неандертальское, добыча ведется с глубины пятнадцать-двадцать метров, рентабельность карьерных разработок — три-четыре процента.

XIII

Сегодня в Сокольники должен приехать Саша — Катин друг. Знакомы они, наверно, лет сорок. Уже рассказывала об их отношениях. Повторюсь: Катя с Сашей крута, не допускает никаких «сюси-пуси», но он очень ее уважает и не только…

У нас с Сашей странные отношения. Тогда, в молодости, позволила себе спросить Сашу, почему он не женится на Кате. Наверно, потому что Саша как-то стесняется меня, он скован и, когда общаемся, как две натянутые струны. Боимся сказать лишнее.

Несмотря на возраст, Саша все еще строен, подтянут, приятен. Видно, что был военным, хотя по первой своей специальности очень даже штатский: окончил физмат Ленинградского университета. Учился блестяще и, несмотря на еврейство, сразу же был приглашен на работу в Штаб Балтийского флота. Штаб квартировал и квартирует в Калининграде. Когда Катя, а потом и я с ним познакомились, был он бравым морским капитаном и рос, как нам казалось, в званиях быстро. Сам же Саша так не считает.

Александр Михайлович Любарский одарен не только как математик. Он еще прекрасно играет на фортепьяно, на гитаре, сочиняет музыку. В прошлый раз приезжал с гитарой и «показал» три новых романса на слова любимого Тютчева.

Романсы получились красивые, потому как и стихи больно хороши. Саша смог точно угадать их тональность:

О, как на склоне наших лет

Нежней мы любим и суеверней…

Сияй, сияй, прощальный свет

Любви последней, зари вечерней! —

проникновенно пел Саша негромким баритоном. Романс на другие стихи поэта:

Куда сомнителен мне твой,

Святая Русь, прогресс житейский!

Была крестьянской ты избой —

Теперь ты сделалась лакейской, —

прозвучал гражданственно и строго. Саша вообще любит цитировать Тютчева и часто повторяет: «В России — канцелярия и казарма. Все движется около кнута и чина». Сказано давно, но как современно!..

Катя говорит, что в последние годы Саша «ударился в еврейство», то есть стал очень интересоваться историей — древней и современной — народа, к которому принадлежит. Мне тоже всегда интересен менталитет того или иного народа, а потому, когда к вечеру Саша приезжает, завожу с ним разговор о Ближнем Востоке и Израиле. Спрашиваю напрямую, кто же виноват в ближневосточной проблеме и кто террористы: палестинцы или израильтяне.

— Понимаете, Лина, — говорит Саша, — пророк Мухаммед называл евреев «людьми книги», то есть Библии, и отношение к ним было вполне толерантное. Но если залезть в самую глубь, то евреи и арабы очень близки по происхождению, близки, как двоюродные братья. Однако исторически так сложилось, что евреи были рассеяны по всему свету. Арабы же захватили те земли, откуда пошли самые изначальные еврейские корни, и когда в сороковые годы прошлого века, а особенно во время Второй мировой войны и после нее евреи стали приезжать в Палестину и селиться в ней, арабам, конечно же, это не понравилось. Именно с этого и начинается арабо-еврейское противостояние. Ну, а терроризм, хотя евреи тоже не проявили в Палестине лояльности к англичанам, все-таки свойственен арабам. Евреи всегда склонны договариваться, искать компромисс. И это понятно: так сложилась их история, что нужно было бесконечно искать компромисс. Всегда. Везде. Во всем.

Конечно, у евреев, живущих в Израиле и вне его, — огромные проблемы, и еврею, где бы он ни жил за пределами Израиля, нужно ежедневно, ежечасно преодолевать антисемитизм, но все-таки создание собственного государства дало ощущение тыла. И где бы теперь ни жил еврей, он знает: если будет очень плохо, он может уехать.

Ну, а в самом Израиле все — мужчины, женщины, дети — вынуждены обрести высокое умение жить повседневной жизнью цивилизованного общества и при этом постоянно быть готовыми к смерти. То есть все делать, как в последний раз: с любовью и сознательностью превращать любой поступок в священнодействие, в освящение мира. Постоянной угрозой Бог создает Израилю обстоятельства, которые вынуждают объединяться не только политически, но и индивидуально подняться на духовный уровень, где нет места мелким ссорам, суете и вообще пороку.

Разумеется, не все евреи хотят оставаться евреями. Многие крестятся. Это — дело каждого. Надо поступать так, как велит душа.

Спрашиваю Сашу, почему он не уехал и не уезжает, и вижу, что опять допустила ошибку. Саша меняется в лице, мрачнеет и довольно нелюбезно отвечает: «Так надо…»

Вскоре Саша уезжает, а Катя выговаривает мне за заданный вопрос. Прошу извинения, но все-таки спрашиваю, чем обидела Сашу.

— Понимаешь, — говорит Катя, — при всем теперешнем интересе к еврейству и Израилю Саша — истинный патриот. Но любовь свою к родине тщательно камуфлирует. Это, во-первых. Во-вторых, несмотря на сухость своих отношений с дочерью, он ее очень любит, а дочь, хоть и наполовину еврейка, к еврейству не имеет никакого отношения и никуда не поедет. Не уедет Саша в какой-то мере и из-за меня.

Продолжаем обсуждать еврейскую тему, и я — опять же напрямую — спрашиваю Катю, почему русские, в основной своей массе, так негативно относятся к евреям.

— А потому, Лина, что евреи — умные и хитрые, не пьянь, не лентяи. У них, в отличие от русских, в заднице моторчики, как у Карлсона, и в отличие от русских они не могут сидеть на печи и ждать, когда курочка снесет яичко. Они деятельны. Кому это понравится?

— Потому и в революцию их столько пошло? — спрашиваю я.

— Потому. А еще потому, что умный, деятельный человек не мог жить в «черте оседлости», которую начертал им царь. У меня была знакомая — старый врач. Когда очень ее просила, рассказывала о своем еврейском прошлом. Не жизнь — легенда. Была очень красива, и одна бездетная генеральская пара хотела ее удочерить. Только не отдала мать, как ни просил генерал. А объяснял генерал все просто: став Прохоровой, а не Белькинд, Женя обрела бы все права на жизнь, на учебу. В противном случае — медленное умирание в местечке. Но она была не только красивой, но и умной, очень способной.

— И что же с ней стало, когда произошла революция?

— Выучилась. Стала врачом. Незаурядным. Так что евреи знали, чего хотят, когда пошли в революцию. Вот если бы Николай и его окружение раньше обо всем подумали, не было бы никакой революции, а евреи ринулись бы учиться. Правда, они и так это сделали. Нельзя, нельзя держать народ взаперти только потому, что у него иной менталитет, иная религия. А если бы не было революции, знаешь, где бы мы сейчас были? Ого-го-го!..

— Почему так думаешь?

— Да потому что, как и в Америке, все давно бы перемешались, и «еврейские моторчики» дали бы движение всей российской нации. Смешение кровей дает прекрасные результаты — давно известно.

XIV

Очередное воскресенье. Катины ремонтники уехали на побывку в родную Сморгонь. Это — ближняя Белоруссия. Ребята, им по тридцать пять-тридцать шесть, хорошие: Алеша, его сестра Надя и друг Алеши Юра. Все имеют среднее, а Юра — даже высшее техническое образование. Но в Сморгони не востребованы: нет работы. У всех семьи, которые надо кормить, а потому, сев на Юрин старенький «Жигуль», оказались в ближней России, то есть в Калининграде. В Калининграде строят много, и труд строителей и ремонтников востребован. Катя нашла их на «рынке труда» — есть такой в городе. Понравились своими физиономиями: спокойными, с интеллектом. Ребята — русские, хотя родились и живут в Белоруссии.

Дело с ремонтом идет, слава Богу, к концу. Сделан огромный объем работ: утеплена торцевая стена, починен досчатый пол, заменены старые оконные рамы, положен кафель в ванной и на кухне, выровнены потолок и стены. Осталось побелить потолок, поклеить обои, застелить ковролином и линолеумом — на кухне — пол. Все это нужно сделать за последнюю неделю. У Кати начинается учебный год, и дальше ни о каком ремонте не может быть и речи.

Еду Катя доставляет ребятам полностью: так договарились. «Договорилась» она и с участковым не трогать их полтора месяца. Участковый слово держит. Ребята никуда не выходят: только работа, сон и вечером телевизор. В общем, как в тюрьме. Но что поделаешь: если их «вычислят», а «вычислят» обязательно, начнутся неприятности.

Спрашиваю Катю, как социолога, что же происходит у нас и во всем мире, когда не только на людей другой национальности или другого цвета кожи, но и просто на приехавших откуда-то, из другой местности, смотрят, как на зверей и готовы… Катя отвечает, что это вполне понятно, потому что на новое место всегда приезжают люди нестарые, деятельные, не пьянь, и они настойчиво начинают искать место под солнцем, становясь конкурентами, а конкуренция никому не нравится: всех задевает больно.

Вот потому аборигенами овладевает дьявольская ненависть и человеконенавистничество. Срабатывают самые неизменные инстинкты. А тут еще в крупных городах — теракты. Конечно, злоба и ненависть в первую очередь выплескивается на «ненаших», хотя «наша» пьянь и «наши» отбросы тоже часто виноваты во всяком криминале.

Спрашиваю, как всегда, что же делать.

— Думаю, — говорит Катя, — надо продолжать нормальную жизнь, но при этом не притуплять внимания. Не надо замыкаться, но не надо и забывать, что это может случиться в любой момент. Кстати, изучением причин терактов должны заниматься не МВД и ФСБ, а социологи, психологи, этнографы. Социальные науки для того и существуют, чтобы вовремя отслеживать реакцию общества, обратную связь. И только тогда можно будет предпринять какие-то реальные, верные шаги. А еще, — говорит Катя, — государство должно проводить правильную миграционную политику.

Спрашиваю, как она это понимает.

— Сейчас у нас главный лозунг по отношению ко всем приезжим: «не пущать». Вот он должен быть пересмотрен, но… с умом. Не надо ставить препоны всем, и прежде всего русским, желающим жить в России: ведь земли так много, и для ее обустройства нужны миллионы людей. У нас их нет. А потому нужно, наоборот, приглашать людей — нормальных — и помогать им на первых порах. Дальше уж сами будут обживаться. Но у нас нет доброго климата. Почему? Да потому, что взяточничество и зависть бегут впереди здравого смысла.

Но все равно, если не случится глобальной катастрофы, жизнь устроена так, что придется жить и с русскими, приехавшими из других — бывших советских — республик, и с людьми другой национальности, другого менталитета. «Плавильный котел» — этот процесс — идет во всем мире, и его не остановить.

— Национальный вопрос, — говорю уже я, — самый острый. Может, даже острей, чем «бедный-богатый». И вспоминаю, как недавно моя польская двоюродная сестра Тамара в письме рассказала историю военной поры.

В детстве Тамара была похожа на еврейку и однажды, во время войны, когда мать послала ее за чем-то в очередь, люди выкинули ее и стали звать немца, крича «жидовица». Было это в Вильно, то есть в Вильнюсе. «Хорошо, — пишет Тамара, — что подошел немец, а не литовец». Литовцы-полицаи на месте убивали евреев: выслуживались перед немцами. А второй раз уже трое взрослых поляков остановили Тамару и спросили, не еврейка ли она. И когда она сказала, что не еврейка, заставили тут же, на улице, встать на колени и читать по-польски «Отче наш». Она плакала, сопротивлялась, а поляки настаивали… И в школе за собой часто слышала злобный шепот, хотя отец ее был поляком, мать — белоруской, православной.

— Знаешь, Лина, я — русский человек и за прожитую жизнь с кем только не имела дела: с армянами, евреями, азербайджанцами, украинцами. Все эти люди могут ссориться, выяснять отношения, соперничать, но, как только им угрожает общая опасность, немедленно собираются вместе и вместе противостоят. И только у нас, русских, за редким исключением, все происходит с точностью до наоборот: никакой солидарности не только в минуту опасности, но даже в самых простых житейских случаях. Это очень обидно. Но это так.

Люди теперь не так уж темны, как раньше, и должны были бы понять, что отличаемся мы друг от друга по уму, развитию, образу жизни, но никак не потому, что один — немец, другой — француз. И, как говорил великий Вернадский, «нельзя безнаказанно идти против принципа единства всех людей как закона природы». Люди давно должны были бы создать такие законы, которые бы не позволяли притеснять человека только потому, что он другой нации. Но этого нет. Нет во всем мире. Почему? Да потому что разделяя людей, легче, ловчей ими управлять. Все это нужно тем, кто нами повелевает.

Воскресный день хорош. Переползаем из домика на топчан, под липу. Марс проснулся и тянется за нами. Котяра страшно рад, что с него сняли ошейник: никто не любит быть на поводке. Укладывается с моей стороны: наверно, потому что Катя с ним строга, а я… Подсовывает свою головку под мой подбородок и трется. Лежит довольный, а я краем глаза вижу, как дышит он в такт со мной. Но долго так лежать ему надоедает и, взобравшись мне на грудь и живот, начинает очень тихо, очень мягко месить лапками, только чуть задевая когтями шерсть толстой кофты.

От его длинного тела идет необычайное тепло, а под пальцами, что держу на шейке, ощущаю мурлыканье. Спрашиваю кота, хорошо ли он поохотился сегодняшнюю ночь, но в ответ только мурл… мурл… мурл… Кот поворачивается и, подставляя свой живот, как бы говорит: погладь…

Марс задремывает около меня, и Катю тоже сморило: она очень устала с ремонтом. Чтобы обоим не мешать, тихонько встаю и отправляюсь к морю: осталось ровно два дня. Вечером Катя заводит разговор о Сталине, потому что вчера где-то на лотке купила книжку Жореса Медведева «Сталин и еврейская проблема. Новый анализ».

— Надо, — говорит Катя, — понять элементарную истину: революцию не может устроить ни один человек, ни одна партия. Революции происходят сами и тогда, когда в них нуждается страна. Так было в Нидерландах, в Англии в семнадцатом веке, в США, во Франции в восемнадцатом. Так было в некоторых странах Европы в девятнадцатом. И никто в этих странах не стыдится своего прошлого. Мы же почему-то все последние годы извиняемся за свою Октябрьскую. Но что было, то было. Значит, так тогда назрело. Главная же беда в том, что большевики в согласии с учением Маркса-Энгельса решили, что теперь, когда революция произошла в России, ее можно распространить на весь мир, а потому все надо подогнать, подторопить. Троцкий вообще считал, что следует направить Красную Армию в Европу во главе с ним, Троцким. Зиновьев заявлял, что надо шибче помогать конкретным зарубежным компартиям. И все это при жуткой разрухе и голоде в России!..

Я говорю Кате, что не совсем с ней согласна. Ленин даже очень хотел захватить власть и не скрывал этого.

— Понимаешь, — отвечает Катя, — хоть Ленин действительно хотел власти, но при этом он был человеком только и жившим революцией. Он до самого нутра считал, что только революция может принести людям свободу, и в моих глазах такое искреннее, такое глубокое убеждение в какой-то степени оправдывает заблуждение и ошибки этого человека. Надо сказать, своей открытостью всем вихрям он до конца сливался с массами.

С каким массами?

— Не только, не только с люмпенами. В революцию тогда пошли и порядочные люди. Не надо передергивать историю. В октябрьском перевороте, как теперь говорят, приняли участие абсолютно все слои общества.

— А куда было деться, — снова возражаю я. — Ведь нужно было как-то приспосабливаться, как приспосабливаются люди и сейчас. Никогда никому от революций не было хорошо. Да, конечно, на гребне событий многие вылезают. Им становится лучше. Ну а остальным? Никогда у нас не было демократии — истинной, настоящей. И теперь, едва проговорив это слово, пошли таким путем, что не знаю, куда и притопаем. Хотели, как лучше, а получилось, как всегда, как говорит один наш политик.

— Понимаешь, Лина, все-таки к Ленину я не была бы так строга, а вот уж Иосиф Виссарионович разошелся по-настоящему. Но тут во многом, очень во многом виноват сам народ.

— Это в чем же?

— В раздувании культа, в диком страхе.

— Согласна. Лакейство у нас в крови при всем том, что, озлившись, можем и попереть на врага и обидчика. Однако в обычной жизни часто трусим и даже очень. Чем, как не трусостью, можно объяснить то, когда огромными собраниями прославляли, одобряли бредни всяких партийных ублюдков, затаптывая в грязь честнейших и порядочных?

Во время пятидесятилетия со дня смерти Сталина смотрела все передачи. Страшно стало. Все, все забыли. Забыли, что погибло до шестидесяти миллионов сограждан. Забыли, что пухли от голода, а когда люди ползли из последних сил к железной дороге, чтобы уехать, спастись, солдаты НКВД отгоняли их штыками. Забыли, что перед Отечественной войной были расстреляны сорок пять тысяч офицеров Красной Армии, и, когда началась война, некому было командовать полками. Забыли, сколько самых лучших, самых одаренных конструкторов самолетов, танков и всякого другого вооружения сидело в ГУЛаге. Все забыли. И показывают теперь результаты социологических опросов, в которых все в восторге от сатаны, что тридцать лет мучил страну своим правлением.

Конечно, он был великий хитрец и мистификатор, устроитель шоу. Конечно, он создал огромную империю, которая без него рассыпалась бы, потому что при ее строительстве в цемент и штукатурку замесили кровь и ужас. И вот когда все это смотрела, думала: что, что заставляет так холуйствовать? Желание заработать деньги? Или полная потеря совести и памяти? Если последнее — страшно… Страшно, потому что возврат к старому приведет к прекращению нашего существования.

