Илона Волынская, Кирилл Кащеев

Князь оборотней

Пролог,

в котором люди и медведи охотятся друг на друга

Стойбище горело. Пылало Синим пламенем. Чумы вспыхивали ярко-голубыми кострами, брызгали сиреневыми искрами с золотым ореолом. На фоне темных небес, лишь едва подкрашенных бледно-красными лучами Утренней Зари, это было невероятно красиво. Если бы не удушливый запах горящего меха и кожи, не крики глупых людишек, пытающихся швырять снег из ведер на горящие берестяные стены в надежде спасти свое убогое добро.

Зависшая над пылающим стойбищем жрица Голубого огня нырнула в воздухе, как беременная утка, и, растопырив руки, налетела на старуху в драной исподней рубахе.

— В твоем чуме что, охотничье снаряжение есть? — заорала она, и сорвавшийся с ее ладони клубок Огня начисто выжег снег в кожаном ведре. Вместе с самим ведром. — А нет, так и нечего тут! — провизжала жрица, хватая старуху за ворот и отшвыривая прочь.

Старуха с воплем влетела в охваченный Огнем чум. Кажется, кто-то кинулся за ней, но жрицу это не интересовало. Что такое жизнь глупой старухи по сравнению с тем, что ждет ее саму, если она не выполнит приказ верховных жриц Храма Голубого огня! Что могут потерять стойбищные людишки? Облезлые шкуры да никчемные жизни? Велика потеря! А она… О-о-о, Эрлик Подземного мира и все твари его! Она может потерять все!

— Уот-Огненноглазая, не попусти! — прошептала жрица, взмывая над пожарищем. Толстенькая, коренастая, в белой жреческой рубахе, она зависла на фоне темных небес и бушующего Огня. Из-под края рубахи торчали толстые и кривоватые ноги — как ножки низенького столика-нэптывун. Волосы, перед сном накрученные на трубочки из бересты, развились и теперь бились на ветру неопрятными лохмами. В этих волосах не было ни единой черной пряди, указывая на великую силу жрицы Синяптук во владении Голубым огнем… или на дикие деньги, выкинутые ею за стойкую южную краску ультрамарин.

— Вы разгневали Храм! — пронзительно и страшно, как выпь над болотом, заверещала она. — Я, жрица Синяптук, личная представительница верховных жриц Храма Айбансы и Дьябыллы, заслуженная наставница земли Сивирской, за беспримерные заслуги в борьбе с черным шаманизмом награжденная Ледяной звездой героини Сивира, пришла к вам! Я доверила вам важнейшее для Храма дело поимки все-Сивирского преступника! Но вы не оценили оказанной вам чести! Вы только делали вид, что ловите!

— Мы ловили, большая начальница жрица, мы ловили! — закричали снизу, от чумов. — По следам ходили, весь лес истоптали, ловушки ставили, мы…

Не глядя, жрица Синяптук метнула клубок Пламени — кричавший едва успел шарахнуться в сторону.

— Охотились? — как толстая зловещая сова, проклекотала Синяптук. — Почему же преступник до сих пор не изловлен, не заперт в клетке, не доставлен ко мне? Сколько я могу еще ждать? — она обвела жутким взглядом сгрудившихся внизу людей. — А ну взяли самострелы, копья — и марш на охоту! Или вы приволочете мне из тайги этого зверя — или не вый дете оттуда сами!

Трещали горящие чумы. Не смея рыдать в голос, тихо всхлипывали женщины. Мрачные мужчины принялись разбирать снаряжение.

— Достославная госпожа жрица… — вдруг подал голос высокий охотник. — Ежели нам, кроме преступника, еще какой зверь встретится — можно его себе оставить?

— Жадные стойбищные — только о себе думают! Ладно, берите… — презрительно махнула рукой жрица.

Сжечь наглеца за беспредельный эгоизм и нежелание бескорыстно служить Храму… но сейчас ни одно охотничье копье не было лишним. Пусть живет… и жрет, раз ни на что большее не способен!

Зато покрытый ожогами и пятнами копоти полуголый старик неожиданно схватил охотника за плечо.

— Не надо, Димдига! — испуганно прошептал старик. Сейчас никто не опознал бы в нем стойбищного шамана — его шаманская шапка, бубен, мантия, все сгорело с чумом. Но хоть знания удалось вынести из Пламени — вместе с собственной головой. — Хозяин тайги разгневается! Из тайги нельзя брать больше, чем для жизни нужно…

— Очнись, шаман! — высвобождая плечо, бросил охотник. — Для жизни нужна еда, а у нас ничего не осталось!

— Хозяин об этом не знает! Тайга не виновата, что у нас тут жрице Пламя в голову ударило и все мозги выжгло!

— Подстрекаеш-шь? — перекошенная злобой физиономия жрицы нависла над ними. Ее рука поднялась для броска, на ладони вскипел клубок Пламени…

Димдига заслонил старого шамана собой…

— Пламенная моя… соратница! — раздался голос из поднебесья. — Вы б как-то пригасили свой… взрывной темперамент! Мы будем выдвигаться на охоту или вам нравится поголовье местных старичков прореживать? Их внуки будут благодарны, но у нас, кажется, другая задача?

Вторая жрица вовсе не походила на Синяптук. Стройная и сильная, как охотница, уверенная и злая. Когда жрицы и их охрана свалились на несчастное стойбище, объявив охотникам, что отныне их дело ловить не соболей, а все-Сивирского преступника, эту, вторую, Димдига боялся больше, чем Синяптук. Жрица Кыыс умна. Теперь-то он понял свою ошибку — дурака бояться надобно сильнее, чем умного.

Жрица Синяптук бросила на парящую рядом Кыыс недобрый взгляд… и Огненный шар погас на ее ладони.

— Собак возьмите! — скомандовала Синяптук. — Пусть нюхом ищут!

— Мы с собаками не охотимся, мы на них ездим! — растерялся Димдига. — Не умеют наши собаки искать-то!

— А теперь — научатся! Что встали? — накинулась она на собственный отряд храмовой стражи. — Гоните их к лесу! И сами — копья на изготовку!

Взятые на ремни ездовые псы нервно взлаивали и крутились, не понимая, чего хотят от них люди. Храмовые стражи шли по обеим сторонам нестройной толпы охотников. Копья и впрямь держали на изготовку — то ли против охотников, то ли против того, что поджидало в лесу.

Стена деревьев приближалась — хмурая, мрачная, будто насупленная. Сине-золотистые блики от догорающих чумов скользили по белизне снежных шапок. Охотники приблизились к этой стене и канули в нее. Последними исчезли ярко-синие форменные куртки храмовых стражников. Потом смолк лай собак — как отрезало, словно скрывшиеся за стеной леса псы все разом исчезли.

Оставшиеся в стойбище женщины, дети и старики разбрелись по пепелищу. Им предстояло погасить чумы, разобрать уцелевшее имущество и поставить хоть какие шалаши. Чтоб охотникам было куда возвращаться.

Только старый шаман все глядел на темный лес и безнадежно качал головой.

Лучи молодой Утренней Зари не пробивались сквозь плотные кроны сосен, и под деревьями царил привычный сумрак. И тишина — напуганные псы прекратили лаять и лишь скулили, прижимаясь к ногам хозяев.

Димдига уверенно торил тропу снегоступами.

— Слышь, Дим-Дигыч… — Друг Покчо покосился на переваливающегося по снегу стражника и понизил голос до шепота: — Чего жрица говорила насчет борьбы с черным шаманизмом? Выходит, правду люди болтают — вернулись черные шаманы? Донгар Кайгал, Великий Черный — вернулся?

— Я откуда знаю? — огрызнулся Димдига, изучая следы на снегу. Следы нравились ему все меньше. Четкие больно. Точно пресловутый преступник, доведший жрицу до того, что она стала плеваться Огнем, позаботился, чтобы охотники не отстали и не потерялись.

— А шаман наш чего говорит? — не отставал Покчо.

— Шаман — нормальный белый, как по заветам Храма и положено, и с приходом на Сивир Долгой ночи силу свою теряет. Потому ничего знать не может, — наставительно сказал Димдига.

— А вот был бы у нас шаман, который не только Долгим днем, но и по Ночам силу не теряет, — мечтательно сказал Покчо. — Глядишь, и братца твоего злой дух юер не унес бы, и мать моя до Утра дожила бы…

— Был бы у нас такой шаман — гореть нам всем Синим пламенем. Согласно статье два, пункту один кодекса Снежной Королевы и Ее Советника, — отрезал Димдига.

— Кодекс — он для жриц и богатых родов, — буркнул Покчо. — А мы и так горим, без всякого кодекса. И Советника, говорят, убили. — Покчо снова оживился. — Королева и убила: он с Донгаром поладить хотел и снова черных шаманов в стойбищах завести!

— Заткнулся бы ты… — косясь на жриц, процедил Димдига. — Вот этим! — и сунул Покчо пучок сушеной травы. — Всем рты закрыть! — прошептал он.

Охотники принялись доставать пучки травы и зажимать их зубами.

— Зачем это они? — пропыхтела лавирующая между ветвями жрица Синяптук.

— Чтобы их мысли не вырвались изо рта вместе с паром и дичь не узнала план охоты, — бросила жрица Кыыс.

— Стойбищные предрассудки, — поморщилась Синяптук. — План нынешней охоты знаю только я!

— Ну… вы можете засунуть себе кулак в рот. Если влезет, конечно… — предложила Кыыс.

— Все шутите, жрица Кыыс! — принужденно усмехнулась Синяптук.

— Я вообще-то издеваюсь, — пробормотала Кыыс, но толстая жрица ее уже не слушала.

Она с хрустом проломилась сквозь низко свисающие ветки сосны и воспарила над охотниками в просвете меж деревьями.

— Вытянуться цепью — через одного, охотник — стражник, да-да, стражников тоже касается! Зажгите факелы! Кричите! Стучите! Пусть собаки лают! Мы поднимем шум! — она ударила кулаком по ветке, та закачалась, стряхивая снег. — И тогда проклятый зверь вскочит со своего лежбища и побежит, побежит…

Задрав головы, охотники ошалело глядели, как толстая жрица, похожая на большую сине-белую муху, мечется под сенью дерев. Только мухи жужжат, а эта — орет.

— По-моему, она слегка перепутала вид нашей дичи, — буркнула Кыыс.

— Шумите, говорю! — разорялась Синяптук. — Или мне подогреть ваше желание служить Храму? — она скрючила пальцы — между ними вскипел Огонь.

Стражник ударил древком копья по стволу. В тишине стук прозвучал глухо и жалко.

— Стучите! — прорычала Синяптук.

Стражники грянули копьями по древесным стволам. Растерянный Покчо дернул за ремень своего ездового пса — пес нерешительно гавкнул.

— У-лю-лю! — вдруг завопил кто-то…

Из заснеженных кустов выметнулся отощавший после Долгой ночи заяц. Щелкнул самострел, стрела вонзилась зайцу в бок, опрокинув его в снег. Охотник подвесил тушку к поясу. Через мгновение орали все. Растянувшись длинной цепью, охотники бежали по лесу. Собаки рвались с ремней и захлебывались лаем. Из подлеска сыпалась дичь.

Словно все зверье, что охотники упустили, гоняясь за храмовым преступником, своей волей вернулось к ним. Неслись обезумевшие зайцы. Юркой лентой метнулся по кустам соболь, бессмысленно путая след, побежала обезумевшая от ужаса лисичка. Свистели стрелы, и даже стражницкие копья пришпиливали дичь к стволам сосен.

«Мы не умрем! — думал Димдига. — Не сдохнем с голоду посреди тайги, оставшись без чумов, байдары и припасов! Шаман не прав, Хозяин тайги не гневается на нас!» Он снова выстрелил, попал, побежал дальше. Одурев от азарта охоты, неслись отпущенные с ремней псы. Димдига мчался вперед, как настоящий егдыга-богатырь, взвихряя за собой снег, красный снег, пропитанный кровью убитой дичи… Красный снег!

Димдига зацепился снегоступами и рухнул ничком. Холодная снежная маска облепила лицо, возвращая трезвость мыслей. Размахивая копьем с насаженной на него лисой, пробежал храмовый стражник. Глаза его выпучились так же безумно, как у мертвой лисы, и так же страшно скалились зубы. Димдига видел спины стражников, обтянутые ярко-синей кожей форменных курток, и родовичей в охотничьих парках — они бежали и убивали, убивали! А дичь все не кончалась!

«Хозяин тайги посылает столько дичи лишь тем, кто сделал ему доброе. Мы ничего доброго не делали. Значит…»

— Маячка! — одними губами прошептал он. — Морок! Этого ничего нет! Это все нам маячится!

Он уже хотел предостерегающе заорать, останавливая обезумевших родовичей, но все перекрыл вопль жрицы:

— Бросьте эту мелочь! Медведь! Мне нужен медведь!

И медведь вышел навстречу.

Крики стихли. Прекратил орать один охотник, второй, смолк и метнулся за ноги хозяина пес, стражник еще гаркнул что-то в наступившей тишине и смущенно закрыл рот рукавицей.

— Я же сказала, что он побежит, — зависая над охотниками, пробормотала жрица Синяптук. — Правда, я думала, он от нас побежит, а не к нам… Но, как говорится, зверь бежит на ловца!

— Голодный медведь — да, — кивнула Кыыс. — Бежит. На ловца.

Медведь вовсе не выглядел голодным. Здоровенный лохматый черный зверь, слишком сильный и гладкий после Долгой ночи. Светясь, как фонарь над входом в род-совет, жрица Синяптук опустилась на землю — на безопасном расстоянии от медведя. Испытывающе уставилась ему в морду. Медведь уставился на нее в ответ.

— Это он? — уголком рта процедила жрица Синяптук. — Жрица Кыыс, вы ж его знаете — он это?

— Я его знаю в лицо! — приземляясь за спиной у Синяптук, буркнула Кыыс. — А не, простите, в морду!

Жрица Синяптук запустила руку за пазуху и вытащила листок бересты. С рисунка глядела простецкая мальчишеская физиономия, плоская, как бубен, с маленькими глазками, тупо и сонно пялящимися из-под низко нависающих бровей, и короткими, наверняка жесткими, как медвежья шерсть, волосами. Жрица покосилась на рисунок, на медведя, снова на рисунок… и разочарованно выдохнула:

— Безобразие! В человеческом облике нарисовали, а в медвежьем…

— Вернетесь в Храм, предъявите претензии своему начальству, — отрезала Кыыс.

Синяптук сморщилась, точно полную горсть черемши в рот запихала, и решительно шагнула к медведю.

— Хадамаха, подданный Храма медвежьей национальности! — рявкнула она.

Медведь дернулся — аж лапы подогнулись — и отступил назад.

— Брат Медведя из племени медвежьих людей Мапа, — поправила Кыыс, но Синяптук не обратила внимания.

— Бывший стражник городской стражи ледяного города Сюр-гуд! Бывший игрок в каменный мяч!

При каждом выкрике Синяптук медведь испуганно пятился, а она наступала на него, и следом за ней шли Кыыс и храмовые стражники. Синяптук поняла, что она победила! Вот он, беглец, она нашла его, узнала, несмотря на медвежий облик.

— Вы обвиняетесь в разрушении храма Огня города Сюр-гуд и сотрудничестве с черными: шаманом Донгар Кайгалом и кузнецом Хакмаром из клана Магнитной горы! Однако, снисходя к тому, что вам только пошел четырнадцатый Долгий день от роду, а также к свойственной всем родичам медведей тупости и необразованности…

В маленьких глазках медведя мелькнула обида.

— …верховные жрицы Храма Айбанса и Дьябылла готовы дать вам возможность оправдаться и искупить свою вину…

— Если возможность — оправдаться, зачем еще что-то искупать? — спросил гулкий, слегка порыкивающий голос. — Выходит, вины-то не было.

Синяптук подозрительно поглядела на медведя — он сказал?

— Медведи, они не очень-то купаться любят, — сочувственно пробурчал храмовый стражник.

— Молчать! — бросила Синяптук. Бесстрашно шагнула к медведю — и ухватила его за мохнатый загривок. — Наговариваться тут будешь! — заорала она. — Айбанса и Дьябылла желают тебя видеть! А ну вылезай из шкуры! Будь человеком, животное! — она попыталась встряхнуть медведя, как щенка.

— Синяптук! Это не тот медведь! — взмывая в воздух, крикнула Кыыс.

Поздно. Глазки медведя заволокла алая пелена ярости. Неожиданно стремительным для такой туши движением медведь сгреб жрицу в охапку. Кинжальной остроты когти вонзились ей в плечо. Жрица закричала тонко и жалобно, как заяц перед смертью.

— Не стрелять, в нее попадете! — заорал десятник храмового отряда.

— Пламя, дура-колмасам, Пламя! — крикнула Кыыс, налетая сверху и швыряя медведю на макушку клубок Огня.

Тело Синяптук окуталось голубым ореолом. Взревев, медведь отшвырнул ее, как ребенок горячую головешку. Жрица ударилась об ствол сосны, упала в снег — под ней расплывалось кровавое пятно. Тенькнули самострелы. Медведь отскочил, стрелы кучно просвистели мимо, лишь одна воткнулась в толстую ляжку и застряла в густой шерсти. Медведь кинулся прочь.

— Взять его! — прохрипела Синяптук. — Пускайте собак!

Охотники отпустили ремни — псы кинулись. Одни со всех лап рванули назад — прочь от окровавленного снега, ревущего во тьме медведя, искрящей Пламенем жрицы. Другие, захлебываясь запахами крови, страха, азарта, с неистовым лаем ринулись за медведем.

Лай смолк, сменившись рычанием, ревом и отчаянным, предсмертным визгом. Жрица Кыыс запустила в темноту шар Огня. Прочертив пылающую дугу, шар пронесся под деревьями… Навстречу ему из тьмы вылетело тело собаки. Собака и шар столкнулись — туша осыпалась на снег серым пеплом. В мгновенной вспышке стал виден медведь. Он вскинулся на дыбы, широко развел передние лапы, точно готовился принять в объятия всю стаю. Молоденький пес-двухдневок насадился прямо на медвежьи когти. Еще одна собака забилась в снегу, медведь переломил ей позвоночник, третью разъяренный зверь сгреб лапами — оскаленная собачья башка отлетела в одну сторону, тело — в другую.

— Стража, к бою! — ворочаясь в снегу под сосной, хрипела Синяптук.

— А-а-а! — выставив копья, храмовые охотники кинулись к медведю.

— Стойте! — заорал им вслед Димдига. — Это ловуш…

Медведь вновь взревел… и их стало двое. Второй медведь вынырнул из-за деревьев. С размаху переломил копье и лапой отмахнулся от стражника. Стражник с воплем улетел в кусты, а вылез оттуда… медведь. И еще один. И еще. Громадные, как живые холмы, неслышные, как тени, и стремительные, как… как настоящие медведи! Затрещали в могучих лапах стражницкие копья, затрещали и кости… Впереди несся черный лохматый медведь, и в реве его слышались совсем человеческие интонации — точно приказы он отдавал. Взмах лапы — и медведи врезались в людскую толпу, отделив охотников от храмовых стражников.

— Умеешь отвлечь внимание, да, Хадамаха? Всегда был умен! — жрица Кыыс вытащила из складок рубахи изящный маленький самострел. Вместо обычной костяной стрелы — заостренный штырь южной стали в палец толщиной. — Извини, парень. Это у Синяптук приказ тебя живьем взять, а у меня совсем другой…

Шар Голубого огня взвился, освещая схватку. Кыыс вскинула арбалет на вытянутой руке, выцеливая черного медведя… Уголки губ ее дрогнули, словно хотели исказиться гримасой жалости — хотели, да не смогли! Кыыс рванула рычаг!

Удар кулака подбил самострел снизу, и стальной штырь воткнулся в ветку сосны. Самострел вылетел из рук жрицы… и шарахнул ее по голове! Выскочившее из подлеска существо — то ли человек, то ли медведь — ухватило жрицу под мышки и уволокло в кусты. Только пятки мелькнули.

Охотники кинулись бежать. Роняя самострелы, они мчались прочь от места, где сами стали дичью для разъяренных медведей. Только Димдига и Покчо, выставив хлипкие охотничьи копья, пытались прикрыть отступление сородичей. Храмовые стражники бежали вслед за охотниками.

— Куда? Не сметь! — с трудом поднимаясь на ноги, заорала жрица Синяптук. Ее глаза пылали так, что, казалось, сам Голубой огонь бушует под черепом. Воздух за спиной дрогнул, и кто смотрел на жрицу, тем показалось, что позади нее мелькнул смутно различимый призрачный силуэт. Жрица махнула рукой — и сноп Пламени, огромный, какой никогда не получался у нее в спокойной жизни школьной наставницы, рухнул наперерез удирающим людям. Языки Голубого огня побежали по промерзшим древесным стволам, точно те были пропитаны жиром. Снег на ветках взвился облаками пара. Голубой огонь охватил кроны. Перед людьми и впрямь была стена убийственного Пламени. Воздух мгновенно стал сухим и драл горло, как прошлодневная вяленая рыба-юкола.

Синяптук захохотала — и метнула новый клубок Огня в медведей. И еще… Еще! Черный медведь опрокинулся на спину, стараясь сбить Пламя об снег. Жалобно подвывая, медведи метались среди Огня — шерсть на них трещала и скручивалась. Горящие ветки с треском рушились вниз.

— Не нравится? — прохрипела Синяптук. — Всех сожгу-у-у! Все зверье ваше пожгу-у-у! Всю тайгу! Не сметь противиться Голубому огню и Храму его!

Хохот Пламени смолк, точно подавился.

Тайга ответила. Земля закачалась. Деревья потянулись вверх, пошли волнами, как река на перекатах… Над тайгою вставал медведь.

Это не был обычный лесной зверь. Он и медведем-то на самом деле не был! Словно прозрачный контур медвежьей фигуры прочертился на темных небесах, а внутри него было все: и мрачные елки, торчащие, как лохматая шерсть, и трепещущие лиственницы, как подшерсток. И сверкание оскаленных зубов, сложенных из звезд! Неимоверный медведь поднял лапу… Над пылающим лесом нависла тьма, более черная, чем самая темная Ночь! Темнота эта ринулась вниз, и удар обрушился на землю, вбивая в нее бушующий Голубой огонь. Земля содрогнулась!

— Хозяин тайги Дуэнте! — падая в снег, завопил Покчо.

Из-под лапы разъяренного духа вывернулось что-то мелкое… Роняя искры Голубого огня, жрица Синяптук полетела прочь. Дуэнте взревел — будто тысячи огненных потопов чэк-наев прорвались на среднюю Сивир-землю! Хозяин леса махнул лапой, как медведь, ловящий муху. Когти-молнии полыхнули во тьме небес. Муха оказалась неожиданно шустрой. Синяптук вильнула в воздухе, синей дугой промелькнула в небе и скрылась вдали. Хозяин леса взревел снова. Ломаясь, как тонкие веточки, рушились старые сосны. Хозяин леса топнул — и его лапа нависла над сбившимися в кучу охотниками…

— Не надо! Не наказывай их! — закричал Димдига, бросаясь между духом тайги и родовичами. — Я виноват! Я по приказу жрицы за медведем пошел! Добычи хотел! В стойбище бабы, детишки голодные…

Чуть не силой он заставил себя замолчать. Перед тайгой нельзя оправдываться. Димдига обхватил голову руками и присел на корточки, готовясь умереть.

Непроницаемая тьма повисла над ним… Исчезла… Напуганный тишиной больше, чем ревом, Димдига поднял голову… Над ним мерцали глаза — размером с два шаманских бубна. Дух леса смотрел на него, и внутрь него, и сквозь него, видя разом всех охотников его рода — и деда, и прадеда, и дальше, дальше… Коготь мелькнул поперек лица Димдиги, и вспыхнула боль! Иссушающим жаром хлестнул Димдигу рев:

— Помни!

Остро пахло горелым деревом, паленой шерстью и… жареным мясом. Димдига судорожно сглотнул — лучше он станет есть мясо сырым! Медведей не было. Ни бурых, ни черных, ни… Никаких. Только выжженный лес и сородичи, среди которых затесались уцелевшие стражники.

— Ну ты даешь, Дим-Дигыч… — копошась в черном от золы снегу, выдохнул Покчо.

Димдига повернулся к нему. Из пересекающего его лоб длинного разреза сочилась кровь.

Вскоре вождь Димдига, прозванный Помнящим, уведет своих людей из тайги. И навсегда заречется влезать в дела жриц, Храма, духов, черных шаманов и медведей! Правда, влезть в дела жриц и шаманов ему все-таки придется… Но это будет еще не сейчас.

Свиток 1,

про то, что медведи любят не только поесть, но и послушать интересные истории

Где-то в тайге, несколькими свечами позже.

Жила одна девушка из охотничьих людей хант-манов. Ходил мимо жрец-геолог, места рождения Голубого огня для Храма искал. Зашел тот геолог к той девушке, и от того захода Донгар Кайгал, Великий Черный Шаман вышел…

Жрице Кыыс, великой и достославной, личной посланнице Снежной Королевы и почти назначенной (если нынешняя миссия удастся!) настоятельнице храма Огня в Сюр-гуде, было тепло. Внутри ощущалась голодная пустота — она здорово растратила запас внутреннего Огня. Теперь с каждым брошенным Огненным шаром, с каждым разожженным костром она станет мерзнуть все сильнее и сильнее. Но сейчас она лежала, зарывшись во что-то лохматое, колючее… Теплое-е! Глаза не открывались, веки казались тяжелыми, точно к каждому по мешку вяленой рыбы привесили. В ушах стоял комариный звон — хотя не лето вроде? Сквозь звон пробивался голос — старательный, как у начинающего певца-олонхосута.

— Великий Черный сам маленький еще был, а уже сильно великий! Волки к нему из тайги выбегали, мамонты-Вэс из вечной мерзлоты откапывались, а многоголовые мэнквы-людоеды по пятам ходили, как собаки за хозяином. Волки придут — по дороге оленей соседских задерут, Вэс пройдут — стойбища потопчут, многоголовые мэнквы людишек пожрать норовят и самого Донгара в первую голову (чтоб даже второй голове не досталось, не говоря уж о третьей!). Но то все, как говорится, издержки величия.

Нет, не певец… Те не так рассказывают…

— Подрос Донгар Кайгал, тринадцать Долгих дней ему сравнялось и тринадцать Долгих ночей. Жалел он людей земли Сивирской, нет им в Ночи защиты ни от кулей, что болезни наводят, ни от злых духов-юер, что из детишек малых кровь пьют, ни от авахи подземных, что скот жрут да женщин крадут, а иногда наоборот… Белые шаманы по Ночам силу теряют, а черных шаманов, что в Ночи камлают да в Нижний мир ходят, достославные жрицы Храма Голубого огня еще тысячу Дней назад извели, даже на развод не осталось! Говорит Донгар матери своей: «Нарту давай мне, припас давай, пойду по Средней земле!» Ушел из родного селения, очень быстро ушел, можно сказать — в темпе, потому как его там уже бить собирались. Пошел — духов своих нашел, а может, они его нашли. Тут он как-то мутно рассказывал, не понял я… — Голос утратил интонации сказителя и стал извиняющимся.

Кыыс знала этот голос. Вот сейчас звон в ушах утихнет, мысли, скачущие, как блохи в старой шкуре, в кучку соберутся, и она сообразит, кто это…

— Друзей Донгар встретил, с которыми предсказано ему было Сивир спасать. Хакмара, южанина из гор Сумэру, кузнеца такого искусного, что мастерством он с самим подземным кузнецом Хожиром меряется, а носом, задранным гордо, за Нижние небеса цепляется. Еще Аякчан, жрицу Храма, и настоящую ведьму-албасы — дочку самого Эрлика, хана Нижнего мира, и Уот Огненноглазой, повелительницы Пламени подземного и небесного! Аякчан так Голубым огнем владеет, что ее матери Уот не стыдно! Красой Аякчан с небожительницами-аи равняется, а от склочности характера ее подземные авахи на два Дня пути окрест разбегаются. Ну и меня еще встретил шаман… На мою голову… Скромного сотрудника городской стражи города Сюр-гуд Хадамаху, Брата Медведя…

Хадамаху? Хадамаху! Жрица Кыыс невольно сжалась. Снова попыталась осторожно открыть глаза — в этот раз получилось. Взгляд ее вперился в небо. Темный купол Нижних небес высоко-высоко над головой. Яркие колючки звезд растворялись в красных бликах приближающейся Утренней Зари — сейчас они казались жрице не радостными, а зловещими. Совсем близко раздалось странное ворчание — непонятно, кто говорил и что. Видно, спрашивал, потому как Хадамаха ответил.

— Кем предсказано? — переспросил рассказчик. — Да самой Умай, Матерью-Землей! Так она сказала… Кому? Мне же и сказала! Да, встречался! То есть… я хотел сказать… виделся. — В его голосе послышалось смущение, он поторопился сменить тему. — Не случайно же мы с ребятами сошлись вместе, клянусь Хозяином тайги! Потому как шутки шутками… — Голос рассказчика посерьезнел. — Если бы не черный шаман, кузнец и жрица… Духи болезней вырвались из Нижнего мира, заражая все живое, мэнквы-людоеды заполонили Сивир, выедая все живое, а подземные чэк-наи, потоки нижнемирского Рыжего огня, захлестнули Среднюю землю, сжигая что осталось. Ну и я помог — нашел того, кто за этим стоит.

Жрица тихонько вздохнула — все правда. Уж она-то знала.

Рядом снова раздалось вопросительное ворчание.

— Да кто ж, кроме господина Советника, соправителя нынешней Снежной Королевы! — досадливо рявкнул рассказчик. — Решил сделать как лучше — спасти Сивир от тирании Храма! Дескать, власть жриц держится на Голубом огне, с которым только они справиться могут, а ежели другой Огонь добыть, и без жриц обойдемся. Тут как раз тот самый геолог — папаша Донгара — возьми и отыщи Озеро Уот Усуутума Огненной, до краев Рыжим пламенем налитое! Тринадцать Дней господин Советник в обстановке особой секретности к Озеру в Нижний мир пробивался. А как пробился — тут-то все и началось! Эрлик Нижнемирский, да ни одна, самая тупая, жадная и ленивая жрица таких бед натворить не могла, как этот борец за все-Сивирское счастье!

Жрице понадобилась вся ее воля, чтобы удержать всхлип. Ей до сих пор снилось: бездна под ногами, обрывающаяся из Среднего мира — прямиком в Нижний. И невероятное, невозможное Озеро Пламени — не благословенного Голубого, такого родного и привычного, а проклятого Рыжего, убийственного подземного Огня! И жуткие чудовища, которым подручные Советника закачивали прямо в жилы черную воду Великой реки, что течет меж тремя Сивир-землями: Верхней, духов и небожителей-аи, Средней землей людей и Нижней — зловещим царством Эрлик-хана, землей умерших и обителью злобных авахи. Пытались жриц Рыжего огня сделать! Она тоже должна была стать такой — с изломанным, получеловеческим, полупаучьим телом и жидкими рыжими патлами, свисающими на мертвое, лишенное чувств и мыслей лицо, — если бы не появились Хадамаха с друзьями.

— Конечно, так тебе жрицы и признаются, что прямо под носом у их Королевы ее же личный Советник заговор готовил! Теперь говорят, что это Донгар Сивир погубить хотел, а Советник погиб как герой — в тяжкой битве с Черным Шаманом и его гнусными приспешниками! Правду говорят: тяжкая битва была. Замаялись, пока Советника вычислили, а потом в Огненное Озеро затолкали! Людей, которых он в чудищ переделал, Черный Шаман в Нижний мир отправил, они там жить смогут. Подземелье его рушиться стало, девушка-жрица Аякчан нас в шаре Голубого огня наружу вынесла. И еще двух захваченных Советником жриц прихватила — Кыыс да Синяптук…

Кыыс осталась неподвижной — если Хадамаха думает, что благодарность заставит жрицу позабыть интересы Храма и приказ Снежной Королевы… Значит, он мало общался с Аякчан! Она начала медленно поворачивать голову — надо, наконец, понять, что с ней и где она находится.

— С тех пор Черный Шаман и его друзья бегут от Храмовой погони. Долго уже бежим… И счастливо! Раз до сих пор на воле. По крайности, я. Про остальных не знаю, разделились мы, четверых-то ловить легче. Хотя жрицы нас и поодиночке не забывают. Жрица Кыыс, вам там как, возле мишки, не тесно, не жарко? — не меняя тона, словно еще продолжал рассказ, спросил Хадамаха.

Уже не скрываясь, Кыыс повернулась — и ткнулась носом в жесткую, лохматую шерсть. Обоняние подключилось к слуху и зрению — в нос Кыыс ударил запах зверя!

С глухим воплем она скатилась с лохматого, жаркого, дышащего… и грянулась на что-то твердое, жесткое, звенящее… Как была, на четвереньках, слепо дернула прочь — твердое-звенящее раскатывалось, больно впиваясь в босые колени и ладони…

Вслед ей раздался недоуменный рев и… раздраженный окрик:

— Эй-эй, куда? А ну, спокойнее!

Ее схватили, она завопила снова, ударила ногой — кажется, попала. Не помогло. Хватка на щиколотке только стала крепче — и ее поволокли назад, животом по тому твердому-острому-звенящему.

— Вроде бы только одна ваша мать-основательница Храма, которая в Аякчан возродилась, была дочкой Эрлик-хана. А кажется, что он всех жриц до единой породил! Лягаются, как трехногие нижнемирские авахи! — потирая ушибленную грудь, пробормотал Хадамаха. — Спокойнее, госпожа жрица! Никто вам голову откусывать не станет… Во всяком случае, пока, — добавил Хадамаха, придерживая Кыыс за плечо, чтобы снова не рванула прочь.

Но жрица лишь завороженно глядела на открывшееся ей зрелище.

Посреди лесной поляны горел костер. Обыкновенный Голубой огонек, разожженный одноразовым храмиком — прозрачной, как изо льда отлитой трубочкой. Нажмешь колесико, ударит кремешок, и на конце трубочки вспыхнет крохотный язычок Голубого пламени. Вокруг костра сидели медведи. Черные, и бурые, и слегка сероватые. Громадные, как ожившие холмы, и поменьше. Наверное, тут был медведь, которого Синяптук приняла за Хадамаху, и тот, которого посчитала Хадамахой сама Кыыс, — но отличить их сейчас она не в силах. Сам Хадамаха тоже тут — в человеческом облике, да еще и в синей куртке храмового стражника. Куртка маловата — плечи все-таки медвежьи. Руку стягивала повязка — видно, одна из стрел его достала. У медведей на лапах и боках тоже красовались повязки, да и шкура у многих подпалена. Под лапами медведей, там, куда достигал свет костра, блестело… золото! Оно было везде. Плотно, как ковер, устилало поляну: золотые бляшки, монеты, тарелки, кубки…

«Некоторые еще мечтают есть на золоте и спать на золоте… Попробовали бы они посидеть на золоте!» — мелькнуло в голове у Кыыс.

Золото висело на окружающих поляну деревьях: кувшины, сережки, подвески, кольца, изукрашенные золотом пояса… Посередине поляны стояла золотая статуя. Отблески «медвежьего костра» выхватывали из темноты то ее крепкие руки, стиснутые на копье, то с невероятным искусством выкованные тонкие золотые косички, то лицо — старое, потом вдруг молодое, а то и не лицо вовсе, а голова гусыни, морда лосихи… Словно оно разом было всем! А может, свет костра так обманывал.

«Или еще проще — я сошла с ума, — подумала жрица. — Ничего нет — ни засыпанной золотом поляны, ни мальчишки в куртке храмового стражника, ни медведей у костра! Особенно медведей…»

— Они мне помогли, по-родственному. А я их вот… вяленой рыбой-юколой угощаю и истории рассказываю, — кивая на медведей, слегка смущенно пояснил Хадамаха. — Про нас с ребятами. У костра всегда истории рассказывают — чтобы звери в лесу слышали. Звери истории любят. И классику: про ворона там, про выдру, про верхнего духа Эндури, как он на пару с гагарой Среднюю землю создавал… И свежачок тоже!

Здоровенный медведь запустил лапу в берестяной туесок с юколой, печально оглядел сморщенную рыбку и перевел заинтересованный взгляд на Кыыс. На морде его было написано, что свежачок он уважает не только в историях!

— Где я? — прохрипела Кыыс, отползая под выбирающим взглядом медведя. — Это — что?

— А то вы не знаете! — хмыкнул Хадамаха. — Чему-то же вас учили в храмовой школе.

— Поляна Золотой Бабы! — обалдело выдохнула Кыыс. — Но ее же… нет! Нам говорили… Шаманский фольклор!

— Вам и про черных шаманов говорили, что их нет! — усмехнулся Хадамаха. — И не поляна Золотой Бабы… — он неприязненно поморщился. — А храм Калтащ-эквы, Матери-Земли Умай! Единственный на весь Сивир.

«Храм — у Голубого огня!» — должна была сказать Кыыс… и не сказала. На поляне Золотой Бабы, в окружении медведей обсуждать главенство Храма Огня… неуместно. Место не то.

— Как… я сюда попала?

— Я принес, — с готовностью ответил Хадамаха.

Кыыс пощупала затылок.

— Ты меня по голове огрел?

— Давайте сделаем вид, что на вас камешек упал. С неба, — любезно предложил Хадамаха. — А то ведь и я могу поинтересоваться, в кого вы из самострела целились.

Жрица упрямо поджала губы.

— У меня приказ, — глухо сказала она. — После всего, что сталось… Снежная Королева не хочет, чтобы ты жил. И эта девушка, Аякчан, которая так лихо орудует Огнем, тоже…

В то, что Аякчан — дочь самой Уот Огненноглазой, Кыыс не верила. Она повидала много удивительного, но помилуйте, в наш просвещенный День принимать всерьез сказочки про вернувшуюся из Нижнего мира мать-основательницу Храма! Аякчан просто талантливая, а сила ее к Огню невообразима… и смертельно опасна для обыкновенной храмовой ученицы, лишенной богатой родни или поддержки собственной партии среди жриц. Такую силу надо тщательно скрывать, пока не взберешься на самый верх… или те, кто сидит на этом верху сейчас, позаботятся, чтобы ты никогда не смогла подняться! Что проще — опустить сильную выскочку… на глубину могилы. А уж когда верховные жрицы отправили чурбанку Синяптучку с приказом взять Аякчан живой, стало ясно — девчонка должна быть мертвой, и только мертвой. Нельзя позволить, чтобы такая силища досталась старым замерзавкам! Хотя да, жаль… Аякчан могла бы стать великой жрицей. А умрет никем. Потому что сила в храмовой жизни — далеко не главное.

— Для тебя я сделала, что могла! — торопливо сказала Кыыс. Она и впрямь не понимала этот приказ Ее Снежности: Аякчан следует убить, но Хадамаха чем помешал? Синяптучка, в которой секреты держатся, как Огонь в берестяном туеске, сама созналась, что верховным жрицам Брат Медведя нужен только как игрок в каменный мяч! — Я даже согласилась, чтобы Синяптук забрала тебя, если поймает.

— Умгум. А потом она устроила на меня охоту, дурную, как сто пудов дыма, и вы попытались под шумок меня пристрелить! — жутковато, по-звериному, оскалился Хадамаха.

Медведи у него за спиной прекратили чавкать юколой и дружно уставились на Кыыс. Видно было, что одно слово Хадамахи, и его мохнатые родственнички немедленно выяснят, какова жрица на вкус. Холод, словно из ее тела выкачали последние искры Огня, охватил Кыыс под этими взглядами.

«А может, права Ее Снежность, а верховные обманули чурбанку Синяптук? И Хадамаха не просто игрок в каменный мяч? Человек (ну, пусть не совсем человек), которому служат лохматые дети Хозяина тайги, или сам должен служить Храму… или не быть вообще!»

— Воля Храма должна быть выполнена! — отчеканила Кыыс. Ноги ее подворачивались, застревая в золоте, но на спрятанной за спиной ладони вскипал Огненный шар.

— Какая воля? — зло спросил Хадамаха, и его медведи медленно поднялись на лапы и разошлись по краям поляны, неспешно беря жрицу в широкое полукольцо. — Королевы? Верховных? Или жрицы Синяптук, которая взяла и сожгла стойбище охотников за то, что они ей не угодили?

— Жрица Синяптук — полная колмасам! — хмыкнула Кыыс. И, не удержавшись, буркнула: — Можно даже сказать, жирная колмасам!

— И эта жирная колмасам делает с другими, что сама хочет, просто потому, что она жрица, — устало сказал Хадамаха. — Или скажете, за стойбище ее накажут?

— Накажут? Жрицу? — растерялась Кыыс.

Хадамаха горько усмехнулся.

— Кто б сомневался… Храм меня, конечно, все-Сивирским преступником объявил, только раньше-то я городским стражником был! Мало, совсем мало… — Хадамаха горестно развел руками, и на его простецкой физиономии появилось знакомое выражение «я наивный таежный парень», которым он когда-то обманул многих, и саму Кыыс тоже. — Не успел еще научиться, что для богатых родов — один закон, для бедных — другой, жрицы сами кодексы пишут, а вот для них закон не писан! Я знаю только, что вытаскивать Рыжий огонь на Среднюю землю — нет такого закона! — Хадамаха прекратил корчить из себя таежного медведя и требовательно уставился на жрицу. — Чтобы вместе с ним снова чудища Нижнего мира к нам перли! Кули еще при Советнике были, мэнквы-людоеды тоже — кто теперь явится? Нижние авахи, воители Эрлик-хана, сомкнутыми рядами с копьями наперевес?

— Откуда ты знаешь про Рыжий огонь? — вскинулась Кыыс. — Кто тебе сказал?

Разошедшийся Хадамаха остановился и недоуменно уставился на жрицу.

— Мы уже договорились, что единственная колмасам — это жрица Синяптук, — после недолгой паузы произнес он. — Жрица Синяптук по приказу верховных должна захватить Аякчан и уничтожить черного кузнеца и черного шамана. А вот у вас совсем другой приказ — доставить их живыми и здоровыми. Зачем бы, если ваша Королева не собирается подобрать наследство своего Советника?

Жрица Кыыс отвела взгляд. Похоже, у их кратких бесед с Синяптук (если, конечно, безобразные скандалы на грани настоящей Вспышки можно назвать беседами) был невидимый свидетель. Сколько времени Хадамаха следил за ними, пока они думали, что выслеживают его? Этот полумишка, полумальчишка очень, очень опасен!

— Или вы мне сейчас расскажете, что сбылась мечта Донгара? — продолжал Хадамаха. — Голубая мечта черного шамана… И Храм Голубого огня разрешит черным камлать и защищать людей Средней земли от чудищ Ночи?

— Нет, камлать Донгару, конечно, не разрешат… Тысячу Дней черными детей пугали — и вдруг разрешить? — стараясь сохранять невозмутимость, ответила Кыыс и отступила на шажок. Незаметно не получилось — она снова поскользнулась на золоте, больно ушибая босые пальцы. Но продолжала говорить: — Они все равно могут послужить Хра… то есть Сивиру, конечно! Сам помнишь, что говорил покойный Советник: все черные — прямые потомки Калтащ-эквы, Матери-Земли Умай, и малая доля крови Калтащ, черной воды, течет в их жилах. Они смогут править Рыжим огнем! И никаких отрядов авахи не будет.

Хадамаха поглядел на нее так, что Кыыс чуть не задохнулась от гнева. Так не смотрят на жриц, великих и достославных! Так сморят на… опасных безумцев, к которым давно уже бригаду знахарей пора вызывать!

— Сами были в подземелье Советника! Все видели! И что там с людьми делали, и… — Хадамахе не хватало слов, он только возмущенно поглядел на жрицу — и его медведи придвинулись ближе.

Кыыс коротко рассмеялась.

— Ты такой хитрый, Хадамаха, и по-человечьи, и по-медвежьи, ты такой сильный и бесстрашный боец… Не скромничай, я и впрямь в том подземелье была и видела, как ты дрался! — заметив, как вспыхнули щеки парня, снисходительно похвалила она. — Что я порой забываю — тебе всего четырнадцать Дней, и ты на самом деле еще почти ребенок! Добрый, благородный и наивный мальчик. Да, была, да, видела и сама чуть не пропала — и что с того? Разве это повод, чтоб Храм отказался от такой силищи, раз уж она существует?

Они уставились друг на друга недоуменно. Кыыс пожала плечами — лесной зверек, кажется, и впрямь не понимает!

— Пойми ты, пень таежный, если Королева получит Рыжий огонь, она сможет, наконец, избавиться от верховных! — раздельно, как глухому или умственно отсталому, пояснила она. — Из-за пакостных старух внутри Храма постоянно идет звериная грызня… Не в обиду присутствующим сказано! — торопливо бросила она рыкнувшему медведю. — Верховные постоянно дерутся между собой, уничтожают друг друга — и тех жриц, в которых видят противниц своей власти. А это самые сильные, самые умные, самые умелые…

«Как Аякчан. Которую велела убить Королева», — вдруг подумала жрица… но лишь упрямо тряхнула головой. В каждой битве есть свои жертвы!

— Верховные противятся воле Королевы… Глядя на них, другие жрицы тоже… Склоки, интриги, подсиживания… — она брезгливо поморщилась. Сама насчет интриг и подсиживаний умела и делала, но… сколько полезных и нужных для величия Храма деяний можно было бы совершить без внутрихрамовой грязи! Ее нужно выжечь — и неважно, Голубым или Рыжим огнем! — Верховные раскалывают Храм. Без них, под властью Королевы, Храм станет единым — и мы будем всесильны! Мы будем везде!

— Вы обязательно должны быть всесильными и чтобы везде? — тихо спросил Хадамаха.

Кыыс строго поджала губы.

— Еще распинался: «Я стражник, я за закон!» — передразнила она. — Стражник должен лучше всех понимать: нет власти — нет закона. А власть — у кого сила. У кого, кроме Храма, на Средней земле есть сила?

Медведи взревели, все, дружно. Черный здоровяк ударил лапой по золотой чаше, плюща ее в лепешку, оскалил клыки…

— Зайцев такой силой пугай! — даже не повернув головы, отрезала жрица. — А у нас на вашу силу есть другая! — Она привычно размахнулась…

Пылающий Огненный шар сорвался с ее ладони. Взвился по красивой высокой дуге — тысячей бликов засверкало золото на поляне — и ударил Хадамахе точно в лоб. Что ж ты, мишка-мальчишка, всерьез думал, что жрица с тобой просто так болтает?

Шар глухо пшикнул… И рассыпался безобидными искорками.

Хадамаха недобро усмехнулся, скаля крупные желтоватые зубы. Кыыс повернулась и, босыми пятками по золоту, ринулась прочь с поляны. Сзади глухо ударили тяжелые лапы — медведи кинулись за ней. Но жрица уже проскочила между увешанными золотом деревьями… и стремительно взвилась в воздух.

— Ага! — торжествующе завопила она, когда сорвавшийся с ее ладони Шар взорвался перед медвежьей мордой, проплавив в снегу черное пятно. Может, на поляне Золотой Бабы даже Голубой огонь не смеет убивать, но стоило выбраться за это золотое кольцо, как все вернулось! Сейчас она им покажет! Беспорядочной толпой медведи вывалились с заповедной поляны… завертели тяжелыми башками… Лавируя между ветвями, жрица отлетела подальше. Пусть отойдут хоть на пару шагов, тут-то она их и накроет!

Тут-то ее и накрыло! Нечеловеческая, раздирающая боль, которую, наверное, могут испытать лишь те, кого едят заживо, вспыхнула в ноге! Жрицу выгнуло дугой, Огненный шар вывалился из ее рук, плавя снег. Проламывая ветки, Кыыс ухнула в талую лужу. Боль раздирала ее в клочья, заставляла кричать, не помня ни чести, ни достоинства жрицы, выть, биться… Она не видела, как, выступая из темноты, идут к ней медведи — громадные, неотвратимые… Боль застилала глаза красным Огненным покрывалом. Единственное, что она смогла, — извернуться всем телом и, подтащив собственную ступню к самым глазам, увидеть источник расползающейся по всему телу боли.

Кыыс закричала так, что предыдущие ее вопли показались тихим шепотом. На мизинце ноги была намотана тонкая золотая проволока. А под этим едва заметным золотым колечком нога гнила. Как гниют трупы, брошенные на летней жаре! Гниль уже захватила пальцы и расползалась по ступне. Кожа чернела, обвисала смердящими лохмотьями и лопалась, из-под нее вскипала бурая жижа. Ломая ногти, Кыыс вцепилась в тонкий золотой ободок. Плоть со ступни отвалилась, ляпнувшись в талый снег вонючим куском. На ее месте показалась кость — белая, голая, точно обглоданная! Ногти Кыыс скребли по кости — но проклятое кольцо не снималось, золотой ободок врос намертво! Нога начала раздуваться, кожа почернела и истончилась, норовя вот-вот лопнуть, смрад ударил в ноздри…

Медведь наклонился к корчащейся на земле жрице, с интересом повел носом и… толкнул ее лапой. Волосы Кыыс взъерошило дыхание жаркой пасти.

— Оставьте ее! — позвал с поляны усталый голос.

И медведи пошли обратно. Мимо Кыыс, как мимо падали, неинтересной даже для уважающих мясцо с душком детей леса. Последний скрылся среди деревьев Золотой поляны.

Кыыс поползла. Цепляясь пальцами за снег, волоча за собой неподвижную, как колода, ногу и воя от нестерпимой боли, она ползла к поляне Золотой Бабы. Полоса черного гноя оставалась за ней в белом снегу. Увешанные золотом деревья были далеко. Бесконечно далеко. Кыыс казалось — она и не отлетела почти, но ползти обратно пришлось вечность. И еще одну. Вытянуть руки. Подтянуться. Вытянуть руки, опереться… Еще на локоть вперед… Еще… Нижняя ветка, обкрученная толстой золотой цепочкой, больно хлестнула по лицу. Кыыс зарычала на нее, глупо и бессильно, как раненое животное, и безнадежно поглядела на скопившийся под корнями сугроб. Переползти через него сейчас было все равно что перебраться через горы Сумэру. Кыыс глухо зарыдала, понимая, что просто сгниет здесь, в одном локте от спасения.

Крепкие руки ухватили ее под мышки и рывком протащили сквозь сугроб.

— Сейчас… — сказал Хадамаха, сваливая жрицу у костра. Та скорчилась в клубок, подвывая от невыносимой боли. — Мне тут Донгар мазь оставил — все как рукой снимет! Рукой черного шамана…

С трудом разлепив смерзшиеся от слез ресницы, жрица глядела, как Хадамаха наклоняется над ее ногой, втирает что-то… куда, в голую кость? Заматывает чистой мягкой шкуркой — нога стала походить на толстый тюк. Жрица вцепилась пальцами в коленку — хотя бы то, что поверх повязки, осталось живым!

— Что ж вы так, жрица Кыыс? Неужто не слыхали, что с поляны Золотой Бабы ничего брать нельзя — заживо сгниешь?

— Я и не брала… ничего! — ломким от боли голосом выдохнула Кыыс — мазь черного шамана наверняка была еще одной черной подлостью! Ногу по-прежнему крутило и дергало, точно ее все Хадамаховы медведи разом жевали. — Ты нацепил то колечко, когда я была без сознания! Это все ты!

— Конечно, я, — кивнул Хадамаха. — Я гонялся по всему Сивиру, я из самострела целился, я Огнем кидался… Я на вашу силу, жрица Храма, нашел другую силу. С вами ничего не случится. — Хадамаха встал, обтер руки снегом, точно брезговал прикосновением к Кыыс. — Конечно, пока вы здесь, на поляне. Ну а отойдете хоть на шаг — снова будете гнить заживо. Снять колечко тоже не удастся. — И он принялся собираться.

— Ты… оставляешь меня здесь? С ними? — в ужасе оглядывая поляну, прошептала Кыыс.

— Они тоже уходят, — продолжая паковать вещи, рассеянно обронил Хадамаха.

Один за другим медведи поднимались и уходили с поляны. Их темные туши скрывались между деревьями. Только черный здоровяк остановился возле Кыыс и ткнул ее лапой, опрокидывая навзничь. Вздохнул — кажется, жалел, что столько свежего мяса пропадает, — и тоже ушел.

— Я сдохну с голоду! — взвизгнула Кыыс.

— Я вырубил ухоронку с юколой, там, в земле.

— А потом? — завопила Кыыс.

— Сюда ходят люди, — терпеливо объяснил Хадамаха. — Часто. За помощью к Золотой Бабе. У них всегда есть припасы, просите их, они поделятся.

— Ты… просто гнусь, Хадамаха! Грязная, подлая таежная гнусь!

На краткий миг пальцы Хадамахи, увязывающего припасы в плотный тюк, замерли, он коротко выдохнул… и все так же ровно ответил:

— Конечно, для достославной жрицы много удобнее, если б я и впрямь был добрым, благородным, наивным мальчиком. Пеньком таежным, умгум?

— Сними это проклятое кольцо! Выпусти меня отсюда немедленно! — завопила Кыыс, бросаясь к нему.

Мягкий, совсем не злой, даже бережный толчок заставил ее плюхнуться на золото.

— Я тут подумал — не понравится мне, если ваш Храм будет везде и всюду, и никакого продыху от него не останется вовсе, — пояснил Хадамаха и начал раздеваться. Снял куртку, затолкал ее в тюк и принялся стаскивать штаны. — И если Королева получит Рыжий огонь — не понравится, а еще больше — если ей достанутся Донгар с Хакмаром. — Ничуть не стесняясь, он разделся окончательно и закинул узел с пожитками на голые плечи. — Так что придется вам, жрица Кыыс, пожить тут. Ничего. Привыкнете. — Он повернулся и пошел прочь с поляны.

Это что же, он вот так вот прямо возьмет и уйдет? А она останется здесь? Насовсем? Кыыс вовсе не собиралась говорить, но другого выхода не оставалось:

— Твой дружок Хакмар точно Королеве не достанется! Синяптук его убьет! По приказу верховных!

Сработало! Хадамаха замер… Потом медленно повернулся к Кыыс. И смотреть ему в лицо было страшно! Словно невидимая рука сминала человеческие черты и лепила на их месте медвежий оскал, крохотные глазки из-под выпуклого лба, густую шерсть на щеках…

— Поймала я черного кузнеца, как гусенка на болоте! На Аякчан поймала! — бросила Кыыс, изо всех сил заставляя себя не пятиться под его наливающимся кровавой яростью взглядом. — Распустила слух, что взяла девчонку. Благородный мастер из клана Магнитной горы пришел сам! И теперь, если я не вернусь, Синяптук его прикончит! Была б она умная, могла бы как приманку для вас, Хакмаровых дружков, оставить, но она же, сам понимаешь… — Она выразительно развела руками и твердо закончила: — Сожжет кузнеца, чтоб перед верховными выслужиться. Даже в столицу везти не станет, уж на это ума хватит.

Она ожидала услышать медвежий рев. Ожидала удара тяжелой лапой и когтей возле горла… Но Хадамаха только неотрывно глядел на нее — и кровавая ярость гасла в его взгляде, сменяясь задумчивостью. И эта задумчивость напугала Кыыс еще сильнее.

— Он мне не дружок, — неожиданно сказал Хадамаха. — Мы слишком мало были с теми ребятами вместе, чтоб подружиться!

— Ты не спросишь, где он и что с ним? — недоверчиво пробормотала жрица.

— Чтобы вы ответили: «Освободи меня немедленно и сдавайся сам на волю Храма, тогда я спасу твоего дружка от жгучей… ну прямо-таки Огненной обиды жрицы Синяптук на весь Средний мир»? — насмешливо поинтересовался Хадамаха.

Он снова повернулся к жрице спиной и пошел. Неверящим взглядом она следила, как Хадамаха остановился у самой границы Золотой поляны. Оглянулся… Кыыс затаила дыхание. Но он глядел вовсе не на нее, а на статую Золотой Бабы.

— Золота у меня отродясь не было, — смущенно буркнул он. — Вот… Сам сделал… — И он надел на ветку ближайшего дерева колечко. Тонкое, искусно вырезанное колечко из кости.

И скрылся между деревьями.

— Ушел? — ошалело охнула Кыыс. — И даже не попытался узнать… — Она вскочила, забинтованная нога подломилась, жрица замахала руками, отчаянно пытаясь сохранить равновесие. На одной ножке поскакала к краю поляны. Остановилась на самой границе, крепко держась за ветку увешанного золотом деревца.

Между стволов сосен, темной тенью во тьме, шел медведь. Самый обычный медведь, если не считать притороченного к спине вьюка с пожитками.

Кыыс подняла руку… опустила… подняла снова… и наконец размахнулась… и запулила Огненный шар медведю в зад. Вылетев с поляны, шар разросся, наливаясь силой и Жаром, промелькнул между стволами деревьев…

Медведь даже отпрыгивать не стал. Только чуть посторонился, пропуская шар мимо себя. Сгусток Пламени зарылся в снег, на мгновение вспыхнул и погас. Медведь не оглянулся на жрицу. Точно заранее знал, что она будет там стоять и что Огнем кинет… Скрылся. Совсем.

Подволакивая ногу, Кыыс вернулась к костру. Села, обхватив себя руками за плечи, чтобы сдержать мелкую дрожь, и принялась раскачиваться из стороны в сторону, как делают глупые старухи в стойбищах, распевая свои убогие песни.

— Что же делать? — бормотала она. — Хадамаха… Черный кузнец… Синяптучка… Верховные… Королева… Нога… Моя нога! — Кыыс прекратила раскачиваться и удивленно поглядела на свою ногу. — А ведь не болит, — сказала она вслух. — Совсем. — И принялась лихорадочно разматывать шкуру. Она должна увидеть, даже если там и впрямь голая кость…

Шкура упала в снег — и Кыыс с изумлением уставилась на покрывающую ступню розовенькую, совершенно здоровую молодую кожу. Только вокруг мизинца, как змейка с золотой чешуей, обвернулась золотая проволочка. Глухо рыча от бешенства, Кыыс вцепилась ногтями в проклятое кольцо и принялась драть его, тащить и дергать. Остро заточенные ногти скользили, вспарывая кожу, Кыыс рычала от боли, но продолжала царапать. Капли крови сыпались в снег, но кольцо только глубже врастало в палец, прорезая его до кости.

Тяжело дыша, Кыыс откинулась на спину и долго лежала, глядя в темное небо.

— Пялитесь? — прошипела она звездам, сквозь которые Верхние духи глядели на Среднюю землю. — Любовались, как таежный медведь жрицу Храма обдурил!

Она пристально поглядела на оставленный Хадамахой костерок. И закусив губу, протянула ногу к Пламени. Жар опалил кожу, Кыыс сдавленно пискнула и невольно поджала мизинец.

— Ничего… я справлюсь! Надо, значит, сделаю! — Кыыс снова потянулась к Огню… и снова с криком отдернула ногу. Когда Огонь изнутри — все ничего, а вот когда снаружи…

— Так ты будешь… хм… отжигать или как? — поинтересовался насмешливый девический голос. — А то мне уже надоело.

Звеня золотом под ногами, Кыыс метнулась прочь от костра.

— Маячится! — прошептала жрица. — Тут никого нет, никто ничего не говорил, маячится мне… — Кыыс медленно повернулась.

На поляне, как и прежде, никого не было. Все так же неподвижно стояла статуя Золотой Бабы, глядя в неведомую даль незрячими глазами. И только на сжимающей копье золотой руке красовалось простенькое костяное колечко. Словно всегда тут было.

Свиток 2,

где жрицы Голубого огня сражаются за и против черного кузнеца

Жрица Синяптук приземлилась посреди улочки. Побежала, мелко перебирая ногами, едва не шлепнувшись на покрывающую скользкую уличную наледь присыпку из опилок и песка. Подозрительно огляделась по сторонам — не подсматривал ли кто за посадкой. Улочка спала. Что опускаться придется неизящно, Синяптук знала. Она слишком долго летела… Она попроту мчалась через все Нижнее небо, сквозь ветер, под облаками, чуя затылком смрадное, испепеляющее дыхание жуткой твари, что вылезла на нее из леса!

— Позор и поношение Храма! — простучала зубами она. — Развелось, понимаешь, духов леса, эжинов гор и лунгов полей! Ладно бы хлестали араку с шаманами и пугали простых сивирчан. Но поднимать лапу на жрицу… Переднюю, — уточнила Синяптук. — У нас настоящая духовная проблема — духи обнаглели! Их надо поставить на место, заставить признать власть Храма, а кто не согласен — истребить! Еще не знаю как, но это мелочи… Вот закончу со здешними делами, вернусь в столицу и сразу представлю верховным жрицам доклад «О приведении Сивира к духовному единству». А может, и полной бездуховности! — она погрозила кулаком туда, где за высокой снеговой стеной городка осталась темная мрачная тайга. — Я т-тебе все припомню! Ишь, нашелся, Хозяин леса! — И она зашагала по проулку.

Идти пришлось недалеко — не хватило времени даже обдумать первый пункт доклада, только название и получилось: «Чтобы духа их тут не было!» Переулок уперся в небольшую площадь — здесь и стоял дом старосты, в котором остановились жрицы. Городом здешнее селение не назовешь — ни одного отлитого изо льда дома, сплошное дерево да берестяная кора, как на самых нищих окраинах! А если Огонь рванет? Местная жрица (чурбанка редкостная, как ее Огонь терпит — непонятно!) Пламя не удержит или еще что? Дома ведь не растекутся водой, как в нормальных, больших городах, а просто вспыхнут разом, как… стойбище охотников в тайге! Так, про стойбище вспоминать не будем.

У городка было одно достоинство — он жил охотой. Отсюда уходили охотничьи артели, сюда возвращались, здесь скупали пушнину, отсюда отправляли обозы в большие города. И здесь стояли амбары, нигде раньше не виданные амбары из рубленого камня для охотничьей добычи. Все в городишке не как у людей — дома деревянные, амбары каменные! Именно эти амбары так привлекли Синяптук, да и Кыыс тоже. Старательно делая вид, что она вовсе не мерзнет (настоящие великие жрицы не могут мерзнуть, когда в них бушует Огонь!), Синяптук остановилась у амбара — маленького, зато с новехонькой дверью. Из специального, привезенного из горских мастерских сплава, не поддающегося Огню! Сжечь бы проклятых горцев за одну только мысль создать нечто, неподвластное Огню… а вот надо же, пригодилось! И снаружи эту дверь не вскрыть, и изнутри — не вырваться. Круглым глазком зияла замочная скважина. Жрица Синяптук не выдержала… воровато огляделась по сторонам — никого! И, отклячив внушительный зад, приникла глазом к скважине.

Острый синий сполох кольнул зрачок, заставив Синяптук нервно заморгать, стряхивая непрошеные слезы. Изнутри дохнуло горячим воздухом. Угрюмые каменные стены амбара сияли Огненной синевой. Голубое пламя вздымалось от расставленных по углам сторожевых Огненных чаш. Распуская пылающие «усики», точно клюква на летнем болоте, Пламя взбегало вверх по стенам, заползало на потолок и свисало оттуда сине-золотым занавесом. Это было необыкновенно красиво, но… Синяптук невольно поежилась, представляя, какой нестерпимый Жар стоит внутри.

Поджав ноги, пленник сидел на крохотном пятачке свободного от Пламени каменного пола. Судя по цвету, камень должен был раскалиться, но пленник сидел не шевелясь, точно не чувствовал, как жарится на каменной сковороде! Его рубашка, когда-то светлая, а теперь грязная от чада и крови, едва заметно трепетала от дыхания Пламени. Лицо оставалось неподвижным: совсем молодое, по-южному скуластое, с непривычно прямым и длинным носом, жесткой складкой возле рта и когда-то бронзовой, а теперь красной от жара кожей. Глаза были закрыты — сидя спал, что ли? Лечь он не мог — стоило наклониться или вытянуть ноги, как тотчас попадал в колышущееся Пламя. Да и встать тоже — сухие волосы (ни одной капли пота в его теле наверняка уже не осталось) вспыхнули бы разом.

Убить его было бы добрее! От полноты чувств жрица Синяптук шмыгнула носом. Ей бы только внутрь попасть — все бы обрадовались! Верховные, которым смерть их давнего врага, черного кузнеца, нужна даже сильнее, чем живые медведь и Аякчан. Синяптук, что выполнила хотя бы часть своей миссии и… испортила дело жрице Кыыс. А уж как пленник бы обрадовался, что не придется одну временную свечу за другой сидеть между Огненными стенами, а можно быстро и весело погореть Синим пламенем! Только как туда войдешь, если Кыыс стережет своего пленника, как Храмовые сокровища? Синяптук с досады стукнула по каменному косяку кулаком. Острая боль прострелила руку от пальцев до локтя, и Синяптук запрыгала, яростно тряся ушибленной кистью.

— Это теперь в Столице модно — исполнять шаманские танцы в честь возвращения? — поинтересовались сзади. — Обязательно перед амбаром или можно где-то еще?

Синяптук распрямилась, точно пружинка из горских мастерских. Кто? Кто посмел застать ее в столь неподобающей позе — глаз к замку, попой кверху?

Местная жрица (как ее там — Гамтули? Гамули?) небрежно привалилась плечом к соседнему амбару, и слабо светящийся Огненный шарик на ладони выхватывал из предрассветной мглы ее невозмутимую физиономию.

— Мы не ожидали вас столь рано, жрица Синяптук, — сообщила местная.

— А кого ожидали — мэнква-людоеда о девяти головах? — прижимая к груди рассаженную руку, огрызнулась Синяптук.

— Мэнквов-людоедов больше не существует — они истреблены силами Храма, — столь же невозмутимо сообщила жрица Гамули. Подумала и добавила: — А девятиголовых среди них и раньше замечено не было.

— Я знаю! — рявкнула Синяптук. — Я сама их истребила, за что и была награждена…

— …ледяной звездой героини, — вместо Синяптук закончила Гамули. — Отряд храмовой стражи, что с вами ушел, следует в город пешим ходом? — небрежно поинтересовалась она.

— Э-э… — протянула Синяптук, лихорадочно соображая, что говорить, а чего — лучше не надо. Она не обязана отчитываться какой-то таежной жрице… Но что-то рассказывать все равно придется! — Отряд не следует, но из этого вовсе не следует… Ничего не следует. И никто. И никуда. — Синяптук сбилась на невразумительное бормотание и наконец выпалила: — Отряд погиб! Его уничтожил все-Сивирский преступник, Брат Медведя Хадамаха! Подлым лесным шаманством натравил на стражников медведей, и те… ой, что они сделали со стражниками!

— Что они сделали? — со всегдашним спокойствием уточнила Гамули.

— Чудите, сестра? Как думаете, что медведи могут сделать со стражниками? — разозлилась Синяптук. — И еще стойбище верных Храму охотников сожгли!

— Медведи? — Невозмутимость Гамули впервые оказалась поколеблена. — Как могли медведи сжечь стойбище?

— Откуда я знаю? Как-то сожгли — как они там свои костры в тайге жгут…

— Я не знаю, как медведи жгут костры, — напряженно сказала Гамули и тут же успокаивающим тоном добавила: — Может, вам не стоит здесь стоять, жрица Синяптук? После таких потрясений нужно отдохнуть, настоя на семи травах выпить. Я прикажу поставить для вас и… для жрицы Кыыс тоже?

Синяптук, уже начавшая удовлетворенно кивать в такт каждому слову — и отдохнуть хорошо, и настой прекрасно, все-таки здесь, в глухой тайге, еще сохранилось понимание, как нужно обращаться со все-Сивирской героиней… Синяптук вдруг напряженно уставилась на местную жрицу:

— Кыыс еще не вернулась?

— Никак нет, — покачала головой Гамули.

Усталость и голод отпустили Синяптук. Кыыс нет! На поимку Хадамахи вылетели две жрицы и вышел отряд стражников. А вернулась она одна. Хадамаха не пойман — верховным Айбансе и Дьябылле не понравится. Стражников тоже нет — положение Синяптук становится только хуже. И Кыыс пропала — а вот это к лучшему!

Или таежный монстр ее пришиб… Или Кыыс истратила столько Огня, что теперь плетется по тайге пешком, шарахаясь от каждого скрипа ветки. Какая жалость, что люди Советника были так медлительны и не прикончили Кыыс еще там, в подземельях Рыжего огня! Синяптук точно знала, кто распускает о ней грязные лживые слухи: что вовсе не она уничтожила мэнквов, а ее ученица Аякчан, и что чэк-най в Сюр-гуде тоже остановила Аякчан… Всегда Аякчан, всюду Аякчан! Хоть бы задумалась, трещотка сорочья: зачем бы верховные жрицы отправили Синяптук ловить бывшую ученицу, если бы силой наставница не превосходила строптивую девчонку? Но теперь Кыыс поплатится!

Синяптук стиснула кулаки и зло оскалилась. Она знала, что другие жрицы (даже никчемные ученицы-перводневки в ее старой школе Огня!) считают ее… не очень умной. Попробовали бы они придумать, как превратить полное поражение в такую же полную победу! Нужно только проникнуть за накрепко запертую Огнеупорную дверь — и быстро!

— Не время предаваться отдыху! Тяжкое горе постигло нас, сестра! — тоном глубочайшего довольства сообщила Синяптук. — Жрица Кыыс пропала без вести при попытке захватить все-Сивирского преступника, пособника черного шаманизма и убийцу личного Советника Ее Снежности, чудовищного Хадамаху! Кто знает, быть может, она даже погибла!

«Вот было бы здорово!» — Синяптук попыталась выжать слезинку из уголка глаза. Слезинка не шла ни в какую. Примерзла, наверное.

— Но как бы ни была велика наша скорбь, на нас лежит долг перед Храмом! В отсутствие Кыыс я принимаю полное руководство миссией на себя. Мне нужно немедленно, слышите, жрица… э-э… Гамули, немедленно получить доступ к пленнику! Где молодые жрицы из свиты Кыыс?

— У себя. Скоро кормить пленника пойдут, чтобы не сдох. — Гамули помолчала и негромко добавила: — Девчонки внутрь не пустят. И ключ не дадут.

— Ну, я все-таки ношу высокое звание заслуженной наставницы земли Сивирской! — Синяптук приосанилась.

— Тогда вы с ними легко договоритесь! — согласно кивнула Гамули и, повернувшись, шагнула прочь.

— Жрица Гамули, вы куда? — вскричала Синяптук.

— Не хочу мешать вашей беседе с молодыми жрицами, — через плечо бросила Гамули.

Таежная замерзавка что — цену себе набивает? Эрликовы рога, если бы только эта местная не была ей так нужна! Заслуженная наставница земли Сивирской, конечно, сильнее любой из своих учениц… Но две молодые, полные Огня жрицы могут оказаться серьезными противницами! А все Кыыс! Сама никого не уважает и девчонок своих приучила. Неудивительного, что духи наглеют просто на глазах — если зараза непочтительности пропитала даже Храм! Синяптук оценивающе поглядела на местную жрицу и сладенько протянула:

— Жрица Гамули! Такая немолодая…

Гамули неприязненно поморщилась.

— Я имела в виду — жрица старшего поколения… — немедленно исправилась Синяптук.

Гамули сморщилась еще больше. Да что она себя, за молоденькую держит?

— …должна быть верна вечным заветам Храма! Вы же понимаете, что черный кузнец — это ересь и осквернение Огня! Исчадие Нижнего мира! Вы могли бы…

— А что я могу! — скривилась жрица Гамули. — Вон, как вы с Кыыс изволили удалиться для столь важного и нужного Храму дела, как отлов медведей по лесам…

Синяптук воззрилась на нее в крайнем изумлении — местная сомневается в мудрости верховных жриц? Много Огня на себя взяла — мозги закипать стали?

— Я тут мелочами повседневными занялась: уличные чаши с Огнем заправлять, хоть и Рассвет, темно, знаете ли… — Она поглядела на красные сполохи в небе и усмехнулась. — Опять же, отопление, Огонь в дома — чтобы не померзли семейства-то. Потянула Огонь из хранилища… — она улыбнулась странной улыбкой — острой и ломкой, как подтаявшая льдинка, — и развела руками, точно извиняясь. — Как вы изволили верно подметить, госпожа заслуженная наставница, я уже жрица немолодая. Сорвался у меня Огонь… — шепотом, от которого даже у переполненной Жаром жрицы кровь самым натуральным образом стыла в жилах, прошептала Гамули. — Сорвался, во все стороны хлынул — еще б чуть-чуть, и полыхнуло все!

Синяптук нервно провела кончиком языка по вмиг пересохшим губам и будто наяву увидела, как Огонь в спрятанном под городком Огнехранилище вздымается, точно волна в Ледяном море Байгала, и… накрывает жрицу. На миг та замирает пылающим столбом Голубого пламени, на последнем ударе сердца понимая, что все кончено… дальше оглушительный взрыв, и разлетаются кровавые клочья тела. Вспухший ком Пламени голубыми языками выхлестывает из дверей Огнехранилища, хищным зверем вздыбливается над беззащитным городком и несется по улочкам, обращая все — и дома и обитателей — в запекшиеся полосы жирной черной золы.

Можно лишь подивиться: как верно она, жрица Синяптук, оценивает людей! Чего еще ждать от таежной жрицы — в ее-то возрасте половина волос черные, а не голубые! Ну ладно силы к Огню не набрала — но даже на синюю краску для волос в своей тайге не заработала, убогая! Отсюда надо убираться поскорее, мысленно постановила Синяптук и поглядела на жрицу Гамули, как на бродячую покойницу из старых шаманских сказок — сама уже, считай, мертвая и других за собой вот-вот утащит.

— Всю жизнь знаешь, что для жриц кладбищ не бывает, что придет День, когда Огонь заберет тебя, а когда он и впрямь приходит… — Гамули безнадежно махнула рукой. — Упаси Огненноглазая вам дожить до такого, жрица Синяптук!

«А ведь могу и дожить!» — мрачно подумала Синяптук. И никакое звание заслуженной наставницы, никакая звезда героини не помогут — как дали их верховные, так и отберут и зашлют куда подальше от Огней цивилизации и Очагов культуры. Каким-нибудь стойбищным Пламя возжигать!

— Я еще два Дня назад просила прислать хоть какую девчонку — хоть без опыта, хоть сразу после Школы, как эти, которые с Кыыс! — отвлекая Синяптук от важных мыслей, продолжала ныть местная. — И что, кто-то явился? Эрлик с два! Молодые жрицы предпочитают важные миссии по охране черных кузнецов. Поддерживать Огонь в тайге никто не хочет.

Синяптук усмехнулась — можно подумать, только молодые! Да предложи этой живой покойнице возможность убраться подальше от бревенчатого городка и его Огнехранилища, небось полетела бы — даже если раньше летать не умела! Синяптук поглядела на Гамули исподлобья и наткнулась на такой же расчетливый, ожидающий взгляд.

— Верховные жрицы могли бы выказать свою благодарность… за помощь в исполнении моей миссии.

— И каковы размеры этой благодарности? — быстро поинтересовалась Гамули.

— А каковы размеры помощи? — немедленно ответила Синяптук.

Жрица Гамули покусала губу, бросая настороженные взгляды — Синяптук она сейчас напоминала вечно голодных учениц, топчущихся возле Школьной кухни: и стянуть чего охота, и попасться боятся.

— Чтобы накормить пленника, девчонкам Кыыс придется открыть дверь, — наконец процедила Гамули.

— Вот и действуйте, жрица Гамули! — с энтузиазмом объявила Синяптук, прислушиваясь. В морозной тишине спящего городка звук разносился далеко — кажется, в доме старосты звучно щелкнул замок. — А уж я позабочусь, чтобы ваша помощь была по достоинству оценена Храмом! — И попыталась нырнуть за угол амбара прежде, чем в доме старосты распахнется дверь.

На ее пухлом плече сомкнулись крепкие, как старое дерево, пальцы…

— Не пойдет, жрица Синяптук! — процедила Гамули. — Я не буду одна драться с двумя молодыми сильными девками с полным Огнезапасом!

— Что вы себе позволяете! — слабо пискнула Синяптук, с невольным испугом глядя в сухие воспаленные глаза местной жрицы.

— Я не позволю вам отсидеться! — отрезала Гамули. — Это у вас письменный приказ верховных, а я так — по Утру погулять вышла. — Она скользнула взглядом по предрассветному небу.

Засов на доме старосты стукнул снова — и дверь распахнулась.

— Сюда! — шикнула Гамули, втаскивая Синяптук за угол.

Утоптанный наст площади негромко заскрипел под двумя парами ног. Шаги протопали совсем рядом — отсвет Голубого огня очертил на снегу две темные тени. Пропал. Шаги проскрипели дальше и остановились возле заветного амбара.

— Котелок подержи, я открою, — уверенно скомандовала старшая из помощниц Кыыс.

Не удержавшись, Синяптук выглянула из-за угла — девчонки стояли перед дверью, и старшая (удивительно наглая!) снимала с шеи стальную цепочку с ключом.

— Не трясись! — цыкнула она на младшую подружку. — Каждый раз трясешься, как заяц под волчьей лапой!

— Потому что мне не нравится сюда ходить! — шмыгнула носом младшая. — Я его боюсь! Он — черный кузнец. У нас в школьной спальне про него страшные сказки рассказывали!

— М-да… — мечтательно протянула старшая. — Парень и впрямь… как из сказки… Но мы настоящие жрицы Храма — уже целых пол-Дня! — с гордостью напомнила она. — И должны выполнить свой долг!

Синяптук, наконец, услышала самый долгожданный звук во всем Среднем мире — как лязгает о замочную скважину стержень ключа!

Пшшах-х! — вздохнуло заполнявшее амбар Пламя и… расползлось вдоль стен, открывая дверной проем. Не сходя с порога, старшая присела на корточки и сунула в проем медный котелок с разболтанной в оленьем молоке порсой и флягу с водой.

— Д-доброе Утро! — Решительность и самоуверенность исчезли из ее голоса.

— Уже Утро? — ответил ей новый голос — сухой, как опавший с дерева лист. Пламя, полыхающее по стенам амбара, угрожающе взвыло, точно норовя заглушить этот и без того слабый голос.

— Еще не совсем… — пролепетала молоденькая жрица. — Но скоро… Я вот… принесла вам воды…

— Поставьте, я потом возьму, — все таким же сухим и совсем по-жречески ледяным тоном откликнулись из амбара.

— Не ты здесь распоряжаешься, черный кузнец! — попыталась возмутиться помощница Кыыс. — Здесь приказывает Храм, а ты — его пленник! Вы же знаете — жрица Кыыс запретила оставлять в камере! — Голос ее стал виноватым. — Пейте при мне… пожалуйста.

Жрица Гамули вдруг шкодливо, совсем по-девчоночьи хихикнула и насмешливо протянула:

— Однако… Я хочу на этого кузнеца посмотреть!

— На труп — сколько угодно, хоть дырку проглядите! — буркнула Синяптук. — Чего мы ждем?

— Сейчас… — снова осторожно высовываясь из-за угла, прошептала Гамули. — Пусть только младшая к ним повернется, ей же тоже интересно…

— Почему вы упрямитесь? — удивительным в устах жрицы просительным тоном пролепетала старшая. — Жрица Кыыс говорила — вам лучше с нами сотрудничать! Все равно не сбежите — эту дверь даже Огонь не пробьет, знаете ли!

— Поскольку я сам изобрел сплав, из которого она сделана, безусловно, знаю! Я изобрел, меня же за ней и заперли — какая ирония! Ах, простите, енге жрица, вы, наверное, не знаете, что такое «ирония», таким сложным словам в Храмовой школе не учат.

— Он издевается, а ты слушаешь! — раздался звенящий от негодования голос младшей. — Забери у него еду и воду, и пошли отсюда — вот будет ирония так ирония!

— Сейчас! — скомандовала жрица Гамули.

— Вперед! — согласилась Синяптук и… шарахнулась назад.

Пусть уж Гамули первая… Но сильный толчок в спину вышвырнул ее из-под прикрытия амбара, над плечом у Синяптук промелькнула рука Гамули… Огненный шар сорвался с ладони местной жрицы… Одна из девчонок нелепо взмахнула руками… и повалилась на порог. Вторая стремительно обернулась… На ладони ее возник здоровенный, брызжущий золотистыми искрами сапфировый шар и полетел в Синяптук.

— А-ай! — Синяптук метнулась в сторону, шар ударился об угол амбара, выбивая внушительный кусок из старой кладки. Жрица провела ладонью по лицу и недоверчиво поглядела на окрашенные кровью пальцы.

— Ты что делаешь, девчонка! Это же я, наставница Синяптук!

— Вижу! — сворачивая новый шар, точно лепя снежок, процедила молодая жрица. — Жрица Кыыс предупреждала, что это можете быть вы! — И она двумя руками метнула новый шар.

— А-а-а! — Синяптук всем телом грянулась об утоптанный наст площади. С утробным завыванием Огненный шар пронесся над ней и врезался в дверь дома старосты. Тяжелая дубовая створка исчезла, точно была сделана изо льда, и шар канул в темноту дома. Изнутри донеслись вопли, и из горящего дома сыпанули люди. Отчаянно лаяли собаки и зажигались светильники в домах.

— Не дергайся, толстопузая! — рявкнула молодая жрица, сворачивая третий шар.

— Жрица Гамули, помогите! Где вы, жрица Гамули? — заскулила Синяптук, ползя по утоптанному насту площади… и поняла, что Гамули рядом нет. Местная бросила ее, оставила один на один с сильной и злой молодой девчонкой, так похожей на ненавистных учениц! Но ведь у Синяптук есть сила! Теперь — есть! Надо только заставить себя подняться… Новый шар Огня врезался в наст у ее головы. Надо или вставать, или… вчерашняя школьница ее прибьет! Коленки у Синяптук дрожали, стукаясь друг об дружку под подолом изодранной жреческой рубахи, пальцы тряслись, и… Извилистая, неровная струя Голубого пламени сорвалась с руки и ударила в молодую жрицу. Синяптук повела ладонью, выцеливая противницу. С диким визгом молодая жрица рванула вдоль охотничьих амбаров, всего на пол-ладони опережая гонящуюся за ней Огненную струю. Черная полоса гари — точно угольным стержнем провели — оставалась на каменных стенах там, где прошлось Пламя.

Огненная завеса на дверях «тюремного амбара» колыхнулась. Из оставленного молодыми жрицами просвета с отчаянным воплем вырвалась темная фигура… Рубашка пылала у пленника на плечах, Голубое пламя тянулось следом, словно щупальце чудовищ Седны, Повелительницы Океана…

С крыши амбара спрыгнула худощавая женщина в жреческой рубахе. Так вот где засела Гамули!

— Убей его! — заорала Синяптук. — Убей кузнеца!

Она отвлеклась всего на миг — и тут же Огненный шар противницы прилетел ей в живот. Синяптук сложилась пополам от боли, поток Огня, вытекающий из ее пальцев, иссяк.

Жрица Гамули врезалась в беглеца… Пылающий вокруг него сапфировый кокон погас, когда жрица одним махом втянула Огонь в себя. Сильный толчок, и жрица опрокинула пленника в черный от копоти снег. Парень закричал от боли, попытался рвануться…

— Лежать, чурбачок! — прорычала Гамули в покрытое ожогами скуластое лицо… и всей тяжестью вдавила парня в снег.

Словно чья-то невидимая рука потянула Огонь из амбара. Неистово полыхнули синева и золото, грохнуло так, что уши запечатало. Потолок амбара вспучился, выгибаясь наружу, и взлетел на воздух. Камни разнесло по окрестностям. Жрица и кузнец взвыли в унисон — мелкий щебень и булыжники покрупнее отстучали по головам и плечам. Запертый в амбаре Голубой огонь вырвался наружу, точно язык гигантской жабы… пронесся у Гамули над головой… и накрыл Синяптук с ее противницей. Кончик Огненного «языка» слизнул дом старосты — деревянное строение просто осыпалось серым пеплом и черной золой, оставив на снегу выгоревшее пятно. Сапфировый смерч изогнулся, точно змея, и с утробным гудением взвился в небеса, мелькнув сквозь тьму синей пылающей лентой.

— Мой меч! Там — мой меч! — хрипло прошептал пленник и… с неожиданной силой оттолкнув жрицу, кинулся к пепелищу.

— Куда? — заорала жрица Гамули, бросаясь следом. Но пленник уже наклонился, хватаясь за торчащую из кучи золы рукоять…

— Убей его, Гамули, именем верховных! — ворочаясь в громадной талой луже, прохрипела Синяптук.

— Схватить его… именем Королевы! — приподнимаясь на локтях, откликнулась ее молодая соперница.

С руки Синяптук сорвался клубок Пламени. С пальцев молодой жрицы заструились тонкие Огненные ленты, сплетаясь в сапфировую ловчую сеть. И шар и сеть рванулись к кузнецу.

Жрица Гамули обернулась. Жрица Гамули сделала одно-единственное движение кистями рук… Огненная сеть молодой жрицы оплелась вокруг шара Синяптук — и они с громким хлопком рассыпались искрами.

— Ты что делаешь, Гамули? — завизжала Синяптук.

Тонкие сухие губы местной жрицы скривились в усмешке непередаваемого, запредельного презрения.

— Служу той, кто поглавнее и Королевы и верховных будет! — фыркнула она и попятилась, отступая к кузнецу. — Слышь, ты, черный! — не оглядываясь, бросила она, чувствуя, как в поясницу ей упирается горячее острие меча. — Тебе велели передать, что Почакова речка течет, где хочет.

Она не знала, что значили эти слова, но ее отпустили — слова оказались правильные! Хотя она и не сомневалась. Она больше не сомневалась ни в чем!

— О ком ты говоришь? Огня перебрала — мозги расплавились? — продолжала орать Синяптук.

— Да, перебрала, — кивнула Гамули, старательно следя, чтобы парень оставался у нее за спиной. Страшный черный кузнец, чудовище из древних легенд, хрипло дышал, хватая ртом морозный воздух — словно пил и не мог напиться. И на ногах держался с трудом, но все-таки держался. Если упадет, она его не дотащит.

— Я же тебе говорила, Синяптук, я взяла Огонь в себя и не удержала. Пламя должно было накрыть городок во сне. И вас, красавиц, тоже, — бросила Гамули молодой жрице. Глаза у той расширились, наливаясь ужасом. Гамули усмехнулась в ответ: девочка небось думала, что Огненная смерть придет за ней еще ох как не скоро! — Ты так была озабочена собой, сестричка Синяптук, что даже не спросила — почему я еще жива?

— Ну… я думала, ты как-то справилась… — Синяптук растерялась настолько, что даже Пламя на ее ладони погасло. И правда, не бывало, чтобы жрица, не удержавшая Огонь, спаслась! Всегда все заканчивалось клочьями тел, разбросанными по округе.

Гамули хрипло расхохоталась:

— И много ты знаешь тех, кто справился? Я — только одну! — Ее глаза блеснули восторженным светом. — Ту, что свалилась мне на голову, поймала Пламя, прогнала его обратно сквозь меня и утолкала в Огнехранилище, как тесто в кадушку! Ту, которой служу я отныне и до смерти! Мать-основательница Храма! — выкрикнула Гамули, запрокидывая голову к темным небесам.

— Кто-кто? — презрительно процедила Синяптук. — Слыхала я, что моя бывшая ученица Аякчан, хулиганка и двоечница, распускает про себя чудацкие слухи! Не думала, что среди взрослых жриц найдутся такие чурбанки, чтобы ей поверить!

Гамули поглядела на Синяптук с брезгливой жалостью:

— Какой тупой тетеркой надо быть, чтобы не понять, кого учишь!

— Бей ее, потом разберемся, кому кузнец достанется! — заорала Синяптук — с ее ладоней снова устремился поток Пламени.

Жрица Гамули попыталась выставить Огненный щит — не вставая с земли, молодая помощница Кыыс запустила в нее пылающим шаром, снося щит напрочь. Потоки Пламени хлынули на Гамули… ее схватили за плечо и отшвырнули в сторону, кузнец прыгнул вперед, поднимая меч…

«Куда он со своей дурной железякой!» — жрица Гамули взвыла от ужаса. Сапфировый огонь ударил в подставленный клинок… и отразился прямо в Синяптук! Толстая жрица хрюкнула, как кабан, на которого свалилась сосна, и отлетела на пытающуюся подняться помощницу Кыыс. Девчонку вдавило в талый наст.

— Молодец, парень! Бежим! — гаркнула Гамули, хватая кузнеца за руку.

— Стоять!

Синяптук запустила руку под рубаху… Нетерпеливо дернула… болтаясь на обрывках кожаного шнура, у нее в руках повисла грубо вырезанная деревянная фигурка. Вроде девушка. С похожими на облачко кудрявыми волосами. И глубоко прорезанными злыми старушечьими глазами на едва намеченном ножом лице. Синяптук торжествующе засмеялась и стиснула амулет обеими руками.

Сияние Пламени окутало Синяптук. Словно не своей волей, а некой неведомой силой, толстая жрица медленно взмыла в воздух. Шлейф Голубого огня тянулся за ней, дрожал нагретым воздухом, курился легким, почти незаметным черным дымком… И этот дым и дрожание на миг обрисовали возникший за спиной Синяптук призрачный силуэт стройной девушки с короткими, похожими на облачко кудрявыми волосами.

Жрица Синяптук открыла глаза — в них сверкали сине-золотые искры.

— Ты умреш-шь, кузнец! — прогудела она, и голос ее был полон гулом и треском пожара.

Призрачный силуэт за спиной Синяптук поднял руку — и вместе с ней пошла вверх рука Синяптук, выбрасывая волну Пламени. Огненный смерч вздыбился над головами мальчишки и жрицы, норовя накрыть их и весь городок…

— Дзанг! — стена такого же чистого и прозрачного сапфирового цвета рухнула перед кузнецом и Гамули. Посланная Синяптук волна Огня ударилась в нее, изогнулась, совсем как настоящая морская волна, и, вскипая шапкой золотых искр, точно пеной, отхлынула назад, заливая амбары. Старый камень вспыхнул, как сухие дрова.

С небес донесся пронзительный свист… и между беглецами и Синяптук спланировала хрупкая, тоненькая девичья фигурка. Языки Голубого пламени сверкающим ореолом обрамляли голову девушки. На нежном личике сиянием сплошного сапфира горели нечеловеческие треугольные глаза, а скрюченные, как у хищной птицы, пальчики украшали натуральные когти!

— Жш-ш-рица Синяптук! — прошипела девушка — между ее губ трепетал совершенно змеиный раздвоенный язык.

— Аякчан? — растерянно пробормотала Синяптук и даже пошатнулась в воздухе. Призрачная девушка у нее за спиной протянула сотканную из дыма и горячего воздуха руку… и встряхнула Синяптук за шкирку.

Толстая жрица мгновенно выровнялась.

— Что за вид, ученица Аякчан? На кого ты похожа? — провозгласила Синяптук.

Девушка слегка удивленно поглядела на свои когти.

— На нормальную албасы Голубого огня! — невозмутимо пояснила она. — И самую сильную жрицу Сивира!

Изо рта Синяптук вырвался вопль — вовсе не грозный и величественный, а нормальный, почти человеческий вопль оскорбленной в лучших чувствах училки:

— Ты… Что о себе возомнила! Недоучка! Тебя… Тебя из Школы отчислили! За прогулы!

— И ш-што — даже уничтожение мэнквов и черной женщины за практику не заш-щитали? — делано удивилась девушка — раздвоенный язычок насмешливо затрепетал.

— А-а-а! — бессвязно завопила Синяптук, размахивая руками в неистовом гневе — пучки сине-золотых искр разлетались от нее во все стороны. — Заморозь язык, Аякчан! И немедленно сдавайся! Верховные жрицы обещают тебе жизнь, если ты немедленно, сейчас же, очень быстро… или я тебя…

— Что? — лениво поинтересовалась девушка. — На кухню дежурить пошлете?

— Вот что! — завопила Синяптук. Призрачная фигура у нее за спиной растопырила пальцы — и тут же выставила пухлые ладошки сама Синяптук.

Бац-бац-бац! — в сторону Аякчан полетели мелкие, как камушки, Огненные шарики.

Аякчан небрежно взмахнула рукой — Голубой огонь развернулся, точно поднятое фазанье крыло, прикрывая и саму Аякчан, и кузнеца с Гамули. Огненный град врезался в это крыло — раздались частые мелкие взрывы, искры посыпались в снег.

— Задачка на способы и методы использования Огня, наставница Синяптук! — взмывая в воздух, крикнула Аякчан. — Зачем верховные послали за мной самую никчемную жрицу нашей Школы, которую я к тому же терпеть не могу? Ответ — потому что только очень слабая жрица может стать куклой для них! Как, хорошо себя чувствуете с сестричкой Айбансой за спиной? — И она ткнула пальцем в призрачное колыхание воздуха за плечом у Синяптук.

— Ты врешь, врешь! — завизжала Синяптук, стискивая деревянную фигурку в пальцах. — Сейчас я тебя…

Призрачная девичья фигурка за спиной у Синяптук вдруг скользнула вперед, сливаясь с толстой жрицей. Окутанная черным дымом и дрожащим маревом горячего воздуха, Синяптук выросла до самых Нижних небес — существо из нестерпимо сверкающего сапфирового Огня расхохоталось, глядя на мельтешащих внизу человечков. Копье Голубого пламени вылетело прямо из груди существа, целясь в дерзкую девчонку.

— Айка, падай! — отчаянно заорал черный кузнец.

— Было бы перед кем… — скривилась Аякчан.

Огненное копье неслось к девушке, алые краски молодого Рассвета таяли в его сиянии. Стремительным цепким движением, будто ловила заползшую в чум змею, Аякчан ухватила Огненное копье. Оно задергалось, как живое, забилось в жесткой хватке. Пламя трещало и искрило в руках девушки.

— Выан! Выан-ан! — Аякчан заорала, как все твари Нижнемирья разом. И развернула Огненное копье в сторону своей противницы.

Никто не понял, что произошло, но в следующее мгновение пламенеющее копье вонзилось Огненному существу в живот… и двинулось дальше, разрывая его пополам. Из враз померкшего сияния, точно поросенок из мешка, вывалилась Синяптук. И рухнула… на пытающуюся подняться помощницу Кыыс. Снова.

Аякчан высокомерно повернулась к толстой жрице спиной…

— Айка, сзади! — заорал кузнец.

Девушка взмыла в воздух. Язык Пламени выжег место, где она стояла, над протаявшей до черноты землей взвились клубы густого пара.

— Папа-Эрлик и все его духи! Вы должны были потерять силу! — возмутилась Аякчан, увидев взмывающую Синяптук.

Ответом ей был сдвоенный хохот — трескучий и гулкий, как рев Пламени. Смеялась толстая жрица — и смеялась такая же толстая, приземистая призрачная фигура у нее за спиной.

— Зараза кулева, у Синяптук второй амулет! Сестричка Дьябылла явилась! Гамули, улетай! — скомандовала Аякчан. — Уводи людей!

— А как же он? — крикнула жрица Гамули, подпирая плечом слабеющего кузнеца.

— Мы сами! Сами! — Аякчан спикировала к кузнецу и подхватила его под руку.

— Буду ждать приказов, Великая Мать! — И Гамули понеслась прочь — подбирать отставших и уводить жителей города подальше от пылающих домов.

— Обязательно прикажу, если выберусь отсюда! — буркнула Аякчан, забрасывая руку черного кузнеца себе за плечо. — Улетаем! — Аякчан обхватила Хакмара за пояс, взмахнула рукой — их окружил тонкий шар Голубого огня, и беглецы стремительно взмыли в воздух.

Синяптук мчалась на них, вокруг нее, как развевающиеся старые тряпки, метались полотнища Пламени. Налетел Огненный вихрь — Синяптук растворилась в сплошном сиянии Пламени. Огонь взметнулся ввысь… и накрыл беглецов непроницаемым куполом. Шар Аякчан врезался в этот купол… и с треском лопнул.

— А-а-а! — кувыркаясь в воздухе, парень и девушка полетели вниз. Аякчан успела поймать Хакмара за обгорелую рубаху, смягчая падение.

— Попалис-с-сь! — оглушительное шипение неслось со всех сторон — и сквозь стены Огненного купола проступило лицо юной девушки со злыми старушечьими глазами и замотанная полосками грязных тряпок морда.

— На двух верховных сразу я как-то не рассчитывала! — завопила Аякчан, отчаянно запуская в купол Огненным шаром. Шар отскочил от тонкой Огненной пленки и заметался внутри, беспорядочно ударяясь о стенки.

Пламя разразилось хохотом, и купол начал смыкаться, как закрывается летний цветок. Огненные стены надвигались на беглецов… Хакмар полоснул клинком… Поток Голубого пламени хлынул парню на голову, Аякчан с воплем кинулась наперерез, не успевая, не успевая, не успева…

Земля разверзлась под ногами. Темное отверстие, словно рот гигантского червя, распахнулось и…

— Аа-а-а! — Аякчан и Хакмар ухнули во тьму туннеля и понеслись вниз-вниз-вниз по гладким стенкам. Они все неслись, вопя во всю глотку, пока не вылетели куда-то в кромешном мраке, забились, молотя руками и ногами в пустоте, и… рухнули на теплое, мягкое, живое…

— Может, вы с меня слезете? — сказало это теплое-мягкое-живое знакомым голосом с порыкивающими интонациями. — Я вам не медвежья шкура на полу — вот так валяться!

* * *

— Ай-ой! Ой-ай! — стеная и кряхтя, держась за обожженные спины, две жрицы — средних Дней толстуха и совсем молоденькая девчонка — поднялись, отряхивая золу, и подползли к зияющему посреди пепелища провалу. Земля медленно сыпалась с краев, заваливая открывшийся проход в неведомые глубины.

— Эй! Что здесь… — от пылающих амбаров ковыляла младшая помощница Кыыс. — Меня ударило… И… Я ничего не помню! — она оглядела выжженное пепелище. — А… Где кузнец? И куда делся город?

— Прилетала одна девица — младше нас с тобой… — замороженным голосом откликнулась ее подружка. — Дала жрице Синяптук в лоб и уволокла черного кузнеца сквозь дырку в земле. А город уже так… попутно развалился. Не выдержал. Да, еще говорят — она мать-основательница нашего Храма.

— Никакая она не… мы должны немедленно организовать преследование, — глядя в полузасыпанное отверстие, пробормотала Синяптук.

— Прыгайте — здесь неглубоко, — откликнулась помощница Кыыс.

— Мы должны немедленно доложить верховным… — глядя в небеса, сказала Синяптук.

— Летите — здесь недалеко, — снова согласилась молодая жрица.

— Замерзни, наглая девка! — взвизгнула Синяптук и швырнула в соперницу Огненным шаром.

— Это из-за тебя кузнец сбежал, гусыня жирная! — заорала та, бросаясь Огнем в ответ.

Засевшие в тайге горожане еще долго глядели, как голубые Огненные шары сверкают над пепелищем их домов. Ничего, они подождут. Когда жрица Гамули скажет, что можно, тогда и вернутся.

Свиток 3,

повествующий о необычайном путешествии тайными путями Земли

Хадамаха-а, мы где? — завороженно протянула Аякчан.

Странный плот — упругий, мягкий и словно пронизанный толстыми, в руку, прожилками — больше всего походил на гигантский лист папоротника, только белесый, словно вырос вовсе без солнца. Едва заметно покачиваясь, лист плыл по густой и непрозрачной черной воде — его края с негромким шорохом терлись об каменные стены. Трепещущий на ладони Аякчан Голубой огонек выхватывал из темноты морщинистый каменный свод. Черная вода текла в узком каменном канале, точно кровь в жилах.

— На тайных путях земли, — неохотно пробормотал Хадамаха.

— Тайные пути земли, — задумчиво повторила Аякчан. — Тетушка Умай показала?

— Ну-у… да, — согласился Хадамаха. — А что? — И невольно поморщился. Он уже и забыть успел, как ему не нравится, что Аякчан зовет Умай тетушкой. Хотя все правильно, Калтащ-эква, Владычица земли Умай и впрямь доводилась сестрой матери Аякчан — Повелительнице Пламени Уот. Но вот не нравилось ему! Напоминало о разнице в возрасте.

— Да так… — откликнулась Аякчан. — Ай да тетушка! Я всегда думала, что в ее возрасте надо уже о духовном думать — особенно духу земли. А не тайные пути молодым парням показывать.

Бульк-бук-бук! — черная вода недовольно забурлила.

— Если бы Хадамаха нас не выдернул, жрица Синяптук нас бы поджарила, — вмешался Хакмар. Он очень старался говорить ровно, но голос у него по драгивал от слабости.

— Кто ж знал, что Айбанса и Дьябылла — обе! — ей амулеты со своей силой подкинули! — взвилась Аякчан. Хлипкий плот закачался, черпая краями. — Я бы все равно справилась, — строптиво буркнула девушка. — Может быть… Скорее всего…

— Ну да… — вздохнул Хакмар и повернулся к Хадамахе: — Ты как нас нашел?

— Жрица Кыыс и жрица Синяптук отправились в тайгу на медвежью охоту. — Хадамаха усмехнулся. — Только почему-то решили, что это они охотятся.

— Кыыс рассказала, где Хакмара искать? — удивилась Аякчан. — Не похоже на нее.

Хадамаха поглядел на девчонку снисходительно — какие эти жрицы одинаковые, все им скажи да расскажи.

— Разве, чтобы знать, обязательно, чтобы рассказали? У их стражников копья были храмовые, а весь охотничий припас — из здешнего городка. Что я, руку мастера не признаю? Ну где еще жрицы могли ценную добычу оставить?

— Добыча — это, значит, я, — откликнулся Хакмар.

— Не надо было попадаться! — фыркнула на него Аякчан. — Вот как ты умудрился на всей большой, можно сказать громадной, Сивир-земле напороться на жриц, а?

— А что, на всей большой, можно сказать громадной, Сивир-земле есть хоть одно место, где не напорешься на голубоволосую ведьму? Вон, даже тут, на тайных путях земли, хоть одна да есть!

— Он тебя спасать пришел, — вмешался Хадамаха.

— Меня? — Аякчан замерла. — Меня-то зачем?

— Гляди! — Хадамаха потянулся к своему вещевому мешку и вытащил берестяной свиток. — «Сивирский вестник», иллюстрированное приложение — не то что в городах на каждом столбе, даже в тайге, считай, на каждой елке приколочено.

— «Криминальная хроника»? — с изумлением прочитала Аякчан и уставилась на изображение. Маленькая фигурка сгибалась под тяжестью кандалов — и вся ее поза, поворот головы, свешивающиеся на лицо длинные волосы выражали безнадежность и отчаяние. По обе стороны от пленницы стояли торжествующие жрицы, в спину упирались копья храмовых стражников. Аякчан поднесла Огненный шарик близко-близко и быстро забормотала, скользя глазами по строчкам: — «Предпринятое Храмом расследование увенчалось полным успехом…»

Хадамаха в который раз почувствовал, как в груди клокочет медвежий рык. Храм предпринял расследование! Да если б не эта фраза, он бы, может, попытался с Кыыс договориться, а не запер ее на поляне Калтащ! А так… Да знают они вообще, что такое настоящее расследование?!

— «…Мошенница четырнадцати Дней от роду именем Аякчан, выдающая себя за ученицу Огненного Храма, схвачена усилиями жрицы Кыыс… Не оказала сопротивления превосходящим силам Храма… Ожидается смертный приговор…» — скороговорка Аякчан сбилась. — Что-о? — заорала она, размахивая берестой и подаваясь к Хакмару так, что лист в очередной раз накренился. — Как ты мог поверить?

— Что тебя собираются казнить? — не понял Хакмар.

— Нет! Что я не оказала сопротивления! Да хоть какие там превосходящие силы, я бы их всех… Каждую… — Аякчан захлебнулась гневом. — И что? Ты это прочитал… — Аякчан безжалостно скомкала бересту. Хадамаха невольно поморщился — стоило беречь! — И… полез меня спасать? — Голос Аякчан дрогнул — то ли от злости, то ли… от затаенных слез. — Голубоволосую ведьму? — Она отвернулась от Хакмара, занавесив лицо голубыми волосами.

— Наверное, по-чудацки будет теперь говорить, что вы на моем месте сделали бы то же самое, — грустно усмехнулся Хакмар.

Над плотом повисло долгое молчание. Обостренным медвежьим слухом Хадамаха уловил, как Аякчан беззвучно всхлипнула… и почти нормальным тоном сказала:

— Тебе надо ожоги чем-нибудь смазать. — На Хакмара она по-прежнему старалась не смотреть.

Хадамаха в очередной раз запустил руку в мешок, и к Аякчан подкатился небольшой туесок с пахнущей травами мазью.

— Вот… на медвежьем жиру, — пробурчал он.

Аякчан нервно хихикнула, но хвала Властителю Небес Эндури, интересоваться, не из себя ли Хадамаха жир выпарил, не стала.

— Еще Донгар перед уходом оставил, — пояснил Хадамаха.

— Ты рубашку-то снимай… — сосредоточившись на крышке туеска, словно открыть его было невесть как трудно, прошептала Аякчан. — Как я тебя мазать буду?

Хакмар открыл рот… Хадамаха аж напрягся — неужели скажет, мол, спасибо, не надо, как-нибудь сам… Лицо у Аякчан стало страшным — ну таким, что за нее очень страшно. Хакмар молча рот закрыл и, шипя от боли, принялся не столько стаскивать, сколько обирать с себя черные лохмотья рубахи.

— Что Хакмара взаправду захватили, сообщать не стали, — обрадованно затараторил Хадамаха.

— Я в Огне увидела, — переползая по качающемуся листу Хакмару за спину, пропыхтела Аякчан. — Я все-таки албасы Голубого огня. И мать-основательница Храма, — гордо напомнила она и запустила пальцы в туесок, набирая остро пахнущую травами мазь. — Эта замерзавка Кыыс что, не соображала — как только в твоей камере зажжется Огонь, я сразу узнаю. — Аякчан положила мазь на спину Хакмару.

Тонкие девичьи пальцы коснулись обожженной кожи. Лопатки Хакмара дернулись, точно к его спине копье приставили. Парень напрягся…

— Тебе больно? — испуганно спросила Аякчан.

— Нет, — после недолгой паузы глухо буркнул Хакмар. — Все хорошо…

— Честно?

— Да мажь уже! — чуть не простонал Хакмар.

— Ладно… — растерянно ответила девушка и принялась растирать мазь по красной от Жара коже, покрытой коричневыми рубцами ожогов.

Хадамаха неуклюже завозился на плоту, демонстративно усаживаясь к парочке спиной.

— Кыыс послали за Донгаром и Хакмаром. За черными. Пока они на меня охотились, я много чего понять успел. Королеве нужно наследие Советника. Ты ей не нужна… — Настолько не нужна, что она приказала Аякчан убить. Но этого Хадамаха говорить не стал — не маленькая, четырнадцать Дней, сама сообразит. — Да и не верят ни Королева, ни Кыыс, что ты — мать-основательница Храма.

— Ничего, это скоро изменится, — трудясь над плечами Хакмара, буркнула Аякчан.

— Как? — в один голос настороженно спросили парни.

— Очень просто — я возглавлю Храм, и ни у кого не останется никаких сомнений, — небрежно, словно сообщая, что собирается приготовить рыбу на обед, бросила Аякчан. Остановилась на мгновение… — Нет, сперва, конечно, ни у кого не останется сомнений, а уж потом я возглавлю Храм. В общем, неважно… Результат все равно один. Храм нуждается в переменах — ну хотя бы по жрицам предвзрывного возраста вроде Гамули. Королева с верховными пенсию платить жадничают, вот и держат жриц под Огнем до последнего. А что потом городка-другого не досчитаются — так Сивир большой! — она возмущенно фыркнула. — При мне все станет по-другому! — И она снова начала трудиться над Хакмаровыми плечами.

Хадамаха чуть не рухнул на спину:

— Аякчан, у тебя что, и правда, как про жриц говорят — мозги закипели? За нами Храмовая погоня по всему Сивиру идет, а ты собираешься Храм возглавить?

— Предлагаешь всю жизнь по берлогам прятаться? — недобро прищурилась Аякчан. — Вот потому, что за нами гонятся, я и должна как можно скорее вернуть свое место в Храме. А всех остальных жриц поставить на место! Кроме жрицы Кыыс — ее я просто убью! — покрывая мазью очередной Хакмаров ожог, постановила Аякчан так холодно и твердо, что Хадамаха подумал — а не доброе ли дело он сделал для Кыыс, когда запер ее на поляне Золотой Бабы.

— У меня даже сторонницы уже есть! — гордо объявила Аякчан.

— Целая одна, — серьезно согласился Хакмар. — Если, конечно, ее не прикончат за то, что нам помогала.

— Моих сторонниц не так-то просто прикончить!

— Тогда тебе к верховным, — пропыхтел Хакмар — то ли больно было, то ли разговор не нравился. — Мне Кыыс рассказывала, пока уговаривала на вашу Снежную Бабу работать! Верховные только и мечтают, чтобы тебя найти и против Королевы использовать. Заберут тебя в Столицу…

— В Столицу я, безусловно, попаду — только сама, без всяких верховных! Я собираюсь править Храмом, а не работать Огнеметом для двух наглых тысячедневных теток! — выпалила Аякчан. — Сам-то зачем позволил Кыыс довести себя до такого состояния? — Аякчан снова обползла вокруг Хакмара, плюхнула новый комок мази ему на грудь и принялась растирать с такой яростью, что Хадамаха невольно посочувствовал парню. Не иначе как в их южных мастерских специально учат терпеть — сам бы Хадамаха уже орал от боли, хоть и Брат Медведя! — Договорился бы с ней — сейчас ехал бы на перекладных собаках в Новосивирский Мастергородок, Рыжий огонь свой исследовать. А не плыл неизвестно куда! На листике… — продолжала разоряться Аякчан.

— В Мастергородок попасть неплохо — говорят, там отличные специалисты. По крайней мере те, кого вы из наших мастерских забрали. И Рыжий огонь надо исследовать, — в тон ей отозвался Хакмар. — Только твой Храм его не получит! Рыжий огонь принадлежит кланам гор Сумэру!

— Зачем? — съездив Хакмара по носу голубыми волосами, Аякчан резко вскинула голову и подозрительно уставилась парню в лицо. — Вы что задумали?

— Ничего особенного — надоело, какую цену вы за свой Голубой огонь ломите, — равнодушно ответил Хакмар. — А с Рыжим вы нам больше не понадобитесь.

— Отделяться задумал? — страшным шепотом выдохнула Аякчан. — Оторвать горы Сумэру от остального Сивира? Войну между мастерами и Храмом устроить?

— Разве что маленькую, — небрежно ответил Хакмар. — Чем быстрее вы, ведьмы, сдадитесь, тем добрее мы будем к побежденным!

— Это мы будем очень добры к побежденным! Я тебя просто спалю в кучку пепла по доброте душевной, ты, свободолюбивый горец! — И Аякчан со всей силы стукнула его кулаком в грудь.

Хакмар сдавленно охнул… от боли его сложило пополам.

— Хакмар! Тебе больно! — испуганно вскинулась Аякчан.

— А ты как думала? — ломким голосом откликнулся Хакмар. — Зато теперь я честно могу сказать, что вы, ведьмы, напали первыми!

— Замолчи немедленно, а то я тебя снова стукну! — всхлипнула Аякчан, поддерживая парня за плечи.

Хакмар шумно выдохнул и выпрямился. И посмотрел сверху вниз на зареванную мордашку Аякчан. Слезы оставили дорожки на покрытом серой маской пепла лице. Аякчан посмотрела на него…

Хадамаха понял, что снова надо отворачиваться! И уставился прямо перед собой — в наплывающую на них тьму бесконечного туннеля.

— Ой! — тихонько сказала за спиной Аякчан — и наступило долгое молчание. Даже дыхания этих двоих не слышно. Словно и нет их.

Счастливые люди! Каждый уже придумал, что делать. Аякчан — захватить власть в Храме. Хакмар — исследовать Рыжий огонь и добиться независимости Южных гор. И они готовы сойтись в честном бою и отвоевать… не исключено, что друг дружку.

«А у меня все проще — не надо мне ни власти Храма, ни свободы гор. Хочу домой. К маме. К отцу с братом. И еще одну девушку увидеть — обязательно. Нам надо поговорить».

— Нам надо поговорить, Хадамаха! — звонко сказал девический голос.

Свиток 4,

в котором сильные духи делятся своими планами на будущее людей

Хадамаха оглянулся. Вокруг никого не было. Совсем никого — включая Хакмара и Аякчан. Лист был совершенно пуст.

Хадамаха вскочил:

— Где они? — И шарахнулся головой о каменный свод. — Уй-ей! — Лист закачался так, что пришлось растопырить руки, упираясь в стены туннеля, чтобы не опрокинуться. — Аякчан! Хакмар!

— Здесь они, успокойся! Просто ты сейчас не видишь их, а они — тебя! Или тебе обязательно подсматривать, как они целуются? — раздраженно спросил девичий голос.

— Они-то целуются! — обиженно пробурчал Хадамаха, осторожно усаживаясь обратно на мокрый и остро пахнущий черной водой лист. — Тебя я тоже не вижу.

— И не увидишь! — отрезала невидимая девушка. — Что было, когда я в прошлый раз появилась, а?

Хадамаха засмущался. Его большие руки неловко терли колени, точно он хотел протереть дырку, и смотрел он только вниз, боясь поднять глаза.

— Кто обниматься полез? — обвиняющим тоном заявила невидимая девушка.

— Я спросил… — не отрывая взгляда от коленок, пробубнил Хадамаха.

— Я сказала, что нельзя!

— Ты так сказала нельзя, что я подумал — немножко можно.

— Немножко и было можно. — В девичьем голосе появились сварливые интонации. — А ты мне чуть все кости не переломал лапами своими медвежьими!

Хадамаха сокрушенно поглядел на свои ладони и вздохнул.

— А ведь я по делу приходила! — недовольно объявила она.

— Ты всегда по делу приходишь! — отчеканил он и отвернулся. Демонстративно. От того места, где она могла бы быть, если бы ей не было на него наплевать!

— Ты чем-то недоволен? — настороженно поинтересовалась невидимая девушка.

— Куда ж мне быть недовольным-то! — воскликнул Хадамаха — с такой бесконечной искренностью, что это уже граничило с издевательством. — Вон, Хакмар с Аякчан — жрица да горец. Им друг друга даже терпеть рядом не положено, а все как-то ладят! А у моей девушки важные дела! — с сарказмом процедил он. — Ты меня стесняешься, умгум? Что я вот медведь? Или что из бывших стражников?

— Ты чего? — Весь запал у девушки исчез — она явно растерялась. — Так и правда поверишь, что у вас, стражников, в голове одна извилина и та от шлема. С чего ты взял, что я тебя стесняюсь?

— Что ж мы встречаемся только на сто локтей под землей? — он окинул взглядом туннель. — На празднества-ысыахи не ходим, на шаманских представлениях не бываем. Нигде не бываем, кроме Пламенных битв и загадочных подземелий! Нормально, умгум?

— А молодому парню встречаться со старой бабкой — нормально? — заорала девушка. Воздух над листом дрогнул, и на нем появилась… старуха. По хант-манскому обычаю, собственные волосы ее сплетались с накладными угольно-черными косами, еще больше подчеркивающими седину. Лицо сморщено, как кора старого дерева, запавшие губы старушечьего рта напоминали засушенные жабьи шкурки… и только глаза на этом древнем лице смотрелись странно молодо и дерзко.

Хадамаха подпер голову кулаком, тяжко вздохнул — словно сожалея о кое-чьем тупом упрямстве — и уставился на старуху взглядом таким ехидным и ироническим… что бабку передернуло. Ее облик поплыл — точно его нарисовали на снегу перед самой оттепелью. Сперва что-то произошло с паркой — здоровенное, размером с чум, сооружение из замши и меха стало короче, убралось в талии, обзавелось кокетливым пушистым воротом и цветной вышивкой. Седые косы брызнули золотом и медью… Вместо старухи на листе стояла молоденькая, не старше Хадамахи, хорошенькая девушка в модной укороченной парке, щегольских торбозах и расшитой раковинами-каури задорной шапочке на невиданного, золотисто-медного цвета толстых косах.

— Ну ладно, ладно! — досадливо закричала девушка. — Вот она — я! Добился своего?

Хадамаха молча похлопал по листу рядом с собой. Девушка мгновение поколебалась… потом села рядом, поджав ноги и привалившись плечом к боку Хадамахи. Парень замер — как замирают, когда тебе на ладонь опускается птичка, готовая в любой миг вспорхнуть и улететь.

— Как с тобой трудно! — пожаловалась она. — Ты что — не понимаешь? Я — Умай, Калтащ-эква, дух средней Сивир-земли…

— Сороде, бэле! [1]* Приятно очень — Хадамаха из племени Мапа. — Он кивнул, словно знакомился. — Бывший стражник, бывший игрок в каменный мяч… нынче все-Сивирский преступник.

— Прекрати развлекаться! — она стукнула его кулачком по плечу. Туго натянувшаяся на могучих плечах Хадамахи синяя стражницкая куртка угрожающе затрещала. — Я отвечаю за всю Среднюю землю, а ты мне предлагаешь на медвежьем празднике с тобой плясать. Как ты себе это представляешь?

— По-разному, — вздохнул Хадамаха. — Летом представляю, зимой, иногда Ночью, иногда Днем. В городе каком. Или наоборот, у нас, у Мапа, в селении. У нас знаешь какие праздники бывают! Ого! Я тебя с мамой познакомлю! Она тебе понравится. Она не такая, как некоторые… ну, которым в девчонках все не так… Да она сама не старая!

— Знаешь… — удивленно протянула Калтащ. — Меня еще никто не знакомил с мамой! Считается, что это я — всеобщая мама. Мать-Земля. Ты рассказывай, мне нравится! — Она завозилась, пристраиваясь поудобнее. Хадамаха аккуратно протянул руку и тихонько обнял ее за плечи. Возражений не последовало.

— Я б для тебя все-все подарки на всех-всех соревнованиях выиграл. — Он украдкой поглядел на ее руки. На пальце Умай красовалось вырезанное им костяное колечко. Хадамаха ухмыльнулся и прижал ее к себе покрепче. — Чего тут рассказывать — тут делать надо! Вот выберемся отсюда и…

Девушка вдруг досадливо хлопнула себя ладонью по лбу и рванулась в сторону, сбрасывая с плеч руку Хадамахи.

— Я же говорю, что с тобой трудно! — едва не плачущим голосом выкрикнула она. — Вечно мне голову как метелью запорошишь, что я и не помню, зачем пришла! Плывешь, плывешь — тебе неинтересно совсем, куда выплывешь?

— Ты ж пришла — скажешь, — лениво откликнулся он. — А если мы сперва о своем — о важном! — поговорим, мы что, куда плывем, туда опоздаем?

Девушка вскочила и грозно ткнула в Хадамаху пальцем:

— Хадамаха, ты — маньяк!

Хадамаха озадачился.

— Мапа я! Чукчей знаю, хант-манов знаю, сахи знаю, Амба-тигров тоже знаю… — принялся загибать пальцы он. — Маньяков не знаю! Кто такие, где обретаются?

— Их где угодно встретить можно! — ехидно сообщила Калтащ. — Хоть вот даже на тайных путях земли! Маньяки — это злодеи такие, к девушкам пристают. В неправильное время и в неправильном месте!

— Не злодей я! — разобиделся Хадамаха. — Стражник я, хоть и бывший. Я и сейчас бы стражником был, если б не поддался на черношаманские камлания и не влез в дела с Советником и Храмом! Злодеев бы ловил… — совсем помрачнел парень. — Разных… А то самого большого поймал — и все, сразу сам все-Сивирским преступником сделался!

— Ну что мне теперь, прощения у тебя просить? — разозлилась Калтащ.

— Ты-то при чем! — отмахнулся Хадамаха.

— Я как раз больше всех при чем, — после долгого молчания тихо сказала Калтащ. — Плохо мне, Хадамаха… Плохо. — Она потянула пышный ворот парки, будто тот душил ее. Под глазами у Калтащ разбежались морщинки, кожу усыпало пятнышками, точно девушка стремительно, на глазах старела.

— Обидел кто? — испугался Хадамаха.

— Такие же, как ты! — она уставилась на него чуть не с ненавистью, глаза у нее запали, как у тяжко больной.

— Погоди… Какие — как я? — еще больше растерялся Хадамаха. — К тебе что, еще какой парень клеится? Ну… кроме меня?

«Я его сам приклею! — подумал он. — Рыбным клеем на берегу Великого Океана! Так, чтобы косатки дотянутся могли!»

— Все вы клеитесь, как один! — губы Калтащ скривились горькой усмешкой все в этой жизни повидавшей старухи. — Добычу дай, Калтащ, ягоду в лесах дай, бересту на чумы, дрова в костер дай, травы — дай, детей — тоже дай, оленей — дай, Черную кровь — давай, давай… От меня уже скоро не останется ничего! — с тягостным недоумением, словно сама не понимая, как же так вышло, сказала она. — Другим-то духам все равно — Нуми-Торуму в его Верхнем мире, или Эрлику — в Нижнем, или сестрице Хотал-экве… — Калтащ потыкала пальцем в каменный свод, над которым где-то там, высоко-высоко, выбиралось из-за гор Сумэру пробудившееся после Долгой ночи солнце. — Ей-то что вы сделать можете? А вот мы с сестрицей Седной…

— А Повелительнице Океана чего надо? — тихо спросил Хадамаха.

— Как чего? Вся дрянь, что вы, люди, плодите, все летит в ее Океан! И мусор ваш обыкновенный, и дела ваши дурные, и злоба, и ненависть — все в ее воду уходит и запутывается у Седны в волосах! А рыбу вам давай, тюленей тоже…

— Но ведь так всегда было? — недоуменно спросил Хадамаха — и чего Калтащ развоевалась-то, непонятно.

— Вы стали сильнее, — тоскливо ответила она. — Вы стали такие сильные и можете брать так много. Особенно сейчас, с этим Храмом, который делает, что хочет. Когда-то такое уже было, — совсем тихо, почти неслышно добавила она, раскачиваясь, будто в шаманском трансе. — Тысячу Дней назад. Черные шаманы — они стали тогда такие могучие… Научились делать такие вещи… Они выходили к Черной реке — и никто не мог их остановить. Ни я… Ни Торум… Ни Эрлик… Эй, ты чего? — Она вдруг перестала шептать и раскачиваться, удивленно уставившись на Хадамаху.

Мальчишка отстранился. Впервые он сам отодвинулся от Калтащ и вперился в нее безумным взглядом, в котором человеческое удивление мешалось с настоящей медвежьей яростью.

— Это вы! — потрясенно прошептал он.

— Что — мы? — осторожно спросила Калтащ. — В смысле кто — мы?

— Тебе лучше знать — кто! Ты, Седна, Эрлик, Нуми… — с усмешкой не менее горькой, чем у Калтащ, принялся перечислять он. — Вы создали Храм и жриц! Вы не могли справиться с черными шаманами сами и сотворили тех, кто сделает это за вас! Понимаю… Небось тогдашние черные тоже, как Донгар, говорили, что духи людей уважать должны, потому как человек духа олениной кормит, поросят носит…

— Донгар так говорит? — оскорбилась Калтащ. — Да вы не то что оленину — курицу несчастную и ту жалеете!

— И кузнецы черные, если они вроде Хакмара были, тоже неудобные — штуки всякие придумывают. Горный мастер и сам что хочет сделает, духи ему без надобности. Вот вы и сделали так, чтобы черных вовсе не было! Чтобы люди по чумам сидели да перед Эрликовыми тварями дрожали! Без черных народец на Средней земле стал тихий, напуганный, к духам почтительный… — Он поглядел на Калтащ еще не с презрением, но… с осуждением точно! — Что ж ты теперь по чумам да пещерам черных выискивала?

— Мы не собирались черных уничтожать! — завопила Калтащ и затараторила, захлебываясь словами: — Мы не думали, что голубоволосые девчонки их истребят! Мы просто хотели, чтобы на Сивире была еще одна, другая сила, кроме черных, которая им соперником будет — и не даст творить, что захотят!

— Мне всегда казалась странной эта история: что мама Аякчан, Най-эква, создала Голубой огонь, чтобы доченька могла от тогдашнего Донгара тысячу Дней назад отбиться. — Теперь уже Хадамаха раскачивался, как в трансе. — Такое большое дело — для одной девчонки? Так много Голубого огня, такой великий Храм…

В темном туннеле раздался длинный вибрирующий всхлип — и плаксивый женский голос проныл:

— Сестрица Калтащ, почему твой медведь говорит, что я не люблю свою дочь?

— Успокойся, Най, он ничего такого не имел в виду, — даже не оглядываясь, бросила Калтащ.

— Да-а-а… Как же не имел — он сказа-аал… — плаксиво протянула невидимая собеседница. — А я люблю! Она такая хорошая девочка, — она снова всхлипнула, воздух над листом заколебался… и рядом с Калтащ появилась женщина.

Худая, как щепка для растопки, и такая же длинная, с острым, как клюв у дятла, носом. Хадамаха содрогнулся — волосы женщины были того самого, жуткого огненно-алого оттенка, как у чудовищ в подземельях Советника. И выглядели бы страшно, если бы не были стянуты в неопрятный пучок на затылке и не свисали унылыми прядями вдоль лица. Женщина снова всхлипнула и трубно высморкалась в зажатую в руках пушистую шкурку — шкурка немедленно вспыхнула, полыхнув разом Голубыми и Рыжими искрами и немилосердно воняя. Женщина смущенно ее скомкала.

— Ох, простите! — пролепетала она, вытирая лицо рукавом потрепанной парки из рыжих лис. — Я, конечно, плохая мать… Но нельзя же вот прямо так, в лоб… — она зажмурилась, стараясь сдержать слезы. — Аечка такая талантливая! Такая… волевая! Храм — это она сама, да-да, все задумала и сделала совершенно сама! Огонь, конечно, я, а Храм — нет-нет, я ни при чем, все она сама! Правда же, чудесная девочка?

— Вы что… Это… То есть эта… Мама Аякчан? — ошалело глядя на хлюпающую носом женщину, пробормотал Хадамаха. — Най-эква, дух Пламени подземного и небесного?

— Что, не похожа? — Губы у женщины задрожали. — Ты видишь, Калтащ, какое я никчемное существо? Матери из меня не получилось, и даже как духа меня не уважают…

Голубой огонь она ведь тоже вроде как наплакала. Хадамаха никогда не верил в эту часть истории Храма. Выходит, напрасно?

— Нет… Я хотел сказать, похожи, конечно… То есть… На Аякчан совсем не похожи… Волосы другого цвета… А говорили, что вы драконица — три головы и шесть лап! — окончательно одурев, выпалил он.

Женщина длинно всхлипнула, снова утыкая нос в замызганную шкурку:

— Это жестоко! У всех у нас во внешности есть недостатки. У некоторых три головы и шесть лап… А у других маленькие глазки и физиономия как бубен! — Она бросила на Хадамаху быстрый взгляд поверх шкурки. — У меня не всегда три головы и лапы!

— Так у меня тоже… Глазки и бубен… То есть физиономия… Не всегда… — выдохнул все еще шалый от изумления Хадамаха. — Иногда морда… Ну и лапы, да…

— Тогда, тысячу Дней назад, Най нам очень помогла с этим своим Голубым огнем. — Калтащ похлопала по руке хлюпающую носом Най-экву, грозную Уот Усуутума, духа всеразрушающего Пламени. — Хотя могла бы и не вмешиваться, ей черные шаманы ничем не угрожали. Огонь — такая штука, что есть во всех трех мирах и всюду нужен! — она ободряюще улыбнулась Най.

— Я хотела помочь моей девочке… Она так злилась на того, другого, мальчика, ну, который ее земной муж… Она у меня такая свободная! Такая безудержная! — теребя зашморганную шкурку, то ли похвасталась, то ли пожаловалась Най. — Просто как Пламя!

— И когда твоя безудержная девочка не смогла разобраться со своими мальчиками, она устроила большую войну. Они все устроили… — исправилась Калтащ. — И черных не стало. Остался один Храм. Теперь этот Храм набрал силу и подбирается к Черной воде и Рыжему огню! Мало им Голубого!

