Коллектив авторов

Русская проза рубежа ХХ-XXI веков: учебное пособие

ОТ НАУЧНОГО РЕДАКТОРА

В настоящем издании рассмотрена литература рубежа ХХ-XXI вв., относимая некоторыми авторами к «современной литературе». Курс «Современная литература», завершающий общий курс «Русская литература ХХ века», может проводиться как пропедевтический или в виде разнообразных спецкурсов.

При изучении истории литературы всегда традиционно выделяется новая, новейшая или современная литература. Следуя формальному признаку, понятием «современная литература» следует обозначить произведения, появившиеся в определенный период, т.е. за последние несколько лет или в течение десятилетия, предшествующего времени описания процесса. Критерием выделения считаются определенное содержание, тип героя и система изобразительных средств.

Термин «современная литература» целесообразно относить к произведениям XXI в., когда складывается совершенно особая парадигма развития литературы. Поэтому авторы сочли необходимым, определив явления конца XX в. как переходные, наметить те тенденции, которые получат развитие в «нулевые» годы – так исследователи и критики определили первое десятилетие XXI в. Хронологически рассматривается период с девяностых годов до начала XXI в., отмечаются и некоторые тенденции второй половины восьмидесятых годов, связанные с свободой печати, началом процесса перестройки литературы социалистического реализма.

Социально-эстетический принцип деления литературы сохраняется, границы периода оказываются подвижными и в то же время, как это ни парадоксально, четко представимыми. Авторский взгляд на «литературу переходного периода» обозначен во Введении, где обосновываются и временные рамки данного этапа развития литературы.

Отбор текстов оказался необычайно сложным. Необходимо было не только показать характерные особенности литературного процесса 90-х годов, но и выявить имена, которые определили его лицо, сформировали направления, создали собственный стиль. Одновременно ставилась задача указать на тех писателей, которые обладали перспективой роста. Поэтому произведения, созданные в начале XXI в., рассматриваются как своеобразный итог накопленного в конце XX в. опыта (романы В. Аксенова, В. Маканина, Д. Рубиной, Л. Улицкой и др.).

Осознавая огромный объем материала, требующего эмпирического описания, авторы пособия сосредоточились на анализе прозы и отдельных направлений. Подход авторов предполагает уход от прямых характеристик и представление сильных и слабых сторон каждого писателя. Принцип организации материала традиционный: аналитические главы сочетаются с разделами, посвященными конкретным авторам.

Пособие состоит из нескольких частей; в первой части избран тематический и жанровый принцип описания литературного процесса. Описание отдельных направлений позволяет, с точки зрения авторов пособия, показать содержательную сторону процесса и основные направления стилевых поисков с разных сторон. Поэтому творчество некоторых писателей рассмотрено более подробно, в виде небольших биографических и аналитических «врезок».

Во второй части анализируются произведения авторов, которые представляют интерес и как представители определенных направлений, и как самостоятельное явление – неординарные художники со своим собственным стилем. Произведения некоторых из них вызывали противоречивые оценки в критике. Ряд авторов были удостоены литературных премий или вошли в число номинантов.

В Приложение включены литература, примерная тематика самостоятельных работ, сведения об авторах пособия, указатель имен.

Пособие подготовлено преподавателями кафедры русской литературы и журналистики XX-XXI вв. МПГУ, где в последнее время создано несколько пособий, учебных комплексов и программ по проблемам развития русской литературы ХХ в. как для вузов, так и для школы. К работе над данным пособием привлечены преподаватели других вузов, давно сотрудничающие с кафедрой и накопившие интересный творческий опыт.

Пособие многоадресно: оно обращено к аспирантам, студентам и магистрантам гуманитарных специальностей, но в то же время может быть использовано как методический материал школьными учителями и вузовскими преподавателями. Его можно применять при чтении альтернативных курсов, подготовке спецкурсов и спецсеминаров, в обучении специалистов. Оно рассчитано также на читателей, интересующихся современным литературным процессом.

Подготовка специалиста, учителя, критика, исследователя включает знакомство с историко-литературным процессом, состоящим из произведений разного художественного достоинства. Анализ этого процесса предполагает выработку определенных критериев оценки текстов не только с учетом их художественной ценности, но и той роли, которую они играют в развитии литературы. Представленный в авторской концепции итог развития литературы рубежа XX-XXI вв. позволит наметить перспективы изучения литературы «нулевого десятилетия».

Пока сделан один из первых шагов в осмыслении сложного и неоднозначного литературного процесса конца XX в. Осознавая новизну и нетрадиционность вводимого материала, авторы пособия будут признательны за любые конструктивные замечания и пожелания. Они выражают благодарность всем, кто помог скорректировать отдельные моменты, предоставлял необходимые текстовые и справочные материалы.

Материал настоящего учебного пособия подготовлен авторским коллективом и распределен следующим образом: Агеносов В.В. (В.С. Маканин); Капица Ф.С. (Неомиф и его трансформация. Ф.Н. Горенштейн. А. И. Слаповский); Капица Ф.С., Колядич Т.М. (Детектив как явление современной культуры. Историческая форма и приемы ее организации. Фантастическое направление и его своеобразие); Коваленко А.Г. (А. Азольский); Колядич Т.М. (От редактора. Введение. Особенности современных мемуаров. Тенденции развития «женской» прозы. В.П. Аксенов. В.О. Пелевин. Д.И. Рубина. Т.Н. Толстая. Л.Е. Улицкая. Заключение. Примерная тематика самостоятельных работ. Литература); Павловец М.Г. (Военная проза второй половины 19801990-х годов. Л. Петрушевская. В.Г. Сорокин); Сигов В.К. (Эхо деревенской прозы); Серафимова В.Д. (А.А. Кабаков); Трубина Л.А. (А.И. Солженицын); Капица В.Ф. (указатель имен).

ВВЕДЕНИЕ: ТЕНДЕНЦИИ ЛИТЕРАТУРНОГО ПРОЦЕССА

Литературу конца ХХ – начала XXI в. относят к переходному периоду, когда в обществе начались перемены, связанные с перестройкой. Из дидактической литература становится рассказывающей, повествующей о конкретных проблемах и откровенно развлекающей читателя.

Социолого-эстетический принцип характеристики культурных явлений подразумевает выделение отдельных этапов развития отечественной культуры в зависимости от определенных социальных, общественных и исторических реалий. Дискуссия о формах эстетического сознания развернулась после публикации в «Литературной газете», тогда достаточно консервативном издании, статьи Вик. Ерофеева «Поминки по советской литературе» (1989). Заговорили о реалистической парадигме, постмодернистском направлении, новом реализме, постреализме, второй волне модернизма, русском постмодернизме и его месте в современном литературном процессе (конференция «Василий Аксенов: литературная судьба»). Развернулись дискуссии о постмодернизме, специфике «нового реализма», которые проводил в 1997 и 2000 гг. С. Казначеев. Обнаруживаются интертекстуальность, многостильность, игровые отношения, полисемантические толкования текста для интерпретаций и вариантов.

Дополнила споры о парадигме литературы статья критика С. Чупринина «Другая проза» (1989), вводящая имена З. Гареева, В. Ерофеева, В. Нарбиковой, Ю. Мамлеева. Об иной проблематике и типе героя позволили говорить произведения С. Каледина, Т. Толстой, В. Попова.

Возникает иная методика описания, основанная не только на антитезе «хороший-плохой». Она усилится в XXI в., когда придет новая плеяда критиков, участвующих в литературном процессе в качестве прозаиков, – А. Ганиева, Л. Данилкин, М. Кучерская, З. Прилепин, В. Пустовая, Р. Сенчин, С. Шаргунов. Они введут термин «нулевое десятилетие» (по отношению к 2000 годам), определив, что к началу века завершилась смена культурной парадигмы[1].

Отсутствие четких критериев отбора, библиографической работы в центральных библиотеках после периода, когда регулярно выходили списки «рекомендуемой литературы» и печатались соответствующие справочники, каталоги, специализированные журналы, привело к тому, что читатель стал чаще руководствоваться собственным мнением, которое формировалось под влиянием разных факторов: издательской политики, телевидения, прессы. Пока единичными являются социологические и библиографические исследования, позволяющие понять вектор читательских интересов и роль общекультурных факторов – премиального процесса, разнообразных пиар-акций[2].

Стало очевидно, что «литература переходного периода» представляет собой неоднородное явление. Подписание М. Горбачевым в июне 1990 г. «Закона о печати» фактически отменило цензуру в стране и косвенно способствовало усилению издательской деятельности. Стали выходить произведения, создававшиеся как в метрополии, так и в диаспоре. Их называют «возвращенной литературой», «запрещенной литературой», «литературой письменного стола», «отлученной литературой», включая и тексты, не выходившие по цензурным соображениям, не печатавшиеся благодаря взглядам авторов, откровенному творческому эксперименту, игре со стилем.

Ярким событием стал выход произведений Л. Андреева, А. Белого, З. Гиппиус, Б. Зайцева, Д. Мережковского, А. Ремизова, Ф. Сологуба, И. Шмелева. Началась публикация практически не известных широкому читателю в России М. Алданова, Г. Газданова, В. Набокова, М. Осоргина. В одном из своих интервью С. Соколов, например, заметил, что не был знаком с творчеством А. Белого, иначе бы развивался совсем иначе.

Объединение произведений, опубликованных в эмиграции и в России, позволило выявить роль традиции, представить развитие некоторых форм, например, исторического романа. Более полным стало понимание роли поколения шестидесятников, которые явно способствовали обновлению форм романа, развитию приемов авангардного и метафизического письма (В. Аксенов, Ю. Алешковский, С. Довлатов, И. Ефимов).

Некоторые из авторов третьей волны эмиграции, вернувшись в Россию, активно публиковались в разных странах мира, инкорпорировавшись в мировой культурный контекст (М. Палей, И. Муравьева). Другие продолжали писать на новой родине, но на русском языке, принимать участие в литературном процессе, получать российские премии, поддерживая связь с отечественной культурой (Д. Рубина, М. Шишкин).

Отмечается возрождение отдельных направлений: философского и фантастического романов. Условное направление резко контрастировало с магистральной советской линией и потому оказывалось просто невостребованным в определенные десятилетия, а создатели таких произведений относились к «запрещенным авторам».

Однако отечественная литература постепенно шла к новой, более сложной и наполненной философской проблематикой форме. Это видно на примере эволюции прозы В. Гроссмана, его эпоса о войне. Особую разновидность среди произведений на неканонические темы составила «религиозная проза», не печатавшаяся в СССР. В ней также объединились два потока – произведения Б. Зайцева, И. Шмелева и Ф. Горенштейна, написанные или опубликованные в эмиграции.

Появление этих текстов также связано с формированием иного сознания, постепенным введением элементов православной культуры в светскую прозу. В начале XXI в. данная тема становится едва ли не магистральной. Стремясь восполнить неподготовленность читателя к серьезному разговору, большинство авторов вводят религиозную проблематику исподволь, облекая серьезный сюжет в занимательную и динамичную форму (используя авантюрно-приключенческую модель). Сегодня направление религиозной прозы представлено произведениями А. Варламова, Ю. Вознесенской, М. Кучерской, продолживших свои поиски и в XXI в.

Свою версию отношения к религии одним из первых представил А. Варламов в «Куполе» (1999). Городок «Купол» – некое обетованное место, в котором воплощено Царство Божие на земле, «то, что всегда влекло Россию». Писатель показывает метания своего героя: «У меня не было чести, я не верил в Бога и не любил земли, я чувствовал, как пропадает, грязнеет, тяжелеет, наливаясь грехом, моя душа. Моя жизнь превратилась в постепенную деградацию, происходило разрушение личности, которое может быть необыкновенно красивым».

С другой стороны, автор иронично изображает суету, кипящую вокруг святого места: «Появилась группа, скупавшая пустые дома вокруг Купола, и еще одна фирма, которая осуществляла прямой обмен между московскими квартирами и покосившимися избенками безо всякой доплаты». А. Варламов создает образ обычного человека, которого волнуют не высокие материи, а конкретные житейские проблемы: «не только в этой жизни хотел все поиметь, но и в той не прогадать. В существование загробного мира он не то, чтобы верил, но будучи человеком осторожным, такую вероятность допускал. Креститься решил ближе к старости, когда плоть пресытится».

Эволюцию данной темы отражает и творчество Ю. Вознесенской. «Мои посмертные приключения» (2001) построены по схеме приключенческого романа с элементами мистики. Духовные поиски героини показаны через путешествие ее души, покинувшей тело после тяжелой травмы. Вторая книга автора – «Путь Кассандры, или Приключения с макаронами» (2002) написана на соединении поэтики фантастики и фэнтези. Главная героиня, Кассандра, живет в большом городе, но большая часть ее жизни проходит не в реальном, а в виртуальном мире. Там у нее замок, друзья, жених, даже свой дракон, который ее защищает от врагов. Сюжет начинается со звонка бабушки героини Елизаветы Николаевны Саккас, которая просит ее приехать. Оказавшись у бабушки, Кассандра попадает в мир, которым управляет религиозное чувство. Под руководством бабушки героиня начинает привыкать к новой обстановке, совершает «путешествие» в монастырь. Постепенно в душе Кассандры происходят изменения, и в конце она понимает, что способна полюбить другого человека, а это значит, что в ней зародилась душа.

Иначе Ю. Вознесенская решает тему поиска веры в цикле повестей «Юлианна»: «Игра в киднеппинг» (2004), «Опасные игры» (2005) и «Игра в дочки-матери» (2007). В них рассказана история двух сестер Юлии и Анны, искренне верующей девочки из провинции и девочки из «тусовки». Действие повести начинается с приезда Аннушки в Петербург. Ее мачеха Жанна одержима бесами, в борьбу с которыми и вступает маленькая Анна. В первой книге она одерживает победу, приведя свою сестру в храм. На основной сюжет автор наслаивает множество историй об ангелах и бесах, построенных как переложения быличек и народных рассказов, а также собственные стилизации на современном материале (например, рассказ о том, как бес вылезает из компьютера или ангел звонит по мобильному Господу Богу). Они носят явно развлекательный характер, ибо главное для автора – показать воцерковление человека как единственный путь сохранения себя.

«Утоли моя печали» (2009) состоит из рассказов, созданных на основе реальных событий. Они отражают живой опыт людей, нашедших своего Бога. Ю. Вознесенская не проповедует, а подсказывает, как с помощью веры превозмочь беду и справиться с самыми отчаянными жизненными ситуациями, продолжая традицию христианской учительной прозы.

Аналогичный, но несколько иной путь осмысления проблемы веры и ее места в человеческой жизни представлен в произведениях М. Кучерской (Майя Александровна, р. 1970), первым из них стал «Современный патерик» (2005). Собрав фольклор, который бытует в околохрамовой среде, она облекла его в показавшуюся ей подходящей парадигму. Разнообразные истории организованы в 15 циклов с характерными названиями «православные рассказы», «чтение для впавших в уныние», «чтение для вкусивших сладость истинной веры». Их герои – священнослужители и монахи, прихожане и прихожанки, паломники, студенты, школьники, старики и старушки. Столь разнородный состав позволяет автору показать разнообразие духовного опыта и путей, которыми человек приходит к вере.

Цикл «Чтение для впавших в уныние» построен на современных реалиях, его герои живут и действуют в наше время. Они создают компьютерные игры, хотят вырваться из монастыря в мир, болеют, но неизменно побеждают все соблазны «и уныние их больше не посещает».

Более глубокое осмысление данной темы М. Кучерская дала в романной форме. Дополнив свою повесть, вышедшую в 1996 г., она выпустила роман «Бог дождя» (2007), отмеченный Студенческим жюри «Русского Букера». В нем рассказана история обретения веры Анной, студенткой филологического факультета. Повествование организовано в форме ее дневника. Особых обобщений у М. Кучерской нет, ее книга отличается именно незатейливой вязью человеческих отношений. Постепенно Анна находит свою дорогу, она работает над диссертацией, но вера для нее – лишь дополнение к работе, которая и дает ей настоящее духовное равновесие.

Иной путь поиска своего места в жизни предлагает С. Самсонов в романе «Аномалия Камлаева» (2008). Его герой – композитор, образ которого составлен из черт крупнейших мастеров русской музыки ХХ в. – Д. Шостаковича, А. Шнитке, М. Кажлаева (последний и послужил отдаленным прототипом). Как и все ищущие герои, Камлаев одержим гордыней и лишь со временем понимает, что должен встроиться в божественный замысел – «созидать», а не конкурировать с Творцом, пытаясь ухватить побольше. Отсюда возникает осознание своей греховности, стремление каяться, прощать и отдаваться на волю Божию. Обретя Бога, герой стремится раствориться в «изначальном изумлении, в бессловесном восхищении замыслом Творца». Символично и завершение романа рождением младенца, воспринимаемого как «величайшее чудо природы», «ее величайший и уязвимейший дар». Хотя формально герой С. Самсонова и не становится верующим, осознание духовности означает для него обретение собственной сущности, понимания самого себя, близких.

Отметим, что основой авторской рефлексии становилась любая религия – «Одиночество 12» А. Ревазова (2005), «Вампир V» В. Пелевина (2006). Такой подход критики признали данью времени, поэтому он и оказался востребованным. Отметим, что свою версию трактовки данной темы предлагают фантасты, работающие в направлении сакральной мистики.

Характеристика «литературы переходного периода» невозможна без учета некоторых так называемых побочных факторов: роли журналов, функций литературных премий, бытования «провинциальной литературы»[3].

Вплоть до начала 1990-х издания резко разделялись в соответствии с позициями авторов. Одни ориентировались на систему либеральных ценностей («Знамя», «Литературная газета», «Новый мир», «Огонек», «Октябрь», «Юность»), другие утверждали историческую самобытность развития России, не принимая систему западных приоритетов («Литературная Россия», «Молодая гвардия», «Наш современник», «Москва»).

Особую роль в определении новых процессов, начавшихся в литературе, сыграла и критика. Она стала более разнообразной, поскольку рецензии печатаются не только в традиционных «толстяках» (литературно-художественных журналах), но и в глянцевых журналах.

Именно в журналах публикуются материалы дискуссий. Дважды в течение 1990-х журнал «Вопросы литературы» проводил «круглый стол» по проблемам развития мемуарной литературы. Свои страницы журнал представлял и другим дискуссиям, в 1990-1991 гг. прошел обмен мнениями по поводу массовой культуры. В 2009 г. журнал начал печатать материалы дискуссий о современной литературе. Проект «Современная проза» в 2009-2010 гг. начинает «Книжное обозрение» совместно с РГГУ. Премия «Русский Букер» провела ряд обсуждений, стенограммы которых печатались в «Вопросах литературы».

Формат дискуссий и конференций позволил начать постепенное изучение «литературы переходного времени». Так, например, в петербургском Доме журналиста радиостанция «Гардарика» провела в 1998 г. «круглый стол» «Русская литература на пороге века». На базе Екатеринбургского государственного университета Вяч. Курицын раз в два года проводил специальные чтения с последующей публикацией сборников по их итогам. В ряде университетов проводятся конференции, посвященные текущему литературному процессу (в МГУ) или организуются специальные секции (Шешуковские чтения в МПГУ, Ручьевские чтения в МаГУ). Примеры далеко не единичны.

Индикатором литературного процесса стали также разнообразные премии. Их возросшую роль стали признавать в аналитических статьях, справочных изданиях[4].

Особую роль сыграли и литературные салоны. Первое объединительное собрание состоялось 12 декабря 1996 г. Через 10 лет проблемы остались практически теми же: финансовое обеспечение, встроенность салонов в литературный процесс, координация усилий и оповещение возможных читателей (покупателей). Отмечались и определенные положительные моменты: оправдала себя формула развития салона при книжном магазине (проекты «ПирОГи», «Проект ОГИ») и публикация специальных изданий. Выходившая в эти годы газета «Литературная Москва» информировала не только о встречах, но стала трибуной для самих участников литературного процесса. Сегодня такую информацию предоставляет приложение к «Независимой газете» НГ-Ex libris.

Обозначенные процессы определили состав авторов, которые публиковались в анализируемый период. Обычно каждый этап в развитии литературы связан как с появлением новых имен, так и с уходом отдельных авторов, определявших своеобразие той или иной парадигмы. Отметим некоторые имена, представлявшие соответственно исторический роман (Дм. Балашов, Ю. Давыдов), военную прозу (А. Адамович, В. Астафьев, В. Быков), «духовную» прозу (Ф. Горенштейн), деревенскую (Б. Евсеев).

После завершения в 1990 г. деятельности представителей неформальной литературы Вен. Ерофеева и С. Довлатова началась комплексная оценка их творчества, возникло мнение об окончании определенного этапа развития постмодернизма (согласно другой точке зрения – второй волны русского модернизма). Благодаря С. Довлатову, например, появилась особая форма автобиографической литературы – так называемая вымышленная биография.

Более открытый и откровенный поиск в искусстве новейшего времени привел к появлению ряда авторов, склонных к откровенному экспериментированию, использованию метафорического стиля, сложной системы времен (произведения А. Королева, П. Крусанова, Дм. Липскерова). Другие ограничивались подражанием, откровенной словесной игрой, пародированием известных сюжетов (Сергей Обломов, В. Сорокин, И. Стогофф). Одновременно стало ясно, что проблемная и языковая новизна текстов не всегда служат прологом к дальнейшему творчеству. Чтобы проявиться в дальнейшем, нужны иные качества, связанные с поэтикой текста.

Появилось и новое поколение авторов, пришедших из Интернета, – К. Букша, Дм. Горчев, Л. Горалик, М. Шелли, привнеся разговорный язык и конструирование текстов на основе диалогов. Критик О. Дарк отнес начинающих авторов к «поколению земноводных», выделив как доминантные признаки тотальную исповедальность, воспроизводство известных моделей построения текста, последовательный стоицизм. Книги-артефакты Д. Осокина, скажем, состоят из фрагментов, выравниваемых по ширине, чтобы образовывался треугольник, отсутствие знаков препинания делает практически неотличимой поэзию от прозы. Тексты молодых авторов вошли в серию «Soft Wave», издаваемую издательством «НЛО», где появились сборники О. Зондберг, С. Львовского, М. Меклина. Важен также переход от зарисовок к аналитическому обобщению. Но этого пока не произошло, молодые авторы продолжают писать о себе и своем поколении в формате простых незатейливых историй.

«Поколением Y» назвало свой проект питерское издательство «Амфора», обозначив его как прозу «молодых маргиналов, радикалов, любителей путешествий». «Каждая книга написана в своей музыкальной тональности – от ритм-энд-блюзов до панк-рока». Отметим, что у А. Гостевой, Дм. Григорьева, А. Коровина, А. Цветкова главным является их нонконформизм, они часто нарочито автобиографичны в передаче собственного опыта. А. Гостева и Дм. Григорьев продолжили форму путешествий, названную критиками травелогами. В таком формате в XXI в. пишет свои тексты Г. Шульпяков (Глеб Юрьевич, род. в 1971 г.).

Идея представления новых авторов осуществляется и в XXI в.: в 2006 г. появились антологии «Пять имен девочек» и «Пять имен мальчиков», составленные М. Фраем в формате проекта ФРАМ. Позже в серии «Из книг Макса Фрая» стали выходить книги молодых авторов. Понятие «молодой писатель» обрело определенность, наполнилось именами, хотя и совпадает в ряде случаев с понятием «начинающий писатель». Возрастные границы оказались размытыми.

Отдельные авторы, которым не исполнилось тридцати, появились, а затем исчезли на десятилетия. Точную и увлекательную историю, своеобразную стилизацию под русскую классику представил в «Хороводе» (1996) Антон Уткин. Его «Самоучки» (1998) выглядели как «моментальная фотография Москвы конца 90-х годов», по определению Л. Данилкина. Как образно он заметил, «хотелось продолжать читательские отношения; не получалось – он пропал более чем на десятилетие». Иногда авторы оставались в памяти своими эпатажными текстами или создавали произведения явно коммерческого свойства. В 2010 г. вышел роман «Крепость сомнения», его герои – поколение тридцатилетних на рубеже XX и XXI вв. Это выпускники истфака, разметанные временем: публицист и режиссер, бизнесмен и депутат. Их истории, соединяющиеся и расходящиеся, создают образ поколения.

Интересна судьба повести П. Санаева «Похороните меня за плинтусом», явно продолжившей традицию повестей о детстве начала XX в. Написанная в 1992 г. и опубликованная в 1996 г. повесть стала очень популярной у читателей. Широкую известность автору принесла экранизация повести в 2009 г. Тогда же вышло дополненное издание повести, сразу вошедшее в рейтинги лучших книг. Сейчас писатель работает над следующим произведением – «Хроники раздолбая», также посвященном своей юности.

Поиск новых имен велся и на уровне литературных премий. Немного консервативный «Русский Букер» из-за своей ориентации только на роман вывел на передний план Д. Гуцко (Денис Николаевич, родился в 1969 г.) с романом «Без пути-следа». В том же 2005 г. роман «Без пути-следа» вместе с повестью «Там, при реках Вавилона» был издан в составе дилогии «Русскоговорящий».

Однако пока этот автор не смог прийти к широким эпическим обобщениям, какие предусматривает романная форма. Как и его сверстники, он остался в формате повести, рассказывая историю молодого человека без родины, ищущего свое место в мире. Его тексты отличает натуралистичность, резкая интонация, разговорный язык. Интересно, что и О. Зайончковский, и П. Санаев, и З. Прилепин, и С. Шаргунов свои дебютные произведения основывали на детских и юношеских впечатлениях.

Отчасти новые имена позволяет выявить и премия «Дебют». Обнаружив новую проблематику и свою интонацию, молодые авторы также пока не вышли из рамок традиции, их почерк основан на отрицании, но не созидании. Кроме разорванной структуры новеллистического свойства и развития отдельных приемов (например, метафоры), они не предложили универсальной художественной системы и все еще находятся в состоянии творческого поиска.

Ежегодно проходящий Форум молодых писателей в Липках («Липский форум»), отметивший в XXI в. десятилетний юбилей, позволяет собрать из разных уголков России молодых прозаиков, поэтов, критиков и драматургов, стремящихся познакомиться, получить профессиональную консультацию, выслушать мнения о своих и чужих текстах.

Произведения молодых авторов, ставших заметными в «переходный период», – Дм. Быкова (р. 1967), П. Крусанова (р. 1961), Д. Липскерова (р. 1964) запомнились отчасти благодаря самодостаточности авторов, сочетающих писательский труд с иными видами деятельности. В основе их текстов реалистическая ситуация, представленная в сложной форме, где сочетаются условность, гротеск, фантастические элементы. Налицо и сериальное построение текста, обеспечивающее динамику, держащее читателей в напряжении. Используемые авторами реминисценции и аллюзии указывают также на сознательную игру. Наличие столь сложной структуры не позволяет говорить о конкретности жанровых дефиниций или четкой отнесенности к какому-либо направлению. Поэтому предлагаются такие определения, как «метажанр» авторские жанры[5].

На состав авторов несомненно влияла определенная издательская политика, связанная с «продвижением» того или иного произведения на рынок, «раскруткой» автора. Так, публикация А. Марининой обозначалась издательством «Эксмо» как «выход романов русской Агаты Кристи». В 2001 г. тираж книг десяти самых издаваемых авторов (Б. Акунина, А. Бушкова, Д. Донцовой, А. Марининой и др.) вышел общим тиражом 20 млн экземпляров. В настоящее время вокруг издательских концернов складывается свой круг авторов.

Рыночные отношения диктуют особую модель поведения, привели к появлению особых литературных проектов. Таков «проект Б. Акунин» (Георгий Чхартишвили): вначале он создал ряд романов о сыщике Фандорине (в настоящее время это 12 книг), потом перешел к описанию похождений монахини Пелагии и, наконец, организовал выпуск детективной прозы в серии «Лекарство от скуки» в издательстве «Иностранная литература». Имя писателя стало брендом, т.е. товарным знаком.

Сам Б. Акунин определяет свою цель так: «Я хочу создать некую новую модель функционирования автора, когда в центре находятся не издатель или литературный агент, а писатель и уже вокруг него – издательства, экранизации, театры, интернеты и прочее. Я сам хочу быть дирижером этого оркестра, потому что это моя музыка. Подобного в России не было, да и в мире, по-моему, тоже». Поэтому второе десятилетие своих творческих поисков писатель отметил выходом сначала компьютерной игры, а затем романа с поуровневым делением текста под названием «Квест» (2008). Одними из первых издатели Б. Акунина подчеркнули серийность изданий единым оформлением, применив однотипные обложки, выполненные в общей стилистике. Сегодня черно-белая стилистика используется и другими издательствами.

Отметим, что серийность (издание в однотипном виде или появление произведений с продолжениями) стала характерной чертой текущего литературного процесса. Публикация произведений И. Стогова (Илья Юрьевич, р. 1970): романов, сборников рассказов, наукообразных трактатов в едином оформлении – с крупно напечатанной на обложке фамилией в необычном написании (Gi^ref!), резким цветовым решением (на сей раз желто-черным) – отчасти обусловила популярность этого автора.

О положительном значении подобного явления свидетельствует появление как серий, так и «элитной прозы» (лауреаты премий «Русский Букер», Белкина, А. Григорьева) в едином, легко узнаваемом оформлении. Обычно внимание привлекают логотипы «номинант или лауреат премии».

В 90-е годы появились так называемые элитные издательства, сохраняющие высокий эстетический уровень текстов, отражающих нетипичность тем, оригинальность авторских взглядов и оправданный творческий эксперимент. Изначально к ним относилось издательство «Лимбус пресс», печатавшее также сборники работ современных критиков (тоже в однотипном серийном оформлении). Постепенно круг расширился. В частности, образовавшееся в 1992 г. издательство «Новое литературное обозрение» выпускает не только научные издания, но и художественные издания. Оно также поддерживает ряд некоммерческих премий – «Премию Андрея Белого», «Премию Аполлона Григорьева».

Возник ряд издательских проектов под названием «Современная проза», «Новая проза». Практически каждое издательство считает своим долгом учредить подобные серии: проект «Оригинал» Б. Куницкого в «Олма-пресс»; «Неформат» В. Курицына в АСТ; «Внутренний голос» И. Клеха, «Высокое чтиво» в издательстве «Время»; «Поколение Y», проект П. Крусанова и В. Назарова и «Из книг Макса Фрая» в «Амфоре»; «Современная российская проза» в «Вагриусе», «Pro за женщин» в «Алетейе».

Обычно издания выпускались благодаря личной инициативе, например, проект редактора Д. Бавильского в издательстве «Emergency Exit» («Запасной выход»), А. Михеева в издательстве РОСМЭН «Рожденный в СССР». Несколько проектов принадлежат Е. Шубиной, редактору «Вагриуса», затем АСТ. Государственной премией отмечен проект Е. Шубиной «Проза новой России». В конце каждого из четырех томов содержатся краткие сведения об авторах.

Интересен замысел серии «Живая линия», составителем которой выступает критик и переводчик Б. Кузьминский: ««Живая линия» – не музей изобразительных искусств и не кунсткамера, но лаборатория, в которой кипит созидательная работа и ставятся эксперименты по синтезу могучего и свободного языка, доставшегося нам в наследство, и новой реальности, которая формируется на наших глазах и которую нам придется обживать в грядущем».

К проектам можно отнести и такое явление, как «писательский дуэт», когда два автора объединяются, чтобы «выполнить» художественный текст. Среди них А. Гаррос и А. Евдокимов,

B. Белобров и О. Попов, Л. Горалик и С. Кузнецов. Первый проект оказался настолько удачным, что роман «Головоломка» (2003) получил премию «Национальный бестселлер». Правда, стоит подчеркнуть, что авторы скорее представляют ту или иную проблему; ненормативная лексика, выполняя традиционную характерологическую функцию, не является достоинством текста, а скорее демонстрирует их эпатажные наклонности.

Активизация читательского интереса достигается разными способами. В частности, проводятся тщательно продуманные компании с выпуском листовок, календарей и прочей атрибутики, призванной привлечь внимание будущих покупателей.

C. Чупринин отмечает, что «сейчас превращение текста в шоу, а автора в шоумена – единственный способ приблизить писателя к публике». Поэтому писатели участвуют в разнообразных акциях, светских мероприятиях; на Аллее звезд, например, были установлены плиты с именами самых публикуемых авторов А. Марининой и Д. Донцовой.

Согласно данным опроса независимого исследовательского центра РОМИР, проведенного в 2001 г., 49,2% опрошенных детей читают Б. Акунина, В. Пелевина и даже Т. Толстую. Предпочтение объясняется изменением состава книг в семейных библиотеках: они включают во множестве детективы и дамские романы, т.е. произведения массовой литературы. Благодаря четко ориентированной издательской политике современный литературный процесс складывается из книг трех тематических групп: боевика или детектива, любовной прозы («женский роман»), фантастики (собственно фантастики, триллеров, футурологической литературы). Отражая интерес к сериалам, публикуют «кинороманы». Появился даже ходячий анекдот: сначала сценарий, потом фильм и только затем книга.

Публикация одних и тех же авторов приводит к тому, что и критика чаще всего пишет именно об их произведениях. Далеко не всегда быстрота откликов на то или иное произведение свидетельствует о действительной читательской популярности авторов. Лишь в редких случаях писатель становится популярным благодаря не «раскрутке», а найденной теме или мастерству. Поскольку такие публикации немногочисленны, они не влияют на общую картину. Литературный поток обширен, у каждого критика и обозревателя складывается свой пул примерно из 20-30 имен, о которых он постоянно пишет[6]. Поэтому и круг активно обсуждаемых авторов насчитывает не более 100-200 имен.

Коммерциализация литературы породила как положительные, так и отрицательные явления. Вначале, как отмечалось, она привела к публикации и републикации авторов, неизвестных современному читателю. Вместе с тем возникло разделение литературы на элитарную (предназначенную для определенной группы читателей или специалистов) и массовую (главный критерий которой определяется ее развлекательной функцией).

Выход на первый план массовой литературы не случаен. Бытование развлекательной литературы традиционно связано с расширением круга читателей. Фактически такие произведения существовали и в литературе социалистического реализма, но их функция была иной – создать стереотипный образ врага, хорошего сыщика, романтического героя. Отметим, что происходящее взаимодействие массовой и элитарной литературы в первую очередь проявляется на структурном и языковом уровне.

Качественный текст получается, если писатель активно применяет интересные сюжетные ходы, фантасмагорию, фантазию. В качестве примера можно привести книги Л. Улицкой. В конце 1980-х она не была известна широкому читателю и вошла в литературу как автор «женской прозы», печатаясь в глянцевых журналах. Постепенно Л. Улицкая пришла к созданию романов с непростой проблематикой, глубоким психологическим подтекстом. Вышедший в 2006 г. роман «Даниэль Штайн, переводчик» справедливо признается лучшим текстом автора.

Характерно также внимание молодежи к неординарным текстам А. Геласимова, П. Крусанова, О. Славниковой. Они не отличаются простой и ясной интригой, наполнены философскими размышлениями, метафорическими приемами. Следовательно, понятие «массовый» можно отнести и к сложным по тематике и построению текстам, если они пользуются интересом у читателей[7].

Анализируя особенности развития культуры последнего десятилетия ХХ в. и начала XXI в., отметим влияние компьютерного мышления, обусловленное совершенствованием издательских технологий. Ускорение процесса выпуска книг привело к появлению «килобайтной литературы», создаются произведения, откровенно набиваемые на машинах и даже не подвергающиеся элементарной правке, где доминируют диалоги и несложные описания.

Развивается региональная литература, формируются своеобразные топосы, например, уральский и красноярский. Первый представлен А. Ивановым и О. Славниковой. Они разрабатывают перспективные направления и жанры – исторический роман (точнее условно исторический) и антиутопию. В XXI в. накопленный опыт позволит О. Славниковой перейти к созданию объемных текстов и стать Букеровским лауреатом, А. Иванову быть отмеченным «Большой книгой».

Указав истоки, состав «литературы переходного периода», разделение ее на отдельные составляющие, определив задачи, стоящие перед исследователем, возможные критерии выделения текстов, факторы, влияющие на образование литературного процесса, обозначим основные особенности современной прозы. Они определяются своеобразием проблематики, изменением типа героя, жанровыми, стилевыми и языковыми поисками.

Одна из традиционных методик предполагает исследование проблематики произведений, в основе другой лежит изучение жанровой парадигмы, третьи исследователи сосредоточивают свое внимание на типологических свойствах изучаемой группы произведений. Чаще других используется тематический принцип, предполагающий изучение доминирующих тем; традиционно выделяют военную, деревенскую, бытовую темы, городскую и историческую проблематику. Что же изменилось в рассматриваемый период с содержательной точки зрения?

В 1990-е годы литература начинает резче фиксировать перемены в общественной и социальной жизни, вводить новые темы. Появляются изображения маргинальных зон – кладбищ, больниц, общежитий, афганской и чеченской войн, тюрем. Писатели рассказывают о насилии, проституции, наркомании. Повествование нередко изобилует физиологическими и натуралистическими подробностями, описаниями различных патологий. Подобное «жесткое» изображение резко контрастировало с идиллическими, пасторальными, мифологическими ситуациями, распространенными в тоталитарной культуре.

Жесткие картины действительности вызывали у читателя гнетущее настроение, что усиливалось повествованием от первого лица. Откровенное изображение ряда острых проблем, введение тем, традиционно считавшихся «запретными», и соответствующего им героя породило особый феномен, называемый «чернухой».

Отмечая натурализм изображаемого как одну из особенностей современной прозы, признаем, что высказанные В. Чалмаевым (в серии статей «Русская литература 1890-1899 годов на перекрестке мнений и споров») упреки о нашествии «чернухи» вполне справедливы. Использование натуралистических деталей и приемов описания должно быть аргументировано как сюжетно, так и в образной системе. По контрасту с подобной литературой стали создаваться откровенно сентиментальные «розовые» дамские романы. (О своеобразии решения любовной темы идет речь в главе «Тенденции развития современной «женской» прозы».)

В связи с изменившимися социальными условиями, отходом от прямых оценочных характеристик следует говорить об ином наполнении ряда тем: литература становится менее официозной и дидактической, уходит жесткая нормативность. И авторы пытаются иначе осмыслить мир.

В военной прозе делается попытка воплотить два типа историзма. Их можно обозначить как традиционный и новый (произведения В. Астафьева, Г. Бакланова, Г. Владимова, с одной стороны; С. Алексиевич, О. Ермакова, О. Павлова – с другой). Немотря на то, что соединение эпичности с жестким реализмом воспринималось неоднозначно (возникла полемика вокруг произведений А. Проханова), важна установка на психологичность, достоверность, особый драматизм с использованием разнообразной манеры письма, как реалистической (натуралистической), так и авангардистской.

Развитие «деревенской темы» отражает неоднозначность происходящего в последние годы. В ней отчетливо проявились поиски нового мироощущения, претендующего на абсолютную правоту, и настойчивое стремление сохранить осколки навязанного в прошлом. Писатели допускают возможность свободного диалога с читателем. Содержание, тональность, стилистические и жанровые особенности «деревенской прозы» отражают необратимые изменения в жизни села и города, преобразование самого народного сознания, смену духовных ориентиров. Для писателей-деревенщиков этот процесс оказался особенно болезненным. Не утратив органической связи с жизнью народа, они видят противоречивость происходящих перемен, но осознают их неотвратимость. Среди активно работающих в этом направлении авторов можно назвать Б. Екимова.

Провинциальные авторы стремятся участвовать в создании новых цивилизационных моделей, обращаясь к постмодернизму и магическому реализму. Отсюда тенденция к трансформации, мифологизации родных мест; началось изучение «пермского» (В. Абашев) и «крымского» (А. Люсый) текстов. Современные авторы постепенно отходят от традиций деревенщиков, тяготевших к конкретной идеализации изображаемого. Осуществляются разнообразные проекты: «Культурная столица Поволжья», Форумы молодых писателей России. Появляются антологии типа «Провинциальная культура».

Наметился новый поворот и в исторической прозе, о чем свидетельствует разнообразие использованных авторами структур. Тема прошлого решалась и в форме исторического романа (проза Д. Балашова, Б. Васильева, Ю. Давыдова, Ю. Лошица, П. Паламарчука), и в сказовой, притчевой форме (произведения Ф. Искандера), и в альтернативной фантастике (проект Хольм ван Зайчик), и в детективе (ретродетективы Б. Акунина, Л. Юзефовича, М. Юденич).

Несмотря на очевидные поиски авторов, стремление проникнуть в глубь явлений, иной подход к процессам истории только наметился. По сравнению с прошлыми десятилетиями историческая проза развивается более локально, само направление не отличается широким кругом авторов, как было характерно, скажем, для 1960-х годов, когда исторический роман доминировал в литературном процессе. Уместнее говорить не о развитии исторического романа как направлении, а об использовании исторической формы.

Типологический подход предполагает исследование разнообразных направлений: реалистического, постмодернистского, фантастического, детективного, мемуарного, юмористического. Они выражаются в разных моделях, жанровых образованиях и определяются авторскими задачами. Очевидно, что одни авторы стремятся лучше выявить действительность, описать мир как можно точнее или натуралистичнее. Другие, напротив, сосредоточиваются на передаче настроений, чувств, переживаний. Третья модель предполагает соединение прагматического и чувственного видения мира.

Последняя треть ХХ в. отмечена явным поворотом в сторону модернистской эстетики. Например, М. Голубков полагает, что взаимодействие реалистического и модернистского типов художественного сознания является эстетическим двигателем литературного процесса столетия. Н. Лейдерман называет взаимодействие классических и модернистских систем «магистральным сюжетом» развития русской литературы ХХ в.

В настоящее время сложились две точки зрения на постмодернизм. Одна предполагает, что он стал естественным продолжением уже сложившихся традиций, прежде всего модернистских и соц-артовских, проявляясь в резко эпатажной форме. Отсюда и ярко выраженная брутальность повествования в текстах В. Сорокина или Вик. Ерофеева, использование приемов массовой литературы в бытовом тексте (проза В. Пелевина), смешение жанровых форм (появление гибридов типа «юмористической фантастики» и «интеллектуального детектива»).

Другие исследователи не считают постмодернизм самостоятельным явлением, говоря об изменениях, связанных с некоторыми общими признаками – эпатажем, натуралистичностью, активной цитацией, контаминационностью, интертекстуальностью. Они указывают на разрушение парадигмы, переход к новым типажам, формам и приемам отражения действительности и объясняют происходящее иным содержанием реализма, обусловленного обнаженностью изображаемого («Петрушевская перестраивает натуралистическую образность в новую художественную систему, определяемую нами как «постреализм»»).

Существование разных точек зрения приводит к тому, что ряд исследователей изучают только одну парадигму, сводя содержание всего литературного процесса к постмодернистским явлениям. Более объективным видится признание того факта, что и реализм, и неформальные течения развиваются как в рамках изменения собственных моделей, так и используя стилевые приемы других направлений, своеобразно взаимно перекрещиваясь, а также вбирая приемы смежных видов искусства (музыки, кинематографа, живописи). Наблюдается синтез форм и приемов разных жанров, использование в рамках одного произведения элементов разных эстетических систем.

Приведем в качестве примера существующие определения направлений.

В пособии «Русская постмодернистская литература» И. Скоропанова выделяет внутри постмодернизма такие разновидности: нарративный, лирический, лирико-постфилософский, изоаналитический, меланхолический, экологический, феминистский. Не менее разнообразны и ее дефиниции реализма: фантастический (магический), гротескный, «жесткий», «наивный», суперреализм, неореализм («новый реализм»), театральный. Выделение определений основывается и на тематическом, и на поэтическом принципе, что указывает на поиск адекватных характеристик. Свою версию предлагает М. Липовецкий, выделяя внутри постмодернизма необарокко и концептуализм.

Начало XXI в. характеризовалось возвращением многих художников к реалистическому видению мира и осмысление исторического и культурного опыта с новых позиций, где доминирует диалектический подход. Так, В. Чалмаев говорит о разнообразии форм реализма и плодотворности данной модели. О возможности «нового реализма» с вкраплениями натуралистического или импрессионистического характера писали еще в 1920-е годы ХХ в., но тогда эта тенденция была насильственно прервана. В конце ХХ в. она вновь проявилась. Примером могут служить произведения и теоретические декларации таких писателей нового поколения, как И. Денежкина, В. Козлов, А. Козлова, Р. Сенчин, С. Шаргунов. Последний выступает и как обозреватель, отмечая среди проблем, доминантных для авторов нового времени, темы армейской дедовщины, лагерной зоны, бомжей и гробокопателей.

Стремление изображать действительность такой, как она есть, приводит к воинствующей антилитературности, смещении нравственных акцентов, прагматичности композиции, активному использованию разговорной и даже бранной лексики, порождает обличительный пафос. О. Славникова отмечает «отсутствие сочиненного сюжета… саморазвивающихся характеров», минимализацию расстояния «между жизнью и страницей».

П. Басинский причисляет к новым реалистам П. Алешковского,

A. Варламова, С. Василенко, О. Павлова. Свой ряд предлагает С. Казначеев, относя к этому направлению В. Артемова, А. Белого, Вяч. Дегтева, Ю. Козлова, М. Попова, Н. Шипилова. Данные авторы выделяются стремлением обновить традиционный реализм и обособить себя от модернистской традиции, хотя и продолжают пользоваться отдельными элементами эстетики.

Другая классификация литературного процесса более традиционна и основана на описании отдельных направлений. В частности, такой подход избирает Г. Нефагина, обозначающая и стилевые течения. Учитывая данную точку зрения в соответствующих главах, авторы пособия считают, что целесообразно применять не только тематический, но и жанровый принцип. О доминировании отдельных жанровых форм свидетельствует развитие формы рассказа, которая встречается в творчестве практически всех авторов.

Специфику «переходного периода» по отдельным жанровым формам рассматривают в своих монографиях М. Абашева и М. Звягина, анализирующие соответственно «метапрозу» и «авторскую прозу». М. Звягина показывает, что в современной литературе сложился подход, аналогичный тому, который существовал в античности, когда отдельное произведение в структурном отношении представляло собой отдельный жанр. Исследователь пишет, что доминанта авторского начала приводит к появлению «авторских жанров» со своими выраженными особенностями. Об этом, в частности, свидетельствует явление синтетических жанров – «повестей-сказок», «повестей-эссе», «романов-житий», «романов-хроник», «романов-притч», «романов-пьес».

Заслуживают отдельного разговора новые и своеобразные образования, очевидна тенденция к формированию иных структур. Так,

B. Свирский, исследователь творчества Ю. Дружникова, полагает, что тот создал жанр «микроромана», в котором присутствуют традиционные элементы: рассказ о событиях, предшествующих основному действию, события, происходящие в произведении, и указание на то, что случится в будущем («Микророманы», отдельное издание – 1991).

Уточним сказанное: особое внимание автор обращает на развитие действия, не делая акцента на биографии героя, на которой обычно выстраивается конструкция рассказа. В то же время отсутствует эпизация действия, что свойственно «большому роману». Поэтому и получилась форма, в которой динамично, с большим количеством подробностей передана атмосфера, предшествовавшая эмиграции автора.

Нередко процесс создания текста имитируется на глазах у читателя. Ряд авторов выстраивают свое повествование из серии отдельных рассказов. Собранные вместе, в единый цикл, они фактически и представляют собой «микророман», который можно прочитать и как серию отдельных рассказов, например «Сквозная линия» или «Люди нашего царя» Л. Улицкой. Вряд ли речь идет о совершенно оригинальной форме, появившейся именно в 90-е годы. Возникли также новые формы, связанные с эстетическими поисками авторов, о чем свидетельствует их жанровая идентификация в подзаголовках – романы-комментарии, романы-фрагменты. Некоторая эскизность свойственна и эпической форме, не случайно после публикации писатели добавляют отдельные главы в виде приложений («Степные боги» (2008) А. Геласимова, «Похороните меня за плинтусом» П. Санаева).

Встречаются стихотворные отрывки внутри прозаических текстов и как самостоятельное целое, и как дополнение сюжетной линии (тексты В. Аксенова).

Следует выделить такую значимую для десятилетия разновидность прозы, как эссе, традиционно рассчитанную на прямой разговор с читателем и отражающую стремление авторов к самовыражению. Введение в публицистический текст разнообразных художественных приемов позволило говорить о переосмыслении известной формы, сочетающей в себе сегодня элементы путешествия, культурологического очерка, лирической повести.

Форма эссе присутствует в творчестве практически каждого крупного писателя. Эссе посвящаются самым разным темам, но можно найти и общие по проблематике: скажем, ряд эссе Д. Рубиной и Т. Толстой рассказывают о жизни русской эмиграции. Иногда форма эссе становится одной из составляющих в более объемном тексте (такова трансформация эссе в рассказы и затем в романную форму в прозе Д. Рубиной). Смешанную форму воспоминаний, эссе и публицистики представляет В. Войнович в «Портрете на фоне мифа» (2001).

Таким образом, поиск новой формы шел по нескольким направлениям: обновлялись уже традиционные жанры; расширялся процесс синтеза, когда использовались приемы, характерные для музыки, живописи (многоголосие, полифонизм, графичность изображения, цветовые приемы описания, пейзажность, коллаж.

Получается, что автор создает жанровую форму внутри конкретного произведения, организуемую, правда, в большинстве случаев по традиционным признакам. Некоторые из них приобретают особое значение – название, авторская речь, образ читателя, архитектоника текста, супертекстовые элементы. Они доминируют, несут в себе символическое значение, отражают авторскую идею. Повышенное внимание к образующим структуру элементам можно также считать особенностью десятилетия.

В подобной ситуации традиционная классификация литературы по родам и видам в ряде случаев не отражает существующей картины. Интенсивное развитие формы привело к тому, что отдельные образования – повесть о детстве, литературный портрет, мемуарно-биографический роман – стали организовываться по законам межжанрового образования внутри метажанра воспоминаний.

Другим метажанровым образованием становится метапроза, роман о писателе, обеспечивающий, по мнению М. Абашевой, максимально полную возможность выражения авторского сознания и обладающий рядом признаков. В нем доминирует тема творчества, автор проявляет себя через текстового двойника, допускает зеркальность повествования, использует разнообразные переходные формы. Среди композиционных особенностей распространены «текст в тексте» и текстовые комментарии. Процесс создания произведения осуществляется как бы одновременно с чтением текста, что создает атмосферу творческой игры.

Признавая «новый автобиографизм»[8], С. Чупринин полагает, что данная форма может быть обозначена разными терминами: мемуары литературоведов, «роман с ключом», «скандальный роман». Появление подобных текстов показало, что литературный процесс определяется поведенческой моделью автора. Происходит изменение «лица писателя», который выступает в самых разных ипостасях: учителя, демиурга, собеседника. Соответственно усиливаются роль диалога, «разговоров», несобственно-прямой речи – возникает очевидное авторское присутствие. Примером могут служить тексты Евг. Гришковца (Евгений Валерьевич, р. 1967). «Год Жжизни» (2008) и «Продолжение жизни» (2009).

Стремление авторов обобщить, осмыслить пережитое ими или их поколением обусловило появление семейной саги, или семейного романа (произведения В. Аксенова, Б. Васильева, И. Полянской, Л. Улицкой). Оказалось, что интерес к индивидуальной судьбе, истории семьи носит интернациональный характер, именно данная проблематика стала основной в мировой культуре и подробно исследуется многими авторами.

Использование новых форм усилило внимание авторов к текстовой организации. Некоторым писателям удается создать интересное динамичное повествование, в других случаях собственно сюжет отсутствует, фабула носит внешний характер, повествование состоит из цепочки разнообразных происшествий, не всегда располагающихся в сюжетно обусловленной логической последовательности. Наблюдается так называемое поэпизодное построение. Новизна содержания и изменение ролевых функций ведут к более свободной композиции. Допускается возможность перехода в разные пространства, сон и явь перемешиваются, время течет практически в любом направлении.

Текст перестал выстраиваться на одном типе конфликта или истории определенного героя. Усложненная пространственно-временная система стимулирует использование ассоциативного построения, приемов монтажа, коллажа. Другая разновидность текста, напротив, предполагает фиксацию повседневной действительности и своеобразную реконструкцию обыденного мира. Тогда доминируют поток сознания, несобственно-прямая речь, диалоги и монологи героев как приемы организации текста.

Третьи авторы тщательно продумают общий каркас произведения, организуя текст, начиная с названия и закладывая возможности расшифровки основной идеи, последовательно навязывая свою концепцию путем повторения основной идеи. Они считают, что все сюжеты уже известны и просчитаны, поэтому на общий мотив можно наслоить собственный жизненный опыт и поставить свои вопросы. В созданном таким образом пространстве располагаются персонажи – носители авторской идеи или наделенные только характерологическими признаками.

Парадигму 90-х годов определяет и изменение героя, практически каждый новый период порождает свой социальный тип, который выражает определенные взаимоотношения в обществе и одновременно воплощает нравственные представления автора. В ХХ в. можно выделить, например, идеального героя (на основе «корчагинского», «маресьевского» мифов), маскарадного героя, трикстера (от немецкого слова Trikster – шутник, плут); в постмодернистской литературе – маргинального героя. Отмечается и бытование романтического героя.

В литературе переходного периода наблюдаются все отмеченные формы, одновременно завершается своеобразный поиск, начатый в 80-е, рядового героя с его собственной психологией и моралью. Изображаются обычные люди в повседневных обстоятельствах с их проблемами и взаимоотношениями («женская» проза). Появились персонажи, отображающие отношения времени: пиарщики, бандиты, компьютерщики (программисты), менеджеры среднего звена.

В ряде произведений откровенно фиксируются достаточно интимные переживания (возрождается так называемое эротическое направление, поддерживаемое премией «Декамерон»). Такая литература рассчитана на читателя, которого привлекают многочисленные перипетии, переживания героев, острые конфликтные ситуации. Однако новый жизненный тип не складывается, он просто констатируется, нет индивидуальности.

В так называемой гламурной литературе фиксируется герой, относящийся к богемной, тусовочной среде, на читателя выплескиваются правила хорошей жизни, «comme il faut» в виде сплошного речевого потока. Действия героя подчиняются естественному ходу обстоятельств. Он активен, но не глубок, не наделен сложными чувствами и переживаниями, его жизненные установки просты и конкретны.

Появляется и архаический тип культурного героя-демиурга, создающего «новую землю» и «новые небеса». Меняется интерпретация героя, ему придаются новые функции, по-иному решается проблема авторского идеала. Она связывается с надеждой на преображение мира.

Возвращается молодой герой – эпатажный, нестандартный, переполненный самыми разными идеями. Хотя частично перед нами возникает экранный образ типа Данилы Багрова (героя фильма «Брат»), которому стремятся подражать и внешне, и в лексике, все же воссоздается настроение определенной части общества данного времени. Правда, индивидуальный портрет героя отсутствует, поскольку стиль унисекс не предполагает особой конкретизации личности. В американской культуре подобный тип обозначается как «парень из соседней двери», сосед («next-door boy»). К таким текстам можно отнести произведения В. Козлова, И. Стогова, «Вольтерьянцы и вольтерьянки» (2005) В. Аксенова.

Круг описываемых фигур расширяется, в качестве персонажей выступают даже современные политики, общественные деятели и представители шоу-бизнеса. Иногда реальные личности являются своеобразными манекенами, участвующими в игре, которую затевает автор. Так поступают, в частности, авторы постмодернистских текстов, используя сложную семантическую игру с именами и включая в свои произведения представителей разных времен и народов. Они выглядят как герои на сцене, участвующие в конструировании нестандартной ситуации. «Постмодернистский художественный идеал фиксирует не завершенность, а становление, подвижность и независимость от трансцендентальных ценностей, которые центрировали выработанные ранее идеалы в рамках других парадигм», – отмечает А. Мережинская.

Мир предстает разрозненным, алогичным, не складывающимся в общую картину, зыбким, не предопределенным. Зарождается множество точек зрения, формируются разные позиции. В этой реальности и появляется герой, подчиненный авторской идее, авторскому замыслу. Он «призрачен», если пользоваться определением В. Набокова. Появление различных типов героя связано с необходимостью фиксации разнообразных отношений в обществе. Кроме того, увеличение числа жанровых модификаций также предопределило расширение типажей.

Отмечается и своеобразная безгеройность, когда персонификация героя оказывается не такой уж значимой для автора, передается только его мироощущение, поток мыслей, настроений, мироощущений. Происходит обратный процесс: раньше не важна была психологическая характеристика, теперь внутреннее описание доминирует над внешним.

Поиски героя продолжаются. Поэтому ряд авторов обратились к публицистике, разнообразным эссе и путевым заметкам как к форме, где пока прорабатывается общая схема героя, но не происходит углубление в его внутренний мир. Следовательно, оказываются возможными два подхода – внешний и внутренний, обозначение отдельных черт или подробное прописывание состояний героя. Только в отдельных произведениях, тяготеющих к романному описанию, они соединяются в целостный характер, превращаясь и в тип времени.

Очевидно, что в 90-е меняется стиль, предполагающий или выработку шаблонного унифицированного языка с трафаретными клишированными выражениями, или создание яркого авторского слова с использованием элементов словесной игры. Отмеченные два направления объясняются резким различием элитарной и массовой литературы. Традиционно предполагают, что эстетические новации и стилевые упражнения характерны только для первого направления, а второе отличается невыразительным, клишированным или излишне разговорным языком.

Различие персонажей по языку происходит, если они наделяются индивидуальной лексикой, выполняющей характерологические функции. Борьба за свободу творческого самовыражения приводит к тому, что разговорная речь, сленг становятся составляющими литературной речи, они последовательно заполняют повествование, замещая диалектизмы и варваризмы. Подобная лексика воспринимается как атрибутивный признак общего словесного потока, связанного, например, с выражением молодежной мировой культуры.

Потребность в создании подобных произведений приводит к вполне предсказуемым результатам. Участвовавшая в конкурсе «Национальный бестселлер» начинающая писательница из Екатеринбурга, студентка УрГУ И. Денежкина с рассказами и повестями «Дай мне!» (Song for Lovers) (2002), в которых попыталась показать жизнь отечественной молодежи, заняла второе место после известного советского писателя А. Проханова.

В диалогах персонажей часто используется сниженная, иногда грубая или ненормативная лексика, которая появляется как оценочная характеристика и в словах автора. Наблюдается тенденция расширения внелитературных языковых потоков. Но от употребления в художественном тексте маргинальная лексика вовсе не перестала быть таковой. Поэтому продолжаются дискуссии о возможности ее использования.

В книге М. Кронгауза «Русский язык на грани нервного срыва» (название отражает невозможность однозначно определить свойства современного языка) выделены четыре социальных диалекта: гламурный, бранно-бандитский, иностранно-заимствованный, интернетский, отражающих речевые дискурсы отдельных социальных и общественных групп.

Действительно, процесс обновления языка развивается по нескольким направлениям. Расширение контактов, соединение литературы эмиграции и метрополии привело к своеобразному жаргонному образованию, которое можно, например, встретить в прозе Д. Рубиной. Иногда элементы данного языка (язык еврейской диаспоры) воссоздают отдельные авторы, как, например, Л. Улицкая в «Веселых похоронах»: «Вы же понимаете, всем нашим мужчинам по вкусу шиксы, но это до тех пор, пока они не имеют настоящую еврейскую жену». «Ой, не жмите меня так горячо! Ой, Фая, скажите мне, только честно, как перед богом: вы кушали чеснок?»

Речевой симбиоз возникает не только как следствие миграции, вхождения в иноязычную среду с необходимостью освоения иного языка, но и в результате виртуозного использования и сочетания разных речевых пластов. Организация речи героев Л. Улицкой напоминает речь персонажей И. Бабеля. Сознательно выстраивал из лексики разных языков свои последние произведения В. Аксенов: «предложили воинам ботл джина», «встал на гостевом паркинге».

Писатели пытаются связать обновление языка с формированием русской культуры как мирового явления. Отдельные рассуждения о языке эмиграции содержатся в эссеистической прозе Т. Толстой (сборники «День», «Изюм»). Л. Петрушевская, например, прочитала в Гарвардском университете лекцию с характерным названием: «Язык толпы и язык литературы».

Лексическими средствами авторы фиксируют свое время, однако насыщение текстов словами из одной сферы употребления приводит к обеднению и усреднению языка, а в ряде случаев – к самоповторяемости («Голубое сало» (1999) и «Лёд» (2002) В. Сорокина). Правда, сами авторы данную особенность воспринимают в соответствии с поэтикой постмодернизма, полагая, что смысловая невыразительность стала особенностью времени. В. Сорокин оказывается не единственным автором, употребляющим нелитературные выражения и обсценную лексику.

Стилевая раскрепощенность, публицистическая окрашенность текстов, включение разнообразной лексики изменили структуру:, авторы стали выстраивать свой текст из самых разных элементов. Так, если в ранних текстах А. Слаповского нецензурная лексика передавалась сокращениями, то позже она вошла в текст своеобразными вкраплениями. Очевидно, употребление подобных слов нужно рассматривать как проблему личного выбора автора, не забывая, что в любом языке они составляют маргинальную зону.

Фиксация разных лексических слоев отличала произведения представителей русской эмиграции, где подобное словотворчество становилось своеобразной визитной карточкой, отличительным признаком. Писатели ставили проблемы и решали их в той форме, которая им оказывалась наиболее удобной. Такова словесная игра, которую ведет в своих произведениях Юз Алешковский (Иосиф Ефимович, р. 1929).

Позже расширение состава лексики начало происходить и в митрополии, только гораздо резче – в эпатажной форме. Ничего нового здесь нет, как уже отмечалось, подобные стилевые поиски всегда происходили в культуре, где начинается новый период собственного развития и соответственно поиски новых смыслов слов. Подобное языковое разнообразие позволяет свободно перемещать действие из одной временной плоскости в другую. Особое значение имеет стилизация в историческом повествовании. Ряд писателей прекрасно овладели искусством стилизации, осваивая приемы самых разных литературных школ и особенности книжной, фольклорной, разговорной, простонародной речи разных эпох.

Обязательными становятся сигнальные слова-переключатели. В каждом из направлений они выполняют свои функции. В мифологическом контексте обычно вводят в интертекст, где раскрывается семантика названия произведения («Медея и ее дети» Л. Улицкой, «Кысь» Т. Толстой). В фантастике, «женской прозе» и детективе ключевые слова становятся частью языковой системы, понятной посвященным. Автор как будто составляет особый словарик, которым и пользуется (в произведениях М. Юденич, например, классифицируются и определяются с помощью эпитетов и наречий абстрактные понятия – «страх», «память», «голос»» и др.).

В то же время увлечение чисто художественными приемами может выглядеть и нарочитым, при этом воздействие самого текста ослабляется. Подобный текст легко анализировать, он выстроен как компьютерный файл, но авторский стиль обедняется обилием формул, клише, расхожих оборотов, цитат.

Вероятно, подобный процесс объясняется тем, что и автор, и читатель оказываются в общем смысловом поле, материал хорошо им знаком, ситуации узнаваемы. Возникает общий код. Так строится, например «космическая опера» – разновидность фантастики, где герой перемещается по мирам и пространствам. Обычно подобная ситуация возникает и когда время действия незначительно удалено от времени повествования.

В ходе анализа важно устанавливать своеобразие стилизации, ее художественную функцию и необходимость существования в тексте. Подробного анализа заслуживает также усиление метафорики, появление в тексте своеобразных сигналов, ярких метафорических оборотов, цветовых эпитетов (определений).

При схожести ситуаций, обращении ряда авторов к одной и той же проблематике, подробном описании бытового сознания определенного времени такая изобразительность необходима. Для самостоятельной работы можно предложить сравнить стилевые особенности таких авторов, как, скажем, Д. Рубина, Т. Толстая и Л. Улицкая.

Переходный период завершился, его выделение оказалось обусловленным, как и предшествующие этапы развития русской литературы, социально-эстетическими факторами. Рамки этого периода достаточно условны, поскольку литературный поток оказался разноликим. Это современная литература (создававшаяся в переходный период) и публикуемые тексты благодаря интенсивной издательской деятельности («возвращенная литература», «литература письменного стола», произведения писателей разных волн русской эмиграции). Причем в количественном отношении эти потоки оказались практически равнозначными.

Изменение политической ситуации обусловило переход к отражению иной картины мира, сложной и противоречивой, введению тем, ранее табуированных. В поисках новой методики осмысления реальности обратились к опыту предшественников. Стало ясно, что писатели перестали развиваться в формате единой реалистической парадигмы. Об этом свидетельствовали и споры о возможности существования постмодернизма.

С уходом в прошлое метода социалистического реализма, с его черно-белым мировосприятием, четким социальным конфликтом, наличием положительного героя и отсутствием фантастики и сатиры усложнилась структура текстов, получили развитие фантастический реализм, неосентиментализм, новый реализм.

Многообразие жанровых форм становится приметой времени, появляются проза писателя, филологический роман, авторские жанры, практически обновляются все традиционные жанры. Возникают формы хоррора, триллера, трэша. Отдельные направления теряют свои позиции: с завершением творческого пути Дм. Балашова, Ю. Давыдова трансформируется исторический роман. Фактически тема прошлого становится основой текстов, но собственно документальная составляющая отводится на второй план.

Реализуется женское письмо, что приводит к появлению иронического детектива, где мелодраматическая линия соединяется с психологической. Сам классический детектив трансформируется в ретродектив (произведения Б. Акунина, Л. Юзефовича), резко контрастируя с милицейским и политическим детективами прошлых десятилетий.

Изменения в содержании и форме обусловлены вкусами адресата, установками на восприятие текста определенными группами читателей, тяготеющими к повествовательной манере, рассказу о бытовых проблемах, семейных отношениях, иных мирах. Словом, практически обо всем. Появляется проза офисной интеллигенции, глянцевые и бизнес-романы. Хотя это явление связано и с усилением развлекательных функций литературы, явной коммерсализацией, созданием проектов.

Поэтика текстов становится более разнообразной, допускаются фантасмагория, гротеск, ассоциативно-хронологическое построение текстов, приходит маргинальный герой. Осваиваются новые лексические группы. Вводятся разговорный и компьютерные дискурсы.

Премиальный процесс способствует появлению новых авторов, хотя понятия «молодой» и «начинающий» писатель не совпадают. Входит и большое количество писателей из провинции, формируются своеобразные топосы – уральский, красноярский.

Литература нового, XXI в. получила название литературы 2000-х годов, нулевого периода, первого десятилетия XXI в. Различие терминов не носит определяющего характера, оно указывает на новый этап развития отечественной словесности, который следует изучать отдельно.

Резкое разделение литературного потока по читательским интересам обусловливает иные методики описания и библиографической систематизации. Критерии типа элитарный/массовый не отражают сути авторских намерений. Так, детективная интрига используется в приключенческой форме, в любовном романе, и в семейной саге. Современный читатель прагматичен: если книга несет в себе информацию и в то же время обладает интересным сюжетом, она будет прочитана. Сами авторы нередко работают в нескольких формах: так, Ю. Латынина пишет и детективные истории, и политические романы, и фантастику.

Отбор авторов диктуется издательской политикой, но, как отмечал В. Топоров, наметилась и другая тенденция – выпуск книг с расчетом на то, что некоторые станут бестселлерами. Поэтому допускается определенный риск, публикация «нераскрученных» авторов. Издатели выпускают самую разнообразную литературу, рассчитанную на разного читателя.

Следовательно, нужно говорить об активном поиске, который начался в литературе переходного времени. Свойством времени можно считать и откровенную публицистичность, проявившуюся в выступлениях писателей соответствующих жанров и в более «журналистской» манере, свойственной стилю ряда книг, употреблении религиозных конструкций, экспрессивности авторской речи.

Происходит вхождение русской литературы в пространство мировой культуры, освоение не опыта А. Белого, как было в начале 20-х годов, а М. Пруста и В. Набокова, показавших специфику приема потока сознания, ведь сюжетом книг вновь становится жизнь писателя.

В 1990-е происходят концентрация, фиксация широкого спектра историко-литературных, культурных и философских проблем как самого ХХ в., так и разнообразных систем человеческого знания прошлого. Фактически речь идет о создании новой реальности и типа героя. В 1990-е завершаются многие явления, связанные со стилевыми экспериментами, трансформацией формы и художественных подходов к герою. Становится ясной перспективность и неперспективность развития отдельных направлений.

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РАЗВИТИЯ ЛИТЕРАТУРЫ

Эхо «деревенской прозы»

Ретроспективное осмысление «деревенской прозы» позволит понять истоки ее создания и осмыслить те новые формы, которые сегодня отражают жизнь российского села. Уже во времена расцвета «деревенской прозы» было ясно, что выразившая традиционную национальную жизнь «Матёра» уходит в прошлое. В статье 1995 г. В. Распутин справедливо заметил: «Сейчас вспоминать о «деревенской» литературе – все равно, что вспоминать о художниках-передвижниках прошлого века… За тем временем, той литературой опущен тяжелый занавес, вставший едва не стеной, за которой осталась минувшая эпоха» («Москва». 1995. № 2. С. 4.).

Но жизнь народа в новых формах продолжается. В этой связи интересно оценить и проанализировать новейшее творчество В. Белова, Е. Носова, В. Распутина, некоторых иных писателей, прошедших школу «деревенской прозы» 60-80-х годов.

Е. Носов (Евгений Иванович, 1925-2002). В начале 90-х, как и многие другие, писатель печатается меньше, публикует произведения, тематика и тональность оценок которых ранее не одобрялись. Рассказ «Красное, желтое, зеленое» (1992) автобиографичен, повествует о трудных временах, когда коллективизация привела к голоду не только в деревне, но и в городе, где пытаются устроиться бывшие сельчане. Необычна для автора сама ситуация, выводимая из острого социального конфликта. Мать вынуждена «не узнавать» собственного сына и даже относиться к нему более строго, чем к иным людям, стоящим в очереди за хлебом, чтобы сохранить право на ровное и беспристрастное отношение ко всем, необходимое для должности распределителя хлеба по карточкам. Передавая психологическое потрясение ребенка, автор показывает одно из проявлений жесткой правды трудных лет, представляя ситуацию изнутри.

Бывший фронтовик, Е. Носов вновь возвращается к военной тематике, не повторяя самого себя. Ранее редко обращались к повествованию о жизни людей в селах, оказавшихся «под немцем». В рассказе «Синее перо Ватолина» (1995) неброская и отнюдь не героическая жизнь изображается как часть общенародного духовного сопротивления, ставшего основой Победы. Герою рассказа «Памятная медаль» (2000) Петровичу, 1925 г. рождения, кажется, что его награждают очередной юбилейной медалью не по заслугам. Но и рассказ о единственном бое, в котором довелось участвовать Петровичу, убеждает, что все оставшиеся в живых, немногочисленные ветераны заслуживают благодарности потомков. Рассказ интересен обращением писателя к непосредственному изображению сцен сражения, чего он раньше избегал. Е. Носову удается передать атмосферу боя на уровне лучших страниц русской батальной прозы.

Много лет Е. Носов прожил в Курске. В последние годы жизни все труднее ему было выбираться в деревню. Противоречивую и стремительно меняющуюся жизнь современных ее жителей писатель не изображает, в основном создает образы доживающих стариков и старух («Темная вода»). Характеры сохраняют очарование подлинности, но автор выглядит несколько растерянным, похожим на человека, поднявшего с земли осколок некогда прекрасного сосуда народной жизни, совершенно не встраивающегося в современные «конструкции».

Показателен грустной тональностью сюжет рассказа «Тепа» (2001) о том, как возвращается пожилая женщина в родной деревенский дом после трех лет жизни «на стороне, при внуках». Она как бы попыталась сотворить заново прежний мир. Снова освящает избу, разводит если не «всякой твари по паре», то хотя бы посильную для себя живность – цыплят. И те начинают, подрастая, биться за место под солнцем, звучит ироническая реплика: «С людей пример берут». Но жизнь наиболее интересного из новых жителей земли, задумчивого изгоя, петушка Тепы, обрывается, едва начавшись, с первым серьезным заморозком. «Клюв, так и не исполнивший своего первого «кукареку», прочно сковало мерзлотой». Авторский голос соединяется с голосом его героя, выносится опосредованная оценка.

Трудная жизнь неперелетных, голодающих и гибнущих на родной неласковой земле птиц в рассказе «Покормите птиц» (2001) сравнивается с судьбой людей, «не накопивших валютного жира». Но кроме этих очевидных нравственно-социальных ассоциаций чего-то большего в собственно современной духовной ситуации писателю открыть не удается. Напечатанный в подборке с двумя названными выше произведениями рассказ «Картошка с малосольными огурцами» (2001) интересен воспроизведением бытовых реалий старой российской деревни. Приехавший на каникулы в деревню к бабушке внук воспринимает приметы прежней жизни и быта уже как экзотику. Его «поход» в подвал, подземелье, где хранятся не только огурцы, но и многочисленные, открываемые в полутьме на ощупь неведомые предметы деревенского обихода, воспринимается как прикосновение к уже абсолютно ушедшей в прошлое жизни.

В творчестве Е. Носова последних лет его жизни это горькое чувство утраты проявляется и в таких рассказах, как «Кулики-сороки» (1995), «Сронилось колечко» (2002). Характерно ощущение исторической глубины и многоаспектности тех проблем, которые привели русскую деревню к сегодняшнему ее состоянию, воплощенное в заглавии и содержании последнего рассказа. Здесь из дней своего детства, совпавшего со временем коллективизации, автобиографический повествователь уводит читателя к воспоминаниям о своих дедах, органично связанных с еще дореформенной (1861 г.) Россией. Все это – череда перемен, под воздействием которых и «распалась связь времен», «сронилось колечко», не зацепив следующего. Вспомним здесь и казавшееся некоторым критикам умозрительным, но по сути весьма глубокое размышление героини повести В. Распутина «Прощание с Матёрой» о неразрывной цепи взаимосвязанных человеческих судеб, образующих жизнь семьи, рода, народа.

Е. Носов пережил в 90-е годы серьезный и глубокий творческий кризис. Конечно, об этом можно говорить, сравнив «нового» Е. Носова с прежним. Средний уровень его вещей остается недосягаемым для большинства пишущих. Сохраняя стилистическое мастерство, обеспечивающее лирическую задушевность произведений, вызывающее теплое и сочувственное отношение читателя, писатель с трудом пробивался к новому в характерологии.

Такая попытка была сделана писателем на рубеже десятилетий. Рассказ «Алюминиевое солнце» (1999) является одним из наиболее глубоких в творчестве Носова последних лет. Здесь ненавязчиво организуется второй план художественных размышлений и обобщений. Жизнь отдельного человека осознается в связи с процессами духовного выбора.

Герой рассказа Кольча напоминает персонажей Е. Носова из рассказов «Течет речка», «И уплывают пароходы, и остаются берега…». Несмотря на удары судьбы, Кольча сохраняет до старости живость характера, любознательность, способность к переживаниям и озарениям. «Не дать душе зазябнуть», – достойная цель повседневных человеческих усилий, поисков, даже чудачеств. Не случайно и увлечение героя жизнью именно муравьев. Наблюдения над муравьями позволяют сделать обобщения, весьма важные для оценки людей: «Просто такое – иди куда хочешь – ему не нужно. Он один все равно пропадет. Мучается он без дела. Истратит всего себя на пустую беготню и начнет затихать, гибнуть от ненужности. Ему идея нужна. Общая задача». Социальная задача – звучит подспудно.

Символична и сама мысль – оживить муравьев, замерзших под корой привезенных с дальнего Севера деревьев, поселить этих муравьиных «мамонтов» на старорусской обезлюдевшей земле центральной России. Этому замыслу герой отдает всего себя в буквальном смысле. Никто не может понять, почему Кольча, избитый до полусмерти подростками, полз не к людям, а от людей, в сторону леса. Он же хотел открыть крышку банки, заброшенной мальчишками в кусты, спасти последнего, оставшегося в живых муравьишку-рабочего, труженика.

Впрочем, усиление в финале драматизма рассказа до трагедии нам кажется несколько искусственным. В рассказе встречается множество тонких и ненавязчивых намеков, аллюзий, косвенных оценок современной жизни и людей, рождающих сложную и горькую мысль, оживляющих не только эстетическое, но и гражданское чувство. Прямое, лобовое противопоставление чудака и показанных лишь с внешней стороны малолетних современных «монстров» вредит произведению, как бы насильственно вытягивает художественную мысль с прозрачной глубины органической образности на мутноватое мелководье дидактической публицистики.

В этой связи гораздо более естественным выглядит финал рассказа из последней прижизненной подборки писателя «Два сольди» (2002). В основе – переживания героини, хотя главным остается событийный ряд. Много испытала на своем веку тетя Маня: работала, приворовывала, чтобы поднять четверых детей, нарушала закон, долгие годы торгуя самогонкой, страдала, мучалась, грешила, каялась. Все ее чувства обостряются в связи с проводами в армию сына.

Кажется, что дети выросли и она получает освобождение от каторги, ежедневной рутины, когда можно не насиловать совесть. Однако как много уже взято на себя… В этом рассказе прыжок героини с обрыва в реку – не самоубийство, как можно было бы предложить при менее органичном решении темы. Выплеск в финале большой души еще раз обнаруживает главное в героине – жизненную стойкость, оптимизм, силу, пересилившую уж такие невзгоды, что сохраняется надежда: многое еще сумеет преодолеть наш народ, станет иным, но не погибнет. Проблема национального характера решилась своеобразным образом.

В. Белов (Василий Иванович, р. 1932) говорил: «Деревни сегодня нет совсем. Она погибла. Сначала под ударами сталинской коллективизации, потом под ударами войны, далее последовали хрущевские удары, ликвидация малых деревень и тому подобное. И все это на моей памяти. Весь двадцатый век непрерывные удары по русской деревне и русскому крестьянству. Перестройка добила окончательно».

В 90-е годы В. Белова не отпускают политические страсти, общественные эмоции («Лейкоз», «У котла», «Медовый месяц» – 1995). Героям рассказа «Душа бессмертна» (1996) душевный покой обрести мешает «дым Приднестровья» – мысль о судьбе России, всех русских, где бы они ни оказались.

Интересно, что на вопрос, что делал бы «сегодня в нашей жизни Иван Африканович? Или таких людей уже нет даже в деревне?» В. Белов ответил в цитируемом интервью: «Нет, они есть. Думаю, что также старался бы выжить. И дух не потерял, если не спился бы только. Стреляться бы не стал. Суицид, стремление к самоубийству, кстати, русскому человеку не свойственно. Ты должен нести свой крест в жизни, какой бы она ни была. В любых условиях».

Похожие интонации встречаем и в художественной прозе самого В. Белова. Он немало справедливого написал о полной экономической бесперспективности, тягостном душевном состоянии немногочисленных жителей сельской вологодской глубинки 90-х годов, тяжелой материальной и нравственной ситуации, в которой оказались заслуженные люди, ветераны, пенсионеры («Во саду при долине», 1999). Но в основном стремился избегать мрачности и бесперспективности.

Восприятие В. Белова как классика русской литературы смягчает и отчасти объясняет некоторую легковесность его собственных художественных опытов последних лет. Писатель создает тексты, несущие большой нравственный и социальный заряд (см., например: Белов В.И. Повседневная жизнь русского Севера. Очерки о быте и народном искусстве крестьян Вологодской, Архангельской и Кировской областей). Не оставляет его и чувство народного здравого смысла, юмор, помогающий пережить невзгоды, выстоять. На нетерпеливые призывы «будить» народ писатель откликнулся в упомянутом интервью так: «Подавай тебе пробуждение. А может, народу выспаться надо? Пусть еще поспит немного. Накопится энергия. Во время сна он тоже растет».

Определяя пути, на которых и сегодня возможно выполнение писателем его предназначения, В. Распутин (Валентин Георгиевич, р. 1937) писал: «Там, в родном, и надо искать читателя. Оттуда он и придет. Не заманивать его, не заискивать. Не повышать голоса, а выдохнуть из души чистейшее слово, и так выдохнуть, чтобы высеклись сладкие слезы и запело сердце. Мы умеем это делать. И мы обязаны это сделать». Он один из немногих, у кого социально-дидактические тенденции в творчестве никогда не берут верх, несмотря на естественное усиление внимания писателя к вопросам общественной борьбы, его прямое вмешательство в политику.

Но даже когда ужасы жизни изображены излишне концентрированно, натуралистично, когда соседство судеб, одна одной безрадостнее может показаться натянутым, когда выводы и рассуждения героев откровенно перекликаются с высказываниями самого писателя в публицистической форме, все это искупается и становится не столь важным под влиянием высокой художественности повествования В. Распутина.

Рассказы «В больнице» (1995), «В ту же землю» (1995), «Новая профессия» (1998) так же убедительно, как и более ранние произведения, свидетельствуют, что В. Распутин остается мастером слова, способным оживить корневой смысл примелькавшегося, высветить неожиданные стороны привычного. Слово у него, как и должно быть в подлинной литературе, «самодостаточно»: интеллектуально значимо и духовно наполнено, определенно; оно точно характеризует предмет, явление, героя, ситуацию; неисчерпаемо и красочно. Эта неоднозначность слова становится основанием сложной картины мира, которую создает В. Распутин и в рассказах последних лет.

«Деревенская проза» 60-80-х годов многомерна, весома, осмысленна и одухотворена, сохраняя причастность к традициям национального искусства и жизни. То же характерно и для последних текстов В. Распутина.

Болезнь, ее причины, вопрос о том, делать операцию или «само рассосется», не только становятся основой переживаний героя рассказа «В больнице» Алексея Петровича. Болезнь – в сущности, состояние всей нашей жизни последнего десятилетия. Публицистическими спорами в больничной палате и межличностными столкновениями на политической почве дело не ограничивается. Писатель обращает внимание (делает почти действующим лицом конфликта) на еще одного «обитателя» палаты – телевизор.

Очевидно, здесь находят отзвук те наблюдения, идеи, предупреждения, которыми была наполнена проза «деревенщиков» еще в 60-70-е годы. Об оглупляющем и искажающем нравственные представления людей влиянии средств массовой информации, массового искусства говорили тогда и В. Распутин, и В. Белов, и В. Шукшин. Они подмечали, как духовность заменяется суррогатами, взывающими к страстям и своекорыстному «разуму», народ низводится до состояния плебейской толпы, потребляющей «хлеб и зрелища», «мнение народное» становится объектом манипулирования.

Деталь телевизора, изъятая из его электронного чрева, заглушила оболванивающий дикторский «стукоток»: «Совсем, совсем маленькая… а этакую оказину повергла в бесчувствие». «Это сопротивление, – подсказал Алексей Петрович». И вот такая художественная деталь лучше иных стенаний («Погибла Россия!» – должно быть, писатель, вития». А. Блок «Двенадцать») воплощает мысль о необходимости духовного сопротивления разрушительным тенденциям в национальной жизни. Именно твердость духа позволит не сдаться в иных ситуациях. Одна из них, очевидно, промелькнула на периферии сюжета рассказа, когда показан сопротивляющийся парень, не поддающийся страху: «Я на своей земле». Боковой мотив усиливает главную идею рассказа.

Отсутствие же воли к сопротивлению становится основанием человеческой драмы, о которой идет речь в рассказе «Новая профессия». Взлетает душа его героя Алексея Коренева во время заказных застольных речей на показушных «новорусских» свадьбах, кажется живой. А соприкосновение с подлинно живым, одухотворенным завораживает, привлекает внимание, заставляет ответно, хотя бы посмертно встрепенуться забывшие себя души.

О связи происходящего во внешней, бытовой жизни человека с оценками, даваемыми его деяниями «не здесь», написаны рассказы «Что передать вороне», «Наташа». На это, как последнюю иррациональную надежду, уповал писатель и создавая рассказ «Изба» (1999). За каждым предметом, перечисляемым героем «Прощания с Матёрой», – века национального культурного развития. Но и сегодня они все еще отзываются в судьбе, «поведении» дома, покинутого Агафьей, героиней рассказа «Изба», поставленной при переселении «к чужим», но сохраняющей родное – то, что на протяжении веков пестовало, хранило и наставляло заблудшие души.

И спустя годы после смерти хозяйки изба продолжает оберегать нравственную чистоту наполняющего ее воздуха: «Стеша давилась воздухом, не могла спать. Съехали… хлопнув дверью». Даже подожженная поселившимися в ней пьяницами изба выстояла, не поддалась огню, убившему ее постояльцев: «Все темнели и темнели изнутра их покорные лица, превращающиеся от постоянного жара в головешки».

Слово «мать» является важнейшей образно-смысловой частью заголовка повести Распутина «Марья, дочь Ивана, мать Ивана», опубликованной в ноябре 2003 г. Остро, как никогда ранее, поставлены здесь писателем вопросы межнационального взаимодействия в современном российском обществе. В этом отношении повесть неоднозначна. Отметим, что изображение безличных «кавказцев» лишено каких-либо попыток дифференциации характеров, изображения не то что «диалектики души», но хотя бы в какой-то степени нравственно объяснимых мотивировок поступков.

Собирательный образ некой черной силы, агрессивно и безжалостно навалившейся на традиционные русские города и поселки (похожий подход и у современников по цеху, например, в произведении В. Астафьева «Людочка») придает описываемому символически обобщенное звучание. Ведь речь идет об опасности «погибели русской земли» в условиях внутреннего несогласия и под напором сил, нравственно-этические установки которых противоречат традиционным национальным стереотипам. Русский дух, некогда существоваший в деревне, в лесу (образы отца и деда в повести), и находивший наиболее полное выражение в крестьянском, христианском мировоззрении, едва напоминает о себе. Он практически искоренен в ходе тотальных ломок ХХ в., потерян дезориентированными людьми.

Образ матери выступает в повести в традиционной роли защитницы рода. Там, где спасовали мужчины, Тамара Ивановна осталась единственной непреклонной мстительницей. Жесткий поворот бытового конфликта оборачивается глубокой нравственно-социальной коллизией, «жестоким и беспощадным» ответом на агрессию со стороны той, кому самой природой предназначено совсем иное.

Писатель косвенно призывает к возврату «мужского» начала в качестве ведущей силы национального развития. Идея заявлена уже мужским обрамлением имени Марья в заголовке произведения. Развивается она и в ходе развития сюжета, эволюции характеров персонажей повести. Сын героини явно пробивает дорогу к идеалам и ценностям деда, предков. Показательно возвращение коренного национального имени – Иван. С возвращением мужского начала на арену исторического национального творчества можно надеяться на возрождение рыцарских принципов, когда жесткость ответа врагам сочетается с великодушным отношением к побежденным, когда сила уже своим потенциалом предотвращает многие возможности развития конфликтных ситуаций.

В. Распутин, проведя читателя через апокалипсис «Пожара», в повести «Дочь Ивана, мать Ивана» указывает на вековые скрепы национального мира, обеспечивающие его жизнестойкость: традиционный крестьянский труд и жизнь на земле (образ деревенской девушки, которую видит Тамара Ивановна по дороге из тюрьмы к дому: «Господи, неужели сохранилась еще где-то цельная и размерная жизнь, а не одни ее обломки»), внимание и любовь к родному языку, сохранение и возрождение духовных оснований национального мира, церкви (эти аспекты связаны с этапами человеческого становления Ивана-сына), семьи.

В. Распутин написал в последние годы немного, но стихия социальной дидактики мало коснулась его литературного творчества, почти любое его слово по-прежнему художественно полновесно, является итогом долгой, серьезной душевной работы.

Показательная тенденция переходных эпох – усиление влияния документально-публицистических жанров и стилистики на собственно художественное творчество.

В период расцвета деревенской прозы произведения Б. Екимова (Бориса Петровича, р. 1938) не были для читателей и критики произведениями переднего плана, хотя деревенские страницы его прозы в книгах «Девушка в красном пальто» (1974), «У своих» (1975), «Офицерша. Рассказы» (1976), «Доехала благополучно» (1980), «Последняя хата» (1982) отличаются проникновенностью, искренностью авторской интонации.

Б. Екимов стал широко известным после публикации в 1979 г. рассказа «Холюшино подворье», вызвавшего дискуссию. Описания современной жизни отличались детализированностью, авторские мысли казались искренними и вызывали отклик у читателей, но автору не хватало обобщающей энергии, способности подняться над материалом. «Проза требует мысли и мысли», – в свое время писал А. Пушкин. В этом отношении проза Б. Екимова 60-80-х годов не достигла того уровня идейно-образных обобщений, которые характеризовали художественную мысль В. Белова, В. Распутина, В. Шукшина.

В 90-е годы этот писатель весьма активно работает в области художественной и документально-очерковой прозы. Именно Б. Екимов в отличие от иных «деревенщиков» попытался дать разнообразные художественные и очерково-публицистические картины современной жизни села. В какой-то степени это обусловлено тем, что писатель биографически связан с южнорусскими областями. Там тоже идут процессы разорения села, сокращения населения, как и в нечерноземных областях, на Севере, но все-таки не столь интенсивно. Многолюдный и богатый край оказался к тому же на границе региона, где тлеет, время от времени вспыхивая, очаг войны. Все это требует фиксации и осмысления, дает сюжеты многочисленным произведениям Б. Екимова 90-х.

Рассказ «В дороге» (1994) своим заглавием, сюжетно-композиционными особенностями может иллюстрировать целую группу произведений Б. Екимова. Это дорожные очерки, заметки, напоминающие рассказ о районных буднях В. Овечкина, сельские очерки Е. Дороша, а если вспомнить времена более давние – то произведения о земле и людях Г. Успенского. Новым является материал, проблемы жизни деревни рубежа XX-XXI вв., однако тональность охватывающего писателя чувства меняется мало. Б. Екимов даже с досады назвал один из своих очерков «Новое начало, или На колу мочало» (2001). О неизбывности проблем российского села он пишет в очерке «Возле старых могил» (1998): «А вообще-то писать очерки ли, заметки о сегодняшнем дне русской деревни – занятие неблагодарное, горькое. Таким оно было, таким и осталось».

Возвращение к давним традициям показывает живучесть, вечную востребованность жанра «деревенского дневника», но такой дневник сохраняет в то же время свойство одноразовости, он рассчитан на конкретный отклик в виде эмоции, решения, выбора. Впрочем, не являясь собственно художественными произведениями.

Обращает на себя внимание образ повествователя в подобных произведениях Б. Екимова. Рассказчик может быть максимально близок по манере речи, характеру рассуждений, тональности выводов автору. Иногда же повествование ведется от лица некоего человека, близкого по мироощущению, интеллектуальному уровню, манере выражаться тем «простым» людям, об эпизодах из жизни которых ведется рассказ. В последнем случае можно говорить о сказовой манере.

В «Пасхальном рассказе со взрывом» (1996) не приезжий чужак, а вернувшийся домой свояк ведет повествование: «Давайте я расскажу по порядку. Про Гришу и про отца его». Впрочем, сама по себе история весьма противоречивая, как и вывод повествователя о «геройски погибшем» пьянице. Он хотел попугать семью гранатой, но, мгновенно протрезвев, закрывает ее своим телом, чтобы не задело родных. Явная противоречивость оценок видна по дистанцированости автора, которым владеет лишь чувство удивления от нелепости происходящего.

В 90-е годы Б. Екимов, как Е. Носов и В. Распутин, рассказывает об «осколках» прошлого. Писатель организует сюжет на биографической ретроспекции, как бы возвращая своих героев к прошлому после попытки жить иначе. Так построены его документально-этнографические зарисовки «Каймак», «Живая жизнь», «Рыба на сене» (2001), более ранний рассказ «Пастушья звезда» (1989).

Немало у писателя и произведений, главное в которых – добротное увлекательное сюжетное повествование. С этим направлением связана одна из наиболее плодотворных линий его современного творчества. Но увлечение остросюжетностью не всегда безусловно успешно. Таков рассказ «Набег» (1993). Его сюжет в чем-то перекликается с «Пастушьей звездой» или, например, с вопросами, которые обсуждают герои в очерке «Поздний завтрак» (2002), где не было показано прежнее состояние края, соседствующего с беспокойным Северным Кавказом, а сегодня ситуация стала сложнее, острее.

Автору удался живой и живописный характер Артура, внука старого пастуха, озлобленного и против «усатых», и против доморощенных чиновных грабителей. Молодой энергичный парень, мечтающий заработать на мотоцикл, пытается отучить деда кланяться и уступать напору, откуда бы он ни исходил.

В рассказе «У стылой воды» придурковатый бомж-рыбак Сашка утопил обидевших его инспекторов рыбоохраны, а когда-то «его детей, его жену и его самого топили отсюда далеко. Там не было льда.

Он распахнул телогрейку, раздвинул рубаху, пальцами пощупал, а потом посмотрел на два шрама, два сиреневых пулевых рубца». Смутное свидетельство трагедии, связанной с чеченскими событиями, становится косвенной мотивировкой его поступка.

В рассказе «Похороны» судьбы остающихся жить вызывают у повествователя сочувствие, слишком неустроенна, неопределенна их жизнь: «А люди живые остались наверху, в заснеженном холодном мире. Им долго ждать тепла: январь, февраль, март. И неизвестно еще, какой весна будет».

Одно из наиболее значительных достижений Б. Екимова – повесть «Пиночет» (1999). В основе ее сюжета производственный конфликт: попытка молодого руководителя наладить дела в полуразвалившемся хозяйстве. Отметим добротность диалогов, остроту зрения автора, подмечающего существенное в описываемой непростой жизни современников, несомненную правдивость, искренность размышлений и эмоций повествователя и героев. Но перечисление постколхозных бед, проблем, вопросов, конфликтов, с которыми Корытин столкнулся, приняв дела от умиравшего отца, кажется несколько затянутым. Характеры выглядят вторичными даже в сравнении с более ранними героями самого Б. Екимова. Таков, к примеру, мальчик-подпасок, помощник Корытина – слепок с характеров Артура («Набег»), Алика («Пастушья звезда»). Впрочем, писатель приучил целым рядом произведений очеркового и художественного типа к тому, что некоторые его герои кочуют из произведение в произведение.

«Дали команду жить по-новому, но люди привыкли жить иначе. Так что деревня и сейчас, если говорить честно, находится в состоянии тяжелом. В своих очерках я все об этом написал и сейчас хочу отойти от публицистики», – заметил писатель в одном из недавних интервью, в связи с присуждением ему премии А.И. Солженицына.

Волгоградский писатель и сегодня демонстрирует способность творческого роста, все чаще обращается к собственно художественному повествованию. Способность героев его лучших рассказов не опускать руки, сохранять жизненный, созидательный непоказной оптимизм связывает их с традиционным положительным типом национального характера. Одна из его последних книг – сборник рассказов и повестей «Не надо плакать… » (2008). Такие рассказы, как «Сколь работы, Петрович…», «Фетисыч» (1996), обнаруживают наиболее сильные стороны творческого дарования писателя.

Жизнь героя в первом из названных произведений полна драматизма, но семейные трудности и общественные неурядицы он преодолевает испытанным и безотказным способом – каждодневным тяжким трудом. Собственно повествование представляет собой перечисление и описание многообразных хозяйственных забот и дел Алеши Батакова. Важно, что по необходимости возрождаемые героем традиционные крестьянские навыки вовсе не противоречат тому, чем он занимался в советские времена. Здоровое социальное чувство человека-труженика проявляется в любых условиях. «Иногда Алеша спросит меня:

– Петрович, ты все же повыше… Когда же наладится? Заводы стоят… Я заезжаю иногда, кое-какие железки нужны. Погляжу – аж страшно…

…Мне кажется, что он по своему заводу тоскует. И чего-то ждет. А день нынешний – лишь для прокорма: сыновья, жена. Потому и раскорячка: райцентр и хутор».