— Не знаю, — говорит Катя, — помнишь ли ты пьесу Евгения Шварца «Дракон», но там в конце рыцарь Ланселот выходит сражаться с Драконом. Дракон — в образе седенького благообразного старичка — говорит Ланселоту, что все его старания напрасны, потому что души тех, кого он вышел защищать, поражены разными недугами, от которых уже не избавиться. Ланселот все-таки убивает Дракона, но остаются маленькие дракончики, которые продолжают руководить людьми. Сталина нет, но дракончики сталинизма продолжают нами командовать.

Современная жизнь, Линочка, совершенно иная, чем раньше. Хотя бы потому, что на Земле еще никогда не было так много людей, причем на определенных континентах, в определенных странах. Решать новые проблемы старыми способами невозможно. Нельзя заставить мир жить по одним каким-то правилам.

— Кать, но как социолог, объясни тогда, чем отличаются богатые от бедных, кроме, конечно, количества денег.

— Чем? Богатый — это прежде всего деловая хватка, наличие связей, умение использовать все шансы, немного везения и готовность работать без оглядки на время и здоровье. Что ценит богатый? Свое жилище, образование, проведение отпуска за границей, качественное медобслуживание, возможность для детей добиться многого. Богатый, если его обижают, знает, куда и к кому обратиться за помощью.

А что видим в жизни бедного? Слабое понимание роли образования. Бедный не всегда понимает, что его знакомый только потому более успешен, что лучше образован. Бедный не всегда понимает, что он малоуспешен потому, что малоинициативен, мало и некачественно работает.

— Ты считаешь, что расслоение общества идет все больше?

— Конечно. Но взрыва какого-то сильного вряд ли можно ожидать, потому что бедному не всегда ясно, против чего же он должен протестовать. Бедный интуитивно понимает, что в своем положении в чем-то сам виноват, а потому на баррикады не пойдет. Запас выживаемости у бедных накоплен огромный.

Ребята-студенты часто на лекциях спрашивают, что ждет их впереди. Отвечаю обычно так. Существуют огромные межцивилизационные различия. Конфликт кроется в качестве жизни цивилизаций. То, с чем мирились в начале двадцатого века, живя и умирая как их предки, теперь людям не подходит. Телевидение, газеты, журналы сократили расстояния, раскрыли миллиардам глаза, и люди, осознав свое вопиющее неравенство, почувствовали унижение и несправедливость. Это, в свою очередь, зародило в их душах чувство ненависти, ибо ничто так не унижает, как нищета. В такой обстановке появляются, выкристаллизовываются фанатичные трибуны, которые пытаются «раскрыть» глаза согражданам, увлечь их борьбой против существующей несправедливости, причем такой борьбой, которая стоит на грани террора. Где выход? Думаю, в выравнивании противостоящих друг другу цивилизаций. И такое выравнивание неизбежно, ибо любая система, в том числе и социальная, стремится к равновесию, причем по наименее затратному пути. А это означает: либо Север повысит качество жизни Юга, либо под ударами Юга снизится качество жизни Севера. Резкая поляризация может привести лишь к взрыву и, если человечество хочет избежать этого взрыва, должно быть создано мировое правительство, которое будет осуществлять вторичное перераспределение мирового ВВП с целью более равномерного развития национальных экономик.

— Катюш, ты прочла сейчас целую лекцию. Но вот скажи, какое же место на сегодняшний день мы занимаем среди других государств. Без оглядки невозможно жить в современном мире.

— Не знаю, Лина, не знаю. Но мы кичливы и непредсказуемы. Не обретаем политическую волю для преодоления чудовищной коррупции и криминалитета, не воюем с безмерной жадностью своей элиты. А пока капитал не будет обращен на пользу всему обществу, до тех пор нас будут покровительственно похлопывать по спине, но считать за…

— Что же делать?

— Да хотя бы незамедлительно принять хоть какие-то меры по укреплению внешних границ, особенно на юге. Нужно четче идти на сотрудничество с европейцами, резче обозначать свой выбор в пользу европейской цивилизации. Иначе на нас не перестанут смотреть, как на людей «второго сорта», а человек «второго сорта» — не самый лучший деловой партнер. Надо хотя бы не терять своих «яйцеголовых» — ученых. Мы же теряем, потому что все идет через одно место… Наш правящий класс должен, наконец, понять: если не хотим, чтобы страна скатилась в сторону африканизации (а по многим параметрам она уже скатилась), если не хотим прийти к полному самоуничтожению, нужно ежечасно самим себе подтверждать, с кем желаем быть: с сильными и удачливыми или с провалившимися и отстающими.

— Кать, чего же ждать от будущего? И есть ли оно?

— Не знаю, Лина. Может быть, мы действительно имперские люди, но переходные периоды, единство и борьба противоположностей — это не для нас, не для русского человека. Мы крепчаем только тогда, когда делаем выбор между жизнью и смертью. Любой другой выбор нас расслабляет и деморализует. Чтобы стать нам «обратно великими», надо, прежде всего, широко открыть двери всем бывшим соотечественникам — тем, кто хочет вернуться. Население России ежегодно уменьшается. Разрыв в доходах «верхов» и «низов» беспрецедентен. Веры у большинства россиян ни правительству, ни парламенту, ни партиям, ни существующему режиму, который воспринимается как криминально-олигархический, нет. А такое положение не гарантирует ничего, кроме потрясений. Архитекторы наших реформ безоглядно поддались либеральным теориям и повели совершенно ошибочную внутреннюю политику, а уж коррумпированность их сразу стала очевидна. Они, как когда-то большевики, решили одним махом, одним наскоком приобщить к рынку всех россиян — так когда-то большевики хотели всех приобщить к коммунизму. Ни фига не вышло ни у тех, ни у других. У новых реформаторов обозначился рыночный фундаментализм в его наихудшем варианте, а потому случилось со страной самое страшное: невероятный спад производства и невероятный рост неравенства. Это неравенство и тормозит развитие экономики. Наши реформаторы полагали, что переход одним прыжком к свободным ценам и частной собственности позволит рынку начать функционировать и без регулирующих институтов. Только не тут-то было. Приватизация не только не способствовала росту экономики, а, наоборот, подорвала доверие к правительству, демократии, реформам. Где, в каком государстве можно было сколотить за три-четыре года миллиардное состояние? Все Рокфеллеры, Форды, Дюпоны десятилетиями наращивали свои капиталы, а потому, пока еще не совсем поздно, нужно прекратить грабеж — очевидный, целеустремленный, абсолютно циничный. Нужно сделать так, чтобы олигархи царствовали, но не правили. Управляли, повышали эффективность, платили налоги, но не распоряжались всем по своему усмотрению.

— Ну, а иностранцы будут тогда инвестировать свои капиталы?

— Думаю, да. Потому что если гарантии будут даваться не только банками, но и «высочайшей милостью», это лишь подстегнет бизнес: бизнес всегда расчетлив и прагматичен. И он будет работать в нашей большой и холодной стране.

XV

Шесть утра. Марс пришел через окно и плюхнулся у меня в ногах. Спрашиваю, хороша ли была охота. В ответ только: мур-р-р-л… Все-таки плюхнулся он не к Кате — она спит по соседству, а ко мне. Значит, на мою любовь отвечает тоже признательностью. Кот мгновенно засыпает и начинает во сне дергать лапками. Интересно, что ему снится?

Потихоньку выскальзываю из-под одеяла и, даже не умывшись, быстро иду к морю. Сегодня в десять утра уезжаю. Катя отвезет меня к поезду, а пока вижу бескрайнюю водную гладь. Далеко на горизонте маячит корабль, и такой в мире покой, такая благодать… Увижу ли это еще? Разве только во сне…

Хотя вещи сложены, нужно еще кое-что успеть. Катя встала и готовит завтрак. Кот храпит: видно, ночь была бурной. Выехать следует не позже восьми: в городе начнутся пробки. Весь Калининград сел на машины.

Ну вот, можно и отправляться. Вещей немного: чемодан и два пакета. Катя не хочет оставлять Марсюшку одного, а потому закладывает сонного кота в рюкзак. Когда не было машины, Марс в этом рюкзачке на Катиной спине где только не побывал! Сейчас рюкзак с котом Катя вручает мне. Марс недовольно ворчит, потому что, видно, чувствует запах псины. Машину не любит. В ней точно ездил какой-то пахучий пес.

Все. Катя включает зажигание, трогаемся. За окном последний загородный пейзаж. Разговаривать не хочется: все переговорено. Катя настраивает приемник. Звучит музыка. Узнаю: адажио из «Пасхальной оратории» Баха. Гобой ведет берущую за душу мелодию. Становится еще грустнее.

На вокзал приезжаем рано: пробок почти не было. Катя берет мои вещи, я — Марса. Он головой тычется мне под подбородок: умащивается.

Поезд подают за полчаса. Место нижнее, соседей по купе пока нет. Прибегут, наверно, перед самым отъездом.

Ага! Вот и они: две женщины и мужчина. Вид вполне приличный. До отхода — пять минут. Прощаемся. Катя с Марсом выходят.

Окна в вагоне плотно закрыты — не открыть. Потому переговариваемся знаками. Катя держит кота в рюкзачке, как ребенка. Он крутится, старается, как мне кажется, высвободить лапу, чтобы помахать. Поезд трогается, и я вижу, вижу, как остаются, уплывают вдаль два очень дорогих лица. Именно лица: у Марса не морда.

Увидимся ли?..

2004 г.

Warum? Почему?

Так неспокойно на душе,

Добрее быть, твержу, добрее,

Умнее быть, твержу, умнее!

Но мало времени уже.

Александр Володин

Тридцатые годы

Одна тысяча девятьсот тридцать четвертый год. Мне три года. С этих пор помню себя. Мама ведет меня за ручку. Мы идем по Петропавловской с Воскресенской на Проломную. Какая-то женщина, обгоняя и забегая вперед, жалобно тянет, обращаясь к маме: «Ой! Какая вы несчастная! У вас девочка — карлица». Мама делает удивленные глаза: «Почему карлица? Ей только что исполнилось три года, и она выше своих сверстников». Женщина усмехается и бросает: «Да будет вам. В три года дети не рассуждают как десятилетние».

Я, действительно, говорю чисто и с «рассуждениями». Сомнение женщины небезосновательно.

Мы живем в Пассаже. Это бывшая купеческая гостиница, построенная архитектором Рушем в начале девятнадцатого века. Одна из самых богатых гостиниц в городе. Теперь, в тридцать четвертом, она превращена в общежитие, где в каждой комнате бывшем номере по семье. Огромный, как улица, коридор, по которому мы, дети, носимся, словно очумелые, служит местом общения. Кухня одна на тридцать семей. У каждой семьи свой примус. Чад стоит невыносимый. Но примус можно жечь только на кухне. Одна на тридцать семей и уборная, на двери которой вывешен список долгосерущих. Список так и озаглавлен.

Наша комната — пенальчик — была, видно, очень дешевым номером. Большое окно выходит во двор-колодец, поэтому в комнате никогда не бывает солнца. Так как никакой ванной нет, отец повесил за занавеской рукомойник, под которым стоит помойное ведро, а на ведре таз. Умываемся из этого рукомойника. В комнате большая железная кровать, на ней спят родители, и моя маленькая кроватка, стол, этажерка с книгами, три стула. «Гардероб», то есть одежонка, висит на стене; в углу два чемодана. Днем я обитаю на родительской кровати — там две мои куклы и мишка. У нас нет даже радио, хотя у соседей есть. Мои родители, несмотря на то, что отец — инженер и научный сотрудник, а мать — врач, бедны как церковные крысы. Комнату получила мама в двадцать восьмом, когда они с отцом поженились. Мама была комсомолкой и общественницей, отец никогда нигде не состоял.

Родители красивы, только очень худы. Особенно красива мама. На нее заглядываются мужчины, и мне очень хочется быть на нее похожей, но я — вылитый отец. Так говорят все. У меня русые, как у отца, волосы, забранные в две толстые косички, и серо-голубые глаза. Девица я вроде бы не уродина, но все равно хочу быть похожей на маму, у которой, как все говорят, точеный профиль, густые вьющиеся темные волосы и тоже серо-голубые глаза. Она похожа на «дяденьку» Христа. Икону видела в церкви.

Мама хромает. У нее врожденный вывих тазобедренного сустава. В тринадцатом году — маме было пять лет — бабушка Мэра-Ита повезла ее из Орши, где они жили, в Питер к врачам. Так случилось, что попали в руки лейб-хирурга Его Величества профессора Вредена, который оперировал маму, но неудачно. Осталась хромоножкой. Но тогда еще не ходила с палочкой. Палочку взяла перед самой войной. Из-за хромоты не состоялась певческая карьера — она очень хорошо пела. Как-то темной оршанской ночью ее пение услышал заезжий артист и предложил помощь в устройстве. Но увидав, что мама хромая, смолк.

Родителям приходится брать ко мне нянек: не работать мама не может — потеряет профессию и просто не прожить, а бабушек-дедушек нет. Папины родители давно разошлись, его мать умерла от рожистого воспаления в двадцать пятом. Где отец — не знаем: из Уфы уехал в Варшаву и переписки нет никакой. Отец мамы умер давно, а Мэра-Ита больна и живет теперь не в Орше, а в Рогачеве у каких-то дальних родственников. В двадцать восьмом, когда мама вышла замуж, приезжала, но не захотела жить с зятем — гоем, то есть русским.

Няньки мои меняются как перчатки. Дольше всех живет Устя — толстая деревенская женщина, очень добрая и набожная. Она водит меня в Воскресенскую церковь, и мы долго стоим с ней на службе. Стоим обе на коленочках, а когда дяденька-священник собирает на поднос деньги, Устя дает и мне денежку, чтобы я со словами «на храм» сделала взнос. Но Устю вдруг срочно вытребывают назад, в деревню, и мы со слезами ее провожаем.

Без няньки нельзя ни дня, а потому родители срочно берут деревенскую девочку Нюру. Нюра худа, белобрыса, прыщевата, с тонкой косицей. Она плохо обходится со мной — иногда дает подзатыльник. Живет у нас недолго: однажды отец, вернувшись домой пораньше, застает в комнате страшную вонь. Нюра сходила в ведро, стоящее под рукомойником, и не вынесла. Мой горшок тоже грязный.

Третья нянька Лизон, или Елизавета Евстафьевна, женщина городская. Вначале все ничего. Она живет недалеко и ночевать уходит к себе, но потом начинает вместе со мной посещать собрания баптистов. Баптистка. Мы с ней идем в Богоявленскую церковь, что на Проломной. Там перед собраниями — у баптистов собрания — на примусе варят картошку и всем присутствующим раздают по две штуки. Обо всем этом я взахлеб рассказываю вечером родителям, и они решают, что баптистку из меня делать не стоит. Ну а тут поспевает очередь в садик, и жизнь как-то упорядочивается.

Пассаж населяет самый разнообразный люд. Мы дружим с семейством Ирочки, которое живет в коридоре «за углом». У Ирочки есть бабушка, поэтому проблем с няньками нет. Ирочка очень славная, и мы играем с ней и никогда не ссоримся. Есть еще приятель Гога, что живет в большой комнате напротив. У него — и бабушка, и дедушка, и мама. У них на столе всегда горячий самовар и сушки с пряниками. Иногда угощают. Они из «бывших», как говорит мама, а их дочь Мотя — Гогина мать — возьми да и выйди за цыгана. Так что Гога — цыганский сын, трудновоспитуемый. Он чуть старше меня и все время норовит куда-нибудь удрать. В свои побеги увлекает меня, за что мне здорово достается.

Еще одна комната, куда хожу, вообще очень красивая и, как говорит мама, с венецианскими окнами. В ней живут Людмила Павловна и Алексей Иванович. Алексея Ивановича дома почти не бывает. Он бывший белый офицер, а теперь тапер в кинотеатрах. Людмила Павловна всегда «сидит в креслах», в капоте. Капоты красивые. У мамы таких отродясь не было. Пара бездетна, а потому привязались ко мне, особенно Людмила Павловна: все время подкармливает мармеладом и печеньем. Я ничего — ем. Вообще девица я не толстая, но, в отличие от родителей, вполне упитанная, потому как для меня продукты покупаются в Торгсине: папина старшая сестра тетка Софья прислала несколько золотых вещичек, оставшихся от бабушки. Теперь их сдают в Торгсин, чтобы купить манку и сгущенное молоко.

Мама родом из Белоруссии, из Орши. В Казань приехала учиться медицине: еще совсем ребенком под столом «лечила» кукол, сшитых из тряпок. Семья была страшно бедной. Дед Яков-Израиль — профессиональный революционер, эсер, сапожник и флейтист. Он — идейный революционер. Занимался распространением прокламаций. Прятал их в маминой колыбельке. Когда приходили с обыском жандармы, к кроватке ребенка не прикасались. Из-за постоянных мотаний по революционным делам простыл, заболел туберкулезом и в тридцать три года отдал Богу душу, оставив двадцативосьмилетнюю вдову с пятью девчонками, старшей из которых было семь, младшей маме годик. Маму дед назвал по-русски — Евгенией — в честь погибшего друга, тоже революционера.

Семью подымала бабушка Мэра-Ита: день и ночь спина ее была согнута в шитье. Портнихой была первоклассной: шила и верхнее, то есть пальто, и платья. Обшивала оршанских модниц. Тем и заработала астму. За шитьем иногда пела. Голос был хороший. Мэра-Ита пела не только грустные еврейские песни, но и «Варшавянку». Мама в нее пошла. И я, подлая, будучи уже большой, часто «приказывала»: пой! Мама пела:

Пара гнедых, запряженных с зарею,

Тощих, голодных и грустных на вид,

Вечно бредете вы мелкой рысцою,

Вечно куда-то ваш кучер спешит.