— А вы возвращаете черных, чтобы те остановили голубых! Шаманский бред! — безнадежно сказал Хадамаха. А ведь она еще не знает, что Хакмар мечтает подчинить Рыжий огонь горским кланам, а Аякчан — снова возглавить Храм. Глядишь, и новая война не за горами. Не за горами Сумэру.

— Я не возвращала Донгара! Он сам решил, сам вырвался из Нижнего мира! А вы трое сами отправились вместе с ним! — вскричала Калтащ, и Хадамаха вдруг понял, что она в отчаянии. — Я не знаю, что он задумал… Не знаю, что вы задумали… Не знаю, можно ли остановить Храм! — она замолчала, тяжело дыша. — Седна вообще предлагает поднять приливную волну и избавиться от вас навсегда! — тихо сказала она. — Вам она не мать. И зверье лесное она тоже не жалеет. Только своих, морских…

— А ты согласишься? — недобро сощурил маленькие глазки Хадамаха.

— Если вы меня прикончите — сами пропадете со мной вместе! — с достоинством сказала Калтащ.

— А так только люди да люди-звери пропадут, — процедил Хадамаха.

Калтащ поглядела на него грустно-грустно.

— Когда тебя пытались убить, ты дрался за свою жизнь, верно? А мне как же — сидеть в своей пещере да ждать, пока добьют?

Хадамаха вздохнул — тяжко, с подвыванием, скорее по-волчьи, чем по-медвежьи:

— Что ж нам делать-то?

— Не знаю, — ответила Калтащ. — Духи тоже не все знают. Я могу только доставить вас в то место, где помощь нужна прямо сейчас, и надеяться, что вы придумаете, как нам всем уцелеть. Иначе…

Хадамаха невольно отпрянул — голос девушки, которая ему так нравилась, громыхнул камнепадом и гулом колеблющейся земли, а глаза сверкнули кипящим золотом.

Она взяла под руку все еще тихонько шморгающую носом Най и повернулась к Хадамахе спиной.

— Ты много говорил, как я тебе нравлюсь и как ты для меня что угодно и во всех трех мирах сделаешь… — бросила она через плечо. — Вот и сделай! Даже если я теперь тебе не очень нравлюсь! — с горечью сказала она и шагнула к краю листа.

— Передайте Аякчан, что я ее очень… ну просто всем Жаром духа люблю! — крикнула Най, и обе исчезли в каменной стене.

Хадамаха невольно шагнул им вслед — и остановился. Не зря ведь он так не хотел, чтобы они с Калтащ говорили о делах. Вот и договорились. Почему выходит: вроде нравится тебе девчонка, а как дело доходит до чего-то важного для тебя — скажем, жизни… И важного для нее — скажем, тоже жизни… И вы уже готовы поубивать друг друга? А он еще Аякчан с Хакмаром не понимал! Верно говорят, пока в чужую шкуру не влезешь…

— Аякчан! Хакмар! — завопил Хадамаха, снова вскакивая…

Свиток 5,

где герои почти благополучно завершают свое путешествие по тайным путям Земли

Голубой огонек сиял на ладони Аякчан. Девушка металась вдоль края листа, а в черной воде подземного канала бился Хакмар. Вот он взмахнул руками и пошел ко дну… Хадамаха ринулся на помощь. Плюхнулся на край листа, сунул руку в густую непрозрачную черную воду… пальцы его сомкнулись на густых волосах… и со всей силы рванул вверх, выдергивая Хакмара на поверхность.

— Хадамаха! — завопила Аякчан.

— Хадамаха! — отплевываясь черной водой, прохрипел Хакмар. — Ты что делаешь?

— Тебя спасаю! — пытаясь за волосы вытащить Хакмара на лист, с натугой выдохнул Хадамаха.

— А я — тебя! — отфыркнулся Хакмар. — Может, отпустишь меня — если, конечно, ты не начал собирать скальпы?

— Мы оглянулись, а тебя нет! — всхлипывая от облегчения, зачастила Аякчан, пока Хакмар карабкался на лист. — Мы подумали, ты упал, пока мы э-э…

— Пока вы — «э», можно Ледяное море Байгала переплыть, — проворчал Хадамаха. — В омулевой бочке. Говорят, есть там такое развлечение. Для этих, из богатых родов, которым больше делать нечего, кроме как безобразия учинять.

На самом деле ему было просто завидно. Другие — «э», а он… Умгум, вот именно…

— Ты где был? — требовательно спросила Аякчан.

— Встречался, — мрачно буркнул Хадамаха. — Калтащ говорит, или мы все слазим с ее шеи и даем ей жить, или она разом с Седной прибьет нас, чтобы мы не прибили ее.

— Ничего не понимаю, — растерялась Аякчан. — Ты же вроде… ну, нравился тетушке Калтащ.

Хадамаха привычно поморщился на упоминании про тетушку и недовольно буркнул:

— До меня ей дела нет. — И впервые подумал, что это, наверное, правда. Было б ей до него дело, разве сказала б она так спокойно, что всех прибить может? — Ей вообще люди не нравятся. Особливо твои сестрички Храмовые да еще те, кто Рыжий огонь ищет. — И он одарил Аякчан и Хакмара мрачным взглядом.

— Ты говоришь какую-то ерунду! — неуверенно сказала Аякчан.

— Еще маму твою видел, — снова пробурчал он — мысли его витали далеко.

— М… мою? — прижимая руку к груди, точно проверяя, на месте ли сердце, охнула Аякчан. — Как ты мог ее видеть? Я как в Храм попала, ее не видела, может, ее и в живых-то нет…

Хадамаха дико покосился на нее:

— Чего ей сделается — духу Огня?!

— Ты… про Най-экву говоришь? — переспросила Аякчан, отнимая руку от груди.

— Умгум. А у тебя что, другая есть? — удивился Хадамаха. — Сама все уши прожужжала, как летняя пчела, что твоя маманя — сама Най-эква, Уот Усуутума. — Язык чесался рассказать, что Голубой огонь был сделан вовсе не для Аякчан, а чтобы от таких, как Донгар и Хакмар, избавиться, которые лезли, куда духам не надобно. Ох, Аякчан и взбеленится, когда узнает, что родственнички-духи разыграли ее втемную — против черных.

Аякчан взбеленилась и так. А также покраснела и стала поблескивать Огненной голубизной в глазах, волосах и на кончиках пальцев.

— С чего это моя мама встречается с тобой, когда я вот тут же, рядом?

— Отвлекать не хотела? — поглядывая то на нее, то на Хакмара, невинно поинтересовался Хадамаха.

— А по мне, так все ты выдумал, Хадамаха! — объявила Аякчан.

— Айка! — негромко, но очень напряженно позвал Хакмар.

Девушка только досадливо дернула плечом:

— Вы просто не хотите, чтобы я заняла положенное мне место в Храме! Завидуете…

— Айка! — заорал Хакмар, хватая ее за плечо. — Смотри!

У края листа чернели отпечатки босых женских ступней… выжженные в белесой поверхности листа! Следы курились черным дымком и тихо, как угольки под пеплом, тлели огоньками. Черные ожоги расползались…

— Эта сопливая верховная колмасам своими пятками прожгла наш лист, — не отрывая глаз от проплешины, пробормотал Хадамаха.

— Не смей так говорить про мою маму, — замороженно откликнулась Аякчан.

Хряп-хрусь! — Лист прошила ломкая трещина… и сквозь нее забулькала черная вода!

— А-а-а! — заорали все трое…

Под лист что-то долбануло. Поток выгнулся, как дикая кошка выгибает спину…

— А-а-а! — Лист подскочил, прикладывая всех троих головами о каменный свод, упал обратно в черную воду, подскочил снова… И с неимоверной скоростью помчал по туннелю.

— А-а-а! — Аякчан кубарем покатилась по скользкой поверхности, уцепилась за ногу Хадамахи.

— Держитесь все! Держитесь! — заорал он и распластался по листу, медвежьими когтями вцепившись в край. Аякчан ухватилась за его пояс. Рядом, до боли стиснув Хадамахино предплечье, распростерся Хакмар.

Ревущий поток Черной воды вынес лист на боковую стенку тоннеля. Швырнул на другую стену. Подбросил до потолка. Лист проволокло под самым каменным сводом, вместе с потоком он снова рухнул вниз и заскакал по туннелю, как пущенный сильной рукой камешек по волнам.

Бабах! — Позади вздувался пузырь Рыжего огня и помчался за ними, пожирая Черную воду туннеля, как оголодавший путник рыбный отвар. Вода неслась, как самая быстрая горная река… прямо к зияющему впереди отверстию. А-а-а! Со свистом и грохотом они вылетели из отверстия… и понеслись вниз-вниз-вниз, мимо низвергающегося антрацитово-черного водопада. Гигантский клуб Пламени вылетел из дыры над их головами. А-а-а! Лист плюхнулся в новый поток под водопадом и помчался вперед на невероятной скорости…

— Меня сейчас снесе-е-ет! — захлебываясь хлещущей со всех сторон водой, заорала Аякчан.

— А меня стошни-и-ит! — только и мог завопить ей в ответ Хакмар.

— А-а-а-а! — Балансируя на гребне черной волны, лист с распростертыми на нем ребятами вылетел на гладь крохотного подземного озерца… Даже выдохнуть Хадамаха не успел. Вода взбурлила, будто ее кипятили. Лист подбросило вверх. Прыгая на поднимающейся из глубин озера струе, они взлетали все выше и выше, к каменному своду!

— Нас разма-а-ажет! — завопила Аякчан.

— Бей, Айка! — орал Хакмар. — Огнем! Пробивай!

Из глотки Хадамахи вырвался отчаянный рев. Куда пробивать — над ними камня небось целая гора! Но он только крепче впился в край листа. Опалив ухо Жаром, над головой у него просвистел клубок Пламени.

Бабах! — И врезался в каменный свод. Посыпались камни… Струя Черной воды внесла их в выжженный Аякчан вертикальный тоннель. Они пронеслись между красными от Жара стенами — и свежий, холодный воздух ударил им в лицо, а сверху нависло Нижнее небо с играющими на нем буйными ало-золотыми красками Рассвета.

— У-ух! — рявкнул Хадамаха, резко подаваясь вправо… Лист снесло с бьющей из земли струи черной воды, он кувыркнулся в воздухе… и треснул под когтями Хадамахи, распарываясь в лоскуты. Ездоки с воплями посыпались в толщу снега.

Хлюп! Хлюп! Хлю-юп! — Талый снег разлетелся брызгами. Самый большой «хлюп» пришелся на долю Хадамахи. Драные остатки подземного листа спланировали на них сверху.

— Тьфу! — Хадамаха выплюнул воду — черную или обычную, талую, уже не разберешь, и сел в растекающейся вокруг луже. Тупо уставился на бьющую из земли струю. Та дернулась раз, другой, точно придавленная змея… и с негромким шипением ушла обратно в подземные глубины.

— Где мы? — пытаясь подняться и падая обратно в талый снег, простонала Аякчан.

Хадамаха оглядел светлеющий под лучами Рассвета лес. Аякчан хотела в Столицу. Хакмар — в Новосивирский Мастергородок. Сам Хадамаха — домой. А Калтащ намеревалась отправить их туда, где они могут что-то исправить. И он честно сказал:

— Не знаю.

— Что интересует меня… — обтирая физиономию снегом, пропыхтел Хакмар. — Так это — где Донгар? Почему по всяким подземным туннелям нас тягает без него? Где отсиживается этот проклятый шаман?

Свиток 6,

ничего героического, только холодно и очень хочется есть

Нет такого закона — чтобы дичи не было! — пробурчал Хадамаха. — Ни следа! — И это была чистая правда — ноздреватый подтаявший снег не пятнали следы ни зайцев, ни соболей, ни… Да ничьи следы! Будто вся лесная живность дружно на деревья переселилась, включая лосей! Хадамаха невольно посмотрел наверх — точно и впрямь рассчитывал увидеть, как отощавшие за Долгую ночь сохатые прыгают с ветки на ветку.

Завел медведь двух человечков в лес… и накормить не смог! Хоть самих ешь — не с голодухи, а чтобы свидетелей позора не осталось! Так тут же зубом зацепиться не за что. Он покосился на запавшие щеки Хакмара, на лихорадочно блестящие от голода глаза Аякчан и шумно вздохнул.

— Не пойму, что за места такие! Вот у нас дома, возле стойбища Мапа, за околицу хоть на пару локтей отойдешь, и сразу дичи — хоть всеми четырьмя лапами греби… — Хадамаха обвел взглядом засыпанный снегом лес…

Заброшенная берлога под корнями старого дуба по первости даже внимания не привлекла. Только подумалось: «Похожа как!» И орешник на холме похож…

Орешник… Хадамаха шагнул в сторону… и, остановившись под разлапистой сосной, задрал голову. Заваленный снегом, дырявый, наполовину прогнивший… старый плетеный помост торчал между нижних ветвей кроны — и обрывок ветхой лестницы свисал с краю. Хадамаха отлично помнил эту лестницу. Он побежал. Молча, не отвечая на крики за спиной, Хадамаха мчался через лес. Цепляясь за мокрые гибкие ветки, проломился сквозь подлесок и остановился на поросшем заснеженными соснами холме, глядя вниз.

— Ты чего? Какая муха тебя укусила — вроде ж не лето, рано мухам кусаться? — догоняя его, пропыхтел запыхавшийся Хакмар и замолчал, тоже глядя вниз.

— Селение, — без особого удивления сказала Аякчан, сквозь полумрак Рассвета разглядывая снеговую стену с Голубым огоньком над воротами, сторожевые вышки, а за стеной — берестяные и обтянутые кожей чумы, беспорядочно натыканные вокруг площадки торжища. И даже один ледяной дом, тускло отблескивающий в свете уличных Огненных чаш. — Не город, конечно, но большое, — одобрительно покивала девушка. — Ну и хорошо. Узнаем, наконец, где мы.

— Я знаю, где мы, — завороженно глядя сверху на селение, сказал Хадамаха. — Здесь живут люди.

— Конечно, люди, кто ж еще, не тигры же! — хмыкнула Аякчан.

— Тигры живут дальше, — откликнулся Хадамаха и махнул куда-то за селение. — А вон там… — он показал вбок, — земля племени Мапа. Где-то там сейчас наша зимняя стоянка. Калтащ сказала, что отправит нас туда, где нужна помощь. Сюда. У нас беда. В моем доме беда.

Внутри у Хадамахи стало холодно-холодно, как когда проваливаешься в реку под лед, и так же душно и страшно. Только не дома! Только не брат, не отец… не… А вот с мамой ничего не может случиться! Вот совсем ничего, потому что если с ней что-то случилось — он просто ляжет тут, свернется калачиком, будто еж, а не медведь, и помрет. И не задерживаясь больше, ринулся вниз с холма.

— Куда? А ну стой!

Налетело, закружило, ударило горячим воздухом, и Хадамаха опрокинулся в снег. Спикировавшая сверху Аякчан замахнулась пылающим шаром. В лицо Хадамахе дохнуло Жаром, ослепительный синий свет стегнул по глазам.

— Айка, очумела, что ли? — раздался истошный вопль Хакмара.

Хадамаха мучительно моргал, пытаясь разогнать ярко-синие круги перед глазами. Наконец сквозь сплошную муть увидел Хакмара — тот ухватил Аякчан за оба запястья, а в снегу зияла черная лужа кипящей воды от сброшенного Огненного шара.

— И ничего я не очумела, голова у меня, а не чум! — отворачиваясь от него, бубнила Аякчан.

— И вот этой самой головой ты додумалась в Хадамаху Огнем пульнуть? — ласково поинтересовался Хакмар. — Так лучше бы это был чум! Чумы — они тихо стоят.

Хадамаха невольно представил себе Аякчан с чумом вместо головы и невольно хихикнул.

— А чего он? — обиженно бубнила Аякчан. — Сорвался непонятно куда, ни слова не сказал… Вот и сейчас хихикает! Ну никакого уважения! — Судя по тому, что ее бормотание становилось все невнятнее и бессвязнее, она и сама не понимала, с чего вдруг чуть не пришибла Хадамаху. Аякчан выкрутилась из хватки Хакмара и подозрительно поглядела на собственные руки — будто подозревала их в заговоре. Потом виновато покосилась на Хадамаху… и перешла в наступление: — Вот ты куда помчался? Ты дым, пятна выжженные от чэк-наев, запах гари чувствуешь?

Хадамаха хотел рявкнуть и послать девушку… в тайгу — сперва чуть не прибила, ненормальная, а теперь наезжает, как нарта на ежика! — но вместо этого сильно втянул носом воздух. Прислушался к скрипу еще полусонных деревьев.

— Рыжего огня тут точно не было, — пропыхтел скатившийся к ним со склона Хакмар.

Хадамаха невольно кивнул. Раз Хакмар говорит — не было, значит, не было. Кузнец Рыжее пламя не носом, а каким-то другим местом чует.

— Никаких злых юер или мэнквов-людоедов там тоже не шляется, — тыча пальцем в селение, уверенно объявила Аякчан. — Собаки лают, и вообще — спокойно. По нынешним временам, если ничего не сожгли и никого не съели, все остальное — так, мелочь, жучки таежные.

— Ты еще не знаешь, какие у нас тут жучки бывают, — откликнулся Хадамаха, но почувствовал, как нестерпимый жар в груди начинает стихать, будто слова Аякчан были ведром снега, вывернутым на Огонь. Но в глубине души еще пекло и будет печь неостановимо, пока он не увидит своих — живых и здоровых!

— Все равно мне надо домой, — твердо сказал Хадамаха, переваливаясь на бок.

Хитрая Аякчан в снег не шлепнулась, успела спрыгнуть. Теперь стояла, подбрасывая Шар на ладони и разглядывая Хадамаху — глаза ее от злости стали такими узкими, будто он в зеркало смотрелся.

— Что, нас уже перестали искать? — Голос ее аж потрескивал, как и Огненный шар на ладони. — Жрица Синяптук, конечно, не великого ума, но поискать пропажу у тебя дома даже она догадается. А жрица Кыыс…

— Насчет Кыыс можно не волноваться, — отрезал Хадамаха.

— Ты ее что, съел? — невольно полюбопытствовала Аякчан.

— Она невкусная, — скривился Хадамаха.

— Никому-то вы, жрицы, не нравитесь, — вздохнул Хакмар. — Даже на вкус.

— У нас от жриц эта… изжога, — любезно сообщил Хадамаха.

— Изжога — это запросто! — пообещала Аякчан, многозначительно поигрывая Синим пламенем.

— Что хочешь говори, что хочешь делай, а я пойду, — повторил Хадамаха. — У меня там… мама. И отец с братом.

— Я понимаю… Я бы тоже пошел, — вырвалось у Хакмара.

— Какое счастье, что я — не понимаю! — зло оскалилась Аякчан. — Моим настоящим отцу и маме защиты не требуется, а ненастоящим… На них плевать! — объявила Аякчан так решительно, будто… сама себя в чем-то убеждала.

«Каким еще — ненастоящим?» — подумал Хадамаха. Хотя сейчас родители Аякчан — хоть какие! — его не интересовали. Своих бы найти.

Хакмар сосредоточенно нахмурился:

— Синяптук знает, где живет племя Мапа?

— Никто не знает, где живет племя Мапа, — усмехнулся Хадамаха. — Даже я этого сейчас не знаю. Хотя найду, конечно. У нас… особенная земля. Свои законы. Голубоволосые появляются редко. Стражников почти нет, а кто есть, может, даже не знают, что нас ищут, — добавил Хадамаха, вспомнив манеру старого начальника местной стражи пускать портреты все-Сивирских преступников на кулечки для кедровых орешков. Говорил: «Хороший человек с тайгой сам помирится, а лихой — сам удавится». Может, кому и странно, а только так обычно и выходило. Недаром в их земли бежали все, кто не мог прижиться на остальном Сивире.

— Прям Верхние небеса, — хмыкнул Хакмар.

— Это пока вы Храму не нужны, — отрезала Аякчан, кажется, с изрядной обидой в голосе. — Как только что-то понадобится, мы быстро напомним, кто на Сивире хозяйки!

— А ты в Столицу лети! — предложил Хадамаха. — Ты ж собиралась власть в Храме забрать. Глядишь, они заняты будут, про нас не вспомнят.

— Издеваешься? — возмутилась Аякчан. — Мы на другом конце Сивира, спасибо тетушке Калтащ! Отсюда до Столицы долететь — никакого Огня не хватит! А дозаправиться мне никто не даст!

— Тогда идем в селение, — невозмутимо предложил Хакмар. — Посмотрим, послушаем. Если здесь и впрямь что-то зреет, в большом селении наверняка выясним. — И с тоскливым вздохом добавил: — Хоть поедим нормально. И отогреемся.

Собиравшаяся еще что-то возразить, Аякчан замерла с открытым ртом… и шумно выдохнула.

— Да. Меня хоть внутренний Огонь греет, а у тебя вообще зуб на зуб не попадает.

— П-попадает, — немедленно возразил Хакмар. И честно добавил: — Если целиться… — Он попытался закутаться в отданную Хадамахой синюю куртку храмового стражника. Толку от этого было мало — после скачек по черной воде куртка промокла насквозь.

— Ладно, идем в селение, — зло прикусив губу, процедила Аякчан. — Хотя эту манеру тетушки Калтащ кидаться нами куда попало, как некоторые медведи каменным мячом, я ей еще попомню!

— Мяч не кидают куда попало! Мяч кидают куда надо, — возмутился Хадамаха.

— Мне сюда не надо! — фыркнула Аякчан и, надменно выпрямив спину, зашагала к селению. За ней не спеша двинулся Хакмар.

— Гхм, — звучно откашлялся Хадамаха им вслед.

— Что еще? — щерясь, точно готовая укусить, повернулась Аякчан.

— Даже если наших портретов у здешних стражников нет, — проникновенно начал Хадамаха, — вас двоих они все равно арестуют! Только глянут — и сразу.

— Почему еще… — начала Аякчан и посмотрела на Хакмара. Тот посмотрел на нее…

На Аякчан была безрукавка из собачьей шерсти и те самые, слишком большие для нее штаны и рубаха, в которых она въехала в ледяной город Сюр-гуд. Только теперь они превратились в лохмотья и драными горелыми клочьями висели на худющих плечах. Поверх разметались роскошные пушистые волосы цвета сапфира! Только грязны-е-е… По сравнению с Аякчан Хакмар выглядел даже прилично — всего-то на куртке прожженных дырок пара… десятков. Зато они с Аякчан друг другу под цвет — у Хакмара не только куртка синяя, но и проглядывающая из-под нее голая грудь тоже… от холода уже стала нежно-голубого цвета. Босые ноги замотали обрезками кожи, но талый снег наверняка просачивался внутрь. А уж штаны… М-да, штаны Хакмара — это совершенно отдельная шаманская песня.

— Вот теперь я точно знаю, что ты дочка Эрлик-хана, — задумчиво сообщил Хадамаха. — А Хакмара он усыновил. Все как в песне про детей подземного хана:

Их лица черны, как сажа,

Их черные волосы всклокочены,

Костями можно мять кожу,

Без штанов — голозадые…

Аякчан начала краснеть — сверху вниз, волной. Вытерла рукавом лицо… безнадежно поглядела на цвет этого рукава и занавесилась волосами, точно платком:

— Я бы могла сделать нам одежду… из Огненного шелка. Мы такую на уроках труда пачками делали, говорят, старшая наставница Солкокчон потом ею торговала.

Хадамаха представил себе легчайшие развевающиеся тряпочки наподобие храмовой рубахи Аякчан и покачал головой:

— А потом мы вас на здешних домах расставим вместо ледяных фигур — по городской моде. Нет, лучше уж так… Только снегом умойся, а волосы платком замотай.

Какое счастье, что он вещевой мешок как повесил себе на плечи, так тот и проболтался там всю гонку по тайным путям земли! Правда, так называемый «платок» на самом деле был тряпкой, которой Хадамаха оружие перетирал…

Аякчан безнадежно поглядела на покрытую темными пятнами драную тряпку, окинула взглядом свои лохмотья и делано бодрым тоном объявила:

— Зато она потрясающе гармонирует с остальным ансамблем!

— Храмовую куртку спрячем, а Хакмар мою наденет, — обрадовался так легко разрешившейся проблеме Хадамаха.

Хакмар было вскинулся возражать, но тут же замолк: Хадамаха уже стаскивал с плеч свою старую охотничью мятая из лосиной шкуры, а в распахнутом вороте замшевой рубахи было видно, как его тело покрывается плотной темной шерстью.

— Ты у нас сам себе шуба, — пробормотал он, натягивая еще теплую Хадамахину мятая на покрытые ожогами голые плечи. Дернулся от боли… Его надо нормально накормить и одеть! Срочно! Хакмар, конечно, держится… на одной горской гордости. Как бы ни хотелось Хадамахе напрямик мчаться в родное племя, без захода в селение Хакмар может живым и не дойти. Вот был бы здесь Донгар… Хадамаха горестно вздохнул. И правда, где его носит?

— В селении все купим, — решительно объявил он. — Новую парку, торбоза, штаны с рубашкой из кожи или ровдуги. И этой девице чего подберем.

— На какие шишки? — мрачно скривился Хакмар. — У меня вон ее сестрички все забрали. — И положил руку на рукоять своего меча, давая понять, что уж клинок он не отдаст ни за что. Даже если подыхать будет!

Хадамаха оскалился в ответ и тряхнул вещевым мешком — раздался отчетливый металлический звон.

— Когда за тобой целый храмовый отряд гоняется, совсем пнем надо быть, чтобы железом не разжиться. Даже южная сталь есть! Наконечник и вот… нож. — Хадамаха гордо положил руку на пояс.

— Покажи, — деловито скомандовал Хакмар. — Сталь южная… Только это ученическая работа, их за треть цены сбывают. Хотя в здешних местах наверняка и такой нет. — Он сунул нос в мешок. — Остальное — храмовая сталь, верно? — Хакмар с сомнением покачал головой. — Не знаю, сколько у вас железо стоит.

— На одежду хватит, — отбирая у него мешок, пробурчал Хадамаха.

— А что, все справедливо, — ухмыльнулся Хакмар. — Аякчан — мать-основательница, вот пусть Храм нас и снабжает.

Свиток 7,

в котором герои знакомятся с городскими стражниками

Хадамаха глядел на снеговую стену — и расстраивался. Когда-то… и не так уж давно… селение казалось ему… центром Сивира! Громадное торжище, куча лавок, а уж товаров, товаров… Через могучие ворота в высоченной снеговой стене туда и обратно шел поток прохожих и проезжих, саней и нарт. Сюда приходили продать охотничью добычу и купить чего не поймаешь в тайге и не сделаешь сам: ножи настоящей южной стали, для женщин халаты Огненного шелка, созданные самими жрицами, чайники, опять же, металлические, вместо глиняных горшков.

Потом он уехал в город. Теперь вернулся. С пониманием, что ножи южной стали ковал такой же стойбищный кузнец — разве что стойбищем южнее, а шелковые халаты делают Храмовые ученицы — пачками. Разве что чайники не подвели — везде в хозяйстве нужны. Только на чайник в Среднем мире и можно положиться. А может, и во всех трех мирах.

Непрерывное движение сквозь ворота — когда в Сюр-гуде на улицах так народ двигался, их тысяцкий обычно говорил: «Тихий моментик выдался… не иначе где какая пакость готовится!» А уж сама стена… мэнкву не то что перепрыгнуть — перешагнуть!

— Хей! Хей! — тяжело груженная нарта въехала в ворота. Никто не появился из привратной караулки поворошить груз древком копья, и погонщик не отругивался плаксивым голосом профессионального сироты на паперти Храма, пытаясь уменьшить въездную мзду. Хадамаха проводил свернувшую в проулок нарту глазами. Не бывает стражников настолько ленивых, чтобы мимо них — хвосты бубликом! — законная денежка проехала, а они даже задов не подняли! Их что, и впрямь мэнквы съели? Умгум, отравились и издохли, иначе те мэнквы б уже в городе бушевали.

— Пошли, чего встал? — потянула его за рукав Аякчан, и троица вступила в ворота.

Хадамаха снова остановился — он наконец-то увидел караулку. День и Ночь назад он выезжал из этих ворот, чтобы пуститься в долгий путь до Сюр-гуда, стражники сидели в караулке и пили отвар на семи травах. На краткий удар сердца Хадамахе показалось, что он никуда не уезжал: город, игра в каменный мяч, битва над Огненным озером с сильными Среднего мира сего ему лишь пригрезились! Потому что стражники по-прежнему сидели в караулке и… Хадамаха повел носом… пили отвар на семи травах! Молодой стражник — Дня на два старше Хадамахи — запустил ложку в туесок с прошлодневным медом и, высунув язык, сосредоточенно ловил стекающую с края солнечную медовую каплю.

— Ну тайга! — беззвучно выдохнул Хадамаха. — Такой полной тайги даже… даже в тайге быть не может!

Точно почувствовав взгляд, любитель меда открыл глаза и уставился прямо на Хадамаху, замершего по другую сторону окна в караулку. Ложка в руках стражника дернулась. Солнечно-золотая капля сорвалась с края и, бессовестно пролетев мимо доверчиво выставленного языка, шлепнулась на кожаные штаны.

— Эрлик! — ругнулся стражник, пальцем стирая медовую каплю. Лицо его начало медленно краснеть, как наливающаяся соком ягода. — Ты что здесь делаешь? — он вскочил с лавки и бросился к дверям караулки.

— Ковер вышивает — что еще в воротах делать? — буркнул Хакмар.

— Ради Верхнего Эндури, заткнись! — успел шикнуть Хадамаха.

Стражники при исполнении — они шуток не понимают! Хадамаха по себе знал. Любитель меда возник на пороге караулки.

— Что здесь делаешь, спрашиваю? — начальственно рыкнул он.

— Дык… Иду, господин начальник! — придавая физиономии наивно-восторженное выражение, объявил Хадамаха и для пущего понимания помаршировал на месте.

— И куда собрался? — цепкий взгляд молодого стражника оглядел самого Хадамаху, оценил старую куртку и обмотки на ногах Хакмара. Взгляд переместился на Аякчан — стражник нахмурился. Несмотря на вымытое снегом лицо и отчищенную от темных подтеков безрукавку, великая мать-основательница Храма смотрелась полнейшей оборванкой.

Хадамаха поглядел на оставленный ими лес. Потом повернул голову, оценил раскрывающийся за воротами поселок. И счастливым тоном человека, наконец избравшего верное направление, воскликнул:

— Так туда! В селение, господин начальник!

— Это — город! — рявкнул стражник.

Физиономии Хакмара и Аякчан мгновенно приняли скептическое выражение. «Только бы не заметил!» — про себя взмолился Хадамаха.

Напрасно. Стражник оказался глазастым.

— Вам что-то не нравится, оборванцы? Может, вы наш город и за город не считаете?

— Они просто города никогда раньше не видели, господин начальник! — бросая бешеный взгляд на спутников, процедил Хадамаха. — Вот и любопытствуют, тайга необразованная!

— Откуда ж такие любопытные заявились? — недобро щурясь, процедил стражник.

— А ниоткуда! — улыбаясь стражнику, как давно потерянному другу, сообщил Хадамаха. Ничего, сейчас подобреет парень, к своим-то у них всегда по-хорошему, это чужаков недолюбливали. — Местный я! Вот, домой возвращаюсь.

— Ме-естный? — недоверчиво протянул стражник. Заложил руки за спину и принялся обходить Хадамаху по кругу, разглядывая его, словно новый тесаный духов столб возле шаманского чума. Торбоза зловеще поскрипывали по снегу. — Сколько тут живу, а тебя не припомню.

— Так город же! — неожиданно вмешался Хакмар. — В настоящем городе разве всех упомнишь?

Хадамахе немедленно захотелось его стукнуть.

— Это кто у нас тут такой отозвался? — поинтересовался стражник. — Который город в первый раз видит?

— Я не в самом этом… городе жил, — яростно косясь на Хакмара, вмешался Хадамаха. — Я в стойбище неподалеку…

— В стойбище-е-е? — снова протянул стражник — видно, манера у него такая. В этой растяжечке было что-то такое… странное… недоброе, что у Хадамахи потеплело внутри в предчувствии неприятностей.

— Так ты из этих… — глумливо усмехнулся стражник и небрежно обронил: — Зверек…

— Чего? — впервые Хадамаха по-настоящему растерялся. Что за шаманский бред?

— Полз бы ты обратно в свою норку, зверек, — с брезгливой ласковостью продолжал стражник. — А к людям лезть нечего, никто тебе тут косточку не кинет.

Хадамаха так и стоял — и не знал, что ответить. Чувство было — как если б ему ни с того ни с сего опрокинули на голову ведро помоев. Стоишь, обтекаешь, понять не можешь — за что? А обидчик твой не бежит даже — пялится нагло да ухмыляется. Перед глазами Хадамахи развернулась багровая пелена. Губы стражника шевелились, но Хадамаха не слышал — все глушил поднимающийся из живота собственный, нутряной рык. Багровая ярость его семьи, которую он считал давно взятой на лямку-алык, как упряжную собаку в нарте, перла наружу. Ударом лапы ободрать глумливую физиономию до кровавой кости…

— Ты с кем там наговариваешься? — вдруг прогудело из караулки. — Отвар стынет — мне для тебя потом новый заваривать? — позади молодого стражника появился другой, постарше, с клубящейся парком деревянной чашкой-моко в руках.

— Кто у тебя тут? — начал старший стражник… осекся, прищурился. — О, надо же, Хадамаха! — без особого удивления протянул он. — Никак вернулся?

— Дядька Бата? — пробормотал Хадамаха. Багровая ярость захрипела, роняя пену с оскаленных клыков, когда Хадамаха в своих мыслях привычно вцепился ей в загривок и поволок обратно, не давая вырваться на волю.

— Знаешь его, дядька? — кривя губы, процедил молодой стражник.

— Так Хадамаха, старого Эгулэ сынок! — без особой радости, но и без неприязни бросил старший. — Ты ж в город уехал, Хадамаха? В каменный мяч играть!

— В мя-яч? — в очередной раз протянул младший и негромко, но отчетливо добавил: — И туда уже зверьки пролезли!

Хакмар положил руку на меч, а Аякчан принялась разминать пальцы. «Если кто-то из нас сорвется — все, конец!» — с ужасом подумал Хадамаха. На храмовые указы здесь плюют, а вот нападения на местного стражника не простят. Хотя как этот стражник себя ведет — башку открутить и ею в мяч сыграть! Что здесь происходит?

— Не играл я в мяч! — буркнул Хадамаха. Насупился, точно стыдился. — Сказали, не гожусь.

— То-то же! — довольно ухмыльнулся молодой стражник. — Я уж думал, на Сивире люди мухоморов пообъедались!

— А мамаша твоя говорила — приняли! — не обращая внимания на бормотание младшего, удивился дядька Бата.

— Что б ей еще говорить! — скривился младший, но теперь его не слушал и Хадамаха. Дядька Бата видел маму, разговаривал, с ней все в порядке!

— Я родным-то не писал, что не вышло! — торопливо пояснил он.

— А шлялся где? — строго спросил Бата.

— Работал — на обратный путь деньга нужна, — с видимой неохотой буркнул Хадамаха. — Улицы прибирал.

Почти правда… Какой только дряни он с тех улиц не прибирал!

— Нож дорогой откуда? — указывая на висящий на поясе Хадамахи южный нож, спросил молодой. — Украл? — И издевательски глянул Хадамахе в лицо.

Что… он… сказал? Поводок, удерживающий наследственную багровую ярость, лопнул, как гнилая веревочка. Кровь! Кровь, и костный мозг, и раздробленные кости, и башка этого стражника, катящаяся по переулку, — оторванная башка с остановившимися глазами!

— Тиха-а-а! — рявкнул старший стражник, мгновенно вклиниваясь между своим молодым приятелем и Хадамахой.

На Хадамахе с двух сторон повисли Хакмар и Аякчан.

— Стой! Уймись! — упираясь пятками в утоптанный наст, шипел Хакмар — от неимоверного усилия на лбу у него вздулись жилы.

— Обвинять… меня… в краже… — связные слова тонули в яростном медвежьем реве. Волоча друзей на себе, Хадамаха шел к стражнику. К этой подлой ухмыляющейся роже — до конца жизни с ним ухмылочка останется, когтем от уха до уха!

Продолжая ухмыляться, стражник дернул к себе копье из стойки перед входом.

— Прекратии-и! — простонала Аякчан… обхватывая Хадамаху ладонями за предплечье…

— А-уу! — К плечу Хадамахи точно раскаленное железо приложили. Завеса ярости колыхнулась и опала под ударом боли… и Хадамаха остановился.

— Я из Южных гор, — торопливо заговорил Хакмар, громким голосом заглушая хриплое, взахлеб дыхание Хадамахи. — Продаю ножи, наконечники для копий.

— Это со мной… — наконец сумел процедить Хадамаха.

— Ты с ними, а не они с тобой. Потому как они люди все ж таки, — вдруг строго оборвал его Бата.

— Я его нанял, — кладя Хадамахе руку на плечо, сказал Хакмар. — Охранять, тяжести таскать. И нож дал.

— Да ясно, — закивал Бата. — Мапа сроду чужого не возьмут.

— Потому как мозгов не хватит, — скривился молодой. — А сертификат шаманский на твоего зверька есть? — издевательски поинтересовался он. — Что он нам никакой заразы не занесет?

— Хватит, Хуту! — старший стражник поморщился. — В городе торговать будешь, южанин? — теперь Бата говорил только с Хакмаром.

Тот покачал головой:

— По стойбищам тоже пойдем. Только нам бы сперва одежду купить — беда у нас вышла в дороге, поистрепались.

— В лавку идите, — буркнул Бата. — По улице прямо, потом налево. Скажете, от меня. И послушай доброго совета, молодой торговец… — Он опасливо покосился на своего напарника и быстро пробормотал: — Не задерживайся тут. Не лучшего ты охранника себе выбрал, по нынешним-то временам.

— Что происходит, дядька Бата? — ошеломленно спросил Хадамаха.

Тот отвернулся, делая вид, что не слышит.

— С моими все в порядке? — Хадамаха шагнул к нему. Он не знал, что случилось с проклятым селением — кроме того, что оно заделалось городом! — но если ему не ответят, он ухватит обоих стражников за шкирки и будет трясти, пока ответ не вытрясет!

— Да что с ними сделается! — опасливо отступая от Хадамахи, выкрикнул дядька. И пробормотал себе под нос: — И впрямь — зверь зверем, верно люди говорят.

— Пойдем! — Аякчан обхватила ладонь Хадамахи угрожающе теплыми пальцами и потащила его в переулок.

— Спасибо, господин стражник! И за помощь, и за совет… — Словно невзначай, Хакмар повернулся к друзьям спиной и принялся пятиться, ни на миг не выпуская стражников из виду.

— Драпай, зверек! Я тебя все едино запомнил! — крикнул им вслед молодой Хуту.

Пальцы Аякчан сомкнулись вокруг ладони Хадамахи, как капкан, — он и не знал, что она способна на такую хватку! Не давая оглянуться, девушка втащила его в проулок, под прикрытие крайнего чума. Следом торопливо влетел Хакмар.

— Что это было? — накинулась на Хадамаху Аякчан. — Вроде ты говорил, что тут нас Храм не достанет, а сам с местной стражей отношения портишь? Если бы я тебя не остановила…

— И это говорит та самая жрица, которая собиралась меня Огненным шаром ни за что ни про что пристукнуть! — ощерился Хадамаха. — Тогда тебя Хакмар остановил, теперь решила дело закончить? Ты во мне дырку прожгла! — Хадамаха оттянул прожженный насквозь рукав рубахи.

— Ну не пристукнула же! — слегка смущенно буркнула Аякчан.

— И что с вами обоими делается? — меланхолично поинтересовался Хакмар. — Путешествие под землей так подействовало… на неокрепшие головы?

— Ну не все ж тут горцы! Это только вас в ваших пещерах… с младенчества башкой под обвалы суют! Головы укрепляют, — процедила Аякчан. — Лучше было бы, если б Хадамаха задрал того стражника?

— Он сказал, что я… — В груди перехватило, и, точно сок из сухого дерева, Хадамаха выдавил: — Что я украл…

— Олень он безрогий, сразу заметно, — кивнула Аякчан. — На таких не обижаются.

— Я городской стражник! И Мапа! — снова чувствуя, как ярость прет наружу вместе с желанием вернуться и намотать кишки поганого Хуту на крышу караулки, выдавил Хадамаха. — Мы, Мапа, никогда… ну… Не крадем… — Во рту было ощущение, точно болотной воды хлебнул. — Всегда отдаем долги и никогда, слышишь, никогда не возьмем чужого! Это самый страшный позор, какой только может быть!

Аякчан поглядела на него озадаченно.

— У тебя в мешке наконечники копий храмовой стражи — это ничего? — кротко поинтересовалась она.

Хадамаха опешил. Он переглянулся с Хакмаром и увидел на его лице то же потерянное выражение. Она всерьез не понимает разницы?

— Аякчан… — мягко, как говорят с детьми и совершеннодневными, но очень непонятливыми девушками, начал Хакмар. — Копья — военная добыча. Хадамаха ее в бою взял. Военная добыча — истинная честь воина-егета!

Физиономия Аякчан стала еще озадаченней.

— Забрать чужое и при этом набить морду — военная добыча и честь. А забрать чужое и не бить морду — кража и страшный позор?

— Забрать чужое и набить морду — не военная добыча, а обыкновенный грабеж! — возмутился Хакмар.

— А военная добыча — это когда бьют морду сразу многим и до смерти, — кротко покивала Аякчан. — Вот теперь я поняла… почему, когда я была матерью-основательницей, с вами, кузнецами, помириться не смогла!

— Жриц не учат чести! — высокомерно глянул на нее Хакмар.

— Честь нам прекрасно заменяют мозги! — отрезала Аякчан. — Хороший совет тот стражник дал — мотать отсюда!

— Одежду все равно сменить надо — без торбазов Хакмар до нашего стойбища не дойдет, — неожиданно спокойным и трезвым тоном сказал Хадамаха. Он не собирался спорить с Аякчан. И уходить тем более не собирался. Еще День назад парень, вот так походя бросивший медведю Мапа смертельное оскорбление, не иначе как хворал головой… или желал отправиться к предкам в Нижний мир от несчастной любви либо неоплатных долгов здесь, в Среднем. На несчастного влюбленного тот стражник походил мало. На должника тоже. Надо понять, что тут происходит!

— Стражник сказал — в лавку идти.

— Там дорого. На торжище пойдем. Какие халаты женщины Амба шьют — уж на что тигры вредные, а рукодельницы! Увидишь — без покупки не уйдешь!

На лице Аякчан отразился невольный интерес.

— Цены поспрашиваем, поторгуемся… — И мысленно добавил: «Заодно послушаем, что в толпе говорят». Хадамаха свернул из проулка на утоптанную площадь посреди селения. И остановился.

— А где? — растерянно пробормотал он.

Никакого торжища не было.

Свиток 8,

о том, что купить одежду и еду может быть совсем не просто

Они стояли на полутемной площади и оглядывались. Заря разгоралась все сильнее, алое с примесью золотого свечение на небосводе выхватывало из царящего внизу полумрака копошащиеся фигуры. Хадамаха направился туда. При виде их троицы фигуры закопошились сильнее.

— Купи котелок. Хороший котелок, еще послужит, — прошамкала морщинистая, как древний пень, старуха. На разложенном на земле коврике стоял котелок — такой ржавый и дырявый, что вполне мог быть легендарным котлом героя Хадау, что на Заре Времен закрыл проход в Нижний мир. С ним соседствовала такая же ржавая сковорода без ручки и чайник без носика.

— Миски купите, — предложила женщина с лицом настолько худым, что щеки, казалось, соприкасаются изнутри. Ее берестяные короба и деревянные миски были так потерты и выщерблены, что Хадамаха подумал, не со свалки ли она их вытащила.

— Халат меховой, гляди какой! — мужик, благоухающий хмельной аракой, налетел на Аякчан. Распяленный у него на руках меховой женский халат-багда — не новый, но вполне еще приличный — ткнулся Аякчан в лицо. Девушка шарахнулась, едва не врезавшись в Хадамаху.

— Бери халат, красавица! — несвязно бормотал мужик. — Недорого отдам, за жбан араки только!

— Вот ты где, гнилой человечишка! — худая женщина в одной только старой рубахе из прелой кожи налетела на мужика и рванула халат у него из рук. — На один удар сердца отошла, за дровами, — а ты уж мой последний халат продаешь! А ну пошел в чум! Пошел, кому говорят! — И, хлеща его отобранным халатом, погнала прочь. Мужик не сопротивлялся — лишь бормотал что-то и закрывался руками от разъяренной жены.

Хадамаха огляделся. Длинных торговых рядов, перед которыми раньше разборчивые торговцы глядели привезенные охотниками меха: куницу, и белку, и дорогого соболя, волчьи и лисьи шкуры, заячьи тушки — не поштучно, а на вес, не было. Не сидели кружком женщины, поднимая на руках халаты, своеручно вышитые пестрыми нитками, отделанные рыбьей чешуей и раковинами, не меняли рукоделие на привезенный издалека скользящий шелк. Не торговали охотничьими меховыми шапками с наушниками, куртками из шкур и торбозами, ножами, и самострелами, и поделками, искусно вырезанными из кости. Перед нищенски одетыми и явно не часто евшими торговцами лежала поломанная домашняя утварь, перепревшие старые тряпки, уже не похожие на одежду, обрывки собачьей да оленьей упряжи, среди которых трудно было найти хоть один целый ремень или пряжку.

— Тот старик и вовсе ничего не продает, — прошептала Аякчан, невольно прижимаясь к Хакмару плечом, и указала на старика, сидящего перед изъеденным мышами ковриком.

— Как это ничего? — возмущено прошамкал дед. — А ковер? — потрясая своей тряпкой, вскричал он. — Гляди, какой! Из оленьих шкурок! Жена моя еще шила, мастерица была: сносу ему нет и не будет! — старик размашисто взмахнул ковриком. Из прогрызенных дыр посыпались ссохшиеся трупики мелких жучков. Аякчан закашлялась.

— Хороший коврик, дедушка, — присаживаясь перед стариком на корточки, согласился Хадамаха. — Куда торговцы-то делись, не знаешь?

— Как куда делись? — изумился старик. — Тут тебе нешто не торговля? — тыча в убогие ряды рухляди, спросил он.

Первый порыв: ляпнуть, что на площади нынче такая же торговля, как дедова гнилая тряпка — ковер, Хадамахе удалось сдержать.

— Раньше получше было, — наконец подобрал слова он. — Мапа добычу приносили, Амба — рукоделие…

— Ишь ты, вспомнил — Мапа да Амба! — старик встопорщился, как облитый водой вороненок. — Нам тут эдакого зверья не надобно! Э, ты сам не из них ли будешь? — бесцветные глазки старика подозрительно сощурились. — То-то на меня душком звериным пахнуло! — И старик демонстративно зажал пальцами нос.

— Это от коврика! — недобро набычившись, буркнул Хадамаха.

— Слышали, люди! — надсаживая хлипкую грудь, заорал старик. — Морде звериной человечьи товары не по вкусу! — От бешенства белки его глаз расчертились красной сеткой тонких жил.

Рокотом камнепада из убогой толпы торговцев донеслось пока еще тихое, но злобное ворчанье. В полумраке торжища сверкнули недобрые внимательные глаза.

— Ходу отсюда! — пятясь, негромко сказала Аякчан. — Ходу, ходу! — И, ухватив обоих парней за руки, рванула через площадь прочь.

— Всю дичину повыжрали, всю рыбу повыловили, зверье проклятое! — неслись им вслед истошные вопли старика. — Настоящие люди голодают из-за них, а они нос воротят! Э, а ковер? Ковер-то купи? — злобный вой сменился вдруг жалобным, почти детским криком. — Ковер купи-и-и!

Ребята нырнули под прикрытие чумов, с разбегу проскочили проулок насквозь и остановились, тяжело дыша. Еще недавно плотный утоптанный наст уже стал рыхлым и неприятно поддавался под ногами. Вихрящийся по проулку ветер больше не мог гнать сухую снежную поземку — та раскисла, потяжелела и глухо чавкала. Зато он нес поднимающуюся от земли влагу, и оттого было холоднее, чем в самый лютый мороз. Хакмар судорожно передернулся.

— Жалко та баба быстро прибежала — хоть бы халат купили! — с досадой бросила Аякчан.

— Там было торжище! Я уезжал — там было торжище! Там всегда было… — заорал Хадамаха.

Из ближайшего чума высунулась голова — под намотанным меховым шарфом непонятно, мужика или бабы, прогундосила:

— Чего у порога орешь, как медведь?

— Ты против медведей? — Хадамаха мгновенно развернулся.

Голова лишь издала испуганный писк и скрылась. С громким хлопком упал полог чума. Хадамаха стоял, шумно переводя дух, и ждал, пока пройдет мельтешение багровых пятен перед глазами. Стыдно — чего на мужика кинулся? И правда, кому понравится, когда у самого порога орут.

— Пошли в лавку, про которую дядька Бата сказал! — И снова зашагал по улице.

— Ты его давно знаешь, этого Бата? — пристраиваясь рядом, спросила Аякчан.

— Давно. С тех пор как с отцом сюда ходил. Стражник как стражник, торжище охранял. Которого нет, — с горечью добавил он.

— За День и Ночь многое могло измениться, — рассудительно сказал Хакмар. — Может, теперь торгуют в другом месте.

— Сдается, нам сюда. — Хадамаха остановился перед непомерно длинным и широким деревянным домом, похожим и на крепость, и на охотничий балаган, где летом живут всем племенем, да еще и добычу коптят-солят. Дверь распахнулась легко, без малейшего скрипа.

— Гине-гине, хозяева, откройте дверь да примите привет! — останавливаясь на пороге, вежливо позвал он. Никто не откликнулся.

Ни тебе лавочника, спешащего навстречу, ни суетливых приказчиков, готовых подать, завернуть, взвесить и отмерить. От самого входа тянулись ряды широких полок — верхние перекладины были вбиты прямо в потолок.

— Хозяева! — уже попросту, без всяких любезностей, позвал Хадамаха.

— Да входи уже! — толкнула его в спину Аякчан.

— За вход без спросу штраф полагается. Крупный, — пробурчал в ответ Хадамаха.

— Так это ж лавка! Она для того, чтобы входили! — Аякчан поднырнула Хадамахе под локоть и скользнула внутрь. И Хакмара за собой потащила.

Хадамаха еще постоял на пороге, прислушиваясь и принюхиваясь. Беспокойство, чутье то ли медведя, то ли стражника, то ли обоих вместе, ворочалось внутри неприятным теплым комом. Вокруг все так… не по закону, что у Хадамахи все наличные души были непонятно где, но уж точно не на месте. В странном городе, в который превратилось хорошо знакомое ему селение, даже лавка с товарами могла стоять вовсе не для того, чтобы в нее ходили покупатели.

— Хорошо! — выдохнул Хакмар, тяжело приваливаясь к одной из стоек с полками. И слабо улыбнулся. На лбу его блестели крупные капли пота. Обожженная сперва Жаром Голубого огня, а потом злым холодным ветром, кожа начала облезать — и Донгаровы мази не помогали, шелушащаяся кожа выглядела жутко. У парня болезненно-лихорадочно блестели глаза, и его трепала мелкая частая дрожь — Хакмар уже не замечал этой дрожи, настолько свыкся. А худющий стал! И Аякчан такая же — тряпье болталось на ней, как на обструганной палке, а на исхудавшем до размера детского кулачка лице остались одни глаза, то круглые и несчастные, как у больного совенка… то треугольные и такие же несчастные. Как у вымотанной до предела ведьмы-албасы.

«Им нужна передышка, — отчетливо понял Хадамаха. — Нельзя вечно и бесконечно спасать Сивир. Им нужно отоспаться, отъесться, просто передохнуть! И для начала хоть одеться!»

Помочь им сейчас может только он — ведь это его земля! Он шагнул в лавку и еще разок, уже погромче, выкрикнул:

— Хозяин! Нам бы прикупить чего… — Обогнал ребят и первым пошел между перегородившими все пространство полками. И понял, что Хакмар прав — торговля и впрямь переместилась в другое вместо. Вместе с товарами. Только вот покупателей, сдается, забыли. Да и с продавцами негусто.

— Эгей! — уже безнадежно позвал он. Возглас затерялся между полками, от пола до потолка заваленными пушистыми мехами — лисами, соболями и куницами, которых Хадамаха напрасно искал на торжище. Позади мехового богатства тянулись берестяные короба, набитые рыбой сушеной, рыбой соленой, рыбой вяленой. «Кап! Кап!» — подтекало из бочонков с моченой ягодой. Хакмар остановился у скромной стойки с железным оружием. Копейные острия, пара ножей, короб с наконечниками стрел. Заложив руки за спину, точно боялся даже случайно прикоснуться к выставленному железу, Хакмар изучал товар. Выражение его лица было… непередаваемым. Наконец южный кузнец аккуратно, кончиком мизинца подцепил свисающую с рукояти ножа бирку с ценой.

— Насколько я понимаю, звериные шкуры у вас весьма дешевы? — надменно поинтересовался он.

— Подешевле, конечно, чем в городах, — кивнул Хадамаха.

— Похоже, дешевле грязи, — перебил его Хакмар. — Потому как вот это… — все так же мизинцем он указал на нож. — Плевка не стоит. Вот если я в оплату плюну — это будет совершенно напрасный расход слюны! — И брезгливо повел плечом, точно красавица-бэле при виде лохмотьев гнилой кожи.

Хадамаха мельком глянул на бирку и почувствовал, как собственные брови мимо воли изумленно ползут вверх. Сколько-сколько? Пятнадцать волчьих шкур? С одной стороны, хорошо — если вот это тупое безобразие столько стоит, приличное храмовое железо в его мешке на целое состояние потянет. А с другой — с каких пор такие цены? Поди те шкуры добудь — у волков нет привычки самим из шкуры выскакивать и охотнику ее с поклоном вручать. Умгум, а потом новую наращивать, чтобы здешних торговцев ублажить.

— Хадамаха, ты что там застрял? — негромко окликнул его Хакмар, и он заторопился следом за ребятами.

Если Хакмар оружием оказался недоволен, то Аякчан брела между стойками с товарами, точно обшаманенная. Девушку они обнаружили среди полок с шитыми безрукавками, пелеринами, передниками, женскими штанами — от пестроты и блеска вышивки рябило в глазах.

— Красиво как, — прошептала Аякчан, останавливаясь перед полотняным халатом, сплошь расшитым диковинными птицами — от пропитанных рыбным клеем ниток для вышивания халат стал таким жестким, что сложить его не представлялось возможным.

Аякчан обернулась к ним — щеки ее горели лихорадочным румянцем, а глаза светились, как… как когда она мечтала о троне матери-основательницы Храма.

— Купим, что захочешь, — неожиданно твердо сказал Хакмар. — Правда же купим, Хадамаха? — не столько попросил, сколько потребовал он.

Хадамаха неопределенно кивнул.

— Красиво-то красиво, только странно — все богатства тут собрали, а никого нет.

— Ты ж сам говорил — у вас не воруют! — хмыкнула Аякчан.

— Это мы, Мапа, не воруем, а за тигров я бы ручаться не стал. Им только дай лапу запустить, — обстоятельно начал Хадамаха и вдруг сам себя перебил: — Тихо! Слышите? — И двинулся между полками, невольно смягчая шаги, так что гибкие подошвы торбазов беззвучно ступали по укрывающим пол опилкам.

— Нет-нет-нет! — с брезгливым недовольством говорил девичий голосок — слышно было, что девушка совсем молоденькая… и Хадамахе почему-то подумалось, наверняка хорошенькая.

— Все это у меня уже есть! — капризно сказала девушка. — И раковинами шитые, и подвесками пробитые, и на лисе халаты, и штуки три на подкладе…

— Госпожа прям изволит песню сочинять! — отозвался второй голос, в котором безошибочно узнавались бархатистые приказчичьи интонации.

— Госпожа изволит чего-нибудь новенького! — вскричала девушка и наверняка топнула ножкой. Голоса приближались, а Хадамаха ступал все тише и тише — ему хотелось послушать.

— У меня три сундука халатов, а толку? — обиженно проговорила девушка. — На ысыахи меня батюшка не пускает, говорит, здешние все не моего круга! Они в хороводе, я одна — конечно, я не в их круге! Охотников молодых, чтобы перед ними халатами хвастать, тоже нет — разве тот чурбачок неотесанный, батюшкин ученик… да вот ты еще! — обронила она с равнодушным презрением.

— Батюшка никогда не разрешит вам с какими-то дикими охотниками хороводы хороводить. — В голосе приказчика, а это, несомненно, был приказчик, появился легкий налет строгости.

— Если парень — не охотник, какой от него прок? — брюзгливо бросила девушка.

— Вот поедете в город… Не в наш, в настоящий…

— Ты так не говори, батюшка рассердится. Он все обещает — поедем, а никуда не едем. Раз некому халаты показывать, одна радость остается — прикупить какой новенький, посимпатичнее!

На крохотном пятачке, свободном от коробов с товарами, стоял приказчицкий стол, заваленный кипами бересты и писалками с железными клювиками для выцарапывания счетов. Приказчик в щегольской парке, с короткой косой, так тщательно намазанной жиром, что она казалась покрытой слоем прозрачного клея, сидел за столом, но не по-хозяйски, а почтительно подавшись вперед, точно в ожидании распоряжений. Девушка примерно Хадамахиных Дней устроилась на маленькой скамеечке. Выглянувшая под локтем Хадамахи Аякчан вдруг издала долгий прерывистый вздох…

И на что девки могут глазеть — прям как нормальные люди на оружие южной стали или добрую баклажку меду! Аякчан впилась глазами в нежно-зеленый халат девушки, словно изморозь по свежей зелени, осыпанный серебряной нитью. Поперек скамьи валялся верхний халат — на роскошных соболях. На коленях, выделяясь на зеленом шелке, как сугробчик нерастаявшего снега на зеленой траве, лежал заяц в пушистом ошейнике из… бурой лисы. Углядеть бы в этом некую справедливость и даже кровную месть, кабы белая заячья морда, опушенная темным лисьим мехом, не имела совершенно мученического выражения. Девушка небрежно поглаживала его между ушей и вдоль спинки, и заяц весь аж проседал под ее рукой. «Она так в нем дырку протрет!» — с невольным сочувствием подумал Хадамаха.

Девушка услышала вздох Аякчан и повернулась. Некоторое время она внимательно изучала торчащие из-за полок головы: с ежиком похожих на медвежью шерсть волос — Хадамахи и обмотанную старой тряпкой — Аякчан.

— Какая гниль! — оглядывая обоих брезгливо, как хозяйка, обнаружившая у себя на подворье дохлую жабу, обронила девушка.

Хадамаха почувствовал, как от невыносимого стыда он весь горит — от щек до прячущихся в старых торбазах пяток.

— Вели им, пусть ждут снаружи! — распорядилась девушка. — Не хочу, чтобы они тут воняли, когда я выбираю!

— Десятинку свечечки терпения, моя госпожа! — кивая на временную свечу, попросил приказчик. — Господин ваш батюшка строго нам велит — сначала дело!

Девушка недовольно надула губы, а приказчик повернулся к ребятам — в его манере не осталось ни капельки подобострастия, наоборот, он аж светился властностью.

— Ну, чего встали? — рявкнул он. — Видите, госпоже мешаете! Говорите быстро, зачем пришли? Девку привел? — обратился он к Хадамахе. — В счет долга?

— К-какую… девку? — Хадамаха ошарашенно поглядел на Аякчан — может, она хоть кивнет, где девка-то? — К-какой долг?

— Твой, твой долг! — разъярился приказчик. Оценивающе поглядел на Аякчан — глазки его маслянисто блеснули. — Если здоровая — возьму. Пусть подойдет, зубы покажет. — И он нетерпеливо махнул Аякчан рукой.

«Ой! — про себя сказал Хадамаха. — Это ж он про Аякчан — девка! Как весело тут будет сейчас все горе-еть! И меха. И стены деревянные».

Аякчан покосилась на Хадамаху, потом бросила быстрый взгляд через плечо — видать, на Хакмара… и только губы поджала в линию — точно делала зарубку на память. Глубо-окую такую.

— Ее отмыть да приодеть чуток… — продолжая разглядывать Аякчан, бормотал приказчик. Покосился на неодобрительно нахмурившуюся девушку в зеленом халате и торопливо добавил: — Все едино не красотка-бэле, но для черной работы любая грязнуха-эмэнде в обвислых штанах сгодится! Весь долг все едино не прощу — за одну-то грязную девку! Она тебе кто — сестра, жена? Что молчите, не понимаете, когда с вами разговаривают? Вы, случаем, не из этих… — приказчик возрадовался, как радуются люди догадке, доказывающей их ум и сообразительность. — Клянусь Эндури, они и впрямь из зверьков! Ума вовсе нету — ничего не понимают! — И раздельно, как говорят с глухими, он повторил: — Я… Велел… Девке… Показать… Зубы! Погляжу, сколько вам за нее долга списать! — И он потянул к себе берестяные свитки. — Звать… Тебя… Как?

— Хадамаха…

— Хадамаха… Хадамаха… — забормотал приказчик, водя длинным, словно специально заточенным ногтем, по спискам на бересте. — Сейчас найдем, сколько ты должен заплатить…

— Что ж вы, милейший, товар не показали, а уже платить требуете, — раздался очень уверенный, очень повелительный голос — даже удивление в нем было уверенное и повелительное. Хакмар отодвинул Хадамаху плечом и выступил вперед.

Девушка скользнула взглядом по облезлой физиономии Хакмара, пренебрежительно усмехнулась… и вдруг эта улыбка застыла, словно случайно уцепившись за розовые губки. Взгляд ее выхватил тонкие, но сильные пальцы воина, небрежно лежащие на оголовье меча, прошелся по широким плечам мастера-кузнеца, метнулся обратно к лицу… У девчонки вырвался длинный прерывистый вздох. Она схватила зайца в охапку и спрятала в белом зимнем меху ярко зардевшееся лицо. Морда зайца стала вовсе страдальческой, но он даже глаз не открыл — точно помирал.

Хакмар на нее эдак покосился… Хадамаха даже от приказчика отвлекся, пытаясь понять, как горец умудряется так смотреть. Взгляд этот точно говорил: «Да-да, я тебя прекрасно вижу и даже замечаю, что ты красива и хорошо одета. Но я суровый воин и выше таких незначительных мелочей, как красивые девчонки!»

Краска затопила лицо девушки целиком, а глаза распахнулись широко-широко, будто она хотела, чтобы Хакмар поместился в них весь, от пяток до схваченных кожаным шнуром волос.

«Хотя пятки в обмотках Хакмару лучше бы не демонстрировать, — подумал Хадамаха. — А то такой ледяной взгляд… и такие пятки, с подтаявшими вокруг лужицами!»

— Ты кто такой? — угрожающе поднимаясь из-за своего стола, рявкнул приказчик.

Брови Хакмара поползли вверх в высокомерном изумлении.

— Кто ваш хозяин, милейший? — скривился он. — Он плохо учит своих приказчиков. Разве в таком тоне разговаривают с покупателем?

Приказчик невольно растерялся от Хакмарова тона. Поглядел на его обмотки — и в приказчичьих глазах снова появилась уверенность. Посмотрел на меч в простых-простых, да только на юге сделанных ножнах — и растерялся снова.

— Видали мы таких покупателей! — пробормотал приказчик — хотел сурово, а вышло жалобно. — Еще неизвестно, соглашусь ли я тебе в долг поверить — смотря сколько на тебя у нас записано! — И он торжественно возложил руку на свитки.

— Разве кто-то говорил о долге? — Брови Хакмара поползли выше — еще чуть-чуть, и вовсе залезут под пересекающий лоб кожаный шнурок.

— Ты что, не видишь — господин не местный! — вдруг горячо вскричала девушка и вся подалась вперед, тиская несчастного зайца в руках, точно шкурку. Заяц не сопротивлялся, висел, как шкурка. — Вы из города, да? — жадно глядя на Хакмара, спросила она.

Хадамаха вздохнул: такому не то что в лесу, даже в городе не научишься, такое только с поколениями горских предков приходит. Чтобы при облезлой морде и в чужой старой куртке первая встречная красотка моментально произвела тебя в господа!

— Недавно был в городе, — уклончиво ответил Хакмар. — Хотя родом с юга, как могла заметить прекрасная енге. — И на всякий случай добавил: — Из подгорных коневодов.

— Прекрасная енге… — зачарованно повторила девушка. — Что такое — енге?

— Так у нас называют прекрасную и благородную даму, — отвешивая что-то вроде небрежного поклона, объявил Хакмар и продекламировал:

Самую лучшую из девушек,

Только-только подросшую,

Будто выточенную,

Очень ладную,

Красиво сложенную,

Со стройным станом,

С белым лицом,

Со светлой кровью.

Ее не с чем сравнить,

Нигде не увидишь красавицы, как она!

— Да… — пролепетала девушка. — Отец меня почти из дому не выпускает. Чтобы кожа была белой. А это… вы читали… южное сказание? — прижимая обе руки к груди, прерывистым голосом спросила она.

— Ну что вы, прекрасная, это вполне северное олонхо. Из земли Сахи, если не ошибаюсь. Северяне иногда тоже неплохо пишут, вы не находите? — покровительственно обронил Хакмар.

— Нахожу… — выдохнула девушка, и по ее лицу было видно, что она и впрямь кое-что ценное нашла. Щеки у нее полыхали… ощутимо потянуло горячим воздухом… Хадамаха оглянулся. Нагнув голову, как разъяренная кабаниха перед атакой, Аякчан глядела на девушку исподлобья — и вокруг жрицы трепетал едва заметный ореол горячего воздуха.

— Тут-то тебе чего надо, южанин? — недобро проворчал приказчик.

Хакмар улыбнулся девушке и, точно извиняясь, развел руками:

— Простите его, прекрасная, этот человек дурно воспитан и не знает, что нельзя столь бесцеремонно прерывать беседу с благородной енге.

В дрожание воздуха вокруг Аякчан добавились синие искорки. Хадамаха мысленно вздохнул и ухватил Аякчан за руку. Точно раскаленную головню из костра вытянул! Ну почему так: он бесится, ожог получает, Аякчан бесится — все едино он ожог получает?

— Я дурно воспитанный?! — тем временем заорал приказчик.

— Безусловно, — невозмутимо согласился Хакмар.

— Да ты кто такой? — продолжал орать приказчик.

— Вы уже спрашивали, милейший, — столь же невозмутимо ответил Хакмар.

— Вали из лавки быстро, пока стражу не кликнул! — надсаживал горло приказчик.

— Ты как с господином южанином разговариваешь? — снова краснея, на сей раз от гнева, закричала девушка. — Я отцу расскажу, как ты покупателя из лавки гнал! — она вскочила. Заяц вывалился из ее рук и тяжеловесно шлепнулся на пол — от его ошейника тянулся украшенный медными бляшками кожаный повод, другой конец которого был завязан вокруг запястья девушки. — Да отец тебя… просто выпорет!

Приказчик только отмахнулся от нее — уже без всякой почтительности.

— Какой он покупатель — бандит он! Сам при оружии и зверь с ним!

— Южане все с оружием ходят — я знаю! — вступилась девица.

— Кроме подгорных коневодов! — торжествующе завопил приказчик. — Им храмовницы запретили мечи носить вовсе. Говорит, из подгорных, а сам при мече!

Хакмар досадливо прикусил губу: кажется, он «прокололся», прям как пузырь с бычьей кровью!

— Это шпионы братьев Биату! — заверещал приказчик. — Стража! Убивают! Грабят!

«И правда — ограбить его, да и прибить заодно? — невольно подумал Хадамаха. — А то зря мужик надрывается…»

— Кричат там — верно вам говорю, они это! — задребезжал старческий фальцет, и послышался топот. Из-за стоек с товарами выскочили давешний дед с ковриком под мышкой, закутанный в меховой шарф то ли мужик, то ли баба, на которого Хадамаха возле чума рявкнул, и хорошо знакомый молодой стражник Хуту!

Свиток 9,

где все кричат, дерутся и сжигают лавку вместе с товаром

Вот он! Тот самый медведь! — завопили дедок с ковриком и мужик-баба в шарфе.

— Последнего достояния меня, старика, лишить хотел! — прижимая к груди коврик, объявил старик.

— На человека рычал! На меня рычал, животное! — аж подпрыгивая от негодования, разорялся мужик-баба.

— А говоришь — на человека! — невольно пробормотал Хадамаха.

— Слышали? Все слышали? — заорал мужик-баба. — Грозился! Говорил, мы им, медведям, еще кланяться будем!

— Шпионы Биату! — продолжал орать приказчик. — Я их сразу раскусил!

— Кто кого раскусил! — чувствуя, что звереет — уже загривок зачесался от пробивающейся шерсти, рявкнул Хадамаха.

Стражник Хуту картинно потянул из ножен меч:

— Попался, зверек! И ты и подельники твои… зверолюбы!

— Оставь его в покое, он никакой не… — закричала девица. С неожиданным бесстрашием она метнулась между стражником и Хакмаром. Измотанный заяц волокся за ней на ремешке.

Ловко, как тигр добычу, приказчик цапнул проносящийся мимо него вихрь зеленого шелка и прижал девушку к груди.

— Не надо волноваться, маленькая госпожа, — перехватывая молотящие по его груди и плечам кулачки, бормотал он. — Сейчас наш Хуту срубит этим головы…

«Пропали мы!» — отчетливо понял Хадамаха. Он не увидится со своими, не отсидится в родных местах, не разберется, что здесь такое происходит. Снова придется бежать!

Хуту, явно красуясь, тянул меч из ножен и не понимал, что уже все равно мертв! Клинок Хакмара выпорхнул мгновенно, точно не хозяйской рукой, а своей волей покинул ножны, блеснул пламенеющей сталью и хищно метнулся к человеческому горлу. Мелькнула голубая искра. Клочок ремня, на котором девушка удерживала зайца, обвис, дымясь черным обугленным краем. Безучастный, как шкурка, заяц вдруг чутко дрогнул ушами. Черные измученные глазенки распахнулись — и заяц прыгнул. Белым комом врезался в Хуту. Молодой стражник шарахнулся к стене, невольно уходя от удара Хакмарова меча.

Рвущийся на свободу заяц метался по складу. Врезался в полку с рыбой. Здоровенный мороженый осетр соскользнул с рыбной кучи… и поехал по полу. Толстая рыбья морда врезалась в ноги старичка с ковриком. Коленки у старика подломились, и он плюхнулся на рыбину задом, взвизгнул, дернулся… и вместе с рыбиной заскользил дальше, впечатавшись в мужика-бабу. Все трое повалились на пол и забарахтались — вверх взлетали то руки, то ноги, то рыбий хвост.

Обезумевший заяц перемахнул через них, вмазался башкой в полки с шапками — шапки разлетелись.

— Ловите! — вырываясь из рук приказчика, заверещала девушка и кинулась зайцу наперерез. — Не дайте ему уйти… он мой единственный друг!

Упоминание о дружбе подействовало на зайца, как горящий веник под хвост. Белой молнией он промелькнул под руками девицы, врезался в высокий туесок — тот завалился набок и сбил соседний, и еще один, и еще, и еще… Из-под крышек неспешно и торжественно потекли солнечно-золотистые и темно-бронзовые капли прошлодневного меда. Испуганный пушистик сиганул на стол и… сшиб светильник. Голубое пламя потекло на берестяные свитки, и те весело занялись трескучим костром. Обезумевший заяц вылетел из Пламени — лисий ошейник превратился в пылающий ореол. Заяц поскакал по раскиданным на полу сверткам меха. Огненный хвост разворачивался за ним — не куцый заячий хвостишко, а роскошный, длинный и широкий поток Пламени. Свертки меха занимались один за другим. Огонь облизал стойку. По веревочкам неизвестного назначения, тянущимся вдоль стойки, побежал вверх, к деревянному потолку, и весело ринулся во все стороны. Удушливый дым заполонил все — сквозь него пробивался лишь захлебывающийся кашель, ругань Хуту и пронзительный, на одной ноте визг девушки:

— Помогите кто-нибудь! Зайчик, мой зайчик! Помогите! — вопль сменился удушливым кашлем.

Аякчан метнулась к приказчицкому столу, сгребла Голубое пламя, как хозяйка просыпавшиеся из кадушки грибы. Поздно. Пожар уже мчался по лавке, захватывая одну полку за другой. Бу-бум! — гулко треснула бочка с соленьями. Лавку заполнил умопомрачительный запах — у Хадамахи заурчало в животе.

«Хотеть жрать на пожаре — расскажи кому, сразу насчет медвежьего обжорства выступать начнут!» — мрачно подумал парень.

— Обязательно было зайцу поводок пережигать? — накинулся на Аякчан Хакмар.

— Нет, надо было подождать, пока ты того стражника зарубишь, а его дружки накинутся на нас! — огрызнулась Аякчан.

— Нашли время скандалить! — цыкнул Хадамаха. — Можешь что-нибудь сделать? — спросил он у Аякчан.

— Это уже не Голубой огонь — это обыкновенный пожар! — выкрикнула девушка. Она старалась не показать, что напугана, но получалось у нее плохо. — Я могу попробовать его заморозить, я все-таки албасы…

Хадамахе казалось, что его мысли мечутся, как рыбная стайка, когда в нее запускает лапу медведь. Никакая лавка не стоит жизни и свободы. Тем паче с таким приказчиком, смахивающим на гриб поганку! Поганцем, в общем!

— Увидят, — буркнул он. — Уходим, просто уходим!

— Куда? — невозмутимо поинтересовался Хакмар.

Перед ними колыхалась сплошная завеса из черного дыма и торжествующе гудел пожар. Стол приказчика за спиной, значит… Туда! И Хадамаха двинулся к невидимой за подступающим дымом двери.

Сперва он услышал жалобный задыхающийся кашель. Потом врезался в кого-то — «кто-то» пискнул по-девичьи. Потом еще удар — теперь кто-то врезался в него… и выругался вполне по-мужски:

— Эрликовы рога вам всем в зад!

— Господин южанин, вы пришли меня спасать? — давясь кашлем, пролепетала хозяйка зайца-поджигателя.

«Это она из пожелания рогов в одно место такой вывод сделала? Все-таки девчонки очень по-особенному думают!» — решил Хадамаха, сграбастал девушку и закинул ее на плечо.

— Вдоль полок! — скомандовал Хакмар, бросаясь в затянутый дымом проход. Аякчан мчалась за ним.

Они очутились между пылающими стенами. Огонь впереди, Огонь позади, даже над головой Огонь — странные веревочки, что тянулись от стоек с товарами к потолку, превратились в пылающую сеть. Клинок Хакмара выплел замысловатую восьмерку, отбрасывая Пламя прочь. Они медленно двинулись вперед, меч Хакмара порхал, творя вокруг безопасный купол, Хадамаха волок девушку. Она висела на плече, точно неживая, не дергаясь и не крича, кажется, обмерла от ужаса. Огонь выл разочарованно, как зверь, у которого добыча между зубов просачивается. Зато дым набивался в рот и ноздри, комком колючей шерсти ворочался в груди. У Хадамахи начало мутиться в голове. Пошатнулся Хакмар, опустил меч…

Ба-бах! — под прикосновением Пламени пузатую кадушку разнесло вдребезги. Тягучая медлительная волна тюленьего жира хлынула на пол… и тут же слилась с волной Огня. С воплем дорвавшегося до живой крови авахи Пламя взвилось к потолку — Хадамахе показалось, что он снова возле подземного Огненного Озера Уот Усуутума!

— Бежи-и-им! — пронзительно завопила Аякчан. Толстенная стена льда вдруг возникла между ними и Пламенем и мгновенно растеклась водой, но они уже мчались к дверям. Полог Пламени и дыма стал реже и прозрачнее, впереди открылся проход.

Выскочивший невесть откуда Хуту был страшен — его лицо покрывал толстый слой сажи, парка дымилась. За ним волочился хвост черного дыма. Хадамаха увидел рядом его безумные глаза, и Хуту вцепился в висящую на плече у Хадамахи девушку.

— Отпусти ее, грязное животное!

«Совсем сдурел парень!» — вздохнул Хадамаха, опуская кулак молодому стражнику на голову. Мозги там явно набекрень, встряска им не помешает — вдруг на место встанут? И ринулся к двери.

Тянущиеся к потолку веревки прогорели и лопнули. Обрывок свалился прямо на Хадамаху, хлестнув пылающим концом по голове. Потолок пересекала четкая белая щель, и сквозь нее сыпался снег. И таял, растворяясь в пожаре. Раздался скрежет… И крыша провалилась внутрь, распавшись на две половинки!

— Берегись! — успел рявкнуть Хадамаха. Больше ничего не успел — скопившийся на плоской крыше лавки гигантский сугроб рухнул ему на физиономию, сшибая с ног, забивая рот и глаза.

Пш-ш-ш! — некоторое время накрывшее лавку снежное полотно сохраняло неподвижность. Лишь кое-где снег кипел, как вода в кастрюле, и над ним взвивались черно-белые вихри дыма и пара. Буль-буль! — струйки воды сочились из-под снега, медленно растекаясь талой лужей.

Мокрый снег у самой двери зашевелился — из него с фырканьем выбрался Хадамаха с девушкой на плече. В провал крыши глядело предрассветное небо.

— Вот уж точно как снег на голову! — потирая затылок, пробормотал Хадамаха.

Снег зашевелился снова — первой появилась рука с мечом, потом выбрался весь Хакмар. Дернул и выволок Аякчан. Тоже посмотрел на крышу…

— Изобретательно. Начинаешь уважать северян, — кивнул он. — А я еще гадал — зачем те веревочки? — И специально для Хадамахи пояснил: — Механизм запора крыши держится на пропущенных от стоек веревках — если те сгорают, крыша открывается сама собой и снег с нее валится внутрь. Интересно, как устроен замок? — И, кажется, всерьез собрался лезть наверх — выяснять.

— Давай лучше узнаем, как открывается эта дверь? — дергая заклинившую дверь лавки, злобно пропыхтела Аякчан.

— Думаю, самым простым способом! — откликнулся Хакмар и шарахнул по двери мечом. Ухнуло, и дверь вывалилась наружу, гулко шарахнув по натоптанной наледи.

— Хозяева тоже так ходят? — спросил Хадамаха и полез вон из лавки, волоча за собой девушку.

— Нет! — ответили ему. — Обычно я просто тяну за ручку.

Хадамаха вскинулся — перед ним стояли люди. Жрица, такая старая, что, казалось, ее дряхлые кости тоже связаны между собой веревочками и засунуты в мешок из морщинистой кожи. Любой шаг, любое движение — и веревочки эти грозили развязаться, а сама жрица осыпаться кучкой костей. Даже волосы были грязно-серые, как присыпанные пеплом, лишь с легким проблеском былого сапфирового цвета. Поверх обычной жреческой рубахи на ней была богатая парка на собольем меху — внутренний Огонь уже вовсе не грел старуху. Рядом со жрицей стоял шаман: нагрудник с изображениями лягушек и змей и пришитые к спине халата крылья ястреба, как у всех белых шаманов, предназначенные для странствий в Верхний мир. Высокий, седой, величественный, не то что Донгар, сразу видно, этот — настоящий шаман. Одетый в обноски, тощий, будто Днями не кормленный паренек — ученик, наверное — робко переминался за спиной учителя. Позади топталась пара местных стражников — одним из них оказался дядька Бата. Дядька укоризненно косился на выползающих из дверей лавки Хуту с приказчиком, облепленных снегом так, что их можно принять за оживших снеговиков.

Девушка на плече у Хадамахи взбрыкнула ногами, едва не заехав подошвой парню по носу. Хадамаха торопливо спустил ее с плеча.

— Это было… ужасно! — с силой сказала она. И начала картинно оседать, рассчитывая попасть в поддерживающие руки Хакмара.

Хакмар глядел на Аякчан — точно подсчитывал, не осталось ли каких потерянных частей тела под снежным завалом. Слава Эндури, хоть тряпка у нее с волос не свалилась! Не хватало только вопросов: а что вы здесь делаете, юная госпожа жрица, а кто вас прислал?.. Никем так и не подхваченная, девушка хлопнулась в мокрую уличную наледь у ног Хадамахи. Все дружно поглядели на нее. А потом приказчик начал истошно орать:

— Это все они! Господин шаман Канда, они лавку подожгли, на стражника напали, они…

— Вранье! — не вставая с земли, громко выкрикнула девушка. — Это все ты! И ты! И ты! — она поочередно указала на приказчика, на держащегося за голову Хуту, на старика с ковриком и мужика-бабу в меховом шарфе, выползавших из дверей лавки. Мороженая рыбина тоже была с ними — старик держал ее за хвост, а мужик-баба — за плавник. И указывала девушка на рыбину, хотя та уж точно ни в чем не виновата. — Это все они! Они… упустили моего зайца! Он сбежал! Погиб! Сгорел! Ищите все, немедленно! Батюшка, велите им!

Не выпуская рыбины из рук, точно связанные ею на веки вечные, старик с ковриком и мужик-баба целеустремленно двинулись прочь по улице. Вода сочилась с подтаявшей в Пламени рыбины, оставляя за ними цепочку темных капель.

— Куда? — негромко спросил шаман.

— Так это… Зайца искать. Как велено.

— Рыбу оставьте и идите, — согласился шаман.

Его ученик выступил из тени и аккуратно изъял рыбину у старика из рук.

Хадамаха почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Кто-то тут недавно интересовался, где Донгар. Хотели — получите. Радуйтесь.

Свиток 10,

в котором Хадамаху, Аякчан и Хакмара задерживают до выяснения обстоятельств

На улице возле засыпанной снегом лавки бушевал скандал.

— Бандиты они! Этот явился — говорит, девку продавать, за долги… — орал приказчик.

— Ничего подобного я не говорил, — рыкнул Хадамаха. Поведению приказчика он не удивлялся: глупо ждать, что тот на себя вину за разгром лавки возьмет. Удивляло Хадамаху отсутствие зрителей. В Сюр-гуде лавок побольше, да только если б одна из них сгорела, вокруг полгорода бы толпилось, а вторая половина жалела, что не успела вовремя. А тут — никого. Это было… не то чтобы не по закону, а не по обычаю как-то. Неправильно, как и все здесь.

— А сам лавку поджег! — продолжал разоряться приказчик. — Как заревет, как на меня кинется и светильник об стену — хрясь! И кричит… то есть рычит: «Да здравствуют братья Биату!» А девка их… — он ткнул пальцем в Аякчан. — Дым повалил, сразу задевалась куда-то, небось, выручку стырить.

— Выручка пропала? — бросил тот, кого называли шаманом Кандой.

Приказчик поглядел на выпирающую из дверного проема лавки противопожарную снежную подушку. На его лице отразилось столько чувств, что, казалось, щеки отвалятся, не выдержат. Приказчику очень хотелось ответить «да!» — и прикарманить немалую деньгу, свалив все на случайных путников. Но такая ценная мысль пришла ему в голову лишь сейчас, значит, заранее выручку-то он перепрятать не успел! И Эрлик ведает, сумеет ли, когда снежный завал разгребать начнут.

— Батюшка, он все врет! — объявила девушка. — Господин южанин с сопровождающими лицами…

— Мордами… — буркнул держащийся за лоб Хуту, с ненавистью глядя на Хадамаху. Под его пальцами вырастала и наливалась цветом роскошная гуля.

— Явился за покупками, а вот этот, — она презрительно ткнула пальцем в приказчика, — начал господина южанина оскорблять! Напугал моего бедного зайчика! И вот… — Она печально поглядела на воняющую пожаром и засыпанную снегом отцовскую лавку. — Такая потеря!

Хадамаха невольно кивнул — часть товаров из-под снега вытащат, но потери и впрямь знатные. Хорошо хоть сама лавка уцелела — бревна толстые, влажные, продержались.

— Мы еще найдем где-нибудь его горелые косточки! — продолжала всхлипывать девушка.

— Чьи? — невольно спросил шаман Канда.

— Так зайчика же! — топнула ножкой девица. — А все этот! — она снова погрозила пальцем приказчику. — Вел себя как… как дикий зверь, да-да!

Приказчик вздрогнул и втянул голову в плечи. Хадамаха ощутил неприятный, отвратительный жар в груди. Кажется, в его родных местах слово «зверь» теперь не просто слово.

— Молодая госпожа Эльг ошибается! Я ни при чем… Этот южанин ее обшаманил своими штучками! Песенки читал, весенним соловьем заливался! И красавица госпожа, и стройная, и лицо у нее белое… Сразу видать — подлещивался! — приказчик почувствовал себя как на болоте, когда под ногой вдруг оказывается спасительная кочка. — Только госпожа по наивности своей ему поверила — цап, и в мешок! И в тайгу — братьям Биату на растерзание. — И застыл в величественной позе, явно довольный своей сообразительностью.

Хадамаха поглядел на приказчика сочувственно. И вроде ничего доброго ему не пожелаешь, гнусу такому, а чего с ним сейчас бу-удет… Даже медведю боязно!

Девушка — молодая госпожа Эльг — даже не побелела, она поголубела, став того же цвета, что волосы старухи-жрицы. А потом начала краснеть, наливаться краснотой, как летняя ягода соком, вот-вот брызнет… И брызнуло — еще как!

— По-твоему, меня стройной назвать, белоликой назвать можно, только чтобы украсть? Что красивая, только по наивности поверить могу? Уродина я, выходит, навроде нижнемирских албасы, дочек Эрлик-хана?

Без коленных чашечек — изгибающиеся,

С лицами черными, как клей,

С курчавыми волосами,

С грудями, как холмики…

— в запале прокричала Эльга, осеклась, но на Хакмара все же посмотрела — оценил ли он знание поэзии.

Хакмар оценил — вымученно улыбнулся и бросил быстрый взгляд на Аякчан. Та даже головы не повернула — стояла в окружении стражников, точно те и не стража, а личная охрана матери-основательницы. Напрасно она. На Хакмара злится напрасно — не охмури тот девицку, уже б пропали они все. И нос дерет тоже зря. Стражники не любят, когда замурзанные девчонки в лохмотьях ведут себя как гордые храмовницы — у самых лучших рука так и чешется подзатыльник отвесить. Хадамаха почесал руку.

— Госпожа меня не так поняла! — истошно, как пойманная лисой утка, вопил приказчик. — Да я на солнечную красу госпожи сам заглядываюсь!

— Да как ты смел? — взвилась Эльга. — Кто ты, а кто я? За меня уже сейчас женихи пятьдесят оленей дают! Батюшка, вы слыхали, как наглый пес на вашу дочь облизывается, будто на оленье сало?

— Я сам видел, как зверь госпожу тащил! — влез с непрошеным заступничеством Хуту. — Я кинулся, спасти пытался, а он посмел поднять руку… в смысле лапу свою на человека поднял!

«Повезло тебе, что я не пес… и не заднюю лапу поднял на человека-то!» — попытался пошутить сам с собой Хадамаха. Выходило вовсе не смешно.

— Спасти — это оставить посреди горящей лавки? — Эльга одарила Хуту презрительным взглядом. — Батюшка, он вашу дочь убить хотел! Может, он ваш тайный враг? — невинно сообщила она отцу. И с нежным придыханием добавила: — А спас меня господин южанин!

Аякчан отвернулась и стала глядеть в бревенчатую стену лавки.

«Хорошо устроился Хакмар, — меланхолично подумал Хадамаха. — Таскаю девчонок я, а спасает их он!»

Окончательно обалдевшие от обвинений, Хуту и приказчик открыли рты…

— Хватит! — веско обронил старый шаман. И все и впрямь замолчали: и девушка, и приказчик. — А ты что скажешь, шпион братьев Биату? — обратился шаман к Хакмару.

— Скажу, что не знаю, кто такие братья Биату, — устало ответил Хакмар. — Я торгую железом, в местные дела не лезу.

— И медведь с тобой случайно оказался, — усмехнулся шаман.

— Медведь со мной, уж конечно, не случайно, — рассудительно сказал Хакмар.

Хадамаха невольно оскалился — медведь, значит? Умгум.

— Я здешних мест не знаю, мне носильщик да проводник нужен был, — продолжал Хакмар.

— Мало людей-проводников? — буркнул Хуту.

— Медведь все ж таки лучше, — ответил Хакмар… и шагнул в сторону, уклоняясь от удара древком копья. Копье звучно булькнуло по натекшей из дверей лавки воде.

— Хуту! — перекрывая гневный вопль дочери, гаркнул шаман. — Тебе кто велел?

— Вы слыхали, господин Канда, чего этот южанин сказал? — дрожа, как в лихорадке, вскинулся Хуту. — Что медведи лучше людей!

— Он только хотел сказать, что медведям в тайге самое место, правда, господин южанин?! — побледнев, и в этот раз, кажется, от страха, вмешалась Эльга и умоляюще поглядела на Хакмара.

— Разберемся, — сквозь зубы процедил шаман Канда. — Моя лавка сгорела, — обводя всех недобрым взглядом, бросил он. — И я найду, кто в этом виноват! — Его тяжелый взгляд остановился на Хадамахе.

— Батюшка, господин южанин… и медведь его… мне жизнь спасли… — пролепетала девушка, и Хадамаха был ей за это признателен.

— Помню! Разберемся, — отрезал старик Канда. — И кто виноват в том, что я с вами время теряю, когда такое дело важное… — он оборвал сам себя, будто сказал лишнее, и рявкнул на приказчика: — Ты! Остаешься здесь! Убытки считать будешь!

— Так под снегом все! — заикнулся приказчик.

— Лопату в руки и разгребай! — с ласковостью, от которой мороз драл по коже, сказал старик. — Пока товары, что Огонь пощадил, вода не доконала. А вы, госпожа жрица, извольте домой. Отдыхать, травки пить, которые я вам прописал, для здоровья шибко полезные… — подхватывая старуху-жрицу под руку, проворковал шаман.

Жрица вздрогнула, точно спала стоя, обвела окрестности тусклым взглядом и прошамкала:

— Сдается, мне здесь делать нечего!

— Вовсе нечего, только отдыхать, госпожа жрица нам нужна здоровенькая, потому как куда ж мы без вас, пропадем вовсе… — заворковал шаман. Жрица закуталась в парку и поковыляла прочь, тяжело опираясь на плечо шамана.

Аякчан задумчиво уставилась ей вслед: словно решала, не является ли ее долгом матери-основательницы прикончить дряхлую сестричку на месте, прежде чем та натворит бед.

— И ты тоже пошла домой! — обернулся Канда к дочери. — А этих — ко мне в белый чум! — скомандовал он стражникам. — Отдай им свой меч, — велел он Хакмару.

Хадамаха понял, что драться все-таки придется. И бежать потом тоже. Если, конечно, в драке они победят. Потому что гордый мастер-южанин, наследник клана, никогда не отдаст свой меч.

— А залог? — тоном завзятого торговца вдруг сказал гордый мастер-южанин. — Только на рожи ваших стражников глянешь, сразу ясно — вместо моего, настоящего южного, железяку какую подсунут и скажут, что так и было. Залог давайте, потом меч получите. — Он поглядел на разоренную лавку и деловито нахмурился: — Хотя не знаю, что у вас, уважаемый хозяин, осталось равноценного.

— Можно, я ему все ж таки вдарю, господин Канда? — попросил Хуту.

— Помолчи… — обронил Канда. Окинул Хакмара полным сомнения взглядом и пробормотал: — Глядишь, и впрямь торговец. Хорошо, меч оставишь. Ежели сбегёте, мне легче, сразу знать буду, кто виноват! — усмехнулся он. — В чум и пусть ждут, — снова велел он стражникам. — Не до них сейчас, гость важный у меня. — И он бережно повел жрицу по улице. Эльга еще мгновение постояла и припустила следом за отцом, то и дело оглядываясь на Хакмара.

— В подвал их? — радостно крикнул вслед шаману Хуту. Тот не обернулся.

Ученик шамана растянул губы в подобострастной, заискивающей улыбочке, странно контрастирующей с непроницаемым взглядом темным глаз.

— Извольте простить-извинить, главный начальник-стражник! — кланяясь так, словно переламывался в пояснице, забормотал он. — Никак не можно их в подвал!

— Ты мне не указывай, что можно, чего нельзя! — рявкнул Хуту, но голос молодого стражника звучал неуверенно.

— Как я могу указывать начальнику-стражнику? — удивился ученик шамана. — Никак не могу! А господин белый шаман Канда может. Если господин шаман не говорил в подвал, значит, нельзя в подвал. Нужен господину шаману подвал. В комнаты ведите, как господин белый шаман Канда велел. — И больше даже не глянув на пленников, заторопился за господином. Хадамаха, Хакмар и Аякчан дружно проводили его взглядами и так же дружно уставились в разные стороны.

— Чтоб этого Донгу Эрлик забрал! — недобро глядя в спину шаманского ученика, процедил Хуту. — Вроде кланяется, уважительные слова говорит, а сам будто тоже из этих… зверьков! Из змей…

— Донгу, говоришь… — прошептал Хадамаха.

— Да ты сдурел никак — чтобы я, человек, вдруг с животным разговаривал? — вскинулся Хуту. — А ну пошел! Господин Канда велел в чум, значит, в чум!

Свиток 11,

где события развиваются в белом чуме белого шамана Канды, но куда именно развиваются, еще непонятно

Это белый чум белого шамана? — обалдело спросил Хадамаха, когда они пересекли площадь — при виде стражников так называемые торговцы снялись с мест, точно утиная стая, и с таким же крикливым гоготанием.

— А чего, черный разве? — даже обиделся дядька Бата.

— Да скорей синий… — задумчиво сказал Хадамаха.

Перед ним был дом. Обыкновенный ледяной дом, точно как в далеком Сюр-гуде, да еще не в самых богатых кварталах — стены не украшали ни замысловатые ледяные скульптуры, ни даже узорная резьба. Ну да, где тут, почитай, в тайге, настоящего художника по льду найдешь? Зато у входа стояли два грубо тесанных столба духов — Владыка верхних небес Эндури да еще… Калтащ. Физиономии духов казались удивленными: точно те не могли понять, что делают здесь, у входа, будто слуги перед приходом гостей. Хадамаха злорадно покосился на столб Калтащ — так некоторым и надо, которые людей истреб лять собираются!

— Что, обалдел, зверек? В своей тайге такого не видел? — прошипел Хуту.

— В тайге не видел, — согласился Хадамаха и поморщился, представив, как смотрелся бы этот дом под елками. Он и здесь-то не очень. Хадамаха огляделся, вспоминая, как выглядели окрестные дома раньше, до его отъезда. Веселые, задорные даже, точно им радостно было хлопать дверями да ставнями, прислушиваться к гомону торгов. От них тянуло запахом свежей стружки и съестным из печных труб. Сейчас от них ощутимо пахло гнильем — гнили венцы под крышей. Рядом тес с крыши вовсе осыпался. Еще один дом стоял пустой, пялился глазницами окон, как непогребенный покойник.

— Ишь, зыркает! Кого ограбить ищешь? Ничего тебе не обломится, — насмешливо объявил Хуту.

Хадамаха невольно кивнул — это точно! Даже хотел бы грабить — так некого!

— Нагляделись? Шагайте дальше! — скомандовал Хуту. — Этот ход для господина шамана и его гостей, вам не по чину! К черному давайте, — копьем указывая за угол дома, велел он.

— Разве твой шаман — черный, что у его чума черный ход есть? — впервые за всю дорогу отозвалась Аякчан.

Хадамаха чуть не взвыл — а тон, тон! Госпожа мать-основательница Храма обнаружила нарушение храмовых законов. Плевать, что сама черному шаману — небесная жена, что лохмотья вот-вот с тощих плеч свалятся. Нет, сейчас она точно огребет.

— Эндури с тобой, девка! — Бить Аякчан дядька Бата не стал — похоже, не столько разозлился, сколько удивился. — Столько в тайге просидела, что даже не знаешь? Черных шаманов уже тыщу Дней как нету!

— Какие интересные вещи вы рассказываете, господин стражник! — обронила Аякчан.

«Нее-ет, я ее сам сейчас стукну!» — решил Хадамаха.

— А черный ход у господина шамана Канды не для духов вовсе, а для прислуги и всяких вроде вас… проходимцев! — буркнул Хуту.

Возле черного хода стоял вовсе не столб с бородатой и рогатой физиономией папаши Аякчан, подземного Эрлик-хана, а обыкновенная деревянная бадья. Бедно одетая девочка Дней девяти, привстав на цыпочки, вывернула в бадью ведерко с рыбьей чешуей. Выскочившая из-за угла тощая псина ухватила упавший рыбий хвост и уволокла в темноту проулка. Девчонка проводила ее тоскливым взглядом — сдается, и сама бы не прочь хвостик погрызть. Покосилась на стражников и шустро нырнула обратно в дом. Ребята последовали за ней.

— Ага, и по полу в настоящем доме тоже никогда не ходил? — возрадовался Хуту новым несовершенствам ненавистного зверька.

— По такому — никогда, — согласился Хадамаха.

Да и господина белого шамана Канду, сдается, в нормальном доме дальше дверей не пускали. Иначе он бы знал, что полы в ледяных домах покрывают половиками: кому это надо, в собственную спальню кубарем катиться? Здесь от порога тянулся гладкий, ничем не прикрытый ледяной пол. А вокруг ледяные стены. И сверху ледяной потолок.

— Как в сосульке, — приподнимая брови, хмыкнул Хакмар.

— Много ты понимаешь, южанин! — отрезал Хуту, который, похоже, гордился и этим домом, и ледяным полом, точно они были его собственные. — Вы вообще в пещерах живете, потому глаза у вас света не выносят! Как День приходит, сразу слепнете, если спрятаться не успеваете! Иди давай! — подтолкнул он ошалевшего от новых сведений о природе южан Хакмара.

То мелко перебирая ногами, то скользя подошвами торбозов, Хадамаха двинулся по коридору.

— Направо сворачивай, направо! — заорал сзади дядька Бата.

Упершись ногой в стену, Хадамаха тормознул и вкатился в незанавешенный дверной проем, втянув за собой Аякчан. Хакмар чуть не кубарем влетел следом.

Видать, эта комната у шамана Канды служила специально для ожидания — вдоль стен стояли деревянные нары, как в чумах. Но оставляли тут лишь просителей незначительных — на те нары даже гнилой шкуры бросить не удосужились.

— Здесь ждите! — заглядывая внутрь, скомандовал Хуту. — Господину Канде понадобитесь, он вас позовет. Если, конечно, вовсе не забудет. Тогда я о вас вспомню! — последние слова прозвучали откровенной угрозой.

Хадамаха мрачно поглядел ему вслед.

— Этот поганец, родной брат поганки, тебя за человека не считает, — заключила Аякчан.

— Раньше такого не было, — хмуро буркнул Хадамаха, усаживаясь на лавку.

Как учил в Сюр-гуде господин тысяцкий: поглядим, чего имеем. Раньше было поселение, теперь стал город. Раньше торговля на площади была — теперь нету. Раньше лавки шамана Канды, как и самого шамана, не было, теперь есть. После их с ребятами появления лавки стало меньше, чем раньше, но все-таки… Раньше Мапа, да Амба, да люди местные, случалось, друг друга обзывали вертихвостыми, да косолапыми, да голозадыми (это про людей, если кто не понял). И дрались на ярмарках, бывало, — как раз по поводу наличия или отсутствия хвоста. Но чтобы вот так! Больше всего Хадамаху интересовали не злобствования Хуту, а крик дедка с ковриком, будто такие, как Хадамаха, всю дичь выловили, люди голодают. Дичи в окрестностях и впрямь нет. А шкуры на полках у Канды есть. Были. До пожара.

И что про такие дела думают сами Мапа да Амба? В поселении… виноват, городе он пока ни одного не видел.

Хадамаха сильно потянул носом. В воздухе стоял ощутимый только ему одному аромат большой охоты. Большей даже, чем на черную женщину, албасы чэк-наев! Только теперь этот будоражащий аромат не радовал, как раньше, отдавая горьким смрадом пожарища.

Мелькнула голубая искра, Хакмар отлетел на середину ожидательного покоя и грянулся спиной об лед.

— Не подходи ко мне! — сквозь зубы процедила Аякчан. — Я чернолицая дочка Эрлик-хана…

Хадамаха спрятал невольную улыбку: как Аякчан ни терла физиономию снегом, а некоторая чернолицесть осталась. Особенно на ушах.

— С коленками у меня непорядок, и груди тоже… — Аякчан поглядела на свою грудь и мстительно закончила: — Как холмики!

Хакмар невольно поглядел туда же… и начал краснеть так, что Хадамаха аж разволновался — не Рыжий ли огонь черному кузнецу в башку ударил?

— Очень симпатичные холмики! — сдавленно пробормотал Хакмар.

На ладони Аякчан возник светящийся шар.

— Это не я ту шаманскую песню говорил! — возо пил Хакмар.

— Ты ей про молодость и светлую кровь говорил! Песнь из земли Сахи — из моей земли! Мне так песен не говорил! Еще День минет — ей шестнадцать стукнет! Тогда за нее не то что пятьдесят оленей — сухой юколы никто не даст, за перестарка!

— У меня все равно оленей нет! — взвыл Хакмар.

— А были бы, сразу отдал бы, да? Любишь шестнадцатидневных старух? — немедленно заключила Аякчан, отводя руку с шаром для броска.

— Хадамаха, хоть ты ее уйми! — взмолился Хакмар.

— Меня не проси — ты меня медведем обозвал, — ухмыльнулся Хадамаха.

— Ты обиделся? — на растерянного Хакмара было жалко смотреть. — Я же специально, для тех стражников, чтобы…

— Он не обиделся, — вдруг вмешалась Аякчан. Девушка утихомирилась, словно бушевавший в ней Огонь разом опал и спрятался в каком-то тайном хранилище. Сейчас она была грустна и спокойна. — Он намекает, что мне глупо обижаться: песни ты той девке говорил тоже «специально, чтобы…», — передразнила она.

— Сразу видно мать-основательницу Храма — в глубь чужих душ смотрит, точно Огнем там освещает! — торжественно провозгласил Хадамаха. Только видит не то — по правде, он и в самом деле обиделся. Хотя и сам же не понимал — почему. Тупо же, будто не Мапа он, а пень таежный, и стыдно — Хакмар все правильно делал, — но желание врезать кузнецу медвежьей лапой не ослабевало.

— А о девушке вы подумали? — все так же грустно и спокойно спросила Аякчан.

Парни поглядели друг на друга, как в зеркало: Хадамаха был уверен, у него такая же обалделая физиономия, как у Хакмара.

— Какой девушке? — наконец выразил общее недоумение Хакмар.

— Теперь вы даже не понимаете, какой! — горько усмехнулась Аякчан. — Девица живет одна в захолустье, с таким вот папашей. Из парней подловатый приказчик да ненормальный стражник. И вот является красавчик с острым мечом… — Она окинула Хакмара презрительным взглядом и припечатала: — И облезлой рожей! Стишки ей читает. Девица раз — и втюрилась! А на самом-то деле прав подлый приказчик! Про белоликость да стройный стан наш облезлый красавчик не из любви, а заради выгоды рассказывает!

— Опять я виноват? — взвился Хакмар.

— А кто — я разве?

— Почему обязательно кто-то должен быть виноват?

— Мама-Уот, ты его слышишь? — подняла глаза к потолку Аякчан. — Мне так плохо, так больно, и что же — никто-никто в этом не виноват?

Хадамахе показалось, что ему холодной мокрой лапой провели по хребту. Наверное, и Калтащ так: ей больно, ей плохо, вот она и ищет виноватых. И быстро находит — весь людской род! И Седна тоже… Девчонки!

— Айка, ну ты что! — примирительно начал Хакмар, похоже теперь уже не знающий — сказать, что ему юная госпожа Эльга и даром не нужна, или поостеречься?

— Я думал, мы про этого поговорим… шаманского ученика Донгу… — влез Хадамаха.

— Чего там про него наговариваться? — огрызнулась Аякчан. — Он тут — значит, скоро явится. Еще не будем знать, как избавиться!

Послышались шаги, и в дверном проеме показался человек. В первый миг Хадамахе показалось, что вошел Донгар. Мгновением позже он понял, что человек много старше, хотя морщины на его лице появились скорее от долгих странствий и лишений, нежели от возраста.

— Доброе Утро, уважаемые! — глядя на ребят блестящими, быстрыми, как у птицы, глазами, весело улыбнулся незнакомец. — Шамана Канду дожидаетесь? Тогда и я с вами! — усаживаясь на скамейку, объявил он. — Забирать снаряжение приехал, а тут бегут, торопят — шаман Канда просит, зайдите, сделайте милость! Зачем? Почему? Ничего не объяснили. Вас тоже пригласили?

— Умгум, — настороженно глядя на незнакомца, буркнул Хадамаха. — Настоятельно! — И невольно потер бок, куда Хуту все-таки успел заехать древком копья.

— Мне кажется, я вас знаю… — всматриваясь в Хадамаху, продолжал человек. — Или кого-то очень похожего на вас! Вы, простите, местный или приезжий?

— Сейчас приезжий, а так вроде местный, — неохотно ответил Хадамаха. И чего привязался — общительный какой! Из-за него и не поговоришь. — Я сын Эгулэ из племени…

— Мапа! — вместо Хадамахи закончил мужик и, кажется, обрадовался. — Тогда я вас и впрямь знаю — вы тот самый знаменитый Хадамаха, который лучше всех играет в каменный мяч! Вы на отца похожи. Похожи ли вы на брата, не скажу… — окидывая Хадамаху веселым взглядом, заключил он. — Совсем не знаю его с такой стороны. — Он хмыкнул.

— Вы знаете моих родителей? — охнул Хадамаха.

— Я живу от вас неподалеку. Замечательные у вас родители, доложу я вам! Особенно мама — исключительная женщина!

Хадамаха понял, что мужик ему определенно нравится.

Послышался быстрый топот, и в покой влетела давешняя бедно одетая девушка.

— Уважаемый-почтенный-господин-самый-главный-начальник! — переламываясь в поклоне, выпалила она и остановилась, хватая ртом воздух после стремительного бега.

Хадамаха заинтересованно поглядел на ее ноги — и как она могла так мчаться по ледяному полу? И увидел тапки, подбитые камусом [2]*. Такие же тапки красовались на «господине-самом-главном-начальнике». Видать, ящик с тапками стоит у парадного входа — только для почетных гостей.

— Совсем не надо называть меня так длинно…

— Уважаемый почтенный господин главный начальник! — сократив титулование ровно на одно слово, снова переломилась в поклоне девушка. — Вас не туда привели! — в ее голосе звучало отчаяние. — Господин белый шаман Канда ждет вас у себя в покое — так ждет! Пойдемте, господин, пойдемте!

— Пойдемте, коли надо… — растерянно кивнул «главный начальник». И повернулся к Хадамахе: — Не знаю, надолго ли я тут, но ежели разминемся, увидимся у вас, в стойбище. Я передам вашим родителям, что вы вот-вот прибудете. Еще и на торжественную встречу напрошусь — обожаю лепешки вашей матушки! — он подмигнул.

— Пойдемте, господин! — взмолилась девушка. — У нас тоже есть лепешки, у нас самые вкусные лепешки!

— Идем, идем, деточка… — удивленно согласился незнакомец.

И пошел. Хадамахе показалось, что испуганной девочке очень хотелось схватить его за руку и поволочь за собой так же отчаянно, бегом, как она примчалась сюда.

— Странная какая девочка! — пробормотал Хакмар. — Руки-ноги на месте, и не уродина вроде, а все равно смотришь на нее, и такое ощущение, что она… калека!

— Она калека, — тихо согласился Хадамаха. Друзья вопросительно уставились на него. Пришлось объяснять, хотя вовсе и не хотелось. — Она из женщин-птиц, есть у нас такие, в скалах живут. За человеческих мужчин часто замуж идут… шли… — подумав, добавил он. Если уж нынче человеки, хоть и голозадые, а на медведя хвосты поднимают, крылатым женам доброго ждать не приходится. — У людей с крылатыми и раньше не всегда ладно выходило. Когда я малой был, одна женщина-птица от мужа улететь решила и ребенка с собой забрала. Небо ее позвало или еще что… Только муж ее поймал да крылья с клювом выдернул.

Аякчан невольно сжалась, словно это ей рвали со спины крылья — с мясом, по живому…

— Говорят, сына любил очень, вот и рехнулся вовсе, когда жена мальца забрала, — покачал головой Хадамаха. — В чужую семью, конечно, лезть не моги, но среди Мапа поступок человеческого мужика и тогда не одобрили. Эх, не та ему жена досталась, попробовал бы он у медведицы чего вырвать, раз такой смелый! Вот у нее лицо как у этой девчонки было, — печально закончил Хадамаха. — Пока человек — вроде ничего, только странная, а ежели в птицу перекинется… — он безнадежно махнул рукой.

— Но она же маленькая! Она ничьих детей забрать не могла! — возмутилась Аякчан.

— Она младшая жена шамана Канды, однако. Ее за долги отдали, — сказали в ответ негромко. — Пока маленькая она, Канда на ней не совсем еще женился, а как подрастет да косы заплетет — совсем женится, по всем правилам. А клюв с крыльями вырвал, чтобы до тех пор не улетела.

Свиток 12,

в котором снова появляется Донгар и хочет во всем разобраться

Донгар стоял, привалившись к дверному косяку, — привычно встрепанный, нескладный, тощий, в обтерханной старой парке. Хадамаха радостно шагнул ему навстречу и остановился. Донгар был… такой же, да не такой. Словно за то недолгое время, что они были врозь, успел стать намного старше. Хадамаха оглянулся на ребят. Хакмар глядел на давнего… друга? соперника? Хадамаха по сей День не понимал, как эти двое относятся друг к другу! Хакмар глядел на Донгара изучающе — и сдается, удивлялся. Точно встретил новый, неведомый ему сорт железа. Зато Аякчан откровенно испугалась. Глазищи в пол-лица, а рука поднята в защитном жесте — она отчаянно походила на изготовившуюся к бою тигрицу-Амба. Мапа хорошо знают, что обороняющаяся Амба бывает страшнее нападающей!

— Есть тут хоть кто, чтобы шаману Канде должен не был? — ворчливо поинтересовался Хадамаха.

— Пока не встречал, однако, — обстоятельно сообщил Донгар. — Ай-ой, здороваться-то будем? — произнес он, окидывая сотоварищей вопросительным и, кажется, даже насмешливым взглядом (это у Донгара-то! Вот уж точно — шаманство!). — Охать, однако, ахать, по плечам хлопать, обниматься, целоваться?

— Облезешь… насчет поцелуев, — слабым голосом отозвалась Аякчан.

Скользящим движением Донгар оказался рядом с Хакмаром и, бесцеремонно ухватив того за подбородок, запрокинул ему голову назад, изучая шелушащуюся физиономию:

— Облез тут кое-кто другой, однако! Неужто недоцеловали?

— Донгар, ты это чего? Иронизируешь? — испуганно высвобождаясь от хватки черного шамана, спросил Хакмар.

На физиономии Донгара на миг мелькнуло старое, привычное загнанное выражение.

— И откуда вы эти слова страшные берете? Не иначе как сами придумываете, чтобы надо мной посмеяться!

— Он как раз хотел спросить, не смеешься ли ты над ним! — вмешался Хадамаха.

— Смеюсь, однако! — согласился Донгар. — Ты рожу свою видел? Над такой или смеяться, или уж плакать! Я тебе специальную примочку сварю, приложишь, все пройдет.

— Сколько прикладывать-то? — проводя рукой по облезающим щекам, невольно заинтересовался Хакмар.

— Ай-ой, немного, День-два…

— Сколько? Ты издеваешься, черный! — взвился Хакмар.

Донгар странно хихикнул, будто и сам не понимал, что смеется, да и забыл давно, как это делается. В глазах его, бездонных и непроницаемых, как омуты черной воды, промелькнули алые Огненные росчерки и погасли.

— Ладно тебе, разок-другой приложишь — и хватит! Кожа будет нежная да розовая… как у младенца попа. Но тут уж ничего поделать не могу, потерпеть придется! — развел руками Донгар. — Я рецепт примочки у Канды подглядел — знающий шаман, хоть и гнусь редкостная, — равнодушно закончил он.

— Я не понимаю! — Аякчан прижала ладони ко лбу. — Что Великий Черный Шаман Донгар Кайгал… — Аякчан произнесла полный титул с насмешкой… а вроде бы и не совсем с насмешкой, вроде бы и всерьез, — делает в учениках у наглого белого, который ведет себя со жрицей Голубого огня, будто та умалишенная?

— Старуха-жрица просто старая очень, — кротко вступился Донгар. — Так-то она неплохая жрица, когда не спит.

— Я всегда считал, что жрица хороша, только когда спит, — буркнул Хакмар. — Желательно мертвым сном.

Аякчан не обратила на его слова внимания — как на шум ветра в соснах.

— Ты ощутил острую нехватку шаманского образования? — продолжала наседать она на Донгара. — Он про тебя знает, этот белый? — И сама же ответила вместо Донгара: — Как он может не знать? Вокруг вас же, шаманов, эти духи-помощники крутятся, наверняка ему доложили…

— Вот эти духи крутятся, однако? — спросил Донгар, тыча пальцем над головой Аякчан. Та невольно глянула вверх, на лице ее промелькнуло недоумение — пусто же, нет никого…

Донгар звучно хлопнул в ладоши.

— Ау-р-р! — из горла Хадамахи невольно вырвался медвежий рев.

На него обрушился скрипучий вой десятка скандалящих глоток. Прямо перед ним висела перекошенная злобой морда, темная и бугристая, как подгнивший гриб. Крохотные глазки-бусинки с невыносимой яростью пялились прямо в глаза, а похожий на стебель папоротника палец тыкал Хадамахе в нос. Ра зевая длинную и узкую жабью пасть, существо орало:

— Медведь! Здесь медведь! Хозяин не любит медведей! Вон из чума, во-о-он!

Тварюшки, похожие на розовых червяков, но с головами сморщенных старцев, зависли у Хадамахиных ушей, вопя:

— Хозяин его впустил, хозяин сам знает, что делает, тебя не спрашивает! Хозяин впустил — хозяин знает!

— А я говорю, во-он! Во-он!

Приплясывая то на одной паре лап, то на другой и заходясь натуральным собачьим лаем, вокруг Хакмара скакала лисица с беличьей головой на плечах. Жирная выдра с похожим на маску личиком крепко спящей девушки на покрытой шерстью голове утробно выла, норовя укусить за ногу. Зубки у нее были размером с тигриные клыки. Хакмар с воплем вскочил на скамью, но выдра тут же воспарила в воздух, руля толстым хвостом. С десяток крохотных горбатых старушек, непрерывно галдя, пытались вцепиться Аякчан в волосы. Та отмахивалась, как от мошкары, потом злобно зашипела и выпустила рой синих искр с пальцев. Старушки с визгом драпанули прочь и закружились под потолком. Полупризрачный ворон, похожий на клубок дыма от костра, пронесся сквозь их хоровод. Клюв у ворона был зашит толстыми нитками из оленьих жил, так что единственным шумом, который он добавлял в общую какофонию звуков, было отчаянное хлопанье крыльев — совсем как у живого ворона. Хадамаха увидел среди прыгающих, ползающих по полу и потолку существ еще несколько с накрепко зашитыми пастями.

— За что их так? — нервно спросил он, хотя был не против, чтобы и остальных тоже заштопали — скандал над его головой перешел в сплошной нечленораздельный визг.

— А это те, кто про меня шаману Канде рассказать грозился, — холодно обронил Донгар.

Чпокнул воздух, и существо, похожее на пучок скрученных корней, зависло перед Донгаром, неистово извиваясь и тряся торчащими во все стороны отростками. Поперек него тоже красовалась грубая штопка, запечатывая то, что заменяло существу пасть.

— Ты не грозился, — согласился прекрасно понявший его дерганья Донгар. — Ты у нас умный, однако, ничего не говорил, только думал, что расскажешь, как День вернется да хозяин снова вас видеть-слышать начнет. — Его губы растянулись в усмешке настолько жуткой, что Хадамаха невольно содрогнулся. — Неужто и впрямь верил, что я твоих мыслей не почую? — И взмахом руки Донгар отшвырнул существо в сторону. — Забыли духи, кто такие черные, — недобро сказал он. — Разбаловались при одних белых-то. Белые шаманы — слабые шаманы, однако. Пока День не придет, собственных тёс, духов-помощников, и тех видеть не могут. Приходи злой черный, обычным мальчишкой прикидывайся, в ученики просись, чужих духов гоняй, а белый даже не знает ничего, не чует…

— А что потом? — стараясь увернуться от охотящейся за его ногами выдры, спросил Хакмар. — Скоро свет появится, Канда своих духов увидит и…

— Молчать будут духи, — перебил его Донгар, и в голосе его была несокрушимая уверенность. — Где черный шаман — там духи место знают!

Хадамаха ощутил, как в животе Огненным шаром вскипает ужас. Все хотят поставить других на место! Донгар — духов, духи — людей… Местные — его, Хадамахиных, соплеменников. Еще про жриц вспомнить да про горцев-оружейников… Ему вдруг представились все три Сивир-земли, кипящие, как три гигантских котла, где каждый вцепляется в глотку каждому — авахи крошат в мелкую сечку небожителей-аи, а те — людей… Хотя слабоваты аи против людей…

— Ты не о том спрашиваешь, Хакмар! — Хадамаха попытался отогнать жуткое видение то ли бывшего, то ли будущего. — Зачем ты здесь? — перекрикивая галдящих духов, требовательно спросил он у Донгара. — Зачем нас Калтащ сюда отправила? Что творится на моей земле, от чего всему Сивиру опасность, а Калтащ с Седной людей истребить грозятся?

— Нехорошо с вами поступила бабушка Калтащ, неправильно, — осуждающе покачал головой Донгар. — Однако вовремя, — неожиданно заключил он.

Хадамаха возрадовался — кажись, он понял, что странного сталось с Донгаром! Не иначе как мухоморов объелся, вот что!

— Девушка-жрица… — Донгар повернулся к Аякчан. — Будь моей женой!

Доза мухоморов была даже больше, чем Хадамаха думал. Раздался лязг стали — Хакмар выхватил из ножен меч. Его устремленный на Донгара взгляд отдавал отчетливым безумием, сноп рыжих искр сыпал с клинка — донимавшая Хакмара выдра сдавленно пискнула и, руля хвостом, рванула прочь. Хадамаха ухватил Хакмара поперек фигуры — да он и впрямь собрался Донгара рубануть! Всерьез! А еще его попрекал, когда Хадамаха на стражников чуть не того… чуть не вызверился.

— Я в смысле снова моей небесной женой-албасы будь! — продолжал Донгар, не обращая внимания ни на стиснутые кулаки Аякчан, ни на дергающегося в хватке Хадамахи горца.

— Я тебе сколько раз повторяла, стойбищный, никакая я тебе не жена и никогда не буду…

— Хватит, однако, а? — вдруг очень тихо и печально попросил Донгар — так тихо и печально, что разошедшаяся Аякчан замолчала, словно ей тоже зашили рот.

Мухоморы. Много, много мухоморов…

— Тысячу Дней назад, когда мы все на Сивире жили, так и перессорились — ты, да я, да Хакмар… — начал Донгар.

— Меня не впутывайте! — строптиво буркнул Хакмар, стараясь незаметно вернуть меч обратно в ножны. Все остальные также старательно делали вид, что и впрямь не заметили полных три локтя отсвечивающей Рыжим пламенем стали.

— Сами погибли, Сивир загубили, — серьезно продолжал черный шаман. — Что ж мы, дети малые, чтобы такое еще раз наделать? Взрослые уже, по четырнадцать Дней исполнилось!

— Только посмей еще раз усесться мне на голову, черный! — многозначительно тыча в Донгара пальцем, объявила Аякчан. — Никакая бабушка Калтащ не поможет! Чего тебе надо от небесной жены, шаман?

— Подслушать, о чем Канда с гостем говорить будет! — обрадовался черный. — Это очень, очень важно, девушка-жрица! Если б ты не явилась, я б здешних духов подслушивать погнал, да они еще наврут чего или не поймут — свои уши лучше!

— Ладно… — согласилась Аякчан, и глаза ее стали треугольные и страшные, до краев налились синевой, на руках появились когти, между губами заплясал раздвоенный язык.

— Албасы! — пронзительно завизжали духи шамана Канды, вертясь по комнате в безумном хороводе. — У него настоящая албасы! Проклятый черный! Он сильный, сильный, сильный!

— А ну цыц! — рявкнул на них Донгар. — Здесь сидите, сторожите, чтобы не вошел кто! И посмейте только меня вовремя не предупредить — всех по идолам распихаю да в чувале сожгу!

Ответом был злобный вой… он ударил по ушам и исчез, как ножом отрезанный.

Густой серый туман клубился вокруг — справа и слева, под ногами и над головой, он катился мимо, неспешно и завораживающе перетекая из одной формы в другую. Хадамахе казалось, что он видит то гигантский дворец из Рыжего пламени, то в него вперивались алые глазищи всадника на черном быке — что у быка, что у всадника были одинаково могучие рога. Взгляд всадника шарил, искал… Сердце Хадамахи заколотилось часто-часто. Он нюхом чуял — их ищет! Темного всадника сменил старец с сияющим посохом в удивительно холеных, точно никогда не знавших работы руках. Глаза у старца были добрые-предобрые, хотелось погрузиться в эту доброту, глубже, глубже… Хадамаху окутало блаженным светом…

— Не гляди на них! Не гляди, и они нас тоже не увидят! — шепнула Аякчан, крепко беря его за руку и увлекая за собой. — Уж не знаю, кто из них опасней!

— А кто они? — Хадамаха мотал головой, как стукнутый олень. Ему нестерпимо хотелось вернуться и до умопомрачения глядеть в глаза старца, упиваясь светом и добротой… а значит, сматываться надо было как можно скорее!

— Мой отец Эрлик Нижнего мира и мой дядя, Властитель Верхнего! — кривя губы в горькой и очень клыкастой усмешке, бросила Аякчан. Кажется, ей тоже хотелось вернуться, но вовсе не к благостному старцу. Но она уверенно двинулась сквозь серый туман — за другую ее руку держался Хакмар, Донгар уцепился за плечо. Серый туман хватал за одежду, опутывал ноги липкими паучьими нитями. Странные голоса комариным звоном лезли в уши.

— Беги! Убегай отсюда! — шептали они. — Албасы тебя погубит, заведет, бросит…

Ноги сами дергались — бежать прочь, мчаться, рассекая туман грудью. Эрлик знает куда, зачем… Умгум, этот знает — недаром же явился. Волна страха поднималась изнутри, заставляя загривок щетиниться медвежьей шерстью, из пасти вырывался недостойный даже медвежонка скулеж…

— Аякчан! — заглушая шепчущие голоса, чуть не заорал Хадамаха. — А вот ты албасы… Пока Донгар не показал, ты тоже тех шаманских духов не видела, как мы с Хакмаром?

— Когда албасы — я их вижу, — неохотно буркнула Аякчан. — Когда просто жрица — не вижу. Я не вижу их, они не видят меня. Не такое это приятное зрелище, чтобы на него все время любоваться! — Она вдруг насторожилась: — Тихо! Кажется, пришли. Сильный шаман — Канда, так просто в его чум даже мне не пробиться, хорошо, День еще не начался. — И, резко повернув, она двинулась к лишь ей заметной цели.

Сперва Хадамахе почудилось, что преследующие его голоса переместились — теперь они доносились спереди. Только вот не шептали вовсе…

— Лучше моих отваров, господин, по всему Сивиру не найдете, — вещал голос. — Это я вам как шаман говорю!

— Благодарю, достопочтенный Канда, очень вкусно…

Звук придвинулся совсем близко, туман перед глазами сменился странной белизной — Хадамаха чуть не заорал, поняв, что они находятся в толще льда. Аякчан потянула за собой, тонкая прозрачная пленка приблизилась к его лицу… и Хадамаха прямо из ледяной стены заглянул в комнату, обставленную так богато, что… казалась еще одной лавкой с товарами.

Посередке, у низенького столика-нэптевуна, сидели трое. Жрица Огня, шаман Канда и странный незнакомец, что знал Хадамахиных родичей.

Свиток 13,

где герои не случайно подслушивают разговор шамана Канды и жреца с Буровой

Сдается, никто не видит, как сквозь лед проступают четыре любопытные физиономии. Ай да Аякчан, Донгарова небесная жена. Ну и как Донгар, Аякчан и Хакмар со всем этим разберутся: с шаманством, земными и небесными женами… С любовью? В прошлый раз, тысячу Дней назад, они очень даже разбирались — перебили друг друга, и все. Умгум, сидит медведь в стенке чума и об отношениях шамана, албасы и кузнеца думает. Кто тут на самом деле мухоморов объелся? И Хадамаха попытался сосредоточиться на разговоре.

Старая жрица спала на груде шкур и лишь порой беспокойно постанывала. Хадамахе пришлось изрядно насторожить уши — остальные двое говорили шепотом, то и дело косясь на спящую жрицу, боялись разбудить.

— Отвар я уж попробовал, господин Канда, лепешек отведал… — отставляя резную чашку, нетерпеливо буркнул незнакомец.

— Понравились, господин жрец? — немедленно поинтересовался Канда.

Хадамаха едва не вывалился сквозь тонкую ледяную пленку — жрец? Это ж настоящий геолог! Владеть Огнем мужики не могут, только девки голубоволосые, а вот места рождения Огня искать — тем жрецы-геологи и занимаются.

— Понравились! — тоном «да подавись ты своими лепешками» рявкнул жрец. Неимоверным усилием взяв себя в руки, процедил: — Спасибо, однако, господин шаман. А теперь хотелось бы…

— А о погоде? — тут же вскинулся шаман Канда. — О погоде мы поговорили?

— Прекрасная погода! — теперь уже жрец не скрывал бешенства. — Вот-вот снег таять начнет, все развезет, ни пройти ни проехать! В охоте не разбираюсь, дорога сюда была гладкой! — останавливая открывшего рот Канду, процедил жрец. — Теперь хотелось бы поскорей обратно! Зачем вы меня позвали?

— Какой вы торопливый, господин жрец! — тоже отставляя свою чашку, покачал головой старик Канда. — Все вы, храмовые, одинаковые, все мчитесь куда-то, летите. — Он задумчиво покосился на спящую жрицу. — Вы вот обратно спешите, а к кому? Вокруг вашей Буровой хоть один человек разве есть?

— Подчиненные мои, младшие жрецы-геологи, — жрец опешил, даже злиться перестал. — Стойбище Мапа неподалеку.

— Так и я о том же — тигры да медведи вокруг, а они разве люди? — старик Канда возрадовался, словно слова жреца только подтверждали его мысль.

Зато жрец поглядел на шамана с изрядным недоумением:

— Не пойму я вас, уважаемый… По «Уложению о народах Сивира», Дня, ежели не ошибаюсь, аж сто шестнадцатого правления Храма, все Мапа, Амба, прочие племена, способные хоть в птиц летающих, хоть в косаток, в Ледяном Океане плавающих, обращаться, — все признаны равными перед Огнем!

На губах Канды появилась брезгливо-снисходительная усмешка — дескать, умный человек, а такую ерунду городит. Еще и неприличную!

— Ну уж, равными! Дочку б свою али сестру небось не отдали за какого… мишку. — Сперва, сдается, старик выбрал словцо похуже, да жреца постеснялся.

Хадамахе снова захотелось взреветь. Всегда отдавали, а нынче не годятся вашим девкам наши… мишки? На ком же родители Брата женить будут?

— Я жрец, — холодно напомнил тот — ему хотелось поскорее прервать странный и неприятный разговор. — У меня нет ни дочек, ни прочих родичей! Только Храм.

По ледяной стене пробежала дрожь, точно кто-то из ребят забеспокоился.