В этой опоре на жизнеспособные силы народа воплощается невысказываемая надежда автора.

Нет напрямую выраженной моральной сентенции и в рассказе «Фетисыч». Жизнь девятилетнего героя отнюдь не благостна и беззаботна. Но и в этом маленьком человеке автор подмечает ответственность за себя и других, терпение, способность отказаться от желаемого и даже заслуженного во имя необходимого. Оставшись без учительницы, хуторская школа обречена, младшие друзья Фетисыча не смогут продолжать учиться дома. Понимая, что только он сможет как-то поддержать ее существование, маленький герой Екимова отказывается от жизни и учебы в относительно хороших условиях. Такими маленькими подвигами сохраняется еще теплящаяся на суровой земле жизнь: «Хутор лежал вовсе тихий, в снегу, как в плену. Несмелые печные дымы поднимались к небу. Один, другой… За ними – третий. Хутор был живой. Он лежал одиноко на белом просторе земли, среди полей и полей».

Творчество Б. Екимова неброско и скупо на краски, но в лучших своих произведениях писатель сумел выразить тревоги и надежды современника.

Таким образом, в 90-е и «нулевые» годы творчество бывших «деревенщиков» и всеми «плюсами и минусами» отражает неоднозначность нового поворота в народной судьбе, сделанного страной и народом выбора. Поиски форм социального бытия; драматизм сосуществования нового, претендующего на абсолютную правоту и монопольное господство в жизни, и «осколков» разбитого прошлого, с болью притирающегося, ищущего своего места в современности; возможность не ограничиваемого ничем диалога как приобретение последнего десятилетия и девальвация слова, этическая и нравственная глухота различных частей общества; расколотость народного сознания и потеря значительной его частью духовных ориентиров – все это определяет содержание, тональность, стилистические и жанровые особенности прозы рассмотренных писателей. Ясно, что органической связи с жизнью народа они не утратили и само противоречивое течение ее определяет прерывистое дыхание современной прозы В. Распутина, В. Белова, Е. Носова, Б. Екимова, других писателей, связанных с эстетическими традициями деревенской прозы.

Историческая форма и приемы ее организации

Историческая тема традиционно рассматривается как одна из ведущих составляющих литературного процесса. Особый интерес к ней проявляется в особо острые, драматичные периоды развития общества. Сравнение разных картин мира – современной и когда-то существовавшей, позволяет ответить на вопросы, как выстраивать свое поведение, какими нравственными законами руководствоваться.

В то же время обращение к истории, отражению минувших событий всегда свидетельствует об уровне развития общества, его готовности осмыслить свое прошлое. Так восстанавливаются корни и возрождаются связи, изображение процессов современности соотносится с прошлым и будущим.

Появление большого числа произведений, написанных на историческую тему в переходный период, показало, что пришло время осмысления острых вопросов отечественной истории, главным из которых стало раскрытие национального характера. Значимыми также становятся вопросы, связанные с русской интеллигенцией и отдельными этапами истории России, о которых пришло время писать с иных позиций, с учетом нового знания о действительности.

Отличительной особенностью исторической прозы конца XX в. является разнообразие форм использования исторического материала. Создаются не только собственно исторический роман, в котором соблюдается парадигма жанровой формы, но и парафразы исторических событий в зависимости от авторской концепции и конкретных целей в форме сказа или притчи (произведения Ф. Искандера), «утопии» («антиутопии») (Т. Толстая, Д. Липскеров), «альтернативной фантастике» (А. Белянин, Хольм ван Зайчик), ретродетективов (Б. Акунин, Л. Юзефович, М. Юденич), авантюрных и приключенческих романов[9] (проза А. Бушкова).

Писатели ищут жанровые конфигурации, наиболее отвечающие их замыслу, сочетая то, что ранее казалось несовместимым. Несомненно, соединение разножанровых элементов усиливает сюжетную интригу, действие складывается из отдельных эпизодов, развивающихся в разной стилевой тональности, допускаются временные «сдвиги», деформация героев, реальные личности становятся полуанекдотическими фигурами. Скрепляют повествование исторические реалии, как бы формирующие каркас произведения. Как писал о книге А. Бушкова «Д'Артаньян, гвардеец кардинала» Л. Пирогов, автор «вышивает свои узоры по канве читательской эмоциональности», или ориентируется на ностальгические чувства тех, кто в детстве читал книги А. Дюма.

Не секрет, что многие читатели воспринимают историческое произведение именно как рассказ о прошлом, в динамичной и увлекательной форме повествующий о событиях. Поэтому продолжает оставаться востребованной познавательная и развлекательная проза с историческим сюжетом (произведения Э. Радзинского), удовлетворяющая интерес к «тайнам», закрытым и засекреченным темам, но дающая лишь версию реальной истории.

В качестве своеобразной игровой площадки историческую основу используют Дм. Быков, В. Пелевин, В. Шаров. Авторы часто обращаются к двадцатым годам как своеобразному отправному пункту для реализации собственной концепции видения событий («Чапаев и Пустота» В. Пелевина, «Казароза» Л. Юзефовича). Востребованной оказалась и эпоха Средневековья, отчасти из-за интереса к компьютерным и ролевым играм (произведения Д. Трускиновской, Е. Хаецкой). Иногда авторы уводят читателя и в более отдаленные времена. В начале XXI в. форму авантюрно-приключенческого романа разрабатывает А. Иванов.

Роман В. Шарова (Владимира Александровича, р. 1952) «До и во время» вышел в 2005 г. Как отмечалось в рецензии «Русского журнала», «движущей силой сюжетов Шарова стало не техническое, а историческое или социальное допущение». В историю больных особого корпуса (старых большевиков) инкорпорируется история мадам Сталь, явно написанная под впечатлением автора от ее воспоминаний. Изображенные автором реинкарнации мадам Сталь, воссоздание изнутри русской революции, видение Сталина в роли любовника великой авантюристки позволили говорить о появлении формы «исторической фантасмагории».

Религиозная составляющая пронизывает не только этот текст, но и другие произведения В. Шарова. В «Воскресении Лазаря» (2005) автор вновь соединяет прошлое и настоящее, сплетая разновременные планы, чередуя события и линии героев (среди них Сталин, Молотов, Каганович). Критики отмечают сложные сюжетные ходы, переплетение разных линий и одновременно некоторую недоговоренность, обусловленную подобной структурой.

Гротесковая манера подачи материала позволяет выразить авторскую оценку. Отметим и традиционную для В. Шарова установку на нарративность, он буквально завораживает своей повествовательностью, хотя в ряде случаев резок и даже натуралистичен. Используемые автором приемы однотипны и повторяются во всех его текстах: одно и то же место действия (больница), доминирует лейтмотив психического заболевания героя, по сходной схеме действие переносится в прошлое, одинаковым образом выстраиваются описания действующих лиц.

Подобная узнаваемость, скорее, свойственна произведениям массовой литературы. Формируется авторский идиостиль В. Шарова, основанный на мистической и философской составляющих. Отсюда споры критиков о сложности сюжетных ходов, роман «Будьте, как дети» (2008) стал Книгой года, входил в премиальные списки «Большой книги» и «Русского Букера».

Схожую с В. Шаровым разноплановость творческих интересов проявляет в своем творчестве Ю. Буйда (Юрий Васильевич, р. 1957). Возможно, в его стилистике сказывается работа журналистом, стремление к некоей сенсационности, оперативности подачи фактов. Критика активно спорила о своеобразии его произведений, одна из статей называлась «буйдовщина». В частности, К. Кокшенова отмечала, что для писателя характерно тотальное сомнение в реальности реального: «О «ложности истории» и сложности реальности прямо говорит Ю. Буйда, сотворивший вполне филологический и вполне малочитаемый роман «Ермо»».

Как раз исторический материал использован в книге рассказов «Прусская невеста», романе «Борис и Глеб» (1994). Игра с собственным именем (фамилия Буйды в переводе с польского означает «сказка», «миф», «легенда», «предание»[10]), как пишет автор, заставляет его «быть мифотворцем и писателем». Отсюда и откровенная мистификация, скрытые отсылки на источники (прежде всего русские летописи, агиографические памятники). А. Михайлов полагает, что Ю. Буйда реставрирует жанр сказания в рассказах «Аталия», «Симеон Грек», «Дело графа Осорьина», повести «Царство». Стремясь к созданию условной картины мира, соотнося события давних дней с реальностью, гротескно мифологизируя исторические фигуры, Ю. Буйда сходен в своем подходе с Хольм ван Зайчиком, также создавая исторический проект.

Руководствуясь спросом, авторы образовали своеобразную фабрику, представляя свой «продукт» с общим девизом «жизнь замечательных людей». Полагая, что сам выбор героя позволит создать интригу, динамику действия, писатели устремились к созданию «жизнеописаний» царей, куртизанок, жен великих деятелей. Не всегда авторам удается уходить от риторики, публицистичности, в ряде случаев они просто откровенно «навязывают» читателям свою концепцию изображаемого, не заботясь о точных исторических соответствиях, не проводя исследовательского поиска и в ряде случаев допуская элементарную компиляцию. Подобный псевдоисторизм превращает текст в откровенно иллюстративный материал, причем далеко не всегда достоверный. Появлялись и модные тексты наподобие «исторического триллера» или «исторического детектива».

Итак, создание новой истории сопровождалось авторскими поисками; осознавая невозможность цельного и конкретного изображения, авторы прибегали к фантастике, гротеску, пародии («Голова Гоголя» А. Королева, «Укус ангела» П. Крусанова). Иногда выстраивалась мифологизированная история, бывало сложно отойти от канонов социалистического реализма, когда откровенно манипулировали общественным сознанием (традиция В. Пикуля). Эта традиция проявилась и в реконструкциях отношений допетровской Руси (достойных для анализа произведений здесь немного, в основном мы имеем дело с издательскими проектами).

Я. Салайчик выделяет два основных подхода в разработке исторической тематики: «Одни писатели пытаются историю понять и проанализировать, что, однако не всем и не всегда удается»; «другие же, сталкиваясь с процессом истории, воспринимают ее как хаос, с целью отражения прибегают к фантастике, гротеску, пародии». К писателям второго направления исследователь относит некоторые произведения Ю. Буйды, А. Королева, П. Крусанова, В. Шарова.

Следовательно, в современной прозе историческая составляющая входит в текстовое пространство как основа, подтекст. Собственно исторический роман появляется при наличии аналитического взгляда, когда не только описываются, но и осмысляются конкретные события прошлого. Отстраняясь от повествования, автор создает свою версию истории, привлекая разнообразные исторические материалы. Тогда события прошлого отражаются на содержательном, проблемном и структурном уровнях.

Особого обращения требует исторический факт, на нем основываются не только тема и сюжет произведения, но и драматические конструкции. Сам же автор обязан придерживаться исторической реальности и логики развития исторических событий, создавая особый исторический фон и выстраивая события в соответствии с логикой развития исторического процесса или группируя их вокруг фигуры центрального героя, обычно значимого исторического деятеля. Его личные события тогда вписываются в парадигму событий описываемой эпохи. Важно, чтобы писатель отразил мироощущение людей определенной эпохи.

Постоянно обращающихся к исторической форме авторов немного, и далеко не все заслуживают подробного описания. Возможно, сказывается изменение парадигмы исторического мышления и необходимость осмысления прежде всего современного процесса, проведение исторических аналогий пока только что начинается. Другая причина связана с трудоемкостью формы, требующей серьезной подготовки, привлечения документальных материалов.

Выявление полноценных произведений, которые можно отнести к историческому жанру, оказывается непростой задачей. Собственно исторический роман рассматривается ниже на примере авторов, избравших эту форму доминантной в своем творчестве. Как отметил А. Немзер, 90-е годы – время отдельных писателей. Поэтому логично изучать творчество отдельных художников.

Анализ целесообразно начать с прозы А. Солженицына.

Без его опыта и, возможно, заложенной им традиции изучение исторической формы будет неполным. Важно, что масштабная эпопея А. Солженицына «Красное колесо» (1937, 1969-1990) стала выходить в начале XXI в. в составе нового собрания сочинений[11]. Замысел возник у писателя еще в конце 30-х годов, а писал он эпопею с 1963 г.[12].

Намеченный А. Солженицыным подход к недавним событиям как к историческим показал, что явления ХХ в. оказались настолько значительными и сложными, привели к таким переменам в общественном сознании, что для последующих поколений они становились историей спустя всего несколько десятилетий. Одним из первых А. Солженицын задумался, считать ли произведения, написанные о войнах и революциях, историческими романами? Или их следует воспринимать как тексты, посвященные истории с вставленными в них фигурами значимых исторических лиц? Ведь речь идет о позиции писателя, умении его отстраниться от текущей повседневности и обозначить вневременную дистанцию, позволяющую осмыслить прошлое как бы со стороны.

Проблема оказывается достаточно сложной. Скажем, в произведениях А. Солженицына в рамках одного эпопейного повествования рассмотрены события и отдаленного, и недавнего прошлого. В романе «В круге первом» (1955-1978) писатель стремился воссоздать правдивый образ «вождя народов», освобожденный от мифологизации: «Он был просто маленький желтоглазый старик с рыжеватыми (их изображали смоляными), уже редеющими (изображали густыми) волосами». Очевидна авторская оценка, причем нарочито резкая.

Заметим, что характеристика исторического персонажа у А. Солженицына традиционно внешняя и внутренняя. Кроме портретной характеристики, он передает ход мыслей персонажа, его психологический настрой, используя как литературный прием внутренние монологи. Хотя образ и подается как явно отрицательный, очевиден диалектический подход. Писатель показывает, что такие личности многоплановы, им свойственны разные качества, что находит отражение в их оригинальных взглядах. В данном случае речь идет о патриотичности и фанатической вере Сталина.

Историческая эпопея Солженицына представляет собой не механическую совокупность независимых миров персонажей, а единый и цельный художественный мир. Автор-повествователь занимает в нем активную позицию, определяющую трактовку изображаемых событий. Особенно ярко это качество проявляется при изображении реальных исторических лиц. Стремясь максимально насытить повествование историческими реалиями, А. Солженицын вводит обширный документальный ряд, который позволяет обозначить атрибутивные признаки его героев.

Сам подход к исторической личности как субстрату оценочных ориентаций автора не нов и в русской, и в мировой литературной практике. С таким иным видением Сталина как исторического персонажа, отличным от официальной идеологии, впервые выступил А. Рыбаков в своих романах «Дети Арбата» (1987), «Страх» (1991) и «Прах и пепел» (1994)[13], открыв для писателей возможности выражения иного взгляда[14].

Изображение Сталина как персонажа литературных текстов встречаем у разных авторов, в частности у писателей диаспоры В. Максимова, Ю. Дружникова. Правда, далеко не всегда такой подход становился творческой удачей. Не дополняясь авторским мировидением, его философской концепцией, он звучал декларативно, иллюстративно (образ Сталина в романе Г. Батца «Водоворот», 1999). Получается, что упоминание Сталина становится атрибутивным признаком, указанием на время действия. С таким подходом встречаемся, например, у В. Шарова и Д. Быкова (Дмитрий Львович, р. в 1967 г.). Последний воспринимает исторические реалии исключительно как дополнение, легко контаминируя в своих текстах литературные и фольклорные мотивы. Заметим, что увлечение собственным представлением об истории иногда нарушает четкость фабулы, что мешает развитию сюжета.

Вторая тенденция сводится к авторской версии истории, например, свой анализ эпохи тоталитаризма предлагает С. Носов в «Хозяйке истории» (1999). Воспринимая эпоху социализма как глубокое прошлое, используя дневники героини, он пытается определить произошедшее как подвластное воле героини-пророчицы (отсюда и его символическое название). Ясно, что перед нами попытка переосмысления прошлого, организованная в форме игры с сюжетом, фантасмагорических ходов, определенной натуралистичности. В такой же манере написан и последний роман В. Сорокина «День опричника» (2006), и его продолжение – роман в рассказах «Сахарный немец» (2008). Но речь здесь идет не об историческом романе или исторической форме, а об оболочке, позволяющей авторам самоопределиться в своем понимании прошлого и, возможно, инкорпорировать его в будущее.

Масштабность и всеохватность изображаемого свойственны тем авторам, кто, как А. Солженицын, разрабатывает форму романа-эпопеи, широкого эпического полотна. Тогда в тексте происходит органическое соединение самых разных источников (фольклорных, документальных, публицистических), фантастических элементов и аналитических рассуждений авторов, осмысливается огромный фактический материал.

Такой подход представлен в романах Д. Балашова (настоящее имя Эдуард Михайлович Гипси, 1927-2000).

Примечательно, что его первая повесть «Господин Великий Новгород» была опубликована в популярном журнале «Молодая гвардия» в 1967 г. с предисловием академика В. Янина. Публикация вызвала неоднозначную реакцию, поскольку автор совершенно нетрадиционно подошел к изображению русской истории. Выстраивая свою концепцию, Д. Балашов разделяет пассионарную теорию исторического развития историка Л. Гумилева. Сама по себе идея разрывности истории возникла в I в. Ее основа сформулирована в труде китайского историка Сыма Цяня: «Путь трех царств подобен кругу – конец и вновь начало». Идея дискретности истории существует практически во всех крупных культурах – античной (Аристотель), китайской (Сыма Цянь), мусульманской (Ибн Хальдун), а также европейской (Дж. Вико и А. Шпенглер).

В основе мироощущения Д. Балашова лежит не логически рациональная, а чувственная стихия любви к Отечеству. Она позволила рассмотреть русскую историю конца XIII-XIV вв. не как продолжение развития Киевской Руси, а как «результат пассионарного «толчка», приведшего к развитию и становлению Русского государства во главе с Москвой – с новой культурой и новым типом государственности»[15]. Собственный подход писатель сформулировал в романе «Младший сын» от лица суздальского князя Константина Васильевича: «Сила любви – вот то, что творит и создает Родину!».

Глубина осмысления описываемых Д. Балашовым событий объясняется тщательной работой с документальной составляющей произведения. В ряде случаев Д. Балашов выступает как исследователь, поскольку обращается к недостаточно изученным периодам русской истории. Он привлекает разнообразные письменные и рукописные источники, труды специалистов. В примечаниях к роману «Отречение» автор откровенно признает, что, опираясь на историческую канву, дополняет ее своими допущениями.

На основе сказанного выявляется следующий алгоритм работы писателя: выстроив точную и подробную хронологию избранного периода, он вписывает в историческую канву вымышленных героев. Косвенным доказательством точности воспроизведенных Д. Балашовым сведений служит диссертация А. Макрушина с показательным названием «Сергий Радонежский и его время в творчестве Д.М. Балашова: Традиции, стиль, поэтика».

Сюжета в традиционном понимании в романах Д. Балашова нет, развитие действия определяется хронологией реальных событий, в которых, как обычно бывает в парадигме исторического романа, действуют реальные и вымышленные персонажи. Один текст продолжает другой, образуя общее повествовательное пространство, охватывающее во времени более столетия: со дня смерти Александра Невского в 1263 г. до окончательного утверждения Русского государства с центром в Москве, произошедшего после Куликовской битвы 1380 г. Последовательно в ряде текстов автор разработал и «новгородскую тему», начатую в 1972 г. романом «Марфа Посадница», в котором заявлена тема власти, рассмотренная на значительном временном интервале.

Постепенно сложился цикл романов «Государи московские»: «Младший сын» (1977), «Великий стол» (1980), «Бремя власти» (1982), «Симеон Гордый» (1983), «Ветер времени» (1987), «Отречение» (1990). Трилогия «Святая Русь» (19911997) состоит из романов «Степной пролог», «Сергий Радонежский» (1995) и «Вечер столетия».

Д. Балашов представляет свою версию событий описываемого времени, последовательно составляя ее по имевшимся в его распоряжении источникам и дополняя недостающие фрагменты авторской исторической реконструкцией. Отношение к историческим документам у Д. Балашова особое. Используя документальные материалы как основу своих текстов, не дидактически излагая события, Д. Балашов определяет свой метод следующим образом: «Там, где историк может обронить «например» или поставить вопрос, романист обязан додумывать до конца и решать: было или не было?.. Приходится восстанавливать связь поступков по одному-двум случайно оброненным известиям, сложным косвенным признакам устанавливать возраст героя и проч., вплоть до внешности персонажей, от которых зачастую не осталось ни словесных портретов, ни праха, по которому можно было бы восстановить внешние черты усопшего».

Подобный подход традиционен для исторического романиста, в свое время его развил Ю. Тынянов. Д. Балашовым практически погодно воссоздана многовековая историческая панорама со многими десятками подлинных и созданных воображением писателя лиц. Строгий хронологический принцип и отсутствие временных лакун в рассказе придают масштабность историческому циклу и позволяют показать не просто картину внутренней жизни русского народа в XIII-XIV вв., а увязать ее с широким фоном событий тогдашней мировой политики.

Через все романы цикла проходит несколько сюжетных линий, создающих яркую панораму жизни практически всех сословий. Они обозначаются через судьбы героев: простых ратников (мелких кормленников) – Михалко и его сына Федора Михалкича («Младший сын»), внука Михалки и сына Федора Мишука («Великий стол») и, наконец, сына Мишука и внука Федора – Никиты («Симеон Гордый» и «Ветер времени»). Автор показывает, что именно простые мужики-крестьяне и накрепко связанные с ними мелкие «дворяне-послужильцы», у которых «всего и знатья-то – сабля да конь», составляют становой хребет будущего Русского государства. Они занимаются крестьянским трудом, торгуют, строят города, соборы, но при необходимости становятся на защиту своей земли.

Хотя Федор, Мишук, Никита всей немудреной жизнью соединены каждый со «своим боярином» – тысяцким, на самом деле они служат Руси. Об этом с гордостью заявляет Никита Федоров, перешедший к боярину Хвосту: «А к тебе, Алексей Петрович, я не бабы ради и не тебя ради пришел, а с того, что стал ты тысяцким на Москве, а мы, род наш, князьям московским исстари служим!» («Великий стол»).

Глубоко взаимосвязанным со всеми другими сословиями предстает и духовенство. Уходит в монахи Грикша, брат ратника Федора Михалкича, и становится келарем в Богоявленском монастыре Москвы. Сыновья обедневшего ростовского боярина посвящают себя церкви: это и подвижник Земли Русской преподобный Сергий, и его брат, духовник Великого князя Семена – Стефан. Прослеживает писатель и смену духовной власти на Руси. Занимающие митрополичий престол Кирилл, Максим, Петр, Феогност и Алексий, пожалуй, принадлежат к числу любимых и наиболее удачных литературных образов, воссозданных автором в соответствии с историческими прототипами.

Особая сюжетная линия связана с образами бояр. С одной стороны, это «старые московские бояре» – Протасий Вельямин, его сын Василий Протасьич и внук Василий Васильич Вельяминов. Все они держатели «тысяцкого», т.е. верховного главнокомандования вооруженными силами Московского княжества. В борьбе за это «бремя власти» им противостоят «рязанские находники», перебежавшие к князю Даниле Александровичу от рязанского князя Константина Васильевича Петр Босоволк и его сын Алексей Петрович Хвост-Босоволков. Сложное переплетение их судеб в борьбе за власть необходимо писателю не только для поддержания напряженности действия, но и для показа событий с противоположных точек зрения.

Точно так же в борьбе за «бремя власти» противостоят друг другу московские и тверские князья. Именно князьям писатель доверяет комментарии происходящего, как бы предваряющие авторские отступления. Они могут быть краткими или пространными, но постоянно сопровождают изложение («Так вот обстояли дела к лету 1392 года», «Впрочем, из Орды передавали, что князь Дмитрий жив и скоро домой будет»), создавая эффект правдоподобия описываемого. Исторической достоверности способствует также психологическая точность.

Обоснованно подробно в «Государях московских» говорится о проблеме русско-татарских отношений. Д. Балашов показывает ханов Золотой Орды не как безликую массу тупых и жадных нецивилизованных насильников, побудительные мотивы которых можно свести только к грабежу, обогащению и похоти. Ханы Менгу-Тимур, Тохта, Узбек, Джанибек и даже отцеубийца Бердибек изображены прежде всего как личности, со своими достоинствами и недостатками, совершающие и высокие подвиги, и подлые преступления. Новый диалектический подход позволяет говорить не только об изменении тональности, но и представлении объективной версии истории.

К особенностям исторической прозы Д. Балашова следует отнести четкую структурированность построения произведений: с событиями исторического ряда точно увязываются индивидуальная психология и даже частные эпизоды, так что читатель практически не ощущает разрыва между личной жизнью героев и историческими событиями огромной значимости. Таковы описания строительства дома Федором («Младший сын»), семейной жизни князя Юрия и Кончаки («Великий стол»), любовных интриг Никиты и боярыни Натальи («Ветер времени»).

Обычно в центре рассказа находится реальный исторический персонаж: Даниил, сын Александра Невского, Михаил Тверской, Иван I (Калита), Дмитрий Донской, Василий Ярославович I, Василий I, Сергий Радонежский, а его окружение составляют вымышленные автором герои. Основная их функция характерологическая, они оттеняют и дополняют фигуру главного персонажа, участвуют в создании исторического фона произведения, решая значимую и сложную задачу.

Автор стремится убедительно связать между собой все сюжетные линии цикла, воссоздав картину общей жизни формирующегося русского народа как единой этнической системы.

Создавая вымышленных персонажей, автор тщательно вплетает их сюжетные линии в историческую канву. Иногда он соединяет реальность и вымысел, как, например, в образе Некомата. Крайне ограниченные исторические сведения дополняются рядом авторских допущений, и в результате возникает колоритный образ удачливого авантюриста. При этом главное для автора не фактическая, а «психологическая достоверность», при которой образ вписывается в ряд его событийных допущений.

Собственно авторская позиция в произведениях Д. Балашова реализуется двумя доминантными приемами: пейзажным символизмом и авторскими ремарками. Символика романа, в основном пейзажная, построена на таких традиционных образах, как река, вода и ветер, последний выступает многофункциональным средством авторской характеристики, объединяющим оценку и изображение состояний героя: «Теплый ветер ласкает старое лицо, и если закрыть глаза, можно представить бег коня по степи, свист трав, ощутить на миг молодость».

Иногда образы сливаются в единую картину, создавая топос, общий повествовательный настрой: «Слова злоречий и обид пусть унесет ветер. Пусть гнев наш сгорит в огне, пожары же наших войн пусть зальет вода» («Вечер столетия»). Ветер выступает в романе как постоянный образ с традиционным набором значений, становясь символом перемен, времени, прошлого. В частности, можно говорить и о символизации ситуации, ветер времени обозначает начало перемен, оно связывается с обновлением веры и именем Сергея Радонежского, деятельностью митрополита Алексия, спасшего Москву и Россию от очередного опустошительного нашествия.

На основе литературного языка автор вводит нужные ему устаревшие слова – архаизмы, диалектизмы, стремясь, чтобы они были понятны из контекста: «Весна, солнце, в оврагах да ельниках дотаивает голубой снег, а на боярском дворе вельяминовском парень-гонец, робея, слезает с седла, не ведая, как и повестить маститой боярыне о гибели сына»… Повествовательная интонация усиливается сравнениями: «им всем предстоит окунуться в соленую купель» («Вечер столетия»). Лексика архаизируется с помощью разговорных конструкций («ништо мне») или того же контекста («галиться над морем явно не стоит»).

Особенностью стиля Д. Балашова является соединение разговорных выражений, риторических конструкций. Используется и инверсия, повышающая повествовательную динамику: «Собрались все силы Ордена, были гости из Германии, Франции и Англии, сам будущий английский король Генрих Дерби участвовал в походе!»; «Немцы, надо отдать им должное, умели-таки вызывать отчуждение к себе, почитай, даже и прямую ненависть».

Другой особенностью прозы Д. Балашова становится точность языка персонажей. Автор не просто наделяет их «древне-русским языком», а создает своеобразный сплав, что позволяет индивидуализировать характеристику героев. Речь епископа Михаила («Что, брате сице стоишь, ничто же печали имея»), насыщена риторикой и церковнославянизмами и контрастирует с говором воинов: «Не бойтесь, святые отцы, что тут вашего есть, то все возьмете!».

Включение в разговорный поток явно письменной лексики типа выражений «несколько удививши», «фряжская саранча», «оружные фрязины» выглядит достаточно органичным, хотя в ряде случаев даже цитата звучит как анахронизм: «И почаша князи про малое «се великое» молвити, а сами на себя крамолу ковати. А погании со всех стран прохождаху с обедами на землю русскую! Где предел? И кто положит его?» Относящиеся к быту и обычаям слова, названия частей оружия, одежды, специфическая церковная лексика, воинская терминология объясняются в комментарии.

В реконструируемом автором мире воссоздаются не только предметы быта, одежды, но и отношения определенного времени. Д. Балашов отвергает позицию этнографа-исследователя, рассматривающего этнографический комплекс как раритет «старой культуры», подлежащий фиксации в соответствии с традицией избранного им жанра. Для него важно передать не только язык, но и сам образ жизни, стереотипы поведения русского крестьянина, являющиеся основой традиционной русской культуры. Он одинаково подробно описывает и избу крестьянина, и монастырскую жизнь, и быт воинов на походе, и экзотическую обстановку ханского улуса. Эти красочные картины усиливают ощущение реальности создаваемого Д. Балашовым художественного мира. Блестяще зная быт далекого прошлого, автор «оживляет» описания ярким языком своих героев.

Вместе с тем автор остается человеком ХХ века, впитавшим традиции русской литературы, на что указывают мнгогие обороты: «сидела на телеге боком, по-крестьянски, свесив ноги через грядку», «игольчато ощетиненная копьями стража». Или описание: «К утру поднялся попутный ветер, распустили паруса и, ведя один струг в поводу (другой порешили оставить в Азове), тронулись, приняв на корабль новых кормщиков, провожавших купеческие корабли от устья Дона до Кафы».

Отстраненность автора от описаний, взгляд со стороны обеспечивают объективность описываемого. Герои существуют в собственном мире, они не должны казаться мудрее, прозорливее тех обстоятельств, в которых действуют.

Авторский подход вообще характерен для современной прозы, она откровенно нарративна или дидактична. Соединяя обе тенденции, Д. Балашов создает свой собственный мир и собственную систему нравственных ценностей. Она выстраивается четко и последовательно, в названиях заключается идея произведения, имя героя указывает на доминантные события («Младший сын», «Отречение», «Ветер времени»).

Необходимость выражения собственных идей обусловила обращение Д. Балашова к публицистике. Книга очерков «В гостях и дома» (1991) посвящена сравнительной характеристике культур России, Италии и Германии. Проблемы развития нового государства, образовавшегося после 1991 г., рассмотрены в книге «Анатомия антисистемы» (1992).

События, ставшие основой сюжета романа С. Смирнова (Сергей Анатольевич, р. 1958) «Царьградский оборотень», относятся к более ранним временам, чем романы Д. Балашова, описанные им события можно считать прологом к истории, представленной в «Государях московских».

С. Смирнову принадлежат авантюрно-исторические романы «Сны над Танаисом» о жизни в эллинском городе на берегу Азовского моря и «Семь свитков из Рас Альхага», действие которого происходит в Палестине и средневековой Франции. Как и многие другие авторы, С. Смирнов постепенно осваивал форму исторического повествования. После выхода «Семи свитков из Рас Альхага», он объявил о своем замысле создать серию из девяти авантюрно-фантастических романов, подписанных псевдонимом Октавиан Стампас: «Рыцарь Христа», «Великий Магистр», «Бо Сеан!», «Цитадель», «Тайна Ренле-Шато», «Древо Жизора», «Проклятие», «Золото тамплиеров», «In hoc signo vi-nces!»[16].

Роман «Царьградский оборотень» занимает особое положение и подписан настоящей фамилией автора. Воссоздавая древнеславянский мир, С. Смирнов шел на определенный риск, поскольку отечественные исследования немногочисленны и хорошо известны (обобщающие труды А.Н. Афанасьева, Б. Рыбакова, Н.И. Толстого), западные же работы (Д. Оболенского или М. Гимбутас) стали доступны совсем недавно. Тем не менее анализ текста показывает глубокое знакомство писателя, по крайней мере, с некоторыми трудами по славянской истории.

В качестве сюжетной интриги избрана достаточно расхожая история заложника: один из младших «сыновей Турова рода», как было принято в древности, отправляется в Константинополь, став своеобразным гарантом безопасной жизни своих близких. Спустя девять лет он возвращается, превратившись за это время в человека-оборотня, или в душе став вторым человеком, как замечает автор. Хотя формально год начала действия романа (748-й от Рождества Христова) обозначен, создается впечатление, что оно происходит в условно-древней стране, что поддерживается сочетанием реальности и ирреальности описания.

К хорошо известным и достаточно точно переданным обрядам и обычаям славян С. Смирнов добавляет мировые универсалии и авторскую мифологию. В отличие от других писателей, он не осовременивает, а архаизирует повествование, используя мотивы мирового фольклора и первобытной мифологии, которые в изображаемую им эпоху являлись реликтами далекого прошлого. Обряды инициации, очищения после битвы, описание чудесного рождения будущего правителя сочетаются с путешествием в потусторонний мир, гостеванием у заложных покойников и возвращением к людям. Сюда же вплавлены и христианские сюжеты типа истории о чудесном строительстве кремля рукой умершего князя или поединка с волкодлаком. Отдельную группу составляют популярные мотивы европейского фольклора – околдовывание тени героя, дворец, из которого нет выхода, легенды о всемирном потопе и черном камне, упавшем с неба.

Хотя такое соединение разнородных мотивов и образов характерно скорее для фэнтези, роман С. Смирнова является произведением именно исторической прозы. В отличие от фэнтези в нем описывается вполне конкретная среда, упоминаются отдельные реально существовавшие племена – поляне, радимичи, тиверцы, угры, хазары, – хотя в ряде случаев и проскальзывает обобщение «славянский», указывающее, что речь идет о некоем объединенном народе. Иллюзии повествования о действительных событиях способствует четко продуманный автором сюжет, правда, в ряде случаев раздвоение Стимара-Стефана носит мистический характер, что не совсем соответствует ментальности реконструируемого времени.

Отсюда и неестественность некоторых описаний: скажем, упоминание жреца, глядящего в озеро, чтобы узнать прошлое и будущее, указание на тайные тропы бродников, связывающие реальный и потусторонний миры. Они отсылают то к легендам о Мерлине, то к повестям Дж.Р. Толкиена. Но в главном – описании отношений между Византией и Древней Русью, пути «из варяг в греки» – автор достаточно историчен. Время передано традиционными романными средствами: через воспоминания главного героя или авторские отступления, где часто совершаются повороты в прошлое. Видимо, автор понимает, что эпический компонент в образе главного героя резко ограничивает его возможности, поэтому не столько герой вспоминает «глаза его были повернуты внутрь зрачками», сколько автор указывает на пережитое им («он ведал все, что ему было заповедано в Царь-граде»).

Установка автора на восприятие читателем текста именно как повествования о действительных событиях реализуется разными способами: в частности, вводятся летописные хронологические марки с точным указанием времени события («на рассвете в один из первых осенних дней года 748 от Рождества Христова»). Причем сходство с летописью усиливается двойной датировкой – от сотворения мира и от Рождества Христова. Соответственно внесюжетные вставки предваряются пометой «давным давно» или «в то время, когда вещая явь была опасной для сна», или традиционным нарративным зачином «был один мудрый бродник». Кроме того, автор несколько раз передает функцию рассказчика героям (Броге, Агатону).

Соединение разнородных элементов в прозе С. Смирнова позволяет говорить о соединении элементов авантюрного и приключенческого романов с историческим. Но все перечисленные приемы доказывают, что роман С. Смирнова – исторический по форме, хотя в нем присутствуют элементы саги, хроники, архаических эпических форм.

Свой вымышленный мир на основе переложений мировой литературы представляет и М. Семенова (Мария Васильевна, р. 1958^. Она избрала форму фэнтези или исторической саги. Обычно периоду создания текста предшествует тщательная подготовительная работа. Как указано в разделе «Фантастическое направление и его своеобразие», она начиналась с подготовки переложений скандинавских саг в рамках программы Р. Погодина, от которых М. Семенова перешла к написанию небольших повестей, где определяла контуры своих будущих героев.

В однотомнике под общим названием «Викинги» объединены произведения разной формы: переложения саги, короткая биографическая история, рассказ о жизни во времена викингов и конунгов. М. Семенова не случайно помещает в конце сборника список литературы, поскольку в ряде случаев выстраивает структуру своих текстов по известной эпической схеме: «Тёмное небо понеслось над самой водой, цепляя верхушки волн. Бешеный ветер нёс пригоршни снега. В снастях выла стая волков. Дочери морского бога Ньорда заглядывали через борта». В другом тексте она использует стилистику исторического повествования (хроники): «Было это в тот год, когда князь Рюрик свалил в бою отбежавшего от Ладоги князя Вадима и кружил белым соколом по широкой словенской земле, походя, с лету разбивая малые отряды, оставшиеся от разгрома несчастливой Вадимовой рати».

Отмечается та же тенденция, что и у С. Смирнова: автор стремится создать собственный мир, но по уже имеющей модели, с привлечением фактического материала и используя авторский домысел. В саге традиционно доминирует повествовательная интонация, предполагающая рассказ о конкретных событиях. Герой постоянно действует, находится в движении, его психологические переживания, чувства, отношения с другими персонажами констатируются, но не поясняются и не раскрываются изнутри. Практически не передаются внутренние монологи героев, что также соответствует нормативной поэтике саги. Со временем данная форма оказалась слишком тесной для М. Семеновой, но выход из ее границ происходил достаточно постепенно.

Приемы хроники и записок объединены в новелле «Два короля». От первой она берет ретроспективный взгляд, а от вторых – форму внутреннего монолога главного героя, обозревающего прошедшие события: «Я снова вижу мои боевые корабли, узкие, стремительные, хищные. Гордо и грозно летят они над тёмно-синей пучиной, и белоснежная пена окутывает поднятые форштевни!

Всё дальше и дальше уходят они от меня… уже без меня».

Подобная эмоциональная оценка в саге невозможна, очевидно, что налицо авторское мировидение, введенное в виде внутреннего монолога героя: «Когда мои корабли шли морем, то казалось – их паруса полосаты оттого, что сам Один вытирал о них меч. И голодные чайки с криком летели над нами, спрашивая, скоро ли на покрасневших волнах снова закачается пища!» В речь героя включены конкретные эпитеты, позволяющие четко представить происходящее, константно обозначающие ситуацию: «голодные чайки», «несмышленая девчонка». Такое мироощущение свойственно человеку более позднего времени.

Встречаются и конкретные описания с похожими конкретизирующими тропами (доминируют эпитеты и сравнения): «Свежий ветер колышет и раскачивает упругие ветви»; «Наверное, ласковые пальцы лучей щекотали тучам бока: тучи краснели и золотились от удовольствия и казались мягкими, как невесомый гагачий пух».

Вне стилистики саги располагаются и вставные романтические истории героев, необходимые М. Семеновой для выстраивания интриги. Таковы, в частности, рассказы о происхождении Арни, который оказывается племянником знаменитого викинга Свана Рыжего, о замужестве матери Хельги, о сыне конунга Харальда.

Повествование М. Семеновой отличается точностью деталей, подробным обозначением обычаев, обрядов, ритуалов, отношений древних народов: «гладил ее русую голову рукой в налипших чешуях» (указание на профессию рыбака), «хотела поехать на его погребальном корабле» («Орлиная круча»)

Автор органично вплетает в него фольклорные мотивы (волшебная рубашка, защищающая героя от стрел), соединяя их с описаниями реальных славянских ритуалов (рубашка, которую невеста дарит жениху перед свадьбой): «Под курткой оказалась рубашка, та самая, тайно скроенная Всеславой – еще небось и лоскут из ворота продевала вовнутрь, отгоняя от жениха порчу да сглаз!.. И дело свое та рубашка, видимо, сделала. Не отвела от него острых мечей, но жизнь удержать все-таки помогла, не разрешила совсем вылететь вон. » («Орлиная круча»). Местами автор чувствует, что лучше не отступать от этнографической точности, включая в повествование практически не измененное описание погребения из древних хроник (Погребальный обряд Красы, «Орлиная круча»).

В последующих произведениях М. Семенова создает «квазиславянский, квазикельтский, квазигерманский, т.е. мифологический мир», как отмечалось в критике.

Объединение элементов разных жанров в границах исторической формы является отличительной особенностью ее развития в условиях расширения границ традиционных жанровых образований. Многие авторы используют данный прием для выражения своих взглядов и мыслей. На рубеже XX-XXI вв. ее начал разрабатывать А. Иванов (Алексей Викторович, р. 1969) в романах «Сердце Пармы, или Чердынь – княгиня гор» (2000) и «Золото бунта, или Вниз по реке теснин» (2003). Четкая издательская политика помогла произведениям писателя завоевать широкую популярность. Его роман «Золото бунта» получил в 2007 г. приз читательских симпатий в формате конкурса «Большая книга».

«Сердце Пармы» повествует о событиях XV в., когда началась интенсивная колонизация и соответственно христианизация вогулов, жителей Пермского края, тогдашней окраины Московской Руси. Столкновение двух сил – язычества и христианства составляет фон повествования; автора интересуют не реальные события, а их отзвуки в судьбах героев. Завязка сюжета достаточно традиционна и связана с поисками знаменитой «Золотой бабы», но она становится только поводом для создания яркой панорамы событий и замысловатых приключений героев. Хотя внешне действие развивается в совершенно реальной обстановке, мир романа более напоминает условность фэнтези: «Мертвая Парма горбилась как глыба подземной тишины. Для старого шамана она была как мускул огромного сердца земли» («Сердце Пармы»).

Действие «Золота бунта» разворачивается в конце XVIII в., после подавления пугачевского восстания. Автором избран почти детективный сюжет: молодой сплавщик Остафий Переход стремится раскрыть тайну гибели отца, чтобы смыть пятно позора со своего рода. Неожиданно он узнает, что погибший на сплаве отец знал, где хранится пугачевская казна. Начинается гонка за призрачным золотом, которая одновременно оборачивается для Осташи поиском отца и своей судьбы.

Автор тщательно соблюдает реальную географию и щедро насыщает текст диалектизмами, впрочем, понятными контекстуально. Центр авторского мира формируется вокруг реки Чусовая. По ней идут караваны судов, к ней взывают вогульские шаманы, и она же хранит все тайны. Действие традиционно заканчивается соединением героев – Остафия и Нежданы.

Творчество представленных авторов позволяет поставить значимую для исторического романа проблему реконструкции исторического прошлого. Одной из методик исторического романиста становится принцип отстраненного изображения, взгляд на события минувшего глазами нашего современника, но с определенной временной дистанции. Он предполагает погружение в эпоху с помощью создаваемой картины мира, передачи ее колорита с помощью бытовой составляющей, описаний одежды, обрядов, ландшафта, зданий, интерьера, утвари и оружия.

К сожалению, именно умения работать с материалом не хватило А. Сегеню (Александр Юрьевич, р. 1959), практически создавшему иллюстрацию на тему определенных событий. О нечеткости авторского замысла косвенно свидетельствует и разнородность его тематических поисков, он обращается то к русской истории, то западной. Среди героев его романов оказались Тамерлан, Иван III, Александр Невский, Карл Великий. Однако скрытая динамика его текстов находит своего читателя.

А. Сегень начал печататься с 1986 г., в 1988 г. вышел его первый роман «Похоронный марш». Сначала он получал образование в МАИ, а затем в Литературном институте им. М. Горького, который закончил в 1985 г. Поступив туда же в аспирантуру, он занимался публицистикой Н. Карамзина. Впоследствии А. Сегень работал в различных журналах, печатал как оригинальные тексты, так и переводы (исторический роман Г. Тартона «Император Артур», 1994).

Издательская судьба романов А. Сегеня оказалась непростой, хотя оценки критиков нельзя назвать однозначными и доброжелательными, все же в большинстве случаев они носят объективный характер. В частности, А. Немзер относит романы А. Сегеня к просветительским. Действительно, в романе «Державный» писатель дает достаточно подробное описание жизни и быта русских людей конца XV в. Видно, что автор использовал большое количество источников, записок иностранных путешественников и произведений древнерусской литературы.

Справедливо критик пишет: «Плодами свободного творчества складные байки про великих государей не станут»[17].

А. Сегень избирает временем действия романа царствование Ивана III, при котором произошло окончательное освобождение Руси от ордынского ига и началось строительство Московского государства по евразийской модели. В центре этой модели – образ сильного правителя, подчеркнутый в названии романа. Действительно, образ государя у А. Сегеня практически всегда подается как выдающаяся личность, он описывается скорее в фольклорной, чем в литературной традиции.

Выводя в центр произведений конкретные исторические события (Невская битва, Ледовое побоище, захват Иерусалима), писатель обычно разнообразит повествование романтическими историями, различными байками, поскольку чистая история, по его мнению, неинтересна. Схема сохраняется практически во всех текстах, что дало основание критикам назвать их моделированными. Иногда такая модель с трудом укладывается в материал романа. Так, сюжетной связкой в романе «Александр Невский» является история паломника, приносящего из Иерусалима святой огонь с Гроба Господня.

Когда огонь гаснет, он оказывается внутри паломника, и таким образом его все-таки доставляют на Русь. Сам же паломник переживает достаточно традиционные перипетии возвращения – попадает в рабство, после перепродажи оказывается где-то на Северном Кавказе и уже оттуда добирается до родных мест. Столь искусственный мотив необходим автору лишь для того, чтобы подчеркнуть миссию князя Александра Невского как борца с неверными. Несколько смягчает прагматически трафаретное изображение вводимая автором романтическая история.

Хотя внешне фабула (сюжетная канва) и выстроена в хронологической последовательности, некоторые вставные истории кажутся лишними, затягивают повествование. Отсюда и восприятие романов как «коммерческих» или «просветительских». Первая оценка предполагает отражение определенных взглядов и оценок, как отмечает В. Казак, «свое мировоззрение А. Сегень основывает на православии и русском традиционализме». Второе мнение говорит о традиционной функции, свойственной любому историческому произведению: оно несет в себе знание об определенной эпохе, реально живших тогда людях и конкретных взглядах и отношениях.

От характера реализации данной задачи и зависит степень художественности текста, предварительная работа уходит на задний план, в первую очередь читатель запоминает яркие и динамичные характеры, тщательно прописанную бытовую среду. В отношении произведений А. Сегеня приходится говорить о декларативности и даже риторичности. Трафаретность некоторых описаний (распорядок дня царя, покои в Зарядье) связана с точным следованием источнику (сочинения И. Забелина) и невольным копированием его стиля.

Опыт Ю. Дружникова (1933-2008) свидетельствует о том, как сложно отойти от документализированного повествования и перевести его в повествовательную форму, усилия автора, реконструирующего прошлое, оказываются заметными только при внимательном чтении и сопоставительном анализе. Поэтому профессионалы неоднозначно оценили романы Ю. Дружникова о А. Пушкине «Дуэль с пушкининистами: полемические эссе»; «Смерть изгоя. По следам неизвестного Пушкина»; «Узник России: По следам неизвестного Пушкина; Роман-исследование». Подзаголовки свидетельствуют, что автор избрал сложную форму исследования, эссе, соединенных с беллетризованным описанием.

Использованный Ю. Дружниковым подход традиционен, подобным образом работал, в частности, В. Вересаев, готовя книгу «Пушкин в жизни» (1936). Опираясь на многочисленные документы, писатель создал собственную реконструкцию пушкинской эпохи, в которой действительно присутствует много непроясненных мест. Косвенно он способствовал осмыслению пушкинской темы как исторической. Нетрадиционность выводов привела к резкой реакции на романы, которые «вызвали раскол среди профессионалов». Но писатель не продолжил свои занятия, а обратился к современности.

Свою тему в течение ряда лет искал Б. Васильев (Борис Львович, р. 1924). Публикация в «Новом мире» в 1977-1978 гг. романа о русско-турецкой войне «Были и небыли» ветераном Отечественной войны, автором повестей «А зори здесь тихие» (1972), «В списках не значился» (1975) была воспринята как временный отход от военной проблематики, хотя на самом деле это был сознательный авторский эксперимент. В романе «Были не были» впервые прозвучали две главные темы его исторической прозы – история русской интеллигенции и судьба России.

Первой теме посвящен цикл романов: «Дом, который построил дед» (1991), «Картежник и бретер, игрок и дуэлянт. Записки прапрадеда» (1998), «Утоли моя печали» (1997) и «Вам привет от бабы Леры» (1988). Они построены на автобиографическом материале и охватывают почти трехвековую историю рода Алексеевых, к которому относились предки автора. Изменив фамилию героев на Олексины, писатель смог соединить реальность и вымысел. Он не следует какой-либо определенной жанровой парадигме, объединяя приемы семейной саги и исторической прозы. Сам Б. Васильев именует свой жанр семейным романом, считая его емкой и в то же время достаточно гибкой структурой.

Судьбам России посвящен и другой цикл – произведения о русских князьях: «Вещий Олег» (1996), «Князь Ярослав и его сыновья» (1997), «Александр Невский» (2004), «Ольга, королева руссов» (2005). Б. Васильев обращается к прошлому, чтобы найти объяснение настоящему и отчасти будущему. Основная проблема, которую он рассматривает во всех произведениях, связана с борьбой за власть и ее последствиями. Одним из них становится саморазрушение общества из-за внутреннего противоборства. Как только оно доходит до некоторой критической черты, наступает «смутное время». Именно поэтому для автора так важны переклички прошлого с современностью. Б. Васильев пишет, формулируя свою позицию: «XX век мы встретили Ходынкой и Ходынкой же его закончили». Он стремится создать единый материк культуры, выразив свою позицию как интеллигент и гражданин.

Свою тему предлагает в романах Ю. Давыдов (Юрий Владимирович, 1924-2002), выпустивший в 1959 г. повесть «Март», открывшую тему народовольцев в его творчестве. Он писал для серий «Пламенные революционеры» (книги о Г. Лопатине, А. Михайлове), «Жизнь замечательных людей» (книги о Нахимове, Синявине).

По своей профессии Ю. Давыдов – историк, он получил образование после войны. Отслужив на флоте, дебютировал в 1949 г. рассказами о мореплавателях и путешественниках, выпустил в том же году повесть «В морях и странствиях». Известность ему принес роман «Глухая пора листопада» (1968-1970). Подход к революционному движению П. Басинский оценивает как авторский, отмечая, что с Ю. Давыдова начинается поворот к новому изображению общественных проблем. Организуется «сложная культура особого литературного текста, который был понятен только посвященным». Авторская оценка проявляется в том, что изображается «моральная деградация революционера». «Чуткий современник прочитывал за этой историей скрытую мысль о гибельности для человеческой души всякого революционного действия». Ю. Давыдов всегда строго документален, но опора на факты не «сковывает его, а скорее раскрепощает».

Особая судьба у романа «Бестселлер» (публ. 1999-2003). Он стал итоговым не только для самого писателя, но и для линии, о которой шла речь выше, где факты подлинной истории сочетаются с вымыслом, а выстроенный сюжет заменен цепью ассоциативно связанных друг с другом событий. В романе Ю. Давыдова исторические события становятся поводом для разговора о собственной судьбе, автобиографическая составляющая придает повествованию исповедальный характер. В такой ситуации появляющиеся герои прежних текстов автора выглядят как фантомы, с которыми он беседует. Усиление авторского начала обусловливает изменения и в сюжетном развитии, оно выстраивается в виде пространных диалогов. Из них перед читателем выстраивается сложная картина прошлого России, в которой переплелись и слились воедино разные века и судьбы. Писатель называет роман «музыкой a tutte cordo, на всех струнах».

Действительно, это настоящий контрапункт судеб и событий, в котором звучат голоса людей известных – Азефа, Достоевского, Короленко, а рядом с ними граф Пален и даже Павел I. Убийство императора сменяется революционными событиями, а они – опустевшей Москвой осени 1941 г. Автор рядом, он не отходит от своих героев ни на шаг, делая комментарии, в которых проскакивает ирония: «Брызгалов. Не путайте с Брынцаловым; тот мильонщик, а этот штаб-офицер. Но, впрочем, оба из крестьян» («Бестселлер»).

Прошлое для автора «не кануло и не сплыло», оно живет в нем самом и возникающих в его сознании ассоциациях, которыми он щедро делится с читателем. Но для современного читателя текст оказывается слишком сложным, перегруженным деталями. Расшифровка культурных кодов и ослабление сюжетного действия иногда откровенно мешают восприятию.

Ряд авторов обращаются к сложным неоднозначным периодам русской истории, выстраивая сложные сюжетные линии, описывая неоднозначные исторические фигуры или выводя личности, в которых отражается философия истории. Знание эпохи позволяет авторам проявить умеренную стилизацию и тактичность в речевой структуре. В произведениях затрагиваются разные временные периоды: распад Римской империи в V в. по Рождеству Христову в романе «Пелагий Британец» («Не мир, но меч», 1997) И. Ефимова, московская смута в романе «Царица Смуты» (1996) Л. Бородина.

Как отметил Я. Салайчик, авторов сближает «поиск истоков потрясений, поразивших Европу в XX в.», выстраивания параллелей между «разными событиями». П. Крусанов в романе «Укус ангела» (1999) дает собственную трактовку прошлого Руси, выдержанную в мрачных тонах трагической фантасмагории. Заглавие романа – авторская метафора, он пишет об империи (России), правителя которой (императора) ангел не поцеловал, а укусил. Отсюда и происходят все крайности и противоречия в ее истории. Несмотря на откровенный творческий поиск, произведения отличаются «превосходным знанием реалий, умело выстроенными сюжетами, историософской рефлексией».

Мировая история редко присутствует в современных текстах, в основном, как отмечалось во Введении, становясь площадкой для авторских экспериментов. Упомянутый нами А. Бушков создает подобные тексты и на материале русской истории, видимо, считая исторический опыт возможной составляющей своих текстов. В том же русле находятся поиски Е. Хаецкой, обратившейся к средневековой Франции. Она легко перемещается по историческому пространству, отсюда и разнообразие проблематики – то роман о жизни М. Ю. Лермонтова, то вновь переключение в XVIII век («Государевы конюхи»).

Предложенный анализ исторической формы носит предварительный характер. Нужна более подробная библиография, чтобы отделить исторический роман от иных форм, имеющих отчетливо конъюнктурный характер. Не случайно анализируя произведения Ю. Буйды и А. Варламова, критик А. Немзер замечает, что они как бы выстроены по одному шаблону, настолько одинаковыми кажутся сюжетные схемы и основные приемы. Выдвижение на первый план проблем, связанных с русской историей, объясняется общественной и социальной обстановкой, возможностью привлечения источников для корректировки авторской реконструкции. Дальнейшее развитие исторического романа потребует продуманной авторской философии, расширения привлекаемой документальной основы.

Сегодня авторы стремятся не к воссозданию прошлого, а восприятию этого прошлого из настоящего, происходит буквальное перемешивание разновременных событий в одном тексте. Отсюда и появление произведений на «историческую тему», возникновение издательских проектов («Владигор» издательства «Северо-Запад»).

Можно заключить, что одной из значимых проблем является проводимая авторами исторической прозы реконструкция прошлого, своеобразное иллюстрирование событий. В ряде случаев писатели ограничиваются простым собиранием документов и, получив предварительное знание о предмете, просто создают картину мира нужного им времени. Тогда-то и оказывается, что сюжет развивается не на основе смены исторических событий, а в соответствии с интригой, которую предлагают авторы. Поэтому приходится говорить об исторической форме, но не об историческом романе, обладающем достаточно устойчивыми жанровыми признаками, не допускающими авторского своеволия.

Тем не менее некоторые особенности исторической прозы уже можно определить. В советской исторической прозе ключевым конфликтом было столкновение личности и государства, теперь писатели показывают, что только сознавая себя частью единого целого, герой может исполнить свое предназначение. Отсюда и поиски национальной идеи как своеобразной основы авторских обобщений. Соответственно важнейшей составляющей произведения становится вера. Вера помогает герою обрести систему ценностей, найти силы, чтобы достичь поставленной цели.

Неомиф и его трансформация в прозе конца ХХ в.

В современном литературоведении понятие мифа стало употребляться для обозначения любого текста, в котором рассказывается о событиях, не относящихся к обыденному, повседневному миру, что коренным образом расходится с пониманием мифа в культурах прошедшего времени. Данный подход к мифу проявился уже в начале ХХ в. (в зарубежных литературах и гораздо раньше), когда исследователи отметили нарастание «ремифологизации», «значительно превосходящей по своему масштабу романтическое увлечение мифом в начале XIX в.» (Е. Мелетинский «Поэтика мифа»).

Возрождение интереса к мифу в литературе XX в. отчасти опиралось на новое апологетическое отношение к нему как к вечно живому началу, провозглашенному «философией жизни» (Ф. Ницше, А. Бергсон), на психоанализ З. Фрейда и особенно К. Юнга, а также на новые этнологические теории. Исследователи (Дж. Фрезер, К. Юнг, Л. Леви-Брюль, Э. Кассирер, М. Элиаде и др.) не только отдали дань модным философским увлечениям, но и во многом углубили понимание традиционной мифологии.

Мифологию стали рассматривать как «священное писание», с помощью которого в первую очередь пытались обосновать определенный природный и социальный порядок (так появилась циклическая концепция вечного возвращения). Она также воспринималась как самодостаточная символическая система, родственная другим формам человеческого воображения и творческой фантазии. Именно отсюда происходит понимание мифа как обозначение того, «чего не существует в действительности», и частое неразличение мифа и сказки, сходных по приемам моделирования ситуаций произведений.

Знакомство писателей с новейшими этнологическими теориями повлияло на их художественные концепции. Тогда же стало ясно, что миф со временем превратится в основу для построения авторских моделей мира и организации системы персонажей. Однако это направление, характерное для мировой культуры (произведения Дж. Джойса, В. Вульф, Г. Маркеса), не было воспринято в отечественной прозе.

В советской литературе использование мифа воспринималось как проявление чуждой идеологии или отступление от предписанных канонов. Об этом, в частности, пишет К. Кларк в монографии «Советский роман как ритуал» (Екатеринбург, 2002). Получалось, что миф использовался только как образец для канонического образа стандартного исторического персонажа. По нему формировались образы вождей, полководцев, видных общественных деятелей и повествования об их жизни (Лениниана). Так формировались своеобразные жизнеописания, где в качестве жанровой структуры чаще всего использовалась форма жития.

Более универсальное использование мифа отмечается в конце 1960-х и в начале 1970-х годов, когда происходит интенсивное развитие национальных культур. Появляются произведения Ч. Айтматова, В. Астафьева, Ф. Искандера, А. Кима В. Распутина, Ю. Рытхэу, в которых представлялся национально-фольклорный тип мифологизма. Он подразумевает прежде всего утилитарный подход, определявший воспроизведение какой-то одной части мифа или некоторых архетипических образов, иллюстрирующих авторскую идею. Скажем, создаваемый в произведениях мир предстает как огромная родовая община, все жители которой связаны между собой кровным родством. Так появляются образы Матери-оленихи у Ч. Айтматова («Белый пароход», 1970) или Царя-рыбы в одноименном романе (19721975) В. Астафьева.

Ориентацию на архаические формы славянской мифологии находим и в произведениях В. Белова «Привычное дело» (1966) и «Лад» (1979-1981). Отчасти русские писатели ХХ в. шли тем же путем, что их предшественники. Практически В. Белов продолжал развивать этнобеллетристический подход, предложенный С. Максимовым еще в последней трети XIX в. Он был основан на выявлении архаических черт в языке, культуре, повседневном поведении людей. У этих авторов они выступали как основа некоего идеального миропорядка, построенного на всеобщей гармонии, которую В. Белов обозначал как «Лад».

Начинают появляться произведения, в которых используются не только известные мифологические персонажи, но и отдельные мотивы мировой мифологии (инициации, превращения, сражения с чудовищами, поиска похищенного). Миф становится своеобразной сокровищницей, источником новых тем и образов. Назовем повести В. Орлова «После дождика в четверг» (1972) и «Происшествие в Никольском» (1975). Не случайно автор продолжает отрабатывать найденные им приемы в «Альтисте Данилове» (1980) в последующих произведениях «Аптекарь» (1988), «Шеврикука, или Любовь к привидению» (2000), «Бубновый валет» (2001). Но в целом В. Орлов находится в поле классических мотивов и даже вписывает своего героя в традицию классической демонологии. Данилов – демон, т.е. падший ангел, вынужденный находиться на земле, среди людей.

Автор создает повествование, в котором одинаково свободно чувствуют себя реальные и ирреальные персонажи. Так, алкоголики скидываются на бутылку пива, а из нее появляется женщина, оказавшаяся «берегиней», т.е. феей-охранительницей. В. Орлов вводит в роман журналиста, от лица которого и рассказывает о фантастических метаморфозах феи в мире людей. Миф является для писателя лишь приемом, помогающим вписать ирреальные персонажи в современность и усилить занимательность сюжета, посвященного бытописанию. Бесы участвуют в общей борьбе за дефицит и, достав розовый экземпляр с зеленой крапинкой, добиваются, чтобы героиня заказала унитаз именно у них.

Конструируя мифологическую модель, авторы используют древние философские системы, чаще всего восточные (буддизм, конфуцианство) и христианские. Они выстраивают законченную систему мотивов и мифологем, указывающую на наличие некоторой версии вечности как оппозиции окружающему героев «кромешному миру», когда выстраивается традиционная мифологическая оппозиция: черное – белое, плохое – хорошее и т.д. На ее основе складывается ключевой образ неомифологической прозы – условная реальность, которая замещает реальный мир в сознании героев. Она существует как в открытом, так и в замаскированном виде.

Использование для описания мира двоичного кода приводило к тому, что одно и то же содержание могло выражаться с помощью разных кодовых систем – тотемистической, китайской, индуистской, античной, христианской, индейской. Внутри же системы элементы организовывались по принципу иерархичности, составляя некоторую матрицу, основу авторского мира. В ней использованы различные мотивы, например, рождение – смерть, победа над самым сильным противником или отъезд – возвращение, добывание чудесного предмета, определяющие развитие конкретного сюжета, обычно состоящего из архетипических мотивов[18].

Первоначально условная реальность мыслилась авторами как некий изолированный мир, в котором природа и человек изоморфны друг другу. В нем возможны любые превращения и перемещения героев, но сам мир неизменен и не имеет ни начала ни конца. Со временем эта модель усложнилась и появились тексты, основанные на космогонических сюжетах, повествующие о возникновении авторского мира. Затем в произведениях появилось множество миров, соединенных между собой причинно-следственными связями. В этом случае герой свободно переходит из одного мира в другой в соответствии с авторским замыслом.

Общая методика использования мифа постепенно уточняется и конкретизируется, что прежде всего проявляется в организации «мифологической модели», создания того мира, куда попадают герои и где с ними происходят самые разнообразные приключения. При этом главным становится мотив превращения, образующий основу сюжетного действия. Чаще всего мы находим отмеченные особенности в фантастическом романе, но они встречаются и в произведениях, где в центре оказывается герой-демиург, как, например, в цикле А. Белянина «Меч без имени» о приключениях лорда Скиминока.

Сам же образ мифологической реальности постепенно уточняется, она не просто структурируется, но у нее появляется своя история, оформленная соответствующей авторской мифологией. Таким образом, писатели конструируют свое мифологическое пространство по тем же принципам, что и во всех существующих мифологиях. Все то, что относится к времени перво-творения, создания придуманного ими мира, получает статус сакрального прецедента, образца для последующей жизни, которая связана с настоящим, профанным временем для героев.

Представляя единое культурное пространство, современные авторы нередко используют мифологическую форму для предложения своей версии истории и происходивших социальных явлений. Подобный подход отмечается в произведениях Г. Олди, А. Орлова, Т. Толстой, М. Успенского, которые откровенно используют условно-мифологическую ситуацию или для выражения чувства ностальгии по прошлому, или для передачи резко критического авторского отношения к нему. И тогда постепенно складывается мифопоэтическая действительность, обращенная, с одной стороны, в современность, с другой – повернутая в придуманную автором реальность. Поэтому в ней нет цельного воссоздания сюжетов или мотивов, они присутствуют лишь настолько, насколько соответствуют авторскому замыслу. Скажем, в романе А. Белянина это может быть часть сюжета «летучий корабль», мотива «заколдованная девушка» или «три поездки», а в романе М. Успенского – мотива змееборства.

Неонатуралистическая проза строит свое текстовое пространство по образу и подобию средневекового мира, но одни смысловые знаки нередко меняются на противоположные. Часто в миф вводятся противоречащие его поэтике натуралистические подробности и детали. В описаниях обычно табуированных сторон действительности неосознанно воссоздаются архаические первобытные ритуалы, сквозь которые проступают архетипы ада и рая, крещения и посвящения, но в искаженном, а иногда и в усеченном виде.

Рассмотрми возможности использования мифа как структурообразующей модели, на уровне отдельных мотивов и архетипов, как средства выражения авторской философии.

С подобным изображением мы встречаемся в произведениях А. Кима (Анатолий Андреевич, р. 1939). В прозе А. Кима реализовано древнекитайское представление о том, что всем в мире управляет Дао – единое и неделимое жизнетворящее начало. В то же время можно проследить четкое движение, своеобразную преемственность в использовании мифологических образов и мотивов. Однако писатель основывается не исключительно на восточной философии, он исходит из особенностей анимистического мышления как такового, что позволяет использовать весь мотивный фонд мировой мифологии.

В повести «Лотос» (1980) повествование выстроено вокруг рассказа о художнике Лохове, приехавшем на родину, чтобы проститься с умирающей матерью. Несложившаяся жизнь героя становится основой, на которой писатель раскрывает историю движения человеческого духа. Расставание с матерью сопровождается рядом превращений, выстроенных на языческом представлении о смерти как о переходе от одной жизни к другой. Писатель использует архетипический образ матери, чтобы выстроить ряд метафорических образов. Именно прием мифологической метафоры, развернутой в сюжете, мотиве, эпизоде, является ведущей особенностью прозы А. Кима.

Главное в повести-не событийный сюжет, а монологи героев. Первоначально герой разговаривает с матерью, затем они переходят на мысленный контакт и, наконец, мы слышим голоса животных, растений, природы. Мифологическая метафора стирает границу между реальностью и сном, и сам герой уже не осознает, где он находится, одновременно взирая на мир «глазами новорожденного и темными очами смерти». Посредством вселенского хора, той «сложной музыки», которую герой слышит в минуту просветления, писатель реализует представление о нерасчлененности мира, свойственное древнейшему мифологическому мышлению.

Мотив переселения душ становится основой и для следующего романа – «Белка» (1985). Его сюжет разворачивается как рассказ о судьбах четырех друзей-художников. Один из них представляет своеобразное «другое Я» автора. Герои А. Кима превращаются в разных животных, они умирают и воскресают. Писатель уже не использует традиционные архетипические сюжеты, а выстраивает свою собственную мифологию на литературной основе. Главным источником романа становится «Физиолог» – средневековый сборник сюжетов о реальных и фантастических животных, но они интересуют писателя лишь постольку, поскольку соответствуют качествам человеческого характера.

От непосредственного описания героев писатель переходит к изображению их голосов. Мы слышим, что герои говорят, но не знаем, как они выглядят, главное для писателя – поток мысли персонажа. На этом приеме построен и следующий роман «Отец-Лес» (1999). В нем А. Ким возвращается к образу леса как олицетворения мира, который был введен в романе «Белка», но теперь этот образ приобретает вселенский масштаб. Если в романе «Белка» писатель противопоставлял людей и животных, то в новом произведении он использует хорошо известную по христианской учительной литературе схему сравнения мира растительного и мира людей. Основываясь на ней, писатель выстраивает оппозицию из двух ипостасей леса: «леса человеческого», в котором развиваются истории семьи Тураевых, сержанта Образова, купца Ферапонтова, и «леса деревьев», где слышится голос каждого дерева, живет Змей, питающийся железом.

Писатели используют мифологему леса/дерева на протяжении всего XX в. как символ незыблемого миропорядка. В современных произведениях у данного образа появляются новые значения. Обычно мировое древо являлось основой организации пространства (астральный верх – инфернальный низ), а в конце ХХ в. оно становится олицетворением оппозиции «хаос – порядок». Развивающийся по законам природы мир растений противопоставлен человеческому обществу. Деревья рассматриваются автором как высшие существа, которые свободны от недостатков и олицетворяют высшую добродетель. Они всю жизнь стоят на месте и занимаются мыслительной работой, никому не мешая и ничего не изменяя в окружающем их мире, принимая его как данность. Так христианский образ контаминируется с буддийской идеей созерцания как высшей добродетели.

Символическая линия служит фоном для достаточно традиционной сюжетной схемы, в основе которой история жизни трех поколений семьи Тураевых. Биографически три главных героя относятся к разным поколениям, но каждый из них проходит одну и ту же достаточно традиционную внутреннюю эволюцию. Их образы как бы «перетекают» друг в друга, мысли одного переходят к другому. Подчеркивая общность сознания, автор в итоге создает своеобразный образ триединого героя, в основе которого архетипический персонаж (близнецы, троица, трехликий Янус).

Старший из них, Николай Николаевич – офицер, решил освободиться от общества, чтобы «постичь внутреннюю свободу». Свою позицию он выражает следующим образом: «Общество есть собрание таких, как мы, отдельных индивидов, и если каждый из нас принесет пользу себе, то тем самым он принесет пользу и обществу». Считая, что для духовного самосовершенствования нужно уйти из мира, герой строит себе дом в непроходимом лесу и живет там с любимой женщиной Анисьей. О ее функции говорит семантика имени, происходящего от греческого слова «анисис», что значит «исполнение», «завершение».

Опрощение, а затем и аскетизм героя подчинены принципу «Я страдаю, следовательно, существую», которому следовали раннехристианские подвижники. Как и они, Тураев проходит путь духовного самосовершенствования, затем проверку «соблазном» (встреча с первой женой и поездка в город) и, наконец, осознает, что он перешел на следующую ступень: «Именно сейчас, в эту минуту произошло в моей душе то самое, после чего уже совершенно не важно, кем я был. Нет у меня теперь ни имени, ни звания, не гражданин я, не дворянин, не христианин, не молодой, не старый… Я теперь свободен от всего. Я – Никто». Перед нами разворачиваются традиционные этапы эволюции агиографического персонажа – опрощение, отказ от мирских соблазнов, углубление в себя и обретение святости. Они лежат и в основе представления о буддийской аскезе, и христианского монашества (вступая на путь духовного совершенствования, монах теряет свою личность и даже прежнее имя).

Но А. Ким не замыкается в рамках схемы, он показывает, что в условиях ХХ в. она исчерпала себя, ибо поведение героя, сосредоточившегося исключительно на самом себе, неизбежно приводит к трагедии его близких, что не только недопустимо, но и безнравственно. На примере образа Николая Тураева писатель проводит мысль о том, что концепция духовной свободы, построенная на принципе уравнивания всех людей в страдании и проповеди примирения с действительностью, ведет в тупик. Эту мысль автор доводит до логического завершения, показывая трагическую судьбу второго героя – Глеба Тураева. В начале рассказа Глеб – преуспевающий инженер, занимающийся конструированием смертельного оружия, но постепенно он осознает, что это оружие разрушает и его самого. Он тоже уходит от своей семьи, но вскоре понимает, что не может дальше жить, и кончает с собой. Он не желает ни страдать, ни существовать.

Примечательно, что герой не осознает греховности своего поступка, оправдывая его своеобразной молитвой: «Чтобы вовеки веков не было этой муки, этого позора, не должно быть носителя ее». Эти слова перекликаются с призывами русских сектантов-самосожженцев.

Третий главный герой – Степан Тураев попадает в фашистский концлагерь и там проходит все круги ада. Только перед расстрелом он внезапно понимает: «Я – Одиночество». Осознав свою «одинокость», герой обретает внутреннюю силу. Чудом избежав расстрела, он бежит из лагеря, добирается до отцовского дома и Отца-Леса, приползает к изогнутой сосне, ставшей олицетворением их рода, и, впитав от нее силу своих предков, продолжает жить в лесу. В данном случае писатель также использует широко распространенный мотив агиографической прозы, обусловленный внутренним прозрением грешника. Распространенный в ХХ в. мотив одиночества, наполняясь новым смыслом, трансформируется, приобретая обобщенное звучание.

В рассказе о судьбах трех представителей рода Тураевых А. Ким как бы продолжает традицию Ф. Достоевского, у которого Иван Карамазов замечает, что «от бунта есть лишь три дороги – в сумасшествие, в самоубийство или в разврат». В судьбах трех главных героев отчасти отражены эти пути, хотя автор показывает еще один путь – к Богу или, точнее, к внутренней гармонии.

Несомненны скрытые переклички с другими источниками, они проявляются прежде всего в семантике имен: Николая (одного из самых распространенных на Руси имен), Глеба (персонажа известного жития о князьях-страстотерпцах Борисе и Глебе), Степана – героя казачьих песен, народного героя. Тураев – старинная русская фамилия, корень «тур» обозначает «бык» и восходит к древнерусскому эпитету «буй-тур». Скрытая отсылка к древнерусским текстам, прежде всего «Слову о полку Игореве», косвенно подчеркивает силу героя.

Образ Отца-Леса многопланов. С одной стороны, А. Ким подчеркивает его языческую составляющую, вводя лирообразную сосну – родовое дерево Тураевых и в то же время вариант архетипического мирового древа. С другой стороны, лес выступает как метафорическое обозначение высшей и непостижимой духовной сущности, напоминающей романы Л. Леонова или Океан из романа С. Лема «Солярис». Он не вступает в беседы с людьми, не совершает чудес, а поглощает героев, «растворяя их души, превращая каждого в такое же послушное и безмолвное существо, как дерево, кустик черники, затаенный под слоем палой листвы гриб». Лес «не ведает ни пощады, ни беспощадности, а вечно пребывает в самом себе, отринув время, историю, смерть».

Образ леса служит основой, на которую писатель наслаивает систему символов, восходящих к сюжету о перерождении людей после смерти. В липу (славянское дерево печали) превращается девушка-фельдшерица, покончившая с собой, дубком становится забитый за воровство Гришка. Став деревом, он, наконец, обретает вечный покой. Используя мотивы мирового фольклора, писатель соединяет восточное представление о реинкарнации с западной философией экзистенциализма. Получается единая мифологическая структура, внутри которой соединены хотя и разновременные, но одностадиальные элементы.

В романе А. Кима воплощена достаточно причудливая мозаика разнородных элементов. Не случайно писатель определяет его жанр как «роман-притча». Но, на наш взгляд, точнее говорить о воплощении иной традиции – европейского жанра exemplum (пример), широко представленного в средневековой учительной прозе. В центре произведений данного жанра «демонстрация определенного типа поведения, которому следовало либо подражать, либо избегать»[19]. Как и средневековые авторы, А. Ким оценивает своих героев через совершение ими поступков, соответствующих определенной модели.

В отличие от притчи, exemplum не ограничивается только фольклором, он гетерогенен (разнороден). Не менее важно и другое качество данного жанра, также использованное писателем, – преломление прототипа через сознание автора в соответствии с интересами и жизненной ориентацией читателя. Роман А. Кима напоминает волшебное зеркало, в котором читатель видит причудливое отражение своего мира и самого себя в нем. Однако речь идет о мифологической, а не фольклорной поэтике, поскольку автор акцентирует внимание именно на архетипических чертах своих образов.

В романе «Стена» (1998) А. Ким как бы возвращается к начальному этапу своего творчества. Героями романа становятся невидимки, на что сам автор указывает, давая подзаголовок своему произведению «диалог невидимок». Персонажи не наделяются развернутой портретной характеристикой, но ведут себя как люди. Сюжет предельно прост: двое бывших супругов делят дачу и строят стену, разделяющую две ее половины. На самом деле автор размышляет о проблемах, которые отделяют людей друг от друга. Он даже не уточняет, кому принадлежат те или иные потоки мысли, «на каком же свете» они находятся, спят или бодрствуют. Стена, о которой пишет Ким, – это не вещественная стена, а незримая грань между прошлым и будущим. Герой стремится уйти в свое минувшее, туда, где он был счастлив, чтобы найти там «давно утраченное, воистину сущее и не призрачное». Поиском своей самости заняты практически все герои А. Кима, поэтому они часто превращаются в архетипические образы, обладающие не конкретным, а универсальным содержанием.

В сущности, все романы А. Кима образуют единое текстовое пространство, устроенное по одним и тем же законам. Это подтверждается и романом «Близнец» (1999), сюжет которого основан на близнечном мифе, относящемся к наиболее известным архетипическим моделям. Героями романа являются два брата-близнеца, но только один из них реален. По профессии Василий Немирный писатель, а его брат существует в некоем ирреальном мире. Когда первый брат умирает, другой незримо занимает его место. Но вскоре одна телесная оболочка становится ему тесной, и близнец начинает путешествовать по мирам, вселяясь в самых разных людей. Он свободно перемещается не только в пространстве, но и во времени. Постепенно становится ясно, что этот герой является «близнецом», т.е. двойником всего человечества, воплощая общие представления о добре, зле, смерти, жизни. Но в то же время он остается и в системе персонажей, позволяя оттенить образ своего брата.

Расширяя сюжетные функции, становясь по отношению к своему брату «демиургом», близнец осознает, что он движется навстречу гибели, но не пытается что-либо изменить, ибо такова предназначенная ему судьба, повлиять на которую он не в состоянии. Так исподволь в романе Кима возникает идея судьбы, фатума, который незримо управляет миром. Снова продолжая игру с читателем, писатель облекает ее в форму Дао – жизнетворящего начала из китайской мифологии, возвращаясь к первоначальной идее своего творчества начала 1980-х годов.

В романе «Остров Ионы» (2001) А. Ким рассматривает идею свободы. Писатель не случайно строит сюжет на основе библейского мифа о пророке Ионе, которого проглотил кит в наказание за неподчинение Богу. В библейский миф писатель вводит архетипический мотив странничества, что позволяет выстроить сюжет по известной модели о поиске «земли обетованной». Герой отправляется на поиск затерянной где-то на Севере земли – острова, на котором живет пророк Иона, получивший бессмертие от Бога. Главный герой романа – писатель А. Ким – персонаж подчеркнуто автобиографический. Образ необходим для того, чтобы рассмотреть уже не ветхозаветную, а новозаветную концепцию свободы. Вслед за православными богословами писатель замечает: «Боль, страдания и смерть просто необходимы человеку при жизни, чтобы взять разбег к взлету». Другими словами, свобода понимается им как освобождение от страдания.

Одновременно А. Ким развенчивает эту идею, опираясь на утопическую легенду о поисках вечной жизни. Герой легенды отправляется в далекое путешествие, чтобы найти место, в котором нет смерти. Этот путь к далекому острову и составляет содержание романа. Как такового действия в романе нет, оно заменено рассказами героев о своем прошлом. У каждого из них своя история, и в основе каждой из них лежит известный притчевый сюжет. Девушка-еврейка Ревекка, изнасилованная белыми казаками, хочет получить отпущение невольного греха; американец Стивен Крейслер стремится искупить жизнь, напрасно растраченную на поиски богатства, о котором ему нашептал дьявол; княжна Наталья Мстиславская отказывается от обеспеченной жизни со старым профессором ради сохранения своей независимости. Но на самом деле выясняется, что все герои – лишь песчинки в руках всемогущего Бога.

И пророк Иона оказывается не бессмертным, а человеком, обреченным на бессмертие телесное, но так и не получившим бессмертия души. Писатель создает концепцию романа на основе первой фразы Евангелия от Иоанна: «Вначале было Слово, и слово было у Бога, и Слово было Бог». Подчиняясь этой концепции, А. Ким строит логоцентрическую модель мироздания, но она также оказывается несвободной от иной, высшей воли. Писатель непроизвольно следует уже не христианской, а экзистенциалистской традиции. Свобода для него – это возможность выбора, осуществить который герою мешает страх. Значит, нужно избавить душу от страха, только тогда она станет действительно свободной. А страх, как известно, является основой любой веры, в том числе и христианской. Так писатель приходит к неизбежному отрицанию самой идеи Бога.

Парадоксальность ситуации связана с тем, что миф – стадиальное явление, следовательно, при перенесении в несвойственное для него окружение невольно возникают несоответствия, которые писатели и пытаются преодолеть различными средствами. В первую очередь следует отметить создание условной реальности того мира, который необходим авторам для организации собственного текстового пространства, формирования авторской позиции, представления определенного типа героя. Создаваемая конструкция реализуется в разной форме.

Приведем примеры использования традиционных фольклорных жанров. Чаще других используется форма притчи, обычно для организации интертекста, повествования из явных или скрытых цитат. Писатель воспроизводит отдельные мотивы мифа, стремясь выразить определенные идеи, иногда он просто создает занимательное повествование на основе известных сюжетов. Так поступает, в частности, А. Слаповский в романе «Первое второе пришествие» (1993), основу которого составляет евангельский сюжет. Действие романа начинается с рассказа о «прозрении» Ивана Нихилова (своеобразной ипостаси Иоанна Крестителя), последовавшего за событиями земной жизни Иисуса Христа вплоть до распятия, после чего герой загадочно исчезает или воскресает. Финал произведения остается открытым и предполагает разные решения.

Писатель переносит действие в современность, точно следуя канве священного писания и практически цитируя его в словах Ивана Захаровича Нихилова. Встретившись с главным героем – Петром Салабоновым, он говорит: «Я сын Захарии, должен крестить тебя, хотя сам не крещен». А. Слаповский монтирует сюжет из эпизодов, взятых из Евангелий от Луки, Марка и Матфея, а также и из жития Иоанна Предтечи. Создавая своеобразный коллаж, он вводит автора, который комментирует происходящее и постоянно сравнивает его с каноническим текстом словами «В Евангелии сказано».

Стиль повести построен на парафразе библейского текста как народной несказочной прозы. Данный прием позволяет выразить авторскую идею и сохранить традиционную последовательность узнаваемых мифологем. Они отмечены цитатами из Евангелия, вложенными в уста главного героя или его спутника («Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню для искушения от дьявола»). Затем следует рассказ о приключениях героев романа, выдержанный в стилистике анекдота. Если мотив завершается чудом, то в следующей главке дается его реальное объяснение. Двойное видение обычной житейской ситуации придает ей совершенно иной масштаб и действующие в ней герои вырастают до своих библейских прототипов.

Использование сказочной схемы в повести А. Слаповского «Вещий сон» (1994) выглядит иначе, хотя также напоминает своеобразный коллаж. Сюжетная схема восходит к известной сказке «Скрипач в аду» (АА677). Однако фольклорная модель использована А. Слаповским лишь как каркас, в который он встраивает приемы и образы, перенесенные из самых разных источников. Прежде всего это мотивы денег и искушения, взятые из романов Ф. Достоевского (образ Рогожина и «Пролог вместо эпилога»). Сказочный сюжет сразу же переключает действие в ирреальный мир, где все возможно и нет предела авторской фантазии.

Кроме того, с первых строк заметно влияние романа «Мастер и Маргарита» М. Булгакова. Постоянные авторские ремарки подчеркивают нереальность происходящего: «надел костюм, которого у него никогда не бывало, белую рубашку и галстук, выброшенный полгода назад». На ногах героя появляются новые ботинки, а носки мгновенно чернеют. Подобные реминисценции и отсылают к тексту, который, по мнению В. Руднева, давно стал цитатным, т.е. своеобразным источником, подобным мифологическому по методике использования как основы для создания собственного текста.

Герой садится в «большую черную машину», которой управляет странный шофер с нечеловеческими чертами. Затем герой приезжает на место будущей свадьбы и там начинается настоящая фантасмагория: появляется старуха Шульц с чертами традиционной бабы-яги, возникает «заколдованное место» – графские развалины, на которых ничего не растет и от которых «ничего не могли отколупнуть». Повествование завершается тем, что убитая в драке героиня на самом деле не умирает, а герой возвращается в реальный мир на той же черной машине.

Кроме использованного текста М. Булгакова интретекстуальные связи выстраиваются при использовании модели «детской страшилки». Так создается описание «графских развалин», отсылающее читателя, владеющего подобным кодом, к известному произведению А. Гайдара («На графских развалинах»), в свою очередь опиравшегося на так называемую бульварную литературу XIX в., иронически переосмысленную, поскольку она представлена в произведениях, адресованных детской аудитории. Стремясь прояснить содержание романа, писатель вводит в действие и аллюзию с массовой песней 1970-х, в которой говорится о свадьбе, которой «места было мало на земле».

А. Мережинская справедливо отмечает, что в постмодернистской прозе в качестве мифологических источников могут выступать не только древние сказания и библейские тексты, но и художественные произведения предшествующих эпох или современные, прочитываемые писателями как «знаковые». Они становятся своего рода «культовыми» текстами, базовой моделью, на которой и выстраивается постмодернистский текст. Среди подобных произведений она выделяет прозу Ф. Достоевского, М. Булгакова, творчество писателей-соцреалистов. Можно расширить этот ряд, включив в качестве интертекста произведения В. Набокова. Мифологическую структуру данного автора продолжают многие авторы, создающие своеобразное ощущение виртуальной реальности, которая находится рядом с реальностью обычной (произведения В. Аксенова, В. Пелевина, В. Шарова).

В литературном мифологизме на первый план выступает идея вечной циклической повторяемости первичных мифологических прототипов, появляющихся под разными «масками», своеобразной взаимозамещаемости литературных и мифологических героев. Писатели «подгоняют» созданные ими образы под своих прототипов, акцентируя внимание на необходимых им качествах. В то же время мифологические прототипы редко выступают в своем первичном виде, обычно герои надевают на себя маску того или иного древнего персонажа, принимая на себя и его свойства – Тезей у В. Аксенова в «Кесаревом свечении», Медея из романа Л. Улицкой «Медея и ее дети», Петр Салабонов или Виталий Невейзер из романов А. Слаповского, наконец, Омон Ра – вершитель судеб, парафраз героической судьбы у В. Пелевина в одноименном тексте.

Общей чертой современных авторов становится двоякое использование мифа – как целостной модели и как устойчивого набора символов, связанных с древнейшими архетипами. Автор может отобрать необходимые ему мотивы, как поступает В. Шаров, или использовать готовую модель (А. Слаповский или В. Пелевин).

Чаще других используется эсхатологический миф, являющийся базовой матрицей многих идеологических мифологем, которые наслаивают на него. В последнее время В. Сорокин активно работает с материалом, до недавних пор считавшимся прерогативой массовой беллетристики, – с коллективными мифами об уголовной среде и смежными с ними мифами о «новых русских». Среди них мифы о «золотом веке», о Великой истории, в различных его модификациях; миф о новом человеке и др. Амбивалентность данной схемы позволяет трактовать ее как в положительном, так и в отрицательном смысле. Иногда встречается своеобразный парафраз – «Сердца четырех» (1994) В. Сорокина, где обыгрывается метафора «золотые ручки» и вводится сказочный мотив о гонимой падчерице.

По эсхатологической модели мифа создают свои тексты В. Пелевин («Чапаев и Пустота», 1996), Ф. Горенштейн («Псалом», 1984). В. Пелевин представляет свое прочтение исторических явлений, используя миф о создании нового мира – советской реальности – как первоначальный миф. В. Пелевин прибегает к приему игры, создавая мифологические картины, иллюзорность которых сам же и раскрывает.

Разрабатываемый В. Пелевиным эсхатологический миф комбинируется автором с другими мотивами, способствуя созданию определенной концепции. Используя культурные коды и элементы разных религиозных систем, писатель представляет интерес для исследователя, ищущего «подтекст», «интертекст», особенности постмодернистского мышления. Текст В. Пелевина интересен также элитарному читателю, любящему сложную игру смыслов, и охотнику иной прозы, которого интересуют прежде всего придумываемые автором сюжетные ходы.

В произведениях, посвященных символическому спасению «народной души» (Ю. Буйда, Б. Екимов, В. Попов, А. Слаповский), встречаются разнообразные модификации эсхатологического мифа и попытка синтеза мифологий разных народов, а также канонических и апокрифических мотивов (введение образа Никодимова у А. Слаповского).

В целом попытки писателей должны были вывести их на определенный уровень обобщения, привести к созданию некоторой модели или нового мифа о России. Но для этого синтетически собранные модели должны были выстроиться в целостную картину мира, а писатель – прийти к собственному взгляду на действительность. Подобного философского обобщения, анализа прошлой ситуации и предвидения перспектив будущего нет, поэтому повествование нередко представляет собой просто контаминацию разных источников.

В центре же повествования по-прежнему оказывается условная страна с идеализированными отношениями. Среди них «Внутренняя Монголия» В. Пелевина, «Китеж – Чагодай» А. Варламова, Ордусь в проекте Хольм ван Зайчика, где показан «маргинальный, провинциальный рай, противопоставленный дискредитированному центру», как в романах Н. Катерли, М. Панина. В подтексте каждого произведения звучит одна и та же основная мысль – вся жизнь есть миф.

В прозе Ф. Искандера (Фазиль Абдуллович, р. 1929) встречаемся с соединением двух названных выше приемов – включением мифологического мотива в ряд литературных аллюзий и использованием цельной мифологической модели для создания авторской картины мира (персонифицируемой в истории конкретного рода, к которому принадлежит главный герой). Трактовка рода как модели мира – универсалия мирового фольклора, представленная во многих архаических эпических традициях. В обществе, где возникли эти сказания, представление о государстве еще не сложилось, поэтому его функции выполняет род. Современному автору также не на что опереться, поэтому он и обращается к архаической форме[20]. Однако, воссоздавая героическое прошлое своих предков, он апеллирует не к архаическим, а к значительно более поздним повествовательным формам – несказочной прозе и анекдоту.

В романе «Сандро из Чегема» (первая публикация в России в 1989 г.) писатель выстраивает сложную иерархию персонажей и использует несколько архетипических моделей. Структура романа построена по циклической модели, характерной для несказочной прозы, где связующим звеном служит образ главного героя. Сандро – типичный герой-хитрец. Он и включен в мир, и отъединен от него, поскольку не меняется со временем и даже наделяется бессмертием. Но народная смеховая стихия – лишь одна составляющая сложной системы романа. Другая связана с народным эпосом, о чем автор прямо дает понять перекличкой названий («Сандро и пастух Кунта» – «Сосрыква и пастух»).

В эпических текстах пастух выступает в роли предсказателя судеб и является одной из ипостасей бога-отца Уастырджи. Кунта, как и Сандро, существует вне времени. В заключительном эпизоде романа, спустя тридцать лет после основных событий, когда «иных уж нет, а те далече», Сандро вновь оказывается в Чегеме и встречает Кунту, который все так же пасет своих коз и задает тот же вопрос, что и вначале: «Что слышно?» Но мир вокруг него уже необратимо изменился, «нет ни скотного двора, ни дедушкиного дома, остался зеленый пустырь, на котором паслись чьи-то коровы, одна из них побрякивала колокольчиком. Библейский звук жизни и запустения» («Сандро из Чегема»).

Прием кольцевой композиции романа необходим писателю, чтобы придать своим персонажам символический смысл. Он четко указывает на него во вступлении: «история рода, история села Чегем, история Абхазии и весь остальной мир, как он видится с чегемских высот, – вот канва замысла» («Сандро из Чегема»). Важно, что действие большинства глав-новелл происходит на пиру. Мифологема жизнь-пир также относится к архетипам мирового фольклора. Вместе с тем Ф. Искандер не ограничивается фольклорной трактовкой. Образ пира имеет настолько же фольклорное, насколько и литературное происхождение, отчасти смыкаясь с ранними повествовательными формами, в которых отразилась модель поведения человека того времени.

Писатель мастерски использует широчайшие возможности архетипической модели. В образе Сандро соединены черты многих персонажей. С одной стороны, он – типичный трикстер, веселый обманщик, но вместе с тем мудрый шут, всезнающий и вечный защитник чести и справедливости и безжалостный судья. Полифункциональность образа позволяет писателю создать эпический мир, населенный множеством персонажей. Этот прием также имеет древнее происхождение и всемирное распространение (древнерусская «Повесть о Варлааме и Иоасафе», книга С. – Сабы Орбелиани «Мудрость вымысла» или цикл «Бирбал-наме» о беседах во время пира шаха Акбара и его мудрого шута Бирбала). Герои этих циклов подтверждают свои доводы притчами или вставными историями. Отметим, что все вставные произведения, даже собственно комические анекдоты (рассказы о Сандро и княжне, Сандро и меньшевиках) трактуются Ф. Искандером в новеллистическом духе, главный акцент перенесен с сюжета на проявление благородных или низких чувств.

Однако роман Ф. Искандера представляет нечто большее, чем цикл небольших рассказов, объединенных образом одного героя. Главный интерес автора направлен на создание целостного образа мира, в котором живет и действует его герой. С одной стороны, это традиционное для Абхазии родовое общество. Автор считает, что его устоявшаяся веками структура незыблема и является идеалом, гарантирующим нормальную жизнь каждого человека. В ней первенствует герой с высокими моральными качествами. Для сравнения писатель выстраивает рядом с родовой другую иерархию – уже советскую. Она столь же незыблема, но противоестественна, поскольку чем выше положение ее героев, тем ниже их моральные качества. Вначале писатель вводит в главу «Пиры Валтасара» образы исторических лиц – Сталина, Берии, Лакобы, Калинина. Сопоставляя с ними Сандро, автор снова следует сюжетному типу «Император и пастух», в котором побеждает именно низкий и гонимый герой. Поэтому Сандро видит гораздо дальше и глубже своих оппонентов.

С другой стороны, за образом пира встает и иное, уже библейское обобщение – пир как символ жизни, воплощающий идею суетности всего сущего. Так рамки романа расширяются, и встреча героев Искандера знаменует столкновение двух миров – тоталитарного, олицетворяемого Сталиным и патриархально-родового. Каждый из них является воплощением постоянства и незыблемости. Следовательно, они могут существовать, только если одна система не будет вмешиваться в дела другой. Опосредованные авторское отношение и оценка заключены в форму притчи.

В реальной жизни не происходит гармонизации двух миров, отчего в сознании автора нарастает чувство разочарования, а во внесюжетном повествовании усиливается драматизм. Однако автор сохраняет юмористическое мироощущение: само заглавие «Пиры Валтасара» напоминает библейские события, когда во время пира во дворце вавилонского царя Валтасара на стене появились слова «Отмерено, взвешено, разделено», означающие конец его могущества. В то же время герои, подобные Сандро, продолжают жить. Удачно встроенный миф о бессмертии героя помог писателю создать монументальное повествование, в котором он развернул панораму исторических событий ХХ в.

Своеобразный синтез разных подходов к использованию мифа представлен в романе Т. Толстой «Кысь» (2000). В первом абзаце романа писательница почти дословно воспроизводит начало романа А. Толстого «Петр Первый». Данный прием наводит на мысль о том, что подобная перекличка имеет для нее принципиальное значение, поскольку встречается в некоторых рассказах о детстве, где она создает образ золотого рая. Действительно, как за описаниями Москвы времен Петра, застенков, дворцового разгула в романе А. Толстого видна действительность конца 1930-х годов, так и за реалиями «древней Руси», воспроизведенными Толстой, встает Россия конца ХХ в. Но если А. Толстой все время остается в стилевом поле реалистического романа, то Т. Толстая выходит из него, пользуясь приемами поэтики постмодернизма. Отметим также умелую стилизацию, не перегружающую повествования.