А то и более веселое:

Мы кузнецы, и дух наш молод,

Куем мы к счастию ключи!

Вздымайся выше, тяжкий молот,

В стальную грудь сильней стучи.

У мамы могла быть совсем другая судьба, если бы Мэра-Ита ее отдала. Отдала бездетной генеральской паре, которую встретила в Питере, куда привозила Женю на операцию. Когда в девятьсот тринадцатом вышла на питерский перрон, поняла, что в городе еврейский черносотенный погром. Попросила помощи у русского рабочего. Тот откликнулся. Повел к себе домой, потом пристроил портнихой к одному генералу. Генерал с женой и ходили к Жене в больницу, когда та год лежала в гипсовой кроватке. Бабушка уехала в Оршу: там тоже оставались малые дети. Генерал с генеральшей носили необыкновенные подарки и сладости, стараясь приручить Женю. Только не отдала Мэра-Ита ребенка, сказав: «Как все, так и она…»

Если бы не хромота, мама могла бы стать певицей, артисткой, но не судьба. Зато замечательный врач из нее получился. И все — благодаря революции: черта с два девчонка из бедной еврейской семьи смогла бы поступить в Казанский университет.

А папа не из бедненьких, хотя и не из богатых. Дед со стороны отца был весовым мастером. Весы большие чинил на всей Самаро-Златоустской железной дороге. Подряд держал, имел рабочих. Происходил из варшавских мещан, поляков. Приехал в Уфу на заработки. Поляки тогда ехали осваивать сибирские земли, а Уфа считалась Сибирью. С молодой женой и дочкой дед жил вначале в землянке, но очень скоро построил один дом, потом второй, насадил два сада. Бабушка Паулина была православной и, конечно же, не работала, детей растила. Отец, как и мама, младший в семье.

Пришла революция, и семья распалась. Дед не захотел примириться с новой властью, уехал на Запад, в Варшаву. А бабушка связалась с баптистами, они ее зимой в проруби крестили. Заболела рожей. От рожи и умерла. Папа остался со старшей сестрой, которая к тому времени и замужем побывала, и разошлась. Учительствовала. Кстати, была антисемиткой. Маму в штыки приняла.

У папы был прирожденный математический ум. Окончил Уфимский пединститут, но его тянуло в науку, в неизведанное. Вот и подался в Казанский университет на химфак. Приняли сразу на третий курс. Жил на квартире у хозяев, которые на Пасху заставили его впервые выпить водки. Проснулся в непотребном виде. С тех пор дал зарок: никогда не брать в рот спиртного. Ничего, кроме сладкой наливочки собственного приготовления, не пил. В двадцать восьмом они с мамой встретились на одном из студенческих вечеров. Мама пела. Отец влюбился и любил всю жизнь: мама ведь еще и умницей была.

Окончив университет, отец остался на кафедре органической химии. Эта наука, изучающая превращения веществ, сопровождающиеся изменением их состава и строения, сразу захватила отца. Днями, а иногда и поздними вечерами просиживал в лаборатории. Органическая химия, занимающаяся структурой белков, нуклеиновых кислот и других сложных соединений, начала бурно развиваться и у нас в стране. Для отца это было увлекательно и перспективно, ему прочили научную карьеру.

В университете в то время на химическом факультете работал папин однофамилец — Энгельгардт Владимир Александрович, ставший впоследствии знаменитым академиком, основоположником молекулярной биологии. Он был лет на восемь старше отца, но уже доктор наук, профессор. По работе они не контактировали, но однажды Владимир Александрович стал выяснять у отца, не родственники ли. Оказалось, нет. Владимир Александрович принадлежал к немецкой ветви Энгельгардтов, папа — к польской.

Из Германии в университет на имя Энгельгардта прислали толстый каталог химической посуды и приборов. На немецком языке. Так как не были указаны инициалы, каталог принесли папе. Он понял, что не по адресу, и понес книгу Владимиру Александровичу. Тот, посмотрев на папин халат весь в маминых штопках, на парусиновые туфли, тоже заштопанные, галантно воскликнул: «Коллега, я дарю его вам!» Папа, конечно, стал отказываться от столь дорогого подарка, но профессор настаивал. Этот каталог жил у нас до самой войны, и мне разрешали его листать, когда я хорошо себя вела и когда были чисто вымыты руки.

Маму в мае тридцать второго, после окончания, назначают участковым врачом на станцию Юдино. Это недалеко от Казани, но все равно ей приходится вставать в пять утра и ехать до вокзала, а потом на местном паровичке. Мама выматывается до основания, а мне нет еще и года. Мной занимаются няньки и отец. Папа говорит, что так долго продолжаться не может и надо идти в горздрав и просить какую-то другую работу. И о, счастье! Маме предлагают ординатуру в Шамовской клинике, которую когда-то построил богатый купец Шамов. Она на горе, в Суконной слободе. Одна из лучших в городе клиник, и руководит ею Абубакир Гиреевич Терегулов. Хотя денег платят совсем копейки — меньше, чем в Юдино, мама со всем прилежанием окунается в новое дело, а его много: врачи в то время не только ведут больных, но и сами делают клинические анализы. Мама снова приходит поздно, но хоть не так рано встает и не так сильно устает.

Все идет, как нынче говорят, путем, все неплохо, но… Всегда возникают проклятые «но». В Пассаже, в одном с нами коридоре, живет бывшая лавочница с сыном. Толстая неопрятная тетка с неизменной папиросой в зубах. Она ненавидит маму за то, что та — еврейка, комсомолка и врач, а на меня шипит, как змея, когда видит в коридоре: «У!., жидовское отродье…»

На кухне старается как-то обидно уколоть, а когда случается то, о чем сейчас расскажу, заявляет, что мама — убийца.

Уже говорила: в комнате напротив живет пара — Людмила Павловна и Алексей Иванович. Меня они привечают. И вот однажды вижу, как дверь в их комнату распахнута, а Людмила Павловна, очень бледная, с закрытыми глазами и свесившейся рукой, откинулась на спинку кресла. Алексей Иванович бегает около нее, как безумный. По комнате расхаживают три дяденьки в военной форме. Произносится слово «отравилась». Мама выбегает из нашего «пенала», хватает меня за руку и уводит, еще и подшлепнув, а я ничего не могу понять. Вечером они с папой тихо разговаривают, и я узнаю, что к Людмиле Павловне ходили какие-то люди, раскрыта какая-то организация, и Людмила Павловна покончила с собой.

Бывшая лавочница во всеуслышание на кухне заявляет, что это — жидовские штучки, что отравила ее Женька Энгельгардт. Алексей Иванович, встретив маму в коридоре, говорит: «Вы убили мою жену, теперь я убью вашего ребенка». Мама пытается что-то объяснить, но понимает: все бесполезно. Вперив в пространство безумный взгляд, он и слышать ничего не хочет. Как врач, мама понимает: свое намерение исполнит. Она идет к следователю, и тот, внимательно выслушав, советует: «Немедленно, немедленно уезжайте! Бросайте все и уезжайте». В несколько дней собравшись, бросив любимую работу, уезжаем. Уезжаем в Комсомольск-на-Амуре, где идет огромная стройка и где нужны специалисты, но предварительно решаем заехать в Бобруйск, в Белоруссию, к маминой старшей сестре тете Цыле, с которой обо всем случившемся надо посоветоваться.

* * *

«Только через мой труп, только через мой труп», — говорит тетя Цыля и очень сердится на маму, когда та пытается возражать. Дело в том, что родители потому решили податься в Комсомольск-на-Амуре, что город строится, и специалисты нужны. Но тетя Цыля и дядя Юда, ее муж, считают, что забираться в такую глушь незачем, можно прекрасно устроиться в Бобруйске.

Бобруйск — районный город Могилевской области, стоит на реке Березине. Есть старая крепость, построенная еще во времена нашествия Наполеона. Город тоже расстраивается, в частности построен военный завод, производящий спирт для авиационной промышленности. Завод называется гидролизным, а гидролиз — это обменная реакция между веществом и водой. Гидролизная промышленность, начинающая развиваться в стране только-только, основывается на химической переработке растительных материалов. Из непищевого сырья — отходов лесозаготовок, лесопиления и деревообработки — вырабатывается этиловый спирт, который пить нельзя — отравишься, а в промышленности на него спрос большой. Директор завода Вайнер — хороший знакомый дяди Юды, и папа вместе с дядей, который работает заместителем директора мебельной фабрики, топают на завод. Когда Вайнер узнает, что папа — выпускник Казанского университета, сразу дает добро. На следующий же день отец уже на работе: старший сменный инженер с весьма и весьма приличным окладом.

Для мамы тоже быстро находится место: в Бобруйске дислоцируется окружной военный госпиталь, и когда узнают, что окончила медицинский факультет Казанского университета и ординатуру, берут начальником командирского отделения. В те годы офицеры назывались командирами и носили не погоны, а петлички с кубарями и шпалами. Причем мамина хромота не останавливает, но тогда она еще ходила без палочки. Деньги платят тоже хорошие.

Помогает дядя Юда и в обустройстве: от завода дают две большие комнаты, и прямо с фабрики он привозит кровати, кушетку, шкаф, два стола, этажерку и стулья. Конечно, за наши деньги. Но в те времена и за деньги мебель достать было трудно. А тут: живи — не хочу!.. Комнаты — в заводском поселке, в коттедже, где обитают итээровцы. С точки зрения сегодняшней это никакие не коттеджи, а одноэтажные бараки, крытые черепицей. Вода — в колонке на улице, удобства — тоже. Но все равно очень хорошо, потому что квартира светлая, просторная, есть где побегать, а на кухне — еще только одна семья. Сосед — главный электрик завода Николай Николаевич. При нем домработница Сима. Николаю Николаевичу лет пятьдесят. Жена умерла, а дочка Аля учится в далеком Ленинграде. Когда папа работает в вечернюю смену, я остаюсь одна и «скребусь» к соседям. Николай Николаевич как раз приходит домой, и Сима подает обед. Если что-то вкусное и мне предлагают, я соблазняюсь.

Старый Бобруйск, где живет тетя Цыля, весь одноэтажный, но очень зеленый. Среди населения, наверно, процентов пятьдесят — евреи. Тетя Цыля с семьей, хотя и живет в самом центре, на Социалистической улице, дом ее, то есть дом тети Хаси, где Мадорские снимают две комнаты, стоит в глубине большого двора. Здесь еще три дома и двухэтажное общежитие бывшего хедера — еврейской школы для мальчиков, в которой обучают основам иудаизма. Теперь, в тридцать шестом, хедера нет, а есть просто еврейская школа. Зимой, когда рано зажигают свет, а занавесок на окнах в общежитии нет, я люблю заглядывать в окна: что там делают мальчишки…

Удобства и вода — на улице, и мыться по-настоящему все ходят либо в баню с тазиками, либо, как мы с мамой и папой, в душ завода или госпиталя.

Переездом в Бобруйск очень довольна: обрела брата и сестру — детей тети Цыли. Яша на одиннадцать лет старше, еще учится в школе, в девятом классе; Сарра старше на семь лет и тоже еще школьница. Мне, малявке, они кажутся взрослыми, и я липну к ним, потому как на день меня оставляют у тети Цыли: садика нет. У Яши товарищ — Сема Геллер. Они возятся со мной, катают на санках, привязывают к ботинкам маленькие конечки. Сарра — барышня, и у нее уже есть ухажеры, но и за сестрой я умудряюсь увязываться.

Очень люблю Цыленьку и с удовольствием с ней остаюсь. Никогда она не сердится, не ругает, не ворчит, а учит, все про хозяйство объясняет. Когда веду себя совсем примерно, а она очень устала, садимся около истопленной печки, и она разрешает распустить огромный валик своих прекрасных волос. Длиной волосы почти до колен. Они волнистые и очень густые. Я расчесываю, расчесываю и делаю замысловатые прически.

Однажды, вдоволь нагулявшись по лужам и промочив ботики, сую их в только что истопленную печку. Ботики, конечно же, обгорают, и когда начинает вонять резиной, мы вытаскиваем абсолютно испорченную вещь. Реву в три ручья: знаю, мама будет ругать. Ботики трудно достать. Потом, одевшись, бежим с Цыленькой в госпиталь — подлизнуться, смягчить мамин гнев.

Вскоре после переезда мне исполняется пять лет, и взрослые отмечают это событие. Тетя Цыля готовит кугель, фаршированную рыбу и цимес. Взрослые, в том числе брат с сестрой, пьют вкусную наливку, а мне дают покупного лимонада, который — тьфу!.. — сплошная гадость. Подвыпив, взрослые затевают разговор, и дядя Юда, приложив два пальца ко лбу, произносит: «Цвей фингер, цвей фингер…» То есть «два пальца, два пальца», что значит «узколобый». Это он говорит о Сталине. Папа шикает на него, но Мадорский уже разошелся, и его не унять. Папа тоже такого же мнения об «отце народов», но он очень осторожен: на дворе канун тридцать седьмого года.

Многие сейчас с симпатией относятся к Сталину, открыто негодуя, когда об этом человеке говорят худо. Очень хотят, чтобы и в нашей политике сейчас появилась подобная фигура. Думаю, эти люди просто не понимают, о чем мечтают. Отсутствие порядка в стране довело многих до такого желания.

Считаю, Сталин — сатана, обладавший сатанинской силой воли и необыкновенной хитростью. Это — дьявол, который сумел подчинить себе и запугать огромные массы людей. Ленин, к счастью, не обладал таким «талантом». Мы жили в наглухо закрытом государстве, в котором негодяйство Сталина было не так легко различить. Это удавалось немногим. А некоторые — даже умные, порядочные — верили в то, что он говорил своим тихим, вкрадчивым голосом. Причем верили не только у нас в стране, но и за рубежом. Многим казалось: то, что он делает, создает чувство локтя, содружество, которого на самом-то деле не было. Это был призрак, агитка. Все рассыпалось, распалось, как только люди дали себе труд задуматься. А за границей просто ничего толком о нас не знали.

До начала тридцатых годов Сталин не позволял себе таких изощренных издевательств, такого разбоя, какой начался потом. Страной правил сумасшедший негодяй, который в централизованном порядке распространял свое негодяйство. Люди боялись разговаривать, но все-таки не могли обойтись без общения. Взять хотя бы отношения отца и Ивана Павловича Иванова, главного инженера завода, на котором отец работал. Папа был беспартийным, но прекрасным знатоком дела. Иван Павлович ценил его, но знал, что отец — «инакомыслящий», то есть мыслящий, а не бездумно повторяющий лозунги, которые каждый день вбрасывала партия. И Иван Павлович был очень осторожен с отцом: дружбу они не водили.

Был ли виноват в творившемся только Сталин? Думаю нет. Виноваты были, конечно же, и его сатрапы, его помощнички, его, так сказать, коллеги. Но!.. Если правда то, что свита делает короля, то правда и то, что погоду в доме делает хозяин. Главным виновником, главным злодеем был, конечно же, Иосиф Виссарионович. Он и только он — что бы ни кричали сейчас его апологеты.

Не знавшие страха — да не познают его… Не дай Бог нынешнему поколению испытать ужас ночных «марусь», что увозили на заклание безвинных людей, оставляя сиротами их ребятишек. Никакой голод, никакие нехватки не могут идти с этим в сравнение. А потому — будь проклят тот, кто творил эти бесчинства.

А «черный ворон» почти каждую ночь приезжал за кем-нибудь, и я помню, как, просыпаясь, слышала тревожный шепот родителей: перед каким домом остановилась машина. Однажды она остановилась перед домом директора Вайнера. Забрали его, жену и двух девочек. Маленькую пятилетнюю Светку сдали в детдом.

Однако жизнь текла, продолжалась. Открыли заводской детский садик, и меня туда определили. Садик по тем временам хороший, обустроенный, но детки были разные. Однажды во время дневного сна Поля и Леня Голубевы начали показывать, что делают их отец и мать ночью: Ленька лег на Польку, оголяя себе и сестре письки. Я, конечно же, выложила все это вечером дома. Наутро, опоздав на работу, мама устроила грандиозный скандал заведующей.

Гулять нас водят на русское кладбище: оно находится рядом с нашим домом — через железнодорожный переезд. Иногда до пяти раз в день играет оркестр: несут очередного покойника. Между изгородью кладбища и началом захоронений — большая поляна. Вот на ней мы и резвимся. На ней и сфотографировал нас собкор местной газеты. Все в испанках мы орем: «Спасибо великому Сталину за наше счастливое детство!»

Однажды мимо поляны проводят трех батюшек из церкви. Одного из них я знаю: он разговаривал со мной, когда, как-то потихоньку ото всех отделившись, забрела в храм. Ведут батюшек дяденьки в форме, причем наганы держат вынутыми из кобуры.

Год тридцать девятый запоминается тем, что иду в школу, которая располагается в «наполеоновской» крепости. Учусь легко, потому как еще в пять лет по газете «Известия» отец выучил читать. Газету эту выписываю до сих пор. А писать и «делать арифметику» обучила настоящая учительница — Степанида Петровна. Она занималась с неграмотными взрослыми. Мне покупают — еще до школы — тетрадки в косую линейку и в клеточку, и я прилежно пишу восемьдесят шестым перышком. Иногда, правда, случаются кляксы — пишу ведь чернилами, но в основном вполне прилично. Так что в первом классе во время уроков сижу не за партой, а под ней: раскрашиваю цветными карандашами картинки в букваре. Мне неинтересно то, что делают «неграмотные».