— Так и я о том же! — опять бурно возрадовался шаман. — Жрец, человек образованный, небось Эрликову уйму Дней на одно только обучение потратили — а сидите в тайге нашей дикой, сплошное зверье вокруг, ни общества образованного, ни внимания к званию вашему высокому. Даже за мукой да солью сюда ездить приходится!

— Я, уважаемый шаман, не сам решаю, где мне обретаться — куда Храм пошлет, там и работаю, — отрезал жрец.

— По тайге бают — храм в нашей местности господину жрецу Советник ставить велел, — ничуть не смущенный жестким ответом, старик Канда тонко усмехнулся.

Хадамаха вздрогнул так, что заколебалась отделяющая его от комнаты ледяная пленка. Новый храм! Тот самый храм Советника, из-за которого…

— Какое маленькое место — тайга. Все всё про всех знают, — скривился жрец.

— Только помер господин Советник-то. — Канда поднес к губам чашу с отваром. — А достославные и великие жрицы про новый храм как-то позабыли. — Канда зачавкал лепешкой с медом. — Или не знали о нем никогда? — старательно подбирая капельки меда, словно бы мельком поинтересовался шаман.

Жрец-геолог безмолвствовал.

— Вот и сверло южной работы, которое господин жрец заказывать изволил, так и не пришло, — продолжал шаман, сожалеюще разводя руками. Мед с зажатой в руке лепешки капал на ледяной пол. — И другой инструмент тоже.

— А вы, уважаемый, откуда про сверло знаете?

— Ежели я скажу, что духи нашептали, вы ж мне не поверите? — простодушно улыбнулся шаман.

— Кто знает… — процедил жрец. — Иной раз смотрю на тебя, старик, и думаю — не черный ли ты шаман?

— Что за страсти вы такие говорите, господин жрец! — изобразил притворный испуг старый шаман. — Еще услышит великая и достославная госпожа наша жрица, Огнем сожжет!

— Она еще не вовсе от старости оглохла? — жрец-геолог покосился на спящую «великую и достославную». — Она хоть письмо мое в Зимний Дворец с северным ветром отправила?

И снова старик Канда развел руками, обсыпая пол медовыми каплями с лепешки:

— А вы, господин жрец, разбудите ее да спросите! Может, она про ваше письмо что и вспомнит. Может, она даже вас вспомнит!

— Большим достижением будет, если она вспомнит, как ее зовут! — буркнул жрец. — Что молодую прислать не попросите?

— А зачем? — удивился шаман. — Мы люди простые, не то что в городах. Нам светильников на улицах не надобно, а в чувалы Голубой огонь из привозных чаш залить — не великий шаманский фокус. Мапа с Амбой вовсе сырое мясо жрать предпочитают. Зверьки… — брезгливо обронил он.

Хадамаха почувствовал, что и впрямь согласен одного пакостного старика употребить даже в сыром виде. Хоть мясо у него наверняка горькое.

— А вам, господин, и свет и тепло нужны и с храмом новым разобраться, чего великие и достославные на его счет решили. Ехали бы вы в Столицу, господин жрец. — На жреца шаман не глядел, погрузившись в изучение лепешки. — И младших жрецов с собой прихватили — парни молодые, что им тут сидеть, клюкву на болоте растить. Она и сама хорошо вырастет.

— Ты выгнать нас отсюда пытаешься, старик? — изум ленно воззрился на него жрец.

Старый шаман показательно засуетился — руками замахал, головой затряс, даже ногами какие-то движения делал.

— Как можно! Да кто я? Жалкий шаманишка, куда мне жреца прогонять! Однако же рассудите сами, господин жрец! Раньше на вас, да на младших жрецов, да на работы ваши содержание поступало от господина Советника… Все никак понять не могу — и почему от Советника, а не от Храма? — прервал сам себя старик и недоуменно покачал головой.

— Не твое дело! — рявкнул жрец.

— Не мое так не мое, — покладисто согласился старик. — Мое дело — что не поступает больше содержание-то. А мука дорожает и соль — ух, как дорожает, и все, все дорожает! Сильно. — В тоне старика прозвучала откровенная угроза.

— Ничего. — Жрец явно старался сохранять хладнокровие, но у него плохо получалось. — Попросим соседей помочь. Никогда не поверю, что Мапа добычей не поделятся — не такие они люди, — сильно надавливая на последнее слово, бросил жрец. — И охотники прекрасные! И без вас, господин шаман Канда, с голоду не помрем.

— Настоящие люди… — Канда тоже надавил на последнее слово — в голосе его больше не было почтительных ноток. — Говорят, что ваши любимые зверьки… — он снова надавил на последнее слово. — Слишком уж распрекрасные охотники! Все лучшие охотничьи угодья лапами своими загребущими и загребли! Нашим охотникам уж и стрельнуть некуда — из всех кустов медвежьи да тигриные морды торчат. Как бы по тем мордам стрелять не начали…

— Но это же убийство! — возмутился жрец. — По всем сивирским законам — обыкновенное убийство!

— И-и, уважаемый! У нас тут особая земля и свои законы! — ухмыльнулся старик Канда.

Хадамахе, совсем недавно повторявшему про себя эти самые слова, стало не по себе.

— Зверьки-то не стесняются — человеческую бабу замуж взять, откормить, да потом, как растолстеет, и съесть! — продолжал старик Канда. — Вот где убийство!

— Ну и где эта баба? Кто ее видел? — вступился жрец.

— Как — где? У медведя в брюхе! — всплеснул руками старик Канда. — Кто ж ее там увидит?

— Удобно, — согласился жрец. — Только если Мапа такие хорошие охотники, зачем им еще баб есть? Для разнообразия? Все остальное… гм, приелось?

— Я, господин жрец, человек, — с большим достоинством сообщил старик Канда. — И чего в звериных головах делается, знать не могу.

— А я думал, вы шаман! — пришла пора жрецу делано удивляться. — Положено вам и про зверей, и про людей, и про духов знать. Про сверло ж узнали, хотя какое вам дело то того сверла? И до храма нашего, уж коли на то пошло?

— Мне, господин жрец, на моей земле… на здешней земле… — немедленно исправился старик Канда, — до всего есть дело. Стыд бы мне вышел и позор, если б с посланниками самого Храма в нашей глухомани чего нехорошее сталось!

— Теперь ты вздумал угрожать, — задумчиво заключил жрец.

— Что вы, господин жрец! Я одно говорю — вы вовсе другое понимаете! Какие угрозы — одни сплошные предупреждения! Господа жрецы на Буровой вовсе одни-одинешеньки, а вокруг-то опасностей не счесть! И Мапа с Амба, зверье дикое: с человеческих баб начали, глядишь, и жреца захотят на зубок попробовать. А жрец — он ведь не жрица, Огнем пулять не умеет. Да и докопались ли вы уже до того Огня? — старик хитро покосился на жреца.

У Хадамахи создалось четкое впечатление, что ради этого вопроса весь разговор и затевался. Но старый шаман тут же торопливо продолжил:

— Теперь новая напасть — зверье неведомое объявилось. Люди их дяргулями прозвали, волками красными. Говорят, сами мелкие, а страшные. Кто с ними встретился, от тех только горстка пепла осталась.

Господин жрец вдруг нервно затеребил кожаную бахрому на парке. Испугался? Больше на смущение похоже, будто знал он чего про тех красных волков.

— Тоже Мапа натравили. От их стойбищ дяргули лезут, выходит, их, медвежьих, лап дело! — твердо объявил Канда. И добавил: — Люди-то уж точно так подумают.

— Я еду на Буровую, — глухо сказал жрец и встал. — Объяснять младшим жрецам, что вместо работы на благо Храма им теперь придется ягоду по кустам собирать. Потому что шаман Канда нас припасами снабжать отказывается. — Он покосился на жрицу.

Канда только жестко ухмыльнулся в ответ — жрица дрыхла, еще и похрапывала, и не было ей дела ни до Буровой, ни до жреца.

— А в Столице и припасы, и тепло, и светло, и красота вокруг неописуемая… — мечтательно протянул шаман. — Упрямый вы, господин жрец! Как бы вам то упрямство не вышло боком.

— Все-таки угрожаете, — кивнул жрец. — Теперь и мне любопытно стало — с чего бы? Чем это, как вы сами говорите, жалкому шаманишке наша Буровая помешала?

Кровь бросилась старому шаману в лицо — он хоть и звал себя жалким шаманишкой, только никогда так о себе не думал! Ошибку совершил господин жрец, страшного врага нажил — да они и раньше друзьями не были.

Жрец подождал ответа, потом наклонился к шаману и, насмешливо улыбаясь, бросил ему в лицо:

— Думать, что жрец себя защитить не умеет — неправильно думать, — повернулся на пятках и зашагал к выходу. Вдруг остановился, оглянулся. — Задержался я у вас, торопиться надо. Передайте сынку старого Эгулэ, ждать я его не могу, а родне скажу, что он вот-вот появится. И мой вам совет — вы парня с приятелями долго не томите. Может, по-вашему, он и зверек… только их, таких, целое племя. Не считая недоеденных пока баб. — И вышел.

Напускное спокойствие слетело с Канды, точно деревянная маска после камлания. На лице одно выражение сменяло другое: страх, беспокойство, злоба, снова страх… Он сгреб с блюда очередную лепешку и впился в нее зубами с такой яростью, точно то была глотка непокорного жреца. Заорал, брызгая непережеванными кусками изо рта:

— Хуту! Где тебя носит, Эрликов сын!

— Братик нашелся… — процедила сквозь зубы Аякчан.

Послышался топот, и в покой ворвался стражник Хуту.

— Ты знал, что медведь, которого вы в лавке моей поймали, — Эгулэ сынок?

— Ну дык… — стражник поглядел на шамана с опаской, точно прикидывая, что бы тому было приятно услышать. — Бата его еще на воротах признал…

— Почему я об этом только сейчас слышу? — заорал шаман. — Почему этот неголубой знает, а я не знаю?

— Здесь так наших жрецов зовут? — недобро шепнула Аякчан.

— Девчонка, жена ваша младшая, его в ожидательный покой повела, там он их и увидел, — снова забормотал Хуту.

— Полудурки, — безнадежно выдохнул Канда. — Тащи всех троих сюда, быстро!

— И-и-и-и! — сзади донесся пронзительный свист, и в ледяную стенку врезался похожий на пучок кореньев дух.

— Понял уже, понял! — послышался неподалеку голос Донгара. — Ты бы еще позже явился! Уходим, Аякчан!

Свиток 14,

из которого понятно, каким полезным может быть умение торговаться

Тупоумно как-то, — думал Хадамаха. — Сперва сматываться через Черную реку да туманную муть между мирами, потом долго тащиться по ледяным коридорам, чтобы оказаться в том же покое, из которого сматывались!»

Разве что Донгара с ними не было — где и когда отстал черный шаман, Хадамаха приметить не успел. Шаман Канда так и сидел на шкурах у заставленного едой столика. Новым своим гостям он ни отвара, ни лепешек не предлагал и о здоровье не спрашивал.

— М-нн-э-э… — задумчиво тянул он, ведя заскорузлым желтым ногтем по выцарапанным на бересте надписям. — Соврал ты, выходит, медвежонок… Говорил, нет на тебе долгов. А как же нет, когда вот!

— Я у вас ничего не занимал, — глядя на старика исподлобья, буркнул Хадамаха.

— Не ты, так папаша твой! Вот уж кто в долгу — как жрица в Огненном шелку! А ну-ка, сочти нам! — бросил он приказчику.

Казалось, бедняга-приказчик прошел вместе с Хадамахой и его друзьями тайными путями земли, а потом еще пешим ходом по тайге. Был он неимоверно грязен, прилизанная косица растрепалась, штаны и торбоза вымокли до самого верха, но он торжествова-а-ал! В руках у него были опаленные Огнем, прокопченные берестяные свитки. Хадамаха не представлял, что можно торжествующе бубнить, но приказчик именно бубнил и именно торжествующе:

— Эгулэ из племени Мапа, вожак вышепоименованного племени Мапа, медведей…

— Людей-медведей, — недобрым голосом поправил его Хадамаха.

— Для своих медведей из все того же племени Мапа… — продолжал бубнить приказчик. — Взято со склада господина шамана Канды из расчета на Ночь нынешнюю: соли — десять пудов, да трав привозных, прессованных — семьдесят три кирпича, да наконечников для копий стальных — двадцать штук, да наконечников стрел — десять мерок, да скребков железных — две штуки, да котел большой, новый — одна штука, да ниток цветных для вышивания, да нарукавье женское серебряное…

Для мамы, понял Хадамаха. Ему сразу представилась смуглая рука в том самом серебряном нарукавье, натруженные пальцы с крепкими, уже не сводимыми мозолями на самых кончиках, и как они прикасаются к его волосам, и мамин радостный смех… Доберется он домой когда-нибудь? Он хочет домой, увидеть своих, у него уже вся душа выкрутилась, как старая коряга. Он бы бегом побежал отсюда до родного стойбища… А людям вокруг нет до его желания никакого дела вовсе! Они ладят свои дела, обманывают, наживаются, и голоса их звучат нешуточной опасностью, и им наплевать, что он просто хочет домой! И просить их бесполезно, и уговаривать — попробуй только, они лишь посмеются, да решат, что он слаб и, значит, можно его вовсе задавить!

Да он их просто порвет!

— Сдадена в обмен вожаком Эгулэ, что главный в племени Мапа, прошлодневная охотничья добыча все того же племени Мапа: шкур волчьих, плохих, облезлых… — приказчик завозился, шурша берестой. — А немного вовсе сдали, и говорить нечего! Шкур заячьих да беличьих, клыками траченных… Вовсе эти Мапа одичали, господин шаман, ни одну белку нам сдать не могут, чтобы сперва ее не пожевать да не помусолить. Все беличьи шкурки как одна клыками битые, а сколько той белки — медведю на один клык!

— Зачем принимали? — вдруг негромко спросил Хакмар. — Некачественный товар следовало вернуть.

Канда и приказчик поглядели изумленно: дескать, чего лезешь, твоего голоса никто не спрашивал!

— А по доброте господина Канды! — отбрил наглого горца приказчик. — Чтобы Мапа те вовсе с голоду не померли! Вот и принимали, ясно тебе?

— Кое-что, безусловно, проясняется, — немедленно согласился Хакмар.

Почему-то его согласие приказчика и хозяина не порадовало, а насторожило — они переглянулись.

— Рыба вяленая связками, рыба соленая туесами… — забубнил приказчик, снова водя ногтем по бересте, — …и вовсе не считается!

— Почему? — рыкнул Хадамаха. Не торговали Мапа рыбой, сами зимой ели. Если уж рыбный припас пришлось в обмен отдавать, значит, вовсе родичи в долгах тонут, будто не медведи, а зайцы в весеннее половодье! А гад этот прилизанный еще говорит, что рыба не считается!

— Тухлая ваша рыба, вот почему! Сдавали как хорошую, а время прошло — завонялась, только выкинуть! Надуть небось хотели! — нагло объявил приказчик, но на всякий случай отодвинулся по длинной лавке, чтобы быть от Хадамахи подальше.

А тот даже разозлиться толком не мог! Засоленная рыба у них стухла — по зимнему морозу-то! Это была такая крайняя, беспредельная наглость, что Хадамаха сам хватал ртом воздух, как вытащенная из воды рыбина!

— Туеса с испорченной рыбой проверялись вместе с представителем от племени Мапа? — невозмутимо поинтересовался Хакмар. — Было доказано, что это именно их рыба?

Приказчик уставился на Хакмара, приоткрыв рот.

— А чья ж еще? — наконец пробормотал он.

— Да чья угодно! — Хакмар повел плечом. — Или вам, кроме Мапа, никто рыбу не привозит? Опять же, может, вы ее хранили неправильно. Может, вы, господин приказчик, в нее плевали!

— Ты чего городишь? — растерялся приказчик. — Чего бы это я стал в товары своего хозяина плевать?

— Из вредности! — предположил Хакмар. — Вы говорите — соленая рыба стухла, а я говорю, вы — вредный человек. Вон у вас даже соленая рыба — и та тухнет!

— Я не вредный! Я — полезный! — заорал приказчик. — У Мапа вообще товары гнилые! Потому как они — зверье. Зверье тухлятину жрать обожает, вон и мясо они привезли с душком, лежалое! Люди эдакую гадость есть не станут, оно в счет не пошло!

— И вы вернули Мапа их товар? — В голосе Хакмара звучал не вопрос, а утверждение: дескать, конечно же, вернули, иначе-то как?

Приказчик растерялся совсем. Жалобно покосился на шамана Канду, наткнулся на ответный яростный взгляд и стух окончательно, совсем как та рыба!

— Как вернуть? Как бы мы его, тухлое, отвезли, оно ж на весь лес воняло, все б окрестные медведи сбежались…

— Вот они бы и забрали — все-таки родственники, — буркнул Хадамаха. — И свеженькое заодно прихватили. — Он многообещающе поглядел на приказчика.

— Медведь мне угрожает! — немедленно наябедничал приказчик.

— Чем, свежим мясом? — вздернул брови Хакмар.

— Ну хватит! — шаман Канда хлопнул ладонью по столу. — Слова твои пустые, а вот в свитках у меня записано, что племя Мапа и за прошлый-то День долг свой не покрыло, а уж на нынешнюю Ночь наново товаров нагребло! И вожак их, Эгулэ, на то согласился и долговую бересту подписал! Так что нечего разговаривать! Закон знаешь — отцовские долги на сына переходят. — Шаман зло усмехнулся Хадамахе. — С братца твоего, окромя блох со шкуры, не дождешься ничего, вот и выходит — ты мой должник.

— Я, — коротко кивнул Хадамаха и потянулся к мешку с храмовой добычей.

И почувствовал на запястье сильные пальцы Хакмара. Южанин едва заметно покачал головой. Боится, что Хадамаху обманут, как обманывали простаков мошенники, которых сам Хадамаха таскал к господину тысяцкому в участок! И того не понимает, что ему сейчас все равно! Да обманывайте, ради Эндури, забирайте все, только дайте уже до родных добраться!

— Я тороплюсь, — сквозь зубы процедил Хадамаха.

— Моим способом быстрее будет, — отрезал Хакмар, стискивая запястье еще сильнее.

— Ты что, Хакмару не доверяешь? — требовательно шепнула в ухо Аякчан.

Хадамаха чуть не зарычал. Он должен улаживать отношения с друзьями, которые ему не совсем и друзья, так, Мать-Земля разом свела (и даже чтоб ее Эрлик побрал в благодарность, не пожелаешь — что ей тот Эрлик, они давно знакомы!). Должен показывать, что доверяет, не должен обижать, должен понимать… А он хочет маму с братом понимать и не обижать! Он хочет быть рядом с совсем другими людьми! И медведями! Не хочет он, как тот жрец — один только долг и никакой родни! Но Хадамаха все-таки разжал пальцы, выпуская мешок.

Хакмар кивнул и, подмостив мешок с добычей себе под зад, уселся прямо перед шаманом. В мешке ощутимо брякнул металл. Глазки шамана вспыхнули интересом.

— Могу я посмотреть долговые записи? — поинтересовался Хакмар.

— Сжечь не вышло — порвать хочешь? — приказчик торопливо отодвинул бересту подальше.

Хакмар поморщился:

— У любого уважаемого торговца на каждую расписку имеется копия.

— Господин шаман, этот заброда хочет сказать, что вы не уважаемый! — влез ошивающийся у приказчика за плечом Хуту.

— Я хочу лишь сказать, что у вас есть копии, — мягко улыбнулся Хакмар.

— Дай ему записи, — процедил Канда, бросая на стражника недобрый взгляд.

Хакмар кивнул и углубился в чтение, внимательно сверяя цены взятых в долг товаров с ценами на принесенные шкуры, мясо и жир.

— Бересты писчей, может, дать? — издевательски предложил приказчик, похоже, намекая, что Хакмар с такой сложной штукой, как писание, не справится.

— Благодарю вас, такие простенькие расчеты меня учили делать в уме, — рассеянно обронил тот. — Я так полагаю, что оценить этих погрызенных медведями белок нельзя — все шкурки сгорели в пожаре?

— Все как одна сгорели, — ухмыльнулся приказчик.

— Отлично, тогда я хотел бы видеть образец наконечников.

— А тоже на пожаре остались! — лихо ответил приказчик — дескать, ну и что ты сделаешь?

— То есть вожак Эгулэ купил такие же наконечники, как те, что были в лавке? — переспросил Хакмар.

— Такие же, да не купил, а в долг взял! — уточнил приказчик. В голосе его впервые проскользнула неуверенность, он чувствовал подвох, но не мог понять, в чем он. — Хорошие наконечники, других не держим!

Хакмар невозмутимо кивнул и полез в мешок. Железо зазвенело. Канда и Хуту вытянули шеи, стараясь заглянуть внутрь. Хакмар засунул в мешок обе руки и принялся перебирать там, что-то сосредоточенно подсчитывая про себя. Выражение ожидания на лице Канды стало трагичным. Потом его физиономия начала наливаться гневом. И вот тогда Хакмар поднял голову, вздохнул, как вздыхают купцы, когда кричат: «Эх, забирай товар, только для хорошего человека от сердца отрываю!»— и выложил перед Кандой один-единственный наконечник копья.

— Это… что? — недобро спросил Канда.

— Оплата. За все долги племени Мапа, нынешние и прошлодневные, — невинно сообщил Хакмар. И прежде чем приказчик успел заорать, небрежно обронил: — У вас отличные цены на железо. Если паршивая стойбищная ковка столько стоит, то настоящая южная сталь… — Он озабоченно поглядел на единственный наконечник и пробормотал: — Не слишком ли я щедр? Эх, ладно, пусть будет, чтобы потом никаких претензий!

— Какое стойбищное железо! — заорал приказчик. — У нас самая настоящая южн… — И осекся, глядя на Хакмара.

— По принятому два Дня назад Торговому уложению Снежной Королевы и ее Советника, пункт шесть, подпункт двенадцатый, всякий, торгующий фальшивыми изделиями южной стали и тем подрывающий доверие к торговому клейму мастерских гор Сумэру, — явно наизусть начал Хакмар, — подлежит штрафу в размере всего имущества и безоплатной отработке нанесенного оскорбления в горных мастерских, буде господа южные мастера того пожелают.

— А откуда они узнают, щенок мелкий? — наклонился к Хакмару старик Канда — лицо его подергивалось от ярости.

— Чего, и люди-собаки тоже есть? — выпучил глаза Хуту. — Ну дряни на Сивире развелось!

— Заткнись, чурбан! — гаркнул Канда. — Человек-деревяшка!

Хадамаха почувствовал, что губа у него вздергивается, обнажая клыки то ли в усмешке, то ли в оскале. Хакмар улыбался, а на коленях у него лежал его меч настоящей южной стали, наполовину вытянутый из ножен. Хадамаха небрежно приласкал рукоять своего ножа и подумал, что если его собственная ухмылка хоть вполовину напоминает Хакмарову… то и гадостные же у обоих сейчас рожи! За спиной у них шевельнулась молчаливая Аякчан.

— Расписку будьте любезны, что долг погашен! — жмурясь, как сытый Амба на солнцепеке, промурлыкал Хакмар. — И мы, пожалуй, пойдем, пока такому уважаемому и умному человеку, как вы, господин шаман, не пришли — по чистой случайности! — в голову какие-нибудь вовсе чудацкие идеи! Например, что южные мастера настолько наивны — торговцев посылают, а связи с ними не держат.

— Кто вообще слышал о южных торговцах?! — явно заставляя себя успокоиться, пробубнил Канда. — Вы ж вроде через Храм…

— Никто раньше не слышал! — Хакмар обрадовался. — Пока День назад господином Советником не был принят указ о свободной торговле! Вот и начали помаленьку… Считайте, вам оказана честь — одним из первых встретиться с горными торговцами!

Хадамаха незаметно толкнул Хакмара ногой — не увлекайся! Судя по выражению лица Канды, нужна ему та честь — как трухлявая сосна на башку! Встрял приказчик.

— Лавку сожгли! — напомнил он. — Ущерб кто платить будет?

Хакмар основательно призадумался, и вдруг лицо его озарилось улыбкой.

— Я так думаю — кто сжег, тот и оплатит! Не знаю, правда, где вы будете того зайца искать. И чем он станет рассчитываться.

— Это еще сомнительно — заяц виноват или другое… зверье, — приказчик злобно поглядел на Хадамаху.

— Сомневаешься — давай суд созывать. По закону, — равнодушно откликнулся тот. — Судью-джангина найдем, чтобы из чужого рода, ни нам, ни вам не родня, справедливый, в спор никак не замешанный.

— А вон госпожу жрицу растолкаем! — как фазан перед курочкой, петушился приказчик. И победно улыбнулся, похоже зная, на чьей стороне будет разбуженная жрица.

Аякчан совсем помрачнела.

— Согласно статье первой, пункту первому Кодекса Снежной Королевы и ее Советника, рассмотрению жрицами Голубого огня подлежат исключительно дела об оскорблении Храма, особливо же черношаманской ереси да связи с Нижним миром, каковые караются сожжением на оном Огне, — монотонным голосом, каким обычно говорил его тысяцкий и от которого злоумышленники почему-то особенно пугались, объявил Хадамаха.

Шаман Канда испугался. Хакмар с Аякчан того не приметили, но Хадамаха столько раз стоял за спиной господина тысяцкого, когда тот допрос вел, что сомнений быть не могло — страх мелькнул в глазах старого шамана и исчез, как не бывало.

— Придется нам Амба в джангины звать, — мягко сказал Хадамаха.

— Один свидетель есть — дочка ваша, которую Хадамаха из пожара вытащил, — напомнил Хакмар.

— Пятьдесят оленей сберег, — глядя в пространство, напомнила Аякчан.

— В моем доме девки молчат! — рявкнул Канда. — И дочки тоже!

— С удовольствием покинем ваш дом, — немедленно согласился Хакмар.

— Дай ему расписку… — сквозь сдавленное горло просипел старик Канда.

— Чего, господин? — охнул приказчик.

— Расписку на уплаченный долг давай ему! — заорал Канда, вскакивая. — И пусть проваливают отсюда!

Испуганно косясь на хозяина, приказчик черкнул пару строк на бересте. Хакмар внимательно прочитал, любезно поклонился… и небрежно бросил Хуту:

— Не провожайте нас, любезный, сами дорогу найдем!

— Я тебя сейчас так провожу! — заорал Хуту, кинулся к Хакмару… и растянулся на полу во весь рост.

— Изюбр безрогий… — брезгливо разглядывая ворочающегося на полу стражника, обронил шаман Канда. — Эй, девушка! — заорал он так, что содрогнулись ледяные стены. — Проследи, чтобы эти вот… уважаемые, — Канда скривился, — не блуждали, шли прямо — да благополучно вышли из моего дома!

«И ничего по дороге не стянули!» — мысленно закончил фразу Хадамаха.

Аякчан очень хотела высказаться в ответ, но парни подхватили ее с двух сторон и вытащили из комнаты.

— Спасибо тебе, Хакмар… — только и успел выдохнуть Хадамаха.

— За мной извольте идти, пожалуйста, — в полумраке ледяного коридорчика прошелестел тихий голосок. И уже знакомая девочка из племени крылатых повела их через мрачные, освещенные лишь редкими плошками с Огнем переходы и лестницы.

— Что это с тобой? — вдруг воскликнула Аякчан, когда Огонек закрепленного на стене светильника вдруг выхватил из полумрака лицо девчонки.

Крылатая попыталась нагнуть голову и поскорее шмыгнуть дальше, в темноту, но Аякчан уже крепко ухватила ее за плечо, разворачивая к свету.

В голубоватом отсвете Пламени Хадамахе на миг показалось, что девушка больше и не девушка вовсе, а одна из тех людей-половинок, про которых старики в страшных сказках рассказывают. У которых половина тела человеческая остается, а вторую злой дух захватывает — настолько левая половина ее лица отличалась от правой. Сердце стукнуло неровно… и Хадамаха понял, что все проще — щека и глаз девочки чудовищно распухли, налились багрово-черным кровоподтеком.

— Тебя Канда ударил? — обнимая девочку за плечи, спросила Аякчан, и тон ее не сулил старому шаману хорошего. — За то, что ты жреца не туда провела?

У девочки дрогнули губы. Она длинно, прерывисто вздохнула и, мелко дрожа всем телом, прижалась к Аякчан.

— Не бойся, ничего не бойся! — зашептала та, поглаживая девчонку по волосам. — Мы тебе поможем, мы…

— Не надо помогать, госпожа, — вдруг очень холодно сказала девушка и отстранилась. — Я… просто упала. Поскользнулась. Извольте за мной идти…

— Погоди! Так нельзя… — начала Аякчан, пытаясь удержать девчонку, но та ловко шагнула в сторону.

— Я знаю, чего мне можно, а чего — нельзя, — жестко сказала бывшая крылатая. — Сюда извольте пожалуйста, госпожа красавица-бэле! — и распахнула незаметную дверь в стене. — Извольте уходить совсем, почтенные егдыги и почтенная бэле! — девушка отступила в глубь дома.

Хадамаха покорно шагнул через порог. Хакмар оглянулся на девчонку и тоже последовал за ним. Одна лишь Аякчан еще пыталась что-то объяснить:

— Пойдем с нами! Ты не должна оставаться у Канды — он тебя сейчас бьет и всю жизнь будет…

На разбитых губах девчонки мелькнула странная улыбка — злая и болезненная.

— Уж лучше бьет… чем вовсе на обед съест, как ваши медведи! — она бросила быстрый взгляд на Хадамаху, толкнула Аякчан в спину… и с грохотом захлопнула дверь, точно отгородилась от страшной опасности.

— Что за выдумка такая дурная! — расстроенно пробормотал Хадамаха, глядя в захлопнувшуюся дверь. Лучше бы они и впрямь не заходили в это селение! Сплошные обиды да загадки… даже торбазов Хакмару не купили!

— Где вы ходите? Я вас Торум знает сколько жду! — выныривая из-за деревянных бадеек с мусором, прошипел Донгар. — Слушайте, однако! — черный шаман поднял руку — в кулаке у него была зажата напоминающая шерстяной очесок тварюшка — не иначе один из Кандиных духов. Донгар крепко сжал его между пальцами, так что казалось, сейчас сок потечет — дух распахнул пасть и… заговорил голосом Канды:

— Мальчишка, молоко материнское на губах не обсохло — да как он смел! — Судя по грохоту, шаман метался по ледяной зале, пиная несчастный столик.

— Люди должны за свое добро с медведями судиться, да еще тигров в судьи брать? — Из пасти тварюшки вырвался новый голос — стражника Хуту: — Да в яму их! Или вовсе в копья!

— Ты меч южанина видел? А Хадамаха, если размерами в братца удался, так тоже… Кто их в копья брать будет? — злобно прохрипел Канда. — Ты? Или этот слизняк?

— Я не слизняк… — третий, обиженный голос, принадлежал приказчику. — Я просто человек мирный.

— Их жрец видел! — снова взвыл дух голосом Канды. — Привет передать обещал! Хочешь, чтобы сюда все племя Эгулэ заявилось — выяснять, кто их сынка в копья взял? Еще Амба с собой прихватят.

— Они враждуют, — буркнул Хуту.

— А глядишь, и сговорятся! Еще горцы эти… Про указ Советника я слыхал. Может, врал мальчишка, а может, и впрямь южане заявятся проверять, куда их торговец делся.

Четверка переглянулась.

— А ведь указы Советника нам, сдается, жизнь спасли, — прошептал Хакмар.

— Пока еще не спасли, однако, — откликнулся Донгар.

— Так просто их и отпустим? — голосом Хуту завопила тварюшка у него в руках.

— Кто тебе сказал, что я их отпущу? — процедил старик Канда тихо, но так страшно, что у Хадамахи шерсть на загривке сперва появилась, а потом дыбом встала. — Что я им убираться велел, не значит, что они вот так и уйдут!

Тварюшка в руках Донгара пискнула и серым дымом стекла между пальцами. Донгар досадливо поморщился.

— Уходить вам из селения надо, быстро! — скомандовал он, и никто не возразил. — К своим пойдешь?

Хадамаха кивнул. Донгар подумал и тоже неуверенно кивнул:

— Я как смогу — вас догоню! — И исчез, как не было. То ли в воздухе растаял, шаман Эрликов, то ли в проход какой нырнул. Только у ног Хадамахи остался сверток из трех плотных кожухов, да сверху лежали поношенные, но еще крепкие торбаза для Хакмара.

Свиток 15,

где Хадамаха бредет по тайге и пытается понять, что же на самом деле происходит

Скоро придем. Ты как, держишься? — поравнявшись с Хакмаром, спросил Хадамаха.

— А какие есть варианты? Сесть под елкой и горько-горько плакать, какие мы несчастные и замученные? Авось весь Средний мир разом над нами сжалится и приволочет твое стойбище прямо сюда, чтобы нам к нему не ходить?

— Здесь нет елок — одни сосны, — оглядевшись по сторонам, серьезно сообщил Хадамаха.

— Тем более не получится, — кивнул Хакмар и зашагал быстрее, давая понять, что жалость ему не нужна.

Силен кузнец! Морда обпеченная, как гриб в золе костра, измотанный, как нартовый пес после полного Дня пути… А парку теплую на него надели, торбаза вместо обмоток натянули — и вот он уже упорно тащится по рыхлому снегу и виду не подает, что тяжело. Старается не подавать.

Аякчан так же молча и упорно ковыляла за Хакмаром и даже по сторонам не глядела — все рассматривала то подол, то рукав принесенного Донгаром кожуха. Кожухи и впрямь оказались знатные. Что это было раньше — парки с пышным воротом или малицы с капюшоном, — уж и не разберешь. Хоть капюшон, хоть ворот давно спороли, мех вытерся, и только кое-где от него оставались жалкие островки. Украшавшие подол полосы из шкуры росомахи висели клочьями. Парку Аякчан когда-то украшала богатая вышивка, но сейчас остались только торчащие во все стороны обрывки ниток. Порой Аякчан пыталась их выдернуть, но пропитанные рыбьим клеем нитки сопротивлялись, царапая руки не хуже стальной проволоки. Лицо у Аякчан было не злое, а бесконечно тоскливое.

— Не сердись на Донгара. Какие мог, такие и достал. — Хадамаху мучило сильное подозрение, что одежки из мусорного бака старика Канды.

— Я не сержусь, — ответила Аякчан. — Мне просто грустно.

Хадамаха невольно кивнул — поводов для грусти у них больше чем достаточно. Еще удивительно, что Аякчан раньше держалась как ледяная статуя! Не может же она все время — с улыбочкой из пожара в потоп, из Среднего мира в Нижний…

— Ты думаешь, мне тяжело по Великой реке шастать или жрицам морды бить? — Аякчан презрительно фыркнула. — Вот уж не о чем грустить!

Битые морды жриц, конечно, не повод для грусти, но ведь и самим достается? И если это не повод, то что тогда?

— Ты не поймешь, — покачала головой Аякчан. — Ты парень.

Хадамаха терпеливо ждал. Аякчан печально вздохнула и наконец выдавила:

— Скажи, я ведь целый город спасла?

Хадамаха кивнул — кто ж спорит?

— И двух албасы победила, и Советника… Не сама, конечно, но ведь без меня вы бы не справились?

Хадамаха истово закивал — да, да и да! А что ж — и победила, и без нее бы не справились, непреложный факт, и расследования проводить не надо!

— Я мать-основательница Храма, албасы Голубого огня, дочь Эрлика и Уот… — шепотом, словно говоря сама с собой, продолжила Аякчан. — А халатика с вышивкой, как у той девчонки, у меня никогда не было. Никогда-никогда… Ни халатика, ни зайчика в стильном ошейничке, ни… Ни-че-го!

«Тьфу ты, ерунда какая!» — хотел уже сплюнуть Хадамаха, но в глазах Аякчан была такая беспросветная тоска… хоть ложись да помирай! И ведь не прикидывается, мается по тому халатику, как по куску оленины в голодный День! И впрямь ему не понять.

— Ну уж никогда… — не зная, что ответить, пробормотал он.

— А когда? — горько переспросила Аякчан. — В стойбище жила, с моими… ну, неважно с кем… Кроме лохмотьев, ничего не видела. Потом в Храме — ученическая рубаха, самая простая, разве что чистая… — Она с отвращением передернулась, точно надеясь сжаться внутри собственной замызганной рубахи так, чтобы к ней не притрагиваться телом. — Теперь снова лохмотья. Все лохматее и лохматее! — она дернула нитку на рукаве.

— Зато тебя такой парень любит! — ляпнул Хадамаха, глядя на вышагивающего впереди Хакмара.

— Какой еще парень? — строптиво буркнула Аякчан. Поглядела на Хадамаху, и ее поджатые губы расслабились — видно, решила, что глупо из себя неприступную храмовницу корчить. — Когда он меня в первый раз увидел… — тоже косясь на Хакмара, проникновенно сказала она, — на мне была рваная храмовая рубаха и синяк на физиономии. Меня тогда старшие жрицы отлупили так… — она безнадежно махнула рукой. — Потом слой копоти прибавился, когда я мэнквов-людоедов пожгла. И с тех пор ничего не менялось! К лучшему… — уточнила она. — А он горец. У них там девчонки в драгоценных уборах ходят.

— Думаешь, для Хакмара твои тряпки имеют значение? — искренне возразил Хадамаха.

Аякчан поглядела на него вроде бы и с признательностью, но одновременно снисходительно. Как на младшего братишку, попытавшегося утешить старшую сестру своими главными сокровищами — полосатым камешком и разлапистой шишкой.

— Если б тряпки не имели значения, все городские оборвашки уже были бы женами наследников богатых родов, — сказала она. — Спроси хоть у тетушки… — Она усмехнулась и исправилась: — У своей Калтащ.

Настала пора Хадамахе горько ухмыляться:

— Не моя она. И разговаривать с ней не хочу.

— Ну, знаешь! — вдруг возмутилась Аякчан. — Тебе какое дело, что они с Седной подумывают людей уничтожить? Какое это имеет отношение к вашим отношениям?

— Это как это? — опешил Хадамаха. — Или ты, как эти, из селения, скажешь, что я и не человек вовсе?

— Вот и веди себя как человек! — отрезала Аякчан. — Нашел повод для обиды — его девушка собирается людей уничтожить! Подумаешь! Вот если бы она с другим парнем гуляла, тогда да… И то не повод обижаться, повод отбить! — она победоносно поглядела на Хадамаху.

Вероятно, у того было уж очень шалое выражение лица, потому что Аякчан немедленно продолжила атаку:

— Меня вот тоже люди обижают — не все, конечно… но все равно довольно много народу! — прикинула она. — Я тоже хочу их всех уничтожить. И кстати, никаких шансов исправиться я им давать не собираюсь! Так что скажи еще спасибо, что я — не Калтащ!

— Спасибо! — от всей души поблагодарил Хадамаха.

— Уже понятно, что сюда она нас затащила не зря, — даже не оглядываясь, сказал вдруг Хакмар.

Аякчан вздрогнула и подозрительно поглядела ему в спину. Похоже, пыталась сообразить, когда парень начал прислушиваться к их разговору: когда говорили про тряпки или все-таки позже.

— Храм… — хмуро буркнул Хадамаха. — Храм Рыжего огня! — И он глухо бухнул кулаком по ладони. — Я был уверен, что Советник не успел его поставить! Что Храма нет! Что все закончилось!

Заставить себя замолчать было почти невозможно — взрослый парень, а разревелся, как медвежонок! Но Хадамахе хотелось именно орать, реветь и колотить кулаками по соснам. Он в Нижний мир полез, чтобы в его стойбище было все хорошо! А какие-то олени… безрогие… все равно сделали так, чтобы в стойбище было плохо! Эрликовы выползни!

— Храма пока нет, — успокаивающим тоном сказал Хакмар. — Есть еще только Буровая с тем жрецом-геологом. Неплохой дядька! Хоть и Рыжий огонь ищет… — и неодобрительно добавил: — Где не надо! Я б его к нам в горы забрал — там Рыжий огонь может проявляться спокойно. Конечно, со всеми мерами предосторожности.

Аякчан на это только фыркнула.

— Буровую забросили, — напомнила она. — Советника нет, подземелья его тоже, и помощнички его, что нормальных девчонок в рыжих чудищ переделывали, отправились в Нижний мир. Ставлю все шесть лап мамы-Уот против талой сосульки — в своем кабинете в Зимнем Дворце Советник никаких записей не хранил! Никто не знает, где этот жрец-геолог со своей Рыжей Буровой торчит!

— Снежная Королева ищет Рыжий огонь, — напомнил Хадамаха. Ему было стыдно. Он тут терзается, как его весь Сивир не понимает и усилий его не ценит, а Хакмар и Аякчан спокойно рассуждают — глядишь, и придут к чему! Хотя кто тут стражник, кому положено расследование вести?

— Тогда найдет, — расстроилась Аякчан. — Раньше, позже… Мы, жрицы, упорные.

— Если ей не помешает другая жрица, более упорная, — задумчиво сказал Хадамаха.

— Ты о чем? — заинтересовалась Аякчан.

— Так, мысли вслух, — покачал головой он.

— Пока что здешнему жрецу мешает шаман, — вмешался Хакмар. — Нет, чего он на нас взъелся, я понял. Я не понял, чем ему жрец не угодил? Канда его явно спровадить пытался. Поговорить со жрецом для него так важно было, что он даже возле своей сгоревшей лавки не остался.

— Насчет Канды я пока много чего не понимаю, — призадумался Хадамаха. — С торговлей его все ясно — шкуры берет по заниженной цене, железо, соль, прочий необходимый приклад продает по завышенной. Вот и выходит, все ему должны.

— Нет, не ясно! Почему ему за такие дела никто до сих пор морду не набил и товары не растащил? — вмешалась Аякчан.

— Это же его товары! — изумленно воззрился на нее Хадамаха. — Кто ж на них лапу-то поднимет? И цены тоже его — раз товар его!

Она что, простейших вещей не понимает? Странные все-таки эти храмовницы!

— Странные вы все-таки, люди-звери, — пробормотала Аякчан. — Кто-то мне недавно про военную добычу рассказывал.

— Так Канда ж на нас не нападал! И родичей наших не убивал, чтобы мы ему мстили!

— Он всего лишь объявил, что вы хуже, чем остальные люди, — насмешливо напомнила Аякчан.

Хадамаха аж остановился. Она права, а он… чего-то не видел, не замечал… Именно потому, что был здесь своим и думал, как местный парень из племени Мапа. И что на Канду никто не нападет, хоть и дурит тот немилосердно, Хадамахе казалось единственно правильным. А думать надо не как парень из стойбища Мапа, а как стражник из большого города! Хадамаха аж напрягся, будто пытался вылезти из собственной шкуры.

— Может, мы кому и чурбанами кажемся… — медленно начал он.

Аякчан сделала невинное лицо.

— Только мы, Мапа, ведь и правда так живем — чужого не берем, за цену не торгуемся, долги отдаем всегда. И охотники хорошие — еще б мы были плохие! Рыба, жир, шкуры — все мы! — перечислил Хадамаха. — Так чего ж этот Канда, который с торговли с нами богатеет — чего ж он нас же и травит, а? Раньше люди с нами так не разговаривали — как Хуту или тот старик! Подурели они все, что ли? Ляпнет какой чурбан нашему Мапа лишнего — и лапой в глаз получит! И готов свеженький покойник. Тут уж начнется — и кровная месть, и что угодно… — Хадамаха снова глубоко задумался. — Человеку, который с торговли богатеет, зачем ему драки да беспорядки? Мало сведений, мало, непонятно ничего!

— Может, Донгар знает? — предположил Хакмар.

Донгар еще… не было печали, шамана злые кули накачали! Что он делает у старика Канды? Почему оказался здесь — сам пришел или тоже Калтащ привела? Тогда почему одного, почему раньше остальных?

«Ладно, хоть с Донгаром никаких загадок разгадывать не придется! — успокоил себя Хадамаха. — Вот заявится этот Великий Черный и выложит все, что знает, о чем догадывается и о чем даже не знает, что догадывается!»

— Ну и где он шляется? — буркнул Хадамаха. — Обещал догнать!

— Я откуда знаю? — окрысилась Аякчан. — Я ему что — жена? — и гневно уставилась на Хадамаху.

— Э-э… — протянул тот. Напоминать, что вообще-то — да, вообще-то жена, пусть не земная, людская, а шаманская, небесная, было явно опасно для жизни. И чего она собачится? Это земной жене — стирать, готовить, чум ставить, с охоты встречать, детей растить… А небесной — знай себе сходи с Верхних небес и шаманить помогай. Не жена — а товарищ по работе!

И вдруг услышал смех Хакмара:

— Пока что нас догнал кое-кто другой!

Хадамаха оглянулся. В снегу между деревьями сидел заяц — толстенький такой, с гладкой белой шубкой… и полусгоревшим ошейником из лисьего меха вокруг шеи.

— Ты гляди — выбрался! Силен, ушастый! — восторженно вскричал Хакмар.

Хадамаха только рожу скроил — нашел чему удивляться! Зайцы, они такие!

Заяц опасливо дернул ушами, точно прислушиваясь, поднялся столбиком… и вдруг одним махом взвился Аякчан на руки.

— Это он тебе спасибо сказать прибежал, что ты его от той девицы избавила! — вопил Хакмар. — Айка — великая освободительница зайки!

Аякчан — растерянная и смущенная — прижала зайца к груди.

— Хотела зайца в ошейнике — вот тебе заяц, — пробурчал Хадамаха. — Глядишь, и другое тоже приложится. Хотя ошейник я бы все же снял…

— У него такая шерстка мягонькая, — умиленно выдохнула Аякчан.

— Кто б подумал, что Огненная жрица так растает? Прям как снежная баба летом… — веселился Хакмар.

— Ой, он ко мне жмется! — как маленькая девушка, запищала Аякчан. — И дрожит — глядите, аж ушки трясутся!

Заяц трясся, точно лист под ветром, прижимался к Аякчан и, кажется, норовил забраться ей хоть в рукав, хоть за шиворот, лишь бы спрятаться…

В груди у Хадамахи вскипел мерзкий жар предчувствия.

— Аякчан… — изо всех сил стараясь говорить спокойно, попросил он. — Ну-ка взлети, посмотри, откуда он такой перепуганный примчался.

— А если меня увидят? — возразила девушка.

— Почему-то мне кажется, что сейчас — это не самая большая беда.

Аякчан поглядела вопросительно, но спорить не стала — не выпуская зайца из рук, крутанулась в воздухе и пошла вверх между стволами сосен. И тут же канула вниз, как подбитая камнем ворона.

— Бежи-и-м! Сматываемся, быстро!

Свиток 16,

о невероятной схватке с огненными волками дяргулями

Дяргули, красные волки, мелькали багровыми вспышками на снегу. Их было отлично видно меж деревьями — шкуры, мутно-красные, как умирающее Рыжее пламя под тлеющим пожарищем, и вечно раззявленные пасти. Дяргули сами походили на пожар, словно клубок Пламени катился среди стволов. Казалось, деревья облегченно вздыхают, когда стая проносилась мимо. Вожак опустил острую морду, вглядываясь в следы. Снег вокруг дяргульей морды почернел и растекся темной лужей. Красный волк разразился торжествующим тявканьем, вовсе не похожим на волчий вой, но куда более жутким. Стая дружно ответила — с ветвей посыпались комья снега, мгновенно тая на огненных шкурах.

Хадамаха бежал — заснеженные ветки хлестали его по лицу, осыпая мелкой белой крошкой, цеплялись за одежду. Хакмар упал, покатился кубарем, вскочил и побежал снова. Аякчан мчалась длинными скачками, то и дело подлетая в воздух. Заяц так и сидел у нее на руках. Хоть она спасется. И заяц. Умен, длинноухий, знал, кому на руки прыгать!

Хадамаха оглянулся на бегу — дяргули Огненными сполохами скользили между деревьями. Вожак остановился, поднял похожую на тонкое шило морду и насторожил куцые уши — Хадамаха увидел его глаза. Они были как дыры в черепе, а внутри кипело сплошное сияние Алого огня. Вожак завизжал — он тоже увидел беглецов! И дяргули ринулись на них.

— Бегите! Дальше бегите! — закричала Аякчан, пикируя сверху на стаю. С ее руки сорвался клубок Огня — помчался по снегу, заставляя сосны вспыхивать, как палочки для растопки, разрастаясь все больше, больше… Вожак подпрыгнул и завопил, широко разевая пасть — крохотный лепесток Рыжего пламени затрепетал между зубами. Ревущая стена Голубого огня накрыла дяргулей — изнутри донесся истошный, пронзительный вопль десятков глоток…

— Ну вот и все. А вы боялись… — На лице Аякчан плясали отблески Голубого огня, отражаясь в сапфировых глазах — и улыбке, прекрасной и страшной, как Пламя.

Стену Голубого пламени прошили Алые полосы — точно рубиновые нити сапфировое полотно… и из разожженного Аякчан Огня выскочил вожак дяргулей. И с маху впился Аякчан в лодыжку.

Заяц вывернулся из рук и взлетел девушке на голову.

— А-а-а! — Аякчан дернула ногой, пытаясь сбросить дяргуля прочь, швырнула на него клубок Огня… Рычащий дяргуль только вгрызся глубже.

Дяргули выпрыгивали из Голубого пламени. Шкуры их дымились.

Подскочил Хакмар. Блеснувший алым клинок рассек вцепившегося в Аякчан дяргуля пополам. Из половинок тушки выплеснулся Рыжий огонь. Сразу два дяргуля прыгнули на Хакмара — он срубил их влет. Хадамаха пнул налетевшего на него дяргуля по оскаленным клыкам. Заорали оба — дяргуль и Хадамаха. Ему казалось — он сунул ногу в костер!

— Уходим! — хватая парней за руки, завопила Аякчан.

— Куда? — рыкнул Хадамаха — от невыносимой боли из глаз брызнули слезы. Услышал рычание — новый ожог вспыхнул в ноге…

— Заткнись! Прыгай! — завизжала девушка.

И он прыгнул куда-то вперед, не видя и не понимая куда, просто повинуясь рывку Аякчан…

…и с бульканьем ушел под воду. Непроницаемая черная вода Великой реки вязко сомкнулась над головой. Хадамаха забил ногами и со звучным «чпок» выскочил наверх. Рядом из воды ударил короткий взрыв — бум! — черную поверхность пробил всплеск Рыжего огня. Раздвигая темные воды, всплыла тушка мертвого дяргуля.

Хадамаху ухватили под мышки, рванули — и он встал на поверхности Великой реки, как на тонкой ледяной корке. Туман по берегам лопнул, точно его изнутри вспороли ножом, из прорехи, как юркие рыбы из худого невода, сыпанули дяргули.

— Что они всюду лезут! — завопила Аякчан, схватила Хакмара за руку и кинулась бежать. Впереди длинными скачками несся заяц. Хадамаха мчался, разбрызгивая торбазами воду Великой реки, как худую лужу, а дяргули бежали следом — вроде и не быстро, но упорно, было ясно, что они могут гнать добычу и День и Ночь, и в Среднем мире, и в Нижнем, и в Верхнем. Если так и мчаться по прямой — дяргули непременно настигнут! Хакмар снова споткнулся.

Хадамаха на бегу рванул куртку с плеч:

— Надо оторваться! Чтобы они нас не видели! И снова уйдем в Средний мир! — Хадамаха подпрыгнул раз, другой, сдирая с себя торбаза, будто собирался плыть. А штаны не спасти. Ну почему, что бы ни сталось на Сивире, всегда страдают невинные — в смысле ни в чем не повинные штаны? — Держи! — всовывая Хакмару куртку и торбаза, гаркнул он. — Садись на меня!

Рубаха с треском лопнула под напором громадных лап. Штаны треснули по шву, темная шерсть полезла в прорехи. Громадный черный медведь дернул лапой, отбрасывая разодранные в тряпку штаны. Красные волки с визгом вцепились в тряпку, выдирая ее друг у друга — остро запахло жженой кожей. Хакмар вспрыгнул на спину медведя, и тот помчался обманчиво неуклюжей, но на самом деле стремительной побежкой. Аякчан подхватила зайца и взмыла над Великой рекой. Сзади раздался разочарованный вой дяргулей. Медведь наддал… и тут же заревел — испепеляющий Жар дохнул ему прямо в зад, заставляя тлеть шерсть на лапах и коротком хвосте.

— Они поджигают Реку! — крикнула Аякчан.

Медведь невольно оглянулся. Красные волки мчались по поверхности Реки, на бегу опуская узкие морды в черную воду. Костер Рыжего пламени вспыхнул в одном месте… во втором, в третьем, Огоньки потянулись друг к дружке… поперек Реки вздулся гигантский Пламенный пузырь и стремительно покатился на беглецов. Сквозь тонкую оранжево-багровую пленку Пламени было видно, как внутри, сосредоточенно перебирая лапами, бегут дяргули.

Хакмар скатился с медведя и рванул назад, на бегу выхватывая из ножен меч. Клинок хищно полыхнул Алым заревом и вонзился в тонкую стенку пузыря. Грянул взрыв! Нестерпимо алая вспышка слепила глаза, и медведь уже не видел, как взбухает клуб оранжево-багрового Пламени и летят во все стороны дяргули. Из кипения Огня вылетел подброшенный взрывом Хакмар. Аякчан извернулась в воздухе, цапнула его за ногу… Медведь взвыл — оба грянулись ему на спину. Он распластался на поверхности Великой реки и тут же провалился вниз…

— Ар-р-р-гх! — проламывая низкие кусты, медведь свалился в снег.

— А-о-у-у! — Аякчан и Хакмар снова рухнули ему на спину. Скатились по бокам. Медведь успел смутно удивиться — Аякчан по-прежнему прижимала к себе зайца. Надо же, живой длинноухий! Но ненадолго. Из возникшей прямо в воздухе прорехи валились дяргули. Потрепанные, измятые, обгоревшие и по-прежнему не собирающиеся упускать добычу.

Медведь успел только вскочить. Дяргули посыпались на него, как шишки с елки. Он метнулся в сторону, но пылающие пасти уже впились в него со всех сторон. В нос ударил смрад горелой шерсти, его собственной горелой шерсти! Налетел Хакмар, срубил дяргуля в прыжке, но тут же еще двое нацелились парню в горло. Отчаянно визжа, Аякчан пуляла Огненными шарами по дяргулям, но те легко уворачивались, норовя ухватить девушку за подол.

— Улетай! — закричал Хакмар. Вместо ответа Аякчан спикировала к нему, обстреливая дяргулей россыпью Огненных шариков. Оттолкнувшись от катающегося по снегу медведя, дяргуль вскочил Аякчан на плечи и впился зубами в затылок. Аякчан страшно закричала и грянулась оземь. Дяргули накрыли ее живым шевелящимся ковром.

Грозный рокот бубна прокатился над битвой, как копьем пронзая крики, рев и визг рыжих тварей. От этого рокота дрожали кости, и мышцы превращались в студень, из глоток дяргулей вырвался дружный пронзительный вой.

Чернин сугнун ээлери

Черзи-сарыг угбаларым…

— прогудел грозный голос.

Хозяйки земли и воды

Это вы, мои медно-желтые сестры…

На поросшем кустарником холме плясал Донгар. Его колотушка была воткнута в снег, так что предрассветные лучи озаряли ее красным, будто шаман окунул ее в кровь. Донгар двигался по ходу Солнца, и, кроме бубна, в его руках был еще веер, украшенный белыми и красными лентами. Донгар держал его за деревянную рукоять, и на веере тускло поблескивали бронзовые изображения солнца и луны.

— Ай хуннуг ала-челбииш — мой веер, мой полосатый веер… — пел Донгар. — Там, где должна зайти луна, пусть заходит! Там, где должно взойти солнце, приходи скорее! Хотал-эква, великая Коу-няма, Солнце-матерь — я твой шаман, прошу и заклинаю, дай свой луч, чтобы снег растаял…

Небо зарокотало в ответ, точно внутри него заработал невидимый механизм, заставляющий небеса поворачиваться — и острый, как клинок, горячий, как Пламя, золотой солнечный луч врезался в отсветы алых предрассветных красок и, словно ястреб стаю куропаток, разогнал их прочь. Луч побежал по небесам, соскользнул с них, как с черного льда… и уперся в верхушки сосен!

Снег на ветках зашипел, вздымаясь паром, и поток талой воды рухнул медведю на голову. Визжащие дяргули метались, норовя увернуться от хлещущих сверху струй…

— Убирайтесь оттуда! Сюда, скорее! — заорал с холма Донгар и снова затопал, продолжая пляску. — Ты, имеющая каркающих птиц, надевшая шубу из шкуры барса, ездящая на сверкающем коне, более пестром, чем барс…

Снег таял. Вода лилась с деревьев, словно то и не деревья вовсе, а водопады. Снег под деревьями растворялся, будто под ним не земля была, а котелок, поставленный на Огонь, и быстрыми юркими ручьями устремлялся к дяргулям. Ручьи становились шире, шире… Вокруг лап медведя закручивались водовороты. Вода поднималась все выше и выше…

Дяргули безумствовали. Они пытались бежать, но вода догоняла их, лилась сверху. С шипением гас тусклый блеск их шкур. Дяргули прыгали, норовя взобраться друг на друга. Соскальзывали и с диким визгом начинали биться в воде. Вцепившиеся в медведя красные волки теперь пытались найти спасение на его спине. Медведь гневно рыкнул и притопил дяргуля лапой. Хакмар и Аякчан уже бежали к холму. Ноги у них разъезжались. В несколько прыжков медведь догнал их, подставил холку Хакмару под пальцы. Парень вцепился в жесткий густой мех. Вода поднималась.

— Снег, как море, взболтаешь ты, Солнце-Мать… — пел Донгар.

Визжащих дяргулей крутило в водоворотах. Карабкающийся на холм медведь пошатнулся — земля расползалась у него под лапами, не давая взобраться повыше. Тяжело навалился на холку Хакмар. Вода поднималась все выше и выше, точно весь талый снег окрест превращался в ручьи и мчался сюда, к холму, на котором плясал шаман. Заяц сорвался у Аякчан с рук и поскакал наверх.

— Хадамаха, миленький, давай, поднажми! — Аякчан изо всех сил вцепилась в медвежий мех и потащила, сама скользя торбазами и проваливаясь в кипящие под коленками буруны. И словно именно этого крошечного усилия не хватало — медведь рванулся вперед, обрушивая из-под лап целые пласты размокшей земли, и выбрался на холм, волоча за собой Хакмара, и проломился сквозь мокрые кусты…

Все трое, с хрипом дыша, рухнули у ног шамана.

— Белую пену взметнешь, ель могучую выворотишь и вверх корнями поставишь! — с явным облегчением в голосе рявкнул Донгар, и его веер на деревянной ручке загреб воздух, как весло — воду. Громадная волна взметнулась между соснами — точно сама Повелительница Седна прислала сюда свой Океан! На миг зависла, курчавясь гневной белой пеной среди тускло-зеленых крон… и, ломая деревья, как палочки для растопки, ударила вниз. Прямо в дяргулей — с силой великанского кулака!

Грохот заставил медведя прижаться к земле.

Пронзительный визг взвился над бушующей водой. Лес превратился в реку — бурную, неудержимую реку, несущуюся между сосновых стволов, и эта река мчала дяргулей дальше, дальше, колотя об деревья, протаскивая через нежданные перекаты. Красные Огненные морды вертелись в смертельных объятиях воды, молотили лапы с мелкими острыми когтями, но воде были безразличны и зубы, и когти, и морды странных Огненных тварей. Один за другим дяргули исчезали под водой, и визг стихал.

Вода всплеснула у холма, и мертвое тело дяргуля вынесло под ноги беглецам. Растопырив лапы, точно все еще пытался бежать, мертвый дяргуль лежал на черной, мокрой земле, и в его оскаленной пасти, затухая, плясало Рыжее пламя. Зашипело, змеиным языком прорываясь меж выщеренными зубами, и погасло, курясь черным дымком. Медведь толкнул лапой воняющую гарью тушку. Мертвый дяргуль перевернулся на бок. Прячась в густой багряной шерсти, его шею стягивал тонкий кожаный шнурок. А за шнурок был заправлен лоскут замызганного полотна. Медведь повел широкими ноздрями и вдруг негодующе заревел.

— Аякчан… — губы плохо слушались Хакмара, зубы отстукивали нервную дрожь. — Это не от твоей рубахи лоскут?

Девушка торопливо сбросила мокрый кожух и уставилась на изодранный в бахрому подол старой рубахи.

— Откуда он мог тут взяться?

— Вот именно, — кивнул Хакмар. — Откуда лоскут взялся… Откуда сама эта пакость взялась? — он с отвращением поглядел на труп дяргуля.

— Не понимаешь, однако? — Донгар пытался стоять сам, но потом не выдержал и привалился плечом к медведю. Выглядел он таким же измотанным, как и остальные. — С Буровой, откуда ж еще! Канда говорит — полночи назад появились, людей жечь стали.

— Они вроде тех, с жалом на хвосте, которые по Огненному Озеру бегали! — сообразила Аякчан.

— То-то жрец засмущался так, когда Канда красных волков помянул! — Хакмар ощерился, как красный волк. — Очередные эксперименты с Рыжим огнем!

Донгар мучительно покраснел:

— Наследник клана, мастер, а такими нехорошими словами ругаешься!

— Какими? — опешил Хакмар.

— Ну этими… Экс… Экс… — Донгар покраснел еще больше. — Сам знаешь, однако, чего сказал! Да еще при девчонке! — И уже жалобно добавил: — Ты такого больше не говори! Может, тот жрец и плохо делает… Но мне он все-таки отец!

Свиток 17,

где четверо героев и заяц сидят на берегу и смотрят свысока

На вершине холма сидели пятеро. Шаман, кузнец и жрица, косолапый мишка, и еще беленький зайчишка застыл столбиком, беспокойно постригивая длинными ушами. Они глядели вниз, на бушующий поток талой воды. «Не видел такого, и дальше бы не видеть», — думал медведь. Точно громадное, без конца и края, море поросло таким же бескрайним лесом — с рокотом и гулом вода неслась между стволами. Куски льда стукались о шершавую кору. Вода с гулом протискивалась между деревьями, вертела мелкую щепу и целые бревна, разливалась широким потоком, прокатывалась сквозь кусты.

— Донгар, ты как плаваешь? — прокричал Хакмар, стараясь перекрыть шум разбушевавшегося паводка.

— На олене — как олень. Сам — как топор, — вздохнул Донгар.

— Это я к тому, что если вода поднимется еще чуть-чуть, нас отсюда смоет к Эрликовой матери, — пояснил Хакмар. — Ты что, решил все снега на Сивире растопить?

— Нету, однако, у Эрлика матери! От Зари Времен он существует, вместе с Нуми-Торумом мир создавал. Змеи, например, его работа, — обстоятельно сообщил Донгар. — И ничего я не решал! Сам знаешь, мы, шаманы, ничего сами не делаем, только духов просим. Я Хотал-экву просил, чтобы она снег растопила — вот она и растопила.

— По-моему, она несколько увлеклась, — критически высказался насчет Хозяйки Солнца Хакмар.

Раздался грозный гул, и новая волна выкатилась из-за стволов. Плещущая у холма вода издевательски облизала подошвы Хакмаровых торбазов.

— Эй, я ничего обидного не имел в виду! — глядя на золотистый край неба, испуганно завопил Хакмар.

— Это разве увлеклась… — снисходительно обронил Донгар. — Вон, хоть Белую старуху возьми… Как перхоть из волос своих чешет, пока пургу смертную не начешет — не успокоится! А с другой стороны — что ж ей, с перхотью ходить?

— Яичным желтком волосы мазать не пробовала? — сдавленно пробормотал Хакмар. — Говорят, помогает.

— Она не может, — очень серьезно сообщил Донгар. — Яйца — они летом. А старуха — зимой. У тебя лицо странное, Хакмар. Ты, однако, не заболел — может, съел чего не то?

— Вряд ли меня от этого тошнит. Если вспомнить, когда мы ели в последний раз, — нервно сглотнул Хакмар.

Медведь звучно цыкнул зубом и выразительно покосился — заяц немедленно шмыгнул Аякчан за спину.

— Даже не думай, — предостерегающе сказала Аякчан.

Донгар звучно шлепнул себя ладонью по лбу и кинулся к своему мешку:

— Я ж лепешек у Канды натаскал — черствых, однако, и мясо он под запором держит, но…

— Донгар, ты самый великий шаман на свете! Ну и в темноте, конечно, — вскричал Хакмар. — Даже если нас теперь затопит — плевать! Хоть будет чем плевать, — вгрызаясь в лепешку, пробубнил он.

— Если что — я возьму зайца и полечу, а вы за Хадамаху ухватитесь и поплывете. — Аякчан изо всех сил старалась изобразить невозмутимую жрицу, но нервно щиплющие лепешку пальцы выдавали ее волнение. — Медведи отлично плавают.

Медведь негромко рыкнул: хорошо ей рассуждать, она птичкой на ветке передохнуть может, а ему как? Неизвестно, далеко ли теперь талая вода тянется. Аякчан его рыка не поняла, еще и нахваливать принялась:

— Видите, он даже предусмотрительно обратно не превращается. Так и сидит — медведь медведем!

Хакмар окинул медведя задумчивым взглядом и сообщил:

— Я так думаю, обратно он не превращается по причине очередной великой потери — я имею в виду штаны!

Физиономия у Аякчан вытянулась.

— Неужели нет никакого способа превращаться, а штаны не рвать? — раздраженно спросила она.

Медведь только раздраженно рыкнул. Умная больно! Вопрос «Как превращаться и не рвать штаны?» — это, можно сказать, основной вопрос, над которым размышляли все мудрецы племени Мапа от Зари Времен до наших Дней! Наравне с вопросом — в чем смысл человеческой жизни (ответ: чтобы человека съесть — был отметен как жестокий, а также жесткий и не шибко вкусный еще на той самой Заре Времен).

— А запасных у тебя нет? — продолжала приставать Аякчан.

Морда медведя стала укоризненной: что, непонятно? Это и были запасные!

— Между прочим, мой запас Голубого огня может на что-то серьезное понадобиться, а новый взять негде! — недовольно напомнила Аякчан — свела вместе ладони… полыхнуло-пыхнуло, и она протянула медведю новые штаны. Из Огненного шелка!

— Отвернись! — прикрываясь штанами, буркнул Хадамаха.

— Было бы на что смотреть! — фыркнула Аякчан и отвернулась, гордо задрав нос.

Хадамаха обиженно засопел — вот непонятно почему, а все равно обидно!

— Если вода поднимется, на дерево полезем! — кивая на торчащую наверху холма сосну, буркнул он. — Лазают медведи гораздо лучше, чем плавают… с двумя ездоками на спине! — Он втиснулся в Аякчановы штаны и горестно засопел. Жрицы с глупых баб за свой Огненный шелк деньгу дерут, а вот только название, что одежка! В штанах из ровдуги можно хоть по снегу валяться, хоть в колючий куст задом сесть, а в спроворенной Аякчан тряпочке у Хадамахи немедленно намок весь низ до колен, а стоило прислониться к сосне, на заду тоже расплылось мокрое пятно. Мысль о колючем кустарнике внушала ужас. Счастье, что во время бегства по Великой реке Хакмар умудрился сохранить доверенные ему куртку и торбаза. За что честь ему и всяческая хвала! Хадамаха умостил свою старую куртку на сырой земле, бережно пристроил на ней себя в проклятых штанах — Эрлик, все равно холодно! Заботливо выставил торбаза на просушку и потребовал: — Рассказывай, как узнал про новый храм Рыжего огня и что тут твой папаша обретается.

— Не узнал — понял просто! — Донгар усмехнулся. — Это ты у нас узнаешь. Туда нос любопытный медвежий сунешь — одно узнаешь, сюда сунешь — другое узнаешь, сложишь в кучку, подумаешь, и все, что тебе надо, знаешь — как тогда с Советником. А я не знаю ничего, я так, понимаю…

— В смысле тебе духи рассказывают? — неуверенно переспросил Хадамаха. Не знал он, чего там Донгар понял, а он так ничего и не понял!

Донгар только головой помотал, так что куцая его косица заскакала по плечам:

— Не-е, духи рассказывают — это тоже знаешь. А я просто понял. Мы разошлись тогда, ну, как из подземелий Советника выбрались… — Донгар засмущался, точно напоминал о грустном, что никто вспоминать не хотел, или даже… неприличном. И глаза от Хадамахи отвел.

Хадамаха вдруг почувствовал, что вспоминать об их решении разойтись — да, его была идея, но решение-то общее! — ему тоже неприятно. То, что тогда казалось единственно верным, сейчас, когда они вчетвером сидят на холме (умгум, ждут у созданного Донгаром моря погоды!), стало страшной глупостью. И каждая кулева зараза помнит, что это он предложил!

— Я сразу понял, куда идти надо! Советник хотел новый храм Рыжего огня строить — значит, место рождения Рыжего огня уже нашли. Понятно же, что там теперь Буровая стоит! А кто мог ту Буровую поставить? Понятно же, кто первое место рождения нашел, тот и второе отыщет — значит, тут мой отец! Духа облака позвал — и сюда! Гляжу — и правда, вот она, Буровая! С отцом, правда, похуже… — помрачнел Донгар. — Почти не выходит оттуда, вот только к Канде пришел. Не зря я в ученики напросился.

— Я даже не подумал, что новый храм существует. И что он кому-то понадобится, кроме Советника, — насупился Хадамаха. — Не подумал — а должен был!

— Это потому, что ты не знал, однако! — утешил его Донгар. — А теперь ты шел своим путем, шел — и все узнал! И что Снежная Королева здешний храм к рукам прибрать хочет…

— Погоди, про Снежную Королеву я тебе не рассказывал — я только им успел! — Хадамаха кивнул на Хакмара с Аякчан. — Или про нее ты тоже просто понял?

— Не-е, про нее мне как раз духи рассказали. И что вы скоро заявитесь — тоже, — разулыбался Донгар.

Хадамаха невольно огляделся по сторонам. Оч-чень приятно знать, что вокруг тебя могут крутиться подосланные каким-нибудь шаманом духи, а ты о том и знать не будешь! Подглядят, подслушают — и все хозяину доложат! Надо прекращать разговаривать вообще, навсегда.

— Да ладно вам, однако… — легкомысленно отмахнулся Донгар. — Хотите, я амулеты сделаю — ни один шаманский дух к вам близко не сунется.

— Да! — дружно заорали все трое.

Гляди ты! На вид одним ударом лапы перешибешь, морда как есть дурная, а и впрямь — понимает!

— Донгар, а вот ты сказал, Хадамаха — узнает, ты — понимаешь… А я что делаю — узнаю или понимаю? — вдруг заинтересовался Хакмар.

— Ты — делаешь, однако, — сказал Донгар и, видя, что его не понимают (умгум, это ж он тут — шибко понимающий!), принялся водить руками, явно мучаясь тем, что для объяснения таких простых вещей еще нужны слова. — Ты ж мастер! Вот пока ты не придешь — нет ничего, а ты появился — и что-то появилось, чего раньше не было…

— Я — создаю? — тихо переспросил Хакмар.

Обрадованный Донгар неистово закивал.

— Ай-ой, оно самое! Я — понимаю, Хадамаха — знает, ты — создаешь, Аякчан… — он опасливо покосился на девушку и отсел подальше. — Ломает, однако… Разрушает, во!

— Кто? Я? — Аякчан аж в воздух подлетела. — Да я… Храм Голубого огня создала — забыли?

— Не в этой жизни, — отрезал Хадамаха и примирительно добавил: — В смысле, в предыдущей…

— Сколько ты всего разгромила — напомнить? — ехидно протянул Хакмар. — От Сюр-Гудского храма начиная… и боюсь, шаманской лавкой это не закончится! — он вдруг помрачнел. — Положено тебе разрушать — вот ты и разрушаешь. Мне положено создавать, а я, вместо того чтобы в мастерской сидеть, по лесам бегаю и мечом размахиваю.

— Вот я и говорю — неправильно Калтащ вас сюда притащила, — нахохлился Донгар. — Вместе мы — сила, однако! Только все равно неправильно. Общее дело делаем, каждый свое дело не делает. Общей жизнью живем — своей не живем. Так и дружба любая пропасть может, если для того, чтобы общее сделать, каждому от того, что он сам есть, отказаться надо. Не должна была трогать вас Калтащ. Сам бы я справился.

— Эй, черный! Тут, между прочим, моя земля, мое племя дичь бьет да рыбу ловит, мои родители живут! — насупился Хадамаха.

— Ну тебя б сюда перенесла, — печально согласился Донгар. — Аякчан — в ее Храм отпустила, а Хакмара — в его горы.

Аякчан и Хакмар переглянулись и тут же стали смотреть в разные стороны. Хадамаха подумал, что черный шаман на самом деле не все понимает. Ему бы с той девчонкой из обоза, про которую как-то рассказывал, встретиться — как ее, Нямка, что ли? Глядишь — стал бы понятливей.

— Мне не понравился этот шаман — Канда. Не видно в нем ни малейшего уважения к Храму! — Аякчан чопорно поджала губы. — А жрица здесь старая. Сказала бы, как сама земля, так ты ж обидишься! — кивнула она Хадамахе. — Жрица моего Храма, значит, я отвечаю, если она тут все пожжет на старости Дней!

— Понятия не имею, зачем здесь я, но думаю, мы узнаем, правда, Хадамаха? — хмыкнул Хакмар. — В общем, Калтащ знала, что делала!

Донгар вдруг презрительно скривился:

— Духи — они для себя знают, что делают, а до человека им дела нет! Человек должен сам о себе заботиться, на духов не оглядываться!

Нет, он не понимает! Хадамаха чувствовал, что закипает, как котелок на Огне, и даже мокрые штаны его не остудят! Калтащ не его шаманский дух, а Хадамахина девушка! И даже если ему тоже не нравится, чего она удумала — так это ж он! А другим на нее хвост подымать — нет такого закона! И хвоста у некоторых — тоже нет! Может, и не зря Калтащ людей боится. Донгар забыл, что это Калтащ шаманов шаманами делает? И его тоже сделала! Обнаглел, черный! Сейчас кто-то огребет собственной колотушкой в лоб. Хадамаха начал медленно подниматься.

Заяц вдруг метнулся к краю сухого пятачка, застыл, дергая ушами и насторожив мордочку, и прыгнул обратно к Аякчан, толкнув ее под коленку.

— Хадамаха! — Аякчан дернула его за руку.

— Не вмешивайся! — сквозь зубы процедил он.

— То есть как это — не вмешивайся? Пусть тонет, что ли?

Хадамаха изумленно поглядел на Аякчан — он пока не начал Донгара топить. Хотя идея неплохая…

— Вы что, не видите? Там, там! — пронзительно закричала девушка.

Хадамаха обернулся.

Свиток 18,

о героическом спасении утопающих

Среди обломков, которые волок за собой разбушевавшийся паводок, плыло деревце. Жалостно торчали кверху вывернутые из земли корни, покачивались на волнах ветки с темными после долгой зимовки иголками. Среди пушистых ветвей был привязан ребенок.

Малыш Дней пяти — ручки и ножки схвачены толстыми кожаными ремнями и безжалостно притянуты к ветвям так, чтобы причинить боль. Парка, когда-то хорошенькая, пушистая, любовно расшитая узорами, теперь свисала длинными лохмами — точно кто-то полосовал ее ножом. В разрывах видна покрытая запекшимися царапинами грудь и запавший живот. Голова запрокинулась назад, едва не касаясь затылком воды. Густые ветви зацепились за торчащие из воды верхушки кустов — сосна закачалась, как лодка на речном перекате. Ледяная волна прокатилась сквозь ветви, накрыв малыша с головой. Растянутое меж ветвей тельце затрепетало в путах, тощая грудь судорожно вздохнула, и глубоко провалился живот.

Аякчан пронеслась над водой, перевернулась, сверкнула искра — ремень лопнул. Аякчан подхватила малыша под затылок и спинку и рванула вверх. На лице ее вдруг вспыхнуло изумление. Потом оно покраснело от натуги, как у человека, пытающегося удержать непомерную для него тяжесть. Хадамаха понял, кто этот малыш, сбросил с плеч парку и рванул к воде. «Одно преимущество у шелковых штанов — они даже не трещат, когда рвутся!» — успел подумать он.

— Он… я его не удержу! — успела крикнуть Аякчан, прежде чем малыш вывалился у нее из рук и камнем полетел вниз. Аякчан спикировала следом, но пацаненок уже пошел ко дну. От удара тела об воду взлетели брызги с такой силой, точно мальчишка был камнем, что изредка швыряют с небес заскучавшие верхние духи.

Черный медведь нырнул. Под водой было темно. Вернувшееся из-за гор Сумэру солнце озарило лес мутновато-серым, неуверенным светом, пройти сквозь толщу воды у него не хватало сил. Взбесившийся паводок волок за собой размытую землю, старую хвою, чешуйки сосновой коры и еще Эрлик знает что. Весь этот мусор болтался в воде густой плотной взвесью. Медведь заметался под водой туда-сюда, шаря лапами и надеясь подцепить идущее ко дну тяжелое тельце, но течение волокло его прочь, и он уже не был уверен, что ищет именно там, где надо. Медведь ударил лапами по воде, вынырнул, отчаянно огляделся — мальчишка и не думал всплывать!

— Хадамаха, где он? Нашел? — завопила сверху Аякчан, медведь нырнул снова.

Гребок, гребок, еще… Сильные лапы гнали его вниз. Бац! Удар в нос едва не вышиб воздух из легких — медведь понял, что с разгону врезался в землю. Его окружала сплошная тьма, черная, как кровь подземных авахи, и искать в этом мраке было совершенно безнадежной затеей…

Над головой вспыхнули звезды. Сотни синих Огоньков сверкали на поверхности воды, гасли и тут же вспыхивали вновь. Тонкие лучи пронзили подводную тьму, и он различил у самого дна темное пятно, рванул туда, ухватил пастью, точно большую рыбину — ух, и впрямь тяжеленный! С силой оттолкнувшись от дна, ринулся вверх. Голова медведя вынырнула на поверхность. Клубок Голубого пламени вонзился в воду прямо у него перед носом — медведь и сам не понял, как ему удалось сдержаться и не стиснуть клыки с перепугу! И даже рыкнуть на девушку нельзя, пасть мальчишкой занята! Аякчан заорала сама:

— Ты его нашел! — Она снова спикировала к нему, мокрые голубые патлы хлестнули по морде — тряпку с волос Аякчан давно потеряла. Медведь зарычал — она что, издевается? Девушка отпрянула, медведь поплыл к холму. Хакмар и Донгар уже стояли по шею в воде, готовые перехватить его ношу. Встревоженный заяц метался на верхушке холма.

— Каменный он, что ли? — изумленно пропыхтел Хакмар, выволакивая мальчишку на вершину. Пятки Аякчан ударили в землю, и тут же Голубой огонь заплясал на куче мокрых веток, покорно гоня тепло к мальчишке.

— Животом на колени ко мне кладите! — скомандовал Донгар и со всей силы врезал малышу кулаком между лопатками. Мальчишка изогнулся, как рыбка, и судорожно закашлялся, толчками изрыгая из себя воду. — Вот так хорошо, совсем хорошо! — бормотал Донгар, разминая мальчишке спину и бока. — Мазь в берестяном туеске из моего мешка дай, — бросил он Аякчан. — Его растереть надо. И закутать в теплое.

Хакмар кинулся греть над Огнем свой кожух. Малыш прекратил биться на руках у шамана и медленно поднял голову. Отблески Огня плясали на измученном личике, мокрые волосы свисали на лоб, а взгляд плыл, не в состоянии остановиться на чем-то одном. Наконец бессмысленно шарящие глаза замерли — на обеспокоенной заячьей мордочке, тычущейся чуть не в нос мальчишке. Взгляд малыша прояснился — маленькие губы дрогнули, точно вот-вот на них появится улыбка. Вторая морда, тоже обеспокоенная, но очень большая и мокрая, появилась в поле зрения мальчишки. Малыш некоторое время бессмысленно глядел на здоровенный черный нос медведя… затем страшно закричал и кубарем скатился с колен шамана. Ноги его не держали, он упал, вскочил снова и, оскальзываясь, кинулся к кромке островка с явным намерением броситься в воду!

— Держи его! — заорал Донгар.

— Куда тебя несет? — Хакмар растопырил руки, пытаясь сгрести мальчишку в охапку. Малыш с разбега врезался головой Хакмару в живот. Рот кузнеца открылся в безмолвном крике, глаза выпучились, и он завалился на спину. Малыш прыгнул — не так, как прыгают дети. Он растянулся в прыжке, перемахивая через упавшего Хакмара, приземлился на четвереньки, одним махом достиг воды. Налетевший сбоку медведь ударил его грудью, заставляя ребенка покатиться кубарем. Прежде чем малыш вскочил, медведь был уже рядом, обдавая горячим дыханием из пасти. Малыш снова закричал.

— Хадамаха, меняйся! Он тебя боится! — крикнул Донгар.

Медведь исчез. Появление на его месте полуголого парня в болтающихся вокруг пояса жалких тряпках малыша не успокоило. Наоборот, тот издал длинный вибрирующий вопль и… ударил Хадамаху по груди маленькой слабой ручонкой. Кровь брызнула во все стороны. На груди Хадамахи наливались алым длинные глубокие разрезы. Мальчишка метко брыкнулся… навалившийся ему на ноги Хакмар снова захрипел, хватаясь за живот.

— Не помните малыша, полудурки здоровенные! — вопила прыгающая вокруг Аякчан.

— Как бы он нас не помял! — прохрипел Хакмар. — Кто он такой?

— Амба, не видно, что ли! — рявкнул Хадамаха. — Тигр! Тихо, ты, котенок драный! Тигры купаться любят, но ты уже один раз плавал, — наваливаясь сверху, чтобы мальчишка и шевельнуться не мог, прорычал Хадамаха. — Не смей об меня когти точить, я тебе не дерево!

— Не надо! Дяденька, пожалуйста, не трогайте меня, не-е-ет! Ма-а-м-а! Ма-а-амочка! Помоги! — малыш бился в руках у Хадамахи и кричал. Отчаянно, безнадежно, как кричат, понимая, что все, конец, но так и не понимая — за что? Ты же ничего плохого не сделал, ты веселый, живой, у тебя есть мама, которая тебя любит, и ты самый дорогой и родной ее мальчик… Но ее здесь нет, она не успеет, а тому страшному, безжалостному, что схватило тебя, нравится, что ты маленький, и беспомощный, и тебе страшно, и ты кричишь, и плачешь, и пытаешься уговорить не делать это с тобой — ведь за что же, за что? А в ответ только смех, глумливый гогот, и боль, и ужас… Мамочка! Мама!

— Перестань! — так же отчаянно закричал Хадамаха, чувствуя, как внутри у него все корчится, откликаясь на ужас малыша. — Мы тебе ничего не сделаем, к маме отведем, перестань, успокойся, все будет хорошо. Кто это сделал с тобой? Кто тебя обижал?

— Ты! — брызгая слюной, выпалил ему в ответ малыш. — Я вам ничего не сделал… Я ни в чем не виноват… Пусти, пусти! Мама! — Его снова выгнуло дугой и… руки-ноги малыша бессильно обвисли, голова запрокинулась, он только прошептал: — Братья Биату! — и обмяк, потеряв сознание.

Свиток 19,

в котором Хадамаха наконец-то возвращается домой

Маленький мата, канга-канга,

Маленький мата-богатырь!

Крепко ты спишь, канга-канга…

Тихонько напевала Аякчан, и ее рука поглаживала влажные вихры малыша.

— Его душа вернулась на место — с ним все хорошо будет! — прошептал Донгар, тихо и монотонно постукивая кончиками пальцев по туго натянутой коже бубна. Завернутый в кожух малыш лежал на коленях у Аякчан. Его удалось покормить размятой в кипятке лепешкой. Глотал он жадно, захлебываясь и обжигаясь, и ел бы и ел еще, если б Донгар мягко не отобрал кружку с кипятком. Малыш протестующе пискнул, но через мгновение уже спал, постанывая сквозь сон. Засунутый ему за пазуху — для тепла — заяц тихонько сопел, похоже ничуть не боясь исходящего от малыша отчетливого тигриного запаха.

Возились с малышом трое. Хадамаха в болтающихся на заднице обрывках очередных штанов стоял у воды и глядел на паводок. Даже ни разу не обернулся.

Уходи, горе-беда, канга-канга,

Провались сквозь семислойную землю, канга-канга,

Провались сквозь девятислойную землю, канга-канга,

Этот малыш долго будет жить и состарится… —

тянула почти неслышную колыбельную Аякчан.

— Малой сильно боится, однако. — Донгар подошел к Хадамахе. — Мало говорит. А что говорит — странно говорит. Кто такие братья Биату?

— Вода спадает, — невпопад откликнулся Хадамаха. — Еще немножко — и пойдем.

— Куда? — негромко спросил Хакмар.

— Куда и шли — ко мне в стойбище, — отрезал Хадамаха. — Я должен увидеть своих.

— Мальчик хочет к мамочке? — Аякчан говорила шепотом, чтобы не разбудить тигренка, но оттого ее слова звучали не менее злобно. — Ты — к мамочке, Донгар — к папочке. Хакмар, ты тоже побежишь навещать… семейство? — глаза Аякчан опасно блеснули.

— В моем семействе меня не ждут, — холодно обронил Хакмар.

Холодность — не совсем то, что может смутить истинную албасы.

— К маме надо доставить ребенка, — прошипела Аякчан, поглаживая тигренка по волосам. Высыхая, они приобретали совершенно невиданный цвет — белый, как свежевыпавший снег. Одного цвета волос достаточно, чтобы Хадамаха понял, кто этот малыш-тигренок. Великое дело — догадаться, кем может быть, наверное, единственный блондин на всю Сивир-землю! Он даже смутно догадывался, кем могут быть братья Биату — и от этих догадок его мутило, как от тухлого.

— Это он маленький, ему мама нужна! — продолжала выступать Аякчан. — Он такое пережил. А вы взрослые парни, четырнадцать Дней, как-нибудь и без мамы перетопчетесь!

Куда она лезет? Ничего не понимает, а лезет!

— Мы. Пойдем. К моему. Племени, — четко и раздельно проговорил Хадамаха. — Очень быстро пойдем!

«Пока не стало поздно», — мысленно добавил он. Желание мчаться вперед со всех лап было таким сильным, что он с трудом удерживал себя от прыжка в воду. Ему надо добраться до стойбища, а не потонуть в дороге!

Здорово иметь самую сильную жрицу Сивира в союзницах. Одно плохо — она совершенно не понимает, когда надо замолчать.

— День-другой пройдет, сам женишься, детей заведешь, а ты все — мама-папа… Взрослей, Хадамаха! — презрительно бросила Аякчан.

Ну все — она нарвалась! Хадамаха спокойно и сознательно позволил своей ярости выбраться наружу. Иначе эта ярость просто разорвала бы его на части. Кидаться на Аякчан он не стал. Он просто усмехнулся, открывая клыки, как усмехался недавно шаману Канде. И процедил:

— Я, может, и заведу, а вот ты — навряд ли… Жрицам, кажется, не положено? Так что не корчь из себя мамочку!

За спиной Аякчан начал подниматься Хакмар. Тихо скрежетнули ножны, и напитанный Рыжим огнем клинок подмигнул танцующему рядом с Аякчан Голубому костру. Аякчан остановила парня коротким, властным взмахом руки. И поглядела на Хадамаху снизу вверх — ее глаза были налиты грозной сапфировой синевой, так что ни зрачка, ни белка не различишь.

— Я знала, что выбираю, когда выбирала Пламя. Знала, что у жриц не бывает мужей и детей. Просто потому, что… Пламя детям не игрушка! Какие дети, когда Огонь? — печальный голос Аякчан начал наполняться грозой. — Но мы хотя бы не развешиваем детишек на деревьях, чтобы они умерли от голода и боли!

«А вот сейчас я на нее кинусь!» — отчетливо понял Хадамаха.

— Ай-ой, как вы здорово ссориться научились! Как только досюда живые дошли, друг друга не перебили? — сказал вдруг Донгар, и голос его был как кинутая за шиворот льдинка. Да что там — целый айсберг. — Хакмар, а ты чего молчишь, или ты сразу рубить будешь? — и гулко стукнул пальцами в бубен.

Уже шагнувший к Хадамахе кузнец остановился и поглядел на свой меч — точно сам не понимал, как тот оказался у него в руке. Хадамаха шагнул Хакмару навстречу и тоже замер. Медведь внутри него бесновался — ему хотелось вспарывать когтями шкуру, рвать противника в куски. Но Хадамаха, как всегда, прихватил его за шкирку. И зачем он обидел Аякчан? Разозлила она его, и что? Он что, только узнал, какая она… хм… жрица? Аякчан угрюмо молчала.

— Давно у вас, однако, так: кричите, визжите, слова злые друг другу говорите, мечами машете? — сочувственным тоном поинтересовался Донгар.

— Ты нам еще прилечь и глаза закрыть предложи! — засовывая меч в ножны, пробурчал Хакмар. — Мы к тебе не лечиться пришли, шаман Эрликов!

— Как с тайных путей земли выскочили… нет, как в селение пришли, так и началось! — неожиданно даже для самого себя сказал Хадамаха. И удивился — как он раньше не заметил? Аякчан и Хакмар всегда друг друга подкусывали, точно медвежата возле мамки, но такого, как нынче, между ними раньше не водилось. — Аякчан с Хакмаром вовсе в истерике — один мечом машет, вторая Огнем грозится, — наябедничал он. А что, Донгар — шаман, такие вещи ему по должности знать положено!

— А сам-то! — дружно завопили Аякчан и Хакмар. — Яришься, будто тебя пчела под хвостом укусила.

— В селение ломился, чуть нас не порвал. Приказчика съесть прям мечтал, шамана Канду покусать хотел, про стражников я уж не говорю — и не отпирайся, я все-е видела! — обличила Аякчан.

— Ладно бы съел — от злости чуть все свое имущество им не подарил! — подхватил Хакмар. — Совсем у тебя, Хадамаха, юрта откочевала!

— Чего я-то, я ничего, — забормотал Хадамаха и даже нервно задышал от неловкости. И правда, было… — Это вокруг вас вечно все горит! То Голубым огнем, то Рыжим. Хакмара вытаскивали — горело, в селение пришли — горит, даже здесь, в лесу, — опять горит! Только успевай заливать!

— Здесь-то я ничего не поджигала! В смысле поджигали, но не я! — напомнила Аякчан.

— Опять ссоритесь, однако, — задумчиво заключил Донгар.

Хадамаха с Хакмаром дружно помотали головами.

— Я просто напомнила, что никогда ничего плохого не делаю. Разве это повод для ссоры? — высказалась Аякчан.

Чтобы жрица не оставила за собой последнего слова, так Хадамаха б решил, что во время паводка настоящая Аякчан утонула, а вместо нее злой дух всплыл в ее облике! Вежливый, уважительный, молчаливый…

— Просто жизнь пошла какая-то… взрывоопасная, — все-таки слегка смутившись под взглядами парней, пробормотала Аякчан.

Четверка переглянулась, и Хадамаха невольно покивал. Очень уж слова Аякчан к предупреждениям Калтащ подходили и ко всей окрестной обстановке. Взгляд Донгара стал еще задумчивей — Хадамахе сразу захотелось, чтобы черный шаман уж до чего-то додумался. Глаза Донгара превратились в два темных непроницаемых гладких камешка, а в глубине зрачков, точно в окошках в Нижний мир, вскипела Алая бездна. И погасла. Донгар встал и буднично отряхнул штаны.

— Чую я, прав Хадамаха. Надо идти в его стойбище. Быстро-быстро надо.

И никто не возразил. Даже вода начала стремительно спадать. Только Хакмар потихоньку подобрался к Хадамахе и прошептал, косясь на нянчащую малыша Аякчан:

— Не хочу тебя обидеть… Но ты уверен, что твое племя, оно на самом деле не… Ну, это не они… — он снова покосился на спящего тигренка. — Что нести мальчика туда — безопасно? — наследник клана закруглил мысль с положенным ему изяществом.

— Я уверен, — твердо сказал Хадамаха. — Я совершенно уверен!

В ком же еще ему быть уверенным, если не в брате… отце… маме? Потому что если нет… Ему останется только убить вселившихся в тела его близких злобных духов… и умереть самому.

— Тогда придется тебе потратить еще немножко Огнезапаса и сделать ему еще одни штаны, — кивнул Аякчан Хакмар. — Мы идем в племя, где все сплошь превращаются в медведей — вряд ли там найдутся лишние.

И они пошли. По колено в воде, осторожно нащупывая землю подошвами. На руках у Аякчан снова сидел заяц. Тигренка волок Хадамаха. Тащил и мысленно просил кого угодно — хоть Дусе, Хозяина тайги в облике тигра, хоть Дуэнте, Хозяина-медведя, хоть самого Эрлика, чтобы тигренок не проснулся. Донгар время от времени косился на малыша темным, как солнце Нижнего мира, взглядом, и тот продолжал спать, доверчиво обнимая Хадамаху за шею. Они шли, то увязая в мокрой раскисшей земле, то обходя завалы из веток и целых деревьев. Шли следом за Хадамахой, повинуясь неопределенному, но властному чувству, гонящему его через тайгу, зовущему — сюда! Иди к нам, спеши, Хадамаха, спеши!

Но первым стойбище Мапа нашел Хакмар.

— Пришли! — сдавленно сказал он.

— Откуда знаешь? — раздраженно спросила вымотанная дорогой Аякчан.

Хакмар молча отступил в сторону — и все увидели. Между деревьями были натянуты веревки — и на них сушились штаны. Штаны из оленьей шкуры, штаны из рыбьей кожи, штаны из ровдуги. Маленьких размеров штаны, средних и больших… И все до единой пары были когда-то разорваны по швам и снова аккуратно и заботливо заштопаны. Судя по разноцветным ниткам — много, много раз.

Хакмар сложился пополам и захохотал.

Свиток 20,

о братьях Биату, великих борцах за медвежьи права

Тихо… — прошептал Хадамаха.

— Я стараюсь, — раздраженно буркнул в ответ Хакмар. «Хлюп!» — влажная земля нахально зачавкала у него под ногами.

— Я не о том, — мотнул головой Хадамаха. — Здесь слишком тихо.

Вызванный Донгаром паводок сюда добрался только тонкими ручейками, разбежавшимися между крышами полуземлянок. Да еще потоком воды с деревьев. Сверху льет, а вывешенные на просушку штаны никто прибрать не торопится. Талый ручеек просочился под закрывающую вход в полуземлянку заслонку из древесной коры. Не выскакивает никто, торопясь отвести воду прочь от жилья. Четверо пришлых у окраины стойбища топчутся — и тоже никому не интересно. Собак, как в других стойбищах, у Мапа нет, но неужто ж родовичи сами не чуют — Хадамаха вернулся, люди с ним?

— Ушли все? — неуверенно предположила Аякчан.

— Умгум, постиранные штаны оставили, зато стариков и младенцев с собой взяли.

Ну и куда же родовичи в таком виде направились? Ветер переменился, донося издалека знакомые запахи. Тревожные запахи!

— Туда! — скомандовал Хадамаха. — И тихо — совсем-совсем! — он одарил Хакмара суровым взглядом.

— Он тихо будет, — беря Хакмара за руку, заверил Донгар. Аякчан на всякий случай подлетела в воздух, чтобы не цепляться за ветки.

До прихода Донгара спорить бы начали, Хакмар заявил, что он горный мастер и таежного охотника из себя изображать не обязан, Аякчан тоже нашла к чему придраться… Люди любят, когда другой не прав, рядом с неправыми да дурными они себя и умными, и сильными чувствуют. А за чужую правоту этого самого чужого почему-то сильно прибить хочется. И родные Мапа в таковом правиле вовсе не исключение.

— Оставь как есть, — бросил он Аякчан, завидев, как она пытается спрятать голубые волосы под облезлый ворот кожуха. Знакомые запахи становились все сильнее и сильнее — и родная, как здешние места, багровая ярость поднималась все выше и выше… на удивленный взгляд Аякчан он рыкнул. — Ты права была — нельзя всю жизнь прятаться!

Если в свое стойбище он не может без страха привести друзей — кем бы они ни были! — значит… пора наводить порядок. Да и толку Аякчан прятать — все равно сородичи запах Огня унюхают. Легко и бесшумно, как обирал малинники за спиной человеческих охотников, Хадамаха скользил между полуземлянками стойбища. Уже не только ему, но и остальным стали слышны голоса.

— Грязное предательство интересов всего медвежьего народа! — гулко, точно в бубен колотил, выкрикивал яростный молодой голос.

Хадамаха, не глядя, сунул спящего тигренка назад — малыша подхватили. Хадамаха опустился на четвереньки и, прижимаясь к торчащей из земли, как мокрый гриб, крыше полуземлянки, аккуратно выглянул.

Они все были здесь — дядья и тетки, двоюродные бабки и четвероюродные деды. И мужья старших сестриц. И сами сестрицы да племянники с племянницами — двоюродные, троюродные и прочие, удивительно повзрослевшие за минувший День. И малышня, видать, только народившаяся за прошедшую Ночь. Родовичи собрались на утоптанной площадке рядом с белым чумом стойбищного шамана. Только вот хозяевами на своей площади, у своих землянок не казались. По-хозяйски здесь чувствовали себя другие. Парень, худой и длинный, как Донгар, без привычного для Мапа широкого разворота плеч, зато вооруженный длинным охотничьим копьем, прохаживался мимо толпы мрачных родовичей. Тяжесть копья заставляла его пошатываться, зато на лице застыло выражение полного восторга. Копейщики постарше маячили позади родовичей. Одеты караульщики были одинаково, в ладно подогнанные охотничьи куртки-курума — кусочки оленьего меха подобраны коричнево-серой россыпью, владелец куртки буквально растворялся на фоне деревьев. На подошвах унтов с щегольски задранными носками Хадамаха приметил шипы, с которыми хоть по льду, хоть по мокрой земле — везде пройдешь. На непривычного кроя — блином — шапках красовались медные амулеты в виде медвежьей головы. Рядом с этими ладными красавцами стойбищные мужики, выскочившие из землянок кто в чем — кто в исподних рубахах, а кто и вовсе без них, выглядели жалкими, ничтожными оборванцами. Презрительно кривясь, караульщик с копьем остановился рядом с Хадамахиным двоюродным дядькой Нануком, поглядел на его ноги — одну обутую, вторую босую — и хмыкнул:

— Спал — лапу сосал, сам не заметил, как унты зажевал?

Лицо здоровяка Нанука налилось густой темной кровью, пудовые кулаки сжались и… он отвел взгляд от насмешливых глаз караульщика и украдкой поглядел вверх.

Вжимаясь в крышу землянки, Хадамаха поднял голову. Умгум, теперь ясно, почему гордому караульщику с копьем никто из родовичей не навернул медвежьей лапой по темечку, вышибая гордость и вколачивая на ее место хоть немного ума. Еще троица таких же радостно-выжидающих парней в коричнево-серых куртках расселась по веткам деревьев, крепко сжимая натянутые луки. Стрела-то, она быстрее лапы, а вдруг в кого из мелких попадут — ведь лезут же, ой, как лезут! Хадамаха чуть не взревел с перепугу, когда черно-розовый клубок выкатился под ноги караульщику и распался на пару лохматых медвежат и человеческого вида девчушку! Три пары одинаково круглых, темных, любопытных глазенок уставились на караульщика снизу вверх.

— Какой ты класивый в этой шапоцке… — пролепетала девчушка и от полноты чувств добавила: — Плям как оленья костоцка с мозгом! Вку-усная! Я люблю оленью костоцку, — заверила караульщика она, демонстрируя крепкие медвежьи зубки.

Довольная улыбка точно примерзла к лицу караульщика. Его глаза вспыхнули знакомой багровой яростью.

— Ах ты ж, вражья пособница мелкая! — замахиваясь древком копья, заорал он. — Я тебе сейчас дам косточку!

На лице девочки отразилось радостное ожидание… Встрепанная женщина с воплем кинулась вперед, пытаясь выхватить девчонку из-под удара… Взревел мужик рядом с ней… Скрипнула тетива лука…

На плечо разъяренному караульщику легла ладонь.

— Оставь, брат, — проникновенно сказал еще один молодой парень в такой же куртке и шапке блином — только амулет медвежьей головы у него был из потемневшего серебра. — Не для того мы сюда пришли, чтобы неразумных детишек наказывать!

— Да, старший брат! — вытягиваясь, как перед воеводой, прошептал караульщик, с обожанием глядя на предводителя.

«Не шибко-то он и старший!» — прикинул Хадамаха.

— Мы пришли покарать предателя! — выкрикнул старший брат.

Хадамаха высунулся из-под прикрытия полуземлянки. И едва успевшие расслабиться мышцы напружинились снова. К старому Торумову столбу был привязан медведь. Крупный, хоть и отощавший после Ночи, во всклокоченной шерсти застрял лесной мусор. Медведь был накрепко скручен толстой охотничьей сетью — сеть поднималась и опускалась на его боках, видно было, как медведь тяжело, с хрипом дышит. Шею ему захлестывала затяжная петля — другой конец веревки обмотали вокруг Торумова столба, так что при малейшем движении петля стягивала горло. А рядом…

— Мама… — растерянно прошептал Хадамаха. Сидящая на земле женщина с растрепанными волосами, одеревеневшим лицом и стылыми от ужаса глазами лишь отдаленно напоминала его решительную, уверенную в себе мать. Отец, топчущийся у нее за спиной, попытался ответить грозному старшему брату, но еще один караульщик упер кончик копья отцу в спину, и тот смолк, будто подавился.

— Мы все здесь — медведи, — обводя родовичей взглядом ясных серых глаз, проникновенно начал старший брат. — Все — родичи. Все хотим ловить рыбу в стремнине, радоваться жизни в малиннике, лазать в дупло за медом… — с каждым словом глаза его затуманивались, точно юный старший брат погружался в мечты. — Но разве нам дают это делать? — голос его взвился, как приливная волна, и рассыпался гневными брызгами. — Коварный враг пришел в наши охотничьи угодья! Трусливый, жадный Амба прокрался в нашу землю, чтобы оскорблять наших старцев! Похищать наших девушек! Ловить нашу дичь! Чтобы наши дети плакали от голода, пока проклятые тигры набивают животы нашей малиной и медом!

— Картина ужасов: тигры жрут малину с медом, — неслышно выдохнул Хакмар за спиной у Хадамахи.

На краткий миг пылкий старший брат и сам замер с открытым ртом — видно, засек в своей речи какое-то несоответствие… и решил не напрягаться.

— Вокруг нас — враги! — завопил он так, что перепуганные родовичи шарахнулись. — Они не хотят, чтобы мы, Мапа, вершили наше святое, дарованное самим духом Дуэнте право — править лесом!

— Медвежья власть! Медвежья власть! — дружно проорала вся семерка его братьев. Даже лучники на ветках от энтузиазма подпрыгивали. Хадамаха испугался, что у них стрелы с натянутой тетивы сорвутся в толпу!

«Что несет этот полудурок?» — подумал Хадамаха, даже не со злостью, а с тягостной досадой, как бывает, когда приходится слушать полного чурбака, а объяснить ему, что он — чурбак, все равно не вый дет. Не по уму ему твои объяснения. А еще лесом править хочет. Белкам приказы раздавать, зайцев в шеренги строить. Он невольно покосился на зайца Аякчан. А ведь слушают его. Мапа, разумные медведи, не одуревшие от жажды власти люди какие-нибудь, а слушают! И не объяснишь им, что ничем они на самом деле править не будут, да и одному племени править целым лесом — нет такого закона! Только не станут они сейчас слушать про закон. Хотя… почему не станут? Смотря как сказать. Только б знать точно, действительно этих… «хозяев леса» всего семеро или в окрестных кустах сидят еще героические борцы за медвежье счастье — рыл так с десяток.

— Я облечу стойбище, сверху погляжу, — едва слышно шепнула ему в ухо Аякчан, и воздух чуть колыхнулся у него за спиной.

«Похоже, мы стали понимать мысли друг друга», — без особого удивления подумал Хадамаха — не до удивления ему было.

— Когда мы, не щадя сил и жизни, защищаем наши земли от посягательств коварного врага, находятся медведи, которые ведут себя, — старший брат скривился, — по-человечески!

— У-у-у! — взвыли его «младшие братья».

Связанный медведь задергался в путах, но петля затянулась вокруг его шеи, не давая и рыкнуть.

— Предатель в медвежьей шкуре вступил в сговор с врагом!

— У-у-у!

— Он показал проклятому Амбе тайные тропы, чтобы тот мог бежать с добычей!

— У-у-у!

— Он встал на нашем пути, когда мы хотели настигнуть негодного тигра, нарушившего границы наших земель!

Завывания перешли в рев. Хадамаха увидел, что речь старшего брата действует и даже родовичи начинают поглядывать на связанного медведя… неодобрительно.

— Но не бойтесь, друзья и родичи! — старший брат опустил руки вовсе не медвежьим жестом, а точно лебедь, осеняющий крылами. — У предателя ничего не вышло! Он здесь, связанный, перед вами, в ожидании справедливого суда! Радуйтесь, племя Мапа! Великий Белый тигр! Сын Золотой тигрицы! Опора и надежда наших врагов Амба… — он сделал долгую паузу и наконец выдохнул: — Пал от наших рук! Да здравствуют Мапа! Медвежья власть!

— Вла-асть! — откликнулись соратники.

И вдруг из толпы родовичей тонкий мальчишеский голосок завопил:

— Да здравствуют братья Биату!

«Ну кто б это еще мог быть», — грустно вздохнул Хадамаха.

Папаша мальчишки замахнулся — отвесить подзатыльник, — но призадумался. Широкая, как лопата, ладонь неуверенно повисла в воздухе.

— Вокруг стойбища — никого, — приземляясь за спиной у Хадамахи, шепнула Аякчан.

Медвежонок Дней десяти выкатился прямо под ноги вдохновенному старшему брату и, кривя плохо приспособленную для человеческих слов пасть, рыкнул:

— Меня к себе возьмешь?

— Медведей от злых врагов защищать научишь? — требовательно крикнули из толпы. — Тигров бить?

Старший брат Биату благостно вздохнул, возложил узкую ладонь на лоб медвежонка и возвел очи к Рассветным небесам, готовясь разразиться новой, вдохновенной духами речью.

— Еще как научит! — взбираясь на крытую корой крышу землянки, совсем не вдохновенно, а очень даже буднично объявил Хадамаха. — Как всемером пятидневного малыша бить. — И Хадамаха выпрямился, возвышаясь над стойбищем во весь свой немалый рост. Он не оглядывался, но чувствовал, как дрогнула кора крыши — за спину ему скользнул шаман и замер там молчаливой тенью. Родовичи тихо охнули. Новый толчок крыши, и новый «ох» — это рядом с шаманом встала жрица. И никакая грязь не могла скрыть пылающей голубизны ее волос (Хадамаха только надеялся, что зайца она успела ссадить — не солидно с зайцем-то!). Наконец новый толчок — и родовичи захлебнулись вздохом! И дело не в том, что на крышу вспрыгнул кузнец. И не в мече южной стали у него на поясе — кто из Мапа в стали разбирается! А в том, что, обняв Хакмара за шею и разметав белую как снег шевелюру у него по плечу, на руках у кузнеца доверчиво спал малыш-Амба. И казался особенно маленьким на фоне широченных плеч кузнеца.

— Хада… Хадама… — пытаясь приподняться с земли, прохрипела мама. — Бег… Беги…

— Привет, мам! — Хадамахе хотелось броситься к ней, поднять, потереться головой о плечо, рычать тихонько, пока не уйдет ужас из ее глаз… — Не сиди на земле, — изо всех медвежьих сил сохраняя спокойствие, сказал он. — Меня учила не сидеть, не мочить штаны, а сама сидишь! Отец, что ты встал — подними ее! — властно бросил он и отвернулся от родных, точно их и не было.

Свиток 21,

в котором правда бьет в голову каменным мячом

Городская стража Сивира, уважаемые! — Хадамаха приветственно взмахнул рукой, будто впервые знакомясь с недоуменно таращащимися на него сородичами. — И что тут у нас? — И Хадамаха спрыгнул с крыши, оказавшись рядом с ошалело пялящимся на него старшим братом Биату. — Хулиганское нападение с нанесением особо тяжких телесных повреждений. Будем оформлять… — И роковой предопределенностью веяло от его печального вздоха. С казенной, чисто стражницкой укоризной Хадамаха покачал головой. — Что ж вы — всемером на одного, да еще мелкого такого? Родителей сразу предупреждаю — мальчонка чуть жив, так что пойдут ваши великодневные пни по хулиганке как миленькие! Раньше воспитывать надо было!

— Хадамаха! — раздался удивленный возглас из толпы. — То ж Хадамаха вернулся, родичи! Стражником заделался, а, Хадамаха?

— Чем еще заняться в большом городе простому таежному парню? — усмехнулся Хадамаха. — Порядок кто-то должен охранять. Вон, меня всего День не было, а тут такой непорядок!

— Ты кто такой? Ты как посмел явиться сюда с вот этим… — начал очнувшийся от ступора старший брат Биату, грозно тыча пальцем в спящего тигренка.

— С потерпевшим, что ли? — удивился Хадамаха. — А опознавать вас кто будет? У меня все по правилам: задержание, оформление, опознание, показания… Тут, гляжу, еще и попытка ликвидировать свидетеля намечается. — Хадамаха кивнул на связанного сетью медведя. — Не, парни, одной хулиганкой не отделаетесь! Так, присесть бы мне на что… — он огляделся. — Помнится, я перед отъездом тут свой детский еще каменный мяч заначил… О, так вот же он! — пинком ноги Хадамаха выкатил из-под стены ближайшей землянки гладко обтесанный каменный шар — чуток поменьше того, каким он играл на медной площадке ледяного города. — Приятно, когда хоть что-то не меняется, — обстоятельно усаживаясь, объявил он и вытащил из мешка берестяной свиток и железную самописку.

— Взять его! — раздуваясь, как жаба на болоте, заорал старший Биату.

— То ж Хадамаха, — опасливо напомнил топчущийся позади родовичей крепыш с копьем. — Который в город уехал в каменный мяч играть.

— Вы теперь — братья Биату! — завопил «старший». — Сила! Медвежья власть!

— А он чего — больше не Хадамаха? — озадачился копейщик.

— Я тебя тоже признал, братец Хап-Хара, — покивал копейщику Хадамаха. — Тебе, между прочим, мяч оставлял. — Он похлопал по каменному мячу под попой. — Чего игру забросил? Или ты теперь копьем увлекся?

Копейщик неловко сунул копье кому-то из родовичей, точно сам не понимал, что оно делает у него в руках, и принялся протискиваться сквозь толпу к Хадамахе.

— Ты как уехал, я поиграл маленько… — переминаясь с ноги на ногу, прогудел он. — Даже меньших учить начал…

— Ну-ну, рассказывай, как дошел до жизни такой, — царапая самопиской по бересте, равнодушно подбодрил его Хадамаха.

— А дед говорит — хватит ерундой заниматься, не медвежонок уже, в игры играть…

— Дедуля Отсу! — развел руками Хадамаха. — Кто б еще дал молодежи такой полезный и, не побоюсь слова, мудрый совет! Ну и как теперь, нравится, чем внучок занялся?

Дед, морщинистый и седой, но все еще кряжистый, принялся перетаптываться в той же манере, что и внучок, и наконец неуверенно протянул:

— Так это… Он теперича вроде как нас, Мапа, защищает… От этих… От посягательств!

— Вот этот, что ли, посягательство, который у кузнеца на руках спит? — Хадамаха указал самопиской на тигренка. — А ты, выходит, тот самый старец, которого коварный Амба оскорбил? — усмехнулся Хадамаха. — Хвостом, что ли, дедушку дразнил? Потому как, ежели кто запамятовал, Великий Белый тигр у Золотой тигрицы всего пять Дней назад народился, а потому с девушками по малодневству еще вовсе ничего делать не мог.

Девчонки Мапа дружно хихикнули. Родовичи начали переглядываться, точно впервые задумавшись — а какой вред мог принести на землях Мапа маленький тигренок?

— Тебя, Хадамаха, в городе вовсе отучили со старшими уважительно разговаривать, — проворчал дед Отсу, стараясь не встречаться с Хадамахой взглядом.

— Стражники, дедуля, старшинство не по Дням, а по званию считают, — серьезно ответил Хадамаха. — А старше меня тут по званию, вон, разве что госпожа жрица… — И, не удержавшись, невинным тоном добавил: —…считается.

Аякчан одарила его многообещающим взглядом.

— Я сказал — взять его! — надсаживая глотку, вопил старший брат. — Стреляйте! — скомандовал он лучникам.

Наверху нерешительно тенькнула тетива. Криво сделанная стрела воткнулась рядом с Хадамахой. Аякчан тревожно дернулась, сбрасывая на кончики пальцев Огненный шар. Хадамаха тяжко вздохнул, точно дивясь медвежьей тупости некоторых, и подобрал стрелу:

— Приобщим к вещественным доказательствам. — И только потом поднял голову, разглядывая стрелков на ветках. — Стрельнули — я вас и признал! Вы ж братцы Адыг, верно? Которые ежели в елку пульнут, с нее ни одна шишка не упадет. Все шишки заранее разбегаются в страхе перед вашей меткостью! — серьезно закончил он.

Родичи снова заухмылялись. Восседающие на ветках братцы ответили Хадамахе вымученными улыбками.

— Чего это вы вдруг Биату заделались?

— Братья Биату — великие герои Мапа, — пробурчал один из братьев Адыг, ныне братьев Биату. И уточнил: — Древних времен.

— Про них даже сказки есть! — ерзая на ветке, пискнул второй. — Как за красавицей гнались и, того… не догнали.

— Умгум, — согласился Хадамаха. — Медведи, которые не догоняют. Не догоняете вы, медведи.

— Я не понимаю! — старший брат Биату чуть не плакал злыми, ненавидящими слезами.

— Так и я об чем… — согласился Хадамаха.

— Почему этот тигриный прихвостень сидит тут, как у себя дома? — завопил старший брат.

Хап-Хара смущенно откашлялся:

— Так он того… У себя… Дома.

Старший брат и впрямь не понимал. Только что они были грозные братья Биату, хозяева стойбища, и вызывали страх и опасливое восхищение. И вдруг явился какой-то… — ну медведь же, обыкновенный, и даже не старше! — и не только несознательные стойбищные элементы, но даже его грозные бойцы начали вести себя как обчистившие чужой амбар медвежата. Движение за медвежьи права надо было срочно спасать.

— Такой отважный, потому что жрица с тобой? — прищурился на Хадамаху старший брат. — Я предупреждал вас, братья и родичи, для жриц свободные, гордые медведи — как рыбья кость в горле! Этот гнусный предатель, — он патетически взмахнул рукой, указывая на Хадамаху, — привел в наш лес храмовую убийцу!

— Госпожа жрица здесь пролетом — с противопожарной инспекцией. Чувалы проверять будет, — невозмутимо сообщил Хадамаха, не поднимая глаз от бересты. Ну не хотелось ему знать, каким взглядом сейчас смотрит на него Аякчан! — Землянки без вытяжки штрафовать! — заслышав тревожное шевеление в рядах родовичей, подтвердил Хадамаха.

Над стойбищем возникло ощущение тревожного нетерпения — проблемы медвежьей вольности отступили на второй план перед необходимостью привести землянки в порядок до жреческой инспекции.

Хадамаха поднял глаза на братьев Биату:

— А вы думали, весь Храм, с Королевой и верховными, День и Ночь беспокоятся — как там сынишки тетушки Хаэркан по лесам шарятся. Тетя Хая! — заревел он так, что с сосен старые иголки посыпались.

Бум! — низко засевший лучник грянулся с ветки. Но даже заорать не осмелился, только прижал к себе лук и застыл, глядя на Хадамаху шалыми глазами.

— Вы ж сынки тети Хаи, верно? — наступая на топчущихся возле родителей копейщиков, рявкнул Хадамаха. — Тетя Хая! Или я вас не предупреждал на доступном вам языке, чтобы вы воспитывали своих оболтусов, иначе они вырастут и будут иметь вовсе не медвежий вид и позорить вашу честную старость?

— Шо такое? — подбоченилась громадная, лохматая, даже в человеческом виде похожая на медведицу бабища. — Шо может сделать слабая, вовсе одинокая женщина, когда в сыновья ей достались два неуправляемых лохматых бандита, а в мужья — только видом что медведь, а так… тьфу! Хомяк какой-то! — она одарила презрительным взглядом мужика, рядом с ней и впрямь казавшегося мелковатым.

— Пороть, тетя Хая, — твердо объявил Хадамаха. — Пороть и только пороть!

Старший брат Биату с ужасом понял — этот выпорет! Даже невзирая на грозную тетю Хаю. Но еще раньше это сообразили сынки тети Хаи. Два охотничьих копья вонзились в землю рядом с каменным мячом, на котором еще миг назад восседал Хадамаха.

— Перекидывайся, Хадамаха! — рявкнул отец, бросаясь на оставшегося без копья охранника, но удар, уже обросшей когтями медвежьей лапы, швырнул его прочь.

— Бейте его! — закричал старший брат Биату, но ладные меховые куртки и без его приказа уже летели с плеч. Теряя лопнувшие в лохмотья штаны, один из сынков тети Хаи встал на четыре лапы и тощим медведем с грязно-серой шерстью кинулся на Хадамаху.

— И что ж ты на меня так вызверился! — Развернутый сверток бересты полетел серому медведю в морду. Воткнутая уверенной рукой железная самописка пришпилила бересту к чувствительному медвежьему носу. Медведь взвыл. Плюхнулся на хвост и принялся драть когтями облепившую морду бересту. Лучник отшвырнул лук, взревел, обрастая шерстью, и вскинулся на дыбы, норовя заломать так и не перекинувшегося сородича.

— А и обнимемся! — немедленно согласился Хадамаха, бросаясь медведю на грудь и вцепляясь обеими руками в кудлатую шерсть. Рывок! Медведь и Хадамаха развернулись, точно в танце…

Стрела впились медведю пониже спины. Рев взъерошил Хадамахе волосы. Медведь совершенно человеческим жестом схватился за зад… Хадамаха кубарем перекатился по земле. Стрела воткнулась в землю у самых его торбазов. Хадамаха крутанулся винтом — и каменный мяч с грозным гулом взвился в воздух.

Бум! Аа-а-а! — стрелок вместе с мячом рухнул Хадамахе на руки.

Аа-а-а! Бум! — Хадамаха швырнул стрелка прямо в оскаленную пасть второго сынка тети Хаи. Оба кубарем покатились по земле. Оставшийся в руках у Хадамахи мяч снова взвился в воздух. Последний лучник попытался уйти из-под удара. Задергался, взмахнул руками — и…

— Аа-а-а! — полетел вниз в вихре сшибленных сосновых иголок. Пробивший крону каменный мяч на миг завис среди ветвей… и тоже ухнул вниз, навернув незадачливом стрелку по кумполу. Стрелок ткнулся головой в землю. Со всех ног Хадамаха рванул к откатившемуся мячу. С другой стороны вихрем ярости и шерсти мчался братец Хап-Хара.

— Тренироваться надо! — гаркнул Хадамаха. Боковая подача… и, с глухим гулом вспарывая воздух, мяч взвился навстречу последнему уцелевшему медведю.

— Хадамаха, дава-а-ай! — где-то за спиной взревел отец. — Оле-е-е-оле-оле-оле!

Хап-Хара распластался по земле, точно шкура на полу. Мяч со свистом пронесся над ним… прямо к крыше полуземлянки, где стояли Хадамаховы товарищи! С торжествующим ревом братец Хап-Хара вскочил и всей громадой медвежьей туши навис над Хадамахой!

— И-и-и-эх! — взлетевшая наперерез каменному мячу Аякчан со всей силы размахнулась и врезала по обкатанной каменюке сцепленными руками. Мяч ухнул от удара и, вихляясь в воздухе, полетел обратно. Почуяв опасность за спиной, Хап-Хара дернулся вбок… и мяч просвистел у него над плечом.

Из плотной толпы родовичей вырвался разочарованный вой…

Хадамаха перехватил гладкий камень, крутанулся на пятке… и с разворота влепил каменюку Хап-Хару в ухо. Бурый медведь закачался на подгибающихся лапах… И с глухим «фуххх!» осел на землю.

— Как же я ненавижу каменный мяч! — с чувством простонала Аякчан, тряся ушибленными руками.

— Я не знал, что ты вообще умеешь в него играть, — потрясенно пробормотал Хакмар.

— Так нас же в Школе богатырству учили! — досадливо бросила она и добавила, специально для ошалело поглядывающих на нее Мапа: — Одна тигрица, между прочим!

— Первый раз смотрю, как медведи мячик гоняют, — вздохнул довольно лыбящийся Донгар.

На площадке перед шаманским чумом валялись стонущие медведи.

— Сам ты хулиган, Хадамаха, вот ты кто! А еще мальчики мои ему не нравятся! На себя посмотри, медвежья твоя морда… — тетя Хая склонилась над жалобно воющим сыночком и пыталась выдернуть самописку из его носа. Сынок скулил и не давался.

— Спокойно, тетя Хая! — рассеянно отозвался Хадамаха, не сводя глаз с застывшего посреди площади старшего брата Биату. Так и не перекинувшийся старший шало глядел на свое побитое войско. Хадамаха звучно ляснул себя ладонью по лбу. — Вспомнил! Ты ж тот мальчонка, который перекидываться не мог! Ну и куда ж ты полез, всех куниц начальник, облезлых белок командир? Сам влип и дружков подставил.

— Ну и что, что перекидываться не умею? — выкрикнул старший брат. — Главное, чтобы душа была медвежья, а не как ты… Человек в медвежьей шкуре! Как же я таких, как ты, ненавижу! — Борец за медвежьи права повернулся и скорее оленьим, чем медвежьим прыжком ринулся в тайгу.

— Догнать? Я могу! — отрывисто спросила метнувшаяся к Хадамахе Аякчан.

— Пусть идет! — быстро шепнул он. — Охота мне потом понюхать — куда он пойдет? И откуда у них такая ладная одежа, у всех одинаковая? Этих — в амбар! И не надо выть, тетя Хая, не надо, и когти выпускать тоже, раньше думать следовало! Запереть как следует, спрошу, если что! — скомандовал он… и только потом испугался. Да кто он такой, чтобы его приказа старшие родовичи слушались, чтобы он с них спрашивал? Хоть и сказал, что стражник…

— Слышали, что мой сын сказал! — рыкнул, выпрямляясь во весь рост, отец.

И только тогда Хадамаха шагнул к смирно пролежавшему всю схватку связанному медведю.

Хлоп! — затяжная петля лопнула под ударом ножа. Теньк! — щелкнули нити сетки. Медведь неспешно, даже с некоторой солидностью поднялся, встряхнулся, расшвыривая обрывки сети. И вдруг взревел и сгреб Хадамаху могучими лапищами.

Аякчан отчаянно вскрикнула. Поднял колотушку Донгар, Хакмар схватился за меч.

— Спо… кой… но… — прохрипел Хадамаха из глубины медвежьих объятий. И сам изо всех сил вцепился медведю в шею. — Я тоже рад тебя видеть, Брат! — потерся щекой о жесткий мех и прошептал, глядя на прислонившуюся к плечу отца маму: — Ну что ты плачешь, мам! Вот же, я вернулся. Как обещал…

Свиток 22,

о простых медвежьих радостях и проблемах

Хадамаха был на Верхних небесах. Может, для кого Верхние небеса — в голубизне и золоте, сладко пахнет цветочными ароматами, и порхают Небесные девы-аи, стройные, как сосны, и округлые притом, как… как миски небось, чего еще круглое бывает? На Хадамахиных личных Верхних небесах порхала мама. Ну, порхать не порхала, порхающая медвежья женка — такой страх ежели над тобой пролетит, до конца Дней заикой станешь! Принаряженная, какой Хадамаха привык ее видеть, мама бегала между землянкой и разожженным у входа костерком. На его Верхних небесах у него забрали насквозь мокрые штаны из Огненного шелка и выдали нормальные, из ровдуги. И куртку, расшитую материнской рукой, и рубаху, и торбаза. Одежу пришлось брать не свою, а отцовскую — за прошедшие Ночь и День Хадамаха раздался в плечах так, что в собственное старье не влез вовсе.

В старые Хадамахины вещи обрядили Хакмара. Куртка села на широкие плечи кузнеца, а штаны пришлось утягивать вдвое, чтобы мешком на заднице не висели. До скрипа отмытый, обмазанный Донгаровыми снадобьями, перевязанный чистым полотном и укутанный в шкуры Хакмар безмятежно дрых по другую сторону чувала. Донгар восседал на нарах для почетных гостей — напротив входа — и с интересом разглядывал нашитых по рукавам короткого халата-энгерэгда матерчатых рыбок. А чего он хотел, единственный энгерэгда, который не свалился с его тощей фигуры, мать Хадамахе на девятидневье вышила! Рыбки — еще ничего, где-то по коробам хранятся птички, медвежата и зайчики. Великий Черный Шаман, гроза Нижнего мира — в рубахе с зайчиками! Хана всем нижним авахи, и камлать не придется — так сдохнут.

Притулившийся у Хадамахиного бока Брат сел, едва не стукнувшись головой о крышу полуземлянки, и, широко разевая плохо приспособленную для человеческих слов пасть, рыкнул:

— Этот… кто?

Хадамаха лениво приподнялся.

— Аа-а-а… Вспомни зайца, он и появится…

Вообще-то, поговорка про волка, но какая разница… Заяц спокойно позволил ухватить себя за уши и повис тушкой, кося вокруг непроницаемыми черными глазенками. Совсем обнаглел! — хмыкнул Хадамаха и сунул зайца Брату. Неужто и тут не испугается?

— Варить? — обхватывая невозмутимую зверушку лапами, рыкнул Брат.

— Зачем варить? Женись! — предложил Хадамаха. — Говорят, из зайцев — лучшие жены.

Брат повертел зайца туда-сюда, понюхал… Морда разочарованно вытянулась.

— Заяц… Мужик… — прохрипел Брат.

— А мужики такие пушистые бывают? — сделал круглые глаза Хадамаха. — Я думал, только лохматые вроде тебя.

— Никто зайца варить не будет. А жениться — тем более! — объявила Аякчан, забирая зайца из медвежьих лап. И, поймав на себе по-человечески заинтересованный взгляд Брата, внушительно добавила: — Ни на ком из присутствующих!

На Аякчан красовался мамин праздничный халат. Всем халатам халат, крытый шелком, подбитый соболями, расшитый цветными нитками и крохотными шариками серебра. Только подол и рукава пришлось подколоть, чтобы не волочились, а по ширине Аякчан в него можно было закатать, как в ковер. Даже трижды обернутый вокруг талии пояс не спасал.

— Не такую одежду госпожа привыкла носить, — в очередной раз извинилась мама. — Что ж поделать, если бабы у нас все как одна — у-у-у! — медведицы! Ничего… — мама улыбнулась. — Госпожу жрицу подкормить — и халат сядет, и замуж можно.

— Жрицам замуж нельзя, — холодно бросила Аякчан.

— Совсем? — удивилась мама. — А как же… — Она покосилась на дремлющего Хакмара.

— Что? — еще холоднее переспросила Аякчан.

— Ничего. — Мама поглядела на Аякчан жалостливо. — Я, госпожа жрица, для вас самое вкусненькое… — И, не закончив фразы, торопливо выскочила из землянки.

— Твоя мама меня жалеет, — изумленно пробормотала Аякчан.

— Хотя жалеть надо нас, — позевывая, заворочался у чувала Хакмар.

— Сильно страдаешь, что не можешь на мне жениться, а, Хакмарчик? — поинтересовалась ехидная голубоволосая ведьма.

Хакмар начал медленно краснеть — точно жар чувала переливался ему в щеки. Аякчан злорадно захихикала и величественной походкой прирожденной жрицы двинулась к выходу. У корьевой заслонки она остановилась:

— Кстати, Хадамаха… Если из-за твоей выдумки мне и правда придется здешние чувалы проверять, я буду это делать в халате твоей мамы!