Сюжетно роман «Кысь» Т. Толстой построен как фантастический рассказ о жизни людей после Взрыва, разрушившего их традиционный мир. По структуре роман представляет собой сложное образование, в котором соединяются элементы притчи, сказки, былички, утопической легенды, сатирического произведения. Параллельно раскрываются два плана: один обозначает жизнь героя по имени Бенедикт (сатирический роман в форме жизнеописания), во втором представлены события метафорического мира (соединяются фольклорные структуры, притча, сказка, быличка).

Практически перед читателем авторский миф о современности, к которому постоянно возвращают разнообразные аллюзии и реминисценции, портретные и вещественные детали: «На пепелище, вцепившись обеими руками в кудлатые волосы, бродил Лев Львович, из диссидентов, разыскивая что-то в траве, которой не было»; «А вот это душок!… Это попахивает газетой «Завтра!»». Как обычно, Т. Толстая категорична и даже резка в своих оценках.

Важна семантика имени героя (Бенедикт – благословенный), создающая установку на исключительность его поступков. Но описание их подчеркнуто буднично, ограничивается перечислением обычных ежедневных дел, совершив которые, герой отправляется на работу. Упомянутый нами Лев Львович получает имя, выстроенное с помощью приема градации (его семантика усиливается повтором).

Отметим особый способ организации повествования – автор сразу же вводит в действие. Причем описание пейзажа подчеркнуто реалистично: «Снега лежат белые и важные. Небо синеет, высоченные клели стоят – не шелохнутся». Гротескная деталь «клели» резко меняет тональность, буквально озадачивая читателя неожиданным переходом: «Только черные зайцы с верхушки на верхушку перепархивают». Далее следует подробное руководство: «Если мясо черного зайца как следует вымочить, да проварить в семи водах, да на недельку-другую на солнышко выставить, да упарить в печи, – оно, глядишь, и не ядовитое».

Созданный из трех переплетенных между собой пластов – древнерусского, советского и фантастического – условный мир романа наполнен разнообразными существами, здесь обитают реальные и вымышленные персонажи (Кысь, птица Паулин, черный заяц). Не случайно героя обзывают «кысью», да и он сам чувствует, что легко превращается во сне: «Разве не бродят в тебе ночные крики, глуховатое вечернее бормоталово, свежий утренний визг?»

Фольклоризм «Кыси» проявляется и в том, что в образе главного персонажа соединены типические черты трикстера и «низкого» героя. Невеста героя, прекрасная Оленька, является дочерью «грозного Кудеяра Кудеяровича», у которого «когти на ногах», что вызывает аллюзию с образами чудовищ из русских сказок. В то же время налицо явная перекличка с литературными утопиями, например с романом Р. Бредбери «451 по Фаренгейту». Правда, в отличие от произведения Р. Бредбери, памятники старой культуры не уничтожаются, а собираются в особых хранилищах. Вместо книг используются рукописи, автором которых объявляет себя диктатор. Хранитель чистоты – Главный санитар, изымающий книги, которые находят или приобретают жители. Очевидны скрытые отсылки и к роману-антиутопии Е. Замятина «Мы», который стал для автора своеобразным пра-текстом. Из многочисленных источников Т. Толстая создает новую реальность, построенную уже не на сопоставлении разновременных рядов, а на их перекрещивании.

Одно и то же явление рассматривается ею в двух разных семантических рядах – отсюда и красные сани санитаров (сравним с временной мифологемой «черный воронок»), и бляшки вместо денег (эпическая мифологема), и склады, на которых распределяют товар (историческая), и столовые избы, где герои получают «государственную еду» (временная). Каждая реалия как бы укрупняется, становится символом, несущим отпечаток авторской иронии, выступая как архетип времени (брежневской эпохи). Аллюзивные ряды более резко и отчетливо выражают мнение автора о людском невежестве, о службе государевой, о культуре, чем непосредственные описания. Они являются как бы осколками, припоминаниями, вырванными из окружавшего их контекста. Косвенно проявляется и интертекст, семантика «красный» указывает на значимого для Т. Толстой В. Набокова («Приглашение на казнь»).

Комбинация, параллельное прочтение различных мифологических источников (и литературных – в виде пратекста) в едином мире художественного произведения создают специфический эффект синкретизма. Т. Толстая часто использует его и в других произведениях. Так, интересный пример игры сакральным и светским содержанием представлен в ее рассказе «Лилит» (1987), где комбинируется несколько мифов, а «история рассматривается сквозь призму женского мира», «женского мировосприятия, быта, моды», характерного для художественной структуры мифов, теории взаимного отражения.

Примером иного использования мифа является привлечение отдельных мотивов или знаковых образов. Прежде всего отметим такой базовый образ, как женщина-мать, две различные трактовки которого дает другая писательница, Л. Улицкая. В каждом из образов доминантой служит материнское, порождающее начало[21]. На его основе писательница и создает две модификации этого архетипического образа, построенные на двух разных группах мотивов.

С одной стороны, это мотив чудесного зачатия, использованный в повести «Бронька» (1984). Все дети героини – сыновья «как на подбор, одинаковые, ладненькие и ниоткуда». Она порождает их, как мать-земля, никому и ничему не подчиняясь, просто потому, что такова ее функция.

С другой стороны, это образ Медеи, героини одноименного романа. Здесь Л. Улицкая отходит от традиционной трактовки данного образа: ее Медея унаследовала от мифического прототипа только одно качество – в глазах обычных людей она «волшебница», поскольку обладает особым даром (находить потерянное) и умением лечить людей. Писательница использует иные модификации того же вечного образа – девы, невесты, возлюбленной.

Все остальные грани мифологического образа Медеи, как мстительницы, героини, Л. Улицкую не интересуют. Она показывает женщину, прожившую долгую жизнь в согласии со своим внутренним миром. Вначале кажется, что данная трактовка не связана с каноническим образом Медеи, но это не так: универсальность мифологического образа позволяет каждому автору находить в нем что-то свое. В данном случае взята модель вечной матери, вечной женственности, она реализуется через любовь героини ко всем своим родственникам, поскольку собственных детей у нее нет.

В романе В. Аксенова «Кесарево свечение» (2001) представлен другой мифологический образ – божественного младенца. Писатель создает своеобразный сплав из мотивов греческой и христианской мифологий, соединяя реальные и нарочито ирреальные черты. На своеобразную игру читателю намекает фамилия доктора, который лечит героиню, – Дартаньяк (парафраз имени героя А. Дюма «Д'Артаньян»). Он советует отправиться «в уединенное место с хорошим теплым климатом, ну, скажем, на Эгейское море. Деметра там взяла бы вас под свою опеку».

Персонажи переезжают на остров Родос. Во время ежедневных пробежек на стадионе, где 2200 лет тому назад проходили Пифийские игры, начинается перемещение героя во времени. В сознании персонажа каждый круг равен одному столетию, поэтому в конце пробежки герой видит животных-призраков «из хтонического сонма Аполлона». Приехав на стадион вместе с ним, жена приходит в храм Деметры и находит там гранатовое зерно. Проглотив его, героиня считает, что обрела защиту «всего сонма богов, включая и Крона, и Зевса и Аида!». Этой деталью, передающей героине плодородящую силу богини Персефоны, обыгрывается миф о чудесном рождении будущего героя.

Герой также приходит в храм, но уже в храм Аполлона и произносит там покаянную молитву, Символ Веры, «Отче наш» и «Богородице, Дево, радуйся!». После этого появляется божественный свет, из которого исходит Голос, открывающий высшую волю, и возникает видение:

«<...> одна из колонн превратилась в неизреченную данность, ближе всего напоминающую столб света. Колебаниями этого света она вступила с ним в диалог:

– Человек, ты опасно приблизился к нам, понимаешь ли ты это?

– Прости, Великий Бог, что творю молитву в твоем храме.

– Ступай домой к своей жене, человек, вы не расстанетесь никогда.

Луна закатилась за тучу, померкла неизреченная данность Аполлона, вороны протрубили, волк подвыл, баран проблеял, пискнула мышь и только чета лебедей не проронила ни звука».

Разная семантика животных: ворон (птица) + труба – высший мир; волк, баран – средний (человеческий мир) и, наконец, мышь (нижний мир) создает собирательный образ триединого целостного мира. В. Аксенов создает своеобразный коллаж из мотивов античной и христианской мифологий. Аполлон – бог света у древних греков, а светоносный столб – одна из ипостасей христианского Бога-творца. В то же время писатель не упускает возможности намекнуть на игру упоминанием трубящего ворона (русская присказка «Сидит ворон на дубу да играет во трубу»).

Затем писатель вводит не менее традиционную фольклорную символику – младенец рождается всего через три месяца, быстро растет и уже через месяц понимает человеческую речь и говорит на нескольких языках. Когда ему исполняется три месяца, он говорит своей матери: «Солнце твое останется с тобой, а я ухожу. Не бойся! Я уйду от тебя, но не навсегда. Я буду появляться. Иногда ты будешь чувствовать это сразу, иногда – post factum». Поясним, что под солнцем подразумевается не небесное светило, а его собственный отец, муж героини. Заметим, что данная автором персонификация (Солнце) также двойственна. Она обозначает не только мужа, но и является традиционным эпитетом Иисуса Христа.

Таким образом, мифологическая модель не используется авторами в неприкосновенном виде. Миф становится одним из средств выражения художественной условности, своеобразным «кодом», который и должен разгадывать читатель. Л. Улицкая как бы переворачивает образ Медеи, В. Аксенов раздвигает рамки мессианского мотива, наделяя всех главных героев романа даром вечной жизни.

Только в одном случае, когда речь идет об автопсихологической прозе, данный принцип нарушается. В роли мифа, становящегося сюжетной линией, выступает прошлое самого автора, его героев, их переживания, трансформированные в художественную реальность. Конкретный биографический факт включается в мифологический сюжет и объясняется через особую образную систему и мотивы. С таким подходом мы встречаемся в воспоминаниях писателей.

Для создания мифологического плана в структуру мемуарного повествования могут инкорпорироваться самые разные фольклорные формы как прозаические, так и поэтические. Прежде всего это мифы, а также производные от них – предания, легенды, сказки и «несказочные» жанры – фабулаты, мемораты, былички. Они вводятся мемуаристами для оттенения происходящего или дополнения описываемого. Иногда в них дается авторская характеристика основного повествования.

В 90-е годы многие писатели пытаются представить свое прошлое в форме мемуарно-биографического романа, выстраивая возможные сценарии поведения в период 1960-1970-х годов. Можно говорить об условности ситуации, необходимой автору для создания особого плана, где доминирует авторское осмысление событий. Подобный подход к собственному прошлому обусловлен желанием автора представить свой путь иначе, чем он прожит, стремлением уйти в мир выдуманных связей и отношений или передать не столько собственные впечатления, сколько воспоминание о них.

Обобщим сказанное. Мифологическое восприятие мира основывается на законах мифа, схема которого развертывается перед читателем и насыщается образами, основанными и на мифологемах, и на элементах разных мифологических систем. Как правило, они не выступают в прямом виде, а выполняют функцию архетипов, основы, на которой писатель конструирует свои образы. При этом традиционные образы (из античной, русской, западноевропейской мифологий), сосуществуют на равных с собственно авторскими. Создаваемые в определенной временной период, они иногда встречаются у разных писателей, превращаясь в символы.

Анализ произведений последнего десятилетия ХХ в. показывает, что движение к мифу как одной из возможных форм современного литературного процесса происходило постепенно, не сразу отрабатывалась и сама методика его использования. Так же постепенно определялся и круг наиболее популярных мотивов, сюжетов и тем. Чаще всего писатели обращаются к мифологическим текстам, мотивам или образам, создавая на их основе текстовое пространство произведения.

Миф использовался для организации структуры произведений, мифологические образы несут в себе и собственное архетипическое содержание, и необходимую для автора идею. Отдельные приемы (метафоры, символы, изобразительные средства) также используются в структуре произведений.

В последнее десятилетие ХХ в. изменились не только способы использования мифа писателями, но и само содержание этого понятия. Неомиф почти не связан с древними сюжетами, он не воссоздается, а создается как целостная конкретно-историческая форма. Сохраняется лишь этологическая функция мифа и его нормативное значение – он продолжает оставаться тем, во что читатель должен безусловно и безоговорочно поверить, отождествляя себя с предметом веры.

Фантастическое направление и его своеобразие

Современная фантастика представляет собой интенсивно развивающееся направление отечественной прозы. По сравнению с началом века в ней произошли кардинальные качественные изменения. Из средства выражения технических и провидческих идей она превратилась в занимательный жанр, интересный самой разной читательской аудитории и отличающийся разнообразием содержания и форм.

В конце 20-х годов ХХ в. Х. Гернсбек вводит определение научной фантастики (science fiction), предполагая, что фантастика делится на технологическую (информативную) и фантастические сказки (фэнтези). Первая разновидность получала и другие определения – «твердая», «научная фантастика». Второй вид определялся как «произведения на сказочной основе».

Собственно фантастикой называют особый вид литературы, специфический способ художественного мышления. Подобное восприятие произведений, где основной темой является тема будущего, а действие обычно происходит в условной реальности, сложилось уже в XIX в.

В основе такого деления содержание произведения. Указывалось и на фантастическое допущение, особый тип условности. Отмечалось, что фантастика представляет собой «специфический метод художественного отображения жизни, использующий художественную форму образ (объект, ситуацию, мир), в котором элементы реальности сочетаются не свойственным ей в принципе способом, – невероятно, «чудесно», сверхъестественно».

Одновременно отмечалось, что в фантастических текстах речь идет о создании особого фантастического мира, мира «чистых сущностей», обычно скрытых в эмпирической стихии реальных форм» («Краткая литературная энциклопедия». М., 1972). Следовательно, фантастическое начало использовалось для создания системных образований, где проводились определенные идеи и выстраивалась авторская реальность. Поэтому о фантастическом направлении чаще стали говорить как о более объемном образовании, где фантастическое начало выступало в качестве одного из приемов и становилось структурообразующим признаком.

В отечественной словесности изучение фантастического направления началось давно, постоянно выходят новые исследования, разнообразные словари, указатели, справочники; существуют специальные журналы, в которых публикуются аналитические материалы. Нередки обзоры на страницах газеты «Библиографии» (специальный раздел одно время вел Е. Харитонов), фантастическая рубрика существует в «Книжном обозрении» (выпускающий полосы – В. Березин), а также и в других профессиональных изданиях (НГ Ex-libris).

Однако внимание литературоведов и критиков нередко ограничивается отрицанием данного направления как явления «серьезной литературы» или анализом наиболее интересных произведений. Иногда речь идет скорее о тенденциях развития, чем о конкретных формах. К сожалению, после исследований А. Бритикова и Ю. Кагарлицкого не появилось серьезных аналитических работ, в которых бы история развития фантастики была прослежена до наших дней. Частично этот пробел восполняют публикации Р. Арбитмана. Очевидно, нужны подробные биографические описания, подготовленные в центральных библиотеках и научных центрах, а не усилиями отдельных специалистов[22].

Обозначим внутреннее деление фантастики (фантастического направления). «Техническая фантастика» представлена прежде всего произведениями Ж. Верна, в России она была популярна в творчестве отдельных авторов, среди которых выделяется творчество А. Беляева и братьев Стругацких. Правда, А. и Б. Стругацкие полагали, что выделение феномена «научной фантастики» ограничивается только содержанием и практически никак не затрагивает художественные особенности произведений. Подобную точку зрения находим и в книге Т. Тодорова «Введение в фантастическую литературу», где говорится, что фантастика – это не жанр, а особый тип прочтения текста.

Другая разновидность «технической фантастики» впервые была представлена в творчестве английского писателя Г. Уэллса. Он не интересовался собственно достижениями цивилизации, а отмечал социальные и психологические последствия научно-технического прогресса. В отечественной фантастике подобные идеи реализовывались в форме утопии и гораздо чаще антиутопии (классическим произведением считается роман Е. Замятина «Мы», 1921). Особые исторические условия развития и републикация произведений антиутопического характера начала ХХ в. позволили интенсивно развиваться этим формам и в конце столетия («Русский Букер» 2006 г. получил роман О. Славниковой «2017»). Подробный анализ отдельных произведений можно, в частности, найти в монографии А. Мережинской.

Некоторые отечественные авторы (А. Ким, Т. Толстая) используют форму антиутопии для создания авторского мифа. Данная форма получила название «неомиф».

Выделение фантастики как самостоятельного направления привело к дальнейшему членению на более мелкие разновидности, чаще других выделяются: альтернативная история, киберпанк, турбореализм, фэнтези (в том числе славянская фэнтези, городская фэнтези). Так сложилось, что трилогия Дж.Р. Толкиена «Властелин колец» (1954-1955), считающаяся классическим образцом фэнтези, стала известна отечественному читателю только в конце 1970-х годов. Поэтому основные произведения данного формата публиковались начиная с середины девяностых годов (романы М. и С. Дяченко, М. Семеновой, Е. Хаецкой).

Используются также определения: сакральная, сказочная, эпическая, героическая, мифологическая, историческая, юмористическая фантастика. Выделение данных направлений во многом основано на тематической доминанте (историческая), что ведет к смешению формы и содержания, тогда как жанровые формы (фэнтези) обозначаются реже.

На развитие современной фантастики оказало влияние несколько факторов. Известна буквально подвижническая деятельность периферийных изданий – «Уральского следопыта», «Искателя», напечатавших в свое время многие произведения, не прошедшие цензуру в центральных изданиях. Периферийные и малотиражные издания начали широко знакомить читателей с произведениями зарубежных авторов. Сегодня организация выпуска подобных изданий подчинена более четкой коммерческой деятельности, некоторыми журналами руководят ведущие специалисты, одним из них является видный критик А. Ройфе. Отметим и деятельность журнала «Если», регулярно публикующего самые разные тексты и поощряющего своих авторов специальными премиями.

В 1988 г. при издательстве «Молодая гвардия» возникает Всесоюзное объединение молодых писателей-фантастов (ВО МПФ). При нем было проведено 25 всесоюзных и международных семинаров писателей-фантастов и выпущено 105 книг. Вскоре аналогичные объединения возникают и в других городах. Постепенно форма семинаров трансформировалась в разнообразные совещания, конгрессы и конференции, на которых обсуждают состояние фантастики и отмечают наиболее отличившихся авторов. Одновременно вручаются разнообразные премии («Большой Зилант», «Странник», «Бронзовая Улитка», «Интерпресскон», «Меч Руматы», «Старт»). Причем не только в области литературы, но и критики.

Регулярно проходят фестивали фантастики («Интерпресскон» и «Странник» в Петербурге, «Басткон» и «Роскон» в Москве), на которых проходят творческие встречи, мастер-классы и вручаются премии.

Со временем изменилось и направление издательской деятельности, приобретшей не только масштабный, но и целенаправленный характер. В начале перестройки на выпуске фантастической литературы специализировался «Северо-Запад», теперь это одно из приоритетных направлений ряда издательств – «Азбуки», «АСТ», «Армады», «Олма-пресс», «Центрополиграфа», «Эксмо» и др. Разрабатываемые ими серии отражают разные направления фантастики – «Боевая фантастика», «Сага о Конане», «Звездные войны» («Войны миров»), «Фантастический боевик».

Несомненно, издатели во многом учли опыт самиздата и журнальной деятельности, где ряд серий уже был «отработан». Выпуск книг о Конане помог ряду писателей выстоять в условиях рыночной экономики. Было запущено несколько проектов, в частности сериалы о Конане Варваре и Рыжей Соне по идее Р.И. Говарда (1906-1936). Известно, что под псевдонимом Дугласа Брайана Е. Хаецкая выпустила несколько повестей о Конане. Первоначально отечественным авторам было сложно пробиться на рынок, поэтому они часто печатали свои произведения под псевдонимами – Г. Олди (Д. Громов и О. Ладыженский), М. Симонс (Е. Хаецкая), А. Скаландис (А. Молчанов), М. Фрай (С.Ю. Мартынчик; иногда пишет при участии художника И.В. Степина). Некоторые из них сохранили в логотипе свои имена.

В течение ряда лет отечественным авторам пришлось заниматься и переводами, поэтому так распространена форма фэнтези и сюжеты, связанные со средневековым европейским материалом. Анализ произведений показывает, что речь не идет об интертексте, перерабатывалась общая сюжетная схема, отсюда и переклички на мотивном уровне.

В 1995-2003 гг. появились романы «Волкодав», «Право на поединок», «Истовик-камень», «Знамение пути», «Самоцветные горы». О популярности произведений свидетельствует и продолжение цикла «Спутники Волкодава», созданное П. Молитвиным. Так постепенно через освоение западной мифологии писатели шли к отечественным мифам и оригинальным сюжетам. Сегодня говорят об образовании самостоятельной разновидности славянской фэнтези.

Переходом к собственному творчеству становились и пересказы известных текстов, справочные издания. М. Семенова выпустила своеобразный справочник «Мы – славяне», позже трансформированный в энциклопедию «Быт и верования древних славян». Он представляет собой авторское переложение трудов славистов прошлого, прежде всего А. Афанасьева. Свою мифологическую систему пытаются создать и другие авторы, в качестве примера можно привести – сериалы М. Фрая, романы М. и С. Дяченко, Е. Хаецкой, хроники Н. Перумова. Некоторые соединяют разностадиальные материалы – мифологические сюжеты и образы волшебных сказок, элементы разных мифологических систем (Г. Олди).

Кроме того, благодаря подвижнической деятельности Р. Погодина была задумана и осуществлена серия обработок и пересказов известных мифологических текстов. В рамках данного проекта М. Семенова выпустила сборник «Поединок со Змеем», куда вошли пересказы скандинавских и славянских мифов. Правда, хотя автор и признается, что «отсебятины» здесь немного, все же лучше было бы, если бы М. Семенова ограничилась только переложением сюжетов из «Старшей Эдды», «Песни о Нибелунгах» и некоторых саг. При отсутствии достоверных первоисточников она опирается на такие сомнительные в научном плане труды, как «Велесова книга». Но все же именно мифологические системы европейских народов стали основой, на которой писательница создала собственный мифический мир.

При анализе фантастического направления следует учесть тенденции развития региональной фантастики: «украинской», «сибирской» (красноярской), «рижской». Ряд национальных авторов пишут на русском языке и публикуются в российских издательствах (Г. Олди).

Среди фантастов встречается немало интересных имен. Выделение репрезентативных текстов представляет определенные сложности, поскольку читательский интерес далеко не всегда отражает истинное положение дел. Ряд авторов создают откровенно развлекательные тексты, отличающиеся схематизмом обрисовки характеров и низкими языковыми качествами, что не всегда позволяет отнести эти произведения к «высокой литературе». Они все же выражают тенденции развития направления, поскольку в них четче прослеживаются особенности отдельных форм (в частности, фантастического боевика или детектива).

Проблематика и основной круг произведений первоначально связывались с воссоздаваемой в них моделью будущего. Соответственно и герой ранних произведений представлял собой первопроходца, покорителя новых миров. Сегодня подобный персонаж чаще всего встречается в «космической опере». Обычно данное название обозначает произведения, объединенные в цикл общими темой, местом действия и героем. «Космическая опера» возникла как своеобразный парафраз зарубежных, в первую очередь американских, романных сериалов о звездных войнах и сверхгероях.

Название связано с присутствием в произведениях общего мотива «звездных войн», которые ведут между собой уже не планеты, а целые галактики, поэтому в произведениях обязательно встречаются армады звездолетов, героям свойственны необычайные перемещения. Назовем романы С. Лукьяненко «Лорд с планеты Земля» (2001) («Принцесса стоит смерти», «Лорд с планеты Земля», «Стеклянное море»). Судьбы отдельных героев выписаны на фоне масштабных событий. В результате человек воспринимается как песчинка в огромном враждебном мире. Нередко «космическую оперу» считают субжанром, подразумевая, что в цикл входят самые разные произведения – циклы романов, собрания повестей.

Данную форму активно разрабатывает А. Орлов в своеобразном «сериале»[23] «Тени войны», действие цикла произведений разворачивается в пределах одной вымышленной Вселенной. Динамичный, увлекательный сюжет и авторские афоризмы (своеобразные квинтэссенции неких жизненных наблюдений) стали отличительными чертами прозы А. Орлова[24]. Цикл продолжает выходить и в XXI в.

Среди других тематических групп выделим и произведения на тему «альтернативной истории». В произведениях обычно представляются описания несостоявшихся вариантов развития по модели «что было бы, если…». Обычно действие разворачивается в параллельном мире и связано с путешествием или перемещением во времени, причем далеко не всегда герой совершает его по своей воле. Нередко направление «альтернативной истории» соотносят с социальной фантастикой, где проблемы времени решаются в условной или фантастической форме. Часто предметом анализа становится исследование поведения героев в нетривиальных условиях. Рассматривая те или иные этические нормы, автор часто приходит к неутешительному выводу о необходимости их изменения. Но конкретная программа в большинстве случаев отсутствует, просто делается вывод, что следование данным канонам может привести человечество к полной деградации. Чтобы изменить ситуацию и спасти людей, нередко выводится герой-супермен или персонаж, наделенный особенными свойствами.

Обычно сторонников данного направления относят к школе И. Ефремова (1907-1972), чьи романы «Туманность Андромеды» (1957) и «Час быка» (1970) стали эталоном для ряда авторов.

Из современного поколения к ярким представителям направления можно отнести М. Успенского (Михаил Глебович, р. 1950), создавшего цикл романов «Приключения Жихаря» («Там, где нас нет» (1995): «Дорогой товарищ король»; «Там, где нас нет»). Ряд исследователей полагают, что он использует форму фэнтези. Сходство наблюдается в выведении авторской картины мира. Изображаемый М. Успенским мир немного отличается от той современности, когда создавались тексты, только реалии иные (иногда проскальзывают реплики типа «менты поганые»).

Условность мира проявляется и в эпиграфах, цитируются самые разные источники – «Книга о вкусной и здоровой пище» и отрывки из текстов разных времен: Г. Мелвилла, Р. Стаута, М. Твена, Э. Хемингуэя, Ши Цзына. Они косвенно проясняют содержание как книг цикла, так и отдельных глав.

Все произведения трилогии М. Успенского представляют собой законченное общее сюжетное пространство с центральным образующим мотивом дороги/пути. Отнесенность к циклическому типу повествования обусловливается и наличием постоянных персонажей, продолжением их похождений, последовательностью временных отношений. С помощью авторских ремарок, по сериальному принципу в беседах героев сообщаются сведения о предыдущих событиях. «Каково княжить?» – расспрашивает водяной Мутило главного героя. «Детки-то пошли у вас?» Или: «Я же тебе рассказывал».

Общее нарративное поле создается ироническим дискурсом: «Хорошо тому, кто умеет всю долгую многоборскую зиму проспать в берлоге, в дупле, в норе под корнями». Далее следует градация, начинающаяся с риторической конструкции: «Неплохо ему!»

М. Успенский организует сложную жанровую парадигму контаминационного характера, соединяя элементы антиутопии, социальной сатиры, сказа, политического памфлета, мифов, легенд, саги, авантюрно-приключенческого романа. Чаще других вводятся сказочные мотивы. Иронически автор замечает, что дочка Перебора Недосветовича Карина «женихов, как мусор, перебирала, вот и припоздала, дождалась мачехи на свою голову. Мачеха же, как и полагается, задумала ее погубить – послала дочку в лес землянику искать под снегом, двоих верных слуг . к ней приставила для верности, чтобы та не воротилась».

Добавляя литературный мотив, автор завершает историю: «два зимних ухаря», Морозко да Метелица, «да с ними третий, товарищ Левинсон, – он, говорит, из Разгром-книги приблудился», спасают девицу и выводят ее к людям. Остается сказочный дискурс, вводимый частицей «да», образуется повествовательная интонация.

В центре оказываются разные истории, связанные с героем по имени Жихарь. Необычность трактовки проявляется в том, что автор указывает на множество ролей героя, выступающего в функции и богатыря, и забияки, и даже пьяницы. Героическое и бытовое соединяются как атрибутивные признаки. Подобно былинному Илье Муромцу он осмеливается противоречить Князю, отвергает его «дар» – отравленную ложку, «кинув так метко, что чуть не размножил бы ему голову: а дружинники хвастались бы потом, что на столе у них сегодня были княжьи мозги». Ироническая интонация дополняется градацией (используется и гипербола): «Щедро обливаясь кровью и метко плюясь друг в друга выбитыми зубами», «верные соратники» сбрасывают Жихаря в Бессудную Яму.

Постепенно биография героя продолжается, к осени, обретя славу, став Джихаром Многоборцем, прошедшим «с боями и драками чужие земли», достигнувшим «пределов света и там покорившим своей воле Мирового Змея», он возвращается в родное Многоборье, собираясь стать князем, о чем говорится и в начале второй книги. Таким образом образуется общее повествовательное пространство.

Завершение повествования первой книги в конце года обусловливает использование традиционного для фольклорных и древнерусских текстов циклического времени, что соответствует мышлению человека древних времен. В репликах вводится мифологическое время, некоторые герои живут не одно столетие – «Македонский же не управился.» (ситуация с Гогой и Магогой). Отсутствие указаний на конкретное время свойственно обычно для мифологических конструкций. Обобщенность проявляется и в названиях «Там, где нас нет», «Кого за смертью посылать» (по аналогии с фольклорными клише).

Налицо и условная ситуация; психологических изменений не отмечается, сохраняется парадигма героя – защитника своей земли. Кроме атрибутивных признаков добавлены другие, упоминается рыжий цвет волос героя. Таких людей обычно считали хитрыми и проницательными.

Множественные разнообразные характеристики Жихаря разбросаны по повествованию – он и рыжий, и князь-чародей, и герой. В третьей книге все характеристики сходятся в авторской реплике: «стоял здоровенный детина в алом княжеском плаще» (использована атрибутивная деталь). В начале повествования у детины «еще борода как следует не выросла». В конце цикла он укачивает сына, собираясь дать ему имя. Появился продолжатель рода. Налицо возрастные изменения героя. Свои подвиги он совершает начиная с пяти лет, когда расправляется с Ягой-Бабой.

Вторая книга посвящена возвращению богатырской славы, отнятой благодаря коварству кабатчика Нестора, женитьбе героя. Герой замечает: «Народ не обманешь! Народ, он такой – живо разберет, кто настоящий герой, а кто чужой славой воспользовался». Так оно и происходит, хотя слава и власть проходят, как оказывается, в конце цикла.

В третьей книге Жихарь отправляется за Смертью, вернув ее в мир людей, удостаивается всеобщей неблагодарности: «работать нужды не было, есть не хотелось… Можно было даже не дышать». Лишив жителей беспечного существования, Жихарь из доброго князя превращается в злого и гонимого. Вместе с семьей он оказывается там, где провел первые годы своей жизни. Повествование окончательно замыкается, кольцевая композиция завершается. Правда, остается возможность продолжения его истории, если он снова задумает княжить.

Во время своих странствий Жихарь совершает многочисленные подвиги: добывает Полуденную Росу и расправляется с Мировым Змеем, побеждает Мироеда, проходит разными дорогами в поисках Смерти. Своеобразным прологом к перемещениям служит рассуждение Лю Седьмого о Пути. Сам же герой замечает: «А вот я, как проклятый, как рудокоп, из-под земли не вылажу. То Бессудная Яма. То Адские Вертепы. То вавилонские темницы. То курган-могила» (следует косвенная самохарактеристика). Воплощением Рудры называет Жихаря отправивший его в странствия мудрец Беломор.

Своеобразным двойником богатыря выступает Безымянный принц, по многим деталям похожий на знаменитого короля Артура, по совету своих товарищей он собирается устроить круглый стол, «людей я стану подбирать, подобных вам по верности и доблести». Но некоторые реплики говорят, что он вбирает в себя и черты рыцаря Ланселота. Он бродит по свету, пытаясь самоидентифицироваться, не ведая о своих родителях, хотя и знает, что они королевской крови.

Приводится и портретная характеристика:

Схожесть героев обозначается через мотив двойничества, центральный для цикла. Герои обладают равной силой, никто не может победить друг друга. Оба – будущие правители, проходящие через ряд испытаний. Во всем подобные побратимы предстают в Дурной Бесконечности. Там, где времени нет, во время битвы герои сражаются сами с собой. Получив Святогорову силу (вновь использован былинный ремейк), герои порождают множество себе подобных сыновей. Правда, им не суждено узнать, «то ли попались в очередной обман, то ли и вправду стали прародителями двух великих народов» (библейский римейк).

Соблюден и принцип троичности. Третьим героем оказывается чайнец Лю Седьмой, со временем занявший пост Мужа обширных познаний во дворце, хотя он мечтает о жизни «в уединенной горной хижине под бушующим потоком», как положено монаху, мудрецу и философу. В цикле он выполняет функции советника и волшебного помощника, ему же принадлежат основные умозаключения (кроме авторских).

Среди других персонажей библейские личности (Иаков, Лот и его близкие), множественные мифологические и легендарные персонажи (Индрик, мавки, кикиморы). Они упоминаются или становятся постоянными действующими лицами (царь Водяник, Мироед, петух Будимир). Упоминая традиционную триаду богатырей (Валигора, Валидуб и Валидол), автор использует перифраз известных имен и авторское прозвище явно иронического свойства.

Древний мир прописан достаточно подробно, в Многоборье происходит множество событий, некоторые из них связаны с платежом дани, установлением отношений с соседями. Когда Жихарь начал княжить, он рассказывает: «В первую зиму кое-как замирились с кривлянами»; «А летом пришлось нам снова туговато: Мундук-хан со своими степняками пошел в набег».

Автор проводит своеобразную смысловую игру, соединяя клишированные выражения, лозунги, фразы из кинофильмов, рекламных слоганов и книжные обороты: «Жихарь уже показал полуденную росу змею Уроборосу и тот, открыв от удивления рот, выпустил из него свой хвост, время пошло нормальным чередом, хотя, похоже, поначалу не очень-то раскачалось». Разговорный повествовательный дискурс и ироническая интонация доминируют в его текстах. Встречается и летописный дискурс: «дело было летом». Он создается также с помощью инверсии: «И в некоторый день».

Среди упоминаемых автором географических реалий – Чайная земля, Зимние горы, Грильбар. Они выстраиваются на антитезе – «в жаркой стране за Зимними горами». Выстраиваются событийные ряды, невозможные для описываемого времени: «.Много лет спустя заехал в ту деревню странствующий чародей и стал показывать за деньги живые картинки на белом полотне…».

Разнообразные источники обусловливают насыщенность повествования разнообразными цитатами. Цитируются песни (чаще всего фольклорные), разнообразные источники. Текстовое пространство образуют перифразы советской классики: «жизнь дается человеку только один раз, и ту ему по-человечески прожить не дают», «не надо бояться человека с мечом». Иногда из классических текстов: «Слышу, сынку». Клишированность отразилась и в именах героев, на сравнении выстраивается характеристика: «как Закаленная сталь». Обычно в основе сравнение по свойствам: Сладкоголосый скальд, Хрюндиг Две Колонки.

Используются кинематографические аллюзии (рассуждение об овсянке при назывании сыновей героев). Иногда происходит соединение кинематографического и литературного кодов: «Назови – ка его лучше Терминатор. Тогда его и кирпичом не убьешь. Про Терминатора особое сказание сложено, называется «Повесть о настоящем человеке»».

Открывается действие описанием Многоборья, где появляется будущий правитель князь Жупел Кипучая Сера. Как всегда в подобных случаях, постепенно складывается сказ о легендарном правителе, «повесть о чудесном обретении князя из зацветшей лужи». Мудрец (выступает в функции alter ego автора) комментирует, что подобное происхождение «в сущности, генезис любой власти». Разгневанный же князь «приказал считать, что это сам Громовник, пролетая над Многоборьем, изронил свое живоносное семя в лоно Матери – Сырой Земли, отчего она и понесла на радость людям».

Появлению князя предшествует знамение: «Вороны в тот день летели по небу не простые, а красные». Оно соединяется с другими, не менее неблагоприятными: «У многих чесалась левая же ладонь, предвещая новые налоги». Примета сбывается, когда за словесное и физическое оскорбление княжеского величия богатыри, члены дружины, «рыдая в голос», сбрасывают Жихаря, по велению князя, «прямо в Бессудную Яму на острые осиновые колья» (былинный дискурс).

Разнообразные эпические ситуации повторяются, Жихарь ведет себя соответствующим образом: «как заведено по законам природы, сперва полетели крайние, а потом и все остальные». Липовую ложку он бросает на расстояние в три версты. Примеры богатырских подвигов множатся по мере развития повествования, постепенно дополняясь, отсюда и реплики типа «молодой боец». Или: «Несмотря на зеленые лета, слава у Жихаря была самая дурная. Много всякого он успел натворить и в бою, и в пиру, и в девичьих светелках».

Принцип троичности проявился в том, что вначале герой минует три смерти – от умруна, Индрика и неназванной по имени головы «на длинной шее», вроде бы человеческой, только она «очень большая, а шеи такой, конечно, у людей никогда не бывает», комментирует герой.

Контаминационный характер отразился и в стилевой манере. Автор проводит своеобразную смысловую игру, пытаясь соединить расхожие фразы и глубокие философские умозаключения. Как отмечает его друг и коллега Е. Лукин (р. 1950), М. Успенский «не просто изощренный, а какой-то извращенный стилист с невероятно глубоким чутьем языка». М. Успенский действительно уделяет особое внимание языку, соединяя лозунги, разговорные и книжные выражения. Приводимые автором цитаты разнообразны: «Жить стало лучше, жить стало веселее». Основной прием – парафраз: «Земля задрожит, и камень не удержится – тут мне и конец» (воинские формулы переиначены); «Там, где нас нет» (использован сказочный дискурс).

Встречаются и заговоры: «Против двенадцати сестричек [лихорадок. – Авт.] имеется крепкое, надежное заклинание: помянуть Белого Аспирина да Горького Трациклина, только это тому помогает, у кого и так здоровье хорошее». В них вкрапливаются современные реалии: «Признал и напев: жуткое додревнее заклинание, поднимавшее мертвецов из земли, но не всех подряд, а только проклятых, заклейменных, голодных и рабов, с тем чтобы они разрушили до основания весь мир, а затем.»

Свой вариант истории предлагает Вяч. Рыбаков (Вячеслав Михайлович, р. 1954), также относящийся к «ефремовской школе». Если М. Успенский представляет Краснодар, то Вяч. Рыбаков работает и живет в Санкт-Петербурге. Несомненно, на творчество этого автора оказала влияние его собственная работа в качестве научного сотрудника Института Востоковедения РАН. Прекрасное знание мировой истории позволило ему создать иронические повествования в форме утопии «Гравилет «Цесаревич» и исторического цикла «Плохих людей нет», выпущенного под псевдонимом Хольма ван Зайчика вместе с востоковедом И. Алимовым, который также известен своими творческими экспериментами, отметим его попытку создания двуллера с инспектором Сэмивалом Дэдлибом, борцом за демократию в городе Тумстаун[25]. Как отметил писатель, он стремится «развлекать зрителя, меняя и путая сюжеты, где-то недоговаривая, где-то преподнося избыточную информацию, но так, чтобы он не мог оторваться от экрана, потому что ему каждосекундно и непредсказуемо интересно».

Появление «Евразийской симфонии» (подзаголовок проекта) сопровождалось некоей игровой ситуацией, авторство книг сразу же начало оспариваться, поскольку за изображенными проблемами ясно просвечивали актуальные современные политические и социальные идеи. Тем не менее и сегодня новые произведения Хольм ван Зайчика публикуются в библиографическом списке «Книжного обозрения» в рубрике «Зарубежная литература».

В настоящее время «Евразийская симфония» (2000-2005) состоит из семи книг, трех цзюаней. Первая – детективная, в ней появляются герой-сыщик и герой-интеллектуал, которым суждено распутать разнообразные человеконарушения, имевшие место в Александрии Невской («Дело жадного варвара», «Дело незалежных дервишей», «Дело о полку Игореве»). Вторая основывается на китайских классических книгах типа «Троецарствия» и «Путешествия на запад», в ней идет речь о мистических происшествиях, которые пытаются распутать те же герои («Дело лис-оборотней», «Дело победившей обезьяны» и «Дело Судьи Ли»). Постепенно в повествование встраивается и любовная интрига. Третья цзюань открывается романом «Дело непогашенной луны» и посвящена этическим и нравственным поступкам человека, также вписанным в детективный сюжет.

В своей книге авторы представили геополитическую модель, великое государство Ордусь, образованное, как полагают авторы, в XIII в. в результате слияния Золотой Орды, Руси и Китая, состоящее из Цветущей Середины (собственно Китай) и семи улусов. В нем соответственно три столицы: Ханбалык, Каракорум и Александрия Невская. Очевидна попытка создания некоего условного государства, в котором отношения близки к современным.

Отчетливые реминисценции, разнообразные отсылки к различным произведениям мировой культуры превращают повествование в увлекательное чтение, где нужно отгадать не только убийцу, но и постараться понять, кого, как и почему тактично высмеивает автор. Отметим также простой и ясный язык, гротесковые ситуации. Несомненной удачей стали и образы героев, обладающие собственной динамикой развития и индивидуальными характеристиками.

Во второй половине 1980-х годов в США появляется направление, названное киберпанком. Практически оно является разновидностью твердой фантастики; в качестве одного из предшественников исследователи называют Ж. Верна. Основной в подобных произведениях является проблема соотношения «человека и машины», превращения людей в некий атрибутивный элемент техники. Оценка авторов нередко пессимистична, перспектив развития у такого общества нет. Иногда действие переносится в виртуальную реальность.

Сам термин «киберпанк» появился в 1983 г., когда американский фантаст Б. Бетке опубликовал в журнале научной фантастики А. Азимова «Amazing» («Развлечение») рассказ о группе злостных хакеров. Автор не скрывал, что название «киберпанк» (cyberpank) должно было привлечь читателей, понятие было образовано из популярного в начале 1980-х гг. направления кибернетики и набиравшего силу неформального движения «панк». Героем текстов становился увлеченный компьютерами молодой человек, не обремененный моральными соображениями, нередко использующий свои знания в преступных или хулиганских целях. «Человека играющего», например, изобразил в своем рассказе В. Пелевин («Принц Госплана»).

Художественные приемы киберпанка разрабатывал У. Гибсон («Нейромант», 1984; «Граф Ноль», 1986; «Мона Лиза овер-драйв», 1988, составившие трилогию «Пространство»), благодаря которому это направление в фантастике и стало популярным. Элементы киберпанка появились также в кинематографе, культовым стал фильм «Матрица».

Среди отечественных авторов этого направления в первую очередь называют А. Тюрина (Александр Владимирович Тюрин, р. 1962), написавшего повесть «Сеть» (1997) в соавторстве с А. Щеголевым и роман «Каменный век». Самым известным считается роман «Падение с Земли».

По ряду признаков сюда же М. Мещерякова относит Е. Васильева («Погружение в киберспейс»), В. Кузьменко («Древо жизни»). Другие исследователи называют В. Бурцева («Алмазные нервы») С. Вартанова, А. Зорича («Сезон оружия»), А. Лазаревича, С. Лукьяненко («Лабиринты отражений» и «Фальшивые зеркала»), М. Шелли («Паутина»).

А. Чертков полагает, что в отечественной фантастике киберпанк больше развит западными авторами, отразившими развитие компьютерной субкультуры и придумывавшими свою систему ценностей, особый язык. Правда, С. Лукьяненко (Сергей Васильевич, р. 1968) – выступает также под псевдонимами С. Заров, С. Королев, Я. Скицын и пишет романы в соавторстве с Ю. Буркиным – резко отличается от других авторов. Его произведения отмечались премиями «Старт-93» (повесть «Атомный сон», 1991), «Меч Руматы» (роман «Рыцари сорока островов», 1990), «Интерпресскон-95» (рассказы «Фугу в мундире», 1995 и «Слуга», 1996). В 1999 г. он стал лауреатом крупнейшей российской премии «Аэлита», присуждаемой за общий вклад в развитие фантастики; в 2003 г. на конференции фантастики «Eurocon» был назван лучшим фантастом Европы.

В тематике С. Лукьяненко доминирует тема детства, предполагающая особую лирическую интонацию, основанную на воспоминаниях, мечтах о дальних странах и морях. Свойственные Лукьяненко сентиментальность и эмоциональность не исключают строго выверенного, тщательно продуманного сюжета, наполненного разнообразными деталями и подробностями. Сам автор подчеркивает, что стремится создать разнообразные миры (назовем цикл романов о Диптауне), которые активно осваиваются его героями. Не случайно в его творчестве доминируют первооткрыватели и даже завоеватели, играющие без правил. После выхода на экраны фильма «Ночной дозор» (2004) С. Лукьяненко стал лидировать среди писателей-фантастов. По форме его произведения разнообразны, автор определяет свой художественный подход к теме как «фантастику жесткого действия» и «фантастику пути».

В последние годы появились отдельные течения киберпанка: стимпанк (пар+панк), где произведения создаются в тематике альтернативной истории, рассматривается вариант, как жило человечество, если бы сохранило любовь к паровой тяге. В нанопанке превозносятся достижения нанотехнологий и рассматриваются опасности, которые они несут для человечества. В кибертранше речь идет о высоких технологиях.

Интересным и перспективным представляется направление «урбореализма», зародившееся в конце 1980-х годов, одним из основоположников которого можно считать А. Столярова (Андрея Михайловича Столярова, р. 1950). К нему относят и А. Лазарчука, Э. Геворкяна, раннего В. Пелевина. Правда, в 2001 г. А. Столяров заявлял, что турбореализм умер: основав «критический солипсизм», и В. Пелевин, с его точки зрения, перешел к психоделической прозе, А. Лазарчук «безнадежно увяз в коммерческих сериалах», сам он сместился в сторону «фантастического реализма».

Анализ произведений А. Лазарчука (Андрей Геннадьевич, р. 1958) показывает, что он работает в разных формах: эпопеи («Опоздавшие к лету», 1996), альтернативной фантастики («Транквиллиум», 1995), социально-философского романа («Мост Ватерлоо», 1994). Трилогия А. Лазарчука «Опоздавшие к лету» (1996) по форме представляет собой антиутопию – повествование о мире, который последовательно погружается в Апокалипсис. В нем на равных действуют люди и боги, соединены реальность и видения. К трилогии примыкает роман «Иное небо» (1993), где сюжет основан на допущении, что Россия в 1942 г. была завоевана Германией (попытка обращения к альтернативному направлению).

Автор пародирует стиль разных произведений советской прозы 1940-1950-х годов. Жесткий стиль прозы А. Лазарчука на самом деле действительно позволяет говорить об освоении опыта зарубежной фантастики. Писатель формирует собственную концепцию, согласно которой история движется по закону петли, поэтому, перемещаясь по времени, можно попадать в «параллельные варианты» развития мира. Герою романа «Транквиллиум» Глебу и восемнадцать, и тридцать лет. В нем соединены черты сверхчеловека и человека обычного: он свободно движется как в пространстве, так и во времени.

Свою версию истории А. Лазарчук предлагает также в романе «Посмотри в глаза чудовищ» (1995), написанную в соавторстве с М. Успенским, где «чудом спасшийся от смерти поэт Н. Гумилев направляет ход русской истории, в том числе и литературной, по неожиданному руслу»[26].

Подобными перемещениями изобилует и роман В. Пелевина «Чапаев и Пустота» (1996), который иногда относят к турбореализму за склонность автора создавать ситуацию «эпиката-строфы» и выводить подтекст, содержащий нравственную философию автора. Некоторые исследователи полагают, что при создании своего мира В. Пелевин пользовался самыми разными системами – антропософией, теософией, буддизмом и суфизмом, стоицизмом и другими учениями об «альтернативной реальности». Как отметил Н. Кондаков, писатель «управляет этим миром, разворачивая его в нашем сознании».

Критик С. Бережной определил турбореализм как «философско-психологическую интеллектуальную фантастику, свободно обращающуюся с реальностями». Он отнес к ее представителям и Э. Геворгяна (Эдуард Ваганович, р. 1947). Действительно, в его произведениях («Времена негодяев», 1995 и др.) отмечаются некоторые особенности «турбореализма». Автор часто представляет самобытную версию развития истории Земли. Обычно моделируется ситуация после перманентной катастрофы – ядерной, нравственной, социальной, космогологичной/космической, что создает пессимистический настрой. В динамично развивающемся повествовании действуют обычные люди, попадающие в нестандарные ситуации.

Турбореализм предполагает создание «надподтекста», смысловой реальности, где автор не проговаривает все варианты решения, а представляет своеобразную метафору сегодняшней жизни. Обычно писатель свободно перемещает героев в разные реальности, представляя варианты их развития – физические, нравственно-этические и политические. Иногда персонаж ставится перед выбором, когда ему приходится отвечать не только за себя, но решать судьбу близких и даже мира.

Фантастическое допущение как одна из структурообразующих линий используется в направлении, получившем название «фантастический реализм». Представляя в мае 2002 г. проект «Полдень, XXI век», Б. Стругацкий и А. Житинский отметили, что магистральным направлением станет «фантастический реализм» – «традиционная психологическая проза о современной жизни с элементом необычайного». Действие произведений, относящихся к этому направлению, происходит в современной действительности, в организуемом авторами пространстве оказываются равнозначными мифологические и конкретные персонажи. Отчасти здесь можно увидеть перекличку с социальной фантастикой, фактически предпосылки создания модели мира одинаковы: независимо от времени действия обрисовывается конкретная реальность, где оказываются возможными разнообразные необычные явления. Поэтому «фантастический реализм» можно рассматривать не как отдельное направление, а как особую форму фантастической условности. Отметим также, что фантастическое допущение использовалось всегда для решения тех или иных социальных и общественных проблем (в этой связи можно вспомнить историю развития жанра утопии).

Следовательно, при характеристике данного направления нужно различать такие понятия, как «бытовая проза» с элементами фантастики и фантастика с элементами бытовой составляющей. Фантастическое допущение, условный сюжет, ирреальные персонажи используются многими авторами для решения различных художественных задач.

К «фантастическому реализму» относят, в частности, произведения В. Орлова (Владимир Викторович, р. 1936), часто выстраивающего сюжет на основе фантастического допущения. Первым произведением подобного рода стал «Альтист Данилов» (1980), где писатель впервые проявил себя последователем «фантастических повестей» М. Булгакова. Сюжет произведений В. Орлова строится на событиях современной истории. Чаще всего описывается московская реальность, при этом органично соединяются элементы реалистической прозы, сатирического, юмористического и условного повествования. Автором ставятся разнообразные этические и нравственные проблемы (о предназначении человека, о доминанте добра и зла), происходят фантасмагорические перемещения и приключения героев, допускается бытование реальных и ирреальных персонажей). В частности, в «Аптекаре» (1988) в действительность конца восьмидесятых годов встраивается конфликт героя с появившейся из бутылки «берегиней».

Нередко герою придаются функции «избавителя» и «защитника». Часто он относится к представителям интеллигенции, наделяется творческой профессией, и тогда рассматривается проблема, откуда проистекает его дар, божественной или дьявольской он природы и какое влияние (положительное или отрицательное) может оказать на окружающих. Решение определенных философских и нравственных проблем также отличает эту разновидность прозы. В последнее время В. Орлов стал склоняться к мистической составляющей («Камергерский переулок», 2008), дополняя ее фантастическим допущением.

Выделение фэнтези связано с использованием в качестве структурообразующей модели мифологических сюжетов и образов. Сложность определения ведущих признаков этого направления связана с тем, что современные авторы часто используют мифологическую и фольклорную основу. Вслед за Дж.Р. Толкиеном авторы стремятся создать особую условную реальность и воплотить свою концепцию мира.

В первом случае повествование выстраивается в вымышленном мире, изображается страна со своей географией, историей, культурой, мифологией. На форзацах и фронтисписах обычно тщательно прорисовывается место действия, которое потом последовательно населяется разнообразными мифологическими существами. Сообщаются и подробности о жизни его обитателей, описываются обычаи, словом, проводится своеобразная реконструкция отношений. Авторы нередко соединяют разновременные образы, вводят и сюжеты, заимствованные из различных жанров фольклора, прежде всего из сказок, легенд и преданий. Другим источником является европейский рыцарский роман, для которого также характерна широкая опора на фольклор.

Во втором случае художественное пространство в фэнтези лишается географической и временной конкретности, события происходят в условной реальности, часто специально не определяемой автором, обозначаемой как «где-то и когда-то». Но, несмотря на условность, мир не одномерен, он содержит и прошлое, и настоящее, и будущее. Как правило, соотношение времен определяется представлением о «золотом веке», которым часто считают век рыцарства или времена родового общества. Иногда под прошлым понимают эпоху, в которую якобы существовали мифологические и фольклорные персонажи, духи и демонические существа. Обычно используется традиционный романтический принцип противопоставления двух миров и выводятся герои, в одиночку противостоящие силам зла.

Чаще всего сюжетообразующим становится мотив путешествий, причем сохраняется традиционная эпическая мотивировка. Герой отправляется в путь ради поставленной цели или ищет другого героя. В путешествии ему помогают разнообразные магические силы или он сам оказывается наделенным необычными умениями и навыками. Иногда происходит война между силами Тьмы и Света, к которой герой также имеет определенное отношение. Следовательно, получается сложная форма, где соединяются элементы мифа, исторического романа, а иногда сказки.

Некоторые исследователи предлагают выделить фэнтези в самостоятельное направление художественной литературы. Другие сближают ее с фантастической прозой, тем более что многие современные авторы широко вводят в произведения реалии современного мира, оружие, разнообразные технические средства, скоростные средства перемещения. Обычно по содержанию различают героическую, эпическую, мистическую, волшебную фэнтези и фэнтези о животных.

Иногда форма фэнтези используется и как определенная структура. А. Громов (Александр Николаевич, р. 1959) признавался, что создавал свой роман «Запретный мир» (1999) как «упражнение в жанре фэнтези», избрав временем действия Бронзовый век. Однако рационалистическое начало победило, и получилась социальная фантастика, правда, сохранились мифологические персонажи, колдуны.

В странном мире, созданном Ю. Латыниной (Юлия Леонидовна, р. 1966) в романе «Сто полей» (1996), как в кривом зеркале, отражается прошлое нашей земной цивилизации. Герои книги – торговцы, рыцари, колдуны, монахи – одержимы поистине шекспировскими страстями. Сюжет образует прихотливую, ни на что не похожую ткань, где подлость и честность, алчность и любовь идут рука об руку. Часто соединяются жесткая фантастика и волшебная сказка, динамичный детектив и героическая сага, рассказывается о том, как отважные герои должны раскрыть множество тайн и пережить череду невероятных приключений в странной реальности, прежде чем они доберутся до границы с миром колдовства, где сокрыто загадочное творение древней цивилизации, имя которому «Сто полей».

Подобный прием Ю. Латынина сохраняет и в других своих произведениях – романах «Проповедник» (1995) и «Колдуны и империя» (1996). В них нельзя не отметить сходства с трилогией «Волшебник Земноморья» У. Ле Гуин, но пристальный анализ показывает, что обе писательницы пользуются общим набором сложившихся штампов. Ю. Латынина создает удивительный временной парадокс, помещая человека будущего в прошлое (налицо явная реминисценция с романом М. Твена «Янки при дворе короля Артура»). Кроме того, она использует и своеобразную смесь жанров – вводит мотивы и приемы романа приключений, мастерски используя стилевую подвижность формы.

Особую группу фантастов составляют писатели, которые ориентируются на славянскую историю и мифологию. Одной из первых к этому материалу обратилась Е. Грушко (Елена Арсеньевна, р. 1952), во время учебы она увлекалась поэтикой фольклора. Е. Грушко относится к так называемой молодогвардейской школе, для которой как раз свойственна опора на славянскую мифологию, соединение современности со сказочным миром.

Героиня повести «Лебедь белая» (1984) Настасья живет сразу в двух измерениях – как обычная женщина с соответствующими проблемами и как сказочная героиня. Более свободна писательница в следующей повести «Цветица» (1986). Ее сюжет построен на соединении мотивов поиска чудесного цветка и змееборства. Автор широко использует тексты заговоров, описания ворожбы. Интересно, что в 1984 г. она объединила все свои рассказы и повести в сборник «Добрыня, Последний чогграм», обозначив единое текстовое пространство.

Естественно, что каждый из авторов, основывающий свои тексты на мифологии, преследует свои художественные задачи. В творчестве М. Семеновой с самого начала прослеживается установка, хотя и не всегда явно выраженная, на создание собственного мира. Она начала с изучения освоения истории русского северо-запада, т.е. поморов, жителей далекой окраины Руси, а также их ближайших соседей – викингов.

Особенностью текста М. Семеновой становится своеобразие передачи психологии героя, она как бы смотрит в создаваемый ею мир глазами человека того времени, который «еще не разучился видеть в реке – русалку, в лесу – лешего». Писательница отмечает: «В «Волкодаве» я сознательно уходила от славянских богов, от конкретных реалий. И славяне у меня называются веннами и сольвеннами. Отказавшись от буквы, я постаралась взять дух, который владел тогдашними людьми». Уходя в созданный мир, она уводит за собой читателя, подменяя одну реальность другой: «Эта ежедневная жизнь здешняя, все эти хождения по магазинам для меня совсем не главное. Настоящая-то жизнь, она ТАМ».

Отметим и разнообразие персонажей. Здесь встречаются герои из общеевропейской мифологии – образ Зима (роман «Валькирия», 1989 – 1991). Из сказки взяты дополнительные персонажи. В качестве волшебного помощника выступает ель – подруга жены героя. Соединение разностадиальных мотивов показывает, что М. Семенова стремилась не приблизить древность к современному читателю, а найти в ней то, что созвучно его менталитету. Поэтому основную коллизию М. Семенова строит не на фольклорном, а литературном приеме – герой-антагонист преследует род Зима, чтобы отомстить за смерть своей жены-березы и детей-березок. Иногда в мифологический сюжет инкорпорируются современные ситуации. Контаминационный характер проявился и в выборе формы, отсюда доминирующая в творчестве писательницы форма фэнтези.

В качестве основы она использует форму саги, с традиционно повествовательной интонацией. Сага позволяет создать образ цельного макромира через ограниченное пространство семьи, историю одного из представителей рода, который и становится героем ее цикла.

Герой постоянно действует, находится в движении, его психологические переживания, чувства, отношения с другими персонажами констатируются, но не поясняются и не раскрываются изнутри. Практически не передаются внутренние монологи героев, что также соответствует нормативной поэтике ранних форм эпоса. Очевидно, что данная стилистика оказалась слишком тесной для М. Семеновой, но выход из ее границ происходил постепенно.

Приемы хроники и записок объединены в новелле «Два короля». От первой она берет ретроспективный взгляд, а от вторых – форму внутреннего монолога главного героя, обозревающего прошедшие события.

«Я снова вижу мои боевые корабли, узкие, стремительные, хищные. Гордо и грозно летят они над темно-синей пучиной, и белоснежная пена окутывает поднятые форштевни!

Все дальше и дальше уходят они от меня… уже без меня» (с. 17).

В однотомник под общим названием «Викинги» М. Семенова объединила произведения разной формы: переложения саги, короткую биографическую историю, рассказ о жизни во времена викингов и конунгов. Она не случайно помещает в конце сборника список литературы, поскольку в ряде случаев выстраивает структуру своих текстов по известной эпической схеме: «Тёмное небо пронеслось над самой водой, цепляя верхушки волн. Бешеный ветер нёс пригоршни снега. В снастях выла стая волков. Дочери морского Бога Ньёрда заглядывали через борта».

Через освоение мифологии М. Семенова и пришла к отечественным мифам и оригинальным сюжетам. Как и многие авторы фантастических повествований, она обращалась и к переводам, не случайно герой ее романа Волкодав определялся критиками как «русский Конан». В этом выражении проявился стереотип мышления критиков, одновременно став доказательством типичности персонажа, выведенного автором.

В цикле произведений рассказывается о последнем воине из рода Серых псов и о выпавших на его долю испытаниях: о семи годах в рудниках Самоцветных гор, о битвах с многочисленными врагами. «Дальние странствия» предстоят Волкодаву. Его путь и описан в книге – путь воина, наемника, не понаслышке знавшего смерть, происходящего от Пса-оборотня, спасшего Праматерь племени от лютых волков. Он наделен особой силой, способен в темноте видеть как днем. Во сне или наяву, автор не поясняет, герой способен превратиться в серую собаку. В реальной жизни он обладает звериной выносливостью. Успех первого романа цикла предопределил последующее обращение М. Семеновой к герою.

Мир М. Семеновой органично обозначается пространственными, временными и бытовыми деталями. Например:

«Скоро он увидел двоих жрецов, старого и молодого, стоявших возле резного деревянного изображения. Одеяния у жрецов были двуцветные. Справа серая ткань отливала краснотой, слева – зеленью. У старшего жреца цвета одеяния были поярче, у молодого – совсем тусклые. Он-то и звонил, ударяя маленькими молоточками в литой бронзовый знак Разделенного Круга. Начищенный знак покачивался и сиял дрожащим золотым блеском, испуская высокий и чистый звук, словно манящий куда-то, за пределы зримого мира»[27].

Не менее подробно описывается и топос: «Лишь медленно обвела взглядом жилье, вытесанное, быть может, руками ее собственных предков. Очаг в северном углу и потрескавшаяся от времени кожаная труба, сквозь которую в отверстие высоко на стене уходил дым. Деревянные сундуки, по крышкам которых были напоказ выложены тончайшие шерстяные ткани, слава итигульских мастериц, и с гордостью расставлены дорогие покупные предметы вроде сосуда от водяных часов, по неосведомленности превращенные в кубок. Крюк для люльки, пухлые войлоки и ковры, укрывшие плоть скалы. и груды подушек» (с. 438).

Соединяется несколько культур, указывается на своеобразие устройства жилья («вытесанное» предками, «кожаная труба»), соседствующие, но не пересекающиеся между собой предметы обихода (водяные часы, ставшие кубком). Хотя встречается иногда и описание обобщенного свойства: «облюбовал ровное поле под крутым холмом с четырьмя древними дубами на вершине» (с. 126).

Переданы и обычаи: «Она спокойно пошла навстречу жутковатым гостям, держа в руках большую свежую лепешку, поджаренную по-сегвански, с луком и гусиными шкварками»; «Венны считали бесчестьем убивать тех, с кем довелось разговаривать. По их вере, слово накладывало узы не менее прочные и святые, чем совместно съеденный хлеб» (с. 13). Таков «закон разделенного хлеба». Или: «Древний обычай предписывал стражникам исправлять службу в кольчугах, с мечами наголо и в шлемах, застегнутых под подбородками. Чтобы, значит, готовы были тотчас сражаться, да и всякий мог видеть – не просто так люди стоят» (с. 192).

Естественно, упоминаются множество фантастических народов: вельхи, венны, арранты, итигулы. Некоторые из них обладают особыми способностями, приручая легендарных симуранов, небесных летунов, способных летать по воздуху. Используя прием фантастического допущения, автор замечает, что они «.Напоминали больших поджарых собак, снабженных от Божьих щедрот еще и широченными перепончатыми крыльями. У каждого на спине, касаясь коленями перепонок, сидел всадник» (с. 35).

В этом мире одушевляются предметы: «Меч, стоивший гораздо больше своего веса в золоте, сам перешел к Волкодаву в бою, бросив прежнего своего владельца, разбойника, по праву носившего благородный клинок. И пообещал, явившись во сне, что не покинет Волкодава, пока тот будет достоин им обладать». Во сне герою приходит и имя меча: «Солнечный Пламень» (с. 48). Так он к нему с тех пор и обращается.

Выводятся и современные отношения. Пишущий «Дополнения к описаниям стран и земель» Эврих (парафраз слова «Эврика») пользуется особым пером, сотворенным его добрым другом и учителем Тилорном с Солнца, знавшего «многое, неведомое лучшим умам Верхней Аррантиады, не говоря уж о Нижней». Следует описание пера, явно напоминающего авторучку: «дивное писало могло сразу принять в себя изрядную толику чернил и потом отдавать их строка за строкой, не требуя постоянного обмакивания в сосуд с «кровью учености»» (с. 19).

Впрочем, и сам грамотей, называющий себя Собирателем мудрости, не из здешних мест и не похож на обычного ученого: «Дураку ясно, что не бывает ученых таких молодых, загорелых и широкоплечих. Ученые – это длиннобородые старцы, изможденные и высохшие за книгами. И если они путешествуют, то с целыми караванами стражи и слуг. А вовсе не с единственным телохранителем» (с. 15). Эврих также оказывается искусным врачевателем, и это искусство незнакомо жителям тех стран, где он оказывается.

Обозначенные особенности свидетельствуют о свободном обращении автора с реалиями. Условности способствует и упоминание о паранормальных способностях персонажей: «Вместо ответа виллин показал ему каменные домики, казавшиеся игрушечными на цветущем склоне горы» (с. 57). Т.е. создал мысленную картинку.

Косвенно показываются и современные взгляды: «Ну вот скажи мне, друг варвар, почему просвещенные люди, умственный свет своего народа. замечательные мудрецы всегда живут в нищете? И вынуждены идти на поклон к тем, кто не пригоден ни к чему возвышенному, кроме как рыться в вонючем навозе» (с. 240).

Автором создается своеобразный сплав на основе включения мифологических, фольклорных, средневековых[28] и литературных сюжетов: «В это время года в Галираде и в венских лесах царили очень светлые ночи. Сверкающая колесница Бога Солнца скользила за самым земным краем, почти не заглядывая в Исподний мир. А если верить сегванам, у них на Островах солнце не садилось совсем» (с. 248). В описании реконструируется одна из легенд придуманного автором народа.

Интересный подход к изображению фантастического мира разрабатывают М. и С. Дяченко (Марина Юрьевна, р. 1968, и Сергей Сергеевич, р. 1945), в настоящее время являющиеся лауреатами многочисленных отечественных премий по фантастике. Дяченко дебютировали романом «Привратник» (1994), сразу же отмеченным критикой (в 1995 г. – приз «Хрустальный стол»). Он стал первым романом трилогии (в нее также вошли «Шрам», 1997; «Приемник», 1997). Начиная с этого произведения, они всегда используют хорошо известные читателю архетипические сюжеты мирового фольклора. Применяя устойчивые формулы, легко узнаваемые реалии, они создают достаточно традиционный «фэнтезийный» мир.

Обычно в каждом романе выстраиваются две параллельные линии, которые соединяются в конце, где и происходит общая развязка. Узнаваемость мотива приводит к тому, что главным для читателя становятся не увлекательные приключения героев, а их переживания, реакция на происходящее.

Основной мотив в романе «Скрут» (1999) определяет сказочный сюжет «заколдованного жениха», известного по сказке «Финист – Ясный сокол». Но авторы соединяют несколько фольклорных инвариантов сюжета. В частности, концовка выстроена на основе финала истории о «Красавице и Чудовище» (реализацию его, в частности, находим в сказке С. Аксакова «Аленький цветочек») и мотива жертвенного камня, получающего в романе символическое наименование Алтаря. Последний мотив представлен и в европейской фэнтези, в частности, на нем основан сюжет повести К. Льюиса (1898-1963) «Лев, колдунья и платяной шкаф» (1950). Отечественные авторы часто в качестве первоосновы берут и произведения Л. Кэрролла (1832-1898).

Сюжетная коллизия построена на мотиве поиска: чтобы чудовище освободило жену героя, ему нужно взамен найти и привести женщину по имени Тиар. Традиционное (формульное) развитие действия (использован и мотив испытания) сочетается с занимательной интригой и философскими рассуждениями. Несмотря на обилие отступлений, они вполне естественно вводятся в повествование.

Только в конце дается дополнительное объяснение причин расставания Аальмара и Тиар (из-за возможного кровосмешения, которое на самом деле нереально, поскольку герои не являются родственниками по крови) выглядит нарочито, так как дублирует основную интригу романа, которая в целом выстроена авторами последовательно и четко.

М. и С. Дяченко осторожно обращаются с фольклорным и этнографическим материалом, сообщаются лишь необходимые сведения, без которых движение сюжета стало бы непонятным. Повествование близко к философской притче, в которой рассматриваются вопросы абсолютного добра и зла, вечной любви, возможности самопожертвования: «Скрут… Это вечное непрощение. Это такая мука и такая жажда мести. Обратная сторона преданной любви… И преданной любви. Это скрученные жилы самых древних сил земли. Это скрученные шеи надежд. Это душа, скрученная жгутом… »

Критика определила форму произведения как эпическую, назвав его «романом дороги», «романом вопросов».

Использованный М. и С. Дяченко прием контаминации собственного повествования на основе сложившихся структурных схем встречается в произведениях ряда других авторов. Отметим как одного из интересных современных авторов Ника Перумова (Николай Даниилович, р. 1962)[29]. Его творчество во многом складывалось под влиянием Дж.Р. Толкиена, встречаются даже авторские варианты интерпретации и продолжения знаменитой трилогии. В дальнейшем Н. Перумов сохранит верность традициям классической фэнтези, напишет романы с продолжениями, выстраивая из них дилогии и трилогии («Кольцо Тьмы» («Нисхождение Тьмы», 1993; «Летописи Хьерварда», 1994-1995)[30].

В качестве модели создаваемого им мира Н. Перумов избирает Средневековье, где «в ходу мечи и прочее холодное оружие, вовсю колдуют маги, а где-то на горизонте смутно прорисовываются фигуры всесильных (или не очень) властительных богов». Так построены его дебютные романы, позже составившие трилогию «Кольцо Тьмы»: «Нисхождение тьмы», «Эльфийский клинок», «Черное копье», «Адамант Хенны» (1993). Затем появился роман «Летописи Хьерварда» (1994-1995).

Создав мир Средневековья, писатель как бы опробовал разные варианты его наполнения. Об этом свидетельствует его роман «Черная кровь» (1996), написанный совместно с С. Логиновым, где Н. Перумов использует образы славянской мифологии. Но, видимо, рамки одной мифологической системы оказались для него тесны. Практически одновременно он выпускает книгу «Разрешенное волшебство» (1996), в которой соединяет приемы фэнтези и научной фантастики.

Позже Н. Перумов назвал свой метод «научным фэнтези», а затем «техномагией». Он переносит действие романа на другую планету и объясняет волшебство не властью сверхъестественных сил, а высочайшим уровнем развития цивилизации. Так писатель выражает свой взгляд, показывая реальную власть идеологии над людьми. Он прослеживает весь механизм создания такой веры, которая постепенно овладевает все большим количеством людей и, наконец, становится неотъемлемой частью их мира.

На аналогичных посылках построен и роман «Похитители душ», написанный в соавторстве с П. Каминской (1996). Практически в каждом произведении Н. Перумов исследует тему свободы человека в различных условиях. Средневековье и его наполнение, прошлое и будущее нужны автору только как материал, на котором он выстраивает нужную ему модель. Несомненно, творчество Н. Перумова нуждается в подробном и детальном изучении; интересные наблюдения содержатся, в частности, в статьях и выступлениях Е. Харитонова.

Интересно развивалось творчество петербургского прозаика Е. Хаецкой (Елены Владимировны, р. 1963). Как отмечалось, под псевдонимом Дуглас Брайан писательница выпустила несколько повестей о Конане. Она занималась и переводами (публикации под именем Р. Джордана). Первое ее оригинальное произведение – «Меч и радуга. Сага о Хелоте из Лангедока» (1993) вышло под псевдонимом Меделайн Симонс в известной серии «Fantasy» издательства «Северо-Запад». Роман сразу же привлек внимание читателей и даже породил собственное фэн-движение, однако имя его настоящего автора оставалось нераскрытым, пока Е. Хаецкая под собственным именем не выпустила роман в форме фэнтези «Завоеватели» (1996). Позже одна из фантастических премий стала называться по имени романа Е. Хаецкой «Меч и Радуга».

Отметим также историко-фантастическую мистерию «Мракобес» (1997) и литературную фантазию «Вавилонские хроники» (1997, впоследствии переизданную под названием «Вавилон-2003»). Популярность произведений Е. Хаецкой позволяет говорить о ней как об одном из ведущих российских писателей-фантастов. Вместе с тем она развивалась достаточно традиционным путем для представителей ее поколения: от переработок известных мотивов и тем к созданию оригинальных произведений. Поэтому анализ ее произведений должен вестись с учетом данного фактора. Так, в романе «Меч и Радуга» она разрабатывает форму исторического романа о рыцаре Хелоте, попавшем к Робину Гуду в Шервудский лес.

Скрытые цитаты из известных баллад или пересказы отрывков из них накладываются на авторские иронические комментарии. Уже в первом произведении Е. Хаецкая предлагает читателю своеобразную игру в известные и легко узнаваемые реалии Средневековья. Она отмечает: «Я долго сомневалась, уместно ли писать о Европе, но потом решила присоединиться к мнению о том, что писатель имеет право пользоваться культурным наследием всего мира, хоть Дагомеи».

Она достаточно свободно перекладывает разнообразные легенды, истории, отрывки из рыцарских романов, выстраивая из них своеобразное фантасмагорическое повествование, где соседствуют ирония, гротеск и абсурд. Хотя некоторые ее произведения относят к исторической фантастике («Анахрон», «Лангедокский цикл»), сама писательница не считает, что является автором исторических произведений, а лишь копирует их в своих романах. Подобный подход проявился и в текстах, основанных на русских реалиях, – романах «Государевы конюхи» и «Зведные гусары» (2008) в стиле русской романтической прозы позапрошлого века. Роман «Мишель» (2006) представляет построенную на смеси фантастики и допущений версию биографии М. Ю. Лермонтова. Фантастическое допущение позволяет автору выстроить собственную версию событий.

Отметим также четкость и логичность построения произведений Е. Хаецкой, продуманность композиции, наличие сложной и иногда даже запутанной интриги, яркий и образный язык. Она свободно сочетает в одном повествовании разнообразную лексику, смешивая «высокий» и «низкий» стили; избегает сложных оборотов, приближая язык к разговорному и тем самым достигая особого динамизма повествования.

Не ограничивая себя одной формой, Е. Хаецкая создает достаточно увлекательные произведения, используя и жанр фэнтези, и обращаясь, по ее собственному выражению, к «сакральной фантастике», пишет футурологические произведения, разрабатывает формы романа странствий, иронического романа. Интересны «Вавилонские хроники» (1997)[31], представляющие собой своеобразную зарисовку на тему древней истории, где только имена героев и отдельные поступки говорят об их отношении к Вавилону. Остальные атрибуты относятся к современному миру, поэтому упоминаются и компьютеры, и гамбургеры, и диваны, и макароны, и биржа.

Композиция в «Вавилонских хрониках» открытая, автор сразу же вводит в основной сюжет, необычным образом представляя и героя, и место действия: «Я ненавижу рабство. Когда в Вавилоне были выборы, я голосовал за мэра-аболициониста. Он, конечно, еще худший вор, чем тот, кого все-таки избрали, но зато он обещал отменить рабство. И рабов я тоже ненавижу.»

Повествование ведется от лица главного героя по имени Даян, которое друзья переделали в Баян. Разнообразные авторские отсылки к разным историческим событиям указывают, что Е. Хаецкая представляет свой взгляд на современный мир, где интересы героев ограничиваются малопонятной деятельностью, выпивкой и развлечениями. Язык произведения нарочито клиширован и состоит из выражений типа «Медленно, со значением отхлебнули»; «Он и в робе выглядел бы подтянутым».

Характеристики героев номинативны и в то же время информативны: «Высок, строен, подчеркнуто вежлив, нелюбопытен, немногословен. Пиджак с искрой, как у Исхака, но зеленый.

Все в нем было противное. И брови эти его широкие, блестящие, будто маслом намазанные. И щетина над губой. И ямка в пухлом подбородке».

Несмотря на подобную краткость и даже некоторую стереотипность, Е. Хаецкой удается создать живые индивидуальные характеры, на страницах ее книг персонажи проживают определенный отрезок своей жизни. Она не ставит своей целью показать развитие героев, их изменения во времени, поэтому эволюция героев происходит в рамках развития того или иного типа – рыцаря, воина, балагура, весельчака, шута. Сама писательница признается, что ей легче создавать образы положительных героев.

В последнее десятилетие в журналах и книжных сериях возникло новое, ироническое течение, еще только начинающее оформляться в самостоятельное и поэтому не получившее единого названия. В произведениях Е. Хаецкой также можно отметить использование игровой составляющей (на сюжетном – структурном уровне).

Заметим, что сатирические элементы присутствуют в творчестве многих писателей, они выполняют прежде всего оценочную функцию, нередко заменяя собой авторскую оценку. Создатели социальной фантастики часто использовали ее, особенно в 1980-е годы, конструируя разнообразные модели Вселенной. Юмористическое мироощущение свойственно и М. Успенскому, обращавшемуся, как отмечалось выше, к разным структурам для создания своих миров (в фантастической реальности традиционна оппозиция двух миров, но их может быть и значительно больше, тогда разнообразнее становятся перемещения героев в разные пространства).

В 90-е годы сатирическое отношение стало все чаще соседствовать с юмористическим и ироническим. Именно так конструируют свое мифологическое пространство Ю. Буркин и С. Лукьяненко в трилогии «Сегодня, мама!» (1993). Поскольку один из авторов давно и плодотворно работал в форме фантастической повести, а другой предложил структуру школьной повести, в трилогии мы и встречаемся с синтезом обоих жанров. М. Мещерякова даже определяет поиски авторов как постмодернистские.

Подобное направление широко распространено в западной прозе, когда берутся устоявшиеся формы и в них вводится фантастическое содержание. В качестве примера можно привести последний бестселлер – книги о Гарри Поттере Дж. Роллинг, где «школьная повесть» соединена с приемами приключенческих и фантастических повестей. Подобный подход окончательно сформировался в четвертой повести писательницы.

Что же касается героев, наделенных сверхъестественными способностями, то в свое время повесть о волшебнице написал О. Пройслер («Маленькая ведьма»), но она была локализована деяниями маленькой ведьмы, поэтому повесть воспринималась как сказочное произведение, предназначенное для детей. Школьная повесть оказалась более удобной формой.

В отечественной литературе существовала и другая традиция, когда дети становились главными персонажами, активно познающими мир, повествование насыщалось разнообразными приключениями и одновременно вводился «научный аспект» (до настоящего времени популярны произведения Я. Ларри «Приключения Карика и Вали» (1937) или Е. Велтистова «Электроник – мальчик из чемодана» (1964).

Сюжет трилогии Ю. Буркина и С. Лукьяненко «Сегодня, мама!» явно недостаточно проработан. Между эпизодами отмечаются несостыковки, авторы перепрыгивают от одной сюжетной ситуации к другой, вовсе не заботясь о мотивировках и объяснениях, описания больше похожи на инструкцию к компьютерным играм типа «догонялок». В основе сюжета – перемещения братьев-погодков Константина и Станислава. Полагая, что возрастные особенности героев не предполагают глубины высказываний и детальных психологических характеристик, авторы упрощают все описания, ограничиваясь клишированными оценками.

Роль автора в подобном повествовании возрастает, отсутствие сюжетной разработанности обусловливает постоянную необходимость объяснения случившегося. Она дается через реплики авторов и практически всех героев, последовательно рассказывающих о случившемся тем, кто еще не в курсе происходящего. Как в сказочном мотиве или в детективной истории, в этой роли оказываются вводимые в повествование по законам сказки новые персонажи.

Особенностью построения книг самого С. Лукьяненко становятся пространные авторские комментарии и разнообразные справки. Чаще всего автор рассказывает о времени написания произведения, о том, что чувствовал в период его создания, какое место занимает оно в его творчестве. В упомянутой нами книге предлагается словарик.

Фольклорные мотивы образуют и циклы Д. Емца (Дмитрий Александрович, р. 1974) о Тане Гроттер (начал публиковаться с 2002 г.) и о Мефодии Буслаеве (с 2005 г.). Выстраивая повествование на их основе, автор сохраняет и реалии повседневности определенного времени, воспроизводит отношения подростков.

Авторские включения, имитирующие язык конструированного им текста, нередко встречаются у современных фантастов. А. Белянин придает им оценочный характер, М. Фрай полагает, что реминисценции можно использовать как своеобразный строительный материал в авторском описании и для создания языка произведения. Получается повествование, состоящее из блоков-цитат (иногда они принадлежат самому автору и выглядят как философские квинтэссенции).

Особое место среди авторов, тяготеющих к юмористическому направлению в фантастике, занимает А. Белянин (Андрей Олегович, р. 1967), которому удалось превратить пародирование и парафразы в элементы особого стиля. Издательство «Альфа-книга» («Армада»)[32], осуществляющее выпуск произведений писателя, в настоящее время превратило его имя в бренд, издавая в общем типовом серийном оформлении и произведения других фантастов. Кроме прозы, А. Белянин пишет стихи, часть которых опубликована отдельно, прочие – в составе его прозаических произведений[33].

Рассмотрим некоторые произведения А. Белянина, чтобы показать специфику его работы с материалом. Автор не скрывает своей установки на создание игровой ситуации. Главный положительный герой – Андрей увлекается ролевыми играми и имитацией старинных поединков. Отправившись на такой сбор, он неожиданно перемещается в совсем иной мир. В частности, действие романа «Меч Без Имени» (1998) происходит в условном мире, на острове, где главный злодей Ризенкампф уединяется от остальных людей. Условные миры существуют и в других романах, из игры приходит рыцарь Нэда Гамильтон, между мирами располагается замок Мальдорор.

Объяснение позиции автора находим в «Сестренке из преисподней» (2001): «…Наш город находится вне времени и вне пространства. В него легко попасть из любого измерения, он всегда открыт для всех, и всё сущее здесь насыщено магией». Положение героя предопределено, он должен выжить в условном мире и, может быть, даже совершить подвиги. Поэтому герой – петербургский поэт, член Союза писателей России, редактор маленькой литературной газеты «Хлебниковская правда» – Сергей Александрович Гнедин, не имеющий особенной силы, приобретает ее благодаря своим стихам, используемым как заклинания (отметим определенную автобиографичность образа).

Писатель конструирует сознание человека определенного времени, нередко идеологизированное, стереотипное и даже клишированное. Столкновение разных точек зрения на мир составляет основу конфликта его произведений, который разрешается пародийно, в юмористической тональности, обычно подчиняясь сказочной формуле «добро побеждает зло». Поэтому антагонист оказывается поверженным, но не побежденным, что создает возможность продолжить повествование.

Рассмотрим третью повесть цикла «Летучий корабль» (2000), выстроенную на соединении двух структурных схем. В основе одной советский детектив 1970-х годов («Деревенский детектив» В. Липатова), вторая строится по модели русской бытовой сказки (сюжет «Летучий корабль»). Понимая, что для соединения этих схем необходима соответствующая среда, А. Белянин обращается к стилистике русского лубка, точнее так называемой лубочной прозы, использовавшей фольклорные клише и разговорные обороты. Повесть входит в серию «Тайный сыск царя Гороха», состоящую из шести книг: «Тайный сыск царя Гороха», «Заговор Черной мессы», «Летучий корабль», «Отстрел невест», «Опергруппа в деревне», «Дело трезвых скоморохов».

Отчасти А. Белянин движется по тому же пути, по какому шел, например, И. Кассиров (настоящие имя и фамилия Иван Семенович Ивин, 1886 – 1918 [1919]), создававший произведения, рассчитанные на широкого читателя. Осознавая, что основным качеством современной массовой литературы является динамичность, быстрая смена повествовательных планов, А. Белянин вводит элементы детектива в традиционный сказочный сюжет.

Интрига начинается с похищения чертежей летучего корабля, организованного Кощеем Бессмертным. Поскольку понятия розыска в древнем мире не существовало до эпохи Ивана IV (Грозного), т.е. до XVI в., автор пользуется приемом перемещения во времени и переносит в сказочный мир современного героя, «сыскного воеводу», милиционера Никиту Ивановича Иванова, обладающего определенными знаниями и даже располагающего техникой.

А. Белянин удачно использует соответствия между отдельными особенностями сказки и детектива, построение данных форм по определенной модели. Созданные сказочный и детективный миры отражают деление на две половины – враждебную и дружественную. В них органично существуют демонологические персонажи – Кощей, Баба-яга, основные функции которых соответствуют фольклорным. Иногда герои в согласии с сюжетом наделяются дополнительными ролями – Баба-яга становится помощником сыщика и его главным советником, а Кощей – главарем шпионской сети. Кроме детективной. вводится романтическая линия, но она проработана не так детально.

В последнее время авторы стали часто опираться на сведения по демонологии и оккультистике. В данном случае автор не смог до конца использовать материал и вывести определенные мотивы (связанные с характеристикой нечистой силы). В ряде случаев содержатся и очевидные фактические ошибки. Не происходит и традиционного очарования героя ведьмой (мотив широко распространен в русской классической литературе, но об использовании традиций, например, Н. Гоголя в повести говорить не приходится). Введение данного мотива связано с тем, что автор ощущает чужеродность детективного сюжета в фольклорной среде. Отметим смешение функций героя: наряду с функцией волшебного помощника ведьма выступает и как даритель, дающий герою шапку-невидимку. А. Белянин использует присущую образу полифункциональность. Поэтому образ Бабы-яги и дан разносторонне: она наделена кулинарными способностями, помогает герою.

Практически только данный образ разработан так подробно, прочие демонологические персонажи даны более схематично. Складывается впечатление, что на собственно художественные приемы сил у писателей не остается. Вся энергия уходит на создание сюжета и расстановку действующих лиц. Поэтому для автора и оказались значимыми клишированные обороты, выполняющие оценочную функцию. Гораздо органичнее выглядят включенные в сюжет мотивы преданий, связанные с образами разбойников. Столь существенная разница объясняется тем, что предания являются отражением окружающего мира, а демонологические былички построены на вымысле.

Отметим, что чужеродность материала сразу же сглаживается, когда автор переходит к стилистике фабулата, т.е. формы, основанной на сюжетной динамике (эпизоды, связанные с проверкой трактира, – «доходное место»). Напряженность действия неизбежно зависит от деятельности героя (он попадает в ловушку, когда оказывается на поворачивающейся кровати, постоянно втягивается в разнообразные драки, поединки). Автор ведет прямую игру с читателем, слегка иронизируя по поводу происходящего, – налицо аллюзия с повестью А. и Б. Стругацких «Понедельник начинается в субботу» (1965); почти говорящий кот явно пришел из романа М. Булгакова «Мастер и Маргарита».

Книга «Меч Без Имени» (2000) построена на многоуровневой пародии. Автор начинает повествование как дневник рыцаря Нэда Гамильтона, который должен расколдовать своих друзей. За этой книгой следует роман «Рыжий Рыцарь» (2002). Пародийность усиливается тем, что жертвой колдовства становится сам волшебник, который вроде бы должен защищать героев от враждебных сил.

Объясняются чудеса диковинного мира с помощью цитат из дневника Нэда Гамильтона: «Мне удалось загнать негодяя на окраину некогда великой империи, теперь это угасающее место… Воздух напоен серой, воды рек ядовиты, земля отравлена, кругом опасные машины, что-нибудь постоянно взрывается, рушится, идет под откос, свирепствуют неизлечимые болезни. Люди истерзаны бедностью и задушены налогами, власть продажна, преступность безнаказанна, церковь не имеет духовной силы. Этот мир подобен полуразложившемуся трупу, пожирающему остатки собственной плоти… »

Ожидание героя не может быть обмануто, поэтому благородный рыцарь возвращается к своей возлюбленной. Такова специфика массовой литературы – любой предугадываемый сюжетный ход следует прояснить, «разжевать». Отсюда и клишированность описаний: «Китайская медвежуть из ленточек и чашечек.»; «Карлик страдальчески закатил глаза, теперь божок ни за что не будет делиться с ним долгоиграющей мужской силой».

Некоторая стилизация, использование элементов высокой и низкой лексики необходимы автору, чтобы различить речь героя из разных миров, Подобные свойства, нарочитая семантическая бледность, отсутствие оригинальных сюжетов, собственных изобразительных средств[34] выводят фантастику в разряд массовой литературы, предназначенной для однократного употребления. Подобную жвачку заглатывают, но качество пищи не всегда оказывается доброкачественным, последствия обязательно проявятся. Кроме того, подобные произведения невольно отражают определенный уровень читателей – фантастика часто воспринимается как юношеское чтение.

Популярность отдельных авторов объясняется прежде всего умением придумать необычную ситуацию, интересный поворот сюжета, ввести необычные словечки, характеризующие будущее. Насыщенность повествования подобными приемами можно встретить, например, у В. Головачева (Василий Васильевич, р. 1948), в произведениях которого часто описываются предметы обихода и вооружения людей из иных миров. Они одеваются в уник – «универсальный компьютеризированный костюм, способный принимать любую форму», пользуются «тахис-каналами» («тахис-тунелями»).

Характеристика героев зависит от той роли, которую они выполняют в тексте. Отметим схематизм их изображения: они напоминают персонажей компьютерной игры – динамично двигаются, совершают множество действий, но ничем не проявляют себя в личной жизни. Их отношения плоски, стандартны, стереотипны. Поэтому часто встречаются штампы, клишированные выражения типа «лицо побледнело, потом жарко вспыхнуло». Трудно называть авторскими определения такого рода: «интершизики», «хомо-мыслящий-разумный-твердотопливный мутант» (в дальнейшем он именуется для краткости «хмырем»).

Один из критиков написал об «Избавителе» (2002): «Настоящий, образцовый Головачев, с обязательными словосокращениями, аббревиатурами, с обилием заглавных букв, с разрядкой (что превращает любое обычное слово в тайное и знаковое), с таким же обязательным офицером спецназа в качестве главного героя, с Дуггуром и Уицраором» (В. Владимирский). Добавим, что герои В. Головачева наделяются сверхъестественными способностями: ясновидением, особой физической выносливостью и силой.

Определенная заданность, стереотипность описаний обуславливается спецификой формы, где ассоциативные связи и логика поведения героев предопределены изначально. Отсюда и характерные пояснения: например, в его уник был встроен импульсный аннигилятор «шукра». Получается понятный кодированный текст, ориентированный на определенного читателя.

Если сравнить произведения современного писателя с классическими текстами, скажем, во многом повлиявшими на отечественного писателя произведениями А. Азимова, Р. Бредбери, С. Лема, то окажется, что в них, кроме чисто информативных подробностей, описаний разнообразных технических новинок, мы также встречаемся с определенной философией, стремлением признанных авторов создать собственную систему взаимоотношений и нравственных канонов.

В. Головачев на первый план выдвигает действие, сюжетную интригу, некоторые придуманные автором технические новинки привлекают внимание читателя. Таково описание способа модулирования объема тела (рассказ «Волейбол-3000») или объяснение принципов действия виомфанта, искусственного интеллекта третьего поколения. Но многие из заложенных идей остаются нераскрытыми. Так, в упомянутом рассказе остались нереализованными идея спасения и образ Спасателя.

Авторские наблюдения в произведениях В. Головачева отличаются стереотипностью: «По древним понятиям дурак – просветленнейший человек, не пользующийся умом, – сказал Будимир извиняющимся тоном. – Если разобрать это слово, то получится «д» – данный, «ур» – свет, «ра» – солнце, «к» – принадлежащий к чему бы либо».

Анализируя особенности развития данного направления, отметим проникновение фантастических элементов в другие жанры. Прежде всего используются фантастическое допущение, отдельные фантастические мотивы. Так, в рассказе Т. Толстой «Чистый лист» (1984) создается фантастическая ситуация, в качестве героя выведен сочинитель баллад, фактический неудачник с тонкой лирической организацией, Игнатьев. Он собирается удалить «живое» (душу). Ситуация отчасти (интертекстуально) напоминает концовку романа – антиутопии Е. Замятина «Мы», где герой теряет склонность к фантазированию.

Изменившееся состояние героя Т. Толстая показывает посредством изменения портретной характеристики. Вначале он «жалкий, с бегающим взглядом блондин, грызущий ногти, откусывающий заусеницы, сутулящийся», а потом «некто белокурый, надменный, идущий напролом». Перемены в главном герое отражены и через речь, она теперь изобилует разговорными выражениями: «Ну, ты, шеф, даешь! Я в отпаде. Не споткнись, когда к бабам пойдешь».

Интересный вариант использования фантастического допущения предлагает М. Веллер (Михаил Иосифович, р. 1948), творчество которого условно можно отнести к фантастике. В одной из своих ранних вещей, повести «Транспортировка»

(1983) он описывает ситуацию, когда его герои попадают в антиутопию, данную в их же сценарии. И в дальнейшем М. Веллер использует фантастическое допущение, условность для создания фантастической ситуации. Не случайно и появление в его прозе супергероя («Приключения майора Звягина», 1991).

Свои последние тексты он называет в стилистике фантастического допущения: «Легенды Невского проспекта», «Легенды Арбата». Городская проблематика, мистический образ Петербурга навевают авторские вымыслы. Перспективность обращения к городу как особому механизму подтверждают тексты В. Панова и Р. Рахматуллина.

Обобщим сказанное. Фантастическое направление включает в себя разнообразные течения, поскольку содержанием его становятся самые разные проблемы. Отсюда и широкое использование авторами традиционных мотивов и сюжетных схем: от мирового фольклора до произведений классики и текстов фантастов – предшественников в данной области.

Выделение того или иного течения внутри фантастического направления иногда оказывается достаточно условным. Ряд авторов не относят себя ни к одному течению, просто создают отдельные произведения в форме утопии, фэнтези, романа (юмористического, психологического, социального), сериала, «космической оперы», боевика, детектива, «твердой фантастики», киберпанка. Собственно коммерческие жанры формы – мистика, хорроу (ужастики), триллеры, фантастический боевик – не рассматривались в настоящей главе как малохудожественные формы.

Существование разных форм внутри одного тематического направления позволяет говорить о метажанре. Некоторые формы являются общелитературными, следовательно, в них сочетаются общие и «фантастические» признаки. Контаминационный характер обусловлен и тем, что новый этап развития отечественной фантастики пришелся на время становления постмодернизма и был также связан с экспериментом и поиском новых форм.

Сюжетные и образные переклички обусловливают стандартизированность, повторяемость конструкций. Авторское начало проявляется чаще всего на уровне организации сюжета, усиления динамики повествования и в особом внимании к стилю. Стремясь к созданию собственной манеры, писатели используют разнообразные языковые формы, соединяя и книжную речь, и просторечие, и разговорные конструкции. В последнее время стилевые поиски стали вестись более свободно, возможно, эта особенность связана с ослаблением повествовательности и усилением динамики действия за счет большей разговорности и диалогических конструкций.

Использование устойчивых оборотов и клише, предопределенность и повторяемость отдельных сюжетных схем приводят к построению повествования по законам массовой литературы: нет развития характеров героев, психологические характеристики предельно обобщены. Создавая свой условный мир, авторы описывают его общими выражениями, не заботясь об особой оригинальности событий и самих приемов изображения.

Во многих произведениях сюжет остается открытым, сохраняется возможность продолжения повествования. Поэтому часто романы выстраиваются в «серии», когда объединяются отдельные произведения с общими героями, пространственными характеристиками. Внешне по форме подобные произведения организуются как романы с продолжением (так называемая фантастика пути), где герой перемещается по «бумажному гипертексту». Читатель следит за развитием действия, повествовательная динамика создается с помощью поэпизодности, быстрых временных переходов. Такова форма «космической оперы».