В тридцать девятом, когда «освобождают» Западную Украину и Западную Белоруссию, папу забирают в армию, в химическую часть, которая стоит в Барановичах. Чин у него капитанский: одна шпала на петличках. Войны, конечно, никакой нет: просто Советский Союз прихватил восточные польские земли. Правда, иногда постреливают из-за угла, и мы с мамой очень боимся за отца.

Бобруйск — провинциальный, местечковый город, хоть и западный, и маме с папой после университетской, многоинститутской Казани он кажется «дырой», но материально живем по тем временам хорошо. Папу тянет в науку, а потому, когда главного инженера завода Ивана Павловича Иванова переводят на такой же завод в Саратов — строительство завода только-только окончено, — и он приглашает папу заведовать химлабораторией, отец с радостью соглашается. В феврале сорок первого отец, живя пока один, уже работает на этом заводе. Мы остаемся в Бобруйске, а в воздухе пахнет грозой. Комиссар госпиталя прямо говорит маме: «Женя, уезжайте, уезжайте как можно скорее». Мама же, как назло, слегла: у нее так разболелась нога, что встать с постели не может. Тогда впервые берет в руки палку, с которой не расстается уже до конца жизни. Комиссар присылает красноармейцев, и они запаковывают вещи в ящики и тюки. Даже мебель отправляют «малой скоростью». На дворе стоит апрель сорок первого года.

Сороковые

Саратов — университетский город, и первое, куда мчимся, — университет. Папа очень надеется, что ему удастся по-настоящему заняться наукой. Меня собираются в будущем тоже учить в университете. Отец просит маму не спешить с работой, подлечить ногу, оглядеться. Ему дают в заводском поселке — на окраине Саратова — комнату с большой верандой на втором этаже двухэтажного дома, а через несколько месяцев, как достроят дом, обещают отдельную квартиру.

Перед отъездом из Бобруйска меня аттестовывают по всем предметам за второй класс и даже заранее выдают похвальную грамоту. И в пионеры принимают. Хотя можно гулять и никуда не ходить, я прошу определить в школу и прилежно оканчиваю год вместе со всеми — двадцатого мая. Но друзей и подружек в школе пока нет, зато очень подружилась с Колей Свищевым, отец которого Николай Николаевич — завпроизводством завода, мать — знаменитая спортсменка. На завод приехали из Ленинграда.

Дни летят один за другим. Надежда Степановна Свищева выдумывает всякие интересные походы и водит гулять далеко-далеко от поселка. Первое мая все встречают у Ивановых: они живут — тоже временно — в нашем доме, но у них — отдельная квартира. Первого мая сорок первого впервые в жизни пробую водку: убегавшись, хватаю со стола стакан с водой, а в нем оказывается водяра. Глотнув побольше, ору благим матом.

Приблизительно в то же время случается еще одно поразившее событие. Мама посылает в лавку за керосином — готовим на керосинке. У лавки лежит огромный буро-синий дядька в расстегнутых штанах с вывернутым наружу «хозяйством». Вокруг стоят и глазеют. Глазею и я. Сказали — еще дышит. Тогда впервые вижу умирающего и мужские гениталии.

Как и все люди в Союзе, ничего худого в ночь на двадцать второе июня не предвидим. Газета «Известия», которую продолжаем читать, уже полтора года пишет о встречах наших и германских вождей, но почему-то их вдруг перестают называть фашистами. У нас еще нет радио, и мы ничего не знаем, когда прибегает Свищева и зовет всех к главному: у них — приемник. Должны передавать срочное сообщение. Все сгрудились у приемника, пропустив нас с Колей вперед. Медленно Молотов говорит, что Гитлер напал на Советский Союз, и надо собрать все силы, чтобы противостоять врагу. Почему-то только я начинаю плакать навзрыд и что-то причитать. Меня успокаивают. Несмотря на воскресенье, мужчины тут же идут на завод.

Двадцать третьего утром маме приносят повестку с требованием явиться в военкомат. Я плачу, уцепившись за ее руку. Мама берет меня с собой. Военком, к которому входим в кабинет, посмотрев на мамину палку, резко говорит: «Бросьте палку! Пройдитесь!» Увидев, что мама действительно хромает, заявляет, что должна ждать повестку на работу в местный госпиталь.

Папа, как и все мужчины, почти перестает приходить домой. Спят урывками — каждый на своем рабочем месте. Мама ждет со дня на день вызова в госпиталь, но его почему-то нет. Она беспрестанно плачет и вздыхает: ничего нет от тети Цыли и Сарры, оставшихся в Бобруйске, который уже двадцать шестого июня занят немцами. Дядя Юда еще до войны послан в Брест на строительство подземных аэродромов. Яша второй год учится в Ленинграде. В конце августа до Саратова начинают долетать немецкие самолеты, но бомбежек пока нет. В те дни, гуляя во дворе, вдруг вижу Сарру и Цыленьку. Вначале не узнаю их: так они черны и согнуты. Платья грязные. Они держат каждая по узелочку. Их лица даже не могут выразить радости свидания: очень измучены.

Я с криком бросаюсь к ним и веду домой. Чуть придя в себя и поев, рассказывают, как под проливным пулеметным дождем шли пешком двести километров до Рогачева. Немцы летали на бреющем полете и стреляли, стреляли, стреляли…

Наше личное горе начинается в сентябре сорок первого года. Я уже хожу в школу. Сарру в десятый класс не приняли: нет документов об окончании девятого класса. Сказали, что достаточно взрослая и может идти работать. Пятого сентября, придя в час дня домой, застаю всех в слезах: папа лежит на моей кушетке. У него черное лицо и красные глаза. Когда спрашиваю, что случилось, мама говорит: папу уволили с завода, отобрали пропуск и высылают куда-то в Сибирь. Мы можем не ехать, но… Я ничего не могу понять. За что? Почему? Мама объясняет: потому что у папы в паспорте в графе «национальность» написано «немец». Высылают всех немцев.

Вспоминаю, как еще в Казани, в тридцать шестом, ему вписали эту национальность в паспорт, потому что у него немецкая фамилия — Энгельгардт. И не захотели исправлять, потому что у нас — «полный интернационал»… Теперь за этот «полный интернационал» он должен расплачиваться. Отец объясняет, что мы можем не ехать, но где будем жить? Из заводского ведомственного дома нас тут же выселят. И потом война… Что будет с нами? Решаем держаться все вместе и готовиться к отъезду. Когда он будет — никто не знает.

Машина приходит девятого сентября утром. Нас грузят, разрешив взять только по тридцать килограммов на человека. Все оставшиеся вещи и мебель отдаем Свищевым. Предстоит путь в никуда, в полную неизвестность…

* * *

Поезд идет на восток. Это отмечают мужчины по карте, которую кто-то прихватил. Едем в телячьих вагонах, предназначенных для перевозки скота. На полу толстым слоем лежит сено. Нас не запирают на замок. Двери все время раздвинуты: иначе нечем дышать. Но когда останавливаемся, у двери тотчас появляется красноармеец с винтовкой. Выходить никому не разрешено. Останавливаемся часто и стоим подолгу. Если станция приличная — не полустанок, к дверям местные жители подносят хлеб, помидоры, вареную картошку, молоко. Деньги пока еще есть, так как всем на работе выдали расчет. Самое страшное — умывание и оправка. Оправляемся только в пути через открытую дверь: человек снимает штаны и его держат за руки. Днем конвоир приносит два ведра воды. Она Бог знает какая, поэтому у многих начался понос. О стыде давно забыли.

На одной из станций папа и Юнеман, с которыми мы «гнездимся», просят охранника разрешить набрать в ведро кипяток. Он разрешает, но кипяток течет медленно, а поезд, как назло, начинает трогаться. Ударами приклада конвоир гонит папу и дядю Сашу в вагон. Паспорта у всех взрослых отобрали, но начальство, видно, боится побегов.

Становится все холоднее. На детей напялили все, что возможно. А двадцать пятого сентября — на шестнадцатый день пути — просыпаемся от жуткого холода: из приоткрытой двери видно, как идет снег.

Нас выгружают на станции Кокчетав, велят делать шалаши из щитов, предназначенных для защиты путей от заносов, жечь костры из собранных палок и валяющихся дров. Конечно, это не согревает. Кто-то пытается вскипятить чайник, но ничего не получается, поэтому, когда в ведре приносят какую-то горячую бурдомагу, все счастливы.

Старший из охраны говорит, что за нами прибудет «транспорт», то есть быки, запряженные в телеги, и нас повезут к месту жительства. Этот «транспорт» приходит только на третий день. Все простужены, дети горят от температуры, но кого это может волновать? Нам и Юнеманам говорят, что поедем в поселок Айдабул: там спиртзавод, и труд папы и Юнемана может пригодиться. Ехать нужно девяносто километров — три дня. Быки больше тридцати в день не делают.

В дороге два раза останавливаемся на ночевку в русских селах. Видимо, с хозяевами есть договоренность, так как печи истоплены и дают кипяток. А еще дают хлеб и вяленую рыбу. Купить у местных уже ничего не можем: деньги кончились.

Айдабул — поселок, где находится спиртзавод, встречает разъезженной грязью и зданием почты — оно располагается на краю поселка. Здание двухэтажное, деревянное: внизу — почта, наверху живут люди. Нас ведут наверх, и мы проходим через комнату, в которой в углу сгрудились трое ребятишек: две девочки и мальчик. Ребята не похожи на русских. Взрослых никого нет. Вечером приходит женщина и представляется: пани Мария Басевич. Она похожа на еврейку. Пани Мария рассказывает, как попала в Айдабул. В тридцать девятом, когда наши войска вошли в Польшу, мужа — поляка — расстреляли в ближайшем лесу, а ее и детей привезли сюда, в Айдабул. Почему, за что это сделали, никто не объяснил и не объясняет. Сначала не давали работу, и они совсем оголодали. Теперь, слава Богу, работает посудомойкой в столовой завода. До войны, когда оставалось много объедков, было лучше. Теперь оставляют мало, а на зарплату можно купить самую малость. Огорода нет — не дают землю. За почтой высаживает грядку, но и посаженное кто-то ворует.

Пани Мария худа до последней степени, а у детишек личики светятся. Старшего мальчика нужно бы отправить в школу, но не в чем. Она вопрошающе смотрит на маму с папой: за что?.. Почему?..

Слово «поляк» впервые услыхала году в тридцать шестом, когда мама говорила отцу: «Ну какой же ты немец. Пойди, добейся, исправь ошибку. Ты — русский человек.

Или уж, наконец, поляк — отец-то твой был поляком». Я, конечно, не понимаю, зачем что-то нужно исправлять, и чем русский, поляк и немец отличаются друг от друга.

Слова «Польша», «поляки» снова возникают в моем сознании в тридцать девятом, когда в Бобруйск, где живем, хлынули из Варшавы и других оккупированных немцами земель Польши польские евреи. Но для бобручан все — поляки. В конце сентября в класс приходит новенькая — рыжеволосая, с веснушками, очень складная, с большими серо-голубыми глазами девочка. Зовут ее Ева Гутерман. Приводит ее мама — высокая, стройная, с гладко зачесанными темными волосами, стянутыми на затылке в тугой узел. Обе хорошо говорят по-русски, но акцент все-таки чувствуется. Еву сажают за парту рядом со мной, убрав противного Кольку Мордашова, озорника и безобразника. На Еве темно-синее бархатное платьице с белым воротником, на ногах пестрые — разноцветные — гольфы и ботинки на очень толстой рубчатой подошве. Таких в Бобруйске не носят.

После занятий веду девочку к нам: мне очень ее жаль. Дом, где они жили в Варшаве, разбомбили. Пришли немцы, и они, сев в поезд, приехали в Бобруйск. Потом Ева и ее мать так же, как появились, исчезают, и что с ними стало, куда делись — остается загадкой.

Теперь в Айдабуле происходит вторая встреча с поляками, и мне снова очень жаль пани Басевич и ее детей. Мне кажется, мы, наша страна, в чем-то перед ними виноваты.

В школе меня сажают за одну парту с полькой Броней Войтак. Броня, Бронечка становится моей подругой на всю жизнь. Эта дружба продолжается вот уже шестьдесят семь лет. У Брони два брата — Болек и Казик, а мама работает санитаркой в роддоме. Броня еще и сейчас хорошо говорит по-русски и поет русские песни сороковых годов.

Много позже, уже в Кокчетаве, появляется ухажер из поляков — Славка Князев, или Бобус, как зовут его дома. Он, как и я, учится в девятом классе, но только в мужской школе. Здоровый, мордастый парень, а родители — худенькие-прехуденькие. Всю еду скармливают Бобусу. А он — жрет. Они, конечно, не Князевы, а Князевские, но тогда, если появлялась возможность, все переделывались на русский лад.

Понимая, что тоже принадлежу к польскому племени, в семьдесят восьмом году, когда вдруг на имя мамы приходит телеграмма «Встречайте Шереметьево. Вашкевич из Польши», бросаюсь в аэропорт. Мчимся с мужем к указанному времени, и я, как «знающая» польский (учила в университете), бегаю от одной туристической польской группы к другой. Вашкевичем оказывается немолодой мужчина, и я узнаю в нем мальчика-поляка, что учился в Айдабуле двумя классами старше. Отец его, польский офицер, расстрелян, как потом оказалось, в Катыни, а Юзеф, став взрослым, захотел увидеть места детства и юности — полетел в Айдабул. Польская романтика… За двадцать минут до посадки в самолет он успевает рассказать, что в Щецине живет Бронечка Войтак, и она что-то знает о каких-то Энгельгардтах, которые живут сейчас в Щецине. Юзеф оставляет адрес Брони.

Боже! Как счастлива, получив от Брони письмо! Она пишет, что нашла в Щецине семью Энгельгардтов, которые приехали из Варшавы, и эта семья — семья папиного брата Бронислава. Она посылает их адрес. Так находятся самые близкие родственники со стороны отца: три брата — Бронек, Толек, Юрек и две сестры — Лена и Тамара. Дядя Бронислав присылает длинное обстоятельное письмо, написанное прекрасным русским языком. Немудрено: он ведь окончил русскую гимназию.

В семьдесят девятом с мужем впервые едем в Польшу. За месяц до нашего приезда дядя умирает, но тесная духовная связь с братьями и сестрами сразу устанавливается, особенно с сестрой Тамарой — родным, очень близким человеком.

Я отвлеклась. Вернусь в прошлое. Нам самим нечего есть: денег-то нет. Мама с отцом идут к старшему по переселенческим делам просить работу. Отца определяют погонщиком быков для поездок в лес за дровами — завод работает на дровах.

Насчет мамы молчат, хотя она уже узнала, что врача в айдабульской амбулатории нет. Есть только Матрена Ивановна Саватеева — фельдшерица, которая заведует местным роддомом. К ней-то мама и идет «на поклон». Матрена Ивановна говорит, что все будет зависеть от Маруськи, то есть Марии Степановны, заврайздравотделом, которая проститутка и вообще зараза. Но к ней надо ехать в Зеренду, в райцентр.

На грузовике, что везет в райцентр спирт, мама едет в Зеренду. Маруська оказывается накрашенной мясистой бабой. Имеет ли врачебный диплом, никто не знает, кроме тех, кто брал ее на работу. Она сразу учуяла в маме еврейку, хотя внешность матери не ярко выражена. Начав орать, что мама — «враг народа», жидовка и немецкая подстилка, а потому она не возьмет ее даже в санитарки, вдруг сникает, сбавляет тон и на вопрос мамы: «Ну что, мне уходить?» — велит маме определиться в амбулатории, которая располагается в маленьком домике на окраине Айдабула, недалеко от роддома. Мама понимает: принята. Радиус обслуживания — пятьдесят километров. Ближе никаких других врачей нет.

Отец ездит в лес за дровами тоже не более двух недель. В армию призывают всех оставшихся мужчин, а на заводе кто-то должен работать. Юнемана берут механиком к машинам, папу — заведовать химлабораторией. Работа знакома, но если на бобруйском и саратовском заводах спирт гнали из опилок, из древесины, то на айдабульском — из картошки и зерна. И того, и другого здесь, видимо, хватает. Причем, если древесный спирт пить нельзя — можно отравиться, айдабульский чист, как слеза, — ректификат. А посему его воруют — выносят в грелках, привязанных к животу или под рукой. Сослуживцы сразу же предлагают папе последовать их примеру, только отец никогда этого не делает. Для чисто медицинских целей спирт приносит мама в маленьком пузыречке.

Сарру берут на работу сразу: в ее в паспорте нет штампа «Разрешается жить только в поселке Айдабул», какой поставили в паспортах отца и матери, и есть комсомольский билет. Определяют счетоводом в контору завода, велят идти в клуб и включиться в самодеятельность.

Заводской поселок — довольно большой, дома — добротные, деревянные, одно- и двухэтажные. Но водопровода и канализации, конечно же, нет. Печи топим дровами. После устройства отца и мамы на работу дают квартиру — отдельную — в итээровском доме: две большие комнаты и кухню с огромной русской печкой, в которой Цыленька печет хлеб и готовит. Она — на хозяйстве, я после школы у нее на подхвате.

Продукты — картошку, муку, пшеницу — дают колхозы, которые мама обслуживает. Никаких карточек нет. Рынка тоже.

Жизнь как-то обустраивается. На заводе папе сколотили топчаны, так что спим уже не на полу; дали два стола и табуретки. Из марли сшили на окна занавески. Я пошла в школу, в третий класс. Учительница оказывается какой-то странной: я пишу без ошибок, а она правильное исправляет на неправильное и снижает отметки. Маме приходится вмешаться.