— Я скажу, что тебе взятку дал, — буркнул Хадамаха.

— Вот так и возникают истории о продажности Храма! — скривила губы мать-основательница.

— Так что — не возьмешь? — опять округлил глаза Хадамаха.

Аякчан гневно фыркнула, взмахнула широком рукавом и повернулась к выходу. Величественность ее ухода подпортил халат, свалившийся с плеч чуть не до самого пояса. Мучительно покраснев, Аякчан стянула его у горла и выскочила вон. Заяц выпрыгнул следом.

— Я вовсе и не собирался жениться, — пробормотал красный, как его Огонь, Хакмар.

— Вр-ря? — вопросительно рыкнул Брат. И протянул: — Кр-р-расивая…

— Не лезь к людям в души, ты, медведь таежный, — ткнул его локтем в бок Хадамаха. — Есть пошли!

На костре у входа в землянку жарилась рыба. В котелке кипел дзёри — суп из сушеной икры. На воткнутых вокруг костра палочках-селоу покрывались золотистой корочкой кусочки мяса — склонившийся над ними отец улыбнулся и принялся поворачивать палочки, следя, чтобы жарилось со всех боков.

Хадамаха хотел поговорить с отцом: откуда завелись в стойбище эти самые братья Биату и отчего обнаглели настолько, что на Брата полезли, да почему отец их не опамятовал. Но мама выскочила из полуземлянки с блюдом лепешек, и он решил отложить разговор. Вот чего не понять всяким Биату! Когда и впрямь насовершаешь в жизни подвигов: под землю спустишься, по морде от тварей Среднего и Нижнего мира получишь, от Храмового Огня по лесам побегаешь — начнешь понимать, что такое счастье. Когда костер, и лепешки, и мама…

Неподалеку играли в «лягушку». Присев на корточки, детвора старалась прыгнуть как можно дальше — хоп! хоп! хоп! — пока «лягушка» не теряла равновесия, опираясь руками о мокрую землю. Великий Белый тигр, опора и надежда Амба, скакал вместе с ребятишками Мапа.

— Ты нечестно играешь! — взмахивая кулачонком и едва сдерживая злые слезы, завопил мальчишка-Мапа. — Ты — тигр, вы лучше нас прыгаете!

— Так я ж не нарочно… — пробубнил тигренок, поднимаясь.

— Нарочно! — перешел в наступление крепыш-Мапа. — Вы, тигры, все ковыряльные… не… О! Коварные! Так деда говорит, а он про вас все знает!

Тигренок мрачно насупился, плечи его выгнулись, как у большой кошки…

— Эй, Белый! Сюда иди! — Хадамаха приглашающе помахал палочкой с мясом.

Тигренок разулыбался — зубешки у него оказались еще несерьезные, недостойные опоры и надежды тигриного племени — и вприпрыжку помчался к костру. Мелкая шустрая девушка — та самая, что обозвала братца Биату мозговой косточкой, — возникла рядом.

— А мне мяска, тетушка? — проканючила она, задирая умильную мордашку к Хадамахиной маме.

Мама растерялась так сильно, что это стало заметно всем. Кинула быстрый взгляд на гостей — слышат ли — и наконец тихо пробормотала:

— Ты уже ела!

— А он тоже ел! — звонко, на все стойбище, завопила девушка.

— Тигренок гость, и мы должны… — начала втолковывать мама.

Прислушивающийся к разговору крепыш усмехнулся одновременно разочарованно — мяска не дали — и победно — все как он говорил: тигры придумают, как у честного медведя кусок из пасти вырвать. Хадамаха сгреб с деревянной тарелки все оставшиеся палочки с мясом, прихватил рыбу и сунул в руки девчонке.

— Лопайте! — принужденно улыбаясь, велел детворе он. — Только глядите у меня — чтобы поделиться! А то… тигры коварные, тигры коварные… Под это дело — ам! — и все мясо слопали, чтобы коварным не досталось. Сам такой был…

Детвора с веселым визгом рванула прочь, на ходу выхватывая мясо у девчонки. Тигренок мчался вместе со всеми, подпрыгивая и кувыркаясь на бегу.

— Распоряжаешься… — протянул отец. Голос его звучал странно: точно он не мог решить — нравится ему поведение сына или нет. — У отца не хотел сперва спросить? — кивая вслед стайке детворы, поинтересовался он.

— Хотел, — тяжело ответил Хадамаха. — Что у вас происходит?

Они столкнулись глаза в глаза — багровый медвежий взгляд старого Эгулэ и неожиданно даже для него самого спокойный, холодный — Хадамахи.

— В стражниках научился так глядеть? — криво усмехнулся отец.

— Что у нас с едой? — разглядывая опустевшее блюдо, спросил Хадамаха.

— Прекрасно у нас с едой! — торопливо вмешалась мама. — Завтра утром белок пожарим! Любите жареных белочек, ребятки?

Посасывающий пустую палочку из-под мяса Хакмар аккуратно вынул ее изо рта и шумно сглотнул.

— Вам — самую жирную! — немедленно заверила его мама. — Чтобы аж капало с нее…

— Не надо. Обойдусь, — сдавленным голосом заверил ее Хакмар.

— Уймись, мать. Наш сын не про белок спрашивает, — мрачно сказал отец. — Дичи прошлый День было мало. Шкуры шаман Канда забрал — за долги…

Аякчан вскинулась, явно собираясь сказать отцу, что Хадамаха выплатил долги племени… тот только успел быстро и яростно мотнуть головой. Не хватало, чтобы отец вот так узнал — сын за него долги выплачивает! Будто отец сам не мужик и не медведь!

— Канда обманывает с ценами, — вмешался Хакмар. — Почему своих людей шкуры менять не пошлете, хотя бы в ближайший город?

— Вовсе за таежных пней держите? Сами сообразили, что цены занижает Канда, а за металл дерет втридорога. Снарядили обоз — лучшие шкуры, мясо вяленое, рыба, ягода моченая… — отец безнадежно махнул рукой. — Разграбили. А парней, которые с обозом шли… пожгли.

— Как — пожгли? — аж подпрыгнула Аякчан.

— Насмерть, госпожа жрица. Только скелеты закопченные и остались.

— Вы думаете, это жрицы, потому что больше некому, — волнуясь, начала Аякчан. — А есть кому! Мы встретили странных существ, их называют дяргули…

У мамы Хадамахи вырвался глухой вскрик, и она в ужасе зажала рот ладонью.

— Так вот откуда у вас столько ожогов… — она глянула на Хакмара.

— Меня как раз жрицы… — пробормотал тот, но мама уже вцепилась в Хадамаху.

— Сыночек, с дяргулями нельзя… Красные волки — это смерть!

— Успокойся, мам! — раздосадованно буркнул он. — Нету больше дяргулей.

— Куда ж они делись? — насмешливо поинтересовался отец.

— Донгара встретили, и все потонули, — рассеянно откликнулся Хадамаха и, не обращая внимания на дикий взгляд отца, потребовал: — Ты про обоз-то давай! Кто его разграбить мог?

— Сам не догадываешься? А говоришь, стражник!

Хадамаха нахмурился — словно складки на лбу могли согнать в кучку разрозненные сведения.

— Шаману Канде выгодно взять товары без платы… И в долгу все племя держать тоже выгодно. Неужто люди Канды?

Отец с брезгливым разочарованием подался назад:

— Шаман-то при чем? Это все Амба! Они убили наших парней! Из-за них мы теперь голодаем!

— Тигры сожгли наших парней? — ошалело переспросил Хадамаха. — Чем?

Отец поглядел на него непонимающе.

— Раз сожгли, выходит, тигры вовсе ни при чем! — терпеливо пояснил Хадамаха. — Что они, вокруг наших костры раскладывали, а те так и стояли спокойненько — давайте, жгите?

— Я честный медведь, в кошачьих хитростях не разбираюсь! Усыпили, или отравили, или обшаманили…

— А не проще вспомнить, что жрица Огня живет прямо у Канды в его ледяном доме? — не обращая внимания на недовольный взгляд Аякчан, спросил Хадамаха. — А люди нас нынче… скажем так, не любят. Говорят, из-за нас они голодают.

— Что нам с людьми делить? — возмутился отец. — Они к нам носов не кажут, разве жрец-геолог с Буровой когда завернет…

— Дичь отогнали — шаман камлать должен, дичь обратно звать, племя кормить. Почему не камлал? — вдруг требовательно спросил Донгар.

«Ой, чурба-ак! — мысленно взревел Хадамаха. — Да потому, что, кроме тебя, черных нету, никто Ночью камлать не может!»

Но отец не заметил странного в словах Донгара.

— А нету у нас шамана! — с каким-то болезненным злорадством откликнулся он. — На самом Закате шаман Амба его прикончил! Думаешь, чего Биату за Белым тигром охотились? За шамана, за обоз, за наших парней, за то, что лишний кусок мяса детям дать не можем…

— Значит, Белый не сам к нам забрел. Биату на него охотились, — холодно заключил Хадамаха. — А потом решили прикончить моего Брата.

— Нечего было ему лезть! — гаркнул отец, яростно уставившись на тихого, точно он не медведь, а мышь, Брата. — По закону-то мы уже давно с Амба кровь за кровь взять должны!

Хадамаха поглядел на отца с болезненным интересом — как смотрят на покалеченных. И знаешь, что пялиться нехорошо, а глаз отвести не в силах.

— Племя и так недовольно, — буркнул отец. — Я ведь того… Долги у нас были, и голод подбирался. Вот я парням из обоза того… — отец понизил голос, — мешочек отдал. Тот самый.

— Который еще дед собирать начал? — Хадамаха сжал кулаки. Это… действительно плохо.

Ребята глядели на Хадамаху вопросительно, но он сделал вид, что не заметил. То внутренние дела племени.

— Амба наверняка узнали… что с нашим обозом едет! — глухо сказал отец. — И напали! Теперь у них все, а у нас ничего. Тут еще Брат твой влез, когда Биату решили Амба отомстить. Что ж я за вожак такой выхожу? Про козни тигриные не догадался, не отомстил, сын мой за тигров заступается. Вот и решили, видать, меня прибрать. Брата связанного приволокли, орут: выходите, люди, сын вожака нас предал, всех нас Амба сдать хотел, Белого тигра отбить пытался! Глаза бешеные, копьями машут, из луков в своих целятся… Вовремя ты заявился. А если разобраться… и что тигренка притащил, тоже нехудо вышло.

— Ты что задумал, отец? — напряженно спросил Хадамаха.

— Маленьких… не обижать… — впервые за весь разговор подал голос Брат и поглядел на Хадамаху, точно в поисках поддержки.

— Да кто его обидит! Погостит у нас в стойбище, — твердо, как об окончательном решении, сообщил отец. — Чтобы когда река вскроется, его мамаша Золотая нам вместо рыбной ловли тут охоту не устроила!

— Как жрица я не могу этого одобрить, — начала Аякчан.

— Госпожа жрица! — перебил ее отец. — Вы сюда чувалы прилетели проверять? Вот и проверяйте! И летите себе… дальше. — Он повернулся и нырнул в полуземлянку. И заслонку из коры за собой задвинул.

— Тебе не кажется, что в твоем племени с сестрами Храма обращаются… излишне вольно? — надменно поинтересовалась у Хадамахи Аякчан.

— А мне здесь нравится, — твердо сказал Хакмар. — Все, кроме того, что они собираются сделать с тигренком.

— Ты же знаешь, Хадамаха, если отец решил… — мама успокаивающе положила ему руку на сгиб локтя.

— Я знаю, — сжимая мамины пальцы, глухо сказал Хадамаха. — Это отец еще не знает: теперь, прежде чем решать, надо спрашивать меня.

Свиток 23,

в котором Хадамахе пришлось спорить с отцом

Хадамаха тихо отодвинул заслонку и выбрался наружу. Воздух был сладким, так что хотелось кусать его всей пастью, как медовую лепешку, пах влагой и хвоей. Хадамаха уселся на приступке возле поленницы и запрокинул голову, глядя в небо. Рассвет окончательно победил Ночь, небо было серым, как плохо стиранные онучи. Скоро эту серость сменит пронзительная голубизна — совсем как Пламя Храма, — а в зените на весь Долгий День откроется пылающее око Хотал-эквы, Хозяйки Солнца. Папоротники пойдут, черемуха зацветет… Хорошо!

Из землянки выползла встрепанная Аякчан, мутно поглядела на Хадамаху заплывшими от сна глазами и убрела умываться. За ней показались Донгар с Хакмаром, сели на колоду для рубки дров и занялись Хакмаровыми ожогами — мазь класть, перевязывать наново.

— Дети! Вы чего не спите? — из землянки выглянула удивленная мама.

— Идти далеко… — судорожно зевая, пробормотала вернувшаяся Аякчан. — Да, Хадамаха?

Он никому не говорил, что рано вставать и далеко идти, но вот они трое здесь, зевают, потягиваются и собираются в дорогу. Видно, такая их жизнь теперь. Можно дразнить Аякчан, ругаться с Хакмаром, подшучивать над Донгаром. Но когда нужно будет, они без слов, без расспросов окажутся где надо и сделают что надо. Как Аякчан с тем мячом.

— Ты нам позавтракать дашь, мам? — тоже позевывая, спросил Хадамаха. — И вот ей можно вместо халата какие штаны? — кивая на Аякчан, спросил он. Девушка благодарно улыбнулась.

— Не понимаю, куда это вы собрались… — Мамины глаза вдруг расширились, будто она змею увидела! Она торопливо выбралась наружу и плотно задвинула за собой заслонку, точно ограждая спящую землянку от происходящего снаружи. И, уперев руки в бока, встала над Хадамахой. — Ты что же это… К тиграм наладился?

— Тигренка будить уже или пускай спит, пока собираемся? — невозмутимо поинтересовался Хадамаха.

Мама шумно выдохнула, точно перекипающий чайник.

— Отец запретил.

— Оно конечно… — степенно согласился Хадамаха. — Мам, а ты по Сюр-гуду такого Пыу помнишь? Вместе с дядькой в страже служит, на щипаного вороненка похож. Говорит, на тебе жениться хотел.

— Пыу? — сбитая с намеченной мысли, мама недоуменно нахмурилась. — Какой еще… На мне многие хотели жениться — всех твоя бабушка отвадила!

— Выкуп маленький давали? — поинтересовался Хадамаха.

— Сюр-гуд все-таки город, а не тундровое стойбище, мои подружки и без выкупа замуж шли, был бы человек хороший. Да и выкуп давали немаленький… Что ж я, по-твоему, ни денег, ни шкурок не стоила?

— Вы и сейчас стоите всех шкур Сивира, драгоценная енге, — поклонился Хакмар.

Мама слегка закраснелась.

— Какие у тебя любезные друзья, Хадамаха, — смущенно хмыкнула она и принялась разводить костер для завтрака. — Только бабушке твоей нужен был послушный зять! Ради моей же пользы. Потому как она точно знала — ежели она не станет над моей семьей начальствовать, с нами одни сплошные беды приключатся, а уж с детьми мы вовсе невесть что сотворим! Наверное, что вы с Братом оказались живы-здоровы — самое большое разочарование ее жизни!

— Не волнуйся, — насмешливо утешил ее Хадамаха. — Она искренне думает, что у тебя было десять детей, а мы с Братом — те, которые по случайности выжили.

Мама аж в костре шуровать перестала:

— Хвала Эндури, что у меня хватило сил и упрямства сбежать от нее и сделать по-своему! — выдохнула она… и вдруг яростно поглядела на Хадамаху: — Это что ты себе удумал? Если я мать свою не послушала, так и ты можешь от отцовского приказа морду воротить?

— Ты такая умная, мам.

Мама вовсе не закраснелась и не растаяла снежной бабой в полдень, как после слов Хакмара. Хадамаха всегда знал, что у горца есть какой-то секрет!

— Нашел кого сравнивать! Бабку твою, колмасам скандальную, и отца! Он вожак Мапа дольше, чем ты живешь! Ты что, лучше его знаешь, что делать?

— Я знаю, что малышей мучить нехорошо, — кротко сказал Хадамаха. — Золотая тигрица, опять же, волнуется.

— Ну… да… — Мама замерла с ножом в одной руке и рыбиной в другой. Потом резко мотнула головой: — Мы должны защищать наше племя! И что с тигренком сделается? С ребятней нашей поиграет. Если мамаша его длиннохвостая к нам не сунется, ничего с ним не станется!

— А если она не поверит? Вот ты поверила бы тем, кто твоего сына украл?

— Хозяин леса с тобой, что ты несешь! — мама замахнулась на Хадамаху рыбиной. — И ты решил тайком утащить тигренка обратно к Амба?

— Почему тайком? — вяло воспротивился Хадамаха. — С завтраком…

— Даже не скрываешь, что приказы мои ни в битую беличью шкурку не ставишь? Тайком от отца поперек его слова идти и то чести не оказываешь? — отец подошел к костру.

Грустно. Хадамаха нахохлился, будто он не медведь, а мокрый вороненок. Наверное, раньше он бы не понял. До службы в городской страже, до встречи с господином Советником, даже… до знакомства с собственной неумной скандальной бабушкой. Каждый хочет быть… кем-то. Большим, значительным, главным… Чтобы можно было приказывать. Пусть хотя бы одному, но чтобы был кто-то ниже тебя. Кем ты можешь распоряжаться. А если этот, который ниже тебя, начинает из-под твоей власти выходить… да еще сам власть проявлять пытается, это… будто он от тебя куски отгрызает. И тебя становится меньше, меньше… и ты чувствуешь, что вот-вот исчезнешь совсем.

— Запрещаешь тигренка домой возвращать — оставлю. — Хадамаха хлопнул ладонями по коленкам. — Говори, где наших малышей весь День прятать будем?

— Зачем их прятать? — опередив отца, быстро спросила мама.

— Если эти недоделанные медведи, братья Биату, сумели захватить сына Золотой тигрицы, то уж мягколапые Амба по нашему стойбищу прогуляются и наших мальцов из землянок повыдергивают, как рыбу с нереста лапой.

— Ты не сдаешься, да, Хадамаха? — хмыкнул отец. — Не так, так эдак на меня надавить пытаешься.

Грустно. Если уж ты привык приказывать, то больше всего не любишь тех, кто твои приказы оспорить пытается. А ежели разобраться — за что любить-то? За попытку сделать тебя меньше, чем ты есть? Хадамаха знал, что настоит на своем. Только вот любимого папы, защитника и покровителя, у него больше не будет. Он столько шел сюда, домой, дошел — и тут же потеряет часть этого дома навсегда. А по-другому-то как? Нельзя по-другому: ошибается отец и все племя от той ошибки пропасть может.

— Еще люди… — отводя взгляд от разгневанного лица отца, упрямо продолжал Хадамаха. — Ты не был в селении, а мы были — они и правда нас ненавидят.

— Да за что бы им… — начал отец.

— Я не знаю — за что! — взорвался Хадамаха. — Я знаю, что я уезжал — не было, а теперь — есть. Я уезжал — Амба наших не жгли, не умели, а теперь, выходит, научились. Я уезжал — медведи под хвост пятидневному тигренку всем племенем не прятались, а теперь вот стали.

Отец начал медленно подниматься, и его лицо было страшным.

«Сейчас он меня ударит, — понял Хадамаха. — Ударит за то, что я пытаюсь быть правым там, где должен быть прав он. И мы этого друг другу никогда не забудем».

— Эгулэ… — тихо окликнула мама.

Отец навис над Хадамахой, пронзительно глядя в глаза.

— Вернешь тигренка мамке его длиннохвостой… — вдруг хрипло, точно каждое слово протискивалось сквозь перехваченное яростью горло, сказал он. — Думаешь, Золотая не станет нам мстить?

— Я с ней поговорю. — Хадамаха чувствовал, как жалко это звучит. Такой вот он, необыкновенный, заявится, а Золотая тигрица сразу на хвост сядет и давай его в оба уха слушать! На самом деле было у него словечко для Золотой тигрицы — только вот рассказывать об этом отцу он не имел права. — Может, договоримся, может, нет. «Может быть» — это немножко лучше, чем «точно нападет».

— Из-за моих решений, значит, «точно нападет», — рыкнул отец и вдруг ухмыльнулся. — А ты небось сидишь и думаешь — не о племени сейчас отец заботится, а чтобы власть его никто не оспорил! А того ты не думал, чурбан лохматый, пенек с ушами, как мы с матерью жить будем, если Золотая тебя на коготь возьмет? — загремел отец.

— Тогда я ее сожгу, — очень холодно и очень веско, как каменный мяч на голову, сказала Аякчан. Обвела всех надменным взглядом истинной храмовницы — другая девушка с таким выражением лица, может, и глупо выглядела бы, а у Аякчан уместно смотрелось. Никаких сомнений — такая стерва… простите, достославная госпожа жрица — сожжет и не поморщится. — Надеюсь, она не вовсе разум потеряла — подставляться под Огонь?

— Да у этих кошек хвост долог, ум короток, — пробормотал отец и удивленно выпалил: — Госпожа жрица с моим оболтусом пойдет?

— Про оболтусов ничего не знаю, а с Хадамахой — пойду, — жестко отрезала Аякчан. — Если, конечно, мне дадут позавтракать. — И все дружно уставились на отодвинутый мамой котелок. Мама смутилась и торопливо повесила котелок над Огнем.

— Я не один, — тихо сказал Хадамаха.

— Ай-ой, главный дяденька медведь, он не один, его много! — заверил Донгар. — Нас с ним — много. — И вдруг очень серьезно добавил: — Даже больше, чем кажется.

— И жрица с ним, и шаман, — ошеломленно согласился отец. — И… ты кто? — уставился он на Хакмара.

— Горный мастер.

— Мальчишка безбородый — а уже мастер? — насмешливо приподнял брови отец.

— Горные мастера вообще бороды не заводят — неудобно голову в горн совать, — очень серьезно сообщил Хакмар.

— Издеваешься, — кивнул отец. — Явились в племя трое мальчишек… и одна достославная госпожа жрица того же возраста и издеваются над вожаком, как хотят.

— Я не издеваюсь, — деликатно прочавкала Аякчан. — Я, наоборот, снисхожу к добрым сивирским обывателям с высоты жреческого полета.

— Думаете, что правы — делайте, как решили, — глянув исподлобья на Хадамаху, рявкнул отец. — Только запомни, сынок… Ты за племя решил, за вожака решил, даже за тигров, хотя они об этом еще не знают. — Он усмехнулся — ожидающий Золотую тигрицу сюрприз его веселил.

«За всех решил, — мысленно повторил Хадамаха. — Как бабушка хотела, да не вышло. Как Советник хотел — и у него вышло». Хадамахе стало тоскливо.

— Не вздумай теперь в кусты чесануть, как нашкодивший медвежонок. Начал решать за других — придется решать и дальше. — Отец повернулся и не оглядываясь пошел прочь.

— Хадамаха, ты чего потек, как олово в горне? — окликнул Хакмар. — Тебе уже приходилось не за одно племя, а за весь Сивир решать.

— Вот знала, что нельзя тебя отпускать в город! — вскинулась мама. — Ты во что вляпался, Хадамаха?

— Не скажу, — буркнул он. Вот надо было Хакмару при маме трепаться?

— Как это — не скажешь? — опешила мама.

Хадамаха развел руками — не нужно маме такое знать, да и как расскажешь?

— Отец обиделся? — спросил он.

Мама поглядела на него выжидающе, но, поняв, что рассказа не будет, фыркнула, как медведица, наткнувшаяся на перегородивший тропу муравейник:

— А ты как думал? Хотя… Глядишь, потом и гордиться тобой будет. Как справишься…

Хадамаха вытер руки о штаны и закопался в свой вещевой мешок.

— Ты уж сама гляди, когда отцу отдать, чтобы он вовсе на меня не обозлился, — пробормотал он, всовывая ей в руки берестяной свиток с распиской шамана Канды.

Мама развернула свиток, пробежала первые строчки… и глаза ее наполнились слезами.

— Ты стал таким взрослым, Хадамаха… Оказывается… — Она улыбнулась сквозь слезы и, мешая смешок со всхлипом, добавила: — Хорошо, что твой большой Брат пока еще остается таким маленьким. — Она кивнула на землянку, где здоровенный лохматый медведь спал, подгребя под мышку маленького тигренка с одной стороны и совсем уж мелкого зайца — с другой. — Хоть кто-то в этой землянке еще маму слушается!

— Женить бы его, — невпопад откликнулся Хадамаха.

— На ком? — возмутилась мама. — Все девчонки Мапа или маленькие еще, или взрослые уже. А другие за него не пойдут, раз он не перекидывается. Больше всего боюсь, что он себе в тайге простую медведицу найдет. Будут у меня внуки вовсе медвежатами. Ну а у тебя-то девушка есть, а, Хадамаха?

— Была… — усмехнулся в ответ он.

— И что — не сладилось? — огорчилась мама. — Значит, колмасам она, если мой сын ее не устраивает. Такие сыновья, как у меня, — это ж подарок Калтащ!

Хадамаха вздрогнул и поглядел на мать с настоящим ужасом:

— Она что, тут была, когда я родился?

— Кто? — изумленно переспросила мама.

— Да так… Никто… Это я… о своем задумался… Ты буди, мам, тигренка…

— Совсем я тебя понимать перестала, — поджала губы мама. Но в землянку все-таки полезла. Оттуда раздалось поскуливанье, а потом хнычущий голосишко — тигренок будиться не хотел.

— Я думал, у меня с девушкой проблемы, — сочувственно протянул Хакмар. — Оказывается, албасы и жрица — это еще ничего. По крайней мере, я не подозреваю, что она как-то участвовала в моем рождении!

Свиток 24,

где герои заняты благородной миссией — возвращением тигрят домой

Стойбище еще спало. Землянки сейчас особенно походили на берлоги — внутри дрыхли увлеченно, с отдачей, точно весь День собирались проспать. Хадамахе было страшно и как-то… гордо, наверное… Мама признала его взрослым. Отец, старый вожак племени, поступил не так, как сам хотел, а как Хадамаха настоял. Наверное, по-настоящему важно, чтобы взрослым тебя признали родители. Не друзья даже, не враги, не девушка красивая. А те, кто был для тебя главным начальником с Дня твоего рождения, сказали: «Ты сам знаешь, как лучше. Ты отлично справляешься».

— Хорошие у тебя родители, — точно подслушав его мысли, задумчиво сказала Аякчан и поддернула отвисающие на попе детские Хадамахины штаны. Широченную парку пришлось обмотать поясом в три оборота, но все едино Аякчан походила на пугало. Чисто отмытое и выспавшееся, но все равно пугало. Хадамахе стало девушку жаль — сам Хадамаха, да и Хакмар, принарядились перед походом к Амба, даже Донгар имел вид вполне солидный, шаманский, а девушка всего-навсего сменила лохмотья на обноски.

— А почему твой Брат человеком не оборачивается? — спросила юная жрица, и видно было, что вопрос этот занимал ее давно.

— Дуэнте его знает! — буркнул Хадамаха. — Иногда я думаю — просто не хочет.

— Он же разговаривает. И соображает совсем по-человечески.

— Соображает мой Брат по-медвежьи, — надменно сообщил Хадамаха. — Медведи, чтобы ты знала, намного умнее людей. А мы, Мапа, умнее всех.

— Вы, Мапа, глупые, — буркнул ковыляющий рядом тигренок. — Я пожалуюсь маме, и она вас всех убьет.

— Разве можно такое говорить, однако? — укоризненно покачал головой Донгар.

Маленький Амба сожалеюще вздохнул:

— Правильно, дядя шаман, нельзя говорить! А то Мапа услышат и приготовиться могут, как тогда их всех убьешь?

— Кошачья наглость! — поднимая глаза к светлеющим небесам, пожаловался Хадамаха.

— Хочешь отомстить за то, что братья Биату тебя обидели? — заинтересовалась Аякчан.

На круглой мордахе тигренка даже в человеческом облике отражалось совершенно кошачье презрение.

— Мы с ребятами на речку собирались — там уже скоро лед вскроется! А вы меня утащили!

— На речку… — мрачно пробурчал Хадамаха. — Чтобы вас там ледоходом уволокло или, упаси Хозяин тайги, Маша встретилась.

— А это кто? — Глаза тигренка засветились, как стражницкие фонари в Ночи.

— Злой дух-юер, — ответил Хадамаха. — Одному медведю при жизни покоя не давала и после смерти не отвязалась. — И коварно добавил: — Вот перебьет твоя мамаша всех Мапа — Маша и до вас, тигров, доберется.

— Тогда я лучше скажу маме, чтобы она Мапа не трогала. А если мы вас бить не будем, можно мне поиграть приходить? — деловито поинтересовался маленький Амба.

— Умгум, должна ж от нас быть хоть какая польза, — согласился Хадамаха. — Ты мне лучше скажи, как ты, Белый тигр, сын Золотой тигрицы, братьям Биату попался?

— Я не попадался! — запротестовал тигренок. — Я просто гулял. Я чуть-чуть зашел, на самый кончик хвоста! А они как выскочат, как заревут! И сеткой накрыли! Брат ваш из кустов тоже как выскочит, как заревет, и на них! Только их было больше, — печально заключил Белый Амба. — Ревели они громче, и сетка у них была еще одна, запасная. Меня они к дереву привязали, сказали — тут и сдохнешь! А Брата уволокли. А потом волна пришла. — Тигренок вздрогнул и вдруг ткнулся головенкой Хадамахе в ногу, точно прячась от недавно пережитого страха.

— Ты ж вроде как Белый, значит, тигр из тигров, разве можно реветь? — Хадамаха потрепал его по белым, как снег, волосам. — Скоро в стойбище твое придем, к мамке. Мамка обра-адуется, обниматься, целоваться будет. Потом всыплет, конечно, по тому месту, откуда хвост растет, чтобы не гулял где не надо.

Тигренок невольно потер то самое место — видать, месту уже приходилось страдать от тяжелой лапы мамы-тигрицы.

— Хадамаха, а чем Белый тигр такой особенный? — спросил Хакмар.

— Ты откуда взялся такой дикий, что не знаешь? — влез тигренок. — Мы, Белые, священные тигры. На самом деле мы даже вовсе не тигры, а родившиеся на земле небожители-аи!

— Здоровенные они вырастают, вот и вся святость, — хладнокровно вмешался Хадамаха. — В драке злые — не загрызут, так массой задавят. Ну и масть редкостная, не без того.

Тигренок насупился.

— Так что байке про тигров из Верхнего мира многие верят, без шибко большой нужды к ним не лезут — думаешь, он чего такой отважный, без мамки по тайге шастать? — Хадамаха насмешливо поглядел на смутившегося тигренка. — А вот братья Биату не побоялись… небожителя за хвост ухватить. И напали-то как раз, когда Братец мой поблизости ошивался.

— Не знали они, однако? — предположил Донгар.

— Как же! — рыкнул Хадамаха. — Медведь медведя чует загодя! Отец говорит, хотели его из вожаков скинуть, а Мапа с Амба стравить. И чего? Ну сцепились бы два племени…

— Наши бы ваших побили! — запальчиво объявил тигренок.

— А ведь у нас тоже многие так думают. С молодым вожаком вроде старшего Биату могли и впрямь на тигров попереть — ну и полегли бы оба племени, разве детишки уцелели.

— А чего сами братья Биату говорят? — спросил Донгар.

— Ничего не знают, ничего не понимают — мечтали о подвигах и славе, делали что старший велел. — Хадамаха поморщился. — Он одежу добыл, оружие принес, он же и засаду на тигренка устроил.

— А если их по-другому поспрашивать? С Огоньком? — с кровожадной деловитостью предложила Аякчан.

— Не по закону, — буркнул Хадамаха.

— Зато по уму, — отрезала девушка.

Все-таки у жриц своеобразное представление об уме. Хадамаха вздохнул облегченно — из кустов вывалился некрупный молодой медведь и, шумно дыша, уселся поперек тропы. Порычал-пофыркал, Хадамаха кивнул в ответ, медведь, явно довольный, потрусил к стойбищу Мапа.

— Это чего было? — насторожился Хакмар.

— А-а… еще один внучок дедули Отсу. Они с дедом не ладят. Удивительно разумный молодой медведь растет! — похвалил Хадамаха.

— Мы тебя не о тлетворном влиянии деда Отсу на молодых медведей спрашиваем! — разозлилась Аякчан.

— По следу старшего Биату я его посылал! — буркнул Хадамаха — его подозрения подтверждались, это и радовало, и пугало. — В селение Биату пошел, к людям.

— Так в селении ж медведей терпеть не могут! — удивился Хакмар.

— К Канде он пошел, однако. К нему разные гости ходили, — разлепил губы Донгар. — Я не всех видел — пока Кандовых духов-тёс себе служить не заставил. А и потом — будто слеп я. Знаю, пришел к нему кто-то, а кто таков — увидать не могу.

— Погоди… Канда — белый шаман! Дневной! Как он мог Ночью тебя, черного, ослепить?

— А и не знаю я! — въедливо сообщил Донгар. — Белый он, то точно, а только непростой.

— Да чего там сложного! — равнодушно бросил Хакмар. — Сидит в своем ледяном доме, как паук в углу пещеры, и сеть плетет. Кого обобрать, кого ограбить, кого стравить, чтобы все богатства под себя подгрести, пока здешние племена между собой рубятся.

Хакмар помянул ограбления — Аякчан нервно обхватила себя руками за плечи. Наверняка подумала о сожженных охранниках обоза.

— Чтобы храмовая сестра по указке какого-то местного шамана жгла людей? — недоуменно пробормотала она. — Ну жгла еще ладно… Но по указке?

Здешняя храмовая сестра такая старая, что людей уже от пней небось не отличает, а шамана Канду — от лично Ее Снежности вместе со всем жреческим советом. Пока что все указывало на Канду. Кроме одного, пожалуй. Кто натравил на них дяргулей? За ошейником дяргуля торчал лоскут от рубахи Аякчан. И как его добыли, он тоже догадывался — и снова все указывало на Канду! Только одно заставляло сомневаться — твари Красного огня не по силам обыкновенному Дневному шаману!

— Хадамаха, а может, нам вернуться в тот городишко? — вдруг хищно промурлыкала Аякчан, неприятно напомнив девчонок-Амба. — Немножко Голубого пламени на крышу ледяного дома — и больше никаких похищенных тигрят, смены власти у медведей и завышенных цен на металл!

— А ежели продолжатся похищения и смены власти? Если на самом деле не Канда за этим стоит? — буркнул Хадамаха. Не говоря уж, что в доме, кроме Канды, люди есть. Про дочку шамана Хадамаха напоминать не стал. Подозревал, что для Аякчан дочка — еще один повод превратить ледяной дом в котелок супа!

— Продолжатся — будем точно знать, что это не Канда! — серьезно объявила Аякчан.

Методы Храмового расследования во всей красе: варить подозреваемых в кипятке, пока не найдется настоящий виновник.

— Давай сперва тигренка домой отведем и с Золотой переговорим, — мягко предложил Хадамаха.

— Ага, давайте меня отведем! Близко совсем, — по-кошачьи жмурясь, проурчал тигренок. — Мамой пахнет!

— Это ты просто соскучился, друг! — улыбнулась Аякчан. — Вот тебе и кажется.

Хадамаха замер. Он знал, что сейчас на него неприятно смотреть: лицо, оставаясь человеческим, вытянулось, приобретая сходство с медвежьей мордой, а нос, тоже пока еще человеческий, ходит ходуном, загребая запахи ноздрями, точно двумя ложками!

— Ничего ему не кажется! — рыкнул он. — А я еще думаю — как это тигрица до сих пор не проведала, где ее мелкий! А оно вот что… — И Хадамаха рванул сквозь подлесок, будто сам был каменным мячом, запущенным сильной рукой.

Свиток 25,

о том, как кошка птичку ловила, а медведь не давал

Кроны деревьев бурлили, как река на перекатах. Прошлодневные иголки сыпались вниз, качались ветки, точно в урагане. Плескались крылья, и жуткий клекот перекрывал бешеный рык, вопли боли и завывания неутоленной ярости. Бой кипел на земле, у корней деревьев, в ветвях и в воздухе тоже! Птицы, снежно-белые и угольно-черные, огромные, какими не бывают даже самые крупные орлы, с клекотом пикировали, атакуя мечущихся между стволов тигров. Удар! Птичьи когти сомкнулись на холке тигра, вспарывая желто-черную шкуру. Прыжок! Тигр изогнулся винтом, оставляя клочья кровавого мяса на когтях противника. Клацнули челюсти, смыкаясь на жилистой птичьей лапе. Птица заорала, долбанула клювом тигру по черепу — таким ударом можно расколоть камень! Яростно рычащий тигр не разомкнул зубов.

Клекот! Выставив когти, другая птица ринулась в атаку. Ревущая от злобы тигрица выметнулась сбоку, сшибла, противники покатились по земле, беспомощно полоскались изломанные крылья. Удар лапой! Черные, точно лакированные, перья, и клочья окровавленной рыжей шерсти, и алые брызги крови развернулись в воздухе, как фазаний хвост! Неистово молотя изодранными крыльями, еще одна птица рвалась вверх — прочь, прочь! Бурые потеки крови пятнали ее голубовато-белые перья, кровь текла по разбитому клюву. Мелькая меж ветвей, оранжевой молнией тигр несся вверх по дереву, во что бы то ни стало стараясь не упустить, догнать, добить… У корней дерева корчился другой тигр, и его изломанные ребера торчали сквозь разорванную шкуру. Клубки из сцепившихся бойцов перекатывались через него, не слыша и не замечая его дикий вой.

Р-рав! — сверкнуло, точно луч солнца выстрелил прямо из ствола сосны. Громадная золотистая тигрица оттолкнулась от ветки, распласталась в прыжке… и всей массой врезалась в парящего над схваткой крылатого гиганта. Громадный клюв ударил Золотую тигрицу в глаз, кровь хлынула, заливая морду, но тигрица уже всадила зубы в шею врага, ее когти драли ему брюхо. Распахнув крылья цвета Ночи, крылатый кружил на месте, как дятел молотя тигрицу клювом по голове, но она только глубже запускала в него когти. Крылатый метнулся вправо — бац! Тигрицу ударило о сосну. Метнулся влево — бац! Тигрица влетела в переплетение ветвей, острые сучья проткнули золотистую шкуру. Она отчаянно взвыла, чувствуя, что добыча вырывается, жесткие перья забивают ей пасть, не давая прорваться к горлу, собственная кровь заливает морду.

— Ма-ма-а-а! — заорал внизу такой знакомый, единственно родной, самый главный голосишко…

Тигрица разжала пасть, выпуская горло врага:

— Белый-ррр! Иду-ррр!

Когти тигрицы прочертили глубокие борозды на груди крылатого, мгновенно налившиеся кровью, но крылатый уже освободился из хватки. Удар! Такого тигрица не ожидала. Земля была огромная и твердая, хищной кошке едва хватило сил собраться в комок, чтобы из нее не вышибло дух. Тигрица поднялась на подгибающихся лапах.

— Белый! — вертя слепою башкой, ревела она. Кровь из разбитой головы залила глаза, вопли и рев боя забили тонкий детский скулеж. — Белый!

Черная тень рухнула сверху, и страшный удар швырнул тигрицу на бок. Неистовая боль, как от удара охотничьим ножом, вспыхнула в груди, в боку, в лапе, крылья врага заслонили небо — и тигрица поняла: своего тигренка ей уже не найти. Тоскливый бессильный рев вырвался из ее груди… Клюв крылатого рванул к ней, как копье — в самое сердце!

— Ма-м-а-а! — крик тигренка сменился диким визгом…

А потом вспыхнул Огонь — слепящее Пламя цвета сапфира!

И злой девичий голос проорал:

— Зажарю!!! Отвали, кура-гриль!!!

Цепочка мельчайших Огоньков, похожих на низку ягод голубики, мчалась от корней дерева вверх по стволу, нагоняя взлетающего по ветвям тигра. Обогнала — и длинным языком Пламени взвилась меж ветвей, заставив громадного кота зашипеть, прижимая уши, и едва не грохнуться с дерева. Белая птица забила крыльями и, заложив крутой вираж, вильнула в сторону. Голубые Огоньки сверкали везде — разбегались по земле, мелькали среди веток, искристые костры вспыхивали под лапами тигров, заставляя их с воем метаться между деревьев, позабыв о своих крылатых противниках. Но птицам тоже было не до драки. Голубые Огоньки один за другим вспыхивали на кончиках их перьев. Это было фантастически красиво… и страшно.

«Я-то знаю, что такие Огоньки жрицы-фанатки на каждой игре в каменный мяч над медной площадкой развешивали, — меланхолично подумал Хадамаха. — Но тигры с крылатыми сейчас по всей тайге разбегутся-разлетятся — лови их потом!»

Точно подслушав его мысли, крылатые рванули вверх — осыпавшие их крылья Огонечки сверкали живым узором. Длинная ветка вдруг изогнулась и с силой хлестнула подлетающую птицу, отшвыривая ее назад. Две ветви сплелись, потом еще и еще, они перехлестывались между собой, тугой сетью отгораживая птиц от неба.

— Лунги леса, чьи руки как ветви, чьи пальцы как сучья… — бормотал Донгар. — Давайте остановим неразумных, задержим убегающих и поведем беседу… Амыр-менди айтыржыылы, Аржаан сугдан ижээлин, гэр… Будем здороваться дружно, будем пить целебную воду…

Вопя, как воронья стая, гигантские птицы бились под куполом ветвей, врезаясь друг в друга. Тигры метались между деревьев, пытаясь сбежать от гоняющихся за ними Голубых огоньков. Огоньки впивались тиграм в носы, жалили под хвосты, лопались под лапами, болезненно оглаживали бока — к запаху жженых перьев прибавилась вонь паленой шерсти. Но сбежать тиграм не удавалось. Деревья вокруг точно хоровод водили, не давая вырваться из замкнутого круга, в центре которого стоял черный шаман. Не обращая внимания ни на безумие на земле, ни на безумие в воздухе, волчком вертелись гигантская черная птица с широко распахнутыми крыльями и девушка с развевающимися голубыми волосами.

— Айка с Донгаром отлично справились, — хладнокровно объявил Хакмар. — Чувствую себя лишним. — И он погладил рукоять меча.

— Я все-таки поучаствую. А то сделает Аякчан из этого крылатого куропатку, запеченную в перьях, — так и не узнаем, откуда они взялись и при чем тут вообще крылатые! — буркнул Хадамаха, вытаскивая из-под корней неплохих размеров булыжник. Маловат, конечно, да и вовсе не обкатан, не то что каменный мяч. Но плох тот игрок, что не сыграет хоть бы и поленом!

Пятидневный мальчишка с белой как снег шевелюрой, широко распахнув ручонки, бежал к золотой тигрице, огибая попадавшихся ему на пути тигров, перепрыгивая через бьющихся на земле раненых крылатых.

— Мамка-а-а! — с воплем Белый сиганул на шею матери и зарылся носом в пушистый золотой мех. Золотая тигрица ответила ревом… и вертящаяся меж деревьев безумная Нижнемирская карусель замерла — на один ничтожный, краткий миг.

Хадамаха размахнулся — булыжник вонзился меж ветвей, как игла в пробитую в шкуре дырку… и… Бум! Вмазал противнику Аякчан точно по клюву. Из горла громадной птицы вырвался клекочущий хрип, она кувыркнулась в воздухе и, задрав кверху лапы, рухнула наземь. Черные крылья распростерлись по окровавленной земле.

— И чем это вы, крылатые да хвостатые, тут занимаетесь? — грозно рыкнул Хадамаха. — Вы-то чего не поделили?

— Это я хотела бы знать… — раздался слабый женский голос. — Что здесь забыли медведи? У тигров к вам никаких дел нет!

У Хадамахи стала такая морда, точно это он получил собственным камнем по башке.

Свиток 26,

где крылатые не хотят дружить с хвостатыми

Это мамка моя! — обнимая за шею окровавленную женщину с золотыми, как Рассветный луч, волосами, прокричал Белый и гордо добавил: — Я ж говорил — она всех победит!

— Это точно… — выдохнул Донгар.

Даже в родной, во все стороны исхоженной тайге можно увидать кое-что новенькое, если в путь отправиться с настоящим шаманом. Хищно склонившиеся вокруг сражающихся деревья… одеревенели! Кто б про одеревеневшие деревья рассказал, Хадамаха первый на смех поднял, а тут… Деревья замерли в совершенно дурных позициях — каждое из них до боли напоминало ошарашенного до полной потери разумения шамана. Донгар окинул поле боя окончательно помраченным взглядом… а потом медленно опустился на корточки и уткнулся лицом в коленки, чтобы не видеть. Средь ветвей тех самых, одеревеневших, деревьев Хадамаха успел заметить множество блестящих глаз. Лесные лунги оказались не такими стеснительными, как страшный черный шаман.

Хакмар сохранял невозмутимость, но щеки стали красными, как после Огненной темницы!

— Хакмар, рот закрой — крылатый залетит! — предложил ему Хадамаха, разглядывая медленно приходящих в себя бойцов. Ему-то что, он привычный! Когда вечно то в шкуру влезаешь, то из шкуры вылезаешь, а иногда даже выскакиваешь, и то же самое делают все твои родичи и соседи — и не к такому привыкнешь! Правда, медведицы Мапа обычно стесняются, визжать начинают, прикрываться… А с тигриц что взять, все они кошки бесстыжие!

Выступая из-за стволов деревьев, ловко спускаясь с ветвей, поднимаясь с земли, их неторопливо окружали стройные гибкие девушки — и кровь из ран от клювов и когтей ярко алела на их обнаженных руках, плечах… животах. Других частях тела. Хадамаха хмыкнул — тигришки-бесстыжки это специально делают. Такой у них боевой прием: раз — и перекинулись, была тигрица в шкуре, стала… девица. В коже. Своей собственной. Пока противник, выпучив глаза и задыхаясь, пялится куда не следует, его — бац! Когтистой лапой по морде — и клыки в горло. Перекидываются тигры туда-сюда очень быстро!

Из-за того и вражда между Мапа и Амба не утихает. Медведям-то что, они как раз к соседкам со всей симпатией. Это медведицы тигриц поубивать готовы. И вовсе не лапой по морде, если кто не понял, такое медведицы и сами умеют.

— Все нормально, я ж тебе не дикарь стойбищный, — крупно сглатывая и отводя глаза, пробормотал Хакмар. — У нас в горных мастерских даже сама Таньчулпан с Чусовой… — голос его стал почтительным. — Для статуи Эйлик Мойлак эгеши, дочери небесного кузнеца Божинтоя, позировала… в купальном костюме.

— Тигры — они тоже купаться любят, — согласился Хадамаха.

Сверху спикировала Аякчан, и Хадамаха понял, что не только медведицы и тигрицы, все девчонки как одна делятся на бесстыжих и тех, кто их за ту бесстыжесть прибить готов.

— И не с-с-стыдно в таком виде — при ребенке? — словно сама была из змеиного рода, прошипела Аякчан, и глаза ее снова стали треугольными и пылающими, а волосы взвились, как Пламя костра.

— Это ты парня своего имеешь в виду? — в не залитом кровью глазу тигрицы мелькнуло веселье, и она поглядела именно на Хакмара. — А на вид так вполне взрослый мальчик — ишь, как пялится, глаз отвести не может!

— Не с-с-стоило мне тебя с-с-спасать, чтобы ты и твои девки тут голышом красовались! — Огненный шар в руке Аякчан запылал вовсе нестерпимо.

— Уж лучше голышом! — Целый глаз тигрицы сполна выразил презрение. — Тебе не кажется, что тебя эти лохмотья полнят, а, жрица?

Лицо Аякчан утратило всякое сходство с человеческим — раздвоенный язык заметался между искаженных губ, Огненный шар в руках разбух до размеров каменного мяча, топя все вокруг в голубом сиянии.

— Врежь ей, жрица, кошке драной! — заорала одна из позабытых всеми крылатых. Крылатым — им проще, свойство у них отличное — в любом облике крылья сохранять. Когда крылатые в людей перекидываются, руки-ноги появляются, а крылья — остаются. Торчат себе из-под лопаток. Улететь на них в человечьем теле не выйдет — тяжелое оно, а вот завернуться, как в плащ, после превращения удобно.

— Захлопни клюв, курица, пока я тебе остатки перьев не повыдергивала! — бросила через плечо Золотая тигрица.

Клекот крылатых заглушил даже гневные вопли Аякчан. Тигры дружно зарычали.

— А ну… Пр-р-рекратить! — накрыл тайгу медвежий рев, достойный самого Хозяина леса Дуэнте.

Уже изготовившиеся к схватке бойцы замерли.

— Какой горластый медвежонок! — пробормотала Золотая.

— Какой он тебе медвежонок — это Хадамаха! — вдруг обиделся тигренок и даже отстранился от мамки. — Он будет вожаком Мапа, как я — вожаком Амба, и мы с ним будем дружить, а не ругаться!

Хадамаха почувствовал, что вот теперь и он шалеет — в вожаки произвели!

— Если так дальше пойдет, ты вожаком станешь очень скоро, когда мамку в могилу сведешь! — немедленно огрызнулась Золотая.

Тигренок принялся возить ножонкой по земле.

— Ну ничего ж плохого не случилось… Чего? — ощетинился он, поймав выразительный взгляд Хадамахи. — Вовсе я мамке не вру — и нечего на меня так глядеть! Ну забрел я на охотничьи земли Мапа… — выпалил тигренок, с мужеством отчаяния глядя Золотой тигрице в глаза. — Но я не хотел! Нет, ну, хотел, конечно… Но ведь я же не нарочно! Ну или нарочно, но… Просто так вышло! Шло себе, шло… Глядь, а уже земли Мапа…

— Сознался! — изумленно расширила глаза Золотая тигрица. — Сам сознался, даже не выкручивался! Вот что значит мужская рука! — И она совершенно по-иному поглядела на Хадамаху. — В смысле — медвежья лапа.

— Меня Аякчан с Хадамахой почти сразу спасли! — завопил Белый тигренок, теперь уже косясь на Хадамаху в ужасе — видимо, боялся, чтобы от мамкиного восхищения грозной «медвежьей лапой» не пострадала одна маленькая тигриная попа. — Вот как я чуть в лесу на дереве не утонул, так и сразу!

Выражение лица у Золотой тигрицы стало… интересным.

— И в стойбище у медведей спрятали! — продолжал частить тигренок.

— От кого? — недобрым тоном поинтересовалась Золотая тигрица.

— Так от медведей же! — вскричал Белый тигренок. — Других… Которые плохие… А Хадамаха хороший! Ну, почти… Был бы совсем хороший, сперва бы на речку с ребятами пустил, а не сразу домой поволок.

Золотая тигрица зарычала. Она рычала и трясла головой, точно пытаясь вытрясти набившийся в уши сор. И вдруг спросила, почему-то с претензией глядя на Хадамаху:

— А почему я тогда точно знаю, что моего сына похитили крылатые и держат у себя в стойбище?

— Чего тут понимать… — раздался новый голос. Вожак крылатых пытался сесть, отталкиваясь от земли черным крылом. Руки у него были заняты — крепко держались за голову. — Мы, крылатые, прекрасные и благородные дети Великой птицы Кори, поэтому злобные пучки шерсти с когтями так и рады нас в чем-нибудь обвинить! — И с глубокой убежденностью кивнул. — Правильно мы на вас напасть решили!

— А-ш — ш! — Золотая тигрица оскалилась и зашипела.

— А почему вы на тигров напасть решили? — осторожно поинтересовался Хадамаха.

— Да потому, что Амба — злобные пучки шерсти с когтями! — возмущенно повторил вожак крылатых. — Разве можно такое терпеть?

Кутающаяся в белые перья красотка-крылатая скользнула ему за спину и что-то прошептала на ухо. Некоторое время на носатой физиономии вожака отражалась мыслительная работа, и наконец он равнодушно обронил:

— И еще их шаман убил нашего шамана.

— Как мог наш шаман убить вашего, если у нас нет шамана? — озадачилась Золотая тигрица.

— Вы, тигры, на что угодно способны! — взмахом крыла отмел возражения крылатый.

— А давайте мы где-нибудь спокойно сядем, может, выпьем чего, поедим и обговорим, кто тигренка украл, шамана убил, дичь прогнал… — вкрадчиво начал Хадамаха.

— Дичь прогнали вы, Мапа, из-за этого крылатым есть нечего! Вот Амба заклюем и на вас налет устроим, — без тени сомнений объявил крылатый. Его белокрылая спутница едва слышно курлыкнула, и он снисходительно объявил: — Но говорить мы согласны! Только скажите вот ей, что она не должна летать! — он ткнул крылом в сторону Аякчан.

— Почему? — возмутилась жрица.

— Потому что у тебя крыльев нет! Доступно для тупых жриц! — пояснил вожак крылатых.

— А не рано тебе на посиделки с выпивкой, медвежонок, который будет вожаком? — усмехнулась тигрица и поднялась во весь рост. Сидящий на корточках Донгар тихо застонал, и даже Хакмар торопливо отвел глаза. — Ладно уж… — обводя их насмешливым взором и остановившись на невозмутимой физиономии Хадамахи, обронила тигрица. — К нам в стойбище пойдем — близко это. Говорить будем. А уж стоит ли кормить вас, поить, я потом решу. Смотря до чего договоримся.

— Может, по дороге в стойбище на себя чего накинешь? — Голос Аякчан зазвенел. — Хоть тигриную шкурку, хоть штаны?

— Я могла бы сказать, что в таких штанах, как твои, я тебя к нашему стойбищу не подпущу — чтобы тигрята их вида не пугались. Могла бы сказать, что даже снимешь ты штаны — все едино глядеть не на что… Но! — тигрица подняла палец. — Мой тигренок говорит, ты его спасла. Поэтому добро пожаловать к Амба, юная жрица! — И Золотая тигрица поклонилась, скрывая насмешливый блеск глаз.

Свиток 27,

в гостях у Амба

Эх ты! — восхитился Хакмар, оглядывая стойбище Амба.

— Кошки, — небрежно ответил Хадамаха. — Большие, хищные… Все равно кошки.

По стойбищу Мапа понятно было, что здесь обитают медведи: каждая полуземлянка — вылитая берлога! Глубокая, теплая, для врагов неприступная. Амба жили в больших круглых шалашах с каркасом из согнутых ивовых стволов. Каркас оплетали гибкие ветви, так что дома Амба походили на шары — с таким же круглым отверстием входа. Шары лепились к обрывистому берегу реки, точно низка ягод.

— Зачем им вторая колода, однако? — разглядывая деревянные колоды у входов в жилища Амба, поинтересовался Донгар. — Одна — дрова рубить, а вторая?

— Вторая — когти точить!

Из шалаша выглянула молоденькая Амба — чуть постарше самого Хадамахи — и, кокетливо выгибая спинку, принялась со скрипом точить коготки об заинтересовавшую Донгара колоду. Спираль стружек скручивалась из-под ее когтей, а желтые глазищи косились на незнакомых путников.

— Позади шалашей у них еще лоточки с песком есть, — невинно сообщил Хадамаха. — Все ж таки не дикие таежные тигры…

Тигры, на время пути вновь принявшие звериный облик, гибко втягивались внутрь круглых шалашей, точно оранжево-черные ленты. Раздался шум крыльев — стая громадных черно-белых птиц опустилась на стойбище. Начали перекидываться в людей и заворачиваться в роскошные плащи крыльев. Мягко ступая когтистыми лапами, Золотая двинулась к самому большому из круглых шалашей. Обернулась от входа, поглядела на нежданных гостей и широко зевнула, демонстрируя могучие клыки. И скрылась внутри. Белый тигренок аж споткнулся на пороге, совсем человеческим жестом развел лапами и запрыгнул следом за мамкой.

— Не очень-то она нам рада, — пробормотал Хадамаха, чувствуя, как клыки сами собой норовят выщериться в недобром оскале. Насилу сдержавшись, он принялся спускаться по береговому склону к шалашу.

— Если она по лесу голая бегает, представляю, в каком виде она у себя дома… — подлетая над скользкой тропой, проворчала Аякчан и следом за Хадамахой нырнула в круглый проход. — Ой! Это… что?

Стены шалаша покрывали… обрывки ниток. Побольше, и поменьше, и совсем крохотные, с ноготь длиной. Нитки из крученых жил, из оленьей шерсти, и даже совсем тоненькие, привезенные издалека нитки Огненного шелка. Нитки всех цветов радуги, и северного сияния, и блеска рыбьей чешуи, превращавшие стены шалаша в сплошную, до ряби в глазах пестрятину.

— Роскошный цветовой примитивизм, — обронил Хакмар. — На стилистику ранних горских пещер похоже — только у нас такие стенки выкладывались самоцветами.

— И не примитизм никакой вовсе! — возмущенно влез вновь принявший человеческий облик тигренок. — Приметать у нас любая девушка может, а моя мама шьет и вышивает! Мама — великая рукодельница!

— Хвастается Амба, — в ответ на вопросительные взгляды остальных усмехнулся Хадамаха. — Как новую вышивку заканчивает, остатки ниток в стенку выплевывает — они и прилипают.

— Про ядовитую слюну я слыхала, но чтобы клейкая… А если она случайно слюну пустит, у нее хвост к лапам не приклеится? — очень-очень озабоченно поинтересовалась Аякчан.

Ну вот как тут расследование вести, если Аякчан с Золотой с первого взгляда (взгляда Аякчан на перекинувшуюся Амба) вцепились друг в друга, как… тигры лютые.

— Вот и видно, что жрицы никогда иголку в руках не держали, — буркнул он и занудно-поучающим тоном, от которого у самого аж скулы сводило, принялся объяснять: — Нитки для вышивок пропитывают рыбьим клеем, чтобы и на коже, и на ровдуге держались. А когда в много цветов вышивают, нитки приходится между зубов придерживать — руки-то заняты!

— Твоя подружка-жрица, похоже, не только иголку не держала, но и с тиграми дел не имела — иначе прикусила бы язычок… пока его не откусила я! — из-за перекрывающей шалаш занавески донесся рыкающий голос Амбы.

Аякчан лишь презрительно фыркнула:

— Напугала! Я с вами, тигрицами, не то что драться не боялась — я вам зачет по богатырству сдавала, а это еще страшнее!

Отделяющая женскую половину занавеска раздвинулась, и Золотая тигрица уставилась на Аякчан:

— Ты знала уже… какую-то Амба?

— Алтын-Арыг была наемной убийцей и училкой по богатырству в моей Школе Огня, — спокойно ответила Аякчан. — Уж не знаю, что хуже. А еще она красила волосы в розовый цвет!

— Ты знала Алтын… — На лице тигрицы отражалась непривычная растерянность. Потом черты стали твердыми и жесткими, и Золотая отчеканила: — Алтын-Арыг — позор народа Амба! Ее имя запретно в племени.

— За то, что волосы в розовый цвет красила? — возмутилась Аякчан. — По мне, так очень стильно смотрелось. — Она горделиво отбросила назад свои голубые пряди и презрительно покосилась на золотые локоны тигрицы. — А тетки, которых она убивала, мне не нравились. Тигрица б не убила — пришлось бы самой.

— А как же верховная Айгыр? — шепнул Хакмар. — Она ведь была твоей покровительницей.

— Много ты понимаешь во внутренней политике Храма! — скривилась Аякчан. — Покровительниц у нас убивают первыми, чтобы много не воображали. Айгыр же меня убила… в прошлой жизни, когда я основала Храм.

— Ну да… Какая основательница — такой и Храм, — вздохнул Хакмар.

— Мы все знали тигрицу Алтын-Арыг! — рыкнул Хадамаха. — И будем драться с любым, кто скажет о ней дурное слово!

Лицо предводительницы Амба стало еще тверже и холодней.

— Ты, сдается, говорить хотел, медвежонок? А теперь мне же, в моем же шалаше дракой грозишь — из-за предательницы?

— Очень хочу говорить и узнать многое хочу, — стараясь не дать и когтя высунуть бушующей внутри багровой ярости, согласился Хадамаха. — Да только разом с Алтын-Арыг мы зуб к зубу, коготь к когтю с такими врагами дрались, в такой… Нижний мир спускались… — он едва заметно усмехнулся — вот уж чистая правда! — Что отныне та тигрица из рода Амба сестра мне по крови и Огню навеки, и хаять ее я даже родичам не позволю!

— Алтын-Арыг весь Сивир спасла, — тихонько проблеял Донгар. И уже гораздо внушительнее добавил: — Это я вам как шаман говорю!

В глазах Золотой Амба промелькнуло странное выражение, и она задумчиво покачала головой:

— Ладно, наглые детишки, пока я вас не прогоню!

— Вот спасибо тебе, старая женщина! — ехидно кивнула Аякчан.

Хадамаха возвел глаза к выгнутому потолку шалаша. Операция по откусыванию Аякчан языка, которую обещала проделать Амба, представлялась ему все привлекательней. Вот сейчас Амба взъярится, как тигрицы могут, и пропало расследование! Но странное выражение не исчезало из глаз Амбы — и тигрица… промолчала! Только отбросила прикрывающую ее занавеску и шагнула навстречу.

— А-а-а-хх! — из груди Аякчан вырвался полустон-полувсхлип.

Амба облачилась в теплый халат, весь, от подола до ворота, расшитый оленьей шерстью. Искусно подобранные шерстинки — совсем белые, серенькие, коричневые и вовсе черные — сплетались в картину: покрытая льдом река, темные сосны…

— Зачем ты носишь шкуру? Зачем бегаешь голышом? Если у тебя есть такие вещи! — крик Аякчан звучал чистым, неприкрытым страданием. Лицо голубоволосой ведьмы исказилось, и стало понятно, что для нее уж слишком — стоять здесь, в глухомани тайги, перед роскошно одетой золотоволосой тигрицей, когда на самой напялены обноски с медвежьего плеча. От гордой матери-основательницы Храма не осталось ничего — была просто девушка, растерзанная в клочья, будто побывала в Амбиных клыках!

Амба глянула на Аякчан со слабеньким, но все равно удивительным сочувствием:

— Ты не понимаешь, жрица. С вещами поосторожнее надо. Не дело вовсе, чтобы видели их, надо, чтобы видели, на что они надеты.

Взгляд Хадамахи невольно скользил вдоль извивов вышитой реки, по темному лесу, чьи сосны карабкались вверх по полю халата… и вдруг уткнулись в полоску белоснежной кожи, ямку между ключицами, как отпечаток пальца в мягкой глине, и золотой локон, струящийся вдоль отворота халата. Хадамаха невольно вздрогнул и резко вскинул глаза… встретившись с желтыми глазами Золотой, в которых тлела насмешка.

— Вот так это и работает, мальчик. — Ее губы изогнулись в улыбке, словно охотничий лук.

Хадамаха залился краской смущения, но больше — злости. Достала все-таки его хитрая Амба! Как Донгара, как Хакмара… Не успокоилась, пока не доконала честного медведя!

Амба удовлетворенно хмыкнула, понимая, что добилась своего, и повернулась к Аякчан:

— Тебе сложнее, жрица. Тебя люди не видят вовсе. — И прежде чем Аякчан успела вспылить, рассыпая вокруг Огненные искры, Золотая мурлыкнула: — Они видят твои голубые волосы и думают — вот храмовница, если что сделаю не так, спалит в золу и пепел. Твое могущество не дает им заметить, что у тебя… — Золотая склонила голову к плечу, оценивающе разглядывая Аякчан, — очаровательное личико, хорошей формы носик, губы… Глаза хороши, но все помнят только, что в них бушует Пламя.

— А еще иногда они становятся треугольными. — Тон Хакмара был неприязненным, будто ему очень не нравился этот «разбор Аякчан по статям».

— Фигурка тоже должна быть хороша, там, под этими лохмотьями. Тоненькая, как камышинка. — Амба кивнула жадно слушавшей ее Аякчан.

— Голышом ходить не буду, — буркнула девушка — она тяжело дышала, а глаза цвета сапфира затуманились, точно она очнулась от завораживающего сна.

— У нас не было другой одежды, — обиделся Хадамаха.

— Ну ясно… Медведицы! — фыркнула Амба и снова оценивающе поглядела на Аякчан. Точно примеривалась.

— Мы сюда пришли, чтобы глазки, носики и тряпки обсуждать? — с раздражением спросил Хакмар.

— А ты боишься, она поймет, как хороша, и бросит тебя? — насмешливо осведомилась Амба.

— Мы пришли, чтобы разобраться в бедах, что случились на нашей земле! — внушительно вмешался Хадамаха.

У круглого входа в шалаш послышался шум, и двое крылатых — черноперый предводитель и его белоперая подруга, пригнувшись, шагнули внутрь.

— На нашей земле только одна беда — эта вот опять летала, когда вдоль берега спускалась! Я видел! — крылатый указал кончиком крыла на Аякчан.

— Ерунда! Я же не могу летать. У меня крыльев нет, — объявила девушка, и пока крылатый судорожно подергивал длинным носом, пытаясь переварить ее слова, уселась на почетные нары напротив входа, всем видом давая понять, что только жрице здесь и сидеть.

— Сначала привет — потом разговоры, — кивнула Золотая Амба, тоже усаживаясь. Раздуваясь от важности, Белый тигренок устроился рядом — внимать беседам взрослых. Хадамаха вдруг почувствовал, как холодный, липкий, тошнотворный страх расползается в животе. Он-то сам что тут делает? Сейчас придется говорить: перед Золотой тигрицей, перед вожаками крылатых, говорить… — так уж вышло! — от всего племени Мапа, как сын вожака. А он ни слова не помнит! Еще пару ударов сердца назад у него были догадки и подозрения, а сейчас в голове пусто, как в вылизанном котелке после ужина!

Юная тигрица, что точила когти возле шалашей, теперь уже в человеческом облике, пронесла деревянное блюдо. Угощение было еще скромнее, чем в Хадамахином стойбище: всего лишь улаты — мелко, чтобы всем хватило, порезанные кусочки юколы с прошлодневной черемшой — да туесок с инготе — сушеной икрой, залитой нерпичьим жиром. Юная тигрица, покачивая бедрами, прошла между гостями, опустила блюда на низенький столик… и сама опустилась на колени у ног Донгара.

— Большая честь служить вам, мой господин, — с легким придыханием мурлыкнула она и, ухватив тонкими пальчиками кусочек рыбы, поднесла его прямо ко рту Донгара.

Донгар уставился на круглое личико тигрицы с таким ужасом, точно увидел морду нижнемирского авахи. Тигрица усмехнулась и провела кончиком острого язычка по розовым губам. Донгар глянул на кусок рыбы в ее пальцах и стиснул зубы так, что аж хруст по шалашу пошел!

— Возьми! — заезжая проклятому шаману локтем в бок, прошипел Хадамаха. — Обидишь!

Донгар шевельнул челюстями, будто хотел разомкнуть и не мог, и наконец едва-едва, на ширину мизинца раздвинул зубы. Тигрица подождала. Поняла, что дальше рот «господина» удастся открыть разве что стальным долотом, и, касаясь мягкими пальцами Донгаровых губ, мизинчиком пропихнула кусок внутрь. Челюсти черного шамана лязгнули, как сомкнувшиеся тиски. Молоденькая тигрица чуть слышно взвизгнула и завалилась на попу, прижимая к себе руку, словно боялась недосчитаться пальцев. Донгар зажмурился и застыл с рыбой за щекой, как хомяк, — разжевать и проглотить у него не хватало смелости.

— Иди отсюда, малышка Тасха! — с легкой досадой бросила Золотая. — Взрослым надо поговорить. Потом паренька своего подкараулишь.

Донгар втянул голову в плечи. Хадамаха ощутил острое желание сделать то же самое. Это его к взрослым причислили? Стараясь скрыть смущение, он потянулся к блюду…

— У вас тоже запасы подходят к концу? — пробормотал он.

— Если ты хочешь сказать, что племя Амба принимает гостей, будто нищие какие, то… да! В племени почти не осталось еды, — рыкнула Амба.

Хадамаха смущенно засопел — вот тебе и взрослый, хозяйку оскорбил.

— Они врут, — забрасывая в рот кусок рыбы и по-птичьи запрокидывая голову, клекотнул черноперый крылатый. — Это у нашего племени вовсе не осталось еды. А тигры на нашей беде жируют.

— А-ш-ш-ш! — скаля клыки, зашипела Золотая.

— А-ш-ш! — подхватил ее тигренок.

— Они не выглядят особо жирными. Очень даже стройные, — выдвигаясь вперед, чтобы оказаться между Амба и крылатыми, вмешался Хадамаха. — С чего вы взяли, что Амба забрали вашу дичь?

— На наших землях дичи нет — где-то же она должна быть? Выходит, у тигров. А где ж еще? — забрасывая в клюв… то есть в рот, еще кусок, заключил крылатый.

— Почтенный крылатый летел над землями Амба — видел ли он дичь? — поинтересовался Хадамаха.

— Припрятали, — немедленно объявил Черноперый. — Или съели.

— Конечно, съели, ты, кур безмозглый! — не выдержала Золотая. — Что было, еще в начале Ночи переловили, потом на прошлодневных запасах сидели… — она сморщилась, точно вместе с рыбой прихватила слишком много черемши. — Половину шаману Канде пришлось отдать, в счет долга.

Белая спутница крылатого впервые шевельнулась, что-то тихо шепнув ему на ухо.

— У нас Канда почти все забрал. Украшения из перьев, что на ярмарку делали, птицу битую, рыбу… — перечислил Черноперый и упрямо добавил: — Если б не Амба, мы бы рассчитались!

— На землях Мапа тоже нет дичи, — сдержанно сказал Хадамаха.

— Нету! — кивнул тигренок и тут же смутился под строгим взглядом матери. — Я думал, вдруг поймаю чего…

— Об охоте на чужих землях мы с тобой потом поговорим, — внушительно рыкнула Золотая. Тигренок прижал уши, хоть и человеческие.

— Мы были в людском селении, — продолжил Хадамаха. — Там тоже голод — и винят в нем Мапа да Амба.

— Крылатых не поминают? — обеспокоился Черноперый. И обрадовался отрицательному жесту Хадамахи. — Очень разумные и порядочные люди. Знают правду!

— Какую правду? — чувствуя, что начинает потихоньку закипать, рявкнул Хадамаха. — Люди винят Мапа и Амба. Мапа винят Амба.

— Хотите, заключим союз? — немедленно предложил крылатый.

— Дичи нет нигде! — вскинулся Хадамаха. — Ни у кого!

— Так и что? Разве это значит, что Амба не виноваты? — удивился Черноперый.

«Свернуть бы ему шею, — с тоской подумал Хадамаха. — И в суп. Ни на что другое он все равно не годится».

— Мы просто бегаем друг за другом с обвинениями, как… как собака за собственным хвостом! — сдерживая подступающее бешенство, процедил Хадамаха.

— Я попросила бы… Мы с собаками не имеем ничего общего, — холодно напомнила тигрица.

— Никогда такого не было, чтобы Мапа забирали тигрят у Амба… — продолжал Хадамаха.

— Значит, Белого забрали Мапа, — так же холодно заключила Золотая.

— Как забрали, так и вернули! — напомнил Хадамаха. Он уже жалел, что вспомнил про похищение тигренка, и тем более не собирался углубляться в эту историю. — Золотая, почему вы решили, что виноваты крылатые?

— Один молодой тигр шел по следам Белого, а потом бросился назад, чтобы привести племя, — она замолчала, точно впервые задумавшись.

— Правильно, — крылатый кивнул, будто клюнул. — Сам не полез — боятся нас тигры.

Судя по взгляду Золотой, предводителю крылатых грозила нешуточная опасность остаться голым, потому как перья тигрица ему и впрямь повыдергивает.

— Эй, девочка! Тасха! — крикнула Амба. — Позови Куту-Мафы. Сейчас узнаем, как он умудрился мишек с птичками перепутать.

Из входного отверстия выглянула круглая мордашка молоденькой тигрицы.

— А он как ушел с вами в поход, госпожа, так и не вернулся.

— Но ведь мы никого не оставляли… — озадачилась Амба. — Среди раненых смотрела?

— Конечно, госпожа, — пролепетала тигрица Тасха. — Только его нет. Я так волнуюсь! — Из-под ресниц покатились слезы. Только вот глаза, там, под ресницами, здорово косили, проверяя, как это зрелище скорби действует на Донгара.

Хадамаха невольно усмехнулся — Амбе в ее шалаше, случаем, подземный ход не нужен? Потому как черный шаман с охотой бы сейчас до самого Нижнего мира закопался.

— Отправь кого-нибудь на место драки! — рявкнула Золотая. — Пусть ищут!

— Сдается, знаю я, куда ваш Куту-Мафы делся, — прежде чем крылатый и Амба обрушатся друг на друга с обвинениями, вмешался Хадамаха. — Туда же, куда и наш «старший брат» Биату. К шаману Канде.

— А что шаман Канда? Шаман как шаман… — Крылатый не поднимал глаз от блюда — искал кусочек покрупнее.

— Вы все ему должны — а он «шаман как шаман»? — Багровая ярость снова шевельнулась в груди Хадамахи. — Вы ведь не только товары и еду ему за долги отдаете, вы и девочек своих…

— Только крылатые! — немедленно ощерилась тигрица. — Мы своими не торгуем!

— Шаман Канда взял нашу девочку в жены! — вскинулся предводитель крылатых.

— И вырвал ей клюв и крылья! — яростно вскрикнула до того молчавшая Аякчан.

Лицо белокрылой подруги вожака исказилось, как от лютой боли.

— Раз у нее нет крыльев, она больше не нашего племени, — равнодушно отозвался Черноперый.

Сидящая на полшага позади него подруга поглядела ему в затылок. Точно примеривалась клювом.

«Не успеет долбануть, — глядя на мир сквозь крутящиеся перед глазами багровые колеса, подумал Хадамаха. — Я его раньше на подушки пущу!»

— Тише-тише, молодой вожак, — вдруг мурлыкнула Амба. — Держи себя в лапах. У некоторых мозги крохотные, птичьи…

— Это вы о ком? — полюбопытствовал крылатый.

— О медведях, — мурлыкнула Золотая.

— А, ну это верно! — курлыкнул Черноперый. Он критически поглядел на Хадамаху сперва одним глазом, потом вторым. — Дурь медвежью свою тут на нас вываливает, а о том и забыл вовсе, что Амба шамана нашего убили!

— Шаман Мапа погиб в начале Ночи, — негромко сказал Хадамаха — мысли у него в голове вертелись, как безумный хоровод. — Когда беда случилась с вашим шаманом, крылатые?

— В конце Ночи, — вдруг вмешалась Белоперая. Сам вожак поглядел на нее с изумлением, но она даже глаз на него не скосила. — До Рассвета всего ничего осталось, мог верхним духам камлать, души оленей звать. Прокормились бы…

— Наш шаман погиб в середине Ночи, — твердо сказала Амба.

— Погиб, злым юером стал и нашего убил, — не менее твердо стоял на своем крылатый. — А вашего — еще при жизни, — успокоил он Хадамаху.

— А может, все наоборот? — прошипела Золотая, щерясь и прижимая уши к черепу. — Раз ваш последний помер — значит, он и убийца!

— Мы-то при чем! — искренне возмутился Черноперый.

Хадамаха предостерегающе поднял руку, останавливая подобравшихся противников:

— А выгоду кто получил?

— Чего? — Амба и крылатый уставились на Хадамаху одинаково непонимающе.

— Мапа-шаман помер — Амба хорошо стало? Амба-шаман помер — крылатым хорошо стало?

— Что хорошего, — за всех ответила тигрица. — Праздник Аны’о-дялы, «Большой День», делать надо, а шамана ни у кого и нет!

Донгар могучим глотком, не жуя, отправил в живот так и зажатую за щекой рыбу и звучно откашлялся:

— Шаман Канда придет. На День и Ночь камлать: добычу звать, рыбу звать, оленей, на племя гадать — кто жить на следующий День будет, кто помрет… Вот, меня послал, однако! — точно извиняясь за незначительность своей персоны, развел руками он. — Предупредить, подготовиться. Ученик я его.

— Мы думали, ты от него ушел, — удивилась Аякчан.

— Собирался, — кивнул Донгар. — А тут он сам меня зовет и говорит: иди, камлание «Большого Дня» готовь, Мапа предупреди, Амба… Хотя чего его готовить? — теперь уже удивился Донгар.

— Только мужчина может сказать такое! — фыркнула Золотая. — Это ж Аны’о-дялы! Там готовки на целый День, а сделать все надо за несколько свечей. Еще и готовить-то не из чего… — запечалилась она. — К кому придет Канда?

— К Мапа сперва, а там поглядит… — деловито пояснил Донгар.

— Почему Мапа первые? — возмущенно клекотнул Черноперый. — Канда нашей девушке муж!

— Затем, чтобы мы перессорились без своих шаманов — кто первый, кто второй, — зло бросил Хадамаха. — Один теперь шаман — ему лучшая еда, лучшие девушки, все подарки за камлания. Захочет — позовет дичь… чтобы вы для него шкурки добывали, а он их городским красавицам продавал. Захочет — прогонит дичь, чтобы вы себя даже прокормить не могли и все в долг у него брали, а те долги на детей ваших и внуков перешли.

Белоперая нервно теребила край крыла. Золотая тигрица кусала губы, то и дело быстро взглядывая на своего тигренка.

— Убьем его — и все назад заберем! — стараясь казаться очень грозным, тихонько рыкнул Белый.

— Замолчи, чурбан хвостатый! — чуть не со слезами в голосе прикрикнула на него Золотая. — Как Канда мог все проделать, ежели три шамана померли в Ночи, а камлать в Ночи ни один шаман не умеет?

— Ошибаешься, Золотая! — надуваясь, как тетерев перед своей тетеревиной женкой, объявил крылатый. — Вы тут в тайге ничего не видите, не знаете, а мы, крылатые, высоко сидим, далеко глядим. Вернулись на Сивир черные шаманы! По крайности, один — сам Донгар Черный!

Словно чужая сила взяла Хадамахину голову в тиски да повернула — и он быстро глянул на Донгара. И увидел, как точно так же быстро, украдкой на черного шамана покосились Аякчан с Хакмаром. Глаза Амба хищно полыхнули, и она тоже уставилась на Донгара. Зрачок ее то сжимался в узкую полоску, то вдруг снова превращался в круглую точку.

«Уж больно она сообразительна, треклятая кошка!» — беспомощно подумал Хадамаха.

Свиток 28,

про ловушки и опасности, которые подстерегают шамана

Если б точно не знал, что не убивал тех шаманов, сам бы на себя подумал, однако! — пробурчал Донгар.

Все четверо сидели на стволе поваленного дерева у кромки леса и глядели вниз, на покрытую льдом реку, на прилепившиеся к крутому берегу круглые шалаши стойбища. Женщины Амба суетились у подвешенных над Огнем котлов, то и дело равнодушно переступали через сохранивших тигриный облик сородичей. Тигры лениво возлежали, опустив тяжелые головы на лапы, и, казалось, дремали, но Хадамаха уже приметил, как аккуратно расположились эти «ленивцы» — все подходы к стойбищу перекрыты. Даже у пустого амбара, где поселили крылатых, полеживал сторож. Еще один устроился в паре шагов от Хадамахи и его спутников и самозабвенно дрых. Лишь порой, словно невзначай, в полусне, чуть приоткрывал глаза, и тогда сидящих на старом стволе ребят окатывало настороженным, вовсе не сонным взглядом.

«Умна Золотая, — мысли Хадамахи скользили неспешно, точно уставшие после недавнего стремительного бега. — Как она разговор-то прекратила — дескать, всем надо отдохнуть, подумать. Тигрица уже все поняла — неспроста и дичь пропала, и шаманы следом за ней. Стравливают нас между собой, Мапа с Амба да с крылатыми, а людей всех разом учат ненавидеть. Надо еще, чтобы Белоперая своему вожаку вколотила это в пустую птичью головенку. И как такие вожаками становятся?»

Золотая и Хадамаху звала — «молодой вожак». Только полный чурбан хочет в вожаки — как глупый медвежонок в пчелиный улей! Думает, там мед, а там еще и пчелиные жала. Одна тетя Хая чего стоит… А уж дедуля Отсу! Не-е, он любит маму, и Брата, и отца… Но теперь он дома, все живы, все здоровы и… с некоторым удивлением Хадамаха понял, что хотел дома побывать, но вовсе не хочет в нем оставаться навсегда! Сивир так велик, а с Донгаром ему уже и на Великую реку, и в Нижний мир случалось заглянуть, кто знает, может, и в Верхний удастся. К самому Эндури в гости… Умгум, на икру. Хадамаха ухмыльнулся своим мыслям. Станет повелитель Верхних небес такой дешевкой, как икра, угощать! Это для Мапа, для Амба с крылатыми после тяжелой Ночи даже икра в радость. Единственное, что Хадамаха должен сделать здесь, — разобраться, кому и для чего понадобилась вражда между племенами на их маленьком, Сивиром забытом кусочке тайги?

— Шаманы никак не могли случайно помереть? — продолжал переживать Донгар.

— Я поспрашивал, — помотал головой Хадамаха. — Шамана Мапа… Медведь задрал!

— Ап! — Хакмар аж зубами щелкнул — так отвисшую челюсть подбирал. — Мапа? Медведь?

— Я б скорее поверил, что его зайцы загрызли или белки шишками забили. Насмерть, — продолжил Хадамаха.

Аякчан невольно огляделась — ее заяц шел с ними от стойбища Мапа, но растворился в лесах еще во время драки Амба с крылатыми. Похоже, Аякчан всерьез беспокоилась, что ушастый может пропасть в тайге!

— Шаман Амба утонул, — продолжил список странных шаманских смертей Хадамаха. — На реке лед стоял. Да и плавают Амба отлично — вода им как родное стойбище. Что с шаманом крылатых сталось, не знаю, но думаю, такое же… странное.

— С неба упал, например, — предположил Хакмар. — Убийство, Хадамаха?

Но ответил ему Донгар.

— Не убийство, однако. Я помню… — прошептал он, раскачиваясь, как в трансе. — Мой ученик, мальчишка совсем… В первый раз за душой больного пошел… Давно… Еще тогда… — он махнул рукой, отмахивая бездну времени, отделяющую его предыдущую жизнь от нынешней…

…Ученик шамана шел по мосту из конского волоса. Волос дрожал, и пружинил, и прогибался, по щиколотки окуная ноги ученика в реку крови, крови зарезанных и зарезавшихся, самоубийц и убитых, что стекала сюда из Среднего мира. С каждым погружением вспыхивала боль — в развороченном ударом клинка горле… в перебитой жиле на бедре… в измочаленных тупым костяным ножом венах на запястьях… Холодный, будто сосулька, меч вонзался ему в живот, и алая кровь окрашивала схватившиеся за древко пальцы. Копье всаживали в спину, выдирая наружу белые лохмотья легких и заливая кровью внутренности… Он шел, задыхаясь от боли, и знал, что боль — еще ничего. Стоит ему оступиться, не удержать равновесие на мосту из конского волоса, и он опрокинется туда, вниз, в кровавую реку, где каждая рана станет настоящей, и его разнесет в клочья, растворит в багряном потоке. Если не удержат его над рекой тёс, духи-помощники, какими наделил великий учитель Донгар Кайгал Черный, что пробегает по мосту из конского волоса, точно по ровной дороге идет!

Духи держали…

— Тяжелый, зараза кулева! — подтягивая ученика за плащ из медвежьей шкуры, хрипела черная выдра с железными зубами и глазами, полными Рыжего пламени.

— Тупой потому что… — прокряхтела в ответ семикрылая гагара, вцепляясь ученику в волосы. — Говорила Донгару — не бери его.

Рывок! Кровавый поток захлестнул ученика по колени, исторгнув из его груди вопль дикой боли. Его швырнуло вперед… и он обессиленно рухнул на покрытый золой черный берег.

— Перешел… Перешел… — прижимаясь к черной ледяной земле Нижнего мира, шептал он.

— Ты так силен, шаман! Так могуч! — прошелестел ему в ухо нежный девичий голосок. Ученик шамана вскочил… черные, как сама земля Нижнего мира, руки с алыми когтями обвили его шею, и на него уставились глаза… Много глаз — раскосых и узких, как щелочки, и похожих на семена цветов, вытянутых, с чуть приподнятыми уголками, и круглых, как монетки. Все эти глаза глядели с одного лица!

— Киштей, восьмиглазая дочь Эрлик-хана, с грудями такими огромными, что их приходится закидывать за спину, — пролепетал ученик шамана.

— Какой милый мальчик — сразу узнал! — рассмеялась Киштей, растягивая в улыбке черные, как у собаки, губы. — Хочешь, я буду с тобой? Отдай мне своих тёс, мальчик, и я буду с тобой!

— Э, ты чего удумал? Мы Донгару пожалуемся! А-а-а… — в два голоса заорали духи… и смолкли…

— …Молодой парень был совсем, — со снисходительностью и печалью взрослого, умудренного шамана вздохнул восседающий на поваленном стволе четырнадцатидневный тощий парень. — Молодой, зеленый… То есть черный, конечно, но все равно зеленый еще. Ему бы Киштей коленом в живот да кулаком по загривку…

— Нельзя бить женщину! — возмутился Хакмар.

— Ученик мой, однако, тоже так думал, — ощерился Донгар. И, глядя ему в лицо, никто не усомнился бы — вот уж и верно, черный шаман! — Назад-то в Средний мир его Киштей выкинула — на что он ей сдался? Духов своих он потерял, а шамана, потерявшего духов… Водой его раздавит, в земле утонет.

— По-моему, чудак твой ученик был — ну полнейший! — не мог успокоиться Хакмар. — Ему понравилась тетка с черной кожей, красными когтями и восемью глазами!

— А они как ее грудь видели, так в глаза ей уже не смотрели! Шаманские ученички! — зло бросила Аякчан. — Сестричка Киштей многих на этом поймала. На эти… Я тоже помню.

— Шаманы погибли, потому что отобрали их духов? — поинтересовался Хадамаха. — Кто? Дочки Эрлик-хана?

— А что вы на меня пялитесь? — возмутилась Аякчан. — Когда здешних шаманов поубивали, я еще в школе училась и против старшей наставницы Солкокчон Трижды Шелковой интриговала!

— Ай-ой, это хуже, чем пытки и смерть, или лучше, однако? — деловито поинтересовался ошарашенный очередным сложным словом Донгар.

— По-разному бывает, — неопределенно отозвалась Аякчан и почему-то потерла бок, точно вдруг заболели давно сошедшие синяки на ребрах. От ударов твердой наставнической пяткой.

— Так кто мог отобрать духов? — нетерпеливо переспросил Хадамаха.

— Другой шаман мог — если сильнее оказался. На шаманский поединок вызвать на Великую реку и духов отобрать или вовсе погубить. Кто на Великой реке проиграл, тот в Среднем мире всенепременно помрет. Только если ты на Канду думаешь — как бы он Ночью на Черную реку вышел?

— Канда — точно белый шаман? Ты же сам говорил, что-то с ним не в порядке! — неуверенно спросил Хадамаха.

— Был бы он черный, все бы с ним было в порядке, черный — он черный и есть! — проворчал Донгар. — А он — белый. С которым что-то не в порядке.

— Может, мы зря так упираемся в Канду? — задумчиво начал Хакмар. — Если он просто не мог добраться до шаманов, то, может, это и не он? А какая-нибудь из дочек Эрлик-хана… других дочек… — покосившись на Аякчан, уточнил он. — Развлеклась по собственной инициативе? Донгар, инициатива — это…

— Ай-ой, а я знаю! Когда девушка сама обниматься лезет, а не ждет, пока парень ей подарки дарить начнет и в хороводе выберет.

— Ну-у… Почти правильно, — пробормотал Хакмар.

— Шаманы те, они ведь уже немолодые были. Не пошли б они к Эрликовым дочкам, а те б их и ловить не стали! Дочки Эрлик-хана учеников заманивают да молодых шаманов. — Донгар тоже покосился на Аякчан и тоже добавил: — Другие дочки… Взрослые шаманы — сильные, богатые, их в племени уважают, за них любая пойдет. А ученик шамана что? Голодный, холодный, одежонка старая. Ни танцев от него, ни подарков, по лесу бегает, от духов в голове вовсе с ума сходит. Кому такой нужен? Девчонки не любят молодых шаманов, девчонки любят охотников. Вот и шалеют молодые, когда Эрликовы дочки пальчиком поманят — хоть и когтистым. — Тощая физиономия Донгара стала несчастная-несчастная, аж щеки еще глубже провалились.

Тонкие руки обвились вокруг шеи Донгара, и нежный голосок, щекоча жарким, слегка пахнущим кошкой дыханием, шепнул прямо в ухо:

— Господин шаман желает… чего-нибудь?

— А-а! — с коротким воплем Донгар свалился с бревна… и в ужасе уставился в круглое личико молоденькой тигрицы.

— Это не дочь Эрлик-хана, — успокаивающе сказал Хакмар. — Просто девушка…

— Инициативная, — вставая, произнесла Аякчан. — Она, сдается, не против молодых шаманов. Пошли, Хакмар. — Она потянула кузнеца за рукав. — Погуляем… Хадамаха, ты с нами идешь или будешь здесь сидеть… третьим лишним?

Аякчан одарила таким взглядом, что Хадамаха понял: если он сейчас же не встанет и не уйдет, позволив ее шаманскому мужу иметь земную личную жизнь, ходить ему с паленой шерстью. Хадамаха нехотя поднялся и поплелся за ними.

— Получается, Канде выгодно все, что произошло в здешних лесах, но не такой он могучий шаман, чтобы это проделать? — продолжала рассуждать Аякчан, идя рядом с Хакмаром и оглядываясь на Хадамаху, слышит ли он. — А Эрликовы дочки… или другие духи… зачем им? Здесь же не Столица, не Зимний дворец… всего пара стойбищ…

— Духи — они вроде жриц? Любят дворцы, а про стойбища вспоминают, только когда пора подати собирать? — поднял брови Хакмар.

Ответить Аякчан не успела. Они завернули за амбар, в котором поселили крылатых. Тень амбара скрыла их от глаз тигров-сторожей.

— Ребята, вам можно доверить самое дорогое? — перебивая очередную перебранку, спросил Хадамаха.

Аякчан и Хакмар дружно замолчали (драка и молчание — ничего больше у них дружно не получается!). Аякчан заинтересованно спросила:

— Что доверить? — И даже слегка закраснелась, точно в ожидании тайн.

— Ну как что — штаны! — деловито сообщил Хадамаха и начал решительно раздеваться. — Если придется у тигров запасные просить, меня отец прибьет! Хочу послушать, о чем у этих двоих разговор пойдет.

— Недостойно истинного егета подслушивать чужие личные разговоры! — возмутился Хакмар.

— Я не егет, я стражник, — стягивая рубаху, отозвался Хадамаха. — И моя стражницкая интуиция говорит — надо послушать.

— Ты печенкой чуешь, что эта тигрица нашего Донгара плохому научит? — насмешливо поинтересовался Хакмар.

— Печенку я у оленя чую — вместе со всем оленем. Стражницкая интуиция — это не значит подслушивать, когда чуешь плохое. Стражницкая интуиция — подслушивать всегда, а если случится плохое, то ты уже наготове! — Хадамаха сунул груду одежды Хакмару в руки. — Вы в ответе за штаны, которые вам доверяют!

Тихо и бесшумно, так, что, казалось, его лохматую тушу по воздуху несет, здоровенный черный медведь перекатился через открытое пространство за амбаром и в два прыжка достиг кромки леса. Стараясь не шуршать в подлеске — а то еще тигры за мышку примут, доказывай потом, что ты мишка! — он пробирался поближе к бревну, у которого застыли две фигуры: тощая мальчишеская и кругленькая, хоть и грациозная, девичья. Тигришки — они худые не бывают.

«Сдается, ничего важного я не пропустил», — устраиваясь в кустах, подумал медведь и ухмыльнулся во всю клыкастую пасть. Тигрица Тасха опустила голову и потупила глазки, но медведю отлично было видно, как она поглядывает на сидящего на земле Донгара.

— Можно я сяду, господин шаман? — наконец робко шелестнула девушка.

Донгар судорожно кивнул. Она уселась на поваленный ствол, чинно сложив на вышитом фартуке ручки, слишком маленькие для тигрицы. Донгар уставился на эти нежные руки — точно в дым над костром, в котором надеешься разглядеть свою судьбу. Над носом прячущегося в кустах медведя с тонким звоном закружил первый, еще совсем сонный комар. Медведь умилился — ах ты, ранний комарик! Считай, весна пришла!

— А можно вы тоже сядете, господин шаман? — уже менее робко предложила Тасха.

Донгар вскочил. Отряхнул штаны, больше размазав, чем убрав грязь, потоптался и, наконец, сел на поваленный ствол в длине копья от девушки. Помолчали. Девчонка подождала. Комар укусил медведя в нос. Медведь комару умиляться перестал.

Тасха проехалась попой по стволу, подсела ближе. Донгар, шелестя штанами по мокрой коре, отъехал подальше. Девушка подвинулась еще. Донгар отодвинулся на самый край. Тасха вздохнула и пересела совсем близко. Донгар рванулся… и снова шлепнулся на землю.

Девушка поглядела сверху вниз на сидящего на земле шамана:

— Вам там удобно, господин шаман?

— Д… да! — поджимая ноги, точно боясь, что тигрица захочет утащить одну, пробормотал Донгар. Вид у него был совершенно дикий. — На земле, того… К земле ближе.

«Логично, как сказал бы Хакмар!» — медведь в кустах перестал тереть укушенный нос и ухмыльнулся снова.

— Для шаманства хорошо, — снова выдавил из себя Донгар.

— Вы почти ничего не ели, господин шаман, — стеснительно пролепетала Тасха. — Хотите я вам супа принесу? — она аж привстала в готовности вскочить и бежать.

— Нее-ет! — отчаянно завопил Донгар — видно, представил, как она снова кормит его из своих нежных ручек. Супом. — Я… мало ем. Мало есть — хорошо. Для шаманства.

— Господин — большой шаман, — согласилась девушка.

Возражать, что он лишь ученик Канды, Донгар не стал — не то у него, видать, было настроение.

— Если господин не сочтет за неуважение… просьба к господину, — перебирая края кожаного фартука тонкими пальчиками, выдохнула Тасха.

На физиономии Донгара отразилось что-то вроде надежды — как у узника при виде неожиданно поднятой решетки над ямой. Просьба — это было понятно.

— Мой брат… Куту-Мафы… — верно приняв молчание «большого шамана» за согласие, продолжила девушка. — Он в поход с Золотой тигрицей шел, когда они с вами встретились. И не вернулся.

«Умгум, значит, тигр, который рассказал, что крылатые Белого похитили, — ее брат», — глубокомысленно заключил медведь.

— Не могли бы вы…

— Я много чего могу, однако, — подбодрил ее неожиданно раздухарившийся Донгар.

— О, так вы согласны! — радостно вскричала Тасха и вскочила. — Так пойдемте же, пойдемте! — она протянула руку, точно собираясь поднять Донгара с земли.

— Куда? — Донгар на всякий случай шарахнулся от этой протянутой руки.

— Ну-у… В лес, — водя подошвой пушистой, как тигриная лапа, унты по земле, сказала девушка. — Вы же согласились…

— На что? — по-паучьи перебирая руками и ногами, Донгар еще и отполз на всякий случай.

— Покамлать для меня… — с нежным придыханием сказала Тасха и впервые поглядела на Донгара в упор. — Чтобы нашелся мой брат. Бедной девушке тяжело одной, совсем без мужчины в чуме, — томно добавила она. — Пойдемте в лес, господин шаман.

— А… тут разве нельзя? — поднимаясь с земли, пробормотал Донгар.

— Тут — нельзя, — твердо сказала девушка. — Тут увидят.

«А в Рассветном лесу — еще слишком темно. Для камлания белого шамана. Если б Донгар был белым, — лениво подумал медведь. — Надо бы его предупредить, чтобы поосторожнее, а то выдаст себя. Хотя для камлания, которого на самом деле хочет эта тигришка, свет и впрямь без надобности».

Тасха протянула руку, и Донгар эту руку взял. И они пошли к лесу. Подглядеть, как Донгара под елками… камлать учат? Взрослый парень, самое время научиться. Чтобы потом Эрликовых дочек, сестричек Аякчан, не бояться. Медведь уже направился назад. И остановился. Эта девица была сестрой того самого тигра.

Медведь тряхнул головой — а он и не замечал уже, насколько светло стало над рекой. Погружение в лес было как возвращение в Ночь. Густые кроны сосен сомкнулись — и вокруг воцарилась темнота. Ветер не проникал сквозь плотную завесу прошлодневных иголок, воздух был тих и неподвижен. Медведь остановился, давая глазам привыкнуть к темному свету леса. Был бы он здесь с… с кем-нибудь, то… ничего лучше той елки с опущенными до земли тяжелыми ветками и не придумаешь. Медведь лег на землю и аккуратно-аккуратно приподнял краешек ветки носом. Внутри и впрямь уютно — будто остроконечный чум со стволом-подпоркой и усыпанным старой хвоей полом. Но Донгара с инициативной Амба там не было. Парочка обнаружилась недалеко — на небольшой прогалине. Гигантские сосны сплетались над прогалиной в непроницаемый купол — в темноте виднелся белый меховой нагрудник поверх халата девушки-Амба. Донгар терялся во тьме, медведь чувствовал его лишь нюхом — от черного шамана остро пахло неуверенностью, страхом и… надеждой. Причем двойной — что все получится и… что ничего не выйдет, ну и слава верхнему Эндури! От девушки тоже пахло страхом и нетерпеливым, до истерики, ожиданием. Медведь заинтересованно дернул ухом — не похожа она на скромницу, что боится гулять под елками! — и залег между толстых корней сосны, прислушиваясь к разговору.

— Вы такой серьезный, господин шаман! — прислоняясь к стволу дерева, кокетливо сказала Тасха. — А ведь весна… Время любви.

— Я… однако… Даже стихи знаю… Целые одни… Про весну… — Подвывая, Донгар продекламировал:

Кёгериш келип кёк ёлен ёс чаттыр…

Зеленея, молодая трава вырастала, оказывается.

На зеленой траве молодые соловьи пели, оказывается.

Весеннее время было, оказывается.

— Да. Оказывается, — равнодушно откликнулась Тасха. — Мы тоже это учили на шаманской литературе, когда у нас еще был шаман.

Когда Хакмар стишки читал, они вовсе по-другому на девчонок действовали. Наверное, те, которые на шаманских уроках учили, не годятся — неприятные воспоминания вызывают.

— Поцелуйте меня, господин шаман, — поднимая голову к возвышающемуся над ней Донгару, сказала девушка и приглашающе выпятила губки.

Сдается, и те, что с шаманской литературы, тоже годятся!

Донгар нервно облизал губы, примерился слева, зашел справа. Хватанул ртом воздух, будто не целоваться, а нырять собрался. Медведь между корнями сосны испытал острое желание поймать этого черного шамана за холку и сунуть в девицу физиономией, как нашкодившего тигренка — в учиненные им безобразия. Донгар наконец наклонился к губам девицы… Рывками, будто его на веревке тащили. Ближе… Еще ближе… Его губы замерли в волоске от ее губ, и, мешая ее дыхание со своим, Донгар едва слышно шепнул:

— Брат твой разрешит, однако, тебе со мной гулять?

— А давай его спросим, — прошелестела в ответ девушка.

Купол из сомкнутых ветвей точно пробил громадный каменный мяч. В вихре сыплющихся иголок и обломанных сучьев сверху рухнуло гибкое тело, и тяжелый удар обрушился Донгару на голову. Черный шаман пошатнулся… схватился за плечи девушки… глянул ей в лицо, захрипел, пытаясь что-то сказать… и упал, ткнувшись носом в меховую опушку ее хорошеньких унтов.

— Кажется, не разрешил, — брезгливо подобрав край расшитого халата, девушка переступила через его распростертое на земле тело. Обняла за шею крупного молодого тигра, принялась чесать ему за ухом. Тигр жмурился и мурчал совершенно по-кошачьи.

Свиток 29,

где заговорщики собираются убить черного шамана, а получается наоборот

Медведь вскочил на лапы. Он сразу не доверял этой Амба — так не захотел Донгару свидание ломать! А она не одна пришла. Она с братом пришла. А братец, надо полагать, тот самый пропавший Куту-Мафы, на которого надо было камлать. Накамлал Донгар на свою голову. Теперь лежит и не подает признаков жизни! Медведь шагнул вперед — и замер, точно его заморозили.

На прогалине прибавилось народу — и были это все знакомые лица. И морды. С хрустом раздался подлесок, и на прогалину вывалился старший брат Биату. Сквозь дыру, пробитую тигром в кроне сосен, спланировал крылатый. И принял человеческий облик, красиво завернувшись в плащ из антрацитово-черных, как воды Великой реки, крыльев.

— Хоть у кого-то получилось! — глядя на лежащего Донгара, брюзгливо бросил Черноперый вожак племени крылатых. Тот самый, что сейчас должен был дрыхнуть без задних мослатых лап в отведенном для гостей амбаре. — Я уж думал, все четырехлапые никчемные! — он презрительно покосился на старшего брата Биату.

— Как я мог знать, что явится этот… — в отчаянии вскричал старший брат. — …Хадамаха!

Медведю в его засаде даже неловко стало — ей-Эндури, обидели медвежонка маленького!

— С Хадамахой мы еще разберемся! А ученичка господин Канда сюда очень вовремя прислал, — крылатый хищно склонился над Донгаром.

— Он вместе с Хадамахой и его жрицей пришел, — наябедничал старший брат.

— Неважно! Единственное, что нам нужно от этого мелкого шаманишки, — его мертвое тело! — Черноперый рассмеялся курлыкающим смехом. — Его найдут возле становища, и станет ясно, что правы крылатые — Амба шаманов убивают! Вот и ученика бедного господина Канды убили.

«Теперь понятно, зачем Канда Донгара отослал — и впрямь «Большой День» готовить. Только вовсе не такой, как мы все думали», — запечалился невидимый в полумраке медведь.

— А жрица тигриную подлость и засвидетельствует! Если бы еще некоторые сразу убили мальчишку-Амба, а не устроили дурь медвежью с привязыванием к дереву… Был бы Белый тигренок мертв, этому Хадамахе никогда не договориться с Золотой!

— Он… Он так кричал. Тигренок. Маму звал… — смущенно пробормотал Биату.

— Слабак… Все медведи — клыки, когти, сила, а на деле — слабаки! — свистнул Черноперый. — Ничего. Пара человеческих костей в котлы Мапа — и в дело вмешаются люди, а там уже никто не разберет, кто начал, кто продолжил, кто прав, кто виноват.

«А ведь хотел ему сразу куриную шею свернуть — и что остановило?» — подумал медведь.

— Господин Канда будет доволен, — точно шаманский речитатив, повторил крылатый. — Очень, очень доволен… Хватит болтать! — как выпь на болоте, вскрикнул он, будто не сам тут хвост распускал. — Добейте шаманчика!

— Я не убиваю симпатичных парней, — не прекращая почесывать брата за ухом, мурлыкнула Тасха.

— Тогда пусть он! — нетерпеливо потребовал крылатый, указывая на тигра. — Ты так сильно злился, что вожаком выбрали не тебя, а твою тетку Золотую, а настоящий вожак не боится пустить кровь!

— Ее… выбрали… за золотую шкуру! — с трудом выталкивая слова, проревел Куту-Мафы. — В вожаки… за цвет!

— Тетина золотая шкурка отлично смотрится! — прикрывая рот ладошкой, зевнула Тасха.

Куту-Мафы злобно рыкнул и толчком лапы отшвырнул сестру.

— Лучше смотрится… на полу моего чума! Вместе с белой шкурой сыночка… — Он гибко вскочил и направился к лежащему на земле Донгару. Толчком лапы перевернул неподвижное тело. Безвольно, как мешок, Донгар перекатился по влажной хвое. Глаза его были закрыты, а бледное лицо светилось в полумраке, как снег в Ночи. Тигр поднял когтистую лапу… и нерешительно остановился:

— Его духи-помощники… на меня не кинутся?

Черноперый брезгливо покрутил длинным носом:

— Все четырехлапые — трусы!

— Что ж ты сам вашего шамана не убил, к Канде за помощью побежал? — бросил старший Биату.

— Я убил его сам! — крылатый подпрыгнул, как подбитая камнем ворона. — Канда помог против духов шамана. Когда духов у него не осталось, стрела сама нашла его в небе! В племени до сих пор думают, что старого шамана человеческий охотник подстрелил! Не вспоминают даже, птицы глупые, что у нас, когда захотим, есть и луки, и руки, чтобы ими пользоваться! Глупый шаман… Не отдал мне старшую дочку, мне, вожаку! Говорил, его девочки пойдут, за кого хотят! Хар-хар! — он каркающе рассмеялся. — Где теперь его девочки? Младшая Канде досталась — и без крыльев осталась! Хар-хар! А долги-и, надо платить долги. Старшая пока упрямится — другого невеста! Хар-хар! С нами на Амба не пошел, вроде как с охоты вернуться не успел. Ничего, ничего. Когда все друг другу в глотки вцепятся, многие погибнут-пропадут, и он, и он! Его женой не будет Белоперая, моей женой будет! Что стоишь? — клекотнул он. — Убивай уже! Не шаман еще, всего лишь ученик, у него нет своих тёс! А если б были — зря мы разве его в лес заманивали?

— Я заманивала, — мрачно напомнила Тасха.

— Здесь еще слишком темно — для шаманства света не хватит! — нетерпеливо каркнул крылатый. — Бей!

Тигр поднял лапу, примериваясь к горлу неподвижного шамана.

Невидимый в сумраке медведь лишь печально вздохнул. Тигр завизжал — пронзительно и жалко, как тигренок, которому прищемили хвост. Донгар открыл глаза — и в них стоял беспросветный мрак. Рука Донгара, вся в царапинах и с обгрызенными ногтями, в полумраке леса казалась тонкой и изящной и в то же время — неживой. Рукой мертвеца. Длинные, как паучьи лапки, пальцы почти нежно переплелись с когтями тигриной лапы. Донгар заломил лапу тигра назад — громко, точно лопнувший на морозе сучок, хрустнула кость. Тигр взвыл… и завалился на бок, поджимая сломанную лапу к груди и дергаясь всем телом, как в припадке. Полосатый хвост колотил по мокрой земле.

— Это что такое? — возмущенно заклекотал крылатый. — Он должен умереть!

Медведь аж застонал от неловкости, пряча нос в лапах. Рассказала птичка черному шаману про его долги… очухалась перед Эрликом на праздничном блюде!

Шаман встал — не сгибая поясницы и не подбирая колени. Его тело, прямое, как доска, просто медленно поднялось в воздух. Шнурок, туго стягивающий косу, расплелся сам, и длинные черные волосы Донгара упали на белое, как снег, лицо. Пылающие алым мраком глаза глянули на врагов сквозь завесу черных прядей. Первым не выдержал старший брат Биату. Тоненько, по-заячьи вскрикнув, он рванул прочь.

Медведь даже пожалел этого недоделанного безнюхого Мапа — нашел куда бежать, чурбачок! Словно соткавшаяся из мрака под корнями медвежья лапа ударила беглеца в лицо. Заливаясь кровью из располосовавших лоб следов когтей, Биату отлетел обратно на прогалину, перевернулся через голову и замер недвижим. До птичьих мозгов Черноперого наконец дошло, что дело пахнет жареным. Птичкой, запеченной в перьях. Хлопнули, разворачиваясь, черные крылья, и вот уже не крылатый человек стоит на прогалине, а громадная птица рвется ввысь, к пробитой в кронах сосен дыре, над которой Небо — и спасение!

Тень, похожая на бесформенную птицу, сгустилась из тьмы, отрезая Черноперому путь в небо. Тень мерцала и дрожала, то обретая форму, то вновь теряя очертания. Два полотнища мрака на месте крыльев мерно колыхались, и сквозь их складки проглядывала то длинная, оперенная черным стрела, торчащая из груди тени, то искаженное болью окровавленное человеческое лицо.

— Нее-ет! — заверещал крылатый и заметался между стволами деревьев, как куропатка, пытающаяся увернуться от ястреба. — Шама-ан! Старый шаман! Я не хотел! Это все Канда!

Тень шевельнула крыльями и стала медленно опускаться сквозь сумрак — не как птица, а как одно из созданий Седны в морской глубине. Черноперый пронзительно вскрикнул, кувыркнулся в воздухе, обходя надвигающуюся на него тень. Звучно хлопнули крылья, и, вытянувшись стрелой, крылатый рванул вверх. Он пронесся вплотную к мерно колышущемуся крылу тени, он обошел, вырвался из жутких объятий…

Тень висела прямо у него над головой. Крылатый с разгону врезался в нее клювом, тень облепила его со всех сторон, обволокла собой, точно всасывая. Лишь пронзительный клекочущий вопль вырвался наружу, да крылья отчаянно молотили воздух. Черное перо, кувыркаясь, упало сверху — оно было гнилым! Растрепанным, наполовину лысым, словно много Дней пролежало в мокрой земле. Черноперый еще бил крыльями, но гниль, как прожорливый зверь, уже пожирала маховые перья: они покрывались омерзительной серой пеной и опадали наземь — облезлые, воняющие…

Черный шаман не глядел на бушующий в воздухе кошмар. Не смотрел на старшего брата Биату, что шевелился у его ног, как полураздавленный червяк. Его полные мрака и Пламени глаза уставились на девушку-тигрицу. Она была единственная, кто не пытался бежать. Завороженным, немигающим взглядом Тасха сама глядела на шамана, и безумный золотой свет плясал в тигриных зрачках.

Дерево позади тигрицы едва слышно вздохнуло. Ветка опустилась вниз… и змеей обвилась вокруг плеч девушки. Молодая тигрица попыталась обернуться — обретшая неожиданную гибкость ветка захлестнула ей шею. Тасха захрипела. Еще две ветки, обретшие гибкость прибрежной лозы, с тихим свистом обмотались вокруг ее запястий. Рывок! Девицу вздернуло вверх, она повисла на растянутых меж ветвями руках. Шаман продолжал смотреть.

На лице тигрицы впервые проступил страх. Она забилась, замолотила ногами по воздуху. Новая ветка обернулась вокруг щиколоток Тасхи. Бросок! Еще! Ветви завились кольцами вокруг ее ног, поднялись до колен, крепко притягивая одно к другому, опутали бедра, стянули талию, захлестнули грудь, превращая девицу в подвешенный над землей кокон. Она попробовала закричать — путы на шее стянулись крепче, еще одна ветвь заткнула рот, заставляя замолкнуть.

Медведь выбрался из-за дерева и встал рядом с Донгаром. Черный шаман медленно, как ожившая кукла, повернул голову — и медведь почувствовал отчаянное желание ломануться в кусты, подальше от немигающего черно-алого взгляда.

— Ты… чего делаешь? — тяжело ворочая непривычным к речи языком, выдавил медведь. Понимание, что вот этот разговор и есть самый мужественный поступок в его жизни, пришло сразу, как только черные губы на белом лице шамана судорожно дернулись и утробный голос, доносящийся, казалось, со всех сторон, прогудел:

— Неправильно, чтобы девушка свою власть над парнями для плохого дела использовала да игралась, будто парни не люди вовсе, а куклы тряпичные.

Ожившие ветви перевернули тигрицу в воздухе и деловито принялись загибать руки и ноги назад, к спине. Тасху выгнуло, как туго натянутый лук.

— Хребет… сломаешь! — рыкнул медведь.

— Сломаю, — равнодушно согласился Донгар. — Разве ты не слыхал: черные шаманы — злые шаманы.

— Ты знал, что она заманивает! — глядя на белое от боли лицо девушки, прорычал медведь.

— Знал, — шаман хрипло рассмеялся. — Обидно не меньше, однако. Кому шаман нужен, чтобы за просто так, самой захотелось в лес позвать? Только чтобы убить…

Несчастную девушку выгнуло дугой, затылком она почти коснулась пяток. Из горла Тасхи вырвался хриплый безнадежный вой. Еще один удар сердца — и раздастся хруст сломанного хребта.

— Непр-равда! — зарычал медведь. — Есть девушка… нужен! Нямка из обоза… которую спас!

— Нямка хорошая. — Голос Донгара зазвучал по-человечески — просто ломкий молодой голос не очень уверенного в себе парня. Ожившие ветви замерли в неподвижности: тигрица так и зависла, свернутая в колесо — руки заломлены назад, голова у пяток. Краски начали возвращаться к лицу Донгара, а чернота и Пламя вытекать из глаз, как струйки черной воды. — Это я — плохой. Сам не должен с чужой девушкой в лес ходить, когда Нямка есть. — Он уселся под деревом, горестно поджав колени к груди и обняв их руками.

Ветви-змеи мгновенно утратили гибкость. Истыканная сучьями Тасха с хриплым воплем рухнула на корчащегося на земле братца Куту-Мафы.

— Отец, отпусти и ты его! — пропел нежный голосок, похожий сразу и на птичий и на женский. В отверстии в кронах сосен парила белая птица.

Терзавшая Черноперого чудовищная тень издала низкое гудение. Ободранное человеческое тело полетело вниз, грянулось об поляну, замерло, слабо подергивая торчащими из лопаток голыми, обтянутыми красной воспаленной кожей култышками, еще недавно бывшими роскошными крыльями. Белая птица зависла напротив черной тени, белое крыло коснулось торчащей из груди тени стрелы. В круглых птичьих глазах стояла совершенно человеческая боль. Тень загудела снова — точно приветствуя, а может, прощаясь — и медленно растаяла клочьями тумана меж ветвей.

Птица опустилась вниз, взмахнула крылами — и стройная женщина в белопером плаще встала между валяющихся на земле тел. Тигр Куту-Мафы со сломанной лапой. Его сестра Тасха — едва живая, тяжко дышащая. Старший брат Биату — кровь из следов медвежьих когтей на лбу превратила его лицо в алую маску. Но Белоперая глядела лишь на лишенное крыльев существо у ее ног.

Наверху зашуршало, и в проем почти так же изящ но спланировала Аякчан.

— Видела ли ты достаточно, дочь шамана? — величественно поинтересовалась она.

Белоперая склонила голову.

— Я видела и слышала достаточно, жрица! — Она наклонилась к тому, кто еще недавно был вожаком племени, и улыбнулась так жутко, как только может существо, обычно обладающее клювом вместо рта. — Кто лишился крыльев, тот нам не родич — ты сам сказал! Бескрылый злой юер убил моего отца-шамана, продал мою сестру, желал смерти моему жениху и попытался стравить нас с другими племенами! Бескрылый юер продал свое племя чужому шаману! Мы свяжем тебе руки — крыльев ведь у тебя больше нет! Я сама возьму в когти другой конец веревки и полечу, а ты побежишь по земле, бескрылый червяк! И будешь бежать, пока мы не вернемся к скале Крылатых. Мы все слетим к подножию скалы, чтобы судить тебя, ведь подняться ты уже не сможешь! — И она пнула бывшего вожака ногой в бок — вовсе не сильно, наверняка небольно… но тот взвыл, будто в него всадили раскаленный прут. Белоперая лишь скривилась и отвернулась от него. — Я благодарю вас всех. — Она гордо поклонилась. — И тебя, жрица, и тебя, молодой вожак Мапа…

«Да что они меня в вожаки загоняют!» — расстроился медведь.

— Но больше всех благодарю тебя, что ты вызвал моего отца из царства Эрлика и дал ему отомстить. — Она взмахнула крылом, всколыхнув ветер, и склонилась перед сидящим под сосной Донгаром. — …Донгар Кайгал, Великий Черный Шаман, тот, кто возвратился!

— Я тоже видела и слышала достаточно! — Золотая тигрица в человеческом облике выступила из царящего меж стволами сосен сумрака. Тигры ее охраны скользили неслышными шагами. — Нет обиды между Амба и крылатыми. Я скорблю о твоем отце вместе с тобой, дочь шамана. — Золотая сочувственно кивнула крылатой. — А ты… — она наклонилась над Куту-Мафы и сгребла шерсть у него на загривке в кулак. — Если хотел власти, племянник… почему не собрал племя, не потребовал имя вожака для себя?

— Все равно они выбрали тебя! — взвизгнул Куту-Мафы, дергаясь в хватке тетушки. — Всех вас ненавижу!

— Почему они выбрали меня? — Золотая разжала руку и вытерла ладонь об халат. — Не потому ли, что ты лижешь пятки чужому шаману, который хочет погубить наше племя?

Ответа она не услышала.

— С тобой все понятно… — Золотая скользнула взглядом по Тасхе. — С детства за братцем как второй хвост таскалась! Охранять их! — Пришедшие с Золотой тигры сомкнулись вокруг брата и сестры. — Я вас тоже благодарю. Вот уж не думала, что буду благодарна мальчишке-Мапа, да еще и девчонке-жрице, и уж вовсе не гадала, что Великому Кайгалу придется спасибо говорить! — Она покосилась на Донгара, кажется сомневаясь, что вот этот нахохлившийся, как обиженный вороненок, паренек — черный шаман!

— Вы обе очень такие величественные, аж слезу прошибает, — проворчал медведь. — Я сейчас тоже долго говорить буду, как мы с нашего мишки и его подельников две шкуры спустим — одну медвежью, одну человеческую — и как я сам себе сильно благодарен, что их всех поймал.

Золотая Амба повернулась к нему, и ее губы растянулись в недобром оскале:

— Нагле-е-ец! Будто не медведь, а тигр.

— Прежде суда расследование провести, — проворчал медведь. — Два важных вопроса есть. Маленькая драка — Канда ножи-копья продает, богатеет. Большая битва — перебьем друг друга, никого не останется. Никого не останется — с кого Канда богатеть станет? Зачем Канде нас стравливать? Второй вопрос еще серьезнее. Где мои штаны, Аякчан?

Свиток 30,

в котором Хадамаха допрашивает злодеев и они раскрывают свои злодейские планы и мотивы

Не принесла! — продолжал реветь медведь. — Умгум, мои штаны ее летные качества снижают! Как без штанов допрос вести? Мне же зубы мешают!

— Тебе без штанов мешают зубы? — озадачилась Аякчан.

— Эти зубы мешают говорить! — рявкнул медведь. Слава Дуэнте, вокруг все свои, привычные, они его понимают! — Чтобы у меня стали другие зубы, мне нужны штаны!

— Ну давай я проведу допрос! — равнодушно предложила Аякчан. — Подожгу каждому что-нибудь жизненно важное.

— Соревнование, как на праздник Большого Дня, — обрадовался медведь. — Кто шустрый, расскажет все мне! Кто замешкается — пожалуйте к госпоже жрице. Самого неторопливого-молчаливого ему отдадим… — кивнул он на Донгара. — Для черношаманских опытов!

— Я — злой! — раздался в ответ ломкий от стыда и печали голос Донгара. — Правильно про нас люди говорят: все черные шаманы плохие, однако, а хуже меня и вовсе нет!

— Спасибо, друг! Очень ты правильно и вовремя высказался! — глядя в разом побледневшие физиономии подследственных, прочувствованно рыкнул медведь. Даже сквозь подсохшую кровавую маску на лице старшего Биату проглядывала бледность. — Слышали, что черный шаман сказал? Так зачем Канде наши драки?

Обескрыленный крылатый и неспособный превращаться в медведя Мапа заговорили одновременно:

— Не знаем мы! Он не говорил! Он только сказал, так хотят духи!

Медведь повернул голову в сторону Донгара. Несмотря на снедавший черного шамана стыд за собственную злобную натуру, на губах его мелькнула презрительная улыбка — «хотят духи» он явно считал шаманской лапшой на доверчивые звериные ушки. Ему видней, он шаман. Хотя разговор с Калтащ насчет духов, подумывающих избавиться от людей, сидел в памяти, как заноза в лапе. Медведь отогнал ненужные сейчас мысли и властно рыкнул на подозреваемых:

— По одному! Давай ты! — он указал на брата Биату.

— Вот такие вы, стражники! — тихо присвистнул Черноперый. — Даже на допросах своим потакаете, а чужих сразу… на опыты. — Он опасливо покосился на понурого Донгара.

— Ты меня позоришь! — с упреком рявкнул медведь-Хадамаха на старшего брата Биату. — Зачем с Кандой связался — чтобы каждый кур щипаный твоего соплеменника теперь попрекал?

— Какой я тебе свой! — ощерился вдруг Биату — даже на человеческом лице оскал смотрелся вполне по-медвежьи. И не скажешь, что перекидываться не может. — Я перекидываться не могу! — точно отвечая на Хадамахины мысли, заорал Биату. — Вы меня, такого, разве за своего держите? Я взрослый уже! Я берлогу отрыть, жениться хотел! Только какая Мапа за меня пойдет?

— Умгум, — неловко буркнул медведь. Для медведицы человеческий муж что первый блин — оба комом.

— Люди в человеческом селении меня тоже за своего не считают, — остывая так же быстро, как и вспыхнул, поник Биату. — Для них я Мапа. Я уехать хотел. Далеко, в город… — он с тоской поглядел на Хадамаху. — А позвали тебя! Родичи городские, каменный мяч, приглашение в команду… — Тоска во взгляде сменилась ненавистью. — Тебе-то зачем, тебе и в тайге хорошо! А для меня город — это жизнь! Только в городе богатым надо быть, иначе кому я там нужен. А тут Канда… Говорит, станешь делать что велю, будет тебе на что жизнь в городе начать. Не обманул. — Биату бледно усмехнулся. — Главное, говорит, чтобы вы из долгов не вылезли, ну и чтобы возненавидели друг друга…

Биату завопил — громадный черный медведь навалился на него всей тушей. Когти сомкнулись на плечах, подминая Биату, желтые клыки, способные в один укус раздавить ему голову, оказались у самого лица.

— Так это вы на обоз Мапа напали? — заревел медведь, и от этого рева Биату казалось, что волосы с его головы сейчас сдует, как шапку. — Больше некому, говори, вы? Наших парней убили — вы?

Биату почувствовал, как кости его от ужаса превращаются в рыбный студень, а стиснутое спазмом горло не способно пропустить ни слова. И вот когда он понял, что сейчас умрет от страха… стало еще страшнее. С другой стороны на него с визгом налетела жрица:

— Кто их сжег? Говори! Местная жрица? Кто? — Глаза жрицы были Огненные, страшные, сине-золотые искры посыпались ему в лицо.

Крылатый с воплем шарахнулся в сторону и попытался отползти подальше, пока не уперся в лапы тигров.

— Не знаю я! — отчаянно орал Биату. — Они мертвые были! Горелые! Мы только товар забрали! Товар!

Медведь разжал когти и откатился в сторону. Так и остался лежать громадным меховым клубком.

— А остальные? Другие братья Биату? — наконец глухо сказал он. — Им плевать было, что их соплеменники мертвые лежат… До костей прожаренные. Что они обоз заберут, а племя голодать будет…

— Чурбачки! — скривился Биату. — Я сказал им, что это сделали наши враги, а товары из обоза нам нужнее. Чтобы бороться. Ради счастья и свободы медвежьих племен всего Сивира!

— Бороться. Куртки одинаковые, под цвет соснового ствола шить. Шапки блином носить. И верно — чурбачки, — повторил медведь. — А вы с Кандой их подонками сделали. — И он отошел в сторону, переваливаясь, как тяжко раненный. И ткнулся лохматым лбом в ствол сосны. Донгар переполз к нему и положил руку на лапу.

— Не грусти, Хадамаха. Ты не один, однако. Вдвоем печалиться будем! — торжественно пообещал он.

«Вот спасибо — как бы я без его помощи с такой нелегкой задачей справился!» — мрачно подумал медведь.

Биату осторожно сел, ощупывая руки и плечи — не верил, что все цело.

— Госпожа жрица, а если я вам чего скажу… — косясь на Аякчан, предложил он, — …мне послабление выйдет?

— Я не сожгу тебя живьем, как тех несчастных из обоза, — надменно согласилась Аякчан.

— Госпожа жрица ошибается, — заторопился Биату. — Госпожа жрица думает, что другая госпожа жрица… старая, которая у Канды в доме живет… что она обозников пожгла. А только не она это!

Свиток 31,

или жуткая история про огненных волков

Остальные братья Биату забрались в походные палатки из нерпичьих шкур, и старший наконец перевел дух. Он сидел у затухающего костра и устало злился. Все в нынешнем походе было не то и не так, но хуже всех оказались сами братья Биату! Казалось бы, есть у них старший брат, вот и слушайся молча, тем паче что своих мозгов под толстенной лобной костью сроду не водилось! Нет, туда же, к умным людям со своими медвежьими мордами! Вопросы задают! Почему он, старший брат Биату, говорит, что шаман Канда им друг, а вожак Эгулэ кроет Канду всякими непотребными таежными словами? И почему вдруг плохо, что Эгулэ снарядил обоз с товарами, если в городе дадут за добычу хорошую цену? И если дадут, так, может, вовсе и не нужно братьям Биату бороться за счастье всех Мапа на Сивире — прибытков от обоза хватит для медвежьего счастья! И приходилось до хрипоты уговаривать, обвинять Эгулэ в предательстве и намерении присвоить добычу племени себе, превозносить Канду и делать загадочное лицо, намекая, что некоторые сложные моменты таежной политики им, простым медведям, знать не полагается! Счастье его, что догадался втянуть в отряд сынков тети Хаи да внучка дедули Отсу, из которых умение думать собственной головой еще в медвежатах было выбито тяжелой родительской лапой, а взамен вколочена привычка молчать и слушаться.

И все для того, чтобы пришел День — и у него, старшего брата Биату, был дом, как у Канды. И жена — красотка, как девушка в доме Канды, только не из крылатых, а из людей — и чтобы так же боялась! Чтобы знала, кто в ледяном доме хозяин! Не как у Мапа заведено — чуть не по ней, медвежьей лапой в морду. Старший Биату потер подбородок — давно сросшаяся челюсть по-прежнему ныла, особенно к снегопаду. И ведь что он тогда той девчонке-Мапа сказал — ничего особенного! За что ж сразу бить-то? Нет уж, свою жену он будет бить сам! Или не бить. Его воля: с ведром помоев ей на задний двор бегать или с ним под ручку по улицам ледяного города прохаживаться. Потому что его дом будет в городе — чтобы за окном такие же богатые дома из ледяных плит, а не нищие берестяные чумы! И надо для этого всего лишь сказать Канде, когда уходит обоз, а потом запрячь остальных братьев Биату в сани да перетащить товары в условленное место. Ни драться с охранниками обоза, ни даже попадаться им на глаза братьям Биату не придется — Канда твердо обещал. Хотя что он собирается делать с охранниками, Биату не знал, да и знать не хотел. Не его это дело!

Костерок затрещал напоследок, доедая остатки дров, и пляшущий Огонек с тихим шипением утонул в золе. На стоянку навалилась темнота. Пора спать. Залезть в тепло палатки, наполненное запахом влажной шерсти, храпом, ворчанием, устроиться между мохнатыми тушами, каждая из которых может невзначай придавить насмерть, всего лишь ворочаясь с боку на бок.

Старший брат Биату страдальчески поморщился… и замер. Сквозь окружающие стоянку деревья мелькали Огоньки. Мелкие, как россыпь монеток, Огоньки кучно бежали через лес, на миг пропадали, скрываясь за деревьями, тут же вспыхивали снова! Они походили на стайку светляков — только какие уж светляки в заснеженном лесу в разгар зимы? И еще — Огоньки были жуткого красного цвета, цвета проклятого нижнемирского Огня!

Страший брат Биату заметался у погасшего костра. Даже в их тихие места доходили слухи о страшных Огненных потопах чэк-наях, что опустошали Югрскую землю. Поднимется столб Рыжего пламени из-под земли, хлынет Огненной волной — да прямо на их лагерь! Огоньки удалялись. Старший брат вцепился обеими руками в завязки лыжи. Красные Огоньки уходили все дальше, их мерцание растворялось среди деревьев. А Огоньки-то — парные!

— Нижнемирские авахи! — выругался старший брат, захлебываясь новой волной ужаса. — Глаза!