Основной авторской установкой становится стремление развлечь читателя. Значение фантастики заключается также в том, что в ней, как и в других литературных направлениях, идет поиск нового типа героя. Нередко изображается идеальный персонаж, трансформировавшийся в супергероя.

Эти общие тенденции развития направления, несомненно, будут скорректированы в ходе дальнейшего изучения. Предметом самостоятельного анализа могут быть: роль традиций в становлении отечественной фантастики, характер развития специальных журналов, оценка школ фантастики, анализ творчества отдельных авторов.

Особенности современных мемуаров

Открыто обращаясь к читателю, в воспоминаниях автор представляет свой взгляд на произошедшее, передавая психологическое состояние, собственную реакцию и отношение к тем или иным событиям, фиксируя мироощущение человека определенного времени, современника событий. Именно авторская точка зрения не принималась официальной литературой, поэтому воспоминания запрещались цензурой. Читателю же они часто казались более интересными, чем другие тексты писателей. Иногда автор становится известным благодаря сенсационности содержания своих мемуаров (книги М. Арбатовой, Д. Аслановой, Э. Лимонова)[35].

Продолжаются споры, связанные с эстетическими особенностями текстов. Предполагая, что в воспоминаниях прошлое должно отражаться объективно и непредвзято, их относили к художественно-документальному направлению. Встречались и другие определения – мемуарно-автобиографическая, мемуарно-биографическая, мемуарно-документальная проза, указывающие на организацию разрозненных и разнообразных фактов памяти в единое целое, образующее романную форму. Подобные тексты обычно встречаются у профессиональных литераторов.

Сегодня исследователи рассматривают воспоминания писателей как самостоятельный метажанр, объемное образование, в который входят следующие разновидности: мемуарно-биографический роман, повесть о детстве, литературный портрет, записки, автобиографическая повесть, автобиография. Формы различаются по степени участия автора как повествователя, рассказчика или автобиографического (биографического) героя в повествовании, степени привлечения автодокументов и широте обобщений. Та или иная разновидность воспоминаний представлена в творчестве практически каждого писателя.

Благодаря публикациям соединились два потока текстов, созданных в метрополии и в диаспоре, что осложняет датировку произведений, в одно десятилетие попадают произведения, написанные ранее, относящиеся к русской эмиграции; произведения писателей, продолжающих свою творческую деятельность, и публикации современных авторов. Следовательно, общий состав воспоминаний, формально относящихся к рубежному периоду, получается весьма разнородным.

Основной корпус «возвращенных» воспоминаний составляют повести о детстве, автобиографические и мемуарно-биографические романы, дневники, мемуарные эпопеи. В конце 1980-х-начале 1990-х годов были опубликованы произведения А. Ремизова («Подстриженными глазами»), М. Сабашниковой («Зеленая змея»), И. Шмелева («Богомолье» и «Лето Господне»). Описания детства входят отдельными частями в мемуарные романы: в начале 90-х заканчивается публикация мемуарной трилогии А. Белого, в 1999 г. публикуется третий вариант воспоминаний В. Набокова «Память, говори!» и романная тетралогия Б. Зайцева («Путешествие Глеба»).

В них создаются архетипические образы Родины и детства (оно определяется авторами как «святое», «золотое» и «розовое», утраченный навсегда «рай»). Образуется определенное культурное поле с доминантными ключевыми словами. Образ Москвы перерастает рамки географической конкретности, став символом «пересечения разных временных пластов». Перемещаясь во времени, авторы рассказывают о нелегкой судьбе русских эмигрантов, оказавшихся на чужбине. Среди других архетипических образов отметим дом, корабль, путь. Структурообразующий мотив «пути-дороги» указывает на путешествие духа, возвращение к истокам.

Форма разговора о прошлом позволила прийти в литературу метрополии молодым и начинающим авторам. Таковы произведения А. Сергеева «Альбом для марок» (1987; опубл. в 1995; отд. изд. 1997), П. Санаева «Похороните меня за плинтусом» (2009, расширенная версия), в которых осмысливаются непростые ключевые периоды отечественной истории, тридцатые и семидесятые годы.

Избирая более свободную форму повествования с разнообразными отступлениями, авторы настраивают читателя на доверительный разговор, открывая ему как собеседнику то, что дорого и значимо для них. Из подобных микросюжетов выстраивает свое повествование А. Сергеев («Альбом для марок»). Он пишет то о расставании с соской (налицо авторская ирония), то о поимке шпионов, то о стекольщиках, шарманщиках и старьевщиках (упоминаются временные атрибуты). Все события равнозначны для автора.

Каждый фрагмент отделен графически, и хотя события расположены в хронологическом порядке, сохраняется их поэпизодное, дневниковое построение. Так автор обозначает «имена моего детства»: «Самолет «Максим Горький»» – ледокол «Челюскин». Отто Юльевич Шмидт – капитан Воронин». Доминирует возрастное видение, так передана смерть Чкалова: «Чкалов, говорят, врезался в свалку. Я представляю себе черный ход, дворницкую, деревянный ларь для очисток – и из него торчит маленький самолетик» (использована развернутая метафора).

Соединение элементов дневникового и эпического стиля возникает потому, что многие авторы в течение ряда лет вели записи, иногда в форме дневника. А. Сергеев вставляет подобные фрагменты в свой текст, обозначая их ремарками от автора: «История непосредственная – дневник».

Другой формой становится хроника. Она предназначалась прежде всего для западного читателя, поэтому повествования сопровождаются множеством пояснений и объяснений. При издании воспоминаний Р. Гуля в России: «Я унес Россию». Апология эмиграции: Россия в Германии (1981 – 1984, опубл. 2001); «Россия во Франции» (1984, опубл. в 2001); «Россия в Америке» (1989, опубл. в 2001). Публикаторы не дают пояснений, поскольку автор заявил: «Хочу, чтоб моя книга была справочником по истории Зарубежной России». И Р. Гуль пишет практически о каждом примечательном событии и встрече.

Ю. Анненков выстраивает свое повествование из литературных портретов («Максим Горький», «Анна Ахматова», «Б. Пильняк»), ставя следующую задачу: «Здесь просто записаны мои впечатления и чувства, сохранившиеся от наших встреч, дружбы, творчества, труда, надежд, безнадежности и расставаний» (Ю. Анненков «Дневник моих встреч: Цикл трагедий», опубл. в 1990). Дополняя воспоминания графическими портретами, вставками (цитатами из произведений, отрывками из писем, примечаниями, комментариями, справками), автор превращает его в хроникальное повествование, внешне организованное из отдельных эпизодов. Отсюда и название – «Дневник «моих встреч».

Подзаголовок «цикл трагедий» указывает на содержательную форму и определенную тональность. Перечисляя события, автор организует цельное повествование, которое скрепляют разновременные воспоминания о Горьком, комментарии и выводы. В течение ряда лет воспоминания Ю. Анненкова служили своеобразным справочником, поскольку в них опубликованы и дополнительные материалы, например комментарий к постановлениям 1946-1948 годов.

Летописью общественных и литературных событий становятся произведения – Дон-Аминадо («Поезд на третьем пути», 1954, опубл. в 1991); А. Глезера («Человек с двойным двойном», опубл. в 1994); С. Маковского («На Парнасе «Серебряного века», 1962, опубл. в 2000; «Портреты современников», 1955, опубл. в 2000). А. Солженицына («Бодался теленок с дубом», опубл. в 1996[36]). Они относятся к разным периодам истории литературы и взятые в целом воссоздают панораму событий столетия.

В метрополии ярким образцом является посмертная публикация произведения В. Каверина «Эпилог». Реакция автора на события и описания его психологического состояния здесь разворачивается на широком историческом, социальном или культурном фоне. Главы, посвященные конкретным событиям («Первый съезд», «Один день 1937 года», «Блокада. Допрос»), перемежаются автобиографическими главами с общим названием «О себе».

Третьей формой среди воспоминаний, написанных в эмиграции, стали литературные портреты. Форма оказалась близкой к эссе, критическому очерку, портретной зарисовке. Портреты часто создавались эмигрантскими писателями, порой ограниченными объемом журнального издания. Кроме того, сказывался и недостаток времени, нужно было зарабатывать на жизнь, поэтому писались небольшие по объему произведения, которые потом и образовывали книгу. В публикуемые издания включаются литературные портреты, мемуарные очерки, зарисовки. Данный тип представлен книгой Ю. Терапиано «Встречи» (1953, опубл. в 2001) и В. Ходасевича «Некрополь» (1936, опубл. в 1996). Они носят ярко выраженный хроникальный характер и содержат ценнейшие сведения.

По форме литературные портреты разнообразны. Наряду с мемуарными очерками встречаются биографии, эссе, портретные зарисовки (эскизы), этюды, наброски и даже шаржи. Используя опыт М. Горького, авторы организуют повествование как разговор писателя со своим героем, имитируя дневниковый дискурс.

Форму развернутого портрета находим в книгах Б. Зайцева («Москва», «Далекое»), где представлено авторское осмысление событий и события жизни героя повествования, и встречи автора с описываемой личностью. Каждому из современников – А. Бенуа, И. Бунину, А. Блоку, К. Бальмонту, Н. Бердяеву, Вяч. Иванову, М. Цветаевой – посвящена отдельная глава. Некоторая публицистичность позволила критикам определять их как очерки или эссе.

Иногда литературный портрет организовывался как свод воспоминаний, книга-портрет, включающий не только самые разнообразные сведения о человеке, но и яркий образ эпохи. Примером может служить дилогия И. Одоевцевой «На берегах Невы» (1967, опубл. в 1988) и «На берегах Сены» (1983, опубл. в 1989). В первой воссоздается развернутый портрет Н. Гумилева и его окружения, во второй – Г. Иванова.

После войны и в метрополии, и в зарубежье создаются произведения крупной формы, представленные мемуарно-биографическим романом или эпопеей. К ним обратились прежде всего писатели, чья творческая биография началась одновременно с ХХ в., пережившие самые значительные явления эпохи («Курсив мой» (1969) Н. Берберовой, «Петербургские зимы» (19281954) Г. Иванова, «Другие берега» (первый вариант воспоминаний – 1954) В. Набокова, «Воспоминания» (1931) Н. Тэффи).

Рассказывая о своем пути, писатели делились размышлениями о прожитом, творческой истории, описывали важнейшие исторические, социальные и общественные явления ХХ в., воссоздавая судьбу поколения, так Н. Берберова замечает: «Моя задача написать о жизни осмысленно… Я хочу писать, осмысляя то, что было (и самое себя), т.е. давая факты и размышления о них. В этом двойном раскрытии мне и представляется пережитое».

Независимо от разнообразия обозначенных нами форм на первом плане находится личность самого автора. Н. Берберова прямо пишет о том, что поводом для написания ее воспоминаний стала книга И. Эренбурга, но главным объектом изображения – собственная личность: «Читатель смотрит в себя, читая меня».

Эпопея И. Эренбурга «Люди. Годы. Жизнь» состоит из семи книг, представляя портрет эпохи. Из-за субъективных авторских оценок ее последняя книга не была опубликована при жизни автора, так что полностью вся мемуарная эпопея вышла только в 1990 г. И. Эренбург рисует прошлое приемами художника-монументалиста, стремясь охватить как можно больше лиц, событий, фактов. За разнообразными зарисовками проступает четкая и вместе с тем противоречивая картина пережитого: «Я не собираюсь связно рассказать о прошлом – мне претит мешать бывшее в действительности с вымыслом… Я буду рассказывать об отдельных людях, о различных годах, перемежая запомнившееся моими мыслями о прошлом».

Писатель восстанавливает свою жизнь, начиная с рождения, и одновременно осмысливает ее с беспощадностью философа.

Он не судит своего героя, а лишь показывает, что в тех или иных обстоятельствах он мог поступить так и только так, как поступил. И. Эренбург вовлекает читателя в процесс осмысления работы, предлагая самостоятельно сделать необходимые выводы. В его цикле практически отсутствует прямая авторская оценка автобиографического героя, поскольку «за полвека множество раз менялись оценки людей и событий и чувства невольно поддавались влиянию обстоятельств».

В отличие от других мемуаристов автор-повествователь не сосуществует с героем в одной плоскости. Он наблюдает за ним со стороны и вместе с тем рассматривает как бы изнутри. В последней, седьмой книге воспоминаний происходит слияние двух ипостасей авторского «я», что обусловливается отсутствием временной дистанции. События последней книги, охватывающей период с конца 1950-х до начала 1960-х годов, практически совпадают со временем ее написания (их разделяет не более пяти лет), и автор стремится не столько рассказать о пережитом, сколько поразмыслить над всем известными фактами, уже ставшими историей. Он ведет открытый, очень откровенный разговор с читателем: «Нужно было время для того, чтобы кое-что разглядеть и понять: последнее десятилетие многое изменило в жизни мира и в моей внутренней жизни, мне есть о чем рассказать».

Если для И. Эренбурга главным является раскрытие сложности пережитой эпохи через индивидуальную биографию, вплетенную в события времени, то Н. Берберова побуждает читателя к «пробуждению сознания». Она понимает, что писатель не мог сказать обо всем: «Наше дело – осознать правду целиком, сделать вывод, построить его силлогизм». Потому в ее книге доминируют изображения событий личной жизни, описания ощущений, настроений, впечатлений. Автор и герой разделены не так резко, они существуют в одной плоскости, речь идет только о сохранении дистанции, когда в одном случае следует рассказ о событиях, а в другом – передаются субъективные наблюдения.

Два таких подхода к изображению прошлого обусловили направления развития мемуаров романного типа. В течение ряда лет оказывалось необходимым выражать авторскую точку зрения на важнейшие явления времени. Если представить воспоминания как своеобразный общий текст, то можно восстановить историю страны и определить ее важнейшие события, на фоне которых и разворачивалась жизнь автора.

В 90-е годы подобный подход встречается нечасто и в основном характерен для авторов, тяготеющих к последовательному временному изложению событий. Подобное протяженное во времени повествование встречаем, например, у Е. Габриловича (Евгений Иосифович, 1899-1992). В предисловии к «Последней книге» (опубл. в 1996) автор определяет ее жанр как «оттиск жизни и времени, .срез Времени, склеенный из отдельностей».

Традиционно выстраивается и основной текст, когда автор последовательно вводит читателя в повествование: «Итак, я родился в самом конце прошлого века в Воронеже.» Большинство книг, вышедших в рамках проекта, осуществляемого издательством «Вагриус» (серия «ХХ век»), выстраивается подобным образом, назовем «Писательский клуб» (1996) К. Ваншенкина («Сначала – коротко, потом подробнее. Я родился 17 декабря 1925 г. в Москве. Отец мой был инженер.»), «Роман-припоминание» А. Рыбакова («Я родился в 1911 году 14 января в городе Чернигове»). Сохраняя традиционную для воспоминаний общую модель изображения времени, когда описываются определенные возрастные состояния (детство, отрочество, юность, зрелые годы), воспроизводимые полностью или частично, авторы организуют повествование в определенной последовательности, дополняя его разнообразными комментариями, отступлениями, рассуждениями.

Ощущая потребность в разговоре с читателем, для которого многие события прошлого кажутся ирреальными и даже мифологическими, авторы все больше склоняются в сторону другого типа повествования – более личного воспроизведения фактов минувшего и сосредоточиваются на собственных впечатлениях, ощущениях, настроениях, переживаниях. Происходит трансформация в сторону частного, постепенный переход к повествованию, которое находим у Н. Берберовой – от собственных наблюдений к познанию внешнего мира.

Подобную более свободную структуру встречаем у Д. Данина в «Бремени стыда» (опубл. в 1996), как и младшие его современники, например, А. Вознесенский в воспоминаниях «На виртуальном ветру» (1998), начинающего с описания ключевых фигур времени, рассказа о Б. Пастернаке, объясняя свою задачу следующим образом: «.Каждый знавший вправе – и даже должен! – рассказать и высказать свое об этом человеке-явлении, приуроченном к нашему веку и нашей стране историей и природой». Данный подход обобщен в воспоминаниях Е. Рейна: «Книга эта писалась много лет. Кусочками. Кусочки порой где-то печатались. Но когда таких кусочков набралось довольно много, я увидел, что из них складывается некое единое повествование».

В 90-е годы практически возрождаются формы писем, дневника и записных книжек. Событием становятся публикации дневников И. Бунина «Окаянные дни» (1935, опубл. в 1989), М. Кузмина («Дневник 1934 г.», опубл. в 1998), М. Пришвина (публикация начата в 1991), К. Чуковского («Дневник 1901 – 1929», 1991; «Дневник 1930-1969, 1994»), Е. Шварца «Живу беспокойно. Из дневников» (1956, опубл. в 1990), «Телефонная книжка» (опубл. в 1997). Позже издательская деятельность позволяет расширить ряд, опубликована продолжавшаяся более пятидесяти лет «Переписка: 1912-1969» Корнея и Лидии Чуковских.

«Дневник – это и летопись, и схваченное мгновение, и документ», – отметил, например, один из его авторов. Но на самом деле дневник – это прежде всего автодокумент, автопортрет творческой личности.

В ХХ в. писатели нередко рассматривают дневник как универсальную форму, поэтому в них встречаются биографические события, соответствующие раннему периоду жизни автора. Восстанавливая утраченные во время войны дневниковые записи, Е. Шварц наряду с описанием повседневных, сегодняшних наблюдений дополняет их интересными и разнообразными по содержанию воспоминаниями о ранних эпизодах своей жизни. Соединяя разновременные воспоминания, приводя факты общественной жизни, писатель воссоздает собственную биографию. Перечитывая, организовывая прежние записи в цельный текст, он стремится к обобщению, осмыслению материала. Рассказ ведется искренне, с определенной авторской установкой писать только правду, «не врать, не перегруппировывать события». «Я пишу не для печати, не для близких, не для потомства – и все же рассказываю кому-то и стараюсь, чтобы меня поняли эти неведомые читатели. Проще говоря, стараюсь, чтоб было похоже, хотя никто этого с меня не требует».

Обобщая факты прошлого (одним из признаков подобной конструкции становится изменение стиля, использование эпического повествования), автор меняет уже саму форму дневника, в котором отдельные отрывки строятся по модели мемуарного повествования: «В тот год я стал еще больше бояться темноты, и при этом по-новому. Темнота теперь населилась существами враждебными и таинственными. Все представления мои об этом призраке были тоже призрачны, но я ужасно боялся лошади с мешком».

К концу ХХ в. дневник из частного документа превращается в самостоятельный жанр мемуарной прозы. Соответственно меняется и его поэтика. На смену простой констатации приходит отбор, а затем и направленная типизация отдельных фактов. В отличие от хроник, существующих как самостоятельные образования в строго определенный временной отрезок, как часть повествовательной структуры воспоминаний и также ориентированных на линейное развитие событий, дневник является более независимым образованием, даже если он входит в состав дневниковой книги или собственно мемуарного повествования. Его легко вычленить.

По своему характеру дневники представляют записи самого разного рода. Обычно это краткий перечень основных событий за день. Как отмечает Ю. Нагибин, «это разговор с собой, с глазу на глаз, иногда попытка разобраться в собственной мучительной душевной жизни, иногда просто взрыд, и это бывает нужно». Одновременно автор пытался превратить дневник в более пространное повествование, включая в него отдельные зарисовки, описания природы, наброски будущих текстов, отдельные характеристики действующих лиц.

Уходя от создания официальных текстов, авторы стремились зафиксировать «неофициальную историю времени»: «Безграмотный, сумасшедший, нравственно-грязный инженер Авдеев предложил начальству эффектный план: провести в Москву от Сызрани – Волгу и таким образом «по-большевистски изменить лицо земли». Коммунистам это понравилось, и они создали строительство «Москанал»… <...> Нужна ли нам Волга в Москве? Скептики говорят: не очень. <...> Нижний переименовали в Горький. Беда с русскими писателями: одного зовут Мих. Голодный, другого Бедный, третьего Приблудный – вот и называй города» («Дневник» К. Чуковского).

История времени выстраивается также из эпистолярных публикаций, например переписки деятелей современной культуры, осуществленной журналом «Новое литературное обозрение» в 1995-1996 гг. Появляется форма эпистолярного романа (переписка С. Довлатова – И. Ефимова). Письмо превращается в факт культуры и начинает существовать как самостоятельное жанровое образование.

Некоторые авторы создавали воспоминания на основе своих дневниковых записей и текстов записных книжек. Так поступал, в частности, Д. Самойлов (Давид Самуилович Самойлов, настоящая фамилия Кауфман, 1920-1990). На протяжении ряда лет он писал дневники, которые публиковались в 1990-е годы отдельными подборками в журналах, а в 2002 г. «Подневные записи» вышли отдельным изданием. Созданные на их основе «Памятные записки» (отд. изд. – 1995) представляют собой разговор о времени и о себе. Естественно, что при этом в центре описания оказывается не только личность повествователя, но и фигуры, в которых наиболее полно, точно и интересно отразилось своеобразие эпохи. Следует вводная реплика: «Где-то я читал, что день 22 июня был пасмурным. У меня в памяти солнечное утро, как обычно, приходит заниматься Олег Трояновский, сын бывшего посла в Японии и США, а ныне и сам посол». Введение небольшой справки уточняющего характера перебрасывает повествование в будущее и одновременно придает конкретность изображаемому.

Похожим образом воспроизводит другое историческое событие, смерть Сталина, младший современник Д. Самойлова Д. Бобышев (Дмитрий Васильевич, р. 1936), что превращает личное событие в историческое: «Умер Сталин, и оттаяла прежде всего та дорожка в Таврическом саду, что вела вдоль ограды, – там в земле проходила теплоцентраль». Констатируется биографическое, природное время и личное ощущение, поэтому в комментарии автора подчеркивается, что люди прежде всего задумались не о смерти тирана, а о бренности человеческого существования.

Главным для авторов оказывается описание собственной жизни в контексте происходившего – школьных, общественных, литературных и других событий. Особое внимание уделяется изображению обычаев, привычек. Так, нормы общественной жизни 60-х годов зафиксированы у писателей одного поколения через сходную деталь – отношение к брюкам: А. Найман описывает белые джинсы, Д. Бобышев акцентирует внимание на ширине штанин. Присутствует одна и та же временная деталь, указывающая на регламентированность отношений.

Д. Самойлов даже выводит своеобразную формулу: «Каждое время порождает свои формы быта. И не только время – каждая социальная среда. Эпоха разлома, нестроения и перемещения породила свою неповторимую форму быта – коммунальную квартиру… Коммунальная квартира была и праздником крушения сословных перегородок. Она была присуща времени, а не одной социальной среде» [37].

Описание дома как устойчивого топоса, своеобразного островка безопасности становится общим местом в воспоминаниях. Поэтому мемуаристы и уделяют ему такое внимание. Как и в прозе представителей русской эмиграции образ дома трансформируется в более широкое понятие, становясь началом широких ассоциативных связей.

Связывая прошлое и настоящее в повести «Конец Арбата» (1999), Н. Климонтович (Николай Юрьевич, р. 1951) воссоздает атмосферу духовности и творчества, которая царила в переулках особого «арбатского» мира, так внимательно показанного в свое время в произведениях А. Белого, Б. Зайцева, И. Шмелева. Подробно описывая один из торопливо снесенных старых домов, автор замечает: «Увидев вдруг это осиротелое место, я испытал чувство, будто занес ногу над провалом, над обрывом времени». В своей повести он пытается вернуть, реконструировать некоторые из ушедших отношений.

По сравнению с литературой зарубежья в метрополии шире и глубже освещается тема войны, события послевоенных лет. Из-за возраста представители первого поколения эмиграции не воевали, второй поток образовался уже после войны, центральной могла стать тема плена, но она не получила особого распространения. Назовем В. Варшавского (1906-1978) как автора книг «Первый бой» (1946-й – воспоминания о Первой мировой войне), «Семь лет» (опубл. в 1950-м – о начале Второй мировой войны и пребывании в немецком плену), «Незамеченное поколение» (опубл. в 1950-м – соединение личных впечатлений и критических обзоров о парижской эмиграции в 1920-1930-е годы).

В метрополии на рубеже 1980-1990-х годов появилось большое количество воспоминаний, связанных с лагерной темой. По форме они весьма разнообразны – повесть в рассказах Л. Разгона «Непридуманное» (1989; 2007 доп.); близкое к романной форме повествование О. Волкова «Погружение во тьму» (1987); хроникальное повествование Е. Гинзбург «Крутой маршрут» (1967, опубл. в 1990). Осознавая сложность темы, авторы нередко дают собственное название жанру («Роман-размышление» (1997) А. Рыбакова).

Не все тексты одинаковы по своим художественным достоинствам. Некоторые носят фактографический и бытоописательный характер. Е. Гинзбург начитает повествование так: «Все это кончилось. Мне и тысячам таких, как я, выпало счастье дожить до Двадцатого и Двадцать второго съездов партии…. И вот они – воспоминания рядовой коммунистки. Хроника времен культа личности». В названии отражена и специфика повествования, организованного как история жизни рядового члена партии.

В воспоминаниях О. Волкова «Погружение во тьму» сюжет организуется по законам эпического повествования. Герой показан на фоне событий, круг которых задан семантикой названия. Внешне повествование подчиняется «ненаправленному ходу событий», но цепочка отдельных микроновелл о встреченных людях и прошедших мимо биографического героя событиях определяется движением авторской мысли. Отдельные замечания фиксируют повествование в пространстве и одновременно служат сигналом перехода к основному действию, тщательно детализированному, насыщенному подробностями и отступлениями. По мере развития действия конкретный случай начинает восприниматься как часть общей трагедии народа.

Возникающие на основе бытовых деталей ассоциации помогают автору соединить однородные события, свидетелем которых он стал в разное время и в разных местах: массовую гибель якутов на Соловках в конце 1920-х годов и гибель высланных на Енисей калмыков в начале 1930-х. Заметно стремление к обобщению: «Я рассказываю о жизни подлинной, не выдуманной, тщусь на судьбе одного интеллигента запечатлеть правдивую картину тех мытарств, что достались на долю русских образованных сословий».

Меньше распространена в метрополии и форма хроники, требующая более жесткого и аналитического подхода, привлечения документального фона. Если в эмиграции писатели придерживаются границ избранной ими формы, то отечественные авторы более склонны к синтезу, нередко соединяя отдельные формы. Так своеобразное соединение дневниковых записей и записной книжки встречаем в «Миге бытия» (1997) Б. Ахмадуллиной (Белла Ахатовна, р. 1937), стремящейся обозреть «прожитую жизнь, полностью уместившуюся во вторую половину двадцатого века», запечатлеть «стиль жизни» своего литературного поколения и определить место этого поколения в истории литературы. Включение в текст ранних и поздних воспоминаний, стихотворений, комментарий, сносок, отсылок превращает его в сложное многоуровневое повествование. Среди героев ее книги А. Ахматова, В. Войнович, Б. Мессерер, Б. Пастернак; из отдельных зарисовок и складывается цельный портрет века.

Откровенный разговор с читателем ведет в своих воспоминаниях и А. Найман (Анатолий Германович, р. 1936). В рассматриваемый период он создает «Рассказы о Анне Ахматовой» (1989), трилогию «Поэзия и неправда» (1994); «Славный конец бесславных поколений» (1996); «Б. Б. и др.» (1997). Своеобразным дополнением становится небольшая повесть «Любовный интерес» (2003), где в форме диалога с воображаемым собеседником автор дает оценку своему поколению и косвенно раскрывает тему любви в своей жизни и творчестве. Позиция автора, содержание его книг всегда четко отражаются в названиях, что связано со стремлением представить собственный взгляд на эпоху и современников.

Своеобразно решен портрет современника: в каждом из трех романов дан свой вариант образа И. Бродского. В «Поэзии и неправде» это пространство поэта, обобщенный, идеальный образ, заместивший реального И. Бродского. Он создан через описание собирательного персонажа Александра Германцева (фамилия представляет собой парафраз имени автора).

В романе «Славный конец бесславных поколений» рассказ ведется от лица автобиографического персонажа. Соответственно И. Бродский становится реальной фигурой с собственными неповторимыми чертами. История передается через биографию героя – традиционную повествовательную конструкцию, ведущую действие через детство к отрочеству и юности.

В роман «Б. Б. и др.» А. Найман снова вводит собирательный образ поэта, скрытого под инициалами Б. Б., но предметом обобщения становится уже не биография, а черты характера. За знакомым читателю Германцевым сохраняются лишь функции рассказчика и образ Б. Б. воспроизведен уже через призму его восприятия. Повествование складывается из надиктованных на магнитофон размышлений Германцева (своеобразная условность, обозначенная автором). А. Найман становится посредником между героем и читателем, судьба поэта оценивается извне, глазами его младших современников.

Подобная трансформация образа повествователя в образы рассказчика, собеседника, участника диалога не случайна. В каждом из романов А. Найман выстраивает повествование таким образом, чтобы объективировать себя как персонаж. Рассказывая о событиях прошлого и о жизни И. Бродского, А. Найман разносторонне передает свое видение времени и поколения.

Диалогический дискурс представлен в романе «Сэр» (2001), внешне организованном как записи о встречах с английским либеральным мыслителем, философом оксфордской школы Исаией Берлином (1909-1997). Большинство произведений ученого именно записывались параллельно как им самим, так и его учениками. Форма романа-диалога редко встречается в отечественной мемуаристике («Разговоры» С. Волконского, 1912; «Переписка из двух углов» Вяч. Иванова и М. Гершензона, 1921; «Повесть о моем друге Игоре» Н. Носова, 1971), но широко представлена в мировой литературе, начиная с античной.

Введение дополнительных материалов: писем, набросков, дневниковых записей – превращается в один из признаков мемуарного текста. Исповедальная интонация становится главной, нарративные биографии, выстроенные по традиционной схеме, направленной от детства к зрелости, отходят на второй план. Обозначилась любопытная тенденция, связанная с авторским присутствием как в воспоминаниях, так и в его романном творчестве.

Сходный дискурс находим в текстах В. Аксенова. Реальные обстоятельства, эпизоды жизни с матерью всплывают в «Ожоге». Хитрый профиль автора под разными именами (Старого сочинителя, Стаса Ваксино, База Окселотла) появляется во многих произведениях. В последнем романе, «Таинственная страсть» (2009), ставшем своеобразным завещанием автора, он присутствует под именем Ваксона.

Свои итоги подводят и современники – В. Войнович («Персональное дело», 2006; «Автопортрет», 2010), А. Гладилин («Улица генералов. Попытка мемуаров», 2008), Е. Евтушенко[38](«Шестидесантник», 2008), Е. Рейн («Заметки марафонца: Неканонические мемуары», 2005).

Своеобразным дополнением становятся книги, выпущенные издательствами «Аграф» и «Захаров», посвященные той же непростой эпохе диссидентов, самиздата, третьей волны эмиграции, – «Добрый пастырь», «Имя времени» (2005), «Довлатов и другие» (2006), «Что и зачем» (2007), «СМОГ» (2007) В. Алейникова; «В соблазнах кровавой эпохи» (2005) Н. Коржавина.

В серии «Мой XX век» в Вагриусе вышли: «Век необычайный» (2003) Б. Васильева, «О себе и о других» (2005) Б. Слуцкого. Расширяются и уточняются ранее изданные воспоминания, например, «На виртуальном ветру» А. Вознесенского.

Продолжает издаваться с обстоятельными комментариями и предисловиями серия «Россия в мемуарах» издательства НЛО: «Воспоминания» (2008) Евг. Дорошевича, «Жизнь человека, неудобного для себя и для многих» (2004) А. Амфитеатрова, «Писательские судьбы. Тюрьмы и ссылки» В. Иванова-Разумника, «Литературные воспоминания. 1890-1902 гг.» П. Перцова (2001), «Города и встречи. Книга воспоминаний» (2008) Е. Полонской.

Особое значение приобретает позиция мемуариста. При взгляде из настоящего в давно минувшее и наблюдении за событиями как бы со стороны можно говорить об авторской объективности. Уменьшение расстояния между временем создания текста и временем действия привело к тому, что на читателя буквально обрушился поток переживаний, мыслей, рассуждений. В. Топоров назвал подобные тексты «преждевременными мемуарами»; среди них «Ужин с клоуном» В. Кравченко (1992), «Последний роман» М. Берга (1994), «Ониксовая чаша» (1994), «Любью», «Проза поэта» (1999) Ю. Малецкого. Автобиографическое начало здесь используется как литературная условность, когда героям передаются некоторые факты собственной биографии, повествование выстраивается на ассоциативной основе с элементами «потока воспоминаний», текст конструируется на основе приема воспоминаний.

Републикация в 1989-1990 гг. мемуарной трилогии А. Белого стала прологом к созданию многих текстов. Д. Бобышев называет подобное повествование «человекотекстом» и пишет о своей манере: «Время там гуляет. Автор вспоминает свою жизнь, но в свободном порядке, он может переходить из прошлого даже в будущее, из одних слоев прошлого в другие. С современными оценками и в то же время с попыткой восстановить те реакции на события, которые были тогда. Если это получается в виде свободного речевого потока, это и есть человекотекст» («Я сам»).

У современных авторов заметна некоторая вторичность. Например, начало книги А. Мелихова «Роман с простатитом» (1997): «Я был зачат через два презерватива. Каждый носит с собой целый мир» выстроено аналогично тексту А. Белого, написанного в начале ХХ в., но не в такой резкой манере и без использования ненормативной лексики: «я одной головой еще в мире: ногами – в утробе; утроба связала мне ноги; и ощущая себя змееногим; и мысли мои – змееногие мифы: переживаю титанности» («Котик Летаев»).

В воспоминаниях С. Гандлевского (Сергей Маркович, р. 1952) «Трепанация черепа» (1994, опубл. в 1995) собственно сюжета нет, на что указывает и сам автор: «Сюжета не ждите – взгляд и нечто, темные ходы смутных ассоциаций». Быт и творчество переплетаются в единый текст, через реплики можно установить и время прихода автора в литературу, и реконструировать его биографию, очертить круг близких. Он рассказывает о происходящем и одновременно обращается в прошлое, «струится легкий разговор»: «Приходила Лена, когда я звонил ей от аптеки или со станции. Оставляла, наученная мной, мне наутро в потайных склянках, подметала, готовила капусту под яйцами, сказала, что беременна».

Сам автор считает, что это «мемуары только отчасти», «иллюзия полного правдоподобия», «вышивание по мемуарной канве». Однако за потоком размышлений, воспоминаний, характеристик встает время, которое сегодняшнему читателю кажется просто анахронизмом: «.Володю собирались гнать из комсомола за то, что он, сын академика, разрешил выставиться в отцовской квартире каким-то не тем художникам».

В воспоминаниях предшественников подобный факт сопровождался бы пространным описанием, в котором бы уточнялось, почему сын академика выставляет художников в своей квартире, давалось описание «академической квартиры», позволявшей проводить даже выставки, и говорилось о многом другом. Но теперь читателю приходится самому восстанавливать многие факты, соединять их с другими эпизодами романа, в частности с описанием «академического поселка» в Мозжинке, уточнять, кем именно были собеседники С. Гандлевского, о которых он пишет, – Л. Рубинштейн, Б. Кежаев, Т. Кибиров, Д. Пригов, Ю. Ряшенцев, и расшифровывать отдельные имена, обозначенные инициалами или псевдонимами.

Составление текста из баек, историй, притч, анекдотов позволяет запечатлеть время изнутри, хотя не о всех событиях, может быть, хотелось бы рассказывать. Поэтому на первый план и выходят «кухонные посиделки». В «Трепанации черепа» автор, по сути, представляет манифест своего поколения, поколения «сторожей», которое в пассивной форме пыталось протестовать против системы, навязывающей свой образ жизни, оставаясь поколением философов. Многие из них (в том числе и С. Гандлевский) выражали свои переживания в лирической форме.

В отличие от А. Наймана, порой прозрачно скрывающего имена прототипов, С. Гандлевский выводит представителей своего поколения под их собственными фамилиями.

Форма беседы, разговора обусловливает и стилистические особенности прозы: встречается много оценочных, разговорных слов, клишированных выражений. В одном ряду с ними оказываются эпические конструкции, традиционные для структуры воспоминаний: «День был мрачный.», «Снимал я тогда.», «Когда я родился».

Возможно, появление произведений, в которых авторы очень откровенно общаются с читателем, используя самую разную лексику, в том числе и оценочную, характеристическую, объясняется активным тематическим, стилевым и образным поиском.

Причины повышенного внимания к собственной жизни всегда постоянны, они обусловлены потребностью самовыражения, необходимостью подведения определенных итогов. Получив возможность высказаться, отойти от канона, писатели и создали оригинальные произведения, отличающиеся большой художественной изобразительностью.

В конце динамичного, сложного ХХ в. – напряженного периода, наполненного множеством самых разных событий, в корне изменивших мир и психологию отдельной личности, возникла потребность осмыслить произошедшее, высказать свое к нему отношение, обозначить основные тенденции и особенности развития. Подобную возможность и предоставляют воспоминания, которые традиционно воспринимались как наиболее открытый жанр, позволяющий свободно высказываться по разным поводам. Несмотря на субъективность, авторам удается передать психологию, мироощущение людей определенного времени, сообщить множество интересных фактов.

В воспоминаниях также фиксируется формула литературного сознания определенного времени, используются особенные приемы изображения, соответственно и авторы каждого периода предпочитают особые повествовательные формы.

Детектив как явление современной культуры

Детективный жанр как особая жанровая конструкция складывался на протяжении всего ХХ в. Формула детектива была предложена в 40-е годы XIX в. в произведениях Э. По, но только после появления книг А. Конан-Дойля можно говорить о детективе как о жанре со своими особенностями. Обычно различают «классический», «криминальный» («милицейский), «политический» детектив. Названия разновидностей определяются содержанием.

Популярность детектива зависит не только от динамичного сюжета, запутанной интриги, но и от личных качеств главного героя, чаще всего сыщика, выступающего в качестве следователя, журналиста или обаятельной пожилой дамы.

Классический детектив предполагает использование схемы социально-психологического романа, когда не только распутывается детективная история, но и мотивируется совершение тех или иных поступков и самого преступления, дается психологический портрет жертвы и большинства задействованных в повествовании персонажей. Расследующий преступления выступает не в виде лица, вершащего правосудие, восстанавливающего справедливость, но как профессиональный аналитик. При этом он наделяется индивидуальными особенностями, нередко романтическими или сентиментальными чертами.

В начале своего развития отечественная детективная литература не избежала схематизма в обрисовке персонажей и ситуаций, главный герой – следователь – выступал именно как поборник чистоты и порядка, борющийся с преступниками. Подобное противостояние объяснялось общим отношением к положительному герою, социологизацией литературного процесса. Четко выдержанная ролевая функция и обусловила поведение героя.

Мировая культура за то же время создала разнообразные типы персонажей, выводя чаще всего в качестве расследователя преступления сыщика или проницательного журналиста, но иногда допуская и возможности иронического осмысления образа. Тогда появлялись наблюдательные дамы или прозорливые сестры-близнецы. Оставались неизменными только законы жанра, никто не мог причинить вред распутывающему преступление. Как архетипическая фигура сыщик выходил победителем в борьбе со злом.

Изменения в отечественном детективном жанре начались с образа персонажа. Вначале он выглядел как герой, одаренный большой физической силой и владеющий навыками обращения с самой совершенной техникой. Поэтому основным жанром был боевик, где происходили непрерывные драки и столкновения. Иногда, как у Ч. Абдуллаева, криминальный сюжет наслаивался на политическую интригу.

Изменение взаимоотношений в обществе, определенная стабилизация отношений привели к необходимости трансформации «крутого боевика». Появились детективы А. и С. Литвиновых, в которых создается образ «своего парня», не крутого и не наделенного сверхспособностями.

В отечественной словесности развитие детектива подчиняется своим закономерностям. Об этом свидетельствует, в частности, опыт А. Марининой (настоящее имя – Марина Анатольевна Алексеева, р. 1954). Создавая своего сериального героя, Анастастию Каменскую, А. Маринина наделила его запоминающимися физическими и душевными особенностями, характерными привычками (подчеркиваются ее приверженность к удобной и комфортной одежде, блестящие математические способности, нежелание заниматься бытом).

А. Маринина учла некоторые особенности российского читателя. Поскольку в ее романе отсутствуют традиционные коллизии, связанные с восстановлением справедливости или выяснением мотивов преступления (убийства в английском романе, например, чаще всего происходят из-за денег), нужно было найти иные мотивационные ходы. Для этого ей пришлось изменить схему традиционного детектива. Перед читателем стала разворачиваться история обычного рядового сотрудника А. Каменской. Со временем героиня превращается в одного из ведущих деятелей уголовного розыска. И одновременно автор прописывает ее биографию, последовательно разворачивая ее роман с А. Чистяковым, сообщая некоторые факты из ее прошлого. Отдельные элементы биографии героини и ее создательницы совпадали, поскольку подобная особенность также отвечала законам современной формы, склонной к автобиографичности повествования.

Подобные серийные персонажи хорошо известны в мировой литературе: в английской литературе появился образ Шерлока Холмса (детективы А. Конан-Дойля), в американской – Перри Мейсона (произведения Р. Стаута), во французской – Сан-Антонио (книги Ф. Дарка).

Несмотря на передачу психологических переживаний героини, А. Марининой не удалось подняться на уровень романного повествования. Здесь снова сказались законы жанра, в котором построение внутреннего мира определяется клишированными фразами и выражениями. Если Ф. Дарк особое внимание уделяет словесному поиску, то А. Маринина более стереотипна, часто пользуется речевыми штампами, распространенными оборотами: «Зачем вы пытаетесь ввести меня в заблуждение?»; «Хотя, похоже, этого не знал»; «Да, основания были»; «В любом случае это надо выяснить»; «От этого незнакомого мужчины, худого, высокого и довольно некрасивого, исходил запах богатства».

Несколько разнообразят сюжет мелодраматические элементы, свойственные «женскому роману». На протяжении нескольких романов герой уговаривает героиню выйти за него замуж, эффект ожидания создает определенную интригу и держит читателя в напряжении. С той же целью А. Маринина вводит своеобразного двойника Каменской, следователя Т. Полякову. Впрочем, схема построения сериального детективного романа предполагает постепенное расширение круга действующих лиц. Поэтому А. Маринина и вводит историю следователя из Петербурга.

Кроме того, последовательно вписывая биографию героини в социальный контекст девяностых годов, А. Маринина отражает и своеобразно фиксирует перемены в обществе отмеченного времени. Это вызвало интерес западного читателя, который не находил подобных отношений в советской литературе.

В Париже в октябре 2001 г. прошла организованная Институтом славяноведения, Ассоциацией французских русистов и Университетом Сорбонна-4 международная конференция на тему «Творчество Александры Марининой как отражение современной российской ментальности». С докладами выступили филологи России, Франции, Норвегии, Германии, США.

За одно десятилетие произошло множество событий, страна вернулась к рыночной экономике; произошли изменения в психологии, сознании людей. Поэтому практически в каждом своем новом произведении А. Маринина смогла описывать явления, которые рядовой читатель стремился понять и осмыслить (в шоу-бизнесе, издательской сфере, криминальных структурах). В течение длительного времени интерес к произведениям А. Марининой поддерживался именно из-за разнообразия возникавших в обществе коллизий. Создавалось и подобие «производственного романа», развивавшегося на протяжении десятилетий. Использование устоявшейся формы и схемы развития конфликта также помогало сохранять интерес к творчеству А. Марининой.

В начале XXI в., когда бытовая реальность девяностых годов оказалась описанной, причем не только А. Марининой, но и другими авторами (в частности, П. Дашковой), стал ощущаться своеобразный дефицит сюжетов. В будущем он может привести к повторяемости, возвращению к отработанным схемам и мотивам.

Авторам приходится искать новые повороты развития сюжета. Под влиянием И. Хмелевской, родоначальницы данного направления, и отечественные писатели стали насыщать повествование ироническими коллизиями, фразами из анекдотов, рекламных слоганов, которые скорее уместны в какой-нибудь неформальной компании. Создается впечатление, что расследование преступления не имеет никакого значения, а неожиданное появление преступника просто завершает развитие сюжета. Важнее для автора прояснить взаимоотношения героев, привести их к счастливому концу. И все же проект оказался настолько удачным, что количество авторов и число их произведений постоянно растет.

Возможно, отчасти бытование «иронического детектива» связано с расширением круга читателей: 70% приверженцев жанра составляют женщины, поэтому повествование, основанное на действии, стало заменяться бытовыми описаниями. Д. Донцова откровенно признается, что пишет «сказочки для взрослых», ведь все мы ревнуем, любим, убиваем (в последнем случае, наверное, скорее в романах и в мыслях).

Соединение мелодрамы и политического детектива отличает структуру книг Т. Устиновой (Татьяна Витальевна, р. 1968). Основываясь на какой-либо истории (иногда такой неправдоподобной, как превращение золушки в миллионершу), она выстраивает сложный сюжет с множеством мотивов, иногда ложных, при этом тщательно прорабатывает. Некоторые истории получают продолжение (о бизнесмене Кольцове и его семье). Четкое деление повествования на отдельные эпизоды привлекло внимание кинематографистов. Сама себя Т. Устинова писателем не считает, скорее называет хроникером, автором, стремящимся запечатлеть свое время в форме детектива. «Когда пишу книгу, в голове возникают образы разных людей, и тех, с которыми я работала, и даже тех, кого просто видела на улице, если они произвели на меня впечатление», – замечает автор по поводу того, что в ее книгах нет ни одного выдуманного персонажа.

Несколько иначе развивается П. Дашкова (настоящее имя – Татьяна Викторовна Поляченко, р. 1960). Ее проза не подвергается особым изменениям, хотя проблематика романа избирается каждый раз новая, меняются героини и все чаще вводятся дидактическая и философская линии. П. Дашкова также использует схему традиционного, а не детективного романа, расследование преступления становится одной из сюжетных линий, иногда даже одной из главных. Попутно раскрываются личные взаимоотношения героев. П. Дашкова создает синтетическую форму, сочетая элементы детективного романа, «женского романа», психологического триллера, мистического романа.

Конечно, нельзя сравнивать П. Дашкову по уровню художественного мастерства с Ф. Достоевским, но в ее произведениях, несомненно, представлены элементы социально-психологического романа, проявляющиеся в стремлении развернуть сюжет на основе объяснения причин совершения преступления. Может быть, поэтому ее интересует психология серийного убийцы и маньяка, история подобных преступлений раскрывается в нескольких романах.

По сравнению со своими коллегами по литературному цеху П. Дашкова легче приняла правила литературной игры, стала давать изящные и ироничные интервью, создавая образ самопробивающейся и, наконец, пробившейся писательницы. Теперь, когда помимо самих произведений авторы пишут истории собственной жизни, форма интервью оказалась не менее значимой для них, чем книга (примером может служить рекламная кампания Т. Устиновой, проведенная в 2003 г., сделавшая ее «Первой среди лучших»). Теперь такие мероприятия стали правилом для издательства «Эксмо».

Рассмотрим и такой вариант, когда детективная интрига становится одной из сюжетных линий. В качестве примера обратимся к прозе М. Юденич (Марина Андреевна, р. 1953), стремительно вошедшей в литературу и являющейся автором порядка десяти романов. В первом «Я отворил пред тобою дверь» (1992) автор еще как бы отрабатывает собственную манеру. Поэтому традиционные для ее повествования несколько сюжетных линий пока развиваются параллельно, практически не пересекаясь между собой. Позже появится сложная система взаимопереходов, одна история станет искусно перетекать в другую, чтобы проясниться в самом конце повествования. После публикации первого романа стало ясно, что основное внимание автор обращает на интригу, необычные сюжеты, психологические мотивировки поведения героев, стремясь держать читателя в напряжении до последней страницы. Она тщательно работает над языком, не допуская напрасных отклонений от литературной нормы.

Возможно, успеху М. Юденич способствовало полученное ею психологическое образование, позволившее создать увлекательное и отчасти развлекательное повествование в произведениях «Ящик Пандоры», «Дата моей смерти», «Исчадие Рая», «Стремление убивать», «Сен-Женевьев-де Буа» и др. В прозе М. Юденич переплетаются описания «страшных» сцен (нередко выстроенных по законам готического романа) и иронические комментарии автора. Часто интрига строится на таинственном, необъяснимом, загадочном явлении, которое автор постепенно раскрывает («Welcome to Трансильвания», «Сен-Женевьев-де Буа»).

Доминантной становится форма «мистического» детектива. Увлекательный сюжет использован в первом романе дилогии «Титаник плывет», опубликованном в 2001 г. Завязка задается в эпиграфе, она продолжает разворачиваться и в «Прологе», где появляется Нострадамус. Его пророчество и определяет основную интригу.

Действие начинается 17 января 2001 г., но практически сразу же делится на две линии – одна уходит в прошлое, другая остается в настоящем. Постоянные временные перебивки только усиливают интерес к повествованию. Основная сюжетная линия, обозначенная в названии произведения, связана с историей создания нового «Титаника», который, как и старый, должен погибнуть, но на сей раз из-за трех женщин. Их поиском и занимаются представители службы безопасности корабля, организованной до его постройки. Именно «нерадивые юнцы», ведущие поиск одной из трех роковых женщин и нашедшие ее, не доводят до сведения начальства связанное с ней пророчество о розе, посчитав информацию несущественной.

«Правильно» расположенные действующие лица подчиняются принципу «сериальности». В каждой главе представляются герои, относящиеся к разным слоям: представители высшего света, и предсказательница, и психолог из России, и выпускницы престижной школы Челтенхейма. Ориентирующийся на детективную интригу читатель предполагает, что под подозрением находятся все действующие лица, идет расследование и потому нужна характеристика всех персонажей.

Хотя формально само убийство совершается в самом конце и не оказывает влияния на сюжетную интригу, развивающуюся как бы независимо от хода расследования, поиск возможного преступника начинается буквально с первых страниц. Талантливый и проницательный психолог Полина Юрьевна Вронская смогла «вычислить» личность возможного убийцы, создав ситуацию предкатастрофы.

Принятию решения Вронской предшествуют некоторые мистические явления. Автором не случайно выбрана литературная фамилия. Героине, как и ее однофамильцу, снятся пророческие сны, в которых появляется красноглазый полковник, работавший вместе с ней в зоне чеченского конфликта. По стилистике сон явно буддистский (автор пародирует средневековый китайский роман «Сон в красном тереме»), основан на цветовой семантике: «Красноглазый полковник издалека протягивал ей цветок. Чайную розу на длинном стебле <...> Рука с розой снова потянулась к ней. Но теперь она знала точно – он вовсе не собирается дарить ей цветок».

Несомненна перекличка с сюжетом о поиске того, кто носит имя розы или связан с ней. Семиотический постмодернистский код указывает на знаковое произведение, скажем, им вполне мог бы оказаться культовый роман «Имя розы» (1980) У. Эко. Хотя семантика слова «роза» может быть и более сложной.

Мистический оттенок происходящему придает постоянно обыгрываемая семантика чисел, среди которых доминирует число три. Сам автор иронизирует над страстью прочтения любого события в символическом ключе: «.Наши колледжи находились в состоянии любой вражды с 1748 года. Или – с 1848 года. Никогда не мог этого усвоить». Исторические аллюзии – революция 1848 года – не важны для него.

Снова проходит тема розы, звучащая как своеобразный рефрен или лейтмотив, может быть, и как резюме: «А цветок? Это что такое? Какой еще цветок?» Происходят поиски несуществующего предмета или лица, косвенно отсылающие читателя к мировым аналогам, можно вспомнить, например, роман М. Горького «Жизнь Клима Самгина» («А был ли мальчик?»).

Отмеченная кодификация разных сюжетных линий романа может быть объяснена и законами литературной игры, и правилами массовой литературы, всегда вторичной, клишированной, рассчитанной на узнаваемость ситуаций. Читатель просто обязан встретиться с уже привычным, знакомым, оставаясь в рамках школьной программы – стихотворения В. Маяковского: «Утренние звезды – оспы отметины, на чистом лике небес, мелкая месть поверженной ночи. Однако они недолговечны»; «Сколько камней-обвинений брошено в него из-за одной только этой привычки – работать ночами». Эти строки являются не точной цитатой, а парафразом текстов известного поэта.

Использована также стилистика анекдота («Это что такое – Тюмень? – Что-то вроде Техаса. Только намного холоднее»), литературной сказки («Несравненной, очаровательной, отвратительной, безобразной, великой и ужасной», – характеристика одной из героинь, Долли).

Описание построено на клише и одновременно содержит косвенное указание на состояние героя, подспудно звучит авторская характеристика: «Дом был уютным. Кофе – горячим и ароматным. Газон – свежим и сочным. В прозрачном небе ярко сияло ласковое, нежаркое солнце».

Псевдоафористичность – еще одно непременное свойство массовой литературы: «Алекс больше не парил в поднебесье». Характеристики героев стандартны и даже трафаретны: «Чертыхаясь Боб поплелся в ванную – в зеркале отразилось бледное, осунувшееся лицо, покрытое редкой бурой щетиной. Глаза запали, веки припухли, густые темные тени залегли вокруг. Лицо тяжелобольного человека. Безнадежного, угрюмого пьяницы. Возможно – горького пьяницы».

Портрет героя часто дается посредством ряда точно подобранных определений, выглядящих как штамп: Стивен Мур – невысокий, подвижный американец, одетый с подчеркнутой, ковбойской небрежностью, и Джон Томсон – белокурый гигант, совершенный британец во всем – от безупречных ботинок до аккуратной, слегка напомаженной прически.

Очевидно, что в романе М. Юденич соединены элементы массового и элитарного культурных кодов. С элитарной литературой ее сближает подтекст, необходимость расшифровки скрытого текста. Но это же свойство позволяет рассматривать произведение М. Юденич и как постмодернистский текст, собранный из цитат. Отсюда споры о возможной вторичности и качестве ее текстов.

В продолжении романа «Welcome to Трансильвания» (2000) М. Юденич сохранила многие особенности первого текста: перебивку повествования разными сюжетными линиями, клишированность описаний, стереотипность портретных характеристик, использование лексики разных групп для выражения оценок и оживления повествования. Создается впечатление, что автор составила своеобразный словарик, которым пользуются, в частности, и переводчики в поисках эквивалентов. Скажем, описание голоса: негромкий, мягкий, вкрадчивый голос прозвучал из темноты. «голос хозяина вообще обволакивал, струился мягким бархатом, располагающим к открытой дружеской беседе».

Заметен некий эстетизм описаний. Хотя М. Юденич постоянно усиливает драматическую линию, некоторые герои гибнут или серьезно страдают в ходе повествования, все же у нее нет описаний мафиозных разборок, натуралистических сцен. Действие большинства современных детективов все чаще происходит в прошлые века или в начале ХХ в.

К авторам, развивающим популярную форму «интеллектуального детектива», «квазиисторического романа», относится Л. Юзефович (Леонид Абрамович, р. 1947). Первое его произведение появилось в 1977 г. В произведениях 1990-х годов автор использовал накопленный им опыт в ранее написанных повестях «Обрученные с вольностью», «Академический час», «Охота с красным кречетом». Его цикл о дореволюционном сыщике Иване Путилине откровенно стилизован под записки А. Кони.

В конце 90-х аналогичную форму апробировал Б. Акунин (настоящее имя – Георгий Шалвович Чхартишвили, р. 1956), затеявший мощную рекламу своих исторических детективов и фактически сделавший популярным и Л. Юзефовича. Б. Акунин всегда создает определенный проект, стилизуя эпоху в рамках постмодернистской игры с языком. В соответствии с избираемыми правилами игры он не всегда точен в некоторых датах, поскольку стремится создать ощущение необычности происходящего. Последние произведения писателя вызывают острую критику, сам он тоже признавался, что начал уставать от своего проекта, выстроив не только биографию главного героя Фандорина, но и наметив судьбу его сына. Может быть, поэтому в конце 2008 г. Б. Акунин запустил новый проект – роман «Квест» вместе с компьютерной игрой.

Биография Л. Юзефовича традиционна для писателя периода перестройки. Он родился в Москве в семье служащего, детство и юность провел на Урале, где закончил исторический факультет Пермского университета в 1970 г. Затем служил в армии, где попробовал написать свой первый историко-фантастический роман. Его действие происходит в шестидесятых годах XIX в., героем романа стал временный комиссар. В творчестве Л. Юзефовича появилась монгольская тема, он полагает, что она необычайно важна для него, потому что Монголия «та капля, в которой способен отразиться весь мир».

Вернувшись из армии, стал работать по специальности, преподавал историю в школе. Параллельно Л. Юзефович защитил кандидатскую диссертацию по русскому дипломатическому этикету XV-XVII вв. Позже он опубликовал диссертацию в виде отдельной монографии и научно-популярной книги «Путь посла». (Русский посольский обычай. Обиход. Этикет. Церемониал.)

Решив попробовать себя в беллетристике, Л. Юзефович написал повесть «Песчаные всадники». В сильно сокращенном виде ее напечатали в журнале «Уральский следопыт». В ней появилась романтическая и даже отчасти мистическая фигура барона Унгерна, командующего белогвардейскими войсками в Забайкалье. Его необычная судьба привлекала многих авторов. Написанный на основе этой повести роман «Самодержец пустыни» вышел только в 1996 г. и вскоре был переведен на французский язык, причем назван понятной для французского читателя метафорой «Барон Унгерн: хан степей». О значении книги говорит и полемика, предпринятая Е. Беловым в книге «Барон Унгерн фон Штенберг: Биография. Идеология. Военные походы. 1920-1921 годов» (2003). Доминантными с той поры в творчестве Л. Юзефовича стали две темы – о сыщике Иване Путилове и серия книг о Гражданской войне на Урале и в Сибири. Перенесение действия романа в XIX век оказалось необходимым для автора, стремившегося уйти от жесткой схемы советского детектива и получить большую сюжетную свободу.

Своеобразной пробой пера стала повесть «Ситуация на Балканах» (1984), написанная на материале комиксов и рассказов конца XIX – начала ХХ в. об агенте петербургской полиции И. Путилине. Здесь рассмотрена история убийства графа фон Аренсберга, австрийского посла в Санкт-Петербурге, которая разовьется в романе «Костюм Арлекина».

Основные романы о сыщике Путилине образовали своеобразную трилогию: «Костюм Арлекина» (2001), «Дом свиданий» (2001), «Князь ветра» (2002). По времени действия второй роман предшествует первому, сюжет разворачивается в начале 60-х годов XIX в., когда рядовой агент Иван Дмитриевич Путилин распутывает преступление, находя убийцу своего соседа, убитого в необычном месте – доме свиданий.

В первом по времени публикации романе – «Костюм Арлекина» – герой находится в самом расцвете творческих сил, ему чуть за сорок. Путилину предстоит распутать убийство крупного австрийского дипломата и спасти Россию от возможных политических осложнений. Со свойственным ему аналитическим блеском Путилин справляется с этим делом.

Роман опубликовали в издательстве «Московский рабочий», но он остался практически незамеченным. Правда, по нему сняли фильм «Сыщик Санкт-Петербургской полиции» и поставили радиопьесу в 12 сериях. Но широкая известность приходит к Л. Юзефовичу не сразу.

Особый резонанс вызывает публикация третьего романа «Князь ветра», выдвинутого на премию «Национальный бестселлер». Л. Юзефович становится первым лауреатом, романы писателя наконец выходят массовыми тиражами в серийном оформлении в издательстве «Вагриус».

Через несколько лет он издает свой четвертый роман с интригующим названием «Казароза» (2002), написанный на основе его повести «Клуб Эсперо» (1987), выдвинутый в 2003 г. на «Русского Букера» и вошедший в шорт-лист. В будущем автор планирует написать его продолжение. В его творческих планах романы о бароне Унгерне и генерале Пепеляеве. Сейчас Юзефович активно работает на коммерческом рынке, написал несколько оригинальных сценариев, по одному из них, «Серебряный самурай», уже поставлен фильм.

При создании романов автор тщательно и последовательно организует текст, придавая ему рамочный характер. Все названия обыгрываются в ходе повествования, имеют прямое и обобщенное значение, часто представляют основную проблему произведения или действующих лиц.

В «Костюме Арлекина» в названии заключена основная интрига, содержится указание на место действия или героя. Так, выстраивая мотивировку преступления в «Костюме Арлекина», Путилин чувствует, что «весь этот чудовищный бред расползался, как костюм Арлекина». Он вспоминает балаганную пьесу, где обиженный Петро дергает за нитку и костюм Арлекина разваливается на куски, он практически остается голым.

Название второго романа не только указывает на место действия, но и в определенном смысле выражает позицию героя, а может быть, и самого автора: «Дом свиданий» может восприняться и следующим образом: «Встретились, расстались, а повстречаемся ли мы там, .бог знает.». Данный прием можно считать парафразом романов А. Конан-Дойля.

В романах «Князь ветра» и «Казароза» с помощью названий автор «представляет» действующих лиц или круг персонажей, намечает основные сюжетные связи. Князем ветра называют человека, «особо искусного в создании призраков».

Увлечение мистическим началом у Л. Юзефовича становится и атрибутивным признаком нашего времени, когда многие явления в шутку или всерьез объясняются авторами влиянием потусторонних сил. Но, скорее всего, речь идет о продуманности деталей, необходимых автору для выстраивания детективного сюжета.

Задача автора детектива – направить внимание читателя по ложному следу. Особенность текста Л. Юзефовича заключается в том, что по всему тексту он разбрасывает своеобразные ключи, возможные отгадки, которые должны помочь раскрыть преступление. Возникает своеобразный семантический код, который и предстоит расшифровать. Данный прием также представлен в классическом детективе, например в произведениях А. Кристи.

Обычно расследование преступления в романах Л. Юзефовича происходит последовательно и постепенно, в рамках традиционного классического сюжета, когда представляются все возможные подозреваемые, последовательно рассматриваются основные улики и только в конце повествования называется имя убийцы. Читатель вовлекается в своеобразную интеллектуальную игру, которая должна стать началом поисков преступника, и сам решает, кто совершил тот или иной проступок.

Выстраивая произведения о Путилине по общей схеме развития традиционного романа, после вступления автор обычным образом развивает сюжет от кульминации до заключения (эпилога). Рамочная композиция усиливается схемой «рассказа в рассказе»: истории героя записывает журналист Сафронов. Он выступает одновременно в качестве комментатора событий, и заинтересованного читателя, и стороннего наблюдателя. Иногда автор допускает сюжетные усложнения. Они оказываются необходимыми ему для придания повествованию большей документальной достоверности. Скажем, приводятся записи допросов, варианты версий, пространные описания места действия, лирические и философские отступления.

Тщательно организовывая текст, выверяя до мелочей сюжет, не допуская в основном излишних рассуждений, Л. Юзефович разворачивает действие на небольшом пространстве в короткий промежуток времени, что, несомненно, свидетельствует об аналитических способностях героя. Сообщая только необходимое, автор одновременно тщательно подбирает временные и интерьерные детали: «Дешевые бумажные обои со следами кошачьих ногтей, диван в клопиных пятнах, засаленное кресло времен Крымской войны, самодельный пуфик. Обстановка рублей на пятьсот годового жалованья. И конечно, кенар у окошка».

Система действующих лиц определяется сюжетом, каждый персонаж строго функционален. Главная фигура – сыщик Иван Дмитриевич Путилин, являющийся в конце повествования начальником сыскной полиции, с этой должности он и уходит в отставку. В «Прологе» он собирается писать мемуары и поэтому выглядит следующим образом: «Прожив почти полвека в Петербурге, он сохранил мягкие манеры и выговор южанина, произносил «ахенты» вместо «агенты», любил вареники с вишнями, к старости все чаще видел во сне меловые скалы над Осколом, после чего всякий раз просыпался в слезах, но на Родину его не тянуло». В романах последовательно воссоздаются все основные факты биографии героя. В шестнадцать лет сын судебного копииста приехал в Петербург, выучился на медные деньги. О прошлом сказано лаконично: «Тогда Иван Дмитриевич, вспомнив уездное, крапивное, подзаборное свое детство, заложил в рот три пальца».

Свою полицейскую карьеру Путилин начал с должности помощника квартального надзирателя на Толкучем рынке, потом был квартальным надзирателем Спасской части и, наконец, дослужился до высших чинов. Некоторые черты, как признается автор, он взял у своего друга юности Бориса Пысина, физика по специальности. Но Иван Дмитриевич Путилин существовал и на самом деле, он умер в конце XIX в. в своем имении на Новгородчине, успев написать книгу мемуаров «20 лет среди убийц и грабителей».

Обычно в детективе автор использует в качестве главного героя одного и того же персонажа, что позволяет сосредоточиться на содержательной стороне произведения и не отвлекаться в сторону. Признаки героя постоянны и однотипны, таковы свойства и архетипического героя.

Л. Юзефович наделяет Путилина наблюдательностью, интуицией, проницательностью и знанием человеческой натуры, подчеркивая, что он является сыщиком своего времени, когда данные качества, а не суперприборы помогали расследовать преступление. Отсюда следует и более универсальная характеристика героя как «раба опыта». Он давно выработал несколько правил, которыми старается руководствоваться: «Ничего не знать, по сторонам не глазеть – так надежнее. Сперва нужно выработать угол зрения. Лишь дилетант пялится на все четыре стороны, считая это своим достоинством».

Интересна и такая характеристика: «Иван Дмитриевич работал как художник, который на глазах у недоумевающей публики в кажущемся беспорядке разбрасывает по холсту мазки, пятна, точки, линии, чтобы позднее неуловимым движением кисти внезапно объединить их в одно целое и ослепить зрителей мгновенным проявлением замысла, до поры скрытого в хаосе». Несмотря на некоторую вычурность и литературность описания, оно дает представление о герое. Автор использует перечисление и особое построение фразы, создающее патетическую интонацию.

В основных своих чертах Путилин выглядит как человек своего времени: «обыкновенный господин с пышными бакен-бардами, в меру честный, в меру хитрый, в меру образованный». Первоначальная характеристика постепенно дополняет и уточняется.

С добродушной иронией автор сообщает о популярности героя. Сочувствующий ему хозяин заведения, сам обслуживающий «почетного гостя», ставит «на столик соленые грибочки, из уважения к гостю положенные в фарфоровую сахарницу». Извозчики спорят между собой за право его подвезти. Обычно характеристика героя дается через действие, поэтому особое значение приобретают ремарки, комментарии, оценки других действующих лиц. Таков портрет квартального надзирателя: «Развалясь на диване, кушал чай со сливками и объяснял, как отличить настоящую десятирублевую ассигнацию от поддельной». Хотя прямое описание отсутствует, действия заменяют портрет.

Вместе с тем автору удалось передать и мироощущение людей определенного времени. Неторопливый темп рассказа, множество удачно подмеченных деталей задают соответствующий ритм жизни героев, а он определяет и их особую ментальность, отличную от современной.

Традиционная для романов о сыщике сериальность проявляется у Л. Юзефовича прежде всего в однотипности развития действия, последовательности в разворачивании сюжета, выведении в качестве главного героя одного и того же персонажа, постоянстве места действия, однотипности принципов описания, едином стиле.

Способствует сериальности и избранная автором форма исторического детектива. Уже в первом романе автор точно и обстоятельно прописывает временной фон. В дальнейшем это описание повторяется и углубляется. Мы узнаем, что герои пили, ели, читали (модной новинкой оказываются произведения Ф. Достоевского; демонстрируя образованность, герой упоминает историка Н. Карамзина). Автор проявляет знание реалий времени: тогда грипп назывался инфлюэнцей; каждый маршрут, по которому Путилин передвигается по городу, точно выверен.

Некоторые детали помогают распутать тайну. Так, в романе «Костюм Арлекина» оказывается, что дама не могла совершить преступление, поскольку первый этаж – высокий, и она не сумела бы спрыгнуть с подоконника. В те времена дамы носили юбку с турнюром и он ограничивал их в движениях.

Наряду с точностью деталей отметим и некоторую мистификацию читателя. Литературная игра, столь характерная для постмодернистской эпохи, проявилась в романах Л. Юзефовича в откровенном смешении и запутывании отдельных реалий. В частности, пишущий вместе с Путилиным журналист Сафронов пытается разобраться, сколько же детей у его героя и какого возраста его сын Ваня в момент написания текста. Позже оказывается, что это совершенно не играет никакой роли в развитии детективной интриги и ничего не проясняет в его внутренней организации.

Законами развития постмодернистской прозы можно объяснить и определенную живописность: «Единственный яблочный огрызок, уже почерневший, сиротливо лежал на тарелке. .Чьи-то пальчики лениво покрошили пирожное, отщипнули дольку мандарина, развернули и оставили недоеденной конфету с пьяной вишней внутри.» Очевиден и тщательно подобранный ряд определений: «единственный», «уже почерневший». Происходит усиление качественной характеристики.

Определенное стилистическое изящество не случайно, повествование отнесено ко второй половине XIX в., которая в бытовом сознании воспринимается как более спокойное время, когда дамы носили длинные платья, мужчины – котелки, а по улицам ездили главным образом в экипажах. Следовательно, подобные описания также помогают созданию временного колорита.

Соединение разных стилевых манер обусловливает появление реминисценций. Чаще других при чтении Л. Юзефовича, вводящего мистические описания, вспоминаются Ф. Достоевский, А. Белый и М. Булгаков: «Подполковник Фок и капитан Лунедин тоже исчезли, словно и не бывали, словно соткались из воздуха, из гнилого питерского тумана, да и развеялись призраки, нежить, которой, как в детстве учила матушка, на все вопросы нужно твердить одно: «Приходи вчера! "» Но чистая мистика все-таки Л. Юзефовичу чужда, и он выделяет ее приемом текст в тексте.

Своеобразно усиливая документальную основу, Л. Юзефович использует различные приемы, углубляющие сплетни, случаи.

Особую грань в творчестве Л. Юзефовича открывает роман «Казароза» (2002). В нем писатель как бы полемизирует со всеми остальными произведениями, показывает, что криминальный сюжет – вовсе не обязательный компонент детектива, особенно, если это детектив исторический. В ходе действия становится ясно, что Казароза – псевдоним певицы, реально существовавшей. Но в текстах Л. Юзефовича реальность и вымысел тесно переплетены.

Как отмечалось, 1920-е годы становятся своеобразным фоном, на котором авторы разворачивают действие. Перекличка десятилетий очевидна прежде всего по авангардным поискам автора. Чтобы подчеркнуть каноничность своего романа, Л. Юзефович-автор предпосылает ему оглавление с изысканными названиями глав. Но их перечень (при внимательном чтении) наводит на мысль о начале игры с читателем.

Начало романа читается почти хрестоматийно: в город, менее года назад отбитый у колчаковцев, приезжает из Петербурга певица Казароза. Во время первого же выступления ее убивают. Прямо на сцене, на глазах у публики. Концерт происходит в местном клубе эсперантистов, поэтому все они оказываются под подозрением. Так в роман входит достаточно редкая в нашей прозе тема эсперанто – всеобщего языка, популярность которого стремительно росла в 20-е годы. Но вскоре становится ясно, что эсперанто – лишь уловка, своего рода маскировка авторской игры. О своем замысле писатель говорит: «Для меня язык эсперанто – это универсальная модель любой идеологии… по которой можно проследить, как еретик становится страшнее иноверца».

Выбор места действия закономерен, в Перми Л. Юзефович прожил до 35 лет, а именно место «многое определяет в судьбе человека». Чтобы сохранить присущую его прозе яркость красок, Л. Юзефович использует множество источников. В течение многих лет он собирал «материалы для книги о генерале Пепеляеве, который взял Пермь в 1918 году». Из этих материалов и вырастает та зримая реальность, которая привлекает современного читателя. Автор не скрывает этого: «вся историческая фактура в романе – из моих многочисленных папок и выписок на эту тему».

Детективная часть стремительно уступает место истории, точнее – ее видению из нашего времени, разочарованию автора в том, что прошлое неотвратимо уходит от нас.

«Казароза» является второй частью дилогии, действие первого романа, только планируемого к публикации, будет происходить годом раньше, при белых. Используя форму исторического детектива, автор последовательно и постепенно разворачивает историю раскрытия преступления. Правда, потом оказывается, что Казарозу убили по ошибке и преступление продиктовано личной местью. Таким образом, автор незаметно переходит от детектива к бытоописанию.

Повествование разворачивается в двух планах: настоящем и прошлом, ретроспекция задается формой путешествия, совершаемого одним из героев в места своей молодости. Но воспоминания занимают незначительную часть, где действие последовательно и разворачивается. Сохраняется только форма «рассказа в рассказе».

Создавая текстовое пространство, Л. Юзефович использует традиционные приемы, среди которых доминируют эпитеты: «Зеркало было несвежее, с трещиной, с мушиной пачкотней и облупившейся амальгамой». Такие приемы присущи и постмодернистской прозе. Можно также сказать, что Л. Юзефович тщательно изучил сокровищницу классического детектива и отобрал из нее то, что соответствует менталитету современного читателя.

Подведем некоторые итоги. Современный детектив развивается по нескольким направлениям: в нем используются схемы и исторического повествования, и политического боевика, и публицистического памфлета, и плутовского романа, и любовной истории. В зависимости от структуры и содержания можно выделить крутой «экшн» (от английского act – «действие»), подобие «дамского романа» (произведения Д. Донцовой), «милицейский», или «полицейский» детективы.

Отнесение ряда современных произведений к детективам во многом носит условный характер, оно подчеркивает приверженность авторов к традиционной форме конструирования и развертывания сюжета: от совершенного преступления к его постепенному расследованию и объяснению. Путь может оказаться тернистым, осложняться ложной интригой. Иногда, как в прозе Л. Юзефовича или М. Юденич, детективная интрига служит лишь оболочкой для авторских рассуждений и поддерживает интерес читателя, стремящегося разгадать загадку, которую предлагает романист.

Использование детективной интриги практикуется в разных формах, наиболее часто в фантастике, где поиски иных миров требуют нетривиальных решений. Можно проследить переклички с такой разновидностью фантастики, как киберфантастика. И в фантастической, и в детективной моделях авторы нередко используют сходные технические решения, предельно насыщая повествование описаниями дистанционного слежения, вживленных микрочипов, мощнейшей копировальной техники.

Вместе с тем детектив в основном остается принадлежностью массовой литературы, для которой свойственны клишированность сюжета и героев, стилевой универсализм. Возможно, данным фактором объясняется насыщение бытовыми подробностями. Эта черта присуща в основном современной «женской прозе», а также «ироническому детективу». Не случайно по подсчетам немецких критиков, которые они провели перед первым представлением России как центральной страны – участницы Франкфуртской книжной ярмарки в 2003 г., в Германии наибольшей популярностью пользуется русский женский детектив (первое место по переводам заняла П. Дашкова).

Тенденции развития современной «женской» прозы

Публикация в конце 80-х годов большого количества произведений, написанных женщинами, привела к появлению термина «женская» проза. В настоящее время форма «дамского романа» и сама «женская» проза выделяются как устойчивый феномен отечественной литературы, проводятся дискуссии, собираются конференции, выходят специальные исследования (некоторые из них отмечены в библиографии)[39]. Явление исследуется на разных уровнях, его изучают филологи, историки и социологи.

В 90-е годы ХХ в. такие романы с ярко выраженной ориентацией на определенного читателя создает Д. Еникеева, психолог по своей основной специальности. Она тщательно работает над структурой текста, выстраивает ее на незамысловатой традиционной интриге. Нередко в основе ее книг лежит диалогическая структура, в которой фиксируется обыденный разговор. Особой художественной ценности подобные произведения не представляют, но они все же привлекают определенную группу читателей. Сама писательница признается, что это «научпоп в художественном выражении. Это советы в скрытой форме».

О. Славникова справедливо считает, что женщины практически всегда выступали первопроходцами в открытии нового содержания, в то же время представляя и авторский взгляд на мир («Терпение бумаги», Октябрь, 2000, № 3).

В 1988 г. появилась первая литературная группа женщин-писательниц под условным названием «Новые амазонки». Процесс новой организации отечественной «женской» прозы начался с публикации разнообразных альманахов и сборников, где составителями часто выступали представительницы данного направления: «Не помнящая зла» (1990, сост. Л. Ванеева), «Чистенькая жизнь» (1990, сост. А. Шавкута), «Новые амазонки» (1991, сост. С. Василенко), «Абстинентки» (1991, сост. О. Соколова). Они стали своеобразными манифестами современной «женской» прозы. В начале XXI в. выходят «Брызги шампанского»: Новая женская проза / (Сост. С. Василенко, 2002). Произведения авторов публикуются и отдельными книгами, печатаются в ведущих литературно-художественных журналах.

Наиболее ярко это направление представлено А. Бернацкой, Е. Богатыревой, Л. Ванеевой, С. Василенко, Е. Вильмонт, М. Вишневецкой, Н. Горлановой, А. Данилиной, Н. Калининой, М. Королевой, М. Палей, А. Матвеевой, И. Полянской, М. Рыбаковой, Н. Садур, О. Славниковой, Л. Улицкой, Г. Щербаковой[40]. Иногда сюда же относят В. Нарбикову, Л. Петрушевскую и Т. Толстую, которые, с нашей точки зрения, могут быть отнесены к «женской» прозе только по тематическому принципу. В их творчестве встречаются произведения, которые по жесткости стиля не уступают мужской прозе, кроме того, эти авторы создают произведения тематически и структурно не связанные с «женской» прозой. Сложность выделения круга авторов, работающих в русле этого направления, обусловливается и тем, что ряд произведений написаны от первого лица (как героя, так и героини).

Вначале следует обозначить различие между «женской» прозой и «дамским романом». Внешне они похожи, в их основе – изображение судьбы женщины, описание ее чувств, переживаний. В «дамском романе» обязательным становится поиск идеальной и чистой любви, личного счастья, хотя некоторые авторы не ограничиваются данной темой.

А. Берсенева (настоящее имя – Татьяна Александровна Сотникова, р. 1963) утверждает: «Я не пишу любовных романов, хотя любви в моих книгах много – просто потому, что ее много в жизни. Мои герои работают, путешествуют, женятся, разводятся – т.е. делают все, что делают обычные люди в обычной жизни. Но при этом они открывают в себе лучшее, что дано им от рождения, – способность к сильным чувствам. Я старалась писать об этом так, чтобы мне самой было интересно. Жанр того, что я пишу, лучше определить как беллетристический роман, основанный на традициях русской классики».

Обычно автор использует схему сентиментального романа, дополняя ее разными другими историями. Так, героиня одного из романов А. Берсеневой, молодая медсестра Марина открывает в себе экстрасенсорные способности, они вызывают серию невероятных происшествий. История завершается благополучно, героиня находит личное счастье. Тема любви входит в роман одной из составляющей, но не доминирует. Усиление повествования дополнительными линиями обусловлено использованием схемы социально-психологического романа, обращением, помимо личной проблематики, к социальным и общественным темам.

В «дамском романе» сообщается разнообразная полезная информация, в популярной форме излагаются модные теории и концепции, объясняются текущие исторические, политические, духовные и художественные явления. Достаточно подробно фиксируются взаимосвязи определенного времени, раскрываются общественные и социальные отношения (произведения Е. Вильмонт, А. Крыловой, О. Воронской[41]). Фиксируется и практически неисследованная область отношений, связанная с описанием так называемого промежуточного слоя: слухами, рассказами, историями, задуманными и неосуществленными планами, надеждами. Получается, что дистанция между пространством реальным и пространством литературным как бы отсутствует.

Организация текстов в «дамском романе» стереотипна: описаны стандартные ситуации, в качестве первоосновы использован мотив преодоления препятствий. Авторы опираются на известные схемы, чаще других повторяется «история Золушки». Один из критиков заметил, что в подобных произведениях происходит «удовлетворение потребности в положительных эмоциях», поэтому используется мелодраматический сюжет, а конфликт благополучно разрешается. Похожая конструкция присутствует и в некоторых романах Т. Поляковой, автора детективных историй, в которых параллельно разворачиваются любовная и криминальная интриги, что говорит о продуктивности данной модели.

Предсказуемость финала определяет и выбор действующих лиц. Герой и героиня являются стереотипными красавцами, в большинстве случаев они не испытывают материальных сложностей, если таковые и существуют, то персонажа находят богатые родственники или он делает успешную карьеру.

Модификации «дамского романа» различны: исторические любовные романы, современные любовные истории, смешанные формы (с элементами триллера или детектива). Обычно они выходят в сериях, название которых предопределяет их содержание: «Искушение», «Страсть», «Желание», «Счастливая любовь».

Один из критиков, подчеркивая, что в «розовом романе» (одно из определений «дамского романа») бушуют страсти, отмечала, что по силе накала можно расположить их на своеобразной шкале от красного до розового цвета[42]. Авторы констатируют имитацию психологического поведения героев или рассматривают душевные порывы под микроскопом. Далеко не все избежали шаблонности, клишированности ситуаций и чувств героев, но если это удается, получается действительно «народный роман». Таковы классические образцы мелодрамы, которую считают одной из разновидностей «дамского романа», – «Унесенные ветром» (1936) М. Митчелл и «Поющие в терновнике» (1978) К. Маккаллоу.

По силе эмоционального воздействия к подобным произведениям приближаются некоторые рассказы В. Токаревой, проводящей анализ сходных ситуаций в своей жизни и в литературном тексте по принципу «над вымыслом слезами обольюсь»

(А. Пушкин). Иногда психологическое напряжение искусственно моделируется. Так в произведениях Л. Петрушевской сознательно используется форма «детских страшилок» и нагнетаются состояния страха, растерянности, ужаса.

Внешне «женская» проза также выстраивается в большинстве случаев как история героини, однако с непременным психологическим анализом ситуации, в которой оказывается героиня. В отличие от драматической ситуации, на которой выстраивается «дамский роман», в «женской» прозе особое значение имеет конфликт, он не только определяет взаимоотношения между героями и динамику действия, но становится способом оценки и характеристики героев.

Авторами используются определенные сюжетные схемы. Ради достижения цели героиня, как и в приключенческом романе, вынуждена преодолеть некоторые препятствия, социальные или психологические. В результате достигается искомая цель, героиня обретает личное счастье или покой. Иногда, напротив, следует полное разрушение, крах всех надежд. В третьем случае создается вариативная ситуация, допускается открытый финал.

Нередко авторы переплетают в одном повествовании несколько историй, постоянные временные перебивки создают напряжение, усиливают внутренний динамизм. Поскольку часто рассказывается семейная история, композиция строится на соединении настоящего и прошлого времени, они переплетаются и взаимоперекрещиваются. Иногда сначала рассказывается об одном времени, потом действие переносится (в прошлое или будущее). Тогда времена сравниваются между собой, возникает особый «вращательный ритм» (определение О. Славниковой). В любовном романе прошлое как бы отсутствует, действие разворачивается в настоящем. Перебивки и вставки могут усилить повествование, создать внутреннее напряжение. Особое значение приобретают ассоциативные связи, соединяющие текст в единое целое. Хотя действие нередко происходит за короткий период времени, благодаря разнообразным переходам и отступлениям оказывается возможным рассказать историю жизни героя.

В «Прохождении тени» (1997) И. Полянской (Ирина Николаевна, 1952-2004) переплетены семейная драма родителей главной героини и сюжет, где действуют учащиеся музыкального училища, в том числе четыре слепых музыканта. Выстроенное на этих двух линиях повествование разворачивается в настоящем и сразу же действие переносится в более обобщенный план: «За яблонями великолепно стояли горы. Где-то за ними возвышался Эльбрус, Бештау, Машук, там, за горами, вечно длилась дуэль Печорина с Грушницким…»

В единое целое повествование, выстраиваемое на ассоциативных связях, соединяют сквозные метафоры: «.Ноги он передвигал как статуя Командора, что, правда, сообщало его фигуре некоторую величавость, свойственную вообще нашей склеротической эпохе».

Прием «авторского письма», когда повествователь как бы припоминает то, что с ним было когда-то в режиме «живого времени», создает впечатление, будто текст произведения «возникает» одновременно с процессом чтения. Подобный прием обычно используется в воспоминаниях, также выстраиваемых на ассоциативных связях и не приурочиваемых к конкретным датам. Структурно автор минимизирует отъединенность реального пространства от литературного.

Поэтому основное время здесь – настоящее или незавершенное прошедшее: «высыпали во двор», «шевельнул наши волосы», «я подымалась рано» (И. Полянская «Прохождение тени», 1997). Похожим образом организовано повествование и у М. Палей (Марина Анатольевна, р. 1955) в «Евгении и Аннушке» (1990): «От кухни к лестнице, изгибаясь наподобие древнегреческого меандра[43], разворачивался глухой коридор. Крюк на входных дверях, случалось, не откидывали неделю, и тогда, поздними утрами, проплывали замедленно в излучинах коридора – то ли грезились друг другу – три тихие тени в затрепанных ночных рубашках.» Использованы пространственная («глухой коридор»), временная («поздними утрами») и характерологическая («в затрепанных ночных рубашках») детали, модальные конструкции (то ли проплывали, то ли грезились). Мир детства описывается как один из вариантов топоса, некая замкнутая среда, в которой как на испытательном полигоне моделируется определенная ситуация.

Доминантным признаком организации «женского письма» становится поток сознания в качестве сюжетообразующей основы. В «дамском» романе поток сознания используется для передачи состояния героини. М. Вишневецкая (Марина Артуровна, р. 1955), например, поясняет в «Главе четвертой, рассказанной Геннадием» (1992): «.Поток сознания был для меня фактически лишь приемом, благодаря которому я могла вольно, путем ассоциаций переноситься во времени и пространстве». В «женской» прозе его проблематика практически универсальна и входит в дискурсивные ряды. Поэтому он нередко соединяется с приемом воспоминания. В романе «Поминовение» (1987) М. Палей начинает с рассказа о своем детстве. Перед читателем сразу возникает архетипический образ Дома из снов. Другой используемый автором постоянный образ – дорога – символизирует прожитую жизнь героини: «Помню себя на зимней дороге. Она ровная, твердая, гладкая. Она лишена земных вех и примет».

Грань между условным (сном, фантазией) и реальным (переживаниями героини) размывается, переходы осуществляются легко и незаметно на основе ассоциаций. Описания снов раздвигают время действия повествования, а также служат одним из средств дополнительной характеристики героев. Наряду с воспоминаниями в них осмысливается прошлое или предвосхищается будущее. В романе О. Славниковой «Стрекоза, увеличенная до размеров собаки» (1996) (Ольга Александровна, р. 1957) текст выстраивается как поток перетекающих друг в друга состояний. Доминирующей темой становится тема брака, взаимоотношения с мужчиной. Ощущая себя после сближения с Иваном особенным образом отмеченной, Софья Андреевна думает о следующем: «.Пространство прошлого вдруг представилось ей несуществующим, призрачным и в то же время страшно прочным, неизменяемым даже в малой подробности, будто сделанным из алмаза».

Парадоксальность ситуации заключается в том, что история взаимоотношений героев разворачивается в прошлом, они уже расстались, и героине «понадобилось четыре месяца, чтобы пересечь границу между прежней жизнью и новой явью». Существование во сне сменилось дневным сном, завершившимся представлением о реальном уходе героя. Использование мифологемы «дорога» усиливает описание, превращает банальную ситуацию в мифологическую. Ясен вывод автора, выраженный метафорически: «отсутствие мужа могло теперь накапливаться бесконечно, ничем не разрешаясь, превращаясь в целые годы его непрерывной вины».

В подобном повествовании возрастает роль внутреннего монолога как основного средства передачи событий («Я вспоминаю… Мы с бабушкой на кухне.»). Часто авторы используют риторические вопросы и восклицания, усиливающие повествовательную динамику: «Так может ли мне кто-нибудь объяснить, что значила эта бабушкина просьба?» (М. Палей «Поминовение»). В прозе И. Полянской подобные вопросы как бы рассекают текст, останавливая внимание читателя на отдельных ключевых моментах из жизни героини: «Зачем я остаюсь здесь? Зачем стремлюсь занять чужое место? Если я уже родилась, то почему еще не живу?» Внимание к внутреннему миру героев позволило М. Абашевой отметить особую психологичность прозы Полянской. Она полагает, что автор создает особые психологические портреты, в образной форме передавая размышления героев.

Интрига создается уже в самом начале повествования: «Моей задачей было вывернуть его наизнанку и превратить этого своенравного человека, прирожденного и многоопытного охотника, в дичь, в пищу для ума, в материал для статьи, диссертации, книги etc., что представлялось мне на первых порах малоосуществимым. Я понимала, что от моей расторопности зависело многое».

Следовательно, использование «потока сознания» обусловливает тяготение авторов к исповедальности. Ведущими приемами организации дискурса становятся монолог и диалог. Передаются разнообразные душевные переживания героини, анализируется ситуация, в которую она попадает. Нередко используется несобственно-прямая речь, когда диалог героини входит в авторское описание. Соотнесенность автора и героини не случайна, их взгляд на мир нередко совпадает, что позволило некоторым критикам считать автобиографизм одним из свойств данной прозы.

По произведениям Н. Горлановой (Нина Викторовна, р. 1947), например, можно день за днем проследить события, происходившие в постперестроечный период. В начале XXI в. она переходит к откровенно исповедальной прозе, создав автобиографическое повествование «Нельзя, можно, нельзя» (2002). В нем рассказывается, как она уехала в город, закончила филфак, начала жить в Перми, писать книги и картины, вышла замуж, родила детей. И наконец «стала писательницей на восходе ХХ1 в.». Подобная фактографичность выражается и структурно. В «Читающей воде» И. Полянской повествование выстраивается на разговорах Тани, главной героини, с Викентием Петровичем, ее преподавателем, старым кинорежиссером. Одновременно осмысливается история отечественного кинематографа на протяжении почти столетия. Подобная смысловая насыщенность текста позволяет говорить об определенной мифологизации действительности. Она вытекает из отмеченных нами постоянных качеств героев.

В обеих разновидностях произведений героини наделяются архетипическими свойствами: первой красавицы, бизнес-леди, домохозяйки. При этом важно отражение женского начала. В качестве примера можно привести формализованный разговор между секретарем и начальником в пьесе Э. Брагинского «Сослуживцы» («Служебный роман»). Иногда отдельные черты трансформируются в определенные идеи и стереотипы: «материнская доброта», «женская верность и безответственность».

Можно встретиться и с противоположной – «разрушительной» тенденцией. Е. Трофимова в словарной статье о С. Василенко отмечает, что в ее творчестве нет традиционной трактовки «женственности»: «Почти все героини спонтанно сочетают в себе как жертву, так и преступника. Физические их унижения и страдания становятся нормой, перестают носить характер исключения, любовь не воспринимается ими как романтическое чувство и связывается нередко с разочарованием, болью и жестокостью»[44].

Особым образом в «женской» прозе организуется топос[45]. Местом действия обычно становятся родильные отделения, больница, дом, офис, школа, общежития. Скажем, в произведении М. Палей «Отделение пропащих» (1991) говорится: «Экзистенциальная природа этого учреждения (больницы. – Т. К), с жуткой простотой обнажающей общую основу жизни и смерти, сходна с природой армейской казармы, тюремной камеры, отсека космического корабля, барака концлагеря. Список можно продолжить».

Подробно обозначается не уникальная, а вполне заурядная бытовая обстановка. Поэтому так часто описывается коммунальная квартира, причем таковой становится иногда и квартира, в которой проживают родственники. Каждый из героев нуждается в собственной бытовой среде, но вынужден приспосабливаться к жизни в коллективе, что постепенно делает героев похожими друг на друга и внешне и внутренне. Подобная ситуация подробно описывается в романе О. Славниковой «Стрекоза, увеличенная до размеров собаки» (1996).

В бытовой сюжет нередко вписывается любовная история, одну из возможностей завершения конфликта показывает В. Токарева, давая явно ироничное название своему рассказу – «Happy end» («Счастливый конец»). М. Абашева полагает, что в «женской» прозе читатель застает в основном «руины любви»: разводы, расставания, глухую взаимную супружескую ненависть. Разнообразие описываемых автором отношений можно также считать одной из особенностей «женской» прозы.

Автор показывает, как героиня стремится вырваться из рутины или, напротив, предпочитает принимать все, как есть. Часто описываются физические страдания, унижения и насилие. Отметим и определенный натурализм изображения подобной ситуации: «Из сумки, мешая ему нести, торчали параллельно куриные лапы в желтом кожистом рванье, их морозная окаменелость выглядела как предельное, почти балетное напряжение сил, а потом в задубелой сумке, чавкнув, пролилась сметана. » (О. Славникова «Стрекоза, увеличенная до размеров собаки»). Вместо объяснения герои как бы напряженно прислушиваются к происходящему, сосредоточиваясь на бытовых предметах, скажем, на сумке, которую герой собирается помочь донести героине. Так своеобразно автор выражает отношения между ними.

Новое поколение писательниц, вошедших в литературу в 2000-е годы, отказывается от маркировки своего письма как женского, описывая отношения, завязывающиеся в семейной или молодежной среде. На место «женского» вступают категории «инфантильного», «детского», «подросткового». Созданные ими произведения можно в равной степени отнести и к «женской», и к «молодежной» прозе: К. Букша (р. 1983), А. Гостева (р. 1975), М. Рыбакова (р. 1973). Внимание критики и обозревателей к подобным произведениям, лестные оценки типа «юная Франсуаза Саган из Екатеринбурга» по отношению к И. Денежкиной (В. Топорова) подтверждают, что авторам удалось точно и достоверно рассказать о взаимоотношениях в молодежной среде, используя ассоциативные связи и поток сознания.

Встречалась и противоположная оценка, как отметил один из критиков, «это не «поток сознания», это стоячий пруд, в котором вяло бултыхаются пяток типажей, а сверху зеленеет ряска молодежного сленга», «это все о том, как я пою что вижу и как умею»: «Волковой – по фигу. Она идет в «Молоко», чтобы на халяву бухнуть и развлечься. Поглядеть, как пьяные девки будут хотеть Ляпу, Крэза, Сэма и Витю. Они ей более безразличны, чем мне. Это я сижу у Ляпы дома и обжигаюсь кофе, а не она» (И. Денежкина).

Отметим насыщенность временными деталями: часто упоминаются компьютеры, чаты, инеты. А. Гостева (Анастасия Сергеевна, р. 1975) рассказывает об отношениях с мужчиной и женщиной, юношей и девушкой, которые развиваются в виртуальном мире, с помощью электронных писем. Подчеркивая отнесенность к современной культуре, автор набрала текст в две колонки, имитируя газетные полосы.

Характерен язык молодых авторов. Фиксируя особенности молодежной среды, И. Денежкина вводит жаргонизмы (универ, фак), цитирует строчки из песен, они приводятся и в качестве эпиграфов. Да и само название «Дай мне» является жаргонизмом, отсюда возможная его расшифровка в подзаголовке: «Song for Loves» («песня для любовников»).

Поскольку жизненный опыт автора небольшой и носит скорее книжный характер, в рассказах И. Денежкиной и появляются «фиолетовая темнота», «лиловая благоухающая Полинка», свидетельствующие о стилизации. Нарочитая языковая неряшливость, вероятно, связана со стремлением автора прежде всего зафиксировать разговорный стиль: «Наташка влюбилась бы в него раз и навсегда». Клишированность можно также считать одной из особенностей молодого автора: «Если Исупов – медаль, то я хочу его выиграть» (скрытая цитата из А. Твардовского «Василий Тёркин», хотя можно отослать и к тексту М. Горького «Детство»).