За стеной живет тетя Катя Авдеева, завхоз роддома. Чернявая и мужеподобная. Почти каждый день, к вечеру, раздаются стенания двух ее детей — Вани и Пани. Ванька — старший — плохо учится, уже дважды оставался на второй год, и тетя Катя нещадно его лупит. Он орет и причитает: «Мамань, не бейте, мамань, не бейте! Все равно анженером не буду…» Катя подбавляет жару. Панька, совсем белобрысая, жалобно подвывает.

Мне жалко Ванюшку: учеба и вправду ему не дается. Через много лет однажды он окликнет меня на улице в Кокчетаве: красивый, радостно улыбающийся. Позовет из кабины стоявшего грузовика.

Айдабул делится на две части огромным оврагом, по дну которого течет речка. Она вытекает из не очень большого озера, откуда завод берет воду. Наступает зима, все замерзло, и дети ходят съезжать на санках на дно оврага. У меня санок нет: кто-нибудь из ребят дает прокатиться. Чаще всего это делает казахский мальчик Мирамбек — красивый, лет десяти. Очень добрый. Он абсолютно чисто говорил по-русски. Казахов в поселке — несколько семей, хотя земля считается казахской. И очень часто поселковые мальчишки кричат Мирамбеку: «Калбит, калбит, говном набит, соломой подпоясан». Мирамбек заливался слезами и уходит. Слово «калбит» для казаха очень оскорбительно. Почему, за что травят доброго мальчишку? Национализм был и тогда, и остается. Он неистребим.

Около домов, где живем, добротные сарайчики. Нам советуют купить и откармливать бардой поросенка. Барда — отходы от производства спирта. Бардой кормят весь скот. Бардовоз привозит ее за копейки.

Мама лечит всех — и начальников, и простой люд. Директор завода Василий Иванович Крутов — уже пожилой человек и туберкулезник. Какие-то серьезные болячки и у его жены. Мама часто ходит к ним в дом, а их сын Комка — рыжеволосый Коммунар — почему-то не учится и не работает. Отирается все время в клубе и уже выпивает. Он начинает ухаживать за нашей Саррой. Мы очень боимся.

Газеты в Айдабуле, конечно же, не продаются. На завод приходят с полумесячным опозданием. Но радио на заводе иногда говорит, и папа однажды слышит, что в городе Бугуруслане создано бюро по розыску пропавших родственников. Тут же отсылаем письмо: ведь о дяде Юде, Яше, о средней маминой сестре Юле и ее семье ничего неизвестно. Через месяц или два — уже весной сорок второго — приходит ответ, что военная академия, где учится Яша, эвакуирована в Йошкар-Олу. Сообщают адрес. О дяде Юде ничего не знаем, а Шкляры воюют: дядя Сеня политруком, тетя Юля — военфельдшером. Указаны номера их воинских частей. Тогда же папа пишет первое письмо Сталину. Он пишет об ошибке с его национальностью.

Ответы от родных приходят, наверно, через месяц, и Цыленька начинает собираться в Коканд, где находится тринадцатилетняя Вава, Виктория, дочь тети Юли и дяди Семена. Она живет со знакомыми, с которыми дядя Сеня отправил ее на пароходе из Одессы. Цыле разрешают поехать, так как клейма в ее паспорте тоже нет, а Вава — дочь командиров Красной Армии.

Поездка Цыли оказывается трудной, однако целыми и невредимыми в начале лета они с Вавой возвращаются в Айдабул. Нас становится шестеро.

Яша откликается довольно быстро. Пишет, что кончает академию и в Йошкар-Оле встретил бобручан. Собирается жениться на девушке Мусе.

Про дядю Юду ничего не знаем до самого освобождения Бобруйска. Потом оказывается, что двадцать шестого июня, в день взятия немцами города, он вернулся со строительства брестских аэродромов. Их квартира в доме тети Хаси уже была разграблена, а в одежде Цыленьки щеголяла Иваниха, что жила «на задах» с сыном-пьяницей. Пока дядя Юда собирал какие-то оставшиеся вещи, чтобы двинуться дальше, на восток, Иваниха привела проезжавших мимо на мотоцикле немцев. Со словами «юде», «юде» указала на дом, и немцы тут же, на крыльце, расстреляли моего дядьку за одно-единственное слово, означающее национальность. Это опять к вопросу о «дружбе народов», о которой всегда орали в нашей стране и которой, конечно же, никогда не было.

Сейчас в российских городах часто убивают людей неславянской внешности. Когда-то такое было ЧП национального масштаба. Теперь все притерпелись. Как показывает наш опыт и опыт других стран, причина — шовинизм верхов и национализм низов.

У правящего класса популярна идеологема: нация должна пробудиться и встать с колен. Ничего дурного в этом нет, но подобная политика требует предельной технологичности и аккуратности, а преувеличение национальных достоинств ведет к запусканию механизма национализма и ксенофобии. И все это — неизжитый имперский комплекс. Комплексы в правящих кругах, конечно же, были и остались. И чиновничество, и депутаты не видят в этом ничего страшного: «дети резвятся»… А ведь этнический радикализм в любой момент может направить свою агрессию не только против внешнего «врага», но и устоев самого государства.

Почему национальная проблема обострилась именно сейчас? Да потому что распалась империя, проиграли в «холодной войне», усилился шовинизм правящей элиты.

Что может спасти от заразы? Только воспитание в духе толерантности, начиная с детского сада. И понимание того, что, если делаешь плохо «черненькому», тебе, «беленькому», тоже достанется: убьют, сожгут, изувечат.

Еще в начале девятнадцатого века Александр Сергеевич писал:

Не то беда, что ты поляк:

Костюшко — лях, Мицкевич — лях!

Пожалуй, будь себе татарин,

И тут не вижу я стыда;

Будь жид — и это не беда…

В сорок третьем Яша заканчивает академию, и хотя просится на фронт, его направляют военпредом на Казанский авиационный завод. Он присылает вызов Цыле и Сарре, и мы решаем, что они должны немедленно выбираться из Айдабула — пока и им в паспорта не поставили соответствующий штамп. Весной сорок третьего они уезжают.

Дядю Сашу Юнемана забирают в трудармию, папу — нет. Почему так — никто не знает. Но они, Юнеманы, начинают злиться на нас, как будто мы в чем-то виноваты. Дружеские отношения разлаживаются. Позже Елена, жена Юнемана, уезжает в Подмосковье, где дядя Саша работает механиком на шахте.

Зато хорошие отношения складываются с Крессами и Страдами. Крессы живут в доме напротив. В Айдабуле они — с довоенных времен. Кресс — завпроизводством на заводе, Надежда Филипповнадома. Их сын Владик, старше меня на два года, мальчишка добрый, отзывчивый. Учит правильно ходить на лыжах, а сам, распахнув тонкий плащик, накинутый на куртку, мчится по ветру без палок — как птица. Однажды весной с ним случается беда: случайно на охоте убивает лебедя. Я застаю его в сенях горько плачущим.

Альберт Мартынович Страд — главный бухгалтер завода. Огромный мужчина в рыжей дохе. Они с женой и детьми живут в Айдабуле тоже с довоенного времени. Лидия Казимировна не работает. Два их сына — Сева и Юра — воюют. Лидия Казимировна — очень остроумная женщина. Папа говорит: «Эта полька — из бывших…» То есть из настоящей интеллигенции.

Спирт нужен всем, и однажды в Айдабуле приземляется самолет. По нынешним временам — самолетик. В нем двое: летчик и штурман. Прилетели из Таинчи — станции, что находится в ста километрах от Айдабула. Прилетели за спиртом, но прием, им оказанный, настолько нравится, что самолет их «ломается», и они оседают в Айдабуле на две недели. Потом прилетают «починяльщики» и тоже остаются на неделю. Половина летчиков живет у нас, половина — у Страдов. Мы как раз только что закололи поросенка Ваську, который, конечно же, весь уходит на прокорм постояльцев. Цыля счастлива: ей кажется, что кто-нибудь вот так же кормит Яшу. Каждый вечер летчики, получившие сто литров спирта, упиваются вусмерть и все «чинят» и «чинят» свой самолет.

Летом, пока живем в Айдабуле, мама всегда берет меня с собой в поездки по деревням — ассистировать. У меня это ловко получается. Особенно часты случаи отравления деревенских ребятишек беленой: ее корень очень сладкий, но ядовитый. Ребята наедаются, теряют разум, движения становятся похожими на движения пауков в банке. Лица — красные, отекшие. В таких случаях нужно немедленно промывать желудок. Берем с собой толстый зонд, воронку и марганцовку. На месте наводим литров пять марганца, и мама ловко засовывает ребятенку в рот зонд. Начинается процедура. Ребятенка рвет, но к концу промывания он приходит в себя и мирно засыпает. Родным наказываем, чтобы назавтра провели воспитательную беседу: нельзя есть черт-те что, хотя сладкого очень хочется.

Однажды, поздно задержавшись после такого промывания, выезжаем домой часов в одиннадцать: совсем уж стемнело. Дома остались Вава и отец. Будут беспокоиться, и мы трогаемся в путь. В кромешной тьме едем по хорошо наезженной степной дороге. Мама управляет лошадью и вдруг, жалобно заржав, лошадь становится на дыбы, чуть не вывернув нас из кошевки. Потом резко несет куда-то в сторону уже без всякой дороги. Четыре желто-зеленые светящиеся точки сопровождают долго. Понимаем: волки. В этих местах они — лютые. Если лошадь не спасет — задерут. Без всякого подхлестывания лошадь несет что есть сил. Через какое-то время точки перестают светиться, и лошадь, тяжело дыша, сбавляет бег. Мы спасены. Вскоре лошадка переходит на шаг и везет нас, уже неизвестно куда. Когда начинает светать, видим: едем просто по степи. Дав полную свободу спасительнице, обе плачем и благодарим Сильву — так зовут лошадь. Теперь она сама найдет какую-нибудь дорогу.

Весной сорок четвертого маму вызывают в Зеренду — районный центр — и говорят: такие специалисты, как вы, нужны в Кокчетаве, который стал областным центром. Но папу не отпускают, заявив, что он нужен на заводе. Проходит долгих семь месяцев, пока семья воссоединяется.

Летом сорок третьего, еще в Айдабуле, меня укладывает на обе лопатки жесточайший брюшной тиф. Не то чтобы он гулял по округе, но очаги все время возникали, и мама ездила к больным. Меня она и «наградила», хотя считается, что микробы заболевания передаются только через еду и воду. Но, слава Богу, больше никто в семье не заболел. Я лежу дома, потому что больницы нет: есть амбулатория и роддом. Конечно, соблюдаются предосторожности. Я — в бессознательном состоянии — пребываю тринадцать дней и, когда уже кажется, что все кончено, мне — хана, из Кокчетава приезжает доктор Давидсон. Что со мной делает, не знаю, но наступает кризис, температура падает, прихожу в себя. Доктор уезжает, и выхаживает меня Цыленька, моя любимая Цыленька, которая кормит какой-то «витаминизированной» манной кашей: где-то достали манку. Я капризничаю, потому что есть совершенно не хочется. В общей сложности — то лучше, то хуже — болею четыре месяца и приступаю к учебе только после Нового года.

Зиму сорок третьего — сорок четвертого как-то доживаем. Цыля с Саррой уезжают, а Вава, мама и я весной сорок четвертого переезжаем в Кокчетав. О маме уже знают в области.

Едем с ночевкой два дня на машине, что везет в город спирт. Комнату снимаем у Никитиных. Домик чистенький, с голубыми ставнями, но приходится проходить через хозяев. Это ужасно: Екатерина Васильевна, хозяйка, лежа на печи, считает, сколько раз прошли. Не по злобе считает, а просто так.

В кухне, через которую проходим, живут ее сын Юра — ему семнадцать и работает на механическом заводе, — и дочь Зоя, которой уже двадцать два, и она трудится в какой-то областной конторе. Юрка здорово выпивает и, отправляясь вечером на гулянку, засовывает за голенище сапога или валенка выточенный на заводе финский нож. Екатерина Васильевна очень боится, страдает и, когда возможно, прячет нож на печке, под собой. Вот тут начинается диалог:

— Мамочка, б… отдайте ножик!..

Не отдам, Юра.

— Мамочка, б… говорю, отдайте ножик!.. Все равно достану другой!..

Иногда Юрка приходит порезанный, но не вусмерть.

Хозяин, то есть муж Екатерины Васильевны, оружейных дел мастер, местный казак, умер задолго до войны. Старшие сыновья на фронте, а вот младший никому не хочет подчиняться. Но мать называет только мамочкой и на «Вы».

Я учусь в шестом классе, Вава — двумя классами старше. Она ходит с утра, в первую смену, я — с трех часов, в третью. Поэтому все заботы по топке плиты и приготовлению обеда лежат на мне.

Меню каждый день одно и то же: щи из квашеной капусты и тушеная картошка. Кусочек мяса или сала — когда что достанется. Это уж праздник…

В Кокчетаве по карточкам выдают черный хлеб: такого в Айдабуле не было. Выдают иногда и по пол кило повидла из больших бочек. Тоже блаженство.

Мои уроки — а их шесть — кончаются в девять вечера. Электричества нет и занимаемся при коптилке: пузырек с воткнутым через железку марлевым жгутом. Мальчишки, чтобы сорвать последний урок, гасят или вообще куда-то девают пузырь. Класс — во мраке, только луна в окошко светит, и тут начинается… Они щиплют, а иногда и бьют Нинку Денисенко, которая сидит рядом со мной. Как только раздается клич: «Бить Каштанку!», — я прикрываю ее собой, но меня оттаскивают и начинают расправляться с девчонкой. За что? Да, за то, что красивая и фигуристая и уже строит глазки. А в классе много переростков по пятнадцать и больше лет: кровь играет.

Судьба Нины складывается трагично. Она беременеет и рожает в четырнадцать лет. Парень, который сделал ей ребенка, предлагает идти за него замуж: ему восемнадцать. Но она не идет. Отец ее — большой областной начальник.

После рождения девочки семья от позора уезжает в Алма-Ату и уже много позже, в сорок пятом, моя мама встречает Нину у дверей алма-атинской гостиницы. Со слезами она бросается к маме и говорит, что родные ее обижают, но когда мама выясняет, в чем дело, оказывается, что стала проституткой. Ее выдали замуж, а она в первую же ночь сбежала.

По приезде в Кокчетав маму сразу назначают завгорполиклиникой и дают лошадь с кошевкой. Не парадокс ли? Сосланную, со штампом в паспорте о запрете выезжать за пределы города, ее назначают заведующей, от которой очень многое зависит. Местные власти, конечно же, не верят, что мама какой-то враг, но унизить, отобрать свободу — в порядке вещей. А ведь это проделывают с тысячами.

Мама работает с восьми утра до десяти вечера. Выходных нет. Слава Богу, хоть лошадь дали: завполиклиникой — только должность. На самом деле она целый день лечит больных, которых все прибавляется.

Отца отпускают из Айдабула через семь месяцев после нашего переезда. Ему одному очень плохо: приходит с работы в нетопленую квартиру, надо что-то приготовить поесть, ведь ни магазина, ни базара в поселке нет. Маму снабжали колхозы, которые обслуживала. Отец — без хозяйства и никому не нужен. Приезжает страшно исхудавшим.

На работу его берут в Северо-Казахстанскую гидрогеологическую станцию, или, как он ее называет, «хитростанцию», задача которой отыскивать в области источники питьевой воды, бурить скважины. Папа с помощницей делают анализы привозимой воды, дают разрешение на ее использование. Начальник станции, хоть и русский, но тоже сосланный, однако имеет право мотаться по всей области. С отцом быстро сходятся.

С Вавой живем не очень в ладах: она учится в первой смене, а потом допоздна гуляет с подружками. Считает, раз родители пропали без вести и она сирота, значит, обиженная и может ничего не делать. Я, моложе ее на три года, убираю, скоблю косарем пол, топлю плиту, готовлю обед. Даже Екатерина Васильевна, хозяйка, возмущается, но когда однажды папа, не вытерпев, делает Ваве замечание, она обзывает его «фрицем» и «фашистом». Мне становится так горько и обидно, что я хватаю кухонный нож и бросаюсь на нее. Папа — весь белый — нас разнимает.

После девятого класса мама решает отправить Ваву в Москву: там живут ее тетка и дядя со стороны отца. Но они не очень-то с ней «чирикаются»: выгоняют почти сразу, и она долго скитается, пока оканчивает десятый класс и поступает на заочное отделение полиграфического института. Ей дают общежитие.

Май сорок пятого, День Победы, встречаем с отцом вдвоем. Маму послали в Алма-Ату учиться на рентгенолога: после военного госпиталя в городе остался рентгеновский аппарат, а работать на нем некому. Вот тогда в Алма-Ате мама и встречает Нинку Денисенко.

В День Победы всех отпускают с работы, а я лежу с температурой под сорок: повторный дифтерит. И опять меня лечит доктор Давидсон. Под окно приходят радостные девчата, а папа мечется, ставя мне компрессы, сбивая температуру: антибиотиков-то нет.

Мама возвращается только в конце июня, и ей подбрасывают еще одну работу — рентген. За день приема пропускает по пятьдесят-семьдесят человек. Особенно болеют ингуши и чеченцы, которых пригнали в город и область в сорок четвертом. У них нет валенок и полушубков, без которых в бураны обойтись невозможно. У них нет теплого жилья, и они мрут как мухи. Всякий раз мама вечером, рассказывая, как прошел день, говорит: «Опять пять каверн». То есть еще пять человек заболели туберкулезом.