По всему выходит — они и есть! Нижнемирские авахи! У кого еще проклятые глазищи будут светить Рыжим пламенем, кто еще станет бегать стаей, охотясь на… Мимо походной стоянки Огоньки проскочили, будто им и вовсе не интересно, и теперь бежали к тому самому месту, куда старший брат должен был вывести своих Биату. Навстречу медвежьему обозу!

Слухи ходили не только о чэк-наях, но и о черных шаманах, которые нынче толпами бродили по Сивиру. В черных шаманов старший брат Биату не верил, так и Рыжий огонь полагал сказками — а вот же он! Черный шаман мог вызвать авахи, но ведь Канда-то — белый! Не первый День Канду знают — точно белый! И отца его в стойбищах помнят… Или поблизости завелся другой шаман — черный? И ему тоже нужен обоз?

Старший брат Биату заскулил, как не полагается скулить медведю! Он должен знать: кто там, зачем и чем грозят ему! Только знать, держать нос по ветру — не по-медвежьи, а по-собачьи, только это могло защитить его, маленького и слабого, от Мапа, что не считают его медведем, и злых людей с копьями, что не держат его за человека! Поскуливая от ужаса, старший Биату затянул крепления лыж и, разок оглянувшись на палатки — спят! — побежал через темный Ночной лес. Все же он Мапа, хоть и перекидываться не умеет, — никакие авахи не почуют его в родном лесу!

Огоньки появились снова — теперь они бежали цепочкой — одна пара глаз за другой. Темные горбатые тени неслышно скользили между стволов. Биату остановился — за тварями на белом снегу оставалась четкая дорожка следов. Очень странных следов, похожих на мелкие собачьи, но когти больше смахивали на птичьи или даже беличьи — длинные и загнутые, с такими лазить хорошо. Следы незнакомые, но брат Биату все равно почувствовал облегчение — хоть не духи-юеры, те следов не оставляют вовсе!

Тени добрались до медвежьей тропы и закопошились там. Существа были не видны в темноте, лишь багровые отсветы их глаз парными светящимися точками вспыхивали на белом снегу. Стараясь не скрипнуть лыжами, брат Биату скользнул от одного соснового ствола к другому. Аккуратно, чтобы не стряхнуть снег с прячущей его ветки, выглянул. Четко, как храмовые стражники, тени располагались по обе стороны тропы, прятались под прикрытием ветвей и вовсе исчезали в густом подлеске. Послышался едва различимый скрежет когтей по коре, и парные багровые Огни поползли вверх по стволу. Биату шумно сглотнул — тварь лезла на дерево! Вторая тварюшка карабкалась на елку по другую сторону тропы. Да ведь они засаду устраивают!

Над головой у брата Биату послышался едва слышный скрежет, словно… словно коготь царапнул по коре. Внутренности обдало горячим варом. Медленно, с трудом поворачивая непослушную шею, Биату поднял голову.

Вцепившись когтями в ветку, тварь сидела у него над головой. Остромордая, с клочковатой шерстью, похожим на метелку хвостом, она смахивала и на здоровенную белку, и на мелкую псину. Тварь пялилась на него — и ее глаза казались двумя дырками, просверленными в длинной острой морде. Сквозь эти дырки наружу выплескивался бушующий под черепом нижнемирский Рыжий огонь. Биату стоял под этим жутким взглядом, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Существо повело носом — из ноздрей вырвались две крохотные струйки черного дыма. И ощерило зубы. Белая кость зубов была подсвечена изнутри, словно закатным солнцем. В пасти вместо языка билась тонкая струйка Рыжего пламени! Тварь сжалась на ветке и… прыгнула!

С глухим криком Биату скорчился под деревом, закрывая голову руками. Боль, нестерпимый Жар, Огненные зубы, вонзающиеся в его тело, и… все! Конец!

Ничего не произошло. Биату медленно убрал руки… Жуткая тварь сосредоточенно обнюхивала полы его парки. Он чувствовал ее горячее, просто обжигающее дыхание на своих коленях.

«Снизу жрать будет! Так ей, видать, сподручнее!» — в панике подумал он и зажмурился.

Жаркое дыхание исчезло. Биату открыл глаза. Мелко перебирая лапами, тварь мирно трусила прочь: хвост-метелка болтался между ног, острым носом она водила по снегу, будто выписывала неведомые узоры.

— Дяргуль! Красный волк! — прошептал Биату слово из совсем новой, недавно появившейся в тайге страшной сказки, в которую он тоже не верил!

Дяргуль глянул через плечо и то ли фыркнул, то ли чихнул, вроде как соглашаясь на знакомство. И одним прыжком исчез между деревьями.

Биату отер горячий пот со лба, облизнул пересохшие губы и задумчиво поглядел на полы своей парки. Даже поднял одну и понюхал. Чем она таким пахла, что дяргуль признал его за своего… Медведем?

Биату двинулся к тропе. Ему бы повернуться и бежать, но что-то тащило его вперед, как на привязи. В кустах мелькали сдвоенные Рыжие огоньки. Он видел тени, затаенное движение, но дяргули не обращали на него внимания, будто признавая его право находиться тут. И вдруг… Все Огоньки разом погасли, точно дяргули прикрыли глаза. Шуршание прекратилось — в наступившей тишине Биату услышал скрип полозьев. Он знал, кто идет по медвежьей тропе — чужие здесь не ходят. Чужие сидят в кустах и ждут. На краткий миг Биату ощутил безумное, нерассуждающее желание заорать, предупреждая тех, кто так беспечно движется по сотни раз хоженной тропе…

В ногу ему дохнуло жаром. Биату поглядел вниз. Дяргуль, тот же, а может, другой, терся у его колена. Уж неизвестно, как он сумел придать Огненным дыркам своих глаз многозначительность, но выражение их таким и было — многозначительным. Желание предупреждать родичей отмерло, не успев толком родиться. Да и с чего вдруг? Они бы небось о нем заботиться не стали!

Скрип полозьев стал отчетливее, к нему прибавилось похрустывание снега под тяжелыми лапами. В блекло-сиреневых отсветах снега стала видна небольшая вереница нарт — всего три. Не слышно было ни потявкиванья ездовых лаек, ни хриплого дыхания погонщиков. Опутанные постромками Мапа в медвежьем облике легко волокли груз. Вторая тройка, в человеческом облике, бежала рядом, поглядывая, чтобы не развалились уложенные горой и плотно увязанные товары.

Алые огоньки вспыхнули по обе стороны тропы разом. Дяргули кинулись. Тощие, как веревки, гибкие красные волки вылетали из придорожного подлеска и с ходу впивались медведям в лапы. Выскакивали из-за стволов. И сыпались сверху, из нависающих над тропой ветвей. Дяргуль скатился по гладкому боку медведя наземь и был раздавлен тяжелой лапой. Но другие двое уже вцепились медведю в холку — из их пастей ударило Пламя! Шерсть на медведе вспыхнула. От укусов дяргулей загорелись лапы, запылали уши. Второй медведь уже горел весь, от морды и до хвоста. Отчаянно ревя, он метался, колотя нартой по стволам сосен. Подскочил человек, рубанул по постромкам ножом — освобожденный от груза медведь слепо помчался по тропе, волоча за собой Пламя. Заходясь истошным, омерзительным тявканьем, дяргули бежали по бокам, то и дело прыгая и впиваясь в бока несчастного пылающими челюстями. Медведь упал, и шевелящаяся масса дяргулей накрыла его.

Новый дяргуль свалился на погонщика — прямо в капюшон малицы. Капюшон вспыхнул, Мапа сорвал малицу, отшвырнул вместе с вцепившимся в мех красным волком. Густо, как снег с ветвей, дяргули сыпанули на него сверху. Мгновение человек еще стоял, облепленный дяргулями, будто живой шубой, и рухнул навзничь, пылая, как костер. Его страшный, пронзительный крик заметался между сосен. Еще один медведь катался по снегу, пытаясь сбить Пламя со спины — красные волки прыгали ему на живот и вгрызались в грудь и брюхо. Бросившихся на помощь погонщиков встретила волна Огненных тварей — они прыгали, норовя дорваться до горла, накатывали, сминали жертву. Один человек упал сразу — он еще бился под навалившимися на него дяргулями, пытался принять медвежий облик, но уже горел, извиваясь в Пламени… Второй отмахивался ножом от напирающих со всех сторон Огненных пастей и пылающих глаз. Потом упал и он. Последний, еще живой медведь пылающим шаром ломился в подлесок, волоча за собой горящую нарту. Морда — отлично знакомая морда старого приятеля по детским играм! — окутанная Рыжим пламенем, на миг оказалась совсем рядом с укрывшимся за сосной братом Биату. Биату показалось, что медведь узнал его — в его до предела расширенных глазах мелькнула мольба, мука, даже надежда. Потом медведь просто рухнул в снег и выкатился из подлеска на тропу, застыв там мертвой горящей грудой.

Над лесом пахло паленой шерстью и… жареным мясом. Брат Биату сложился пополам, и его вывернуло в снег.

Фью-фью-фью! Скрап-скрап-скрип! — рваная мелодия, состоящая из посвиста, похожего на вой ветра в дымовой дыре чума, гул Огня в чувале и скрип сгорающих в костре дров, пронеслись над лесом. Дяргули бросили тела обозников — те продолжали гореть, но дяргулей они уже не интересовали. Дяргули ждали.

Человек в птичьем шаманском плаще выступил из чащи. Пошел между горящими телами, легко и спокойно, как между кострами охотничьей стоянки. Сожравшее родичей Пламя выхватывало из тени морщинистое лицо под высокой шаманской шапкой. Шаман Канда улыбался — посверкивал выглядывающий из-под по-собачьи сморщенной губы кончик клыка! При виде этой улыбки старший брат Биату вжался в сосну всем телом, моля Хозяина леса и всех духов укрыть его, сделать так, чтобы страшные глаза шамана не увидели его!

Канда оглядел горящие тела на тропе — отблески Пламени плясали в его жутко выпученном левом глазу — и снова засвистел:

— Фить-фить!

К посвистыванию добавились гудение, тявканье, рык и сухое пощелкивание пальцев. Не оглядываясь на разоренный обоз, шаман Канда пошел прочь — его шаманская шапка сбивала снег с низко висящих веток. Дяргули поднялись — все как один — и деловито побежали вслед, то и дело оглашая пропахший смертью лес отрывистым, омерзительным тявканьем.

Они давно уже скрылись за поворотом тропы, а Биату все стоял, крепко обняв сосну. Наконец он отлепился от мерзлой коры и, оскальзываясь на каждом шагу, выбрался на тропу. Его родовичи были сильными, каким ему никогда не стать! А теперь они мертвые, а он, слабый, — живой! И у него есть дело, которое надо делать прямо сейчас!

Свиток 32,

где появляется заяц и все становится с лап на уши

Какое… дело? — с трудом выталкивая слова из глотки, хрипло рыкнул медведь-Хадамаха.

Глазки Биату воровато заметались.

— Мы ж с Кандой договаривались! Что товар к нему отвезем. Надо было нарты подготовить, упряжь, груз перепаковать. Да я еще наших хотел похоронить, правда-правда! — поймав на себе упорный багровый взгляд медведя, завопил он. — Канда не дал, сказал, если похороню, все поймут, что я замешан, а я не замешан, я и не знал вовсе, что он наших пожжет, и про дяргулей не знал!

— Какие они тебе «наши», — только и смог глухо рыкнуть медведь.

— Чушь таежная! — возмутилась Аякчан. — Шаман Канда красными волками командовал? Каким образом? Дяргули должны были вылезти… — Она хотела добавить «с Буровой», но поглядела на Донгара и ничего не сказала.

— У вожака дяргулей был клочок от твоей рубахи, — все так же глухо рыкнул медведь. — Единственное, откуда он мог взяться, — от той крылатой девочки, младшей жены Канды. Ты ее обнимала, когда уговаривала уйти с нами.

— Моя сестра никогда бы… — горячо начала Белоперая.

— Она ребенок, — мягко перебил медведь. — Ее в доме Канды уже всему научили. Она думает, Мапа едят своих жен и лучше терпеть побои от Канды, чем быть съеденной.

Белоперая повернулась к скорчившемуся у лап сторожевых тигров бывшему вожаку… и снова засадила ему ногой в бок. На сей раз со всей силы.

— Ай да Канда, белый шаман! — ошеломленно покачала головой Аякчан. — Для каждого приманку нашел… — Она поочередно оглядела старшего брата Биату, тигра Куту-Мафы с сестричкой, ощипанного вожака крылатых. — Всех в узел сплел… почитай, до самого Нижнего мира, — тихо добавила она. — Откуда он такой взялся?

— Завелся, как червяк в гнилом мясе, — буркнула Золотая. — Он старого человеческого шамана сынок! Хадамаха, ты его что, вовсе не помнишь?

Медведь покачал башкой — старого шамана помнил. Приличный мужик был: в чужие дела не лез, с другими шаманами ладил, в торговлю не мешался. А вот сына… Нет, не помнил!

— А он незаметный был… никакой! — продолжала Золотая. — Людской шаман ученика вместо сына хотел взять. Не успел — помер! Канда и остался.

— Еще один мертвый шаман, — задумчиво сказал Хадамаха.

— Так он совсем старый был — Канда ведь и сам немолодой! — возразила Золотая. — Мог и своей смертью… того…

— А мог и Канда устать ждать — пока отец… того… — возразил Хадамаха.

Золотая сосредоточенно кивнула:

— Мог. Как отца не стало, Канда развернулся. Сперва торговцы приезжать перестали, потом дичь ушла… Шаманы, опять же… Долги появились.

— Канда обещал скостить долги, — вдруг буркнул Куту-Мафы. — Не всем, конечно. Кто ему помогать станет.

Стыд варом обжег внутренности Хадамахи. Он выкупил у Канды свое племя, и даже мысли не мелькнуло, как у других дела обстоят. Но он же не знал! Его целый День дома не было! Что он, нанимался за всех думать, он молодой еще, а они взрослые дядьки-тетки, медведи-тигры… Никому из Мапа в голову не приходило об Амба заботиться, тем паче о далеких крылатых, чего ж он-то теперь за чужие племена распереживался! Разум доводы принимал, внутренности все равно неприятно пекло.

— Торговцев распугал, дичь прогнал, шаманов убил, даже с тварями Рыжего огня поладил — не много ли для слабого шамана? — подняла брови Аякчан.

— Сильный эми-гэт, — вдруг сказал Донгар. Он наконец поднял голову от колен — глаза его были обведены темными кругами, как после долгой болезни. — Главный дух у шамана. Если у старого шамана сильный эми-гэт был, теперь сыну перешел, помогает, все для него делает.

— Ты этого эми-гэт у Канды в чуме видел? — быстро спросил медведь.

— Главный дух при шамане не обретается. Главный дух белого шамана на Верхних небесах, в котле у Верхнего Нуми-Торума, содержится, — усмехнулся Донгар.

— А у тебя кто главный дух, господин? — неожиданно подала голос Тасха.

Надо же, еще и осмеливается заговаривать после всего, что сама натворила, а Донгар ее чуть не убил!

— У черного главного духа нет, — жестко отрезал Донгар. — Черный сам главный, не духи главные.

Тасха поглядела на него ну очень странно — и желтые тигриные глаза наполнились мягким золотистым светом. И она вздохнула — глубоко-глубоко. Донгар торопливо отвел взгляд.

— Мы трещим, как глупые сороки, — клекотнула Белоперая. — Совсем не нужно так много говорить. Шаман Канда идет сюда Большой День делать: подарки брать, девушек за долги уводить. Пусть приходит! Тут и останется, — припечатала она.

— А в праздник Большого Дня кто камлать будет? Кто новый День зачнет? — тихо спросил Донгар.

Крылатая смутилась. Нервно запахнулась в крылья и пробормотала:

— Я думала… Я надеялась… Вы, Великий Шаман…

Донгар болезненно усмехнулся:

— Дни прошли — забыли люди. Черный шаман камлает живым и камлает мертвым. Черный гоняет кулей, и злых юеров, и подземных авахи. Черный камлает войну и выводит души из Нижнего мира. Черный совсем-совсем не камлает праздники, однако. Праздники — не для черных. Иначе в давние времена, тысячу Дней назад, разве оставили бы мы, черные шаманы, место на Сивире для белых? — Голос его глухо рокотнул, а глаза наполнились мрачной угрозой. — Только настоящий белый, айыы-ойуун, сын Верхнего неба, может привести Большой День.

— Это Канда настоящий белый? — свирепо прорычала Золотая.

— Какой есть, — вздохнул Донгар.

— Пойдемте в стойбище. — Золотая измученно провела ладонью по лбу. — А то стоим в лесу — пытаемся судьбу решить. Эй, вы, предатели всех пород, — марш в стойбище! — рявкнула она на пленников. — Потом вас по племенам разберут и уж там разберутся!

— А как же обещание? — вдруг томно поинтересовалась Тасха.

— Какое еще…

— Того, кто будет молчать, отдать господину шаману. Для черношаманских опытов. — Она стрельнула взглядом в Донгара. — Я молчала! — вызывающе напомнила она.

Аякчан процедила слово, которое порядочной девушке и знать нельзя, не то что называть таким словом другую девушку. Подразумевало это слово, что другая девушка… непорядочная. Тигрица в ответ только нахально расхохоталась:

— Завидно, жрица?

— На такое Огнезапас тратить — себя не уважать. Пойдем, Донгар, — подчеркнуто нежно Аякчан взяла Донгара под руку и повела прочь.

Белый заяц ворвался на прогалину, точно им выстрелили из лука. Пронесся по широкому кругу и сел у ног Аякчан, тревожно кося на девушку круглым глазом и постригивая ушами.

— Хакмар! — пронзительно вскрикнула Аякчан. — Хакмар остался в стойбище! Там беда! — И взвилась в воздух.

Хадамаха не стал спрашивать, почему по движениям заячьих ушей она вдруг решила, что с Хакмаром беда. Он только подумал: «Может, и правильно Аякчан штаны не захватила?» — и вломился в заросли.

Черный медведь стремительно понесся к стойбищу.

Свиток 33,

про визит нежданных гостей с моря и битву, в которой один Хакмар побеждает всех

Хадамахе казалось — он раздваивается, но совсем не так, как обычно при смене облика. Он-медведь бежал по лесу, и деревья сами летели ему навстречу, мелькая перед глазами. И в то же время он был… Хакмаром! События недавние и нынешние разворачивались перед его глазами так же стремительно, как бегущие навстречу деревья.

Вот тот он, который Хакмар, стоит у амбара и смотрит вслед тому, который медведь-Хадамаха. Медведь-Хадамаха исчезает в лесу (ну и толстая же у него, оказывается, попа! Ну и лохматая!). Вот из амбара выпархивает Черноперый предводитель крылатых и скрывается в лесу, похоже тоже собираясь выследить Донгара с его тигрицей. Вот он-Хакмар переглядывается с Аякчан — и обоим все ох, как не нравится! Вот Аякчан, прячась в кронах сосен, тихонько летит следом за крылатым. А всего через пару ударов сердца мчится обратно, вламывается в амбар и вылетает оттуда уже вместе с Белоперой. Вот и Золотая тигрица, увидев, как мчатся они к лесу, издает короткий рык — при человеческой-то глотке! Миг — и тигры вместе со своей предводительницей тоже скрылись в лесу.

Хакмар рванул следом… и остановился. Нерешительно оглянулся на стойбище. Пожилая тигрица хлопотала у котлов. Слышались звонкие голоса, между круглых шалашей носились детишки — в человеческом и тигрином обликах. Дедок возился с рыболовецкой снастью — скоро река вскроется. Мужчины умчались вместе с Золотой предводительницей, остались только женщины, старики и дети. Так ведь не умчались бы, если б обитателям стойбища грозила опасность! А так мирно все, тихо, спокойно… Хакмар почувствовал, как отчаянно не нравится ему это спокойствие! И не то чтобы какие предчувствия… Просто он давно уже убедился: стоит расслабиться, уверить себя, что все хорошо… и тут же — бац! Не беда, так неприятность. Вроде как сунуться к экспериментальному горну без защиты — обязательно получишь плевок кипящего металла в физиономию!

— Недостойно истинного егета оставлять женщин и детей ради удовлетворения своего любопытства, — пробормотал Хакмар. — Даже если эти женщины — тигрицы.

Решительно повернулся спиной к лесу, уселся на бревно у берега и хмуро уставился на реку. На самом-то деле хотелось в лес. Любопытство все глубже запускало в сердце свои когти: что у них там происходит?

Что происходит? Молодой солнечный луч копьем вонзился в молочную гладь покрытой льдом реки. Лед вдруг стал прозрачным, как хорошо полированный горный хрусталь. Девять гигантских черных рыбин резали воду, и похожие на громадные ножи спинные плавники скребли по нависающей над ними ледяной корке. В каждом движении рыбин была хищная грация обнаженных клинков. Почему-то у Хакмара даже мысли не возникло, что они проплывут мимо. Они плыли сюда.

— Внутрь, быстро! — рявкнул Хакмар на возящегося со снастью деда. Несильный толчок — и, взбрыкнув ногами в потрепанных унтах, дедок провалился через порог. Ухваченный за шкирку тигренок полетел следом. — Внутрь, я сказал! И носов не высовывать! — не хуже тигров рыкнул Хакмар на остальную детвору. Словно подхваченные ветром листья, малыши разбежались по шалашам — только кончики хвостов мелькнули, никто и рыкнуть поперек не посмел. Хакмар запрыгал по уступам берега, проскочил мимо застывшей у котлов женщины, походя рявкнул: — Особое приглашение требуется?

Глядящему его глазами Хадамахе вдруг показалось, что на лице женщины мелькнули два красных отсвета. Точно глаза Хакмара полыхнули Алым пламенем. Женщина молча метнулась в шалаш.

Лед у самой кромки берега заскрипел. На него словно надавили изнутри — раздался треск, и лед вспучился. Выплеснулась темная вода зимней реки — и похожий на клинок плавник вырос на поверхности. Здоровенная льдина взлетела в воздух, будто по ней громадным кулаком наподдали, крутанулась и рухнула, разбрызгиваясь на сотню осколков. Девять громадных, матово отблескивающих мокрой черной шкурой рыбин взметнулись в прыжке… Девять человек, затянутых в комбинезоны рыбьей кожи, такие же черные и матово отблескивающие, приземлились на берег. И единым плавным движением скользнули к шалашам. Щелк! В руках у них, выскользнув из плотно облегающих черных рукавов, блеснули длинные ножи.

Из-за ближайшего шалаша навстречу людям-рыбам вылетел казан. Кипящая густая похлебка на разболтанной порсе окатила рыболюда с головы до ног! Пустой котел вписался прямо в лоб. Из глотки рыболюда вырвался короткий стрекочущий вопль, и, завывая от боли, он упал на колени. Выставив нож, его соратник прыгнул к шалашу…

Деревья кончились, и медведь-Хадамаха выкатился из подлеска на высокий берег над стойбищем Амба. Голова закружилась, как у перебравшего хмельной араки пьяницы. Он видел одну картинку с двух сторон. Перед ним была бледная физиономия с по-рыбьи выкаченными глазами, и его меч взлетал навстречу длинному гибкому ножу… И в то же время он глядел сверху, как у самой воды легкая юношеская фигура бросается навстречу затянутому в черное рыболюду и зловещим красным светом сияет обнаженный меч — точно клинок уже успели окунуть в кровь.

Хакмаров клинок вспорол воздух, оставляя за собой пылающую дугу Рыжего пламени. Медведь заревел — в голове у него будто взрыв бухнул, на миг все потемнело. Сквозь навалившуюся на него черноту он услышал яростный вопль Золотой тигрицы:

— Тэму! Люди-косатки! Это смерть!

Слепо ориентируясь на пронесшийся мимо него порыв ветра, медведь загреб лапами, ухватив в охапку Золотую тигрицу.

— Погоди! — рыкнул он. — Посмотрим, кто тут чья смерть!

Перед глазами наконец прояснилось. Две картинки мира слились в одну. Удерживая рвущуюся вниз тигрицу, медведь глядел на разворачивающуюся у реки битву.

Противник Хакмара замер, с изумлением глядя на оставшуюся в ладони рукоять ножа — начисто срезанный клинок валялся на земле. Но растерянность его длилась меньше удара сердца. Воин Тэму крутанулся на пятках, и нож во второй руке рванулся к горлу кузнеца. Хакмар сделал всего лишь шаг и чуть прогнулся назад. Лезвие прошло у самого горла. Вложенная в удар сила повлекла Тэму за собой — Хакмар немедленно добавил ускорения рукоятью меча по затылку и ногой под зад. Тэму влетел в стенку шалаша. Прохудившееся за холодную Ночь ивовое плетение хрустнуло — и он проломил стену, до половины исчезнув внутри. Из шалаша раздался двухголосый рык, а потом Тэму заорал! Прячущаяся внутри пара тигрят вцепилась в застрявшего в дыре врага! Снаружи видны были только его обтянутые черным, отчаянно дрыгающиеся ноги.

Хакмар метнулся к этим ногам и выхватил заправленный в перевязь на голени клинок. Не глядя, отбил мечом брошенный в него нож, развернулся… Второй Тэму уже приготовился к броску. Хакмар метнул трофейный нож. Два клинка взвились одновременно, разминулись в воздухе… Хакмар развернулся, уходя от ножа… Такой изящный и верткий в воде, на суше Тэму оказался неповоротливей — брошенный Хакмаром нож вонзился ему в плечо. Тэму отбросило назад и пришпилило к стенке шалаша.

«Неплохо прикололся!» — растерянно подумал наблюдающий за битвой медведь — даже он такого не ожидал! Все произошло так быстро, что медведь и дух перевести не успел… а Хакмар уже бежал за рассыпавшимися между шалашами Тэму. Те словно искали кого-то — один запрыгнул в шалаш Золотой тигрицы…

— Белый — вон! — гаркнул Хакмар.

Задняя стенка шалаша затрещала — и в выломанное отверстие клубком белой шерсти выкатился тигренок. Хакмар просто взмахнул мечом. Рыжий огонь сорвался с клинка и, оставляя за собой дымный хвост, врезался в крышу шалаша. Тот вспыхнул — весь, сразу, точно был насквозь пропитан жиром. Изнутри донесся вопль, полный не столько боли, сколько ужаса рыбы перед раскаленной сковородой. Подпаленный Тэму выскочил из шалаша и принялся кататься по земле.

Горящий шалаш сковало ледяной коркой, точно вдавив Рыжее пламя в стенки. В небе парила тоненькая голубоволосая девочка. «Пора и нам присоединиться!» — подумал медведь, отпуская Золотую. Вышитый халат взметнулся птичьим крылом, и золотистая в черных разводах тигрица выпрыгнула прямо из него, помчалась к стойбищу. Медведь ринулся за ней, но тигры обгоняли его, скатываясь по склону рыжей волной.

Уцелевшие Тэму, ощетинившись ножами, кинулись к Хакмару. Окружили в идеальном построении, которое позволяет пятерке атаковать одиночку, не мешая друг другу. И поняли, что их идеальное построение мало что значит против мастера меча из горного клана. Точно танцуя, Хакмар проскользнул между воинами в черном. Мимолетное прикосновение к плечу одного — и Хакмар оказался за пределами круга. Разворот — и он встретил ринувшихся к нему Тэму пылающим мечом в правой… и ножом в левой руке. Противник замер, тупо глядя на опустевшие плечевые ножны.

Напарник обогнал замешкавшегося Тэму… и очутился с Хакмаром лицом к лицу. Горский мечник улыбнулся противнику с такой томительной нежностью, что тому немедленно захотелось ввинтиться в землю, в надежде добраться до воды. А поздно! Резкая боль вспыхнула в руке Тэму. Пальцы разжались сами, нож вспорхнул вверх, точно птица. Скуластое лицо горского мечника совсем рядом, и от его улыбки становится холодно, будто тебя впаяли в айсберг. Холод тонкой иглой вонзился в бок, ноги перестали держать, и Тэму завалился наземь. Его очухавшийся напарник кинулся на подмогу, но Хакмар уже перепрыгнул через скорчившегося на земле раненого. Тэму приняли удар Алого меча на скрещенные ножи. Ножи осыпались горсткой серой пыли.

Громадная тигрица с золотистой шкурой прыгнула с крыши шалаша. На миг она зависла на фоне небес. Очередной Тэму попытался принять тигрицу на нож… Когтистая лапа отбила клинок, и тяжеленное тело рухнуло сверху, опрокидывая врага наземь. С утробным рычанием Золотая принялась драть когтями черный рыбий костюм. Противник Хакмара упал, обеими руками зажимая рану на бедре. Сквозь разрез в черном комбинезоне толчками хлестала кровь. Оставшиеся попытались отступить… по проходам между шалашами к ним с издевательской неспешностью приближались тигры. Метнулись назад… Там, с мечом в руке, стоял Хакмар. Кровь и Огонь стекали с лезвия. Тэму замешкались лишь на миг, выбирая, где больше шансов — кинуться на всех воинов племени Амба… или на одного горского мечника. Решиться они не успели — с победным воплем Хакмар кинулся на них сам. Он даже меч поднимать не стал — удар ногой в живот заставил Тэму сложиться пополам, рыбий воин пошатнулся и плюхнулся задом на что-то мягкое, пушистое… Мягкое пушистое вовсе не мягко зарычало, и Тэму почувствовал, как в него вонзаются клыки. Из амабара, молотя крыльями, начали вылетать очухавшиеся крылатые, а сверху уже атаковала громадная белая птица.

Хакмар сцепился с последним противником. Над стойбищем зазвенели клинки… На губах Хакмара играла счастливая улыбка — он наслаждался. Неровный ледяной голыш врезался последнему Тэму в затылок. Глухой стук… Тэму только встряхнул ушибленной башкой и снова попытался отмахнуться ножом от Хакмара. Кусок льда шарахнул его в ухо, третий угодил точно в нос…

— Хадамаха, прекрати! — заорал Хакмар, милосердно вышибая нож у Тэму из рук и приставляя свой клинок ему к горлу. — Ты же видишь, какая у него черепушка толстая — не пробьет! И вообще, я бы сам справился.

— Сам бы ты еще целую свечу с ними игрался. Дорвался ножичками махать! — обматывая вокруг бедер ободранный с кого-то из Тэму кусок комбинезона, буркнул Хадамаха. У, рыбьи шкуры, холодный какой и скользкий, то ли дело мех! — Удивительно, что сообразил зайца за нами послать!

— Не посылал, — отперся Хакмар.

Хадамаха не удивился. Зайцы, они такие, поумнее некоторых людей. Спланировавшая из поднебесья Аякчан бросила на Хакмара прямо-таки Пламенный взгляд, аж искры сверкнули.

— Мне понравилось! — не хуже Амба промурлыкала она. Хакмар моментально приосанился.

— Раненых в амбар надо нести, — объявил Донгар, отрывая от перекинутого через руку одеяния кусок и туго перетягивая бедро истекающему кровью Тэму. — И травы, что от прежнего шамана остались, давайте. Однако, лечиться будем.

Тут Золотая обнаружила, что тряпку для перевязки Донгар оторвал от ее собственного халата, который он любезно прихватил, чтобы она голая не бегала. С рыком выдрала остатки халата из цепких шаманских рук.

— В амбар? — накинулась она на Донгара, уже человеческими пальцами одной руки завязывая халат на талии. Другой рукой она поглаживала своего тигренка, точно проверяла, все ли с ним в порядке. Оборванный Донгаром рукав печально колыхал драным краем. — А куда я гостей дену? А пленников куда посажу? — она окинула взглядом разоренное стойбище.

— Балаган из коры можно поставить, где мы живем, когда рыба идет, — вдруг деловито вмешалась Тасха. Вместе с остальными пленниками из Амба, Мапа и крылатых она стояла здесь же, под охраной четверки тигров — и в отличие от парней, кажется, отлично себя чувствовала!

— Ты-то куда лезешь, мокрохвостая? — рявкнула Золотая. — Тебя я точно в амбар посажу — там стенки толстые, не выцарапаешься! Мой чум разморозить! — рявкнула она на охранников. — Как-как? Вон, жрица есть, пусть Огоньку подкинет! Почему посуда раскидана? Тэму раскидали? Пусть они же и уберут, кто уцелел! Эй ты, пришпиленный! — она остановилась перед Тэму, которого еще в начале драки Хакмар приколол к шалашу. Подвывая от боли, он пытался расшатать держащий его нож, но длинный клинок не пускал, вместо этого начала шататься плетеная стенка. — Шалаш-то оставь, не твой! Отколите его кто-нибудь — и к шаману! И того из дырки достаньте! — она указала на торчащие из другого шалаша ноги. — И… Уж ладно, ставьте балаган, как мокро хвостая сказала!

Из шалаша, украшенного торчащими сквозь стену ногами Тэму, вылез тигренок. Умильно поглядел на Золотую ярко-желтыми глазами:

— Тетя Золотая, а когда мы рыбку добывать пойдем? Мы тут с братцем одну немножко обгрызли — вку-у-усная! Только шкурка в зубах застревает! — Тигренок сплюнул на землю кусок черного рыбьего комбинезона.

Свиток 34,

в котором всех замерзавцев поставят в угол

Ну? Вам-то чего нужно? — рявкнул Хадамаха. Он наконец воссоединился со своими штанами, но зол был по-прежнему неимоверно. Аякчан додумалась — зацепила Хадамахины одежки за верхнюю ветку сосны! Сдается, у всех летающих с головой непорядок — то ли встречным ветром мозги выдувает, то ли они от близости солнца плавятся. А если б одежу унесло, так и ходить в шерсти?

Он затянул завязки штанов и шагнул к единственному более-менее уцелевшему Тэму. Скорее все-таки менее уцелевшему — череп у косаток, конечно, толстый, но ведь и у Хадамахи лапа медвежья. От брошенных им ледышек на башке Тэму остались ссадины, да и глаза смотрели как-то… рассеянно. Порубленные, обожженные, подранные птичьими когтями и погрызенные тигриными зубами, Тэму валялись посреди амбара на набитых прошлодневной травой лежаках… и даже стонать не смели. Раненых Тэму запихали в один амбар с задержанными: парочкой Амба, Черноперым и братом Биату. Наглая тигришка Тасха хвостом таскалась за хлопочущим вокруг раненых Донгаром — то воду кипятила, то свертки тонкой бересты размягчала для перевязок. Донгар косился на нее, но помощь принимал — даже у черного шамана всего две руки, а раненых много. Только старался не разговаривать с Тасхой, а лишь тыкал пальцем — подай то, отнеси это. Тигришке удавалось понимать его не то что с полуслова — с полужеста, а на губах ее играла мечтательная улыбка. Насупленный Куту-Мафы пристроился в углу амбара и провожал каждый шаг сестры обиженным взглядом. Черноперый мрачно нахохлился в другом углу, у входа, тоскливо косясь на восседающего неподалеку крылатого стража. Брат Биату, наоборот, забился в глубь амбара, как в берлогу, и теперь поблескивал глазами из третьего угла.

— А-р-р! — Хадамаха с ревом налетел на уцелевшего Тэму, ухватил его за грудки, приподнял и, протащив через весь амбар, шарахнул спиной об стену в свободном углу.

— Хадамаха, ты чего? — прерывая повисшее в амбаре ошеломленное молчание, пробормотал Хакмар.

— Не все замерзавцы еще по углам расставлены — один свободный остался. — Хадамаха оскалилися Тэму в физиономию. — Непорядок. А так — полное равновесие! От каждого племени по представителю! Вы-то чего сюда приперлись? — нависая над сползшим вдоль стены Тэму, рыкнул он. — Ваши острова — одна Седна знает где! Так нет — явились! Для комплекта: где трое, там и четверо… И тоже сразу в драку! Чтоб Тэму Океана плыли в пресной воде, да еще подо льдом! Что треклятый Канда вам посулил?

— Кто это — Канда? — тихонько шепнул притиснутый к стене Тэму.

Хадамаха выдохнул переполнявший грудь воздух и подозрительно поглядел на Тэму:

— Не знаешь шамана Канду? Не он вас сюда прислал?

— Не знаю никакого Канду! — Тэму попытался покачать головой, но тут же зашипел от боли. — Зачем нам чужой шаман — у Тэму свой есть!

— Живой шаман? — еще подозрительней спросил Хадамаха.

— Уплывали — живой был. Случилось с ним что? — встревожился Тэму.

— Был бы мертвый, я б тебе объяснил, что с ним случилось. Шаман Канда случился. А коли живой, так понятия не имею! Да и не интересуюсь… — пробормотал Хадамаха. — А мстить вы за что явились? Амба всю рыбу из Океана лапами выловили? Или крылатые вашему вожаку на спинной плавник сверху нагадили?

Тэму уставился на Хадамаху с не меньшей подозрительностью:

— Крылатые оскорбили вожака? Когда это сталось?

Белоперая укоризненно поглядела на Хадамаху. Тот закатил глаза к потолку амбара. Рыбки после птичек и кошек — это уже слишком для одного усталого мишки!

— Ты, косатка, из себя креветку не изображай, — ласково посоветовал он Тэму. — Явились в стойбище посреди бела Дня…

— На Рассвете, — аккуратно поправил его Тэму. — День еще не начался.

— Неважно! — рыкнул Хадамаха. — Накинулись на беззащитных тигрят…

— Какие ж они беззащитные, когда другу моему плавники пообкусывали! — возмутился Тэму. — И ничего мы не накидывались — это он на нас с мечом набросился! — Тэму кивнул на Хакмара. — Мы даже сказать ничего не успели.

— Вы явились в мое стойбище с ножами наголо просто поздороваться? — негромко рыкнула Золотая.

— От тебя зависело, Золотая! — Ни положение в углу, ни нависший над ним Хадамаха не помешали Тэму преисполниться величественности. — Если бы ты сразу выдала нам чудище Нижнего мира, именуемое черным шаманом, отчего не пожелать тебе здоровья?

Тишина, вновь повисшая в амбаре, была такой плотной, что казалось, в нее можно завернуться, как в толстую меховую парку.

— Чего? — наконец спросил Хадамаха.

— Волею повелительницы нашей, Морской Хозяйки, великой Седны, отправились мы, воители народа Тэму, в долгий путь, чтобы найти и уничтожить черного шамана именем Донгар Кайгал в воде ли, на суше ли или в воздухе, бодрствующего, спящего, творящего черные дела свои или веселящегося на пиру, в Средней ли земле, в Верхней ли — где и когда бы ни встретили его Тэму, он будет мертв!

Донгар на всякий случай отодвинулся подальше от Тэму — точно боялся, что тот вцепится в него треугольными рыбьими зубами.

— Повелением Седны уничтожены будут и сам шаман, и спутники его, и помогающие ему, и принимающие от него помощь… — сам хоть и рыба, а Тэму продолжал разливаться соловьем.

— Умгум. Особливо принимающие. — Хадамаха покосился на аккуратно перевязанных Тэму. — Люди в ледяной крепости, и в стойбищах Югрской земли, и весь город Сюр-гуд, и наши племена тоже… — Хадамаха перестал загибать пальцы и изумленно воззрился на Тэму. — Сами зарежетесь сначала или под конец, когда всю прорву народу порешите? — ядовито, будто не медведь, а змей, поинтересовался Хадамаха.

— Зачем нам зарезаться… — начал Тэму и замер, безумно выпученными глазами уставившись на Донгара. Ты смотри, рыба — а мозги работают! Недаром говорят, что косатки в Океане самые башковитые!

Донгар смущенно развел руками и опустил глаза. Еще бы ножкой от стеснительности поковырял! Тэму пощупал повязку на своей разбитой голове, поглядел на Донгара, снова пощупал…

— Так это он задумал нашу Хозяйку Седну уничтожить, Океан в сушу превратить, а всех обитателей его на Рыжем огне закоптить и людям скормить? — задыхаясь, спросил он.

— Люди столько не едят, — неуверенно возразил Хакмар.

— Не скажи, эти двуногие жрут почище тигров! — вмешалась Золотая.

— Зачем уничтожать Седну? — робко поинтересовался Донгар.

— Откуда я знаю? Ты черный шаман — от вас и в прошлый раз, тысячу Дней назад, одни неприятности были! — отрезал Тэму.

Ну вот, теперь наш черный шаман снова впадет в черную тоску, что он плохой и его никто не любит!

— Откуда знаешь, что черный хочет Седну обидеть? — вкрадчиво осведомился Хадамаха.

— Седна сказала: если не хотим, чтобы Океан погиб, ступайте и без головы черного шамана не возвращайтесь!

— Моя голова останется у меня! — с неожиданной твердостью объявил Донгар.

— Так что, эти рыбьи морды будут вечно тут шнырять?! — возмутилась Золотая и тут же испуганно прикрыла рот рукой. — Я вовсе не хочу, чтобы вы отдали им свою голову!

— Седна-то откуда взяла, что черный шаман против нее недоброе задумал? — выдавил Хадамаха. Вопрос застревал, точно упирался невидимыми ручками в стенки горла! Калтащ… Калтащ и Седна! Калтащ говорила, что черные шаманы — опасность для духов, черные шаманы, слишком много знавшие о трех мирах и Великой реке, черные, не испытывающие к духам никакого почтения. Неужели это Калтащ сказала Седне…

— Мы не задаем Хозяйке вопросов — мы выполняем ее приказы! — надменно ответил Тэму.

— Может, она сама рассказала или видели вы чего? — поинтересовался Хадамаха. — Ты напрягай рыбьи мозги, а то ведь можешь и не вернуться к своей Хозяйке… даже чтобы доложить о провале!

— Ты смеешь мне угрожать, медвежонок?

— Ты пришел к нам в стойбище с оружием… — вкрадчиво начала Золотая. — Мы взяли тебя в плен. Быстро отвечай на вопросы Хадамахи, а не то рыбный бульончик будет нам в самый раз к Большому Дню!

— Ты сваришь разумное существо, тигрица? — Тэму вжался в стенку амбара, точно надеялся просочиться сквозь толстые бревна.

— Существу самое время доказать, что оно — разумное. — Тигрица многозначительно облизнулась.

— Я видел… — раздался слабый голос, и искусанный тигрятами Тэму приподнялся на локте.

* * *

…Острый плавник громадной косатки резал темную воду великого Океана. Ледяные горы белыми призраками скользили сквозь мрак, и первые отблески занимающегося на другом конце мира Рассвета играли на них багряными пятнами, будто пролитая кровь. Иногда ледяные горы сталкивались, и тогда раздавался оглушительный треск, от которого вибрировала вода и ныли зубы. Но он не боялся! Он проносился между сближающимися ледяными утесами и выпрыгивал с другой стороны, сильный, стремительный и свободный! И каждая косточка, каждая жилочка звенели от радости: я — Тэму! Я — могуч! Я — сильнее всех!

Жуткий свист, точно летел брошенный великанской рукой камень. Любопытная морда гигантской косатки высунулась из воды. В небе несся человек. Старейшины торговали с живущими на суше жалкими беспанцирными моллюсками, именующими себя людьми, и рассказывали о голубоволосых дочерях Най-эквы, что повелевают Огнем (жуть какая!). Не имея возможности плавать в Океане, голубоволосые ищут утешения в полетах. Но в небе летел мужчина — Тэму успел увидеть пегие от седины волосы, развевающиеся на ветру. И летел он странно: в одной руке сжимая металлическую палку, похожую на нож, а в другой — округлую дубинку, вроде тех, что приносит иногда в Океан с суши. Человек взмахивал ими, как крыльями, по плавучим ледяным горам скользила его тень — и была она огромна, и была она страшна! Тэму не понимал почему, ведь ни у летящего человека, ни у его тени не было зубов, острых плавников, могучего тела… И от этого становилось еще страшнее.

По крутой дуге человек опустился на верхушку плавучей ледяной горы. Его тень по-хозяйски разлеглась на темной поверхности Океана — черная на черном. Человек приложил согнутые лодочкой ладони ко рту — вибрирующий тюлений зов пронесся над Океаном.

Одну из ледяных гор словно огромный кулак ударил снизу, подбросив в воздух. Она на миг зависла на фоне темного неба, а потом разлетелась на мельчайшие кусочки, осыпав крошкой темные воды. Падающие с неба льдинки барабанили Тэму по спине.

Темный зев открылся в морской пучине. Волна, выше других волн, разбежалась во все стороны, и громадные льдины закачались на ней, беспомощно, как жалкие человеческие лодчонки. Волна подняла Тэму на своем гребне… мимо ласт, которые могли прибить его одним хлопком, мимо тяжелых, лаково блестящих складок кожи, мутно белеющих во мраке клыков толщиной с самого Тэму — к громадному, тусклому глазу гигантского моржа! На холке моржа, поджав под себя ноги, сидела ОНА!

Хвост моржа поднялся, низвергая темные потоки воды, и с грохотом тысячи тысяч столкнувшихся ледяных гор хлестнул по поверхности Океана. Волна подкинула Тэму к небесам, закрутила в пенном водовороте и унесла далеко-далеко! Потом он долго дрожал в ледяной пещере у подножия плавучей горы. Теперь Тэму знал, кто на самом деле велик в Океане! Но пуще встречи с Великой Седной Тэму пугало другое. Летающий человек стоял на вершине ледяной горы подбоченясь и глядел на Повелительницу Океана так спокойно, точно нет на всем Сивире ничего проще и обыденней, чем такая встреча. Тэму мучил страх: нет ли на суше страхов, перед которыми даже Седна с ее моржом может показаться доброй тетушкой с милой домашней зверушкой.

* * *

— …Прав я оказался! — с торжественной печалью заключил погрызенный Тэму, боязливо косясь то на Хадамаху, то на Донгара, то на голубые волосы Аякчан. На Хакмара, небрежно поглаживающего рукоять меча, он старался не глядеть.

Белоперая и Аякчан переглянулись.

— Летать на железной палке и деревянной дубинке? — неуверенно переспросила Аякчан. — Разве так можно?

— Не знаю… — так же неуверенно просвистела Белоперая. — Всегда удивлялась — как вы, жрицы, летаете, а крыльями не машете. А тот человек хотя бы махал.

— Железная палка — шаманский меч, — заканчивая перевязку, устало сказал Донгар. — Дубинка — шаманская колотушка. Сам шаман не летает, духи его несут. Или небесная жена. — Донгар покосился на Аякчан. Та ответила свирепым взглядом, дескать, только попробуй на меня снова усесться — сразу полетишь! Камнем вниз.

— Шаман, — невыразительно повторил Хадамаха. — Чувствую я, один шаман стал шибко мне надоедать. Куда ни кинь — всюду он.

— Канда не слышит духов Ночью — я жил в его доме, я знаю, — вяло возразил Донгар.

— Хочешь сказать — в деле есть еще один, неизвестный нам шаман? — все так же монотонно переспросил Хадамаха.

— Если нам это не нравится, это не значит, что его на самом деле нет, — тихо сказал Хакмар. — Мы можем просто не знать.

— Мы много чего в этом деле не знаем, — глухо откликнулся Хадамаха. — Слишком много бед, слишком много драк, слишком много неясностей для такого маленького кусочка Сивира, как наш. Клочок Средней земли, где живут просто люди, люди-Мапа, люди-Амба, люди-крылатые. Наши беды до Океана дошли — до людей-Тэму. Может, они в другую сторону, по всему Сивиру катятся, а мы просто не знаем?

Остальная троица переглянулась — и видно было, что никому эта мысль не понравилась.

Золотая тигрица презрительно фыркнула:

— Ну и что — нам какое дело?

Белоперая согласно курлыкнула.

Хадамаха устало улыбнулся: все хорошо с Мапа, да Амба, да крылатыми, одна беда — дальше своего хвоста не видят. Еще недавно из подземелий, отрытых четырнадцать Дней назад в не самом крупном городке, Сивир от тундры до тайги захлебнулся тысячами смертей! Меньше всего Хадамаха хотел такого же у себя дома. А значит… права была Аякчан, надо разбираться с главным подозреваемым — с Кандой! И быстро.

Хадамаха присел на корточки и заглянул старшему брату Биату в лицо:

— Где он?

— Кто? — кажется пытаясь всползти спиной по стене, выдохнул Биату. И чего так боится — Хадамаха ведь его, в сущности, когтем не тронул!

— Мешок из обоза, — мягко сказал Хадамаха. — Там ведь были не только меха, мясо и ягода, как думал Канда. Но ты… ты ведь был для племени свой… Ты зна-ал! Куда ты его дел?

— Я… Не понимаю, о чем ты! — отворачиваясь от дыхания Хадамахи, пролепетал Биату.

— Все ты понимаешь. Охранники мертвы, Канда увел дяргулей, очурбаненные тобой приятели дрыхнут без задних лап. Ты возле мертвого обоза один. Ты кинулся к нартам, начал искать — и нашел!

— Откуда знаешь? — с ужасом глядя на Хадамаху, выдохнул брат Биату.

Хадамаха пренебрежительно усмехнулся:

— Ты сам сказал. Ты так испугался дяргулей, что бежал бы от них со всех лап — если бы рядом с обозом тебя не держало дело. Куда же ты мог его припрятать? Тебе нужно было место, куда Канда не мог проникнуть запросто, даже если духи скажут ему про мешок. И чтобы недалеко — успеть обернуться, пока другие Биату не проснулись.

— Буровая! — прежде чем сам Хадамаха успел догадаться, прохрипел брат Биату.

Донгар вздрогнул и уставился на Биату так пристально, точно хотел разглядеть, что у того внутри. Этот взгляд привел Биату в ужас.

— Губ-Кин-тойону, жрецу тамошнему, который Буровой командует, шаман Канда не нравится, — зачастил он. — Ему вообще шаманы не нравятся: говорит, они людей обманывают, а камлания «противоречат фундаментальным основам научного Огневедения»! — похоже повторяя заученное наизусть, выпалил Биату.

У Донгара лицо стало, будто его дубиной огрели.

— Фун… мен… дам… — с трудом выдавил он, и глаза у него сползлись в кучку.

«Так папаша-геолог, сам того не зная, сыноубийцей станет! Помрет Донгар от перенапряжения», — сочувственно подумал Хадамаха.

— Это не я так говорю, это он так говорит! — увидев, как изменилась физиономия черного шамана, завопил Биату. — Поэтому он Канду на Буровую не пускает! И Канде жрец не нравится — не хочет он, чтобы у нас Храм построили и жрицы стаями летали! Это не я не хочу, это Канда не хочет! — увидев, как нахмурилась Аякчан, выкрикнул он. — Вот Канда к Губ-Кину и не ходит никогда! Там с задней стороны забора бревнышко… Его в сторону отодвинуть… Щелочка… Медведь не пролезет, а я… вот… Вполне. И мешок протащил. И прикопал. А стражник на вышке — он вовсе в другую сторону смотрел.

— Бревнышко. С задней стороны забора. А охранник — на вышке. С передней стороны. Очень интересно, — озадаченно сказал Хадамаха.

— Мне тоже, — сквозь зубы процедила тигрица, следя за Хадамахой сузившимися желтыми глазами. — Ох, как интересно, что вы, медведи, от остальных скрывали все эти Дни?

— Когда нынешняя беда минует, ты задашь вопросы моему отцу, вожаку Мапа, — холодно ответил Хадамаха. — А сейчас мы уходим! Я пришлю тебе весть, тигрица. И тебе, крылатая. Донгар… — Он посмотрел на насторожившегося шамана. Донгар терпеливо ждал. Он позволил Хадамахе встретиться со своими родителями и тигренку — вернуться к маме. Он сражался, и лечил, и даже не напоминал, что в здешних местах у него есть личные дела, он позволял Хадамахе командовать. И кто-то еще смеет говорить плохо о черных шаманах! — Пошли, познакомимся с твоим отцом, Донгар! — почти беззвучно, одними губами шепнул Хадамаха.

Свиток 35,

про медвежье золото

Они снова делали привычное и хорошо знакомое дело — шли. Хорошо, хоть не бежали, как раньше. Охота затянулась, а главное, Хадамаха вовсе не был уверен, кто теперь охотник, а кто — дичь. Он искал того, кто отвечает за раздоры, нищету, боль, что накрыли его землю. Кто убил парней из обоза и превратил дурных братьев Биату в предателей своего племени. Но его не оставляло чувство, что этот «кто-то» тоже ищет его. Всех четверых. И еще — слишком мелок жадный шаман Канда с лавочкой, приказчиком, сбитой ценой на шкурки для такого дела. Но кто тогда? Кто способен добраться до самой Седны, чтобы натравить Тэму на него и ребят?

— Вы… Вы, наверное, хотите меня спросить… Что за мешок и…

— Не-а. — Аякчан улыбнулась, блеснув белыми зубами. — Но если ты сам хочешь рассказать, будет интересно послушать.

— Золото, — с усталым вздохом сказал Хадамаха. — У Мапа есть золото. На самом деле немного совсем. Ручей иногда приносит — золотой песок, мелкие блестки. Еще дед мой собирать начал. На случай самой большой беды. С дедовых времен его никто и не трогал. Отец решил, что беда пришла, и отправил золото с обозом. Еду купить, соль, травы, железо! Чтобы никакого Канды и никаких долгов. Я… Наверное, должен был сразу вам рассказать…

Он должен был, потому что они и впрямь… его друзья. Но… одновременно не должен был, ведь это не его тайна, а всех Мапа! И кроме долга перед друзьями, есть еще долг перед племенем. Но как объяснить им…

— Не-а, — снова лениво протянула Аякчан, оглядываясь по сторонам — похоже, опять высматривала своего зайца. — Ничего ты не должен. Я разве тебе рассказываю все про Храм и Голубой огонь? Или Хакмар про свои горы Сумэру? Хакмарчик, ты нам тайные ходы в горы нарисуешь?

— Если очень понадобится. Для дела, — сказал Хакмар, но на Аякчан поглядел подозрительно. — Просто так не стану.

— Говорил я — у каждого своя жизнь, — вмешался Донгар. — Долги свои, дела свои, тайны свои… Если друзья от тебя всю твою жизнь требуют, кому нужны такие друзья!

И Хадамаха облегченно вздохнул. Потому что да — друзья. Он долго сопротивлялся этому, даже не верил, что за друзья такие: черный шаман, жрица Огня и мастер из таких далеких гор, что истории о них больше похожи на сказки? А вот такие и есть: шаман, жрица, мастер… Для кого другого из его племени, может, и странно, даже невероятно, а для него, стражника и игрока в мяч… нормально! Потому что он уже не простой Мапа. А какой — он и сам не знает.

— Ай-ой, плохо быть недоучкой! — разбивая Хадамахины мысли, вскричал Донгар.

— Новое сложное слово мучает? — усмехнулся Хакмар. — Фундаментальные — это…

— Нет, — помотал головой Донгар. — Кажется мне, должен я знать, что с Кандой не так! Или догадываться хотя бы. Вроде как теплится что-то такое в голове, а ухватить не могу. И посоветоваться не с кем!

Все они тут недоучки. Аякчан, недоучившаяся в Храмовой школе мать-основательница, Хакмар, за которым, случись ему остаться в родных горах, еще долго старшие бы приглядывали, чтобы не напортил чего! А уж сам Хадамаха… Сюда бы господина тысяцкого — вот кто дело сразу раскрутил бы и все Хадамахины придумки до ума довел! Но тысяцкий далеко, и придется самому. Каждому из них придется.

— Ты ж вроде у белого шамана учился? — напомнил Хакмар.

— Да где там… — отмахнулся Донгар. — Так, травы смешивать помогал, варить… По черному шаманству что сам из давних Дней вспомнил, что в поселке мертвых черных шаманов нашел, что из духов вытряс. Калтащ твоя вроде нас, шаманов, учить должна, так она тоже не шибко помогает, однако, — он кивнул Хадамахе.

— Чего это она моя? — возмутился Хадамаха. — Мы давно не виделись.

И расстались плохо. И она даже не подумала появиться здесь, сейчас, когда ему так худо. Нет, не помочь — он парень, сам справится! Просто поговорить. Сказать, что никак не причастна к покушению на них, что это все Седна… Или Калтащ не может такого сказать? Глухая тоска шевельнулась в груди.

— Значит, она колмасам, — равнодушно обронил Донгар. — Великие герои не так часто рождаются на Средней земле — следующего будет еще тысячу Дней ждать.

— Да, не так умна тетушка, как мне казалось, — неожиданно согласилась Аякчан. — Герой-то ладно, а вот надежный парень, на которого всегда можно положиться, под каждой елкой не валяется!

Издеваются они, что ли? Нет, вроде серьезно. Это он-то, Хадамаха, великий герой? Да еще и надежный парень. Под елкой он и правда не валяется, но остальное…

— Что вы, девчонки, вообще в парнях понимаете? — Донгар мрачно насупился.

Даже Аякчан лишь сочувственно хмыкнула. Хадамаха потряс головой, вытряхивая ненужные мысли (ребята и правда считают его героем?), и прислушался.

— За нами кто-то бежит, — уверенно сказал он.

Встрепанная Тасха выскочила прямо перед Донгаром. Тот шарахнулся, будто авахи увидел, и угрожающе поднял колотушку. Тасха встала, как вкопанная. Мгновение стояла неподвижно, а потом принялась быстрыми, смущенными движениями поправлять темные волосы, не отрывая мрачного, даже какого-то яростного взгляда от Донгара. Черный шаман вдруг опустил колотушку и уставился в сплетение еловых ветвей, будто высмотрел там нечто необычайно интересное.

— Ты чего — сбежала? — наконец прервал молчание Хадамаха.

— Отлучилась, — не отрывая глаз от Донгара, обронила Тасха. — На время. Я… только хотела сказать… — начала она и замолчала, прикусив губу — крепкие тигриные клыки пробили тонкую розовую кожицу до крови. Тасха безнадежно вздохнула и… выпалила: — Я никогда раньше не встречала черных шаманов! Не встречала таких парней… как вы! — она глянула на безучастного Донгара и тут же уставилась на кончики своих унтов. — Я знаю, что не должна была… так делать. Ну… Заманивать и вообще… — она неловко повела плечом. — Но я же вас тогда совсем не знала! Не знала… какой вы! И теперь я… решила! — В голосе Амба появились рычащие нотки. — Я буду тебя ждать! Слышишь, ты! Я, Тасха, тигрица племени Амба, буду ждать тебя, черный шаман Донгар Кайгал, — придешь ты или нет! Тебе решать. — Она вдруг тигриным прыжком метнулась к Донгару, коротко, совсем по-кошачьи, лизнула в щеку и умчалась прочь, мелькая среди деревьев. Исчезла.

— Ай-ой! — сказал Донгар и ошалело уставился на остальных. — И чего мне теперь делать?

— По-честному? — так же ошеломленно откликнулся Хадамаха. — Возвращаться в стойбище. Чем меньше она тебя прождет, тем дешевле тебе это потом обойдется.

— Я совсем не хочу к ней возвращаться! — выпалил Донгар и зашагал прочь, точно пытался нарастить расстояние между собой и тигрицей. Остановился — вроде обдумывал: а вдруг все-таки хочет? Решительно помотал головой и зашагал дальше. — У меня же Нямка есть!

— Ты уверен, что она у тебя есть? — обгоняя его, мрачно буркнула Аякчан.

— Аякчан, ты чего говоришь? — шикнул на нее Хадамаха. Не хватало, чтобы Донгар снова затосковал на тему: «Меня девушки не любят!» Черная тоска черного шамана опасна для окружающих.

— А ничего! — огрызнулась Аякчан. — Откуда она знает, что ей вообще есть смысл тебя дожидаться? Может, ты уже давно… с какой-нибудь тигрицей связался! Ты ей хоть раз написал?

У Донгара стала физиономия, будто на него вот-вот рухнет ближайшая сосна.

— Что я ей напишу, однако? — прохрипел он.

— Да что угодно! — хмыкнула Аякчан. — Где был, что видел, с кем повстречался…

— …кого колотушкой пришиб, — в тон добавил Хакмар.

— Хотя бы! — не смутилась Аякчан. — Тут главное, что ты о ней помнишь и хочешь поделиться кусочком своей жизни. А то уехал — и ни слуху ни духу! Шаманского… Папашу своего, который про тебя за четырнадцать Дней ни разу не вспомнил, ты на другом конце Сивира нашел. А девушка должна сидеть и дожидаться!

— Ну напишет он — куда письмо посылать? — вступился Хадамаха.

Аякчан посмотрела на него сверху вниз — при том, что она на голову ниже, непонятно, как ей это удалось. Не иначе, высокое и тайное искусство храмовых жриц!

— Искусство управления почтовыми ветрами я самой старшей наставнице сдала на «отлично», — с достоинством сообщила она.

— Я… подумаю, — мрачно буркнул Донгар.

Аякчан окинула его таким уничтожающим взглядом, что Хадамаха на месте Донгара немедленно начал бы царапать письмо хоть когтем на сосне. И тут же, будто сковородой по башке, одарила этим взглядом остальных парней.

— Мы тут при чем? — возмутился Хакмар.

— Все вы одинаковые! — припечатала Аякчан. — Мальчишки — вечные детишки. Я когда маленькая была, тоже все переживала, что у меня нет таких родителей… ну, хотя бы, как у Хадамахи, — тоже хмуро кивнула она. — А как на вас насмотрелась, даже рада! Оказывается, неплохо, когда твой отец сам повелитель Нижнего мира, такой великий и грозный, что даже в голову не приходит его разыскивать: «Ах, папочка, я твоя дочка!»

— Хочешь — разыщем! — буркнул обиженный черный шаман. — Для тебя — что угодно.

— И вешаться трехголовой мамочке-драконице на шею мне тоже в голову не приходит — тут ведь даже не угадаешь, на какую из трех! Правда, Хадамаха?

— Умгум, — неопределенно буркнул Хадамаха. — Я-то ее в человеческом облике видел.

— Она и в человеческом облике такая… — Аякчан даже зажмурилась. — Сильная! Могучая! Величественная!

— Умгум, — снова буркнул Хадамаха, вспоминая худую, как щепка, тетку с унылым носом, звучно сморкающуюся в облезлую шкурку. Аякчан глядела требовательно, надо было что-то добавить, и он неуверенно выдавил: — Рыжая.

— Конечно! — вскинулась Аякчан. — Волосы как подземное Пламя! Сильные руки… Рыжие меха…

— Умгум, меха, — чувствуя себя окончательно несчастным, согласился Хадамаха. Волосы собраны в обвислый пучок, траченная жуками облезлая парка — его мама в такой даже рыбу чистить постыдилась бы. Надо было ему сразу Аякчан подробности про Повелительницу Пламени Най-экву рассказать. Но тогда их понесло по подземным водам, потом выкинуло сквозь камень, потом… Было много всякого, а теперь уже поздно — Аякчан себе нафантазировала. Маму с волосами цвета Пламени.

— Я давно хотела тебя спросить, Хадамаха, только все к случаю не приходилось — я на нее хоть чуть-чуть похожа?

— Нет! — вскинулся Хадамаха. Неуверенно добавил: — Разве что глаза синие… — И вполне искренне объявил: — Ты гораздо красивее!

— Очень мило с твоей стороны, Хадамаха, но я прекрасно понимаю, что ты говоришь неправду! Она наверняка красивее меня! — совсем не огорченно рассмеялась Аякчан. — Прекрасная и страшная разом!

— Жуть просто, — тоже искренне согласился он.

— К такой разве сунешься с глупостями вроде дочки-матери? — торжественно объявила Аякчан. — К такой и подойти боязно!

— Умгум. Вообще-то, она о тебе говорила. Хорошее, — осторожно сказал Хадамаха.

«Аякчан такая хорошая девочка… такая хорошая!» — точно наяву зазвучал в ушах визгливо-плаксивый голос. И трубный звук ожесточенного сморкания.

— Даже плакала, — еще осторожнее сказал он.

— Плакала? — возмутилась Аякчан. — Повелительница Пламени подземного и небесного не может плакать — даже о собственной дочери. Тем более о дочери! Ты, наверное, не рассмотрел, Хадамаха, все-таки вы под землей были…

— Наверное, — немедленно согласился Хадамаха. — Наверное, это у нее Огонь из глаз пыхал!

А сморкание вообще почудилось ему.

— Не понимаю только, почему она явилась тебе, а не мне? — с тягостным недоумением в голосе спросила Аякчан. — Я потом все ждала — может, и мне явится. Хотя, конечно, понимала, что такая великая… и грозная не станет разыскивать какую-то девчонку.

Хакмар взял ее за руку. Аякчан отвернулась — в сапфировых глазах прозрачным льдом блеснули непролитые слезы. Хотя сделаем вид, что это вовсе не слезы, а Пламя.

— Дошли! — шумно вздыхая от облегчения, выпалил Хадамаха.

На сосне висела деревянная доска.

Храмовая собственность!

Посторонним вход воспрещен!

Опасная зона!

Хадамаха аккуратно раздвинул ветви… Дальше леса не было. Вместо него красовалась утыканная пнями вырубка. За открытым пространством возвышался забор из заостренных кольев, стянутых прутьями жесткого тальника. Над воротами торчала сторожевая вышка — Хадамахе было отлично видно стражника в до боли знакомой куртке городской, а вовсе не храмовой стражи. Позади ворот торчали крыши строений. На посветлевшем небе четко выделялся силуэт Буровой — совсем как на гербе ледяного города Сюр-гуд.

Все казалось таким аккуратным. Разумным и четким. Будто сам Советник, великий тойон, задумавший свалить власть Храма, ставил эту Буровую. Только присмотревшись, можно было заметить следы упадка. Стражник на вышке не глядел на окрестности. Его копье было небрежно прислонено в углу, а сам он квашней обвис на хлипких деревянных перильцах и сосредоточенно ковырял в носу. Сама вышка чуть покосилась, обветшал забор, на тускло поблескивающих в Утреннем свете опорах Буровой проступили пятна ржавчины. Между решетчатыми опорами Буровой… Хадамаха даже рот приоткрыл от изумления: прилепившись к металлу опоры темным кулем, висело пчелиное гнездо. Поверхность гнезда неприятно шевелилась: шебурша крыльями, ленивые после Долгой ночи пчелы ползали по ячейкам сот. Тихий шелест роя был единственным звуком Буровой. Над замершей в бездействии вышкой висела тишина — как над опустевшим стойбищем, когда все перебираются в балаганы у реки, рыбу ловить.

Бледная физиономия Донгара светлым пятном торчала средь ветвей — черный шаман с таким напряжением всматривался в Буровую, точно надеялся, что сколоченные из тяжелых бревен ворота откроются и отец приветственно помашет ему рукой. Хадамаха отпустил раздвинутые ветки.

— Нам с задней стороны зайти надо, — сказал он и сам услышал в своем голосе извиняющиеся нотки. Вот пришли они на Буровую, и что? Сейчас в дырку в заборе проберутся, золото откопают и уйдут. И как это поможет Донгару с отцом встретиться? Слова Аякчан тоже не шли у Хадамахи из головы — нужен ли вообще такой отец, чтобы с ним встречаться? Почему все так несправедливо? Вот зашел жрец в Донгарово селение, а потом мать Донгарова мучилась, как в одиночку сына вырастить да прокормить. Сам Донгар тоже переживает, думает, какой он — его отец? А жрец — нет, не переживает, аж ни капельки! Он там на Буровой своими делами занят — Рыжий огонь на погибель окрестным землям роет! Выроет, тот попрет наружу, губя всех вокруг — а жрец, глядь, уже вовсе в другом месте, и откопанная им беда его и не касается. Точно как в Сюр-гуде!

— Типичная северная безалаберность! — продираясь сквозь разросшиеся кусты, ворчал Хакмар. — Спереди стражник на вышке и ворота такие, что тараном не пробьешь, а сзади дырка в заборе, и местные медведи на заднем дворе свои любимые косточки прикапывают!

— Косточки собаки прикапывают, мы, медведи, ежели чего и запасаем, так целыми тушами! — с достоинством сообщил Хадамаха и поглядел на Хакмара выразительно, намекая, что и его тушку в случае чего можно запасти. Хоть мяса на ней и немного.

Хакмар только фыркнул пренебрежительно и вывалился из кустов прямо к забору.

— Ну и где тут дырка? — поинтересовался он, пробуя колья один за другим.

Они пробовали, и пробовали… и еще пробовали. Дырки не было.

— Обманул братец Биату, — не сулящим ничего хорошего тоном заключила Аякчан. — Говорила я — с Огоньком надо было спрашивать. Но еще не поздно вернуться.

— Не обманул, — негромко сказал Хакмар. — Глядите!

Несколько кольев в заборе аж светились — точно новенькая заплатка на прохудившихся штанах. От свежего затеса ощутимо пахло стружкой. И вовсе не безалаберные обитатели Буровой заборчик вот починили… Собранное тремя поколениями Мапа золото осталось на той стороне.

Свиток 36,

где Донгар встречается с отцом и пытается с ним поговорить

Поперек леса торчал высокий забор. А вдоль забора торчали четыре попы. Большая Хадамахина, поменьше — Хакмарова и совсем тощая — Великого Черного Шамана Донгара Кайгала (хотя, конечно, шаманское величие не шириной попы меряется). И еще одна, девичья, полностью теряющаяся в обвислых складках штанов. Попы упирались в подступающие к забору кусты и очень страдали от засохших прошлодневных колючек, но никому даже не приходило в голову сменить позицию: попа в лесу, зато глаз приник к щели в заборе!

— Думаешь, они нашли ваше золото? — прижимаясь то одной, то другой щекой к бревнам, Аякчан вертела головой, пытаясь получше рассмотреть задний двор Буровой.

— Если б нашли, стал бы местный жрец так расстраиваться, что Канда им припас больше поставлять не хочет, — пропыхтел Хадамаха — впервые он жалел, что ему от рождения достались не только широкие плечи, но и физиономия — телегой не объедешь. Щелочка махонькая, как тут извернешься, чтобы хоть что-то увидеть!

— А Канда найти мог? — продолжала нагнетать ужасы Аякчан.

— Канда не знает! Биату золото для себя припрятал.

— А вдруг узнал? — страшным шепотом выдала Аякчан. — Канда такой ушлый, что нашему Донгару еще расти и расти!

— Чего мы мучаемся? — возмутился Хакмар. — Перелезем, раскопаем и посмотрим.

— Лучше я перелечу! — немедленно выдвинула предложение Аякчан.

— Увидят местные незнакомую жрицу у себя на заднем дворе, неправильно поймут, однако! — предостерег Донгар.

— Ничего, надо будет, я им все объясню! — стряхивая с пальцев россыпь синих искр, заверила жрица.

— Как она, однако, к мешку золота рвется! — вдруг протянул Донгар.

Даже Хадамаха прекратил изучать местность сквозь дыру в заборе и недоуменно воззрился на Донгара. Если бы Хакмар Аякчан гадость сказал — это понятно. Но Донгар с его благоговением перед девушкой-жрицей? Хотя за последнее время благоговения здорово убавилось.

— Донгар, ты что, думаешь, я хочу Хадамахино золото присвоить? — с совсем не свойственной ей растерянностью спросила Аякчан. — Нет, я, конечно, обязательно бы присвоила, если бы это было чье-нибудь еще золото, но Хадамахино… Честное слово, я ничего такого не думала!

Хадамаха осуждающе поглядел на Донгара — действительно, как-то уж он слишком…

— Пока не думала, а потом выкопаешь — и очень даже додумаешься! — Донгар был непреклонен.

Всякая растерянность слетела с Аякчан, сменившись привычной злостью.

— Ах так? Тогда сами лезьте, раз такие умные — я теперь точно не полечу, не хватало!

— Ай-ой, вот и хорошо! — немедленно заверил ее Донгар. — Я полечу.

— Как? — опешил Хадамаха. — Крылышками помашешь?

Донгар ухмыльнулся и вытащил из вещевого мешка черные вороньи крылья.

Не права Аякчан. Не так уж долго Донгару до Канды расти: чем дольше идут, тем больше тощий растерянный мальчишка из хант-манского пауля походит на того Донгара Кайгала Черного, про которого страшные истории сказывают. Чем дальше — тем черношаманистее. Если ему так уж хочется оказаться рядом с папашей — пусть летит. Хотя обижать ради этого Аякчан вовсе не обязательно. Можно было, например, ее по голове стукнуть — и лети куда хочешь!

Донгар встряхнул крыльями, как плащом… и большой ворон неуклюже пошел на взлет вдоль забора. Хадамаха проводил его завистливым взглядом — на земле кучки одежды не осталось, значит, вороньи крылья накидываются сверху. Перекинется обратно Донгар — будет выглядеть прилично. Умеют шаманы устраиваться!

Цепляясь брюхом за колья, будто летал если не первый, так второй раз в жизни, ворон-шаман перевалил через забор и не столько приземлился, сколько плюхнулся на другой стороне. Хадамаха с азартным сопением приник к щелке: ворон неуклюже двигался по заднему двору Буровой (что-то в его походке было странное, но Хадамаха никак не мог сообразить — что именно!) и вертел птичьей головенкой, оглядывая окрестности то одним круглым глазом, то другим.

— Биату сказал — сараюха у задней левой опоры! — убрав из щели глаз и выставив вместо него губы, прошептал Хадамаха. — От ее угла — пять шагов по прямой!

Ворон спланировал над самой землей и принялся отсчитывать пять шагов. С торжествующим карканьем взвился в воздух и… сложив крылья, с размаху воткнулся в землю клювом! Промерзшая за Ночь земля разошлась с глухим треском, как рваная ткань. Ворон принялся забуряться вглубь, вгрызаясь в землю не хуже иного крота! Мгновение — из земли торчали лишь скрюченные птичьи лапки, да рядом рос холмик вывороченной земли.

— Донгар! Чурбан ты! — срываясь с шепота на крик, завопил в щелку Хадамаха. — Не вороньих пять шагов! Медвежьих!

Чпок! Из «раскопа» с глухим чпоканьем вылетел перемазанный землей ворон. Пронзил Хадамаху гневным взглядом круглого птичьего глаза и принялся отмеривать пять медвежьих шагов. Хрясь! Снова взлет, кувырок, и птица целеустремленно ввинтилась клювом в землю с явным намерением прокопаться до Нижнего мира.

— Ты сам чурбан, Хадамаха! — решительно объявил Хакмар. — Брат Биату перекидываться не умеет, значит, шаги не медвежьи, а человеческие!

— Точно! — Хадамаха от расстройства ляснул себя ладонью по лбу. — Донгар, вылезай, снова не те шаги!

— А как глубоко Биату закопал? — задумчиво поинтересовался Хакмар, когда уже и птичьих лапок стало не видно, а гора земли у третьей дырки выросла человеку по пояс.

— Может, мы не от того угла считаем? — тоже призадумался Хадамаха. — Слышь, Донгар, выкапывайся обратно! Давай с другой стороны попробуем.

Цепляясь коготками за земляные стенки и отталкиваясь клювом, ворон выполз наружу, отряхнулся, одарил Хадамаху очередным недобрым взглядом — тот только руками развел! — и направился отмечать новое место раскопок.

— Это… это что… кто? — по ту сторону забора раздался вдруг дрожащий голос.

Подскочив, будто его стегнули колючей веткой, Хадамаха заметался вдоль забора, обнаружил довольно широкое отверстие между прутьями и торопливо приник к нему глазом. Ну конечно! Если один великий черный шаман залетит на двор Буровой, думая, как бы ему своего папочку повидать, можно догадаться, что у папочки появится желание прогуляться именно на задний двор!

Худое, как у Донгара, лицо жреца-геолога, начальника Буровой, вытягивалось все больше, а глаза выпучились так, что казалось, вот-вот вывалятся и мячиками запрыгают по земле. Чего это он? Хадамаха слегка передвинулся у дырки — и понял, чего! Деловито, не обращая внимания на постороннего, мимо жреца прошагал ворон. Именно прошагал, как ходят люди: переставляя одну ногу впереди другой. В вороньем теле это производило сокрушительное впечатление. Подошел чуть не к самым сапогам жреца, примерился и — тра-та-та! — принялся долбить клювом землю, мгновенно прокопав вертикальную штольню в человеческую руку длиной!

Жрец Огня окинул двор помраченным взглядом — тут и там красовались такие же узкие выдолбленные дыры, будто Буровую посетила стая сумасшедших кротов, обожающих копать мерзлоту! Умгум, хотя на самом деле всего-навсего один безумный ворон!

Жрец нагнулся, ухватил ворона за лапы и выдернул из норы. Близоруко щурясь, уставился на него.

— В чем дело? — взмахивая крыльями, скрипуче каркнул болтающийся в воздухе ворон. — Пустите меня, однако, уважаемый, не видите — мне работать надо!

— Вижу, — ошалело выдохнул жрец. — То есть не то чтобы вижу… Ты зачем роешь?

— Ищу, — честно сознался ворон.

— Ищешь… — все так же ошалело повторил жрец и заорал: — А роешь почему? Вороны не роют! Это антинаучно!

— Так что мне, землероек на помощь звать? — возмутился ворон. — Их пока соберешь, проще самому!

— Проще… — опять повторил жрец. Он встряхнул пойманного ворона, так что голова на тонкой шее мотнулась туда-сюда, и грозно вопросил: — Ты кто такой?

Ворон оскорбился:

— Не видно? Крылья, лапы, клюв… Шаман, конечно!

— Ах, шама-а-ан! — хищно вскричал жрец. — Еще один гнусный мошенник на мою голову!

Ворон обиделся еще сильнее:

— Если вы с шаманом Кандой не поладили, не повод всех шаманов недобрым словом называть, однако!

— Канда — как раз типичный представитель вашего сословия! — азартно возразил жрец. — Вы бессовестно паразитируете на Сивирском обществе, обманывая доверчивых необразованных людей! Выдаете обычные природные явления за результат своих так называемых камланий и какую-то особенную милость духов, которой вы будто бы можете добиться! Хотя на самом деле духам нет ни малейшего дела до людей — это установленный факт! А вы только кривляетесь и собираете за это еду, подарки, девушек… все, что вам приглянется! Обираете наивных людей и ничего не даете взамен!

Ворон покачался в его руке, потом колебания замедлились, и он вкрадчиво каркнул:

— А вот что я ворон и разговариваю, это как, совсем ничего?

— Милейший, общеизвестно, что воронов довольно просто выучить разговаривать, — столь же вкрадчиво ответил жрец. — Птицы, живущие возле человеческих поселений, запоминают до ста слов!

Ворон подумал. Неподъемная тяжесть обрушилась жрецу на руки, он невольно разжал пальцы, и Донгар, кувыркнувшись через голову, встал на ноги.

— Вот, однако! — удовлетворенно сообщил он. — Был вороном — стал обратно человеком.

— Юноша! — Голос жреца зазвучал еще вкрадчивей. — Мы здесь живем в окружении племен, которые постоянно в кого-то перекидываются! Что в этом необыкновенного?

Донгар воззрился на него задумчиво:

— Хотите, однако, на Великую реку с собой возьму? Или… — Он огляделся и обрадовался. — Здешних духов покажу — их тут немало!

— Не трудитесь, милейший! — Голос жреца излучал абсолютную скуку. — Я отлично знаю, что ваша братия может воздействовать на сознание! Если передо мной появится какое-нибудь чудище, я всего лишь буду знать, что вы внедрили его образ мне в мозг!

— Увидите — и то не поверите? — совсем ошалел Донгар.

Жрец медленно и веско покачал головой.

— Да-а, жрец Губ-Кин-тойон, вас ничем не проймешь, — протянул Донгар. Он глядел на жреца с острым, болезненным любопытством, точно хотел спросить: «Что ты за человек такой странный, мой отец?»

Жрец встревожился:

— Имя мое откуда знаете?

— На лбу у вас написано. Видно для шаманского взгляда, — очень серьезно пояснил Донгар. И вдруг припечатал ладонь ко лбу жреца. Будто хотел прихлопнуть написанное там имя.

— Вы что себе позволяете! — жрец отпрянул и сам схватился за лоб, ощупывая, не повредил ли Донгар там чего.

— Голова, — сказал Донгар.

— Я знаю, что это голова, юноша! Ценный инструмент умственной деятельности и хранилище совершенно бесценной информации! Хотя вы, с вашим убогим образованием, основанным на мошенничестве и предрассудках, вряд ли в состоянии это понять. И я никому не позволяю вот так бесцеремонно бить себя по голове! — возвысил голос жрец.

«Если с церемониями — так пожалуйста, хоть кувалдой наверни!» — подумал замерший у дырки в заборе Хадамаха.

— Голова, — терпеливо повторил Донгар. — Она у вас болела. Сильно. Теперь не болит.

Тот вновь ощупал голову:

— Действительно. Не болит. Но для этого есть естественные причины. Я вышел на воздух, развеялся. А раньше сидел в помещении, напряженно работал, дышал испарениями… — Жрец осекся, почувствовав, что сказал лишнее.

Донгар мрачно кивнул:

— Ай-ой, Рыжим огнем еще не так надышишься!

Жрец будто окаменел. На лице его застыло жуткое выражение — смесь неверия, ужаса и еще чего-то вовсе непонятного.

— Откуда вы узна… То есть о чем вы говорите, какой еще Огонь…

— Рыжий, — вздохнул Донгар. — Подземный. Опасный очень. Который вы сперва в Сюр-гуде нашли, а теперь здесь.

Хадамаха был уверен, что жрец сейчас заорет. Вместо этого он зашипел, как выходящий из бурдюка воздух:

— Это… секретная информация. Говорите быстро, кто вам сказал, пока я не вызвал охрану!

— Секреты — от шамана-то? — делано удивился Донгар. На губах его играла злая улыбка.

— Не смейте морочить мне голову! Ваше шаманство не открывает никаких секретов, немедленно назовите ваш источник информации!

— А вот и открывает! — как самый обыкновенный, маленький, обозленный небрежением взрослых ребенок, уперся Великий Черный Шаман Донгар Кайгал. — Вот здесь, например, в земле есть золото! — тыча пальцем в намеченный клювом раскоп, с торжеством объявил он.

Хадамаха за забором схватился обеими руками за голову.

— Не говорите глупостей! — отчеканил жрец. — Я жрец-геолог! Я лучше всех знаю, что есть в этой земле, а чего нет!

— Лопату дайте, — потребовал Донгар.

— Извольте!

Хлопнула дверь сараюхи, и глухо стукнула деревянная лопата. Хадамаха снова приник к щели в заборе. Донгар рыл с силой и скоростью, невероятной для его тщедушного тела. Деревянная лопата врезалась в мерзлую землю, как заточенный нож в подгнившую оленью тушу. «Пусть он ничего не найдет! — мысленно взмолился Хадамаха. — Потом вернемся, заново все обшарим, но сейчас пусть он не найдет!»

Край лопаты с силой ударился обо что-то. Донгар встал на колени, запустил руку в яму и с натугой выволок наружу сшитый из промасленных шкур мешок.

— Ай-ой, убедились, однако? — развязывая горловину мешка и заглядывая внутрь, торжествующе спросил Донгар.

— Убедился, — кивнул жрец и ухватил Донгара за ворот. — Тебе придется рассказать все, маленький шпион, и на кого работаешь ты, и кто шпионит на Буровой для тебя! Охрана! — заорал жрец. — Охрана!

Свиток 37,

о неправильных пчелах, которые не делают никакого меда

Пчела вылетела из-за угла сарайчика, заложила виток вокруг головы жреца и зависла у него над ухом — точно верная собачонка у ноги хозяина. Жужжание усилилось, и очень даже бодрый, вовсе не сонный рой гулким злобным облаком закружил перед Донгаром. Упрямо нагнув голову, как олень, готовый принять противника на рога, Донгар глядел на рой. Рой тысячью глаз глядел на Донгара.

— Хадамаха-а! — чуть подрагивающим голосом протянул Хакмар. — Чего делать?

— А я откуда знаю! — не отрывая глаза от дыры в заборе, огрызнулся Хадамаха.

— Ты ж медведь! Наверняка сто раз мед добывал — должен знать, как с пчелами обходиться!

— А это неправильные пчелы! — убежденно сказал Хадамаха. — И они точно делают неправильный мед!

Серый рой колыхнулся, как шкура, которую встряхнула аккуратная хозяйка, и полыхнул красным! На кончике каждого жала, как мельчайшая искра в Ночи, тлел багрово-алый Огонечек! Пчел было много. Очень, очень много! Хадамаха почувствовал, как нагревается воздух. Бревна забора потеплели, резко запахло тлеющим деревом.

Донгар тряхнул головой. Туго стянутая косица рассыпалась, черные пряди шевелились, как змеи. Губы шамана растянула неприятная усмешка.

— Сумку мою киньте, однако, — негромко попросил он.

— Какую… сумку? — растерянно глядя на лежащий у ног Донгара мешок с золотом, спросил жрец-геолог.

Вещевой мешок черного шамана перелетел через забор и хлопнулся поверх мешка с золотом.

Перебросивший мешок Хадамаха торопливо присел за забором.

— У вас там кто-то прячется? — напряженно спросил жрец.

Донгар рассеянно кивнул:

— Одна жрица Храма, один черный кузнец — большой мастер Рыжего огня и еще один медведь.

— Вы издеваетесь? — дрожащим от гнева голосом спросил жрец.

Донгар поглядел на него с печальной задумчивостью:

— Может, и права Аякчан, однако, и не надо мне было вовсе тебя искать. Ай-ой, уж не знаю теперь, поймем ли друг друга?

— Вы издеваетесь! — окончательно уверился жрец. — Вы что, не понимаете? Только моя добрая воля удерживает этих пчел от того, чтобы зажалить вас до смерти! Если вы сейчас же не начнете говорить…

— Ай-ой, жрец-тойон, где вы видели молчаливого шамана? Сейчас все скажу! — перебил его Донгар и вытащил из мешка бубен. Встряхнул, так что зазвенели бубенцы, бережно положил бубен на землю и уселся сверху:

Аиым хунум чаазында…

В начале восхода моей луны, моего солнца

Золотую траву моей дивной горы,

Шестисуставный можжевельник я сжег, окуривая себя.

И его ароматом освежился тщательно,

Сел на оленя и надел плащ…

— Перестаньте валять чурбака! Ваши чудацкие завывания вам не помогут… — начал жрец — и осекся.

Заваливаясь то на один бок, то на другой — будто распрямляя невидимые ноги, — бубен с сидящим на нем шаманом медленно поднялся в воздух. Рой сорвался с места и ринулся к Донгару.

— Сай-сат! — словно на оленя, гикнул черный шаман, и, заложив крутой вираж, бубен понесся впереди роя.

— Жжжжжж-жжж! Гей-гей-гей!

Оседланный шаманом бубен проскакал вдоль забора — он раскачивался туда-сюда, будто шел оленьим галопом, отталкиваясь от земли сильными мослатыми ногами. Разъяренный рой с гулом пронесся следом — засевший за забором Хадамаха почувствовал, как его обдало горячим ветром. Хакмар карабкался на забор.

— А если пчелы на нас кинутся? — взбираясь следом, спросил Хадамаха.

— Могу вас замаскировать! — предложила Аякчан.

— Подо что?

— Подо что я могу: под шар Огня или под куб льда! Тебе что больше нравится?

— А под тучку? Под тучку — нет?

— Кинутся, я их сожгу, — уже сидя на заборе, пообещал Хакмар и потянул меч из ножен.

— Сожги сейчас! — потребовал Хадамаха, которому Огненные пчелки вовсе не нравились.

— Испортить Донгару всю работу по внушению папе уважения к шаманам?

Донгар верхом на бубне с гиканьем скакал к опорам Буровой. За ним с яростным жужжанием мчался рой, а следом с воплями бежал жрец:

— Стойте немедленно! Вы разобьетесь… Вы!

Донгар подлетел к Буровой, яростно гаркнул: «Сай-сат!» Невидимый олень бешено затрубил… и запрыгнул на перекладину металлической опоры. Рой с жужжанием понесся следом. Бубен скакал от одной перекладины к другой, как по камушкам речного потока. Рой не отставал. Жрец прыгал внизу:

— Спускайтесь! Спускайтесь сейчас же… Эк!

Копытом невидимый олень с вполне ощутимым стуком сбил пчелиный улей с опоры. Улей качнулся… и, кувыркаясь, полетел вниз.

Банг! Улей вошел в соприкосновение с лысоватой макушкой жреца. Жрец с воплем опрокинулся на спину. Рой взвыл и, грозно выставив искрящие Алым огнем жала, ринулся вслед за своим улетевшим домом. Прямо на распростертого на земле жреца.

— Саа-ай-сат! — Донгар послал бубен в прыжок прямо со среднего яруса Буровой. Невидимые копыта грянули в землю рядом с головой жреца. Донгар перегнулся, за ворот вздернул своего отца с земли. Рой врезался туда, где только что лежал ушибленный жрец. Мерзлая земля вспыхнула Рыжим костром и растеклась черной кашицей.

— Отпустите меня немедленно, замерзавец! — жрец рванулся, выдирая ворот парки из хватки Донгара… но черный шаман уже разжал пальцы. Жрец шлепнулся задом на землю.

— Шаман! — вскричал жрец — и прозвучало это как худшее из ругательств.

На лице шамана явственно промелькнула обида. Огненные пчелы заложили вираж и снова ринулись в атаку. Донгар развернул своего невидимого оленя на задних копытах и погнал его вокруг жреца, выкрикивая на скаку:

Разгневался шаман, верно, рассердился-разгневался!

Закрываю и открываю всевидящие глаза,

И вперед свою шею в наклон отпускаю…

Взвившийся от земли рой несся за ним, накручивая серо-Огненные круги:

— Вжжжж-ж! Вжжжж-ж!

— Прекратите немедленно! Прекра… — вертя головой, орал жрец.

— Зову духов, чье имя давно позабыто! — продолжал выкрикивать шаман.

— Вжжжж-ж! Вжжжж-ж! — дружно откликнулся рой, хвостом разлетаясь за скачущим по кругу шаманом.

Хадамаха почувствовал, что перед глазами у него все плывет, и вцепился лапами в забор, чтобы не сверзиться.

— Духов из Огненной бездны, духов, заключенных в чужие тела, зову я, черный шаман, царь всех шаманов! — орал Донгар…

— Прекратите ваши шаманские штучки! — так же громко и отчаянно вопил сидящий на земле жрец.

Донгар не прекращал. Бубен вместе с шаманом запрокинулся, точно невидимый олень развернулся на задних копытах. Шаман очутился лицом к настигающему рою…

— Будем есть сладкую пищу, пить сладкую воду — тихими шагами, прошу, выходите наружу! — выкрикнул шаман и кубарем скатился с бубна. Звеня бубенцами, тот свалился сверху… над Буровой пронесся тяжелый густой гул.

Переливающийся Огненными бликами рой завис на месте… Бух! И словно взорвался изнутри. Крохотные серовато-желтые тельца пчел разлетелись во все стороны. Парочка долетела до Хадамахи, скатилась по плечам и закопошилась на земле, слабо подергивая крылышками, как и положено пчелам, едва проснувшимся после Долгой ночи.

Над двором Буровой зависло пышущее Жаром Рыжее облако из крошечных, похожих на искорки человечков в развевающихся рыжих мехах. Очертания человечков таяли, вспыхивая крохотными костерками, сгорали — и тут же из Пламени снова возникал Алый человечек! В лучах молодого Утреннего солнца над Буровой счастливо плясали те, кого уже тысячу Дней не видала средняя Сивир-земля! Эжины подземного Пламени, духи Рыжего огня!

— Выпустил! Выпустил! Шаман! — пищали тысячи голосов. — Солнце! Мы видим солнце! А-х-ха-ха! — И с радостным хохотом — словно трещал хворост в костре — они закружились в безумном хороводе.

— Сладкая еда там! — с издевательской улыбкой шаман ткнул пальцем в сторону Буровой.

Хохочущие духи вытянулись в длинную извивающуюся ленту и понеслись к неприметной дверце между стальными опорами.

— Только еду! — предостерегающе крикнул им вслед шаман.

Огненная лента ударила в дверь.

— Куда? Сто-ой! Держите их! — вскакивая на ноги, заорал жрец, но его крик пропал в оглушительном грохоте. Дверные створки обвисли, как у зайца уши. Треща и звеня, Огненные духи втянулись в темноту прохода. Тишина на дворе Буровой установилась всего на пару ударов сердца.

Изнутри потянуло острым запахом безнадежно сгоревшей рыбы.

Ба-бах! И без того обвисшие створки снесло напрочь, изнутри вывалился младший жрец в расшитом голубыми языками Огня одеянии… и с котелком в руках, над которым ярилось Рыжее пламя!

— А-а-аа-а! — Младший жрец выскочил во двор… и с размаху швырнул горящий котелок на мерзлую землю. Сорвал с себя жреческую парку и с воплем: — Чтоб ты пропало, проклятое, Эрлик тебя забери обратно! — принялся хлестать паркой по горящему котелку, сбивая Огонь.

— Не услышит Эрлик. Жрец, однако, не шаман, — хладнокровно сообщил Донгар.

— Аа-а-а! — изнутри Буровой грянул новый вопль, и целая толпа жрецов хлынула наружу. Впереди мчался толстый жрец в поварском фартуке поверх одеяния. Прижимая к груди, точно ребенка, жрец тащил жирную оленью лопатку. Улюлюкая и завывая, за жрецами неслись духи Огня!

— Выпустил! Солнце, солнце, видим солнце! Сладкая еда! — стрекотом сухих искр рассыпались духи.

— А-а-а-а! — дружно завопили жрецы — капюшоны их малиц вспыхивали. Оленья лопатка в руках толстяка осыпалась жирным черным пеплом. Толстяк рванул к воротам.

— Сто-о-ой! — снова завопил старший жрец Губ-Кин. Толстый жрец врезался в него, опрокинул, и толпа дымящихся, обожженных и кое-где вспыхивающих жрецов с топотом оленьего стада пронеслась прямо по нему и помчалась дальше. Над ними с гудением пожара вились духи. Запорное бревно с грохотом вылетело из пазов, ворота с треском распахнулись, и жрецы, перескакивая через пни вырубки, рванули к лесу. Духи хохотали у них над головами.

— Там лес, туда нельзя с Огнем! — Хадамаха сверзился с забора и помчался через двор к Донгару.

Донгар кивнул, и новый рокот бубна прокатился над Буровой:

— Ты, молодой дух, распустишь свои крылья — гони обратно тех, кто выкорчевал корни из черной земли, кто разлил черную воду…

— А-ххх! — на сей раз был не хохот — облегченный вздох, словно кто-то разминал затекшие руки и ноги. Гигантское существо, похожее на серый сгусток тумана, но с круглыми, как миски, Алыми глазищами, отделилось от решетчатой вышки Буровой. Легко и плавно, как подхваченная ветром туча, дух Буровой пронесся над головами жрецов и опустился между ними и лесом. Его глазищи вспыхнули, как два фонаря, и дух Буровой негромко сказал:

— Бу!

Бегущий впереди толстяк вкопался пятками в землю. Молча заложил крутой вираж и так же молча рванул обратно к воротам. Остальные бежали за ним. Хрипло дыша, как загнанные олени, жрецы ворвались на Буровую. Огненные духи неслись за ними, явно не намеренные отставать…

За спиной у пробежавших в ворота жрецов Хакмар мягко спрыгнул с забора и встал на пути духов.

— Зачем вам эти люди? — мягко сказал он. — Идите ко мне! — И поднял над головой светящийся Алым меч. — Мы с вами так повеселимся — Эрлику тошно станет! — Меч согласно замерцал алым в такт его словам — точно старший брат, подзывающий расшалившихся малышей.

Духи Алого огня загудели пожаром и радостно кинулись к мечу. Крохотные пылающие искры облепили клинок, еще миг — их стало меньше, а клинок запылал сильнее, и еще миг… Хакмар бережно вернул неистово полыхающий меч в ножны.

— Бу-у! — довольно прогудел дух Буровой и плавно поплыл обратно к вышке. На миг завис рядом с Донгаром, и глаза-фонари требовательно заглянули в лицо черному шаману.

— Ничего я им плохого не сделаю, однако! — криво усмехнулся шаман в ответ. — Я только показать хотел… Доказать…

— Бу-у-у! — снова протянул дух Буровой, и Хадамаха мог поклясться — в его глазах-фонарях мелькнуло жалостливое выражение. Он отечески похлопал черного шамана по макушке призрачной лапой и, скользнув к Буровой, слился с железными опорами.

— Олени недоделанные! — держась за бок, спину и явно жалея, что рук мало и нечем придержать голову, простонал Губ-Кин-тойон, отплевываясь набившейся в рот землей. — Что это за существа? Кого вы на нас натравили? — выпалил он, и глаза его светились ненавистью ярче, чем у духа Буровой — Огнем.

— Какие, однако, существа? Это ж просто эти… образы… — Донгар зажмурился, стараясь повторить как можно точнее. — Которые я внедрил в ваш мозг!

— Мне не нравится, когда в мой мозг… внедряют! — с трудом поднимаясь на ноги, прохрипел жрец. — И когда ногами топчут — не нравится! И когда работу многих Дней портят — не нравится! — указывая на ползающих по земле сонных пчел, выкрикнул он. — И вы мне тоже очень не нравитесь, молодой человек!

И, не обращая внимания на то, какое несчастное, виноватое и испуганное лицо стало у Донгара, жрец Губ-Кин завопил:

— Найдется, чем вас приструнить, кроме пчел! Вас тут для того держат, чтобы вы стояли, как шаманские идолы?! — накинулся он на ошалело выглядывающих из караулки стражников. — Взять его! Я ваш начальник, я приказываю!

Шар Голубого огня шарахнул у самых ног жреца, и девичий голос звонко объявил:

— Устаревшие сведения, жрец! Я прилетела, и начальница теперь здесь я!

Свиток 38, в котором Аякчан захватывает Буровую

Г-госпожа жрица? — заикаясь, спросил жрец, глядя на Аякчан. Выпрямив спину и плотно сомкнув коленки, Аякчан восседала на заборе Буровой, будто на троне в главном зале столичного центрального храма.

— Надеюсь, меня вы не сочтете внедренным в ваш мозг образом? Чтобы мне не пришлось развеивать ваши заблуждения… в пепел, — щелчком пальцев сбрасывая пару голубых искр, надменно поинтересовалась она.

— Никак нет! — жрец дико поглядел на Аякчан. — Как госпожа жрица заговорила, так сразу никаких сомнений не осталось — жрица и есть!

Хадамаха с Хакмаром переглянулись, и губы кузнеца невольно дрогнули в улыбке.

— Это вас я в доме Канды видел недавно? — продолжал жрец. — Вместе с сыном уважаемого Эгулэ из племени Мапа? Только одеты вы были, как нищенка, и волосы под платком прятали.

Аякчан сморщилась, провела ладонью по подолу парки — понимала, что и сейчас одета не намного лучше, — и поглядела на жреца совсем не по-доброму. Тот, похоже, не соображал, что над его головой собирается настоящий Огненный шторм.

— Что госпожа жрица здесь делает?

Хадамаха подумал, что в мужестве Донгарову папаше не откажешь. Или он просто не принимает Аякчан всерьез?

— Вы не должны тут находиться, здесь закрытый объект, и посторонним…

— Разве там не написано «Храмовая собственность»? — тыча пальцем за спину, в сторону невидимой за деревьями таблички, спросила Аякчан. — С каких это пор жрица — посторонняя на территории Храма?

— Королевский трон тоже храмовая собственность, вы ж его из-под зада у Ее Снежности не выдергиваете? — нетерпеливо перебил жрец. — Нашим проектом руководит лично господин Советник, и только он может позволить…

— У Ее Снежности нет Советника, — равнодушно перебила Аякчан. — Убили. Сбросили в подземное Озеро Рыжего огня и взорвали ведущий туда проход вместе с храмом наверху. Чтобы наверняка.

Ну да, ей ли не знать!

— А я так надеялся, что Канда врет! — вырвалось у жреца. Он даже не спросил, сколько еще их здесь, таких, знающих про Рыжий огонь. — Господин Советник был… замечательный человек! — жрец оперся о стену плечом, точно стоять сам не мог вовсе. Донгар невольно сделал шаг к нему — и не осмелился подойти. Жрец слепо глядел перед собой и не замечал никого и ничего вокруг. — Умный, передовой, прогрессивно мыслящий, заботящийся о благе Сивира… и… и… замечательный!

— Замечательный, — холодно, как все льды Сивира сразу, согласилась Аякчан. — От его ума по всему Сивиру вскипели Огненные чэк-наи и сотни людей сгорели. Другие сотни растоптали отморозившиеся чудища-Вэс и эрыг-отыры — очень по-передовому! Мэнквы-людоеды прогрессивно сожрали тысячи, ну а после всего в Югрской земле неизбежно начнется голод, если Храм не пожертвует свои запасы. Но все, конечно, только для блага Сивира! А вы, жрец Губ-Кин-тойон, вы тоже замечательный человек?

— Вы… меня в чем-то упрекаете?

— В чем же вас можно упрекнуть? — Удивление Аякчан выглядело почти естественно. — Вы всего-навсего нашли Рыжий огонь и придумали, как поднять его на поверхность! Какое вы имеете отношение к сгоревшим, съеденным или, наоборот, умирающим с голоду?

— Ты, это… полегче, Аякчан! — смущенно поглядывая то на девушку, то на жреца, пробормотал Донгар. — Он же не знал, что так выйдет. И все-таки он мой… — Донгар осекся. Слова «мой отец» так и не прозвучали.

Аякчан покосилась на него обиженно:

— А это и есть — полегче! Хотя после тех пакостей, что ты мне наговорил, могла бы и не стараться!

Жрец оскорбленно выпрямился:

— Я не нуждаюсь в заступничестве, тем более вашем, господин шаман! А вы, госпожа жрица… как вас там, Аякчан… Какое право имеете меня осуждать?! Я занимался исследованиями! Я находил новое!

— И успевал удрать прежде, чем это новое кидалось на людей! — отозвалась Аякчан. — В этот раз не выйдет — будете расхлебывать все, что натворили! — зловеще пообещала она.

Донгар вдруг вздрогнул и побелел, точно услышал или почуял нечто, другим недоступное, шагнул к Аякчан и остановился, беспомощно озираясь по сторонам. Аякчан его метаний не заметила.

— Дяргули — ваша работа? — Через забор Хакмару с Хадамахой лезть не пришлось, они торжественно вступили в ворота, и, повинуясь жесту Аякчан, стражники их пропустили. Хадамаха с ходу вмешался в допрос. Донгаровы чувства, конечно, уважить надо… Но не сейчас, когда подозреваемый в растерянности и его самое время колоть! — Почему отдали дяргулей Канде? Вы в сговоре? Собирались поделить богатства обоза?

— Видите тут какое-нибудь богатство? — жрец вскипел не хуже Огненного Озера. — Это мошенники, вроде шаманов, куда лопатой ни ткнут — там и мешок золота! — он метнул уничтожающий взгляд на Донгара. — Мы — честные исследователи! Получаем финансирование от господина Советника… То есть теперь уже, выходит, не получаем. Новое оборудование не поступало с конца Ночи, а теперь и Канда отказался поставлять нам припасы в долг. Я писал господину Советнику… — жрец совсем поник. — Ну да, кто ж теперь мне ответит?

— Вы решили поправить дело самостоятельно и снабдили Канду орудием убийства? — Хадамаха не собирался слезать с подозреваемого из-за его горя от смерти Советника. Надо прояснить хоть что-то! — Еще о своем уважении к Мапа тут рассказываете! А золото Мапа найдено у вас на Буровой! — коварно добавил он — пусть жрец испугается!

Донгар снова попытался вмешаться, но Хакмар придержал его за плечо и молча покачал головой.

— Я понятия не имею, откуда взялось золото! — жрец снова растерялся. — Клянусь… клянусь Огнем!

— Каким именно Огнем? — хмыкнула Аякчан.

— Дяргули… Да, наша экспериментальная разработка! — жрец опасливо покосился на Аякчан, но понял, что скрывать уже поздно, и зачастил: — Опыты проводились с разрешения господина Советника. Оказались успешными, мы доложили ему еще в начале прошедшей Ночи! Потом, правда, выяснилось, что… — он замялся и наконец выдавил: — Красные волки плохо управляемы. Эти твари сделали подкоп под забором и удрали всей стаей! Мы пытались их вернуть, но они вовсе перестали подчиняться, и просто пропадают невесть куда, стоит им заметить жреца с Буровой! — он оглянулся на своих жрецов. Успокоившиеся после исчезновения духов Огня, те пристроились поодаль и старательно делали вид, что беседой начальника и неизвестных странников вовсе не интересуются. — Зато с пчелами вышло отлично… прежде чем ваш шаман все испортил!

Страшный черный шаман съежился, будто устремленный на него палец пробил в нем дыру, из которой теперь медленно сочилась жизнь. Хадамаха поглядел на палец задумчиво — желание аккуратно откусить пальчик было даже сильнее желания продолжать расследование. Бывают же такие, с позволения сказать, папаши! Даже если они не знают, что папаши!

— Вы, значит, дяргулями управлять не можете. Они у вас сбежали и не ловятся, — давя подступающую ярость, тихо сказал он. — А шаман Канда — может, и у него они по команде на наших парней кидаются и жгут насмерть.

— Этого не может быть! — так же тихо и очень убежденно ответил жрец. — У вас, наверное, от горя в голове помутилось, молодой Мапа.

— Есть свидетель, — устало сказал Хадамаха. Ему вдруг все надоело. От жреца пахло абсолютной, непробиваемой уверенностью в каждом сказанном слове! Он не давал дяргулей Канде и не верит, что Канда мог подчинить красных волков. Расследование в который раз обернулось пшиком — и снова вопросов оказалось больше, чем ответов.

— Врет ваш свидетель, — твердо объявил жрец и на всякий случай добавил: — Или сам ошибается! Дяргули — результат новейших достижений теоретического и прикладного Огневедения…

От изобилия сложных слов глаза Донгара моментально остекленели.

— И никакой безграмотный мошенник с бубном просто не может взять под контроль нашу работу… — продолжал разоряться жрец.

Аякчан захохотала.

— Не может! — сгибаясь пополам в приступе больше похожего на истерику смеха, выдавила она. И ткнула пальцем в ползающих по двору сонных пчел, в которых больше не осталось ни искорки Рыжего пламени. — Накачивать несчастных зверушек черной водой, пока их распирать не начнет, — это у вас называется новейшими достижениями!

— Этот метод признан бесперспективным! Мы взяли за образец взаимодействие жриц с Голубым огнем и вселяем Рыжий огонь в тела экспериментальных животных. Откуда вы вообще знаете о наших методах? — совсем испуганно завопил жрец.

— А потом приходит необразованный шаман и в два удара бубна вышибает духов Огня из вашего творения! — продолжала выступать Аякчан.

— Духи — шаманская выдумка! — слабо возразил жрец.

Аякчан бестрепетно сгребла с земли сонную пчелу и сунула ее под нос жрецу:

— А это — обыкновенная пчела! Без капли Огня!

Жрец уставился на пчелу — кажется, ему очень хотелось объявить ее ненастоящей.

— Вы — чурбан, господин жрец! — безжалостно продолжала Аякчан. — Мало того что вы влезли в дела, в которых ничего не понимаете! Но вы еще влезли в них вслепую! Придумали себе идеи: шаманы — мошенники, духов — не бывает… Очень удобная позиция… для духов и шаманов! Можно творить что захочешь, все равно вы не поверите. У вас, с такой полной некомпетентностью, скоро и кто пострашнее красных волков деру даст!

Донгар снова дернулся и испуганно поглядел на Аякчан, словно хотел заставить ее замолчать. Страшное слово «некомпетентность» его напугало, что ли?

— Вы достаточно натворили, жрец Губ-Кин! — властно объявила Аякчан. — Вы тупой, как пень, равнодушный, слепой и глухой, что в своей работе, что… в личных делах. — Аякчан покосилась на Донгара. — И я не позволю вам больше делать что в левую пятку стукнуло, да еще прикрываться именем Храма! А потом будут говорить, что жрицы красный Огонь на Сивир спустили!

— Закроете Буровую? — тоскливо спросил жрец. — И по чьему распоряжению — Ее Снежности или верховных?

— Матери-основательницы! — рявкнула Аякчан.

— Это такая новая должность в Храме? — после недолгого молчания спросил жрец.

— Это самая старая должность в Храме! — процедила Аякчан. И неожиданно добавила: — И я не собираюсь закрывать вашу Буровую!

На нее уставились все — ошеломленные жрецы, Донгар, Хакмар, Хадамаха… Даже сонные пчелы, кажется, глядели на голубоволосую девушку, а между решетками Буровой блеснули круглые глаза духа.

— Вот как это закроешь? Опять взрывать? — она требовательно поглядела на Хакмара.

Хадамаха задохнулся: с Рыжим огнем надо что-то делать, но… устроить здесь второй Сюр-гуд? Он представил, как под Буровой подламываются опоры, она кренится на сторону, как подрубленное дерево, а на ее месте вздымается столб Пламени. Сшибаясь, волны сине-алого Огня борются над тайгой, и сосны вспыхивают коронами Пламени и осыпаются золой. И черное пепелище меж разоренными стойбищами Мапа, Амба, крылатых и людей.

— Нет, — в ужасе выдохнул он.

Хакмар сочувственно дернул плечом:

— М-да-а, тут и без взрывов, с одним Кандой, невесело… Только откуда я знаю: взрывать — не взрывать? Смотреть надо!

— Так смотри! — аж в воздух взвилась Аякчан. — Кто тебе не дает?

— А… кто мне дает? — переспросил Хакмар.

— Я, — торжественно объявила Аякчан. — Это — храмовая собственность, — она махнула в сторону вышки Буровой. — Кто тут может решать от имени Храма? Только я! Ты — черный кузнец. И вот я, жрица Храма, говорю тебе, черному кузнецу, что ты должен разобраться с этим… безобразием.

— Черных кузнецов не бывает, — осторожно вмешался жрец. — Это легенда гор Сумэру, вероятно возникшая при столкновении горцев с прорывами подземного Пламени…

Хакмар молча сунул под нос жрецу свой пылающий меч. Жрец поднял дрожащий палец и попытался дотронуться до клинка. Сдавленно взвизгнул и сунул обожженный палец в рот.

— Огневедение в металлургии! Совершенно новая отрасль! — речь его была невнятной, но звучащее в ней благоговение нельзя было заглушить никаким пальцем. Он поднял на Хакмара восторженные глаза. — Вы — тот самый специалист! Которого нам обещал господин Советник! Мы вас так ждали, так… — И жрец вцепился в Хакмара обеими руками, будто боялся, что отнимут. — Вы из гор Сумэру, да? Мы почти ничего не знаем о южных кланах, наверняка у вас очень, очень прогрессивные методики! У кого вы учились работать с Рыжим огнем?

— У кузнеца Хожироя, в Нижнем мире, — буркнул смущенный Хакмар.

— У них свои учебные заведения? — недоверчиво, но вместе с тем упоенно застонал жрец. — И горцев посылают туда учиться?

— Раньше посылали, — уклончиво ответил Хакмар. — И сейчас… снова начали.

— Вы должны посмотреть наши исследования! — завопил жрец. — Честно говоря, мы там совершенно запутались, такие непонятные, странные результаты, не укладываются ни в одну теорию!

— Теории пересмотреть не пробовали? — поинтересовался Хакмар.

Жрец воззрился на него чуть не со слезами на глазах, как на давно потерянного и вновь обретенного сына:

— Вот вместе с вами и займемся! Такое счастье, что настоящий специалист наконец здесь! Госпожа жрица! — он обернулся к Аякчан, прижав руку к сердцу. — Вы простите, что я на вас накинулся! Я думал, вы нас закрыть хотите, а вы для нас такое большое дело… — Он задохнулся от восторга.

— Я думала, это я на вас так накинулась, — хмыкнула Аякчан.

— Ну пойдемте же, пойдемте… — жрец уже не слушал Аякчан, он тащил ко входу в Буровую своего вожделенного специалиста. — Как вас зовут?

— Хакмар… Мастер Хакмар из клана Магнитной горы, — неуверенно добавил кузнец.

— Мастер Хакмар! — упоенно выдохнул жрец. — Я вам сейчас все, все покажу!

— Погодите-ка… — Хакмар легко высвободился от хватки жреца и шагнул к Аякчан. — Что ты задумала, жрица? — прошептал он, подозрительно вглядываясь в Пламенные очи цвета сапфира.

— Ты умный. Ты все знаешь. И землям, где живут родичи Хадамахи, вред причинять не станешь, верно? Вот и решай: взрывать Буровую или можно оставить здешний Рыжий огонь для твоих горцев. Пусть приезжают, исследуют. — Аякчан приглашающим жестом указала на Буровую, будто предлагала Хакмару роскошный пирог.

— Приезжают, — повторил Хакмар. — Исследуют. — Лицо его прояснилось — он понял подвох! — На храмовую землю? Где жрицы главные?

— А что такого? — Аякчан лукаво покосилась на него из-под ресниц. — Земля — наша, и все, что на ней, — тоже наше, и все, что под ней. Но мы — хорошо, пока что не мы, только я! — готова делиться. Ты хочешь Рыжий огонь для горских кузниц — пожалуйста, вот он! А я хочу, чтобы он не обернулся против моего Храма, ну, и всего остального Сивира тоже — и собираюсь проверять, что вы с ним делаете, ясно?

— Ясно. Проверяй. Пожалуйста, — неожиданно согласился Хакмар и, наклонившись к Аякчан еще ниже, так что его губы почти коснулись ее волос, прошептал: — Когда горные мастера получат право проверять, что жрицы делают с Голубым огнем в своих храмах! Чтобы не было вреда для Сивира! — И он победно улыбнулся.

— Как я могу такое обещать, если я в Храме не главная? — повела плечом Аякчан.

— Ради того, чтобы мастера могли на жриц рявкать, почему зола из-под Чаши с Огнем не выметена, я тебе даже помогу стать в вашем проклятущем Храме главной! — выпалил Хакмар.

— Правда? Поможешь? — вскинула брови Аякчан. — Ну что ж… Не очень-то мне это нравится, но… По рукам! — И Аякчан решительно протянула Хакмару руку.

Он отпрянул назад, глядя на эту руку, точно на змею:

— Ты… серьезно? И вы позволите проверять что угодно?

— Вы же тоже не станете ничего от нас скрывать, не так ли, благородные горные мастера, повелители Рыжего пламени? — прикрывая глаза ресницами, промурлыкала Аякчан (не иначе у Амба научилась!).

— Повелители… Пламени? Я, конечно… пока еще не глава совета мастеров, чтобы обещать за всех… — Голос Хакмара вдруг охрип. — Но… А, по рукам! — И он с силой шлепнул по ладони Аякчан.

Девушка взвизгнула… и повисла у него на шее, болтая в воздухе ногами:

— Хакмарчик, правда? Ой, как здорово, я так рада! — и звонко чмокнула его в щеку.

Потом вдруг посерьезнела, расцепила руки и даже заложила их за спину, скромненько отступив назад:

— Тебе надо работать. Тебя ждут.

Хакмар, ошеломленно держащийся за щеку, красную, словно по ней врезали, а не поцеловали, дико поглядел на переминающихся в отдалении жрецов.

— Я, наверное, чего-то не понял… — с явной угрозой в голосе сказал он. — Но я обязательно разберусь, в чем подвох!

— Поговорим, разберемся, — окидывая его лучащимся взглядом, немедленно согласилась Аякчан. — Ты же знаешь — мне всегда с тобой интересно!

Точно у тигров научилась! Рычать она и без них умела, а вот так мурлыкать…

Хакмар, то и дело оглядываясь, направился к поджидающим его жрецам. Аякчан вскинула ресницы — в ее глазах полыхало торжествующее Пламя, словно весь этот разговор, включая обещание сделать ее главной в Храме и ежедневно наезжать с инспекцией, она запланировала очень давно и наконец добилась своего! Хадамаха не сомневался, что так оно и было.

А ведь где-то сидят беззаботная Снежная Королева с верховными и, если уж на то пошло, такие же беззаботные горные мастера… и не знают, что за много переходов пути от них парень с девушкой кой о чем договорились. А если б даже узнали, только б посмеялись. И напрасно. Хадамаха всеми шестью душами чувствовал — очень напрасно!

— У нас, конечно, не такая богатая экспериментальная база, как в Сюр-гудском храме… — терпеливо дождавшийся конца разговора жрец Губ-Кин вцепился в Хакмара.

— Ваше счастье! — оборвал его Хакмар. — Иначе пришлось бы с вами тоже… как с Сюр-гудским храмом. Показывайте!

— Погодите! — раздался сзади жалобный крик, и Донгар шагнул к обернувшемуся отцу. — А я? Я тоже… Спи… спе… списилист, вот! Я… больше всех знаю про черную воду! И откуда она берется, и про Нижний мир, и…

— Специалист, — с тяжелой насмешкой сказал жрец Губ-Кин. — Который даже слово это выговорить не может.

— Но это правда! — вмешался Хакмар, останавливаясь в раскуроченном Огненными духами дверном проеме. — Я работаю с металлом и механизмами, но только шаман может рассказать про дух Огня!

— Дух Огня, конечно… А также ведьмы-албасы, повелевающие силами льда, камня, трав и рек! — Голос жреца сочился сарказмом, будто взрезанная кора березы по весне — соком. — В настоящем, научном Огневедении нет места всяким албасы, Эрликовым дочкам, а также племянникам вон того дерева и внукам ближайшего камушка!

Аякчан, албасы Голубого огня, поглядела на жреца без гнева, но с нехорошей такой задумчивостью.

— Не думал я, что просвещенный юг еще помнит шаманские бредни! — жрец укоризненно поглядел на Хакмара. — Впрочем, вы идите, мастер, там вас уже заждались! — он кивнул Хакмару на вывороченные двери Буровой, в проеме которых нетерпеливо топтались младшие жрецы. — А я тут словом перемолвлюсь… со вторым специалистом.

Хакмар замешкался на миг, переводя встревоженный взгляд с Донгара, Черного Шамана, на его отца, жреца Губ-Кина, ученого-Огневеда, вовсе не уважающего шаманов. Донгар съежился, будто мальчишка в ожидании порки, жрец стоял меж опорами Буровой, величественный и неприступный.

— Иди, Хакмар, — одними губами шепнул Донгар. — Иди.

Кузнец еще поколебался и ступил внутрь Буровой. Восторженно галдящая толпа жрецов окружила его и, засыпая вопросами и объяснениями, радостно поволокла внутрь.

Жрец проводил их умиленным взглядом и медленно повернулся к Донгару. Выражение лица его менялось, становясь брезгливо-надменным. Сверху вниз, как на жука, настолько противного, что даже раздавить невозможно, отец посмотрел на своего сына:

— Вы прибыли сюда с бесценным для нас мастером Хакмаром, а также сыном уважаемого мной вождя Мапа и госпожой жрицей, которая так много для нас сделала… — В его голосе послышалось презрительное недоумение — и как это Донгару удалось затесаться в столь славную компанию? — Это значит, я не могу просто вышвырнуть вас вон! Но Пламя мне свидетель, никогда мошенник и неуч, выдающий свою безграмотность за особое, не всем доступное знание… — Сарказм снова сочился с его языка каплями яда. — …не войдет в мою Буровую! — Жрец круто повернулся и канул во тьму прохода. Только дверью для полноты впечатления хлопнуть не мог — вынесенные духами Огня двери валялись на земле.

Свиток 39,

где Хадамаха придумал, как спасти весь Сивир

Донгар, как оглушенный, замер посреди двора Буровой. Хадамаха и Аякчан, не сговариваясь, двинулись к нему с двух сторон и остановились. Он — возле правого, она — возле левого плеча. Губы Донгар скривились в мучительной полуулыбке.

— Вот… не понравился я ему!

— А почему, собственно, ты ему должен нравиться? — очень холодно спросила Аякчан. — Тебе с ним не равняться.

Хадамаха вздохнул укоризненно: нашла время Донгара унижать да на место ставить, его уже и так поставили — ниже некуда!

Аякчан продолжала тем же холодно-отстраненным тоном:

— Он всего-навсего жрец, у нас при Храме их — что грязи! Он виновен в смерти тысяч людей, и даже не по злобе, а просто — по дурости и неумению видеть дальше своего носа! Называет себя Огневедом, а духов Огня замечать не желает, даже когда те у него перед носом шмыгают. Оттого и творит не управляемых уродцев вроде дяргулей. Да если бы он не был твоим отцом и мне не потребовалась его Буровая для Хакмара… я просто сожгла бы здесь все, и его — первого! А ты… Великий Черный, лучший шаман Сивира, повелитель духов, странник по трем мирам, спаситель тысяч людей. В конце концов, — Аякчан аж подлетела в воздух, — ты — земной муж албасы Голубого огня, которой, по его мнению, даже не существует! Стою тут — и не существую, понимаешь ли! Так кто кому на самом деле должен нравиться? Этот поганец, гриб поганка мужского пола, должен весь Сивир от Океана до гор Сумэру на коленях проползти, чтобы такой сын, как ты, на него хоть глянул!

Хадамаха аж рыкнул от удовольствия — сильно сказано!

— Ай-ой, это ты уж слишком, девушка-жрица, — засмущался Донгар, но видно было, что ему приятно. — Не поползет жрец-тойон никуда — не знает он, что мой отец! И как теперь ему скажешь?

— Не скажешь — кому хуже будет? Только ему! — рассудительно прикинула Аякчан. — У тебя-то мама есть, и Нямка, если, конечно, ты ей письмо напишешь, и самая красивая Амба в племени тебя до старости ждать обещала. И друзья есть, и одна албасы Голубого огня готова за тебя не то что в Огонь… а даже в воду! А у него никого нет, совсем! И даже в Огневедении своем обожаемом ничего он не добьется! — Аякчан скривилась. — Сказал: в его исследованиях нет места Эрликовым дочкам — значит, все! Пусть Хакмар даже не просит — ничего я этому чурбаку тупому про Огонь не расскажу и не покажу!

Донгар вдруг громко и отчетливо шмыгнул носом.

— Ты чего? — всполошился Хадамаха — вроде утешить Донгара хотели, а не еще больше расстроить.

— Ай-ой, не знал, что вы ко мне так относитесь! — растроганно хрюкнул Донгар. — Особенно ты, Аякчан!

— Что ж мне остается? — Аякчан дернула плечом. — Ты у нас такой особенный, что к тебе или вот так относиться… или уж сразу убивать!

— Что ж выходит, однако… — Донгар шмыгал все прочувственней и прочувственней. — Ты теперь согласная моей женой совсем быть, а не только когда камлать надо? Я не думал, однако… Я больше про Нямку думал… Но если ты сама хочешь… Так я готов, конечно… Только как же Хакмар? — Донгар робко заглянул Аякчан в лицо… и натолкнулся на два люто пылающих треугольника!

— С другой стороны, убить — это ж-ш-ш сколько проблем реш-шить! — трепеща раздвоенным языком, прошипела разъяренная ведьма-албасы. — Ты что о себе возомнил, а? Это тебя после тигрицы так перешаманило? Решил, что Великий Черный — голубая мечта всех девчонок, особенно голубоволосых?

— Донгар — беги! — серьезно посоветовал Хадамаха.

У черного хватило ума не спорить — он сорвался с места и со всех ног рванул прочь.

— Я т-тебе покажу — женой! — срываясь следом, вопила Аякчан. — Я т-тебе сейчас устрою любовь Пламенную! — На кончиках ее пальцев возник слепящий шар.

Донгар, петляя, как заяц, несся между подсобками Буровой. Аякчан мчалась за ним, время от времени подлетая в воздух. Хадамаха задумчиво наблюдал, как то там, то здесь внушительно бубухает, курится черный дымок и раздается то визг Донгара, то кровожадные вопли Аякчан. А ведь с тех пор, как Донгар присоединился к ним во время драки с дяргулями, они все почти не ссорились! Хакмар не хватался за меч, Аякчан не вскипала Пламенем, и Хадамахина медвежья ярость оставалась на крепкой цепи. Да и у Мапа, Амба и крылатых в присутствии Донгара прояснялось в головах! Даже Тэму перестали челюстями щелкать, стоило Донгару над их ранами чуток пошаманить. Хадамаха с сомнением проводил глазами мчащегося впереди Донгара и агрессивно гикающую Аякчан. Нее-е, все нормально, за выступление насчет «жены» Аякчан своего шамана по-любому бы поджарить захотела. Канда далеко, и если это он заставлял всех ссориться и ненавидеть друг друга, сейчас он не страшен!

Донгар заячьим скоком рванул к вывороченным воротам, выскочил наружу и запрыгал через пеньки, повторяя недавнюю пробежку жрецов.

— У-а-ха-ха! — с жутким хохотом Аякчан взмыла в воздух, и ее зловещая тень накрыла удирающего шамана. — Вот сейчас я тебя настигну — и тогда мы здорово повеселимся! — на бреющем полете проносясь у шамана над ушами, пообещала она.

Донгар был уже у леса… Всклокоченное, исцарапанное, насмерть перепуганное существо выскочило из подлеска ему навстречу. С пронзительным визгом метнулось к Донгару и в один миг вскарабкалось по шаману, как по дереву. Донгар замер, изумленно взирая на сидящую у него на руках девчонку Дней девяти.

— Был шаман как шаман — тихий, затравленный, почтительный… — зависая в воздухе, вскричала Аякчан. — Стало нижнемирское чудовище какое-то! Донгар! Ты решил всех местных девиц собрать? А ну поставь эту шпионку Канды на землю! Я сейчас ей покажу, как от рубахи лоскуты отдирать и дяргулей натравливать! Я ей сама чего-нибудь оторву! Клюв и крылья у тебя уже Канда выдернул? Ничего, на мою долю еще много осталось!

Умгум. Только ее здесь и не хватало. Младшая сестричка Белоперой, она же младшая дочь убитого шамана крылатых, она же младшая жена шамана Канды. Как говорится, помянешь злого юера — он и появится. Хадамаха крякнул, взвалил на плечо мешочек с медвежьим золотом (хватит, больше без присмотра ни на миг не оставит!) и зашагал через вырубку к шаману и Аякчан.

— Ты откуда тут взялась, птичка перепуганная? — негромко рыкнул он над головой маленькой крылатой. Девчушка подняла зареванное личико, увидела Хадамахину хмурую физиономию, снова пискнула и попыталась зарыться Донгару в плечо.

— Она же боится медведей, они жен едят! — насмешливо напомнила Аякчан. — О, я поняла, зачем она тебя дяргулям скормить пыталась — решила первой успеть!

— Чужих жен мы не едим, а отбивать ее у Канды я не собираюсь — мелкая больно, даже на суп не хватит. Куриный, — зло буркнул Хадамаха. — Некогда нам с тобой рассусоливать! Молчишь, ну и Дуэнте с тобой! Кидай ее обратно в кусты, Донгар, пусть идет, куда хочет!

— Нее-ет! — завопила девушка. Отстранилась от Донгарова плеча и испуганно уставилась парню в лицо. — Ты что, тоже с ними? Ты же ученик Канды!

Донгар, по привычке, лишь виновато развел руками. Лишившись опоры, девушка брыкнула ногами в воздухе и, совсем как Хадамахин мешок, повисла на Донгаре, от чего шаман согнулся пополам. Хадамаха дернул девчонку за косу, заставляя расцепить руки и отпустить Донгара.

— В последний раз спрашиваю — что здесь делаешь? Учти, вещи почти новые, лоскутов отрывать не позволю. — Хадамаха любовно огладил перешитую мамой отцовскую куртку. — Если Канда задумал на нас кого еще натравить, пусть проваливает… проваливается… — уточнил Хадамаха. — До самого Нижнего мира! Так ему и передай! И не ходи за нами больше!

— А я вовсе не за вами шла! — выпалила девушка. — Я к сестре шла!

— К сестре-е? — настороженно протянул Хадамаха и присел на корточки, чтобы видеть лицо девчонки. — Откуда ты знаешь, что твоя сестра здесь?

— Здесь? Где? — девчушка завертела головой, надеясь увидеть рядом Белоперую.

Так, допрос начат неправильно. Как сказал бы господин тысяцкий: ты даешь сведения подозреваемому, вместо того чтобы он давал сведения тебе.

— Куда ты шла к сестре, малышка? — мягко спросил он.

Девчонка поглядела подозрительно, но все же нехотя ответила:

— Домой, в стойбище!

— Но это же далеко! — невольно воскликнул Хадамаха.