Связь «молодежной» прозы с «женской» может проявляться и в доминанте феминистского дискурса, выражающегося в обращении к телесному началу. Отличие заключается в том, что мир описывается изнутри, временная дистанция между героем и рассказчиком практически отсутствует, поэтому так выражено исповедальное начало. Поскольку авторы часто утрируют физиологическую составляющую отношений между героями, их упрекают в негативном описании действительности, отсутствии положительных идеалов, хотя чаще речь идет о явной игре.

В погоне за достоверностью натурализм незаметно переходит в абсурд. Таковы, в частности, «Дурацкие рассказы» С. Василенко (Светлана Владимировна, р. 1956). Приведем пример из рассказа «Сама виновата»: «Я отрезала себе левое ухо сварила и съела. Потом я отрезала себе правое ухо и съела. Потом отрезала левую ногу, сварила и съела. Потом отрезала правую ногу и съела. Потом отгрызла себе правой рукой левую руку, сварила и съела. Потом правой рукой я отрезала последнюю правую руку и съела. Потом я проглотила язык. Я взяла и всю себя съела. Сама виновата – незачем такой вкусной быть».

Отличие между авторами отмечается прежде всего на языковом уровне, в использовании разных лексических групп, сравнений, метафор, авторских эпитетов. Некоторым авторам удается использовать и элементы стилей других форм, например фольклорных (тогда появляются притчевые элементы и песенная интонация). Скажем, героиня повести М. Палей «Кабирия с Обводного канала» (1991) Монька Рыбная предстает символом вечно обновляющегося женского начала, а с другой стороны, вызывает ассоциации с фильмом Ф. Феллини «Ночи Кабирии», в котором героиня выступает носительницей аналогичных качеств.

Уходя от натуралистичности, М. Палей выводит повествование из конкретного уровня в более обобщенный, философский. Она описывает религиозно-экзистенциальные проблемы, анализируя тему жизни и смерти, деторождения. Авторские квинтэссенции буквально переполняют текст повести: «Кто там, за белыми облаками, с аптекарскими весами, с золотыми часами, тот, кто точнехонько отпускает каждому из нас света и тьмы, снова доказал свое могущество и справедливость, демонстрируя равновесие устроенного им миропорядка» («Кабирия с Обводного канала»).

В ряде случаев авторы выражают свои мысли в метафорической форме, используя название в качестве своеобразной формулы. Противопоставление внешних проявлений и внутреннего мира личности подтекстуально обозначено в названиях произведений «Дурочка» С. Василенко и «Сонечка» Л. Улицкой. Использован и парафраз имени – «Сонечка». Усиление авторской идеи происходит также в жанровой форме, ряд исследователей полагают, что поиск героя приводит авторов к различным интерпретациям идеи святости. Обозначив свою форму как «роман-житие», С. Василенко обращает внимание на жизнь человека в экстремальных условиях, что само по себе заслуживает особого отношения к нему.

Мифологизация действительности выражается в использовании притчевых элементов: «Безоговорочное подчинение чужой воле опасно еще и из-за легкости такого поведения: способность думать надо поддерживать даже тогда, когда щедро отдаешь себя мужу, дочери, другу» (О. Новикова «Мужское-женское, или Третий роман», 2003).

Отметим также внимание к изобразительной стороне текста: авторов интересует и место действия, и внешность героев, и взаимоотношения между ними. Доминирующим приемом становится эпитет: «У него была небольшая аккуратная борода, заштрихованная легкой проседью, и аккуратная, циркульно обозначенная лысина, классической греческой линией продолжающая линию лба. Вообще внешность у него была южного, крымско-эгейского замеса» (Л. Улицкая «Медея и ее дети»). Часто они выстраиваются в цепочку: «Едва она это подумала, как почувствовала наконец, что голова у нее туманится, делается тяжелой, словно вдавливается в подушку. Но сон не подхватил ее, унося на легкой лодочке, как это бывало обычно, а навалился душной тяжестью» (А. Берсенева «Полет над разлукой»). Насыщение повествования разнообразными определениями обусловливает живописность изображаемого.

Построение на перечислении также относится к особенностям «женской» прозы: «Эта вахтер приняла мах рукой того вахтера, поэтому белая ручка за дубовым баром-стойкой остановила Коршунова, и он замер, потому что так был воспитан – останавливаться там, где ходить не велено. А эта вахтер – с синими надглазьями, розовыми щеками и платиновой, умело взбитой башенкой над полоской белоснежного, ничем не взбаламученного лба – так и держала его поднятой ладошкой» (Г. Щербакова «Митина любовь»).

Возникает особый ритм, музыкальность и пластичность картины: «Река поблескивает из-за крыш и деревьев – ее тема с каждым шагом нарастает, усиливается, отдельные разрозненные мотивы сливаются в густеющую мелодию с вариациями. Тело с каждым шагом все больше утрачивает вес. Что-то странное есть всегда в спуске к реке. Она преграждает тебе путь, но ты стремишься, забывая про все, к этой блистающей преграде, к этой рябящей от ветра прохладе» (И. Полянская «Прохождение тени»). Этот же эффект достигается и включением в тексты ритмизованных фрагментов: «В тот вечер, тихий, отстраненный, с высокими потемневшими небесами и листвой, намекающей на осень, мы отправились в городской театр» (И. Полянская «Прохождение тени»).

Тщательность работы с лексикой проявляется и при соединении нескольких точек зрения, образующих характеристику персонажа: «На пороге стояла мамина подруга Софья Борисовна… Представьте себе моложавую, следящую за собой Бабу-ягу. Крашеную крючконосую блондинку. Папа замечательно имитировал ее визгливый голос и привычку задавать идиотские вопросы, около сорока в минуту. Мама ее страстно защищала: «Соня – добрый, исключительно порядочный человек». Итак, на пороге стоял добрый, исключительно порядочный человек. И почему ее всегда приносит не вовремя и без звонка?» (Л. Штерн «День утюга»).

Оценочная характеристика завершается авторским резюме, выраженным риторическим вопросом.

Схема «женской истории» используется в разнообразных формах, на ней построен, в частности, роман А. Лазарчука «Транквиллиум» (1995). Мотив ожидания позволяет следить за взаимоотношениями героев, которые преодолевают положенные по сюжету препятствия, но в течение некоторого времени как бы не подозревают о своих чувствах. В конце герой признается: «Я тебя никому не отдам, подумал он яростно. Никому. Плибий, тебе придется ой как покрутиться, прежде чем ты ее получишь, – а я сделаю все, чтобы в этом кружении ты растерял последние свои гениальные мозги, дурак» (прием перечисления). Герой выражает свои мысли и чувства в такой резкой форме, которая скорее свойственна сознанию современного человека, чем жителю того условного мира, в котором происходит часть действия.

Ради придания повествованию большей занимательности в любовный сюжет вводится элемент детектива. Д. Донцова выстраивает сюжеты своих книг в форме дневника, где фиксирует разговоры, точки зрения, оценки героев. Как в сказке, с ними происходят неожиданные события (они получают наследство, излечиваются от алкоголизма, богатеют, влюбляются). Повествование Д. Донцовой напоминает беседу близких людей, обсуждающих, как прошел день (если общение происходит в семейном кругу), какие события произошли. Постепенное раздвижение рамок разговора является средством динамизации сюжета.

Первоначально выделение «женской» прозы проводилось по тематическому признаку. Оказалось, что действительно, женщина может рассказать о тех темах и проблемах, которые не суждено пережить мужчине. Возможно, поэтому так часто используется схема семейной истории. В силу национальных особенностей она разворачивается на фоне исторических событий, присутствует ярко выраженное социальное начало, проявляющееся в особом типе описания, в котором с документальной точностью фиксируются отношения какого-то времени. Следовательно, определяя специфику «женской» прозы, следует в первую очередь говорить об особом типе ментальности.

Правда, далеко не всем авторам удалось преодолеть очерковость. Некоторые описывают разнообразные истории из жизни, избирая читателя своим собеседником. Он настраивается на «узнаваемость» текста, повторяемость тем, сюжетов, портретных характеристик и, главное, на особый язык, где доминируют несложные конструкции, разговорные выражения, запоминающиеся «фенечки», которые удобно цитировать. На подобном принципе повествования выстраиваются сюжеты В. Токаревой.

Сложный и богатый эмоциональный мир женщины передать непросто, хотя существуют и романы, написанные мужчинами под женскими именами. Нужна определенная широта кругозора в исследовании внутреннего состояния героев, введение «потока сознания». Фактографичность, «жесткий реализм» нередко соединяются в «женской» прозе с тонким лиризмом. Поэтому разнообразны формы «женской» прозы – социально-психологический, сентиментальный роман, роман-жизнеописание. Согласимся с М. Липовецким, что данные особенности «все чаще заслоняют подлинный потенциал течения, которое отнюдь не сводится к банальной слезливости и натужной пасторальности и не может быть названо неосентиментализмом».

Военная проза второй половины 80-х – 90-х годов

Русская батальная проза к началу 80-х переживает определенный кризис: произведения о войне продолжали выходить, но среди них было мало по-настоящему неожиданных и интересных. Среди причин этого кризиса – заметная исчерпанность поэтики жанра «фронтовой лирической повести»[46], выразившаяся в некотором однообразии художественных приемов, сюжетных коллизий и ситуаций, повторяемости самой системы образов произведений, а также идеологическая ситуация данного периода, когда существовал ряд «закрытых» или нежелательных тем и проблем. Тексты наподобие «Тяжелого песка» (1978) А. Рыбакова воспринимались скорее как досадное недоразумение. При упоминании таких ключевых событий в истории Второй мировой войны, как первые бои лета 1941 г., ржевская операция, битва за Москву, события лета 1942 г., бой за Зееловские высоты, требовалась особая осторожность и идеологическая выверенность. О многих вещах (например, о заградительных отрядах, созданных по приказу № 227) просто нельзя было упоминать.

После жесткой реакции на произведения, наполненные суровой правдой о войне (М. Шолохова, В. Гроссмана, Ю. Бондарева, К. Воробьева и др.), развитие философского и бытового направлений в отражении военной темы практически прекратилось, интересы писателей сосредоточились в иных областях.

Сейчас, с позиции исследователя XXI в., очевидно, что появление таких произведений, как романы В. Гроссмана или «проза лейтенантов», опередило время. Потребовалось еще несколько десятилетий, чтобы прошел «шок ужаса» (термин М. Ромма) и произведения типа «Тишины» (1960) Ю. Бондарева перестали вызывать резкую реакцию тех, кто считал себя ответственным за неудачи и просчеты военных лет.

Новый подъем во 2-й половине 80-х годов интереса к военной теме можно объяснить несколькими причинами. Расширился круг тем и проблем, доступных для художественного осмысления писателями-баталистами; возникла необходимость по-новому осмыслить исторические, политические, человеческие предпосылки Великой Отечественной войны, причины многочисленных неудач первых ее лет и миллионных жертв в свете новых открывшихся фактов и предложенных концепций. Кроме того, интерес к прошлому возникает и тогда, когда складывается необходимость сопоставить настоящее с уже имевшим место. Одна афганская война и две чеченские вновь активизировали интерес к военной теме. Неодинаковые задачи, стоящие перед авторами, обусловили разнообразие форм. С одной стороны, появляются обобщающие произведения, в которых не только описывается война как таковая, но и делаются попытки взглянуть на нее с современной точки зрения. С другой стороны – усиление роли публицистических произведений, новый всплеск документальной и дневниковой прозы показывают стремление авторов передать прежде всего собственный взгляд, посмотреть на проблему изнутри, глазами непосредственных участников событий.

Среди произведений о войне, появившихся в последние годы, особенно заметны два романа: «Прокляты и убиты» (1992-1994) В. Астафьева и «Генерал и его армия» (журн.вар. – 1994, книжный – 1997) Г. Владимова. Не случайно их публикация сопровождалось дискуссиями о праве писателей на «новую» правду о войне, правомерности натуралистического изображения событий, специфике положительного героя и форме выражения авторской позиции.

Монументальный роман В. Астафьева (Виктор Петрович, 1924-2001) «Прокляты и убиты» решает военную тему в предельно жестком ключе. В первой части «Чертова яма» («Новый мир». 1992. № 10-12) писатель рассказывает историю формирования 21-го стрелкового полка, в котором еще до отправки на фронт погибают, калечатся физически и духовно те, кто призван стать защитником Родины. С первых страниц романа автор подробно описывает бытовые условия, в которых оказываются его герои. Бездарная, безответственная организация быта в учебных лагерях делает недавно по-сибирски крепких парней «доходягами», крайне истощенными отсутствием полноценной пищи, крова, санитарных условий: «действует машина, давняя тупая машина, не учитывающая того, что времена императора Павла давно минули, что война нынче совсем другая, что страна находится в тяжелейшем состоянии и не усугублять бы ее беды и страдания, собраться бы с умом, сосредоточиться, перерешить бы многое».

Столь же изнурительными для неокрепших душ будущих солдат оказываются многочасовые занятия в отсутствие боеприпасов и современного оружия, пропагандистские беседы с политруками-комиссарами, исполнение огромного количества армейских условностей, не нужных и даже вредных в условиях войны. Используя временные детали, автор с помощью особой патетической интонации, сравнения состояния людей на войне разных исторических эпох показывает изнутри то, что происходило в описываемое им время.

Вторая часть «Плацдарм» («Новый мир». 1994. № 10-12), посвященная форсированию нашими войсками Днепра, также полна крови, боли, описаний произвола, издевательств, воровства, процветающих в действующей армии. Ни оккупантам, ни доморощенным извергам не может простить писатель цинично бездушного отношения к человеческой жизни. Необычный, «непарадный» взгляд на войну рождает особый пафос авторских отступлений.

Ключевыми эпизодами первой части романа можно назвать два кульминационных момента – убийство доходяги красноармейца Попцова озверевшим командиром роты Пшенным, забившим насмерть своего подчиненного, и показательный расстрел братьев Снегиревых во исполнение сталинского приказа № 227.

Слова одного из героев-резонеров романа – старообрядца Коли Рындина: «Прокляты и убиты. Прокляты и убиты! Все, все-э...», – вскрывают авторское понимание войны как противоестественного состояния человека: гибель личности здесь – лишь символ общей обреченности людской массы перед неизбежными страданиями и смертью.

Оба эпизода обозначают собой два полюса, между которыми, как показывает В. Астафьев, оказалась человеческая душа в условиях войны: на одном полюсе – тотальное озверение, выхолащивание человеческой души, утрата человеческого облика, на другом – столь же бездушная власть репрессивной машины, имеющей дело не с людьми, а с «человеческим материалом», ни в грош не ставящая отдельную человеческую жизнь.

Именно эта машина загнала тысячи людей в такие условия, в которых для многих и многих оказывается невозможным сохранить живую душу, понятия о чести, совести, милосердии. «Чертова яма» бердских учебных лагерей, плацдарм на правом берегу Днепра, обороняемый горсткой спасшихся после сорванной переправы солдат, в изображении В. Астафьева становятся символом жизни народа, «проклятого и убитого», отвернувшегося от Бога и преданного своими новыми «вождями», обреченного вместо жизни вести существование: «Конечно же, жизнь на передовой и жизнью можно назвать лишь с натяжкой, искажая всякий здравый смысл, но это все равно жизнь, временная, убогая, для нормального человека неприемлемая, нормальный человек называет ее словом обтекаемым, затуманивающим истинный смысл, – существование».

От описаний состояния человека на войне писатель переходит к размышлениям об абсурдности и запредельности человекоубийства, выставляя свой счет и большевизму революционных и предвоенных лет, и фашизму, и любой идеологии, оправдывающей смерть во имя «высшего смысла»: «Век за веком, склонившись над землей, хлебороб вел свою борозду, думал свою думу о земле, о Боге. Тем временем воспрянул на земле стыда не знающий дармоед. Рядясь в рыцарские доспехи, в религиозные сутаны, в мундиры гвардейцев, прикрываясь то крестом, то дьявольским знаком, дармоед ловчился отнять у крестьянина главное его достоинство – хлеб».

Горящие поля лета 1941 г. невольно вызывают в памяти картины коллективизации, когда по приказу сверху уничтожался хлеб, который не могли вывезти «в центр», вместо того чтобы отдать его тем, кто его вырастил. Да и само выражение «горящие поля» давно стало общим местом в описаниях войны. С другой стороны, картина поля, охваченного огнем, восходит к традиционной метафоре «битва – жатва» общего семантического поля литературы и фольклора.

Слова «излом», «уродство», «извращения» и т.п. в устах автора означают убеждение, что зло все же не в природе вещей и не в сущности человека, оно – результат временного отпадения людей от Бога, от добра и уже потому не может быть ни оправдано, ни принято как неизбежное. Вопреки сложившемуся мнению о настроении «безысходности» романа В. Астафьева, безнадежности его отрицающего пафоса именно милосердие, сострадание воспринимаются писателем как естественные свойства каждого человека.

Авторские размышления дополняются введением своеобразного ряда героев, которые вызывают ассоциацию с библейским символом «семь пар чистых и семь пар нечистых». К первой группе относятся те, кого можно определить носителями авторского идеала: это Коля Рындин, солдат-богатырь, старообрядец по вероисповеданию; командир роты Алексей Щусь, истинный офицер, человек чести (вынужденный как сын переселенцев скрывать свое истинное имя Платон Платонов); Алексей Шестаков – простой парень из глубинки, надежный товарищ и отважный солдат, и многие другие. В. Астафьев показывает, что все они – солдаты, взявшие оружие лишь силой обстоятельств и вынужденные перешагивать через свои эмоции ради защиты родины.

Оставаясь верным исторической правде, писатель дополняет галерею своих героев теми, о ком еще недавно вынуждены были молчать. Долго считалось, что защитник родины должен быть безупречен во всем. В. Астафьев же вводит персонажей, сомнительных с точки зрения закона, так называемых приблатненных: Леху Булдакова, неоднократно менявшего фамилию Зеленцова-Шорохова, других им подобных солдат. Пусть они в прошлом совершили уголовное преступление, вороваты, не любят рутины солдатского труда, зато могут постоять за себя и за товарищей, отважны в бою, надежны в опасности, да и их вороватость не раз помогала в ситуациях, когда солдату не на кого надеяться, кроме себя. Тем самым писатель заостряет характерную для всей прозы 2-й половины ХХ в. проблему государства и народа: подлинно народные герои его произведения зачастую оказываются преступниками с точки зрения государства.

Интересно, что В. Астафьев противопоставляет чувства любви и жалости, ставя второе в условиях войны даже выше первого. Хоть жалость менее возвышенна, она ближе к простому человеку, терпимее к его слабостям, чувствительнее к его боли: «Я не люблю, я жалею людей, – рассуждает один из близких писателю героев, майор Зарубин, – страдают люди, им голодно, устали они – мне их жалко. И меня, я вижу, жалеют люди. Не любят, нет – за что же любить-то им человека, посылающего их на смерть? Может, сейчас на плацдарме, на краю жизни, эта жалость нужнее и ценнее притворной любви».

Жалость к простому человеку, не по своей воле или вине оказавшемуся в мясорубке войны, и заставляет писателя, даже наперекор «здравому смыслу», отрицать известную арифметику, согласно которой жизнь ста дороже жизни одного. Осознание бесценности жизни отдельного человека побуждает автора неоднократно прерывать повествование, углубляясь в истории многочисленных, в том числе и эпизодических, героев произведения.

Целая галерея жизнеописаний – от старообрядца Коли Рындина до рафинированного интеллигента из новой советской аристократии Ашота Васконяна, от русских медсестер Нелли и Фаи и до немецких вояк Ганса Гольбаха и Макса Куземпеля – создана автором, чтобы подчеркнуть неестественность вторжения войны в жизнь, показать, как физически и душевно в равной степени калечатся на ней представители разных народов, социальных слоев, возрастов, пола.

Отметим некоторую статичность образов персонажей, скорее раскрывающихся, чем развивающихся по ходу разворачивания авторского повествования. Несмотря на попытки сфокусировать внимание на том или ином персонаже, затронуть проблему цены человеческой жизни, В. Астафьев больше стремится показать человеческую общность на войне, чем конкретную личность в ее духовно-нравственных поисках и экзистенциальном опыте выживания в экстремальных условиях, судьбу народа в целом, а не отдельного человека, что подчеркивается и названием произведения.

Главное для писателя – следование документальной точности, когда уходят на второй план структурирование романной формы и психологизм мотивировок. В. Астафьев считает, что возможность открыто говорить правду не обесценивает ее. Он стремится донести до читателя то, что сохранила его память фронтовика, память его товарищей и бесчисленных корреспондентов, что осталось в архивах и труднодоступных или малоизвестных изданиях для специалистов[47]. Причину искажения правды о войне писатель видит не во влиянии времени или ангажированности историков, «выпрямлявших» задним числом историю. Полемизируя с известными словами К. Симонова о том, что «всю правду о войне знает только народ», он убежден: «Всю правду о войне знает только Бог. Народ наш в большинстве своем не знал ее и, возможно, знать не хочет – слишком страшна она и отвратительна, слишком для усталых русских людей, прежде всего истинных вояк, правда эта неподъемна» («Комментарии» к роману).

В советской действительности автор замечает тотальную симуляцию реальности, подмену истинной картины дел идеологическими выкладками и штампами. В. Астафьев в «Комментариях» к роману определяет эту симуляцию как видимость: «Видимость правды, видимость кипучей деятельности. Видимость знания, образования, видимость заботы о народе и солдате. Видимость крепкой обороны. Видимость могучей армии. Видимость незыблемого единства. Видимость сплоченного государства, которое рассыпалось в три дня. Видимость, обман, ложь во спасение, ложь каждодневная, навязчивая, и уже сомневаться начинаешь: может, ложь-то и есть правда, а правда-то и вправду ложь».

Писатель приходит к выводу, что на войне, названной Великой Отечественной, солдату пришлось сражаться как с агрессорами-оккупантами, так и с целой армией политруков, «смершевцев», военных чиновников и «штабистов», «тыловых крыс», с трусами и ворами в собственной среде. Именно эти люди в большинстве своем, как считает писатель, склонны к театрализации, игре, созданию «видимости» собственной незаменимости и героизма.

Нельзя не признать свойственных роману определенного максимализма оценок и нарочитой прямоты суждений. Так, писатель с негодованием пишет обо всех, кто предпочитает не добираться до передовой, прячась за спины солдат. Причем образ честного политрука Скорика, пытающегося спасти братьев Снегиревых от расстрела, своей исключительностью лишь подтверждает правило, на котором настаивает автор. В гневных инвективах В. Астафьева слышна не только обида, но и гордость за русского солдата, «проклятого и убитого», не раз оставляемого один на один со смертью. Писатель стремится восстановить историческую справедливость, рассказать об истинных победителях в войне, не умолчав при этом и о тех, кто лишь воспользовался плодами чужой победы.

Стремлением к правде объясняется и публицистический накал авторских отступлений, и мозаичная композиция романа в целом, лишенного строгой сюжетной целостности и распадающегося на отдельные эпизоды («сцены», по словам И. Золотусского). Нет и стилевой цельности: разноголосица войны сталкивает молитву и матерную брань, задушевный разговор и пропагандистское суесловие, лирику народных песен и прозу боевых распоряжений, речь татар, немцев, украинцев.

Роман оставляет ощущение незаконченности (известно, что первоначальный его замысел не ограничивался двумя книгами), но эта незаконченность сознательная: по-прежнему открыт вопрос о правде войны, об объективной картине событий 1941-1945 годов, дать на него ответ в полной мере автор не претендует: «Писать о войне, о любой – задача сверхтяжкая, почти неподъемная, но писать о войне прошлой, Отечественной, и вовсе труд невероятный, ибо нигде и никогда еще в истории человечества такой страшной и кровопролитной войны не было» («Комментарии» к роману).

Роман «Прокляты и убиты» направлен на отрицание войны как таковой, во всех ее проявлениях, и в этом смысле он весьма созвучен общей тенденции, характерной для литературы конца ХХ в. Писатели стремятся от конкретного описания войны идти к ее эпическому осмыслению, новой интерпретации и оценке. Вместе с тем налицо и совершенно определенная эволюция взглядов В. Астафьева от рассказа всей правды о войне к осознанному пацифизму, т.е. полному отрицанию войны.

По-своему проблему осмысления опыта Великой Отечественной войны попытался решить Г. Владимов (Георгий Николаевич Волосевич, 1931-2004) в романе «Генерал и его армия» (1996). То, что сам автор во время войны был еще мальчишкой, обусловило и сильные, и слабые стороны его нашумевшего романа. Опытный глаз фронтовика усмотрит в романе немало неточностей и передержек, в том числе непростительных даже для художественного произведения. Многим покажется излишне резкой, а может, и неприемлемой негативная оценка Г. Жукова, попытка автора беспристрастно разобраться в причинах, толкнувших на предательство известного генерала А. Власова. Однако роман интересен попыткой с полувековой дистанции посмотреть на события, некогда ставшие переломными для всей мировой истории.

Подобным образом в свое время поступил Л. Толстой, попытавшийся через призму событий наполеоновских времен осмыслить результаты Отечественной войны 1812 г., на десятилетия предопределившие собой многое в истории России. Недаром и сам автор не скрывает прямых перекличек своего произведения с эпопеей «Война и мир», причем эта перекличка заметна уже в названии, также построенном на сопоставлении (и противопоставлении) двух начал – личности и народной массы, командующего и его армии. В романе современного писателя, по крайней мере, три генерала показаны в их взаимоотношениях с армией: генерал Фотий Иванович Кобрисов, Г.В. Гудериан и А.А. Власов. Первому из них, главному герою произведения, противопоставлены остальные персонажи. С помощью приема антитезы соположены судьбы трех военачальников, проанализированы их успехи и роковые ошибки в войне.

Роман композиционно отличен от традиционных исторических романов-хроник: его сюжет не совпадает с фабулой, а развивается как бы концентрическими кругами, в каждой главе уводя читателя в предысторию генерала Кобрисова до того момента, как тот вынужден был оставить свою армию и отправиться в Ставку. Фабула же проста: накануне решающего сражения за город Предславль генерала Кобрисова, чья армия первой вышла на исходные рубежи, неожиданно вызывают в Ставку Главнокомандующего. Поворотным моментом в развертывании событий романа становится решение генерала. Не добравшись до Москвы, он возвращается в расположение своих войск, чтобы лично участвовать во взятии города – «жемчужины Украины», за образом которого угадывается Киев. Автор описывает генерала глазами героев романа, которых никак нельзя считать положительными, – трусоватого водителя Сиротина, майора Донского и, отчасти, майора СМЕРШ Светлоокова. Явная ирония, а подчас и неприязнь автора к данным персонажам рождает обратную реакцию, располагая читателя к главному герою романа.

Сюжетно роман начинается с темы предательства, как одной из ведущих. Майор СМЕРШ Светлооков вербует подчиненных Кобрисова, стремясь держать под постоянным наблюдением каждый шаг строптивого генерала. Как считает автор, предательство – всего лишь оборотная сторона слабости и душевного рабства человека. Светлооков находит слабые места вербуемых им людей и, как тонкий психолог, воздействует непосредственно на них. Так, он пользуется простоватостью и трусоватостью Сиротина, непомерным честолюбием и завистливостью Донского. Рабский страх перед СМЕРШем, помноженный на эгоизм – примитивный у Сиротина и утонченный у Донского, – позволил Светлоокову легко заполучить двух осведомителей. Однако попытка завербовать ординарца генерала – Шестерикова провалилась. Свойственные Шестерикову отсутствие эгоизма, полная сосредоточенность на интересах своего командира, наконец, глухая ненависть к карательным органам оказались «не по зубам» даже такому искушенному «ловцу душ», как Светлооков.

Рассматривая традиционную для русской классической литературы проблему «свободного человека в условиях несвободы», писатель задает себе вопрос: где та мера свободы, которую непременно должен сохранить человек, чтобы остаться собой, оказавшись в застенках, в лагере, один на один с палачом? Бессмысленное сопротивление неприемлемо, потому что однозначно заканчивается гибелью человека и торжеством убийцы. Но столь же разрушительно для личности и рабское подчинение насилию. Многие русские писатели, от М. Шолохова до А. Солженицына, в своих произведениях говорили о внутренней свободе человека, приспособившегося к обстоятельствам, но не принявшего их, говорили о пути «маленьких побед», совершаемых героем над своими мучителями[48].

Имеет значение и другой эпизод романа: попавший в сталинские застенки незадолго до начала войны генерал Кобрисов, стремясь избежать избиения, встает в угол на колени по приказанию старшего лейтенанта Опрядкина. Однако даже принимая из его рук свободу, он не проникается к своему мучителю благодарностью (что является первым признаком духовного порабощения) и не притрагивается к приготовленным следователем торту и коньяку.

Именно несогласие с тем, что творится в родной стране, неприятие беззакония и понимание ценности отдельной человеческой личности делает Кобрисова «не своим» для этой власти, лишь терпящей его как блестящего военачальника. Подобно генералу Серпилину из эпопеи К. Симонова «Живые и мертвые» (1959-1971) Кобрисов «отложил в самый дальний уголок сердца все обиды», когда Отечество оказалось в смертельной опасности, когда родной стране понадобился его опыт, его полководческий талант.

Антивоенным пафосом, рассуждениями писателя о том, что величие полководца измеряется не количеством положенных им солдат, а количеством спасенных, роман Г. Владимова весьма близок эпопее Л. Толстого. Как герой, выражающий позицию самого автора, Кобрисов убежден, что победа куется не в штабах, а на передовой, генералитет же в основном состоит из людей, лишь присваивающих себе чужую славу. Так называемые командармы наступления вроде Терещенко в изображении писателя – люди тщеславные и посредственные, они предпочитают держаться подальше от линии фронта, а попав туда, демонстрируют полную свою непригодность.

Созвучие имен Кобрисова и Кутузова, как и некоторая их портретная схожесть, не случайны. В эпопее Л. Толстого «Война и мир» Кутузов интуитивно чувствует невозможность дать решающее сражение Наполеону до тех пор, пока основная масса русского народа так или иначе не окажется затронута войной, пока не поднимется «дубина народной войны». До тех же пор основная задача полководца – сохранить армию как ядро народного сопротивления, не губить солдат без толку. И потому генеральное отступление, обескровившее противника, по мысли Л. Толстого, становится основной заслугой Кутузова. Отступает, выводя свою армию из окружения, и генерал Кобрисов.

Автор дает также сравнительную характеристику генералов Гудериана и Кобрисова. Есть сходство в анкетных данных: оба относятся к «думающим» генералам, ценят своих солдат. Их можно считать блестящими профессионалами, стратегами. Правда, далеко не все критики приняли право писателя на подобную характеристику, полагая, что психология этих героев сильно отличается.

Одним из лучших эпизодов романа можно считать сцену, где Гудериан размышляет над страницами романа «Война и мир». Генерал ищет и находит разгадку краха наполеоновских войск в том, что пока Наполеон «ожидает на Поклонной горе ключей от Кремля, в это время – никем не предсказанная, не учтенная, сумасбродная «графинечка» Ростова без колебаний раздает свои подводы раненым. А между тем она ему объявила свою войну – и не легче войны Кутузова и Барклая!.. » Гудериан понял, что после исторической речи Сталина по радио 3 июля 1941 г. им «противостояла уже не Совдепия с ее усилением классовой борьбы, противостояла – Россия». К этой мысли Гудериан приходит после разговора со старым царским генералом, отказавшимся от поста бургомистра Орла: «Вы пришли слишком поздно. Если бы двадцать лет назад – как бы мы вас встретили! Но теперь мы только начали оживать, а вы пришли и отбросили нас назад, на те же двадцать лет. Когда вы уйдете – а вы уйдете! – мы должны будем все начать сначала. Не обессудьте, генерал, но теперь мы боремся за Россию, и тут мы почти все едины». Осознав все это, Гудериан подписывает приказ об отступлении[49].

Однако и генерал Кобрисов не свободен от роковых ошибок. По дороге с фронта в Ставку он задерживается перед въездом в Москву на горе, ошибочно принятой им за Поклонную. Здесь он узнает о присвоении ему звания генерал-полковника и награждении Звездой Героя. Остановка действительно наметила собой поворотный момент в судьбе полководца: ехать «на поклон» в Ставку, ожидая то ли наград, то ли смерти, или самому повести бойцов 38-й армии на Предславль и дать им то, что они заслужили. Известия о взятии Мырятина, которым успешно началась разработанная Кобрисовым операция, открывающая армии дорогу на Предславль, и об ожидаемой высокой награде предопределили выбор генерала.

Одержав победу, он понял всю унизительность своего положения, когда его заслуги присваиваются другими, понял, что награды – такая же подачка, что и торт с коньяком Опрядкина, просто иного уровня, и потому решил вернуться к своей армии. Однако вовсе не Поклонной оказалась гора триумфа Кобрисова: понадеялся генерал на то, что теперь все пойдет иначе и его не посмеют тронуть как победителя. Эта иллюзия, со временем перечеркнутая самой историей, также является характерной приметой времени.

Судьба генерала уже решена, на передовой он не нужен: в Ставке давно определили, кому должна принадлежать честь освобождения Предславля. В результате провокации, организованной майором Светлооковым, по дороге к фронту автомобиль генерала накрывает залп советской гаубичной батареи. О гибели спутников Кобрисова и тяжелом ранении самого генерала, выбывшего из строя, мы узнаем не от повествователя, а из лицемерной и сухой «Докладной записки». Сам характер этого официального документа не оставляет сомнений в том, что провокация исполнена майором Светлооковым, действующим по указанию сверху. Автор дает понять, что Кобрисов пал жертвой не личной неприязни к нему Светлоокова или даже Терещенко, а был уничтожен государственной машиной, не знающей сбоев.

На самом деле Кобрисов умирает только через 15 лет, в машине такси, на которой он попытался доехать до горы, которую когда-то принял за Поклонную. Смерть людей, подобных Кобрисову, – смерть жертвенная («Они умерли для того, чтобы изменились другие»): пусть и «не слишком капитально» изменились те «другие», ради кого не раз жертвовал он жизнью. Да и под силу ли изменить мир одному человеку? «Ничего мы не изменили, но изменились сами» – эта авторская оценка звучит в одном из голосов в гаснущем сознании генерал-полковника.

Главной особенностью романа Г. Владимова является опора на традиции русской батальной прозы, прежде всего на произведения Л. Толстого, широкий временной и пространственный охват событий; изображение представителей разных уровней военной иерархии – от Шестерикова и Сиротина до Кобрисова и фон Штайнера; включение образов реальных исторических лиц – Власова, Сталина, Хрущева, Гудериана. Подобная широта изображения возвращает нас и к традициям панорамного романа («Непокоренные» Б. Горбатова, «Радуга» В. Василевской, «Молодая гвардия» А. Фадеева). Вместе с тем можно говорить об авторской концепции истории, во многом полемичной по отношению к толстовской: об отражении способности лучших военачальников в любых условиях сохранять высокую человечность, что предопределяло их трагическую судьбу. Основная идея романа остается традиционной: автор утверждает нравственную победу русского народа и над оккупантами, и над теми, кто присвоил себе плоды этой победы. Сам факт появления такого произведения говорит о том, что в определенном смысле нужно восстанавливать утраченные этические ориентиры.

В последнее двадцатилетие ХХ в. появились и принципиально новые для военной прозы темы, связанные с многочисленными локальными войнами, что сначала велись за пределами советской империи, а затем стали раздирать на части и территорию бывшего СССР. Прежде всего речь идет об афганской войне, за десять лет унесшей более 50 тысяч жизней советских граждан. В общей сложности в период с 1979 по 1989 г. через Афганистан прошло около миллиона наших соотечественников. Естественно, трагический опыт этой войны не мог не отразиться в литературе, от которой в первую очередь ждали правды в изображении событий, если не фактической, то хотя бы моральной.

Новый батальный опыт требовал не только нового осмысления, но и новых художественных форм, в которых бы этот опыт преломлялся. Так, А. Бочаров по этому поводу замечает: «Смена парадигм «патриотический долг» на «интернациональный долг» и «всенародная борьба» на «боевые действия ограниченного контингента» привела к изменению героя, воюющего теперь неизвестно за что, выполняющего лишь солдатский долг. Это изменение героя совпало с упрочением новой художественной ауры – ауры наступающего постмодернизма»[50].

Среди первых, еще робких произведений об этой войне, особенно громко – и горько прозвучала книга белорусской писательницы С. Алексиевич (Светлана Александровна, р. 1948) «Цинковые мальчики» (1990). Это лирико-документальная проза: автор дал в книге исповеди тех, кого война коснулась непосредственно, рассказы ветеранов – «афганцев», их жен – и вдов, их матерей о месяцах и годах, проведенных в чужой стране, о последствиях страшной войны. На первый взгляд, роль автора сведена здесь к минимуму: писательница лишь организует материал, отбирает среди тысяч записанных ею рассказов наиболее характерные. Тем сильнее оттеняются краткие заметки, которыми С. Алексиевич предваряет отдельные главы. В книгу органично входят выдержки из дневника, фрагменты телефонных бесед с Главным героем – анонимным ветераном, звонившим Автору, чтобы выразить обиду, горечь и боль, порожденные правдивой книгой.

В 50-е годы аналогичную негативную реакцию вызвала книга С. Смирнова «Брестская крепость», в которой по воспоминаниям участников событий автор воссоздал одну из трагических страниц начала войны. Его обвиняли в преувеличении жестокости войны и. отступлении от исторической правды. С. Алексиевич в эпоху гласности испытала практически те же самые трудности, когда ее критиковали в связи с поднятыми в книге проблемами.

Главным оказался вопрос: кому нужна та правда, о которой пишет автор? С. Алексиевич обвиняли в жестокости, бездушии, неспособности пощадить чувства матерей, инвалидов, просто ветеранов – «афганцев», потерявших родных и близких им людей на войне, бессмысленность и преступность которой так очевидно раскрывает произведение. Видимо, следует прислушаться и к мнению самой писательницы, выраженном в ее выступлении 8 декабря 1999 г. на заседании суда, посвященному книге «Цинковые мальчики»: «Забвение – это тоже форма лжи. О том, что были мы все повинны, мы все причастны к той лжи, – об этом моя книга». Она считает, что вправе фиксировать войну в публицистической, документальной форме.

В одно время с книгой С. Алексиевич стали появляться и собственно художественные произведения об афганской войне: повесть Б. Горзева «Перевал» (1991), рассказы К. Таривердиева «Ловушка» и «Перебежчик» (1992). Небольшая форма, близкая к очерку, репортажу, оказалась востребованной временем, поскольку прежде всего было необходимо зафиксировать увиденное и услышанное. Время аналитических произведений наступит позже.

Отметим ряд «афганских» произведений одного из самых заметных современных прозаиков, пишущих о сегодняшней армии, ее буднях и проблемах, – О. Ермакова (Олег Николаевич, р. 1961). Его рассказы стали своеобразными подготовительными «этюдами» к роману «Знак зверя» (1992). В этом произведении автор попытался преодолеть сюжетную замкнутость отдельных рассказов, объединив эпизоды в единое повествование. Сюжетным стержнем романа становится судьба одного из воинов – «афганцев» – Глеба, по прозвищу Черепаха, описанная от приезда к месту службы до демобилизации.

Сама логика событий, разворачивающихся в произведении, построена на череде преступлений, нелепостей, проявлений не самых лучших человеческих качеств, когда зло порождает зло и даже добро не в силах оборвать эту дьявольскую цепочку. Так, один из двух солдат – Борис, дезертировавших из разведроты, не в силах вынести издевательства «дедов». Он погибает от руки Глеба. Совершив преступление, герой оставляет расположение отряда, и на его поиски выходит особая группа, которую уничтожают в считавшемся мирным афганском кишлаке. В ответ снова проливается кровь. По приказу полковника Крабова, известного своим крутым нравом, кишлак сжигают, а всех жителей убивают. За совершенный поступок полковника отдают под суд. При этом вырезавшего кишлак командира разведроты Осадчего не трогают – а ведь как раз из его подразделения бежали солдаты. Круг замыкается, выхода не видно.

Обыгрываемая автором семантика имен (Борис и Глеб) позволяет выстроить определенный аллюзивный ряд. В авторском сознании сталкиваются два мифа – житие Бориса и Глеба и библейский сюжет о Каине и Авеле (брат по солдатской доле да к тому же друг главного героя погибает от руки брата). Но дальше сюжет развивается именно по модели мифа о Каине: братоубийца нигде не может обрести покоя.

Название романа построено на апокалиптической символике – во время войны просыпается тот Зверь, о котором говорится в Апокалипсисе. С другой стороны, на неправой войне зверь пробуждается в людях. С этим символом связаны и некоторые детали: на войне герои встречают год Кабана, а в дивизионе, где служит Черепаха, откармливают свинью. Символическое толкование есть и у прозвища героя – Черепаха. В буддийской мифологии черепаха – это и основа мира, и божественный воин, помогающий героям обрести нравственные ориентиры. Выстроенный ряд деталей помогает писателю придать изображаемому обобщающий смысл и передать общее пессимистическое настроение.

Широкий читательский резонанс вызвала военная проза А. Проханова (Александр Андреевич, р. 1938). Особую известность получил его роман «Дерево в центре Кабула» (1982), в котором афганские события даны глазами журналиста Ивана Волкова. Одним из первых писатель обратился и к художественному осмыслению событий первой и второй чеченских войн. В основу его романов «Чеченский блюз» (1997-1998) и «Идущие в ночи» (2000) положены реальные события: расстрел российских войск зимой 1995 г. на грозненской площади Минутка и уничтожение бандитской группировки Шамиля Басаева в результате спецоперации весной 1999 г. Сюжет каждого романа один и тот же – уничтожение противника, заманенного в ловушку.

Художественное творчество для А. Проханова стало продолжением его публицистики, и потому его прозе свойственна эмоциональная убедительность. Прототипы героев, особенно отрицательных, зачастую легко узнаваемы. Писатель не ищет психологических обоснований поведения своих героев и практически не описывает их внутренний мир. Излюбленным приемом А. Проханова является антитеза, на которой выстраиваются основной событийный ряд и взаимоотношения героев. Центральными эпизодами обоих романов становится рассказ о том, как герои попадают в западню, ловушку, устроенную противником. В романе «Чеченский блюз» автор дважды повторяет данный мотив, чтобы обострить ситуацию. Вначале он показывает, как в западню попадают российские солдаты: население Грозного приветствует их как освободителей (перекличка с военной хроникой конца Второй мировой войны), а затем те же люди подло убивают их за праздничным столом, нарушая священные законы кавказского гостеприимства.

В романе «Идущие в ночи» (2000) в результате тщательно подготовленной войсковой операции «Волчья яма» заманивают в западню Басаева и его боевиков. Полковник Анатолий Пушков, жертвуя собой, под видом продажного офицера инженерно-саперной службы вступил в контакт с боевиками, пообещав вывести их из осажденного города. Основной сюжет дополняется рассказом о провокации, организованной чеченскими боевиками: записав на магнитофон голоса русских пленных, они заманили в Музей искусств группу российских солдат, во главе с сыном полковника Пушкова, Валерием, после чего здание было взорвано. А. Проханов противопоставляет два полюса: подвиг русского офицера и подлое коварство боевиков, знающих, что русские не оставят своих товарищей в беде.

Избыточная метафоричность стиля прохановской прозы заставляет вспомнить традиции барокко, где перегруженность нередко приводила к потере четкости формы. Автор не стремится к достоверности в передаче речи своих героев, будь то боевики или российские солдаты, перегружая ее риторическими конструкциями. Вот как разговаривает со своей русской любовницей, бывшей проституткой, Шамиль Басаев: «Оставаться мне в городе и здесь разбивать головы русским собакам, перетирая их кости в развалинах, подрывая их штурмовые группы на минных ловушках. Или уйти с отрядами из Грозного и на юге, в родных горах, дать им последний бой, смертный бой. Сжигать их колонны в ущельях, расстреливая их десантные части из неприступных засад. Третий день думаю, не могу решить. Ты знаешь меня лучше, чем я сам. Как скажешь, так сделаю.»

Понятно, что мусульманин и полевой командир боевиков вряд ли стал бы спрашивать совета у своей любовницы, да еще используя в речи изощренные конструкции с деепричастными оборотами, свойственные книжному стилю. Чтобы усилить эмоциональную напряженность, автор осознанно игнорирует специфическую ментальность своего героя.

Аналогично построен и разговор полковника Пушкова со своим сыном во время их последней встречи: «Ты спрашиваешь, за что мы воюем? <...> Не за банкиров с их алмазными перстнями. Не за прихоть политиков, которые на наших костях добывают себе власть. Не за нефть, которую гонят за рубеж олигархи, а в русских домах мороз. Воюем за отдаленную, будущую, постоянно у нас отнимаемую Победу. <...> Здесь, в Грозном, мы должны победить. Русский солдат должен снова поверить в себя. Народ должен поверить в русского солдата и генерала. Россия должна поверить в армию.»

Публицистическое начало прозы А. Проханова придает ей эпическую форму, но оно слишком сильно, чтобы можно было его проявления считать явлением исключительно художественно-литературным. Герои прохановских романов нередко носят фамилии своих прототипов; для оценки событий используется единый набор приемов. Герои-протагонисты практически пересказывают содержание передовиц газеты «Завтра», а герои – «злодеи» циничны до абсурда в своих признаниях. Однако именно такая литература часто привлекает читателей, ибо компенсирует недоверие к вымыслу, слишком широко представленному в военной прозе. Она сопрягает злободневность содержания и «волевой элемент», позаимствованные из беллетристических и кинематографических боевиков. Кроме того, в ней отражена четко артикулированная система ценностей, основанная на бытующих в общественном сознании мифах и архетипах.

Таким образом, именно в литературе о войне ярче всего проявился процесс поиска новых нравственных ориентиров, ставший естественным следствием распада прежней идеологической системы, в которой четко определялись критерии восприятия войны.

Невозможность найти оправдание войны привела к тому, что высокая трагедийность, идея подвига, спасения Отечества вытеснились ложным пафосом, исключающим нравственное очищение героев. Сегодня военная проза озабочена поиском новых смыслов, попыткой обретения героя, начиная с самых простых и доступных ценностей – понятий Родины, долга, братства, чести, любви, красоты. Размышляя об ужасах войны, писатели невольно затрагивают и другие проблемы, в частности, пишут о разрушении империи, о взаимоотношениях с властью. Несмотря на глубину взгляда, отточенность стиля, далеко не всем авторам удалось достичь эпической глубины изображаемого, встречается много риторических фраз, публицистических авторских отступлений. Оценка событий через пафосную интонацию оказывается недостаточной для современного читателя, который нередко стоит на иных, чем автор, нравственных позициях.

Вместе с тем уход от мифопоэтизации, стремление к яркой публицистичности, основанной на использовании документальных материалов или создании их иллюзии, являются типологической особенностью современной прозы о войне. Отсюда многоэпизодность повествования, когда отдельные картины сменяют друг друга с кинематографической быстротой. Такая форма соответствует современной ментальности, настроенной на компьютерное и сериальное мышление. Над романами начинают доминировать жанры меньшего объема – рассказ, повесть, циклы репортажей, документальных очерков.

Литература 90-х наглядно показала, что «военная проза» не только не исчерпала своего потенциала, но, наоборот, приобрела «второе дыхание». Тому есть несколько причин.

Во-первых, отсутствие прежних форм идеологического диктата и цензуры, помноженное на доступность целого ряда документальных и историко-аналитических источников, расширило возможности художественного исследования предпосылок и особенностей как Великой Отечественной войны, так и тех локальных войн, что были вызваны архитектоническими подвижками в обществе после перестройки.

Во-вторых, в литературу пришло новое поколение писателей – людей послевоенного поколения, имеющих свой взгляд на события прошлого. К тому же за редким исключением эти писатели стали современниками военных конфликтов наших дней, и сама специфика войн конца ХХ в. потребовала не только научного, но и художественного осмысления.

В-третьих, победа на войне во многом зависит не столько от количества военной силы, сколько от наличия воли к победе, которая неотъемлема от ясного осознания своих целей, соответствующих системе этических, национальных, гражданских, религиозных ценностей. Современные войны нередко ведутся в условиях кризиса прежних систем ценностей, в значительной степени обнажены их связи с бизнесом и политикой, что меняет сам характер нравственного выбора человека на войне, его позицию в экстремальных условиях боя.

Сказанное обусловливает основные тенденции развития современной батальной прозы. Одна из них – восприятие войны как метафоры сегодняшней жизни в целом. С нее снимается идеологический и мифопоэтический покров, война выглядит столкновением самых простых человеческих инстинктов – к продолжению рода и самосохранению. Высшей ценностью объявляется не победа во имя идеи, а человеческая жизнь, и то, что объединяет всех людей поверх идеологических, классовых, национальных, религиозных и других барьеров, а именно – природно-архетипическая составляющая человеческого существования.

Противоположная тенденция связана с поиском «национальной идеи», попыткой дополнить природное начало этнокультурным и религиозным, что позволяет выделить нацию как некое метафизическое единство, противопоставив ее всему, что находится за ее четко очерченными границами. Такой подход дает возможность ввести достаточно стройную систему ценностей, определяющих собой всю архитектонику произведений этой направленности: антитетичность в организации системы образов, конфликта, композиции в целом. Хаотичность или полиполярность сводится к биполярности, обязательное вторжение лирического авторского начала оборачивается публицистичностью, «непрямой», образный язык художественного высказывания приобретает характер прямого оценочного суждения.

Возможна и диффузия обоих тенденций, как, например, в творчестве В. Астафьева. Разочаровавшись в идеологии, автор вынужден апеллировать к факту, использовать хроникальную, репортажную или очерковую формы, в буквальном смысле впустить жизнь в литературу, как то: выступить в роли свидетеля, построить произведение на материале широко известного реального события, ввести в качестве героев легко узнаваемые исторические лица и т.п. Немаловажным оказывается в условиях все большей популярности телевидения и кинематографа использование кинематографического приема монтажа, появление крупного и общего планов и перспектив, усиление роли диалогов и полилогов героев.

Впрочем, некоторые авторы (к примеру, Г. Владимов или В. Маканин) используют опыт модернистской прозы 1-й половины ХХ в., прежде всего таких ее жанровых разновидностей, как парабола. Условно-обобщенная ситуация, поставленная в центре подобных произведений, приобретает функцию притчи, отличаясь от нее значительно большей детализацией, узнаваемостью реалий и психологизмом характеров. При этом авторы не стремятся к исторической достоверности, уходят от публицистичности в сторону философского осмысления «вечных» проблем бытия на материале войны.

МОНОГРАФИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ

А. Азольский (1930-2008)

Анатолию Алексеевичу Азольскому принадлежит совершенно особое место в современной литературе. Его литературная родословная берет начало в либеральной литературной волне писателей-шестидесятников, которые вырастали под сенью «Нового мира», руководимого А. Твардовским. Однако признание и прочная творческая репутация пришли к нему, как и к некоторым другим авторам, лишь во 2-й половине 1980-х годов.

Первой публикацией А. Азольского можно считать рассказ «Эта проклятая война», напечатанный еженедельником «Литературная Россия» в 1965 г. Рассказ подвергся разгромной критике в журнале «Октябрь», но зато его автор оказался в «одной связке» с кумирами молодого поколения, позже названных «шестидесятниками»: В. Аксеновым, Е. Евтушенко, А. Вознесенским, А. Гладилиным. Написанный вскоре роман под названием «Степан Сергеич» также постигла неудача. Несмотря на то, что рукопись произвела сильное впечатление в редакции «Нового мира», роман так и не увидел свет. Он вышел только в 1988 г., вскоре послужив основой для двухсерийного фильма (1989). Неудача постигла и повесть «Дежурный монтер», анонсированную, но не напечатанную «Новым миром». Поняв бесперспективность ожиданий, А. Азольский перестал обращаться в редакции, но не прекратил писать.

90-е годы для А. Азольского – десятилетие славы и читательского признания. Один за другим публикуются его романы, повести и рассказы. Многообразие тем и характеров, созданных им, можно свести к некоему «инварианту», определяемому как тяжба человека и мира, утверждение позиции «частного» человека перед лицом всесокрушающих обстоятельств, борьба за собственный мир, сформированный личным опытом.

Описываемый А. Азольским мир условно-метафорически можно назвать по заглавию одного из его рассказов – «Нора». Это своего рода экзистенциальная концепция, жизненное кредо человека, живущего по особым правилам, отказывающегося иметь какое-либо дело с государством, сопротивляющегося диктату его всевластия. Причина такого самоотстранения в понимании героем изначальной абсурдности и условности тех правил, по которому происходит взаимодействие его, рядового гражданина, и той системы, которая названа государством.

Следует отметить, что подобная «идейная самодостаточность» и «автономность» героев являются отражением жизненной и социальной позиции самого автора. Отвечая на вопрос об отношении к режиму, А. Азольский говорит о власти, как некой постоянно действующей силе, с существованием которой человеку приходится мириться, но ни в коем случае не соглашаться: «Нет никаких режимов. Есть постоянная власть. Человек не биологическая единичка в дремучем лесу, человек в коллективе и коллективах, которые устанавливают разноуровневые нормы. Надо просто быть самим собой и никому не верить». Поэтому герои А. Азольского живут сами по себе и никому не верят, подобно рыбе на глубине, они испытывают постоянное давление государства, а реально считаются только с той конкретной средой, которая устанавливает для индивидуума те или иные «разноуровневые нормы» поведения и образа жизни.

В 1997 г. А. Азольскому присудили премию «Русский Букер», признав таким образом официально, хотя и несколько поздно, его литературные заслуги. Премированный роман «Клетка» можно рассматривать как своеобразное концептуальное ядро художественного мира писателя. В метафизическом смысле ткань романа пронизывает противостояние двух идей-символов – Клетки и Круга. Круг – символ вечности, а Клетка – оков, сковывающих свободное развитие человека, и вполне недвусмысленное обозначение социальной системы, в которой вынуждены обитать герои романа.

Образ Клетки служит вместе с тем и сюжетообразующим, он связан с центральной темой романа. Братья Иван Баринов и Клим Пашутин являются первооткрывателями формулы клеточного ядра, опередившими на несколько лет открытия ученых-генетиков, но так и не получившими никакого признания. Открытиям не суждено увидеть свет, а их авторы остаются безвестными. Роман-расследование, по сути, превращается в роман-приговор государственной системе, умертвляющей на корню все живое – мысль, чувство, саму жизнь.

Доминантные вопросы творчества А. Азольского о взаимоотношениях правды и вымысла, достоверности художественной картины заставляют остановиться на них подробнее. С точки зрения здравого смысла, сюжеты А. Азольского кажутся совершенно неправдоподобными. Трудно поверить в реальность гениального открытия, совершенного молодым генетиком Климом Пашутиным в условиях почти подпольного существования, слежки агентов с Лубянки. Однако вымышленная история рассказана так профессионально, точно и убедительно, что у читателя почти не возникает сомнения в ее достоверности.

Сюжеты А. Азольского можно определить как правдоподобное допущение: такого не было, но это вполне могло произойти. Правду о случившемся не знает никто и не узнает никогда – таков один из наиболее характерных признаков повествовательной манеры писателя. «Всезнающий автор» ведет собственное расследование событий или совершенно необыкновенной человеческой судьбы. Он вытаскивает их из-под обломков недавно завершившейся истории, делая ее художественно правдивой. С этой точки зрения, хотя и с большой долей условности, А. Азольского можно было бы назвать «историческим романистом». Только предметом его изображения становится не событийно-историческая хронология давнего прошлого, а история советского времени, поданная уже в ином измерении. В свое время Ю. Трифонов определил подобный ракурс как исследование нравственной истории людей в потоке времени, попытку увидеть бег времени через человеческие судьбы.

Стержневой конфликт повествования определяется как противостояние Человека и Власти. Персонажи А. Азольского зажаты в тисках исторических или бытовых обстоятельств, окружены врагами или соперниками, вынуждены скрываться, их преследует милиция, уголовники, агенты с Лубянки. Стремясь спасти брата и его научное исследование, Иван Баринов оказывается в самых невероятных обстоятельствах, вынужден общаться с таинственным подпольным миром воров, прощелыг, сексотов, литовских «лесных братьев».

А. Азольский выстраивает динамичный и напряженный сюжет, постоянно сужая кольцо напряжения вокруг своего героя, заставляя его искать единственно возможный выход в заведомо безвыходных обстоятельствах преследования и слежки, метаться из одного конца страны в другой. Отсюда и широта места действия: географическим центром сюжетной интриги, как правило, является Москва или Ленинград, от которых события перемещаются в другие «точки» карты России: Минск, Литву, Сибирь, Украину, Крым, Белоруссию.

Социально-политический пафос романа «Клетка», как, впрочем, и всех других произведений А. Азольского, заключается в тотальном неприятии самой основы советского государственного строя, уничтожившей веру в естественное развитие человека. Позиция автора остается неизменно бескомпромиссной. Ее воплощает биолог Никитина: «Все многообразие человеческих свойств можно свести к умению повиноваться; еще гнуснее убежденность в перерождении одного вида в другой под влиянием внешней среды, если при правильной кормежке воробей может стать синичкой, то понятно, почему так много врагов народа и зачем лагеря».

Таким образом А. Азольский подводит итог известному историческому «делу генетиков», объясняя, почему новая наука не пришлась по душе советской власти: стоило допустить ее «ко двору», как тут же рассыпалась бы вся система умозрительных построений и аргументов коммунистической идеологии, сделавшей ставку на формирование «нового человека – строителя коммунизма». Очевидно, писатель развивает тему, затронутую В. Дудинцевым в «Белых одеждах», но идет дальше, доводя спор государства и науки до логического конца.

Однако в «Клетке» повествуется не только о ненавистной и мертвящей сущности коммунистического миропорядка, но и великой движущей силе любви в разных ее формах и проявлениях. Именно любовью к брату продиктовано все, что делает Иван Баринов. Все, что есть подлинного, чистого в жизни, произрастает от любви – такова одна из основополагающих идей романа. Отсюда и метафизический мотив круга, окружности как метафоры женской сущности. Источник лирического мотива сюжета в тех ранних впечатлениях Ивана Баринова, когда он впервые прикоснулся к таинственным и волнующим воображение и чувства округлым женским формам. Философия круга связана с тайной любви и мыслью о вечности, а человек, сотканный из миллионов клеток, есть носитель этой мысли.

Эмоционально-психологический диапазон А. Азольского в романе «Клетка» простирается от великой любви до глубокой ненависти. На одном полюсе находится тотальное неприятие власти, стремление уйти от всевидящего ока государства и его карательных органов, ненависть к видимым и невидимым врагам, плотным кольцом окружившим героя. На другом полюсе такое же яркое и сильное чувство любви.

Антиномия любви-ненависти создает особую эмоционально и психологически насыщенную атмосферу, полную острых и головокружительных поворотов сюжетную ткань романа, который заканчивается гибелью героини. Антитеза тесно сопрягается с символическим сопоставлением круга и клетки (квадрата). Оказывается, что если круг – это вечность, любовь, тайна, многомерная и свободная жизнь, то клетка обозначает несвободу, смерть и насилие.

Поскольку обстоятельства действия в романах А. Азольского всегда связаны с той или иной областью «производства» (сферой деятельности), можно с известной долей условности отнести их к «производственному роману». Действие происходит на разных площадках – в морском флоте, ракетостроении, военной разведке, в среде биологов, как в романе «Клетка». Автор до мельчайших подробностей знает свой предмет и «производственную атмосферу», он насыщает описание профессиональными деталями, терминологией, психологической конкретикой.

Герои многих романов А. Азольского – в полном смысле слова, «неизвестные солдаты» истории, «павшие», но оставшиеся непобежденными. Персонажи героически сопротивляются косной окружающей среде, бюрократической рутине, чудовищной государственной машине, наконец, и самой истории. Поэтому пафос повестей и романов А. Азольского всегда трагико-героический.

Непобежденным единоборцем с обстоятельствами остается и герой повести «Легенда о Травкине» (1990). На первый взгляд в ней показано характерное для «производственного романа» противопоставление героя и косной среды, где талантливый инженер-новатор преодолевает расставленные на его пути бюрократические «ловушки» и выходит победителем, отстояв тяжелой ценой свое профессиональное и человеческое достоинство. В эту ординарную коллизию, встречающуюся еще в романах и повестях 50-х, вводятся необычные составляющие. Травкин – инженер-проектировщик ракетно-зенитного комплекса «Долина», что, несомненно, привлекает читателей новизной. Правда, несмотря на обилие технических деталей, подробное изображение будней степных площадок с их обитателями, многочисленность персонажей, в романе присутствует четкая динамичная пружина, которая на протяжении всего повествования удерживает внимание читателя.

Максимально закручивая интригу, автор добивается ее интенсивного развития, сюжет обрастает поворотами и нюансами и, самое главное, насыщается достоверными и острыми нравственно-психологическими подробностями. Кульминационной точкой интриги можно считать эпизод проверки Травкина органами партийного контроля. Герой ставится автором перед выбором: либо он докажет свою инженерную компетентность ценой самоунижения и самооговора (и таков «нормальный путь» советского инженера), либо бросит вызов чудовищному механизму власти. Как полагает автор, герой должен выиграть «сражение» и оставить за собой незапятнанную репутацию. Для этого нужно бросить в «бой» все свои интеллектуальные и нравственные «ресурсы». Герой доказывает, что судьба любого важного предприятия – хозяйственного, экономического, оборонного или технического – может быть вполне успешной только при определенных условиях, но не благодаря государственному руководству, а вопреки ему.

Судьба талантливого конструктора позволяет сделать и нравственно-этический вывод: он выиграл бой благодаря своему мужеству, интеллекту, бескопромиссности характера. Но его победа обесценивается, тонет в мертвящей рутине все более неуклюжей и недальновидной политики государства. Ценнейший опыт инженеров-конструкторов оказывается совершенно ненужным государству. Герой-резонер, выражающий авторскую оценку, выносит приговор такой политике: «Разрушение ради созидания без созидания. Более бескровной, бесшумной и эффективной операции по уничтожению людей трудно себе представить. Что там Колыма, подвалы Лубянки, Соловки да разные Гулаги!».

Личность Травкина, безусловно, является эпицентром повести. Его образ написан с необыкновенной симпатией и вниманием, он многосторонен и психологически достоверен во всех своих деталях. В первую очередь привлекает внимание внутренний мир героя, раскрывающий мотивы его поступков, любовь к жизни, всю «географию» и «философию» его души. В строчках, раскрывающих мир интимных переживаний, А. Азольский проявляет себя как тонкий лирик: «Он поймал снежинку – и она легла на коричневую кожу перчатки. Одинокая и нетающая. Дунул – и она подхватилась ветром и взмыла кверху. Нет, жизнь – это полет снежинки, а не прозябание в снежной обезличенности».

Впрочем, характерология А. Азольского достаточна широка и не ограничивается только персонажами «героическими», что само по себе уже является залогом динамического и насыщенного острыми коллизиями сюжета. Его интересуют и другие характеры, условно говоря, психология «подпольного человека». Так, в повести «Нора» (1994) рассказывается почти детективная история, смысл которой сводится к следующей морали: в «преступном» государстве можно оправдать и «преступление» отдельного человека. Повесть «Розыски абсолюта» (1995) посвящена истории превращения «простого человека» в бездушного партийного бюрократа высокого полета.

В повести «Патрикеев» (1996) рассказывается о молодом сотруднике органов безопасности. С одной стороны, снова использована форма «производственного романа», воссоздающего картину будней работников Лубянки самого низшего звена, так называемых топтунов. С другой – налицо своеобразный творческий эксперимент: история частной жизни людей увидена преломленной через призму личности сыщика. Подслушанная и подсмотренная жизнь так захватывает молодого сотрудника КГБ Леню Патрикеева, что начинает менять его вкусы, привычки, весь внутренний облик, и, наконец, он растет как личность.

При всей серьезности и социальной злободневности творчества А. Азольского его тексты довольно успешно вписались и в бурный поток «массовой литературы». Основанием для такого допущения можно считать неизменно острый, почти детективный сюжет, характерный для «производственного триллера», получившего широкое распространение в 1990-е годы[51]. Данный жанр отражает стремление к более глубокой достоверности, обращение к областям жизни, не только вполне открытым для освоения, но и к недоступным широкому общественному вниманию, сближение с документально-художественной прозой.

В начале перестройки «первыми ласточками» жанра стали романы «Таксопарк» (1980) И. Штемлера и «Смиренное кладбище» (1987) С. Каледина. В 90-е годы появились книги, в которых раскрывались теневые стороны экономики, – Ю. Латынина «Охота на Изюбря» (1999), Ю. Дубова «Большая пайка», (1999); криминальный бизнес – С. Романов «Нищие» (1998), «Угонщик» (1998); сфера квартирного рынка – А. Волос «Недвижимость» (2001); механизмы «шоу-бизнеса» – А. Рыбин «Фирма» (2000). Часто названия произведений говорили сами за себя: «Кафедра», «Супермаркет», «Газета» и др.

Однако романы А. Азольского 90-х можно лишь условно отнести к этому жанру, ибо они представляют высокохудожественную, психологически насыщенную прозу. Подобная жанровая «многоаспектность» прозы А. Азольского позволила критику Б. Кузьминскому высказать следующее суждение: «.Будем честны: и то, что выходит из-под пера Азольского, – чистейшей воды «жанр» экшн с элементами шпионского романа. Жанр – и в то же время словесность, высочайшей философской пробы. На родине Грэма Грина этот парадокс издавна и в порядке вещей. мы же который год смотрим на большого мастера и в упор не замечаем его масштаба. Потому что смотрим под неверным углом. Сквозь кривые очки».

А. Азольский принадлежит к числу авторов непредсказуемых. Практически невозможно угадать заранее, кто станет его очередным героем, когда и где произойдут события его новой повести. И в то же самое время писатель легко узнаваем по присущему ему динамизму стиля, напряженному сюжету, остроте ситуаций. Он верен себе в выборе временной или географической «точки» российской истории. Его не спутаешь с другими авторами и по тем фантастически невероятным стечениям обстоятельств, которые случаются с его персонажами в «нужное время и в нужном месте». «Философия случая» определяет логику поведения героев, но не логику построения сюжета. «Невероятность» случая не отменяет жесткой предопределенности финала и всего хода событий, предшествующих ему. Балансирование на грани случайности и необходимости составляет основу всех сюжетов А. Азольского. Но, может быть, самая показательная в этом отношении повесть «ВМБ» (2001).

В сознании любого читателя 1953 год – время действия повести «ВМБ» – почти автоматически ассоциируется со смертью Сталина и последовавшими за этим переменами. Для А. Азольского же это событие относится к далекому времени, поскольку его интересует совсем иное: жизнь обыкновенного человека в историческом потоке, что предполагает рассказ не только о знаковых событиях и значимых исторических персоналиях. Чаще всего описывается ежедневное, рутинное существование, далекое от политических, идеологических или каких-то там иных катаклизмов. Подобное смещение фокуса историзма – осознанная и глубоко мотивированная позиция.

А. Азольский во многом единомышленник таких мастеров психологической прозы, как В. Быков и В. Богомолов. Один из его излюбленных сюжетных ходов основывается на выявлении «момента истины», который автор пытается обнаружить во внутреннем монологе. Автор словно уподобляется крохотному подслушивающему устройству, «жучку», ловко пристроенному в одном из уголков сознания героя и тщательно регистрирующему каждое движение мысли, вспышку озарения, внезапное решение. Парадокс же заключается в том, что всему этому увлекательному психологическому детективу как бы никогда не суждено быть обнародованным. Герой словно обречен на вечное хранение собственной тайны.

Отдельно следует остановиться на детективном элементе. А. Азольский одновременно и следует жанру, и намеренно нарушает его канон. Он создает детективную интригу и тут же разрушает ее. Долгое и затянутое копание в бытовых мелочах вдруг в некий трудноуловимый момент перетекает в увлекательное, психологически насыщенное повествование. И оказывается – задним числом, – что все малосущественные детали «работают», нить интриги зависит в первую очередь именно от этих бытовых подробностей. В тщательно хронометрированном действии, наконец, все как в фокусе сводится к эпизоду, где результат определяется порой не днями и часами, а секундами и долями секунды. Парадокс заключается в том, что основу интриги составляет не раскрытие преступления, как в привычной детективной традиции, а чаще всего сокрытие оного.

Гениально раскрывает хитроумную аферу молодой преподаватель права областного университета Сергей Гастев в «Облдрамтеатре» (1997) и тут же скрывает результаты своего расследования, ибо оно никому не нужно и даже опасно для него. Обстоятельства должностного преступления, чреватого серьезными последствиями, никому не станут известными, кроме самого «детектива» и «преступника», героя повести «ВМБ», – лейтенанта Андрея Маркина. С ювелирной точностью планируется и совершается преступление в повести «Нора».

Расследованием несуществующего преступления занимаются персонажи повести «Розыски абсолюта» (1995), в которой, по сути, осуществляется некий жанровый эксперимент. На поверхности здесь детективная интрига, как всегда тщательно детализированная. Парадоксально то, что «преступник» известен, но неизвестно, в чем состоит его «преступление». Обнаружение «состава преступления» переводит драму в фарс. Детективная концовка «проваливается», жанр не «срабатывает». Однако сюжет делает последний «поворот»: за фарсом вновь видна драма и своеобразная философия. «Преступления» в подлинном смысле обнаружить не удалось, но получилось другое – установить с точностью до дня и часа, когда честный и скромный журналист-правдоискатель изменил себе нравственно. Когда началось его постепенное превращение в могущественного бонзу партийно-государственного аппарата, чиновника, перед которым трепетали простые смертные, от одного слова которого зависела судьба многих.

Кульминация фарса была бы вполне комической, если бы за ключевым эпизодом (когда герою пришлось справить естественную нужду при всем честном народе на оживленной улице Москвы) не стояло обоснование этической и мировоззренческой позиции героя: «одним можно все, другим нельзя ничего». Задача заключается лишь в том, чтобы просто присвоить самому себе право вершить человеческие судьбы.

В повести «Нора» изображено виртуозно совершенное преступление. Алексей Родичев вступил в тяжбу с государством, самолично отсуживая то, что ему причитается по праву. В повести нет и намека на какое-либо осуждение со стороны автора, скорее, наоборот. Тщательная техническая проработка ограбления вызывает только восхищение.

Роман «Диверсант» (2002) позволяет продолжить разговор о своеобразии проявления авторской позиции. Герой максимально отодвинут от этических оценок. Более того, с точки зрения закона или моральных установлений, он всегда преступник, чужой среди своих. Писателя привлекает мотивация и поведение героя в экстремальной ситуации. Критик Н. Елисеев весьма точно уловил взаимоотношения героев А. Азольского с государством, показав, что в художественном мире писателя государство изображено как неизбежная «стихия», с существованием которой надо считаться, государство – это агрессивная среда, которую надо преодолеть.

Для героя А. Азольского все кругом враги: «Я не знал, что делать и кого бояться. Все были необозначенными врагами», – говорит Леня Филатов из «Диверсанта». Преодоление агрессивного пространства составляет основу практически любого сюжета, на Руси в первую очередь. Поэтому Леня Филатов приходит к заключению:

«Я давно понял, что Россия – центр каких-то ураганов, смерчей, штормов, что в тихую солнечную погоду русский человек жить не может. Он, обеспокоенный, выходит из избы, ладонь его, навозом и самогоном пропахшая, козырьком приставляется к высокому мыслительному лбу, а глаза шарят по горизонту в поисках хоть крохотной тучки. Россию постоянно сотрясают стихии, воздушные массы волнами бушуют у ее порога, срывая крыши, взметая людишек. Спасения нет, надо лишь изловчиться и оседлать тучу, на которой можно продержаться какое-то время».

По сравнению с ранними произведениями писателя особая «надмирная», «надсиюминутная» позиция героев в «Диверсанте» усилена. У персонажей А. Азольского и раньше встречались разные «путеводные звездочки» – профессиональная честь («Легенда о Травкине»), научная истина («Клетка»), свобода («ВМБ»), деньги («Нора»), власть («Розыски абсолюта»), но впервые в этом романе она находит свое музыкальное оформление. Лейтмотив романа составляет мелодия грузинской песни «Манана», в которой воплотилось все необъяснимое словами, тяга души к иному измерению, к счастью, которое – увы – недостижимо.

А. Азольский делает своего героя писателем, хотя и «несостоявшимся», наделяет некоторыми навыками профессионального рассказчика, таким образом как бы «приближает» к себе. Автор и герой – оба писатели, они сливаются в повествователе. Леня Филатов – «детище» Азольского, равновеликое ему самому. Перед нами возникает некое подобие «зеркального письма»: рассказчик создает свой текст и тут же исповедуется перед читателем в своих пристрастиях, вкусах, иногда – в технике письма. Впервые используется и форма «назидательного романа», правда, не в виде толстовского морализаторства, скорее, использована сентиментально-ироническая в манере Г. Филдинга.

Основное содержание заявлено в заголовке произведения. Приверженность А. Азольского к любимым 40-м хорошо известна. Собственно о войне он тоже пишет не впервые, достаточно вспомнить авантюрный роман «Кровь» (1999) о русском разведчике Клемме и немецком контрразведчике Викторе Скаруте, произведение, в котором много надуманного и слабо согласованного. В начале XXI в. была написана повесть и о неудавшемся покушении на Сталина – «Москва – Берлин – Москва» (2001).

Но, пожалуй, лишь написав роман «Диверсант», А. Азольский стал продолжателем того направления русской литературы, которое в свое время обозначалось как «военная проза». Необычность авторской трактовки самоочевидна. В этой войне людей посылают на заведомую гибель их собственные командиры, солдаты борются за собственную жизнь не только с врагом, но и с собственным командованием, старшие по чину не доверяют младшим и наоборот. Своих опасаются не меньше, а иногда больше, чем чужих. Врагами являются и свои, и чужие. На этой войне хладнокровно расстреливают своих, потому что иного выхода нет (эпизод с расстрелом десяти красноармейцев в 26-й главе). Но в то же самое время отказываются стрелять во врага, потому что это нецелесообразно по причине возможной военно-бюрократической волокиты (глава 20).

У читателя, ищущего в изображении войны героики, некоторые страницы вызывают недоумение, например, те, где рассказывается о коллективном совокуплении в прифронтовой деревне Ружегино или «разграблении Берлина за три дня».

Сюда же можно прибавить описания пьянства среди командного состава, неразберихи в штабах, мародерства, пристрастий к трофейным «шмоткам». Изображение Азольским войны принципиально «антигероическое». Если героизм и остается, то он проявляется исключительно ради собственного выживания в агрессивной среде. Подзаголовок книги – «назидательный роман» следует воспринимать как мораль сугубо индивидуалистического свойства.

Сюжетная динамичность, невероятность событий и характеров в соединении с особой авторской позицией создают, по выражению А. Немзера, «повествовательный драйв». Но парадокс А. Азольского заключается в том, что стремление к такому динамизму вступает в противоречие с принципом достоверности. У А. Азольского сложилась прочная репутация писателя-реалиста. Его мир кажется достоверным, но это странная достоверность. Выглядит правдоподобно, но вдумчивый читатель ловит себя на мысли: этого не было, потому что такого не могло быть никогда. Нагромождение случайных совпадений, всех этих «вдруг» и «неожиданно», их сгущение и концентрация в одном месте и в одно время, в одном человеке. Чего стоит, например, весьма неправдоподобная история с попыткой покушения на Сталина, которое намеревался осуществить Леня Филатов по завещанию своего учителя Чеха.

Странны и многие характеры А. Азольского, например образ героя-разведчика Калтыгина. Этот крестьянский сын, сначала комсомольский активист, агитатор за колхозы, фактически предавший родителей и приведший их к могиле, становится ярым антикоммунистом и антисоветчиком, каких не то что во время войны, но и в лучшие годы «оттепели» и застоя было немного. Советский разведчик Калтыгин погиб геройской смертью в борьбе с бойцами СМЕРШа, не захотев сдаться советской власти. Своеобразная эволюция от Павлика Морозова к Александру Матросову и наоборот.

Вызывает вопросы и образ наследника дворянского рода Алеши Бобрикова, третьего из «мушкетеров», с его навязчивой идеей «разграбления Берлина за три дня». И одновременно он – глубокий знаток своей родословной, которому мог бы позавидовать любой архивист-историк, узкий специалист в области генеалогии. Впрочем, у каждого из героев А. Азольского встречаются свои причуды и личные «навязчивые идеи».

Достоверность некоторых страниц сомнительна. Например, эпизод кражи из плена двух немецких военнопленных в 1948 г. и их последующей отправки в Германию кажется совершенно неправдоподобным. Персонажи обладают просто невероятной свободой передвижения, легко преодолевая фронты и государственные границы. Все это было у А. Азольского и в прежних книгах, но в «Диверсанте» стало особенно заметным. Достоверность принесена в жертву «драйву», остроте сюжета и динамизму повествования. Занимательность сюжета перекрывает правдивость, что дало повод одному из критиков определить прозу A. Азольского как псевдореалистическую. Однако, рассматривая мир писателя в контексте сложного и многоаспектного литературного процесса 1990-х, можно говорить об особом «игровом» элементе, весьма характерном для постмодернистской литературы и пришедшем в реалистическую поэтику.

Писатель не остался в стороне от веяний своего времени, свобода вымысла, не выходя в целом за пределы реалистической эстетики, приобрела, особенно в романе «Диверсант», постмодернистскую окраску. И с этой точки зрения А. Азольского можно квалифицировать как «постмодернистского писателя», у которого все повествовательные элементы подчинены самодостаточной игре. Писатель создает новый художественный «метанарратив», «делегитимируя» старые представления об истории и литературе. Пройдет некоторое время и читатели художественной литературы будут судить о войне не только по B. Астафьеву, Г. Бакланову, В. Быкову, но и по А. Азольскому. Можно говорить о мере условности такого допущения, однако автор, как бы предвосхищая критиков, и сам, от лица своего героя, оправдывает реалистически-игровую эстетику:

«Надоело писать неправду, а правда сама по себе никому не нужна. Надо что-то отбрасывать, что-то выпячивать, где-то поливать красками полотно, где-то вычищать его. Заострять сюжет – иначе человеческое восприятие не отзовется».

Автор как бы предвидел все обвинения-укоризны и поспешил защитить себя заранее. Может быть, вопрос надо ставить иначе: не «сюжет или истина», а «сюжет ради истины»? Просто искомый ответ, вероятно, лежит для А. Азольского в иной плоскости, в этико-эстетическом смысле самого феномена художественного текста, в антиномически заостренной формуле его творческого метода: «истина – в сюжете».

В.П. Аксенов (1932-2009)

Одна из ярчайших фигур «шестидесятников». Как писал Евг. Попов, все мы вышли из «джинсовой курточки Аксенова». Начал писать в 50-е, в период «оттепели», заявив как автор молодежной темы. Молодой герой В. Аксенова, отвергающий сталинизм, старую систему жизненных ценностей, оказался востребованным временем.

Склонность к экспериментам в области формы и языка обусловили его неприятие режима и вынужденный отъезд. После распада СССР В. Аксенову возвращают гражданство, и он живет на два дома – в Москве и во Франции.

Его родители, партийные работники, были репрессированы, мальчика отправили в детдом для детей «врагов народа», откуда его забрала сестра отца. После освобождения матери (Е. Гинзбург, автор «Крутого маршрута») жил вместе с ней на поселении. Начинал как поэт, в 1952 г. выиграл конкурс студентов на лучшее стихотворение, объявленный газетой «Комсомолец Татарии». По настоянию матери и отчима В. Аксенов поступил на медицинский факультет Казанского университета, после исключения продолжил учебу в Ленинградском медицинском институте. По распределению в 1956-1960 гг. работал врачом. Накопленные впечатления легли в основу первой романтической повести «Коллеги» (1960), опубикованной в журнале «Юность» и одобренной в печати. Благодаря С. Рассадину, образно назвавшему группу молодых авторов журнала «Юность» шестидесятниками, за В. Аксеновым и его поколением закрепилось это определение.

Уже первые произведения В. Аксенова отличались новизной проблематики и стилевыми поисками. Один из исследователей творчества писателя замечал: «Ни один из современных писателей не может сравниться с ним в области формотворчества и смелого экспериментирования». В. Аксенов первым ввел сленг, особый язык молодежи, своеобразно продолжив поиски, которые шли в западной литературе, например в творчестве Д. Сэлинджера (роман «Над пропастью во ржи», вышедший в 1951 г., появился в русском переводе в 1960 г.), его предшественника в освоении молодежной проблематики и утверждении определенных гуманистических ценностей. Влияние американской литературы сказалось также в особенностях стиля, преимущественном использовании короткой, насыщенной глаголами фразы, часто представляющей меткий афоризм, авторское замечание.

По сюжету повести «Коллеги» была написана пьеса, впервые поставленная в Малом театре, а затем прошедшая на сценах многих театров страны, потом был снят кинофильм. Популярность произведения В. Аксенова не была случайной: в период «оттепели» шло обновление проблематики и языка литературы.

И в других произведениях 60-х – повестях «Звездный билет» (1961), «Апельсины из Марокко» (1963), романе «Пора, мой друг, пора» (1964) – писатель проводит откровенный языковой эксперимент, вводя лексику, характерную, с его точки зрения, для молодежной среды 1960-х. Правда, две следующие повести подверглись жесткой критике, в рецензиях писали, что такая молодежь не относится к типичным представителям советского общества.

Чем интересен первый период творчества В. Аксенова? Он заявил о себе как откровенный ниспровергатель сложившихся устоев, как автор, склонный к эксперименту в области формы и языка, познакомивший читателей с жизнью городской молодежи, причем весьма необычным образом. В «Звездном билете» В. Аксенов изобразил молодых людей, настроенных скептически по отношению к окружающему миру, увлекающихся западной музыкой и абстрактной живописью. Отсюда и резкость интонаций, и опора автора на городской разговорный язык. Писатель ввел такие неологизмы, как «кадриться» или «трахаться».

Параллельно с «молодежной прозой» В. Аксенов написал несколько рассказов, которые с тех пор становились для него своеобразной площадкой, пробой новых форм перед переходом к крупным произведениям или основой киносценариев. Зрелищность, пластичность его прозы обусловили их дальнейшую сценическую и кинематографическую судьбу. Рассказы и пьесы позже вышли в составе однотомника «Аврора Горелика» (2008). В. Аксенов объяснял, что увлекся сценой как наиболее «подходящим местом для «тотальной сатиры»».

Второй период своего творческого пути писатель называет сатирическим, выделяя повесть «Затоваренная бочкотара» (1968), отрицательно оцененную в печати. Считали, что автор выразил в ней свой протест против происходящего в стране. Позже В. Аксенов назвал ее сюрреалистическим произведением, подчеркнув, что продолжает поиски и структуры, и стиля.

Форма путешествия используется В. Аксеновым в качестве основы сюжета и в повести «Поиски жанра» (1972), где он не только передает впечатления и наблюдения героев, но и высказывает свое мнение по самым разным вопросам. Позже физическое путешествие трансформируется в духовное, став основой воспоминаний (одна из сюжетообразующих скреп поздних текстов).

В. Аксенов создавал сложные по конструкции произведения, в которых соединял романтическое, лирическое, ироническое, философское начала, использовал внесюжетные конструкции, например, формы сна, рассказа в рассказе, соединяя приемы реалистического и модернистского письма. Писатель полагал, что двигаясь в сторону новизны, «поиска новых средств выражения и новой философии», он выполнял задачу «соединения звеньев цепи авангардного движения».

В 1965 г. В. Аксенову удалось собрать и выпустить сборник «Жаль, что вас не было с нами», за которым последовал негласный запрет на публикацию его произведений, хотя он и продолжал печататься в периодике, а в серии «Пламенные революционеры» опубликовал заказной роман о Л. Красине «Любовь к электричеству» (1968). Постоянные отказы издавать произведения В. Аксенова сопровождались ссылками на то, что он исчерпал «молодежную проблематику» и стал не интересен как писатель. Протестуя, он принимает решение публиковать свои произведения на Западе и впервые издается в «Ардисе» (Франция). Пьеса «Цапля» (1980) выходит в эмигрантском журнале «Континент».

Пытаясь отстоять право на собственное мировидение, использование значимых для него приемов письма, В. Аксенов вместе с группой «шестидесятников» предпринимает издание неподцензурного альманаха «Метрополь» (1979), стремясь представить читателю и молодых авторов. Резкая реакция властей привела к исключению некоторых участников альманаха из Союза писателей, в том числе и самого В. Аксенова. Позже в библиотеки рассылают предписание об изъятии его книг. Практически писателя заставляют уехать, почти завершенные романы «Ожог» и «Остров Крым» В. Аксенов публикует в эмиграции. В них он откровенно выражает свое отношение к режиму, фиксируя и некоторые факты собственной биографии. С тех пор автобиографическая составляющая станет основой большинства его текстов.

Оказавшись в Америке, он узнает о лишении советского гражданства. Сначала он приезжает в штат Мичиган для подготовки к изданию романов «Ожог» и «Остров Крым», потом переезжает в Калифорнию и, наконец, начинает работать в институте Кеннана в Вашингтоне. Писатель вспоминал, что тогда они «передвигались по стране по приглашениям университетов», измеряя время семестрами.

Многие годы Аксенов ощущал себя беженцем, изгнанником. Однажды он заметил, что «эмиграция похожа на собственные похороны, только после похорон вегетативная система успокаивается, а здесь нет». «Америка – это мой дом, но я не почувствовал себя американцем и никогда не почувствую, но за эти десять лет сформировался как некий космополитический отщепенец».

Писатель оказался в чуждой для него языковой среде, несмотря на материальное благополучие, ему пришлось нелегко из-за неоднозначного отношения к университетской славистике. Подобное отношение пережил в свое время и В. Набоков, о его преподавательской и писательской судьбе часто вспоминает и сам В. Аксенов. Свою деятельность писатель закончил в должности Робинсоновского профессора Джорджтаунского университета в Вашингтоне. После отставки в 2000 г. он переехал в Европу, во французский курортный городок Биарриц (жил в нем с 2002 г.).

В эмиграции В. Аксенов стал билингвистичным писателем, пишет и по-русски, и по-английски. В свое время он перевел с английского роман Э.Л. Доктороу «Рэгтайм», проблем с созданием авторизированных версий своих романов у него не возникало. Некоторые критики разделяют его творчество на доэмигрантское и послеэмигрантское, но сам В. Аксенов выделял в доэмигрантском периоде молодежный и сатирический этапы, в эмигрантском – западный и метафизический.

Изменение манеры письма В. Аксенова легко проследить, сравнивая произведения «Круглые сутки Non-stop» (1976) и «В поисках грустного бэби» (1987). Их тексты сначала прозвучали в виде бесед-выступлений в программах радио «Свобода» и «Голос Америки», потом были опубликованы в США, а в 1992 г. и на родине – в Москве.

В начале своего повествования автор напоминает, что среди его предшественников М. Горький, В. Маяковский, Б. Пильняк, И. Ильф и Е. Петров, отразившие собственные впечатления об Америке в путевых записках. Фиксация подобного рода впечатлений в форме свободного диалога позволила ему поделиться своими мыслями о той стране, где он прожил несколько десятилетий. В первой книге В. Аксенов рассказал об увиденном во время своей первой поездки в Америку. Вторая представляет собой заметки эмигранта, человека, знакомящегося с иноязычной средой. Определяя новое положение своего героя, автор постоянно вводит разнообразную иноязычную лексику, показывая сложность освоения нового языкового кода иностранцем. Отражая впечатления человека, оказавшегося в новой среде проживания, В. Аксенов превращает эссе в своеобразные путевые заметки на разные темы.

Одновременно он отражает ироничное и даже скептическое видение и осмысление как пережитого, так и воображаемого, замечая: «Большевики изгнали меня с моей родины, отрезали путь к дорогим могилам, однако души витают вне их власти и встают перед изгнанниками в воспарениях американской земли» («В поисках грустного бэби»). В. Аксенов нередко комментирует содержание своих книг, выступая и как критик. Из «радиоскриптов» (авторское определение) составлен сборник «Десятилетие клеветы» (1990). Позже он постоянно публикует высказывания, выступления, интервью, отчасти мемуарного характера «Зеница ока» (2005), «Квакаем, квакаем…» (2008).

Произведения периода эмиграции отличает склонность автора к экспериментам на структурном и языковом уровнях. Свободно обращаясь с формой, он соединяет элементы разных жанровых систем, использует как высокий, так и низкий стиль, новую форму – «Ожог» (1975, гротесковый роман), «Остров Крым» (1979, антиутопия), «Желток яйца» (1989, опубл. по англ., рус. вар. – 1991), «Московская сага» (1992, полифонический роман), «Новый сладостный стиль» (1998, роман-памфлет), «Кесарево свечение» (2000, фантастический роман). В. Аксенов свободно делится своими впечатлениями, ощущениями, наблюдениями, иногда даже представляет замысел своего произведения, передает героям некоторые факты собственной биографии, соединяя реальное и вымышленное.

Отношение В. Аксенова к языку можно считать «свободным», он полагает, что нецензурная лексика может и обогатить, и разрушить произведение, все «зависит от чувства меры». В его произведениях представлен разнообразный словарный запас, чаще всего он становится частью характеристики персонажей.

Обозначим особенности произведений В. Аксенова, относящихся к «западному» периоду его творчества.

Сюжет романа «Желток яйца» основан на том, что в библиотеке американской организации Тройное Эл обнаружен дневник Федора Достоевского периода его азартных карточных игр в Висбадене, где он встречался с Карлом Марксом. В дневнике записаны споры великого писателя с основоположником марксизма «о сути коммунизма и природе человечества». О своем замысле писатель заметил, что «в «Желтке» смог найти некоторую модификацию определенного американского типа» («Капитальное перемещение»). Подобную задачу он решает и в последующих романах, постепенно создавая свою Америку. Введение собственных впечатлений придает изображаемому особую документальность, читатель вместе с автором рассматривает действительность, поданную в ярких запоминающихся деталях.

В 1992 г. В. Аксенов завершил работу над объемным трехтомным романом «Московская сага», рассказав о трех поколениях семьи русского врача Бориса Никитича Градова. Действие романа охватывает период с 1925 по 1953 г. Выделение этих дат не случайно, они обозначают границы правления Сталина. Названия романов, составляющих трилогию, символизируют временные этапы: «Поколение зимы», «Война и тюрьма», «Тюрьма и мир».

Герои саги – представители интеллигенции, московские врачи, военные, поэты, студенты, представленные в нелегких событиях тоталитарного времени. В судьбе каждого отражается часть российской истории: так, Никита Градов участвует в подавлении Кронштадтского мятежа, служит в дальних гарнизонах, проходит испытания сталинской тюрьмой. В годы войны он становится маршалом, командует фронтом и погибает незадолго до победы. Его жена проходит свои круги ада: в 1938 г. ее арестовывают и на несколько лет отправляют в лагерь. Став супругой американского дипломата, она оказывается в США.

Иначе складывается судьба младшего брата – Кирилла, переживающего идейную ломку, разочаровывающегося в марксизме и становящегося верующим христианином. Описаны так-же его любовные переживания, трогательное отношение к жене Цецилии Розенблюм. Третий член семьи, Нина, также разочаровывается в идеалах своей молодости. Автор использует не только непосредственную, прямую характеристику, но и косвенную, характеризуя героиню как «избалованную фифку».

В трилогии около 300 действующих лиц. Некоторые имеют реальных прототипов, под именем профессора Градова, несомненно, скрывается известный хирург А. Вишневский, в ученом Полково угадываются некоторые черты академика П. Капицы. Присутствуют и исторические лица – И. Сталин, М. Фрунзе, Л. Троцкий, В. Менжинский, Л. Берия, писатель М. Булгаков и поэт О. Мандельштам.

Каждый герой наделен своим голосом, портретной характеристикой и даже собственной интонацией, представляя разнообразные типы времени: Виктория описывается как красавица, Нина – наивная идеалистка, Никита – убежденный, ни в чем не сомневающийся сторонник всего происходящего. Из разнообразных сюжетных линий складывается своеобразный портрет времени.

Вписывая частную жизнь в историю, В. Аксенов подробно прописывает место действия, обстоятельства жизни героев: «Под вечер погожего октябрьского дня – бабье лето в полном разгаре – инструктор районного Осоавиахима Семен Стройло поджидал Нину Градову в кабинете наглядных пособий на втором этаже Дома культуры Краснопресненского района».

В необычной и даже увлекательной форме В. Аксенов фиксирует не только разнообразные особенности быта, но и повествует о воплощениях и превращениях животных, насекомых, птиц. Оказывается, герои способны на реинкарнацию, Пифагор в следующей жизни показан князем Курбским, самец белки – Лениным. Повествование завершается символическим превращением Сталина в жука-рогача.

Созданный писателем сложный мир с конфликтными отношениями, переплетением множества судеб далек от «хождения по мукам интеллигенции». Разрушая традиционную форму семейной хроники, В. Аксенов создает новое многомерное и многогранное образование, где представлена авторская версия самых драматичных событий ХХ в. Полифонический роман с множеством пересекающихся сюжетных линий обусловливает многоголосие героев, наличие сложной структуры, где в едином пространстве соединяются приемы социального, психологического, исторического, бытового романа. Авторское название «сага» отражает не форму, а эпический настрой, позволяющий рассказать о важных политических событиях и попутно дать комментарий самых разнообразных явлений. Свою точку зрения В. Аксенов выражает и опосредованно, вводя главки, построенные как подборки выдержек из советских и европейских газет того времени. С помощью документального фона автор рассказывает не только о политических событиях, но и бытовых мелочах, обычно не замечаемых историками.

Оценки романа критиками оказались противоречивыми. Одни упрекали автора в стилевой небрежности, эклектичности, риторичности и эпатажности, другие сравнивают с Л. Толстым, В. Гроссманом, А. Рыбаковым. Автор обращается прежде всего к своим современникам и в то же время стремится представить собственный взгляд на определенные события.

Обобщением 1990-х стал «Негатив положительного героя» (1996), где собраны многие темы произведений указанного десятилетия. В нем появляются и некоторые представители семьи Корбах, ставшие персонажами романа «Новый сладостный стиль»: например, режиссер, актер и бард Андрей Яковлевич Корбах. Автор так определил содержание произведения:

«Это первый мой роман, который на 90 процентов расположен в американском пространстве. Главный герой – русский, нечто среднее между Высоцким, Тарковским и Любимовым. Артист, возглавивший полугодовую московскую труппу «Шуты». И его за эту деятельность выгнали, он оказался в Штатах. А там он, полуеврей, как и Высоцкий, встречается неожиданно для себя с американской ветвью своего рода, о существовании которой не знал. А она является одним из самых могущественных кланов Америки. Во главе клана стоит четвероюродный брат героя. Оба происходят от близнецов, сбежавших в прошлом веке из Варшавы. Один попал в Россию, другой – в Штаты. Теперь их потомки встретились, подружились, и с этого все началось».