Зимой сорок пятого меняем квартиру: нам сдают комнату с отдельным ходом Рябовы. Это счастье: больше никто не будет считать, сколько раз прошли. Дом принадлежит Вале Рябовой, с которой Вава училась в одном классе. У Вали родители умерли, и она живет с опекунами — Марией Алексеевной и Михаилом Кузьмичом. Дядя Миша где-то работает, попивает и, несмотря на хромоту, погуливает. Мария Алексеевна его «ревнюет». Она подолгу жалуется на Жучку, которая не ест «шти», «своренные» ею, на мужа, но когда однажды, не выдержав ее визжания, отец вмешивается в драку, пытаясь их разнять, парочка наутро, воркуя друге другом, не смотрит в отцову сторону и не разговаривает с ним. Папа ворчит, отплевываясь: «Да чтоб я еще раз вступился!.. Тьфу!..»

Однажды, как-то глубокой ночью, раздается стук в дверь. Папа выходит. Перед ним — закутанная в платке по брови — маленькая казахская женщина. Она тяжело дышит и плачет, умоляя маму немедленно бежать к ней домой. Это Гульжиян Жумабаевна Ситгалиева, врач санчасти МГБ-МВД, у которой умирает пятилетний сын Маратик. У Маратика дифтерит, а Гульжиян, понадеясь на свои силы, запустила болезнь. Мама и сопровождающий ее отец прибегают, когда Маратик уж отходит. Сделать ничего невозможно. Они застают в доме страшную картину: в углу комнаты сидит отец Маратика, грызя ногти и бормоча что-то несвязное. В другом углу — тетка Айша. Она беззвучно плачет, а в кроватке спит крохотная Мадина. И среди всего этого — умирающий ребенок. На следующий день мама, отец и Гульжиян везут на розвальнях маленький гробик на далекое казахское кладбище. Гульжиян — как окаменелая. Судьба ее в тот момент очень тяжела: Мирамбек, муж, сошел с ума. Он возглавлял статистическое бюро области, а обком заставлял делать колоссальные приписки. Как мог сопротивлялся, но потом свихнулся: перестал ходить на работу и все считал, считал, считал… С ним нужно было что-то делать, как-то лечить, а психиатра не было. Не было и нужных лекарств. Тетка его Айша вела хозяйство, ухаживала за коровой, а еще был племянник Орынхан, мальчик-подросток, учившийся в казпедучилище, которого дома почему-то звали Кукуз, что значило — голубоглазый. У Кукуза, действительно, были голубые глаза, и он был очень красив.

С той памятной ночи Гульжиян и мама становятся подругами, и как только представляется возможность, тетя Гуля рекомендует маму и заставляет свое эмвэдэшное-эмгэбэшное начальство взять ее заместителем председателя медицинской аттестационной комиссии. Теперь мама решает, кому из сотрудников служить дальше, кому катиться из органов… Но суть не меняется: мама все равно остается сосланной.

Судьба становится милостивой к Гульжиян: ее избирают депутатом Верховного Совета Казахстана, и она по нескольку раз в год ездит на сессии в Алма-Ату. Вновь встречается с первой любовью — Апьдигеном, который работает в уголовном розыске. Раньше, во время учебы в институтах, они очень дружили, но потом, как это часто бывает, поссорились. И вот теперь, когда оба вдовцы, вновь вспыхивают чувства. Дочь Апьдигена — уже восемнадцатилетняя — живет у родственников. Апьдиген переводится из столицы в Кокчетав. С папой они становятся друзьями.

В управлении МГБ-МВД есть еще один человек, который сочувствует нам, — майор Виноградов. Мама лечит его семью. Он все время говорит: «Это долго продолжаться не может, но чтобы я смог помочь Инне выехать на учебу, нужна золотая медаль. Она должна учиться так, чтобы быть лучшей в области, чтобы этим сволочам — кого имеет в виду, не знаю — некуда было деваться». И я учусь.

Где-то году в сорок седьмом мы с отцом начинаем вести «философские» разговоры, то есть он старается объяснить мне все житейско-«мировые» проблемы — как сам их понимает. Мама не может этим заниматься: она работает зачастую по двадцать часов в сутки.

Именно в это время спрашиваю отца, что есть Бог. Он не озадачен: видимо, ждал подобного вопроса. Говорит, что Бог — это не человек, а нечто высшее, что есть над человеком, это природа, а не дедушка с седенькой бородкой, которого я видела на иконе в церкви, куда водила меня Устя. Бог, говорит отец, должен быть в душе и сердце каждого.

Был ли отец верующим? Думаю, да, хотя в церковь не ходил и не крестился, как Устя. Отец говорит, что к вере или неверию человек должен прийти сам, и приход этот может быть различен. Кто-то сразу воспламеняется, кто-то идет долго и мучительно. Однако суть воссоединения остается неизменной: это личная встреча с Ним в глубине сердца. Если человек обращается к Богу неискренне, пытаясь кого-то ввести в заблуждение, это все равно скажется. Показное благочестие так или иначе становится явным, и человеку от этого бывает плохо.

После одной из моих случайных бесед со священником, который приходил отпевать умершую соседку, отец говорит, что церковь никому не должна навязывать своего мировоззрения, и человек свободен в решении вопроса веры и неверия. Есть простая истина, объясняет он: «Невольник — не богомольник». Но иметь понятие о религиях, уважать их — обязан. Следует преодолевать невежество и уже малым детям говорить, что Бог един, все религии равны, и между людьми не должно быть распрей из-за того, что они разного вероисповедания. Ни одна из религий не может быть выше или ниже другой.

Отец говорит, что страх перед ночными приездами эмвэдэшников-эмгэбэшников — это прах по сравнению с теми целями, которые поставлены Создателем.

Прожив жизнь, уже гораздо более длинную, чем жизнь отца, прихожу к выводу, что христианской мысли свойственно связывать идею достоинства личности с вопросами нравственности, а это неизбежно приводит к раздумьям о разрушительном действии греха. И если из жизни это понятие убирается, размывается суть добра и зла. Поэтому когда говорят, что законы государственные следует уважать, а нравственность — кто как хочет, это неверно. Чтобы мир жил хотя бы в относительном покое, понятие нравственности, соблюдение ее норм должно быть первостепенным.

Сейчас церковь, восстав из трупного состояния, часто превращается в служанку режима, который имеем. Как и раньше — в царские и советские времена — она в шелковых рясах, умащенная розовым маслом и дорогим ладаном, служит власть имущим, какие бы безобразия ни творились на просторах страны. Меня это очень расстраивает.

Церковь призывает верующих смиряться, терпеть — даже до смерти, плакать о грехах своих, посыпая голову пеплом, любить врагов своих. Смысл такой политики очевиден: спрятавшись под иерейской епитрахилью, мы не должны замечать разбоя, развернувшегося на просторах. А ведь грех ненависти витает, витает над Родиной, и ему следует противостоять…

Читать, как уже говорила, отец выучил по газете «Известия», и в пять лет спокойно прочитывала детские книжки из серии «Книжка за книжкой». Чтение любила. Уже лет в десять проглатывала толстые тома. В старших классах читала не только то, что полагалось по программе, но и сверх того, а еще прихватывала современную литературу — ту, что доходила до Кокчетава. Помню, как отплевывалась от «Белой березы» и «Кавалера Золотой звезды», потому как увидела в них сплошное вранье: колхозы знала не понаслышке. В колхозы отправляли каждый год летом, и если раньше там хоть чем-то кормили, то после девятого класса попали в колхоз, за семьдесят километров от города, из которого выбрались едва живыми.

Стояла дикая августовская жара. Пшеница вся выгорела. Убирать нечего, но все-таки вручную заставляют подбирать ее остатки. Солнце так печет, что, кажется, прожаривает насквозь. И ни глотка воды. Баскарма, то есть председатель, не распорядился, чтобы ее подвезли. А потому пьем из лужи, которая как-то сохранилась. К вечеру, когда солнце садится, ложимся в кустах, не в силах подняться. И тут появляется он, «главнокомандующий». Перемежая казахскую речь русским матом, гарцуя на серой в яблоках лошади, щелкает кнутом, гонит снова в поле. И тогда впервые в жизни я поднявшись, возвращаю ему его матерщину.

Он тут же убирается. Девчонки в восторге. Весь десятый класс, посмеиваясь, вспоминают этот инцидент. На третий день — без воды и пищи — все в жару уезжаем из колхоза: машина пришла из города за зерном. Нас сваливают поверх зерна, как бревна.

В ноябре сорок седьмого мне исполняется шестнадцать. Предстоит получать паспорт. Нужно решать, что написать в пятом пункте, в графе «национальность». В моей метрике национальность отца и матери не указана. Писать «немка» не могу и не желаю: отец никогда не был немцем. «Русская» — мне не дадут. Беру мамину национальность, и с ней шагаю всю жизнь — до последних лет, пока из паспортов не убирают этот пункт.

Написав в паспорте «еврейка», естественно, задумываюсь, кто же такие евреи, почему их ненавидят, почему в стране антисемитизм, почему Гитлер уничтожал евреев в газовых камерах. Спрашиваю об этом отца.

Существует, говорит отец, простая, но очень вредная мысль, что в твоих бедах виноват кто-то. Считать так — неразумно и вредно: в исторических несчастьях почти всегда виноваты сами люди любого племени, а мысль, что виноват кто-то другой, разрушительна. И потом, если начать разбираться, эта мысль всегда оказывается неправдой. Очень мудро на сей счет сказал польский поэт Юлиан Тувим: я делю поляков, как и евреев, как людей любой национальности, на умных и глупых, на честных и бесчестных, на обидчиков и обиженных, на достойных и недостойных. Я делю людей на антисемитов и фашистов, ибо антисемитизм — международный язык фашизма.

Ненавижу, не приемлю фанатизм, эту иступленную религиозность, нетерпимость к чужим взглядам, граничащую с изуверством. Фанатик — ходячий восклицательный знак, не ценящий чужой жизни. Он не понимает заповеди — не причиняй зла и боли ближнему. Всегда при столкновении своих и чужих интересов не может пойти на уступки, на компромисс. Из-за фанатиков начинаются войны. Фанатиками становятся люди, полные кровожадности. Примеры знаем…

Недавно ходила в синагогу — подать поминовение о маме. Заодно задала вопрос ребе: кто я по национальности, и как мне быть похороненной. Мудрый ребе ответил: «Живите сто лет, но, если ваша мама была еврейкой, значит, и вы еврейка. Тысячу лет закон определяет национальность только по матери. Живите сто лет…» Так ответил мудрый ребе, и я ушла с благодатью в душе.

Я не похожа на еврейку, у меня славянская внешность, а потому часто слышала и слышу жалобы на то, какие евреи сволочи. В ответ иногда ругаюсь, пытаясь что-то доказать, а в основном молча проглатываю. Это плохо. И все-таки, все-таки, как и поэт, верю:

Когда б я родился в Германии в том же году,

Когда б я родился в любой европейской стране —

Во Франции, в Австрии, в Польше, — давно бы в аду

Я газовом сгинул, сгорел бы, как щепка в огне,

Но мне повезло — я родился в России, такой,

Сякой, возмутительной, сладко не жившей ни дня,

Бесстыдной, бесправной, замученной, полунагой,

Кромешной — и выжить был все-таки шанс у меня.

За пятнадцать лет пребывания в ссылке отец написал двадцать писем Сталину. В них, с документами в руках, доказывал, что крещен в римско-католическом костеле Уфы, что восприемниками были поляки Малиновские, приводил показания стариков-соседей о том, что семья являлась польской. Писал, что произошла ошибка и неизвестно, за что он и его близкие страдают. Ответа ни разу не было. Потом понял: письма перехватывают органы на почте или в почтовом вагоне. Они никуда не уходят. Таков был приказ, такова была власть.

Была ли в стране хоть какая-то справедливость? Конечно, нет. Советская власть всегда была сволочной: у одних она отнимала, другим давала. Перераспределяла? Черта с два! Тех, кому давала, делала своими сатрапами.

Боже! В какие только бессмысленные положения ставила она людей! Уж не говорю о сталинских лагерях, ссылках и застенках. Даже сильные мира сего попадали в подлые ситуации. Когда спрашивала отца, что такое коммунизм, он отвечал: болезнь духа, и болезнь эта носит, к сожалению, не локальный характер.

Была совсем маленькой, когда услыхала имена Зиновьева, Каменева, Троцкого. Выписывали и читали «Известия», где подробно публиковались отчеты о процессах над ними. Конечно, отец не был знаком с «вождями», как тогда их называли, но он не верил ни одному слову, которые произносились на судилищах. Почему? Да потому, что снизу, с уровня таких же простых спецов, каким был сам, видел творившееся зло. Сажали, уничтожали честнейших.

Никогда отец не был революционером. Революционная система ценностей всегда ему претила и мне, кстати, тоже. Но он понимал, что репрессированные, хоть и называли себя революционерами, все-таки хотели народного блага. Правящий же «вождь» желал одного — безоговорочного повиновения.

Сейчас в газетах и по «ящику» часто можно слышать: Горбачев, Гайдар, Ельцин загубили, угробили страну. Да она была угроблена давным давно. Разве была нормальной экономика? Ведь все шло за счет крови людей, все было построено на костях. Жили за счет страшнейшего ограбления крестьян и недр. Существовали только потому, что изолировались от остального мира.

Может, было социальное государство? Как бы не так! Наверху всегда был и есть союз бюрократии и богатых. И раньше, до перестройки, были богатые. Просто это не афишировалось.

Может, коррупция только что появилась? Да всегда она процветала, только сейчас приобрела более кошмарные формы. Жили и живем по определению испанского диктатора Франко, который говорил: «Моим друзьям — все, моим врагам — закон…»

Ругают и поносят либерализм, который, признавая людей свободными, считает, что они имеют право быть недовольными происходящим. Но ведь именно либерализм дает свободу совести, печати, слова, шествий, демонстраций. Все социальные новшества, появившиеся в двадцатом веке, — за счет либерализма. А история не останавливается, не делает перерыва, чтобы какое-то поколение могло оглядеться, осмыслить свой трагический опыт, сделать выводы.

При Советской власти был создан колхозный строй. И он, этот строй, целеустремленно вел людей к безответственности, к той безответственности, в которой сегодня следует искать беспредел. Колхозы были созданы не для процветания крестьян, а для еще большего их закабаления. И люди отучились работать. Сосед-дачник рассказывает: рядом с его домом была ферма крупного скота. Теперь ее нет. Все быльем поросло. Почему? Да потому что граждане, что работали на ферме, теперь пьют горькую. Зачем думать, переживать? Зачем вообще трудиться, если, где-то подшабашив, можно с утра залить глаза? Была банька общественная — так и ту спалили. Ничего: живут…

Сегодня сталкиваемся с классом, которому и названия-то нет. Это — не рабочие, не крестьяне. Это уже какие-то промежуточные слои, которые не могут сорганизоваться. И все покрывается водкой. Таких «зависших», конечно, достаточно по всему миру, но в Европе их проблемы пытаются как-то решать через благотворительность и полицейский надзор. Что делать на глобальном уровне у нас — никто не знает.

К сожалению, не оказалась подготовленной к судьбоносному моменту и интеллигенция. И опять же неудивительно. Все, с чем пришлось столкнуться в сталинскую и послесталинскую эпоху, было патологией. А опыт противостояния патологии не есть положительный опыт. Патология продолжается и может для России оказаться роковой.

Тот хрупкий слой мыслящих и бескорыстно работающих, который возник в начале XX века, развеялся, не успев окрепнуть. Представители этого слоя умерли, погибли, уехали. Оставшиеся в перестройку, когда дали свободу, либо оказались без работы и пошли «челночить», превратившись Бог знает в кого, либо бросились писать про дерьмо и лизать начальственные задницы.

Природа любой власти такова, что она, власть, ничего не будет делать, кроме того, что ей нравится, выгодно, удобно. Наша власть, к сожалению, в своих решениях пользуется старыми методами и принимает старые советские решения, едет по наезженной колее вместо того, чтобы строить новую. Остались старые инстинкты. Пытаемся строить капитализм методами социализма. Советское мышление владеет умами до сих пор. А потому никогда не вырвемся из той ямы, в которую попали, если власть предержащие не поймут: только при восстановлении социальной справедливости можно сберечь народ. Иначе — деградация, которая уже идет. Все, в общем, как писал поэт:

Не спрашивай с Бога: Его в этом мире нет.

Небесное царство, небесный нездешний свет!

Лишь отблески этого света даны земле.

Поэтому мир лежит, в основном, во зле.

…Любовь настигла довольно рано: зимой сорок четвертого — сорок пятого. Мне было тринадцать лет. Влюбилась в светловолосого, голубо-стальноглазого Сережу Семенова, вместе с которым под его гитару пели перед ранеными в госпитале:

Двадцать второго июня

Ровно в четыре часа

Киев бомбили, нам объявили,

Что началася война.

А иногда и лирическое:

Ночь светла, над рекой

Тихо светит луна,

И блестит серебром

Голубая волна…

Сережа был местный, кокчетавский. Учились в одном классе, и учил нас его отец — литератор и его сестра — географичка. Мать Сергея была директором начальной школы. У них была большая семья.

Я тоже нравилась Сергею, и каждый свободный часок старались провести вместе.

Прожив много лет на свете, пришла к выводу: интимные отношения между женщиной и мужчиной делятся на Любовь, секс и проституцию.

Любовь — сродство душ, нечто духовное и возвышенное, когда друг за друга готов умереть, претерпеть страдания, муки. Любовь — то, что преображает жизнь, делает ее необыкновенной, когда близость физиологическая где-то там, далеко, а главное — видеть, любоваться, радоваться, чувствовать полное духовное слияние. Любовь воспета тысячами поэтов, и мне нечего к этому прибавить.