Рот девчонки скривился, и она разрыдалась всерьез.

— Далеко! — захлебываясь слезами, шептала она. — К Канде мы летели, и было близко, почти совсем близко, а теперь… Теперь так далеко! И лес такой страшный!

— Ясно… — растерянно пробормотал Хадамаха. Чего уж тут неясного! Когда эта гнусь летучая, Черноперый, волок младшую дочь своего врага в лапы к Канде, у девочки еще были крылья. И все в тайге казалось ей близким. Сейчас, бескрылая и обессиленная, она брела по лесу, впервые с ужасом понимая, как далеко оказалась от родного дома.

— Ты что же, сбежала? — сообразил он.

Рыдания стали еще громче, голова у девчонки тряслась, так что кивок было и не разглядеть.

— Сбежала, и молодец, чего теперь реветь-то? — Аякчан немедленно спланировала вниз. — Или по колотушкам соскучилась? Будешь жить с сестрой, она тебя отучит незнакомых людей волкам скармливать. Обойдетесь одними знакомыми вроде того петуха щипаного с черными перьями.

— Не буду-у-у жить! — по-оленьи протрубила девушка. — Ничего уже не бу-у-удет! Беда бу-у-удет! А Канда меня найдет. И забьет! Только я все равно должна сестру предупредить! А это далеко-о!

— О чем предупредить? — мгновенно вычленил главное Хадамаха.

— К-канда… Он… — девочка икала и всхлипывала, неспособная связать и пары слов. Донгар вытащил из мешка фляжку-долбленку и молча сунул ее девчонке. Зубы отбили частую дробь по горлышку — будто дятел дерево долбил. Она глотнула раз, другой… И вдруг резко выдохнула, точно выпуская из себя что-то, и взгляд ее прояснился, перестав быть безумным. — Канда идет сюда! — выпалила она. — С ним стражники из селения… то есть из города, конечно… Все с оружием! И просто мужики и даже бабы — с мешками!

— С какими еще мешками? Зачем?

— Чтобы забирать! — выпалила девушка. — Канда на площади перед ледяным домом… белым чумом… камлал. А потом с людьми говорил, долго! Сказал, что Донгу, ученика его, Амба убили, а потом с Мапа схватились, да крылатые налетели… и перебили друг друга! И что теперь там все лежит: шкуры тигриные, мясо медвежье и… птицы! — девушка снова заревела, широко раскрыв рот. — На су-уп!

А еще Канда сказал… если кто выжил… так можно добивать. Потому что Храм всех вас больше за людей не считает! Вы Огнем не пользуетесь, добычу сырой едите! А мы, крылатые, так вовсе клюем!

— А местная жрица что на это? — нахмурилась Аякчан.

— Жрица сказала: «Х-р-р-р!» — девушка закрыла глаза, убедительно изобразив спящую. — Канда сказал, это значит, она согласная! А еще сказал: если люди всех перевертышей сейчас не убьют, те придут и убьют людей. Им… то есть вам… то есть нам… на подмогу приплыли страшные рыбы с острыми зубами и всех загрызут!

— Кого загрызут — нас? — усмехнулся Хадамаха. Значит, про отряд Тэму Канде известно. Умгум, умгум.

— Да не вас, а нас! То есть не нас, конечно, а их… Людей! — запутавшись в «вас-нас-их», выпалила девушка. — И уже загрызли, только не рыбы, а тигры! Ученика Канды загрызли, молодого шамана! Ой! — девушка испуганно уставилась на Донгара. — А почему ты живой? И вы все тоже живые, хотя Канда сказал, что должны быть мертвые.

— Ну извини, недоработка вышла! — фыркнула Аякчан.

— Кому сказал — людям? — неприязненно переспросил Хадамаха.

— Нет, стражнику своему, противный такой. Лицом — приятный, а так — противный, — помотала головой девушка. — А стражник дочке Кандиной, Эльге все пересказал, говорит: не вернется твой мастер! А она теперь все плачет!

Аякчан снова звучно хмыкнула.

— А я убежала! К сестре! Чтобы кто есть, все улетали. Пока с тигров тут шкуры снимать будут, а медведей на мясо рубить, они успеют!

— Спасибо тебе, добрая девочка! — пробормотал Хадамаха. — Тут-то ты как очутилась? К твоим крылатым даже если пешком идти, совсем в другую сторону!

— Я сюда и не шла! — закричала девушка. — Меня он загнал! Стра-ашный! — девушка снова всхлипнула, тыча пальцем в подлесок… и оттуда выскочил заяц Аякчан.

— Зайчик! — обрадовалась жрица, протягивая руки навстречу. Заяц радостно прыгнул к ней, Аякчан подхватила теплое тельце и прижалась щекой к гладкому, еще совсем светлому меху, щекоча зайца кончиком пальца между ушками. Заяц довольно морщил розовый нос. — Совсем мозги куриные? Это зайчик-то страшный? Он же ми-илый! Ма-аленький мой, тепленький, красивый!

Заяц млел под поглаживающей рукой… и ехидно косился на бледную девчонку круглым глазом. Хадамаха поглядел на зайца укоризненно. Знал он кое-что об их, косых, штучках — в лесу жить, да не знать. Напугал девчонку, а теперь прикидывается белым и пушистым!

— Скажите, чтобы он меня отпустил! — взмолилась девушка. — Мне нельзя тут быть — сюда Канда идет! Хочет здешнего жреца выгнать, а все, что есть на Буровой, себе забрать!

— Надо же — целая Буровая ему понадобилась! — невольно восхитился Хадамаха. — Скоро и парочку храмов потребует в полную собственность. И чтобы жрицы в обслуге — рыбку, жаренную на храмовом Огне, подавать!

— Хадамаха, не заговаривайся, — сквозь зубы процедила Аякчан.

— У Канды письмо от здешней жрицы есть! — немедленно выложила девушка. — Там сказано, чтобы жрец все отдал Канде и убирался. Канда говорит: теперь Буровая их будет, потому что жрица главнее жреца, а тех жриц, которые главнее нашей, тут нет!

— Есть, — твердо сказала Аякчан.

— Ты сама-то не заговаривайся, — буркнул Хадамаха. — Тебя пока главной в Храме не признали.

— А местная старушенция об этом знает? — Глаза Аякчан были спокойны, как голубые озера, и только в самой глубине ворочалось Пламя. — Тем более не знает Канда.

И снова безумный хоровод мыслей закрутился в голове Хадамахи, пятками отбивая ритм прямо по мозгам! Все его догадки, прикидки, предположения неслись в бешеной пляске, и каждая становилась на свое место! Пусть он еще не знал, каким образом Канда умудрился командовать дяргулями и Ночными духами, но что делать с этим умником, он наконец придумал!

— Хакмар! Быстро сюда! — запрокидывая голову, заорал он — вопль прокатился над Буровой и канул в тайгу.

Из караулки сыпанули вооруженные копьями стражники. Потом из Буровой вырвалась толпа напуганных жрецов… и только потом, расталкивая их, в первый ряд пробился Хакмар в плотном кузнечном фартуке и с обнаженным мечом в руках.

— Чего орешь? Я думал, на нас тут уже жрицы боевым клином летят! Я, между прочим, работал! Впервые за столько времени! У них тут совсем не так, как в Сюр-гудском храме: выход к Рыжему огню закрыть всегда можно, никакой трубы, чтобы наверх Огонь качать, черпают немножко для кузницы и опытов — и все! Зато мастерские очень неплохие.

— Потом расскажешь. И покажешь, — нетерпеливо перебил Хадамаха. — Шаман Канда идет сюда!

— Что нужно здесь еще одному замерзавцу? — гневным фальцетом выкрикнул жрец Губ-Кин и покосился на Донгара.

— Примета есть: если часто коситься на черного шамана, можно навсегда косым остаться, — просветил его Хадамаха.

— Черных шаманов не бывает, — педантично напомнил жрец. — Это всего лишь интерпретация примитивным народным сознанием памятных событий противостояния прогрессивных сил Храма и регрессивного шаманизма древних.

Хадамаха с невольным сочувствием поглядел на побелевшего Донгара. Если у самого Хадамахи уши в трубочку и мозги в клубок от таких высказываний, Донгару-то каково?

— А у вас за что ни схватишься, того и не бывает. Ни духов, ни албасы, ни шаманов, — усмехнулся Хадамаха. — Скоро и Буровой не будет — как раз она-то шаману Канде и понадобилась.

— Я не позволю… — начал жрец.

— Не можете вы больше тут позволять или не позволять! — отрезал Хадамаха. — Теперь тут вот он начальство, ему жрица Аякчан власть передала. — Он кивнул Хакмару. — Канду надо будет задержать. Делайте что хотите: угождайте, угощайте, угрожайте, умоляйте…

— Сколько ты слов на букву «у» знаешь! — похвалил Донгар.

— Канда и его люди не должны уйти отсюда раньше, чем я разрешу! — объявил Хадамаха. — Есть у вас писчая береста?

— Молодой человек, вы находитесь в исследовательском центре! Как бы мы, по-вашему, без бересты… — снисходительно начал Губ-Кин-тойон.

— Я не спрашиваю, где я нахожусь! — От медвежьего рева Хадамахи, кажется, присела сама Буровая. — Мне нужна береста, быстро!

Рядом возник толстый младший жрец и молча протянул Хадамахе пачку бересты и самописку. Сообразительный! Хадамаха начал царапать на бересте, одновременно бросая отрывистые команды.

— Ты! — он указал самопиской на девчонку. — Пойдешь в стойбище тигров, расскажешь им, что мне рассказала, и передашь эту записку. Пусть пошлют Тасху — она что угодно сделает, чтобы перед черным шаманом оправдаться! — и та внушит Канде, что все получилось! Крылатые и Амба перебили друг друга, а кто уцелел — Тэму дорезали. И медведи тоже пострадали, сама придумает что-нибудь, не мне учить кошку врать!

— Не пойду я ни к каким тиграм! — подскочила девушка. — Я иду к сестре, я…

— Замолкни, глупая курица! — рыкнул на нее Хадамаха. — Твоя сестра — мудрая птица — сейчас у тигров. Две свечи ходу отсюда!

— А… почему они не подрались? — принимая свиток из рук Хадамахи, спросила девушка. — Канда сказал…

— Канда сказал, а Хадамаха не дал! — оборвала ее Аякчан.

Хадамаха даже смутился:

— Разве я один, вы тоже…

— Стали бы мы хоть что делать, если б не ты! — хмыкнула Аякчан. — Я так точно…

— Тогда еще помоги, пожалуйста! — попросил Хадамаха. — Отцу моему письмо отнеси, Мапа нам тоже понадобятся! Только вихрем, как ты умеешь! А ты что встала? — накинулся он на девчонку. — Полетела в стойбище, быстро!

— Я… больше не могу летать! — обиделась девушка.

Но даже извиняться уже не было времени — время, главное — время!

— Тогда ногами полетела, в смысле побежала, очень быстро! Заяц, проводи!

Заяц с готовностью спрыгнул с рук Аякчан. Девчонка отчаянно взвизгнула и ломанулась в лес.

— Что ты задумал, Хадамаха? — провожая взглядом вихрь развевающихся волос Аякчан, спросил Донгар.

— Большой День задумал. Первый межплеменной Большой День для Амба, Мапа, крылатых, людей и даже представителей Тэму! Игры, танцы, состязания и много-много неожиданностей! Для одного хитрого белого шамана — особенно много!

Свиток 40,

в котором все празднуют Большой День и кажется, что все хорошо

Аякчан сидела на елке. На тропе, с которой ей велено не спускать глаз, ничего не происходило. Зато внизу, прямо под елкой, творилось множество интересного, и Аякчан непрерывно ныла:

— Хадамаха-а-а! Ну чего я тут сижу? Тут кора жесткая, иголки колючие, а шаман Канда — он как раз не иголка, найдется как-нибудь! Можно я слезу, ну Хадамаха-а!

— Сказал, сиди — значит, сиди! — снизу рычал Хадамаха. — Пока крылатых нет, ты у меня единственный летающий дозорный!

— Ты злой, Хадамаха! — доносилось сверху. — Угнетатель жриц елками! Это ж не ветка, это орудие пытки какое-то, а ты — сиди, сиди!

Ветка закачалась — Аякчан умащивалась поудобнее. Сверху сыпались иголки, чешуйки коры и укоризненные вздохи.

— Послушалась! — Папа-Эгулэ, вожак всех Мапа, запрокинул голову, разглядывая качающуюся ветку. — А она точно жрица? Хотя вон, все костры разожгла… — кивая в сторону разложенных на вырубке костров, над которыми уже кипели котлы, испуская забытые за голодную Ночь соблазнительные запахи. — И оплату не попросила! Неужто моего медвежонка в городе вместо тренировок по каменному мячу учили жрицами командовать? — отец взлохматил Хадамахе затылок.

Стыд какой: сам большой, медведь, игрок и стражник, а сейчас, как маленький, готов вскарабкаться к папке на колени! Одно остановило — не поместится он уже на коленях-то!

— Только одной жрицей, — млея от удовольствия и смущения, уточнил Хадамаха. — И не командую я вовсе, это она по дружбе. С Аякчан, если по уму, договориться несложно. — Хадамаха знал, что преувеличивает, жриц, с их вечно кипящими мозгами, вообще сложно отнести к разумным существам. Аякчан из них еще самая лучшая: на медведицу, конечно, не тянет, но с крылатыми уже сравнить можно. Опять же, летает… И он честно уточнил: — Проще договориться, чем с нашей тетей Хаей!

— Да! — раздался сзади пронзительный голос. — И я не понимаю, почему моим мальчикам не разрешают участвовать в празднике? Ну провинились детки немножко, так что, еще и праздника лишать? Мальчикам тоже надо отдыхать!

— От чего им отдыхать: от грабежей с убийствами? — заорал отец. — Очень утомились, растаскивая добро Племени по берлогам?

— Вы слышите, что он говорит, Мапа добрые! — тетя Хая уперла руки в бока. — Где то добро в нашей берлоге? Где та берлога? То ж не берлога, то ж чистые медвежьи слезы!

— А кто вам сказал, тетя Хая, что они тащили добро в вашу берлогу? — невозмутимо поинтересовался Хадамаха. — На допросе старший брат Биату показал, что у ваших сыновей есть тайная берлога, о которой они не рассказывали даже своим сообщникам. — И еще равнодушнее добавил: — Сдается, уже и невесты присмотрены, для них и старались.

Тетя Хая замерла. Ее массивное крупное тело будто оледенело, лишь лицо налилось красным, а из глотки вырвалось сдавленное рычание:

— Невесты? А маму даже не спросили? Мама больше никто, маму побоку? Я им покажу невест! Вот увидите, окажется еще, что эти девки подбили моих мальчиков на дурные дела. — Рев членораздельный сменился ревом обыкновенным, громадная медведица встала на дыбы и, отшвырнув прочь изорванную пелерину и фартук, вломилась в кусты с силой каменного ядра. И со всех лап понеслась обратно в сторону стойбища.

— Что, и правда секретную берлогу завели? — удивленно поинтересовался отец.

— Я ее только что выдумал, — хладнокровно сообщил Хадамаха. — Просто и Канда и тетя Хая на одного меня — это уже слишком.

— Ты не один.

— Я знаю, пап, — так же серьезно ответил Хадамаха.

Закинув на спину замороженную еще с прошлого Дня тушу оленя, пробежал Брат. Несколько парней Мапа под руководством Хакмара ладили шалаши для гостей — жрец Губ-Кин с восторженной миной наблюдал за работой Хакмара. Хакмар злился и то и дело виновато поглядывал на Донгара.

Великий Черный просто сидел на земле и лишь кончиками пальцев постукивал в кожу маленького бубна, заставляя тот шептать что-то, похожее на далекий шум волн. Никто, кроме жреца, его бездельем не возмущался, наоборот, аккуратно и почтительно обходили по широкой дуге, стараясь не топать над ухом у погруженного в транс шамана. Донгарова сосредоточенность успокаивала: если Канда попробует подобраться через Великую реку, ничего у него не выйдет.

— Где этих крылатых носит, не говоря уж о тиграх? — Хадамаха с тревогой оглядел суетящихся у костров медведей и любопытных младших жрецов, то и дело выглядывающих из ворот Буровой.

— Не нас носит, а мы несем! И вовсе даже не яйца! — на деревья начали садиться гигантские птицы. Собственно, были среди них и средних размеров, и маленькие — но и теперь понятно, что в скором времени птенцы обзаведутся таким же размахом крыльев, как у родителей. А пока они кувыркались с веток, на лету преображаясь, и с курлыканьем неслись к настороженно порявкивающим медвежатам — знакомиться! Медведицы-Мапа распутывали притороченные к птичьим лапам свертки, пакеты и мешочки.

— Не могли же мы с пустыми руками на праздник явиться! — уже в человеческом облике спрыгивая с ветки, проклекотала Белоперая. За ней молча следовал высокий парень: судя по укутывающим его широченные плечи перьям со стальным отливом — тот самый Серокрылый, которого так ненавидел бывший вожак крылатых. — И остальных надо было из стойбища прихватить. Большой День раз в День бывает! — Белоперая прижалась к плечу Хадамахи и крепко сжала ему руку. — За сестру спасибо! — шепнула она. — Только вот… у Канды на нее все едино право есть, а выкупить ее нам не на что.

— А если разберемся с Кандой? — спросил Хадамаха.

— Приказывай, — просто сказала Белоперая. — Что скажешь, то и сделаем.

— Ого! — Лохматые брови отца взметнулись, как стая крылатых.

Посыпались иголки, и с елки довольно неизящно скатилась Аякчан.

— Для начала пошлите кого-нибудь вместо меня Канду караулить! — объявила она. — Я себе уже все глаза проглядела, а остальное — отсидела!

— Конечно, жрица. Если ты предпочитаешь чистить котлы… — с невинной миной согласилась Белоперая, шевельнула кончиком крыла, и крылатый снялся с места, заняв пост на верхушке елки.

— Котлы — нет, могу кой-кому начистить клюв, — пообещала Аякчан.

— Вот теперь вижу, что жрица, — пробормотал отец.

— Тигры где? — Белоперая сообразила, что клевать жрицу — можно без клюва остаться, и переключилась на других. — Мы успели к Скале крылатых слетать и обратно, а они два шага до Буровой не прошли. Такие большие и полосатые и такие копуши, я это еще у них в стойбище подметила!

— Р-р-р-р! — раздалось негромкое, но грозное рычание, и из-под ветвей начали выскальзывать тигры. Притороченные к их спинам вьюки вовсе не делали полосатых зверей менее грозными.

— В моем стойбище ты не была такой наглой, курица! — Золотая явилась в человеческом облике, но скалилась совершенно по-тигриному.

— Это было твое стойбище, кошка, — согласилась Белоперая, и перья на торчащих из лопаток крыльях воинственно встопорщились.

— Прекрасные и воинственные! Если вы сейчас тут драку устроите, то когда Канда явится к нам в гости, ему останется только снять шкурку и ощипать перышки. А если вы можете жить в мире только в чужом стойбище… — В голосе Хадамахи завибрировал рык. — Тигров переселим в скалы к крылатым. Или крылатых — к тиграм в кошачьи домики.

— Упаси Дусэ-тигр! Сохрани нас птица-Кори! — дружно взмолились Золотая и Белоперая. — Не болтай, медвежонок, а то к вам в берлоги переберемся!

— Дуэнте, сбереги от такого! — теперь уже высказался отец.

— Папа! — предостерегающе рявкнул Хадамаха.

Между кострами уже сновали женщины всех племен, строгая мороженое мясо и заваривая суп на остатках порсы. Тигрицы и птицы перемешались с медведицами, а жрецы с Буровой наконец рискнули выползти за ворота. Толстяк уже утянул с палочки у Огня кусок непрожаренной оленины. Медведи и тигры охапками таскали хворост, крылатые ударами клювов сбивали пушистые ветки для шалашей…

— Ты смотри — и рыбы тут! И даже не в супе! Этих-то ты зачем взял? — отец недобро прищурился. В толпе бродили Тэму. Скользящие движения и блеклая, как рыбье брюхо, кожа выдавали людей-косаток.

Хадамаха умиленно поглядел на толкущийся у котлов народ — первый Большой День, когда все празднуют разом, никогда не было, и не думал никто, что такое может быть, чтобы Амба, и Мапа, и крылатые разом, и даже Тэму!

— Никогда такого не было, — проворчал отец. — Чтобы Амба, и Мапа, и крылатые разом, и даже Тэму! Совсем праздник испорчен: не расслабишься со своими, хмельной араки не хлебнешь — одни чужаки кругом! Не выйдет из этого ничего. Окромя большой драки.

Хадамаха вздохнул. Может, во вражде и впрямь Канда виноват, или какой злой дух племена друг на друга натравил… Только нельзя натравить того, кто сам не хочет соседу морду набить.

— Канда нам бы еще сильнее праздник испортил, — сухо ответил он.

Отец вдруг уставился в сторону, хотя ничего особо интересного там не наблюдалось: младшая жена Канды сидела в развилке между корнями деревьев и с тоской глядела, как, хлопая крыльями и подлетая в воздух, играет крылатая малышня.

— Мать сказала, ты за все племя долги заплатил.

Хадамаха невольно сжался, как после того случая, когда маленьким в сетях запутался и в клочья их изорвал, а как раз рыба шла…

— Ждешь небось, что я тебе спасибо скажу…

Хадамаха сжался еще сильнее — лучше бы побил! Медвежьей лапой да под зад — все не так больно!

— А вот не скажу! — вдруг улыбнулся отец. — Ты хоть и давно дома не был, а настоящий Мапа, сын вожака, сам вожаком будешь. Все правильно сделал, я и не сомневался! И что заработать в городе сможешь, и что долги с племени снимешь, если я не сумею.

И Хадамаху отпустило. Повезло ему с родителями — аж перед беднягой Донгаром неловко за свое счастье!

— Не хочу я вожаком, вот еще! — скрывая радость, буркнул Хадамаха. Лучше с Донгаром в Нижний мир, чем всю жизнь в Среднем — да на одном месте, Сивира снежного не видя!

— Это только полудурки да воры вроде Биату в вожаки хотят, а настоящие вожаки вожаками становятся, когда им деваться некуда, — наставительно сказал отец. — Думаешь, я хотел? — он настороженно огляделся, не слышит ли кто. — А что золото нашел, за то спасибо. Был бы стыд, если б не уберегли мы медвежью кассу!

— Отец… — с трудом сказал Хадамаха. — Золото я… не отдам. Оно сейчас… очень нужно.

— Дед велел на самый крайний случай держать. Долгов на племени больше нет, а крайний случай — есть?

— Не знаю я! — досадливо отмахнулся Хадамаха. — Донгар беду чует.

— Такая большая беда, что помочь от нее может только мешок золота? — хмыкнул отец.

Этого Хадамаха тоже не знал. Не отвечая, он, точно как отец, отсутствующим взглядом уставился на бескрылую жену Канды. С легким удивлением понял — малышка уже не одна. Напротив нее сидел Брат и что-то ворчал, протягивая маленький туесок с моченой ягодой. Сестренка Белоперой лишь крепче вжималась в развилку между корнями да испуганно трясла головой. Не иначе как подозревала — выманивают. А потом страшный медведь ее съест.

— Делай, как сам решил! — махнул рукой старый Эгулэ. — Не все ж тебе за отцовское позволение прятаться, пора и самому управляться! — И полез в толпу, где как раз вешали разрисованную оленью шкуру для стрельбы в цель.

Брат лапой толкнул туесок с ягодой. Туесок покатился по земле и замер на полпути между Братом и бескрылой. С отчаянным лицом — съедят так съедят! — девчушка метнулась вперед, схватила туесок и снова забилась в свое убежище между корнями. Посидела, настороженно зыркая в сторону страшного медведя. Брат не двигался. Девчушка робко подняла крышку туеска, запустила внутрь руку и сунула горсть ягод в рот. По лицу ее разлилось блаженство. Брат довольно кивнул и шаманским жестом вытянул откуда-то кусок оленины. Дразняще помахал им. Девчонка уставилась на оленину.

— А-р-рау! Вот ты где! — неподалеку Золотая тигрица поймала вынырнувшую из круговерти Аякчан. — На! — Золотая протянула обернутый в бересту сверток. — Мы тут в племени подумали — все едино Канда за долги заберет, так пусть лучше тебе достанется, — не слишком любезно пояснила Золотая. — Что подаренное, то уже не наше.

— Мы ж вроде собираемся с Кандой разобраться? — прижимая сверток к груди, спросила Аякчан.

— Так чего, долги исчезнут? — удивилась Золотая. — Долги — это свято, взял — отдай. Не ему, так наследникам его платить придется.

— Не понимаю, — беспомощно созналась Аякчан. — Только не рассказывай никому — жрицам положено понимать все!

— В твоих медвежьих одежках тебя Канда даже с Огнем за жрицу не посчитает, — кивнула Золотая. — Иди, переодевайся!

Аякчан поглядела на Амба, облаченную в укороченный халат, на котором зеленели травы и разлапистые папоротники, точно уже пришло лето. Хищно рванула стягивающую пакет оленью жилу… Оттуда плеснуло чем-то легким, белым и голубым. Аякчан восторженно взвизгнула, кинулась Амба на шею, звонко чмокнула в щеку и побежала к ближайшему шалашу, походя сметая с пути возившегося рядом Мапа. Парень рыкнул ей вслед, но связываться с сумасшедшей голубоволосой ведьмой не стал.

Донгар неожиданно открыл глаза и даже постукивать в свой бубен перестал:

— Понял я теперь, однако, почему у мужчин — шесть душ, а у женщин — всего четыре.

— И почему? — невольно заинтересовались и Хадамаха, и Амба.

— Да потому, что одна душа у человека — в одежде, вот почему! — возмутился Донгар. — Одежду рвать — все едино что душу трепать. И менять ее не нужно, а если уж приходится, так только по необходимости, чтобы душа успела из старой одежды в новую перебраться! А вы, женщины, постоянно переодеваетесь! Вот однажды так старые штаны сняли — новые надели, потом опять новые… Душа в штанинах запуталась и вовсе потерялась, и стало у вас душ — на одну меньше! И мужиков с толку сбиваете: то дай я твою куртку постираю, то штаны новые сошью…

— Значит, когда от ваших грязных портков смердеть начинает — это все от полноты души? — очень серьезно спросила Золотая, а Хадамаха не выдержал — захохотал.

— А лучше разве — целую одну душу на тряпки расшитые променять? — запальчиво спросил Донгар.

Золотая посмотрела на Донгарову парку, болтающуюся на нем, как на вешалке, потом оттянула край своего халатика и твердо ответила:

— Лучше.

— Одна душа — в одежде, а где еще одна, которой женщинам не хватает? — посмеиваясь, спросил Хадамаха.

— Ай-ой! — Донгар заметно покраснел и покосился на тигрицу. — Она им это… не нужна. — И поняв, что от него не отстанут, неохотно пояснил: — Еще одна душа у любого мужика есть. Не только у людей, или там людей-медведей, или людей-тигров, а у всех мужиков: оленей, кабанов, зайцев, змей даже… Та душа мужика мужиком делает. И живет она в одном только месте — вот тут! — и сжав руку в кулак, Донгар аккуратно оттопырил средний палец.

Хадамаха и Золотая некоторое время пристально глядели на него и начали хохотать вдвоем.

— Чего трубите, будто олени? — поджимая обсмеянный палец, выкрикнул красный от смущения Донгар. — Мне так еще у нас в селении старый шаман рассказывал.

— Сколько тебе Дней было, когда он рассказывал? — давясь смехом, простонала Золотая.

— Четыре, однако… — пробурчал Донгар.

— Так он просто тебе не все успел дорассказать! — хватаясь за живот, простонала она. — Ой, не могу! Кто б мне самой рассказал, что буду вот так ржать — и над кем? Над черным шаманом! Не поверила бы… — на полусогнутых хихикающая Золотая отвалила в сторону.

— Покажи вам пальчик, а вы и смеяться! — обиженно буркнул Великий Черный. — Как маленькие, ей-Торум!

Этого не выдержал уже и Хадамаха и с хохотом рванул прочь. В развилке корней под старой сосной стоял пустой туесок из-под моченой ягоды и валялась обглоданная оленья косточка. Брат прокладывал дорогу к котлам с угощением, а бескрылая девушка тащилась за ним — останавливалась, потом снова догоняла. Похоже, ее терзали сомнения: то ли ее у тех котлов собираются кормить, то ли, наоборот, варить медведям на поживу.

Праздник нарастал. Раздался визг, Хадамаху завертело, закружило, пахнуло ароматом кедровой смолы, и компания разноплеменных девчонок заплясала вокруг, притопывая унтами по еще твердой от Ночных морозов земле.

— Иняку, иняку, давайте играть в старуху-иняку! — завопили они, хватая Хадамаху за руки.

— Я не могу, я… Мне помогать надо!

— Ничего тебе не надо! — вмешалась неожиданно появившаяся мама, одобрительно усмехнулась на миг присмиревшим девчонкам. — С отца пример бери — к кострам не лезет, под ногами у женщин не путается, сели себе с господином жрецом и Сероперым и араку пьют. Побились об заклад, на кого раньше подействует! — Мама улыбнулась с полной уверенностью, что уж медвежья башка ее мужа действию араки не подвержена.

Хадамаха, наоборот, заволновался:

— Поганец этот Сероперый! У птиц в головах то ли что-то такое есть, то ли, наоборот, не хватает — они вовсе опьянеть не могут! Он победит!

— А почему отец этого не знает? — подозрительно спросила мама.

Ну конечно, слова сына ей не указ, он же маленький такой медвежонок!

— Потому что отец в городской страже не служил, пьяных с улиц не подбирал… и стражницких баек, кто как пьет, тоже не слышал! Забирай его оттуда, пока он не проиграл! На что хоть спорили?

— Да на поцелуй! — досадливо ответила мама, уже высматривая спорщиков у бочонков с аракой.

— Чей, отца? — ужаснулся Хадамаха.

— Хуже! Кто проиграет, тот целует тетю Хаю в любом облике: хоть человечьем, хоть медвежьем!

— А, ну тогда господина жреца можешь оставить! — хищно ухмыльнулся Хадамаха.

— И за что ты его не любишь? — Мама углядела засевших между бочонков спорщиков и двинулась к ним, на ходу бросив: — Развлекай девушек, развлекай!

— Иняку, иняку! Бабушка, будешь нашей иняку! — девчонки ухватили ковыляющую мимо незнакомую старушонку и волокли ее в центр круга. В руку Хадамахе протиснулась девчоночья ладошка, и оказавшаяся рядом молоденькая Амба улыбнулась ему кокетливо и хищно.

— Охти, я старая, куда ж мне играть-то, нашли б кого помоложе! — запричитала старуха, когда разбившаяся на парочки — парень с девушкой — компания окружила ее хороводом. Но отказываться бабка не стала, завертелась на месте, размахивая грубо вырезанной деревянной клюкой.

— Парку, рукавицы, шапку будущему сыну сошьешь ли? — строго спросила она у юной медведицы.

— А сошью! — с веселым вызовом согласилась медведица, пламенея румянцем и искоса поглядывая на своего широкоплечего спутника.

Старуха неожиданно быстро прыгнула к парочке и попыталась разъединить их, ударив клюкой по накрепко сцепленным рукам. Девушка завизжала, парень дернул ее к себе — увернулись. Вытянув морщинистую ссохшуюся руку, старуха кинулась снова. Слаженным прыжком парочка отскочила назад — главное было ни на миг не разжимать рук. Скрюченные пальцы старухи схватили воздух.

— Не поймаешь, иняку, не поймаешь… — парочка крепче сплела пальцы. Старуха рассмеялась в ответ — будто каркнула, небось сама из крылатых. И вернулась обратно в середину хоровода. Снова зажмурилась накрепко, закружилась, выставив клюку перед собой — Хадамаха едва успел увернуться, спасая нос.

Старуха широко распахнула глаза и мрачно уставилась прямо на него.

— Люльку ребенку, санки, лук сделаешь ли? — Голос старухи зарокотал, наполняясь непонятной угрозой. Темные, как подтаявшая земля, глаза в морщинистых старческих веках глядели неприятно, чуть ли не с ненавистью.

Хадамаха невольно поморщился: отвечать согласием не хотелось, а скажешь «не сделаю» — те же ехидные тигры на всю тайгу неумехой косолапым ославят.

— Сделаю, — сквозь зубы процедил Хадамаха.

— Ой, и я! — не дожидаясь вопроса, зачастила его партнерша-Амба, лукаво косясь на Хадамаху. — И парку вышью, и ноговицы сплету, и рукавицы сошью…

— И чехол для хвоста, — буркнул Хадамаха.

Старуха скакнула в их сторону. Хадамаха рванул девчонку на себя — вроде тигрица, а замешкалась, вот-вот бабка дотянется! Девчонка с радостным визгом упала ему на грудь. Лицо старухи исказилось бешенством, став страшным, как у злого духа юера, и она прыгнула снова. Подхватив девчонку за талию, Хадамаха развернулся всем телом — бабка, агрессивно вытянув клюку, пролетела мимо, едва не растянувшись на влажной земле. Крутанулась на месте, выставив клюку, точно копье — Хадамаха прям чувствовал, как заостренный кончик клюки нацеливается ему между глаз. С утробным воем старуха рванула к нему. Девчонка заверещала — то ли изображала страх, то ли и впрямь испугалась — и, накрепко ухватив его за руку, побежала между деревьями.

— Ну все, хватит, долго ли от старухи убежать! — попытался остановить ее Хадамаха, оглянулся… с невозможной для скрюченного дряхлого тела прытью бабка бежала за ними. Протянутые вслед пальцы все больше напоминали когти, а с оскаленных зубов капала слюна. Девчонка вскрикнула снова… и, волоча Хадамаху за собой, вломилась прямо в сплетение густых ветвей. Плотно, как частокол вокруг Буровой, натыканные стволы деревьев отгородили их от вырубки, где шумел праздник. Стало темно и очень холодно. Деревья, родные и привычные, угрожающе изменились. Стволы оголялись, ветки теряли прошлодневные тусклые иголки и растопыривались, как костлявые руки скелета. Мертвая чернота ползла от корней, захватывая ветку за веткой, и точно бороды невидимых духов, свешивалась плесень серебристого лишайника, сосущего соки и жизнь деревьев.

Позади раздался свист. Старуха плыла среди ветвей мертвого черного леса: лицо исковеркано злобой, седые космы развеваются, будто их треплет невидимый ветер.

— Не уйдеш-ш-шь! — покачиваясь, шипели лишайники. — Пропадеш-шь!

— Да подожди ты! — пытаясь удержать глупую девчонку, завопил Хадамаха. Куда она бежит-то, остановиться надо! Медведь да тигрица, кто б ни была та старуха, в два набора когтей и клыков можно отбиться…

Но девушка не слышала. Словно оглушенная ужасом, она бежала, лавируя между мертвых стволов и не отпуская Хадамахину руку. Воздух колыхнулся рядом, старуха проплыла прямо над ними, оскалилась, блеснув стальными зубами, и ее скрюченные пальцы потянулись к косе тигрицы…

Хадамаха схватил девчонку в охапку, выдергивая из-под жадных когтистых лап. Отшвырнул прочь. Тигришка с визгом улетела в спружинившие кусты. Хадамаха был уверен — ее преследовать жуткая бабка не станет, нужен только он. Старуха и впрямь вильнула в воздухе, точно намереваясь ринуться в погоню, но тут же метнулась обратно, нацеливая когти и клюку на Хадамаху. Он не успел ничего — ни сменить облик, ни выщелкнуть когти, ни даже выхватить из-за пояса нож южной стали. Морщинистая физиономия старухи оказалась перед ним, развевающиеся космы цвета лишайника хлестнули по лицу, из-под задранной в оскале губы мелькнул стальной клык, дохнуло резким запахом — свежевскопанной земли и свежепролитой крови. Когтистая ссохшаяся ручонка старухи ухватила его за горло… и, вздернув в воздух даже не с медвежьей силой, шарахнула спиной о мертвое черное дерево. Сучковатая клюка гулко бацнула по голове.

— Значит, я — колмасам? — завопил прямо в ухо звонкий девичий голос. — Мамаша твоя думает — я колмасам, твой дружок Донгар не стесняется говорить, что я колмасам… Дура я, по-твоему, да, дура?

Задыхаясь в хватке крепких, как молодые ветви, пальцев, Хадамаха глядел в яростные зеленые глаза на зареванном личике Калтащ-эквы, духа средней Сивир-земли.

Свиток 41,

о том, что с девчонками бывает очень не просто, а с духом Земли даже опасно

Отпусти… меня… немедленно… — с трудом пропихивая слова, прохрипел Хадамаха. Мышцы шеи пришлось напрячь до предела, иначе хватка Калтащ уже крушила бы позвонки в мелкую пыль.

— А если не отпущу? — она была на голову ниже, но бешеные зеленые глаза оказались совсем рядом, а медно-золотая коса хлестнула по лицу, и увернуться от нее, как от клюки, не вышло. О-у-у, а вот сейчас коса и впрямь сплетена из медной и золотой проволоки, по физиономии точно ломом огрели!

Хватка Калтащ слишком напоминала хватку старого знакомца, каменного великана Богдапки, а против того у медведя из костей и шкуры не было шансов. Просто Хадамаха хорошо понимал — не вывернется, на уважение может не рассчитывать: ни на ее, ни на свое собственное. Такое мог учинить только медведь, выросший в постоянной грызне с молодыми медведицами, тяжелыми, сильными и когтистыми, да еще и неуправляемыми в ярости, способными задрать кого угодно, а потом взахлеб стонать над покойничком. Как говорит старая мудрость: «Лучше пусть медведица на тебя злится, чем над тобой плачет!» Хадамаха всадил когти в ствол мертвого дерева. Опора на руки и спину… и стремительный, изо всех сил толчок обеими ногами. И сразу рывок в сторону!

— Уфф! — Ноги тараном врезались в живот Калтащ. Девушка согнулась пополам и отлетела назад, грянувшись спиной об ствол. Сползла к корням, прижимая руки к животу, и тут же вскочила, как пружинка из горных мастерских.

— Как ты пос-с-смел! — зашипела она, зелень глаз налилась нечеловеческой и немедвежьей яростью — грозной яростью содрогающейся земли! Шагнула к нему, готовая убивать… И остановилась.

Хадамаха все-таки недостаточно быстро вывернулся. Когти на горле сделали свое дело. Он полулежал, привалившись плечом к дереву, и сквозь зажимающие горло пальцы частой капелью сыпались ярко-красные, как болотная ягода, капли.

— Полудурок! — ахнула Калтащ и кинулась к нему.

Голова кружилась невыносимо. Мертвый лес вел вокруг хоровод, словно Хадамаха сам стал старухой-иняку. Ему даже захотелось погнаться за шустрым деревцем — если вцепиться в него когтями, может, удастся устоять на ногах. Поздно, деревце стремительно удалялось, а земля приближалась. Хотя приняла его земля неожиданно мягко, точно на теплую пушистую шкуру упал. Что-то завозилось под головой, давая опору искалеченной шее. Перед глазами все равно плыло, и он вовсе не удивился, когда сквозь мерзлую землю вдруг начали пробиваться травки и цветочки — самые разные! Пальцы Калтащ рвали их. Из земли забил родничок — судя по бурлящим пузырькам, вода была нестерпимо горячей. Но не горячей его горла — когда влажная травяная масса хлопнулась на рану, он ощутил блаженную прохладу. Мягкая шкура обернулась вокруг шеи. В губы ткнулась деревянная плошка с сильно пахнущим отваром.

— Пей, полудурок! — скомандовала Калтащ. — Пей-пей, уже можешь. Я не ваши шаманы, у меня все быстро…

Хадамаха покорно глотнул, ожидая лютой боли… Отвар оказался не слишком вкусным, но скользнул в горло легко и прихватил с собой часть пульсирующей боли.

— Ты что, вовсе дурной? — с усталой досадой спросила Калтащ. — Я бы тебя отпустила! Потом… Когда закончили разговор!

— Я не хотел так разговаривать, — сказал Хадамаха. На самом деле сказать не получилось, боль вгрызлась в шею по новой. Оставалось только шептать, а в шепоте нет достаточной твердости.

— Так сильно не хотел, что готов был себе горло разворотить?

— Готов, — отрезал Хадамаха, исподлобья, совсем по-медвежьи заглянул в глаза духу земли. Нету твердости в голосе, пусть будет во взгляде. — Я тебе не щенок, чтобы ты меня за шкирку хватала и носом тыкала!

— Я вообще-то Мать-земля, — неуверенно возра зила сидящая напротив меднокосая девушка. — Вы для меня все щенки.

— Тогда уходи, — выдавил Хадамаха. Отвар действовал, но говорить почему-то стало еще труднее, а боль вспыхнула в груди с такой силой, что он даже опустил голову — поглядеть, не всадила ли Калтащ каменные когти ему прямо в сердце.

— И уйду! — меднокосая вскочила и принялась мерить шагами расстояние от одного мертвого дерева до другого. — Твой Донгар говорит, я такого, как ты, еще тысячу Дней не найду! А я найду — очень ты мне сдался! Меня Эрлик, вон, постоянно зовет! И к Нуми-Торуму я тоже вернуться могу! Правда, у них на Верхних небесах такая скучища! — она скорчила гримаску и уселась рядом с Хадамахой, поджав под себя ноги. Толкнула чашку под дно, заставляя его глотнуть еще отвара. — Другой медведь от счастья бы хвост себе отгрыз, если бы я на него чуть-чуть внимание обратила!

— У меня слишком короткий хвост, чтобы его грызть, — сообщил Хадамаха. — Чуть-чуть внимания мне мало. И я тебе уже говорил — мне не нравится ваш с Седной план прихлопнуть людей как мух!

— Мух, по-твоему, прихлопывать можно? — агрессивно прищурилась Калтащ. — Я стараюсь, мух этих развожу, породы новые мушиные создаю… А вы за ними с мухобойкой!

— Блох тоже ты создала? — безнадежно спросил Хадамаха.

Калтащ покосилась на него опасливо и не ответила. Я-а-асно…

— Тебя-то я в любом случае не дала бы прихлопнуть! — выпалила Калтащ.

Хадамаха посмотрел на меднокосую неприятным взглядом. Хотя чего ожидать от девицы, которая создала блох?

— Калтащ, — веско сказал он. — Ты спрашивала, считаю ли я тебя колмасам. Так вот — да!

Новой вспышки ярости не последовало. Девушка только тяжело вздохнула, умащиваясь поудобнее рядом с ним.

— Ясно, уцелеть одному тебя не устроит, — она снова вздохнула и протараторила: — Я согласна! Я не буду помогать Седне, я буду защищать вас, людей… если вы защитите меня! Что ты выяснил? Я, между прочим, за этим пришла, а вовсе не с тобой мириться!

— Хороший мир: полгорла когтями вырвала! — прохрипел Хадамаха.

— Я не вырывала! Ты сам вырвался, а не вырывался бы, и горло было бы целое! Ты сердишься, да?

Он подумал, пощупал горло — почти уже не болело — и нехотя признался:

— Я ж Мапа. У нас в племени, когда за медведицами парни ухаживают, вечно клочья шкуры летят. Не могут девки без когтей! А выяснил я, что здесь тоже есть проход в Нижний мир к Рыжему огню. Черные кузнецы с шаманами — твои… — ужасно не хотелось говорить «потомки». Хадамаха замешкался и наконец выдавил: —…родственники, в их жилах черная вода есть. В Сюр-гудском храме люди Советника тоже воду в людей закачивали, новых черных сделать пытались. А на здешней Буровой жриц для примера взяли. Най-эква в древние времена Голубой огонь в жриц вселила, вот жрец Губ-Кин хочет сделать так же, только для Рыжего. У него даже получилось. Почти. Не совсем. Дяргулей, красных волков, утопить пришлось, иначе бы они нас сожрали, — извиняющимся тоном пояснил Хадамаха. — А Огненных пчел Донгар сумел разделить — пчелы отдельно, котлеты отдельно… То есть эти… духи Огня отдельно! Проход в Нижний мир здесь узенький, Хакмар уже смотрел. Если что, заделать можно! И все тихо-мирно, никаких чэк-наев!

Рассказывать, что Хакмар вовсе не хочет запечатывать проход, Хадамахе было боязно, а скрывать — глупо. Это ж Калтащ, узнает, опять рассвирепеет!

— Хакмар хочет с Рыжим огнем… разобраться: что он такое да как им безопасно пользоваться. Я думаю, он прав! Один раз до Рыжего огня уже добрались — вы, духи, черных шаманов извели. Тысяча Дней прошло — снова добрались. Может, пусть будет Огонь, раз все равно его находят? Хакмар хочет расследование… нет, у него называется — исследование! — в южные горы перенести. У них там безопасно, вреда от Огня не станется. Аякчан проверять будет. Наверное, мы с Донгаром тоже… Если тебе от тех исследований станет больно, мы горцев быстро в чувство приведем.

— Все это хорошо… — кивнула Калтащ. И вдруг с тихим стоном прошептала: — Только все не то, Хадамаха! — Она вскочила и снова заметалась по полянке. — Я тебя слушаю: проход в Нижний мир, Рыжий огонь, чэк-наи… а сама чувствую — беда идет! Не от Буровой и не от чэк-ная! — Глаза у нее были красные, точно Калтащ долго плакала. — А здесь, у вас, что творится?

— Все в долги влезли, все поссорились. Донгар пришел — вроде перестали, хотя иногда еще разнимать приходится. Думается мне, шаман Канда виноват.

— Шаман Канда-а, — Калтащ презрительно оттопырила розовую губу. — Слабенький беленький шаманчик — как он может такую большую беду устроить?

— Да какую большую! — хмыкнул Хадамаха. — На маленьком кусочке тайги племена передрались! Одного нормального стражницкого участка хватит здешнюю беду разогнать!

— Ты так думае-ешь? — ехидно протянула Калтащ. — Это у тебя таежная точка зрения! Знаешь, что про вас в городах говорят? От Столицы до Магга-Данна! Мапа, Амба, крылатые — вы теперь модная тема! Говорят, вы великие охотники… быстрые, стремительные, вся дичь в лесу — ваша!

Хадамаха не спешил польщенно улыбаться — слова Калтащ звучали как-то настораживающе.

— Так что рядом с вами стойбища людей вымирают от голода! — закончила Калтащ. — Вы сильные, могучие, в вас влюбляются все девушки… а в первую же свадебную Ночь вы их пожираете, сопя, чавкая и брызгая кровью! Уже даже несколько песен-олонхо и историй-тэлунгу сочинить успели. — И Калтащ нараспев проговорила: — «И сказал женщине ее муж-медведь: уж сколько я тебя кормлю, когда же ты пополнеешь? И поняла женщина, что дурное ее муж задумал — съесть ее хочет!»

— Может, ему просто полненькие нравились? — буркнул Хадамаха.

— Девки городские вовсе с ума посходили, в каждом встречном видят «мрачного незнакомца из Ночи, жаждущего впиться клыками в ее нежную шейку»! — по-старушечьи ворчливо объявила Калтащ.

Хадамаха снова ощупал горло. У него вот не шейка и не нежная — а впились!

— А их папаши закупают медвежьи капканы и ставят на двери и окна. Количество попавшихся в те капканы приказчиков, ухажеров и просто собак не поддается счету. Еще вас на совете Храма обсуждают. Пока на Малом, но дело может дойти и до Большого.

— Жрицы тоже хотят, чтобы мы им впились? В какое-нибудь особенно мягкое место? — осведомился Хадамаха.

— Жрицы интересуются, кто додумался признать вас с людьми равными. Вы ж Храм не уважаете, потому как Огнем не пользуетесь — все сырым жрете!

— В городах по всему Сивиру говорят то же самое, что здесь говорит Канда! — твердо сказал Хадамаха.

— Ты уже поминал эту дурость! — недовольно мотнула косой Калтащ. — Кто он такой, Канда? Со мной Седна перестала разговаривать, а ведь мы были подругами! Теперь она не хочет даже слушать, я не удивлюсь, если попытается меня утопить, не сказав и слова! Это ее какой-то жалкий Канда так настроил? Я бы не удивилась, если б сам Донгар… Но Канда?!

— Пришли дети Седны, Тэму, — наконец выдавил Хадамаха. — Им велели убить Донгара.

— У Седны мозгов как у ее любимых медуз! — едко сообщила Калтащ. — Даже Донгару, чтобы взбаламутить и землю, и ее Океан, потребовалось бы не меньше чем двенадцатое посвящение.

— Что такое двенадцатое посвящение? — быстро спросил Хадамаха.

— То, чего Донгар никогда не должен проходить, — очень серьезно сказала Калтащ. — Белые так высоко подняться не могут. А черные после такого не могут остаться людьми. Все человеческое в них сгорает. Двенадцатое посвящение — чистая сила, какую ни верхним, ни нижним духам не одолеть, да только ни люди, ни звери таким шаманам тоже больше не нужны. Эрлик Нижнего мира — милый и добрый мальчик рядом с «черной шаманской костью» двенадцатого посвящения. В прошлый раз… — Калтащ зябко обхватила себя руками за плечи. — В прошлый раз я даже не смогла пробиться! Он камлал на моей земле, но земля молчала, точно мертвая, сколько я ее ни звала. Он камлал в кругу костров, но Огонь не откликнулся на зов Най…

* * *

…Бубен стучал. Гром его отдавался в ушах то нестерпимым грохотом марширующих полчищ, то тихим гулом крови в ушах. Шаман плясал в перекрестье костров — и Пламя бушевало, ярилось, рвалось, как пес с привязи… но не смело и коснуться кружащегося в танце шамана. Тяжелый медвежий плащ, казалось, хотел сорваться с плеч и бежать, но на деле мог лишь покорно следовать за шаманом, вздымая пургу из сухих холодных снежинок и горячих Огненных искр. Танец шамана завьюживал поляну, сплетаясь вокруг брошенного в снег связанного человека. Человек боролся отчаянно — извивался на снегу, пытаясь растянуть тугие путы, выгибался, норовя дотянуться зубами до кожаных ремней на лодыжках.

— Бам! — танец закрутился кольцом, сходясь к одной точке. Торбаза шамана властно притопнули у головы связанного. Мгновение они смотрели друг другу в глаза: друзья, почти братья, соратники, великие бойцы… Неистовое Алое пламя в глазах накрепко связанного Черного Кузнеца утонуло в беспредельной тьме, глядящей сквозь глазницы Черного Шамана. В руке шамана сверкающей рыбкой блеснул нож… горло кузнеца прочертила алая полоса. Тело его выгнулось дугой… и тут же кровь — поток, река, водопад крови! — хлынула, пропитывая снег и лед. И, отделяясь от кровавого льда, чудовищные алые твари взмыли наперерез летящим жрицам. Торжествующе рокотал бубен, и остывало тело на снегу, медленно угасал, таял Алый огонь в мертвых глазах…

…Хадамаха отнял дрожащие руки от лица. Глаза Первого Кузнеца, так похожие на глаза Хакмара: дерзкие, решительные, чуть насмешливые, с усталостью и печалью, затаенной в самой глубине зрачков, глядели на него сквозь прошедшее тысячедневье.

— Он… не мог! Не может! Донгар… Наш Донгар совсем не такой! А… Тогда… Тысячу Дней назад у него было это проклятое посвящение? — спросил Хадамаха.

— Аякчан остановила его на десятом, — негромко сказала Калтащ. — Сейчас у него почти седьмое — он очень быстро растет. Самое большое, что можно, — девятое. Следи, Хадамаха! Если Донгару захочется больше силы… — она не договорила, покачала головой. — Остановить его сможет только очень большая война. Кровью нальются облака, Огонь прокатится по всей земле, Пламя пожрет леса, вскипят и высохнут реки… — Она перестала шептать и раскачиваться, жалобно поглядев на Хадамаху. — Может, это и есть та беда, которую я чувствую?

— Ты чувствуешь беду сейчас, а сейчас у Донгара никакого посвящения нет, — обнимая ее за плечи, успокаивающе сказал Хадамаха. — И не будет — ведь я же здесь, я не дам! Мы во всем разберемся, не бойся, малыш, моя прекрасная девочка, никто-никто тебя не обидит, а кто попробует, того я лапой… — он бормотал еще какие-то глупости, укачивая Калтащ, как маленькую.

Вдалеке весело и задорно заиграла музыка. Хадамаха отстранил от себя зареванное личико Калтащ, вытер ей слезы кончиками пальцев.

— Пойдем, потанцуем?

— Донгар узнает, — шмыгнула носом она. — Про бабушку Калтащ кричать начнет, что в моем возрасте плясать поздно… — Она хихикнула сквозь слезы, представив Черного Шамана, от которого ждала выжигающей землю войны, в праведном возмущении от ее недостойного поведения.

— А мы ему по шее! — весело предложил Хадамаха, поднимаясь сам и помогая Калтащ встать. На мгновение снова закружилась голова, его повело в сторону… но тут же и отпустило, наоборот, он почувствовал необычайный прилив сил.

— Ты как? — сжимая его руки в своих, смущенно спросила Калтащ.

— Лучше всех! — совершенно искренне ответил Хадамаха. Лес больше не был мертвым! Исчезли белесые лишайники, чернота оставила древесные стволы, а на ветках пробивались нежные, мягонькие молодые иголочки! Он поглядел на выросшую прямо у него под головой пышную подушку ярко-зеленого мха и вдруг выпалил: — А давай поженимся!

— Что, здесь? — Калтащ тоже посмотрела на мшистую подушку и начала краснеть.

— Там! — Хадамаха махнул рукой туда, где звенела музыка и рокотал праздник. — Там три вождя племен — найдется, кому поженить. Мне уже четырнадцать Дней исполнилось, по всем законам могу жену взять.

— Нет, я не могу, — пытаясь отнять руки у Хадамахи, забормотала Калтащ.

— Я же не заставлю тебя у меня в берлоге сидеть и рукавицы шить! — возмутился Хадамаха.

— Я хорошо шью! — возразила Калтащ.

— Я знаю! Захочешь — будешь шить, захочешь — мух плодить и вообще заниматься своими духовными делами! — клятвенно пообещал Хадамаха.

— Я все равно не могу, — закрасневшись, вздохнула Калтащ.

— Не хочешь?

— Хочу, — низко опуская голову, одними губами шепнула Калтащ. — Но… Шаман Канда приближается к Буровой. Я задержала его, насколько смогла. Чтобы мы могли поговорить.

— Да, — кивнул Хадамаха, и пальцы его на запястьях Калтащ невольно разжались. — Я… должен идти. Иначе все, что мы задумали, пеплом пойдет.

— Иди. Иди, мой медвежий вожак.

— Я не вожак.

Она только усмехнулась — загадочно и знающе:

— Мне везет на вожаков. Хоть бы один певец-олонхо попался или резчик по кости…

— Не в этой жизни, — строго предупредил Хадамаха. Еще поглядел на нее — маленькую и ладную, стоящую под сенью молодых сосен, — кивнул и пошел.

Она снова налетела сзади, закружила, завертела, обхватила руками за плечи — и он почувствовал на губах ее губы, мягкие, пахнущие летом и земляникой, а ее медно-золотые волосы щекотали ему нос, мягкие и пушистые, как облачко.

Свиток 42,

где на праздник приходят еще люди и становится еще веселее

Они что, нечестно дрались? — подозрительно разглядывая Хадамахину физиономию, спросил отец.

— Кто? — удивился Хадамаха.

— Тигры, с которыми ты за девчонку сцепился. У тебя полморды — сплошной синяк, лапой так не врежешь! Так разве что пешней, которой лунки во льду колем.

— Ни с кем я не дрался. Девчонка косой хлестнула.

— У нее что, коса — из железа плетена? — ужаснулся старый вожак, глядя на багровеющий на скуле сына кровоподтек.

— Из золота с медью, — рассеянно отозвался Хадамаха и еще раз оглянулся на покинутый лес. Лес зеленел. Радостно, торжествующе, выбрасывая пучками ярко-зеленые иглы на ветках сосен и покрывая землю островками мха. Хотелось вернуться обратно, пусть даже там уже нет Калтащ, завалиться на пушистый мох и мечтать, бездумно глядя в нависающий полог ветвей и вдыхая полной грудью воздух, сладкий и ломкий, как лед с черникой.

Праздник бушевал. Хакмар палил в мишень вместе с тиграми — лук не был его настоящим оружием, и промахивался он так же часто, как и попадал. Каждый промах сопровождался ехидным хихиканьем тигриц, Хакмар озверел не хуже любого медведя, выхватил из перекрестных ножен на груди отобранные у Тэму длинные ножи и принялся метать их в мишень, очерчивая на туго натянутой шкуре силуэт косатки. Тэму бросили дуться за отобранные ножи, зато уволокли Хакмара на площадку для соревнований, требуя немедленного возмещения за позорное поражение в стойбище. Судя по свисту Хакмарова меча, азартным крикам и хохоту толпящихся у площадки тигров и медведей, с возмещением не вышло — Тэму полной ложкой кушали новое позорище. Осмелевшие девчонки насели на Донгара, требуя, чтобы черный шаман шел с ними в хоровод. Донгар отбивался, словно его свежевать собрались, наконец яростно плюнул, вытащил из вещевого мешка странный инструмент — небольшой, похожий на птицу с вытянутой шеей и натянутыми вдоль этой шеи и живота струнами. Подсел к музыкантам… мелодия, ломкая и нежная, похожая на капель, шепот ветра, рокот пробуждающейся реки, поплыла над вырубкой. Музыканты смущенно остановились, вслушиваясь. Дувший в перышко крылатый после недолгой паузы засвистел снова, подхватывая и оттеняя мелодию струн. Потом и барабанщик тихо и мягко отстучал ритм на полом бревне, наполняя мелодию объемом. Девчонки не отрывали глаз от тонких, точно от постоянного истощения, пальцев Донгара, бережно перебирающего струны, норовя бесшумно, чтобы не прервать мелодии, подползти к ногам шамана.

Тигрице Тасхе сейчас лучше быть здесь, а то ведь уведут шамана! И неизвестной Нямке тоже явиться бы не помешало, авось вдвоем отобьются.

— Он ей написал. Нямке, — возникая за плечом, шепнул даже не запыхавшийся после схватки с Тэму Хакмар. — Аякчан письмо отсылала, я видел.

Хадамаха досадливо хмыкнул:

— Не, так быстро Нямка сюда не успеет, придется самим шамана выручать! — И решительно направился к музыкантам.

Мелодия взвилась высоким дрожащим звуком, вырвавшим дружное «ах!» у девчонок, — и стихла. Прежде чем Хадамаха успел добраться до Донгара, рядом возникла другая фигура… Сутулая спина, заметная лысина, пробивающаяся сквозь поредевшие темные волосы, и такое же худое скуластое лицо с вечно впалыми щеками, как у Донгара. Достопочтенный жрец Губ-Кин-тойон чуть покачивался, видно, посиделки с отцом, Сероперым и бочонком араки не прошли даром. С трудом свел глаза на Донгаре и слегка заплетающимся языком выдал:

— Ну хоть что-то, оказывается, вы умеете делать полезное! Не понимаю только, зачем вы колотите в свой примитивный бубен, если вы такой прекрасный музыкант! — похлопал Донгара по плечу и, пошатываясь, убрел прочь.

Хадамаха стремительно проскочил мимо подбирающихся к Донгару девчонок:

— В одном он прав: играешь и правда здорово!

— Все шаманы играют, — откликнулся Донгар, перебирая струны. — Я вот — на «соплюхе». — Он заметил удивление Хадамахи и чуть усмехнулся, поглаживая свой диковинный инструмент. — Это — тор-сопль-юх, «соплюха». Меня с детства в нашем селении сопливым-слюнявым дразнили, вот я от злости и выучился. Только никогда раньше на людях не играл. Даже для мамы с братом. — Поднял голову и тоскливо посмотрел вслед жрецу.

Хадамаха кивнул: теперь его слышал отец. Даже не знающий, что отец. И заслуживает ли такой отец — слышать?

— Еще поиграешь? — неловко спросил он.

— Поиграю — это поможет, — кивнул Донгар. — Ты иди встречай Канду, нечего такой гнуси без присмотра по тайге шататься.

Хадамаха тоже кивнул — черный шаман ничего не делает без смысла, даже на «соплюхе» не играет.

— Лишь бы он не догадался, что ты живой…

— Не догадается. Я сделал кой-чего… Другой бы, может, и догадался, а Канда… — Донгар замотал головой, так что коса заскакала по плечам.

Хадамахе очень хотелось его расспросить, но он промолчал. Не дело в шаманские тайны медведем лезть — захочет, сам расскажет. Отступил на шаг, другой… и нырнул в подлесок, точно растворившись в сплетении ветвей.

Люди шли по тайге, как по Центральному ледяному бульвару, точно так же оскальзываясь, спотыкаясь и переговариваясь на ходу. Позвякивало оружие, скрипели доспехи стражников из пропитанной рыбьим клеем кожи. Человеческих охотников, что в прошлые Дни часто захаживали в стойбища Мапа, среди них не было. Не пошли с давних приятелей шкуры снимать. Но и не предупредили. А может, хотели, да не смогли — Канда мужик обстоятельный, уж коли решил кого до последней шкуры ободрать, помех не допустит.

— Доченька, ты только скажи, хвостатые твои точно все померли? — проныл за завесой ветвей смутно знакомый жалобный голос. — А то я их живых боюсь!

Умгум, старый знакомый, дедок с ковриком! Хадамаха раздвинул ветви, глядя на тропу. Дедок, уже без коврика, семенил рядом с Тасхой и старался заглянуть в глаза тигрице.

— Меня не боишься, дедушка? — по-кошачьи наклоняя голову к плечу, мурлыкнула Тасха.

— Не боится! — рядом с ней возник еще один старый знакомец — стражник Хуту. — Нашей маленькой домашней тигришке не других пугать, самой бы шкурку полосатую уберечь, чтобы на воротник не ободрали. — Он по-хозяйски облапил Тасху за плечи.

— Пусти! — тигрица вывернулась из-под руки наглого стражника. — Повторяю для непонятливых: родичи погибли в бою с крылатыми, совсем немного осталось, все больше тигрята. Биату велел передать, что стравил старого Эгулэ с его сынком Хадамахой. В племени свара, навряд ли хоть кто уцелеет!

— Никто не уцелеет! — облаченный в роскошный птичий плащ Канда появился рядом, точно из воздуха возник. — Как ученичка моего, Донгу, эта вот Амба с братом прибили, так и пошло крошилово! — И он захохотал, так что перья на его плаще запрыгали, точно Канда собирался взлететь.

— Может, врет она еще! — мрачно косясь на Тасху, буркнул Хуту. — Цену себе набивает, кошка полосатая!

— Не-е-ет! Не врет! — протянул Канда — губы его перекосила жуткая ухмылка, а один глаз безумно выпучился. — Знаешь, откуда знаю? — придвигаясь к Хуту, жутким шепотом спросил он. — Мне духи сказали!

— Ну да… — даже Хуту попятился под безумным взглядом белого шамана. — Ты шаман… вот они и сказали…

— То все молчали, молчали… — не обращая на его слова внимания, забормотал Канда. — И вдруг — заговорили! Значит, помер Донгу, как есть — помер!

— А… при чем тут Донгу? — еще больше растерялся Хуту.

— Не твое дело! — не хуже медведя рыкнул на него Канда и снова забормотал себе под нос: — Раз духи заговорили, нету Донгу. Кто ж чужих духов за просто так отпустит? Донгу нету, небось и остальные померли! Никого там нету!

Идущая рядом с ним Эльга тихо заплакала.

— Не реви! — прикрикнул шаман на дочь. — Не то обратно в стойбище отправлю. Вот не хотел же брать, навязалась на мою голову.

— Я должна знать! Вдруг господин южный мастер остался жив! — уронила слезу прекрасная госпожа Эльга и звучно шмыгнула выразительно-красным носом. — Он мог отбиться от страшных зверств этих зверей!

— Проверяй, проверяй… — буркнул Канда и двинулся вдоль людской цепочки. — Если и впрямь отбился — подстрелишь его! — поравнявшись с Хуту, шепнул Канда. — Не знаю, что горцам в наших местах занадобилось, но уж мне-то их человек здесь точно без надобности!

— Может, захватить? — шепотом откликнулся Хуту, сжимая пальцы в кулак, будто намеревался поймать Хакмара, как муху. — Да и поспрашивать… как следует… — он многозначительно коснулся оголовья ножа. — Все расскажет насчет их горских интересов!

— Захватит он… — Канда окинул Хуту презрительным взглядом. — Южного мечника! Дай Эндури, чтобы ты его с верхушки елки из лука подстрелить смог! А то ведь заметит и настрогает тебя ломтиками — вместе с елкой и луком твоим чурбанским!

— Я ж не говорю — драться с ним, — насупился Хуту. — Связать, как уснет.

— Так он тебе и уснет, чтобы ты его вязал!

— Мне — нет, а кому другому… — И Хуту покосился в сторону шаманской дочки.

Канда выразительно хмыкнул:

— Может, не такой ты и чурбан, каким на первый взгляд кажешься. Ладно, поглядим.

Хуту в ответ лишь усмехнулся и огладил нож.

Хадамаху передернуло. Не забыть рассказать кузнецу о планах стражничка. Пусть Хакмар этот ножик ему в такое место засунет… где никак ножа обнаружить не ожидаешь! Хадамаха неслышно скользил вдоль тропы — даже перекидываться надобности не было, топот множества ног начисто глушил легчайший шорох его одежды. Еще и Канда разорался:

— Шкуры снимать аккуратно — за испорченные ничего не получите!

— Я лучше всех со шкурами работаю, господин, спроси кого хочешь! — перед Кандой выскочила женщина. У пояса ее висели ножи и скребок для шкур. — Я за троих мужиков отработаю — только дай еды! Еды дай, дома дети голодные! — Стражники ухватили ее за локти и утащили, но ее вскрики еще долго были слышны.

Хадамаха неодобрительно поглядел на продвигающуюся к Буровой вереницу людей: тощих, измученных, уставших. Теперь что, им еще и сочувствовать: с голодухи приперлись с медвежат шкуры снимать?

— Ладно, помните мою доброту! — снисходительно махнул рукой Канда. — До Буровой доберемся, всех покормлю. — И с насмешливым удовольствием следил, как по тощим шеям людей точно шарики прокатываются — сглатывали, уже заранее мечтая о сытном ужине, первом за долгую Ночь. — Будете потом за еду всего вдвое должны.

Канда зашагал в начало колонны, на ходу бросив старому стражнику, дядьке Бата:

— Когда со жрецами закончим… отберешь из запасов Буровой все, что с душком, и поставишь ту бабу, пусть варит!

— С жрецов тоже станем шкурки снимать? — мрачно буркнул дядька Бата.

— Дай Эндури господам жрецам здоровья, разве ж можно? — замахал на него Канда. — На Буровой у нас дело ответственное, можно сказать, поручение храмовое! Содержать здешнюю Буровую Храм больше не желает, передумали в нашей глухомани Голубой огонь искать. Вот и повелела нам наша, местная, госпожа жрица Буровую прикрыть, а жрецов обратно отправить!

— Без припасов через тайгу?

— Не расплатились господа жрецы за припасы, значит, мои они, кому хочу, тому и скормлю! — отрезал Канда. — Я хоть самих господ жрецов в котле сварить не норовлю, как вот ты!

— Я? — аж шарахнулся дядька Бата.

— А кто ж? — вкрадчиво поинтересовался Канда. — Ты сказал, что со жрецов надо шкуры снять, разве нет?

— Так я ж того… пошутил!

— С Храмом не шутят, — прошипел Канда. Усмехнулся победно, глядя на раздавленного Бату, и отвернулся… наткнувшись взглядом на столь же неприятно усмехающуюся Тасху. — Чего лыбишься?

— Скажи своему чурбаку-стражнику, чтобы руки ко мне больше не тянул, а то разозлюсь, — все так же улыбаясь, бросила Тасха.

— Что мне до твоей злости? — буркнул Канда.

Неслышным тигриным шагом Тасха скользнула к нему и шепнула в ухо:

— Дяргулей твоих нету больше. Ежели я разозлюсь — кого за жрецами пошлешь, чтобы их отгрызенные головы в городе к ступенькам храма выкатить? На убитого шаманенка Храм может и наплевать, а за жрецов храмовницы сами моих уцелевших родичей в пепел пожгут. А славного Канду, мстителя тиграм-убийцам, наградят. И разбираться не станут, кто раньше помер: Мапа с Амба или жрецы с Буровой.

Неслышно следующий за ними Хадамаха аж задохнулся. Умна Тасха, ох, как умна, если про такое смогла догадаться. Надо уговорить Донгара ее в жены взять — иметь в соседнем стойбище такую умную тигрицу для всей тайги опасно. С ней только черный и справится.

— Дура ты. Колмасам, — сказал, будто выплюнул, Канда. — Нужна мне их награда! Эй, Хуту! Хочешь тигриную девчонку? Забирай! — И, схватив девушку за руку, швырнул ее Хуту.

Стражник глумливо рассмеялся, обхватывая девушку обеими руками. Тасха глухо вскрикнула… Хадамаха рванулся сквозь кусты ей на помощь. Заорал Хуту, закрывая лицо обеими руками. Пять длинных царапин, как ножевых разрезов, пересекли лоб и щеки, кровь текла сквозь стиснутые пальцы. С издевательским хохотом Тасха пронеслась мимо Канды — только подол парки мелькнул — и исчезла между стволами деревьев. И словно в насмешку со стороны Буровой грянула лихая плясовая — задорно звенели струны «соплюхи».

— Что там такое? — возмущенно вскинулся Канда — плясовую он ожидал услышать меньше всего. — Господа жрецы вприсядку по Буровой скачут? Стражники, за мной! — и ринулся сквозь густой подлесок к вырубке.

— Не нравится мне это! — обматывая физиономию стонущего Хуту берестяным бинтом, бормотал дядька Бата. Плясовая дерзко разносилась по тайге, стонали струны «соплюхи», будто заходились хохотом. — Убраться бы нам отсюда, а, люди?

Хадамаха раздвинул ветки и высунулся на тропу.

— Поздно уже убираться, дядька, — доверительно сказал он. — Теперь уже только вперед!

Ветви раздвинулись с другой стороны тропы, и оттуда выглянул отец:

— Слыхали, чего сынок мой, Хадамаха, велит? Вот и шагайте!

Из кустов рядом с отцом торчала ухмыляющаяся морда Брата. На тропу позади людей с гибкостью ленты выскользнул тигр. Сверху раздался клекот крылатого. Людей и без него к Буровой подгонят — Хадамаха рванул к вырубке, боясь пропустить хоть миг занимательного зрелища.

Стражники сбились в кучку и даже выставили перед собой копья, точно собирались отбиваться. А парочки хоровода вприпрыжку с визгом неслись прямо на копья… легко разворачивались у самого острия — девчоночьи косы со свистом разлетались под самыми носами стражников и летели обратно в такт музыке. Среди танцующих неуклюже, но весело прыгали младшие жрецы Буровой. Старший жрец Губ-Кин, широко, прям по-медвежьи, распахнув объятья, надвигался на застывшего в ошеломлении Канду.

— А вот и вы! — с пьяным радушием вскричал жрец-тойон. — Вот только вас нам… ик… и не хватало! — и с этим двусмысленным заявлением облапил Канду за плечи, троекратно облобызав в обе щеки. — Но он так всем и сказал, что вы обязательно явитесь!

— Кто сказал? — пытаясь вывернуться из объятий жреца, прохрипел шаман.

— Так ученик ваш!

— А он что… живой? — вырвалось у Канды.

— Что ему сделается! — искренне заверил жрец, тыча в наяривающего на «соплюхе» Донгара. Тот весело помахал Канде. Из-за его плеча уже скалилась ехидная Тасха.

— И тигры, и медведи, и крылатые — все вас так ждут, так ждут!

Канда окинул взглядом запруженную народом вырубку и понял — ждут. Аж облизываются.

— Господин ма-астер! Господин Хакма-ар! — мимо, путаясь в подоле, пробежала его собственная дочь и вломилась в толпу, энергично пробиваясь к кому-то, видимому только ей. Толпа зашевелилась — кто-то столь же энергично пробивался прочь, сматываясь от счастливо визжащей госпожи Эльги.

— День-то какой, господин шаман! — довольно объявил жрец. — Большой, можно сказать, День! — Подумал и добавил: — А стражу зачем взяли? Раньше вроде не боялись по тайге ходить? У-у, а мешков-то сколько! — с любопытством разглядывая поваливших из леса мужиков под охраной тигров и медведей, протянул он. — За клюквой, что ли? Так вроде рано…

— У нас к вам поручение, господин жрец, — пробормотал Канда, растерянно оглядываясь на пляшущих разом Амба и Мапа. Все явно шло не по плану. — Мы тут все… от имени и по поручению. От имени жриц.

— Кто тут от нашего имени высказывается?

Полог наскоро собранного шалаша отлетел в сторону, и на вырубку шагнула… жрица.

Такая… всем жрицам жрица, что даже хоровод встал. Струна взвизгнула под пальцами Донгара. И даже Золотая, отлично знавшая, что она увидит, одобрительно рыкнула.

Легкий ветерок заставлял волноваться подол белоснежной длинной рубахи… то и дело приоткрывая высокие, до середины стройных бедер разрезы по бокам. Талию Аякчан стягивал шитый золотой и голубой ниткой пояс, такой широкий и плотный, что талия казалась неправдоподобно тонкой. Вышитые языки Голубого пламени, как настоящие, колыхались на рукавах и разбрасывали золотые искры блесток. Голубые волосы были тщательно уложены в похожую на корону прическу. Аякчан неспешно и горделиво скользила над вырубкой, так что не сразу и замечалось, что она не идет, а летит над землей. Ноги ее были босы, как и положено жрице, побеждающей любой холод Жаром внутреннего Огня. Вместо обычной меховой пелерины-сили на плечах колыхался плащ чистой сапфировой синевы, подбитый соболями, и пушистый мех окружал мягким облачком тонкое надменное личико.

Незнакомый молодой тигр длинно присвистнул, разглядывая плывущую по воздуху девушку:

— Да она красавица, эта жрица! Если ее под елками погулять пригласить — как думаешь, пойдет?

— Им вроде нельзя… — промямлил его приятель, но видно было, что и сам бы куда угодно пригласил голубоволосую красавицу.

— Нет, не пойдет! — вываливаясь из толпы, решительно рявкнул запыхавшийся Хакмар. — Вот конкретно ей — нельзя!

Парочка тигров настороженно покосились на Хакмара.

— Слышь, конкретный горец, а подраться за нее — слабо? Только без меча! — буркнул один.

— Вы тоже когти отстегнете и зубы вынете? — Хакмар любовно огладил клинок.

Тигры еще подумали… И сдались:

— Твоя взяла, горец! Но если ей с тобой гулять наскучит… Ради такой девчонки я и с твоим мечом встретиться рискну!

Аякчан тем временем доплыла до Канды и, глядя на него сверху вниз, поинтересовалась:

— Ну, чего ты тут хотел сказать от моего имени?

Свиток 43,

в котором все уговаривают шамана Канду камлать на новый Большой День, и он таки соглашается

Почему вы на нее так смотрите? — запыхавшаяся госпожа Эльга вывинтилась из толпы и вцепилась в рукав Хакмаровой куртки. — Вы не можете с ней гулять — она жрица и… это вы мне читали стихи! — Хакмар поглядел на нее виновато… и в то же время раздраженно:

— Только очень плохо воспитанный южанин, встретив прекрасную девушку, не скажет ей о ее красоте. И только очень плохо образованный южанин не найдет достойных красоты стихов.

— Стихи… — задумчиво повторил один из парней-тигров.

— Наверное, действуют, если самые симпатичные девчонки все достались этому горцу, — обиженно проворчал второй.

— А давайте я вас с ребятами познакомлю! — возрадовался Хакмар. — Парни, это прекрасная госпожа Эльга! Ей нравятся не только стихи, но и охотники!

— Мы охотники! — хором объявили тигры. — Хотите, расскажу, как в одиночку загрыз целое стадо оленей? А их вожака забил ударом хвоста промеж рогов! Если госпожа заглянет ко мне в гости, я покажу ей череп того оленя, разрубленный точно пополам. Будто топором, честное слово!

— Не слушайте его, госпожа! — в другое ухо Эльги рыкнул второй тигр. — Вот я истребил стадо диких кабанов одним своим рыком! Они все умерли от разрыва сердца. Мяса хватило на всю Ночь! — Он подумал немного и добавил: — А задними лапами я в то же самое время еще рыбы на уху наловил.

— Замолчите! — Эльга одарила тигров таким взглядом, что оба бесстрашных охотника отпрянули. — А вас, господин кузнец… Я ненавижу! Вы обманули меня, а теперь унижаете, заставляя разговаривать с этими… животными! — И, резко повернувшись, принялась зло протискиваться прочь.

Хакмар и тигры дружно хмыкнули: тигры — обиженно, Хакмар — с недоумением, но и с облегчением тоже.

— И вправду странные вещи с местными людьми творятся, — останавливаясь рядом с Хадамахой, буркнула Золотая. — Первый раз вижу, чтобы девчонке наши парни не понравились.

— Если бы только с местными… — вспоминая слова Калтащ, пробормотал Хадамаха. Люди по всему Сивиру теперь относились к его соплеменникам, точно шаман Канда: как к животным, невесть каким шаманством пробравшимся в мир людей.

— Как бы с сестричкой Алтын от того какой беды не приключилось, — хмыкнула Золотая и на изумленный взгляд Хадамахи клыкасто ухмыльнулась: — Тигрица Алтын-Арыг, с которой, как ты говоришь, дрался коготь к когтю, мне сестра. Старшая. Должна была возглавить племя, да только сказала, что это не для нее — быть самой главной тигрой на крохотном кусочке тайги, когда есть целый огромный Сивир! Отец ее тогда чуть не загрыз…

Хадамаха поморщился: ему тоже было мало крохотного кусочка тайги и хотелось весь Сивир под лапы. Но думать одинаково с Алтын-Арыг было неприятно: коготь к когтю они с тигрицей только под конец сюр-гудского дела дрались, а до того — коготь против когтя.

— Если б Алтын вернулась, может, и мы бы из долгов выпутались. Ты ж своих у Канды выкупил, — насмешливо блеснула глазами тигрица. — Вот и договаривайся с ним насчет камлания, раз медведи лучше всех устроились. — И тяжелый подзатыльник швырнул Хадамаху в первые ряды толпы.

Аякчан уставилась на Канду горячим, как растопленный чувал, взглядом:

— Или пока я странствовала, Храм новый закон издал, чтобы местные шаманчики наши Буровые закрывали, когда хотели?

— Разрешение… От госпожи местной жрицы… — извиваясь, как змея под рогатиной, начал Канда.

— Это? — брезгливо спросила Аякчан, кивая на свиточек бересты в кулаке Канды. Шаман попытался спрятать бересту за спину… Звякнуло. Плотная ледяная корка сковала запястье и пальцы Канды. Аякчан шевельнула бровью. Парочка младших жрецов с Буровой подскочила, с легким скрипом вытащила сверток из неподвижных пальцев Канды. Аякчан снова шевельнула бровью. Младший жрец опустился на одно колено и, развернув свиток, поднял его на вытянутых руках поближе к глазам жрицы.

— Во дает! — Хакмар в полном обалдении глядел, как юная мать-основательница Храма, презрительно оттопырив нижнюю губку, изучает представленный документ.

— «Делай, что хочешь, только дай поспать, наконец!» — громко прочитала Аякчан выжженные на бересте неровные строчки. — Может, ты с этой писулькой и храмы закрывать начнешь? — задушевно поинтересовалась она. — Главный столичный, например? Так Ее Снежности и скажешь: шагай отсюда, храм закрывается! Я, стойбищный шаман Канда, так решил!

— У нас не стойбище — город! — вякнул из-за спины Канды дедок без коврика.

— И подати Храму вы тоже как город платите? — хищно возрадовалась жрица. — Вдвое больше?

Ответом ей было глубокое, прямо-таки мертвое молчание.

— Я так понимаю — нет. Будем жечь, — деловито заключила Аякчан. — За осквернение святыни.

— В чем осквернение-то? — заволновались в толпе.

— А в том, что подати — это святое! — ласково пояснила жрица.

— Не надо, госпожа жрица! — виденная Хадамахой баба прорвалась вперед, расталкивая локтями помрачневших людей. — Дети малые дома остались, пощадите! Скажи ей, шаман, что нам говорил! Городом мы для торговой выгоды назвались, чтобы с лесных брать побольше! Так-то мы подати платим, не сомневайтесь, госпожа жрица!

— А за торговлю? — усомнилась Аякчан. — Берете больше, значит, и в Храмовую казну должны больше.

Баба взвыла, понимая, что из этой ловушки не вырваться:

— Торгует только Канда! Мы тех богатств и не видели!

— Он торгует, вам гореть, — кивнула Аякчан. — Может, черный шаман ваш Канда? Кто б такое еще придумать мог? Сам Донгар Кайгал, которого Храм по всему Сивиру разыскивает?

Краем глаза Хадамаха подметил, как у Донгара вытянулось лицо. Точно так же вытянулось лицо Канды, и только дядька Бата усмехнулся злорадно.

— Черный, за укрывательство которого — сожжение на медленном Огне? — Баба оказалась сообразительной. — Он не черный, госпожа жрица, Эндури клянусь, детьми клянусь, мы его давно знаем, не черный он!

— Пусть докажет! — жрица многозначительно покатала на ладони шарик Огня. — Праздник Аны’о-дялы — Большой День — только белый камлать может.

— Не буду, — буркнул Канда.

Тишина, повисшая над вырубкой, была такая полная… даже кроны деревьев перестали качаться под ветром, вслушиваясь в слова шамана, который только что отказал жрице! Канда выглядел… странно. Только что корчился от ужаса, внимая прожигающим до костей словам всевластной жрицы. Теперь он выпрямился и глядел на Аякчан насмешливо — точно знал, что нет за ней силы Храма. Донгар встал, стряхивая с плеч маленькие, но цепкие ручки Тасхи, и начал пробиваться к Аякчан.

— Она ж нас сейчас сожжет! — глянув на нахмуренные брови Аякчан, завизжала баба.

— Какое мне дело до вас, — осклабился Канда. — Камлание — оно денег стоит, так и в законах Храма ясно сказано, а племена здешние еще за старое со мной не расплатились.

Пора. Хадамаха шагнул вперед. Аякчан без возражений скользнула к нему за спину и встала между Донгаром и Хакмаром. На чеканно-спокойном, как у ледяной статуи, лице жрицы читалось лишь высокомерное презрение к возомнившему о себе ничтожному шаману. Только под прикрытием собольего плаща она сильно сжала пальцы Хакмара и почувствовала ответное пожатие.

Хадамаха, по обычаю, низко поклонился шаману… и мешок на его плече увесисто звякнул, впечатываясь в землю у торбазов Канды.

— Просим очень белого шамана Канду приходить камлать к нам, праздник Аны’о-дялы — Большой День делать. Зверей в леса звать, рыбу в реки, оленей в стада, чтобы племена сыты были. Парней-девушек в хороводе сводить, чтобы свадьбы игрались, чтобы счастливые были. Души детей звать, чтобы росло племя. На жизнь и смерть гадать, чтобы знать, как племя уменьшится, скольких потеряем мы.

— Племени Мапа камлать буду — нет у вас передо мной долгов, заплатите по обычаю, — с явной неохотой пробурчал Канда. — И госпожа жрица увидит, что не черный я. А кто в долгу, как жрица в Огненном шелку, тому не камлаю. И женку мою пусть вернут! — потребовал он, безошибочно находя в толпе бескрылую девочку. — Я ей в чуме объясню, как от законно купившего ее мужа бегать!

Громадная фигура Брата выросла перед съежившейся девочкой, отгораживая ее от взгляда Канды.

— Как же им быть без камлания? — простодушно опечалился Хадамаха. — Если на Аны’о-дялы не камлать — пропадут вовсе в новом Дне Амба да крылатые.

— Настоящим людям больше места останется, — отрезал Канда. — Еще вы, Мапа, тут жить будете. — Тон его был сладенький, как свежий мед из улья, и так же напитан ядом, как пчелиное жало. Канда глянул на тигров и крылатых: поняли, кто жить останется, когда вы сгинете?

— В своем праве шаман — нет оплаты, нет камлания. Только и мы в своем праве: есть оплата — есть камлание. — И Хадамаха толчком ноги пододвинул мешок к Канде. Оскалил крупные желтые клыки. — Камлай давай! Твою младшую жену мы тоже забираем — на законно купленный развод!

— Это… что? — Канда настороженно поглядел на мешок.

Опасливо косясь на Хадамаху, стражник Хуту потянул завязки… Изнутри блеснуло.

— Золото! — выдохнул Хуту. — Настоящее!

— Откуда у них… — начал Канда.

— Так в медвежьем обозе везли, — сказал чистую правду Хадамаха. — А когда разграбили его неизвестные нелюди… и незвери… Мешок спасли… — И ехидно выдал: —…Герои медвежьего народа братья Биату! Спрятали сокровище наше на Буровой у достопочтенного Губ-Кин-тойона.

— А теперь медведи отдают его Канде за долги! — возмущенно прошептала Аякчан. — Вместо того, чтобы прикопать замерзавца в тайге со всеми долгами разом!

— Фу, какое таежное жлобство! — скривился Хакмар. — Если прикопать его вместе с долгами, получается, что за деньги! Долги надо отдать, а потом уже прикапывать — из принципа и за идею!

— А принципы с идеей на ярмарке дороже мешка золота встанут или дешевле? — заинтересовался Донгар.

— Дороже! — буркнул Хакмар.

— Дешевле! — немедленно мотнула волосами Аякчан. — Хакмарчик, а давай поделим, кому чего больше надо: тебе — принципы, мне — золото!

— Выходит, мы теперь все медведям должны? — мрачно буркнула Золотая тигрица. — Что в расчет возьмешь, а, вождь Эгулэ?

— Уж я б с тебя взял — всем племенем бы отрабатывала, и на детей твоих долг перешел, и на внуков, — рыкнул отец. — И с крылатых тоже… Только долги ваши Хадамаха решил отдать и брать с вас не велел.

— Ему должны будем? — не понимая, уточнила Золотая. — А что?

— Вы станете рядом с ним в бою, — глядя перед собой залитыми сплошной чернотой глазами, ответил Донгар. — Будет День, и будет бой. И вы пойдете за великим вожаком, не боясь, и не надеясь, и не оставляя ничего на следующий День… — Голос стих, словно упал к земле ветер.

— Как скажешь, Черный Шаман, — с ужасом косясь на Донгара, рыкнула тигрица.

— Что скажешь, шаман? — тем временем требовательно спросил Хадамаха у Канды.

— Скажу, что… — Канда недобро зыркнул по сторонам.

— Ничего не говори им, отец! И не делай! — рядом с Кандой появилась запыхавшаяся Эльга. — Меня обманули! Он… Я думала, он погиб! — она обличительным жестом указала на Хакмара. — Я… готова была похоронить его своими руками и плакать о нем всю жизнь! А он… со жрицей встречается! — пронзительно, что аж крылатые испуганно распахнули крылья, завопила Эльга.

— Подвел ты девку, мастер! — тихо шепнул отец Хадамахи. — Я только не пойму в чем — что могилку руками копать не пришлось или что ты со жрицей.

— А она жрица! Ей нельзя! Сама в лавке у нас была — ветошью прикидывалась, а теперь в такое платье вырядилась, в такое… — продолжала вопить Эльга.

Золотая довольно улыбнулась.

— Она… — Эльга вдруг застыла с выпученными глазами и вытянутым в направлении Аякчан пальцем. — Зайчик… Она украла моего зайца!

У ног Аякчан, поводя ушками и задорно поблескивая черным глазом, сидел заяц.

— Зайка мой, живой! — И, широко распахнув руки, точно собиралась обнять не зайца, а целого медведя, Эльга кинулась к своему любимцу. — Я так тебя искала! Я все сберегла — и одежки твои, и постельку, и ошейничек…

— Ар-р-гх! — низкий, как из бочки, рык-вой загудел над толпой. Нечто громадное, невообразимое, чудовищное поднималось у ног Аякчан. Разбежавшаяся Эльга влетела в облако серого меха, длинного и пушистого, какого не бывает ни у медведя, ни у волка… Ее руки обхватили толстую, как бревно, жилистую ляжку. Эльга медленно подняла голову. Гигантская заячья морда глядела на нее сверху — длиннющие уши, громадные, как ветки сосен, застили небо. — А-р-р! — заяц оскалил похожие на частокол острые клыки.

— Аа-а-а! — закричала Эльга, глядя на свое отражение в блестящем, как лужа, круглом черном глазу. Повернулась и, не прекращая визжать, ринулась к лесу.

— Ар-р-гх! — рыкнул заяц и заскакал следом за беглянкой, оставляя в мокрой земле вмятины от громадных когтей. Колыхающиеся уши скрылись за кронами деревьев.

— Я же говорила, что он страшный! — бескрылая девочка прижалась к мохнатому боку Брата. Тот рыкнул в ответ и защищающим жестом положил когтистую лапу ей на плечо.

— Что ж вы думали? — многозначительно цокнул языком отец. — Зайцы вот такие милые — и до сих пор их в тайге никто не съел? Зайцы — они до поры белые и пушистые, а если их раздразнить — у-у-у! Зай ца дразнить нельзя — запрет!

Донгар столь же многозначительно покивал.

— Камлать вам, значит? — глядя вслед дочери, тихо и страшно сказал шаман Канда. — Вам — камлать… Что ж! Становитесь!

Свиток 44,

где шаман Канда пытается всех погубить и ему это удается, почти

Хорей, олений шест, с хрустом вонзился в мерзлоту, будто копье в грудь земли. Хадамаха с тревогой поглядел под ноги, точно боясь увидеть там кровь из раны. Верхушка хорея уткнулась в зенит, туда, где карабкающаяся на небеса сонная Хозяйка солнца Хотал-эква встанет в середине Дня, во всей своей силе и могуществе. Загудел бубен, и Канда закружился вокруг шеста:

Младшие братья, старшие братья!

Точите копья и остроги калите —

К нам приходит весна!

Хадамаха почувствовал, как взгляды скрестились на нем. Медведи, и тигры, и крылатые, и жрецы с Буровой глядели на него. Даже Золотая и Белоперая. Даже отец. «Чего я-то?» — хотел закричать он… но лишь кивнул с решимостью, которой на самом деле вовсе не чувствовал. Участники камлания сорвались с места.

Выйдет медведь,

Чтобы мне с ним с копьем в руках бороться, когда он выйдет… —

пел Канда.

Брат заревел и встал на дыбы. Какой-то тигр в человеческом облике закружился перед ним, делая вид, что хочет ударить острием медведя. Брат уворачивался, отступал, приседал, пропуская свистящий наконечник то возле самого бока, то над головой. Толпа заорала, приветствуя танцоров.

Чтобы в сердце девушки

Сильным быть, —

пел Канда.

Счастливо визжа, девчонки ринулись к танцорам и закружились вокруг них в хороводе. Хадамахе даже показалось, что он заметил среди танцующих Калтащ, но тут же потерял ее за вихрем развевающихся кос, длинных лент и пушистых лисьих хвостов, нашитых на танцевальные парки.

Когда солнце весною греет,

На нересте хариусов

Успокоятся разгоряченные сердца,

К нам приходит весна!

— К нам приходит весна! — пел хоровод, и даже пришедшие с Кандой люди притопывали, желая и не смея присоединиться к чужому камланию.

— И-и-и-и-и! — пронзительный, точно комариный, писк затрепетал в воздухе, и крохотные ма-си, духи мольбища, стайками взмывали над хороводом.

— Масенькие какие! — умиленно сказала Аякчан, прислоняясь к плечу Хакмара. Парень помедлил мгновение и неуверенно, будто боясь, что девушка сейчас полыхнет столбом Пламени, обнял ее за плечи. Аякчан удовлетворенно вздохнула.

Ма-си звенящими вихрями ринулись к шесту-хорею. Три шкурки совсем маленьких, еще пятнистых, оленят — с ножками, копытцами и крохотными молодыми рожками — повисли на хорее вниз мордочками. Ритм бубна изменился.

— Крутая гора Байладя! — запел Канда.

— Евэ-э-евэ-э! — подхватил хор.

Крутая гора Байладя, евэ-э-евэ-э,

К небу, евэ-э, ты простираешься, евэ-э-евэ-э,

К воде, евэ-э, ты простираешься.

В землю ты основанием уходишь.

Крутая гора, крутая гора Байладя, евэ-э-евэ-э!

Детвора из тигров, медведей, крылатых уже сновала по вырубке, выставляя туески, завернутые в бересту свертки и раскладывая на шкурах медные украшения. Донгар неожиданно шагнул вперед и крадущимся неслышным шагом, точно темная зловещая тень, скользнул к приношениям.

— Ты куд… — хотел окликнуть его Хадамаха и замолчал. Донгар знает, что делает, да и ему самому надо кой-чего провернуть.

— Гора Байладя, отнеси наши подарки! — закричал Канда и ухнул в бубен. — Владыка Верхних небес, возьми свою долю!

Золотая, отец и Белоперая горстями подхватили украшения и швырнули их в небо. Блестящим дождем медные побрякушки зависли над толпой. На один короткий удар сердца казалось, что сейчас они посыплются обратно на головы… Сияние начищенной меди померкло… Миг! И они исчезли, точно чья-то гигантская рука смахнула их, принимая подношение. Хадамаха вздохнул с облегчением. Зато по лицу Канды промелькнула тень. Но он тут же пошел вокруг хорея, напевая:

— Най-эква, многоязыкая Ут, мать Огня, возьми свою долю!

Берестяные туеса распахнулись. Куски мяса, рыбы, костяные и деревянные безделушки полетели в костры. Языки Пламени с урчанием вгрызлились в приношения, пожирая рыбу и мясо, обгладывая кости. Ба-бах-бах! Золотистые, серебряные, голубые, фиолетовые искры взвились над кострами, разлетелись во все стороны, точно сверкающие иголки осыпались с елок. Заорала и запрыгала детвора, танцуя по рассыпающимся цветным бликам и восторженно взвизгивая, когда горячая искра касалась кожи.

— Здоровые дети будут, сильные, с кровью горячей! — завел Канда. — Седна, владычица Океана, возьми и ты свою долю!

Звенящий рой ма-си налетел на самый большой берестяной короб, набитый дарами земли — сушеной ягодой, олениной, деревом и железом — всем, чего нет в Океане. С натугой приподняв короб, поволок прочь… Плавное течение обряда замедлилось — Тэму, люди-косатки, проломились сквозь толпу и принялись нагружать ма-си сувенирами с большой земли.

— Это жене, это сыну — только не перепутайте! Это дядюшке Аксу, это тетушке Ань…

— Прекратите! — злобно прошипел Канда, расталкивая Тэму. — За каким Эрликом твоему сыну эта палка нужна, тебе что, его бить нечем?

— Так земная же! В лесу росла! — поднял на него потрясенные глаза Тэму. — Да он нарочно шкодить будет, чтобы такой палкой получить! Это ж совсем не то что ребром кита по попе!

— Вот сейчас ты у меня колотушкой по голове огребешь! — замахнулся Канда.

Донгар тенью скользнул у него за спиной. Крышка короба с подношениями распахнулась. Ма-си зажжужали громче. Крышка с легким стуком захлопнулась. Канда обернулся… Но Донгар уже стоял рядом с Хадамахой, сосредоточенно посасывая длинный порез на запястье.

— Ай-ой, поранился чуток! — поймав взгляд Хадамахи, улыбнулся он.

— Летите отсюда! — рявкнул Канда на ма-си. Короб с подношениями взмыл над лесом и унесся по направлению к реке. Оттуда раздался гул — словно на лед швырнули гигантский каменный мяч, — и над верхушками сосен взметнулась пенная струя воды. Лицо Канды потемнело еще больше, но бубен зарокотал снова.

— Калтащ-эква, мать Умай, Моу-няма — твоя доля!

Щедрая россыпь украшений, серебряных монеток, мяса и рыбы посыпалась из перевернутых коробов… и стала медленно, как грязь после дождя, впитываться в ставшую вдруг рыхлой и влажной землю. Хадамаха запустил руку за пазуху. Даром он, что ли, где ни присядет, все с деревяшками возился! Между пальцами у него свисало узорчато вырезанное из дерева ожерелье. Оглядевшись по сторонам, не смотрит ли кто, он бережно разложил ожерелье по земле.

— Ах! — под ногами томно вздохнули, и ожерелье начало погружаться в заволновавшуюся землю.

Хадамаха радостно улыбнулся… и столкнулся взглядом с Донгаром.

— Я ей так мало дарю, — смущенно пробормотал он.

— Зато красивое очень, — серьезно сказал Донгар.

Канда недобрым взглядом проводил исчезнувшие в земле дары… и закружился на месте:

— Взяли долю Хозяин Верхних небес и великие Хозяйки-сестры! Дожди дадут, рыбу в реке, дичь в леса, оленей в стада, детей в люльку! Кэси — большая удача всем племенам, что камлание заказывали, пришла! Кэси пришла! — словно ставя точку, Канда бухнул колотушкой в бубен.

Молчаливо стоящие в сторонке люди вдруг заволновались.

— А мы-то! Мы ж камлания не заказывали! — вскричала та самая баба, что собиралась снимать шкуры за еду для детей. — Мы тут случайные люди! Мы теперь — ачин кэсилэ бэйэ! Бесфартовые люди! От нас барсук увернется, куница насмерть заест! Это ж нашу удачу Канда берет, другим отдает!

— Бегите! — одними губами шепнул Хадамаха.

Его словно услышали. Люди толпой ринулись к лесу. Канда захохотал и взмахнул колотушкой. Столбом дыма ма-си изогнулись над вырубкой и обрушились на убегающих. Над людьми вспыхнули цветные сполохи — блеклые и размытые, какие иногда загораются в небе среди Дня. Ма-си вгрызлись в это цветное сияние и принялись рвать его на части, как гусеницы в листе, проедая извилистые ходы и проплешины. Люди заметались, крича и размахивая руками, точно рассчитывая отогнать рвущих удачу духов, как мух.

— Останови ма-си, Донгар! — взмолился Хадамаха. — Без кэси в тайге не выжить!

— Я не могу. Люди сами сюда пришли: шкуры снимать, тела соседей на части рубить, детенышей ловить.

— Их Канда привел! Они голодали!

— Он вел, они шли. От голода мэнквами-людоедами решили сделаться: своих детей чужими накормить, — очень печально сказал Донгар. — Черный шаман не жалеет, черный шаман поступает по справедливости. Белый мог бы пожалеть… Но ты ж видишь, какой он!

— Он — безумец! — выдохнул Хадамаха. — Я думал, он нас ненавидит, а ему на самом деле все равно, кому пакостничать! Нам не нужна чужая удача!

— А он пока кэси вам и не отдает! — покачал головой Донгар.

Ма-си летели обратно, и за каждым развевался невесомый цветной обрывок. Кружась, они проносились над хореем, сбрасывая свою полупризрачную добычу на вершину. Висящие на хорее оленьи шкурки начали окрашиваться в цвета небесных сполохов и слабенько светиться.

Амба, Мапа и крылатые сгрудились в кучу, потерянно глядя на мечущихся людей. Знакомая баба сидела на земле и, закрыв лицо руками, плакала навзрыд. И только Канда дико ухмылялся.

— Камлаем дальше! — взмахивая колотушкой, завопил он. — Эжины домашнего очага, охраняйте стойбище, пока мы отправляемся в дальнее странствие… — кружился Канда. — Ну что встали? — рявкнул он. — Или хватит вам камланий, жизнь-смерть на следующий День спрашивать у верхних духов не будем?

— Будем, — выдавил отец, дико поглядывая на соседей-людей. Кажется, на самом деле он хотел сказать «нет». Но прервать камлание… Прерванное камлание бьет по заказчику, как раскрученный на ремне каменный шар неумелого метателя — прямо по башке!

— Все по обычаю делаем, — выдавил отец и подрагивающей рукой протянул Канде полоску кожи с нарисованными на ней чумами.

— Племя Мапа, двадцать две берлоги, — деловито пересчитал Канда. Полоски кожи подали Золотая и Белоперая. — Амба — девятнадцать шалашей, крылатые — четырнадцать гнезд. Отлично, все здесь, — заключил Канда и снова тряхнул колотушкой. — Пошли! — И затянул: — Отправляемся в дальнее странствие, через реку той воды, которой омывают лица покойников, отправляемся спрашивать, кто помрет сей День, кто останется… Меня что, плохо слышно? Отправляемся, ту-ту-у! — прогудел Канда вроде по-оленьи, а в то же время и не похоже.

Родовичи неуверенно выстроились в длинную цепочку, положив друг другу руки на плечи. Отец задвинул за спину лишившуюся крыльев малышку, оказавшуюся слишком близко от Канды, встал впереди цепочки и двумя пальцами, будто госпожа Эльга жабу, ухватился за край шаманской накидки из птичьих перьев.

— Чух-чух-чух! — запыхтел Канда и двинулся к хорею. — Чух-чух!

— А ведь он поезд изображает, какие у нас в рудниках пустую породу вывозят, — задумчиво сказал Хакмар. — И точно такой поезд — узкоколейка — тут внизу, под Буровой, к дыре в Нижний мир ходит. Спрашивается, откуда Канда знает?

Сквозь сгрудившихся младших жрецов к Хакмару пробился Губ-Кин-тойон — совершенно трезвый и напряженный, как тетива лука:

— Откуда Канда знает, кто ему рассказал…

— Тихо, — обронил Донгар, не сводя глаз с Канды. — Сейчас начнется.

— Что начнется? — всполошился жрец. — Если это ваши шаманские штучки… Что сейчас начнется?

Хадамаха подумал: глупо спрашивать, когда уже началось.

Канда подошел к хорею… И вдруг запрокинулся назад, точно хотел грянуться спиной оземь! Хадамаха невольно дернулся… но белый шаман завис в воздухе над самой землей. Шаман шел по хорею. Словно по ровному полу. Переставляя ноги одну впереди другой, он поднимался к навершию шеста, а его тело поднималось над землей, будто у шамана под спиной была невидимая прозрачная опора. Хадамаха почувствовал, как голова у него идет кругом.

Пронзительный визг вгрызся в уши. Воткнутый в землю шест сверлил землю. Вихрем крутились у его подножия мерзлые комья. Развевались, взмахивая копытцами, оленьи шкурки. Канда продолжал подниматься.

— Эрлик Рогатый! — отец не выдержал, рванулся в сторону… Его руки точно приклеились к краю шаманской накидки. Родовичи заволновалась, пытаясь вырваться из волочащейся за Кандой живой цепи. Трещали, лопаясь под напором медвежьих мускулов, штаны и парки, бились пытающиеся выпрыгнуть из цепочки тигры, молотили крыльями гигантские птицы, но захватившая их сила не отпускала.

Хорей начал светиться. Он пылал все ярче, словно медленно накаляющийся железный прут в кузнечном горне… и вдруг полыхнул так, что Хадамаха на миг ослеп. И почувствовал, что летит. Земля встала дыбом и пропала, глаза заволокло чернотой… в уши ударил шум бурлящей воды, брызги плеснули в лицо.

Плотные серые клубы перетекали один в другой, образуя туманные берега вокруг черного потока. От пронзительных воплей родовичей закладывало уши. Крики, рыдание, истерический хохот. И вопль Золотой:

— Где мы?

Хадамахе хотелось бы успокоить ее, сказать, что они на Черной реке, ничего страшного, он здесь уже тысячу раз бывал… Ну ладно, три-четыре раза… Черная река, на которую забросило их злое шаманство Канды, здорово отличалась от неспешного антрацитового потока, куда Хадамаха попадал вместе с Донгаром. Черная вода закручивалась в буруны и вскипала пеной — точно белые кружева на полированном непрозрачном камне. Родовичей несло пенной волной, вертело в белой кипени, точно унесенные половодьем щепки.

— А-а-а-а! — дружный пронзительный вопль множества глоток метался между туманными берегами, заставляя клочья серой мглы дергаться, будто им больно. Тяжесть мокрых перьев волокла крылатых ко дну. Тигры отчаянно работали лапами, но пенная волна с торжествующим ревом тащила их вперед, подбрасывая и швыряя друг на друга, и воплощенным безумием гудел где-то впереди бубен Канды.

В серой мгле над головой Хадамахи будто люк распахнулся, и оттуда, крепко держась друг за друга, спланировали Аякчан с Хакмаром. Стоя на бубне, сверху спикировал Донгар и, даже не оглянувшись на Хадамаху, просвистел мимо. Напружинивая колени, он наклонял свой бубен то влево, то вправо, перескакивая с одного буруна на другой и взлетая на пенных гребнях.

— А-а-а! — из не успевшей затянуться дырки в серой мгле вывалился еще человек. Тяжелое тело рухнуло в воду и пошло ко дну. Хадамаха ухватил его за мелькнувший среди бурунов ворот парки. На поверхность вынырнула розовая лысина, окруженная венчиком мокрых волос, и на Хадамаху подслеповато уставился жрец Губ-Кин.

— Вы что тут делаете? — рявкнул Хадамаха.

— Я… хотел схватить шамана! Мальчишку! — отплевываясь, прокричал жрец. — Вы же видите, тут явный шаманский сговор!

— Чурбан! — злобно рявкнул Хадамаха и, закинув жреца на плечо — тяжелый, зараза! — побежал по черной воде следом за Донгаром. Спасибо предыдущим странствиям — поверхность Черной реки отлично держала даже двойной вес, видно, считала Хадамаху за своего.

Шаман Канда плясал на гребне пенной волны и самозабвенно колотил в бубен:

— Большой День, оо-оо, Ано-дялы, оо-оо! День придет, оо-оо, солнце взойдет, оо-оо, хозяин пестрого оленя умрет!

Бег Великой реки прекратился, точно на нее дохнули холодом, сковывая в гладкое зеркало черного льда. Белая пена рассыпалась брызгами, да так и застыла — в воздухе зависло причудливое ледяное кружево, между которым замерли люди. Хадамаха видел распластавшуюся в прыжке Золотую, Белоперую с судорожно заломленными назад крыльями, Брата с бескрылой девочкой на загривке… Лишь молодой крылатый оставался живым и подвижным, но лицо его стало как слепая дыра на фоне серого тумана.

— У меня есть пестрый олень! Я… Я умру этим Днем?

На губах Канды вспыхнула безумная улыбка.

— Зачем же ожиданием мучаться? Сейчас умрешь!

Он грохотнул в бубен и, вздымая брызги, завертелся на месте, выкликая:

— Хозяин во-оо-од, слышишь ли, Хозяин черных вод!

— Не слушайте его! — брыкаясь в хватке Хадамахи, завопил жрец Губ-Кин. — Это все наведенные иллюзии… Маячки, просто шаманские маячки! Если вы не станете в них верить, вам ничего не сделается! Нет ни реки, ни пены, ни… Ой! Этой штуки тоже нет, нет-нет-не-е-е-еет!

Поверхность Черной реки вскипела. Высоченный столб воды поднялся, упираясь пенной вершиной в серый туман междумирья. Внутри водяного столба извивалось что-то похожее на гигантскую змею. Только никакая это не змея, а рука! Громадная рука, изгибающаяся не только в локте, но сразу во всех местах одновременно. Вместо кисти ее венчала… голова! Ссохшаяся башка с зализанными черными волосами и сухой, как береста, серой кожей, обтягивающей череп так туго, что проступали кости. Челюсти торчали, будто у волка.

А-р-р-р! — рука метнулась к хозяину пестрого оленя, и длинные загнутые клыки вцепились в край его парки.

Парень не успел даже вскрикнуть. Черная река расступилась, и, отчаянно взмахнув руками и крыльями, он канул в воду.

— Не-е-ет! — молодая женщина с младенцем на руках с воплем ринулась за ним, двое плачущих детей цеплялись за ее подол. — Верни-ись! — Она сунула младенца в руки старшей дочке и попыталась нашарить мужа в толще воды. Ее белоснежные крылья распластались на черном. — Ты что делаешь, шаман? — она вскинула на Канду безумные глаза. — Я не хочу! Я его люблю! Отдай, слышишь, отдай!

— Вдовой быть не хочешь? — Канда захихикал, содрогаясь всем телом, как в припадке. — Не будешь, ой, не будешь! Ты слышишь, Хозяин вод, оо-оо, ты слышишь?

Женщина пронзительно закричала. Ее ударило снизу, подбросило в воздух, она забила крыльями… Вторая рука неведомой твари, увенчанная тускло мерцающим крюком, ухватила женщину за талию и поволокла вниз.

— Ты почто детей сиротишь, поганец? — отец врезался в застывшую струю брызг, разбивая ее в мелкие звенящие льдинки, и кинулся на Канду.

— Хи-хи-хи! — Канда прянул назад, выворачиваясь из-под навалившегося на него отца. — Зачем сиротить — за родителями пойдут! И друзей прихватят, и соседей! Все, все помрете! Все-е-е! — пронзительно и противно, как чайка над Океаном, заверещал Канда. И запрокинул голову, по-жабьи раздувая горло. — Хозяин вод, Хозя-и-ин!

Над водой вскипел прямой, как стрела, пенный след — и несся он к оставленным детям! Башка выскочила из воды прямо перед девочкой, волчья пасть распахнулась, блеснув клыками…

Бац!

Глаза чудища безумно выпучились, точно оно задыхалось. Из широко распяленных челюстей торчала шаманская колотушка. Донгар уже ухватил другую руку твари, с крюком, завязывая ее в хитрый узел — почти как Хадамаха в городе заламывал руки пьяным буянам.

— Говорю тебе, оо-оо, не делай зла, оо-оо… — затянул Донгар, и вдруг лицо его побагровело от злости. — Перед кем я тут камлаю? — с брезгливой миной процедил он… Хрясь! Донгар саданул крюк об колено и швырнул обломки в воду. Хряп! Ухватился за колотушку и шарахнул ею по воде, одним движением стряхивая насаженную башку. — Какой из тебя Хозяин черных вод, ты, харги мелкий! Обмухоморился, однако? Ты что себе позволяешь? А ну быстро всех вернул! — И еще разок врезал колотушкой по воде.

— Да понял я уже, понял! — сквозь волчьи клыки прошамкала башка. — Совсем не надо так кричать! Ай, и драться тоже не надо, уже плыву!

— А-а-а! Хлюп! — проглоченный черной водой парень вылетел из воды, дрыгая руками, ногами и крыльями, и канул в серый туман берега.

— Аа-а-а! — его жена вылетела следом. Из глубины тумана доносился двухголосый надсадный кашель. Белая пена посыпалась мелкими, как бусинки, льдинками, а вмиг «отмерзшие» родовичи похватали на руки детишек и толпой рванули к берегу.

— За ними, быстро! — швыряя жреца Губ-Кина им вслед, прокричал Хадамаха и повернулся к Донгару. — Ты ж не можешь камлать Большой День! — расхохотался он.

— Я и не камлаю, — невозмутимо сообщил Донгар. — Он камлает! — взмахом колотушки он указал на Канду. — А я ему мешаю, совсем черное дело, однако!

— А ну — стой! Все подохнете! — вслед удирающим родовичам бесновался Канда. — Харги-и! Топи их всех! Ты обещал! Подарки брал!

Из воды вылетела золотая шейная гривна… и врезалась Канде в переносицу. Кровь хлынула из разбитого носа шамана.

— Что я, чурбан какой, за эту блестяшку с Черным Донгаром связываться? — проворчал харги, ввинчиваясь обратно в воду.

— Этот вот черноволосый молодой шаман спас людей! — У жреца Губ-Кина физиономия была растерянная, а глаза большие и круглые, как две чашки. — Если, конечно, все было взаправду, а не стало результатом шаманского наваждения.

Отец раздраженно рыкнул, ухватил жреца за рукав и последним, как полагается вожаку, рванул к стене тумана:

— Хадамаха, идешь?

Хадамаха махнул рукой — бегите, вас тут только не хватает! Отец мгновение помешкал и поволок жреца в туман. Тот все брыкался и оглядывался на Донгара.

— Идите-идите, Губ-Кин-тойон! — завопил ему вслед Донгар. — После поговорим! Ты слышал, Хадамаха? — счастливо выдохнул он. — Мой отец видел, как я тех крылатых спас! Может, мы с ним все-таки, однако…

— Донга-ар Кайга-ал! — протянул Канда, поворачиваясь к их четверке. И раздельно повторил: — Великий. Черный. Шаман. — На губах у него расцвела мечтательная улыбка — совершенно безумная. — Ничего тебя не берет: ни дяргули не пожгли, ни тигры не задрали… А на вид — лопух лопухом! Папоротник развесистый! В ученики ко мне попросился, надо же! — Глаза Канды болтались в глазницах, словно шарики в берестяном туеске. Вертелись во все стороны, то закатываясь под лоб, то исчезая под нижними веками, а то и вовсе оставался один белок, будто зрачок глядел внутрь черепа. — Духам моим рты зашил! Ученичок Донгу! А потом отпустил, чтобы я подумал — мертвый ты! Обману-у-ул, хитрый черный. — Канда снова захихикал, содрогаясь всем телом. Руки безумно подергивались, он словно пытался схватить что-то в воздухе, ноги дрыгались вразнобой, будто Канда хотел снова начать шаманский танец — каждой ногой разный.

— Твои духи? — задумчиво повторил Донгар. — У тебя и впрямь есть шаманские духи, однако?

Хадамаха поглядел на Донгара с удивлением: о чем он?

— Дога-а-адливый! — с томной улыбкой на губах протянул Канда. — Никто не догадался, Великий Кайгал догадался. Знаешь только что? Я думаю, не такой уж ты великий! Я все же убью тебя, Кайгал! Потом убью твоих нелепых друзей… — он кивнул на остальную троицу.

— Это я-то нелепая? — взвилась над черной водой Аякчан. — В такой рубахе? — она коснулась вышивки на рукаве, и на губах ее вспыхнула счастливая улыбка. Нормальная, девичья улыбка, после безумной ухмылки Канды она была как глоток горячего взвара в ледяную Ночь!

— …Потом я вернусь — ох, что я сделаю с теми зверушкам! — забормотал Канда. Он словно бы… терял краски. Вот поблек шаманский плащ, обесцветилась и посерела шаманская шапка из ярких перьев. Тело Канды начало выцветать, превращаясь в бесформенную тень. На месте лица мелькнула кривляющаяся рожа с перекошенным на сторону ртом, глазами, одним прижмуренным, другим жутко выпученным, и торчащим из-под короткой верхней губы клыком. Рожа тут же исчезла, растворившись в серости — лишь двумя фонарями горели лишенные даже проблеска мысли глаза.

— А что я сделаю со всем Сивиром! — невидимыми губами бормотала тень. — Со всем Средним миром!

— Все, полная откочевка юрты! — с некоторым даже сочувствием сказал Хакмар.

— Убейте Донгара Кайгала! — пронзительно завопил Канда-тень. — Убейте их всех! Отомстите за себя!

Из груди тени, из живота, прямо из головы вылетели духи с зашитыми ртами. И в жутком молчании ринулись на Донгара. Черный шаман превратился в вихрь из черной воды и дыма, прошитый тонкими сполохами Алого пламени. Темнота лопнула, как скорлупа яйца, и духи разлетелись от удара колотушкой. Прежде чем они ринулись на Донгара снова, черный шаман пронзительно засвистел.

Черная вода содрогнулась от гулких скачков, серые берега отпрянули, как в испуге. По течению Реки скакал гигантский заяц. Вода выплеснулась, будто прошитая изнутри иглой, и дух харги обвился вокруг Канды-тени, приматывая призрачные руки к призрачному телу.

— Ты что делаешь? — завопил Канда.

— Держу. Долго не удержу, — сообщил харги Донгару. Крюк на его второй руке зацепился за шею Канды, прижимая голову шамана к груди.

— Сколько сможешь. И я забуду, что ты тут творил. Все за мной! — Донгар с разбегу взлетел по лохматой лапе зайца. — Хорошего зайца Аякчан нашла! Это заяц Дьайык. Она твоей Калтащ вроде как помощница. — Он помог Хадамахе влезть по задней лапе.

— Больше не спорит, что она — его Калтащ, — заметил карабкающийся следом Хакмар и уселся за Хадамахой, крепко ухватив его за пояс.

— Я вообще все делаю хорошо! — крикнула Аякчан, пикируя сверху в вихре шелка, мехов и пышных волос. — А с Кандой мы сражаться не будем?

— Нет! — Донгар вцепился в мех у основания заячьих ушей — обхватить все ухо его ладони не хватало. — Пожалуйста, однако, заинька, вверх по реке гони!

Черный глаз-озеро покосился назад — и заяц поскакал.

— А… почему… сражаться… не… будем? — подпрыгивая в такт заячьим скачкам и проваливаясь обратно в густой мех, выкрикнул Хадамаха, оглядываясь на тень, извивающуюся в хватке харги.

— Потому что нет на самом деле никакого Канды! — прокричал в ответ Донгар.

— И давно? — удивился Хакмар, тоже оглядываясь.

— С самого его шаманского посвящения! — ответил Донгар, и в голосе его промелькнула печаль.

Свиток 45,

в котором герои добираются до самого Высокого неба

Я ж говорил, плохо быть недоучкой! — перекрывая бьющий в лицо ветер, прокричал Донгар. — Я чувствовал, что-то с этим Кандой не так! И Хадамаха говорил, и Аякчан говорила, и сам я говорил, а догадаться все не мог!

— Не помню, что я говорила, но наверняка что-то умное! — согласилась Аякчан.

— Про шаманское посвящение говорили! — крикнул Донгар. — Что Канда раньше слабым был и его отец-шаман хотел вместо него ученика брать…

В речь Донгара ворвался отчетливый топот копыт. Туманные берега точно разрезало, и в прорехи вырвались трое оленей. Шкуры их сияли небесными сполохами, совсем как шкурки маленьких оленят на хорее, которые Канда пропитал чужй удачей. Только вот маленькими эти олени не были! Даже в сравнении с гигантским зайцем олени казались внушительными зверюгами. Ветвистые рога доставали до верха заячьей лапы. А главное — то были вовсе не рога!

— Саблерогие олени! — заорал Донгар.

Рога оленей отблескивали сталью — потому что это и была сталь! Торча во все стороны заточенными клинками, из черепов оленей росли самые настоящие сабли!

Заяц покосился черным испуганным глазом на догоняющих его монстров и понесся такими длинными размашистыми прыжками, что Хадамаха уже не сидел, а реял над его спиной, держась только за шерсть.

Олени отстали, но тут же топот сзади усилился… самый сильный из троицы нагонял зайца. Тускло отсвечивающие заточенными кромками рога поравнялись с заячьим хвостом, острые сабельные кончики промелькнули рядом с заячьей лапой. Олень дернул головой, и рога-сабли вонзились зайцу в бок. Скользнули по длинному пушистому меху. Оленя занесло, и саблерогий кубарем покатился по Черной реке, пеня сабельными рогами ее антрацитовую гладь. Затопотало с другой стороны. Второй олень шел на зайца, как по весне в атаку на соперника — низко наклонив голову и выставив сабельные рога. Бац! Стальные клинки вонзились зайцу в лапу. Из широкой, как пещера, заячьей пасти вырвался оглушительный, душераздирающе-жалобный крик. В черную воду закапали громадные, как лужи, алые капли крови.

— Зайчика обижать! — яростно завизжала Аякчан.

Хакмар опрокинулся на бок, повис, вцепившись в длинную светлую шерсть… и рубанул оленя мечом. Дза-н-ннг! Меч достал по касательной, самым кончиком, лишь насмешливо звякнула сталь оленьих рогов. Рыжее пламя хлынуло из клинка — и тут же сверху обрушился Голубой огонь Аякчан. С саблями, заменяющими оленю рога, творилось жуткое. Они накалились, светясь изнутри багряно-алым. И начали сворачиваться, как трубочки бересты. Капли кипящего металла потекли оленю на спину, трубя от боли, он завертелся на месте и с размаху сунул голову в черную воду. Бум! Позади остался лишь вскипевший над водой Огненный шар.

— Так его, по рогам! — успел завопить Хадамаха… и тут же пришлось прыгать. Отставшие олени — уже двое — неслись совсем рядом с зай цем. Меняя облик в прыжке — прощайте штаны, прощайте парка! — Хадамаха распластался над оленьими рогами. На миг внутри точно Огненный шар вспыхнул — тускло сверкающие стальные рога глядели ему прямо в живот! Он извернулся — на спину оленю ухнул здоровенный медведь. От свалившейся на спину лохматой туши у саблерогого подломились передние ноги. Медведю этого мига хватило. Он вцепился лапами в основания рогов… взревел от боли, но лишь сжал крепче… и резко крутанул оленью башку влево. Заточенные сабельные рога вонзились в шею скачущему рядом второму оленю. Медведь прыгнул. За его спиной отчаянно кричал раненый олень, но медведь уже карабкался зайцу на спину, пятная длинную шерсть кровавыми отпечатками.

«Медведь на олене, медведь на зайце… — подумал он, кода Хакмар ухватил его за шкирку. — Что дальше будет — медведь на комаре?»

От задней лапы зайца взлетела Аякчан.

— Я все смазала! — вопила она, прижимая к груди туесок с остро пахнущей мазью. — Там такие царапины, просто ужас! Чтоб всем этим оленям рога пообломали и Канде первому — обидели моего маленького бедненького зайчика!

— Если он такой же бедненький, как маленький, так ничего страшного! — буркнул Хакмар. — Вон, Хадамахе руки… то есть лапы, намажь!

— С этим медведем точно ничего не станется, а зайчик — бедненький! — отрезала Аякчан, но лапы принялась мазать.

Заяц благодарно покосился на нее и, воодушевленный сочувствием, заскакал еще быстрее.

— У Хадамахи лапы светятся! — разглядывая слабо переливающуюся цветами сполохов шерсть, охнула Аякчан.

Донгар обернулся… мазнул взглядом по медведю и одобрительно усмехнулся:

— Об собранную Кандой удачу потерся. Удача нам ох как пригодится!

«Особенно много удачи досталось на то место, каким садятся на оленя! — меланхолично подумал медведь. — Лучше б рассказал, что там на самом деле с Кандой».

— Так что там на самом деле с Кандой? — тут же спросила Аякчан. — Рассказывай, пока все спокойно.

«Скакать верхом на громадном зайце по Черной реке — странные у них стали представления о спокойствии», — отстраненно подумал медведь.

— Так я ж говорю — все из-за того, что самоучка я! — возмутился Донгар. — Если бы меня наставник учил, а не вот так, на ходу… на скаку все, если б я в шаманских посвящениях с детства участвовал, сразу бы все понял! Отец Канды был сильный шаман, однако, сильными духами владел. Сын его слаб оказался, отец ему сильных духов отдавать не хотел, ученика искал, так? Помер, однако, и Канда все ж таки шаманом в людском селении стал — некому больше оказалось. Ай-ой, мне бы сразу, еще в селении, поговорить с кем, кто его посвящение видел…

— А это ты видишь? — вдруг взвизгнула Аякчан.

Заяц несся вверх по Черной реке — прямо на перекрывающие течение ворота. Связанные из цельных стволов стодневных дубов, они осанисто и уверенно торчали поперек течения — края их пропадали в туманных берегах по обе стороны Реки, верх терялся в нависающей серой мгле. Черная вода неспешно вытекала из-под них, сразу ясно — не воде они тут путь загораживают. Никакого замка или засова не видно, не иначе как изнутри заложены.

«Чтобы всякие на зайцах не проскакивали», — уныло подумал медведь.

Перед воротами, угрожающе наклонив голову и роя копытом черную воду, стоял последний саблерогий олень. Рога его покрывала кровь, и на кончиках застряли ошметки мяса. Шкура его больше не переливалась сполохами удачи, видно, Хадамаха собрал на шерсть все, да и башку после медвежьей хватки олень держал набок. Зато он был полон решимости отомстить — за собратьев, за себя, за Канду…

Пых! — из ноздрей оленя вырвался цветной пар, и он прыгнул…

— Стой! Сворачивай! Налево! Направо! — заорали четверо седоков.

Лохматая спина под ними вздыбилась — испуганный заяц плюхнулся на пушистый зад и, разбрызгивая черную воду из-под лап, засколь зил прямо навстречу выставленным стальным рогам.

— А-а-а! — орали трое.

— Р-р-р-р! — рычал Хадамаха.

Ворота вдруг прогнулись, точно на них изнутри навалилась страшная тяжесть, и с грохотом распахнулись. Хрясь! Разлетающиеся в стороны громадные створки наподдали оленю под хвост. От удара саблерогий взмыл в воздух… Из ворот вырвались… птицы. Стаи, толпы, тучи птиц! Гуси, и утки, и кряквы, и кулики, и гагары, и… Перья кружились вокруг пестрым вихрем, от грома тысячи тысяч крыльев и птичьих воплей вскипала Черная река. Неимоверная птичья стая накрыла оленя, только сабельные рога блеснули и пропали, канули в мелькании крыльев.

— Птицы после зимовки в Верхнем мире на Сивир возвращаются! — заорал Донгар.

Медведь в оцепенении глядел, как несется на них стена из молотящих воздух крыльев, щелкающих клювов и безумных круглых глаз. Ураган из перьев запорошил глаза и уши, запахом мокрого пуха оглушил нюх.

«Нас прихлопнет самой большой на Сивире подушкой!» — подумал медведь, задыхаясь от ужаса и набившихся в глотку перьев…

Заяц завалился на бок. Вцепившийся в длинную шерсть медведь увидел скользящую мимо поверхность Черной реки, зайца завертело и на полной скорости понесло в распахнутые ворота. И тут же стая накрыла его. Исчезли даже проблески света, тень окутала все вокруг непроницаемым мраком. Поскуливая от ужаса, медведь уткнулся мордой в лохматый заячий бок — все птицы Сивира неслись над его головой! Чьи-то когти чиркнули медведя по спине, грохот крыльев вдавливал в бурлящую поверхность Черной реки. Вертясь, как щепка в волнах, заяц проскочил через гигантские ворота.

Точно железная молния прорезала тьму. Это была гигантская клюка! Железная клюка размером с самое толстое из деревьев разрезала птичью стаю, насадила на крюк целый пучок верещащих птиц и поволокла прочь! У ворот сидела громадная старуха! Голова ее доставала до верхушки ворот, серо-седые волосы (каждый волосок толщиной в руку!) спускались по ее плечам, и кончики их полоскались в черной воде. Высоко-высоко, точно луна в небе, медведь видел ее лицо, изрезанное глубокими, как овраги, морщинами. Глаза старухи были плотно закрыты — веки срослись со щеками! Зато уши были огромными, их мочки свисали на грудь. Старуха слизнула нанизанных на клюку птиц широченным, как лопата, языком.

— Это Самая Главная Старуха, старуха-Вселенная! — сообщил Донгар с такой гордостью, будто сам ее тут посадил. — Она ест два раза в День — когда птицы прилетают зимовать в Верхний мир и когда улетают обратно!

Уши Старухи вдруг с громким хлопком развернулись, как два гигантских лопуха. Дрогнули, безошибочно разворачиваясь в сторону зайца…

— Чурбак! — простонала Аякчан, судорожно цепляясь за зайца. — Она и от другого мяса не откажется!

Железная клюка сверкнула в воздухе, разрезая птичью стаю пополам. Заостренный крюк завис над головами четверки и клюнул вниз. Медведь нутром почуял, как это железо сейчас проткнет его насквозь, войдет зайцу в бок и разом с цепляющимися за мех ребятами поволочет прямо в пасть с желтыми старческими зубами. Рагу из трех сортов мяса: заячьего, медвежьего, человечьего.

— У-у-у! — В птичьей стае на миг возник проход, и, бешено трубя, с другой стороны на зайца вылетел олень. Трепетали насаженные на саблях-рогах птицы, глаза оленя горели жутким багровым Пламенем Нижнемирского духа. Выставив рога, олень прыгнул на беглецов.