В характеристиках героев широко использован интертекст, рождающий аллюзивные ряды: «Иностранец был не молод, но и не стар, не высок, но и не низок, чрезвычайно лыс, но в то же время привлекателен, с хорошо очерченным подбородком и сверхразмерными голубыми глазами».

Подробно фиксируя ситуацию, в которую попал его герой, вынужденный покинуть родную страну и оказавшийся в совершенно иной реальности, автор показывает, что его ожидают безденежье, поиски работы, скитания, пока он снова не обретет свой прежний статус.

Не критикуя западный образ жизни, но в то же время относясь к нему настороженно, автор вводит реалии американской жизни с помощью иноязычной лексики: фуд-стэмпы («марки на еду»), лофт («чердак»), амбуланс («машина скорой помощи»), дринк («выпивка»). На читателя буквально обрушивается экспрессивная языковая стихия, следуют постоянные вкрапления разговорной лексики, бранной и нелитературной, встраиваются обращения типа: «Было всякое, чувачки». Выражения из других языков вводятся соответствующей графикой и затем переводятся. Стиль В. Аксенова афористичен, его характеристики закончены и напоминают портретные зарисовки:

«Настоящий советский парень крутого помола времен заката тоталитарной империи. Он в упор на него посмотрел и подставил плечо помощи»;

«Из булочной вышла женщина с гуманитарным лицом. Несла коричневый пакет, из которого торчали две палки хлеба».

Авторская оценка носит явно ироничный характер: «.Выпили только один раз, но по двойному джину».

Точно передается и состояние эмигранта: «Когтистый здоровенный Буревятников в стране своего политического убежища приоделся во все джинсовое: дж. штаны на дж. подтяжках, дж. рубашка, дж. кепка, дж. мокасины. В личностном варианте сбылась одна из важных фантазий советской комсомолии». Отметим, что сокращения имитируют запись в записной книжке. Повествование превращается в хронику, роль автора усиливается, через обращения к читателю, выделяющиеся в отдельные своеобразные главки: «Читатель мог заметить, что мы не очень-то отклоняемся от хронологической последовательности основных событий».

Каждая главка сюжетно закончена, время движется стремительно, как замечает автор, «хронологическая регулярность играет у нас роль дымовой завесы, под покровом которой события прыгают с присущим модернизму хаосом». Обозначив год, место действия и круг действующих лиц, В. Аксенов сразу же начинает разворачивать ситуацию, завязывая и определенную интригу.

По форме «Новый сладостный стиль» – книга-размышление, где писатель откровенно делится своими мыслями по разным поводам, своеобразно завершая их в каждой главе стихотворными вставками. В зависимости от характера рассуждений текст превращается то в философский, то в публицистический трактат, то в исповедь, то в дневник, то в монолог действующих лиц. Смешение жанровых конструкций отличает творческую манеру В. Аксенова в целом.

Особенности внутренней конструкции обусловливают постоянную смену стилей. Разговорная интонация и традиционная последовательность фраз создают текстовые перебивки, дробления, расщепление общего повествования, хотя внутренний ритм не нарушается, обычно за счет ритмизованной прозы, выстраиваемой с помощью обращений, риторических конструкций, контаминационных клише: «О, божий мир в калифорнийском варианте, как ты хорош!»

Отметим также насыщенность повествования деталями, характеризующими персонажей и место действия: «швырнул тяжелую газету в мусор», «селедочно-баклажанная вечеринка», «кэмэловский мужик».

Критики заговорили об обновлении стиля В. Аксенова и развитии в нем барочных элементов – усложнения сюжета и композиции, более затейливой лексики.

Форму «Кесарева свечения» автор обозначил в подзаголовке как «большой роман», поскольку внутри находится еще один текст, действие в котором происходит на вымышленной автором территории, иронически обозначенной как «Кукушкины острова». В структуру романа входят рассказы, стихи, пьеса и автобиографическое повествование.

Название романа полисемантично, «кесарево» вызывает аллюзию с определенной операцией и в то же время обозначает разновидность государственной власти. Автор предлагает свой вариант альтернативной истории, выводя героя-демиурга, на что указывает второе слово заголовка – «свечение».

Связующей линией сюжета становится мотив поисков героини. Действие стремительно переносится из современной России в Америку, на вымышленные автором Кукушкины острова, в Европу, снова в Россию и Америку. Круг главных действующих лиц расширяется, теперь героев трое – «новый русский» Слава Горелик, его возлюбленная Наташа и пожилой писатель Стас Ваксино, в котором легко угадывается автор, рассказывающий о «герое нового времени».

Используя синтетическую форму, соединяя элементы хроники, дневника, эссе, воспоминаний, внешне непринужденно и свободно организуя повествование, автор воссоздает атмосферу своей молодости, постепенно доводя действие до наших дней, делая центральными события «переходного периода»: «Сплю на спальном устройстве под названием «кресло-кровать» в узком пространстве между письменной доской и кубиками для книг, полкой проигрывателя и подвесками с декоративной керамикой. Приближается конец шестидесятых, вся комната оборудована в соответствующем стиле». Повторяясь в других текстах, диван превращается в символ времени, отчасти характеризует и отношения героев.

Выйдя в отставку, В. Аксенов стал постоянным участником литературного процесса как автор и общественный деятель. В 2005 г. он возглавлял жюри «Русского Букера», выступив с резкой критикой лауреата Д. Гуцко, спровоцировал выступления о качестве современной «жесткой прозы».

В 2004 г. появляется роман «Вольтерьянцы и вольтерьянки», представляющий своеобразную игру в текст. Теперь автор размещает действие в XVIII в., сделав участниками Екатерину II и Вольтера, письма которых составляют значимую часть повествования. На самом деле это квазиисторический роман, в скрытой форме пародирующий сериалы о гардемаринах и подобные тексты «лжеистории». Обращение к прошлому обусловило конструирование специфического языка, где старинные обороты перемешиваются с современным слогом.

Своеобразную интерпретацию былого В. Аксенов представляет и в романе «Москва Ква-Ква» (2006), развивая масочную и карнавальную линии предыдущего романа. Он создает мир, наполненный постоянными подтасовками и провокациями, которыми автор обескураживает читателя, сбивает его с толку. Таково описание поэта Кирилла Илларионовича Смельчакова. Как только читатель узнает в нем К. Симонова, тот сразу появляется в качестве действующего лица. Традиционна для В. Аксенова и динамичная, напряженная интрига, правда, конец кажется несколько искусственным, настолько он фантасмагоричен. Вымышленные персонажи соседствуют с реальными, что придает последним текстам В. Аксенова ассоциативно-хроникальный характер. Сам автор появляется под именем Таковского.

Фантастическая составляющая присутствует и в романе «Редкие земли» (2007), хотя и не преобладает; элементы мистического, производственного и политического романа соединены в единое целое. Лейтмотивом становится создание нового героя, скорее, типа времени. Как обычно, название полесемантично, оно отражает и суть персонажа, зачатого в необычных условиях, и современную ситуацию, связанную с отношением в начале XXI в. России к олигархам. Выведя самого себя в образе База Окселотла (парафраз имени писателя), В. Аксенов подводит своеобразный итог первого периода своего творчества. Геннадий Стратофонтов был героем ранних книг «Мой дедушка памятник» и «Сундучок, в котором что-то стучит». Таким образом образовалась трилогия с общим героем.

С попыткой перефразирования своей биографии встречаемся в последнем романе В. Аксенова «Таинственная страсть» (2008), посвященном шестидесятникам. Спрятав реальных персонажей за прозрачными масками, автор сохраняет документальную точность, передавая особенности внешности, поведения, привычек, указывая на возраст, иногда социальное и общественное положение. Повторяясь, эти подробности превращаются в атрибутивные признаки.

Всегда с гитарой «хриповатый Орфей», Влад Вертикалов (Владимир Высоцкий) «прямо из «Великолепной пятерки», как считает героиня Милка Колокольцева. Молодой бард «с его мелькающей детсковатой улыбкой» (вариант – простецкой) становится своеобразным божеством для поколения: «И в глубине круга сидел он, их тогдашний уже кумир, и будущий кумир всей страны, и сам заводился от своего пения, усмехался и подхахатывал, комментируя истории то одного, то другого «зонга»».

Множественные аллюзии указывают на профессию героя, проявляется и кинематографический код, и отголоски популярной авторской песни. Упоминания улыбки и «рыцарского лица» указывают на А. Блока, кумира молодежи своего времени, и в воспоминаниях, например, Е. Замятина они также являются атрибутивными признаками.

Соединение конкретного и обобщенного порождает второе, внутреннее содержание, образуется образ-символ. Так и в воспоминаниях В. Аксенова в одном штрихе оказывается отраженной целая человеческая жизнь в ее исторической значимости. Одновременно конструируется портрет личности, за внешними чертами которого скрывается более широкий, обобщенный образ, в котором типизируются черты не только конкретного человека, но и представителя определенного времени. Поэтому даты смерти Высоцкого и Рождественского становятся временными вехами.

В. Аксенов, используя инверсию, выстраивает свой рассказ, вкрапляя в него реакции других действующих лиц. Ироническая интонация позволяет выразить авторское отношение, упоминая о другом «любимце нашей молодежи» Р. Рождественском, он акцентирует внимание на его атлетическом телосложении, упоминая «мускулистый зад» (характерологическая деталь).

Собственно портретные характеристики немногочисленны, они в большинстве случаев номинативны, составляя часть описания: «Сушеным крокодилом продвигался к своему протокольному месту главнейший идеолог Суслов». В авторскую речь вводятся споры, рассуждения, даже самооценка героев: «Но что же петь? Начну с «Волков», так всех перепугаю. Надо что-то вспомнить лирическое, чтобы показать, что я не обязательно подверженный алкоголизму бешеный истерик».

Ритм подчеркивается повторами: «Наши встречи, наши тайные ошеломляющие встречи всегда будут происходить в каких-нибудь южных захолустьях»; «глушь ночи совсем не глуха»; «полная черных чернил черноморская ночь» (использованы аллюзии и аллитерация).

Воспоминания скрепляют повествование, основанное на ассоциативно-хронологическом расположении событий, где временная последовательность условна: «Позднее, разбирая все, что осталось в памяти.»; «Ему вдруг вспомнился 1966 год». Дискурсными скрепами становится и стихотворно-песенный ряд. Он входит в характеристику героев (все читают стихи и сочиняют рифмы, звучит авторская ирония): «Фоска, Фоска, мы дети Босха. Софка, Софка, где твоя подковка?» (отношения Антона и Софьи Теофиловой). Иногда в виде центона: «а видя «берег очарованный и очарованную даль», и с длинной кистью руки, что пролетает над страницей блокнота»; «И никогда мне больше не увидеть Пикадилли».

Авторские эпитеты пронизывают текст как своеобразные сигналы, указывая на особенности внешности, характер отношений: «трассирующие взгляды», «мужественная конфигурация лица», «законная Анка». Подобную же констатирующую функцию, позволяя представить временной дискурс, выполняют и соответствующие детали с авторским пояснением-комментарием: «Удивляло огромное количество иностранных очков, а также и других изящных штучек, каких ни за какие деньги не сыщешь в советских магазинах: итальянских шейных платков, американских бейсболок, ярких книжек издательства «Пингвин», разумеется, на английском языке.»

Подведем некоторые итоги. В поздних произведениях писатель создает сложное повествовательное целое, состоящее из нескольких структурных элементов, мифов, анекдотов, лирических отступлений, семейных историй, авторских комментариев. Жанр произведений определить непросто, иногда указание на форму дает сам автор, вынося определение в подзаголовок, или его можно определить по доминирующему стилю, выделив на основе преобладающих конструкций, скажем, структуру саги или полифонического романа.

В каждом тексте В. Аксенов старается найти особую манеру письма, становящуюся отличительной особенностью текста. Традиционная повествовательная интонация, характерная для эпического текста, изобилующая многочисленными деталями, взрывается изнутри разговорными конструкциями, риторическими обращениями и восклицаниями; используется бранная лексика, вкрапления иноязычных слов. В текст вставляются и стихотворные отрывки внутри отдельных фраз. Подобное объединение стиха и прозы в рамках одного текста Ю. Орлицкий называет прозиметрией. Стихотворные фрагменты скрепляют сложную ткань повествовательного целого, несут в себе определенные настроения, выражают состояние героя или автора. Сам В. Аксенов признается, что «стихи рождаются только в процессе написания прозы», т.е. подчеркивает именно характерологическую их функцию. Постоянны отсылки на разные песни, иногда они становятся внешним фоном, образуя рамочную композицию.

Особое значение имеет бытовая составляющая, когда текст выстраивается из обыденных зарисовок с помощью вещественных, временных и портретных деталей: «Вдоль улицы несло вечерним варевом человеческих селений: муши-порк и вантон-суп от китайцев, сладкий базилик от таиландцев, трюфельный соус от провансальцев. Бытовая цивилизация, Нью-Йорк».

Собственная философия обусловливает обращение В. Аксенова к вечным проблемам жизни и смерти, смысла человеческого существования, сопровождаемое ироническим выводом: «Миги без исключения: и кипень листвы под атлантическим бризом, и падающая вода, и неподвижность каменного орла, и вытаскивание клубники из чаши с мороженым, и песенка Даппертата – все из будущего становится прошлым. Говорят, что мы заложники вечности, у времени в плену. Нет, мы в плену у чего-то другого».

Как отмечает сам В. Аксенов, он постоянно имитирует процесс создания своих книг, вводит объяснения (в форме разнообразных отступлений) от автора, обращается к читателю с предложениями, вопросами, просьбами. Столь активная позиция повествователя, передача своим героям части своей биографии, усиливают динамику действия.

Для создания действующих лиц В. Аксенов использует обычную портретную и языковую характеристику, описывает персонажей с помощью интонации, подбора глагольных форм, эпитетов («высокая молодая красавица и жалкий стареющий воробей»), постоянных признаков («с просиявшей и оттого несколько истуканистой физиономией», «вечно пьяноватый богемщик»). Используются также самохарактеристики («прекрасно понимая, что выглядит она просто очаровательно, ну неотразимо!»), оценки другими действующими лицами («профессорский сынок», «вот наша девчонка, москвичка, марксистка, большевичка, активно работает тут в самой гуще бывших антоновцев»), иронические авторские комментарии («все трое представляли собой уцелевшего в революции и ожившего «знаменитого адвоката», который, впрочем, занимался теперь чем угодно, но только не защитой обвиняемых». Отметим некоторые определения: «…Они сели рядом с жарким самоваром. Палящий его бок как бы еще ярче вздул веснушки Цецилии»; «Любовное отсвечивание».

Произведения В. Аксенова переведены на основные европейские языки. Он член Пен-клуба, награжден орденом литературы и искусства (Франция, 2005), лауреат различных журнальных премий и премий им. А. Крученых (1990), «Либерти» (2001) и др.

Ф. Н. Горенштейн (1932-2002)

Представление о литературном процессе конца века окажется неполным, если не учесть произведений писателей, которые, на первый взгляд, находятся в стороне от магистральной линии развития литературы. Но они нередко поднимали темы, которые оказывались необычайно важными, применяли приемы, которые можно считать абсолютно новаторскими, перспективными для использования будущими авторами.

Среди подобных художников важное место занимает Фридрих Наумович Горенштейн, чье имя замалчивалось в течение многих лет. Писателя мало и неохотно печатали, предпочитая говорить о сложности и заумности его текстов. Сегодня становится ясно, что его произведения органично входят в мировую литературу наряду с писателями метафорического мышления – Ч. Айтматовым, Г. Бёллем, Г. Борхесом, А. Карпентьером, Г. Маркесом.

Возможно, некоторое отторжение писателя от культуры обусловливается обстоятельствами его биографии. Он родился в семье профессора-экономиста, ответственного партработника, арестованного в 1935 г. после убийства Кирова и вскоре погибшего в застенках НКВД. Опасаясь, что ее ждет та же страшная участь, мать сбежала с трехлетним сыном из Киева, несколько лет скиталась без постоянного жилья и регулярного заработка в провинции, укрывалась у родственников или у знакомых. В начале Великой Отечественной войны во время эвакуации в эшелоне она заболела и умерла, Фридриха отправили в детский дом.

В рассказе «Дом с башенкой» (1964), единственном опубликованном в СССР произведении Ф. Горенштейна, отражены некоторые факты его биографии. И в последующих произведениях мы не раз встретимся с воспроизведением его собственных переживаний и чувств. Его герои работают на шахтах и стройках, испытывая на своей шкуре, как достается от жизни человеку без прав, без собственного угла, беззащитному перед любым произволом.

Как сын «врага народа», Ф. Горенштейн не смог сразу получить высшего образования. Ему пришлось стать строительным рабочим, и только в 1955 г. он оканчивает Днепропетровский горный институт, до 1961 г. работает инженером. Тогда же Ф. Горенштейн начал писать рассказы, сценарии для кино и телевидения, но в 1960-е годы на экраны ничего не вышло.

Показателен отзыв одного из руководителей журнала «Новый мир» на заседании редколлегии: «О печатании повести («Место. – Ф.К.) не может быть и речи не только потому, что она непроходима. Это еще не вызывает ни симпатии, ни сочувствия к авторскому видению мира. Шахта, на которой работают вольные люди, изображена куда страшнее, чем лагеря; труд представлен как проклятие; поведение героя – чистая патология…». Одновременно были высказаны традиционные слова о том, что автор, безусловно, талантлив.

Пытаясь самореализоваться, Ф. Горенштейн начинает работать в кино. С 1963 по 1980 г. написал шестнадцать сценариев, по восьми из которых были поставлены фильмы («Седьмая пуля» А. Хамраева, «Солярис» А. Тарковского, «Раба любви» Н. Михалкова, «Холодное лето пятьдесят третьего года» А. Прошкина), но фамилия сценариста продолжала оставаться под негласным запретом. Так и не пробившись к своему читателю, Ф. Горенштейн печатается в эмигрантских изданиях, ряд произведений переводится на иностранные языки.

Важная для него публикация на родине в неподцензурном «Метрополе» повлекла за собой новые изменения в его судьбе. В повести «Ступени» (1979) Ф. Горенштейн ввел основную тему своего творчества, рассказав о религиозных исканиях в СССР. С этого времени в большинстве произведений он ведет разговор о роли веры в судьбе человека и общества. Позже свое участие в альманахе «Метрополь» он считал ошибкой, ибо не разделял ни идейного пафоса, ни эстетических пристрастий «шестидесятников».

В сентябре 1980 г., не видя для себя никаких перспектив, Ф. Горенштейн выехал в Вену, получил академическую стипендию в Берлине и на родину больше не вернулся. В эмиграции он продолжает выступать прежде всего как сценарист, работает для итальянского и немецкого кинематографов.

В поздних вещах Ф. Горенштейна автобиографизм служит лишь первым толчком для художественного исследования характеров и обстоятельств. Личное, пережитое писатель может отдать и не вызывающему у него ни малейшей симпатии персонажу. Обращаясь к самым жгучим социальным и идеологическим проблемам современности, Ф. Горенштейн сосредоточивается на том, что Ф. Достоевский называл «последними вопросами» человеческого бытия. В его творчестве сплавились, соединились две литературные традиции, существующие в читательском сознании обычно обособленно.

В пьесе «Споры о Достоевском» (1990) автор ведет с ним напряженный внутренний диалог о человеке и человечности, о судьбе и миссии России, о соотношении идеи религиозной и идеи национальной. Многие идеи Ф. Достоевского Ф. Горенштейн отвергает, противопоставляя им собственное знание жизни и психологии человека. И тем не менее в построении сюжетов, воспроизводящих катастрофический слом действительности, структуре характеров персонажей он следует за Ф. Достоевским.

Однако «фантастический», порой нестерпимо жестокий реализм Ф. Горенштейна имеет одно очень важное отличие. Писатель убежден, что «кристально честная объективность» – это единственно верный путь для художника в наши дни, когда «сила и злоба разбойничают во всех углах нашей маленькой планеты, а милосердие, добродетель и душевную деликатность пытаются представить явно ли, тайно ли как признак чахоточной телесной хилости и подвергнуть всеобщему осмеянию». Понятно, что такой подход к изображению героев был явно не к месту и в 70-е, и в 80-е. Произведения Ф. Горенштейна возвращаются в Россию лишь в последнее десятилетие ХХ в. С 1990 г. начинают выходить отдельные издания, а в 1993 г. появляется и собрание сочинений.

Основное произведение Ф. Горенштейна 1970-х годов – роман «Место», написанный в 1969-76 гг. (отрывки из него были впервые опубликованы в 1988 г. под заголовком «Койко-место»). Отдельное издание вышло в 1991 г. Роман является ключевым для понимания метода писателя.

По форме «Место» представляет собой исповедь некоего Гоши Цвибышева, сына репрессированного военачальника. Он задавлен унизительными, бесчеловечными условиями существования, пытается приспособиться к ним. От сознания своей неполноценности он яростно жаждет реванша, расплаты за выпавшие на его долю страдания. Автор как бы отходит в сторону, не мешает персонажу, не дает прямых оценок мотивов его поведения. Чем откровеннее персонаж это делает, тем яснее проступает его эгоизм, цинично потребительское отношение к людям, с которыми его сталкивает жизнь. Рассказывая о пережитом, он, сам того не желая, обнажает свое душевное ничтожество.

Подобная манера изложения, видение героя в разных ситуациях и обстоятельствах позволяют Ф. Горенштейну создать сложную, многомерную фигуру, не поддающуюся однозначной оценке. Его герой вызывает и сочувствие, поскольку является жертвой бесчеловечных общественных обстоятельств. Он так бесправен, что не может претендовать даже на «койко-место» в рабочем общежитии, откуда в любой момент его могут выбросить на улицу. «Койко-место» становится своеобразным символом, обозначая и позицию героя, и место в жизни, поэтому он борется изо всех сил, изворачивается, хитрит, терпит при этом унижения и оскорбления.

Авторский план выписан подробно и обстоятельно, в нем обозначается место действия, дается характеристика героя и выражается позиция писателя. Особое значение приобретают пространственные, временные, интерьерные и вещественные детали: «В нашей тридцать второй комнате было шесть коек, два платяных шкафа, три тумбочки и стол. Если смотреть со стороны двери, моя койка была в самом углу, у стены справа. Ноги мои сквозь прутья упирались в платяной шкаф. С противоположной стороны шкафа, также у стены, было место Шаламова. На расстоянии протянутой руки, отделенная лишь тумбочкой, стояла койка Берегового. Тумбочка у нас была общая: верхняя полка моя, нижняя – его».

С помощью аллюзии с Ф. Достоевским выстраивается несколько планов. Жилище, сильно напоминающее «комнату-шкаф» Раскольникова из романа «Преступление и наказание», становится символом мира, в котором живет герой. Он постоянно недоедает, раздет, разут, заработка хватает только на то, чтобы, экономя каждую копейку, питаться впроголодь:

«Рыбные и мясные консервы, любимое блюдо молодежи, я давно не покупал. Дорого, а съедается в один присест. Не покупал я также дешевых вареных колбас, хоть они вкусны, спору нет, но быстро сохнут и съедаются в большом количестве… Сто граммов копченой сухой колбасы можно растянуть на четыре-пять завтраков или ужинов, двумя тонкими кружочками колбасы покрывается половина хлеба, смазанного маслом или животным жиром, на закуску чай с карамелью».

Использованный автором прием перечисления подчеркивает временную ситуацию, дефицит продуктов, когда герой радуется тому, что есть. Сходные описания встречаются в прозе Ю. Трифонова, он выводит подобного рефлексирующего героя, передавая его переживания в форме внутреннего монолога.

Продолжая характеристику своего персонажа, Ф. Горенштейн показывает его внутреннюю эволюцию по аналогии с героем Ф. Достоевского. Полуголодное существование приводит к постоянному ощущению ущербности, беззащитности, страха. И на работе, и в общежитии он пария, живущий, словно за чертой каких-либо законов, в своем собственном мире. Поэтому он обретает успокоение, только растворившись в безликой массе. «Я любил и часто ходил пешком, – рассказывает Цвибышев, – во-первых, экономия на транспорте, а во-вторых, просто получал удовольствие от ходьбы и возможности побыть в одиночестве и в полном равноправии с остальными прохожими». Как и Раскольников, он чувствует себя равным другим лишь в толпе, где его никто не знает.

И, наконец, третий уровень романа можно называть идейным, в нем обозначено жизненное кредо героя. Оно раскрывается, когда перед забитым, ущербным, исполосованным невзгодами и обидами человеком вдруг открывается возможность иной жизни. После ХХ съезда реабилитируют отца Цвибышева, и ему кажется, что пришел его час, государство и люди должны с ним расплатиться. Но и этим его надеждам не дано осуществиться.

Озлобленный унижениями, Цвибышев стремится теперь не к равенству и справедливости, а к возвышению над другими. «Рано или поздно мир завертится вокруг меня, как вокруг своей оси», – вот реакция на подполье, в которое его загнали. От забитости герой незаметно переходит к наглости, от бесправности – к вседозволенности, от страха – к агрессивности. И нелегальная политическая деятельность, которой Цвибышев занимается для самоутверждения, носит мстительно-эгоистический, выморочный характер. Единственная его цель – власть, которой он хочет упиться. В подполье у него оказалось немало соперников, также жаждущих власти и столь же беспринципных. Чтобы одолеть их, в ход пускается все: ложь, шантаж, физические расправы, провокации. Возникает зловещая круговерть бесов, безжалостно растаптывающих себе подобных, цинично манипулирующих чистыми, искренними, подставляя их под удар, отдавая на заклание.

Цвибышев становится секретным сотрудником, штатным провокатором КГБ. Но попытка выслужиться перед властью оканчивается крахом. Он превращается во вполне добропорядочного обывателя, от его горячечных властолюбивых планов ничего не остается. В первый момент метаморфоза героя кажется неожиданной и странной, но это не нравственное перерождение. Цвибышев остается эгоцентриком, только эгоизм его перестал быть агрессивным, вылился в идею долголетия, которой герой и посвящает свою жизнь. Таков закономерный финал Цвибышева, этой «изуродованной, выгоревшей, убитой души», если говорить словами Е. Шварца.

Не навязывая оценок, автор надеется на самостоятельный читательский анализ, на здравый смысл и мудрость тех, для кого пишет. Герой Ф. Горенштейна переживает двойственный процесс внутренней эволюции. С одной стороны, он обретает свое место в обществе, а с другой – перестает быть личностью, ибо постепенно утрачивает черты, связывающие его с живыми. На такое понимание указывают слова из Экклезиаста: «Говорить с глупцом, все равно, что говорить с мертвым», взятые эпиграфом к эпилогу романа.

Отметим, что в данном романе автор подчеркнуто традиционен. Он строит сюжет как жизнеописание героя, причем все части точно согласованы друг с другом, множественные взаимосвязи между ними создают единое художественное пространство. Этой же цели служит и единообразие заголовков каждой части, начинающихся со слова «место»: «Место в обществе», «Место среди страждущих», «Место среди живущих». Единство дополнительно подчеркивается введением в начале каждой части небольшой экспозиции с пересказом содержания предыдущей. В конце романа автор как бы возвращается к началу, рассказывая о причинах, побудивших написать историю своей жизни.

Авторская философия излагается в отступлениях, введенных в основной текст, причем и в них разговор ведется от первого лица, чтобы не нарушалась единая тональность. Только в последней части заметна разница в интонации, по которой можно догадаться, что автор незаметно заместил героя: «Я глянул на этого человека и вдруг понял, что шло со мной рядом в ушаночке Ленторга и современном ширпотребовском пальто. Это было Оно, Народное Недовольство, то самое, что раньше носило армяки, кафтаны, поддевки и картузы».

В творчестве Ф. Горенштейна представлены все основные прозаические формы, рассказы, повести и романы, и пьесы. В 90-е годы писатель создает произведения крупной формы. Первой пробой пера в крупной эпике становится «кинороман» о композиторе А. Скрябине (1995), за ним следует повесть «Летит себе аэроплан» (1996), посвященная истории художника Марка Шагала. Ф. Горенштейн рассказывает историю жизни известного художника и знакомит читателей с еврейской культурой и обычаями. Подобный опыт находим в творчестве немногих писателей, в свое время еврейскую ментальность воссоздавал И. Бабель.

В последние годы жизни Ф. Горенштейн написал роман «Веревочная книга» (2001), задуманный как историческая фантасмагория. Но этот роман объемом 800 страниц еще ждет своего издателя. Писатель пытается разобраться в событиях прошлого, вновь используя реминисценции, обращая нас через название к предисловию к роману Сервантеса «Дон Кихот», где говорится о принятом в Средневековье обычае развешивать книги на рынках в одном ряду с окороками, сельдью и прочими «уважительными» продуктами.

Ф. Горенштейн ведет своеобразную игру с читателем, сразу сообщая, что предисловие романа согласился написать А. Герцен, с которым писатель якобы встречался во время своих скитаний во времени. Налицо довольно прозрачная аналогия. А. Герцен также не печатался при жизни в России, но знал, что там происходит, лучше многих.

Переломные моменты русской истории постоянно привлекали Ф. Горенштейна. В пьесах «Разговоры о Достоевском», «Детоубийца» (о Петре Первом и его сыне Алексее) и, наконец, последней работе «Хроника времен Ивана Грозного» он пытается разобраться в судьбах «маленьких людей», попавших в круговорот событий, менявших мир. Другой крупный замысел писателя реализуется в форме романа о бароне Унгерне.

Вначале Ф. Горенштейн собирался писать киносценарий и даже начал переговоры с режиссерами о постановке картины. Но со временем масштабы сделанного переросли этот замысел и появился роман «Под знаком тибетской свастики» о последнем годе жизни Унгерна, когда он возглавил армию, освободившую Монголию, возродил там монархию и поставил ламу в качестве императора. Пока роман напечатан только на английском языке в сокращенном виде в США.

Обращение к образу Унгерна не случайно. Во-первых, жизнь Унгерна как бы объединяет множество культур: рассказана биография немца с русскими предками, который состоял на русской службе и в конце жизни принял буддизм. Отчасти в нем можно увидеть параллель с образом Лоуренса Аравийского – британца, принявшего ислам. Буддийский материал прекрасно подходит для выстраивания собственной философской концепции. В этом плане Ф. Горенштейн косвенно следует современной «моде», вводя в роман проблематику, безошибочно привлекающую читателя.

Наконец, образ Унгерна, в биографии которого множество тайн и недоговоренностей, прекрасно подходит для организации приключенческого сюжета. Данная фигура недавно вошла в поле зрения писателей и еще не приелась читателям. В этом плане писатель не одинок, Унгерна можно встретить среди персонажей романа Л. Юзефовича, а возможности использования буддийского и шире – китайского материала блестяще продемонстрированы Д. Липскеровым и В. Пелевиным.

Последней большой работой Ф. Горенштейна стал автобиографический памфлет «Товарищу Маца – литературоведу и человеку», вышедший в литературном приложении к русскоязычной берлинской газете «Зеркало загадок». Автор размышляет о своем пути, дает парадоксальные, а иногда и жесткие характеристики современникам.

Вершиной творчества писателя считается роман «Псалом». Он создавался Ф. Горенштейном практически на протяжении целого десятилетия. Основная его часть была написана в 1974-1975 гг., но напечатать текст не удалось, он вышел только в 1988 г. на французском языке. Изменение ситуации в России позволило писателю подготовить русское издание. Текст романа появился в 1991-1992 гг. на страницах журнала «Октябрь», а в 1993 г. вышел отдельной книгой. Ощущая определенную недосказанность, писатель позже вернулся к первоначальному замыслу и создал еще одну часть: «Притча о богатом юноше», которая была опубликована в 1994 г.

Композиционно роман состоит из пяти повестей, каждая из которых имеет собственный сюжет и особую систему действующих лиц, следовательно, может восприниматься и как законченное целое:

«Притча о потерянном брате»; «Притча о муках нечестивцев»; «Притча о прелюбодеянии»; «Притча о болезни духа»; «Притча о разбитой чаше».

Целостность конструкции обеспечивается традиционными структурными частями – прологом, эпилогом и небольшими вступлениями-переходами, в которых автор дает своеобразный символический ключ для прочтения и восприятия текста. Из бранное автором внутреннее название не случайно, оно настраивает на разговор с читателем в особой манере, подчеркивается и философская основа произведения. Традиционно писатели используют форму притчи, чтобы добиться большего обобщения. Ф. Горенштейн также указывает на эту особенность. «Когда приходят казни Господни, обычные людские судьбы слагаются в пророческие притчи», – замечает он во вступлении.

Роман построен как своеобразный контрапункт двух образных рядов – библейского и исторического. Библейский ряд создается на образных линиях, обусловленных появлением в тексте ветхозаветных пророков Исаии, Иеремии и Иезекииля. Сопоставление Исаии и Иеремии необходимо писателю, поскольку один из этих пророков предсказал появление Христа, а второй – Антихриста. Последний и становится главным символическим персонажем романа, действующим во всех частях, его история позволяет объединить все пять притч в единое целое.

В романе заметно опосредованное влияние прозы Д. Мережковского, проявляющееся в пристальном интересе автора к земной жизни библейских персонажей, в попытке разобраться не только в образе Антихриста, но и высказаться и о его антиподе – Иисусе Христе. В сущности, Ф. Горенштейн использует тот же основной прием – образ Антихриста становится для него таким же сюжетообразующим стержнем, как и образ Иисуса для Д. Мережковского. Выражая свою концепцию, Ф. Горенштейн последовательно, шаг за шагом раскрывает образ героя. Перед читателем проходит вся жизнь Антихриста, вначале он – юноша, а в конце – уже сгорбленный и седой человек.

Ф. Горенштейн создает собственную концепцию наказания и воздаяния, основанную на соединении ветхозаветных и новозаветных представлений. Об этом свидетельствует прежде всего структурное членение романа, содержащее аллюзию на слова пророка Иезекииля (Иез., 14,21) о том, что Господь пошлет на землю четыре казни – меч (война), голод, зверь (похоть), болезнь. Сам писатель добавил к ним еще одну казнь – богатство («Притча о богатом юноше»).

Хронологические рамки действия каждой из повестей примерно смыкаются друг с другом, повествование практически не прерывается, в целом действие охватывает период с осени 1933 г. до середины 50-х годов. Содержание первой повести определяется известным фольклорным сюжетом о детях, брошенных родителями («Мальчик-с-пальчик»). Действие начинается с того, что Дан (под этим именем скрывается Антихрист) появляется в русской деревне, в чайной колхоза «Красный пахарь», куда заходит девочка-побирушка Мария. Только что закончилась Гражданская война, в деревне голод и разруха. Мать не может прокормить детей и отводит их в город, чтобы там их подобрали и определили в приют. В последующих произведениях писатель отказывается от выстраивания сюжетной линии в соответствии с фольклорным мотивом, оставляя только отдельные намеки, указывающие на них.

Характеризуя своего персонажа, автор использует интересную символическую деталь: Антихрист одет как горожанин, но на плече у него висит пастушеская сумка (налицо библейская параллель: Иисус – пастырь, антипастырь – Антихрист). Поведение персонажа не отличается благими намерениями, увидев девочку, он подает ей кусок «нечистого хлеба изгнания», выпеченного из смеси пшеницы, ячменя, бобов и чечевицы. Как говорится в Библии, тот, кто отведал этого хлеба, обречен на вечные скитания. Так и происходит. Девочка постоянно перемещается «по городам и весям» огромной страны, рожает ребенка, становится малолетней проституткой и умирает пятнадцати лет от роду. Можно найти похожий сюжет и в апокрифической притче, представленной и в исламе. Только там персонажем притчи является смерть, которая приходит к каждому в своем облике и вечно скитается по миру. Каждый человек воплощает не только свою, но и чужую судьбу, что и передается подобным символом.

Реплики Антихриста выстраиваются как своеобразная антитеза монологу Христа в Нагорной проповеди. На вопрос дочери: «Для кого же принес спасение брат твой Иисус Христос, для гонителей или для гонимых?» он отвечает: «Для гонителей Христос спаситель, а для гонимых – Антихрист – спаситель.

Для того и послан я от Господа». Действительно, Дан-Антихрист не просто разрушает судьбы тех, с кем вступает в контакт, но и придает их существованию высший смысл.

Итак, Дан приносит несчастье всем, с кем его сталкивает судьба. Но и его жизнь изобилует неблагоприятными событиями. У него умирает жена, он принимает на воспитание дочь, которая оказывается «женою праведною», обладающей даром пророчества и, следовательно, наделенной функцией ученика библейского героя. Поэтому именно между этими героями происходит заключительный диалог, в котором писатель подводит итог всем своим прежним рассуждениям и противопоставлению с Иисусом: «Он единственное утешение и награда безымянным праведникам, которые живут для спасения гонителей. Я же пришел, чтобы наградить и спасти гонимых». Антихрист у Ф. Горенштейна не умирает, а «уходит» из мира людей, став невидимым. Он уходит, ибо «завершились четыре казни Господни», но обязательно должен появиться, «когда новые мучения будут посланы».

Образ Антихриста соединяет два повествовательных плана – реальный и библейский. Персонаж существует в двух временах, которые сопрягаются с помощью цитат из Библии, как бы переключающих повествование из одного плана в другой. После описания смерти героя следуют слова: «Ибо душа моя насытилась обидами, и жизнь моя приблизилась к могиле». Так автор подводит итог происшедшему.

В заключительной части романа библейские реминисценции пронизывают весь текст, придавая рассказу символический смысл. Обычная встреча двух соседей в коридоре превращается во встречу представителей двух колен Израилевых: «посланец Господа Антихрист его сразу разглядел и узнал. Стоявший перед ним в тапочках, майке-сетке и шелковой пижаме был из колена Рувима, первенца Иакова… То, что стояло перед Антихристом, было концом, начало же ему было в Египетском рабстве».

В сознании автора обычная московская коммунальная квартира с системой внутриквартирных отношений вырастает до символа, аналога Ноева ковчега, в котором соединены «семь пар чистых и семь пар нечистых». На примере квартирных отношений, в которых проскальзывает ненависть всех ко всем (неприязнь и к дворнику-татарину, и к дворнику-еврею практически одинаковая), писатель показывает систему противоречий, раздирающих его героев. На эти подробности наслаивается исторический фон – борьба с «безродными космополитами» в начале 50-х. Писатель выстраивает пирамиду человеческих отношений и показывает, что от высоты уровня сами отношения не меняются.

Иногда писатель строит сюжет на парафразе известного мотива, на который вскользь намекает читателю. Рассказав о том, как Дан три дня искал свою дочь, он вводит ремарку о пророке Ионе, который три дня сидел в чреве кита и этим очистился от скверны, получив дар пророчества. И его героиня Руфь получает этот дар и становится пророчицей под именем Пелагеи.

Писатель свободно изменяет библейский сюжет, соединяя его с фольклорным мотивом. Показательна сцена, когда две медведицы спасают Руфь (Пелагею) от насильника. С одной стороны, здесь использован эпизод из 4-й книги Царств (рассказ о пророке Елисее), а с другой – проложная легенда, в которой медведь защищает святого. Автор вводит яркую деталь: медведь отнимает у напавшего на девочку речь (можно сравнить с известным сказочным сюжетом «Немой язык», где медведь наделяет героя даром понимать язык всего живого) и в то же время наделяет девочку даром всеведения. Автор соединяет реальный и символический планы, рассказывая о дальнейшей судьбе героев, Ф. Горенштейн переводит повествование в бытовой план.

Конечно, подобный текст требует определенной подготовки читателя. И вновь возникает невольная параллель с Д. Мережковским, который буквально вбрасывал читателя в сложнейший текст. Или с произведениями А. Белого, Ф. Сологуба, тексты которых представляли собой сложнейший код из нескольких переплетенных между собой пластов и самых разнообразных перекличек с самыми разнообразными источниками.

Заявленное Ф. Горенштейном многоголосие, сплетаемое из разных мотивов, приводит к разнообразию тем, которые он поднимает в своем романе. Важнейшая из них связана с отношениями русских и евреев. Ф. Горенштейн выступает как убежденный противник антисемитизма, хотя и показывает, что подобное противостояние возникло еще в библейские времена.

Тема взаимоотношений двух народов – евреев и русских, так же как и тема самосознания своей этнической принадлежности, лейтмотивом проходит через весь роман. Она организуется через ироничные ремарки («может ударить кастрюлей, если уверена, что за это ее не пырнут по-татарски ножиком, а по-еврейски в суд подадут») и авторские заключения («еврей в русском коллективе – это важная, необходимая деталь для ощущения национального единства»).

В то же время авторские выводы типа: «подлинная родина человека – не земля, на которой он живет, а нация, к которой он принадлежит», нередко вступают в противоречие со словами и поступками его героев. Вновь звучит скрытая характерная цитата, отсылающая к классической литературе. Современные авторы часто подчеркивают, что сложные и динамичные структуры позволяют героям проживать свою жизнь иначе, чем предопределил автор.

Само действие в романе разворачивается неторопливо, постоянно перебивается отступлениями. Они многословны и выстроены как классические монологи, со своими риторическими конструкциями и своеобразным неторопливым размеренным ритмом, напоминающим ритм Библии: «Так говорит Антихрист, отец пророчицы Пелагеи и отец сына ее, Антихрист, который в мире философском, в мире Единства, есть враг Христу, а в мире религиозном, а в мире Полярности, есть Христу Брат, дополняющий его в справедливом Божьем судопроизводстве».

Отступления разнообразны по содержанию, они представляют собой авторские размышления по поводу происходящего в романе или пересказ различных книг из Ветхого завета. В них содержится и характеристика героев, определяется к ним отношение.

Сложность и многоуровневость повествования обусловливает разнообразие функций автора. Его образ состоит из трех равновеликих ипостасей. Первая – писатель, который рассказывает библейскую историю об Антихристе. Его речь размеренна, богата риторическими конструкциями и построена на библейских аллюзиях. Он существует вне времени и пространства. Иногда его голос превращается в «закадровый комментарий», который является своеобразным камертоном для всего романа.

Второй рассказчик находится внутри повествования, практически рядом с героями, в душной комнате, вагоне, тюремной камере. Он передает яркие голоса своих героев, иногда скрывается, ничем не выдавая своего присутствия. Он существует внутри исторического времени, которое четко обозначается с помощью временных деталей и упоминаний о разных событиях. Слова рассказчика переданы в форме несобственно-прямой речи, в которую введены воедино и соответственно образуют единое целое разговорные конструкции и лексика различных говоров – русского, белорусского, еврейского.

Третью ипостась образа автора можно назвать комментатором. Он появляется, когда читателю нужно дать время разобраться в событиях. Критики сравнивают его функции с вестником, выходящим на помост во время затянувшегося театрального действия. По форме это монологи, поясняющие происходящее, а иногда и размышления на отвлеченные темы. Чаще всего это размышления о месте евреев в мировой и русской истории, о вере, ненависти и любви. Иногда его речь состоит из цитат: «Ничего. Твое горе с полгоря. Жизнь долгая – будет еще и хорошего и дурного. Велика матушка Россия!» (А. Чехов «В овраге»).

Ф. Горенштейн не только обильно цитирует хорошо известные тексты, он перенял и особенности языка того времени. Хотя его романы отражают жизнь России середины XX в., в них нет прямой критики коммунизма или советской власти. Не умалчивая о жестокости и антигуманности того, что происходило в эти годы, писатель никого не обличает и не выносит никаких оценок и приговоров. Советский режим для него такая же часть вечности, как и остальная история человечества. Он стоит на библейской позиции – «Нет власти аще не от Бога». Главный судья, чей приговор неотвратим и беспощаден, – Господь Бог.

Поэтому и разговор ведется в нарочито нейтральной манере, использована общелитературная лексика: «Савелий стал приятен в общении, и пророчица Пелагея охотно приглашала его с собой на загородные прогулки».

Сложная конструкция повествования стала причиной того, что критики поставили «Псалом» в один ряд с произведениями Х.Л. Борхеса и Г.Г. Маркеса.

Роман «Искупление» (1979) выстроен в форме жизнеописания героини. Временные рамки романа охватывают войну и первые послевоенные годы. Место действия – небольшой южнорусский городок, только что освобожденный от немецких оккупантов. Там живет главная героиня – девушка Сашенька. Ее отец погиб на фронте, а мать работает посудомойкой в местном общежитии для работников милиции. Писатель показывает, как взрослеет его героиня и как, по мере взросления, становится «носительницей зла».

Вновь вводится та же тема, что и в предыдущем романе: кто прав и кто виноват, и кто ответственен за происходящее. Представляя характерную ситуацию, автор постепенно приводит читателя к определенным выводам. Его героиня не выделяется ни своим поведением, ни поступками, она просто запоминает все лозунги и призывы и действует в соответствии с ними. Вводя штампы и клише определенной эпохи, писатель шаг за шагом раскрывает противоестественность той идеологической системы, в которой живет его героиня: «Хорошо, что созналась», «Политзанятия посещаешь?», «Сын за отца не отвечает», «Какого классика марксизма эта цитата?».

В постмодернистском тексте подобные речевые формулы служат основой словесной игры, используемой писателем (тексты В. Сорокина), или характерологическим признаком (произведения В. Пелевина). Ф. Горенштейн ближе по своей повествовательной манере к В. Аксенову, В. Астафьеву, В. Маканину, которые через бытовое изображают бытийное, через конкретные картины повседневной реальности выходят на уровень более широких обобщений, повествуя не только о конкретном герое, но и о «герое своего времени».

Отсюда и описываемое автором расхождение между конкретным поведением, реальными действиями и общечеловеческим значением поступков героини. Сашенька не понимает, что ее мать, ежедневно приносящая с работы остатки еды, спасает свою семью от голодной смерти. Когда у ее матери завязывается роман с солдатом, пришедшим с фронта, Сашенька не выдерживает. Ей кажется, что мать оскорбила память об ее отце. Движимая обидой за своего погибшего отца, она идет в НКВД и предает мать, а заодно и соседку, решив, что та скрывает у себя бывшего полицая. Мать сажают в тюрьму и приговаривают к заключению, невзирая на то, что она оказывается беременной. Показательно, что мать ни словом не упрекнула дочь и только умоляет дождаться ее.

Вскоре и к Сашеньке приходит первое чувство. Она влюбляется в офицера Августа, который приезжает в их город, чтобы узнать о судьбе своих родителей, Узнав о том, что они убиты фашистами вместе с другими евреями, он уезжает из города, чтобы не поддаться искушению самоубийства. Тем временем у Сашеньки рождается сын, и вскоре ее мать выходит из тюрьмы. Женщины прощают друг друга и начинают новую жизнь, своими страданиями получив искупление за пережитое. Писатель использует традиционный символ: растущий ребенок – надежда на будущую жизнь: «Начинался наивный, простенький человечий рассвет, кончалась мучительно мудрая, распинающая душу Божья ночь».

Современные формы реализма достаточно разнообразны, по отношению к творчеству Ф. Горенштейна следует говорить о фантастическом, метафорическом, гротесковом реализме. В ткань своих произведений он вплетает отрывки из мифологических текстов, философские сентенции, отрывки из текстов классических авторов, которые также воспринимает как определенное обобщение.

В романах Ф. Горенштейна можно увидеть разнообразные коды мировой культуры. Он заставляет читателя постоянно разгадывать скрытый подтекст его произведений. Предлагаемый нами опыт прочтения можно считать альтернативным.

Ф. Горенштейн пристально разглядывает своих героев, передает медленное течение их жизни. Об установке на такое видение он говорит от лица одного из героев драмы «Бердичев»: «Год для меня прожить не трудно. Год пролетает и его нет. А день прожить очень тяжело. День так тянется, ой, как он тянется». Можно сказать, что ярко переданное писателем «течение отдельных дней» складывается в эпопею народной жизни.

А.А. Кабаков (р. 1943)

В течение долгого времени А. Кабаков считался интеллектуальным писателем, которого не читают в широкой аудитории. Когда он начал получать одну престижную премию за другой, стал председателем «Русского Букера», то в одном из интервью заметил, что он сам удивлен своей известности, просто его заметили, пришло его время. Свою позицию А. Кабаков обозначает просто: «Литература – дело индивидуальное»[52]. Важно «открыть людям глаза на происходящее вокруг», ведь литература не умерла: «Люди всегда будут ходить в театр и в кино. И всегда будут читать книги».

Известность А. Кабакову как прозаику принес роман-антиутопия «Невозвращенец» (1988), опубликованный в журнале «Искусство кино» в 1989 г. Использованные им художественные приемы – юмор, фантастика, мистика, игра с сюжетом, детализация, характерны для всей его последующей прозы. Тогда же появился и его автопсихологический герой, позже трансформировавшийся в «русского мачо», стареющего ковбоя, как отмечает С. Чупринин.

Герой романа «Невозвращенец» – молодой талантливый сотрудник академического института, он владеет умением переноситься в будущее. Его научными исследованиями интересуются работники КГБ. Путем насилия, шантажа, лести они хотят заставить его стать шпионом, принуждают доставать нужные сведения.

Антиутопия А. Кабакова проявилась в форме романа «близкого действия», автор заглядывает вперед на пять лет, из 1988 в 1993 год, пишет об истерзанной гражданской войной постперестроечной Москве 1993 года, о погромах, истребительных отрядах, обесценивании человека, общем ужасе. Страшная картина ада, Апокалипсиса, Содома и Гоморры раскрывается в описании ночной Москвы, действии, происходящем на улицах города. Используя натуралистические описания (лежит «отрубленная шеей вверх человеческая голова»), писатель пророчески описывает будущее «забвение разума», этические и религиозные конфликты, междоусобную войну разных банд, военный переворот.

В динамично развивающемся сюжете принимает участие и сам автор, который оказывается среди заложников, а затем вспоминает детали случившегося: заросшие «до глаз черные бороды», пение пленных, издевательства над заложниками. На Страстной гремят взрывы (в очередной раз памятник Пушкину взрывают боевики из «Сталинского союза российской молодежи»), люди боятся ходить пешком по улицам, ездят в метро. Используются и временные детали: в рок-шантане «Веселый Валентин» «рычат гитары», шантан «смеялся над властью», подхватив лихой припев певицы: «Эй-эй-эй, господин генерал! Зачем ты часы у страны отобрал… »[53] (в те годы песню исполнял популярный певец Игорь Тальков).

Горький сарказм и ирония звучат в оценке происходящего, передаваемой одним из персонажей повести, «собеседником» героя-рассказчика: «Варварство и идиотизм (… ) Все ради светлого царства любви и, главное, – справедливости. (… ) Да не нужна социальная хирургия (… ) Вы когда-нибудь научитесь терапии-то европейской?» Дегуманизации, духовному тупику автор противопоставляет разум и «самостоянье» человека, умеющего сделать «достойный» выбор. «Реконструкции», проводимой ценой людской крови, герой повести предпочтет возвращение в прошлое. Оценивая содержание своего романа, писатель заметил: «То, что я описал в «Невозвращенце», к счастью, не сбылось, он оказался не пророчеством, а предупреждением»[54]. На волне успеха первого романа А. Кабаков решил продолжить тему и написал сборник повестей «Заведомо ложные измышления» (1989), успехом у читателей не пользовавшийся.

Среди других произведений А. Кабакова романы «Подход Кристаповича» (1981-1984), «Сочинитель» (1991), «Последний герой» (1994-1995), «Самозванец» (1997), «Все поправимо» (2002), книга «Московские сказки», повести «Приговоренный, или Невозвращенец-2» (1999), включенные им позже в книгу «Путешествия экстраполятора и другие сказки» (2000).

Снова внимание к своему творчеству А. Кабаков привлек романом «Последний герой», возможно, благодаря использованному им приему исповедальности. Главному герою за пятьдесят, он – спивающийся актер, одаренный поэт, многоопытный ловелас, называет сам себя «дедушкой» («дедушка еще не так стар»). Найдя свою единственную, он откровенно признается, что «со мной действительно такое происходит впервые, . у меня было черт его знает сколько женщин, жены, долгие романы, (… ) такого, как к тебе, не было никогда». Свою возлюбленную он называет «любимой», «девочкой», «счастьем».

Ситуация сознательно драматизируется писателем, его выживают из собственной квартиры шантажисты, и ему приходится стать бомжем. Не ясны и отношения с прежней женой, продолжающей любить его, ее характеристика дается достаточно подробно. Ее образ выстроен на антитезе, она совсем юная, но уже жена и мать со «старосветским укладом», ценившая «старомодный дом», окруженная мужем-банкиром, многочисленными родственниками, потакающими ее капризам, постоянно скучающая по нему и ищущая душевной и телесной близости («скучаю… родной…»), и в то же время не решающаяся уйти из семьи к возлюбленному, называющему ее «двоемужней».

Двойственность образа передается авторской рефлексией в форме многоголосия несобственно-прямой речи героев. Авторская интонация проникнута тонкой иронией, местами переходящей в сарказм, описания взаимоотношений и чувств возлюбленных отличает лиризм, иногда он соединяется с натурализмом. Смена тональностей позволяет говорить о повествовательной динамике. Интересна и сама структура романа, он начинается с «Пролога», где дается не начало развития сюжета, а его развязка, «финал»: влюбленные Миша и Саша наконец соединяются и истинная любовь торжествует. Одновременно формулируется авторская концепция произведения: «Пока любишь – плывешь».

Собственно повествование организуется из воспоминаний и размышлений героя. Как поток переживаний выстраиваются и следующие за прологом три части романа: «а он все вспоминал, вспоминал». Отдельные периоды жизни героя символически обозначаются в названиях частей: «Паспорт на предъявителя», «Ад по имени рай», «Любимый, замечательный». Сохраняя внутреннюю динамику, автор никак не называет главы.

Роман интересен многоуровневым дискурсом, в котором чередуется повествование от лица разных персонажей: то «последнего героя», то героини. Включены и элементы эпистолярного стиля, переписка героев (в том числе Михаила Шорникова с автором Кабаковым Александром Абрамовичем), откровенные монологи подруг героя, телефонные беседы героя с автором относительно дальнейшего развития сюжета, разговоры персонажей. А. Кабаков дает возможность «наконец, для полного прояснения всего случившегося, каждому высказаться». Смена повествователей в романе позволяет осветить одни и те же события с разных точек зрения, глубже раскрыть внутренний мир героев. Одновременно следует говорить об авторском многоголосии, усиливающем повествовательную динамику и обусловливающим многомотивность романа (доминантным является мотив падения).

Писатель психологически убедительно раскрывает причину падения («Главной, не подберу другого слова, предпосылкой моей гибели стало пьянство»), вписывая биографию героя в парадигму поколения шестидесятников, людей, переживших необходимость ухода в себя, в собственное творчество. В числе характеристик, данных герою Сашей в письме, усматривается близость толстовскому персонажу из «Живого трупа» (налицо та же попытка начать жизнь сначала): «Он твердо решил, что должен пропасть, опуститься, у него было такое предчувствие, и я не в состоянии с этим бороться, ты же знаешь, какой из меня борец. И кроме того, я не могу освободиться, семья – моя большая часть там».

На свою близость толстовскому персонажу из «Живого трупа» указывает и сам герой в переписке с автором: «Вы повествуете о нескольких летних днях и ночах, в продолжении которых я прощался со своей прежней жизнью – по преимуществу, с близкими приятельницами, – намереваясь начать жизнь новую, не то в чистой и единственной любви, не то, напротив, окончательно гибельную, опустившись на дно общества. (… ) Что ж, скажу я, и это может быть предметом литературы. Вот хотя бы «Живой труп» гр. Толстого».

А. Кабаков часто цитирует других авторов, обращается к мифам, вставляет в текст стихотворные строки, частушки, куски из произведений В. Аксенова, В. Попова, Н. Гоголя, Гёте, Данте, Л. Толстого, М. Булгакова. Герой «мирно беседует о некоторых экзистенциальных проблемах с Александром Сергеевичем». Все эти сложные дискурсивные уровни позволяют характеризовать повествование в романе как синтетическое. Эпилог романа вызывает прямые аналогии с романом М. Булгакова «Мастер и Маргарита». Автор «отпускает» по просьбе Жени и других персонажей влюбленных Мишу и Сашу на свободу, дает им возможность соединиться: «– Да, да, будьте счастливы! Ох, бедные вы мои… Ну, идите. С Богом, ребята. С Богом».

Правда, наполнение мотива любви другое. Свои миссию и призвание герой и героиня видят в том, чтобы вернуть в мир, «где есть все, кроме настоящей страсти, кроме настоящей любви между настоящими мужчиной и женщиной», именно любовь и страсть, открыть людям глаза на их истинное предназначение. Концепт романа выражен в осознанном признании героя: «И все смыслы понял, и смысл всего, всю бессмысленность всего, что не любовь, и весь ее смысл – все понял, наконец»[55].

Поисками путей приобщения к вековечным ценностям, таким как семья, любовь, душа, покой, дружба, объясняется и сопряжение в романе конкретно-социального и онтологического планов, заявленная автором ориентация на диалог с культурным пространством. Дословная цитата строк «Подожди немного, отдохнешь и ты» из стихотворения «Горные вершины» И.В. Гёте, обращение к пушкинским строкам о «покое и воле» вносят в концептуальные мысли произведения доминантную идею о необходимости гармонии в душе человека, его «самостоянья».

Обилие рассуждений автора и его героев позволило Р. Арбитману сказать, что А. Кабаков использует прием, так называемой инъекции исповедальной прозы в триллер. Часто А. Кабакова относят к «постреалистам», или «новым реалистам». Действительно, как писателю ему свойственны конкретность описаний, использование множества временных и вещественных деталей, не исключающее возможностей использования интертекста, ремейков, обильного цитирования, осложненного повествования (отступлениями, снами, авторскими рассуждениями, иногда явно публицистического характера).

Герой романа становится собеседником автора, поэтому свои творческие принципы, воззрения на взаимоотношения с читателем автор излагает в беседах с персонажем, обвиняющим его в эпигонстве, «населении сочинения ангелами», в подражательстве В. Аксенову, «чуть ли не в плагиаторстве», в мистике и в излишнем натурализме: «…Выше всякой меры увлеклись мистикою, сверхъестественным в немецком духе, всяческим суеверием, годным разве что для детских сказок и интересным лишь навечно оставшимся в недорослях читателям довольно известного романа драматурга Булгакова. (…) И любой вам скажет, что всякая чертовщина – от бессилия, оттого, что сюжеты иссякли, что эпигонство в крови, что сели писать роман, а романа-то нету-с. (…) Роман «Ожог» небось читали, сударь? Писателя такого, Аксенова, знаете? Вот то-то и оно. Все оттуда».

В ответном письме Михаилу Шорникову автор полемически отстаивает свою точку зрения: «В любом вымысле всякая нечисть, любое волшебство и тому подобное обязательно присутствуют хотя бы в скрытом виде. Потому что без сверхъестественного вообще не существуют ни отношения персонажей, ни сюжетные события, ни даже самое простое».

Хотя в своих выступлениях сам А. Кабаков полагает, что придумать сегодня что-то новое трудно, речь скорее идет об аналогии, внешнем сходстве. Налицо и скрытая полемика с постмодернизмом, активно набиравшим силу в 1980-е годы, в котором цитатность является одним из свойств. Для самого Кабакова важнее не М. Булгаков, а Н. Гоголь, скрытые реминисценции с его творчеством действительно встречаем во всем творчестве писателя, тяготеющего к фантасмагорической составляющей. Интересна и отсылка на В. Аксенова, А. Кабаков называет его одним из своих учителей, ему близок и Ю. Трифонов с его вниманием к человеку, активным использованием подтекста.

Структурному единству способствует также некоторая драматургичность повествования, авторский рисунок персонажей, «расположившихся в мизансцене следующим образом». Очевидно, что герой романа – обобщенный образ. Его генезис прослеживается в русской классике, и прежде всего в лермонтовском «Герое нашего времени». Отсюда и парафраз названия. Вместе с тем автор представляет своего Шорникова как носителя разных профессий: он и поэт, и художник, и актер, узнаваемый по роли, сыгранной в фильме «Изгой». Не случайны его претензии к автору по поводу «расщепления человеческой личности», «вивисекции не заслуживающей»: «Скажите, как на духу, для какой цели понадобилось Вам меня на части делить!».

О духовной преемственности своего «я» с литературным предшественником, о своем месте в «череде таких же, давно забытых», говорит сам герой в исповедальном монологе в части «Любимый, замечательный». Автор отметил типичность своего героя: «все они взяты действительно из ближнего мне круга, и взяты лишь ради одного – чтобы очертить жизнь этого круга тем общим, что в ней главное. Бездельем»[56]. Обозначенный нами прием можно воспринимать и как дань экзистенциальной традиции описания персонажа, и как отголосок реалистической типизации. Даже на небольшом пространстве А. Кабаков пытается ввести новые особенности характеристики персонажа, тяготея к контаминационному описанию.

Ассоциативный принцип позволяет композиционно увязать текст на всех уровнях. Иногда используются монтажный принцип построения, тогда преобладает прерывность (дискретность) изображения, повествование разбивается на фрагменты, подобно кадрам киноленты, усиливаются причинно-следственные сцепления.

В творчестве А. Кабакова встречается и форма рассказа. Первый рассказ писателя «Пейзаж с Игнатьевым» появился в 1972 г. К социальной фантастике автор относит свой рассказ «Маленький сад за высоким забором». Некоторые рассказы отличают те же автобиографичность и исповедальность, что и крупные формы. На доминантного героя прозы указывает посвящение рассказа «Зал прилета» Юрию Валентиновичу Трифонову: «таковым обычно становится представитель интеллигенции, маленький человек».

В целом проза А. Кабакова – интеллектуально-аналитическая. Герои его повестей и рассказов – «носители человеческого бремени», живущие «в слабостях и страданиях». Они постоянно рефлексируют, анализируют свои переживания, поступки друзей, любимых и любящих их женщин «в каком-нибудь удачно нащупанном мгновении ушедшего времени», остро чувствуют фальшь, несовершенство мира и человека, стремятся к ладу, к гармонии с собой и с миром. Иногда персонажи совершенно не задумываются о происходящем, несутся, как гонимые ветром, в поисках комфортной ниши, не стремясь ничего изменить в себе и в окружающем. Так складывается жизнь у тех персонажей «Московских сказок» А. Кабакова, кто превратил свою жизнь в игру. Они бегут, догоняют, а впереди у них – страх, стена, пропасть, небытие. Глубоко символичен танец скелетов в машине, обгоняющей героя («Голландец») на пути к Рублевке, где живут новые богачи. Сам же герой погибает, как бы превращаясь в ничто.

В сборнике «Московские сказки» объединены 12 новелл, со своей фабулой и заключительными авторскими размышлениями. Сюжеты взяты из известных мифов, сказок, легенд, среди героев – Серый волк и Красная Шапочка («Красный и Серый»), Царевна-лягушка и Летучий Голландец («Любовь зла», «Голландец»), странствующий по миру вечный Агасфер («Странник», «Два на три»). Они строят Вавилонскую башню («Проспект Бабилон», «Странник»), преодолевают пространство и время на ковре-самолете («Два на три»). В структуре реализм сочетается с вымыслом, фантастикой и мистикой, ирония – с юмором и сарказмом. Само число новелл (12) мистично, вызывает аналогии, различные ассоциации.

Традиционные для повествования А. Кабакова диалоги и полилоги перемежаются с воспоминаниями героев, внутренними монологами, авторскими резюме и риторическими вопросами, обращенными к героям и читателю: «Ты избрал народ, (… ) зачем же отдан избранный народ в унижение и бесприютность? Или для того мы избраны Тобою, чтобы странствовать по земле, покуда не найдется в ней места каждому из нас» («Странник»); «Смешались языки и не понимают люди друг друга. Ходим мы по дорогам, а вокруг все чужие. Неба не достигли, землю же утратили» («Проспект Бабилон»); «Невидимы люди друг для друга, вот в чем дело. А за что эта казнь – не нам знать. Видать, заслужили» («VIP»).

Отметим использованные автором скрытые отсылки к Библии, употребление инверсии и синтаксических пауз, усиливающих философскую составляющую сборника. Мистические элементы дополняются реальным описанием жизни персонажей, напоминающим сведения из светской хроники из сегодняшних глянцевых изданий, упоминаются атрибуты «красивой жизни»: казино, тусовки, автомобили, красавицы в роскошных нарядах: «там у него неплохая дача, полгектара, три этажа, ну, камин, бассейн». Пересекаясь, две составляющие служат косвенной оценкой, подчеркивают несовершенство жизни, бессмысленность происходящего, деградацию героев, их жестокость и забвение истинных ценностей.

Доминантным становится мотив судьбы, так исчезает из политики и из жизни «известный политик N»: «Ехал он на дачу по Минскому шоссе… Кто-то вроде бы видел, как обогнал его казенную машину производства баварских автомобильных фабрик старый и разваливающийся на ходу серый универсал, подрезал, подставил которого – и конец политику (… ) И каким-то удивительным образом край отлетевшей крышки багажника буквально отрубил этому N голову, представляете? А из бандитской машины вышли скелеты и прямо на шоссе давай играть одной из лучших в России голов. Футбол, блин» («Голландец»). Как и Ю. Трифонов в «московских» повестях, А. Кабаков полемически заостряет мысль о цельности жизни, о переплетении быта и бытия. Отметим, что прием воскрешения мертвых и беседы живых персонажей с ними, характерный для эстетики постмодернизма, широко использует В. Пелевин («Бубен верхнего мира» и др.).

Ирреальная составляющая позволяет писателю говорить о сверхъестественной подкладке жизни своих героев, выглядывающей из-под привычного быта. Так, развенчивается стиль жизни Олеси Грунт, умеюшей заводить себе «нужных» друзей. «Друзья эти ритмично и плавно сменялись, и каждый оставлял Олесе добрую по себе память. Кто в виде колечка, действительно очень миленького, не в каратах дело, кто в мягком образе шубки, дорогой, конечно, но главное, очень теплой и легкой, как положено шиншилле, хотя бы и крашенной в актуальный розовый цвет, а кто и просто в платиновой карточке одной из популярных платежных систем»[57].

Система персонажей однопланова, она четко делится на положительных и отрицательных. Среди героев представители нашей эпохи – бизнесмены, политики, светские красавицы, охранники, клипмейкеры, напоминающие персонажей Н.В. Гоголя, вызывающие в памяти слова Городничего о «свиных рылах» («Ревизор»). Встречаются и симпатичные персонажи, например, Илья Павлович Кузнецов («Странник»), опаленный войной подполковник Игорь Алексеевич Капец («Любовь зла», «Восходящий поток», «Два на три»), но они не могут себя проявить в этой круговерти, задавлены обстоятельствами и окружением.

Печально завершается судьба Капеца из сказки «Любовь зла», задумавшегося о смысле жизни, о вечном, о таинстве любви. Как сообщает автор вначале, «речь пойдет о прекрасном чувстве любви». Подполковник воздушно-десантных войск, отпущенный в запас по тяжелому ранению и ставший московским охранником, Игорь Капец проявляет трепетное внимание к небольшой лягушке, которую мог бы «зафутболить подальше». Он покидает «суперскую баню, где веселятся его друзья, приносит земноводное в дом, помещает в купленный за приличные деньги террариум, кормит особой фирменной едой. Как и положено в сказке, лягушка говорит с ним человечьим голосом, ласково произносит его имя: «Рубиновые глаза смотрели на него с любовью, и эту любовь Игорь Капец сразу почувствовал, и ответил на нее всей своей изувеченной душой, и обрадовался ей, потому что понял наконец, чего он ждал все эти пустые годы».

Между ними возникает чувство, бесчисленными ночами влюбленные ведут между собой разговоры, выстраиваемые на иносказаниях, намеках: «Заколдовал» лягушку не Кощей Бессмертный, а спецслужбы. «Спецслужбы, Игореша, понимаешь? Спецоперация… И забудь сразу, понял? Иначе они и тебя достанут, им из человека червя сделать – на раз. А с червяком я жить не смогу, инстинкты, Игорек, сильнее любви… ». История завершается печально, лягушка превращается в «ее высочество принцессу», и ее увозят на воздушном лайнере «неприятные» сопровождающие. Несчастного Игоря Капеца, теперь уже больного, не вынесшего разлуки с возлюбленной, «скорая» увозит в психоневрологический диспансер, «как говорится, любовь, только нет, от нее не лечатся!». Данный конец выстроен как антитеза сказочной формулы «они жили долго и счастливо», что подчеркивается авторским резюме о современном бытии: «Ох, боже ж ты мой! Ну почему, почему… Почему не бывает счастливой любви, а что счастливое, так то и не любовь вовсе? Почему любовь зла? (…) Ах, беда. Плохо, господа, устроено бытие наше…».

Трансформация сказочных сюжетов позволяет автору подчеркнуть несостоятельность и бессмысленность жизни героев, не имеющих стойких жизненных ориентиров (таковы Руслана, депутат и ресторатор Володичка Трофимер, Олеся Грунт). В новелле «Странник» современный Агасфер, еврей Кузнецов, на каждом шагу пересекается с «мужчиной средних лет», не дающим ему покоя, заставляющим метаться по миру.

В многоплановой новелле «Любовь зла» опаленный войной Капец, наделенный четкими характерологическими деталями («большими шрамами на груди и спине»), вспоминает свое прошлое: «как горит тяжелым, с копотью, пламенем сухая нищая земля, как с неслышимым сквозь броню тихим хрустом рушатся под гусеницами глиняные стены, как бежит маленький человек в белой рубахе, неся свою оторванную не до конца руку, и исчезает под гусеницами же». Практически просто констатируя ситуацию, автор оценивает ее коротким резюме: «Нет, не пожелаю я вам таких воспоминаний».

В отличие от сказочного принца Капец жесток, он относится к людям без сочувствия, свою позицию по отношению к пленному чеченцу отстаивает яростно и резко даже в разговоре с полюбившей его девушкой-лягушкой: «А если бы они меня раненого взяли, наградили бы? (…) По телевизору показывали, как они наших четверых наградили, головы на обочину выставили. Видела, ну?» Светлое чувство любви не становится у А. Кабакова преобразующим началом: «повредившийся от несчастной любви умом» Капец взлетает на параплане и погибает, во многом повторяя историю Икара («Восходящий поток»).

Очевидна гротескная заостренность ситуации. Назидательны и другие сказки: «В особо крупных размерах», «Огонь небесный», «Ходок». Осмысление в них экзистенциальных проблем любви к детям, жизни, смерти, любви, наслаивается на традиционные вопросы русской классики: «Что делать?», «Ах, что же это случилось с миром!». Снова разговор завершается авторским резюме: «С ума сойти» («В особо крупных размерах»).

Стиль прозы А. Кабакова подчеркнуто лаконичен, чему способствует ироническая интонация; писатель доверительно обращается к своему читателю, внимателен к персонажам, и в то же время беспощаден к их слабостям – погоне за деньгами, поискам связей, инфантильности, отсутствию воли. Герои встречаются и беседуют с автором, переходят из произведения в произведение, вовлекая в разговор и читателя. Во многих текстах доминируют рассуждения о жизни и своем месте в ней:

«Все мы чего-то ждем. Дни летят, как монета, пущенная шутником по эскалаторному поручню, и в чем смысл их? Да нету смысла, честное слово. И единственное, чего дождемся мы все без исключения, так это сердечной недостаточности. И привет. Если же кому повезет и в коротком земном промежутке существования свалится на него счастье, то скорей всего, не заметит он этой своей удачи, примет ее за лишние хлопоты, отпихнет двумя руками и пустится дальше вниз».

В прослеживании «развития жизни» очевидно стремление автора воссоединить разные потоки: прошлое – настоящее и будущее, показав на их фоне периоды жизни героев. Лейтмотивом становится авторское восклицание: «Ах, что же это случилось с миром!» О фундаментальных вопросах бытия речь идет и в новеллистике А. Кабакова (рассказ «Зал прилета»), в романах («Последний герой», «Все поправимо»), которые можно рассматривать как произведения, в которых писатель зафиксировал свое время, сегодня они отчасти воспринимаются как хроника прошедших событий.

Итак, в первую очередь писателя интересуют не социальные проблемы, а человек, его «самостоянье», самообладание, внутренняя свобода и верность внутренним принципам. Свою позицию автор часто обозначает через название рассказа, используя метафору («Зал прилета»). Его главным героем становится человек, обозначенный инициалами П.М., проходящий испытание достатком, роскошью, материальными излишествами, но также бедами, лишениями, испытание на верность человеческому призванию, человеческому величию. «До поры до времени жил обычно, в меру – и неудачно и удачно», но в его судьбе произошел «вулканический выброс» – за грохотами перемен, и перемены ему понравились, так как принесли мгновенный, «совершенно оглушивший его личный успех». И началось… П.М. попал в новую жизнь, с достатком, вещами, услугами, роскошными яствами и напитками, поездками за рубеж, с узнаванием на улицах, «любовью населения вообще и женщин в особенности». Постепенно быстро текущая жизнь, первоначально радующая массой новых впечатлений, становится чуждой герою, приносит горечь и глубокую тоску по жизни прежней, где «все огорчения и радости перемежались не на самом деле, а в фантазиях».

Психологически убедителен А. Кабаков в описании чувства страха, испытываемого героем. П.М. боится, что его обгоняют молодые, «хорошо тренированные», а «вечные генералы» так ими и остаются. Герой уходит в «третью жизнь», жизнь без обязанностей, на излете, мечтая вернуться не в свою вторую жизнь, а в тихую первую. В новой жизни у него появляется и много новых недостатков – пристрастие к алкоголю, женолюбие, забвение друзей. Герой осознает все, но лишен силы воли, чтобы что-то изменить в своей судьбе. Научная командировка в Англию, чтение лекций, роскошный прием, гонорар в конверте напоминают ему его вторую жизнь, но, «выпав» из нее, ему уже в нее не вписаться. Отсюда трагический звонок: пробуждение после сердечного приступа на полу лондонского туалета, постепенное осознание того, что он смертен. А чуть ему стало лучше, он снова об этом забывает и возвращается к прежним привычкам. Он не властен над собой, сознание не может отпустить его в прежнюю жизнь. Мотив дороги (в связи с предстоящей поездкой за границу) разворачивается в отдельный сюжет, проявляя сущность героя, потерю им жизненных ориентиров.

Тревожным предвестником перемен становится встреча в аэропорту Шереметьево с группой человек в пятнадцать в гражданских пальто и шубах, стоящей близко к самолету, в ожидании погрузчика с умершим за рубежом пассажиром. Осмысление проблем жизни и смерти придают рассказу философский характер, побуждают разграничивать истинные и ложные ценности, игру в жизнь с ее конформизмом, инфантилизмом, и саму жизнь с ее радостями и печалями, творчеством, осознанием себя в мире.

Экзистенциальные вопросы бытия, жизни, смерти, любви решаются и в рассказе «Маленький сад за высоким забором» традиционным для А. Кабакова соединением фантасмагорической и реальной составляющей. Проходя лечение в специальном дискретизаторе, человек одновременно испытывает процесс «освещения и извлечения» моментов жизни, которые застывают в его сознании, прошлое и настоящее соединяются и связываются.

Роман «Все поправимо. «Хроники частной жизни» был написан в 2003 г., удостоен премии имени А. Григорьева и в 2006 г. отмечен премией «Большая книга». В основу сюжета романа легли записки писателя из книги «Далеко эта Орша». Свои наблюдения он передает герою, прослеживая его судьбу от 1950-х до конца 1990-х. История эпох передана через призму предметного мира. Роман отличается четкостью композиции, состоит из трех книг, каждая из которых имеет свое название. В нем детально исследуется жизненный путь героя – детство, юность, зрелые годы, удачные и неудачные периоды жизни. Роман психологичен, в нем много внутренних монологов, раскрывающих внутреннее состояние Михаила Салтыкова.

Общее название пролога и эпилога «Дом престарелых» задает кольцевую композицию, расставляя смысловые акценты. В Прологе, мотивирующем все дальнейшее повествование, раскрывается замысел книги: «Теперь, когда уже все ясно и кажется, что по-другому и не могло случиться, .я попытаюсь понять, как мы жили тогда, как доживаем теперь».

Своеобразным приемом описания становится мифопоэтическая составляющая, герой смотрит в зеркало, пытаясь разглядеть себя на разных ступенях жизни: «Смотрит в зеркало, напряженно щурясь, высокий обрюзгший старик». Он утратил молодость, здоровье, деловую хватку, деньги и теперь старается увидеть, осмыслить этапы своей жизни. Появляется мотив воспоминаний, соединяющийся с описанием конкретных реалий, увиденного и услышанного.

В реалистической манере А. Кабаков воссоздает в первой книге детские годы героя. Действие разворачивается в маленьком закрытом поселке Заячья Падь на окраине России, где герой открыт миру, где царят простые человеческие отношения. Романтически настроенный шестиклассник увлекается чтением, передает содержание прочитанных книг Ж. Верна и М. Сервантеса влюбленной в него соученице Нине Бурлаковой. Детство героя совпадает с последними годами культа личности Сталина. Потом семья переезжает в военный городок, где отец героя – офицер работает заместителем главного инженера на оборонном заводе всесоюзного значения.

Через конкретные подробности, словосочетания, взятые из официальных документов, газет, повествователю удается передать дух эпохи – шпиономанию, неверие в человека, поиск врагов, антисемитские настроения. Отмечается, что «в студебеккерах везли секретные детали», стремились «попереть из партии», «по радио говорили про утративших бдительность». Откровенная травля (вскрытие писем, анонимные доносы) приводит к самоубийству отца Миши, офицера, участника Отечественной войны. Так заканчивается отрочество героя, происходит его взросление. Стилистика этой части выстраивается на сочетании разных слоев лексики, часто используются жаргонизмы, оригинально оттеняющие повествование.

После самоубийства отца Мишка с матерью переезжают в Москву. Психологически достоверно, художественно убедительно прослеживается растлевающее влияние эпохи, «падение» героя, сначала открытого миру, тянущегося к знаниям отличника, сохраняющего верность семейным ценностям. Когда у героя просыпается неуемная любовь к деньгам, «стильной» жизни, он начинает заниматься спекуляцией, усиливаются негативные черты – алчность, предательство по отношению к женщинам, любившим его. Конфликт между студентом Салтыковым и Иваном Глушко позволяет автору воссоздать нравственно-психологическую атмосферу эпохи.

Изменения в сознании героя и перемены в жизни страны снова фиксируются через лексику, появляются конструкции, характеризующие «послеоттепельные» времена: «дать партийную оценку», «закручивание гаек», «Хрущев на выставке нес художников матом», «будет приниматься резолюция с осуждением оторвавшихся от народа и угождающих американцам художников, поэтов и писателей», «дело врачей новое устроят». За неявку героя на собрание по осуждению книги И. Эренбурга «Люди. Годы. Жизнь» ему объявят строгий выговор, пригрозят исключением из института. От неурядиц, преследующего его постоянного страха герой спасается «бегством» в армию.

Первые две книги романа подготавливают будущее героя. Третья книга, как и «Пролог», подчеркивающая, что «все уже ясно и кажется, что по-другому и не могло случиться», выявляет итоги, осознанные героем, выводит и оценивает происшедшее с ним. В отличие от первых двух книг, в которых повествование ведется от лица автора, в третьей книге повествование организуется от лица героя. Его размышления четко формулируются: «Я же хочу… понять, на каком повороте вырывается вперед и уходит, увеличивая отрыв, будущий победитель, – и когда переворачивается и, разбрасывая комья, летит кверху тормашками в огне и грохоте».

Выявлению доминантных идей романа способствует интересно разработанная, сложная система образов. Здесь и персонажи из прошлого героя, и сегодняшние компаньоны по фирме, все они были в жизни героя и исчезли, кто умер, кто уехал за границу.

Эпилог романа, как и пролог, носит емкое название «Дом престарелых». Рядом с героем остается жена Нина, которую он заставлял страдать, неоднократно предавал, изменяя ей и которая уже много лет с ним не разговаривает, а когда-то выстрелила в него и чуть не убила. Подобные сложные ходы характерны для прозы А. Кабакова, они усиливаются риторическими конструкциями и модальностью: «Даже, если она знала, в кого целится, это не имеет значения, думает Салтыков. Ничего уже не имеет значения, просто сидим вместе, глядя в ночь. Сидят два старика, вот и все. Хорошая была жизнь?»

Структуированность прозы А. Кабакова выразилась и в емких, контекстуально насыщенных эпиграфах. Они указывают на тему и подчеркивают главную идею романов. Эпиграф из И. Бунина позволяет писателю точнее и выразительнее расставить смысловые акценты. Лейтмотив жизни и правильного ее течения служит и косвенной оценкой поведения героя. Отметим использование инверсии и повторов, усиливающих повествовательную динамику.

В целом поэтика книг А. Кабакова насыщенная. В них, как и в повести «Золотая наша Железка» любимого им В. Аксенова, относимого к учителям, постоянно звучит музыка, действие происходит на фоне звучащих песен и популярных джазовых мелодий тех лет. Музыкальную составляющую текстов создают повторы, инверсии и модальные конструкции.

Очевиден и контаминационный характер произведений А. Кабакова: вводятся отдельные признаки триллера, элементы мифов, приключенческого и авантюрного романов, анекдоты. Это задает динамику сюжета, описаний всевозможных приключений, организации напряженных ситуаций, ожидания внезапного разрешения конфликта или поворота событий. Следовательно, можно говорить и о наличии игрового начала.

Структура произведений получается сложной, многоплановой, включается множество сюжетных линий и вводятся разнообразные мотивы (жизни, смерти, предназначения человека, его судьбы, воздаяния, милосердия). Особое внимание писатель уделяет языку, наряду с литературным языком используя городской сленг, разговорную лексику, профессиональный жаргон. Палитру его прозы во многом освежает цитирование других авторов, привнесение поэзии на страницы книг, стилизация под Пушкина, Лермонтова. Встречаются и ритмизованные части.

Интертекстуальность является одной из особенностей прозы А. Кабакова. Так, в новелле «Ходок» воссоздается сюжет «Каменного гостя» Пушкина в современных реалиях, дополняемый мотивом «хитрого беса». Конец автор стилизует под заключительные строки пушкинской драмы. Только вместо стука в дверь и появления статуи Командора в сцене свидания «голых» Анны и «ходока Иванова» зазвонит телефон и «ходок» не уйдет от возмездия:

«Тут телефон и зазвонил (…) Не бери, – сказала Анна, увидав, как он протягивает руку к телефону, – кто может нам звонить так поздно ночью? – / И правда, кто? Не муж ли твой покойный / решил со мной поговорить о нашей /дальнейшей жизни здесь, в его квартире? (…) Он, видно, думает, что даже после смерти /меня он сможет снова посадить?

Вот хрен ему! (Берет трубку, слушает и падает замертво).

Очевидно соединение парафраза стихотворения К. Чуковского («У меня зазвонил телефон.») и элементов «страшной истории». Построение на диалоге и разговорных конструкциях позволяет сымитировать беседу героев.

Возможно, склонность писателя к драматургическим приемам и явно сериальный характер последнего романа «Все поправимо» заставили его задуматься о будущем литературы. Он полагает, что, скорее всего, наступит время не книги, а театра (точнее сцены) и кино. Поэтому и решил написать пьесу, готовящуюся к постановке в театре М. Розовского.

Несмотря на публицистическую обнаженность отдельных высказываний писателя, каждое его произведение побуждает читателя к более глубокой самооценке, чуткому отношению к окружающим, умению ценить подлинное и отличать истинное от ложного. «Оттого и все наши несчастья, что все ищем чего-то, а теряем последнее, что было» – таково мудрое предостережение писателя.

В.С. Маканин (р. 1937)

В литературу Владимир Семенович Маканин вошел в 1966 г. романом «Прямая линия» и был сразу же зачислен тогдашними критиками в представители так называемой исповедальной прозы, типичной для шестидесятников. Это была своеобразная исповедь молодого романтика, ориентирующего свой путь на мировую гармонию будущего, что вписывалось в стандарт той поры. Затем на целое десятилетие писатель выпал из литературного процесса – вплоть до рубежа 70-80-х годов, когда вышли новые повести «Портрет и вокруг» (1978) и «Предтеча» (1982). С ними он вошел в ряд писателей-сверстников, названных «поколением сорокалетних». Кроме В. Маканина, к ним относят А. Кима, Р. Киреева, А. Курчаткина. Прямой предшественницей «прозы сорокалетних» считается «городская проза» Ю. Трифонова.

Проза В. Маканина 1980-х годов («Антилидер», 1980; «Голоса», 1982; «Человек свиты», 1982; «Предтеча», 1982; «Где сходилось небо с холмами», 1984; «Один и одна», 1987; «Утрата», 1987; «Отставший», 1987) вызвала ожесточенную полемику среди критиков. Одни обвиняли писателя в отступлении от принципов гуманизма, в издевательстве над такими основами человеческого бытия, как любовь, верность, взаимопомощь; и даже в отсутствии четко выраженной авторской позиции. Другие говорили о его зоркости, умении видеть диалектику души человека ХХ столетия, отмечали наличие экзистенциальных мотивов.

Уже в ранних произведениях писатель ставит вопрос о соотнесенности человека и судьбы. Позже, в повести «Лаз», он сформулирует его так: «Меняет ли человек жизнь и себя? Или это существо, которое дергается туда-сюда в своих поисках потому только, что не вполне нашло свою биологическую нишу».

За обыденным течением жизни В. Маканин видит суровое Бытие. В этом смысле характерен рассказ «Ключарев и Алимушкин». Начав его с притчи – беседы человека с Богом на тему «почему одним все, другим – ничего», и вложив в уста создателя мира весьма неопределенный ответ «Потому, что счастья мало», – писатель замечает: «Но тут важны подробности.» и как бы переводит рассказ в бытовой план, обозначив притчевым зачином философскую направленность повествования.

Писатель не предлагает готового решения вопроса о законах жизни, а лишь дает самые различные варианты ответа, сталкивая оптимистическое представление о жизни с суровой реальностью («Рассказ в рассказе» (1997). Герою не удается сломать стену отчужденности в отношениях с людьми. Духовная помощь в реальности оборачивается содействием в погрузке комода и прочей мебели переезжающей соседке. Закончив погрузку мебели, уставшие герои «друг друга не слышали и не видели». В сознании героя появляется символ стенки, тонкой, но непреодолимой, – один из ключевых образов в творчестве писателя.

Одни герои В. Маканина убегают от сложностей жизни («Убегающий»), замыкаются в себе и оказываются трагически одинокими («Один и одна»), другие стремятся любой ценой в нее вписаться и теряют при этом свою индивидуальность («Человек свиты»). Третьи, мучаясь над решением проблемы, как остаться с людьми (в хоре) и не потерять при этом свой голос, обращаются к образам прошлого или, говоря словами автора, ищут «замыкания двух взаимовстречных сигналов прошлого и будущего» («Отстающий», «Утрата»). Но более всего писателю интересны персонажи, которые мучительно пытаются реализовать свою внутреннюю сущность («Антилидер», «Предтеча», «Где сходилось небо с холмами»). Лирический герой повести-эссе «Голос» называет такое состояние «возникновением внутреннего духовного поля».

Слово в прозе Маканина носит принципиально нейтральный, бесстрастный характер. Писатель скуп на тропы, в изображении прямой речи героя он ограничивается лаконичными репликами, у него почти нет экспрессивно окрашенных речевых форм.

В прозе 70-80-х авторская позиция выражалась скрыто, опосредованно: с помощью сложной композиции, символики, курсивов. В 1990-е годы эта тенденция усилилась («Лаз», 1991; «Кавказский пленный», 1995; «Стол, покрытый сукном и с графином посередине», 1995; «Андеграунд, или Герой нашего времени», 1998). 90-е годы стали для В. Маканина временем триумфа: его часто печатают в «толстых» журналах, издают и переиздают огромными по нынешним меркам тиражами. Произведения писателя получают множество премий: 1993 г. – «Русский Букер» (за повесть «Стол, покрытый сукном и с графином посередине»); 1995 г. – премия журнала «Новый мир»; 1998 г. – Пушкинская премия и премия фонда «Знамя»; 1999 г. – Государственная премия РФ; 2000 г. – снова премия «Знамени».

Однако В. Маканин избегает прессы, чрезвычайно редко дает интервью, демонстративно публикуется в идеологически и эстетически противопоставленных изданиях, таких как «Знамя» и «День литературы». Стойкая репутация «прирожденного реалиста» (Л. Аннинский) не мешает ему писать сюрреалистические вещи («Сюр в Пролетарском районе», «Лаз», «Тихие») и авангардистские произведения («Андеграунд, или Герой нашего времени»).

Новая эстетика подчеркивается в названии повествования «Сюр в Пролетарском районе» (1987), где огромная рука преследует рабочего Колю Шуваева и в конце концов убивает его. Мотив явно взят из детской «страшилки»; на самом же деле В. Маканин только заигрывает с «сюром» (не случайно в названии использован сниженно-разговорный вариант слова «сюрреализм»).

В новой прозе писателя важную роль играют символы, опять же вынесенные в название: «Стол, покрытый сукном и с графином посередине», «Лаз» (1991), «Квази» (1993). В последних повестях исследуется и анатомируется исчезающее (или перерождающееся) тоталитарное сознание, этот процесс приводит маканинских героев к внутреннему опустошению и почти беспредельному отчаянию. При этом в череде маканинских текстов нет четкой границы между историческими эпохами, наоборот, подчеркивается их преемственность: герой «Лаза» – Ключарев, «сквозной» герой Маканина, появившийся еще в 70-е.

Вместе с тем писатель не перестает работать и в реалистической манере («Кавказский пленный»). В. Маканин 90-х постоянно соотносит себя с традициями классической русской литературы, но, в отличие от постмодернистов, не ставит задачей разрушение (деконструкцию) классики. Классика переосмысливается в новых исторических условиях, на что косвенно указывают названия «Кавказский пленный» и «Андеграунд, или Герой нашего времени». Последний роман занимает особое место среди новых произведений В. Маканина.

Рассмотрим три небольшие повести писателя, написанные в разных стилевых манерах.

В повести «Лаз» автор конструирует фантастическую ситуацию полного разрушения, вымирания города: нет света, плохо работает связь, на улицах нет «ни людей, ни движущихся машин». А под землей расположился другой город, залитый светом, где умные люди и высокие слова, машины и продукты, но (типично маканинский символ!) мало кислорода. Позднее этот символ развернется в картину-сцену, где слушающие стихи люди не заметят смерти человека, где политиканствуют и болтают. Между этими двумя мирами – лаз, туннель.

Ключарев, главный герой повести, подобно герою «Божественной комедии» Данте, путешествует из одного мира в другой. Это пограничное существование «между мирами» приводит к абсурду, реализованному через провидческий сон героя: он кричал в затягивающийся лаз, чтобы прислали батарейки для фонарика, а вместо них получил палки для слепых. В этой символике – сомнение в способности людей обрести зрение, почти приговор. Но остаются дети, о которых заботится Ключарев, жив и он сам. В финале повести замерзающему герою является некто, очень похожий на Христа, помогает ему дойти до дома и говорит пророческие слова: «Еще не ночь».

Другое произведение «Стол, покрытый сукном и с графином посередине» (опубл. 1993, ж. «Знамя»), наделенное подзаголовком «Повесть», практически лишено настоящего сюжета. Читатель наблюдает материализацию мысли героя, что говорит о сюрреалистической природе этого произведения. Повествование начинается внезапно, без предисловий, и только потом становится ясно, о чем идет речь. В центре всего – обыкновенный массивный деревянный стол, «покрытый сукном и с графином посередине», который становится ключевым образом-символом. Он делит мир на две половины: с одной стороны – тот, «кого спрашивают», а с другой – те, «кто спрашивает». Таким образом, лейтмотивом повести является допрос, суд, судилище.

Оказывается, что героя, в чьи мысли нас погрузил автор, будут допрашивать – но не в суде, а на неопределенном собрании, абстрактной комиссии. Что является формальным поводом для допроса, не уточняется, но главное, что его будут спрашивать не по существу, а «по всей жизни».

Повествование соединяет в себе множество абстрактных, схематичных образов и предметов с вполне реальными, конкретными. Несмотря на неопределенность ситуации, ясна историческая соотнесенность – начало 90-х: советское время уже упоминается как прошедшее. Естественно, в прошлом остаются и «проработки» на парткомах, и вызовы в КГБ. Казалось бы, время свободы, разгула демократии, а судилище продолжается.

Абсурдно, и абсурд усугубляется правдоподобностью. Прежде всего правдоподобностью изображения человеческих типов – судей. Они не называются по именам (хоть имена и фамилии некоторых из них упоминаются в тексте), вместо имен напечатанные прописными буквами ярлыки, описательные выражения: «СОЦИАЛЬНО ЯРОСТНЫЙ», «ТОТ, КТО С ВОПРОСАМИ», «СЕКРЕТАРСТВУЮЩИЙ», «СТАРИК», «КРАСИВАЯ ЖЕНЩИНА», «МОЛОДОЙ ВОЛК ИЗ НЕОПАСНЫХ», «МОЛОДОЙ ВОЛК ИЗ ОПАСНЫХ», «БЫВШИЙ ПАРТИЕЦ», «СЕДАЯ В ОЧКАХ», «ЖЕНЩИНА С ОБЫЧНОЙ ВНЕШНОСТЬЮ», «ПРОДАВЩИЦА ИЗ УГЛОВОГО ГАСТРОНОМА», «ЧЕСТНЫЙ ИНТЕЛЛИГЕНТ». Каждый имеет свои характерные особенности, биографию, привычки, слабости и т.д., подробно описанные. Ярлыки с характеристиками, заменяющие имена, указывают на типичность, собирательность образов, проявляющуюся в трех аспектах. Они символизируют общество и одновременно обезличенность (при всей их непохожести) людей тоталитарного сознания, они важны не как люди, а как функции. В таком построении системы образов скрыто указание на всеобщность, абсолютность этого трибунала.

При прочтении повести внимание читателя не заостряется на количестве «тех, кто спрашивает». И все же писатель использует сакральное число: двенадцать избранных, уполномоченных некой высшей силой вершить суд (в том числе главный – ТОТ, КТО С ВОПРОСАМИ), и один обыкновенный человек сидят за столом – эта картина напоминает каноническое изображение тайной вечери с Христом. Для христиан Вечеря Господня символизирует прощение и искупление, единение человечества в Теле Христовом; маканинская вечеря – с точностью да наоборот становится осуждением и наказанием, связанными с плотью вожделеющего человека.

Однако извращенно, пародийно сакральная функция «судей» сохраняется. Прежде всего для героя-повествователя «они правы» (курсив автора. – В.А.), а сам он «виноват не в смысле признания вины, а в смысле ее самоощущения». И все же ИХ суд (в тексте повести не раз так и значится: «ОНИ») – не Высший Суд. Это всего лишь пародия на него, ОНИ сами и находят для него подходящее определение – «судилище» («пренебрежительно-домашнее словцо»). «И чем решительней был отменен, дискредитирован, оплеван и превращен в ничто суд небесный, тем сильнее проявляется и повсюду набирает себе силу суд земной». ОНИ «впали в положение Бога, который увидел грехи наши». Какова же их цель? «Они не хотят твоего наказания, тем более они не хотят твоей смерти – они хотят твоей жизни, теплой, живой, с бяками, с заблуждениями, с ошибками и непременно с признанием вины».