А вот секс — то, что происходит у кошек, собак и прочих четвероногих. Это полная физиология, и люди, занимающиеся сексом, ничем не отличаются от животных. Заниматься сексом можно, а вот заниматься любовью, как иногда говорят, нельзя. Это оскорбительно для Любви.

У нас с Сережей была Любовь, Любовь, настигшая нас в достаточно раннем возрасте. А события развивались так. В седьмом классе, когда две кокчетавские школы разделили на мужскую и женскую, Сергей сильно заболел и пропустил полгода. Ему пришлось отстать от меня. Когда я заканчивала десятый класс, он только завершал девятый. Ехать учиться вместе не могли, но решили, что он приедет в тот же город годом позже и поступит в медицинский институт. Стать врачом его уговорила моя мама. Однако злой рок не дремал: его мать заставила через год ехать не в Казань, а в Свердловск. Боялась, мы сразу поженимся, а я была дочерью сосланных и к тому же по паспорту еврейкой. Мы увиделись лишь через много лет, когда был он уже второй раз женат, имел троих детей, а счастья не было. Мы увиделись, когда я приехала на могилу отца. Он плакал, осуждал себя, но ничего изменить было невозможно: оба были несвободны. Через год, в шестьдесят шестом, он умер — утонул в озере во время охоты при странных обстоятельствах…

Когда получала паспорт в ноябре сорок седьмого, мне не поставили штамп «Разрешается жить только в городе Кокчетав». Наверно, «подсуетился» майор Виноградов, о котором уже говорила. Экзамены весной сорок девятого сдала на «отлично» и, как ни пытались зажать, все-таки наградили золотой медалью, которая тогда давала право поступать без экзаменов. Послала документы в Казанский университет на филологический факультет. Папа, хотя и робко, пытался уговорить стать врачом, а мама почему-то молчала. Много позже спросила ее, почему. Она ответила: «Настоящее врачевание — тяжкий и горький труд». Уж она-то знала это как никто другой. Потом, конечно, я жалела: медицина всю жизнь была предметом моего интереса.

Пятидесятые и все остальные…

Первый курс в университете достается тяжело: никогда не жила одна среди чужих. Мне не было и восемнадцати. На первой квартире обкрадывает хозяйский сынок: съедает всю еду, которую покупаю. Лишних денег нет, и тело покрывается чириями, глаза — ячменями. На второй квартире хозяйка комнаты Мария приводит пьяного хахаля, и полную ночь горит свет: они выпивают, разговаривают. Иногда парни-юристы, что снимают комнату у соседки, выкидывают хахаля на мороз. Только на третьем курсе дают место в общежитии. Становлюсь полноправным членом шестикоечной комнаты.

Кроме каждодневных восьми часов лекций, с трех до одиннадцати вечера сижу в читалке. Никто так не сидит. Но мне некуда деться, а потом — интересно заниматься: оценки должны быть только отличными. Ребята и девчата подтрунивают, но я плюю. Только одна девочка понимает — Зельфа Альмухамедова. Именно она однажды приводит меня к себе домой, и я впервые за многие месяцы отогреваюсь душой.

Мама ее, невысокая, очень худенькая, с каким-то светящимся и очень бледным лицом, производит впечатление цветка, который вот-вот сломается. Назия Хатыповна встречает приветливо, предлагает пройти, раздеться. В небольшой комнате, немалое место в которой занимает печь с топкой чуть ли не у самой входной двери, стоит несколько предметов мебели — только самых необходимых. Сидя на корточках, Назия Хатыповна ловко орудует в печке кочергой и ухватом. Уже через много лет, когда становимся совсем немолодыми, узнаю от Зельфы, что Назия была дочерью потомственного муллы, муллы в тринадцатом колене, человека очень просвещенного, ратовавшего за дружбу татар с русскими, за сближение светской и религиозной властей. В советские годы его, муллу, конечно же, арестовали и сослали, но недалеко, не в Магадан, а поближе, и в этой ссылке он подружился с русским священником. Значит, вера не мешает приятельству, когда все по-людски.

Закончив татарскую школу, Назия уехала к родственникам в Казань — большой город манил молодых: хотелось учиться. И она окончила техникум, связанный с биологией и сельским хозяйством. Здесь и встретилась с Мазитом, отцом Зельфы, учителем математики. Жили страшно бедно, впроголодь, особенно когда появились девочки: Ильфа и Зельфа. Во время войны сырой полуподвал, в котором была контора Назии, совсем ее доконал: заболела туберкулезом и пиелонефритом. Вся изболевшаяся, умерла сорока восьми лет.

Тогда, в первое посещение, была представлена и отцу Зельфы — Мазиту Ифатовичу, который полулежал на широкой супружеской кровати под красным стеганым одеялом и тихонько что-то бормотал. Как потом оказалось, решал математические задачи. Мазит Ифатович раза в два потяжелей супруги, но тоже очень приветливый. Он сразу обратился ко мне с вопросом: «А ну, скажи, какой основной закон социализма?» Я теряюсь, а он быстро и коротко говорит: «Очередь». Потом прибавляет: «Да, да, Советская власть дала мне, татарину, все, но я очень не хочу дожить до коммунизма». Хитро улыбнувшись и подмигнув, прикладывает палец к губам.

Мазит — сын учителя из Уральска. Еще в очень раннем возрасте обнаруживает способности и любовь к математике. Так же, как Назия, едет в Казань: Уральск — глухая провинция. Устраивается рабочим на обувной фабрике. Учится на рабфаке. Здесь и замечает его профессор Парфентьев — необыкновенный математический дар. Не имея высшего образования, в тридцать пятом защищает кандидатскую, в тридцать седьмом — докторскую диссертацию. Тридцати трех лет становится заведующим кафедрой математики в пединституте, в войну просится на фронт, но не берут. Наверно, жалеют национальные кадры: таких талантливых, как Мазит, во всяком народе не так уж много.

Я — не затворница: когда в университете устраивают вечера, хожу. Юлдуз Бурнашева на них поет:

Ток буенча зэнэр йолдыз янды

Мин утырган тэрэз каршымда.

Тан аткач та якты бер оз

Калды шул йолдыздан

Минем башымда.

«Всю ночь светила голубая звезда / в окно, у которого сидела я. / Она оставила свой яркий след в моей душе…»

Но главные часы провожу все-таки в читалке. Ни о каком обеде не идет речь. На четырнадцать вузов Казани — всего одна студенческая столовка. В ней подают страшную бурду, а потому — покупаю сто граммов печенья и сто граммов конфет «подушечек», и… вперед! По многим предметам учебников нет. Читаю первоисточники, анализирую, думаю, высказываю свое мнение преподавателю. Учеба тогда была построена на размышлении, а не на начетничестве. Правда, «Краткий курс» товарища Сталина полагалось знать почти наизусть. Но память была хорошей.

Первый курс пролетает, как мгновение. В двенадцать ночи только успеваю голову донести до подушки; в половине восьмого — подъем. Встаю легко. Голова занята только учебой. Единственная неприятность — немецкий и старославянский языки. Здесь надо зубрить.

Музыку любила всегда и еще до войны узнавала по радио даже сложные мелодии. В Казани пристрастилась к Консерватории. Туда — на самые задние места — можно пройти по студенческому билету. И, не афишируя, потихоньку ото всех бегу слушать Брамса и Бетховена, Моцарта и Генделя. Мир преображался. Забываю обо всех горестях. Господи! Какое же блаженство…

Домой в июле пятидесятого еду с радостью. Встречают родители и Сережа. Дома мама говорит: «Сергей послал документы не в Казань, а в Свердловск». Сжимает голову: ведь собирались учиться в одном городе. Вечером спрашиваю Семенова. Немного замявшись, отвечает: «Не обижайся. Так решила моя мать. В противном случае лишит материальной помощи, а на одной стипендии не проживу». Через неделю уезжает.

«Они» приходят на пятый день после моего приезда. «Они» — эмвэдэшники. Приходят в три ночи и, вежливо постучавшись, велят собираться. Ведут в переселенческую комендатуру, которая находится в маленьком саманном домике на рынке. Мама и отец идут следом. В комендатуре — без лишних слов — дают подписать листок, в котором значится: если я, Энгельгардт Инна Александровна, с сего числа выеду за пределы города Кокчетав, мне грозит каторга сроком тридцать лет. Больше ничего в листке нет. Такие же листки, только много раньше, подписали родители и вообще все сосланные и переселенцы. В моем паспорте ставят такой же штамп, что стоит в паспортах отца и матери. Все кончено.

Почему в сорок девятом выпустили из города, а теперь сделали это? На вопрос можно ответить так: зависть, проклятая зависть, что правит миром. Других, таких же как я, не выпустили. Они остались и как-то пристроились в Кокчетаве. Мы знали, кто это сделал. Сделали Кнаубы, которых мама лечила.

От происшедшего сваливаюсь с температурой сорок и бредом. Отец идет к Виноградову. Он уже все знает и говорит: «Попробую что-нибудь предпринять». Через несколько дней уезжает в командировку в Алма-Ату. Что происходит там, кому и что он доказывает, не знаю и никогда не узнаю, но буду молить Бога о его спасении и на том свете, в свой последний час…

Где-то в последних числах августа Виноградов вызывает к себе в управление и говорит: «Инна, поезжайте со своим паспортом и вот этой бумагой в Казань на учебу. Там пойдете в республиканское управление МВД к майору Юналееву. Как дальше себя вести, скажет». С этими словами надолго покидаю Кокчетав. С отцом и мамой увиделись лишь летом пятьдесят четвертого: им дали разрешение на неделю приехать в Казань. Переписка была, деньгами помогали.

К Юналееву прихожу в день приезда. Он оказывается приятным человеком средних лет и очень по-доброму говорит: «Будете каждые десять дней в десять вечера приходить ко мне сюда. Ничего и никого не бойтесь, но никто, абсолютно никто не должен знать, что вы состоите на спецучете. В паспорт я ставлю казанский штамп и без надобности его никому никогда не показывайте. Потерпите. Все проходит. Пройдет и это».

Так продолжается до лета пятьдесят четвертого, то есть четыре года, когда он «провожает» меня в Бугульму к месту работы, напутствовав словами: «А вот в Бугульме не прописывайтесь и вообще никому не показывайте паспорт. Вот-вот все для вас кончится. Потерпите».

Забегая вперед, скажу: кончилось все второго января пятьдесят пятого. Почти пять лет должна была таить, скрывать свое положение, а главное — не смела без разрешения никуда ступить ногой. Такова была власть.

Мама страдала сильнейшими приступами желчно-каменной болезни. Нужна была операция, но в Кокчетаве делать ее было некому. Нужно было ехать в Омск, где были мединститут и клиники, но как ехать, если в паспорте штамп. Мама мучилась нещадно и однажды, когда грозило прободение, их с отцом — уже без всякого разрешения — посадили в санитарный самолет. Операцию успели сделать, а мне выехать к больной матери не разрешили — штамп. Не спала ночами, пока не пришла телеграмма: «Маме — лучше».

Штамп, штамп, штамп… Проклятый штамп. А иначе тридцать лет каторги…

Для человека важны многие вещи, но главное — любовь и сострадание. Без них прожить невозможно. Когда уехала в Казань, лишена была этого. Были, конечно, хорошие отношения с сокурсниками, но ведь никто, абсолютно никто не знал о моем положении, а когда однажды Аркашка Файнберг увидел, как за другими книжками прячу томик Есенина, тут же донес комсоргу, и тот принялся читать мораль. Конечно, возненавидела и Аркашку, и комсорга. Любили меня в то время только родители, но они были далеко.

Начиная с нашей высылки из Саратова, с сентября сорок первого, всю жизнь думала и думаю: почему? За что?

Что совершили отец и мать, а потом и я, что совершили тысячи, миллионы таких, как мы, почему превратились в подневольных, обесчещенных, опороченных? Голод — страшное испытание, но и он не может сравниться с тем унижением, которое испытывает человек, когда его ни за что мордуют. Почему, почему национальность может стать причиной насилия? Разве мы были врагами? Разве подрывали Советскую власть, хотя такую власть надо было взорвать к чертовой матери… Во всем был виноват проклятый усатый, от него шло все зло. И когда теперь безумные старики и старухи и их отпрыски несут портреты сатаны, им нет прощения. И на том свете они будут гореть в огненной геенне. Овраг этот — символ вечного мучения, где червь не умирает, огонь не угасает…

Моя жизнь несколько раз висела на волоске. А в августе пятьдесят четвертого, засидевшись допоздна у подружки и не желая у нее заночевать — отец и мать очень бы волновались: телефонов ведь не было, — побежала домой. Бежать было километра два. Тьма охватила полнейшая: в областном городе по ночам даже на главной улице тогда не горели фонари. И вот из этой кромешной тьмы вдруг вынырнул огромный детина с лапами гориллы. «Ах ты милая моя!» — проговорил он и приготовился поволочь в кусты. И тут, как молния, озарил наказ Сережи, друга моего. Изловчившись, сколько было сил, ударила ему промеж ног коленом. Он взвыл, а я бросилась, сама не зная куда. И только когда показалось, что за мной никто не гонится, остановилась, чтобы передохнуть и сориентироваться, где нахожусь. Наверно, через час добралась до дому. Родители не спали, но я и слова не сказала им, а только попросила простить, что так долго засиделась в гостях. Конечно, горилла убил бы меня, потому что бы не далась…

Июль пятьдесят четвертого. Все ребята из учебной группы получили назначения — кто куда. В основном на Дальний Восток. И только я осталась «в распоряжении Министерства народного образования Татарии». Хожу в Кремль, где оно размещается, каждый день. И однажды, наверно, на десятый день, приглянулась очень деятельному маленького роста человеку — Нури Галеевичу Галееву, директору восьмой бугульминской школы. Просмотрев внимательно мой диплом и уж не знаю что подумав, он говорит: «Беру учителем русского языка и литературы в старшие классы. Квартиру дам, замуж за нефтяника выдам. Поедешь?»

Я еду. Выбирать не приходится, а Бугульма тогда была перспективным городом: начиналась большая татарская нефть.

Квартиру, конечно же, не дают: приходится несколько дней, живя в гостинице, топать по засохшей грязи бугульминских улиц, пока нахожу угол за печкой у Бардиных. Хозяйка — медсестра, старик — зубопротезист, дочь Лида — врач санэпидстанции.

Нефть почти не дала толчка, как сказали бы теперь, развитию инфраструктуры города. Он — довольно большой, разбросанный и абсолютно утопающий в непролазности. Такой грязи не видела никогда и нигде. Грязь стягивает с ног резиновые сапоги. Не знаю, что теперь там по этой части.

Школа — неблизко: приходится топать и топать, но — по молодости — топается. Учителя принимают хорошо, особенно завуч Мария Васильевна. Она часто приходит на мои уроки — просто так, послушать. Любит литературу, а я стараюсь, очень стараюсь. Пыла много.

Стоит осень пятьдесят четвертого. Я больше не хожу на отметку, но штамп в паспорте все еще есть. Жду освобождения, и, конечно же, ни один человек не знает, что у меня что-то «не так». При всем своем положении — комсомолка: в комсомол приняли еще в Кокчетаве, в сорок пятом. И парторг школы начинает приставать со вступлением в партию. Что могу ответить? Выкручиваюсь. По-моему, он что-то заподозрил, потому что дядька — тертый, неглупый, фронтовик.

Перед самым новым пятьдесят пятым завуч встречает радостно-игривым сообщением: «Инна Александровна, вам звонил из Казани мужчина и очень приятным баритоном просил срочно, второго января, приехать в Казань». Сразу понимаю: Юналеев. Купив в тот же вечер билет, выезжаю и Новый год встречаю в купе одна. Сердце замирает от радости.

Остановившись в общежитии, в бывшей своей комнате, что-то мямлю про неотложные дела, которые заставили приехать, и переночевав, наутро бегу на Черное озеро.

Юналеев встречает приветливо, и даже приобняв, предлагает снять пальто, потом ведет наверх, в министерские апартаменты. Министром оказывается высокий, полный татарин, очень холеный, и когда он предлагает сесть, у меня все «едет»: пол, потолок, стены. Юналеев подскакивает со стаканом воды. Министр просит успокоиться и говорит, что не понимает, как можно цвет советской молодежи так долго держать в «таком положении». Вам сейчас, говорит он, выдадут совершенно чистый паспорт, а обо всем, что с вами случилось, следует забыть, как страшный сон, как страшный сон… Никогда и нигде не пишите об этом в анкетах.

Разговор закончен. Мы отбываем восвояси, а Юналеев даже целует меня.

До сих пор не помню, как добираюсь до общежития. Девчонки не могут понять, почему купила несколько бутылок портвейна и закусь. В тот же вечер уезжаю обратно в Бугульму. Впервые в жизни чувствую себя пьяной и чуть не опаздываю на поезд: ребята закидывают меня и мой чемоданчик уже на ходу. Кончилась неволя, но в неволе остаются родители, а потому радость — неполная.

В Бугульме обзавожусь друзьями. Поздними вечерами, возвращаясь домой, месим бугульминскую грязь вместе с Львом Моисеевичем Адлером, историком нашей школы, образованнейшим человеком, выпускником Московского университета, фронтовиком. Он часто бывает на моих уроках, и его разборов боюсь больше всего, но желаю: понимаю, как квалифицированно все выстраивает. Лев Моисеевич не сосланный, но тоже гонимый. На фронте, вступая в партию, не указал, что его отец был репрессирован в тридцать седьмом. Уже в Бугульме один из недругов докапывается и добивается, чтобы Адлера исключили из партии. Весь израненный, бывший капитан, разведчик, он подвергается страшным унижениям, хотя через несколько месяцев его все-таки восстанавливают.