Хрясь! Они встретились в воздухе — олень и остро заточенный конец железной клюки. Старуха рванула к себе добычу, дрыгающий копытами олень полетел в жадно раскрытый рот. Старухин вопль был как ураган — сабельные рога оленя вонзились ей в язык! Птиц закружило сполошным смерчем перьев. Вскипевшая Черная река понесла зайца дальше, прочь от неистовствующей старухи.

— Я говорил, удача нам пригодится! — простонал Донгар.

Блеклые цветные сполохи таяли на медвежьей шкуре.

Поток птиц стал реже, разбился на отдельные стайки. Заяц вскочил на лапы. Судорожным рывком медведь перелетел с бока снова зайцу на спину, и тот опять поскакал вверх по течению Реки. Туманная серость рассеялась, пронизанная острыми и тонкими, как стрелы, лучами сапфирового цвета. Гладкое течение Реки оборвалось уступом невысокого — в человеческий рост — водопада. Черная вода стекала медленно и торжественно, как густое масло. Прыжком, от которого желудок Хадамахи подскочил к горлу, заяц перемахнул водопад и побежал дальше. Появился новый водопад, потом еще и еще — Река словно превратилась в лестницу, застеленную антрацитово-черным сукном.

— Донгар, ты расскажешь, наконец, куда мы скачем и зачем? — гаркнула Аякчан.

— Так я пытаюсь — я ж не виноват, что все время мешают! Канду побеждать скачем, однако!

— Канда — там! — Хакмар указал пальцем через плечо — назад. — А мы скачем — туда! — он указал вперед.

— Чтобы победить Канду, нам Канда вовсе не нужен. Я ж уже говорил — нет давно никакого Канды!

— Я его не сожгу, я его удавлю голыми руками — чтобы мучился, как я сейчас! — И Аякчан заорала: — А кто есть, говори быстро!

— Уткучи! — глядя между ушей зайца, бросил Донгар.

— Какой еще Уткучи? Я про Канду говорю!

— А я — про Уткучи! — разозлился Донгар. — Вон там, глядите!

Еще один прыжок зайца взметнул их наверх лестницы водопадов. Поперек потока стоял стол. Не привычный низенький столик-нептэвун — этот стол был высок и опирался на две толстенные, как ноги мамонта-Вэс, ножищи. Широченная столешница завалена свитками бересты, те то и дело сваливались вниз, плавая вокруг стола. Между горами свитков притулился аккуратненький, гладенький, точно оленем облизанный, человечек в коротком голубом халате, расписанном узорами курчавых облаков, и самозабвенно скрипел самопиской по бересте. Перед человечком выстроилась очередь из… шаманов! С бубнами, колотушками, в птичьих плащах для камлания в Верхний мир… и каждый с корзинкой приношений в руках!

— Шаман Седеся, из удэге! — заглядывая в свиток, скучным голосом объявил человечек.

— Здеся я, здеся! — первый в очереди шаман бухнул корзинку с приношениями на невесть откуда возникшие весы. Человечек кивнул, делая пометку в свитке, и равнодушно переспросил:

— Все как всегда? Еды погуще, женщин потолще, детей побольше?

Седеся энергично закивал.

— Верховному передадут ваши пожелания, — прогнусавил человечек, и корзина с приношениями исчезла.

Шаман вдруг быстрым вороватым движением выставил перед человечком остро пахнущий моченой ягодой туесок.

— Еще лично для меня, Уткучи-тойон! — страстно зашептал он. — А то что ж это: три жены у меня, а тещ — целых пять! У первого и третьего тестя по две женки. Нельзя ли их как-нибудь того… проредить? Тещ, в смысле…

— Это не к нам, это к Эрлику, — столь же равнодушно бросил человечек. — Следующий!

— Как же я к нему, если я белый… — начал возражать шаман.

— Следующий! — непререкаемо возвысил голос человечек.

— Уткучи-тойон, тут без очереди лезут! — завопили в толпе шаманов.

Разбрызгивая воду, заяц проскакал мимо очереди.

— Привет, Уткучи! Мы к Верховному! — свешиваясь с заячьего бока, Донгар помахал человечку.

Все равнодушие с того как волной смыло.

— Куда? — заорал он. — Верховный не принимает!

— Меня — примет! — не оглядываясь, бросил Донгар.

— Охрана-а-а! — донеслось уже издалека, и что-то завыло страшнее, чем целое стадо Вэс. Теперь заяц почти летел, зависая в воздухе.

— Уткучи, он вообще-то не злой, — отворачиваясь от бьющего в лицо ветра, прокричал Донгар. — Работа у него такая: просьбы у всех шаманов одинаковые, а если они разом к Нуми-Торуму заявятся, когда он Верхними небесами править будет? А вот и охрана, однако!

— Ух, какие! — потрясенно выдохнул Хакмар.

Семь коней, белых, как свежевыпавший снег, гибких, точно змеи, и горделивых, как юные красавицы-бэле в нарядных уборах, легко несли всадников в сверкающих кольчугах. Суровы были скуластые лица под золотыми шлемами, и узкие черные глаза глядели неумолимо. Рой стрел просвистел у зайца между ушами.

— Это что такое? — Аякчан возмущенно уставилась на дырку в поле плаща. Хлестнувший по черной воде визг был столь пронзителен, что у прекрасных коней подогнулись их точеные ноги. Жрица взвилась в воздух, и новый рой стрел вспыхнул на лету. Воины запрыгали в седлах, швыряя горящие луки в воду. Бах! Бах-бах! Поверхность Реки начала взрываться. Воины в закопченных кольчугах вылетели из Пламени. Кони стелились над водой, как гонимые ветром хлопья снега. Реяли сверкающие гривы, и всадники тянули из ножен пылающие светом мечи.

— Привет, Кар-шыт! — Донгар снова радостно взмахнул ладонью. — Тысячу Дней не виделись!

— Убирайся обратно в Эрликову бездну, откуда ты вылез, черный шаман! — звонко выкрикнул воин. Сияющий меч взлетел в его руках… и безобидно улетел в бродящие над ними сапфировые облака. Воин растерянно уставился на свои опустевшие руки.

Хакмар презрительно усмехнулся и вбросил Огненный меч обратно в ножны. Никто, даже сидящий рядом медведь, не успел заметить ни как он выхватил клинок, ни как ударил, выбивая меч из рук небесного воина. Заяц скакал дальше. Серая мгла теперь сияла голубизной. Стали видны очертания то ли селения, то ли города: хитро изогнутые крыши домов и острые верхушки чумов. Топот копыт нарастал — отставшая шестерка всадников нагнала обезоруженного предводителя. Донгар снова обрадовался:

— Ребята, знакомьтесь! Это вот Пура-Кан, Дъажыл-Кан, Бурча-Кан, Пакты-Кан и Эр-Каным! Ай-ой, Кара-Куш-Орел, прости, тебя не заметил, а ты тоже тут! Они все сыновья Нуми-Торума, небесные богатыри-аи, в охране у него служат!

— И мы не позволим, чтобы ты причинил вред нашему отцу! — бессмысленно, но красиво вертя меч над головой, выпалил один из богатырей. Кажется, Пара-Кан. А может, Бурча-Кан.

— Дядюшка Нуми тебя боится, Донгар! — расхохоталась Аякчан.

— Владыка ничего не боится! — запальчиво выкрикнул другой воитель. — А тебе тут тоже не рады, Эрликова дочь!

— Я, конечно, Эрликова дочь, — согласилась Аякчан. — Но почему-то мне не понравилось, как ты это сказал! — Шар Голубого пламени полетел воителю в голову. Тот отбил Огонь сияющим мечом… здоровенный, как булыжник, ледяной окатыш прилетел вдогонку. Шлем гулко зазвенел, глаза воителя закатились, и тот обвис на шее у коня.

— Албасы на небожителей-аи нападает, а плохо говорят потом про черных шаманов! — расстроился Донгар.

— Мы не нападаем! — проревел медведь. Парни такие же стражники, как и он, свою работу делают, это он с ребятами вломились на Верхние небеса верхом на зайце, общественный порядок нарушать.

— Молчать, животное! — надменно оборвал его еще один воин. — Зверье не должно открывать пасть перед небожителями! Последний раз предупреждаем, заворачивайте коня!

— Это заяц! — кротко напомнил медведь. В людском селении он издевательства терпел — так там он расследование вел! Медвежья лапа вырвала всадника из седла, крутанула за ногу и со свистом запустила в голубые облака.

— Зверь напал на Кара-Куш-Орла! — яростно завопили всадники.

Умгум, так вот кто это был — то-то так хорошо полетел!

— Хамы таежные — и где, в Верхнем мире! — возмущенно буркнул Хакмар и прыгнул со спины зайца. Хитро так, ногами вперед.

Его пятки врезались в голову ближайшему всаднику. Того вынесло из седла. Хакмар обхватил шею его коня, крутанулся, ударил ногой… скачущего рядом воина вышибло под копыта. Хакмар подпрыгнул… И встал на седла скачущих рядом коней, удерживая тех за туго натянутые поводья.

— Я оценила! Может, перестанешь выпендриваться? — прокричала летящая рядом Аякчан.

— Я не выпендриваюсь! Я не могу выбрать! Такие кони! Ладно, пусть будет этот! — почти с отчаянием прокричал Хакмар, соскальзывая в седло коня и жестко подбирая поводья. Выхватил зловеще полыхнувший алым меч и погнал коня на оставшихся богатырей-аи.

— Скачите, я догоню!

— Ай-ой, Хакмар, ты их не сильно! — жалобно прокричал Донгар. — Стараются парни как умеют!

Заяц помчался дальше. Позади слышался звон стали о сталь и крики.

Черная река теперь текла в… канаве, что ли? Вроде тех, которые у болот на огородах роют — лишнюю воду отводить. Только стены этой канавы были выложены… Медведь растерянно рыкнул — стены канала переливались мерцанием бесчисленных драгоценных камней.

— Вот и я думаю — безобразие! — буркнула Аякчан. — Сколько колечек пропадает! И сережек!

Дом на берегу был прозрачен и сиял нестерпимо. У медведя перехватило дыхание — дом был выточен… из цельного алмаза!

— Такое колечко хочешь? — тыча лапой, рыкнул он.

Аякчан только фыркнула. Рядом с алмазным домом торчал другой, насыщенной изумрудной зелени. Хадамаха увидел круглый шалаш — ветки, из которых он был сплетен, цвели, зеленели, покрывались диковинными плодами и тут же начинали цвести снова. Заяц пронесся мимо островерхого чума, сотканного из Голубого огня (Аякчан долго на него оглядывалась и кусала губы), мимо чукотского валкарана из костей кита — кости казались живыми, словно одновременно были и здесь… и во всех китах Сивира. Медведь увидел даже берлогу — вниз уводили ступени из полированного мрамора. В Небесах над небесами — в небе Верхнего мира, не голубом, а бледно-золотом — громоздились подсвеченные розовым и синим громады облаков. Две небесные шаманки-удаганки яростно вцепились друг другу в волосы и теперь драли патлы пучками, так что вниз сыпалась мелко изорванная труха. По нежно позвякивающему хрустальному мосту над Черной рекой проскакали трое сыновей Нуми-Торума. За ними гнался Хакмар. В поводу он вел лошадь с пустым седлом. Заяц соскочил с Реки и понесся сквозь селение верхних духов напрямик. Перемахнул сцепившихся в драке седобородых старцев почтенной наружности. Мимо снова проскакали сыновья Торума и Хакмар. Сыновей осталось двое, и в поводу Хакмар вел двух лошадей. Заяц вырвался на площадь. Красавицы-аи в изодранных богатых одеждах, с исцарапанными лицами и растрепанными волосами кричали друг другу такие слова, от которых медведь покраснел под шкурой. Под лапами зайца хрустели осыпавшиеся с красавиц драгоценности.

— Тут хуже, чем у нас! — рыкнул медведь.

— Однако! — согласился Донгар, направляя зайца прочь с площади.

В толпу красавиц вломился последний сын Нуми. За ним следовал Хакмар. За Хакмаром — три белых коня с пустыми седлами.

Они пронеслись между плюющих друг в друга детишек с золотыми волосами, ярко-голубыми глазами и искаженными яростью нежными личиками и выскочили к чуму. Самому обычному, крытому шкурами, разве что размерами он был больше, чем все виденные медведем чумы, вместе взятые. Чум шатался — словно колыхалась гора. Изнутри слышался топот ног и яростные крики.

Из соседнего переулка прискакал Хакмар. Один. Если не считать маленького табуна белых коней.

— Вот кони, что за кони! Если мне удастся хоть как-то переправить их в табуны моего деда… — захлебываясь восторгом и ничего не видя вокруг, шептал Хакмар, привязывая небесных скакунов у коновязи возле чума. Под мышкой у него веником торчали сияющие мечи.

Донгар соскочил с зайца и пошагал к чуму. Аякчан и медведь вцепились в него одновременно.

— Скажешь наконец, зачем мы сюда примчались и что собираемся делать? — прошипела Аякчан.

— Так я ж говорю, однако…

— Без «однако»! Без жалоб, что ты не учился! Быстро, четко, по существу, пока никто снова не влез! Ну!!!

— У отца Канды был какой-то сильный дух. Отец Канды помер. Его духи перешли Канде. У Канды началось шаманское безумие, когда шаман должен с духами справиться. Канда был слаб. Он не победил духа, дух победил Канду, — как и велено, быстро и по существу доложил Донгар. — И взял себе. Теперь Канда — не Канда, а только тело Канды, делает, чего дух пожелает. Этот дух сейчас здесь! — и решительно отбросил полог чума. Заяц уменьшился до нормальных размеров и привычно вскочил на руки Аякчан. Вся их компания ввалилась внутрь.

Высокий старец с длинной бородой и пронзительными голубыми глазами, путаясь в подбитых мехом одеждах, бегал вокруг толстого, как стодневный дуб, опорного столба чума, удирая от красивой женщины в пестрой парке, словно сшитой из шкурок всех зверей разом.

— Замерзавец! Поганец! Гад болотный! Верни моего зайца! — кричала она, с невероятной для женщины силой швыряя набитые мехами тяжеленные лари.

Старец отбивал летящие в него лари ударами резного посоха и кричал в ответ:

— Это не я! Почему ты обвиняешь меня?

— А кого?

Брошенный женщиной туесок полетел старцу в голову, от удара посохом крышка соскочила, и дождь крупных алмазов брызнул во все стороны.

— Этот дух? — хищно спросил Хакмар, выхватывая клинок и мягким стремительным шагом мечника двигаясь наперерез беглецу.

— Этот-то дух… — ошалело выдохнул Донгар.

— Отдай моего зайца! — женщина подняла над головой скамью, вырезанную из цельного соснового ствола.

Донгар выхватил зайца из рук Аякчан. Донгар прыгнул вперед. Донгар сунул зайца старцу.

— На своего зайца, Дьайык! — заорал тот, протягивая зайца женщине. — Забирай и оставь меня в покое! Не видишь, ко мне… люди пришли!

Снова раздался грохот — дух всех зверей Дьайык уронила скамью себе за спину. Заяц прыгнул из рук старца прямо в протянутые руки хозяйки. Захлебываясь слезами, Дьайык зарылась лицом в мягкую шерстку.

— Где… ты… был? — вздрагивая от плача, бормотала она. — Я тебя… везде искала…

Заяц вертелся на руках, пытаясь прижаться мордочкой к ее щеке.

— Тенгри — Высокое Небо! Эндури! — дружно пробормотали Хакмар и медведь.

— Да, это все я! — тяжело переводя дух, кивнул старец. — Чем могу помочь, молодые люди?

Свиток 46, где Хадамаха получает от верхних духов ценный дар и… натягивает его на зад

Медведь и Донгар отвесили по поклону, Хакмар изящно преклонил колено, держа свой меч перед собой на вытянутых руках и неловко зажимая отобранные у Небесной стражи клинки под мышкой. Только Аякчан помахала рукой, растянув губы в радостной ухмылке:

— Привет, дядюшка Айыы, давно не виделись!

Тенгри — Высокое Небо, он же Эндури, он же Айыы-Тангра, он же Нуми-Торум, Повелитель Верхних небес, скривился, будто клюкву разжевал.

— Надеюсь, с моими сыновьями все в порядке? — осведомился Верховный дух со многими именами.

Хакмар опустил голову, позволяя длинным черным волосам упасть на лицо:

— Ну-у-у… В общем и в целом…

— И насколько, в общем, они целы? — рассмеялся дух. Потом близоруко сощурился, словно разглядывая что-то сквозь стену. — Вижу, вижу… Если не считать синяков и порезов, в основном пострадало их самолюбие. Но если они не прекратят пить хмельную араку с горя, могут сильно пострадать их желудки. К тому же они опять скоро подерутся — теперь уже между собой.

— Разнять, однако? — обеспокоился Донгар.

Верхний дух кинул на него пронзительный взгляд ярко-голубых глаз:

— Сюда скакал — много наразнимал, а, черный?

— И давно такое у вас? — проревел медведь.

— Зришь в суть, медвежонок! Хотя тебе и положено… У нас ровно столько же, сколько и у вас. С прошлого Дня. — Верхний дух огляделся. — Что ж это я вас у входа держу… Не по обычаю принимаю! Молодой человек, мечи моих сыновей вот сюда положите, пожалуйста. — Верховный откинул крышку ближайшего ларя. Сожалеюще поглядев на испускающие свет клинки — не иначе как уже примеривался поработать над ними в ближайшей кузне! — Хакмар ссыпал мечи внутрь.

— И лошадок тоже придется оставить, — усмехнулся Верховный. — А теперь пошли! — И бойко заковылял по гигантскому чуму. Медведь чувствовал себя одним из тех игрушечных медвежат, что мать шила для них с Братом из обрезков меха и кожи: вокруг, словно склоны кожаных гор, возвышались уходящие высоко вверх стены чума, а еще выше, в громадном отверстии размером с большое озеро, сияло золото небес над небесами. Вместе с облаками в отверстие вплывали уже виденные небесные шаманки-удаганки — теперь они охаживали друг дружку бубнами. Вслед за Верхним духом вся четверка выбрела к чувалу, похожему на глиняный холм.

— Ну наконец-то, — облегченно вздохнул Верхний дух, усаживаясь в золоченое кресло с высокой спинкой. — А вы выстраивайтесь в рядочек, давайте-давайте, не могу я только вами заниматься… Вот так хорошо! — кивнул Верхний дух… и начал расти.

Раздвинулись громадные плечи, седая борода стала как заснеженная дорога. Выросло и кресло. Под стать громадине чуму выросли лари, и нары, и скамейки. Четверка дружно запрокинула головы, обнаружив, что не достают гигантскому Эндури даже до колена. Огромное лицо закрывало собой дыру над чумом с плывущими в ней облаками.

— Гине-гине, люди Средней земли, откуда вы родом-племенем, что ищете на Верхних небесах, почто пришли незваными?

Голос был как грохот сосен, падающих под ударом урагана. А ураганом — дыхание, вырвавшееся из громадных розовых губ. Ветер ударил медведю в морду, швырнул назад… В полете он успел зацепиться когтями за угол ларя, повис, трепеща на ветру, как вывешенная для просушки шкура. Мимо пролетел Хакмар, вцепился медведю в задние лапы. Аякчан вертело, будто легкую древесную стружку, роскошный плащ обмотал ей голову. Только Донгар укрылся от ветра за бубном.

А-а-ах! — ураган стих. Когти медведя соскользнули с ларя. Хадамаха с Хакмаром рухнули на пол. Рядом, невнятно ругаясь из-под плаща, шлепнулась Аякчан.

— Все? — аккуратно выглядывая из-за края бубна, невозмутимо поинтересовался Донгар. Ухмыльнулся… и поднес к губам свою колотушку. Грубо вырезанное на колотушке мужское лицо — насмешливое и ехидное, как показалось медведю, — дрогнуло… деревянные губы шевельнулись… и заговорили Донгаровым голосом:

— Пришли мы от разных родов-племен, с просьбой пришли — уйми злого духа, от которого пропадают люди в Средней земле… и я так погляжу, Верхней от него тоже несладко приходится!

Медведь ревел — невозможно было не реветь. Зажав ладошками уши, визжала Аякчан. Из носа Хакмара брызнула кровь. Вырвавшийся из Донгаровой колотушки голос гремел, словно глотка самого Сяхыл-Торума, повелителя всех громов и молний. Стены чума вздулись, будто наполненные дымом бурдюки. Гигантские лари и лавки начали двигаться, оставляя в утоптанном полу глубокие царапины. Раздалось истошное — крак! — и длинная трещина пронзила опорный столб чума.

Гигантский Эндури в своем кресле задумчиво ковырял пальцем в ухе.

— Кээлээни, ты как на колотушку черного шамана попал, мозгами вовсе одеревенел? Ты чего творишь?

— Эт-то н-не я, В-верховный! — откликнулась вырезанная на колотушке физиономия. — Эт-то ш-шаман! Я т-только п-переводчик между В-верхним миром и С-средним! Перевожу к-как умею, — дух шкодливо усмехнулся.

— Скажи еще, что тебе это не нравится! — возмущенно бросил Верхний и стал стремительно уменьшаться. Вот он снова принял вид почтенного старца обычного, человеческого роста. — Я уж надеялся, мне больше не придется иметь дело с тобой, Черный! — Верхний дух саркастически дернул бровями. — Не прошло и тысячи Дней… Явно недостаточно, чтобы от тебя отдохнуть! Ну и чего ж тебе конкретно надо?

Донгар растерянно поглядел на Хакмара.

— «Конкретно» — значит «точно», — хлюпая кровоточащим носом, буркнул кузнец и обратился к Верхнему духу: — Вы слишком сложные слова не употребляйте, пожалуйста, они Донгара смущают.

— Ай-ой, не понимаю, почему нельзя так и сказать — «точно»! Нет, «конкре-етно-о», однако… — обиженно протянул Донгар. — А точно нам надо…

Колотушка вдруг ощутимо ткнула Донгара острым концом в бок.

— Ай-ой! — вскрикнул черный шаман и заметно смутился. — Прости, Верховный, я такой невоспитанный бываю, как эти меня дразнят… — он кивнул на ребят. — …стойбищный! Не держи зла — сначала подарок, потом разговоры! — Донгар вытащил из мешка тонкую костяную пластинку. Судя по торжественной физиономии, он не сомневался, что дух придет от подарка в восторг.

— Это… что? — не по-доброму сузив глаза цвета нижнего неба, поинтересовался дух.

— Хомус, однако. — Донгар сунул пластинку в рот и принялся наигрывать на торчащем между зубов костяном язычке. Язычок затрещал, загудел простенькую мелодию. — На, хороший хомус, не сомневайся!

Верхний дух двумя пальцами, точно боясь измазаться в Донгаровых слюнях, перехватил хомус и принялся разглядывать его на расстоянии вытянутой руки.

— Ты где был последние тысячу Дней, а, Донгар? — с недоброй вкрадчивостью спросил он.

— Так в Нижнем мире же! Только я того не помню, — пробурчал Донгар.

— Про хомус так вспомнил! — скривился Верхний. — А не подумал, что как дружок твой тогдашний, великий богатырь Азмун Храбрый мне первый хомус подарил… сколько мне этих пластинок-жужжалок за тысячу Дней натаскали? — Верхний дух распахнул крышку сундука. Внутри сундука и на самой крышке в специальных ячейках лежали пластинки: костяные, деревянные и металлические, плоские и изогнутые.

— Костяное кунгакхеи нивхов! — злобно протянул Верхний дух. — Березовый пымель югов и пымель кетов из медвежьей кости! — он насмешливо покосился на медведя. — Кой-комыс — хомус-овца и ат-комыс — хомус-конь от подгорных коневодов, — он кивнул Хакмару. — Все тащат хомусы! У меня самая большая коллекция хомусов во всех трех Сивир-землях! Еще б кто спросил — на что мне столько хомусов? А все ты, черный! Ты сказал Азмуну, что я музыку люблю! — Дух с грохотом захлопнул сундук и, надувшись, уселся на крышку.

Донгар помолчал. Подумал. Повздыхал. И вытащил из мешка «соплюху», на которой на празднике Большого Дня играл. Поглядел на нее горестным, полным сожаления взглядом, баюкая на руках, как ребенка… и протянул духу:

— На! Бери, однако!

Верхний дух принял инструмент. Приласкал рукой узкий грифель. Дернул струну — тор-сопл-юх отозвалась гулким звуком.

— А если вот так… — между стен чума заметался полнозвучный аккорд. — Ну-ка, ну-ка… — дух повторил, и лицо его посветлело.

— Кандиного эми-гэт, главного духа, отдашь или как? — мрачно потребовал Донгар.

— В сундуке… — небрежно отмахнулся Верхний дух. — Ты знаешь, где…

— Вот так просто отдашь? Канда ж тебя за того духа кормил, подарки дарил, — недоверчиво переспросил Донгар. — Не по обычаю, однако.

— Кормил, говоришь, подарки… — Верхний дух снова аж закраснелся от злости. — Гляди! — дух кинулся к очередному коробу. Медведь аж рыкнул и сунулся поближе, поглядеть. На ладони духа лежала маленькая круглая коробочка из… самого настоящего железа! На крышке по кругу шли загадочные письмена.

— Про другой мир слыхал? — спросил Верхний дух у Донгара. — Не тот, который Верхний, или Средний, или Нижний, а тот, который вовсе другой и даже по Великой реке в него не попадешь?

— И слыхал и видал. — Донгар поежился — видно, воспоминания были жутковатые.

— Что еще за другой мир? — вмешалась Аякчан. — Почему в Храме о нем не знают?

— А в Храме обязательно обо всем знать должны? — огрызнулся Хакмар.

— Нет и не должно быть такого мира, где не чтили бы Голубой огонь! — Аякчан кивнула на чувал в чуме Верхнего духа, в котором ровно и весело горело сапфировое Пламя.

— Чтят в том мире Голубой огонь, еще как! — проворчал Верхний дух. — И черную воду чтят! Духов вот не уважают! — надулся он.

— Знаешь ты тот мир! — досадливо бросил Донгар, обращаясь к Аякчан. — Мы когда в Сюр-гуде на черную женщину охотились, я вас через него из подземелий вытаскивал!

— Мы же тогда ничего не видели! Только звуки странные слышали! — Хакмара заедало любопытство истинного горного мастера — как же, целый другой мир!

— Меня тогда вообще с вами не было! — завистливо буркнул медведь.

— Другой мир, он вроде сказки… — попытался объяснить Донгар. — Про что у нас только в сказках рассказывают — там оно есть!

— Может, там и сказочные полярники есть? — недоверчиво прищурилась Аякчан.

— Ай-ой, да там полярники прямо по улицам бродят! В кого пальцем ткнешь, тот и полярник! — уверенно ответил Донгар, но по этой уверенности медведь сразу почуял — выдумывает.

— Тамошние шаманы — слабые шаманы! — вмешался Верхний дух. — Однако же если наш шаман туда лазейку найдет или случайно провалится — сила его больше становится! — он выразительно поглядел на Донгара.

Тот лишь смущенно развел руками — дескать, ну да, бывал, сами же видите, какой я! Медведь оглядел Донгара от стянутых в растрепанную косу волос до стоптанных торбазов: изменился черный! Еще в Сюр-гуде он за свою силу непременно бы извиняться начал, а сейчас ничего, свыкся!

— Вот и Кандиному отцу туда попасть довелось, — покивал Великий дух. — Оттого и сумел с сильным эми-гэт сладить. Как помер старик прошлым Днем, сын его посулил: дозволю ему посвящение пройти, отцовского эми-гэт взять, из старых батиных запасов великую диковину отдаст — еду другого мира, которая там больше всего ценится!

— А ты и согласился! — ровным голосом сказал Донгар, и на его невозмутимо-спокойном лице не дрогнул ни один мускул.

— Люблю диковины, — засмущался Верхний дух. — Я ему разрешил духа взять, а он, погляди, что мне подсунул! — И он подвинул круглую железную коробочку прямо Донгару под нос.

Четыре встрепанных головы — две темноволосые мальчишечьи, одна голубоволосая девчоночья и одна вовсе медвежья — склонились над банкой.

— Ну так… железная же… — рыкнул медведь. — Самая дорогая еда и должна лежать в самой дорогой банке!

— Банка железная! — вскричал дух. — А внутри что? — И дух, будто копье, вонзил посох в крышку.

Из дырки полезла… Медведь высунул язык и подхватил черную крупинку. Морда у него вытянулась от изумления.

— Так это ж… — ошалело прохрипел он. — Всего лишь икра!

— Это издевательство! — аж взвился Верхний дух. — Самая дорогая еда чужого мира! — передразнил он. — Канда мне тогда две банки принес, я одну открыл… — Верхний дух аж кулаки стиснул. — А вторую так и храню, чтобы когда время придет, ему в морду кинуть!

— Канде с эми-гэт тоже не повезло — не Канда над ним, а он над Кандой верх взял, вертит им, как хочет!

— Не мое дело! — опять взвился Верхний дух. — Не можешь с эми-гэт сладить — чего в шаманы лезешь? Сидел бы себе тихо, с племенами торговал, шкуры на привозное железо менял — ничего б с ним не случилось! Нет, боялся, раз отец-шаман помер, теперь все им обиженные к новому шаману пойдут на него управы искать, на обман жаловаться! Власти захотел, чтобы никто ему слово поперек сказать не мог! А этот-то, наш… — он выразительно махнул рукой, показывая, что говорит о духе, захватившем Канду и учинившем раздор даже на Верхних небесах. — Сперва вроде как помогал ему — других окрестных шаманов истребил, его единственным сделал…

— Жрицу тоже он в сонную клушу превратил? — Видно было, что Аякчан это мучает.

— Жрица сама состарилась, — отрезал Верхний дух. — Подружки твои храмовые в здешнюю глушь ехать не хотят, письмо нынешней жрицы о замене уже два Дня в центральной храмовой канцелярии из одного ларя со свитками в другой перекладывают!

Аякчан зло поджала губы, и глаза ее полыхнули Голубым огнем.

— От жадности все пошло, — вздохнул Донгар.

Верхний дух поглядел на черного шамана подозрительно — непонятно было, чью именно жадность тот имеет в виду. Решил не уточнять.

— Надул меня Канда с подарком! — объявил он. — Имею право его эми-гэт отдать первому, кто пожелает! Забери ты его отсюда, черный шаман! — вдруг взмолился Верховный дух. — День и Ночь нет ладу на Верхних небесах — все он колобродит! Своей волей я его выкинуть не могу, не по закону это — Верхнему духу взятого на хранение эми-гэт из своего сундука гнать! Забрать чужого духа из сундука — на такое только черный шаман решиться может! — С недостойной Верхнего духа поспешностью тот метнулся к громадному, в три человеческих роста берестяному сундуку и вытащил его на середину. — Крышку откроешь, кричи: «Эми-гэт Канды, иди хозяину служить!» — он и высунется.

— Нет! — раздался вдруг звонкий голос, и, оглянувшись, ребята увидели Дьайык. К груди она нежно прижимала зайца.

— Мне мой заяц рассказал, как вы ему помогли! — первая помощница Калтащ низко поклонилась. — Его этот, который в сундуке сидит, украл, чтобы нас с Нуми поссорить!

— Да ты и сама вскипела, как котелок на Огне! — буркнул Торум.

Дьайык одарила его выразительным взглядом — намекала, что скамейкой по башке можно не только за зайца получить.

— Только, ей-Торум, глуп мой братец Нуми-Торум, неправильно вам говорит! — сладеньким голосом сообщила она. — Не служит Канде эми-гэт, Канда ему служит, не пойдет злой дух на такой зов!

— Ей-я, она права! — удивился Нуми-Торум. — Не пойдет! Не знаю даже, чего тебе и посоветовать, всегда так-то духов из сундука вызывали.

— Почему он вообще в сундуке сидит? — Хакмар задрал голову, разглядывая здоровенный сундук. — Если не шаман им, а он шаманом владеет?

— А где ж ему быть? — удивился Верхний дух. — Закона никто не отменял — ежели большой дух, хоть Верхнего мира, хоть Нижнего, с шаманом из Среднего мира связался, должен в сундуке сидеть! При Кандином отце он тихо сидел, а сейчас — сами видите! — Верхний дух безнадежно махнул рукой.

— Я разберусь! — Донгар направился к сундуку.

— Мы тогда пойдем! — беря Дьайык за плечо, торопливо объявил Верхний дух. — Не годится верхним духам в черные дела мешаться.

— Погоди! — Дьайык высвободила плечо. — Я еще вас не отблагодарила за помощь зайцу моему! И что раздор между мной и братцем прекратили — тоже!

— Мы для благодарности разве? Ничего вы нам не должны! — обиделся медведь.

Аякчан тоже обиделась — ужасно!

— Чего вмешиваешься? Ты, что ли, зайца освобождал? И кормила, и по ушкам я его гладила! Я б его вообще никому не отдала, но раз уж он сам хочет…

Заяц на руках Дьайык приоткрыл черный глаз и, забавно шевеля носиком, умильно поглядел на девушку. Аякчан невольно улыбнулась… и тут же нахмурилась:

— За мои душевные страдания от расставания мне что, ничего не положено?

— И чего ты хочешь? — насторожилась Дьайык.

Медведь покачал головой: Аякчан что угодно может потребовать, от домика из алмаза до установления власти Храма над всеми Верхними небесами!

— Штаны! — выпалила Аякчан. — Для Хадамахи, такие, чтобы, когда он в медведя превращается, не рвались, а когда обратно в человека — стягивались! Надоело, что он после каждого перекидывания то в медвежьей шкуре сидит, то голяком бегает!

— Племянница! С чего ты взяла, что у нас есть такие штаны? — удивился Верхний дух.

— А кто тут только что величием давить пытался, до дымового отверстия башкой вырастал? Одежда вместе с тобой росла! Вот и нам одну такую пару найдите!

Медведь аж взревел от восхищения. Ну и наглая же девка — истинная албасы! Штаны с Торумовой задницы требует!

— Это духова одежда! Можно сказать, духовная оболочка! Чтобы такую носить, самому надо духом быть! — попытался отпереться Верховный.

Зато Дьайык расхохоталась:

— Есть штаны, хоть и не такие, как у Торума, а есть! Не вам одним диковины из другого мира достаются!

Заяц сорвался с ее рук и ускакал в сторону выхода. Быстро вернулся, зубами зажимая маленький черный сверточек.

— Перекидывайся и примеряй! А вы отвернитесь, не смущайте парня! — скомандовала Дьайык.

— Умгум… А не могли бы и вы тоже… отвернуться… — пробурчал медведь. — И заяц ваш…

— Медведь, а такие нежности! — осуждающе сказала Дьайык, но все-таки отвернулась. Заяц ехидно покосился на медведя и пристроился рядом с хозяйкой.

Хадамаха вернулся в человеческий облик. Настороженно поглядел на повернутые к нему спины: от серой маленькой заячьей до величественной спины Верхнего духа. И все эти спины подрагивали от любопытства. Хадамаха встряхнул черный сверток… Умгум. Штаны. Как говорит Донгар — однако. И даже ай-ой. Сделаны штаны были из какой-то странной кожи — черной, прохладной на ощупь и скользкой. Если провести ладонью, кожа непривычно шуршала. И… Действительно тянулась!

— Долго мне в собственном чуме стенки рассматривать? — раздраженно спросил Верхний дух.

Аякчан старалась, у Дьайык выторговывала. Надо надевать. Штаны оказались холодными и неприятно липли к ногам. Хадамаха вздохнул… и перекинулся. Негромко рыкнул — от удивления. На Хадамаху уставились пять с половиной пар любопытных глаз. Заяц двумя глазами сразу глядеть не мог и поэтому поглядывал то одним, то другим.

— Хвост… придавило… — выворачивая голову и разглядывая действительно растянувшиеся на весь зад штаны, рыкнул медведь.

— Для хвоста можно дырочку прорезать! — решительно объявила Аякчан. — Ну-ка перекинься обратно!

Хадамаха перекинулся. Штаны послушно стянулись.

— Какой-то у них бабский вид. — Хадамаха уставился на свои волосатые ноги, торчащие из коротких штанин.

— Зато без них, в голом виде, у тебя вид очень даже мужской! — ехидно хмыкнула Аякчан. — Не ошибешься! Что я тебя уговариваю? Не хочешь — не бери, я другое желание загадаю!

— Он хочет, — твердо сказала Дьайык.

Хадамаха неуверенно кивнул: лучше такие штаны, чем после каждой смены облика голым задом светить!

— Однако, злым духом займемся? — напомнил Донгар.

— Да-да, мы уже уходим. Удачи тебе, черный, и друзьям твоим. — Верхний дух убрался куда-то в глубь чума, утащив за собой Дьайык. Заяц прижался мохнатой спинкой к ноге Аякчан и ускакал следом.

Донгар направился к сундуку, и Хадамаха пошел за ним, все еще оглядывая обновку и то и дело оттягивая верхний край штанов. Этот самый край не больно, но гулко шлепал по животу.

— Какой зверь ходит в такой шкуре? Странное место тот, другой мир! — наконец заключил он.

— Однако странное! — откликнулся Донгар.

— Может, Канда и не хотел Эндури своим подарком обижать? — продолжал рассуждать Хадамаха. — Если в том мире столько странностей, вдруг у них икра такой ценной едой считается, что ее в железные банки кладут?

Донгар даже споткнулся на этих словах:

— Ты еще скажи, что они простую кильку по железным банкам раскладывают!

Хадамаха еще подумал — и согласно кивнул. Да уж… Такое даже не вообразишь!

— Злой дух Канду подбил еду другого мира простой икрой подменить, над Верховным посмеяться, — солидно пояснил Донгар. — Природа у него такая — от пакости удержаться не может!

— Знаешь, что за дух? — заинтересовалась Аякчан.

— Догадаться нетрудно. На том его и брать будем! Лавку тащите! — Донгар кивнул на сохранившую гигантские размеры скамью.

Пыхтя и ругаясь, приволокли лавку к сундуку — Аякчан суетилась вокруг, то подскакивая сбоку, то налетая сверху. Вскарабкались на скамью, взялись за крышку сундука… Хадамаха напружинил мышцы, уперся ногами… Рядом от усилий захрипел Хакмар… Хадамаха чувствовал, как жилы вздуваются на шее, а на руках пробивается медвежья шерсть… Уперся сильнее…

Крышка сундука со скрипом поднялась… и отлетела назад. В сундуке бушевала Бездна. Варево всех цветов сполохов струилось, перетекало, и в этом сводящем с ума скольжении чудились жестко спрессованные тела. Мелькнули переплетенные руки, жуткий глаз пристально уставился на Хадамаху, моргнул недоуменно и пропал, на его месте возник жадный плямкающий рот…

— Хадамаха, хватит пялиться! — Донгар присел на корточки под прикрытием стенки сундука. — На кромку сундука садитесь! — шепотом скомандовал он. — Аякчан рядом с Хадамахой, Хакмар — в сторонке. Хадамаха с Аякчан целуются, а ты делай вид, что против!

— Я против! — немедленно вскинулся Хакмар.

— Чего это я должна с ним целоваться?

— Делайте, так надо! — Донгар больше скукожился под прикрытием сундука.

— Совсем обнаглел, шаман! — Аякчан наконец уселась рядом с Хадамахой. Ворчащий Хакмар пристроился поодаль.

— Ну? — требовательно прошипел Донгар.

Хадамаха торопливо отвернулся, снова поймав на себе любопытный взгляд плавающего в цветном месиве глаза. Придвинулся к Аякчан. Их лица сблизились, губы оказались совсем рядом… и они замерли, в упор разглядывая друг друга.

— Что вы как дети малые, целоваться не умеете, однако?

— Сам-то ты со своей Нямкой и своей Тасхой хоть раз целовался? — возмутилась Аякчан, схватила Хадамаху за уши, как кувшин за ручки, прижалась губами к его губам.

«Она мне сейчас зубы в глотку вдавит!» — в панике подумал Хадамаха… и тут же чуткий медвежий слух поймал шепот.

— Что сидишь, смотришь? — шептал кто-то рядом с Хакмаром. — Это ж твой вроде как друг целует твою вроде как девушку! Все жрицы Храма — предательницы, нельзя им верить! — шелестел вкрадчивый, убедительный шепот. — А парень из Мапа — просто животное! У тебя меч на боку — отомсти им, если ты мужчина!

Поверх головы Аякчан Хадамаха видел, как глаза Хакмара полыхнули красным, а ладонь легла на рукоять меча. Хадамаха дернулся, пытаясь высвободится из рук Аякчан… Мелькнула стремительная тень, и Донгар хлопнулся животом на край сундука, по плечо запуская руку в кипящее там жуткое варево.

— Попался, однако! — В руке черного шамана что-то билось и дергалось, норовя утащить в глубину. Опомнившийся Хакмар изо всех сил вцепился Донгару в парку, не давая свалиться в сундук… Донгар захрипел… и выволок на поверхность…

Хадамаха отпрянул! Именно эту гнусную рожу он смог разглядеть сквозь расплывающиеся черты шамана Канды: с торчащим из перекошенной пасти клыком, одним глазом прижмуренным, вторым — безумно выкаченным.

— Так я и знал, что вылезет! Против своей природы не попрешь! — устало выдохнул Донгар. — Вот он, эми-гэт шамана Канды! Илбис, дух раздора и кровопролития!

Свиток 47,

повествующий об эпической битве со злым духом раздора Илбисом и славной победе

Пойманная Донгаром тварь пронзительно завизжала и рванулась. Черный шаман булькнул в сундук, как неудачливый рыболов за слишком крупной рыбиной. Что-то с бешеной силой ударило в борт гигантского сундука. Кромка сундука ушла из-под Хадамахи, и он полетел вниз, прямо навстречу пялящемуся на него громадному глазу. И ухнул точно в середину зрачка. Стало темно, будто глаз испуганно зажмурился. Зато вокруг все вспыхнуло блеклыми, но пестрыми красками, точно он плавал среди сполохов в темном небе. Варево в сундуке оказалось теплым, как едва начавшая нагреваться вода в котелке, вязким и странно слоилось, распадаясь на цвета. Чпок! Сквозь пленку красного цвета прорвались Аякчан с Хакмаром и, изо всех сил работая руками и ногами, двинулись на глубину. Хадамаха рванул следом — плыть сквозь цветные слои было все равно что мешать лапами ягодный кисель. Разве что не сладко совсем. Сквозь пленку изумрудно-зеленого цвета Хадамаха прорвался к молочно-белой, потом к солнечно-желтой… Ему казалось, он видит странных существ: человека с головой ворона, карлика в кухлянке цвета Рыжего пламени, коня со змеями вместо гривы…

Впереди мелькнули ноги Аякчан, Хадамаха наддал и, будто брошенная в воду деревяшка, выскочил на поверхность… Великой реки! Хадамаха поднатужился, вылез и встал — черная вода по-прежнему его держала. Хоть больше и не была черной. Точно ленты в девичьей косе, антрацитовую гладь вод перевивали алые струйки. Как после большой охоты, сильно и остро пахло свежей кровью. Серая мгла вокруг тоже вся пропиталась кровью — у берегов капало, как с тряпки. Посреди Реки стоял шаман Канда. У ног его плавал изорванный в клочья харги. Хадамахе даже стало жаль хищного харги, натолкнувшегося на хищника покрупнее.

— Выс-с-следили! — прошипел шаман. Его лицо больше не было пустым туманно-серым овалом — Хадамаха увидел перекошенный рот и выпученный глаз Илбиса, духа раздора и кровопролития. — Плох-хо, ш-што вас, черных ш-шаманов, не видно и не слыш-шно, пока вы близко не подберетес-сь! Ведь знал же, чш-што ты меня ищешь, а все равно попался! — В такт речи кровь приливала к его единственному глазу. Прильет и отхлынет, делая его из алого и выпученного пустым и ссохшимся, и снова прильет… — Думаеш-шь, Верховный дух от такого умения твоего счастливый очень? — оскалился дух раздора. — Вдруг ты и к нему так подберешься да за шкирку ухватишь? Один раз вас, черных шаманов, верхние духи извели — трудно им снова это сделать? Теперь, когда ты один!

— Я не один, однако! — Донгар кивнул, и Хадамаха как-то сразу понял, что надо делать. Он оттолкнулся от поверхности Черной реки и заскользил назад и вбок, совсем как по обычному льду. Увидел, тем же манером разъезжаются в стороны Хакмар и Аякчан, четко становясь на вершины невидимого ромба, в центре которого был заключен дух. Стоящий на дальней вершине Донгар покачал головой, как Хадамахина мама перед шкодливым медвежонком — не может не шкодничать, неслух, такая уж его природа! Только природа наказания не отменяет. В руках Донгара оказался деревянный идольчик с ладонь величиной. И голосом, каким набезобразничавших медвежат зовут подставлять лохматый зад под тяжелую материнскую лапу, позвал Илбиса к себе:

— Иди сюда!

— Впрямь обнаглел, черный, как твоя голубоволосая подружка про тебя говорит… — начал дух раздора… Вода взбурлила, и, повинуясь подманивающему пальцу шамана, поток понес духа к Донгару. — А ну, стой! — гаркнул дух, падая на карачки. В этой позе он совсем не казался смешным, как не кажется смешным изготовившийся к атаке дикий кабан. Вода замерла, точно испугавшись. Дух раздора поднял голову — единственный клык ярко блестел в его ухмыляющейся пасти.

— Что бы он ни творил, не сходи с места! — прошелестел голос Донгара прямо Хадамахе в уши, хотя сам Донгар и стоял далеко.

— А чего он может? — немедленно поинтересовался Хадамаха.

— Ай-ой, он же дух раздора, — снова неслышным шепотом откликнулся Донгар. — Все, что раздирает, — в его власти! — Донгар отпустил зажатого между пальцами идола, и тот завис в воздухе над Черной рекой, точно на невидимой подставке. Донгар снял с пояса бубен, и туго натянутая кожа зарокотала под его пальцами. — Эдим болган, малым болган Эрээн шокар ээрен дезум… — негромко запел шаман. — Мой корень, мой пестрый идол, он стал моим оружием, моим скотом…

Идол начал разрастаться. Вот он уже с человеческую голову величиной, вот уже с половину человеческого роста, вот стал размером со столб идолов перед входом в шаманский чум.

— Заставил дрожать шею и плечи, хребет и лопатки, руки и ноги… — пел шаман.

Стоящего на четвереньках духа пронзила дрожь. Моталась, как у пьяного, голова, тряслась спина, по ней точно пробегали волны, начинаясь от лопаток и скатываясь вниз по хребту. Руки подломились в локтях, подогнулись колени, и дух распластался на антрацитовой речной глади. Деревянные губы идола потянули воздух в себя. Илбис заскользил к нему, как по льду.

— Не пойду! — Между идолом и духом точно невидимый канат натянулся. Пару мгновений они тягались — деревянный идол и упирающийся дух. Скольжение остановилось. Не вставая, дух начал отползать назад — медленно, мучительно, будто разрывая клейкие нити. Губы идола скривились в гримасе разочарования и снова застыли в неподвижности. Сказал бы одеревенели, так они всяко деревянные.

Донгаров бубен зарокотал громче и настойчивей:

— Этот дух был из Нижней земли, кыыт-кыыт, потом из Верхней земли, кыыт-кыыт, у него румяное от крови лицо, кыыт-кыыт, от него везде большая беда, кыыт-кыыт, я поймаю этого духа!

Из груди, ладоней, стоп и коленей Хадамахи, извиваясь, как змеи, поползли туманные веревки и медленно потянулись к духу раздора. Аякчан и Хакмар стояли далеко, но было видно, что веревки ползут и от них, сплетаясь вокруг Илбиса.

— Шаман вас высосет… Насмерть изведет… — цепляясь удлинившимися когтями за поверхность Черной реки, прохрипел дух. — Он же черный, вы ему нужны, чтобы силу брать!

Хадамаха понял: когда сеешь раздор, главное — искренность, правдивость и убедительность. Донгар сейчас тянул из них силу, правда? Правда! Хадамаха даже чувствовал слабость, как бывает от голода. Донгар — черный шаман, которому ни друзей заводить, ни заботиться о них не положено. И снова правда! А уж сколько искреннего беспокойства за судьбу троих несчастных, попавших в лапы черного, звучало в голосе Илбиса — не измерить и не сосчитать.

Хадамаха почуял, как гнев на черного шамана вспыхивает в его груди. Туманные нити, ползущие от Аякчан и Хакмара, вдруг замерли, обвисли, как дохлые змеи. Хакмар потянул из ножен меч, а в руке Аякчан вспыхнуло Голубое пламя. Хадамаха сам готов был сорваться с места и кинуться к Донгару, бить морду предателю…

— Стоять! — От пронесшегося над Черной рекой рева заложило уши — так сильно, что Хадамаха не сразу понял: ревет он сам. — Мы Донгара давно знаем; кого будем слушать: его или эту тварь?

— Давно знаем. Тысячу Дней… — тихо, но отчетливо слышно даже издалека прошептала Аякчан.

— Это — наш Донгар! — внушительно рыкнул Хадамаха… и стихший бубен снова зашелся быстрой дробью.

— Злой дух не хочет покорным быть, прошу вас о помощи… — пел Донгар, и тянущиеся из тел его друзей призрачные нити начали сплетаться вокруг Илбиса в плотный невод, как на крупную рыбу.

— Разум вам черный шаман затуманил, души захватил! — Дух раздора отчаянно рвался, пытаясь отклеиться от поверхности Реки.

— Упорный, — похвалил его Хадамаха. Тянущиеся от него и ребят нити прошили ткань Черной реки, подводя сеть под духа раздора. Горловина пока еще призрачной, как паутинка на ветру, сети тянулась к Донгарову бубну, подрагивая в такт быстрым ударам.

— Я загоню духа в идола, кыыт-кыыт, пойду в край, где леса, кыыт-кыыт, с пойманным духом вернусь домой…

Дух раздора вдруг перестал дергаться. Точно смирился. Нет. Точно сосредоточился. Хадамаха успел предостерегающе заорать и перекинуться. В черной воде у его ног распахнулась пасть, усеянная острыми игольчатыми зубами. Медведь качнулся назад — отпрыгнуть скорее! И замер, отчаянно балансируя лапами, башкой и хвостом. Ни за что не сходить с места, так сказал Донгар! Пасть впилась зубами в переднюю лапу. Боль была раздирающей. Что раздирает, то во власти духа раздора! Медведь ударил лапой — когти вошли в мягкое, слабо чвякнувшее. Нанизанное на когти розовое гладкое тело громадного, в медвежью лапу толщиной, червя показалось над водой, но страшные зубы только вгрызлись глубже. Медведь тащил… но червь растягивался, растя-ягивался… От боли мутилось в голове. Сквозь пляшущие перед глазами цветные круги он увидел Хакмара, отмахивающегося мечом от мелких черных тварей, вооруженных жуткими крюками для раздирания мяса. Вокруг Аякчан сияющим хороводом носились Огненные шары и бабахали взрывы. На медведя нахлынуло отчаяние — и он вдруг понял, что отчаяние не его. Лапа горела, как в Огне, боль лишала сил, а ему чудилось, что это болят руки под тяжестью бубна и колотушки, что вместо рева в горле клокочет шаманская песнь, и, срывая голос, он выкрикивает почти бесполезные слова, понимая, что все, не сладили! Твари раздора рвут ребят, и истончается, слабеет сплетенная шаманством сеть, и кривится в мерзкой ухмылке дух раздора, готовый вырваться на волю…

Медведь разозлился и… багровая ярость племени Мапа хлынула из него — да в шамана, а оттуда в шаманский бубен, а оттуда в сеть. Тонкие, почти прозрачные нити налились густой чернотой, уплотняясь прямо на глазах и стягиваясь вокруг пронзительно завопившего духа. Медведь увидел, как там, где сражалась Аякчан, полыхнуло Пламя — и ощутил себя легким и прекрасным, как пляшущий в костре Огонь. Его тело вдруг охватил Жар, убийственный для любого, но в тот миг он наслаждался Жаром, как теплом разогретого чувала. Жар пронесся сквозь него — Пламя взвилось вокруг Донгара и ударило из шаманского бубна, разливаясь по уже накачанным медвежьей силой и яростью нитям. Оплетающая Илбиса сеть полыхнула сапфировым Огнем. И в тот же миг медведь ощутил тяжесть меча в лапе и прежде, чем он успел разобраться, откуда взялся меч, почувствовал, как бушует в его жилах Алое пламя, способное плавить металл. Новый шквал Огня, по-мальчишески дерзкого, уверенно-деловитого, как горские мастера, и стремительного, как горские мечники, пронесся сквозь тело медведя. Из Донгарова бубна выплеснулся столб Алого пламени, и рубиновые нити вплелись в ловчую сеть шамана, соединяясь с сапфировыми. Донгар, дымящийся, в горелой парке и странно лохматый, будто медведь, лихо крутанул бубен, затягивая горловину сети. Напитанные силой и двойным Пламенем веревки облепили духа раздора, сжимаясь вокруг него в тугой кокон. Донгар рванул бубен на себя, и бьющийся и визжащий сверток поволокло к идолу.

Разомкнулись деревянные губы, идол гулко захохотал. Похожая на дупло глотка раскрывалась все шире и шире.

— Это еще не все! — визжал дух раздора. — Раздор легко разжечь — трудно потушить! Вы еще пожалеете-е-е! Не хочу-у!

Донгар взмахнул бубном. Сеть со спутанным духом описала широкую дугу… и вопящий Илбис с размаху влетел в раззявленный деревянный рот.

«Метко вбросил, не хуже, чем я!» — мысленно похвалил медведь.

Идол вспыхнул изнутри. Потоки двухцветного красно-сапфирового Огня вырывались у него из грубо прорезанных глаз и едва намеченных ушей, рой ярко-алых, голубых, золотых и серебрянных искр взвился плотным облаком, потом бабахнуло… и маленькая, до черноты закопченная и обожженная деревянная фигурка упала на подставленную ладонь черного шамана. У идола был перекошенный жабий рот с торчащим из него единственным клыком и безумно выкаченным глазом. Другой глаз был плотно зажмурен.

— Зря я, однако, у Канды в учениках маялся? — сам себя спросил Донгар. — Нашел ведь таки! В этом самом идоле отец Канды духа раздора Илбиса держал, а до него — его отец, а до того — дед да прадед. Только Канда слаб оказался — торговец он, не шаман. Против природы не попрешь.

— Тебя послушать, так на Сивире раздоров не было, потому что семейство шамана Канды братца Илбиса в идоле держало, а вовсе не благодаря постоянным усилиям Храма? — возмутилась Аякчан, но как-то слабо, без Огонька. Только искры на пальцах сверкнули.

— Вот только не надо про Храм! — скривился Хакмар. — Я, кажется, только что был тобой! Я теперь про ваш проклятый Храм столько знаю! Слово егета, быть медведем и шаманом мне понравилось больше!

— А мне не понравилось побывать тремя парнями по очереди! — взвилась Аякчан. — Медведь и правда среди вас самый приятный! Лохматенький…

— Вот сейчас Хадамаха скажет, кем ему хуже всего пришлось! — пригрозил Хакмар, поворачиваясь к уже принявшему человеческий облик Хадамахе. — Хадамаха, что скажешь?

— Скажу, что понял! — откликнулся Хадамаха. Он держал на вытянутых руках дохлого червя с зубастой пастью. Потянул… червь послушно растянулся чуть не вдвое. Отпустил… чпок! Червь стянулся обратно. Хадамаха поднял полные благоговейного ужаса глаза. — Понял, из чего жители другого мира шьют штаны! — он похлопал по даренным на Верхних небесах штанам. — Из червяков!

Свиток 48,

рассказывающий о бесславном мордобое и скандале

Отец, ты что делаешь?! — отчаянно закричал Хадамаха.

Только что в сером туманном берегу Черной реки распахнулся лаз, и Хадамаха прыгнул туда вместе с ребятами. Мир привычно перевернулся перед глазами — к чему только не привыкнешь, если дружишь с черным шаманом! — и Хадамаха грянулся об землю. Об среднюю Сивир-землю. Поднялся, с усилием подбирая под себя руки-ноги, и понял, что шарахнулся даже сильнее, чем думал. До цветных маячек перед глазами. Маячилось ему несусветное — вырубка перед Буровой, по которой словно прокатилась битва. Валялся знакомый Хадамахе дед, тот самый, что с ковриком. Сейчас он сам походил на свой коврик — безжалостно скомканный и отброшенный прочь.

«Пьяный, хмельной аракой напоили!» — роем болотной мошкары звенело в голове у Хадамахи, но парень уже видел, что смешной и вредный старик безнадежно мертв. Хадамахин отец в медвежьем облике драл когтями толстого младшего жреца с Буровой. Жрец орал, пытаясь вырваться из медвежьей хватки, отец торжествующе ревел. Брызги теплой крови ударили Хадамахе в лицо.

— Отпусти, отец, ты же убьешь его! — Хадамаха прыгнул вперед.

Молодой черный медведь грудью ударил старого вожака. Окровавленный жрец вылетел из свалки. Упал на колени, завывая от боли и зажимая измочаленное медвежьими когтями предплечье. Сверху спланировал крылатый — удар клюва пришелся жрецу в лоб, тот упал и замер без движения. Люди бежали к Буровой. Беглецы проскакивали в приоткрытые створки, а перед воротами отчаянно отмахивались копьями стражники, удерживая узкий проход от напирающих с двух сторон тигров и медведей. Разъяренные крылатые стаей вились над головами, оглушая стражников ударами клювов и крыльев. В просвет между копьями ринулась Белоперая и тут же взлетела, волоча в когтях дядьку Бата. За бегущей к воротам бабой молча и неумолимо гнались тигрица и медведица. Золотая и… перекинувшаяся Хадамахина мама!

Молодой медведь яростно взревел, выдираясь из хватки старого, матерого зверя. Меховым шаром откатился прочь — обхватил обеими лапами настигающую бабу-медведицу. Тигрица замешкалась на миг, пытаясь понять, что за вой и крики… Баба вильнула, уворачиваясь от кинувшегося наперерез тигра, проскочила стражникам за спину…

— Аа-а-а! — Белоперая швырнула дядьку Бату на выставленные копья. Стражники шарахнулись, пытаясь пропустить летящее тело. С диким ревом тигры и медведи смяли их и ринулись к воротам.

Пш-шш! — волна Голубого огня прокатилась перед самыми мордами бегущих впереди Амба. Тигры с воем метнулись назад, кое-кто катался по земле, сбивая Пламя с шерсти. Напирающие следом медведи врезались в тигров, два племени сбились в мохнатый клубок.

— Что встали, бегите! Скорее! — проревел молодой черный медведь.

Стражники подхватили на руки раненых и вломились в ворота Буровой. Створки с грохотом захлопнулись. Стая пронзительно вопящих крылатых перелетела острые колья забора — выставив когти, они пикировали на бегущих через двор людей.

Ручейки Рыжего огня, точно яркие змейки, побежали по решетчатой вышке Буровой, перескакивая с одной перекладины на другую. Буровая засветилась на фоне неба, будто нарисованная пылающей Огненной кистью. И вспыхнула. Огненные стрелы ударили во все стороны, раздались хриплые вопли… Стая крылатых снова просвистела над забором — в обратную сторону. Хвосты дымились, наполняя воздух смрадом жженых перьев.

Тигры и медведи ответили яростным ревом.

— Медведи, навались! Прорвемся! — проревел старый медведь Эгулэ.

И тут же рухнул — из толпы словно вылетело мохнатое ядро. С неимоверной силой врезалось в вожака, сбило с ног… Молодой черный медведь совсем по-человечески подхватил вожака обеими лапами, вскинул над головой, размахнулся… и швырнул в толпу.

— Стоять, я сказал! — Рев, накрывший толпу, заставил распластаться на брюхе, цепляясь когтями за раскисшую грязь. Просвистевший над головами яростный ветер трепал уши, вышибал слезы из глаз и полоскал в воздухе тигриные хвосты. Черный шаман вернул колотушку обратно на пояс. Вырезанный на колотушке дух недовольно кривился: — Я п-привык к т-тонким п-переговорам, а н-не глоткой брать!

— Иногда глоткой понятнее, однако! — шепнул в ответ шаман, становясь бок о бок с медведем.

Сверху мелькнул голубой росчерк, и рядом опустилась Аякчан. В несколько прыжков Хакмар прорвался сквозь ошеломленную толпу. Четверка замерла перед воротами.

Хадамаха аккуратно перетек из медвежьего облика обратно в человеческий. Из толпы выбрался встрепанный Эгулэ — измазанная грязью шерсть старого вожака стояла дыбом.

— Р-родителем кидаешься? Не пр-робросайся! В медвежье бешенство впал — на отца лапу поднял?

— Я уверена, он ничего плохого не имел в виду! — Маме, как всем медвежьим женкам, второй облик достался после свадьбы, и голос ее больше походил на человечий. — Он просто не разобрался…

— А-р-р, родню в шерсти не признал! — издевательски рыкнул старый вожак.

— Хватит дурь молоть! — рявкнул Хадамаха, и в голосе его и без медвежьего облика, и без духа-помощника с шаманской колотушки клокотала такая громовая ярость, что над толпой ворчащих и порыкивающих сородичей повисла тишина. — Чем вы тут занимаетесь, пока мы со злым духом сражались? — Теперь голос Хадамахи скрежетал, как вскрывающийся на реке лед.

— Я же говорила, что он не понял! — возрадовалась мама. — Мы тебе помогаем, сыночек!

— Дети… непонятливые! — проворчал отец. — Брат тоже не понял!

— Где Брат? — вскинулся Хадамаха.

— Там! — отец ткнул лапой в сторону Буровой. — Обшаманил сына злой шаман… не в обиду господину черному шаману! Как мы с Черной реки вывалились, так и решили с шаманской тварью расквитаться — снова не в обиду господину черному! — что нас на Реку закинул да насмерть зашаманить хотел. И уж начали, да твой Брат Канду на плечо, дочку его — под мышку… и к Буровой. Пр-редатель медвежьего народа!

— Говоришь, как братья Биату, когда он Белого тигренка спас!

— То Кандины происки были! А сейчас — справедливо! — упрямо рыкнул отец. — Кандину женку малодневную с собой прихватил, перед крылатыми неудобно!

— Моя лишенная крыльев сестра предала крылатое племя! Ей нет больше места среди нас! — проклекотала Белоперая.

— Черноперый ваш, который ее Канде продал, тоже так говорил! — напомнил Хадамаха.

— Тогда было неверно, а сейчас — верно! — вскрикнула Белоперая.

— А у тигров кто теперь там, за воротами? — искренне поинтересовался Хадамаха.

— Тасха! — рявкнула Золотая тигрица. — Она и раньше была предательница, и сейчас предательница, это и тогда было верно, и сейчас — верно! А жрец с Буровой им ворота открыл, «сюда бегите!» кричал. Тоже предатель!

— Умгум! — кивнул Хадамаха. — С Кандой ясно, чего на людей взъелись?

— Так тебя ж послушались! — изумился отец.

— Меня? — Хадамаха почувствовал, что аж злость спадает, настолько он ничего не понимал! — Пап, а давай ты перекинешься — и мы поговорим по-человечески? И остальные тоже…

— Еще чего! — возмутился отец. — Чтобы ты один в штанах с толпой голых разговаривал? Где такие штаны взял, Хадамаха? — с обыкновенным любопытством, словно и не было ничего — ни убегающих людей, ни старика со свернутой шеей, ни драки с сыном, — спросил отец.

— На Верхних небесах подарили, — буркнул Хадамаха.

— Большая честь для всего племени! — солидно объявил отец. — Мой сын — первый Мапа, что не останется голым после превращения! — И старый вожак издал торжествующий рев, который подхватили остальные Мапа, а заодно и тигры. крылатые заклекотали, хлопая крыльями.

В его честь кричат все три племени! Последний раз так кричали древнему великому Князю-Медведю, тому, что побывал в Верхнем мире и получил эти уединенные земли для Мапа. Амба уже потом по следам пришли, а крылатые прилетели. И вот теперь кричали ему… за штаны из Верхнего мира. За оградой Буровой люди глядят да трясутся — уговорит он своих сильно озверевших сородичей вернуть себе человеческий облик или пойдут Мапа с Амба ворота ломать да тела человеческие когтями рвать? Хадамаха невольно прислушался… За оградой никого не было. Никто не глядел сквозь щели забора, не потел от страха и не изнывал надеждой. Буровая, куда на его глазах забежала толпа народа, казалась пустой и мертвой.

— …не прав я был, признаю! Слушать тебя сразу надо было, чем Амба да крылатых подозревать, — давно бы всех людишек перебили!

— За что? — Хадамаха дико поглядел на отца.

— Так это ж все они! — возмутился отец.

— Это духи, — тихо сказал Донгар. — Дух Илбис завладел телом шамана Канды, когда дух приказывал, Канда большое зло творил… Даже в Верхнем мире от его камлания раздор вышел.

— А когда не приказывал? — заинтересовался старый Эгулэ.

— Ай-ой, когда не приказывал, Канда делал, что хотел! — Донгар смутился. — Скупал меха по дешевке, продавал плохое железо задорого. Девочек в жены за долги брал.

— У шамана всегда духи виноваты, и в третий раз не в обиду господину черному сказано! — усмехнулся Эгулэ. — А я вам скажу по-простому, по-медвежьи! Если беда на Сивире, нечего на духов пенять. Во всех бедах Сивира всегда люди виноваты!

Ребята, все трое, невольно покосились на Хадамаху. Тот сделал каменное лицо: да помнил он, помнил, что всегда и сам так говорил, еще в городе Сюр-гуде. Но он-то всех людей имел в виду, и которые с хвостами тоже!

— Ты ж, сынок, говорил — люди, а я, пень лохматый, не верил! А ведь то они — и обозников пожгли, и нас голодом морили, и вот, убивать пришли! А мой-то сын их гнилые душонки сразу распознал — недаром в страже служил! Вот перебьем всех людей — и кончатся наши беды, — с глубокой убежденностью сказал отец.

— Отец! — охнул Хадамаха. — Я тебе говорил, что Амба не виноваты, и крылатые не виноваты, и Мапа не виноваты!

— Ну нас-то никто и подозревать не мог! — возмутился отец.

Золотая ехидно ухмыльнулась во всю пасть.

— А теперь говорю, что люди не виноваты! Их Канда обшаманил, а того дух… Папа… Людей убивать нельзя! Да что мне вас, опять каменным мячом разгонять?!

— Если ты в городе был, так теперь станешь указывать отцу, что можно, а что нельзя? Хвост не дорос! Капризничаешь, как медвежонок малый. Мы хотели Амба убивать — ты был недоволен. Мы с Амба да крылатыми подружились, пришли людей убивать — ты опять недоволен! Что за дети у меня! Отойди в сторонку, Хадамаха. И друзья твои тоже. Мы их очень уважаем и за спасение от злого Канды благодарны, но дальше мы уж как-нибудь сами разберемся.

— Слушайся папу, Хадамаха, папа прав! — мягко и ласково рыкнула мама.

— Отойди, Хадамаха, — мурлыкнула Золотая. — Нас с Мапа ты помирил, на что тебе людишки? У них хвостов нет — даже таких, как у вас!

— И крыльев! Чего ожидать от бескрылых, кроме подлости? — проклекотала Белоперая. — Отойди, Хадамаха!

— Отойди! Отойди! — кричали, визжали, ревели, рычали и щелкали голоса. — Пропусти нас, Хадамаха! Так папа сказал! Так мама просит! Это я, Золотая, твой друг, пусти меня в ворота, Хадамаха! Человечий шаман подговорил братьев Биату убить меня, пусти нас, это я, Белый тигренок, пропусти! Люди подтолкнули крылатого убить моего отца-шамана, я должна отомстить! Они снова захотят убить нас, если мы не убьем их первыми, мы должны защитить наших птенцов… наших тигрят… наших медвежат… мы твои родичи, твое племя, ты же не предашь, впусти нас, Хадамаха!

Хадамаха чувствовал, как плывет под его ногами земля, а воздух становится густым, забивает горло, не дает вздохнуть. Мапа, Амба придвигались все ближе, и исчезало молодое солнце над головой, закрытое крыльями. Он видел вокруг не лица — морды. Такие знакомые, родные, лохматые морды: мама, отец, Золотая, Белый… И у каждого один глаз был чуть прижмурен, а второй страшно выкачен, а из оскаленных пастей торчал один-единственный клык.

— Раздор легко начать и трудно закончить, — тихо сказал Донгар. — Даже если духа раздора загнать в идола.

— Это мои родичи! Мои мама с папой! — Хадамаха пятился, с ужасом глядя на надвигающиеся на него жуткие рожи — нормальными мордами их уже и не назовешь!

— Значит, жечь всерьез их нельзя? — деловито поинтересовалась Аякчан. — Тогда нам будет труднее держать эти ворота, пока они не очухаются!

— А если они целый День не очухаются? — переводя взгляд с одного охваченного жаждой крови сородича на другого, спросил Хадамаха.

— Тогда мы станем держать ворота, а Айка летать за едой! — вытаскивая меч из ножен, объявил Хакмар. — Предупреждаю всех — усы и хвосты буду рубить безжалостно!

Донгар лишь молча кивнул. Четверо отступили еще на шаг и встали перед воротами, за которыми одни одурманенные люди прятались от гнева других, таких же одурманенных.

— Мама… Папа… Я… Очень вас уважаю… Ну и… люблю, конечно. — Хадамаха смутился — вот еще для нежностей место нашел! — Но… Идите лучше домой. Сюда я вас — таких — не пущу.

Свиток 49,

в котором Хадамаха, спасая Сивир, жертвует бесценным даром верхних духов, то есть опять остается с голым задом

Мать и отец дружно издали рев — и качнулись к Хадамахе.

Замерли, словно оледенев. Хадамаха видел совершенно человеческое выражение — смесь недоумения и страха — на медвежьих мордах. Взгляды были устремлены поверх головы Хадамахи на решетчатую вышку Буровой. В спину Хадамахе дохнуло теплом. В закрытые ворота что-то ударило, стремясь вырваться на волю. Качнулись створки. Буровая снова зловеще светилась — Алые огни стремительно пробегали по опорам, будто кто-то невидимый развешивал зажженные фонари, только начиненные Рыжим огнем вместо привычного Голубого.

— Там мой Брат! — взревел Хадамаха, поворачиваясь к курящимся черным дымом воротам.

Сквозь створки проступили два круглых, алых, пышущих жаром пятна. Удар! Удар! Бревна вспучились, оскаливаясь острыми щепками разломов. Нечто яростное, дышащее Алым пламенем ворочалось позади ворот, норовя выбраться наружу. Снова удар! Громадное бревно переломилось пополам, как сухая веточка, и в пролом высунулся… пятак! Здоровенный, с ладонь, свиной пятак зашевелился, принюхиваясь… и из дырок ноздрей вытекли струи Алого пламени.

— Отойти от ворот! — Голос Губ-Кин-тойона, старшего жреца Буровой, гремел не хуже, чем у его сына Донгара, когда ему помогал Кээлээни, дух из шаманской колотушки. Казалось, говорит сама светящаяся громада Буровой — столько в этом голосе было металлического лязга и Жара Пламени! — Приказываю немедленно отойти на сто шагов от Храмовой собственности! Любой, кто останется, будет атакован!

Словно в подтверждение его слов раздался новый удар. Ворота качнулись, как из бересты сделанные, еще одно бревно хрустнуло, и, расширяя пролом, в дыру протиснулась кабанья башка. Обыкновенного кабана из тех, что Хадамаха заламывал по весне в лесу… только глаза, как у дяргулей — провалы Алого пламени, а с клыков сыпались искры.

— Огненный кабан! — охнул Хакмар. — Мне его показывали, когда я на Буровую ходил. У них мастерские внизу — он там в клетке сидел. Говорят, хуже получился, чем пчелы, — неуправляемый совсем, как дяргули, которых Канда себе подчинил. То есть не Канда, а Илбис…

«А как Илбис себе Огненных дяргулей подчинил?» — вдруг промелькнуло в голове у Хадамахи. Он ведь не дух Огня! Хотя Огонь раздорам и кровопролитию родич, городская стража всегда со жрицами из Храмовой пожарной службы вместе работала — где беспорядки, там и пожары.

— И ты молчал? — заорала на Хакмара Аякчан.

— Он в клетке сидел, с вот такенными прутьями! Кто ж знал, что Донгаров папаша его выпустит! — гаркнул в ответ Хакмар.

Огненный пятак исчез из пролома и ударил снова.

— Ты еще людей защищаешь, сынок! — неодобрительно сообщил старый Эгулэ. — А они нас свиньями травят!

— Что ж им, однако, ждать? Пока вы их затравите? — вдруг разозлился Донгар.

— Не ори на моего отца! Своего бы лучше к порядку привел! — рыкнул на Донгара Хадамаха.

— Что еще ты нам про Буровую не сказал? — налетала на Хакмара Аякчан. — Дружков своих покрываешь, таких же Храмовых преступников, как и ты?

— Я не обязан тебе отчитываться, ведьма голубоволосая!

Хадамаха вдруг замер с раскрытым ртом. Они собачились, как поганые пустолайки в упряжке — как ругались по пути сюда, как ссорились между собой окрестные племена! Только теперь в их ругань втянулся Донгар. Хадамахе вдруг почудилось, что из Донгаровой сумки, где спрятан идол, донесся едва слышный скрипучий смешок.

— Немедленно отойти на сто шагов от Храмовой собственности! — надрывался Донгаров отец из Буровой.

Ревущий кабан ворочался в дыре, Алое пламя текло с клыков, прожигая проплешины в дереве.

— Уходите отсюда! — косясь на отца, рявкнул Хадамаха.

— Медведи от людей и свиней не бегают! — с достоинством сообщил старый Эгулэ. Правда, договаривать ему пришлось в удаляющуюся спину — Хадамаха метнулся к пролому. Пылающие глазищи кабана уставились на парня так жадно, что сразу ясно — одними желудями такого не прокормишь, он и медведем закусит — не поперхнется. Еще поглядим, кто кем закусит! Хадамаха качнулся влево, уходя от вылетевших из пятака Огненных струй, и зажал башку кабана под мышкой.

— Донгар, хватит ругаться, вышибай из него Огненного духа! — заорал он.

Донгар, видно, и сам успел очухаться — отшвырнул сумку с идолом и с колотушкой наперевес метнулся к кабану. Кабан взревел и рванулся так, что вцепившегося ему в загривок Хадамаху приложило об ворота и вдавило в створку.

— Ах ты ж, свинья копченая! — процедил он, изо всех сил удерживая кабана. Кожу невыносимо пекло — кабан плевался Пламенем не хуже Аякчановой мамаши Уот в облике шестилапой драконицы.

Донгар замахнулся и… Бах! Колотушка опустилась кабану точно на пятак! Кабан сдавленно хрюкнул… Пламя рвануло у него из всех отверстий — из ноздрей, ушей, глаз… Кабана раздуло, как накачанный дымом мешок… Грохнуло! Горящие бревна просвистели над пригнувшимися родовичами. Хадамаха ухнул на землю вместе с вывороченными из ворот бревнами и перемолотой щепой. В ушах звенело, перед глазами плясало бешеное Алое пламя. Постанывая, Хадамаха поднялся.

Донгар спокойно, вдумчиво топтался на своем дорожном мешке. Из мешка слышался жалобный скулеж и скрипучее кряхтение. В тех самых ста шагах, что требовал жрец Губ-Кин, стояли Хадамахины родичи и соседи и потерянно оглядывали разгромленную вырубку, точно никак не могли вспомнить, что здесь произошло.

— Еще какое-нибудь переделанное зверье на Буровой осталось? — вытирая кровь со лба, мирно спросила Аякчан.

— Огненные ежики. Жрецы у них на колючках грибы жарят, — устало ответил Хакмар. — Только… только это не ежики! — Голос его вдруг изменился — в нем звучал непривычный для бесстрашного кузнеца ужас.

Буровая была как раскрывающийся весенний цветок — алые Огненные лепестки взмывали из-под земли и окружали ее со всех сторон. Над первым ярусом лепестков раскрылся второй, над ними — еще один… Пламя поднималось все выше и выше, охватывая Буровую ярус за ярусом. Вышка пылала на фоне неба, как громадный костер!

— Бегите! — успел заорать Хадамаха.

Вал Огня ринулся в ворота, снося уцелевшую створку. Хакмар с мечом в руках метнулся навстречу, над плечом у Хадамахи просвистел Голубой шар — Аякчан пыталась встретить один Огонь другим…

Перед глазами вспыхнул ослепительный свет, раскаленный ветер дохнул в лицо, Хадамаху подняло, закружило… Ему казалось, что все происходит ме-е-едленно! Алые Огненные ленты, словно щупальца подводных чудищ Седны, Повелительницы Океана, хищно потянулись к Хадамахиным родичам. Родовичи отчаянно мчались прочь, к лесу. А Хадамахе казалось, они едва-едва перебирают лапами! Вот какой-то Амба запутался в пеньках вырубки и кубарем покатился по земле. Вот второй кинулся ему на помощь…

— Нее-т! — успел заорать Хадамаха, летя вниз, к земле.

Рыжее пламя накрыло обоих тигров!

Плечо Хадамахи рвануло, едва не выворачивая из сустава — налетевшая Аякчан успела поймать его за руку, смягчая падение у самой земли. Но Хадамаха не чувствовал боли, не ощущал удара… Пойманные тигры пылали, их плоть растворялась, как брошенная в чувал свечка, обнажая скелет. Сквозь Огненно-рыжую завесу видно было, как чернеют в Огне кости, точно их заливают черной краской! Это было даже красиво…

— Мама! — с ужасом выдохнула Аякчан.

— Думаешь, услышит? — дрожащим голосом откликнулся Донгар.

Словно в ответ на его сомнения взмывший над Буровой язык Алого пламени прямо в воздухе слизнул отставшего от стаи крылатого. Тот заверещал… И растворился в Огне.

Сквозь непрерывное кружение Пламени начали проступать контуры гибких стремительных тел. Из Огня выступили тигры! Они не походили ни на дяргулей, ни на пчел с Огненными жалами, ни на прихлопнутого Донгаровой колотушкой кабана! Они даже на накачанных черной водой чудовищ из Сюр-гудского храма ничуть не смахивали! Они были полностью, целиком, до самой последней шерстинки сотканы из Огня!

— А-р-р-р! — взревели Огненные тигры.

И ринулись к кромке леса, туда, где еще качались ветки за скрывшимися между стволами сосен родичами.

Ужас, обессиливающий человеческий ужас окатил Хадамаху. И тут же нерассуждающая и невыбирающая медвежья ярость ударила изнутри Огненным взрывом, шибанула в мозг, швырнула вперед!

— Куда, сгоришь! — дружно заорали Хакмар и Аякчан, вцепляясь Хадамахе в плечи…

Стремительно мчащееся время снова замедлило свой бег, позволяя видеть и чувствовать каждый миг, каждый удар сердца. За спиной глухо ударил бубен Донгара.

Хадамаха, Старший Брат!

Могучего зверя пылающие когти у него,

Мощного зверя Огненные клыки у него…

На бегу преображаясь в медведя, Хадамаха кинулся Огненным тиграм наперерез.

Пытавшиеся его удержать Аякчан с Хакмаром словно оцепенели: так и замерли с протянутыми ему вслед руками, а с их пальцев сбегало Пламя — Голубое и Рыжее!

— Голубое пламя вливается ему в жилы… — пел Донгар.

Хадамаха бежал, а плечи его раздавались вширь, тело покрывалось медвежьей шерстью, и сапфировое сияние волнами прокатывалось по шкуре.

— Рыжее пламя бушует в его теле, в его голове… — пел шаман, а Хадамахе казалось, что его погружают в кипяток, Огонь горит и внутри и снаружи, двойное Пламя ревет под черепом, сплетаясь с шаманской песней и обуревающей его яростью.

Огненные тигры были уже возле самого подлеска, сейчас они ринутся меж сосен, и многодневные стволы вспыхнут, как пропитанные жиром палочки для растопки. Пламя покатится по земле, нагоняя родовичей, пожирая мясо, испаряя кровь, плавя кости, оставляя после себя серое одеяло пепла… Пламя на верхушке Буровой полыхнуло двумя гигантскими крылами, и над лесом взмыла Огненная птица.

Хадамаха прыгнул, сам не веря, что дотянется… но Жар толкнул его в голову, ударил в плечи, он увидел свои вытянутые в прыжке лапы. Медвежьи лапы, но шерсть на них была из рыжих завитков Огня, а когти пылали чистейшим сапфиром! Его понесло вперед, легко и стремительно, как разносит подхваченное ветром Пламя.

— Со страшным ревом, готовым пожрать город, со страшным ревом, готовым пожрать деревню, он поднимается…

«Бей их!» — раздался в голове трехголосый дружный вопль, от которого зазвенело в ушах. Он глядел — не одной, а сразу четырьмя парами глаз. Он шагнул — не одной, а сразу четырьмя парами ног… или лап… «Я — Хадамаха, Брат Медведя. Я — медведь! — и ощущения четырех разных тел слились в одно, подчиняясь ему. — Но я же — и Огонь!»

Пылающая медвежья лапа упала на тигров сверху. Тигры забились в когтях, и их Огонь впитался в сапфирово-алое сияние! Огненный медведь почувствовал, что растет! Он поймал пылающую птицу за крыло и в один мах свернул ей шею! Рокот Донгарова бубна бился в ушах, заставляя двойные спирали Пламени в теле медведя вытягиваться и сжиматься в такт. Его друзья остались на вырубке… и в то же время были здесь, в глубинах его разума, плясали на волнах обуре вавшей его ярости: Аякчан, Хакмар, Донгар, снова Аякчан… Все было как на Черной реке, во время битвы с Илбисом, только теперь их силы текли не к Донгару, а к нему, Хадамахе!

Пламя над Буровой снова зашевелилось, застрекотало, Огненный смерч вырвался со двора, а внутри него бились Огненные крылья, извивались гибкие тигриные хвосты. Огненные звери выходили из Пламени и окружали медведя со всех сторон. Огненные когти впились в загривок. Огненные зубы вонзились в бок. Сапфировый медведь оторвал вцепившегося в него тигра, мгновенно разорвав того на рой искр. На него тут же кинулись с другой строны, зашли с тыла, атаковали спереди. Огненные звери вертелись вокруг него сплошным хороводом, и птицы окружали завесой пылающих крыльев…

Новая волна ярости сотрясла сапфирово-алого медведя, так что двойные спирали Пламени прокатились от головы до хвоста, и в лапах соткался золотисто-Огненный топор на длинном, прямом, как у копья, древке.

«Я ж не умею! — мелькнула паническая мысль. — Медведь с боевым топором — вроде зайца с веслом!»

«Я умею! — голос Хакмара прозвучал прямо в его голове. — Руби их!»

За спиной у сапфирового медведя настоящий Хакмар крутанул мечом хитрую «мельницу». Огненный топор в медвежьей лапе крутанулся так же легко и привычно… Вой, стон и треск Огня — раскаленное лезвие резало Огненных зверей, как нож южной стали оленину. Пламенные медведи и тигры распадались пополам и тут же всасывались в топор, тот пил Пламя и все не мог напиться.

Раньше было по-другому: и страшно, и больно, и не хватало сил, и приходилось изворачиваться, и держаться из последних сил. А теперь мы не можем проиграть! Хадамаха, Брат Медведя. Аякчан, албасы Голубого огня. Хакмар, мастер Пламени и стали. Донгар, повелитель духов. Они были силой, они были мощью, способной поглотить Огненных зверей, смешать меж собой все три мира, загнать небожителей-аи в земли мертвых, а яростных подземных авахи заставить мести улицы в ледяных городах Сивир-средней! И горы Сумэру в Океан опрокинуть! Они, все четверо разом — самый страшный зверь в лесу!

Золотой топор развеял в пепел последнего тигра и исчез, растворившись в сапфирово-алом сиянии. Охватившее Буровую Алое пламя отпрянуло, будто в растерянности… а потом взвыло с такой яростью, что медведь пошатнулся. Земля у его лап затрещала и принялась расходиться, оплывая черными выжженными краями, как растянутая над костром береста! Из открывшейся дыры ударил мощный столб Пламени, вознося на вершине запаянного в ледяной куб мамонта-Вэс! Лед истаял во вспышке Пламени, Огонь слизнул замерзшую плоть, в пепел сжег кости… и осыпался Огненными струями на землю… И там, где он коснулся спекшейся корки золы, поднялся новый, Огненный Вэс!

Пылающая кишка его хобота изгибалась, как Огонь под ветром. Вэс затрубил, и это было страшнее, чем рев всего Огненного зверья, вместе взятого, рев сокрушительной мощи и ужаса. Рой искр взвился над хоботом. Вэс побежал навстречу сапфирово-алому медведю — невообразимая громадина, нестерпимо пылающая багряным сквозь поднятые клубы серого пепла и черной золы.

«Он нас сейчас затопчет!» — завизжала Аякчан.

Кольцо Рыжего огня, черного дыма, серого пепла замкнулось вокруг медведя. Тот взмахнул лапой — удар, способный переломить стальные опоры Буровой, обрушился Вэс на хребет. Мамонт увернулся с гибкостью Пламени и всадил пылающие бивни медведю в бок. Из глотки медведя вырвался вопль, перемешанный с двухцветным Огнем. Хобот Вэс захлестнули лапы медведя, бивни рвали в клочья его тело, расшвыривая куски Пламени. Занялся Огнем подлесок, свечой вспыхнула одинокая сосна. Насквозь прошитый бивнями, медведь повалился на землю. Пламя вырвалось из раны и ударило в небо, силы вытекали из него Огненным потоком.

«Неужели все?!» — мелькнула в голове чья-то мысль — может, его собственная.

У кромки леса Хакмар швырнул бесполезный меч в ножны. Обхватил Аякчан за талию, дернул к себе… и прижался губами к ее губам в отчаянном поцелуе!

«Ох, Хакмар!» — выдохнула Аякчан, обвивая его шею руками и возвращая поцелуй.

«Совсем очудели, однако, при мне целуетесь!» — возмущенно возопил шаман, захлебываясь в совершенно безумном круговороте чувств: злости, вины, стыда, тоски по лукаво-улыбчивой девчонке, что повстречал прошлой Ночью, и еще по одной, томно-игривой, клыкастой тигрице и совсем детской обиды на друзей, которые стали вдруг как-то особенно дружны между собой…

Медведь разъярился: тут его почти убили уже, а они то целуются, то ревнуют!

Спирали Голубого и Алого пламени в теле медведя взвились с такой силой, что его вздернуло с земли и швырнуло вперед! Погибать? Умгум, как же! Ему еще надо повторить поцелуй Аякчан и Хакмара — только совсем с другой девушкой! Если он так поцелует Калтащ — будет землетрясение! Ну и пусть будет!

Сапфирово-алый медведь налетел на Вэс двухцветным Огненным вихрем — лапа с сапфировыми когтями сгребла Вэс за хобот! Шаманский бубен зарокотал с удвоенной силой. Багровые колеса родового бешенства Мапа катались перед глазами, застилая мир. Рывок! И начисто выдранный Огненный хобот рассыпался искрами. Медведь взревел. От этого рева вековые сосны согнулись и просела земля. Слепая, сокрушительная ярость медвежьего народа слилась с Алым и Голубым пламенем и выплеснулась из пасти потоком ослепительного света. Ударила и опрокинула мамонта. Огненный медведь кинулся вперед. Он рвал чудовище в клочья, Алый огонь кусками сыпался на спекшуюся землю. Он топтал Пламя, как затаптывают искры костра, он выгрызал пылающие внутренности, купаясь в кроваво-Огненных струях… и рос. Вэс перестал сопротивляться, его Огонь потянулся к сапфирово-алому медведю, вливаясь в него весь, без остатка. Сквозь Огненную пелену перед глазами медведь видел пляшущую Буровую — его оскаленная пасть сейчас возвышалась над верхней площадкой решетчатой вышки.

Шаманский бубен бахнул еще разок и смолк, точно лопнула туго натянутая кожа.

У кромки леса голубоволосая девушка лежала на руках у поддерживающих ее парней. А Огненный медведь возвышался над Буровой — огромный, необъятный! На вырубке остался всего один Огненный зверь — он сам! Огненные смерчи в его теле вскипали сильнее… Он был громадной свечкой из медвежьего жира, он плавился в Огне, не оставалось ничего, кроме Огня…

Новая волна Огня — даже не Алого, а почти черного, с густо-синими, как Вечернее небо, прожилками поднялась из глубин земли, взбежала по перекрестьям и балкам, как по сухим сосновым веткам. Праздничная голубизна неба скукожилась и померкла, как попавший в костер летний цветок.

— Луги Бэле! — взревел сапфирово-алый медведь, когда из завитков Пламени сложилось лицо Огненной красавицы. Пламя вилось вокруг этого лица, как подхваченные ветром пряди волос. Взметнулся подол Огненных одежд, складываясь в сверкающее крыло, из охватившего Буровую Пламени вылетела Огненная драконица о трех головах и шести лапах. Она пришла! Великая Уот Усуутума явилась в сиянии своей силы и власти! Очи Великой Драконицы, и впрямь полные Огня, заглянули внутрть Огненного медведя, будто видя насквозь все имеющиеся души…

На трех драконьих мордах отразилась вовсе не величественная и не драконья растерянность.

— Фто это у вас тут делается, а? — спросила первая драконья голова простуженным насморочным голосом.

Медведь уставился на нее в ответ — на миг на его морде оказалась не одна, а целых четыре пары глаз! Все четыре взирали на Уот с одинаковым недоумением.

— Почему тут все горит — без меня? — поинтересовалась вторая голова и звучно чихнула, рассыпая искры. — Доченька? Ты там, внутри, или тут, снаружи? — третья голова попыталась робко глянуть медведю поверх плеча — на лежащую на руках у Хакмара Аякчан. — Ты меня звала? Тебе нужна помощь?

«Да, мама, помоги нам, скорее!» — радостно завопила внутри него Аякчан.

«Лучше не надо!» — рявкнул Хадамаха, вдруг снова чувствуя себя собой и тут же отчетливо вспоминая уныло-нелепую рыжую тетку, явившуюся ему в тайных ходах земли вместе с Калтащ.

— Моей дочери нужна моя помощь! — завопила великая Уот Усуутума, хлопая Огненными крыльями, как громадная курица. — Я оправдаю доверие моей дочери! — верещала она. — Такая талантливая девочка! Моя дочь, албасы Голубого огня! Деточка, тебе дать еще Огня? Я помогу — весь мамин Огонь только для тебя! Бери!

И высоченный, как гора, столб Огня ринулся к сапфирово-алому медведю.

— Не-ет! — Огненный медведь успел зареветь — в его реве слышался отчаянный вопль трех парней и истошный девчоночий визг.

Хадамаха рванулся. Он ничего не соображал, он ни о чем не думал, он даже не помнил ничего. Был только падающий сверху Огненный столб и встречный удар лапы. Хадамаха врезал по Огню, как по каменному мячу, когда никаких шансов увернуться уже нет и остается одно — отбить булыжник, разбивая костяшки, ломая пальцы.

Пылающая медвежья лапа врезалась в Огненный подарок Уот Усуутумы. И грянул взрыв! Свет хлестнул по глазам, и грохот тысячи громов запечатал уши, точно восковыми пробками. Огонь разлетелся тысячей брызг, и в страшной тишине начали валиться уцелевшие сосны вокруг вырубки — одна, вторая, третья… Глубокие черные трещины побежали по мерзлой земле. Зашаталась, как перебравшая хмельной араки, и завалилась набок сама Буровая.

Отдача от удара пронзила Хадамаху, как копье. Он взвыл, перед глазами потемнело…

Сухая, пережженная в пыль земля забивала рот и нос. Хадамаха приподнял гудящую голову, судорожно закашлялся — изо рта вырвались короткие язычки двухцветного Пламени и тут же погасли. Сухой, как старая кора, язык колом торчал в пересохшем горле. Он попытался вытереть лицо… и завороженно уставился на свою ладонь. Человеческую. С покрасневшей кожей. Хадамаха вскочил — боль опять пронзила все тело, он взревел, но тут же принялся ощупывать себя, точно никак не мог поверить, что это он, настоящий, в человеческом облике, нормальный, никакого Огня… И ребята тут: Хакмар с Аякчан лежат, обнявшись, и Донгар ворочается, пытаясь вытащить из золы свой прожженный бубен… Живые! И не горят!

Негодующий женский визг заставил его обернуться. Тощая женщина в потертой лисьей парке, с собранными в унылый пучок тускло-рыжими волосами и длинным насморочным носом с негодованием тыкала в него пальцем и верещала:

— Он голый, совершенно голый! Даже простого уважения я не заслуживаю? Я Верхний дух, а вы тут бегаете голые!

— Хадамаха… — пролепетала Аякчан, поднимая голову от плеча Хакмара. — Кажется… ты смущаешь мою… мою маму. Где твои штаны с Верхних небес?

— Мои штаны? — рыкнул в ответ Хадамаха. — Подарок верхних духов, какого не было ни у Мапа, ни у Амба, ни у крылатых? Которые растягиваются, когда превращаешься в медведя, и снова стягиваются, когда опять оборачиваешься человеком? Одна беда — никто не думал, что я превращусь в Огненного медведя! Они сгорели, Аякчан! Штаны сгорели!

Свиток 50,

в котором Хадамаха находит брата

Я тороплюсь, бегу со всех шести ног, лечу со всех крыльев и обнаруживаю, что здесь пылает мой Огонь… без меня? — унылая, блекло-рыжая женщина, Повелительница Пламени подземного и небесного Най-эква, многоязыкая Ут, Вечнопылающая трехголовая и шестилапая Уот Усуутума, окинула всех укоризненным взглядом вечной страдалицы. — Я — дух Пламени! — всхлипнула Уот. — А меня совершенно не уважают! Родная дочь не обращает внимания, а разговаривает с лохматым голым парнем! Этот парень даже не пытается одеться в моем присутствии или хотя бы причесаться!

Аякчан молчала и лишь пялилась на тощую сутулую женщину с опущенной в вечной обиде складкой губ. Взгляд у нее был дикий — словно вместо своей матери, Верхнего духа Огня, она увидела злого духа юера, объявившегося в селении после смерти главной местной скандалистки.

«Может, и не прав я был, что не рассказал Аякчан, какая ее Огненная мамаша? — с раскаянием подумал Хадамаха. — Только разве б она мне поверила…»

— Я, конечно, извиняюсь очень…

Отец, обессиленный, с подпаленной шкурой, выбрался из кустов подлеска, поддерживая под лапу тяжело навалившуюся ему на плечо маму. Рядом, раздраженно хлеща хвостом по бокам, застыла Золотая тигрица, у ног ее вертелся Белый тигренок. Измученная Белоперая, тяжело хлопая крыльями, опустилась на землю — серый пепел и черная зола пятнали ее крылья, и сильно пахло жженым пером. Сзади сгрудились все Мапа, Амба и крылатые и с совершенно человеческим благоговейным ужасом на птичьих клювах, тигриных и медвежьих мордах глядели… нет, не на Владычицу Огня. А на их четверку и самого Хадамаху в первую очередь.

— Парень голый — сыночек мой, старший, Хадамаха! — В голосе отца прозвучала неприкрытая гордость. — Он нас всех от страшной Огненной смерти спас! Ну и приятели его помогли, не без того: госпожа жрица, значит, и кузнец с шаманом… Но Хадамаха — он, конечно, первый и главный! Наследник мой!

Хадамаха почувствовал, как рот у него обалдело приоткрывается, да так и застыл — голый чурбак с отвисшей челюстью. Хакмар стянул с себя парку и накинул ее Хадамахе на плечи.

— Челюсть сам подберешь, — хмыкнул он.

— Безобразие! — с чувством сказала Уот и снова всхлипнула. — Вот и еще доказательство, что меня вовсе не уважают! Хватают мой Огонь, делают с ним, что пожелают, меня не спрашивают…

— Как это? — с трудом, будто они из заржавленного металла, Аякчан расцепила зубы. В голосе ее прозвучало вялое возмущение: то ли теми, кто «не спрашивает», то ли самой Уот. — Ты же Дух Огня! Я вот албасы, а всегда знаю, где мой Огонь… Не каждый шарик, конечно… Или светильник… Но когда много…

— Разве его было много? — Уот шмыгнула носом и утерла голубые глазки выбившейся из пучка прядью тусклых рыжих волос. — Что ты, деточка, и не много совсем, на самом деле его гораздо, гораздо больше… — Ее губы снова задрожали, расползаясь в плаксивой гримасе. — Но ты права — как ты можешь быть не права, такая талантливая девочка? Ты за своим хозяйством хорошо смотришь, а я все запустила-а-а! Забросила-а-а! Весь Нижний мир в моем Алом огне, а его кто попало хвата-ает. Подземные кузнецы, Хожир с сыновьями, полные горны гребут, а попробуй им слово скажи, только отмахиваются… молотом! Еще издеваются: у тебя, говорят, три головы, а мозгов ни в одно-ой! Кузнецы все такие!

Хакмар смутился.

— А Эрлик, тот во-обще! Он на мне только ради Огня женился — ради прида-а-ного! А любит он Калтащ!

Теперь уже дернулся Хадамаха.

— На Верхних небесах у братца Нуми-Торума никогда спасибо не скажут, а попробуй им Голубого огня не зажги — сразу крик, жалобы! За духа меня не считают, будто я там только для отопления! Раньше хоть в Среднем мире уважали, а теперь там твой Храм главный — не я! — Уот укоризненно покосилась на Аякчан. — А я так на тебя рассчитывала, деточка. Нет-нет, я не упрекаю! Сама виновата. Ну что, скажите ради Пламени, во мне такого, что люди позволяют себе так со мной обращаться? Как я могу за своим Огнем следить, если все на меня плюют? А слюна — она мокрая! Мне вредно! — И слезы, отливающие голубым, покатились из глаз Уот на землю.

«Это что теперь — здесь будет новое место рождения Голубого огня? Который из слез Уот…» — ошеломленно подумал Хадамаха.

— В людях-то все и дело! — не обращая внимания на слезы Уот, отец гнул свое. — Зверей Огненных наделали, вас обидели, нас чуть не изничтожили. Вы уж накажите их как следует, Пламенная госпожа!

— Даже этого я сделать не могу! — Выражение вселенской обиды на лице Уот Огненной только усилилось. — Они же все сгорели!

Сгорели… рели… Сгорели. Хадамахе казалось, слово прыгает по вырубке, отталкиваясь от обугленных деревьев, перелетает к скособоченной Буровой и снова возвращается к нему, звоном шаманского бубна отдаваясь в ушах. Сгорели.

— Как… — Слова с трудом продавливались сквозь перехваченное спазмом горло. — Кто… сгорел? Где?

— Ох, ну там! — Уот Огненная небрежно махнула в сторону перекосившейся, черной от Огня Буровой, зловещим призраком застывшей на фоне неба. — Эти Огненные звери — они всех пожгли. И никто не спросил у меня разрешения!

Хадамаха уставился на Буровую — до боли, до рези в глазах. Словно надеялся, что она вдруг исчезнет — вместе со свершившимся ужасом.

— Там… там мой Брат! — наконец выдохнул он.

— Там мой отец! — эхом отозвался Донгар.

Хадамаха сорвался с места. Хакмарова парка соскользнула с плеч и упала в пепел, но Хадамаха даже не оглянулся. Ему плевать было, что он голый, что серый пепел липнет на покрытое потом тело, что горячая зола безжалостно жжет босые ступни, а внутренности пылают, точно он снова превращался в сапфирового медведя. Рядом с ним так же стремительно несся Донгар, и Хадамахе казалось, что это вовсе не человек, а тень, вернувшаяся из Нижнего мира, черная, мрачная, мертвая тень. Они ворвались на Буровую, пробежали через двор. Амбаров, сараев, жилых чумов и пристроек больше не существовало. Лишь обугленные остовы, будто обломанные зубы подземного авахи, торчали среди пепла и золы. Сзади слышался топот — Хадамаха знал, что Хакмар бежит за ними, что Аякчан несется над головой, но даже близость друзей не помогала.

«Брат… Брат…» Медвежонок, с которым они возились на полу берлоги, когда были маленькие, и рядом с которым Хадамаха засыпал, уткнувшись носом в лохматую шерсть. Могучий медведь, никогда не превращавшийся в человека… и оставшийся защищать людей, когда его собственное племя ополчилось против них. Брат!

Провал входа зиял, как пятно мрака. Лишь железные косяки тускло светились раскаленным металлом. На Хадамаху дохнуло жаром, и он нырнул во мрак подземных коридоров.

— Вперед, направо, потом вниз! — прокричал сзади Хакмар.

Липкий пепел приставал к подошвам, оседал на груди и плечах, склеивал мокрые от пота волосы. Хадамаха пробежал узким, как змеиный желудок, коридором — казалось, тот уводил в бесконечность, в нем было темно и жарко, и так легко поверить, что в конце ждут пылающие владения повелителя мертвых Эрлик-хана. Рядом скользила молчаливая тень — ни топота ног, ни дыхания, ни даже стука сердца, словно черный шаман уже растворился в горячем мраке Нижнего мира. Из-за поворота мелькнули красные отсветы, делая мысль о Нижнем мире сокрушительно реальной. Хадамаха замер во мраке, глядя на мерцающие на полу отсветы Красного огня. И медленно пошел вперед. Остановился у поворота коридора, глядя на красную полосу света на полу, так похожую на полосу крови. Ему не хотелось сворачивать… туда. Здесь, в темноте, еще оставалась надежда, которая там, в свете Алого огня, сменится безжалостным знанием.

Только черный шаман не умел обманывать себя. И жалеть, и надеяться тоже не умел. Донгар шагнул мимо и скрылся за поворотом. Хадамаха пошел за ним, как привязанный.

Точно как в подземельях Сюр-гудского храма, в светильниках колыхались Алые огоньки, бросая зловещие багровые отблески на стены угольно-черного цвета — на плотно подогнанных гранитных плитках лежал толстый слой сажи. Огненные звери прошли этим коридором, оставляя за собой горящие светильники и… мертвых. Обуглившиеся тела, похожие на выпавшие из костра головешки. Молодой жрец, помощник Донгарова отца. Женщина, та самая, что хвасталась умением снимать шкуры, — почему-то уцелели волосы, длинные, черные с проседью косы. Еще от кого-то остался черный силуэт на обгоревшей стене — и больше ничего. Больше никогда… Хадамахе хотелось выть. Не реветь, как положено медведю, а выть, ненавидяще и жалобно, точно попавший в капкан волк. Нерожденный вой закупорил глотку, перекрыл дыхание, лишил сил. Ноги подогнулись, и он опустился на покрытый липкой золой пол, да так и застыл, не способный ни кричать, ни плакать, ни дышать, ни жить…

Аякчан появилась неслышно. На миг затаила дыхание — увидела тела. Закутала плечи Хадамахи потерянной паркой и села рядом, тесно прижавшись к его плечу. Хакмар встал позади, не пытаясь приблизиться или прикоснуться, но ощущение его присутствия было четким и ясным. И только Донгар просто стоял и смотрел во мрак — видимый глазами, но не ощутимый ни разумом, ни сердцем, ни чутьем. Тень. Безмолвие. И лицо его было лицом мертвеца.

Шорох, топот, неуклюжее спотыкание… Хадамахины родители и Золотая тигрица — уже в человеческом облике и даже в кой-какой одежде, ввалились в коридор.

— Да как же это… — растерянно забормотал отец, оглядываясь на сожженные тела. — Это ж… Они сами виноватые, верно? — жалобно спросил он, точно надеялся на подтверждение. — Нас сгубить хотели, сами в свою ловушку и попались, так?

— Эгулэ! — вдруг с силой сказала мама. — Замолчи. — Она привалилась к стене, будто у нее вынули позвоночник и нечему стало держать спину и плечи. И тихо, безнадежно прошептала: — Мой сын… маленький… медвежонок мой… — и сразу стала такой же нездешней, неощутимой, мертвой, как Донгар.

Черный шаман вдруг вздрогнул — точно рябь пробежала по тени — и окликнул:

— Хадамаха…

Далекий, едва слышный удар — бум! Показалось? Хадамаха поднял голову и вслушался — изо всех сил, не ушами, а всем телом. Далекое, словно отделенное несколькими каменными стенами — бум! Потом часто-часто — бум-бум-бум! — будто тот, кто стучал, уже отчаялся и теперь тратил последние силы и последние крохи надежды в этих частых ударах. Тишина и последний удар — бум! И тишина снова.

Хадамаха уже стоял, вытянувшись в струнку и внюхиваясь в пропахший Пламенем и смертью воздух. Будто вычуивал добычу в лесу.

«Ну давай же, давай!» — мысленно просил он.

И тот, далекий, не подвел — бум! — прозвучал слабенький удар. И опять — бум!

— Сынок, ты куда? — отчаянно и беспомощно, словно терял последнюю опору в жизни, крикнул отец, но Хадамаха не обернулся. Он мчался по слабо освещенным коридорам так, что редкие светильники сливались в сплошную Огненную полосу. Перескочил через еще одно сожженное тело. Хотел остановиться, но тут далекий стук стал частым и отчаянным, будто кто-то почуял, что подмога близка или, наоборот, гибель совсем рядом. Хадамаха наддал. Стук затих. Совсем. Намертво.

Хадамаха взвыл. Словно вихрь дохнул рядом — мимо него пробежал Хакмар.

— Я знаю, где это! Я там был! Там у них самые секретные лаборатории… и моя комната!

— Что значит твоя? — проносясь под потолком, крикнула Аякчан.

— А то и значит, что я ее придумал! — прокричал в ответ Хакмар, скрываясь за очередным поворотом.

Хадамаха с Донгаром бежали молча, не глядя друг на друга, словно слова или взгляды могли спугнуть надежду. Слева и справа мелькали распахнутые железные двери, а за ними комнаты, выгоревшие, почерневшие. Хадамаха заметил голубой халат, покрывающий кучку золы, но останавливаться не стал — сейчас помощь нужна живым. Он надеялся, что нужна. И что живым.

Они спускались все ниже и ниже… Свет, отчаянно-яркий после полумрака коридоров, хлестнул по глазам! Хадамаха остановился, хлопая веками, как слепой крот, и различая только большой зал, озаренный множеством светильников, и одну-единственную железную дверь в стене!

— Специальная комната для опытов с Пламенем! — совсем рядом прокричал Хакмар. — С Огнеупорными стенами! Они не пропускают Огонь!

— Не очень-то я люблю, когда Огонь не пропускают! — капризно сказала стоящая перед дверью унылая тощая женщина с тускло-рыжими волосами.

— Мама? — неуверенно переспросила Аякчан.

— Ох, как приятно! — великая Уот звучно шмыгнула носом. — Когда тебя мамой зовут… — Рот ее плаксиво поехал на сторону, на кончике длинного носа повисла отливающая алым капля. — Мы только повстречались, а ты такая занятая девочка, все бежишь куда-то, не то что я, бездельница… Вот и хотела поглядеть, куда это вы все побежали…

— Сюда, — только и смогла пробормотать Аякчан — взгляд у нее снова был дикий, точно вместо матери перед ней предстала невиданная на Средней земле диковина, причем не слишком приятная. — Тут… мы надеемся… еще живые люди…

— Почему они не выходят? — полюбопытствовала Уот.

— Потому что изнутри дверь открыть нельзя, только снаружи. — Хакмар оттеснил Хадамаху в сторону и склонился над замком. — По идее, здесь не прятаться от Огня, здесь его запирать надо. А то вон дяргулей не запирали…

— Деточка, тебя не смущают идеи этого юноши? Запирать Огонь, будто оленя в стойле! — громким шепотом спросила Уот, наклоняясь к уху Аякчан. — И кто такие дяргули?

Аякчан поглядела на мать крайне неодобрительно:

— Теперь я понимаю, почему у нас вечно пожары вспыхивают, Голубой огонь срывается, и албасы Огненных потопов из Нижнего мира удирает и творит, что хочет!

Губы Уот скривились страдальческой подковкой.

— Дяргули — такие животные, в них сидит Красный огонь. Твой Красный огонь! — подчеркнула Аякчан.

— Правда? Ой, как мило! — От печали не осталось и следа, Уот радостно захлопала в ладошки. — А они пушистенькие? Можно мне такого? А то у Калтащ — бобры, у Седны — тюлени, а я только возьму какую зверушку потискать… пшик, и нету! — Уот горестно развела руками. — А ведь я так горячо-горячо люблю животных!

— Нельзя! — не хуже Хадамахи рыкнула Аякчан. — Мы их утопили!

— Деточка… — умирающим голосом выдохнула Уот и поглядела на Аякчан, как оленья важенка на живодера.

Пылающий кончик меча Хакмара погрузился в оплавленный замок…

— Учитывая, что тут туда-сюда скакали Огненные звери, неплохо выдержала, — пробормотал он. — Но надо еще доработать…

Искры брызнули из замка. Хрустнул металл, и вдруг освободившаяся дверь отлетела назад на петлях… и тут же понеслась обратно с силой брошенного медвежьей лапой каменного мяча. Хадамаха прыгнул вперед, сгребая Хакмара за шиворот и отбрасывая в сторону. Железная дверь с грохотом шарахнула о косяк, опять распахнулась… и в проеме с ревом возник яростный, оскаленный, вскинувшийся на дыбы медведь. Мгновение постоял так… и с глухим, облегченным рыком рухнул на четыре лапы и ткнулся тяжелой квадратной башкой Хадамахе в живот.

Хадамаха медленно выдохнул скопившийся в груди ужас и опустился на колени, обхватывая голову медведя обеими руками.

— Брат… живой… — шептал он, запуская пальцы в лохматую колючую шерсть.

— Ох, как трогательно! — пробормотала Владычица Огня Уот и всхлипнула.

Свиток 51,

где Донгар узнает, что потерял своего отца

За распахнутой дверью началось шевеление. Хадамаха заставил себя подняться и, напоследок с силой проведя ладонью по шерсти Брата — словно хотел убедиться, что тот и в самом деле жив, — протиснулся внутрь. Аякчан уже зависла у верхней притолоки — чем обходить закупорившего проход медведя, предпочла взлететь.

Первое, что увидел Хадамаха, были прижавшиеся к самой дальней стене Тэму.

— А… вы что здесь делаете? — растерянно спросил он. Он напрочь забыл про людей-косаток!

— Как ваши орать начали, что всех поганых чужаков надо перебить, мы как-то сразу подумали, что это не только людей касается! — криво ухмыльнулся старший из Тэму. — Да и напомнили нам — очень прямо!

Под глазом у него красовался здоровенный синяк. Сзади смущенно заворчали. Хадамаха оглянулся. Отец, в человеческом облике, сидел на полу напротив непреклонно отвернувшегося от него Брата и пытался погладить шерсть на загривке своего второго сына — протягивал руку и замирал. Не решался. Рядом с Братом — и когда только успела проскользнуть! — стояла лишенная крыльев жена Канды и буравила отца таким взглядом, что тот, кажется, мечтал просочиться сквозь каменные стены. Сам Канда лежал на спине, и лицо его было неподвижно и лишено всякого выражения, как у грубо вырезанного деревянного идола, а глаза пустые и тусклые, точно старые потертые пуговицы. Рядом с ним так же неподвижно сидела дочь Эльга. Когда-то роскошный ее халат превратился в лохмотья — длинные рваные ленты, как бывает от ударов когтей.

Хадамаха вдруг ясно и отчетливо представил себе: сперва исчезают все участники камлания. Лишь сам Канда — пустая, лишенная души оболочка, будто окаменев, застывает посреди вырубки. Растерянные люди оглядываются по сторонам, гадая, куда могли все деться. Испуганная девушка бросается к отцу — трясет его, тормошит, зовет. А потом из разверзшихся небес начинают сыпаться разъяренные родовичи… и вот уже неспособная даже кричать от ужаса Эльга мечется между тиграми, злыми, болезненными ударами когтей полосующими на ней одежду. Теми самими молодыми тиграми, которым так понравилась хорошенькая дочь шамана. Снова рык… и злющая тигрица врезается одному из тигров в бок, отбрасывая его прочь от девушки.

Хадамаха поднял глаза на стоящую у стены Тасху — тигрица ответила ему вызывающим взглядом. Почему-то он точно знал, что это она отбила девчонку у родовичей. И погнала к Буровой, пока Брат волок бесчувственного Канду. А Донгаров отец держал распахнутые ворота, крича: «Сюда, бегите сюда!» Здесь были все: и уцелевшие люди, Хадамаха даже узнал ободранных и закопченных стражников — Хуту с дядькой Батой, — и выжившие жрецы. Только отца Донгара не было. Хадамаха оглянулся — не было и самого Донгара.

— Он ушел, — ломким голосом сказала Тасха. — Заглянул, на меня даже не посмотрел и ушел.

Хадамаха снова шел темными жаркими коридорами. Он больше не бежал и не торопился — куда спешить, когда все уже случилось? Аякчан тоже знала — спешить некуда, но по давней привычке все норовила лететь, мчаться вперед… Хакмар усталым движением ловил улетающую жрицу за руку, а порой и за ногу, как ребенок — накачанный дымом бычий пузырь, рвущийся в небеса. Тасха шла за Хадамахой — она стала будто меньше ростом, и ее яркая и яростная тигриная дерзость угасла, словно присыпанная выгоревшим пеплом.

— Он сказал, что сможет нас защитить, — тихо говорила Тасха. — Донгаров отец сказал…

— Откуда ты знаешь, что старший жрец — отец Донгара? — спросил Хадамаха. На самом деле ему было все равно, но привычка… Днями въевшаяся стражницкая привычка все выяснять досконально и ловить подозреваемых на оговорках и противоречиях. Хотя какая Тасха подозреваемая, теперь-то…

— Так они похожи! — откликнулась Тасха. — Оба навроде ежиков — деловитые такие, безобидные вроде, шуршат себе по своим делам. А стукни лапой — и колючки во все стороны! Стальные колючки с ядом на остриях, — мечтательно закончила Тасха.

«Донгар — стальной ежик! — Хадамаху невольно передернуло. — Еще и ядовитый… От такой мысли и не захочешь, а того… поежишься. А Тасхе, похоже, нравится».

— Донгаров отец ушел куда-то, грохотало там, щелкало… А потом вернулся и кабана приволок… Тощий какой, а сильный, — с уважением сказала Тасха. — Не кабан. Отец. А у кабана из ноздрей… — Голос Тасхи прервался. — Огонь! Рыжий огонь! — В глазах девчонки стыл ужас. — А Донгаров отец того кабана — на двор! И еще ногой наподдал, чтобы тот злее был! Трубу какую-то в окошко выставил и давай кричать, чтобы люди убирались! А потом… — Девушка тяжело перевела дух и почти неслышным шепотом закончила: — Там, откуда он кабана приволок, загремело, загрохотало что-то и… и жарко стало очень. А Дангаров отец себя ладонью по лбу шлепнул и кричит: бегите по железной лестнице вниз, там комната, где Пламя на двери нарисовано, запритесь в ней, а я вас потом выпущу! И куда-то рванул! А Брат твой как заревет и нас к той комнате погнал. А некоторые спрашивать начали: куда бежать, зачем, почему медведь тут командует да не ловушка ли… тетка, которая из селения, как заорет…

Словно наяву, каждое слово Тасхи всплывало перед глазами, и это странное знание событий, которых сам Хадамаха не видел, но представлял отчетливо и ярко, совсем его не удивляло. Вот ведь бесценная способность для стражника, а появилась, лишь когда расследование закончено и главный подозреваемый успешно изловлен и засажен в идола. Донгаров отец бросается в глубь Буровой и исчезает в темных коридорах. Растерянные люди топчутся на месте, не зная, то ли им бежать следом за Братом и остальными, то ли не связываться со страшным медведем. А потом измученная, всего боящаяся немолодая тетка начинает пронзительно вопить, выливая в крике застарелую боль голодной Ночи и ужас наступившего Дня: «Красный огонь, а-а-а, Красный огонь, мы все умрем…» И Красный огонь вскипает в коридорах Буровой, бурлящей стеной несется к людям, и несчастную тетку закручивает пылающий алый вихрь, и на миг она становится ослепительно прекрасной… а дальше ее уже нет — совсем.

— Я хотела Донгарова отца остановить… — жалобно протянула Тасха. — Вот хвост на отруб — хотела! А он крикнул: «Беги, глупая!» И еще, что это он должен что-то остановить, чтобы всех не пожгло. Только ведь он отец моему мужу… ну, будущему… Донгару отец! — Голос Тасхи стал еще жалобней. — У людей принято мужниных отцов слушаться, а не норов тигриный показывать! Да еще он суровый был такой… отец Донгаров… Совсем как Донгар — и не поспоришь с ним! А поспорила бы, может, жизнь ему спасла, — уже совсем тихо закончила она.

— Значит, Огненных зверей натравил не отец Донгара, — выслушав сумбурный рассказ Тасхи, сделал вывод Хадамаха.

Темнота впереди казалась еще гуще, еще темнее из-за подсвечивающего снизу Алого пламени. Хадамаха остановился в проходе, не решаясь идти дальше. Аякчан с Хакмаром стали с ним плечом к плечу, напряженно вглядываясь в темноту, из-за их спин с непривычной робостью выглядывала Тасха.

— Спускайтесь уж, раз пришли, — прозвучал из жаркой темноты голос — сухой и ломкий, как старый листок с дерева.

Хадамаха нащупал под ногой железную лестницу и медленно полез вниз, крепко держась за перила. Спускаться не хотелось, совсем. Даже зная, что он нужен Донгару.

Здесь все и впрямь было совсем не так, как в Сюр-гудском храме. Все легкое, временное, сделанное наспех. Лестница упиралась в хрупкую металлическую платформу. Хадамаха ожидал увидеть знакомую картину — провал в Нижний мир, пропасть, залитую Алым огнем. Вместо этого он увидел под платформой толстую металлическую плиту — точно как стенки Огнеупорной комнаты. Только она одна и была здесь сделана всерьез и на совесть. Плита наверняка двигалась — сейчас она была на три четверти закрыта. Лишь у самого края виднелась налитая алым полоса. Полоса эта дышала, излучая выматывающий Жар, и озаряла темноту ярко-багровыми бликами. Иногда из оставшейся незакрытой щели вырывались длинные языки Огня и словно ощупывали стены, ища, за что бы зацепиться. Одно такое Огненное щупальце потянулось к самой железной платформе, вкрадчиво изучая ее дно, будто надеясь отыскать уязвимое место.

Хадамаха неловко переступил — нагретый металл жег босые ступни. Только Донгар, неподвижный, как идол, сидел на корточках в углу платформы, равно безразличный к теплу и холоду. Хадамахе стало жутко — здесь было настоящее место черного шамана: темнота, отсветы Нижнемирского огня… смерть.

Отец Донгара лежал на платформе — вытянувшись во всю длину, точно перед смертью тянулся к чему-то. Его рука была неловко подогнута, будто соскользнула с массивного рычага. Если бы Хадамаха хоть на птичий коготок еще сомневался — причастен ли Донгаров отец к появлению Огненных зверей, — сейчас бы никаких сомнений не осталось. Старший жрец отослал людей в убежище и побежал сюда — закрыть единственный проход на Буровую. Каким-то чудом успел проскочить и даже нажать проклятый нижнемирский рычаг! И отгораживающая Алый огонь железная плита поползла, перекрывая проход на Среднюю землю. Только яростный бег Пламени быстрее хитрых механизмов — и Огненные звери вырвались наружу.

— Я так и не сказал, что он мне — отец, я ему — сын. — Голос Донгара был хриплым, как воронье карканье. — На потом договорился, как с Черной реки вернемся. Я вот — вернулся. А он вот — не дождался. Помнишь, Аякчан, ты говорила, когда власть на Буровой брала? Что в этот раз ему не сбежать, придется расхлебывать все, что он тут натворил? — Донгар криво усмехнулся и кивнул на тело отца. — Вот…

— Я… — Голос Аякчан дрогнул. — Я не хотела, чтобы так… А ты… Ты — черный шаман! Ты можешь… позвать к себе дух своего отца. И все ему сказать…

— Что — сказать? — тем же сухим, спекшимся голосом откликнулся Донгар. — «Не прав ты был — черные шаманы вовсе не мошенники, я, вон, души твои из Нижнего мира вызвал. Ай-ой, совсем забыл, однако, я вообще-то твой сын!» — Донгар лающе рассмеялся, будто закашлялся. — А потом бум колотушкой в лоб — и обратно его в Нижний мир! — Он снова засмеялся, и смех этот перешел в сдавленный то ли всхлип, то ли стон, и он скорчился, и правда как свернувшийся еж, плотно обхватив руками плечи, словно в этой жаркой душной мгле ему холодно.

По железной лестнице на платформу гибкой рыжей лентой соскользнула молоденькая тигрица. Неслышно ступая, подобралась к Донгару и прижалась к нему мохнатым теплым боком. Донгар еще сидел неподвижно, потом вдруг начал крупно дрожать… запустил пальцы в шерсть Тасхе и уткнулся лицом ей в бок. Плечи его продолжали вздрагивать. Тасха замерла, боясь пошевелиться, и даже дышала, кажется, через раз.

Аякчан и Хакмар медленно спустились на платформу.

— Это… надо закрыть, — едва слышно шепнула Аякчан, кивая на перекрывающую дорогу Рыжему огню железную плиту.

Хакмар кивнул и, аккуратно обхватив рычаг обеими руками, потянул вниз. Плита дрогнула и почти без скрипа поползла на свое место. Алая Огненная щель становилась все же… же… Огненные языки взметнулись напоследок, точно еще надеялись вырваться — и полоска исчезла совсем. Хакмар всадил клинок в рычаг, заставляя тот каплями жидкого металла оплыть на платформу.

— Вечно я что-то закрываю или замки ломаю, — пряча меч, пробормотал он. — А мастер должен открывать и строить…

— Это потому, что мы делаем, что должны делать вместе, и не делаем, что должны делать по отдельности. Общей дорогой идем, а отдельные дороги пустые стоят. Зарастут совсем — не найдем. И никакая общая дорога не поможет.

Донгар стоял между ними и казался совершенно спокойным. Настоящий черный шаман — холодный, собранный, мрачный, будто и не прятал только что в шерсти Тасхи залитое слезами лицо.

— Это ты про что? — осторожно спросил Хадамаха. Он и сам толком не знал, какой Донгар его пугал больше — сломленный, как молодое деревце под тяжестью снега, или такой вот… как из южного железа отлитый.

— Это я про нас, — отстраненно глядя во мрак, откликнулся Донгар. — И про весь остальной Сивир тоже. Его надо вынести отсюда. — Он присел рядом с телом отца и, взяв его за плечи, перевернул так бережно, будто боялся разбудить спящего.

Тело мягко и безвольно перекатилось в руках черного шамана. Хадамаха невольно затаил дыхание, ожидая увидеть начисто сожженные лицо и грудь. Лицо старшего жреца Буровой было гладким, совершенно нетронутым, и впрямь как у спящего — только губы обпечены, как бывает, когда хватанешь с голодухи мясного взвара прямо из котелка.

— Он горел изнутри, — с тем же непроницаемым спокойствием сказал Донгар.

Как Огонь мог попасть Донгарову отцу внутрь? Вдохнул? Или… Какой-нибудь Огненный червь пролез ему в горло? Хадамаха покосился на Аякчан, но та глядела сейчас только на Донгара. Черный шаман пытался подсунуть руки под колени и плечи мертвого.

— Его надо вынести… На свет… Где День… — беззвучно и неслышно шептал черный шаман.

Хадамаха молча отстранил его в сторону и подхватил тяжелое тело на руки. Пройти долгий путь коридорами Буровой, неся на руках тело своего отца, — это слишком. Даже для черного шамана.

Свиток 52,

о настоящей медвежьей помощи

Свет ударил по глазам сильно и больно. Суета у дверей Буровой казалась оскорбительной после остывших, враз лишившихся даже подобия жизни коридоров. Хлопая глазами, как Ночная сова, Хадамаха выбрался во двор, остановился… и, сам не очень зная почему, направился к тесно сгрудившейся группке людей. И опустил мертвого старшего жреца рядом со все так же бездумно глядящим в светлеющие небеса шаманом Кандой. Сказал бы убитого — рядом с убийцей, да вот только приписать овладевшему Кандой Илбису Огненных зверей не получалось. Ярость родовичей, норовивших убить всех, кто хвостом не вышел, — получалось, а вот звери из Огня — Илбис-то при чем?

Возле Канды по-прежнему сидела дочь. Донгар подошел и сел по другую сторону — рядом с отцом. Ему, единственному шаману, еще предстояло хоронить мертвых: и задавленного обезумевшими медведями дедка, и сгоревших на Буровой. Но сейчас он просто сидел, бездумно глядя в холодное светлое небо, слушая шелест ветра в кронах и держа за руку мертвого отца.

Хадамаха отвернулся от этих двух неподвижных фигур: чужой, не слишком ему нравящейся девушки, и друга. И ему вдруг остро захотелось, чтобы мама, или отец, или еще лучше оба вместе не бегали-суетились виновато, пытаясь перевязать и накормить вытащенных с Буровой людей, а подошли к нему и просто постояли рядом. Пусть они оба не такие умные, и справедливые, и сильные, какими казались еще прошлой Ночью, издалека. Но пусть они будут! Какими угодно, только бы живыми! Хадамаха увидел, как Аякчан неуверенно и виновато остановилась рядом с затерявшейся в толпе Уот. Аякчан неловко переминалась с ноги на ногу и, похоже, чувствовала то же, что и Хадамаха. Пусть странная, неуклюжая, совсем не похожая на блистательную величественную красавицу, что видела Аякчан в своих мечтах, но ведь мама же! Уот чувствительно всхлипнула… и несмело протянула руку к дочери. Хакмар поглядел на них быстро и настороженно, точно проверял, не причинят ли Аякчан вреда, отвернулся и уставился вдаль, словно рассчитывал там, далеко-далеко, на другом конце Сивира разглядеть очертания своих родных гор.

Хадамаха шумно вздохнул: момент неподходящий, тяжелый момент. Сунься он сейчас к Уот, Аякчан его за новообретенную мамашу так тронет — костей не соберешь, да и Хакмар с Донгаром не поймут. А ежели по уму, так самое время с Уот поговорить. Долго, обстоятельно, как в Сюр-гуде господин тысяцкий говаривал со свидетелями да потерпевшими, вытягивая самомалейшие подробности происшествия. По горячим-то следам. Умгум, да уж, горячим… Чего с Донгаровым отцом сталось, кто такое сделать мог, у кого сил хватит Огонь Уот ухватить — должны ж у нее быть хоть какие догадки, дух она Огня или кто?

Эльга, дочь Канды, вдруг подняла голову от колен.

— Все было так хорошо, пока дедушка не умер! — тихо прошептала она. — Папа был такой хороший. И зачем он захотел стать шаманом? Мы ведь знали, что он не сможет. Он сперва и не собирался, а потом… почему-то решил. Говорил, что если не станет, его убьют… кто б его убил?

— Огненная женщина…

Раздавшийся рядом голос звучал так странно, так чуждо сияющему Дню, ветру и запаху сосен, что Хадамаха даже не сразу понял, кто говорит. А потом увидел, как шевелятся губы шамана Канды.

— Огненная женщина! — тыча в Аякчан пальцем, как делают маленькие дети, залепетал Канда. — Я все сделал, как велели, я духа взял, Огненных женщин надо слушаться…

— Что… Какая? — начала Аякчан.

Хадамаха потянул одну из ее прядей и уставился на сапфировый перелив волос. Кой-чего становилось понятным и без допроса Уот.

— Ясно… — тягостно вздохнула Аякчан. — Ну и какая из старших сестричек Храма умудрилась нагромоздить интригу до самых Верхних небес? Айбанса, Дьябылла или лично Ее Снежность?

— Ставлю на Дьябыллу, — прикинул Хакмар. — Она сама из нижних албасы, ей с духом раздора проще договориться. Хотя вы, голубоволосые ведьмы, такие шустрые: Айбанса, хоть и небесная албасы, и Снежная Баба ваша, которая вовсе человек, тоже могли подсуетиться.