Авторское отношение открыто выражается в том, что большую часть повести составляют или воспоминания героя о предыдущих «расспросах», или мысленное моделирование предстоящих. ОНИ хотят знать все, ОНИ лезут в душу, используя множество ловушек и уловок. В. Маканин мастерски изображает всю казуистику этого «спроса», «когда хочется наказать за жизнь как таковую» (курсив автора. – В.А.), когда надо дать прочувствовать «вину уже за то, что живешь: за то, что ешь и пьешь и опорожняешься в туалете».

Другим атрибутом судилища становится коллективность. Эти люди «всего лишь иногда будут говорить «мы», и это короткое «мы» приводит тебя в ужас, в страх.». Очевидна реминисценция из романа-антиутопии Е. Замятина. «Мы» – это их взгляд на самих себя изнутри, а снаружи «неделимы они, как неделим сам стол. Они – только тогда ОНИ, когда они вместе». А «когда они вместе – вся их суть и сила в столе» (курсив автора. – В.А.).

Отмечалось, что это образ Стола – символ жестокого, мертвого, надличностного начала. К концу повести стол становится тем местом, где умирает главный герой. Таким образом, столу придается и функция алтаря, жертвенника. Пусть это и обыкновенная деревяшка, шершавая, в трещинах, со старыми пятнами, покрытая красной тряпкой, – оттого и страшнее она, когда представляется живой. Благодаря олицетворению «стол помнит. свою незримую связь с подвалами» описание приобретает и эпическую глубину, и фантасмагоричность.

На этом построена особая поэтика пространства: стол – в центре мира, ибо там, где он стоит, нет стен (не упоминаются автором, не нужны), в центре стола графин, который «будет стоять и как бы цементировать людей и предметы вокруг. Наличие геометрического центра придает столу единство, а словам и вопросам сидящих силу спроса».

Функции графина исключительно ритуальные, из него никто не пьет (отметим, что на иконах с сюжетом Тайной Вечери композиционным центром является одна или несколько чаш на столе.) Небеса в пространстве повести отсутствуют, так как Стол – вершина всего: «Подвал как продолжение стола и стол как апофеоз подвала.» (курсив автора. – В.А.) В. Маканин видит здесь как «сопряжение вечно дополняющих образов», так и «сопряжение времен»: «Связь стола и подвала субстанциональна, вечна и уходит в самую глубину времени. Скажем, во времена Рима и Византии».

На этой связи построена поэтика времени повести, по логике которой есть в новейшей истории России несколько эпох: «былые времена» (годы Гражданской войны), когда расстреливали сразу – без спроса, т.е. получали полную власть над телом, не затрагивая души; «время подвалов» (годы сталинских репрессий), когда пытки совмещались с допросами; «время белых халатов» (годы брежневского застоя), когда откровенных пыток уже не было, инакомыслящих объявляли сумасшедшими и медленно превращали в идиотов психотропными препаратами, т.е. все более претендовали на завладение их душами. Таким образом, природа коллективного «спроса», коллективного унижения человека человеком – над историей, в самом существе человека.

Только в одном месте встречается намек на имя героя-повествователя: «гражданин К.». Безотносительно к кому-либо упоминается фамилия «Ключарев». Возможно, это и есть герой-повествователь. Мы можем только высказать предположение, автор не стремится дать точного решения, практически лишая главного героя имени. Безымянность не мешает ему быть жизнеподобным: его образ тщательно воссоздан В. Маканиным. Герою не спится ночью перед судилищем, он похож на «некое существо – постаревшее, согнутое бессонницей и тревожными мыслями, сменяющими одна другую. Существо, похожее на больное животное.»

Образ рассказчика представляет собой тоже определенный социально-психологический тип, имеющий большую литературную родословную в лице героев-маргиналов Е. Замятина, О. Хаксли, Д. Оруэлла, Вен. Ерофеева. Воспитанного в тоталитарном обществе героя также «приучали и приучили. Но даже когда мой ум перерос их выучку, я так и не сумел (вместе с моим умом) выпрыгнуть из образов и структур этой жизни». Страшная надличностная сила (символом которого и становится Стол) продолжает довлеть над ним (в отличие от главного героя маканинского «Андеграунда», который «сумел выпрыгнуть»).

«Стол, покрытый сукном и с графином посередине» – повесть о растлении и разложении души. Читатель поставлен в положение наблюдателя этого процесса. Абсурдность, сюрреалистичность повествования достигается и тем, что герой-рассказчик уже умер (это мы узнаем в самом конце) и непонятно, откуда он ведет повествование. Повесть представляет внутренний монолог агонизирующей личности, причем сохраняющей полный рассудок, отдающей себе полный отчет в своих мыслях. Мысли героя строго упорядочены, логически связаны. Элементы бреда (фрагментарность, прерывистость повествования, фантастические картины) усиливаются к концу, когда абзац обрывается на незаконченном предложении и тут же с середины начинается следующее, логически с ним не связанное.

Перед читателем настоящий поток сознания. Другую часть повествования составляют мысленно смоделированные видения, построенные по сюрреалистическому принципу растягивания и сужения пространства: «.обсуждают тебя и твою жизнь, сидя за этим столом, протянувшимся (из дома в дом) по всему городу, через огромные массивы жилых районов. Телефонные края длинного стола незримы и безграничны.».

Эта повесть В. Маканина свидетельствует о поиске писателем в 90-е годы новых форм самовыражения. Но уже повесть «Кавказский пленный» следует рассматривать иначе, как утверждение писателя на реалистических позициях.

Повесть «Кавказский пленный» была написана в 1994 г., опубликована в 1995 г. в журнале «Новый мир». Впервые В. Маканин открыто обращается к традициям русской классики XIX в. Само название указывает на поэму А. Пушкина и написанные под его влиянием тексты М. Лермонтова и Л. Толстого – «Кавказский пленник». Полемичность с традицией можно увидеть в небольшом переиначивании названия: у В. Маканина оно указывает не на «пленника Кавказа», а на «пленника-кавказца».

На фоне кавказской войны разворачиваются почти те же события, что у А. Пушкина, только не кавказцы берут в плен русского и не прекрасная черкешенка влюбляется в русского воина, а русский солдат Рубахин берет в плен (для обмена) чеченского юного и прекрасного боевика и, по классической логике, почти влюбляется в него. Повествование завершается трагически: Рубахин при возникшей первой же опасности вынужден убить пленника. Линия развития однополой любви обрывается в самом начале, и вообще само нежное отношение Рубахина к пленному видится солдатом чем-то пугающим, противоестественным. Дело здесь вообще не в гомосексуальных наклонностях героя, не в длительном его воздержании (на этих моментах заостряли внимание многие критики, в том числе недоброжелательные, видя в «голубой» тематике дань моде), все обстоит гораздо сложней: на первый план выдвигается не чувственность, а красота.

Мотив красоты и ее недолговечности – ведущий в повести, которая также начинается полемикой с русской литературой XIX в., а именно с Ф. Достоевским: «Солдаты, скорее всего, не знали про то, что красота спасет мир, но что такое красота, оба они, в общем знали» (курсив автора. – В.А.). Прежде всего это красота окружающего мира – величественных гор: «Среди гор они чувствовали красоту (красоту местности) слишком хорошо – она пугала». Но главное – телесная красота пленника: «.он красив – длинные, до плеч, темные волосы почти сходились в овал. Складка губ. Тонкий, в нитку, нос. Карие глаза заставляли особенно задержаться на них – большие, вразлет и чуть враскос». Авторская парцелляция, т.е. разбивка предложения, создает интонационную неторопливость, впечатление любования. Именно красота пробуждает в Рубахине смутные чувства: «Кожа была такой нежной, что рука дрогнула. Не ожидал. И ведь точно! Как у девушки, подумал он».

Трагическое противоречие заключается в том, что женственное начало, миролюбивое и смягчающее, заключено в боевике, профессиональном убийце (хотя неизвестно, первый ли это его бой), таком же, по сути, солдате, как и Рубахин, как его товарищ Вовка-стрелок. Если бы вместо пленника-мужчины оказалась пленница-девушка, вся история выглядела бы куда естественней.

Красоте (женскому началу) в рассказе противостоит война (мужское начало), отсюда – смерть, грубость, чувственность и т.д. По проблематике В. Маканин, безусловно, следует гуманистической традиции Л. Толстого («Севастопольских рассказов» и «Войны и мира»), продолженной в творчестве многих русских писателей ХХ в., прежде всего в «Тихом Доне» М. Шолохова. Война – вот что по-настоящему противоестественно и отвратительно. Смерть солдата в начале рассказа выглядит абсурдной среди потрясающей душу красоты гор.

Многое автор объясняет странным характером войны, во время которой офицер обменивает автоматы и патроны на провизию своим солдатам. И это тоже жизнь, которая «продолжается, и подполковник Гуров помогает ей продолжаться – вот весь ответ. Обменивая оружие, он не думает о последствиях. При чем здесь он? Жизнь сама собой переменилась в сторону всевозможных обменов (меняй, что хочешь на что хочешь) – и Гуров тоже менял. Жизнь сама собой переменилась в сторону войны (и какой дурной войны – ни войны, ни мира) – и Гуров, разумеется, воевал».

В. Маканин и в этой небольшой повести продолжает свою любимую тему «самотечности жизни», человеческой экзистенции. Жизнь вернула Россию на пройденный путь, к бесконечным кавказским войнам XIX в. Ключевое слово – пленный. Полевой командир Алибек на переговорах по обмену говорит: «Какой я пленный. Это ты здесь пленный! И вообще каждый твой солдат – пленный!» Все находятся в плену: у гор – у красоты, у автоматизма, размеренности жизни, которая сама по себе пришла к войне.

Без повести «Кавказский пленный» немыслим так называемый современный кавказский текст, как немыслим «кавказский текст» XIX в. без «Кавказского пленника» А. Пушкина, «Валерика» М. Лермонтова или «Казаков» Л. Толстого. Повесть В. Маканина – одно из немногих художественных произведений о непрекращающейся кавказской войне, вскрывающих не только внешнюю, но и глубинную правду об этом трагическом времени.

В 1998 г. В. Маканин опубликовал роман «Андеграунд, или Герой нашего времени», представляющий собой своего рода попытку воссоздать экзистенциальное противостояние общежития и личности[58]. Произведение открывается эпиграфом из М. Лермонтова: «Герой… Портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии». Эти строки можно считать своеобразным ключом ко всему произведению В. Маканина.

Писателю удалось показать все составляющие жизни последней четверти XX в. Здесь брежневские «мягкие репрессии», психиатрические больницы, андеграунд, стукачи, проститутки, жизнь общежитий, торговцы, демократы, «царьки» нового времени, соглашенцы… Главным героем-повествователем становится бывший борец за свободу, а ныне сторож квартир в общежитии Петрович. Как и герой М. Лермонтова, он является личностью исключительной благодаря способности к анализу, умению частное расширить до общего. Вместе с тем его стремление защитить индивидуальность может разрастаться до неимоверных размеров и толкать героя на самые крайние поступки, вплоть до убийства.

«Его тактика свободы, – справедливо отмечают Н. Лейдерман и М. Липовецкий, – выражается в том, что на всякое покушение на его личность и прежде всего на унижение он отвечает ударом, физической агрессией, отметающей всякие попытки заставить его играть по правилам общаги. Удар нарушает эти неписаные правила и спасает тем, что ставит Петровича «вне игры». С одной стороны, Петрович так защищает свое «я» от агрессии общаги. […] С другой стороны, Петрович сам понимает, что его право на убийство в сущности парадоксально отражает скрытую логику общаги», государства.

Сложная система двойников помогает лучше понять главного героя. Среди них наиболее яркий – младший брат Петровича, Венедикт. Его имя, как не раз отмечали критики, – скорее всего, дань герою Вен. Ерофеева. Веня – «российский гений, забит, унижен, затолкан, в говне, а вот ведь не толкайте, дойду, я сам!» Этой фразой В. Маканин заканчивает роман.

«Я сам» — основная черта той части поколения 60-70-х. Обобщенный портрет людей этого поколения Маканин выразил в словах: «Три юнца, у каждого под мышкой повести или новеллы, идут улицей, говорят о Достоевском и Джойсе, о страстях по «Новому миру» – взволнованные и слегка сумасшедшие, они спорят, слепо наталкиваясь на встречных прохожих… Шли они каждой улицей и каждой кривенькой улочкой, а значит, их тысячи, десятки тысяч шли на улицах Москвы, Питера, Нижнего Новгорода, Ростова, Челябинска… Каково?! Солдаты литературы, армия…» (курсив автора. – В. А.) Мечты этих людей не сбылись, их планы не осуществились. Они, по Маканину, стали андеграундом.

И все же это лучше, чем «новые люди» постперестроечной эпохи, о которых автор устами героя скажет: «Идут в костюмах, при галстуке, с попискивающими в карманах радиотелефонами, и ведь тоже о своем сокровенном – о бизнесе, о черном нале (наличности), о биржевом курсе и сдавивших горло налогах… » «Андеграунд, или Герой нашего времени» произведение интертекстуальное: кроме непосредственной переклички с одноименным романом М. Лермонтова отметим связь с «Преступлением и наказанием» Ф. Достоевского, с «Палатой номер шесть» А. Чехова, поэмой Вен. Ерофеева «Москва – Петушки», «Пушкинским домом» А. Битова. Эти переклички придают «чернушному», жестко натуралистическому тексту В. Маканина философский характер.

Следующий роман «Испуг» (2006) писался, по словам самого автора, «долго, года два, но в эту книгу вошло не все, что я написал». Роман открывают два эпиграфа: первый иронично вводит картину Ватто «Сатир и испуганная нимфа», второй представляет газетную заметку о группе стариков, собравшихся в день обстрела Белого дома рядом с Новоарбатским мостом. Оба эпиграфа задают внутренний ритм повествования и открывают сразу несколько сюжетных линий. Все они связаны с главным героем Петром Петровичем Алабиным. Этот старый человек увлечен молодыми женщинами, очарован, заколдован ими. И когда стоит высокая луна, Алабин, подобно Дон Жуану, неумолимо движется на встречу с очередной нимфой. Но любовная линия дается иронически и нужна писателю лишь для сохранения внимания читателя. Как и в прошлых романах его интересует проблема человека в нашем непростом времени, «человека в интерьере», все чаще приобретающем черты фантасмагории. Писатель не скрывает, что разговор только начался: «в книге опубликована примерно половина. Может быть, появится следующий роман об этом же герое».

В. О. Пелевин (р. 1962)

Редко бывает, чтобы молодой автор сразу же обратил на себя внимание не только критиков и читателей, но и коллег. Именно так произошло после выхода первых произведений В. Пелевина. В. Аксенов, например, отмечал в них игровое начало, склонность к эксперименту. По рейтингу, постоянно публикуемому в газете «Книжное обозрение», новые произведения В. Пелевина постоянно оказываются в «десятке» лучших книг недели. Когда-то они распространялись в компьютерных распечатках.

Сегодня он считается одним из активных игроков литературного процесса, хотя оценивается неоднозначно. Одна группа критиков относится к нему крайне отрицательно, причисляя его произведения чуть ли не к паралитературе (т.е. вынося за границы эстетически состоятельной прозы): «Пелевин стилист не плохой, а никакой» (П. Басинский); «Язык с точки зрения адептов «качественной» прозы – никакой. Это язык нынешнего «нового журнализма»» (Л. Рубинштейн); «Пелевин эклектик поневоле – не обладая законченной системой знаний в области литературного ремесла, берет отсюда помаленьку и отсюда понемножку» (А. Баринов). Другие отзывы противоположны: «Пелевин талантлив, чертовски талантлив. Возможно, даже гениален» (А. Минкевич); «.Традиции русской литературы по строгому счету сегодня продолжает он один» (Д. Быков).

Разброс мнений проявился и в отнесении творчества В. Пелевина по разным ведомствам: то к фантастам, то к постмодернистам. Действительно, он использует отдельные приемы постмодернизма – игру цитатами, штампами, речевыми клише; выстраивает структуру на основе мифов, притч или анекдотов, пользуется фантастическими допущениями. С. Корнев пишет: «Если судить формально, Пелевин – постмодернист, и постмодернист классический: не только с точки зрения формы, но и по содержанию, – так кажется с первого взгляда. <...> Но я обнаружил, что Пелевин на самом деле – идейно, содержательно – никакой не постмодернист, а самый настоящий русский классический писатель-идеолог, вроде Толстого или Чернышевского».

Для исследователей тексты В. Пелевина стали своеобразным «кодом», который они увлеченно разгадывают. Список «параллельных» В. Пелевину авторов насчитывает более двух десятков имен. В частности, игровое начало сближает В. Пелевина и с В. Набоковым, и с Г. Гессе, что заметно в сходном использовании отдельных мировых мотивов; приемов их трансформации, некоей театральности, двойственности интерпретации названий и имен.

Нетрадиционная проза В. Пелевина с его специфической условностью соответствовала деятельности журналов, нацеленных на публикацию произведений, где шел поиск параллельных миров. Некоторые из его рассказов появляются в ежегодных сборниках фантастики, в частности в «НФ» (издательства «Знание»). Важным для В. Пелевина оказывается и участие в альманахе «Завтра», вышедшем под руководством Б. Стругацкого. Позже некоторые критики продолжат относить произведения В. Пелевина к фантастическому направлению, а отдельные его произведения даже определяют как «фэнтези».

Опубликованные в журналах рассказы составили два сборника, один из них, «Синий фонарь», в 1993 г. получил малого «Русского Букера». С этого времени имя В. Пелевина становится известным, а критика постепенно превращает его в культового писателя, он удостоен малой премии имени А. Григорьева за роман «Диалектика переходного периода». Среди других наград отметим немецкую премию имени Р. Шенфельда (2000), премию «Национальный бестселлер» (2004). В 2000 г. журнал «New Yoker» назвал В. Пелевина в числе шести лучших современных писателей Европы. Произведения В. Пелевина выходили на французском, английском, немецком, японском, голландском, китайском языках.

Почему именно В. Пелевин стал так популярен, ведь фантастическое направление в период его вхождения в литературу развивалось достаточно интенсивно и отличалось разнообразием сюжетных линий и повествовательных структур? Отвечая на этот вопрос, рассмотрим ранние произведения, в основном это рассказы и повести. Герои В. Пелевина существуют в придуманной ими или автором реальности, которая создается на основе перемещений в компьютерный мир или образуется из галлюцинаций, вызванных наркотическими веществами. Один из героев рассказа «Принц Госплана» поясняет: «Понимаешь, – сказал Петя, – если фигурка давно работает в Госснабе, она почему-то решает, что это она глядит в монитор, хотя она всего лишь бежит по его экрану. Да и вообще, если бы нарисованная фигурка могла на что-то поглядеть, первым делом она бы заметила того, кто смотрит на нее».

В романе «Чапаев и Пустота» (1996) В. Пелевин указывает, что все реальности нереальны, их просто не существует. Отсюда и возможное существование его персонажей одновременно в двух реальностях – конкретной и воображаемой, порождаемой феноменами сознания героя, в том числе его сном. А. Генис даже назвал Пелевина «бытописателем пограничной зоны», обживающим стыки между реальностями.

Действительно, В. Пелевин четко описывает реальность своего времени. Скажем, увлечение компьютерными играми в рабочее время отразилось в упомянутом выше рассказе «Принц Госплана». Иногда реалии возникают не в конкретном бытовом решении, а через имитацию сознания и подсознание героев недавнего прошлого. Так выстраивается текст повести «Омон Ра» (1992), где переосмыслены разнообразные культурные символы советской эпохи: кинотеатр «Космос», пионерлагерь «Ракета», ВДНХ. По форме повесть представляет собой антиутопию, по содержанию – парафраз корчагинского мифа, действие разворачивается внутри лейтмотива «в жизни всегда есть место подвигу». «Дверь к подвигу действительно открывается внутрь, но сам подвиг происходит снаружи», – сообщает один из героев. В. Пелевин вводит в текст также маресьевский миф, оснащая его откровенно натуралистическими подробностями.

Сам автор о содержании своей книги говорит: «Эта книга совсем не о космической программе, она о внутреннем космосе советского человека. Поэтому она и посвящена героям «советского космоса» – можно было, наверное, догадаться, что советского космоса за пределами атмосферы нет. С точки зрения внутреннего пространства личности весь советский проект был космическим, но был ли советский космос достижением – большой вопрос». Развенчание прежних идеалов отличает не только прозу В. Пелевина, парафраз отмеченных нами мифов встречаем в ряде текстов, близких по времени написания – в романах В. Аксенова «Негатив положительного героя», «Кесарево свечение»; рассказах В. Сорокина.

В отличие от В. Аксенова критика прежних устоев у В. Пелевина не несет резко сатирического или иронического отношения, скорее речь идет о констатации факта. Автор просто не принимает некоторых фактов прошлого и отталкивается от них. Отсюда и выбор имени героя: «Омон – имя не особо частое и, может, не самое лучшее, какое бывает. Меня так назвал отец, который всю жизнь проработал в милиции и хотел, чтобы я тоже стал милиционером».

Ироническая интонация порождает авторскую игру в ассоциации, когда задается ситуация и допускаются разнообразные толкования одного феномена. Рассказывая свою незатейливую историю, герой вспоминает разговор с соседской старухой, которая сидела с ним, когда он был маленький, о том, какой бог лучше: «Особенно мне нравился Ра, бог, которому доверились много тысяч лет назад древние египтяне, – нравился, наверное, потому, что у него была соколиная голова, а летчиков, космонавтов и вообще героев по радио часто называли соколами». Так вводится символическое значение имени.

Оппозиционное противостояние официальной культуре и ее языку привело некоторых критиков к выводу, что В. Пелевин близок к кинизму как к эстетической системе, демонстрирующей абсурдность официальных ценностей и эталонов поведения человека через их осмеяние. Возможно, основанием послужило третье имя героя – Кривомазов, также несущее в себе несколько значений, одно из которых указывает на героя Ф. Достоевского.

Характерно, что переклички с В. Аксеновым носят у В. Пелевина не только внешний, но и внутренний характер. В романе «Generation «П» (1999) В. Пелевин дает главному герою необычное, даже парадоксальное имя Вавилен, которым Татарского наградил отец, соединявший в своей душе веру в коммунизм и идеалы шестидесятничества. Оно было составлено из слов «Василий Аксенов» и «Владимир Ильич Ленин». Перед нами своеобразные образы-символы, каждый из которых воплощает «новую» эпоху – послереволюционную и послеоттепельную.

Создавая альтернативные версии отечественной истории, В. Пелевин придумывает оригинальные сюжетные ходы. Знаменитая трубка Сталина оказывается секретным оружием, а он сам лишь одним из семи двойников, последовательно управляющим страной, «живой шахматной фигурой» («Реконструктор»). Получается, что перестройка возникает в результате мистических упражнений уборщицы одного из московских общественных мужских туалетов Веры Павловны, сосланной после смерти в роман Н. Чернышевского в наказание за занятиями медитациями и оккультизмом, за «солипсизм третьей стадии».

В рассказе «Хрустальный мир» (1996) и в романе «Чапаев и Пустота» автор указывает на дьявольский характер советской власти; в «Хрустальном мире» В. И. Ленин представляется древним демоном. Данной теме также посвящено ироничное эссе Пелевина «Зомбификация советского человека» (1996). «Помещение реалий советской жизни в контекст оккультно-магического мировосприятия стало характерным стилистическим приемом, определившим основные особенности пелевинской прозы <...> Заурядные явления советской (затем и постсоветской) действительности в них получают оригинальную интерпретацию и представляются манифестацией мощных и злобных магических ритуалов», – отмечает С. Некрасов.

Свое видение тоталитарного общества В. Пелевин обычно реализует посредством метафорических рядов или философского гротеска. Он замечает: «.История России есть некое четвертое измерение по хронологии и только при взгляде из этого четвертого измерения все необъяснимые чудовищные скачки, зигзаги и содрогания ее бытия сливаются в ясную, четкую и прямую как стрела линию» (рассказ «Папахи на башнях», 1995). Иногда он тщательно прописывает советскую реальность с помощью временных деталей.

Ощущение особого пути России привело современных авторов к выводу о том, что она занимает пограничное положение между Западом и Востоком, отсюда и вхождение в обиход русской интеллигенции восточного мироощущения, впервые отчетливо проявившееся как система художественных приемов в поэзии начала ХХ в. у символистов. Истоком творчества В. Пелевина исследователи часто называют дзен-буддизм, ответвление классического индийского буддизма, одну из национальных религий и философий.

Сам В. Пелевин говорит: «Буддизм меня привлекает еще и потому, что помогает очистить голову от мусора современного мира». «Вы знаете, я живу в пространстве, где дважды два – и четыре, и сколько надо». Полагают, что виртуальный мир В. Пелевина сходен с некоторыми религиозно-философскими системами Востока. Насколько справедливо подобное утверждение? Известно, что дзен-буддизмом увлекался К. Юнг, разрабатывавший систему психоанализа и изучавший проблему бессознательного. Некоторые идеи дзен-буддизма мы находим в искусстве сюрреализма, к которому часто обращаются современные авторы.

В. Пелевин допускает вольное толкование своих текстов, выстраивая их на алогизмах. В свое время, пытаясь определить и описать советскую действительность послереволюционных лет, обериуты конструировали мир на грани абсурда, легко перемещаясь в ирреальную ситуацию из конкретной бытовой действительности.

Согласно философии дзен-буддизма активное проникновение в природу вещей означает открытие нового мира, причем на интуитивном уровне. И этому способствуют коаны (рассуждения), которые В. Пелевин использует в своих текстах как диалоги между персонажами. В наибольшей степени отмеченные нами особенности проявились в повести «Затворник и Шестипалый» и в романе «Чапаев и Пустота». Так, герои повести В. Пелевина, живущие в Цехе номер один, огороженном с двух сторон участке контейнера, чтобы спастись, улетают из Мира, в котором они жили. Перед этим герой сообщает:

«– Слушай! – закричал он. – Да ведь это и есть полет! Мы летали!

Затворник кивнул головой.

– Я уже понял, – сказал он. – Истина настолько проста, что за нее даже обидно».

Правда, внимательный читатель обратит внимание на то, что некими метафизическими экспериментами заняты две курицы с Бройлерного комбината им. Луначарского. Не случайно на одной из виртуальных конференций писателю был задан вопрос: «Насколько ваши произведения являются закодированным изложением дзен? Что для вас буддизм – культурная традиция или религия?» В. Пелевин ответил: «.Я не представляю, что такое закодированное изложение дзен. У дзен вообще никакого изложения нет, он не излагается. Буддизм – это система правил обращения с окружающим миром и с самим собой. И в буддизме существуют разные традиции».

Изображениями окружающего мира в необычном ракурсе, превращениями и трансформациями буквально переполнены произведения В. Пелевина. Омон Ра в конце концов оказывается на станции метрополитена, в рассказе «Правитель» (публиковавшемся также под названием «СССР Тайшоу Чжуань», 1991) москвичи превращаются в муравьев, ползающих по Большой и Малой Бронной, Пушкинской площади и Останкинской телебашне. В рассказе «Проблема верволка в средней полосе» (1995) люди трансформируются с помощью волшебного зелья в волков.

Перемещения в рассказе связаны с реализацией авторской версии, человек способен перемещаться внутри собственного сознания, отсюда появление ключевого слова «пропасть»: «Саше начинало казаться, что он погружается все глубже и глубже в какую пропасть, и дорога, по которой он идет, не выведет его никуда, а наоборот, заведет в глухую чащу и кончится в царстве зла.» Поединок волков-оборотней завершается не смертью одного из них, а его превращением в человека, т.е. окончанием жизни в образе волка. После смерти Николая-волка остается Николай-человек, «толстый человек в трусах и майке». Затем следует комментарий: «Ему было немного жаль старого волка, которого он загрыз в люди.» В. Пелевин сохраняет схему мотива о волкодлаке, но наполняет ее своим содержанием.

Писатель организует трансформации и в форме сна. Обычно сон воспринимается как модель иного мира, средство ретроспекции действительности, способ проникновения во внутреннее пространство, архаическую память, предвидение будущих событий. Организуя переход, писатель использует цепочки ассоциаций, выводит разнообразные мифологические образы. Буддистское представление о сне, проникающее в европейское искусство и бытовое сознание, позволяет представить жизнь как сон, метафору иллюзорности, пустоты жизни. Вселенная видится как сновидения Брахмы. В отдельных случаях В. Пелевин представляет сон в свойственной ему гротесковой манере. Скажем, китайский крестьянин Джан в похмельном сне становится правителем далекой северной страны («СССР Тайшоу Чжуань»).

Авторское суждение о сне В. Пелевин выводит в рассказе «Иван Кублаханов» (1998), где излагает концепцию времени и пространства. Когда порывы «времени начали угрожать его покою, герой уходит вглубь, туда, где ничто никогда не менялось, и понимает, что видит сон – один из тех, что снились ему всегда». Бессознательное конструируется как реальность, герой «ощущает мир своих снов», запутанных и странных. Попытке познать себя и свои странные ощущения и посвящены поиски героя: «Иван Кублаханов был просто мгновенной формой, которую принимало безымянное сознание.»; «Сон мчался вперед, и было ясно, что с его концом придет конец и Ивану Кублаханову»; «Сон про Ивана Кублаханова перестал сниться – он подошел к своему естественному концу.»

Однако полностью уйти от окружающей его действительности автору не удается. Он непрерывно продолжает обозначать реальность своего времени, насыщая текстовое пространство расхожими фразами и выражениями:

«Ночь была все так же загадочна и нежна» («Омон Ра»).

«Последнего грузовика, который своим сизым выхлопом окончательно развеял иллюзии, Саша дожидался так долго, что успел забыть о том, чего он ждет» («Проблема верволка в средней полосе») (очевидна скрытая авторская ирония).

Широкое использование клишированных и трафаретных выражений считается атрибутивным признаком постмодернистов. В случае с В. Пелевиным создается впечатление, что он собирает свой текст из разных источников и вовсе не скрывает сам процесс конструирования. В частности, состав лексики в «Миттельшпиле» определяется им как «жаргон правоохранительных органов». В. Пелевин своеобразно имитирует словесный поток:

«И тут же заиграла музыка – жалующаяся и заунывная, но только сначала, только для того, чтобы особенно прекрасной показалась одна неожиданная нота в самом конце» («Чапаев и Пустота»).

В западной литературе достаточно распространены подобные произведения, в которых одна фраза следует за другой, не имеющей особой функции, а просто образующей пространство текста. Причем речь не идет о классической традиции, обусловленной сюжетами Ф. Кафки или А. Камю, создающими условную реальность, чтобы представить сложные философские и нравственные проблемы. Скорее вспоминаются произведения, относящиеся к массовой литературе. Они предназначены для развлечения читателей, который просто «поглощает» текст, в котором паразиты, например, проникают в мозг и постепенно его разъедают, как в романе К. Уилсона «Паразиты мозга» (1967).

Трудно говорить и об особой авторской философии, скорее всего, В. Пелевин обозначает некоторые воззрения времени, выстроенные на основе фрагментов из различных источников. Иногда слова образуют особые семантические поля, скажем, слово «жизнь»:

«Живем, живем – а зачем? Тайна веков.

Говорят, в последние минуты жизни человек видит ее всю как бы в ускоренном обратном просмотре.

И вот еще, думал я, всю свою жизнь я шел к тому, чтобы взмыть …Поезд повез меня в новую жизнь. Полет продолжается».

Возникает мрачный подтекст, неизвестно, кто жив, а кто мертв. Ситуация распространена в детских страшных рассказах («страшилках»), поскольку понятия «жизнь» и «смерть» для детского сознания равнозначны. Не случайно дети любят играть в войну.

В свое время М. Лобанов оценил приемы описания смерти в рассказах В. Пелевина как попытку «сюрреалистического повествования», отметив «авторские поиски, идущие скорее от отвлеченного «философствования», нежели от подлинного внутреннего, духовного опыта». Для его текстов характерно отсутствие традиционных составляющих: пространных описаний внешности героев, характеристик. Встречаются краткие замечания: «по-русски он говорил с сильным акцентом и, как и второй, был курчав, черен и небрит».

Выживание в условиях рыночной экономики привело к появлению текстов, несложных по структуре, в которых даже отсутствует сюжет, развитие действия обусловливается перемещением по мыслительному пространству. Мир организуется самым причудливым образом, постулаты времени буквально выворачиваются наизнанку. Так, традиционный мотив поезда, движущегося в будущее, обыгрывается в «Желтой стреле» (1993) как путь в никуда. Формально это произведение представляет отдельные микроновеллы, сведенные автором в единый текст. В заголовке налицо аналогия со сказочным поездом из повести Дж. Родари «Голубая стрела». Текст Дж. Родари появился в 1958 г., следовательно, мог входить в круг детского чтения В. Пелевина. Об этом свидетельствует и ряд косвенных фактов. Одной из игрушек, популярных в 1960-1970-е годы, была железная дорога. Поезд как символ детства встречается и в повести С. Соколова «Школа для дураков» (1973).

У В. Пелевина поезд движется в бесконечность, и рассказчик спасается потому, что сходит с поезда, несущегося к «разрушенному мосту». Автор показывает, что «соборно» можно только погибнуть, а спастись – лишь поодиночке. Снова налицо переосмысление традиционного символа, поскольку поезд в литературе ХХ в. является одним из символов реальности. Он доминирует в прозе 1920-х годов: скажем, образ бронепоезда в «Бронепоезде 14-69» Вс. Иванова (1922) становится символом времени, в «Белой гвардии» М. Булгакова (1925) стоит на запасном пути, в «Вечере у Клер» (1929) Г. Газданова имеет символическое название «Дым». Позже поезд станет одним из символов тоталитарного искусства: повесть А. Приставкина «Ночевала тучка золотая» (1987), «Вагон» В. Ажаева (1966).

Итак, при чтении В. Пелевина возникают разнообразные реминисценции и легко выстраивается сопоставительный ряд; он пользуется расхожими символами, характерными для соц-арта, который выстраивает свою систему из легко узнаваемых знаков. Вместе с тем на данный прием указал еще О. Мандельштам, заметивший, что вместо описания мира любой писатель набрасывает его схему.

В повести «Жизнь насекомых» (1993) применено традиционное для В. Пелевина семантическое поле описания повседневной действительности, облеченное в форму игры: насекомые описываются как люди. Они разговаривают, выступают носителями определенного сознания, и лишь постепенно читатель понимает, что герои – насекомые. Разыгрывается настоящая фантасмагория: «Сэм откинулся на камень и некоторое время не чувствовал вообще ничего. Словно и сам превратился в часть прогретой солнцем скалы. Наташа сжала его ладонь; прикрыв глаза, он увидел прямо перед своим лицом две большие фасеточные полусферы – они сверкали под солнцем, как битое стекло, а между ними, вокруг мохнатого ротового хоботка, шевелились короткие упругие усики». Формально речь идет о любовной сцене между западным предпринимателем и его российской возлюбленной.

Согласимся с мнением А. Немзера: «.В повести Виктора Пелевина найдутся страницы, интересные для каждого: нравоописание, сатира, прикладная социология, метафизика, игровое отстранение описанного выше проживания, мудрое благоговение перед извечной загадкой бытия». Действительно, в сознании читателя возникают ассоциации и с «Жизнью насекомых» Ж.А. Фабра, и с «Жизнью пчел» М. Метерлинка, и с басней И. Крылова «Стрекоза и Муравей», и с «Поселком кентавров» А. Кима, и с книгой К. и Й. Чапеков («Из жизни насекомых»), и с «Превращением» Ф. Кафки, и с «Повелителем мух» У. Голдинга. Хотя В. Пелевин вовсе не стремится вписаться в эту внушительную традицию, не создает никакой философской системы, используя трансформации насекомых как прием для развлечения читателя. Поэтому и доводит известные мотивы до абсурда, добавляя собственную мораль к старой басне:

«Толстый рыжий муравей в морской форме: на его бескозырке золотыми буквами выведено «Иван Крилов», на груди блестел такой огород орденских планок, какой можно вырастить, только унавозив нагрудное сукно долгой и бессмысленной жизнью».

Особенность повествования В. Пелевина состоит в том, что он постоянно меняет тональность, используя стилистику анекдота, и памфлета, юморески, и байки, в последних текстах – мифа и притчи. Вспомним часто приводимую главу о наркоманах, оказавшихся клопами (традиционный для В. Пелевина мотив превращения, вытекающий из желания сделать своих героев не теми, кем они на самом деле являются). Судьба их печальна, они попадают в папиросу, которую раскуривают другие персонажи.

От рассказов и повестей писатель переходит к созданию романов. Б. Тух справедливо полагает, что рассказы предвосхищают сочинения В. Пелевина крупной формы. Модель Вселенной прорабатывается вначале в рассказе «Затворник и Шестипалый», своеобразным прологом романа «Чапаев и Пустота» становится «Хрустальный мир», действие обоих текстов разворачивается в одно и то же время.

Ранний период творчества писателя своеобразно подытожен в его первом романе «Чапаев и Пустота». В нем обозначается позиция писателя: его поколение «готовилось жить при одной общественной формации, а пришлось существовать в другой».

Правда, эти слова произносит один из героев романа, но в современном тексте все скрытое становится тайным, свою позицию В. Пелевин выражает открыто, и его герои часто воплощают авторскую точку зрения, хотя их нельзя считать резонерами.

Произведение выстраивается на знакомых реминисценциях, одна из которых заложена в названии. Чапаев давно превратился из деятеля Гражданской войны в персонажа анекдотов. Свою версию формы и предлагает В. Пелевин, анекдот становится элементом, хотя концовка истории авторская. Оказывается, что Чапаев выжил и уезжает вместе с героем на бронепоезде – символе времени революции.

Вторая часть названия связана с другим героем романа, Петром Пустотой. И здесь можно вспомнить о параллельно развивавшемся с соц-артом концептуализме с его идеей синтеза, эстетикой тождеств и повторов, проявляясь через удвоение художественных кодов, сознательный дилетантизм, литературное графоманство.

Интересно, что одна из статей, посвященных этому течению, принадлежащая теоретику постмодернизма М. Эпштейну, называлась «Пустота как прием. Слово и изображение у Ильи Кабакова»). Как показывает Е. Тюленина, «пустота» является одним из понятий постмодернизма. Сам В. Пелевин подчеркивает: «Это первый роман в мировой литературе, действие которого происходит в абсолютной пустоте».

Пространство разворачивается в психбольнице, где в палате сидят четверо. Каждый из них рассказывает свою историю. Традиционная схема нужна В. Пелевину лишь для того, чтобы с ее помощью обыграть формулу «жизнь есть сон». Следовательно, само повествование предстает как коллаж из видений и снов, в которых автор представляет свою версию альтернативной истории. В дальнейшем оказывается, что действие романа происходит в двух временных пространствах: 1918-1919 и 1990-1992 гг. Повествование разбито на 10 глав. В четных действие происходит в 1919 г., в нечетных – в современную эпоху. Кроме того, по разнообразным текстовым отсылкам становится ясно, что записаны «воспоминания» в Кафка-юрт в 1923-1925 гг.

Каждому временному потоку соответствует своя система действующих лиц. 1920-е годы становятся своеобразной площадкой, на которой выступают культовые персонажи времени. Кроме Чапаева и Анки, появляются представители литературной богемы (В. Брюсов, А. Толстой), деятели революции (Котовский, Фрунзе – в несколько шаржированном виде), а также и барон Юнгерн (Унгерн), которого автор даже не решается назвать настоящим именем. Из современных персонажей массовой культуры назовем Просто Марию, Арнольда Шварценеггера. Культовые фигуры выступают в романе даже не как персонажи, а как мифологемы, действующие в пределах своих функций. Так, мы даже не знаем, какого пола Просто Мария, поскольку по ходу рассказа акценты неоднократно смещаются, чтобы запутать читателя. Единственным реальным персонажем, лицо которого остается постоянным на протяжении всего романа, является доктор Тимур Тимурович. Но он играет подчеркнуто вспомогательную роль и нужен лишь для стыковок отдельных сцен.

Чаще всего в центре повествования оказывается философ П. Пустота, который ведет повествование и объединяет разные временные и содержательные планы в единое целое. Исследователи установили, что ему присуще несколько ипостасей: поэта-декадента, автора текста, душевно больного и Чапаева. Герой-рассказчик действительно проходит процесс посвящения в Пустоту, поскольку служит при великом мистике Чапаеве адъютантом или комиссаром. Он одновременно находится в современной России, в психиатрической больнице и в послереволюционной России, т.е. действительно выступает как посредник, передатчик информации.

С этой функцией героя связан и смысл подзаголовка «психологический дневник». Пустота, кажется, фиксирует мельчайшие проявления своего внутреннего мира и разнообразные собственные поступки: «Я не испытывал страха смерти. Быть может, думал я, она уже произошла, и этот ледяной бульвар, по которому я иду, не что иное, как преддверие мира теней»; «О, в каких подробностях увидел я вдруг эту сцену!»; «Я, кстати думаю.» В конце он признается: «Трудно разобраться в вихре гамм и красок внутренней противоречивой жизни».

Характерная для В. Пелевина ситуация учитель-ученик повторяется в ряде произведений, встречается целый ряд персонажей, которые знают выход из относительного мира и способны освоить иные измерения. Среди них Затворник, Черный Барон, Чапаев, Че Гевара (или его дух). В романе «Чапаев и Пустота» представлена и более опытная Ученица, Анна, что позволяет всем героя в конце романа погрузиться в «Условную реку абсолютной любви» – сокращенно «Урал».

Кинематографическая реальность входит в текст В. Пелевина широко и свободно: упомянутая река и содержательная расшифровка напоминают о фильме Н. Михалкова «Урга» (1991), описания Чапаева в конце романа с рукой на перевязи, равно как и другие детали, разбросанные по повествованию, – о знаменитой картине братьев Васильевых. Подобные ситуации воспринимают и как перифраз, и как парадокс, и как конфликт разных взглядов на действительность. Реже идет речь о литературной игре, обычно свойственной постмодернизму. В. Пелевин скорее представляет собственную методику перехода из одной реальности в другую.

В тексте первого романа В. Пелевина, несомненно, проявилось умение автора парадоксальным образом выворачивать текст. Однако если в рассказе подобный прием воспринимается как забавная несуразность, развлекающая читателя, то в романе из подобных разнообразных отрывков должно организовываться все повествование. В притчу с рассказом сна китайского коммуниста Цзе Чжуана о «красной бабочке» вводится упоминание о бронепоезде. Налицо аллюзия – намек на Вс. Иванова, для которого китайские реалии также были одной из множества масок. Традиционно вставные конструкции вводятся для оживления повествования, сообщения дополнительных сведений (в частности, связанных с системой действующих лиц или событийным рядом), вынесения авторских оценок. Ничего подобного у В. Пелевина нет, но он специально стремится к этому.

Обычные для автора перемещения вызывают ощущения фантасмагории, нелепости происходящего. Читатель начинает чувствовать, что окружающая жизнь столь же хаотична и алогична, как и тот текст, который предлагает автор. Отсюда и попытки найти философскую составляющую романа. Известна, например, оценка А. Гениса, назвавшего «Чапаева и Пустоту» первым русским дзен-буддистским романом. Но на самом деле в романе Пелевина не отражены столь сложные философские концепции, автор сам говорит о своем отношении к «китайщине», которую он вводит в повествование: «Да, Китай. Если вы вспомните, то все их мировосприятие построено на том, что мир деградирует, двигаясь от некоего золотого века во тьму и безвременье».

Новая действительность воспроизводится В. Пелевиным в романе «Generation «П» (1999). Автор делает попытку осмыслить процессы, происходящие в России в конце ХХ в., резкий переход к рыночной экономике, из позднеельцинской эпохи в раннепутинскую. Начало романа совершенно обыкновенно – главный герой Вавилен Татарский, безработный «неприкаянный интеллигент», шаг за шагом осваивает новую действительность. Он становится «криэйтором», т.е. разработчиком рекламных клипов и постепенно превращается в деятеля рекламного бизнеса.

Вместе с тем перед читателем процесс постепенной виртуализации действительности и личности героя. В разговоре со «старшим товарищем» Ханиным объясняется суть: «деньги и есть четвертое измерение». Сам автор показывает реализацию идеи виртуализации в описании вернисажа, на котором вместо картин висят таблички-ценники. Использование парафраза (содержится косвенное указание на стихотворения В. Маяковского 1920-х годов) позволяет изменить конструкцию романа, он становится памфлетом на современность.

В ходе дальнейшего развития сюжета гротеск нарастает – рекламщики создают имиджи, которые заменяют реальных заказчиков рекламы. Главный деятель пиар-технологии Фарсейкин цинично заявляет: «Нам не этих долдонов оцифровывать надо. А новых политиков разрабатывать с нуля. И идеологию вместе с мордой». Демонстративно срывая маски, писатель ничего не предлагает взамен, напротив, он формулирует свою позицию не менее цинично, чем его герои: «Я писатель. Я ни перед кем не ответствен». В. Пелевин предельно четко расставляет все необходимые акценты, не забывая о мелочах.

Название романа дается по-английски, иноязычные слова и фразы разбросаны по всему повествованию, отражая перемены сознания в современной России. Показателен диалог при устройстве героя на работу криэйтором. ««Создателем?» – уточняет он, машинально переводя с английского на русский. «Криэйтором, – категорично отвечает наниматель. – Нам создатели не нужны»». Так автор обозначает содержание образа. Интересна оценка Б. Туха: «Наивный Вавилен Татарский как литературный образ функционален и оттого вторичен». В качестве возможных «предков» он называет Вавилона Викторовича, Вавика из «Круглой тайны» В. Шефнера и Перца из «Улитки на склоне» А. и Б. Стругацких.

Несмотря на то что создаваемый писателем мир виртуален, а его герой вторичен, Б. Тух считает, что В. Пелевин занимается «более масштабными проблемами. Хотя «Generation P» имеет внешние признаки памфлета, на самом деле это современный Апокалипсис». И в качестве доказательства приводит следующую цитату: «Матерные слова стали ругательством только при христианстве, а раньше у них был совсем другой смысл и они обозначали невероятно древних языческих богов. И среди этих богов был такой хромой пес Пиздец с пятью лапами. В древних грамотах его обозначали большой буквой «П» с двумя запятыми. По преданию, он спит где-то в снегах, и, пока он спит, жизнь идет более-менее нормально. А когда он просыпается, он наступает. И поэтому у нас земля не родит, Ельцин президент и так далее».

Возможно, для читателя, не обращающегося к источникам, и упоминание Петра Пустоты как мужа богини Иштар, и рассуждения В. Пелевина о хромом псе не вызывают особых аллюзий. Но все же тем, кто имеет представление о верованиях древних народов, подобные авторские сентенции покажутся слишком нарочитыми и узнаваемыми. Получается, что автор познакомился с разнообразными источниками, а потом поделился с читателем данным знанием, причем в примитивной и конспективной форме.

В названии романа «Чапаев и Пустота» зашифровано сразу несколько значений. Во-первых, даются фамилии главных героев. Во-вторых, автор «отсылает» нас к роману Д. Фурманова, к кинофильму и к Чапаеву как герою анекдотов. В-третьих, задается хронотоп романа, «действие которого происходит в абсолютной пустоте». В-четвертых, мы видим игру слов: Пустота как фамилия, и пустота как явление.

Столь же многозначно заглавие последнего романа В. Пелевина – «Generation «П». Слово «generation» имеет в английском несколько значений: 1) поколение, 2) порождение, 3) произведение (продукт), 4) генерация, образование. «П» вызывает множество самых различных толкований и ассоциаций. Самая очевидная расшифровка – первая буква слова «пепси-кола», о чем и говорится в начале романа. Но далее возникают и другие ассоциации. Это также «постмодернизм» и фамилия самого автора; наконец, нецензурное слово, придающее роману некий эсхатологический смысл.

Заглавия произведений В. Пелевина всегда символичны, становятся своеобразным ключом к восприятию текста. Чаще всего названия указывают на место действия и возможное пространство («Зигмунд в кафе», «Хрустальный мир»). Заглавие рассказа «Девятый сон Веры Павловны» содержит интертекстуальную «отсылку» к роману Н. Чернышевского «Что делать?» и придает тексту буддистскую направленность (жизнь – сон). Иногда автор предполагает двойственность толкования названия. В заглавиях сборников особую роль играет семантика цвета: «Синий фонарь» и «Желтая стрела». Синий и желтый – особые цвета, традиционно знаковые для буддийской философии.

Последующие романы – «Священная книга оборотня» (2002), «Диалектика переходного периода из ниоткуда в никуда» (на обложке значится «ДПП») (2003), «Шлем ужаса» (2005) и «Ампир В» (2006) остались в «парадигме Пелевина». В них сохраняются скрытая интрига, отсылки на мифологическую основу, несложный конкретный язык с клишированными оборотами, точная фиксация реалий описываемого времени. Своеобразным возвратом к началу творчества по повторению формы посчитали сборник рассказов «П 5. Прощальные песни последних пигмеев Пиндостана» (2008).

Своеобразным ремейком стал также роман «Т» (2009), где сошлись привычные приемы: динамичная интрига, игра в авторскую философию (на тему творчества, смысла веры), номинативность характеристик. Множественные линии не позволяют говорить о доминанте одной формы, наблюдается жанровое смешение (использованы элементы боевика, детектива, приключенческого романа, притчи). Появляются герои из разных веков, вводятся мифологические фигуры (например, Ариэля, каббалистического демона). Оживает портрет императива, рассуждает о смысле происходящего лошадь. Реальное и ирреальное перемешиваются. Языковой план выстраивается на кинокодах, использовании частей речи (слов состояний, глаголов, существительных) с отрицательной коннотацией (непонятно, невыразимо, не следует, неизвестный). Стиль более нейтральный по сравнению с прошлыми текстами.

Подведем некоторые итоги. В поисках собственной философии В. Пелевин обращался к самым разным системам, по его текстам видно, что он пережил увлечение антропософией и теософией, буддизмом и суфизмом, стоицизмом и другими учениями об «альтернативной реальности». В результате появился «пелевинский мир», который стал для его поклонников определенным обозначением реальности. Он часто выстраивается на оппозиции, противопоставлении конкретного и воображаемого (описание Коньково в рассказе «Проблема верволка в средней полосе», миры графа Т.).

По своему подходу В. Пелевин ближе к представителям соц-арта, следовавшим традициям русского авангарда и затевавшим игру со зрителем, построенную на легко узнаваемых иллюзиях. Пародируя современную им действительность, авторы предлагали зрителю взглянуть на нее «голыми глазами». В творчестве В. Пелевина встречаются отдельные приемы постмодернизма: игра цитатами, штампами, речевыми клише, использование чужого текста (прежде всего мифологического, притчевого и анекдотического).

Структурированности повествования способствует и разветвленная система временных ориентиров. Автор всегда «привязывает» действие к определенному периоду, точно датируя его, упоминая то о французском авангардном фильме, шедшем в сельском клубе, то о «мятых ЗИЛах» с подвешенным у бензобака ведром, то о гипсовых памятниках Ленину, то о «Березке» на Дорогомиловской. Иногда используется оппозиция «тогда-теперь». Часто допускаются временные и пространственные смещения.

Интересно выстраиваются временные ассоциативные связи, когда деталь не только обозначает время и пространство, но и позволяет уйти в прошлое. Так, герой рассказа «Проблема верволка в средней полосе» Саша съедает «два мятых плавленых сырка «Дружба» – фольга с этим словом, слабо блеснувшая в лунном свете, почему-то напомнила о вымпелах, которые человечество постоянно запускает в космос».

Бытование героев в пространстве производится через предметную деталь, мир вещей важен для автора так же, как и подробное описание топоса, места действия: «Перед нами был обычный московский двор – песочница с парой ковыряющихся детей, турник, на котором выбивали ковры, каркас чума, сваренный из красных металлических труб, бревенчатая избушка для детей, помойки, вороны и мачта фонаря».

Обычно В. Пелевин использует простую и несложную фразу, больше напоминающую постулат или догму: «К подъезду, лысый»; «Марксизм несет в себе всепобеждающую правду»; «Жизнь была ласковым зеленым чудом»; «Тонкая нитевидная сущность». А. Генис считает: «Лучшим пелевинским сочинениям свойствен перфекционизм телефонной книги. Язык тут функционален до полной прозрачности – мы его не замечаем, пока он выполняет свою роль, перевозя нас от одной страницы к другой».

Простая организация текста не исключает разнообразия лексики, автор широко использует философские и научные термины, англицизмы, неологизмы, профессионализмы. Он также часто употребляет жаргонные и сленговые слова. В одном из интервью по поводу новорусского бандитского жаргона писатель говорит: «Меня восхищает энергетически емкий язык «понятий». Почему сегодня востребован не тот, кто «ведет дискурс», а тот, кто «держит базар»? …В речи братков есть невероятная сила, потому что за каждым поворотом их базара реально мерцают жизнь и смерть». (Ср. в рассказе «Ника»: «У меня мелькнула мысль, что даже дети в американских кепках говорят у нас на погранично-лагерном жаргоне».)

В романе «Чапаев и Пустота» теологическая дискуссия ведется на бандитской «фене». Использование разных пластов лексики – от высокой до ненормативной – обусловливается авторской задачей. Иногда он использует игру слов: «Глупо искать виноватого, каждый приговор сам находит подходящего палача, и каждый из нас – соучастник массы убийств, в мире все переплетено, и причинно-следственные связи невосстановимы».

Смена стилевой тональности не только от одного произведения к другому, но и внутри одного текста объясняется стремлением автора парадоксальным образом трансформировать действительность: не ясно, где, когда и с кем происходят события. Герои погибают и оживают, существуют в снах и в конкретном мире. Вместе с тем трудно говорить об эволюции творческой манеры писателя или каких-либо отличительных особенностях, позволяющих выделить авторский стиль, он стереотипен и новизна проявляется в характере словосочетаний и разных лексических планов («черные косметические ручьи», «знакомая ненависть», «близкая и совершенно недостижимая» Европа).

Обратившись к романной форме, В. Пелевин отказывается от головокружительного закручивания фабулы и просто соединяет различные, иногда даже разнородные по сюжету отрывки, объединяя их фигурой главного героя. Не случайно в рассказах встречаются одни и те же герои, получается, что автор постепенно выстраивает их биографию. Саша Лапин появляется в «Проблеме верволка в средней полосе» и в «Принце Госплана», в первом произведении он является институтом, во втором – работником некоторого учреждения.

В. Пелевин пользуется разными описаниями, встречаются развернутые и краткие портретные характеристики («пожилая женщина в шляпе с густой вуалью», «худая старая женщина в длинном жакете и красных бусах»). Топос обычно обозначается номинативно, сохраняя динамику, автор выстраивает текст из диалогов героев. Доминирующими приемами становятся детали, ряды определений, цветовые эпитеты, перечисления, сравнения. Если повествование ведется от первого лица или лица героя, то нередко используется прием самохарактеристики:

«...меньше всего в жизни мне хотелось стать чьим-то воспитателем.

Я протянул к ней руки, с тоской чувствуя, до чего я похож на молодого Чернышевского, по нужде заскочившего в петербургский подъезд и с жестом братства поднимающегося с корточек навстречу влетевшей с мороза девушке».

Авторский стиль отличает ярко выраженная ироническая оценка:

«Саша внюхался в неизвестного – тот производил впечатление, какое в человеческом эквиваленте мог бы произвести мужчина лет пятидесяти, конически расширяющийся книзу, с наглым и жирным лицом, – и вместе с тем странно легкий и как бы надутый воздухом».

Характеристика рассказчика достаточно подробна – указываются даже особенности его речи («говорил я витиевато и путано»), для создания образа используются сравнения и внутренний монолог. Иногда автор шифрует имя героя, используя опосредованную характеристику – грассирующий господин в котелке (В. И. Ленин), «физик – фундаменталист в академической ермолке» (И. Бунин). Иногда рассказ строится на одном доминирующем приеме: «Впереди на молодой белой кобыле ехал капитан Приходов <...> За ним сомкнутым строем скакали двенадцать юнкеров» (реминисценции), перифразе («Ника»).

Проблематика произведений реализуется через ключевые слова: «пропасть», «пустота», «переход», «впереди», «туман», «жизнь». «Город» образует обычно оппозицию со словами «деревня», «сельская местность». В рассказе «Хрустальный мир» встречается оппозиция «видение чистой «хрустальной» России – реальный, грязный революционный хаос». В рассказе «Ника» используется оппозиция «тогда – теперь» – до и после смерти героини; противопоставляется внутренний мир животного и человека.

Писатель часто прибегает к прямому и скрытому цитированию, использование чужого текста зависит от задачи, поставленной в конкретном произведении, дополняет повествовательный фон произведения. На цитировании может основываться и все произведение целиком (рассказ «Ника» – парафраз рассказа «Легкое дыхание» И. А. Бунина). Нередко встречаются автоцитаты и фразы из кинофильмов и мультфильмов.

В. Пелевин мифологизирует историю, поэтому исторические лица приобретают в его произведениях необычную ипостась. Так, В. И. Ленин в рассказе «Хрустальный мир» оказывается «древним демоном»; красный командир В. И. Чапаев становится в романе «Чапаев и Пустота» великим мистиком и гуру.

В свое время Х. Л. Борхес писал: «Принцип разумности гласит, что следствия без причины не бывает. Одни причины подразумевают другие причины, число их постоянно возрастает. Точные сведения имеются обо всех причинах, но в действительности существовали только те из них, которые последовали творениям». Поиском таких причин и занимается В. Пелевин.

Л.С. Петрушевская (р. 1938)

Людмила Стефановна Петрушевская – прозаик, драматург, сценарист. «Крестным отцом» Л. Петрушевской в литературе стал А. Твардовский, хотя в 1968 г. он отказался напечатать в «Новом мире» рассказ писательницы «Такая девочка», заметив: «Талантливо, но уж больно мрачно. Нельзя ли посветлей?» Однако одновременно распорядился «связи с автором не терять», более того, после своего увольнения с должности главного редактора, по словам сотрудников, назвал среди писателей, которых «оставляет после себя», и имя Л. Петрушевской. Впервые два отвергнутых А. Твардовским рассказа писательницы («История Клариссы» и «Рассказчица») были опубликованы только в 1972 г. в ленинградском журнале «Аврора».

Широкую известность как драматургу Л. Петрушевской принесли пьесы «Анданте» (1975), «Три девушки в голубом» (1980). Отвергнутая О. Ефремовым пьеса «Московский хор» все же была поставлена в 1988 г., и в течение длительного времени не сходила со сцены МХАТа. В 1977 г. Л. Петрушевская стала членом Союза писателей СССР, однако только в 1983 г. в Москве вышла первая книга ее драматических произведений «Пьесы», а книга прозы «Бессмертная любовь» была опубликована в Москве лишь в период перестройки, в 1988 г.

Л. Петрушевская становится одним из самых популярных писателей, автором прозаических книг, выходящих одна за другой: «По дороге бога Эроса» (1993), «Тайна дома» (1995), «Бал последнего человека» (1996), «Дом девушек» (1999), «Реквиемы» (2001), «Богиня Парка» (2004) и др. В 1996 г. московское издательство АСТ совместно с харьковским «Фолио» выпускает пятитомное собрание сочинений писательницы. Ее рассказы, повести, пьесы печатают крупнейшие отечественные журналы: «Нева», «Знамя», «Октябрь», «Аврора», «Дружба народов», «Новый мир», «Эксперт», «Огонек», «Крестьянка». Они выходят даже в глянцевых журналах, чаще всего в «Космополитен».

Произведения писательницы переводят на английский, итальянский, немецкий, французский и другие языки. Она также является автором сказок для детей и взрослых, в том числе знаменитых «лингвистических сказочек» «Пуськи бятые» и «Бурлак». Некоторые из них вышли отдельными изданиями («Лечение Василия и другие сказки», 1991; «Настоящие сказки», 1997; «Чемодан чепухи», 2001; «Дикие животные сказки», «Морские помойные рассказы», 2003). Опубликованный в 2008 г. сборник «Загадочные сказки. Стихи. Пограничные сказки про котят. Поэмы» оценили как «гибрид сказки и загадки», выдержанный в лучших традициях отечественного абсурда.

В 1984 г. на фестивале в Лос-Анжелесе мультфильм Ю. Норштейна по ее сценарию «Сказка сказок» был удостоен Гран-при международного союза кинематографистов «За лучший мультфильм всех времен и народов». Л. Петрушевская является лауреатом Пушкинской премии фонда А. Тепфера (1991), русско-итальянской премии «Москва-Пенне» (1996), а также премий журналов «Октябрь», «Новый мир», «Звезда» и др. В 1992 г. ее повесть «Время ночь» вошла в шорт-лист «Русского Букера». Неприсуждение этой премии писательнице вызвало широкий негативный резонанс в литературных кругах.

Не получил премии и попавший в шорт-лист «Русского Букера» первый «взрослый» роман Л. Петрушевской «Номер Один, или В садах других возможностей» (2004), где автор синтезировала свои поиски в самых разных областях литературного пространства. Написанный в сложной форме компьютерной игры-миссии, «мистического триллера», роман трудно поддается однозначным дефинициям, демонстрируя широкую палитру творческой манеры писательницы.

Исследователями неоднократно предпринимались попытки разместить творчество Л. Петрушевской в том или ином контексте. Одна из первых таких попыток принадлежала критику С. Чупринину, заявившему о существовании в отечественной словесности «другой прозы» и выделившему среди ее авторов Л. Петрушевскую, В. Нарбикову, Т. Толстую, Вик. Ерофеева, 3. Гареева, В. Пьецуха. Как отмечал критик, «другая проза» отличалась от прозы социалистического реализма тем, что ее мир «населен почти исключительно людьми жалкими, незадачливыми, ущербными»[59].

Характеризуя творчество писательницы 1970-1980-х годов, Н. Лейдерман и М. Липовецкий заметили, что «.Петрушевская не пародирует соцреализм. Хотя нельзя сказать, что она совершенно не «замечает» соцреалистический миф. Петрушевская, минуя собственно соцреалистическую эстетику, как будто бы напрямую обращается к «жизни», сформированной этой эстетикой»[60]. Однако творчество писательницы последних лет свидетельствует о том, что она стремится максимально освободить запечатляемую (или моделируемую) ею реальность от привязок к конкретной эпохе или политическому строю. Обозначая «знаки эпохи», она как бы играет с ними, заменяя одни другими. «Перестроечные» реалии в ее произведениях легко сменяют реалии «застойного периода», для того чтобы в свою очередь уступить место признакам сегодняшнего времени. И все вместе «знаки эпохи» в равной степени свидетельствуют о несовершенстве человеческого бытия.

Не случайно Л. Петрушевская почти никогда не датирует свои произведения при публикации. Ее проза «аисторична», в ней не «работают» ни прогрессистская модель, ни модель Золотого века, скорее к ней можно применить блоковскую формулу: «Живи еще хоть четверть века – все будет так. Исхода нет». Более того, в некоторых произведениях писательницы и мир «посмертия» структурируется, как и «мир живых», так что процесс перехода из жизни в смерть осмысляется либо как «метемпсихоз» – «переселение душ», либо как «эмиграция» в инореальность. Потому спасение не наступает, выхода нет.

Однако творчество Л. Петрушевской не «безыдейно» и не «безнадежно», как отмечают критики, хотя она и не питает иллюзий в возможности «безличное – вочеловечить» и «несбывшееся – воплотить». Скорее у нее идет речь о стоическом принятии мира и попытке утвердить свою человечность в «расчеловечивающих» обстоятельствах.

Истоки творческого мировосприятия и поэтики Л. Петрушевской исследователи искали в «натуральной школе» и традициях натурализма, в творчестве Н. Гоголя, Ф. Тютчева, Ф. Достоевского, А. Чехова, Ф. Сологуба[61]. Однако сведение к одному какому-то источнику не помогает объяснить сложный и неоднозначный мир писательницы. Многие исследователи, правда, соглашались, что у прозы Л. Петрушевской драматургическая основа и ключ к ее прозаическому творчеству следует искать в языке ее произведений. Появилось даже определение «магнитофонный стиль»: в произведениях писательницы на первое место выдвинули устное слово, диалогическое или монологическое. Его специфика определяется спонтанностью устной речи, адресованностью звучащего слова конкретному слушателю, отсутствием предварительной редактуры, которая бы позволила очистить речь от синтаксических и грамматических ошибок, неправильного словоупотребления.

В большинстве прозаических произведений Л. Петрушевской повествование ведется от первого лица, и даже тогда, когда образ рассказчицы практически никак не проявлен, устный характер ее речи подчеркивается целым рядом приемов, которые обнажают спонтанность речевого потока. Отсюда наличие разного рода речевых неправильностей. Вопреки расхожему мнению они не столь распространены у писательницы (как это характерно, к примеру, для сказовой прозы М. Зощенко): избыточность таких неправильностей свидетельствовала бы о «литературности» ее стиля, обнажало бы стилизацию, чего автор принципиально избегает. «Ошибки» скорее свидетельствуют о непроизвольности речи и являются больше оговорками или сознательными «игровыми» оборотами, нежели следствием неграмотности их авторов («не баламутьте тут воду нам больных», «справка, что ты здорова венерическими болезнями»).

Другой особенностью является эллиптированность некоторых речевых оборотов (оформленная в телеграфном стиле внутренняя речь героини повести «Время ночь», спешащей в психбольницу к матери) или же, наоборот, их плеонастичность («Положи обратно где было взято»), вторжение в речь просторечий и варваризмов («ихний», «ты чё»). Сама писательница придает большое значение подобному речевому материалу: «Пишу тем языком, который слышу, и нахожу его – язык толпы – энергичным, поэтическим, свежим, остроумным и верным».

Практически полное отсутствие пейзажей как урбанистических, так и «природных» объясняется борьбой с нарочитой «литературностью». Речевая стратегия рассказчицы «экстравертированная» и «центробежная», не направленная на запечатление хода внешних событий и собственного к ним отношения. Героиня писательницы обычно не склонна к рефлексии и обживанию своего внутреннего мира, поэтому пейзаж и не используется в своей традиционной функции метафоры, отражающей внутреннее состояние субъекта.

При этом логика повествования во многих произведениях Л. Петрушевской достаточно прихотлива, она мотивируется не «объективным», авторским представлением о важном и неважном, а спонтанностью ассоциаций рассказчицы, нередко сбивающейся с генеральной линии своего повествования на «несущественные» подробности. Они, правда, могут потребовать пояснений, так что рассказчица вынуждена возвращаться к основной истории с помощью фраз «так вот» или вставок пояснительного характера, обещая в дальнейшем рассказать об этом поподробнее:

«Мы – это Серж с Маришей, хозяева дома, две комнаты, за стеной под звуки магнитофона и взрывы хохота спит стойко воспитанное дитя, дочь Соня, талантливая, своеобразная девочка-красавица, теперь она моя родственница, можете себе представить, но об этом впереди» («Свой круг»).

«Устностью» повествовательной речи обусловлена прихотливость и даже путаность синтаксиса в рассказах Л. Петрушевской, изобилующих придаточными предложениями и заключенными в круглые скобки вставными конструкциями. Впрочем, ее проза только кажется хаотичной и бессистемной. Отступления или «несущественные» частности выполняют роль авторских ремарок или сносок, постепенно связывая разрозненные фрагменты сцен в единое целое. Это требует от читателя некоторых усилий, чтобы разобраться в хитросплетениях личных отношений и родственных связей персонажей, а также в порядке следования событий.

Некоторые произведения Л. Петрушевской строятся как монолог, обращенный к невидимому слушателю. Сигналами обычно являются обращения: «вот гляди», «я ей все рассказывала, вот как сейчас тебе», «ты ее знаешь» («Такая девочка, совесть мира»)[62]. Получается, что читатель вынужден судить о событиях в жизни героини и ее переживаниях только на основании того, что она сама готова рассказать о себе и окружающих ее людях. Отсутствие иных «источников информации» компенсируют обстоятельность ее рассказа и предельная откровенность. Речь становится главным средством выявления внутреннего мира человека, даже безотносительно к тому, что конкретно он говорит:

«Мне нравится, когда человек врет о себе, я охотно иду ему в этом навстречу, приветствую это и понимаю как чистую правду, потому что это так и может оказаться. Это никак не меняет моего отношения к человеку. Это гораздо легче и прекраснее – принимать человека таким, каким он хочет сам себя представить. Я ничего не пытаюсь конструировать из обрывков правды, которые все-таки просачиваются иногда, прорываются. Пусть все будет как есть» («Слова»).

Характерно, что героиня данного произведения отказывается судить своего собеседника и не пытается «реконструировать» его подлинную сущность, довольствуясь самим актом общения, хотя и способна отличить правду от вымысла, что уже ставит под сомнение ее «наивность». Отсутствие психологического анализа в рассказах Л. Петрушевской вовсе не лишает нас возможности самим попытаться разобраться в мотивах поступков ее персонажей, выступив в роли «проницательного читателя».

Даже подчеркнуто «объективный» стиль отдельных произведений, образующий как бы противоположный вышеописанному полюс повествовательной стратегии Л. Петрушевской, тем не менее субъективизирован. Небольшая дистанция между «субъектом речи» и «реальным» автором только свидетельствует об автобиографичности образа рассказчицы, «открыто организующей своей личностью весь текст» (Б. Корман). Повествовательная речь для Л. Петрушевской, таким образом, является не только средством, но и предметом изображения. При этом проза и драматургия Петрушевской не представляют собой «энциклопедии» или «коллекции» речевых манер и стилей. В ее произведениях доминирует стилевая усредненность, это речевой портрет не конкретной личности в ее индивидуальности или в типичности для определенного социального круга, но толпы, среднего человека. В принципе все ее герои – от дворничихи до профессора – говорят на одном языке.

Такая стилевая особенность прозы Л. Петрушевской связана и с тем, что ее герой – человек малоиндивидуализирован-ный, редуцированный, реализующий себя вне привычных для отечественной словесности координат, будь то координаты социальной активности (официально – соцреалистической или диссидентской), творческой продуктивности («модернистский проект» героя-художника, творца в мире бездуховной толпы) или религиозной устремленности (как в рамках традиционных конфессий, так и в более широком смысле). Автора практически не интересуют общественные, творческие или религиозные вопросы. Более того, даже профессиональная деятельность или уровень интеллекта героя Л. Петрушевской не являются определяющими в обрисовке их характеров и поступков.

Ее персонажи редко наделяются фамилиями, даются только имена или даже, как у героини рассказа «Н.», инициалы (либо же герои выступают под одними фамилиями, без имен и отчеств). Их редуцированность проявляется в погруженности человека в быт, в повседневность, преодоление которых уже два века является ведущей установкой большинства русских писателей. Речь не идет о новом «руссоизме», поиске «естественного существования» вдали от достижений цивилизации и культурных институций, поскольку быт Л. Петрушевской не идеализируется – наоборот, он представлен обнаженно. Ее герои постоянно сталкиваются с необходимостью бороться с одиночеством, нищетой, тяжелыми заболеваниями (своими и своих близких), с пресловутым квартирным вопросом. Даже стремление отдохнуть в деревне или на курорте оборачивается для них тяжелейшими испытаниями, а общение в «своем кругу» – войной «всех против всех».

Получается, что «быт» – редуцированное «бытие», максимально прагматизированное и далекое от того, что называют «духовной жизнью». Его невозможно победить или преодолеть, можно только не потерять в борьбе с ним остатки человечности. Сама идея «преодоления» предполагает способность человеческой личности к изменению, эволюции, «духовному перерождению». Однако личность у Л. Петрушевской замкнута, завершена в самой себе, к такой личности вполне применимо чеховское понятие «футлярности».

В этом смысле показательно одно из лучших и известных произведений писательницы – рассказ «Свой круг». Само название несет семантику изолированности, закрытости[63]. Автохарактеристика главной героини, от лица которой строится повествование, может послужить емкой формулой замкнутого человеческого сознания: «.Я очень умная. То, что не понимаю, того не существует вообще».

Иначе говоря, модель реальности в данном произведении обусловлена спецификой мировосприятия героини, что делает сомнительным расхожее утверждение об изначальной ущербности мира Л. Петрушевской, ведь это качество мотивируется ущербностью сознания героини. Дополнительным сигналом неполноценности является и наследственное заболевание рассказчицы – развивающаяся слепота.

Действительно, «свой круг» героини состоит в основном из людей, обычных для произведений писательницы. Условно их можно назвать интеллигентными, среди них – служащие, инженеры, представители науки и искусства. Преломившись в восприятии рассказчицы, этот мир производит впечатление «двумерного», лишенного третьего измерения – духовной вертикали. Людей объединяет не столько общность интересов, сколько просто принадлежность к одному «кругу» – детей, мужей, связей, знакомств.

Фактически же у каждого из героев «свой круг», свой футляр, в котором он замкнут. Люди лишь соприкасаются оболочками, не имея возможности понять духовный мир ближнего. Изолированы герои не только друг от друга, но и от окружающего мира, мало представляя, что в нем происходит:

«Десять ли лет прошло в этих пятницах, пятнадцать ли, прокатились чешские, польские, китайские, румынские или югославские события, прошли такие-то процессы, затем процессы над теми, кто протестовал в связи с результатами первых процессов, затем процессы над теми, кто собирал деньги в пользу семей сидящих в лагерях, – все это пролетело мимо».

Поэтому «залетные пташки из других, смежных областей человеческой деятельности» (наподобие милиционера Валеры или приводимых Андреем проституток) воспринимаются завсегдатаями Маришиных «пятниц» отстраненно, как объекты для пристального «социологического» (но не психологического!) изучения. Да и сама жизнь героев рассказа, их общение в значительной степени «овнешнены» – театрализированы и ритуализированы, подчинены целому ряду сложившихся условностей. Любая попытка героини обнажить эти условности воспринимается в «своем кругу» враждебно, как нарушение некой «конвенциональности» их взаимоотношений.

«Футлярность» сознания рассказчицы проявляется в ее цинизме: способность видеть изнанку любых мыслей или поступков окружающих оборачивается тем, что эгоистическое «второе дно» этих мыслей и поступков для героини представляется единственно истинным и отвечающим подлинной сути человека. Иначе говоря, она выявляет не смысл, а подоплеку человеческих устремлений и поступков. Отрицая возможность «высоких порывов», она и свои отношения с окружающими выстраивает, будучи убежденной в их изначальной «низости».

Более того, любые «добрые поступки» людей рассказчица объясняет исключительно стремлением сохранить реноме в «своем кругу», игнорируя возможность иных объяснений и мотивировок. Именно этим обусловлено и кульминационное событие произведения: подозревающая о своей скорой смерти героиня в одну из пятниц отправляет семилетнего сына одного на дачу, запретив ему возвращаться. Но не дает ключа, мальчик вынужден вернуться домой и засыпает под дверями квартиры. Тогда героиня жестоко избивает его. Она уверена, что отец Алеши и весь «свой круг», демонстрируя собственное «благородство», примут в дальнейшем живое участие в судьбе ребенка, не позволив ему оказаться в интернате. И хотя, судя по всему, план героини удался, финал остается открытым: не говорится, насколько верны предположения героини о смертельности ее заболевания, правильна ли ее оценка человеческих качеств бывшего мужа и его окружения.

Героиня убеждена, что будет понята своим сыном, и верит, что «в первый день Пасхи» Алеша придет к ней на могилу, как когда-то они ходили с ним на могилу бабушки, и простит мать, которая «ударила его по лицу вместо благословения». Символически вводящий тему Воскресения пасхальный мотив здесь не случаен, поскольку мысль о Пасхе для героини свидетельствует об искупительном характере ее жертвы. Таким образом, отказывая бывшему мужу в способности бескорыстной, не нуждающейся в демонстрации отцовской любви, сама она нуждается в оправдании своих действий «со стороны», пусть даже со стороны сына.

Однако как раз то, что в рассказе отсутствует внешняя («вненаходимая») по отношению к ценностным ориентирам рассказчицы точка зрения, заставляет усомниться в абсолютной оправданности подобной жертвы. «Общим местом» большинства работ, посвященных творчеству Л. Петрушевской, стало утверждение об отказе автора от какой бы то ни было этической оценки своих персонажей, о чем не раз говорила и сама писательница: «Полностью спрятаться за героев, говорить их голосами, ничем и никак не дать понять зрителю, кто тут хороший, а кто плохой, вообще ни на чем не настаивать, все одинаково хорошие, только жизнь такая».

Следовательно, читатель (или зритель) становятся субъектом этической оценки поступков и мотивов персонажей. Обычно персонажи Л. Петрушевской способны сами определить свое отношение к действиям окружающих, объяснять их осуждать или оправдывать, но у них отсутствует полноценная рефлексия по отношению к самим себе. Неспособность объективировать свое «я», проанализировать свои мысли и поступки не позволяет им внятно объяснить причины и предпосылки собственных бед и проблем. Если эти объяснения нельзя усмотреть в ошибочных или откровенно враждебных действиях «других», героям остается только апеллировать к слепой власти рока, судьбы.

Иногда власть фортуны принимает в произведениях Л. Петрушевской формы «родового проклятия»: дурной наследственности (заболевание почек у рассказчицы из «Своего круга»); «энцефалопатии» внука А. А., главной героини повести «Время ночь», мать которой лежит в «интернате для психохроников». Как обобщенно замечает в рассказе «Федор Кузьмич» писательница, «каждая индивидуальность – это диагноз». При этом любое объяснение снимает персональную ответственность с личности, аннулирует понятие личной вины или греха.

Тема судьбы – сквозная для всего творчества Петрушевской. «Совершенно непонятен и неизвестен тот ход событий, который привел к столь близкому знакомству между Мариной и Зубовым.» – так начинается рассказ с характерным названием «Удар грома», в котором рассказывается о внезапном крахе длившихся восемь лет взаимоотношений двух одиноких людей. Безымянная героиня рассказа «Темная судьба» смиренно принимает доставшуюся ей долю любовницы женатого человека, причем в этом сближении личная ее воля играет незначительную роль: «Все было понятно в его случае, суженый был прозрачен, глуп, не тонок, а ее впереди ждала темная судьба, а на глазах стояли слезы счастья».

Как отмечают Н. Лейдерман и М. Липовецкий, «судьба, проживаемая каждым из персонажей Петрушевской, всегда четко отнесена к определенному архетипу: сирота, безвинная жертва, суженый, суженая, убийца, разрушитель, проститутка (она же «простоволосая» и «простушка»».

Архетипичность жизненных ролей связана не только с готовностью героев писательницы смириться с выпавшей участью, но и, в большей степени, с их восприятием окружающими. В силу непроницаемости для них межличностных барьеров они вынуждены оценивать других по внешнему поведению в тех или иных обстоятельствах. Представление, складывающееся у окружающих об определенном человеке, в какой-то момент начинает довлеть над этим человеком: не только другие его воспринимают исключительно в определенном житейском амплуа, но и он сам вынужден соответствовать раз и навсегда отведенному общим мнением образу:

«...каждое обстоятельство проясняет, освещает эту личность каждый раз с другой стороны, и с течением времени, путем повторов, подтверждений и возвращений к одним и тем же ситуациям, для окружающих выковывается все более и более не оставляющий никаких сомнений, никаких иллюзий образ» («Стена»).

Л. Петрушевской важно, что этот образ расходится с подлинной сущностью человека, недоступной для понимания окружающими: так, героиня рассказа «Приключения Веры»

«...четыре года вела жизнь внешне всем понятную, но внутренне столь же сложную и трудно объяснимую, как жизни всех других людей. Внешне все было понятно, и это бросалось в глаза всем и каждому, и по этой видимости и судили о Вере, хотя точно такие же внешние обстоятельства можно было бы найти у тысяч девушек, а ведь каждая девушка существенно отличается от других».

Сказанным и объясняется «театральность» в поведении многих персонажей Л. Петрушевской – ролевое поведение становится ценой их социализации в «своем кругу»:

«Все, кроме посторонней дамы, знали, что тут есть игра, что Жора все играет со студенческих лет в бонвивана и распутника, а на самом деле он ночами пишет кандидатскую диссертацию для жены и встает к своим троим детям, и только по пятницам набрасывает на себя львиную шкуру и ухаживает за дамами, пока ночь» («Свой круг»).

Для Алевтины, героини рассказа «Платье», темно-вишневый наряд служит своего рода маскарадным костюмом, пропуском на вечеринки и банкеты, где само ее поведение разительно отличается от повседневного и где она «действует все по одной и той же схеме»: в какой-то момент отстегивает манишку, скрывающую глубокое декольте, и предается всеобщему веселью, пока не показывает «коронный номер» своей программы, как бы ненароком разбивая бокал.

Стоит только Алевтине нарушить привычную для всех схему и повести себя, «как загулявшая кинозвезда, как Клеопатра», которой «подвластно мироздание и желания которой исполняются тут же», прилюдно сделав откровенное предложение флиртующему с ней юноше, как она становится объектом всеобщего осуждения и вынуждена вернуться в привычный для нее и окружающих «футляр» (пристегнуть манишку и покинуть «общество»).

«Закрытость», «непроницаемость» человеческой личности для окружающих обусловливает как одну из важнейших для всего творчества Л. Петрушевской проблему «взаимонепонимания». И в драматургии, и в прозе писательница нередко прибегает к приему, открытому в отечественной литературе еще А. Чеховым, – приему «мнимого диалога», когда обмен репликами («реплицирование», по . Якубинскому) не только не способствует пониманию, но исключает его. Ведь персонажи попросту «не слышат» (в буквальном или фигуральном смысле) друг друга либо превратно трактуют смысл услышанного, исходя из собственных ожиданий или представлений о своем собеседнике.

В этом смысле весьма показательна одноактная пьеса «Изолированный бокс», представляющая собой диалог двух немолодых женщин – А. и Б., которые помещены в палату для «смертников» и ведут бесконечные разговоры о постигшей их болезни и судьбе оставленных ими родных. Впрочем, подобный «мнимый диалог» возможен и между достаточно близкими людьми, каждый из которых искренне желает добра другому. Хотя не способен к пониманию и не замечает, как причиняет близкому человеку боль, вмешиваясь в его «личную жизнь» и навязывая ему свое представление о счастье.

«Взаимонепониманию» посвящено одно из самых известных произведений писательницы – повесть «Время ночь». Она построена как дневниковые записи немолодой женщины – поэтессы Анны Андриановны, причем судьба рукописи весьма традиционна. После смерти матери ее интимный дневник попадает в руки дочери, которая и отдает его публикатору, о чем сообщает читателю небольшая «авторская» преамбула. При этом подзаголовок рукописи «Записки на краю стола» стилизует ее нелитературность, «необработанность» материала, положенного в основу произведения. Подчеркивая, что записи делались мимоходом: это своего рода маргиналии на полях человеческой судьбы.

В повести представлена судьба четырех поколений одной семьи: рассказчица Анна Андриановна живет на случайные литературные и «окололитературные» заработки (вроде платных выступлений в пионерлагерях), а также на пенсию своей матери – «бабы Симы», попавшей в «психбольницу». У героини двое детей – сын Андрей недавно вернулся из колонии и никак не может устроиться в жизни, дочь Алена одного за другим рожает трех детей. Причем только первого из них в «законном браке», который состоялся – и затем распался во многом благодаря стараниям ее матери. Сын от этого брака Тима живет с бабушкой, категорически отказывающейся принять остальных детей.

Безнадежная ситуация, в которой оказалась Алена, заставляет ее вместе с детьми вернуться домой. Тогда А.А. (как она сама себя называет в своих записях) идет на жертву и отказывается после закрытия больницы забрать мать, чтобы освободить для детей часть жилплощади, хотя это лишает ее материальной поддержки в виде материнской пенсии. Скандалы и столкновения все же вынуждают Алену, взяв с собой всех троих детей, оставить родной дом.

Для самой Анны Андриановны важно, что она – почти полная тезка Ахматовой (переиначенные ею строки из ахматовского «Реквиема» «мать в маразме, сын в тюрьме, помолитесь обо мне» подчеркивают их близость). На самом деле героиня повести представляет собой своего рода травестированного, сниженного двойника великой поэтессы. И дело не только в качестве ее по сути графоманских стихов (записываемых ею «прозаически», в строчку: «Страшная темная сила, слепая безумная страсть – в ноги любимого сына вроде блудного сына упасть, стихи»).

Героиня осмысляет свои житейские обстоятельства как «трагедию», не раз сетует на судьбу: судьба для нее даже воплощается в образе соседки Нюры, которая «дробит кости на суп детям, сколько раз ей говорили, чтобы она прекратила по ночам эти удары, леденящие душу как поступь судьбы». Однако истинные причины ее злоключений не в трагичности эпохи, а в ней самой, в особенностях ее характера.

В отличие от многих героев ранних произведений Л. Петрушевской, А.А. склонна к рефлексии, более того, отдает себе отчет в том, что ее собственная мать в свое время, вмешиваясь в личную жизнь дочери, эту жизнь исковеркала. Соответственно и речь ее строится как внутренний монолог, состоящий из риторических конструкций, разнообразной лексики (просторечной, разговорной, вульгаризмов). А.А. готова бесцеремонно вмешиваться во внутренний мир своих детей, без спроса читая дневник дочери, подслушивая их разговоры на кухне. Таким образом, она сама становится для них воплощением роковой судьбы, перекраивающей их жизни и требующей полного подчинения в обмен за благодеяния. Однако искалечив своих детей неправильным воспитанием, продолжая вмешиваться в их жизнь и лишая права свободного выбора, А.А. тем самым ломает и собственную судьбу, обрекая себя на одиночество. На типичность подобного образа указывает его воплощение Л. Улицкой в рассказе «Пиковая дама».

Одна из важнейших мыслей Л. Петрушевской состоит в том, что любая форма вторжения в сферу жизни другого (особенно близкого) человека оплачивается благополучием, а то и жизнью как вторгающегося, так и его «жертвы». Раиса, героиня рассказа «Такая девочка, совесть мира», несмотря на то что ее собственная жизнь была искалечена с детства, спасает от краха семью рассказчицы, и это в результате приводит к разрыву между ними. Героиня повести «Маленькая Грозная» всю жизнь воюет со своими родными, выделив из их ряда только старшую дочь, и заканчивает свои дни в психбольнице, брошенная дочерью и посещаемая лишь отвергнутым ею сыном.

В основе сюжетного строя многих произведений Петрушевской воспроизводится ситуация расплаты за ошибочный поступок или изначально неверную жизненную позицию. Описываемая автором неспособность героев (в том числе и героев-рассказчиков) осознать причины «возмездия» не означает отсутствия их вины в произошедшем. Отсюда параболичность многих новеллистических произведений писательницы: большинство их сюжетов основаны на притче или житейской ситуации экзистенциально-обобщенного характера, в которых имплицитно заложена возможность для последующего этического суждения или даже нравоучения.

Иногда Л. Петрушевская усиливает иносказательный потенциал своих произведений, обращаясь к условным, аллегорическим сюжетам. Так, в рассказе «Новый Гулливер» разворачивается история тяжело больного мужчины, осаждаемого некими «лилипутами», поселившимися в его квартире. Используемый автором прием «двойной мотивировки» не позволяет однозначно определить, существует этот «народец» в галлюцинациях больного или в реальности. Однако в какой-то момент герой перестает бороться с «человечками», осознав, что является для них Богом, от которого зависит вся их жизнь. Более того, эта мысль заставляет его самого задуматься о том, от кого зависит его жизнь: «Я смотрю за своими, я на страже, но кто бдит над нами и почему недавно в магазинах появилось много шерсти (мои скосили полковра). Почему?»

Следовательно, автор говорит о взаимообусловленности не только «горизонтальной» – внутри семьи, социума, но и «вертикальной» – родовой (взаимосвязи предка и потомка), о связи между Творцом и его творением. То, что может казаться слепой игрой случая или вторжением судьбы, моделируется самим человеком, который тем самым становится Судьбой для себя, своих близких и окружающих его людей.

В основе ряда произведений Л. Петрушевской лежат мифологические или «вечные» сюжеты («Медея», «Теща Эдипа», «Бог Посейдон», «Новые Робинзоны», «Новый Фауст», одноактная пьеса «Сцена отравления Моцарта»). Речь идет не о постмодернистской игре с чужими текстами, травестирующей «высокие» образцы[64]. Автор стремится испытать, «остранить» сюжет, ставший культурным архетипом, она очищает его от культурно-исторических напластований и интерпретаций и «поверяет» бытом. Поэтому архетипические персонажи действуют в обстоятельствах, где никакие «высокие» мотивировки не в состоянии оправдать их жестокость или безнравственность.

Античный сюжет об убиении Медеей из ревности собственных детей на глазах ее мужа Ясона помещается в систему современных нравственно-этических координат. Читателю остается неясным, идет ли в рассказе речь о возмездии отцу за грех кровосмешения или же просто взаимная привязанность отца и дочери была ложно истолкована его супругой, потерявшей рассудок из-за испытаний, которые выпали на ее долю (осталась без работы, муж отдалился и стал чужим). Возможность неоднозначного решения конфликтной ситуации усложняет идейную структуру произведения. Если речь в нем идет все-таки об инцесте, то рассказ предупреждает о том, что возмездие за подобное прегрешение носит не индивидуальный, но родовой характер. Преступление приводит к распаду семьи: дочь погибла, мать потеряла рассудок, отец до конца своих дней обречен нести на себе бремя вины.

Условность, «архетипичность» античного сюжета столь высока, что стремясь снизить, предельно конкретизировать, создать эффект достоверности, автор отходит от собственной традиции не датировать свои произведения. Указывается точная дата – 6 июля 1989 года, которая коррелирует с сообщением героя, что его дочь погибла «недавно, пятого июня» и что с тех пор «прошел месяц».

Отметим и другой рассказ, в котором прослеживаются интертекстуальные связи, рассказ «Новый Фауст» с жанровым подзаголовком «отрывок». В нем хрестоматийная ситуация явления Мефистофеля к Фаусту перенесена, как можно понять, в наше время (по-видимому, в брежневскую эпоху). Герой обращается за помощью к силам зла не ради высокой страсти к познанию, а из-за тщеславного желания стать известным писателем. «Фаустианство» оборачивается у Петрушевской не просто нравственным релятивизмом, но прямой порочностью героя, мечтающего о мальчиках и славе и готового ради них на все. Расхожая метафора «муки творчества», как и известная мысль Ф. Достоевского о необходимости настоящего писателя «страдать», в рассказе снижаются: в тщетной погоне за телесными наслаждениями Фауст оказывается жертвой сексуального насилия, причем Мефистофель убеждает его в необходимости страданий: «если все желания твоей плоти будут удовлетворены, а самолюбие утешено, у тебя притупится стремление писать».

Следовательно, «вечный сюжет» о Фаусте не проходит испытание на гуманность, очевидно, что никакие высокие устремления не оправдывают моральной ущербности его главного героя. Не случайно Маргарита в рассказе остается за дверьми Союза писателей, куда Мефистофель проводит своего спутника. Любопытно, что это учреждение явно напоминает одно из подразделений преисподней, поскольку вход в него открыт лишь причастным к греху.

Не случаен и выбор автором жанра «отрывка». Рассказ по сути представляет собой этюд на тему «Фауста» Гёте (в духе пушкинской «Сцены из Фауста»). Причем Л. Петрушевская не ставит перед собой задачи травестировать весь сюжет бессмертной трагедии, ограничиваясь ситуацией, когда Фауст со своим спутником переступают заветный порог дома Большой Литературы, понимая, что «обратно пути нет». Ей важен сам момент выбора героя, оставившего Маргариту, отказавшегося от попыток самостоятельно пробиваться в литературу, предпочитающего воспользоваться помощью Мефистофеля, прекрасно осознавая, какую цену надо будет заплатить за его услуги. Преданность Маргариты безымянному писателю отсылает к роману М. Булгакова «Мастер и Маргарита».

Несмотря на декларативный отказ писательницы от этической оценки своих героев в ее прозе существует достаточно жесткая система ценностных ориентиров. Герои поверяются не глубиной их «духовности», не силой «креативности» и не степенью социальной активности, но, в первую очередь, способностью к сочувствию и милосердию по отношению к «малым сим» – к тем, кто по разным причинам не способен позаботиться о себе самостоятельно. Среди них дети, домашние животные, старики, немощные и больные. Нравственным идеалом для автора становится модель жизни как дара – бескорыстного служения другому человеку. Во многих произведениях Л. Петрушевской настойчиво проводится мысль, что способность человека к жертвенной позиции по отношению к слабому в итоге оказывается спасительной для него самого, тогда как эгоистическая глухота к чужому страданию нередко приводит личность к краху и даже гибели. Такая концепция представлена прежде всего в «параболических» произведениях писателя, основанных на притче.

Очевидная авторская ирония также служит косвенной оценкой описываемого в рассказе «Новые Робинзоны». Даже вне зависимости от того, что побудило героев искать спасения сперва в деревенской глуши, а затем и в лесной сторожке, предусмотрительно готовя на будущее еще и землянку, опыт «экзистенциального бегства» оказался удачным. Натуральное хозяйство, которое ведет эта семья, обеспечивает их всем необходимым; осуществляют они и натуральный обмен с соседями и жителями близлежащих деревень. Таким образом, «прототипом» данного произведения Л. Петрушевской, безусловно, является жанр утопии руссоистского образца: герои бегут от цивилизации в поисках спасения и обретают это спасение на лоне природы, в совместном созидательном труде. Сама замкнутость, изолированность их мира, как и его подчиненность природному циклу, вполне отвечают модели утопического хронотопа.

Несмотря на «идилличность», описываемый мир обладает потенциалом саморазвития – прежде всего благодаря занятой членами семьи нравственной позиции: сперва они ухаживают за одинокими старухами в округе, а затем берут в свое убежище двух детей-сирот – девочку Лену и мальчика-подкидыша Найдена, а также старушку Анисью и даже ее кошку. Очевидные гуманистические качества героев позволяют им сохранить человечность в жестких условиях почти первобытной жизни, не опуститься:

«Зима замела снегом все пути к нам, у нас были грибы, ягоды сушеные и вареные, картофель с отцовского огорода, полный чердак сена, моченые яблоки с заброшенных в лесу усадеб, даже бочонок соленых огурцов и помидоров. На делянке, под снегом укрытый, рос озимый хлеб. Были козы. Были мальчик и девочка для продолжения человеческого рода, кошка, носившая нам шалых лесных мышей, была собака Красивая, которая не желала этих мышей жрать, но с которой отец надеялся вскоре охотиться на зайцев. <...> У нас была бабушка, кладезь народной мудрости и знаний. Вокруг нас простирались холодные пространства».

Своего рода контрапунктом данному произведению служит рассказ Л. Петрушевской «Гигиена», который, как и предыдущий, вошел в ее прозаический цикл «В садах других возможностей».

Здесь тоже описана попытка некоего «семейства Р.» спастись в условиях надвигающегося катаклизма – страшной эпидемии.

Однако все меры предосторожности не спасают семью, выживает только девочка, запертая в комнате с кошкой. Таким образом, «эпидемия вирусного заболевания, от которого смерть наступает в три дня», может быть истолкована аллегорически. Ведь спасительной оказывается именно позиция самопожертвования и милосердия – будь то позиция безымянного человека по отношению к окружающим людям или девочки – по отношению к домашнему животному. Эгоистическая попытка спастись за счет других все равно приводит человека к гибели (не случайно умирающие от болезни исходят кровью из глаз). Мотив слепоты нередко знаменует у Петрушевской душевную черствость или нравственную индифферентность персонажей и также становится одним из способов оценки, выраженным через структуру произведения.