Приходит к Бардиным и Ильюша Белый, сослуживец Лиды — врач-эпидемиолог родом из Казани. Его отец тоже репрессирован, но уже вернулся. Илья тщательно это скрывает.

В «Нефтянике Татарии» работает Томочка Левина. Мы учились с ней в одной группе, а наши родители — ее мать и мой отец — когда-то «химичили» на одном факультете.

В школе преподаем в одних и тех же классах с Галей Барминой: я — литературу, она — математику. Девушка — местная, бугульминская, очень приятная, доброжелательная.

Была ли влюблена в кого-нибудь? Да нет. Душа была выжжена, хотя имела всего-то двадцать три года. О Сергее ничего не знала, да и страдать перестала: все перегорело.

Зимой пятьдесят пятого неожиданно, как снег на голову, приезжает из Москвы Дима. Он сын наших довоенных московских друзей. Пробыл несколько дней и сделал официальное предложение. Я отвечаю: надо подождать. Дима служит в Германии, в войсках по охране урановых концессий. Конечно, понимаю: следует как-то устраивать личную жизнь, но, повторяю: душа выжжена.

Третьего июня пятьдесят шестого, придя домой после консультации у десятиклассников (они должны были на следующий день писать сочинение), застаю телеграмму. В ней говорится, что папа в тяжелом состоянии. Требуют срочно выехать. Сразу понимаю, сердцем понимаю, что папы уже нет. Не помню, на каких поездах еду, но шестого утром добираюсь до Кокчетава. Папа лежит дома. Лежит совсем молодой, как будто уснувший. Ему шел всего пятьдесят второй год. Умер внезапно, рано утром, в воскресенье. В субботу еще был на работе. Но, как сказала его сослуживица, не работал, а все вздыхал, смотрел в окно на озеро и вспоминал меня. Вроде бы ничего не предвещало смерти, но она уже за ним пришла, и он это почувствовал. Умер на полуслове. Большего горя никогда в жизни не испытывала. Мать и отец были для меня всем. Как жить дальше, мы не знали…

Почему папа ушел так рано? Да ведь сердце его было измучено страшной мукой: себя считал виновным в том, что с нами случилось. Пятнадцать лет ссылки не могли пройти даром. Мама говорила: когда стали свободными, он несколько раз в день открывал свой чистый паспорт и говорил: «Смотри, смотри, Женя, мы свободны, мы можем ехать куда хотим. Поедем в Крым, купим хатенку на берегу моря и будем жить, а Инна со своей семьей, когда она у нее будет, станет к нам приезжать». Такие вот мечты были у моего несчастного, измученного, униженного, раздавленного отца.

Хоронило папу огромное количество народа. Казалось, весь город шел проводить Александра Ивановича. Мы сидели наверху, в грузовике. Слез не было. Была лишь смертельная тоска. После похорон разразилась гроза: природа тоже скорбела и негодовала, а ночью под окнами тяжко выл пес Оболтус, которого отец любил и привечал.

Схоронив отца, через несколько дней поехали в Бугульму. Мама взяла отпуск, а мне надо было увольняться и устраиваться нам обеим где-то на житье. Забегая вперед, скажу: Бугульма не понравилась маме, и мы решили искать «место под солнцем». Побывав в Нальчике и Ясной Поляне, где были знакомые, тронулись в Калининград, бывший Кенигсберг, в котором жили Цыля, Сарра и ее семья.

* * *

Парторг бугульминской школы все-таки «дожал» меня: после Двадцатого съезда подала заявление о приеме в партию. Почему это сделала? «На минуточку» показалось, что теперь жизнь пойдет по правде. Захотелось в этом участвовать. Романтический флер не до конца еще развеялся. Конечно, скоро поняла, в какую клоаку попала, но было поздно: обратного хода не было. Обратный ход означал потерю всякой работы.

В Калининградском облздравотделе за маму уцепились: ей было всего сорок семь, и она была прекрасным врачом.

Врачей в городе не хватало, а тем более рентгенологов. Сказали, дадут квартиру и подъемные, то есть деньги на переезд. Мы вернулись на неделю в Кокчетав, чтобы ликвидировать «хозяйство», и в конце сентября отбыли из Казахстана.

Несчастье никогда не приходит в одиночку. По дороге, в поезде, у меня начались страшные боли в почках — такие, что и морфий не помог. Нас сняли с поезда в Белоруссии, в Борисове. Позвонили в Москву, где уже жил Дима: его часть расформировали, и он вернулся из Германии, служил в Москве. Дима оказался в отпуске и тут же приехал в Борисов, чтобы довезти нас до Калининграда. Вот тогда поняла, каким надежным может быть человек. Родным он очень понравился. Решили: если ничего не изменится, в ноябрьские праздники приеду в Москву. Зарегистрируемся.

Калининград встретил развалинами. Квартиру пришлось ждать два месяца, но мама приступила к работе сразу. Я хорошо побегала, поискала, прежде чем через месяц счастье улыбнулось: взяли заведовать консультпунктом при заочном отделении в пединституте. Деньги были самые малые, но была работа, а это было главное. На ноябрьские поехала в Москву. Мы «обвенчались». «Венчала» в полуподвале тетенька в берете с беломориной в углу рта. В тот же день, двенадцатого ноября, уехала в Калининград. Дима, человек военный, конечно же, остался в Москве, но теперь, когда была регистрация, мог хлопотать. А хлопотать пришлось здорово: его не хотели ни переводить в Калининград, ни демобилизовывать. Один из начальников так и сказал: «Что, не мог найти себе девку в Москве?»

Помогло «хрущевское» увольнение: в конце пятьдесят шестого из армии уволили миллион двести тысяч. Но Дима-то был молодым. Однако уволили. Он приехал в Калининград в пятьдесят седьмом. Что делать дальше, не знали: специальности не было никакой. В Калининграде даже учеником на завод невозможно было устроиться. И опять же случай: на заочном отделении пединститута, где работала, учился Василий Моисеевич Карин. Узнав о проблеме, о том, что муж окончил военное училище МВД, сказал: «У него один путь — милиция». Проговорив ночь, скрепя сердце, Вадим снова решил надеть погоны — теперь милицейские. А что оставалось? Так в апреле пятьдесят седьмого стал лейтенантом милиции.

Забегая вперед, скажу: его милицейская служба шла успешно. За двенадцать лет работы «на земле», пройдя все ступени: а был он и замначальника «ромки», то есть районного отдела милиции, и замначальника городского ОБХСС — везде служил с неизменным успехом, потому как голова соображала. Никогда не применяя никакого насилия, раскрывал сложные преступления, трудился день и ночь. Учился заочно на юридическом факультете Вильнюсского университета.

Моя деятельность тоже не ограничилась консультпунктом: очень скоро завкафедрой литературы привлекла к чтению лекций по XVIII веку и древнерусской литературе. К лекциям готовилась так, чтобы, не дай Бог, не заглянуть в шпаргалку. Память была хорошей.

Как и в школе, мне было интересно преподавать, но «голубой мечтой» оставалось издательство. Потому, когда в январе пятьдесят восьмого услышала, что в области таковое открывается, стала умолять преподавателя философии Нилова, который был одновременно и завотделом агитации и пропаганды обкома партии, рекомендовать на должность редактора. Для приличия поотговаривав, Александр Власович попросил за меня директора издательства. Так в конце января пятьдесят восьмого стала редактором сельхозлитературы, а для души получила еще и детскую. Началась издательская работа, которой занималась без перерыва тридцать лет, которой отдавала силы, которая приносила огромную радость.

В шестьдесят четвертом уехала в Москву главная редакторша: вышла замуж за московского писателя, и директор издательства, «угрожая» лишением партбилета, заставил принять главредство. Продолжалось это три года и все это время была и. о., то есть исполняющей обязанности. Главный редактор издательства был номенклатурой обкома, а как же партийные боссы могли принять в свои ряды еврейку? Работать, вкалывать — пожалуйста, но быть полноправным законным главредом — шиш… Таковы были советские порядки, да к ним тогда уж все и притерпелись.

Летом шестьдесят пятого один из калининградских журналистов принес в издательство повесть «Маляс», рассказывающую о становлении Советской власти на Украине. Главными героями повести были мальчик Гринька Зиберов, наивный, чистый, мечтательный еврейский подросток, сын музыканта-буденновца; коварный и хитрый Сборский, враг всего нового, и коммунист Денис Приходько. Повесть была полна мягкого юмора, романтической приподнятости.

Понимая, что рукопись труднопроходима из-за описываемой еврейской среды, Яков Зарахович сам, и с нашей подачи тоже, отправил ее в Москву, в Комитет по печати России. Пришла хорошая рецензия. Мы были удивлены и тут же начали готовить повесть к изданию. Вдруг, в разгар подготовки, меня, как и. о. главного редактора, вызывает на ковер в обком и, пытаясь урезонить, говорят: «Вы знаете, в двадцатые годы был допущен перекос: слишком много евреев пришло в искусство. Теперь этот перекос приходится выправлять и вводить хоть какую-то норму. Коренному населению надо предоставить преимущество. И потом: у вас главный герой — еврей. Ну какие из евреев герои?.. Вот краснодонцы — герои. А евреи во время войны шли спокойно на убой. Шли и не сопротивлялись. А потому в том, что их погибло шесть миллионов, не видим никакой трагедии. Для русского человека в этом их непротивлении есть что-то глубоко стыдное».

Так припечатали тогда в обкоме. А когда возразила, что «на убой» шли только еврейские старики, дети и женщины, «загадочно» хмыкнули.

Передо мной была абсолютно откровенные, законченные антисемиты. Я позвонила в Москву, в Комитет. Спросила, что делать. Мне сказали: печатать. Так в начале шестьдесят шестого «Маляс» увидел свет, и тридцатитысячный тираж разлетелся мгновенно. Завоблкниготоргом не знал, что предпринять со всеми поступающими заявками. Но давать дополнительный тираж не стали: не хотели дразнить гусей…

Когда вспоминаю этот эпизод, тут же на память приходят слова поэта:

Уходит наш поезд в Освенцим,

Наш поезд уходит в Освенцим —

Сегодня и ежедневно!..

Осенью шестьдесят седьмого однажды утром в издательство заявляется некто Старцев, изгнанный за профнепригодность из областной газеты, и говорит мне: «Отныне я — утвержденный обкомом главред, а вы ищите себе работу». Меня сдувает, как ветром. Но в городе меня знают, уважают. Проректор по науке рыбного института тут же предлагает организовать в институте издательский отдел. «Рыбкина» тематика не очень-то волнует, однако что делать?

У Димы работа идет успешно: борется, как может, со всякими бандитами и расхитителями, но я понимаю: способен на большее. А потому начинаю уговаривать готовиться и сдавать, несмотря на огромную занятость, кандидатский минимум: в шестьдесят четвертом он окончил университет.

Когда человек способен и ставит перед собой определенную цель, многого можно достичь. Успешно сдав в Калининграде философию и немецкий, Вадим едет в Москву, в Высшую школу МВД сдавать оставшийся экзамен и сдает его так успешно, что приглашают не в заочную, а в очную адъюнктуру. Мы начинаем добиваться разрешения на возвращение в столицу: он ведь подневольный человек — в погонах. С великим трудом муж осенью шестьдесят седьмого отбывает, а жить, слава Богу, есть где: его мать еще жива и обитает в одиннадцатиметровке на Арбате.

Просиживая дни и вечера в Ленинке, не забывает он и о нас с мамой: хлопочет разрешение на обмен калининградской квартиры. Нашлись Химки, и ровно через год покидаем пригревший нас Калининград. Уезжать из города нелегко, но так складывается жизнь.

* * *

В огромной многоликой Москве непросто сыскать работу — еврейка. Меня хорошо знали в Комитете по печати РСФСР. Когда работала главредом, ездила к ним чуть ли не каждый месяц, но они не ведали, что стояло в моем паспорте. Комитет был идеологической организацией, а потому… Однако, как ни странно, взяли в МВД, в Высшую школу, где Дима был адъюнктом. Взяли редактировать «пожарную» литературу. Круг замкнулся: пришла туда, в ту систему, от которой пострадала, от которой терпела всю жизнь. И стала этой системе служить верой и правдой. Прослужив девятнадцать лет — до пенсии, отредактировав сотни печатных листов учебников и учебных пособий, так и не удостоилась под полковничьих погон. И денег получала вдвое меньше.

Кадры бдили…

Дима защитился досрочно, за что в качестве вознаграждения получил тридцатник. Но разве дело было в деньгах? Став кандидатом наук, мог «вгрызаться» в дело, которое тогда только-только начиналось: в науку управления применительно к сфере правопорядка. Ему было интересно. За него была спокойна. А дальше жизнь повернулась так, что пришлось защищать и докторскую: начальник академии обязал к определенному сроку сделать это. И вот сейчас, будучи уж совсем на склоне лет, он имеет десятки учеников, которые тоже стали докторами и кандидатами.

На работе мне часто говорили: «Вам хорошо — у вас муж профессор». Но если бы говорившие знали, чего стоило это профессорство!..

Мама закончила свою профессиональную деятельность в шестьдесят. Сердце и тяжкий инфекционный полиартрит совсем доконали. Наступил восемьдесят седьмой. Она уже не выходила из дома, но по квартире как-то передвигалась. Однажды, так и не добредя из кухни до своей комнаты, упала и не смогла подняться. Я поняла: надо бросать работу. Пенсия у меня была. Мама знала, как дорога мне работа, и безмерно страдала. В какой-то страшный день, когда я на час отлучилась, она высыпала целую упаковку клофелина в свой поильник. Хотя таблетки плохо растворились в воде, выпила всю. Прибежала соседка — врач-реаниматолог — и не дала вызвать «скорую»: «Нельзя нарушать волю старого больного человека, врача, который больше не хочет жить», — сказала она.

Но мама не умерла, а только проспала двое суток. Однако непорядок произошел. Глаза стали полубезумными, она едва нас узнавала. Не смыкая глаз ни днем, ни ночью, все кричала: «Инна, Инна, зови Горбачева: бациллы, микробы!..» Иногда какое-то сознание проблескивало.

Чтобы дать Диме хоть немного отдохнуть, стала вызывать «скорую», просить, чтобы делали какие-нибудь «сонные» уколы. На третий или четвертый день врач сказал: «Ваша мать неадекватна, ее надо в психушку». На мое возражение, что в психушку меня не пустят, чтобы за ней ухаживать, не обратил внимания, заявив: «скорая» больше не приедет.

Я держалась Бог знает на чем, но, как всегда бывает, помощь все-таки пришла. У Димы на кафедре работал преподаватель, жена которого была врачом в Четвертом управлении. До перестройки в этом управлении лечились номенклатурщики. Позвонив «куда надо», преподаватель сказал: «Везите мать в Боткинскую. Там есть отделение для психохроников». Когда везли, мамочка на несколько минут пришла в себя и спросила: «В больничку?» «В больничку», — ответила я, и она, успокоившись, прикрыла глаза.

Врачу, который принимал, объяснила: надо обязательно давать преднизолон, иначе температура подскочет до сорока, и сердце не выдержит. Придя на следующий день утром, увидела: мать горит огнем. Спросила, давали ли лекарство. Ответ был утвердительным. На четвертый день мамы не стало…

И вот теперь, когда есть время поразмыслить, когда не сплю ночами и все листаю и листаю странички жизни, прихожу к выводу, что прожила их тяжко и несправедливо. Ведь счастье — это когда жизнь без страха. У меня же страх был постоянным, начиная с сорок первого года. И это не потому, что плохо старалась, плохо училась, была ленива, нерадива, беспутна. Ничего этого не было. Случилось все потому, что беспутно, жестоко, несправедливо, безнравственно государство. Почему? Почему? Почему? «Warum?» — спрашивал когда-то Гете в одном из своих произведений, имея в виду правду, которая так далека и никто этого вовремя не осознает. Вот и я думаю: может все потому, что у нас государство лавочников? В самом низу и на самом верху? И эти лавочниковские гены передаются из поколения в поколение. Почему? Почему? Warum?

2008 г.

Примечания

1

Galea aponeurotica — апоневрические пространства, соединительные пластинки, с помощью которых фиксируются мышцы.

Content

Инна Александрова
Свинг

Прости. Я отворила дверь

Я не плакала в тот мартовский день

Выжили…

Очищение

Дежурство

Если не делается лучше — становится хуже

Свинг

Убили тебя, убили…

I

II

III

IV

V

IV

VII

VIII

IX

Ниночка

Безысходность

Письма из прошлого

Конец августа 1949-го. Приозерск

Сентябрь 1949-го. Приозерск

Октябрь 1949-го. Приозерск

Ноябрь 1949-го. Приозерск

Декабрь 1949-го. Приозерск

Январь 1950-го. Приозерск

Февраль 1950-го. Приозерск

Март 1950-го. Приозерск

Апрель 1950-го. Приозерск

Май 1950-го. Приозерск

Июнь 1950-го. Приозерск

27 июня 1950-го. Приозерск

28 июня 1950-го. С дороги

5 июля 1950-го. Приозерск

Октябрь 1959-го. Приозерск

14 сентября 1966-го. Приозерск

16 октября 1966-го. Энбельшекдерский район

26 ноября 1966-го. Приозерск

Август в Сокольниках

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Warum? Почему?

Тридцатые годы

Сороковые

Пятидесятые и все остальные…

Примечания