Хадамаха кивнул — сходится. В далеком уголке тайги Илбис стравливает между собой людей и людей-зверей… а слухи уже катятся по всему Сивиру, и даже на Малом Совете Храма уже обсуждают.

— Они называют себя Огненными женщинами? — страдальчески взвился голос Уот. — Я! Я единственная Луги Бэле, Огненная красавица! Может, я и не красавица, но это… это уже такое пренебрежение! — И Уот Огненная разрыдалась — крупные слезы, то голубые, то красные, похожие сразу и на искры, и на драгоценные камни, падали на обожженную землю и впитывались в пепел. — А все ты! — Уот топнула ногой, в уже перегоревшей начисто золе вспыхнули язычки Пламени и тут же погасли. — Вот зачем тебе нужен был этот Храм — чтобы меня вовсе уважать перестали? — истерично накинулась она на Аякчан. — А теперь одна такая толстая говорит, что духов надо отменить! И меня-я-я! Огонь без духа — он же на кого угодно кинется! — заливалась слезами Уот. — Тут и с духом, со мной то есть, не всегда ладно выходит, я ж дух Огня, значит, непредсказуемая-а-а, переменчивая-а-а!

— С твоим Храмом всегда проблемы, но если вы даже духа Огня умудрились достать… — Хакмар многозначительно развел руками.

— Ты… не плачь… — явно не зная, то ли утешать, то ли наорать на эту истеричку, пробормотала Аякчан. — Ты дух Огня… или горячих соплей? Мало ли что говорят, что они тебе сделать могут?

— Они много говорят! — прорыдала Уот. — А я… не какое-нибудь всесильное существо! Я просто ве-ерхний дух! Меня не уважа-ают! Во всех трех мира-ах!

— Духи сильны, когда люди их уважают. Или боятся, — вдруг заговорил Донгар. — Нет духу уважения, нет страха — уходит сила. Уходит сила — уйдет дух. Уйдет дух — что люди делать станут? Как с холодом договориться, с солнцем как, с метелью, если в них духа нет, некому слушать? Ни речной разлив не унять, ни ягоды у Лесного хозяина попросить — все пустое стоит, бездушное. Тебе надо в Храм возвращаться, Аякчан, — вдруг решительно объявил Донгар. — Храм есть, Голубой огонь есть, а албасы — нет! Вот и творят невесть что, и не договоришься с ним, потому что без духа своего живут. От того и других без духов оставить хотят! Возвращаться тебе надо!

— А я сразу говорила, надо в Храм идти! В Столицу! А вы все твердили — надо слушаться Калтащ, она лучше знает, что делать… — Глаза Аякчан налились сапфировой синевой, волосы взвились голубым факелом, и сапфировый плащ на плечах тоже взмыл под порывом горячего ветра, и такая она была великолепная и яростно-Огненная, что даже Хадамаха залюбовался, а у Хакмара, кажется, перехватило дух. — А теперь мы даже не знаем, зачем им все это понадобилось? Что они на самом деле задумали?

— Если мы до сих пор не опоздали, то и теперь не опоздаем, — рассудительно сказал Хадамаха. И на вопросительные взгляды остальных пояснил: — Илбис вселился в Канду в конце прошлого Дня — после того, как я в город уехал. Значит, что б те жрицы ни задумали, план их созрел раньше, чем Донгар черным шаманом стал, а Хакмар — кузнецом! Может, и намного раньше… — задумчиво добавил он.

— Может, тех жриц и в нашем мире уже нет! — прошептала Аякчан. — А тогда были.

Хадамаха тяжко вздохнул — трудно с этими храмовыми ведьмами-албасы! Даже смерть не позволяет исключить их из числа подозреваемых.

— Эй, вы! — Аякчан обернулась к уцелевшим людям. — А ну, вспоминайте! Когда Канда шаманом становился, какая-нибудь жрица в ваше селение прилетала?

— У нас горо… — привычно начал стражник Хуту и тут же огреб подзатыльник от дядьки Бату.

— Кому нужна наша глухомань? — вмешался дядька. — Мы вот до вас, госпожа жрица, кроме нашей местной жрицы, других-то храмовниц и не видели.

— У старушки даже голубых волос не осталось, одна седина! — отмахнулась Аякчан.

— Зато сжечь человеческое селение ее хватило, — вдруг негромко сказал Хадамаха.

Из леса выходили люди, много. Хадамаха уже видел такое после схватки Огненных албасы в Сюр-гуде. Закопченная, прогоревшая одежда, покрытые золой лица и нелепые вещи в руках — не то, что по-настоящему ценно, а что успел схватить, выскакивая из растекающегося кипятком и паром ледяного дома. Только в селении людей нет ледяных домов — кроме Кандиного. Хадамаха сильно подозревал, что и Кандиного дома тоже уже нет. Как и селения.

Люди обводили растерянными взглядами покрытую слоем пепла вырубку, и сожженную Буровую, и поднимающихся им навстречу соплеменников, таких же оборванных и обожженных. На лицах пришельцев появлялась глухая безнадежность. Они шли, голодные, измученные, несли на себе детей, они так надеялись на помощь… а тут тоже все сгорело. Какая-то женщина разразилась глухими, отчаянными рыданиями, прижимая к себе испуганных детей.

— Так, шо такое? Оттепель уже была, нет повода, шоб снова капало! — из-за покачивающихся ветвей донесся голос. Говорящего не было видно, но отец побледнел, у мамы вывалился из рук закопченный чугунок, и даже Хадамаха попятился.

— Там что, чудовище? — спросила Уот, схватила Аякчан за руку и тоже попятилась, хотя для духа Огня бояться каких-то там чудовищ — это уж слишком!

— Да, — обреченно откликнулся Хадамаха. — Там очень страшное и беспощадное чудовище.

Уцелевший подлесок раздвинулся, и на поляну вывалился медведь. На спине у него сидела молоденькая, не старше пятнадцати Дней, девушка, и за спиной у нее — пара совсем мелких ребятишек. Подлесок раздвинулся снова — и на поляну выбрался еще один медведь. На спине у него сидела еще одна молоденькая девушка — и ветхая старушонка. Девушка, такая же потрепанная и выпачканная золой, как и все погорельцы, радостно сверкала глазами и то и дело запускала пальцы в шерсть на холке медведя, зато старушонка была ни жива ни мертва, кажется, в полной уверенности, что везут ее исключительно поглодать старые косточки. Хадамаха невольно поморщился — бабуля себя сильно переоценивает, даже с учетом голодной Ночи. Кусты раздались снова… и на вырубку один за другим стали выбираться оставленные в стойбище братья Биату — все в медвежьем облике, все запряженные в наскоро сделанные волокуши, на которых сидели маленькие ребятишки и ветхие старики. Среди них обнаружился и Мапа-охранник, оставленный караулить запертых в яме Биату, — он опускал голову и старался спрятаться от взгляда Хадамахи. И словно мало было появления Биату, Хадамаха увидел братца Тасхи — слегка пришибленного (причем в полном смысле этого слова, морда тигра была здорово скособочена, будто ему основательно приложили лапой) и тоже впряженного в санки.

— Столпились, слабой медведице и не протиснуться! Никакого воспитания у нынешней таежной молодежи! — раздался из подлеска голос «страшного и беспощадного чудовища», и на вырубку вывалилась тетя Хая в медвежьем облике. Санки, в которые была запряжена «слабая медведица», оказались самыми большими, и, кроме детворы, на них поместилось спасенное от Огня имущество: одежда, торбаза, шитые ковры, котелки…

— Ну шо у меня за дети — то ж не дети, то ж поганцы! Замерзавцы, как есть замерзавцы! — Тетя Хая плюхнулась на лохматый зад и совсем человеческим движением обтерла лапой морду. — Шоб каждый приезжий… — она одарила Хадамаху взглядом, — знал, шо эти кровопийцы, даром что не комары, а медведи, себе в человечьем селении девок понаходили, а родная мама — ни сном ни духом! — Тетя Хая торжественно ударила себя лапой в грудь и с чувством добавила: — Оплешивцы, шоб им в шкурах моль завелась, тьфу-тьфу, шоб не сглазить!

Запряженные в волокуши сыночки показательно засмущались.

— Хадамаха! — прошептал отец. — Ты откуда узнал, что сынки тети Хаи себе человеческих девчонок на шли? А говорил — выдумал!

— А я и не знал! А я и выдумал! — растерянно шепнул в ответ Хадамаха.

— Как мама за них взялась, все-е рассказали, лопухи весенние! П-папоротники зеленые… — процедила тетя Хая. — Им, слышь ты, девок не отдали — нехороши мои сынки показались! — Тетя Хая одарила сидящую на спине одного из сыновей старушонку багровым медвежьим взглядом, старушка ойкнула и зажмурилась, ощущая себя обедом. — Так эти чурбаки неотесанные, пни таежные, чем с мамой посоветоваться, в братья Биату подались! Этот, старший их браток, обещал, шо денег на выкуп за невест накопят, а шаман Канда семьи уговорит! Мама вам хуже шамана? — накинулась на сыновей тетя Хая. — Мама вам плохо невест уговорила?

Сидящие на шеях медведей девчонки дружно захихикали — видать, они и были невесты.

— Убить мало этого шамана! Голову ему откусить! — «воспитав» сыновей, пробурчала тетя Хая.

— Откуси, — согласился Хадамаха, отступая в сторону.

Эльга протестующе вскрикнула и попыталась загородить отца собой. Тетя Хая одним движением высвободилась из оглоблей волокуши, подошла и обнюхала голову Канды, торчащую из-под рук дочери. Негромко фыркнула и отвернулась:

— Я еще с ума не сошла, такое в рот брать! Ну? А что тут у вас без меня делается? — оглядывая вырубку, возмутилась она. — На одну свечу оставить нельзя!

— Старший брат Биату где? И крылатый с черными перьями? — обращаясь к охраннику, напряженно спросил Хадамаха. — Тебя их сторожить оставили.

— А, сбежали! — небрежно махнула лапой тетя Хая. — Когда я остальных выпускала, эти двое как рванут… Гнаться не стали, некогда было. А этот остался… — кивая на брата Тасхи, снисходительно одобрила она.

— Вы выпустили заключенных, тетя Хая? — рявкнул Хадамаха, чувствуя себя одновременно разъяренным и беспомощным.

— Не могла ж я одна идти разбираться с целым селением, почему они не отдают за моих мальчиков своих девочек? — возмутилась тетя Хая. — Нет, на самом деле я, конечно, могла… — пошла на попятный она, поймав укоризненный взгляд Хадамахиного отца. — Но это же неправильно, если мама вмешивается в семейные дела своих сыновей. Мальчики должны сами себе невест украсть! Вместе с друзьями, конечно. А мама что, мама просто в кустиках посидит, приглядит, чтобы мальчиков не обижали. Разберется, если что не так… Только мы как пришли, с ними уже без нас разобрались! Пришлось спасать, — деловито объявила тетя Хая. — Не бросать же их в горящем селении, над которым жрица с закипевшими мозгами носится!

— Какая… жрица? — прерывающимся голосом спросила Аякчан.

— Одна в здешних местах жрица… ну пока ты еще не появилась. — Медведица окинула Аякчан неодобрительным взглядом, давая понять, что лично она, тетя Хая, прекрасно обошлась бы и без второй жрицы. — Носилась над селением и Огнем во все стороны кидалась.

— Она старая! — взвилась Аякчан — и криком, и просто так, в воздух. — Она шевельнутся не могла, не то что летать и Огонь бросать!

— И летала, и бросала! Бойкая такая летающая старушка. И себе в таком возрасте да чтобы так носиться! — с завистью буркнула тетя Хая. — Пока я ее с небес не ссадила.

— Вы… ссадили с небес жрицу? — неверящим тоном выдохнула Аякчан.

— А я Хадамахиным способом, — небрежно сообщила тетя Хая. — Камешек взяла и… бац по ней! Ну, не попала, ее молодой Хап-Хара потом вторым камнем сшиб, как ворону! Но первый камень все ж таки мой был, я, можно сказать, дорогу проложила, без меня Хап-Хара ни за что б не попал. А так жрица на первый камень обернулась, а второй ей и прилетел. Она через голову кувырк — и вниз! И пропала!

— В Огне? — спросила окончательно замороченная Аякчан.

— Какие же вы, жрицы, тупые и непонятливые! Разве я сказала — сгорела? Пропала она! Прямо так, в воздухе, и растаяла! Селение уже не погасить было, все там горело, только и оставалось людей забрать, все-таки они нам теперь родственники — по девочкам-то… — тетя Хая покивала хихикающим девушкам. — Тупые чурбачки сыночки мои, а девочек хороших выбрали! И с мамой не посоветовались! — возмущенно закончила тетя Хая.

— Хотя одному можно порадоваться: никакой поганец-шаман не командовал жрицей! — В голосе Аякчан особой радости не было. — Все равно не верю, что местная жрица — Кандина Огненная женщина! Будь в ней столько Огня, она б уже была Королевой!

— Правильно не веришь! — раздался очередной голос из подлеска — разговорчивый какой подлесок оказался. — Единственная жрица в здешних местах еще в конце прошлого Дня взяла Вечернюю меру Огня для селения и не удержала по старости. Огонь ей в небеса дорогой, ведь для жриц кладбищ не бывает. — Из подлеска выбралась жрица Кыыс. Облегченно вздохнула, как путник после дальней дороги, стряхнула с плеча мешок, мельком улыбнулась Хадамахе и, словно вспомнив важное, повернулась к Аякчан и добавила: — О чем и соответствующие документы есть. Только вот на ее место никого не нашлось — в Югрской земле бедствия начались, все жрицы заняты, да и не хочет никто в такую глухомань! Так что в здешнем селении… нет жрицы!

Свиток 53,

в котором жрица Синяптук снова являет свою мудрость и доброту

Жрицы не переставали Хадамаху удивлять. Хоть те, которых Огнем разорвало в клочья, а они все равно летают и селенья жгут, хоть те, которых он оставил в самом надежном месте Сивира… а они появляются, будто так и надо!

— Жрица Кыыс, — сказал Хадамаха. Он не спрашивал — чего там спрашивать, вот же она! Он просто пытался словами подтвердить то, во что не верили его глаза. — Я вас оставил на поляне Золотой бабы.

— Мы сторговались с твоей… девушкой, — усмехнулась Кыыс. — Она меня отпускает, а я передаю тебе послание. — Кыыс прошептала со зловещей кокетливостью: — Вас всех хотят убить, да-да…

— Что, опять? — вырвалось у Хакмара. — Это уже становится однообразным!

— Убить собираются не только вас четверых, а всех Амба, Мапа и крылатых, — холодно уточнила Кыыс.

— Я же говорю — однообразно! — меланхолично откликнулся Хакмар.

— Точно, приближалось там какое-то войско! — обрадовалась тетя Хая. — Мои мальчики на охоту… на разведку сходили… Большущее войско — храмовое вроде, все в синем.

— И когда вы собирались мне об этом сказать, тетя Хая? — сдерживая бешенство, процедил Хадамаха.

Тетя Хая уперла лапы в лохматые бока — в теле медведицы это выглядело внушительно — и рыкнула:

— А я не из твоей стражи! Чего я тебе докладывать должна?

— А кому? — вдруг рявкнул отец. — Кому докладывать, Хая?

— Ну… не знаю… — тетя Хая слегка растерялась. — Мне, наверное… Я все ж таки постарше буду… И побольше…

— А он еще подрастет! — влезла мама.

— Кончайте птичий базар! — рявкнул Хадамаха.

Над вырубкой повисла тишина, и только Белоперая пробормотала:

— Мы-то тут при чем!

— Молчать! Не рычать, клювом не щелкать, отвечать только на мои вопросы! — От рыка Хадамахи дрожали сосны. — Жрица Кыыс! Как вы выбрались с поляны и почему оказались здесь?

— Я не выбралась, — с достоинством сообщила Кыыс. — Меня отпустили. Я должна предупредить вас, а Хозяйка поляны пока попытается задержать храмовое войско.

— Войско большое? — быстро спросил Хадамаха.

— Не маленькое, — влезла тетя Хая. — Лес от их курток аж синий весь!

— Но за что? — вмешалась Аякчан.

— За уничтожение храмовой Буровой и сожжение человеческого поселения со всеми жителями! — невозмутимо сообщила Кыыс.

— Так его ж старая жрица сожгла! Я сама, своими медвежьими глазами видела! — возмутилась тетя Хая.

Одна из девушек-невест потянулась к уху сынка тети Хаи и прошептала:

— А почему эта госпожа жрица говорит, что наша старая госпожа жрица померла прошлым Вечером? Она ж в селении всю Ночь прожила — такая, как всегда, ничем от самой себя не отличалась!

— Ах ты ж, моя умница, невестушка, какая замечательная девочка, все-то она замечает! — умилилась тетя Хая, трепля невесту мохнатой лапой по плечу. И тут же бросила второму сыну: — Твоя-то поумнее будет — она еще и помалкивает! Тут и мудрые медведи задумаются, как это покойница у вас по селению целую Ночь шлялась? А жрицы злыми юерами после смерти становятся? — она подозрительно поглядела на Аякчан.

— Ты б помолчала, Хая, так, может, услышала бы, что Хадамаха по этому поводу думает! — шикнул на нее отец.

— Он, что ли, мудрый медведь? Я говорила о себе!

— Буровую мы вроде как и правда уничтожили, вот только что… — Хадамаха их не слушал, Хадамаха рассуждал вслух. Жрица Кыыс испуганно вздрогнула и поглядела сперва на скособоченную вышку Буровой, потом — еще испуганней — на Хадамаху. Похоже, она считала уничтожение Буровой всего лишь выдумкой.

— Пока тетя Хая добежала до нашего стойбища, пока разобралась с сыновьями, пока они все добрались до поселения людей… — принялся загибать пальцы Хадамаха. — Получается, та самая жрица, которая в бумагах Храма числится погибшей, а мы все видели ее живехонькой, начала палить селение, как раз когда мы с ребятами в Верхний мир пробивались, а мои родичи здесь на людей кидаться начали…

— Мы не хотели, — напомнил отец Хадамахи. — Мы были того… под властью злого духа! Вот и Великий Шаман так сказал!

— Брось, Эгулэ, — устало ответила мама. — Хотели. На самом донышке самой мелкой из душ — а хотели. Кто не хотел, тот не кинулся. Сын вот наш… — она улыбнулась настороженному Брату, так и стоящему на страже у потерявшего души Канды. — Девочка из крылатых, хотя ей Канду любить и вовсе не за что.

— А я не его спасти хотела, еще не хватало! — мотнула волосами маленькая жена Канды. — Я вот ее! — она ткнула пальцем в Эльгу. — Она хоть и капризная, а хорошая, меня защищала, как могла!

— Я тоже людей защищала! — ревниво влезла Тасха. — Я сразу подумала — если Мапа людей съедят, моему мужу-шаману это не понравится! — И искоса поглядела на Донгара — как он насчет «мужа»?

— А ваши Амба собирались их только понадкусывать! — возмутился старый Эгулэ.

Донгар, похоже, не слышал ни его, ни Тасху — он что-то напряженно прикидывал.

— Сколько отсюда до ближнего храма с большой стражей? — спросил он.

— Соображаешь, — кивнул Хадамаха. — Десяток, а то и больше нартовых переходов будет. Если Буровая и поселения только сейчас сгорели — откуда тут взялось храмовое войско, чтобы наказать нас? — И он гневно-вопросительно уставился на жрицу Кыыс.

— Я ведь предупреждала, что он мне не поверит! — глядя в землю, пробурчала Кыыс. — Пусть ваша молодая жрица возьмет да и глянет сквозь Огонь, что в других местах делается!

— Почему я? Сама гляди! — немедленно возмутилась Аякчан.

— Высоким искусством использовать Огонь для дальнего видения владеют лишь верховные жрицы Храма. — Физиономия Кыыс стала ехидной. — Ну и ты еще, наверное, ты ж, говорят, возродившаяся мать-основательница, самая сильная жрица наших Дней и чуть ли не дочь самой Уот Огненной… — С каждым словом тон Кыыс становился все более и более издевательским… а лицо Аякчан все более страшным. Аякчан явно хотелось немедленно продемонстрировать свои умения наглой жрице, а уже потом стереть ту в мелкий пепел, чтобы не смела говорить в таком тоне.

— У меня не осталось Огня, совсем! — вместо этого выпалила Аякчан. — Все на Огненного медведя истратила!

Выражение лица Кыыс стало издевательским до невозможности: как же, как же, Огонь она истратила, да еще на какого-то медведя! Любимая отмазка не выучивших урок учениц Храма. Мол, мышка бежала, хвостиком махнула, я ее пришибла да весь Огонь и потратила!

— А мама на что? — немедленно вмешалась стоявшая позади Аякчан Уот. — Мама же сказала — даст Огня сколько захочешь, а ты маму не слушаешь! Ну что, что во мне такого, что меня никто не слушает? Калтащ уважают, братца Нуми тоже, Эрлика, того до дрожи в коленках боятся, а меня? Никто, ну никто… — И, продолжая непрерывно причитать, Уот поманила пальцем что-то в земле.

Земля дрогнула и начала медленно раскрываться, как мешок с распущенной шнуровкой. Никто бы не сказал, какой глубины был открывшийся провал — может, как пропасть, а может, ямка крохотная. Но в нем искрило и переливалось, как сапфир в темной оправе, Озерцо живого и дышащего Голубого пламени.

— Ой! — охнула жрица Кыыс, и ее полные ужаса зрачки впились в ворчливую тусклую женщину за спиной у невесть что возомнившей о себе голубоволосой девчонки. — Ой-ой-ой! — И снова: — Ой! Вы… это… У меня мозги закипели… или это и правда то, что я думаю?

— Наверняка гадость какую-нибудь думаешь. — Уголки губ Уот плаксиво опустились. — Люди и думают обо мне гадости, и говорят обо мне гадости: и что я опасная, и что сдерживаться не умею, и вообще злая! А я добрая! Просто горячая и порывистая. Но это ничего, зато я быстро перегораю!

Если ее кто и не замечал, так это Аякчан — с азартным воплем албасы Голубого огня потянулась к Пламени. Огонь изогнулся, точно вильнул хвостом, как пес, завидевший любимую хозяйку, и с треском кинулся в подставленные руки.

Уот улыбнулась очень странно. Вроде бы и гордо… и неприязненно.

— Всем от меня только Огонь и нужен. И никто не замечает, что я дух нежный… как цветок!

Повинуясь взмаху руки Аякчан, Пламя взмыло и застыло, и впрямь как зеркало полированного льда в богатом городском доме! На поверхности его замелькали смутные пока образы.

Жрица Кыыс склонила голову и опустилась на одно колено — то ли перед Уот Огненной, то ли перед дочерью ее, матерью-основательницей Храма и сильнейшей из его жриц.

Аякчан легко, в одно касание, дотронулась до поверхности Зеркала… и все стало отчетливым — до ужаса. Громадный дворец изо льда голубого и сияющего, будто весь он наполнен Пламенем, прыгнул Хадамахе в глаза. Парень точно влетел в одно из огромных, в человеческий рост, окон, пронесся через роскошные залы и очутился в самой большой и сверкающей, полной народу. Женщина с украшенным бесценными сапфирами золотым обручем на волосах цвета чистого Голубого пламени восседала на таком же насыщенно-голубом троне. По обе стороны от нее в ледяных креслах сидели еще двое: стройная хрупкая девушка, почти девочка, с шапкой легких и кудрявых, как облачко тумана, бледно-голубых волос и низенькая приземистая тетеха, по самые глаза закутанная в невероятное здесь, в этом сверкающем зале, тряпье, из-под которого то и дело пробивался тревожный багровый отсвет.

Звонким, как весенняя капель, голосом женщина на троне заговорила:

— И в нынешние Дни, и в прошедшие Храм всегда прав и не допускает ошибок! Однако ж и козни гнусных черных шаманов неисчислимы, и лишь сейчас, через тысячу Дней после победы жриц над Донгаром Кайгалом Черным, узнаем мы правду о чудовищных преступлениях шаманов Ночи! Вписали лишнюю строчку подлые черные в изначальные, древние законы Храма, и была эта строчка о равенстве существ зверовидных, в тварей обращающихся, с истинными людьми Средней Сивир-земли! Взаправду же существа сии, Амба-тигры, Мапа-медведи и те, что крылатыми именуются, а также рыбовидные Тэму, живущие за краем Океана, суть потомки подлых авахи! Ибо люди на людей похожи, а менять облик лишь авахи могут! И с давних Дней готовят те авахи возвращение черных шаманов, погибель Храма, а с ним и всего Сивира — без Огня, в голоде да в холоде. И все беды нынешние — от отмораживания чудовищ-Вэс с двумя хвостами, до мэнквов-людоедов, опустошивших землю Югрскую, суть их рук… лап и крыльев, а также плавников дело! И ждала бы людей сивирских погибель, кабы не сила и мудрость Храма да не сообразительность одного белого шамана, что пре дупредил нас о коварстве окопавшихся на Средней земле Нижнемирских тварей!

— И тут Илбис поспел, однако! — почти восхищенно прошептал стоящий рядом с Хадамахой Донгар, невольно поглаживая дорожный мешок, где прятался идол.

В Зеркале Огня женщина на троне решительно взмахнула рукой:

— Я, Снежная Королева, повелительница Сивира и главная жрица Храма…

На этих словах восседающие по обе стороны от Королевы верховные дружно повернули к ней головы.

— Повелеваю! Властью, данной мне Храмом и Огнем…

— Меня даже не вспомнила! — плаксиво возмутилась Уот.

— …Считать названные племена поистине зверских, а также птичьих и рыбных пособников черного шамана лишенными защиты Храма и Огня во все Дни и Ночи! Числить их зверьми лесными либо, хуже даже, черными авахи и уничтожать безжалостно, лишая всего имущества, вплоть до лохматых их шкур! Для чего приказываю пяти сотням храмовой стражи под началом жрицы направиться в места, где зверовидные твари в животной злобе своей уничтожили Буровую со жрецами и селение истинных людей Рыжим подземным огнем, а прожаренных в нем людей — пожрали!

Из разряженной толпы у трона послышались вздохи ужаса.

— Да изольется на виновных Пламенный гнев Храма! — с чувством закончила Королева.

— Ой! — смутилась Аякчан. — Кажется… Это я вам прошлое показала! Как это меня занесло…

— Ничего! — сквозь зубы рыкнул Хадамаха. — Очень… познавательно получилось.

Аякчан снова коснулась Огненного зеркала.

Изображение изменилось — в Пламени засветилась улочка неизвестного ледяного города. Судя по убранству — не Столица, но и не маленький городок. Разъяренные горожане столпились вокруг мужика — здоровенного, волосатого, сутулого и впрямь чем-то смахивающего на вставшего на дыбы медведя. Мужик вжался в стену и затравленно зыркал на своих мучителей из-под низко нависающих бровей.

— Вот он! Попался, Мапа! Человеком прикидывался! — орала толпа, в руках у некоторых уже были палки. — А ну покажи свою истинную морду!

— Не Мапа я… — хрипло пробубнил мужик. — Человек, сосед ваш…

— Как же не Мапа, десять храмовых рублей мне одолжил, а теперь отдать требует — на такую жестокость только зверь и способен! — провизжал какой-то толстяк. — Бейте нижнемирское отродье, люди!

В воздухе просвистел первый камень и ударил мужика в щеку — потекла кровь…

И снова изображение изменилось — худенькая девушка быстрым шагом, почти бегом мчалась по проулку. Упрямо наклоняла голову, не позволяя заглянуть себе в лицо, отворачивалась от нагоняющего ее хмельного парня.

— Погоди ты, куда бежишь? Давай в харчевню сходим, я тебе чарку араки куплю… Не пьешь араку? Ну я выпью, а ты рядом посидишь, поулыбаешься… Чего не улыбаешься, когда тебе охотник внимание оказывает? — взревел он, с пьяной настойчивостью перегораживая девушке дорогу и хватая ее за плечи. — Прям будто у тебя кровь рыбья! — И вдруг лицо его озарилось хищной радостью. — Да ты не из этих ли, людей-рыб? Не может быть, чтобы нормальная человеческая девушка на такого красавца, как я, даже не глянула! Рыба и есть! А с вами, рыбами, нынче что угодно делать можно, и ничего за то не будет! — И он с силой впечатал отчаянно закричавшую девчонку в стену.

Аякчан ненавидяще зашипела сквозь зубы, Хакмар бросил руку на меч… но лицо его отражало полную беспомощность.

Изображение в Пламени снова скакнуло… Выжженный поселок. От окружавшей его снеговой стены осталась лишь громадная лужа. От полусожженной сторожевой вышки — пеньки обугленных опор. Сзади расстилалось пепелище. Почерневшие бревна торчали, как сломанные зубы, и курился над мертвым селением дым, оседая жирными липкими хлопьями золы.

— Это… это был наш город! — всхлипнула за спиной у Хадамахи Эльга. — Наш… поселок. Вот там был папин дом! — показала она. Картинка в Огне сместилась, продемонстрировав темную лужу в центре поселка, где еще недавно стоял единственный ледяной дом. Потом изображение снова метнулось, будто в панике — из уцелевшего подлеска вокруг пепелища стали выходить храмовые стражники.

— Сколько же их! — в ужасе выдохнула Белоперая.

— Ты же слышала — пять сотен, — сквозь стиснутые зубы процедила Золотая. — А у нас вместе и сотни бойцов не наберется, остальные все малыши и дети!

Храмовое войско все тянулось и тянулось: воины, нарты с копьями, уложенными, как вязанки хвороста, нарты с провиантом, на передних гордо восседала бойкая повариха. Мелькнул синий блик — и толстенькая, похожая на летающий пенек, жрица пронеслась над войском, что-то одобрительно покрикивая.

— Можно было и догадаться… Толстая жрица, которой духи не нравятся. Синяптук! — не хуже тигрицы рыкнула Аякчан. — А я-то надеялась, что ее после побега Хакмара сестрички-жрицы просто прикончат! Так нет же — такое ни в воде не тонет, ни с неба не падает.

Толстуха-жрица приземлилась у полусгоревших воротных столбов. Поглядела на пепелище, удовлетворенно кивнула. От обоза сорвались двое храмовых стражников — между ними болталось и дергалось, точно надеялось удрать, резное деревянное кресло. Стражники забежали сзади, подставили кресло, и жрица торжественно водрузила на него свой зад.

— Лазутчиков поймали, госпожа жрица! — бойко отрапортовал стражник. — Зверье, а прятаться вовсе не умеют — дозорные их враз скрутили!

— Мы не прятались! Мы к вам шли, госпожа жрица! — раздались пронзительные крики. Кричащих видно не было, их скрывал край Огненного зеркала.

— Что ж… послушаем, что будут выть эти черношаманские пособники, — величественно обронила Синяптук.

Обтянутая синей кожей храмовой куртки спина на миг прикрыла обзор в зеркале. Спина качнулась в сторону — и к ногам жрицы Синяптук были брошены двое. Со спутанными ногами. Стянутыми за спиной руками. А один еще и с обмотанными веревкой култышками облезлых крыльев.

— Да это же… Черноперый! — у Зеркала ахнула Аякчан.

— Да, — глухо отозвался Хадамаха. — И старший брат Биату.

Старший брат Биату поднял голову, открыв лицо, покрытое синяками так густо, будто он синевой физиономии надеялся доказать свою верность Храму.

— Извольте видеть, госпожа жрица, один крылатый, а второй, хоть и прикидывается человеком, на самом деле из мерзких Храму Мапа. Упорный, зараза кулева! — стражник стукнул кулаком в ладонь. — Сколько мы его ни лупили, а морду свою хищную медвежью не показал!

— Я… не умею перекидываться в медведя, — сплевывая кровь, прохрипел старший брат. — И мы… совсем не такие, как остальные… которые мерзкие… Мы служили шаману Канде…

Синяптук наклонилась, и короткий удар жирным кулаком прихлопнул слова на губах брата Биату.

— Белый шаман Канда благословен Храмом и Огнем за разоблачение нижнемирской сущности твоих родичей, а ты смеешь утверждать, что он принимал службу твою и тебе подобных?

— Мы выполняли поручения Канды, — упрямо повторил брат Биату. — Вот он… — он кивнул на Черноперого. — Убил шамана крылатых по приказу Канды, я и мои люди…

Синяптук снова замахнулась…

— Мапа мои, медведи! — прикрываясь плечом, закричал Биату. — Мы медвежий обоз разграбили и стравить между собой Мапа и Амба пытались! А потом нас схватили! Мы сбежали. Мы шли и дошли до вас, госпожа жрица! Шаман Канда еще когда говорил — если люди-звери нас схватят…

Новый удар кулаком снова остановил его лихорадочное бормотание.

— Люди — это люди, — ласково пояснила Синяптук. — Никак не звери. Значит — что? Звери — не люди.

— Конечно, госпожа жрица, — брат Биату облизнул лопнувшие губы. — Господин шаман Канда говорил, если звери… в общем, если что… Идти к вам навстречу! Говорил, Храм обязательно придет! Нам помогут! Теперь-то за что? — завопил он, когда кулак жрицы снова съездил ему по зубам.

— Храм ни к кому не ходит! — строго пояснила Синяптук. — Все приходят к Храму. Где сейчас шаман Канда?

— Его захватили! — хрипло каркнул Черноперый. — Его свели с ума, он ничего не соображает! На Буровой черный шаман: я видел, что он может — это… страшно! Сын вождя Мапа — Хадамаха — ему служит! Мапа и Амба прислуживают черному шаману, делают все, что он велит!

— Чего еще ожидать от отродий Нижнего мира? — передернула пухлыми плечами Синяптук.

— А еще там жрица — такая же, как госпожа жрица, только, того… помоложе… — Старший брат Биату сообразил, что говорит не то, но было уже поздно.

Синяптук откинулась на спинку кресла, и в глазах ее стыл синий лед.

— Ударь его, — бросила она стражнику, — У меня уже рука болит.

Удар обрушился на голову брата Биату.

— С ними кузнец! — извиваясь на земле, как полураздавленный червяк, простонал тот. — Ему подчиняется Рыжий огонь! На Буровой — Рыжий огонь!

Синяптук торжествующе хлопнула пухлыми ладошками по толстым круглым коленкам и вскочила.

— Отлично! И черный шаман, и его медвежий дружок, и поганка-Аякчан, и ее беглый кузнец — все попадутся сразу! И еще — все зверье в человечьих шкурах! Как думаешь, что лучше потребовать, когда я вернусь в Зимний дворец? — доверительно спросила она у брата Биату. — Кресло в Совете Ее Снежности? Или наместничество в одной из земель? Например, земле Сахи? Там алмазы…

— И то и другое, — простонал Биату.

— Надо же, животное, а соображает. Инстинкт, наверное. — И Синяптук направилась в глубь разворачивающегося вокруг пепелища лагеря, громко крича: — Сворачивайте кухню! Мы выступаем!

Квадратный, обвешанный оружием мужик с нашивками храмового тысяцкого на куртке подскочил к Синяптук.

— Мы не можем сейчас сняться с лагеря! — Лицо его налилось бешенством при одном взгляде на Синяптук — видно, что ненавидит он жрицу давно и от души. — Люди едва держатся на ногах после перехода. Им нужно поесть.

— Там, впереди, засела угроза всему Сивиру! Там черный шаман и его прислужники! А вы думаете, как набить брюхо? — завизжала Синяптук.

— Если солдат не кормить, их не то что черный шаман, их любой суслик изобьет! — заорал тысяцкий.

— Я представляю тут волю Храма! — От визга Синяптук закладывало уши.

— Да будь вы самой Королевой, я не позволю гнать своих людей на верную смерть!

— Я обо всем доложу в Храм!

— Вот-вот, займитесь любимым делом! — фыркнул храмовый тысяцкий и во всю глотку скомандовал: — О-отбой тревоги! Отдых… — Он покосился на Синяптук, скривился и нехотя выдавил: — Шесть свечей. Потом выступаем.

— Это преступление! Вы ответите! — прошипела ему вслед Синяптук, но воин лишь дернул плечом и широким шагом направился в сторону хлопочущей над костром поварихи.

— Госпожа жрица! — окликнули Синяптук стражники. — А с пленниками-то что делать?

— С пленниками? — протянула Синяптук, медленно поворачиваясь.

Даже отделенный от нее зеркалом Пламени Хадамаха содрогнулся, увидев трясущиеся от ярости щеки толстой жрицы.

— А ну-ка отойдите. Быстро! — рявкнула она на стражников.

На губах Синяптук медленно расплылась довольная улыбочка, как у выбредшей на беззащитное стойбище мэнквихи-людоедихи. На кончиках пальцев вскипело смертоносное Пламя.

— За что? — пленники бились на земле. — Мы служили шаману Канде, мы принесли сведения…

— Вы — мерзкие звери, лишенные благодати Храма, — сладко улыбнулась Синяптук, отводя руку с Огнем. — Но в любом случае один из вас — убийца, а второй — грабитель. Вы сами признались! И приговариваетесь к смерти!

Струя Пламени сорвалась с рук Синяптук.

Свиток 54,

где Донгар уговаривает великого духа Океана Седну

А-ах! — Аякчан отпрянула от Огненного зеркала и прижала ладонь к губам. Глаза ее были испуганные и беспомощные.

— Как же она так… — глухо пробормотала она.

— Все вы, жрицы, такие, — неловко буркнул Хакмар в ответ и в противовес собственным словам обнял голубоволосую мать Храма за плечи и прижал к себе, точно хотел спрятать от тех жриц, которые «все такие».

— Ну будут они скоро здесь — им же хуже! — с истеричной веселостью вдруг выпалил Хадамахин отец. — Мы их тут всех враз на коготь возьмем! Наш Огненный медведь ярче любой жрицы горит, правда, Хадамаха?

— Ты собираешься освещать мной берлогу? — устало спросил Хадамаха.

— Ну ты чего, Хадамаха… Вот они явятся, ты превратишься в Огненного медведя и всех пожжешь! — пояснил отец. — И будем, наконец, жить спокойно!

— Сперва мы сами хотели убивать людей, теперь ты сына заставляешь, — безнадежно вздохнула мама.

— Ты хорей-то не перегибай, жена! — возмутился старый Эгулэ. — Это ж вообще даже не люди, а храмовые! Видела, чего они творят?

— Вот именно, — Хадамаха кивнул. — Я не буду объяснять, почему жечь людей нехорошо…

— За чурбака отца держишь, да? — пробормотал Эгулэ.

— Но если мы уничтожим полтысячи храмовой стражи, жить спокойно нам не дадут никогда, — продолжал Хадамаха. — Понадобится, Храм всех жриц отправит, но не успокоится, пока не уничтожит нас всех, до последнего медвежонка в берлоге или крылатого птенца в гнезде!

— А не могла бы та блистательная енге, с которой ты… дружишь, Хадамаха… — неуверенно начал Хакмар, — храмовое войско не задержать, а как-то… ну, нейтрализовать…

Донгар покосился на него переполошенно:

— Ай-ой, Хакмар, ты ж мастер, умный человек, учился много — добрый должен быть! А ты такой ужас с людьми сделать собрался, который даже я, черный шаман, не знаю!

— Я имею в виду, пусть бы они провалились куда-нибудь под землю…

— Однако заживо похоронить — это еще ничего, — с некоторым сомнением кивнул Донгар. — Это уже лучше… А то сразу — нейтрализовать! Страх-то какой!

— Ты добрый! — приникая к его плечу, выдохнула Тасха.

— Главное, чтобы в их исчезновении не могли обвинить местных жителей, — деловито добавил Хакмар.

— Я против! — решительно тряхнула волосами Аякчан. — Там пятьсот человек храмового войска — и это мое войско! Я за них отвечаю, и я не позволю их уничтожить.

Всеми позабытая жрица Кыыс часто закивала, соглашаясь.

— За исключением жрицы Синяптук, конечно! — добавила Аякчан.

Жрица Кыыс закивала еще энергичнее.

— Смысла нет. — Хадамаха тоже хотел кивнуть, потом передумал: и без него киваний достаточно. — Что бы ни произошло с храмовыми стражниками, где бы оно ни случилось, свалят все на нас — раз уж нас лишили благодати Огня.

— Меня даже не спросили! — с бессильным возмущением пробормотала Уот. — Будто это и не мой Огонь!

Шестерка Тэму вдруг начали проталкиваться сквозь сгрудившуюся вокруг Хадамахи толпу.

— Эй, рыбы, куда погребли? — повысил голос отец.

— К реке, — обернулся старший Тэму. — А оттуда домой. Не хочется, знаешь ли, становиться жареной рыбкой.

— Думаешь, дома вас Огненные ведьмы не достанут? — в ярости рявкнул отец… и застыл с глупо приоткрытым ртом.

— Наш дом — Океан, медведь. Там, я и думаю, не достанут. — И Тэму двинулись дальше.

— Сами драпаете, а мы тут подыхай! — заорал отец.

— Мы вам ничего не должны, медведь, — бросил через плечо Тэму.

— Нет, должны, — рыкнул Хадамаха, и ярость, что вибрировала в его голосе, нельзя было сравнить с отцовской. В ней был весь жар Голубого огня, и все коварство Рыжего, и вся тьма черного шамана. Тэму встали, как замороженные.

Хадамаху трясло. Наверное, они думают, что от родовой ярости, готовой вспыхнуть настоящим Пламенем. На самом деле его трясло от облегчения. Только что он задыхался от отчаяния — старался не показывать, а самому хотелось выть и кататься по земле. Рядом — войско, с ними — жрицы, и даже сопротивление не обещало спасения. Он уже видел новые кучки пепла там, где сейчас живые тигрята, медвежата… И вот — выход! Это выход для всех! Это — исход!

— Вы пришли в чужое стойбище, чтобы убить гостя…

— Черного шамана! — рявкнул Тэму.

— Черного шамана, — согласился Хадамаха. — Того самого, что вас от дорожки в Нижний мир отпел, когда вас наш кузнец поймал.

— Какой он кузнец — он нижнемирский авахи! — щелкнул острыми рыбьими зубами второй Тэму. — Человек так мечом владеть не может!

— Вы тоже теперь авахи — так Храм решил! — напомнил Хадамаха. — Вы пришли в наши земли убивать, мы вас схватили — думаете, теперь так и отпустим подобру-поздорову домой? Нет уж, Тэму! Мы с вами пойдем! — И удовлетворенно огляделся, оценивая ошалелые физиономии как Тэму, так и сородичей с соседями. У крылатых аж перья дыбом встали от изумления!

— Куда пойдем, сынок? — растерянно переспросил отец.

— На острова Тэму, отец, — твердо сказал Хадамаха. — В Океан. Голубоволосые никогда не отлетают далеко от берега — там для них слишком много воды. Сюда идет войско — убивать мерзких зверей, виновных во всех бедах Сивира. Только кого они убьют, если никого нет? Представляешь себе рожу той жрицы?

— Ай-ой, может, и не было никогда? — вдруг пробормотал Донгар и в ответ на удивленный взгляд Хадамахи пояснил: — Если нет никаких людей-зверей, так, может, их и не было вовсе? Кто их… вас… видел, однако? Может, почудилось все? Или вовсе придумали злые люди, чтобы делишки свои прикрыть?

— Злые жрицы, — хмыкнул Хакмар.

— Это наша земля! — взорвался отец. — Нас сюда тысячу Дней назад Князь-Медведь привел — и что, вот так ее отдать? Медведям нечего делать в Океане!

— Тиграм тоже! — рыкнула Золотая.

— Вот, разумные слова! — будто тюлени, закивали Тэму.

— Не отдавать, — глядя только на отца, мотнул головой Хадамаха. — Мы вернемся… да и Тэму пожалеть надо, долго они гостей не выдержат.

Тэму дружно согласились.

— Вернемся, как только Аякчан доберется до Столицы и научит их уважать свою маму. — Хадамаха покосился на Уот. — Ну и заодно не править старые законы Храма, которые насчет нас придумала сама мать-основательница.

— Теперь я понимаю, почему все жрицы такие бешеные! — не обращая внимания на нахмуренные брови Аякчан, вскричал отец. — Мой сын один раз Огненным побыл, так у него мозги вскипели и через уши испарились! Мы ж не рыбы, сынок, чтобы по воде плавать — где мы там жить будем?

— А эти где живут, когда они не рыбы? Или у них чумы на дне Океана? — ткнул Хадамаха в Тэму.

— На острове, — поняв, что отмолчаться не удастся, буркнул Тэму и тут же торопливо добавил: — Только у нас других островов нету, этот — один!

— Ври больше — глядишь, научишься, — отрезал Хадамаха. — Законы тайги простые — за нападение вы нам сильно должны. Можем взять с вас кровью, а можете отделаться островом, ну или парочкой, если маленькие. И давайте-ка лучше вы сами, по-соседски нас в гости на Денек пустите. А иначе мы вас в гостях задержим. Как раз до прихода жриц.

Золотая невольно ухмыльнулась — многообещающе, хоть и человеческими зубками, но совсем по-тигриному.

— Пропадать, так вместе. Вот разве крылатые уцелеют — да вас, на ваших островах, и навестят, — глядя в помрачневшие лица Тэму, с тигриной вкрадчивостью продолжил Хадамаха. — Они ведь летают дальше жриц.

— И воды не боимся! — подтвердила Белоперая.

— А если хоть кто-то из нас уцелеет, так вам, Тэму, на сушу больше не выйти, уж мы позаботимся, — продолжал дожимать Хадамаха. — Если сейчас соседям в беде остров пожадничаете!

— Сперва на Денек по-соседски, потом переночевать попроситесь! — как выпрыгивающая из воды косатка, взвился Тэму. — Да согласись мы даже таких соседей заиметь…

«Согласитесь, никуда не денетесь!» — очень хотелось рыкнуть Хадамахе, но угроз уже достаточно, надо Тэму гордость сохранить, иначе не простят, а потом родовичам напакостят, когда он вместе с ребятами уйдет Аякчан на Ледяной трон сажать.

— Так ведь Седна не позволит! — в восторге вскричал Тэму. Ну как же, не он отказал, а против Седны кто попрет? — Седна — не то что ваши духи, которые по кустам сидят да носа не кажут. Она у нас Океаном сама командует, все дела решает. Сухопутные да залетные среди ее вод ей по сердцу не придутся!

— Чего ты за Седну решаешь, однако? — тихо сказал Донгар. — Пусть сама решает!

— Да пожалуйста! — немедленно согласился Тэму. — Вот доплывем до дому, сразу ее и спросим.

— Сейчас спросим.

— Видать, и у тебя мозги вскипели, черный шаман! — напряженно откликнулся Тэму. — Нету здесь Седны, далеко она!

— Не уважаешь ты свою Повелительницу, Тэму, — укоризненно покачал головой Донгар. — Седна — дух, однако, что для нее далеко, что — близко?

— Я не стану звать Седну, шаман! — ощерил зубы Тэму.

— Ты-то мне зачем? Сам позову… Уж позвал, — уточнил Донгар. — Как Хадамаха про исход подумал… ай-ой, сказал, однако — так и позвал! Придет сейчас.

— Ты… Как ты посмел! — над вырубкой прокатился грохот, будто гигантская рыбина ударила хвостом, взвилось облачко пепла, облик Тэму начал плыть и подрагивать, на человечьих плечах возник контур головы громадной косатки с неимоверной остроты зубами. — Седна всегда, с первого Дня, как ты вернулся, говорила, что тебя надо убить! Она — не то что другие, жадные духи-обжоры! Когда ты становился шаманом, не пошла в красный чум Калтащ-эквы! Не приняла ни капли твоей черной крови, ни куска твоей темной плоти. Седне нет дела до зова черного шамана!

— Не пришла, когда я шаманом становился, — печально согласился Донгар. — Звали — а не пришла, обидеть хотела! Черный шаман, однако, необидчивый! — Донгар стукнул себя кулаком в грудь, напоминая, кто тут черный шаман. — Как хорошего духа не угостить? Сама не пришла, угощенье передать надо! Как думаешь, подарки, что на камлании от здешних племен передали, Седна уже попробовала? У вас ведь в Океане земной еды Днем с Огнем не сыщешь. — И Донгар погладил оставшийся на запястье след от глубокого пореза.

Хадамаха вспомнил, как черный шаман ошивался возле туеска с подарками для Седны… и захохотал.

— Вот, сдается, и она! — равнодушно обронил Донгар.

Земля под ногами содрогнулась. Хадамахе показалось, что она качается туда-сюда, как лодка на речных перекатах. Крохотные ручейки, похожие на юрких змеек, растекались по вырубке, прокладывая путь среди черной пережженной золы. Земля заскрипела снова, еще сильней… и длинная извилистая трещина побежала через вырубку. Ударил ветер — ледяной, пахнущий холодом и солью, из провала пенной шапкой выплеснулась черная Океанская вода и закружилась по вырубке, становясь еще чернее от взбаламученных пепла и золы. И поднялась Седна!

Растущая из провала женская фигура была гигантской. Макушкой Седна доставала до вершин сосен, а ее плечи закрывали горизонт! В небесах, словно второе солнце, явилось искаженное яростью лицо — из-под человеческой верхней губы торчали громадные моржовые клыки.

Родовичи с хриплыми воплями удирали в родные, хорошо обжитые кусты вокруг вырубки.

— Как ты посмел, Донгар Кайгал Черный! — взревела Седна, и крик ее был подобен грохоту сталкивающихся ледяных гор.

Хадамаха присел, прикрывая голову от бешеного ледяного вихря и чуть ли не с завистью поглядывая на стоящего перед Седной Донгара — крохотная и невозмутимая человеческая фигурка перед громадной и разъяренной Повелительницей Океана!

— Помощь твоя нужна, однако, Повелительница Океана! — кланяясь низко, но говоря непреклонно, ответил черный шаман.

— Ты обманом напоил меня своей кровью, а теперь требуешь? — От нового рева Седны Хадамахе показалось, что ледяная гора валится ему прямо на голову.

— Я только прошу, — мягко поправил Донгар. — Забери ты всех, кто тут есть… — Донгар обернулся и обнаружил, что есть только трое его друзей, да еще Тэму. — …Всех, которые по кустам сидят… — немедленно исправился он. — Забери к себе на острова. Ненадолго совсем, пока мы тут разберемся. А то ведь убьют их, а они хорошие, добрые, однако… — Подумал и добавил: — Если не дразнить.

— Уж я-то лучше всех знаю, как добры вы — люди! — Рев Седны перешел в хохот, похожий на удары волн о берег. — День и Ночь вашу «доброту» ветром несет в Океан, и она оседает в моих волосах!

Слипшиеся так, что походили на толстые бревна, патлы Седны свисали ниже пояса, а надо лбом торчали дыбом, будто рога. Склизкая, липкая, черная грязь покрывала их во много слоев, иногда она отваливалась кусками и с жирным шмяком падала в бурлящую воду. Стиснувшие прядь пальцы Седны отпечатались в этой грязи глубокими ямами.

— Ваши войны, убийства, злоба, предательства, проданные дети и вышвырнутые из чума родители… — Седна наклонилась к Донгару так, что ее жуткие клыки оказались над самой его головой, а от ледяного влажного дыхания слетела шаманская шапка. — Ты и впрямь думаешь, что ваш род не заслуживает смерти? — И она сунула прядь ему под нос — до Хадамахи долетел исходящий от волос Седны жуткий запах. Шепот ее был как рокот волны, что встает до самых нижних небес и ударом своим сметает селения и города. — Пусть они умрут, — сказала Седна, отбрасывая за спину грязную прядь. — Какая разница — сейчас или потом? Чем больше вы, люди, перебьете друг друга, тем меньше потом возиться мне.

— Довольно, Седна! — вдруг очень жестко сказал Донгар.

Хадамаха даже вздрогнул — ну нельзя же так! Она все же дух, все же, того… женщина. На них начни давить — визгу не оберешься, а если эта визжать начнет, мало никому не покажется!

— Дважды от Зари Времен ты споласкивала землю, чтобы избавиться от человеческого рода! Третьего раза не будет, а ежели будет — тебе же хуже! — Донгар вскинул свою колотушку…

— Ты, С-седна, его п-послушай, а т-то потом ж-жаловаться п-поздно будет! — ласково сказало вырезанное на колотушке мужское лицо — и вот шаманство, послушалась Седна!

Конечно, шаманство — раз шаман!

— Вы боялись, что люди сильные станут, для того и жриц создали, и род наш, черных шаманов, истребили, — сурово произнес Донгар. — Только вы просчитались, духи! Люди все равно стали сильные — что не сделали черные шаманы, то сделали враги их, жрицы! И теперь вы снова боитесь и зовете меня, черного шамана, и моих друзей, чтобы мы остановили Храм!

— Я тебя не звала! — закидываясь назад, как готовый к нападению морж, зарычала Седна. — Мне ты не нужен, я просто утоплю вас всех и буду свободна!

— И мертва! — Голос Донгара, могучий и гулкий, как его бубен, перекрыл рык Седны. — Люди стали сильными, Седна. Жрицы владеют Голубым огнем, жрецы Храма добрались до Рыжего, в мастерских гор Сумэру гремят взрывы, кипит металл и содрогаются скалы и недра! Держись за свой Океан, Седна, держитесь за Верхние небеса и Нижний мир, духи, потому что, если вы попытаетесь обидеть нас, людей, в Среднем мире… твои воды вернутся в Океан мертвыми! — еще страшнее прошептал Донгар. — Если не будет нам спасения, то и ты погибнешь вместе с нами! Рыжий огонь хлынет к тебе навстречу, и кипящий пар накроет Океан, плавя твои льды. И вода из Черной реки растечется по твоим водам, и будут дети твои плавать кверху брюхом, и Голубой огонь накроет твои острова, выжигая все живое! И будешь ты выть среди погибших, плавая в своих отравленных, смердящих водах, но ты будешь не одна, нет! Потому что, даже если ты бросишь свои воды на землю прямо сейчас, я все равно успею спеть шаманскую песню — и каждый утопленный тобой превратится в злого духа юера и будет кружить вокруг тебя, мстя за свою смерть и смерть своих детей! И с ними прилетят эжины гор и лесов, лунги людских очагов и духи селений, чтобы заставить тебя страдать за все, что они потеряют! Зачем тебе чистые волосы, если ты станешь вовсе лысой, Седна? — насмешливо-будничным тоном, совсем не похожим на только что звучавший жуткий змеиный присвист, сказал Донгар. — Юеры тебе волосы по одному выдернут, подождут, пока снова отрастут, и заново повыдергивают!

Над вырубкой нависла тишина. Нерушимая, совершенная, такая, что Хадамаха даже слышал, как стараются не дышать прячущиеся в кустах сородичи.

— Люди теперь совсем не такие, как медведи, тигры или олени, — с легкой грустью сказал Донгар. — Мы теперь как вы. Как твой Океан, Седна, как твой Огонь, Уот, как земля Калтащ. У нас даже свой дух есть — Мир-Сусне-Хум, дух всех людей! Давай я, однако, его позову — будешь с ним, как дух с духом, договариваться?

— Не надо! — буркнула Седна. — Этот ваш дух… подлый и склочный, как все вы, люди, вместе взятые!

— Ты только при Калтащ такое не скажи, — хмыкнула Уот Огненная. — Она тебе за своего младшего сыночка клыки-то отполирует!

— Тогда со мной давай договариваться! — согласился Донгар. — Ты же дух Океана, Седна! Ты за него думаешь, ты чувствуешь, ты всему Сивиру жизнь даришь!

— Сперва угрожал, теперь начал льстить, черный? Говорю же — подлые! — Седна тяжко вздохнула… облик ее колыхнулся, как отражение в воде… и на край расселины ступила просто высокая, чуть выше обычного человеческого роста, могучая женщина с моржовыми клыками и головой, тщательно замотанной пышным шарфом из нерпечьих шкур.

— Ну где тут эти, которых ты забрать просишь? — огляделась она.

Свиток 55,

где Хадамаха неожиданно становится главным медведем и вождем

Это ты виновата! Это твоим Огнем они собираются меня травить! — Седна самозабвенно орала на Уот.

— А меня снова не спросили: можно брать мой Огонь, нельзя? — хныкала та в ответ. — Если меня такие же верхние духи, как я, не уважают, чего ждать от людей?

— Мамочка, мы бы тебя обязательно спросили, если бы и правда пришлось! — утешала ее Аякчан. — Я знаю, ты бы нам не отказала! Представляешь, ужас какой — вся Средняя земля залита водой и нигде ни Огонька!

— Представляю! — процедила Уот, бросая на Седну недобрый взгляд. — Она уже такое делала — и никто меня не слушал!

— Теперь у тебя есть мы! — заверила ее Аякчан.

Седна отвернулась. Донгар подтолкнул Хадамаху в спину.

— Иди! — шепнул он. — Лучше ей с тобой разговаривать, на остальных она слишком зла!

Хадамаха качнулся вперед — почему он? И как он должен разговаривать с Повелительницей Океана?

— Спасибо, госпожа Седна… — промямлил он. За что — спасибо? Она же еще ничего не сделала. — То есть пожалуйста, госпожа Седна…

Седна с интересом поглядела на него. Хадамаха поклонился раз, другой и затарахтел, точно как проситель в городской Храмовой приемной:

— По всяк День будем благодарить госпожу жрицу…

Сзади негромко хихикнула жрица Кыыс.

— То есть госпожу Седну, конечно… — исправился Хадамаха. — Что снизошла… всплыла к нам, дозволив лицезреть свою неземную… Океанскую красу. Извиняемся очень, что отрываем госпожу от важных дел! — Хадамаха остановился, покачал головой: — Надо же, целый Океан, и весь на госпоже! Везде успей, все проверь, каждую ледяную гору, кажду рыбью икринку на свое место наладь! Такая красавица — и такая хозяйственная!

— Юноша, это ты так льстишь или так придуриваешься? — неуверенно спросила Седна.

— Эндури упаси, какая лесть — красавица и есть! — твердо объявил Хадамаха, благоразумно не уточняя насчет «придуриваешься». — Разве ж мы позволили бы этому поганому шаману госпожу беспокоить, если б не такая беда, что без госпожи нам вовсе пропадать! — Хадамаха развел руками. — Возьмите с собой моих родичей, госпожа, очень просим! За такую милость по всяк День будут славить госпожу и петь ей хвалу!

— Только не очень громко, — устало попросила Седна.

— Как госпоже угодно, так и споют, хоть и вовсе шепотом! — заверил Хадамаха и выдохнул — согласилась! Поймал на себе взгляды Хакмара и Аякчан — те глядели на него то ли как на героя, то ли как на полного психа. А чего, получилось же!

Кусты вокруг вырубки — на сей раз мокрые, а не обгорелые — раздвинулись, и оттуда полезли вперемежку Мапа, Амба, крылатые и просто люди.

Даже забыв поклониться Седне, старый вожак Мапа горестно прошептал:

— А берлога моя, а хозяйство?

— Кажется, не все твои родичи хотят ко мне на Океан, — покосилась на Хадамаху Седна.

— Это от ошеломления. Они еще просто не поняли своего счастья, — твердо объявил Хадамаха.

— Лучше без дома, зато живыми, — бросая быстрый взгляд на своего тигренка, припечатала Золотая. — Да и вернемся, Хадамаха обещал.

— Эти тоже с вами? — разглядывая сбившихся в кучу погорельцев из людской деревни, брезгливо приподняла клыки Седна.

— Нам некуда идти, — почти неслышно шепнула одна из невест братьев Биату.

— С нами пойдут, — нехотя буркнул отец. — Из милости вас берем, бесхвостые. — Он важно обернулся к людям: — Своего имущества у вас нет, вы теперь все ангаза — бедняки. В работники пойдете. Выберем потом, кому кто из вас сгодится.

— Мне двоих! — немедленно прошамкал дедуля Отсу. — Я старый, беспомощный… И еще вон ту бабу, стирать да готовить. А детей ее нет, не возьму, дети мне без надобности, пусть их кто другой забирает!

Женщина, на которую указала мослатый палец дедули, молча заплакала.

— Не в работники, в невольники нас берут! — выкрикнул стражник Хуту. — Чтобы человек зверю прислуживал? Не бывать такому! Пусть убираются в Океан — без них Сивир чище станет, а мы пойдем навстречу храмовому войску, там настоящие люди, они нам помогут!

Подошедший сзади дядька Бата сгреб молодого в охапку и запечатал ему рот ладонью.

— В Нижний мир они нам добраться помогут! — пробурчал он. — Мы для жриц покойники — пойди к ним, они враз в распыл пустят, чтобы не рассказали, кто на самом деле селение сжег! Спасибо, вожак Эгулэ! — старый стражник, не теряя достоинства, поклонился отцу. — У нас ничего нет и места на Сивире тоже не осталось, мы примем то, что вы согласитесь нам дать.

Хадамаха почувствовал, как у него начинают гореть щеки — будто с мороза. Ему было до слез, мучительно стыдно. Рядом негромко взревел Брат. Зато отец кивнул старому стражнику, будто так и надо, а тетя Хая деловито поинтересовалась:

— Поторопились мы, сынки, человеческих девчонок сватать. Их в служанки возьмем, а посватаетесь, как мама и хотела, — к племянницам дедули Отсу! Вот где настоящие медведицы — жир, шкуры, во!

Хадамаха увидел, как увядают улыбки на лицах девушек, как смущенно соскальзывают они со спин недавних женихов и прижимаются к старухе, видно матери или родичке.

— Мы отработаем, — шепчет, низко опуская голову, одна.

— Вот-вот! — уже по хозяйски покрикивает тетя Хая. — Не задарма ж на вас еду-то переводить — ее и так не хватает! Э, а чего мы есть-то там будем?

— Рыбу, — мрачно бурчит отец. — На завтрак, на обед и на ужин. Медуз еще можно, вместо студня. А тут пока грибы пойдут, ягода… Слышь, Хадамаха, а может, ну их, эти острова? Раз остаться нельзя, в леса уйдем? Не найдут нас храмовые, и жрицы сверху не разглядят, под елками-то!

— Когда жрицы не могут чего-то разглядеть под елками, они сжигают эти елки дотла! — отчеканила Аякчан. — На много елок нужно просто немного больше Огня.

— Я же говорила — это все ты виновата, ты и твой Храм! — склочно бросила Седна.

— Моя дочь обещала навести порядок в Храме! — защищалась Уот.

— Конечно, твоя дочь, у самой-то духу не хватит, хоть ты и дух!

Белоперая задумчиво помахивала поврежденным крылом:

— Если поселимся неподалеку от берега, мы б могли летать за грибами и ягодами — не сразу, конечно, а когда храмовые совсем убедятся, что нас нет!

На рыбьих физиономиях Тэму отразился нешуточный интерес, на физиономии отца — тоже.

— Это ты здорово придумала! — важно одобрил он. — Как обустроимся, залетай ко мне, скажу, когда отправляться да чего и сколько брать.

Лицо Белоперой стало хищным, как у падающей на добычу соколицы.

— Без медведей как-нибудь разберусь, и что мне делать, и когда. Ты лучше подумай, чем платить за ягодки станешь — мое племя на вас крыльями махать за просто так не нанималось!

— Со своих брать будешь, кура щипаная? — возмутился отец.

— Все мои свои имеют крылья, — с достоинством возразила Белоперая. — А где ваши крылья, уважаемый?

— Ты слетай, а там уж разберемся, у кого что имеется, — угрожающе прохрипел отец.

— Никак Мапа в набег собрались — за ягодами? — мурлыкнула Золотая. — Интересно будет жить с такими соседями. А меня вот заботит, сколько земли нам выделят на том острове — нас, тигров, больше, чем медведей!

— Зато у нас человеческие невольники! — выпалил отец. — Им, конечно, много не надо… но их много!

— Кто сказал, что это только ваши невольники? — Золотая скользнула поближе к отцу, глаза ее опасно поблескивали.

— Я! — нацеливаясь сгрести когтями верткую тигрицу, рявкнула тетя Хая. — Я их привела, значит, они все наши. А то и вовсе мои! — с торжеством заключила она.

Седна начала хохотать. Запрокидывая назад голову, Великая Моржиха смеялась взахлеб — и новый прилив соленой воды хлынул из располосовавшей вырубку щели.

И тогда Хадамаха отпустил распирающую его ярость.

— Молчать! — рявкнул он, чувствуя, как знакомый Жар облизывает внутренности.

И все замолчали враз, даже Седна. Хадамаха поймал устремленные на него со всех сторон взгляды, полные ужаса. Опустил глаза… По его рукам и груди под распахнутой паркой бегали искры — сапфировые и багряно-рыжие.

— Против жриц так не захотел Огненным стать, а как на родичей орать, так пожалуйста — сразу Пламя из пасти и дым из ушей! — проворчал отец.

— Молчать всем! — тем же жутким тоном повторил Хадамаха.

— Какие же они у тебя все-таки… люди, — с глубоким презрением сказала Седна. — Даже те, которые медведи, тигры и эти… — она помахала кончиками пальцев. — Птички!

— Люди! — прорычал Хадамаха, сжимая кулаки — искры засверкали у него между пальцами. — Люди — свободны! Они идут с нами на острова, селятся своим племенем и живут своим обычаем, а мы, по-соседски, им поможем! У вас есть что на это сказать, тетя Хая?

— Ой, только не надо на меня так глазами сверкать — дырку прожжешь, а у меня шкура своя, не храмовая, — тетя Хая сердито встряхнулась.

— Девушки выйдут замуж за ваших сыновей — если они еще согласны, а не то я им быстро женихов среди тигров найду! Те от таких красоток не откажутся!

— За моих пойдут! — взревела тетя Хая. — Где это видано, чтобы тетя Хая свое отдавала?

— Их мать останется жить с вами, — закончил Хадамаха.

— Ладно, — мрачно согласилась тетя Хая. — Только пусть помнят, кто тут тетя Хая, а кто какая-то там мать!

— Тетя Хая, мы бы захотели — не забыли, — согласился Хадамаха. — А вам самой помощь в хозяйстве не помешает… — Хадамаха возвысил голос: — Потому что ваши сынки пойдут помогать дедуле Отсу — он же сказал, что ему нужны работники, а братья Биату еще перед племенем свои делишки не отработали! Пусть возьмут Тасхиного братца да вот этого борца за права человека, — он указал на Хуту. — Будете на подсобных работах. Дядька Бата, ты ими командуешь!

— Как скажешь, Хадамаха! — довольно прогудел дядька.

— Моих сыновей этому оленю в работники? — заревела тетя Хая, нацеливаясь когтями на дедулю Отсу. — Да еще человека в начальство?

— Тетя Хая, а дед еще и для стирки кого просил! — ласково напомнил Хадамаха.

Тетя Хая яростно покосилась на скорчившегося от страха дедулю и замолкла.

— Сейчас все, кроме крылатых, возвращаются в свои стойбища — и быстро, очень быстро, у нас осталось всего четыре свечи времени! Собирайте вещи. На каждого — тюк, который он может унести за плечами, — скомандовал Хадамаха. — Отдельно: оружие, инструменты и вся еда, что осталась. — Поморщился и добавил: — Кроме рыбы.

— Да, Хадамаха! — звонко и с гордостью выкрикнул Белый тигренок и солидно пояснил: — Хадамаха всегда знает, что делать!

Золотая неуверенно кивнула. Только отец остался неподвижен, но Хадамаха уже повернулся к нему спиной.

— Крылатые, кто ранен, остаются здесь. Здоровые летят на Скалу крылатых и забирают всех, кто там еще остался, — храмовые стражники будут нас искать и обязательно доберутся туда. Вы найдете нас… — Он требовательно повернулся к Тэму. — Где?

— Ты же не думаешь, что я все равно разрешу вам прийти в мой Океан? — Седна взмахом руки остановила собравшегося было ответить Тэму: — Ты ведь отправишься с друзьями в Столицу — воевать с Храмом? — И, дождавшись неуверенного кивка Хадамахи, тоже кивнула в ответ: — Как только ты уйдешь, что помешает остальным вцепиться друг другу в глотки?

— Кто-нибудь… кто-нибудь другой сможет командовать всеми… — быстро сказал Хадамаха.

— Эгулэ подчиняться не буду! — ощерилась Золотая. — Он простой медведь, не Огненный, чем он лучше меня?

— Ждешь, что я тебе хвост заносить стану? Не дождешься! — немедленно вскинулся отец.

— Крылатые — свободный народ! — щелкнула Белоперая.

Седна снова рассмеялась:

— Как только они окажутся на моих островах, они снова укажут людям их место, потом передерутся между собой, а затем решат, что у моих Тэму слишком много добра и что это несправедливо!

— А если… каждому свой остров, хотя бы маленький? Чтобы они даже не знали, где остальные? — дрогнувшим голосом спросил Хадамаха.

— Если ты согласен, когда вернешься, найти их высохшие тела, — равнодушно кивнула Седна. — В Океане не выжить неопытным. И маленьким племенам тоже не выжить.

Отчаяние, которое пришло сейчас, было другим. Это не был ужас безнадежной потери, когда он думал, что их всех убьют — сожгут, взрослых и маленьких, хороших и не очень… Теперь это было другое отчаяние. Отнятой дороги. Потерянной судьбы. Дороги и судьбы, которой лишаешь себя сам, потому что так надо.

— Ты знал! — почти ненавидяще глядя на Донгара, прошептал он. — Знал, что этим закончится! Потому и говорил, что каждый должен делать свое дело!

— Я чувствовал, — мягко ответил Донгар, печально глядя на Хадамаху. — Знаешь у нас ты. Вот теперь ты знаешь.

Свиток 56,

в котором могло быть много слез и долгих прощаний, но на все это не было времени

Что случилось? — спросила Аякчан, всматриваясь то в одного, то в другого.

— Вот они случились, — кивая в сторону родичей, тоскливо сказал Хадамаха.

— Остается Хадамаха, однако, — так же мягко и сочувственно добавил Донгар.

Хадамаха вскинулся — он еще ничего не решил! Как же это — остается? А кто пойдет с друзьями в Столицу? Он всегда хотел увидеть тамошние площадки для игры в каменный мяч! А кто узнает, какая из верховных жриц Храма была Кандиной Огненной женщиной и что еще она задумала? А сейчас кто допросит Уот, да так, чтобы от ее истерики Сивир не полыхнул? Он еще может повернуться и уйти вместе с остальными, а родовичи пусть сами разбираются. Он и так сделал для них, что мог!

— Донгар, ты камлать собрался, что такой бред несешь? — возмутилась Аякчан. — Мы не можем идти в Столицу без Хадамахи! Он же из нас самый разумный! Вот кто меня остановит, если я с ходу попробую ворваться в тронный зал и сшибить Огненным шаром Королеву с трона? А если и вправду драка, что мы станем делать без его ярости?

Хадамаха кивнул — Аякчан все говорила правильно. Именно то, что он хотел услышать! Но почему-то с каждым ее словом уверенность, что дальше ребята пойдут без него, становилась все сильнее.

— Думаете, в Столичном храме будет легче, чем в Сюр-гудском, против Советника? Мы не можем ослаблять себя сейчас! — вскричала Аякчан, вглядываясь в лицо Хадамахи, словно рассчитывая прочесть там решение. — Если мы не справимся в Столице, твои родичи никогда не вернутся в свои земли!

— Если будет кому возвращаться, — тихо сказал Хадамаха.

Глаза Аякчан стали как две голубые льдинки.

— А это уже их дело! — отрезала жрица Храма. — Если они не смогут выжить в Океане только потому, что передерутся между собой, — значит, они не заслуживают жизни!

Только вот первыми убьют тех, кто как раз заслуживает! Например, Брата с его жаждой справедливости и стремлением защитить всех слабых и несчастных.

Хадамаха поднял голову и окинул родовичей и соседей безнадежным взглядом. Все отдельно: Мапа с Мапа, тигры тесной кучкой, крылатые стайкой… Люди жались позади всех и глядели на него с тоской, еще большей, чем у самого Хадамахи. И капелькой надежды. Для них все просто — останется он, их возьмут с собой и будут помогать как соседям, как равным. Уйдет с ребятами — быть им, как всем разорившимся беднякам, в работниках у более удачливых. А еще они думали: если Хадамаха даст им хоть немного уверенности и чуток времени… они еще покажут поганому зверью, кто на Сивире главный тойон природы! Думают-думают, Хадамаха не сомневался — он слишком хорошо знал людей. Он ведь городской стражник.

Сильные пальцы сжали ему плечо, и мама заглянула в лицо сыну:

— Иди куда сам хочешь, сынок! Иди с друзьями, ты им нужен. Ты всему Сивиру нужен, видишь, какой ты у меня большой медведь, — она улыбнулась сквозь слезы. — Для нас ты уже достаточно сделал — всех спас! Мы справимся, правда. Все уладится как-нибудь…

Хадамаха даже улыбнулся. Он и сам знал, что улыбка вышла болезненная, как у тяжело раненного.

— Не бойся, мама. Мы справимся, все будет хорошо, и все уладится. Я остаюсь.

— Ты что? — неверящим шепотом повторила Аякчан. — Ты не слышал, что тебе говорила мама? Ты нужен нам, ты нужен Сивиру…

— Я слышал, — кивнул Хадамаха. — Слышал, что она говорила на самом деле.

— Тебе и правда мозги вскипятило! — закричала Аякчан. — Пусть это твое племя, но оно маленькое, а в опасности весь Сивир!

— Помнишь, я еще Советнику в Сюр-гуде говорил: весь Сивир — это и есть маленькие племена.

— Да скажите же ему! — беспомощно оглядываясь на парней, выпалила Аякчан. — Он должен идти с нами в Столицу!

— Он должен делать, как сам знает, — покачал головой Донгар. — Раньше мы делали одно общее дело, теперь каждый делает свое.

— Если б моим горам грозила опасность, я бы тоже пошел туда, — кивнул Хакмар.

— Все же Храм — великая ценность. Только Храм заботится о всем Сивире, а не растаскивает его на маленькие племена! — Аякчан коротко зло всхлипнула, ненавидяще глянув на Хадамаху. — А ты… иди куда хочешь, с кем хочешь… Без тебя обойдемся! Я думала, мы друзья, а ты… Предатель! — И рванула прочь.

— Доченька! — потянулась за ней Уот.

— Не ходи за мной! — рявкнула Аякчан, с разбега вламываясь в подлесок и исчезая между стволов.

— Не надо на нее обижаться, — успокаивающе сказал Донгар. — Она успокоится и придет, однако!

— Ты за ней не побежишь? — напряженный голосишко прозвучал где-то на уровне Хадамахиного пояса. Он поглядел вниз — Белый тигренок смотрел на него в упор, и глаза его властно искали ответа.

Хадамаха молча покачал головой.

— Значит, ты нас не бросишь? — так же напряженно спросил тигренок.

Хадамаха еще миг подумал — последняя, самая последняя возможность отказаться, уйти, он ведь и правда очень нужен ребятам там, в Храме, без него еще неизвестно, справятся ли они. Здесь без него не справятся точно. Хадамаха вздохнул и обреченно кивнул.

И только тогда напряжение покинуло мордаху тигренка.

— Урррр-рау-ау! — восторженно взвыл он, скача вокруг Хадамахи. — Хадамаха идет с нами! И пусть эта девушка-жрица даже не вякает, никакой он не предатель!

— Некрасиво говорить, что жрицы — вякают, это неуважение к Храму, — строго сказала его мама Золотая. — Хадамаху я смогу слушаться. Если он не часто будет командовать.

— Еще бы ты моего сына не слушалась! — немедленно влез отец.

— А ты надеешься, раз ты — его отец, чего-нибудь лишнего для своих медведей захапать? — проклекотала Белоперая.

— Я лучше вас Хадамаху знаю, — фыркнула тигрица. — К отцу он строже всех будет.

— Он мой сын! Слушаться должен! — возмутился отец.

— Хадамаха… старший вожак, — буркнул Брат невнятно, но так решительно, что попробуй возрази, рискни здоровьем. — Вожак над вожаками. Его слушаться!

— Вожак над вожаками, — повторил Донгар и громко выкрикнул: — Князь-Медведь!

— Князь-Медведь! Князь-Медведь! — понеслось над вырубкой.

— Князь-Медведь? — вздернула брови Седна. — А я еще думала, откуда я тебя знаю… Вспомнила теперь! Это ты привел сюда медвежьи и тигриные племена тысячу Дней назад. И ко мне в Океан тоже заглядывал! И звали тебя так же — Князь-Медведь! Мне будет приятно снова говорить с тобой! — благосклонно кивнула Повелительница Океана.

Хадамаха только тихо охнул. Это что ж выходит? Брат Медведя, который был тысячу Дней назад с Шаманом, Кузнецом и Жрицей, и Князь-Медведь, почитаемый древний прародитель племени Мапа — один и тот же человек… в смысле медведь? Это… он сам? Когда же он поселился здесь? До Кайгаловых войн? Или после? Или…

Раздумывать о прошлом и хитросплетениях предыдущей жизни ему не дали.

— А может, мы, это… ну, как в братьях Биату… — влез один из сынков тети Хаи. — Символ себе какой на дереве там или на кости вырежем? Медведя, например? И назовемся как-нибудь — «Единый Сивир», что ли… Раз мы теперь все вместе…

— А может, мы не будем ничего вырезать? — совсем не медвежьим, а скорее змеиным тоном поинтересовался Хадамаха. — И называться никак не будем? А ну марш собираться! Дядька Бата, почему у тебя бойцы бездельничают? Сейчас сам вместо них отрабатывать будешь. А остальным еще раз повторить, что делать?

— Уже бежим, Хадамаха! — крикнул дядька.

— Мы собираемся, Хадамаха! — тигры рванули прочь.

— Не ори на отца, делаем уже! — отозвались Мапа.

— Я уже отослала тех, кто может летать! Тэму сказали, встреча — у берега! — крикнула Белоперая. Повернулась к своей бескрылой сестре: — А ты… со мной?

— Вы от меня три раза отреклись: когда Канде отдавали, когда Черноперый решил, что до лишенной крыльев вам дела нет, и когда ты сказала, что у всех твоих родных есть крылья. Вам я не нужна, — спокойно, без горечи произнесла маленькая жена Канды.

— Я… не то хотела сказать, — опустила глаза Белоперая. — Ты — моя сестра…

— Сестра. Только и правда: что я, бескрылая, буду с вами делать? — покачала головой девочка. — С медведями останусь.

— А с ними что делать будешь? — ревниво проклекотала Белоперая.

— Замуж выйду, — усмехнулась девочка. — Не за Канду, конечно.

— А за кого?

— За меня! — рявкнули сзади, и здоровенный полуголый парень вынырнул из-за спины Белоперой, подхватил радостно взвизгнувшую девчонку и легко водрузил на плечо. — Она мне сразу понравилась! Р-р, так бы и съел!

Девчонка снова радостно завизжала и задрыгала ногами:

— Съешь, съешь, ты все обещаешь, а никак не съешь!

— Брат? — ошеломленно спросил Хадамаха, разглядывая широченные плечи и круглую, плоскую, как шаманский бубен, физиономию, так похожую на его собственную.

— Сынок? — охнула мама.

— Так чего ж ты раньше не перекидывался, медведь такой? — заорал Хадамаха.

— Так раньше… зачем? — как обычно невнятно откликнулся Брат. — А теперь — надо. Медведю на крылатой как иначе жениться?

— А я? — вдруг подняла голову Эльга. — Меня возьмете с собой? Мне ведь тоже некуда идти.

Лишенная крыльев девочка и в первый раз принявший человеческий облик Мапа поглядели друг на друга.

— Возьмем ее, а? — тихо попросила девочка. — Она капризная немножко, но хорошая. Только старшей женой я буду! — с важностью объявила она. — Когда подрасту.

— А папу? Папу возьмете? — прошептала Эльга. — Он ведь безумный совсем, он умрет здесь. Без папы я не пойду!

— Ну так и оставайся! — рявкнул отец. — Сынок! — обратился он к Брату. — Я, конечно, рад, что ты… человеком стал. Вот и жену себе сразу нашел… Двух! Но этого с собой тащить? Он же нас всех погубить хотел! Жене твоей мелкой, хоть и старшей, крылья выдрал.

— Я знаю, знаю, как вас убедить! — Эльга вдруг вскочила и ринулась к подлеску. — Я сейчас, я быстро… — Она исчезла за качающимися ветвями и появилась снова, волоча по земле хоть и небольшой, но все равно слишком тяжелый для нее мешок. — Я видела, куда папа его сунул. Вот, забирайте.

— Так это же наше золото! — заорал Эгулэ, бросаясь к девушке. — Медвежья касса! — радостно потрясая мешком, проорал он. — Вернулось, родное, предками накопленное! Теперь мы — ух! Сильнее всех!

Ну вот, снова начинается. Когда они уйдут на острова, с отцом будет труднее всего.

— Без золота… безумного шамана возьму, — недовольно проворчал Брат. — Слабый совсем, мстить нельзя.

— Без золота и возьмем, — кивнул Хадамаха мягко, но непреклонно изымая из рук отца мешок. И повернулся к Донгару с Хакмаром. — Вот! — он протянул мешок с золотом. — Нам на островах с кем, с медузами торговать? А в Столице вы без него не обойдетесь. Там много, ведь еще дед начал копить — на черный День.

— День черный — мой День, — кивнул Донгар, без всякого стеснения принимая мешок.

— Ты… — отец открывал и закрывал рот, будто не медведь, а рыба. — Отдал? Вот так взял и…

— Будешь со мной спорить? — мрачно зыркнул на него Хадамаха.

— Он не будет, — твердо сказала мама, беря отца за локоть.

— Не будет, — рыкнул Брат, забрасывая на свободное плечо Канду.

— Все вы против меня! — с горечью произнес отец. — Ишь, нагрузился! — неодобрительно поглядел он на Брата. — Лучше бы на Буровой поглядел, может, там нам что сгодится.

— Нет! — рявкнули одновременно Хадамаха, Хакмар и Донгар.

— А правда, что с Буровой делать? — напомнила о себе Уот. — Может, мне жриц Рыжего огня себе тоже завести? — она поглядела на всеми забытую жрицу Кыыс.

Жрица дернулась, будто хотела сбежать:

— Не надо, Огненная! Из меня уже делали…

— Нет! — твердо сказал Хакмар. — Хватит с Сивира жриц! Рыжий огонь нам, кузнецам! Мы — справимся, и не вырвется он у нас, и черную воду в жилы закачивать не придется. И с Голубым мы как-нибудь помиримся.

Уот с сомнением хмыкнула:

— Ты ж уходишь в Столицу?

— Он уйдет в Столицу, а оттуда придут другие люди, — проговорил Донгар. — Правильные. Как Хакмар. Как мой отец. Ему бы тоже лучше быть кузнецом, а не жрецом. Тогда все было бы хорошо…

Хадамаха поглядел на тело Донгарова отца и вдруг понял — как у старых людей седина, волосы мертвого продергивали ярко-рыжие нити. Он поглядел на Хакмара… и увидел густую, почти багровую рыжину, в которой уже совсем исчез темный цвет волос кузнеца.

— Откуда они возьмутся, другие? — с сомнением спросила Уот.

— Не знаю, однако, — развел руками Донгар. — Не мое дело — знать. Но чувствую! Мы — туда, они — оттуда!

— Останешься здесь! — вдруг сзади прозвенел голос Аякчан. Девчонка висела в воздухе, и ее палец властно указывал на жрицу Кыыс. — Останешься и дождешься, пока явятся эти… оттуда… которых Донгар только что нашаманил! И проследишь, чтобы Буровую не разграбили! Будешь жрицей-хранительницей… все равно к Королеве тебе сейчас возвращаться опасно, — уже мирно закончила она.

— В этой девочке — мое Пламя! — растроганно всхлипнула Уот.

— Да, мать-основательница, — покорно кивнула Кыыс, но Аякчан уже отвернулась от нее, не сомневаясь в послушании. Спикировала с небес, с налета обняла Хадамаху за плечи и прижалась щекой к щеке. — Думал уехать, не попрощавшись? — шепнула она в самое ухо. — Помни, твоя Калтащ в Океане Седны к тебе прийти не сможет… так что, если эта моржиха клыкастая тебя чем обидит, я ее сама найду! — И круто ушла вверх, в небеса.

Хадамаха все равно успел увидеть слезы в ее глазах.

— Думает, мы совсем расходимся, — усмехнулся Донгар. — Не понимает — теперь мы совсем разойтись не можем.

Хадамаха глянул на него мрачно — мудрый шаман! Чем изрекать, лучше бы прямо предупредил, что его тут в князья произведут — он бы родное стойбище десятой дорогой обошел.

— Ты теперь князь, Хадамаха…

По больному бьет — сейчас сам огребет. Напоследок.

— Вот. — Донгар протянул ему скрученный корешок, опутанный пестрыми нитками, явно надерганными из вышивки Амба. — Я ж обещал амулет, чтобы к тебе чужие духи невидимые подобраться не могли. К князю всегда духов подсылать будут. И чужие будут, а свои… свои так вдвойне будут. Учи своих быть вместе. И сражаться — вместе. Бой будет, Хадамаха. Будет День, и будет бой. — И Донгар скользнул в сторону.

Хадамаха проводил его недоуменным взглядом и сам ухватил Хакмара за рукав:

— Слышь, Хакмар… Вы как до Храма доберетесь — узнайте, кого из подозреваемых… ну, кого из верховных жриц долго не было? Кто тут у нас мог старой жрицей прикидываться, понял? И за Донгаром присмотри. Калтащ говорила, ему нельзя какое-то двенадцатое посвящение проходить! И вообще, много силы им, черным, вредно! Они от нее дуреют.

— Не волнуйся, справимся, — кивнул Хакмар и, точно как мама, добавил: — Как-нибудь…

Хадамаха до боли сжал кулаки, так что лезущие наружу медвежьи когти впились в человеческие ладони. Круги привычной багровой ярости вертелись перед глазами. Ну, родовичи, ну, драчуны и скандалисты, вы еще пожалеете, что оставили меня здесь! И дружить я вас научу, и сражаться вместе! Я вас всех построю!

Из зарослей начали выбираться нагруженные тигры — быстро же они смотались, бегом небось бежали! Из кустов напротив вылезали Мапа.

— Надо же, успели! — вставая с пенька, хмыкнула Седна. — А я так надеялась, что Храмовые воины подоспеют раньше, всех вас перебьют и не придется выполнять обещание! — Она досадливо махнула рукой и велела: — Спускайтесь к реке. На лед!

И все на миг замерли. Хадамаха поглядел на ребят — они были еще здесь, рядом, но уже отдельно. Сейчас — несколько шагов, а скоро… совсем скоро… многие переходы лягут между ними. Тасха выбралась из толпы тигров и сунулась к Донгару.

— Можно я с тобой? — не по-тигриному кротко попросила она.

— Ты остаешься с Хадамахой и будешь ему во всем помогать, — отрезал черный. — Даже если другие против него, ты — всегда с ним.

— Сделаю — ты на мне женишься? Когда вернешься? — расчетливо поинтересовалась Тасха.

Физиономия у Донгара стала несчастная.

— У меня девушка есть! — отважно выпалил черный шаман.

Тасха задумалась.

— Если я ее загрызу, ты расстроишься, — осторожно прикинула она. — Так и быть. — Тигрица стиснула зубы. — Согласна стать второй женой. Ты не отвертишься, черный шаман! Не вернешься за мной, сама тебя найду, и Нижний мир меня не остановит!

— Увидишь мою сестру Алтын-Арыг, скажи, чтобы возвращалась в племя, раз таким, как мы, на большом Сивире места нет! — говорила Аякчан Золотая.

Мама за что-то благодарила Хакмара… И только Хадамаха молчал, чувствуя, как внутри нарастает боль. Ребята еще здесь — кажется, тяни расставание, сколько можешь, но быть вот так — и вместе, и уже врозь — очень больно. Лучше закончить сразу.

— Постр-роились! — сорванным голосом рявкнул Хадамаха, перекрывая попытки родовичей хоть что-то сказать. — Перекинуться — всем! Медведи — тяжелые, впереди, тигры — сзади, люди — посредине, крылатые — разведка сверху! Марш! — И, сунув парку в заплечный мешок, кувыркнулся, меняя облик, первым побежал по белой глади еще схваченной льдом реки, сверкающей позади Буровой.

Весенний лед настораживающе похрустывал под лапами. Они стояли на льду — медведь-Хадамаха впереди, и по шкуре его пробегали цветные Огненные искры. С одной стороны его подпирали отец с мамой, с другой — Золотая тигрица и Белый тигренок, а сзади плотной толпой сгрудились остальные.

«Смешались в кучу тигры, люди…» — мелькнула странная, словно чужая, мысль в голове Хадамахи.

Он обернулся, поглядев на оставшиеся на берегу три маленькие, казавшиеся такими потерянными фигурки…

Седна шагнула к самой кромке льда и по-моржиному взревела.

Лед заскрипел, и первая трещина прошила его, как черная нить белое полотно.

Свиток 57,

где Князь-Медведь уплывает на льдине, но не бросает друзей

Хря-я-ап! Хря-я-ап! — прокатившийся над рекой звук походил разом и на гром, и на треск сотен сломанных деревьев. Будто невидимая рука расчерчивала лед неровным сетчатым узором.

Сзади раздались испуганные крики, Хадамаха почувствовал, как колеблется под его лапами отколовшаяся льдина. Края облизала выплеснувшаяся сквозь трещины вода.

— Держите людей! — упираясь лапами в льдину, прорычал Хадамаха. — У них когтей нет!

Глянул через плечо. Брат был в паре шагов сзади — стоял, всадив когти в крошащийся лед и напружинив хребет. Между передними лапами лежал бесчувственный шаман Канда, а задние обхватили Эльга и бескрылая девушка, чьего имени Хадамаха так и не узнал. Узнает теперь, время будет.

Мама подгребла к себе парочку человеческих малышей — братика и сестричку. Родителей их не нашлось: или погибли во время пожара, или их матерью как раз и была сгинувшая на Буровой баба. Судя по тому, как крепко мама прижала к себе этих двоих, по прибытии на острова в их семье появятся новые братик и сестричка. Что ж, он не против. Люди и медведи, люди и тигры, сжавшись в комок, упершись всеми лапами, обнявшись, вцепившись в шерсть, а кое-где даже обмотавшись тигриными хвостами, стояли на покачивающихся льдинах, как на готовых к отплытию лодках.

Седна взревела еще раз.

Хадамаха пошатнулся — что-то с силой ударило его в ноги, будто прямо посреди их маленькой речки всплыл любимец Седны и князь Ледяного Океана — гигантский синий кит.

— Держаться! — снова заревел Хадамаха.

Скрежет льда стал нестерпимым, перекрывая испуганные крики и яростный рык. Новый толчок едва не сбросил с льдины, Хадамаха крепче всадил когти в крошащийся лед, огляделся… Держались все. Держались. Ждали.

Грохот, протяжная дрожь, передающаяся в лапы, заставляющая трепетать каждую шерстинку. И снова скрежет, оглушительный, ввинчивающийся в мозг, как сверло. Льдину, на которой он стоял, подбросило вверх, точно от удара гигантским кулаком. Хадамаха понял, что поднимается, стремительно возносясь навстречу изумленному солнцу. Они все — поднимаются!

Под ним вырастала ледяная гора, из тех, что бороздят Океан Седны, сметая все на своем пути, растирая в труху рыбачьи лодки, сминая острова, как старую писчую бересту. Ледяная гора была велика, и огромна, и страшна… и прекрасна! Она была высока, до самых верхушек растущих по берегам сосен, и широка, от одного берега реки до другого! Ее острые грани сверкали на солнце грозной, как Огонь, сапфировой голубизной, искрились алмазами земли Сахи, наливались белой молочной густотой и вдруг становились прозрачными, так что сквозь них можно было заглянуть внутрь ледяной горы до самого ее подножия. Ледяная Океанская гора вздыбилась над испуганно притихшей рекой, и на ее уступах стояли они все — и Мапа, и Амба, и люди. На изломах, тонких и изящных, как лезвия клинков, восседали гордые крылатые. А на вершине, под самым солнцем, один над всеми замер он — Хадамаха, Князь-Медведь.

И он был единственным, кто оглянулся. Реку словно разрубили мечом — лед еще держался, но позади их ледяной горы открывалась полоска чистой темной воды и мелькали острые плавники Тэму. На берегу больше не было ни Седны, ни Уот, ни жрицы Кыыс. Только шаман, кузнец и жрица — все трое стояли, тесно обнявшись и неотрывно глядя Хадамахе вслед.

Ледяная гора загрохотала снова — и медленно и неуклонно двинулась вперед. Ее гигантская мощь надавила на покрывающий реку цельный лед — раздался треск, еще более страшный, чем раньше, частые полосы трещин располосовали ледяную корку… выломанные льдины вставали на дыбы, пропуская гору.

Торжественно и величественно ледяная гора двинулась вниз по реке — будто корабль сказочных полярников! Крылатые снялись с места и неспешно летели, ловя крыльями потоки теплого воздуха. Гора плыла между лесистыми берегами — качающиеся верхушки сосен скользили вровень с Хадамахой, и ему казалось, что обалдевшие лесные лунги карабкаются на свои деревья, чтобы проводить его взглядом.

— Князь-Медведь! — шелестели сосны. — Князь-Медведь!

Они уплывали все дальше, родной берег уже скрылся позади, мимо тянулись незнакомые леса. Охотники неизвестного племени вышли на берег и застыли, не отрывая глаз от неспешно проплывающей мимо ледяной горы и гордо стоящего на ее вершине медведя, а потом дружно рухнули на колени.

— Князь-Медведь! — донеслись до него крики. — Князь-Медведь!

Князь-Медведь. Хадамаха сморщил нос, как от острого запаха черемши. Он отдал бы если не все, то очень многое, чтобы остаться просто Хадамахой из племени Мапа и сейчас идти вместе с остальными в Столицу — вести расследование! Решать неразгаданные загадки, утихомиривать ненависть, вылезшую из самых потаенных, глубинных душ людей Средней земли, но умудрившуюся захлестнуть даже Верхние небеса. Делать общее, важное для всех трех Сивиров дело! Вместо этого он верхом на льдине едет прочь, оставляя за лохматой медвежьей спиной и друзей, и загадки, да еще и волочет за собой три племени! Четыре, считая людей. Четыре гордых, глупых, жадных, благородных, наивных и хитрых племени, которые так хорошо научились улаживать свои дела, но совсем не умеют делать общие! И он будет мирить их, и учить, и сам учиться у них! Он будет Князем-Медведем… и каждый миг станет думать и беспокоиться: как там друзья?

Как… там… друзья… Голова у Хадамахи закружилась, ему показалось, что сейчас он грохнется с проклятой льдины, а потом явилось чувство, что он взлетает и летит, летит, взмахивая лапами, все выше, выше, чуть не к самому солнцу. И глядит вниз, видя всю тайгу, и теперь уже не белую, а черную нитку реки с плавающими по воде точечками белого льда, и далекий, оставленный им берег!

Взлетающую девичью фигурку и шары Голубого огня, вспыхивающие вокруг нее! И тогда Хадамаху с неимоверной скоростью понесло вниз-вниз-вниз, перед глазами у него потемнело…

Он снова был у берега возле Буровой! Он висел в воздухе! Висел, широко раскинув руки — тонкие девичьи руки в развевающихся белоснежных рукавах. Ветер трепал сапфировый плащ у него за спиной и швырял в лицо пряди ярко-голубых волос. На берегу остались Хакмар с Донгаром, а из леса один за другим выходили храмовые стражи. Между стволов мелькали их синие куртки. Над берегом в воздухе завис клин из десятка жриц. Самая маленькая и толстенькая гневно размахивала грозного вида берестяным свитком, сплошь увешанным храмовыми печатями. Хадамаха услышал пронзительный крик толстухи:

— Склонитесь пред волей Храма, не то ваши родичи будут казнены!

Ответа толстая жрица, не иначе как та самая Синяптук, дожидаться не стала, взмахнула рукой, и девять жриц взвились в воздух.

Хадамаха почувствовал, как ярость, страшнее той, что бушевала в нем у Буровой, перехватывает горло и плещет перед глазами багровой волной. Он своих родичей спас, в последний миг выдернул, а родителей ребят эти поганки, храмовые ведьмы, захватили?

Хакмар с Донгаром изготовились к драке, Аякчан развернула вокруг себя завесу из мельчайших Огненных шариков. Но сильные, опытные жрицы всей Огневой мощью уже хлестали по девушке, закладывали виражи, обходя ее с боков… А если Синяптук еще и заемную силу Айбансы с Дьябыллой в ход пустит… Аякчан с ними двумя и в прошлый раз не справилась…

«Какие еще Айбанса-Дьябылла? — рыкнул Князь-Медведь. — Ты — мать-основательница Храма! Медведица среди жриц!» — ярость, дикая, неуправляемая, та, что заставляет кинуться на мамонта и вырвать ему хобот голыми руками, затопила Хадамаху. Недолго думая, он всю ее, до капли, слил в Аякчан! Родовая багровая ярость племени Мапа хлынула в девушку, как грохочущий водопад, наполнила до краев, приподняла, сделала огромной, так что ее тень накрыла лес и затмила горизонт.

Хадамаха снова почувствовал, что летит, несется с немыслимой скоростью и… Лапы его подломились, и он грудью и брюхом ударился о твердый лед. Он все так же стоял на вершине ледяной горы, и так же плыла она вниз по реке. Далеко-далеко позади над тайгой вставало голубое Огненное зарево — до самого неба! А потом загрохотал хохот — звонкий, радостный, девичий хохот, от которого Верхние небеса закачались, как лодка в шторм, и вскипел Огонь в Нижнем мире!

— Донгар! — злобно процедил сквозь зубы Князь-Медведь, совсем по-человечески вытирая морду лапой. Шерсть была насквозь мокрой от горячего пота. — Шаман паршивый со своими погаными предсказаниями! Как ты там говорил: «Теперь мы совсем разойтись не можем?» Не мог понятнее объяснить?

Придется всерьез заняться подготовкой совместных боевых действий Мапа, Амба и крылатых — ведь поганый черный шаман вещал про грядущий День и бой!

Эпилог,

где духи Огня, Земли и Океана думают, что все идет по их плану

Нам поручили уничтожение людей-зверей? Вот и выполняйте! — равнодушно бросила жрица Кыыс тысяцкому храмовой стражи.

— Выполнение данного приказа не представляется возможным в связи с массовым бегством преступников на льдине и отрезавшим нам путь Голубым огнем! — глядя точно поверх макушки Кыыс, пролаял тысяцкий.

Жрица поморщилась:

— И вы собираетесь это докладывать в Храм? Голубой огонь, защищающий преступников, осужденных волей Храма Огня? Или Огонь ошибся — что невозможно, или Храм — что вовсе невероятно, или… тысяцкий врет? Как думаете, во что поверят в Храме?

Храмовый тысяцкий продолжал смотреть поверх головы Кыыс, но выражение лица его стало затравленным.

— Вот что я могу вам предложить — исключительно по моему доброму расположению, — подчеркнула жрица. — Прежде чем кого-то уничтожить, его надо найти, верно? Вот и поищите! Прочешите окрестные леса, найдите стойбища преступников… засаду там оставьте… Если делать все неспешно и основательно, то… может статься, к вашему возвращению Храму уже будет неинтересен результат вашей миссии. Я так думаю, в Храме очень скоро станет не до вас, — добавила она.

Из груди тысяцкого вырвался едва слышный облегченный вздох.

— А как же… черный шаман? — понизив голос, рискнул напомнить он.

— Какой шаман? — изумленно поглядела на него Кыыс.

— У жрицы Синяптук был приказ…

— Жрица Синяптук — больная женщина, — строго сказала жрица Кыыс. — К сожалению, мы, жрицы, очень тяжело переносим полное лишение Пламени и выжигание нашего дара к Огню. — И она поглядела на десять тел, лежащих у ее ног. Все десять женщин были одеты в белые храмовые рубахи, но… в их волосах не осталось ни единой голубой пряди. — Этим бедняжкам теперь еще придется искать себя в новой жизни, — протянула Кыыс, с откровенным злорадством разглядывая одну, маленькую и толстенькую. — Для начала им стоит освоить что-нибудь простенькое — вроде мытья полов. Буровую надо приводить в порядок.

— А ну как удерет? — обеспокоился тысяцкий, разглядывая ту же самую толстую жрицу.

— Да пожалуйста. Тайга большая. Особенно для тех, кто больше не умеет летать. — Кыыс щедрым жестом обмахнула окрестные елки. — Можете разбить на вырубке свой лагерь. И когда кто-нибудь из ваших стражников освободится — спешить не надо, нет-нет! — пусть перетащит этих женщин ко мне. Я буду на Буровой. — И, кивнув, жрица сквозь полусгоревшие ворота направилась во двор.

Земля за обгорелым забором выглядела странно. Тут и там бурлили гейзеры горячей соленой воды — большие и маленькие, они то взмывали тугими струями, то снова припадали к земле. Женщина в парке, расшитой изображениями ледяных гор и косаток, небрежно поводила рукой, заставляя воду рыбкой прыгать за ее пальцами и опускаться, ластясь к ногам. Огоньки, Голубые и Рыжие, плясали на обугленных остовах строений и кружились хороводом вокруг блистательной красавицы в рыжих мехах, что опиралась на переливающееся двухцветным Пламенем копье. Волосы красавицы были еще рыжее мехов, а глаза полыхали нестерпимой голубизной. Совсем юная, Дней четырнадцати, девушка в белой парке, с косами цвета золота и меди, нетерпеливо притопывала ножкой, и из-под носка ее хорошенького торбаза разрастались папоротники: зеленые мясистые стволы неудержимо перли из земли, разворачивались перистые листья, и в этом зеленом ковре тут и там мелькали пестрые соцветия.

— Умница, девочка. — Седна, Повелительница Океана, довольно кивнула Кыыс, позволяя посреди двора Буровой разлиться небольшому озерцу с непрерывно кипящей водой.

— Я сделала, как вы велели, — останавливаясь напротив, ответила Кыыс. — Только те трое — они все равно идут в Столицу!

— Клянусь своим Жаром, я боялась, что Аякчан не захочет выручать этого замерзавца, своего отца. Да и мать тоже! — пристукивая по земле древком пылающего копья, сказала Уот Усуутума, мать Огня подземного и небесного. От удара копья из-под земли вырвался клубок Пламени.

— На этот случай мы и показали ей, как ты, бедняжка, нуждаешься в защите от произвола разгулявшихся жриц, — по-моржиному фыркнула Седна. — Хотела бы я все же знать: кто была та Огненная женщина, что вступила в сговор с Илбисом? — задумчиво пробормотала она. — Боюсь, кто-то из наших братиков-сестричек гребет в свою сторону. Не люблю загадок — они всегда всплывают так не вовремя…

— Уж как я не люблю — прям аж печет! Хотя разгадка наверняка никому не понравится. — Уот сложила губы обиженной подковкой и, несмотря на всю роскошь ее нынешнего облика, вдруг стала удивительно похожа на увиденную сивирской четверкой тетку с тускло-рыжими волосами и в облезлых мехах. — А узнавать все равно придется, — прохныкала она. — Будто мне одной Аякчан мало! До-оченьки!

— Ну-ну, не горячись. — Седна залила потоком воды вспыхнувшее у ног Уот Пламя. — Я все ж думаю, если б мои Тэму убили черного шамана, справиться с твоей девчонкой было б куда как проще! Хотя есть еще этот кузнец… — Седна поморщилась и с угрозой добавила: — Коли что пойдет не так, я все ж землю притоплю, и шаман ваш меня не остановит!

— Я прям вся пылаю от радости! — скривилась Уот.

— Вы меня совсем не слушаете? — жрицам не занимать решительности, и Кыыс решительно привлекла к себе внимание верхних духов. — Аякчан и ее парни захотят освободить родителей! Но ведь теперь, когда Хадамаха ушел, они стали слабее!

— Надо же, он теперь князь! — мечтательно вздохнула Калтащ-эква, Мать-Земля, поднося к губам возникший у нее в руках цветок.

— Даже если они проберутся в Столицу тайком, все равно попадут в ловушку, которую приготовили верховные! — воззвала Кыыс.

— А кто тебе сказал, девочка, что нас это не устраивает? — разглядывая пылающий наконечник своего копья, гулом Пламени выдохнула рыжеволосая Повелительница Огня.

— Надо же что-то делать… — кивнула Калтащ. — А то этим верховным мужикам — Нуми с Эрликом и прочим! — им хоть Храм, хоть черный шаман… хоть вообще на Сивире трава не расти! — И нервно вырастила траву.

Жрица Кыыс низко опустила голову. Пусть думают, что ей жаль девушку и ее парней, попавших в непонятные игры верхних духов. Духи сильны, но глупы. Ведь там, где замешаны мать-основательница Храма, черный кузнец и Великий Черный Шаман Донгар Кайгал, у любой игры могут оказаться вовсе неожиданные повороты!

Глоссарий

АИ — племя коренных обитателей небес, жителей Верхнего мира. Далеко не все аи относятся к верхним духам, часто это дети и более отдаленные потомки верхних духов от их браков между собой и с людьми Среднего, а иногда и Нижнего миров, а также небесные богатыри и небесные шаманки-удаганки (в Верхнем мире бывают только женщины-шаманки). Женщины-аи, как правило, наделены волшебной силой, кто-то больше, кто-то меньше. А вот богатыри-аи ничего особенного собой не представляют, их часто побеждают воины Нижнего и Среднего миров. Все аи исключительно красивы и хорошо одеты, Верхний мир бедности не знает.

АВАХИ — коренные обитатели Нижнего мира, которые живут там постоянно, в отличие от умерших, которые со временем возвращаются в Средний. Потомки нижних духов от их браков между собой, с верхними и людьми Среднего мира, а также богатыри Нижнего мира и шаманы (в Нижнем мире бывают только шаманы-мужчины). Женщины-авахи все как одна наделены волшебной силой, поэтому их часто отождествляют с ведьмами-албасы. Богатыри-авахи необычайно могучие, грозные, выносливые и жестокие воины, склонны к людоедству и похищению верхне— и среднемирских девиц с разными целями — как жениться, так и перекусить. Справиться с авахи могут только лучшие богатыри Среднего мира, которых Верхний мир обычно привлекает в случае больших сражений. Все авахи чрезвычайно уродливы (шесть, восемь ног или, наоборот, всего одна; руки, растущие из груди, железные или каменные зубы, железные волосы, которые они используют как оружие и т. д.), но умеют менять облик, набрасывая на себя видимость привлекательности с помощью содранной с красавцев аи кожи.

АЛБАСЫ (АЛБАСА, АБААСЫ, АЛ-БЫС) — дочери верхних и нижних духов, сами наделенные волшебной силой. Живут как в Верхнем, так и в Нижнем мирах, могут быть как фантастически уродливы (с когтями, раздвоенным языком, грудями, закинутыми за плечи), так и прекрасны. Умеют повелевать различными силами — водой, огнем, землей, скалами, человеком, — но сами духами не являются, т. е. не имеют какой-то области, где властвуют. Поэтому обычно становятся небесными женами шаманов, через которых те могут просить о помощи духов, а также видеть вещие сны и странствовать по Великой реке между мирами. Могут также сделать любого человека шаманом. Возглавляет албасы дочь верховного духа, хозяина Верхних небес («дочь исступленного неба»). Убить албасы невозможно, они могут сами покинуть Средний мир или быть изгнаны сильным шаманом, но могут и вернуться, приняв любой угодный им облик, а также став невидимыми. Наиболее могучие албасы представляют угрозу не только для людей, но и для верхних и нижних духов, а также для равновесия всех трех миров.

АМБА — дух-тигр, а также люди-тигры.

БЛИЗНЕЦЫ — рождение близнецов является священным событием. Как известно, у людей не рождается больше одного ребенка за раз, поэтому близнецы появляются только от браков людей с медведями, тиграми, нерпами и т. д. Как правило, один из близнецов — медведь (тигр), а второй — человек, но они могут принимать оба облика и всегда наделены необыкновенными силами и способностями. Отношения между такими близнецами могут складываться по-разному — от братской любви и дружбы до вражды и вызова на поединок.

ВЭС — громадное древнее чудовище, иногда появляющееся из мерзлых недр земли, а иногда живущее в отдаленных озерах, реках или горных пещерах. Чаще всего описывается как мохнатый зверь с двумя хвостами и торчащими из морды рогами (бивнями), т. е. как мамонт. Но существуют и описания Вэс как гигантской рыбы, нападающей на лодки. Бытует предположение, что Вэс может менять облик.

ВЕЛИКАЯ РЕКА — река, текущая через все три мира — Верхний, Нижний и Средний — и соединяющая их между собой. Истоки Реки находятся в Нижнем мире, оттуда она поднимается в Средний, в Верхнем делает петлю и вновь через Средний опускается в Нижний, впадая сама в себя. По Реке души умерших уходят в Нижний мир, а души новорожденных возвращаются в Средний. Путешествовать по Великой реке могут только шаманы. Иногда Великая река предстает в образе Великого древа — его корни растут из Нижнего мира, ствол — в Среднем, крона — в Верхнем, где оно служит коновязью скакунам духов, потом Древо кренится так, что его ветви свисают обратно в Нижний мир, смыкаясь с корнями (и обитатели Нижнего мира вешают на них чайники).

ДЕВЯТЬ НЕБЕС — Верхний мир состоит из девяти небесных ярусов, населенных духами. В нижних небесах имеются отверстия-звезды, через которые верхние духи могут наблюдать за жизнью в Средней земле. Край нижних небес свисает над землей, задевая верхушки гор Сумэру. Все девять небес связаны между собой небесной коновязью, к которой духи привязывают своих скакунов (Полярной звездой). Двигаясь вдоль коновязи, можно попасть с одного неба на другое.

ДОЛГИЙ ДЕНЬ — продолжительный период, когда солнце все время на небе. Долгая Ночь — период, когда солнце уходит за горы Сумэру и царит постоянная тьма. Между ними есть Вечерняя Заря (когда последние лучи заходящего солнца падают из-за отрогов Сумэру) и Утренняя Заря (подъем солнца из-за отрогов Сумэру). Все вместе составляет Сивирский год.

ДУСЭ — дух — хозяин тайги в облике тигра.

ДУЭНТЕ — дух — хозяин тайги в облике медведя.

ДЬАЙЫК — духи-помощники есть не только у шаманов, но и у главных духов. Дьайык — помощница Умай (Калтащ), отвечает за зверей Среднего мира. Ее символ — заяц.

ИЛБИС — дух раздора и кровопролития, зачинатель войн. Обожает человеческие жертвы, особенно сердце и печень убитых. Тем не менее относится к верхним, а не к нижним духам. Лишь потом, в результате своей бурной деятельности, Илбис был выпровожен в Нижний мир (вероятно, верхние духи рассчитывали, что уж Эрлик-хан с ним разберется!).

ИТТЕРМА — кукла, изображающая умершего, делается в день похорон. У каждого человека несколько душ (4 — у женщин, 6 — у мужчин). После смерти некоторые души уходят в Нижний мир, другие остаются с похороненным телом, пока оно не сгниет в земле, а некоторые вселяются в сделанную потомками фигурку иттерма. Иттерма можно приносить дары и просить предка о помощи. Хранятся в специальном ящике — ив-тотап.

КАР-ШЫТ, ПУРА-КАН, ДЪАЖЫЛ-КАН, БУРЧА-КАН, КАРА-КУШ-ОРЕЛ, ПАКТЫ-КАН И ЭР-КАНЫМ — семь сыновей Верховного духа. Охраняют своего отца на Верхних небесах, а также покровительствуют избранным сильным родам среди людей.

КИШТЕЙ — полностью СЭГИС КЕСТЮЮ КИШТЭЙ ЭНЭ (Восьмиглазая мать Киштей). Одна из двух (вместе с Эрке Солтон, Милой Солтон) дочерей Эрлик-хана, обитающих при нем в Нижнем мире. Мешают черным шаманам, когда те ходят в Нижний мир за душой умирающего, стараются отнять тёс, духов-помощников, и тем самым погубить самого шамана. Всего у хана подземного мира девять дочерей, но остальные семь, видимо, дома не живут.

КОРИ, ПТИЦА — на своих крыльях выносит шамана из Нижнего мира, после того как тот проводит душу умершего. У нее железные перья и клюв, хвост-рогатина. Из ее клюва вылетают Огненные стрелы, может обращать людей в камень.

КУЛЬ — мелкий дух из Нижнего мира, настолько чуждый Среднему, что само его появление в Средней земле вызывает различные болезни и приводит к эпидемиям.

КЭЭЛЭЭНИ — дух-посредник, обеспечивающий связь между другими духами и камлающими шаманами. Дух-переводчик, знает все языки всех трех миров, а потому заикается — они у него путаются. Большой любитель шуток и розыгрышей. Изображение Кээлээни обычно вырезается на шаманской колотушке.

ЛУНГИ (ЭЖИНЫ) — духи, как правило мелкие, хотя бывают и сильные лунги, живущие в Средней земле, духи деревьев, гор, пещер, озер и т. д., иногда — духи предметов. К человеку относятся равнодушно, могут как принести пользу, так и причинить вред — как отношения сложатся. Если лунг нападает, избавиться от него можно, ударив его или предмет, в котором он живет, но бить надо не глядя, повернувшись спиной. При прямом ударе по лунгу человек ранит самого себя.

МАПА — дух-медведь, а также люди-медведи.

МА-СИ — духи — хозяева мольбища, места для камлания. Помогают шаману донести духам дары и просьбы людей.

МАЯЧКА — дух, чей образ может видеться — маячиться — людям, заманивая их в опасные места.

МЕДВЕЖИЙ ПРАЗДНИК — главный и самый значимый праздник у всех народов Сивира. Основывается на представлении, что медведи — тоже люди, только мохнатые, так называемые «горные люди», живущие в неведомых скрытых селениях и лишь иногда выходящие оттуда в тайгу. С медведем можно дружить, враждовать, сражаться в поединке, мстить — как любому члену другого рода. Медведи бывают очень жестоки, если их оскорбить, но, как правило, относятся к людям с редким благородством. Когда людям нечего есть, медведи посылают одного из своих с тем, чтобы он вышел навстречу охотникам, — правда, добыть его можно только с боем, медведь не дается недостойным. Убитый на охоте медведь с почестями доставляется в человеческое селение, где для него устраивают праздник — готовят кушанья, паром которых он насыщается, для него танцуют нарядно одетые женщины и состязается молодежь, ему дарят ценные подарки. После чего мясо медведя съедают (обязательно приглашая соседские роды), а шкура охраняет род или служит шаману. Сам же медведь (его дух), нагруженный богатыми дарами, возвращается в свое скрытое селение, где снова оживает.

МИР-СУСНЕ-ХУМ — «за миром наблюдающий человек», младший из сыновей Калтащ-эквы, Матери-Земли, возможно, рожденный ею не от Нуми-Торума, а то ли от Куль-отыра, то ли от смертного человека. Вместе с ней был сослан из Верхнего мира в Средний, где стал духом всего людского рода. Ездит на белом восьмикрылом коне с золотой гривой. Его символы — золотой гусь и береза.

МИС-НЕ — лесные духи в образе прекрасных дев. Могут становиться невидимыми. Иногда, если охотник им приглянулся, показываются ему, предлагая взять себя в жены. Такая жена приносит удачу не только самому охотнику, но и всему его роду. После смерти своего избранника мис-не возвращается в лес, оставляя своих детей среди людей, но продолжает покровительствовать роду.

Обиженная мис-не отличается мстительностью: если выбранный жених откажет ей — погибнет на охоте. Несчастные случаи могут произойти также с членами рода, выказавшими недостаточное уважение к мис-не. Тогда мис-не уходит, уводя с собой детей, а на род обрушиваются несчастья.

МЭНКВ (дэв, дейеу) — лесной великан-людоед. Обычно мэнквы имеют две и больше голов, единственный способ убить их — пробить сердце. Могут вступать в брачные союзы с людьми и даже иметь от них детей, но дети урождаются в человеческих родителей (разве что потом вырастают силачами), а потому мэнкв всегда пытается их съесть.

СЕДНА — дух — повелительница ледяного океана. Управляет движением волн и льдов и всеми обитателями вод. Ездит верхом на тюлене. Несмотря на то что Седна живет в глубинах вод, ее длинные волосы всегда грязные — в них запутываются все дурные поступки людей, которые ветер несет с суши в море.

СУМЭРУ — горы, сложенные великим героем Уралом из тел гигантских змеев и великанов дейеу. Ограничивают пределы мира. Солнце и луна вращаются вокруг их вершин. В горах живут гигантские птицы и прячется загадочный город-обсерватория Аркаим. На горы Сумэру тенгрии спускают с неба богатырских коней с полным боевым снаряжением для героев.

ТЕНГРИИ — верхние духи, всего 99, из них 55 добрых западных тенгрии и 44 злых восточных. Однако не следует переоценивать доброту первых и злобу вторых. Людям гораздо легче договориться с восточными тенгрии, которые не отказываются помочь человеку за приношение. Зато у добрых западных всегда есть свои идеи насчет того, что для человека лучше, а вот с желаниями самого человека их представления могут и не совпадать. Между собой западные и восточные тенгрии иногда ссорятся, но чаще живут в мире, заключая браки, порождающие духов-хатов, что регулярно наведываются в Среднюю землю. Тенгрии могут также вступать в браки с людьми Среднего мира (как правило, шаманами или шаманками).

ТЁС — духи — помощники шамана. В отличие от великих духов Верхнего и Нижнего мира, а также лунгов (эжинов) гор, деревьев, рек и т. д., обитающих на Средней земле, которые являются на призыв шамана, тёс состоят при шамане постоянно и выполняют его поручения. Шаманская сила во многом зависит от количества и умений тёс. Шаманы могут как подчинять себе духов, делая их своими тёс, так и создавать тёс, получать их в подарок, по наследству или брать в бою с другими шаманами.

ТЭМУ — морской дух в облике косатки, а также люди-косатки.

УМАЙ, она же — КАЛТАЩ-ЭКВА и АЛЫХЧЫН-ХОТУН. Дух земли, пожалуй, самый сильный и значимый дух. Может являться в разных обликах — старухи, девочки, гусыни, зайца. В горах и предгорьях известна как Хозяйка пещер, повелевает всеми богатствами земных недр, потому волосы у нее иногда белые, а иногда — цвета золота и меди. Своим мужем, Эндури (Тенгри — Высокое Небо, Нуми-Торумом, Айыы-Тангра), сброшена с Верхних небес в Средний мир за связь с его братом Эрликом (Куль-отыром), владыкой Нижнего мира. Повелевает как рождением всего живого, так и смертью, а также судьбой. К тем, кому суждено жить, Умай приходит в белых одеждах, кому умереть — в черных. Ответственна за воспитание, обучение и наделение силой шаманов. Известна во множестве образов и ипостасей у всех народов Сивира.

УОТ — она же УТ, НАЙ-ЭКВА — верхний дух огня, а также вулканической лавы, сестра верховного божества. Уот повелевает огнем в целом в его двойной сущности — огня подземного и огня небесного. Кроме нее, еще существуют духи (эжины) каждого конкретного костра, очага и т. д. Уот хоть и относится к верхним (благим) духам, но может обернуться и своей страшной, убийственной стороной. Имеет свободный доступ в Нижний мир, а также собственное владение там — Огненное Озеро. Может оборачиваться как женщиной в сверкающих одеждах, так и крылатым змеем (драконицей) о трех головах и шести когтистых лапах.

УТКУЧИ — дух — помощник Владыки Верхних небес. Исполняет «секретарские обязанности»: когда шаманы камлают к Верховному духу, встречает их странствующие души на границе Верхних небес и принимает просьбы и подношения.

ХАРГИ — злой дух, живет в той части Великой реки, что протекает через Нижний мир. Вместо правой кисти у него лысая человеческая голова с оскаленными зубами, на левой руке огромный крюк-коготь. Вместо ног — култышки, а тело заросло шерстью.

ХАДАУ — великий герой, обустроивший землю так, что на ней смогли жить люди. Создатель души шаманов. Окончив свою работу, обратился в камень.

ХОТАЛ-ЭКВА — дух, хозяйка солнца, отвечает за приход и уход тепла, обычно изображается с восемью лучами.

ХОЖИР — Хожи хара дархан, восточный тенгри, создатель первой кузницы. Имеет семь сыновей-кузнецов: 1) Сар хара, мечущий искры из головы; 2) Бок шара, у которого искры сыплются из-под ног; 3) Худэрэ хара, в правой руке держит молот; 4) Нухур хара хара — сжигая красную лиственницу, добывает уголь; 5) Аляа ху-бун — шаловливый сын, создатель прекрасного, ведающий онгонами — фигурками, в которые могли вселяться духи; 6) Абтай хубун — сын с волшебными чарами (кузнечными); 7) Альгандаа арбан гурбан абтай жибтэй хубун, с тринадцатью волшебными чарами в ладонях. Покровительствуют родам черных кузнецов, с которыми встречаются у подножия гор Сумэру. Хожира (он же — Кыдай Бахсы Тойон) и его сыновей традиционно относят к нижним духам, но к людям те относятся благожелательно, причиняя вред лишь тем, кто обидит кузнеца. Остальные духи — как верхние, так и нижние — кузнецов побаиваются.

ЭЙЛИК МОЙЛАК ЭГЕШИ — дочь белого, небесного кузнеца Божинтоя. Покровительствует людям, с помощью Огненных искр небесного горна может разгонять злых духов.

ЭМИ-ГЭТ — главный среди шаманских духов-тёс. Умения эми-гэт в значительной мере определяют «специализацию» шамана. Передается по наследству сыну или ученику. В отличие от других тёс не сопровождает шамана, а хранится в безопасном месте — в сундуке Верхнего духа Эндури.

ЭНДУРИ, он же НУМИ-ТОРУМ, ТЕНГРИ — ВЫСОКОЕ НЕБО, АЙЫЫ-ТАНГРА — глава верхних духов и повелитель Верхнего мира.

ЭРЛИК-ХАН, он же — КУЛЬ-ОТЫР — дух — повелитель Нижнего, подземного мира. При этом сам относится не к нижним, а к верхним, небесным духам и должен регулярно появляться в Верхнем мире, на девятых небесах духов для пополнения своей силы, позволяющей поддерживать существование Нижнего мира. Один из «старших», самых значимых и сильных духов, вместе со своим братом — Эндури, повелителем Верхнего мира, и его женой Умай, Матерью-Землей.

ЭРЫГ ОТЫР — древние богатыри. Отличались огромным ростом и силой, а также неукротимой воинственностью. Перебили друг друга в постоянных схватках.

ЭТПОС-ОЙКА — дух, хозяин луны, отвечает за прохождение светила через небосвод, изображается обычно с девятью лучами. Иногда вмешивается в дела людей — например, забрав к себе девушку, которую обижали родные.

ЮЕР — духи умерших, не ушедшие в Нижний мир. У каждого человека несколько душ (4 — у женщин, 6 — у мужчин). После смерти некоторые души уходят в Нижний мир, другие остаются с похороненным телом, пока оно не сгниет в земле, а некоторые вселяются в сделанную потомками фигурку иттерма в ожидании нового возвращения в Средний мир. Но случается так, что после смерти души не разделяются, а остаются в Среднем мире. Чаще всего это происходит с сильными шаманами (даже ушедшие в Нижний мир шаманы способны порой ненадолго возвращаться в Средний, навестить род или поправить собственную могилку). Характер юера полностью зависит от того, каким был сам человек при жизни и какими были его отношения с родом. Обиженный при жизни юер будет мстить роду, насылая несчастья и болезни, благожелательный юер станет помощником и защитником. Например, на могилах шаманов, где обитает их юер, можно найти убежище от любых злых духов.

Примечание

1

Здравствуй, красавица!

2

Подкладка из жесткой оленьей или лосиной шкуры, обычно ставится на охотничьи лыжи, чтобы не скользили.

Content

Илона Волынская, Кирилл Кащеев
Князь оборотней

Пролог, в котором люди и медведи охотятся друг на друга

Свиток 1, про то, что медведи любят не только поесть, но и послушать интересные истории

Свиток 2, где жрицы Голубого огня сражаются за и против черного кузнеца

Свиток 3, повествующий о необычайном путешествии тайными путями Земли

Свиток 4, в котором сильные духи делятся своими планами на будущее людей

Свиток 5, где герои почти благополучно завершают свое путешествие по тайным путям Земли

Свиток 6, ничего героического, только холодно и очень хочется есть

Свиток 7, в котором герои знакомятся с городскими стражниками

Свиток 8, о том, что купить одежду и еду может быть совсем не просто

Свиток 9, где все кричат, дерутся и сжигают лавку вместе с товаром

Свиток 10, в котором Хадамаху, Аякчан и Хакмара задерживают до выяснения обстоятельств

Свиток 11, где события развиваются в белом чуме белого шамана Канды, но куда именно развиваются, еще непонятно

Свиток 12, в котором снова появляется Донгар и хочет во всем разобраться

Свиток 13, где герои не случайно подслушивают разговор шамана Канды и жреца с Буровой

Свиток 14, из которого понятно, каким полезным может быть умение торговаться

Свиток 15, где Хадамаха бредет по тайге и пытается понять, что же на самом деле происходит

Свиток 16, о невероятной схватке с огненными волками дяргулями

Свиток 17, где четверо героев и заяц сидят на берегу и смотрят свысока

Свиток 18, о героическом спасении утопающих

Свиток 19, в котором Хадамаха наконец-то возвращается домой

Свиток 20, о братьях Биату, великих борцах за медвежьи права

Свиток 21, в котором правда бьет в голову каменным мячом

Свиток 22, о простых медвежьих радостях и проблемах

Свиток 23, в котором Хадамахе пришлось спорить с отцом

Свиток 24, где герои заняты благородной миссией — возвращением тигрят домой

Свиток 25, о том, как кошка птичку ловила, а медведь не давал

Свиток 26, где крылатые не хотят дружить с хвостатыми

Свиток 27, в гостях у Амба

Свиток 28, про ловушки и опасности, которые подстерегают шамана

Свиток 29, где заговорщики собираются убить черного шамана, а получается наоборот

Свиток 30, в котором Хадамаха допрашивает злодеев и они раскрывают свои злодейские планы и мотивы

Свиток 31, или жуткая история про огненных волков

Свиток 32, где появляется заяц и все становится с лап на уши

Свиток 33, про визит нежданных гостей с моря и битву, в которой один Хакмар побеждает всех

Свиток 34, в котором всех замерзавцев поставят в угол

Свиток 35, про медвежье золото

Свиток 36, где Донгар встречается с отцом и пытается с ним поговорить

Свиток 37, о неправильных пчелах, которые не делают никакого меда

Свиток 38, в котором Аякчан захватывает Буровую

Свиток 39, где Хадамаха придумал, как спасти весь Сивир

Свиток 40, в котором все празднуют Большой День и кажется, что все хорошо

Свиток 41, о том, что с девчонками бывает очень не просто, а с духом Земли даже опасно

Свиток 42, где на праздник приходят еще люди и становится еще веселее

Свиток 43, в котором все уговаривают шамана Канду камлать на новый Большой День, и он таки соглашается

Свиток 44, где шаман Канда пытается всех погубить и ему это удается, почти

Свиток 45, в котором герои добираются до самого Высокого неба

Свиток 46, где Хадамаха получает от верхних духов ценный дар и… натягивает его на зад

Свиток 47, повествующий об эпической битве со злым духом раздора Илбисом и славной победе

Свиток 48, рассказывающий о бесславном мордобое и скандале

Свиток 49, в котором Хадамаха, спасая Сивир, жертвует бесценным даром верхних духов, то есть опять остается с голым задом

Свиток 50, в котором Хадамаха находит брата

Свиток 51, где Донгар узнает, что потерял своего отца

Свиток 52, о настоящей медвежьей помощи

Свиток 53, в котором жрица Синяптук снова являет свою мудрость и доброту

Свиток 54, где Донгар уговаривает великого духа Океана Седну

Свиток 55, где Хадамаха неожиданно становится главным медведем и вождем

Свиток 56, в котором могло быть много слез и долгих прощаний, но на все это не было времени

Свиток 57, где Князь-Медведь уплывает на льдине, но не бросает друзей

Эпилог, где духи Огня, Земли и Океана думают, что все идет по их плану

Глоссарий

Примечание