Рассказ Л. Петрушевской имеет очевидный эсхатологический подтекст: третий день болезни становится днем либо духовной смерти личности, либо его воскресения, причем избранность спасенных подчеркивается их специфической внешностью.

Так и главный герой романа «Номер один, или В садах других возможностей» (2004) переигрывает не только начальника своего института, оказавшегося главарем бандитской шайки, но и находит путь из посмертия обратно в жизнь. Он наказывает своих убийц, возвращает похищенные деньги, спасает оказавшегося в заложниках в зоне особо строгого режима товарища по экспедиции, находит средства для излечения тяжело больного сына.

Впрочем, и во вполне «реалистических» по содержанию произведениях Л. Петрушевской нередки ситуации, когда добродетель торжествует, а порок наказывается – особенно это характерно для ее произведений последнего десятилетия. Так, в ее повести – «триллере» «Конфеты с ликером» медсестра Леля, мать двоих детей, не только выстаивает в самоотверженной борьбе с трудностями жизни, но спасает себя и детей, когда чуть не становится жертвой преступного замысла ее бывшего мужа Никиты и его родственников.

«Главная движущая сила новеллы – скрытое, почти не слышное сострадание»[65], – утверждала Л. Петрушевская в своей «Лекции о жанрах». Способностью к состраданию она «поверяет» своих героев; к ней же призывает и читателей. И вполне возможно, что сама вера в спасительность добра – иррациональна и наивна, она ничем, кроме почти неправдоподобного спасения самих «спасателей», в прозе писательницы подчас не подкрепляется. Но, с другой стороны, писательница и не ищет логического обоснования необходимости быть милосердным и сострадательным, полагая эти качества неотъемлемым признаком человечности.

Д.И. Рубина (р. 1953)

В 1990-е годы читатель практически заново познакомился с творчеством Дины Ильиничны Рубиной. Благодаря публикации в «Юности» в 1969 г. рассказа «Беспокойная натура» она стала известной, активно печаталась, но после эмиграции практически не издавалась. В перестроечные времена сначала напечатали отдельные ее произведения небольшими тиражами, после выдвижения на премию «Большая книга» и получения третьей премии издательство «Эксмо» опубликовало практически все ее тексты, включая и ранние повести, выходившие в периферийных издательствах.

Д. Рубина родилась в Ташкенте 19 сентября 1953 г. в семье художника и учительницы истории. После окончания в 1977 г. Ташкентской консерватории преподавала музыку в республиканском Центре культуры, работала педагогом в Ташкентском институте культуры (1977-1978). Руководила литобъединением при СП Узбекистана (1978-1984).

После публикации первого рассказа «Беспокойная натура» в той же «Юности» появились ее другие рассказы: «По субботам», «Возвращение к пройденному», «Этот чудный Алтухов»; повесть «Завтра, как обычно.». Выявилась индивидуальная манера: на основе конкретных историй автор создает драматическую интригу, сопровождая ее лирической и одновременно иронической интонацией. Ее тексты отличают внимание к детали, точность наблюдений, скрытая автобиографичность.

Одновременно она печатается не только в центральных, но и республиканских изданиях. Журнал «Звезда Востока» публикует повесть «Двойная фамилия» (1989; после перевода на французский язык она была признана лучшей книгой литературного сезона 1996 г.). В ташкентском издательстве выходит первая книга автора – сборник «Когда же пойдет снег?..» (1980), затем сборники рассказов «Дом за зеленой калиткой» (1982), «Отворите окно!» (1987). По проблематике раннюю прозу Д. Рубиной относят к молодежной. В ее произведениях герой ошибается, страдает и находит истину в служении другим.

Переехав после второго замужества в Москву (муж Б. Карафелов – художник, репродукции картин и рисунков которого используются в оформлении ее книг), Д. Рубина входит в иную творческую среду. Она создает спектакли для московского радио, печатает прозу и эссеистику в журналах («Новый мир», «Искусство кино», «Время и мы», «Дружба народов», «Знамя» и др.). Вроде бы все складывается благополучно, но сама ситуация в стране заставляет сделать решительный шаг, и в 1990 г. Д. Рубина эмигрирует в Израиль. Так завершается первый период творчества.

Оказавшись в совершенно иных бытовых и языковых условиях, осваивая новые темы и проблемы, открывая героя, представителя еврейской диаспоры, писательница резко меняет стилевую тональность своих книг, переходя от юмора к иронии и даже сарказму. Автор юношеских повестей становится своеобразным летописцем Земли Обетованной, познающим ее древнюю культуру.

В одном из интервью Д. Рубина поясняет свою творческую биографию: «По-настоящему я стала набирать литературный вес, когда переехала в Израиль. Вот тогда обо мне стали серьезно писать критики. Печаталась в «Новом мире», «Дружбе народов» и стала какой-то неизвестной птицей: израильским писателем, который пишет на израильских реалиях совершенно российские вещи».

Израильский период творчества Д. Рубиной характеризуется укрупнением жанра: от рассказов («Яблоки из сада Шлицбутера», «Наш китайский бизнес») она переходит к повестям («Во вратах Твоих», 1993; «Глаза героя крупным планом», 1995; «Высокая вода венецианцев», 1996; «Последний кабан из лесов Понтеведра», 1998) и романам («Вот идет Машиах!» («Вот идет Мессия!»), 1996).

В эмиграции писательница обратилась также к форме эссе, определяя эту новую для себя форму эссе как «обычные писательские записи на самые разные темы». «Я – офеня», «Дети», «Иерусалимский автобус», «Под знаком карнавала», «Послесловие к сюжету», «Чем бы заняться?», «Майн пиджак ин вайсе клетка», «.Их бин нервосо!», «.Выпивать и закусывать.», «Противостояние». В них она делится с читателями своими мыслями о творчестве, современных писателях, фактах биографии, волнующих ее проблемах. Таким образом, сохраняя общие особенности эссе как формы, Д. Рубина создает оригинальную структуру, где соединяются путевые заметки, очерки нравов, пейзажные зарисовки, сливаются воедино автор и его герой, жизнь писателя и жизнь, им воображаемая, подлинное и вымышленное.

Писательница полагает, что подобную форму можно найти в творчестве А. Чехова, в произведениях которого ее привлекал откровенный, доверительный разговор с читателем на самые различные темы. Как она полагает, яркое стилистическое мастерство автора могло свободно выражаться без соблюдения рамок того или иного жанра: «С течением времени я у Чехова просто уже училась, откровенно, буквально, по его письмам – это настоящие университеты».

В эссе она нередко прорабатывает сюжет своего будущего произведения. Например, доминантный в эссе «Израильский автобус» мотив пути, поиска и обретения самости становится основой романа «Вот идет Машиах!». Автобус как аналог дома появится и в других произведениях, став обозначением топоса Израиля.

Эссе и рассказы становятся прологом к крупной форме, роману. Сюжет нередко прорабатывается в малой форме, затем трансформируется в роман. Граница между жанрами оказывается подвижной, рассказ напоминает очерк, краткую зарисовку. В одном из таких произведений «Я и ты под персиковыми облаками» Д. Рубина сообщает о своем герое, собаке по кличке Кондратий, что «он – прототип одного из героев моего романа».

Самобытное творчество Д. Рубиной затрудняет его оценку. Сама писательница иронически замечает: «Одно время я фигурировала по половому признаку – в обойме «женской прозы». Но, к счастью, вовремя уехала. Кажется, теперь я гожусь в «русскоязычные прозаики», или в «зарубежную литературу на русском языке», или в «израильские русскоязычные авторы»».

Точнее оценивать ее творчество по доминирующим жанровым формам. Д. Рубина – превосходный рассказчик, многие ее истории напоминают байку, анекдот, случай, роман и эссе. Подобные формы распространены в русской литературе ХХ в. и встречаются в творчестве М. Зощенко, Н. Тэффи – признанных рассказчиков, чей творческий опыт учитывался многими писателями. Сравним некоторые тексты:

«Ненормальный – это ж не обязательно, чтобы на людей бросаться. Он, может быть, тихо помешанный» (Д. Рубина).

«Вы думаете, господа, что так легко быть лицом начальствующим? Подумайте сами: вот мы с вами можем обо всем рассуждать и так, и этак, через пятое на десятое, через пень-колоду, ни то ни се, жевать сколько вздумается в завуалированных тонах» (Н. Тэффи).

«Сеня! Хлопочи скорей бумаги, ордер. Тут один мой квартирант, кажется, загнулся» (М. Зощенко).

Разнообразные истории, рассказываемые героями Д. Рубиной, можно сравнить и с народными историями о Ходже Насреддине. Фольклорная традиция сказалась в ее творчестве и в использовании разной по составу лексики.

Рассмотрим один из рассказов Д. Рубиной «Яблоки из сада Шлицбутера» (1989), ставший своеобразным прологом к ее «израильской прозе», в котором доминирует так называемый еврейский вопрос. Сюжет рассказа внешне незамысловат, в нем повествуется о том, как героиня (сама Дина Рубина) летит в Москву по своим делам. Кроме того, она должна передать в редакцию рассказ своего знакомого. Придя в редакцию, героиня, назвавшаяся бухгалтером, видит стоящий в углу «мешок, доверху набитый бледно светящимся «гольденом»», и невольно начинает вспоминать.

В памяти всплывают картинки детства – сарай деда, где «пахло яблоками, пылью старых газет, мешками, ветошью». Ключевым в описании становится слово «золотой» как символ утраченного и обретаемого в воспоминаниях прошлого – «тонко звучащий в воздухе аромат «гольдена» все витал и витал надо мною». Образ детства как утраченного и обретаемого с помощью памяти воспоминания (райское детство) традиционен для плана прошлого, он дополняется многочисленными библейскими ассоциациями: «Пять яблонь сорта «гольден» росло во дворе моего деда, в Рыночном тупике Кашгарки – самого вавилонского района Ташкента». Связь с библейскими сюжетами подчеркивается и лексико-ритмическим строем: «Торжественно, точно речь шла о яблоках из райского сада», «Тоном царя Соломона, отдающего приказы не самой сообразительной из своих жен» (возвышенная сравнительная характеристика резко снижается иронической интонацией). Герой воспринимается как «великомученик» (говорится о том, что он «в качестве видного космополита украшал-таки собою нары»), упоминается и «апостольская лысина». Мотив изгнанничества дополняется временной деталью.

Собственно повествование выстраивается из нескольких временных планов, формально ведется из настоящего и прошлого. В каждом из них существуют свои события, связанные с жизнью конкретных героев, поэтому план прошлого состоит из контрастно расположенных событий – радостного детства героини и военной юности героя. Получается, что прошлое делится на то, что было сорок лет тому назад, и недавнее прошлое. Вспоминая, героиня одновременно сообщает и некоторые свои соображения по поводу настоящего, обозначая его то любопытным временем, то эпохой застоя; рассказывает другие истории (о друге Лутфулле, который живет без паспорта), вновь возвращая действие назад.

Параллельно говорится о происходящих в настоящем времени событиях, приводится содержание рассказа, которое героиня передает в редакцию. Он выстроен как своеобразная параллель основному сюжету: герой также рассказывает о себе «и – слово за слово – . вспоминает всю свою жизнь, трагикомичную, как это водится у подобных персонажей». Оказывается, что реальный персонаж рассказа когда-то был влюблен в одну из двоюродных бабок героини, которую после издевательств повесили немцы.

Сложное переплетение множества сюжетных линий, дополнительные истории, включаемые в повествование, описания разнообразных состояний героини, в том числе и ее возможные подсознательные перемещения, создают внутреннюю динамику, усиливают читательский интерес. История не завершена, «располовиненная» душа героини задается мыслью, что испытываемое ею чувство приходит поздно, «бывает – слишком поздно, иногда – в последние минуты, когда, беззащитного, тебя гонят по шоссе. Прикладами. В спину». Лейтмотивом звучит вопрос, заданный героиней: «Чья я, чья?»

Синтаксические паузы, выделяемые графически, номинативные предложения, риторические восклицания, диалогические вставки в повествование, инверсии («отвечаю я вдохновенно»), формулы («он живет в доме, построенном еще дедушкой, с тремя своими братьями и пятнадцатью племянниками») наряду с постоянными сюжетными перебивками, единоначалие некоторых фраз или абзацев («я шла», «я брела»), повторы («сердце мое тихо тронулось в груди и закачалось», «сердце мое тихо тронулось и закачалось») создают особый ритм, что позволяет говорить о музыкальном построении произведения.

Отметим, что множественные сюжетные линии (внешние и внутренние) приводят к появлению разнообразных персонажей, В. Литвинов пишет, что ассоциативно-штриховой стиль писательницы позволяет «даже на малой площади проследить целую жизненную историю, вывести галерею персонажей, представляющих самые различные типы душевной организации».

Интересен персонаж с необычным именем Царица Савская. Для автора важна внутренняя семантика имени, как на самом деле зовут саму героиню, узнаем из ее воспоминаний («тут прибежала Рахилина Динка») и по ходу развития действия («Трех дочерей Давида знали все. .Ты чья?. Я – Ритина»).

Портретная характеристика героини живописна: «Вторая тоже была полной, но по-иному – крепко сбитой, цельнокроенной. Она звенела серьгами, браслетами, бусами, шевелила бровями, сросшимися на переносице и потому напоминавшими пушистую гусеницу, и похожа была на царицу Савскую». Назвав героиню библейским именем, автор дополняет первоначальное определение, делая его постоянным – «цельнокроенная спина». К атрибутивным признакам относятся также «царственный жест» «длани» (руки), «ободряющая улыбка с обольстительных уст», «необъяснимая гордость». Даже в голосе проявляются особые признаки – презрительная властность, загадочность и торжественность. Использование разговорной лексики проявляется и в диалогах, где героиня говорит «властно-певуче» и в то же время активно используя обиходные словечки и обороты («У кого есть мозги в голове. у того они есть»). Позже окажется, что она – дочь героя.

Образ строится из отдельных составляющих, в которых доминируют авторские эпитеты (нередко оценочного характера), сравнения. Часто дается опосредованная характеристика («молодая особа со свежими щеками», «маленькая пучеглазая старушка»), персонаж номинируется, но не проявляется как действующее лицо, оставаясь частью портретного фона, где доминирует одна или несколько главных историй. К числу особенностей рассказа отнесем и постоянные реминисценции, встречаются, например, скрытые отсылки к предыдущим рассказам (так, «временное расставание души и тела» происходит в рассказе «Астральный полет души на уроке физики»).

Итак, своеобразие творческого метода Д. Рубиной определяют особенности сюжетосложения, тщательная организация поэтических приемов. Обозначенные особенности и позволяют говорить об индивидуальной манере автора. В прозаических произведениях Д. Рубиной доминируют несколько проблем: еврейский вопрос, взаимоотношения людей разных поколений, жизни и смерти, любви. Обычно действие происходит в хорошо знакомой автору среде: киностудии, редакции, домашней обстановке. Так, в романе «Вот идет Мессия» («Вот идет Машиах!») рассказывается о жизни еврейской диаспоры, состоящей в основном из эмигрантов. Автор полагает, что Израиль, сравниваемый ею с Верховным Режиссером, «извергает бесконечное количество сюжетных ходов, типажей, разнообразных коллизий» и представляет своеобразную «игровую площадку».

Центральными становятся две линии, разворачивающиеся параллельно, две судьбы людей творческой профессии – бывшего музыковеда, ставшего редактором газеты «Полдень» с необычным именем Зяма, и писательницы N. Они сходятся в самом конце, когда, защищая героиню от возможного покушения, сын писательницы, проходящий службу в армии, по ошибке убивает ее. Неожиданный финал на самом деле предопределен сюжетной основой, по тексту разбросаны указания на возможность трагического конца, ведь героиня живет в мире войн и насилия. Автор отмечает: «Я всю вещь собираю в узел: и смысловой, и нервный, и тональный». Структура разрастается постепенно, напряжение усиливается к концу и, наконец, разрешается смертью героини.

К основным сюжетным линиям добавляются другие, множество случаев, историй позволяют создать панорамную картину русской общины с ее повседневной жизнью и праздниками. «Пошли истории за историями», – сообщает автор. Доктор, например, постоянно рассказывает несколько своих коронных баек из серии «А вот у меня был пациент!»

Представленный автором своеобразный калейдоскоп людских судеб не случаен. По словам Д. Рубиной, ее волнует «вибрация жизни человека, интеллектуала, на грани между двух стран». Содержание цитаты позволяет прояснить и другое высказывание автора: «Израиль очень театральная, кинематографическая страна. Я говорю о токе жизни. Израиль живет в жанре трагикомедии. Я люблю работать в этом жанре». Поэтому в книгах Д. Рубиной и рассказывается о многочисленных обычаях, встречах, праздниках.

Главной из сюжетных линий, связанных с героями второго плана, становится история деда Зямы, «старого хулигана, остроумца, бабника и выпивохи, комиссара и гешефтмахера – коротышки дьявольского обаяния». Упоминание событий гражданской войны не случайно, в прозе конца ХХ в. происходит новое ее осмысление – по законам развития не героического, а авантюрного повествования (где доминируют описания романтических историй, чудесного спасения героя). Писательница склонна к трагифарсовым ситуациям, поэтому драматические и лирические истории располагаются в едином текстовом пространстве. Очевидны и переклички с классической традицией еврейской прозы (произведениями Шолом Алейхема).

Своеобразие манеры проявляется в том, что жизнь героя постоянно соотносится с событиями времени, за биографией деда героини прослеживается история страны и народа от революции до эмиграции, поэтому здесь рассказывается и о потерях близких, поиске самого себя, своего места. Так постепенно входит в роман тема Мессии, пророка, спасителя человечества. В конце повествования, когда происходит перевоплощение героини после гибели, оказывается, что Бог находится внутри каждого человека. Поначалу обыденный сюжет превращается в эпический.

Конкретно-бытовое трансформируется в бытийное, обобщается благодаря особой повествовательной манере, основанной на использовании разных форм комического. Трагифарсовая ситуация в повести «Последний кабан из лесов Понтеведра» проявляется в названии, настраивающем на мелодраматический сюжет, который развернется где-то в лесах в Испании, на что указывает и подзаголовок: «испанская сюита». Автор использует также второе значение – в переносном смысле «кабан» означает мужскую силу, что подчеркнуто и именем одного из героев (Альфонсо), и отдельными характеристиками карлика Люсио. Отсюда абсолютное сходство карлика с дикой свиньей: «И вправду был на удивление похож на кабана: сдвинутые к переносице створки заплывших глазок, широкие ноздри, срезанный подбородок» <...> «захрюкал – страшно натурально». Аналогично построена обобщенная характеристика других действующих лиц – хари хавающие, врущие, рыгающие, харкающие (использована градация).

Директор Дворца культуры Альфонсо возглавляет коллектив из семнадцати педагогов, которые мечтают, разыгрывают сюжеты, интригуют. Их бурную деятельность и описывает героиня, получающая ироническое прозвище «Дина из Матнаса». «Матнас. Такой вот матрас с поносом, носок с атасом, матом нас он послал». А в переводе на русский – Дворец культуры и спорта. Так вот, «ешиват цевет – выцвел веток веш – ний цвет, вышил ватой ваш. кисет?. жилет?. корсет.» (подчеркнуто нами. – Т.К.)

Представляя своего героя, автор использует паронимию (однокоренные близкие по звучанию слова). Она будто играет словами, сочетаниями звуков, вызывающих определенные ассоциации[66], и специально выделяет такие словосочетания, создавая из них своеобразное текстовое пространство, обозначая наиболее значимые для себя моменты.

Автор указывает, что затевает своеобразную игру, видя в своих персонажах марионеток и наделяя их определенными функциями («ощутила в своих руках крестовину с повисшей на нитях куклой-марионеткой»). Как и в драматургическом тексте, автор последовательно представляет читателю каждого героя, наделяя его определенными свойствами и вынося оценку. При этом Д. Рубина использует все традиционные формы описания: объективирующую, нейтральную и оценочную.

Рассмотрим, как создается образ героини по имени Таисья. Вначале слышится ее голос («Где-то наверху кричали истерзанным низким голосом» – создается комический эффект за счет нетрадиционного словоупотребления). Потом описывается внешность («сидела женщина с пронзительным лицом молодого орла» – построение на антитезе). Синтаксический повтор и использование разных форм глагола позволяют передать особенности экспрессивного и эмоционального характера: ревела, клокотала; ноги приплясывали, притоптывали, постукивали; громко, горько и вдохновенно зарыдала.

Традиционно каждый герой в тексте Д. Рубиной наделяется своей историей или «ролью». В приводимом нами отрывке как повествовательная основа используется реминисценция, усиливаемая повторами и словами состояния:

«Сидела ночами у постели умирающей, организовывала похороны, пристраивала дряхлую мать покойной в престижный дом для престарелых, остервенело и навзрыд добиваясь последнего: чтобы окна комнаты, куда вселят старушку, выходили на море, именно на море и только на море… Часами сидела на казенном телефоне, крича директору дома престарелых:

– Чтобы последний взгляд этого дорогого мне человека – ты слышишь? – поклянись мне матерью! – был обращен в морскую даль!.. »

Снова использованы многочисленные глаголы движения и деепричастия (сидела, организовывала, пристраивала, добиваясь, крича). Писательница и здесь употребляет прием преувеличения (встраивая глагол в цепочку определений или уточняющих оборотов): если сидела – то ночами, если пристраивала в дом престарелых – то остервенело и навзрыд, если комната – то обязательно окнами на море и т.д. Автор последовательно нанизывает детали: «на море, именно на море и только на море.» Так задается и некоторый ритм, традиционный для повествовательной манеры Д. Рубиной, которая часто строится на несобственно-прямой речи.

Повтор становится структурным элементом текста, так как он по смыслу перечеркивает все предыдущие действия и слова Таисьи. Например:

«Я принялась за работу с ученическим рвением.

Я за любую работу принимаюсь обычно с ученическим рвением, ибо знаю заранее, что весьма скоро это рвение иссякнет. Нет, я не ленива. Я глубоко и безнадежно бездеятельна».

Использованное автором единоначалие задает четкий повествовательный ритм и подчеркивает динамику действия. Постоянное сосуществование автора (рассказчика) и героя усиливает достоверность изображаемого, выведенного на преувеличении:

«У Таисьи есть папа. Папочка, папуля. Ты знаешь, что такое – восточный папа? Она всю жизнь ноги ему мыла. А он колотил ее, как бубен на свадьбе. Но она терпела – ведь папа, родной любимый папа.»

Форма «папа» основывается на противопоставлении, в первом предложении оно нейтральное, во втором получает стилистическую окрашенность при помощи суффиксов-очк-, – ул-. Третье, четвертое и пятое предложения контрастируют с предыдущими по смыслу, вследствие чего в шестом предложении слова «папа, родной любимый папа» получают отрицательную коннотацию. Налицо оценочная, характерологическая роль преувеличения. Отметим и музыкальность фразы, создаваемой с помощью повтора – «ведь папа, родной любимый папа».

Интересна и выразительна речь Таисьи. Она представляет собой смешение лексики просторечной, подчеркнуто разговорной, бранной, иноязычной. Как отмечает автор, она обладала могучим и разнообразным словарным запасом «широчайшего разброса диапазона» – «от матросской матерщины и грузчицких прибауток до выражения чувств таких нежнейших тургеневских переливов, что слезы наворачивались»:

«– Ты вот что, советую, – сказала она, – приклейся к моей заднице и всюду таскайся за мной. Я тебя живо введу в курс дела.

– Заходи быстрей, я после аэробики моюсь. У нас тут – имей в виду – по четвергам в восемь аэробика. Ну, само собой, вспотеешь как лошадь, дай, думаю, вымя прополосну.

– Пидор гнойный! Забудь свои вонючие мечты! А насчет квартиры – отсосешь у дохлого бедуина! Не бросай трубку, сука, я еще не все сказала!»

Подобные качества рассказчик характеризует как свойства «фольклорного человека» («Э-эй, милка моя, да ты вся трясешься»). В ее речи встречается и паронимия, процесс словообразования происходит по ходу развертывания действия:

«– Она танцует фламенко, подумаешь! – говорила Таисья. – Фанданго – ебанго… Ну, были мы со Шварцем на корриде.

– Глянь, какой я себе навымник купила».

Д. Рубина настолько дорожит каждым словом своего героя, что передает мельчайшие интонации речи и даже манеру произнесения отдельных слов («меня обуревает страсть коллекционера, нанизывающего эти случайные, дурацкие, смешные, прочувствованные фразы на тонкий серпантин повествования»):

«– Она гра...грамотная! – взвыла Таисья, мотая головой из стороны в сторону. – Он нанял Гришку Сапожникова на редактуру!»

Отметим и использование устойчивых конструкций, оборотов, клише:

«Ну, Отилия, девка душевная, простая, любит порядок. да не пялься ты так на них, у тебя взгляд то ли шантажиста, то ли убийцы. на вот, съешь лучше пирожок...»

Обыгрываемые в речи сказочные клише заменяют авторскую оценку. Встречаются и собственные словообразования, чаще на основе литературных текстов, фразы из которых превратились в устойчивое клише: «Один, как желтый огурец в осеннем поле».

По сравнению с Таисьей речь главной героини еще более разнообразна. Отметим метафоризацию: «Впрочем, моему шелудивому воображению дай легонько коленом под зад – оно и покатится с горы, как брошенный снежок, обрастая по пути бог знает каким сором»; «Я уже знала его слабое место – нежно пульсирующую глупость самовлюбленного моллюска в красивой твердой оболочке раковины»); обыгрывание лозунгов и клише: «Спасибо товарищу Моцарту за нашу счастливую старость» (парафраз).

Все это свидетельствует о разнообразии использованных Д. Рубиной языковых средств и приемов, для создания комического и игрового начал. Среди них доминируют сравнения, повторы, просторечная лексика, устойчивые словосочетания и обороты, эвфемистические высказывания, авторская интонация, особое построение (с помощью повторения отдельных частей речи доминируют глаголы и глагольные формы), разные типы суффиксов, паронимия. Языковое разнообразие способствует не только проявлению комического эффекта, но и задает авторскую оценку и в целом образует стиль писателя и структуру текстового пространства, обусловленного также рамкой текста (куда входят заглавие, примечания, внутренние подзаголовки, эпиграфы, посвящения, авторские предисловия, обозначения дат и мест написания).

Отметим общие особенности прозы Д. Рубиной. Многие события жизни писательницы стали основой ее книг, автор говорит, что не стремится к фактической точности, поэтому речь идет о скрытой автобиографичности, организации ситуаций на основе авторского опыта. Далеко не всегда автор выводит в качестве alter ego (самого себя) лирического героя, чаще разбрасывает отдельные факты своей биографии в разных произведениях: «Это мой мир, я придумала его сама, и всех вокруг усердно превращаю в его обитателей: семью, друзей, соседей, своего пса» («Время соловья»).

«Мои близкие с редкой кротостью воспринимают то обстоятельство, что чуть ли не в каждом произведении фигурируют в самых разных ипостасях»; «Я, конечно, выдергиваю из собственной судьбы по нитке, а порой и канаты вяжу, но не так, чтобы оголиться полностью. Знаю, что многие воспринимают меня как акына, живописующего себя, свою семью, свое ближайшее окружение. Но вы уж не отказывайте мне в толике воображения. Я писатель лукавый, часто использующий театральный прием, маску, всякие прочие «обманки»», – заявляет автор.

Д. Рубина относится к писателям, великолепно владеющим разными культурными кодами, поэтому поясним одну мысль ее высказывания. Традиционно обманка служила развлечению зрителя, использовалась, чтобы подшутить над ним, ввести в заблуждение: например, рисовалось окно на «глухой» стене. Разнообразную игру в текст автор и предлагает своему читателю: «К сотворению мифов я отношусь буднично-одобрительно. Я и сама мастерю их направо и налево» («Воскресная месса в Толедо»).

Скрытая же автобиографичность обусловливает такую особенность, как особый документализм, насыщенность повествования разными фактами и подробностями. Она даже чувствует себя уставшей «от своих собственных историй, от историй собственной семьи, которые всплывают в моей памяти. с какой-то безжалостной, ослепительной вещественной обыденностью!» («Коксинель»). После переутомления лечить расшалившиеся нервишки ей тоже советуют творчеством – «Ведь в ваших руках главное лекарство, недоступное другим: сядьте и выпишите всю горечь и соль, и отраву» («На исходе августа»).

Множество историй-воспоминаний вплетаются в ткань романа «На солнечной стороне улицы». Правда, писательница не всегда последовательно точна, некоторые моменты могут быть переданы неВЕРно (описание памятника героям романа А. Фадеева в повести «Камера наезжает»), и это не случайно. Автор создает особый условный мир, некую мифологическую страну, которая и реальна и нереальна одновременно. Поэтому и разбрасывает отдельные биографические ситуации по разным текстам, щедро передает героям свои мысли, чувства, настроения, переживания. В повестях и романах она в основном проводит своеобразное исследование, представляя в качестве топоса интересующее ее пространство со своим кругом героев и свойственными им отношениями. Таково скрупулезно точное описание городка близ Иерусалима в «Последнем кабане из лесов Понтеведра»:

«Я чувствую настоятельную, хотя и запоздалую потребность познакомить читателя с топографией нашего маленького, но весьма плотно и разнообразно спроектированного городка». И далее с помощью эпической интонации начинает говорить о данном топосе: «Как и во всяком уважающем себя городе, у нас есть...»

Пространство книг изобилует описаниями, в них действует множество героев. Для автора важны две составляющие героя – его психологический портрет и владеющие им чувства, настроения, переживания. Стремясь к максимальной выразительности, подчиняясь «логике характера», Д. Рубина применяет гротеск, заостряя и подчеркивая доминирующий признак. Иногда в описании содержится указание на отдельные качества или особенности внешности, возраст (порывистый мальчик, курчаво-античный затылок и т.д.).

Ряд образов наделяется обобщенными чертами, превращаясь в типы времени. Тогда их личная судьба вписывается в определенные временные обстоятельства. В образную систему входят и архетипы, среди них доминирует архетип дома (дом-автобус, дом-караван)[67]. Исторически архетип «дом» связан с понятием места, «где живут люди, объединенные общими интересами, условиями существования»; его синонимами являются семья; надежное место и т.д. В обыденном сознании дом предстает как нечто постоянное, недвижимое. В прозе Д. Рубиной налицо трансформация традиционной семантики дома как жилища в «дом на колесах», архетип приобретает полярную структуру. «Водитель автобуса – не безликий некто. Он – хозяин, причем полновластный.», – замечает автор в эссе «Израильский автобус».

Передавая свои настроения героине, она показывает, как для нее автобус становится домом, в котором она ежедневно проводит много времени. Постепенно возникают образы каравана, бесконечной дороги, где встречаются и расстаются люди, едут на работу, ищут приюта, заработка, родственников. Образ «автобуса» становится также атрибутивным признаком страны, где он служит важным средством передвижения.

Буквально пронизывают текстовое пространство пейзажные зарисовки, дополняя и усиливая основное действие:

«Синие глубокие озерца стояли в золоте мозаик. Тесный хоровод розоватых, голубоватых, серо-палевых, зеленоватых мраморных колонн издали напоминал легчайшие вязки бамбука»;

«Из-за домов, со стороны заходящего солнца на воду лег бирюзовый язык света, в котором на искрящейся скворчащей сковороде жарилась синяя плоскодонка» («Во Вратах Твоих»).

Возникает ощущение некоей картины, сценки. Углублению впечатления способствует «опорное» слово («хоровод», «плоскодонка»). Оно усиливается дополнительным цветом, переданным опосредованно («золотом мозаик», «бирюзовый язык света»), выделяющимся звуковым словосочетанием («вязки), формой глагола в метафорической конструкции («жарилась синяя плоскодонка»).

Автор часто использует цветные (цветовые) определения (эпитеты), с их помощью и создавая свой мир:

«Минут тридцать она стояла на ступенях вокзала, пытаясь совладать с собой, шагнуть и начать жить в этом, театрально освещенном светом лиловых фонарей, сумеречном мире, созданном из бликов темной колыхающейся воды, из частокола скользких деревянных свай с привязанными к ним гондолами и катерками, на фоне выхваченных слабым светом невидимой рампы дворцов, встающих из воды.» («Высокая вода венецианцев»).

Налицо скрытая реминисценция из стихотворений декадентов (символистов), в словарь которых входили эти словосочетания. Описывая театральный мир, автор обозначает его цепочкой цветовых эпитетов: лиловые фонари, сумеречный мир (укажем для примера на стихотворение А. Блока «Сумерки, сумерки вешние.»).

Особую зрительность придает прием театральности изображения. Во многих текстах повторяется слово «карнавал», оно становится своеобразным кодом, образующим цепочку определений – «карнавальное полулицо с прицельным глазом», «клоунская длинная улыбка», ее «клоунские складочки вокруг всегда смеющегося рта», клоунская гримаска в уголках растянутого рта (как часть портретной характеристики), «цирковой, как говорила бабка Рита, памяти» (характеристика персонажа). «Конкретность и эксцентрика», как пишет И. Питляр, соединяются у Д. Рубиной в единое целое. Автору свойственно самобытное трагифарсовое, карнавальное мироощущение, создающее особую повествовательную структуру, основанную на соединении разных повествовательных планов и иронической интонации как определяющей в организации действия.

Некоторые исследователи творчества Д. Рубиной видят в подобном тяготении к карнавальности, зрелищности сходство с творчеством С. Довлатова, признавая также общность юмористического мироощущения, иронической интонации, установки на повествовательность. Сама автор не отрицает, что ей нравится проза Довлатова. Можно говорить и об опосредованном влиянии В. Набокова, о чем свидетельствуют эпиграфы в «На солнечной стороне улицы» из романа «Смотри на арлекинов!», в сборнике интервью «Больно только когда смеюсь».

Другая особенность проявления театральности связана с установкой автора на рассказ. Д. Рубина всегда обращается к конкретному читателю или зрителю, готовому выслушать его рассказ. Или располагает героев как на сцене: «.Сидела с выражением на лице жадного зрительского внимания в кульминационном моменте пьесы» («Яблоки из сада Шлицбутера»).

Полностью свою склонность к театрализованному изображению автор проявила в романе «Синдикат» (2004), сознательно дав ему подзаголовок «роман-комикс». Его героини нередко попадают в ситуации, подобные театральным – юмористичные, ироничные, порой даже абсурдные. Таковы, например, сценки, разыгрываемые перед проходной в учреждение, где работает героиня. Среди других приемов создания театрализованного действия отметим описания многочисленных праздников, концертов, представлений, которые присутствуют практически во всех романах писательницы.

Закономерно, что особую роль Д. Рубина уделяет диалогам и высказываниям героев. В них ярко проявляется характер персонажа, особенности его мировосприятия:

«Не задавай дурацких вопросов, ко мне пришла внучка Давида через сорок лет после моей юности, и чтоб я – для внучки Давида! не напечатал какой-то там рассказ?» («Яблоки из сада Шлицбутера»).

Диалог иногда выстраивается и как последовательная цепочка фраз, отделяемых авторским словом, в виде последовательно подаваемых ремарок, содержащих указание на действие:

«Я смущенно улыбнулась.

Я стала прощаться. Я стала натягивать дубленку.

Я вышла на улицу» («Яблоки из сада Шлицбутера»).

Косвенным образом театральности изображаемого способствует музыкальность, выраженная и в названии: «Один интеллигент уселся на дороге» (использованы слова из озорной и малоприличной песенки) и в самом тексте:

«И с этой минуты все покатилось симфонической лавиной, сминающей, сметающей на своем пути их прошлые чувства, привязанности и любови – все то, чем набиты заплечные мешки всякой судьбы…» («Область слепящего света»).

В первом из упомянутых произведений звучит и постоянный рефрен – «Впрочем, и про это было уже у какого-то писателя». Анализируя его, И. Пиляр подчеркивает: «Небольшой рассказ этот, как и многие другие вещи Рубиной, выстроен как бы «упрятанно» в обрамляющие и пронизывающие рассказ «перебивы», в ироничные, подчас едкие, описания обитателей писательского Дома творчества». Сама автор считает, что внутренняя ритмизация обусловливается «интонационной волной – этой раскованности фразы, модуляции авторской речи», которой она обязана американской литературе, любимым писателям молодости – Сэлинджеру, Стейнбеку, Фолкнеру. Ощущает она и влияние Ремарка, а из отечественных авторов – Ф. Искандера.

Именно интонация, звуковое наполнение фразы позволяют ей выстраивать текст, проверять «течение прозы». «Это как симфонию писать, внутренним слухом слыша звучание коды». Языковой план образуется сочетанием высокой и низкой лексики, авторских определений (озорная смерть, затаенно-мужественный баритон). С помощью интонации создается эпический стиль, часто имитируется библейский стиль, хотя иногда используются клише («Он и сегодня жив-здоров»). Получается, что в одном повествовании сопрягаются прямая, косвенная, несобственно-прямая речь, внутренние монологи и диалоги.

Манера письма Д. Рубиной легко узнаваема, ее отличают развернутые метафоры, соединения возвышенной лексики с разговорной, контрастные и цветовые определения. Автор откровенно играет со словом, осмысливая разные значения и предлагая свой вариант.

Яркая игровая манера стала своеобразной визитной карточкой писательницы. Особый свет пронизывает ее страницы, как на своеобразной сцене, где имеют значение отношения персонажей, их связи, соприкосновения. Многоголосый Ташкент послевоенных лет становится одним из героев книги «На солнечной стороне улицы»: изображены «глинобитные извилины безумного лабиринта, порождение неизбывного беженства, смиренная деятельность по изготовлению библейских кирпичей». Меткость авторских характеристик поразительна, за короткой номинативной характеристикой всегда возникает образ: «прогулочный ход дымчатых ног с безупречными стрелками». И тут же следует временная деталь: «Такие ноги доставали у спекулянтов».

Сама писательница говорит о музыкальности своей прозы. Ее герои играют на разных инструментах – тамбурине, мандолине, гитаре. Часто звучит музыка и песни. Сама автор обещает (от имени своего героя): «Рано или поздно я все-таки напишу повесть о своих взаимоотношениях с Музыкой. Это будет грустная и смешная повесть». Звучащая музыка становится фоном для повествования.

В тексте Д. Рубиной сюжет на первый взгляд не играет особой роли и построен на реализации ложной интриги. Она проявляется через «эффект ожидания»: завязываются отношения, и читатель напряженно ждет, чем они закончатся. Автор отмечает: «Я привыкла работать на психологии, это мой материал, а не на сюжетах». Поэтому она уделяет особое внимание сюжетным перипетиям и интригам (своеобразный психологический поединок разыгрывается в повести «На Верхней Масловке» между Анной Борисовной и Петей, двумя героями). Начав писать, она тотчас придумывает финал, чтобы сохранять динамику произведения.

Сосредоточение на внутренней составляющей проявилось и в романе «На солнечной стороне улицы». Основное действие разворачивается по принципу параллельной характеристики: судьбы автора и его героини проникают в пространство текста, пересекаясь, но не соединяясь. Интрига заключается в том, что содержание становится ясным с первой страницы, но потом забываешь о сказанном автором и просто погружаешься в жизнь героини-художницы с ее особым мировидением и внутренним чувством одиночества. Сам же автор тактично ведет повествование: перед нами разворачиваются его воспоминания, но на фоне судьбы вымышленного персонажа.

И все же интрига присутствует всегда, значимой особенностью прозы Д. Рубиной становится ясное, четкое построение текстов, начиная с названия, постепенно раскрываемого в ходе повествования («Несколько торопливых слов любви»). Она постоянно держит читателя в напряжении, хотя посвящены они, как правило, жизни обыкновенных людей.

Тяготение к использованию приемов разных форм искусства проявилось в романе «Почерк Леонардо» (2008), где речь вновь (как и в романе «На солнечной стороне улицы») идет о человеке, наделенном необычными способностями. О нем рассказывают несколько героев, постепенно все серии собираются в единый узел. Хотя открытая концовка предполагает разные версии прочтения.

Ассоциативный и монтажный принципы связи обусловливаются жанровой полифонией: соединяются элементы любовной истории, романической притчи, моноспектакля, триллера, детектива. Своеобразное отражение в мистическом зеркале, главном символе романа. Снова игра на разных уровнях: структурном, сюжетном, словесном. Имя главной героини Анна означает «благодать», т.е. должно нести радость приемным родителям, у которых не может быть собственных детей. Но оно читается как палиндром, указание на сверхъестественные способности.

Сериальный принцип организации сюжета использован и в «Белой голубке Кордовы» (2009), где речь идет о судьбе художника, вынужденного вместо собственных текстов создавать подделки и, видимо, убитого мафией за свои махинации. Точная передача его перемещений по Испании, ставшей для героя второй родиной, объясняется любовью автора к этой стране. Сюжет выстраивается как увлекательный авантюрный роман, происходит стремительное перемещение в пространстве: в Винницу, Питер, Иерусалим, Рим, Толедо.

Не менее конкретно переданы и другие биографические этапы персонажа, они появляются в его воспоминаниях (о матери, тетке, друге молодости). Среди временных реалий – погромы, блокадная буржуйка. Некоторые упоминания разворачиваются в микрокартину: «В конце тридцать девятого свои ребята предупредили Литвака-Кордовина, что он «на выходе», – дабы успел сорганизоваться. Будучи решительным человеком, он сорганизовался — пустил себе пулю в лоб прямо в кабинете, оставив хладнокровное письмо о вечной преданности партии».

Собственно текстовое пространство Д. Рубиной состоит из описаний автора (в них включаются пейзажные зарисовки и изображения состояний героя), диалогов и собственно действия. Портретная характеристика сводится к лаконичной фразе оценочного характера: «прогуливалась пожилая тетка с линялой изжелта болонкой». Первоначальное описание дополняется упоминанием о даме с собачкой, отражая скрытую авторскую оценку.

Как отмечалось, в произведениях Д. Рубиной представлено несколько времен. Избегая прямых социальных оценок, автор чаще всего представляет описание: «уехал в Америку, сгинув в зазеркалье», но иногда дает и подробные характеристики, например, описывая события Гражданской или Великой Отечественной войны. Наиболее подробно она говорит только о «национальном вопросе», «прорабатывая» его в разных жанровых формах.

Своеобразие сюжетосложения позволило некоторым критикам говорить о кинематографичности прозы Д. Рубиной. Соглашаясь с этой точкой зрения, отметим создание крупных и второстепенных планов, проявляющихся соответственно через портретные характеристики и упоминания отдельных свойств героя. Д. Дмитриев полагает, что кинематографичность Д. Рубиной обусловлена умением «сменить тональность», соединить лирические отступления с экспрессивными монологами (при этом используется и ненормативная лексика), последовательное развитие действия трансформировать на философские размышления.

В организации структуры особую роль играют ассоциативные связи, реминисцентные и аллюзивные ряды, образующие особое временное поле:

«Да, она была из тех Дебор, Эсфирей и Юдифей, которыми так богата история ее народа, – сильные, слишком сильные женщины без проблеска тайны во взгляде… Потом они стреляли в губернаторов и вождей, взрывали кареты, сидели в лагерях… » («Высокая вода венецианцев»).

Изучение сложного и разноцветного, конфликтного и динамичного мира Д. Рубиной только начинается. Интересный собеседник, увлекательный рассказчик, автор многожанровых произведений, несомненно, заслуживает монографического исследования. Попытка рассмотреть метафорику Д. Рубиной предприняла Э. Шафранская, поставив ее в контекст с С. Афлатуни, Ф. Горенштейном, Т. Зульфикаровым, Т. Пулатовым, Л. Улицкой.

В настоящее время Д. Рубина продолжает жить в Израиле, но выступает по всему миру, свои впечатления она организует в формате эссе и рассказов (путевые заметки составили сборник «Холодная весна в Провансе»). Доминантой остаются темы любви, жизни, ответственности перед людьми и самой собой.

Сегодня произведения Д. Рубиной переведены на основные европейские языки, часто рецензировались в иностранных изданиях. Ее творчество становится предметом изучения исследователей разных стран. В предисловии к сборнику «Завтра, как обычно.» болгарский литературовед Н. Манолова отмечала, что писательница «владеет тайной музыкальной фразы» и ей присуще «честное, откровенное отношение к нравственным проблемам».

А.И. Слаповский (р. 1957)

Алексей Иванович Слаповский относится к представителям так называемой провинциальной литературы, хотя деление на «столичную» и «провинциальную» словесность достаточно условно и не всегда подразумевает определенную проблематику и типаж героев. В данном случае речь о том, что начало биографии писателя связано именно с провинцией. Кроме того, «провинциальность» определила некоторые особенности творчества: действие ряда его произведений происходит именно в Саратове.

А. Слаповский родился в семье служащих, закончил в 1979 г. филологический факультет Саратовского государственного университета. По распределению работал учителем русского языка и литературы в школе, затем грузчиком, корреспондентом Саратовского ТВ и радио (1982-1989), редактором, а потом и заведующим отделом художественной литературы в журнале «Волга» (1990-1995). Здесь А. Слаповский напечатал не только несколько своих произведений, но и выпустил в приложении к журналу однотомник своей прозы. Сегодня его публикуют и ведущие столичные журналы – «Знамя», «Звезда», «Дружба народов», «Новый мир», однотомники писателя выходили в издательствах «Вагриус», «Курс», берлинском издательстве «Studia».

В 1986 г. А. Слаповский дебютировал как драматург в ярославском ТЮЗе с пьесой «Во-первых, во-вторых, в-третьих» (1986). Он является автором около 30 пьес (включая одноактные), из которых более 10 поставлены на сценах России, Германии и США. Пьесы печатались в альманах «Сюжеты» (1993), «Современная драматургия», в журналах «Театр», «Драматург» (Пьеса № 27). Они отличаются стилевыми поисками, находками новых героев, введением прозаических приемов характеров.

Пьесы А. Слаповского называют «квинтэссенцией драмы», правда, они сложны для постановки, поскольку наполнены внутренним смыслом, требующим расшифровки. Не случайно среди его предшественников (в плане традиции) называют А. Чехова, Э. Ионеско, А. Вампилова. Драматургический дискурс определяют как звучащую живую речь, правду вне времени (И. Дымов), наполненный значимыми рассуждениями. Для него «пьесы тем хороши, что на короткой дистанции есть возможность мощно (если получится) высказаться, поручив это персонажам».

Начало своей литературной биографии писатель и драматург ведет с 1990 г., с публикации повести «Искренний художник» (1989), где впервые появляется творческая личность – художник Неядов. Практически ежегодно появляются новые произведения, рассказы, повести и романы: «Глокая Куздра» (1991), «Закодированный» (1993), «Первое второе пришествие» (1993), «Пыльная зима» (1993), «Здравствуй, здравствуй, Новый год». (1994), «Вещий сон: Детективная пастораль» (1994), «Золотой век» (1995), «Жар-птица» (1995), «Братья: Уличный романс» (1995), «Гибель гитариста» (1996), «Висельник» (1996), «Анкета: Тайнопись открытым текстом» (1997), «Волна балбесов: Хроника» (1999), «Российские оригиналы: Краткая энциклопедия уходящих типов уходящей эпохи» (1999), «Талий: Житейская история» (1999), «Книга для тех, кто не любит читать» (1999), «День денег: Плутовской роман» (1999), «Я – не я: Авантюрно-философский роман» (1992, кн. изд. 1994), «Второе чтение: Вместо романа» (2000), «Качество жизни» (2004), «Мы», «Они» (2005), «Оно» (2006), «Синдром Феникса» (2007), «Пересуд» (2008)[68].

По сценариям А. Слаповского поставлены телесериалы «Остановка по требованию» (2000), «Пятый угол» (2001), «Участок» (2005). Сам он говорит, что это доставляет ему огромное удовольствие, «это похоже на азарт компьютерной игры с преодолением новых уровней сложности». Произведения А. Слаповского практически одновременно с выходом на русском языке переводились, в том числе на венгерский, голландский, датский, немецкий, польский, сербско-хорватский, французский, чешский.

В 1994 г. А. Слаповский получил первую премию на Первом Европейском конкурсе пьес в городе Касселе (Германия) за пьесу «Вишневый садик». Здесь же пьеса и была поставлена в начале 1995 г. В 1996 г. А. Слаповский был удостоен премии Всероссийского конкурса драматургов, в том же году стал лауреатом конкурса пьес к 850-летию Москвы.

Интересна оценка обозревателей и критиков. Так, А. Немзер назвал А. Слаповского одним из значительных писателей своего времени, В. Курицын писал о А. Слаповском как о «ключевой фигуре прозы 90-х». В 1994 г. писатель вошел в список финалистов (шорт-лист) «Русского Букера» с произведением «Первое второе пришествие» (1993). Выдвигался и роман «Синдром Феникса» (на Большую книгу). Его произведения стали объектом исследований специалистов (диссертации М. Звягиной, Л. Насрутдиновой).

Текстовое пространство А. Слаповского всегда тщательно организовано, он хорошо чувствует своего читателя, замечая, что раскладывает тексты как товары в супермаркете, одни требуют расшифровки, другие рассчитываются на более конкретного читателя. Уже в названии или подзаголовке автор устанавливает жанровую парадигму своих произведений: детективная пастораль, уличный романс, анкета-хроника, энциклопедия, житейская история, плутовской роман, авантюрно-философский роман.

А. Слаповский не проводит строгой границы между отдельными формами (обозначая, например, свой текст как «вместо романа»), хотя в его жанровой номенклатуре очевидна доминанта именно данной формы: плутовской роман, авантюрно-философский роман. Вторым распространенным названием можно считать слово «история». Правда, чаще всего оно звучит внутри текста как синоним слова «рассказики», бытовые истории. В названии может быть указана и специфика текста – тайнопись открытым текстом или энциклопедия.

Названия обычно полисемантичны, они несут в себе определенную идею, требуют расшифровки – «Первое второе пришествие», «Вещий сон», «Жар-птица», «День денег».

Название «День денег» возникло как парафраз «Dies Irae» (досл. День гнева – Судный день) – названия католического погребального гимна о воздаянии каждому по его грехам. Оно символизирует развитие сюжета повести – неправедно обретенные деньги никому не могут принести пользы. Характерно, что и композиция построена по циклическому принципу: герои проходят несколько кругов, сходятся и расходятся, чтобы, наконец, разойтись навсегда, так и не обретя покоя. Отметим и двойственное употребление слова «день». Оно символизирует жизнь героев, т.е. сохраняет связь с исходным значением из сочетания «Dies Irae». Герои проживают время повествования как один день, в конце которого каждому из них воздается по грехам его.

Иногда внутри текста появляются подзаголовки как пояснение к содержанию глав, они могут носить развернутый и номинативный характер («Эдуард Курочкин и осенние листья», «Глава сороковая, объясняющая появление Писателя и его вопрос»). Интересно использование в подзаголовке названия музыкального произведения: в рассказе «Братья» взята форма «уличного романса», в эпиграфах к подглавках использованы строчки из песен, предваряющих содержание произведения. В зависимости от названия выстраивается и композиция текста, он своеобразно нумеруется, одна часть последовательно сменяет другую, как в музыкальном произведении, где подобным образом отмечают смену, переход от одного инструмента к другому.

«Музыкальность» диктует повторяемость и замкнутость текстовой системы. В «рок-балладе» «Кумир» (1995) рассказывается о поездке к дому погибшего кумира, каждая главка также предваряется стихотворными строчками, внутри встречается рефрен, построенный на опорной лексеме «важно»: «Но это не важно»; «Но это уж тем более не важно»; «Это, пожалуй, важно». Градация в рефренах подчеркивает значение содержания главок.

В рассказе, не имеющем названия, предваряющем цикл «музыкальных» произведений «Общедоступного песенника» (журнальный вариант – 1996, книжный – 1997) о героях по имени Сергей и Ольга, замкнутая композиция поддерживается графическим делением строк. Сама ситуация кажется и реалистической, и абсурдной одновременно. Она выстроена по модели рассказов Д. Хармса, также образующих цикл («Случаи»). А. Слаповский часто создает абсурдные ситуации, напоминающие по стилистике произведения обериутов. «У меня и мыслей об этом нет, будто и не пил никогда. Кто б сказал – не поверил бы, что так бывает», – заявляет бывший алкоголик («Братья»).

В рассказе «Братья» название диктует форму произведения. Как замечает М. Звягина, членение текста не на главы, а на куплеты с обязательным предшествованием каждой такой «главки-куплета» придает оригинальный эффект: «Слаповский разворачивает тривиальную фабулу городской баллады в повествование, в котором ряд приемов соотносим с жанром, заявленным в подзаголовке, а другие обусловлены нарративными традициями небольшого по объему прозаического произведения. Переплетение тех и других создает авторское жанровое новообразование».

Повесть «Глокая куздра» (1991) построена как гипербола, расшифровка известной фразы, использующейся в качестве базовой при изучении основ языкознания. Реальная жизнь заменяется формулой, и именно «книжная жизнь» становится истинной. Подзаголовок повести «Закодированный» (1993) – «восемь первых глав» – указывает на вариативность текста, хотя сам сюжет, как обычно у А. Слаповского, развивается в строго предопределенной автором последовательности.

В романе «Искренний художник» (1989) А. Слаповский использует форму романа воспитания, выстраивая повествование по отдельным этапам жизни героя: детство, отрочество, университет. Можно говорить и о заявленной автобиографичности, передаче герою отдельных психологических моментов жизни автора, некоторой эпатажности, стремления к игре.

Главным действующим лицом в романе «День денег» становится литератор Иван Алексеевич Свинцитский. Пишущих персонажей можно найти и в других произведениях А. Слаповского. Даже в небольшой истории «Братья» бизнесмен пытается перевести в компьютере каракули в «красивый текст – прямо как в книге». Правда, свое отношение к описываемому автор высказывает сразу. Можно сравнить название «Искренний художник» и подзаголовок – «ненаписанный художник». Отметим конфликт заявленной ситуации, обусловленный желанием написать и его результатом.

Герой-писатель традиционен для эстетики постмодернизма, для которой характерна особая организация авторского начала. Сам автор становится и повествователем, и героем, и рассказчиком. Придание ему функций пишущего героя сказывается и на структуре повествования, превращающегося в хронику событий.

Скажем, герой авантюрно-философского романа «Я – не я» следует совету персонажа романа Алексея Слаповского, так появляется сюжетная линия, придуманная писателем А. Слаповским. Автор появляется как персонаж, о котором упоминает герой-рассказчик. Получается, что он предстает как автор-организатор текста (рассказчик) и как один из персонажей, «журналист Саратовского телерадио А. Слаповский», включается в повествование и, следовательно, входит во взаимоотношения с главным героем как действующее лицо. Вновь очевидно размывание границ между разными формами героя, он бывает то автором, то его вторым «я», то рассказчиком.

Подобная установка приводит к своеобразному воплощению авторского присутствия: текст постепенно разворачивается, в него входит автор как собеседник, повествователь, комментатор. Обладая множеством функций, он охотно передает их другим действующим лицам, отражаясь в них.

Заключенный в авторском тексте поток речи героя переходит в диалогическую форму, иногда выраженную в риторической конструкции: «Положим, так оно и есть, свадьба действительно намечена на осень – но отстаньте со своими дурацкими улыбками и предварительными поздравлениями. Почему вы так верны? Слишком уж примитивно, погуляли – поженились» («Висельник»).

Использование разговорной речи и в ряде случаев даже нелитературных выражений позволяет автору отразить тот бытовой мир, который он подробно описывает. Своеобразие позиции автора заключается в том, что он стоит как бы над текстом, своеобразно управляя им. Как отмечает М. Липовецкий в монографии «Русский постмодернизм», переход образа автора от «режиссерских» функций к «персонажным» порождает многочисленные формы постмодернистской иронии, авторефлексии и создает устойчивую игровую ситуацию. Среди подобных примет посмодернистского стиля он отмечает также фрагментарность, цитатность и диалогичность: «Из какой сырости и плесени заводятся у нас такие люди, совершенно непонятно» (сравним со строчками А. Ахматовой «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи.»).

Обычно в мемуарном повествовании подобный ассоциативно-хронологический принцип организации рассказа позволяет автору высказываться на разные темы, в том числе и восстанавливать факты былого. Автор присутствует в виде повествователя и героя. Происходит реконструкция прежних чувств и переживаний, которые комментируются повествователем. Одновременно фиксируются разные возрастные состояния.

Предпринимая своеобразную игру с читателем, вводя нередко собственное «я» на страницы своих книг, автор (А. Слаповский) выступает главным героем истории о самом себе – авторе, который «не пишет» роман. Это своеобразный двойник, которому отдаются отдельные факты биографии самого писателя, но воспоминаний о прошлом нет, основной план – настоящий. Незавершенность, недосказанность, открытость и начала, и конца повествования приводят к тому, что в каждом произведении добавляются отдельные факты биографии писателя А. Слаповского. Например, в романе «День денег» встречаем даже цитату из справочника «Кто есть кто в России», где сообщаются сведения об авторе книги. Особое внимание он уделяет собственной популярности у молодежи.

Разнообразные сведения превращают повествование в хроникальное описание, в котором сообщается определенная информация очеркового типа об авторе. Грань между автором-повествователем и автором-героем отсутствует. Модификацию автора можно рассматривать как совмещение двух типов. Трудно говорить о характере, скорее речь идет именно о типе писателя, сочинителя.

Организовав текст, как считает А. Колобродов, как «бесконечный внутренний дневник с полифонией душевных проявлений, до последней буквы вверившись канонам «романа воспитания», стремясь себя для себя самого без замутнений представить на фоне эпохи, А. Слаповский приступает к устройству сюжетной системы.

Содержанием книг писателя становится окружающая его действительность, бытовой план прописывается подробно, обычно автор использует разные детали, невольно устанавливая и время действия своих произведений, и его эстетику (поиски денег, лучше всего долларов, мечты о машине, лучше всего иностранной, бандитские разборки). Множество интересных наблюдений позволяют зафиксировать определенное время, что отражается, в частности, и в лексике: «Жигули, называемая еще за свой серийный номер «девяткой». Детали образуют поток сознания героя:

«Тогда существовал обычай: девочки поздравляли одноклассников с Днем Советской Армии (23 февраля), даря, допустим, открыточку или лотерейку ДОСААФ, или книгу «Битва в пути», а мальчики поздравляли одноклассниц с Международным женским днем Восьмое марта, тоже даря открыточку или лотереечку и тоже книгу, например, «Вязание крючком и спицами»».

Автор подчеркивает: «все развивалось по логике жизни» («День денег»), «как бы нормальной жизни, которую не изменишь». А. Слаповский выстраивает своеобразную сценическую площадку, где шумно и непредсказуемо живут его персонажи. Обычно действие происходит в Саратове, этот город описан во многих произведениях, иногда даже в виде реплики:

«В Саратове миллион жителей, а в Москве раз в десять больше.

Москва – столица нашей Родины, а Саратов – столица Саратовской области».

Или иронического авторского замечания:

«Не так уже много в Саратове панельных пятиэтажных домов. Ну сто. Ну двести».

«За неделю он сделал все, что мог, в городе по имени Саратов, наружности которого не успел рассмотреть – и не испытывал этого желания» («Кумир»).

Следовательно, можно отметить некоторую театрализованность описаний. Она проявляется и в том, что грань между реальным и условным зыбка, герой легко оказывается в абсурдной либо ирреальной ситуации. Скажем, в романе «День денег» рассказывается, как собравшиеся опохмелиться приятели находят кошелек с огромной суммой денег. Они собираются помочь своим бедствующим знакомым, но ничего из этой затеи не выходит. Авантюрный сюжет определяется уже в подзаголовке, в авторском определении жанра: «плутовской роман».

Традиционная схема развития плутовского романа предполагает изображение похождений героя, завоевывания своего места в социальной иерархии, знакомство с разными слоями общества и неизменный крах. Двойная концовка романа, показанная в авторских примечаниях, следует данной схеме: путешествие не состоялось, герои вернулись к исходной точке, деньги исчезли. Вместе с тем герои отчасти осуществили свою мечту, достигнув некоторого материального благосостояния. А. Слаповский также использовал бытовой комизм, внешнюю пассивность героев (подробно прописывая отношение жен к своим мужьям в финальной главе).

Организации текста способствует и выбор сюжета, обычно в основе его лежит какая-то история. Часто повторяются одни и те же мотивы: о несостоявшейся любви, об ускользающем счастье, о плате за исполненное желание. Иногда мотив относится к мировым сюжетам, правда, обозначенным в ироническом ключе: «Она уедет не навсегда, она будет приезжать». Мифологический сюжет, используемый в качестве главного, становится основой произведения «Первое второе пришествие».

Выбор конкретной сюжетной схемы важен для определения формы произведения. Давая жанровое определение (в виде подзаголовка), автор не всегда следует данной структуре. И это не случайно: А. Слаповский, как и многие другие, тяготеет к межжанровому синтезу и использует структуру нескольких повествовательных форм. Поэтому подзаголовок выполняет не номинативную, а сигнальную функцию, указывая на трансформацию традиционного жанра и даже его отрицание. Некоторые произведения и создаются по аналогии с музыкальными жанрами. Восприятие текста требует иного настроя, поскольку в заголовке не дается указание на его специфику. Рассказ трансформируется в «уличный романс». Отметим, что «театрализация» текстов А. Слаповского обусловлена его опытом драматурга.

Обычно текст предваряют эпиграфы, посвящения, краткие перечни содержания. В качестве эпиграфов используются цитаты из литературных произведений, песен, они несут в себе и авторскую оценку: «Самое удивительное, что история, рассказанная им, оказалась правдивой» (Вальтер Скотт «Айвенго»). Или представляют собой краткий конспект данной истории («Брат»).

Традиционно описываются портретные характеристики персонажей и затем состояние их внутреннего мира. Появление рефлектирующего героя, второго основного персонажа текстов А. Слаповского, разрушает привычную конструкцию. В житейской истории «Талий» автор обращается к подсознанию героя, рассуждающего над словами жены, мимоходом бросившей ему «Давай разведемся». Герой практически вспоминает всю свою жизнь, начиная с того момента, как из Виталия стал человеком «с ласковым именем Талий», встретил свою жену, и кончая собственными похоронами.

История обрывается: «.Некоторым может показаться странным, почему я назвал это историей, – замечает сам автор, – ведь, в сущности, ничего не произошло – и это правда, это так, но, когда Талий в нескольких словах рассказал мне об этом, хмыкнул в заключение: такая-то, брат, житейская история, мне слишком запомнилось, в меня вошло – и жаль отказаться независимо от того, точно ли, нет ли, правда ли, нет.» Повествование отличается использованием неформальной лексики, клишированных выражений, например, встречающихся в сказке: «И я там был, мед-пиво пил, // По усам текло, а в рот не попало»; повторами, усиливающими авторскую мысль, формульностью.

Заметим также, что склонность писателя к игре, организации повествования как беспредельного текста, в который могут быть в любой момент включены новые отрывки (отсюда вытекает и смысловая незаконченность отдельных глав), приводят к многочисленным трансформациям героя. В повести «Дьяволиада» М. Булгакова, написанной в 20-е, подобные превращения были традиционными (метаморфозы Кальсонера). Обращение к традициям того времени становится для современных авторов своеобразной нормой, а М. Булгаков воспринимается как культовый автор. У А. Слаповского в романе «Я – не я» герой в течение одной недели стал и жуликом, и популярным певцом, и главой государства, и даже курицей, чудом избежавшей топора.

Изображение рефлексирующего героя также часто встречается в произведениях писателей 90-х. У А. Слаповского герой важен, потому что является одной из его ипостасей. И на читателя в ряде случаев обрушивается практически снежный ком разнообразных высказываний, рассуждений, предположений, истолкований, воспоминаний. Внешне они организуются как поток сознания или внутреннего монолога:

«С чего началась его нелюбовь к людям, трудно сказать. Не хочется ведь думать, что он элементарно уродился такой, ведь, как известно, человек по своей натуре добр, так гласит, по крайней мере, гуманистическая философская теория, и хотя практика, особенно последних времен, эту теорию постоянно опровергает...»

Ярко выраженное риторическое начало приводит к изменению функции читателя. М. Звягина полагает, что в заглавии цикла рассказов А. Слаповского «Книга для тех, кто не любит читать» он возникает на паратекстуальном уровне. Она также указывает, что читатель может быть действующим героем, упоминаться в тексте, появляться в функции собеседника через обращения к нему автора-повествователя. И здесь снова грань между автором-повествователем, рассказчиком и героем оказывается подвижной, что проявляется в смене интонаций.

Ироническая интонация принадлежит явно самому автору, более разговорная – герою, она нередко организуется как сказовая: «С одной стороны, грустно, а с другой стороны, вы его не жалейте, ведь никакого писателя нет, я его выдумал. Впрочем, тьфу ты, господи, не может же быть у Евдокимова, запутался я. Извините… »

Активная роль читателя в повествовании усиливается риторическими конструкциями. М. Звягина отмечает: «Риторические вопросы, апостроф, введение чужой речи создают эффект присутствия собеседника и активного взаимодействия с ним автора». В «Российских оригиналах» читатель выступает в двух ролях: адресата авторского послания и одним из объектов авторского исследования, представителем «уходящих типов уходящей эпохи». Исследуется такой тип, как «наиобыкновеннейший чудак». Иногда читатель предстает двойником автора.

Об остальных героях А. Слаповского можно сказать, что это типы, а не характеры. Соответственно, они совершают сходные поступки. Скажем, принимают ванну: «Настя лежала под взбитой мыльной пеной, видна была только голова» («Анкета»). И при этом рефлексируют: «Екатерина вытягивает ногу, покрытую мыльной пеной, и думает, что ведь много красивых женщин. Почему не она?» («Общедоступный песенник»).

Персонажи получают емкие и законченные характеристики номинативного свойства, в этом видна схожесть с драматургическим текстом. Портретное описание (или точнее упоминание) может быть построено на контрасте: «лицо было изящно и преступно» или сравнения: «Она пестра умишком, как пестр и дешев товар ее магазинчика».

Характеристика дается динамическая, по ходу действия, но подробная. Мы постепенно узнаем, что героя романа «Анкета» зовут Антон Петрович Каялов, он занимается составлением кроссвордов, когда-то служил в армии на Дальнем Востоке, учился в культпросветучилище, работал в школе, живет с сестрой и ее дочерью, не женат.

Одна из сюжетных линий связана с поисками Каяловым невесты, поэтому повествование постепенно насыщается действующими лицами. Однако описания внутреннего состояния даются лишь тем героям, кто проходит по всему пространству романа. В большинстве же случаев авторская характеристика минимальна и похожа на перечисление особых примет:

«Ирина оказалась из всех моих невест самой молодой и самой, пожалуй, красивой, хотя красота ее на чей-то вкус могла показаться простоватой: голубые глаза, светло-русые волосы, нос не совсем древнегреческий, пожалуй даже картошкой, но милый, губы припухлые, яркие не от краски, и от природы – и чудесный шрамик на щеке, не след пореза, а другого происхождения, в форме капли, будто оспинка».

Интересно наблюдение Р. Арбитмана, отмечающего, что у А. Слаповского встречаются герои, чьи фамилии начинаются на «не» – Непрядвин, Неядов, Невейзер (в романе «Вещий сон»), и эти персонажи становятся «объектами авторских экспериментов». Действительно, иногда создается ощущение, что А. Слаповский управляет своими героями как марионетками, располагая их в условном пространстве. Ощущение условности усиливается замкнутостью места действий. Узнаваемость героев делает их и типами времени, и подчеркивает игру писателя: зачем что-то придумывать, если и так все давно сказано?

Отмеченные изменения в конструкции образа автора и его многофункциональность приводят к появлению многоголосия, проявляемого прежде всего в изменении форм авторской речи, в которой представлена не только речь автора и героя, но и реплики других персонажей.

Исследователи полагают, что подобный подход влечет за собой «смерть автора», разрушение авторского монологизма, в котором обычно и содержались основная концепция произведения, его философия, некие нравственные критерии и даже позиция. Казалось бы, при такой организации текста невозможна оценка, но А. Слаповский относится к тем писателям, которые любят время от времени выдавать поучительные реплики. По сути своей он морализатор: «С ненормальными людьми нет заботы вести себя нормально. Много подлостей вообще происходит от желания сделать кому-то приятное. Ведь приятное часто делается за чей-то счет. Я сам, кстати, достаточно в этом отношении подл». Используются разные языковые системы, в авторские описания активно вклинивается речь героя:

«И этот эпизод, этот ее бунт, это ее решение танцевать в ресторанном стриптизе (а как еще это назвать?), мгновенно вспыхнувшее и мгновенно угасшее, я воспринял всерьез».

Подобное соприсутствие разных языковых слоев некоторые критики определяют как метастиль: «смотрел на нее печально и с невольной усмешкой грусти». Здесь приходится говорить об особой функции этих слов, участвующих в структурировании текста, выполняя и характерологическую, и оценочную, и повествовательную функции.

Литературность, отличающая произведения А. Слаповского, возникает за счет стереотипности ситуаций, словесных конструкций. Иногда описание можно отнести к сходной бытовой ситуации, прописываемой автором. В ряде случаев очевидно, что автор просто следует особенностям жанра или традиционной схеме развития жанра и «набивает» текст. Например:

«Неожиданное, странное злорадство, появившееся в это время в Талии, смутило его, и он извлек из банки-пепельницы окурок, распрямил, стряхнул угольную черноту с кончика – и закурил, простыми этими движениями словно приземляя себя, – а то уж очень, глядикось, демоничен стал в своих помыслах: смертью своею нелюбящей жене отомстить пожелал...»

В приведенном описании интересно сочетание разных глагольных форм – извлек, распрямил, стряхнул (как цепочки определения действия героя) – и закурил (завершение действия обозначено синтаксической паузой). Перебивка повествования деепричастным оборотом – «простыми этими движениями словно приземляя себя» – неожиданно завершается связкой из слов, принадлежащих к разным языковым пластам – глядикось (разговорный) и отомстить пожелал (нарочито книжный, может быть, романсовый).

Встречаются клишированные выражения из газет, лозунгов, рекламных подписей (горло сдавило «спазмом жажды»), литературных произведений («Он, ничуть не изменившийся, встретил меня, как обычно, без восхищения») и даже штампы («Ольга издала легкий звук»). Детский крик обязательно предстает «радостным звонким кличем», а собака – «жучкой шустрой, хвост крючком». Находим и клише в стилистике соцарта: «.Серьезно и основательно завел семью. Жизнь испытывала его на прочность» (о герое Валерии из «Анкеты»).

Ведение действия от первого лица приближает текст к читателю, но вовсе не свидетельствует об автобиографизме повествования. Автору важно усилить динамизм сюжета и насытить его разнообразными ситуациями, из которых нужно выбираться. Он просто фиксирует ситуацию и практически не вмешивается в повествование ни своими оценками, ни выраженным отношением к герою: «Подруга ее Екатерина, стоя за уличным торговым лотком, иззябшая, красными руками считала бумажки денег».

Здесь снова можно говорить о хроникальности или летописности повествования. Данную особенность постмодернистского повествования определяют как «нулевой градус письма», подразумевая отсутствие дистанции между автором и героем, слиянность их голосов и усиление роли героя-рассказчика. Подобная манера обусловливает и отход от традиционной схемы конструирования образа автора, сказывается и в постоянных переходах от форм первого лица к третьему и наоборот:

«Хотел на другой день и дешевенькую гитарку купить, но дешевеньких нигде не оказалось, а были только сданные на комиссионную продажу в магазине «Мелодия», что возле консерватории, и самая дешевая из них стоила двести пятьдесят тысяч рублей. Странно было, почему стоящая рядом точно такая же стоила полмиллиона» («Гибель гитариста»).

Особую роль в текстовой структуре играет ирония; в «Книге для тех, кто не любит читать» разнообразные иронические замечания автора разбросаны по всему повествованию:

«Парфен иногда навещает-таки незабвенную свою Милу (которую врачи откачали от жестокого отравления), жена Ольга догадывается об этом, но прощает, догадавшись вдруг, что есть на свете мужчины, которые умеют горячо и хорошо любить одновременно двух женщин, следовательно, надо не огорчаться, а радоваться...».

Из иронического отношения автора складывается игровая ситуация, которая и определяет содержание ряда его книг. Критики даже писали, что уменьшение иронического описания лишает повествование динамизма.

А. Слаповский мастерски владеет «эффектом ожидания». Он настраивает читателя на определенную ситуацию, воспроизведенную в тексте, и затем разрешает ее совершенно неожиданным образом. Скажем, в рассказе «Братья» развивается история своеобразного преображения бывшего нищего. Но счастливого конца не получается, герой внезапно пропадает, а его спасатель кончает жизнь самоубийством. А читатель ждет иной расшифровки сюжета, что спасатель поиграет со своей игрушкой, создаст выдуманную жизнь, а когда она ему надоест, выбросит ее. Таков стереотип, клише, общий мотив, часто используемый в литературе и даже ставший сюжетом фильма («Игрушка» с П. Ришаром). Правда, в ходе сюжета автор ненавязчиво подводит читателя к иному решению: он проводит героя через искушение женщинами, подставляет вместо себя для разборок с партнерами.

Разговор об общих местах можно продолжить. Название «Братья» обращает нас к интертексту, можно вспомнить, например, одноименный рассказ И. Бунина (1914), где также параллельно разворачиваются две судьбы представителей разных миров – богатого и бедного, иностранца и местного жителя. Построение на антитезе находим и в рассказе А. Слаповского. Вновь используется «эффект ожидания», вводится и эпическая интонация, разрушающаяся уже в следующей фразе синтаксической паузой:

«И тот развился и улучшился настолько, что сам себя не узнавал. Он вертелся и так, и сяк перед большим зеркалом в ванной и не мог налюбоваться: стройный, моложавый – никак не больше тридцати пяти – мускулистый мужчина с четким лицом».

Стереотипность и узнаваемость героев также можно считать реализацией «эффекта ожидания». А. Слаповский экспериментирует в рамках канона, указанные особенности согласуются и с принципами постмодернистской эстетики, рассчитанной на постоянную (скрытую или явную) цитатность и аллюзивность текста.

Не случайно автор отдает предпочтение не развернутому романному повествованию, а «рассказикам» и циклам, в которых можно продолжить ранее начатые проблемы, перейдя к следующей части, но не к развернутому романному повествованию. Правда, герои произведений обычно не переходят в другие тексты, объединяющими началами циклов становятся четко выраженная авторская позиция, собственная философия, ненавязчивое морализирование, сопровождающееся ироническими пассажами.

Композиция его произведений может быть достаточно разветвленной и запутанной. В развитие основного сюжета время от времени вклиниваются самые разные истории, рассказики, байки. Следовательно, приходится говорить об определенной жанровой разностильности. Внутри части могут меняться местами. Так, например, в детективной пасторали А. Слаповского «Вещий сон» в конце довольно однородного по структуре текста дается «Пролог» вместо «Эпилога», который представляет собой цитату из газеты.

Подобная организация обозначается и графически, в романе «День денег» пояснения к главам выделены курсивом. Они традиционны для формы средневекового романа, где подобные своеобразные прологи даже были обязательными.

Пояснения к главам даны в пародийном ключе, некоторые представляют собой только пояснения. Такова глава с символическим номером тринадцать, которую «автор пропускает, будучи периодически суеверным». Далее он сообщает свои чувства по поводу этой цифры, приводит две цитаты о русских женщинах из поэмы Н. Некрасова и создает парадоксальную игру словами из стихотворения: «Настоящее не стоит, прошлое не прошло, будущего не будет, все останется так, как есть».

Интересно выстраивается временная система произведений А. Слаповского. Как уже отмечалось, основное время здесь – настоящее. Нередко с помощью эпических конструкций, риторических фраз, синтаксических пауз, модальных конструкций автор практически бесконечно расширяет пространство своих произведений:

«Шутки шутками, но какие тут шутки, если Иола покоя себе не находит, если она влюблена в обоих, не спит ночами и решает, как быть»;

«Но мало того! – сменились соседи и въехала семья с сыном студентом, который в тот же вечер пришел знакомиться – и совершенно Иолу очаровал»;

«И это покажется слишком странно, если хотя бы вкратце не рассказать ее историю».

Датировки практически нет, основное время календарное, что видно по смене времен года, судьбам героев, происходящим в жизни происшествиям – через час, через пару дней, мигом побежали, вот уже два года осталось до, прошла неделя с чем-то, майскими вечерами (в конце мая), день субботний, последующие часа полтора.

Автор стремится создать эффект сиюминутности, когда действие происходит на глазах у читателя, поэтому и насыщает повествование риторическими и модальными конструкциями.

Стремясь держать читателя в постоянном напряжении, он перебрасывает повествование то в будущее, то в прошлое, то рассказывая, что с героем произойдет, то вспоминая, что в его жизни было.

Отметим и метафоричность описательной фактуры: «хороший задумчивый хмель», «испугался поздним испугом», «отдалась стихии внезапной мысли», «голенастый бестолковый секс». Метафора конструируется не по правилам, определения стоят не на своих местах (качественные прилагательные использованы вместо относительных), встречается инверсия: «Подумала, что нет ничего доброго и злого, совести и стыда, греха и порока, а есть только красивое и желаемое». Встречается парадоксальность высказываний: «прилив бодрости и фантазии».

Использование ненормативной лексики в произведениях А. Слаповского выполняет прежде всего характерологическую функцию, она принадлежит представителям определенных социальных слоев или служит средством выражения оценки, отношения со стороны других героев. Автор не вставляет ее непосредственно в текст, дает сокращения, оставляя лишь отдельные «крепкие словечки», отчасти ставшие общеупотребительными.

А. Слаповский интересен несколькими доминантами творчества: жанровым синтезом, использованием разнообразных речевых конструкций (сменой повествовательных планов, типом клишированных выражений), построением сюжета на основе мифопоэтических ситуаций и повторов эпизодов. Автор искусно выстраивает сюжет, убирая лишнее, не перегружая текст описаниями и детальными портретными характеристиками. Он вводит элементы тайны, приключенческой интриги, увлекая читателя. Множество бытовых зарисовок и рассказанных историй нередко превращают текст в динамичное и увлекательное повествование.

На первый взгляд, произведения А. Слаповского реалистичны и даже иногда натуралистичны, автор нарочито выпячивает отдельные черты внешности или подробно описывает некоторые состояния (интимные сцены в «Талии», отдельные портретные характеристики). Однако четко выраженная авторская установка на создание абсурдной или игровой ситуации, интертекста, повторяемость типа героя позволяют говорить о связи А. Слаповского скорее с постмодернистской традицией. Подобную игру А. Слаповский проводит и в своих последних произведениях, где балансирует между метафорическим реализмом и расхожим развлекательным романом.

К началу XXI в. сформировались творческая манера Слаповского и его поэтика. Традиционным стало пространство, обычно это провинциальное местечко (волжский городок сменил подмосковный). Герои конкретны и легко узнаваемы. Скажем, в «Синдроме Феникса» (2007) обыкновенная продавщица продовольственного магазина Татьяна Лаврина, живущая в старом доме, не является обладателем передовой прогрессивной техники (пользуется старым-престарым мобильником; в гараже у нее допотопный «Москвич», а у детей – древний компьютер). Вещественный мир как обычно становится одной из характеристик не только героя, но и определенной среды, социальный статус персонажа всегда очерчивается А. Слаповским сразу и однозначно. Душевные же и прочие качества раскрываются постепенно, через множественные ситуации, организующие пространство текста.

Действие начинается с того, что в магазине, а затем и в жизни героини появляется необычный персонаж, гражданин без имени и документов, человек ниоткуда. Его отличает странная особенность: увидев огонь, он теряет память. Именно в таком состоянии он и попадает к героине, начиная новую жизнь. Возникает условная ситуация, подчеркиваемая введением авторских скрепов, квинтэссенций, афоризмов. По своим свойствам они достаточно разнообразны: лирические, социально-бытовые, про экономику и политику.

На первый взгляд, в романе нет четкой жанровой парадигмы – разнообразные истории написаны то в формате любовной истории (о разлучнице, местной бизнес-леди), то детектива с участием провинциального милиционера (раскрывающего происхождение главного героя), то пересказа фантастического фильма, авантюрного романа. И, конечно, порождаемые ситуациями мотивы – возрождения/воскресения, власти денег. При этом стиль нарочито сдержанный, нарративного характера.

Как обычно, действие происходит в небольшом провинциальном городке Подмосковья. Временные реалии (наличие у героев мобильников и компьютеров, формирование новой частной собственности, строительных рынков, автомастерских) позволяют установить, когда происходит действие. В центре оказывается обыкновенная продавщица продовольственного магазина Татьяна Лаврина. Казалось бы, что неожиданного может произойти в ее жизни? Но появляется Гоша, загадочный и потому непонятный человек, и сюжет начинает раскручиваться по нарастающей.

Сюжет узнаваем и даже предсказуем, поэтому автор и сосредоточивается на фольклорной составляющей. Движущей силой становится не воскрешение и обновление героя, а история его отношений с Татьяной. После каждого очищения он медленно начинает вспоминать, что с ним было в прошлой жизни. Разные ипостаси персонажа исследуются автором, представляющим свою жизненную философию. Она сопровождается разнообразными вставными экскурсами, не только лирического, но политического и экономического свойства.

Сравнив роман с лубочной прозой, критики тем самым отметили лаконичность и четкость его построения, а также ясный и простой язык. Вместе с тем они согласились, что в нем сохранились прежние особенности текстов А. Слаповского: сценичность композиции, конкретность образов, минимальное присутствие автора. Повествование выстраивается из нескольких сюжетных линий, дополняющих историю главного героя, Гоши, описывается одинокая грустная жизнь матерей-одиночек, рассказывается о бывшем муже-пьянице и роковой разлучнице. И наконец, строгий, но человечный участковый милиционер помогает распутать всю эту историю с трансформациями.

Внешний план ведет к внутреннему, ироническая авторская интонация позволяет говорить о метафорическом наполнении текста, о смысле жизни, призрачности существования, разрушении, но не созидании. Об этом повествуют многие современные тексты – «Московские сказки» А. Кабакова, «Камергерский переулок» В. Орлова. Неоднозначность содержания произведения А. Слаповского заставила критиков вновь говорить о притче-образности структуры.

Очередная история разворачивается в романе «Победительница» (2008), на сей раз свойственные А. Слаповскому ироничность, метафоричность и сценичность построения используются для конструирования будущего. Футурологические тексты обычно выстраиваются по одной модели, чаще всего в них говорится о разрушении и одиночестве личности в то время, когда человечество овладело всеми благами технического прогресса. Не стал исключением и текст А. Слаповского, посвященный судьбе бывшей Мисс мира, вырвавшейся из провинции и попавшей в иной мир – большой, но не менее прагматичный, где правят деньги, а красота становится товаром.

Общество делится на нефункциональных, функциональных, абсурдяков-экстремалов, самообманщиков. Социальные различия выражаются описанием места проживания – одни «живут в ячейках, в очередь на которые стоят годами, благо жить стало возможно больше двухсот лет», адрес других – «21-й квартал, 3-я параллель, отсек 5, ячейка 1124». И это еще у тех, кому повезло, многим не досталось и такого обиталища, они ждут своей очереди и живут где придется.

Нарочитые авторские переклички с героем Е. Замятина проявляются не только в содержании и описаниях места действия, но и в форме повествования, которое ведется от лица героини, пишущей письма своему нерожденному сыну. Эпистолярная форма и позволяет выразить отношение к происходящему. Возникает парадокс: рассказывая о своем прошлом (т.е. о нашем времени), героиня пытается объяснить его своим потомкам. Фантасмагоричность ситуации, где человек – всего лишь частичка общей системы, отсылает и к текстам М. Булгакова, где реальное и ирреальное постоянно меняются местами.

Текстам А. Слаповского свойственна нарочитая интертекстуальность. Авторский стиль проявляется в иронической интонации, необычных сюжетных поворотах, открытом финале, предполагающем продолжение. С использованием традиционной сюжетной схемы мы встречаемся и в дилогии о братьях Вике и Нике – «Пропавшие в Бермудии» (2009) и «Пропавшие в стране Страха» (2009). Название как обычно многозначно, в нем заключена интрига и одновременно авторская квинтэссенция. В ходе многочисленных приключений герои преодолевают собственные страхи и находят выход из сложной ситуации.

Избранная автором форма приключенческого романа, в центре которого оказываются события, происходящие с подростками, позволяет в простой и увлекательной форме ответить на многие психологические и социальные вопросы, актуальные и для подростков, и для взрослых. Подобные познавательные книги распространены как в русской, так и в западной традиции. Снова проводится классификация людей: скажем, в стране Страхов оказываются страбыты, людофобы, бохопосы и др.

Как и в «Победительнице», на первый план выходят проблемы общения, взаимодействия с другими людьми; «все несчастья начинаются именно в момент обретения желаемого» и «потому, что потакание своим амбициям ведет общество в тупик», – говорит персонаж книги. И в «Пропавших в Бермудии» ставится тот же вопрос: всегда ли исполнение желания делает человека счастливым?

Авторский вывод прагматичен и ясен: «потакание своим амбициям ведет общество в тупик». Он констатирует ситуацию, но не предлагает выхода из него, поскольку на первом месте для него всегда остается создание игровой ситуации.

Определенная повторяемость приемов позволила говорить о самоповторяемости А. Слаповского. На структурном уровне – воспроизведении схем детектива, антиутопии, авантюрно-приключенческого романа. Отмечают отрывочность и мозаичность текстов, фантастическое допущение. Точнее о данном свойстве его прозы можно говорить, только если он отойдет от игровой манеры своих текстов.

Скрытая интрига не позволяет повествованию отклоняться в сторону, композиция однозначно задана и движется в установленном автором направлении, хотя не исключаются временные экскурсы. От явной развлекательности писатель уходит к более глубокому повествованию в тональности притчи. Отсюда и возможности множественных трактовок, как в «Московских сказках» А. Кабакова, скрытые аллюзии, например, на русскую историю, когда все разрушается и создается заново (мотив жизни с чистого листа также использовался Слаповским, или указание на ментальность: «А гори оно все огнем!»

Можно выделить несколько доминантных черт творчества А. Слаповского: жанровый синтез, использование разнообразных лексических пластов, клишированных выражений, смену повествовательных планов, введение в сюжет мифопоэтических ситуаций и даже повторение отдельных эпизодов.

Множество бытовых зарисовок и рассказанных историй нередко превращают текст в динамичное и увлекательное повествование.

А. И. Солженицын (1918-2008)

Биография Александра Исаевича Солженицына типична для человека его поколения и в то же время исключительна своими крутыми поворотами. Обыкновенный советский школьник, затем студент, комсомолец, участник Великой Отечественной войны, офицер, отмеченный за боевые заслуги правительственными наградами. Узник ГУЛАГа. Учитель математики в средней школе. Человек, вышедший победителем в борьбе со страшной болезнью – раком, и с тех пор уверовавший в то, что, пока он пишет, ему свыше дарована жизнь. Художник, создавший собственную концепцию истории России XX в. и воплотивший ее в творчестве. Эмигрант, высланный из родной страны и никогда не признававший добровольной эмиграции. Известный всему миру писатель, лауреат Нобелевской премии. Страстный публицист, слово которого заставляет спорить, искать ответы на самые трудные вопросы.

Имя А. Солженицына стало известно в 1960-е годы. Этот период с легкой руки И. Эренбурга получил название «оттепели». Его отличали первые робкие признаки демократизации в обществе, антисталинские настроения, распространившиеся после разоблачения культа личности на XX съезде партии. Критик А. Латынина определила «кредо детей XX съезда: антисталинизм, вера в социализм, в революционные идеалы». Для общественного сознания 1960-х годов было характерно внимание к теме репрессий 1930-х годов, к трагическим судьбам несправедливо осужденных коммунистов. Эти события оценивались как нарушение социалистической законности, как искажение революционной идеи в историческом процессе.

Совсем иначе прозвучало произведение никому не известного писателя А. Солженицына – повесть «Один день Ивана Денисовича». Опубликованная в одиннадцатом номере журнала «Новый мир» за 1962 г., она стала важнейшим событием не только литературной, но и общественной жизни страны. Достаточно вспомнить, что разрешение на публикацию произведения главный редактор «Нового мира» А. Твардовский получил с огромным трудом у высшего партийного руководства. Повесть А. Солженицына была отпечатана невиданным по тем временам тиражом. А. Твардовский рассказывал, как заколотилось от радости и волнения его сердце, когда он увидел книжки «Нового мира» с «Одним днем Ивана Денисовича» в руках участников пленума ЦК партии. Позднее, в автобиографической книге «Бодался теленок с дубом» А. Солженицын упрекнет журнал в политике лавирования, заигрывания с властью вместо открытой борьбы с ней. Суть в ином: самый демократичный журнал периода «оттепели» открыл А. Солженицыну дорогу в большую литературу.

Читателей в первом произведении начинающего автора поразила правда о запретном мире, огромной лагерной зоне под названием ГУЛАГ. Удивил выбор главного героя. Некоторые рецензенты недоумевали, почему А. Солженицын поставил в центр не коммуниста, незаслуженно пострадавшего от репрессий, но при этом оставшегося верным революционным идеалам, а простого мужика. Однако А. Твардовский в выборе именно такого героя, который воплотил народную точку зрения на мир, видел достоинство книги А. Солженицына и важное отличие начинающего автора от Ф. Достоевского, с которым его постоянно сравнивали: «Ведь у Достоевского все наоборот: там интеллигент-ссыльный смотрит на жизнь простого острожного люда, а здесь все глазами Ивана Денисовича, который по-своему и интеллигента… видит».

В первоначальном варианте автор назвал произведение «Щ-854 (Один день одного зэка)», а затем, по совету А. Твардовского, изменил название на «Один день Ивана Денисовича». В результате произошла смена акцентов: с мысли о типичности судьбы заключенного на философскую по своей универсальности идею стойкости национального характера, прочности нравственных устоев человека. Этой убежденностью А. Солженицын в корне отличался от В. Шаламова, который считал, что лагерный опыт не может нести в себе ничего положительного. Но А. Солженицын и в «Иване Денисовиче», и в «Архипелаге ГУЛАГ», и в других произведениях выразит близкую Ф. Достоевскому мысль об укреплении духа через страдание. В повести, где есть все: колючая проволока, берущая в свой плен даже солнце; вышка, видная отовсюду и организующая пространство; конвой, обыски, овчарки, голод, жестокость и бесправие, – нет нагнетания ужасов, озлобленности на людей и судьбу. Здесь проявилась непоказная, от того еще более потрясающая стойкость обыкновенного русского человека.

С 60-х ведется спор о жанре «Одного дня Ивана Денисовича». По словам автора, он писал свое произведение как рассказ, но журнал «Новый мир» с его согласия дал «Ивану Денисовичу» определение «повесть», и эта жанровая характеристика стала общеупотребительной. В произведении заключен столь значительный эпический потенциал, что жанровые определения «рассказ» или «повесть» для него тесны. Речь идет о судьбе русского народа в суровых испытаниях XX в. Столь значительное содержание, свойственное скорее жанру эпопеи, требует приемов максимальной концентрации изображаемого, плотности и емкости повествования. Так формируется важнейший принцип композиции – «узел», который позднее будет положен в основу крупных эпических полотен А. Солженицына. Наличие смысловых и композиционных «узлов» можно считать типологической особенностью романистики писателя.

Таким «узлом» в повести становится день. Здесь, как верно замечает западный исследователь Ж. Нива, решается задача, интересная для А. Солженицына-математика: «День – математическая точка, через которую проходят все планы-плоскости жизни»[69]. В центре изображения один день обычного заключенного, но не только его. «В пять часов утра, как всегда (курсив наш. – Л.Т.), пробило подъем…» – такой фразой начинается произведение, сразу акцентируя повторяемость, типичность всего, что будет здесь изображено. Рядовой день этот оказывается слепком целой жизни, поскольку мог стать для Шухова, как для заключенного, последним в жизни – но не стал. Наоборот, в этот день все на редкость удавалось Ивану Денисовичу: не заболел, не посадили в карцер, бригаду не выгнали на мороз, бригадир удачно «закрыл проценты», в обед и ужин добыл лишнюю миску с едой, достал табачку…

Наконец, день главного героя вместил в себя целую жизнь еще и потому, что многое в нем вышло за рамки забот о хлебе насущном. Это воспоминания о прошлом героев и размышления о том, чем живет страна. О порядках (точнее, непорядках) в колхозе, о войне и революции. Об искусстве и влиянии на него «социального заказа», идеологических установок. О неволе и свободе. О сложности человека.

Мазками, отдельными репликами автор высказывается по целому комплексу острейших проблем, которые в те годы еще даже не были поставлены: начало и размах репрессий, национальный вопрос, преследования за инакомыслие, гонения на веру. И все это заключено в сюжетных рамках повествования об одном дне одного заключенного. Так «повесть» приобретает смысл, близкий древнерусскому пониманию произведения, которое призвано «поведать» о мире (например, «Шестоднев», рассказ о шести днях миротворения). И в том и в другом случае главным приемом становится устный рассказ.

Установка на устную речь проявляется не только в монологах и диалогах героев, но в первую очередь в речи повествователя, которая довольно часто включает в себя фрагменты внутренних монологов героя, приобретая форму несобственно-прямой речи:

«Вот, говорят, нация ничего не означает, во всякой, мол, нации худые люди есть. А эстонцев сколь Шухов ни видал – плохих людей ему не попадалось»;

«Рядом с Шуховым Алешка смотрит на солнце и радуется, улыбка на губы сошла. Щеки вваленные, на пайке сидит, нигде не подрабатывает – чему рад? По воскресеньям все с другими баптистами шепчется. С них лагеря как с гуся вода. По двадцать пять лет вкатили им за баптистскую веру – неуж думают тем от веры отвадить?»

В приведенных отрывках выделяются характерные для устной речи слова, обороты, синтаксические конструкции (например, риторические вопросы). «В этой повести народ сам от себя заговорил, язык совершенно натуральный», – отметил С. Маршак. Здесь нет штампов, стилистической усредненности. Известно, что одной из главных книг, которые много раз перечитывал А. Солженицын в лагере, был словарь В. Даля. Определение «живой великорусский язык» с полным правом можно отнести к произведениям А. Солженицына. Многие слова неожиданны, образны («самодумкой вернулся», «терпельник», «горюня», «сумутится», «внимчиво», «наддал»). Особую красочность придают языку точные, емкие, близкие к пословицам и поговоркам выражения: «Человека можно и так повернуть, и так»; «Смирный – в бригаде клад»; «Кто быстро бегает, тому сроку в лагере не дожить – упарится, свалится…». Органично включаются в речь автора и его героев сами пословицы и поговорки, нередко почти забытые или созданные автором: «Кто кого сможет, тот того и сгложет», «Теплый зяблого когда поймет?»; «Гретому мерзлого не понять»; «Так вот быстрая вошка всегда на гребешок попадает»; «Битой собаке только плеть покажи». Особый речевой строй произведения становится формой выражения народного сознания.

Сразу после публикации книга А. Солженицына была оценена критикой как «суровая, мужественная, правдивая повесть о тяжком испытании народа», написанная автором «по долгу своего сердца, с мастерством и тактом большого художника», отмечал Г. Бакланов. Общий вывод был единодушным: «Один день Ивана Денисовича» знаменует собой «новое летоисчисление в литературе» (В. Лакшин). Отныне писать так, словно в литературе не было этого произведения, стало невозможно.

Тот же «Новый мир» в 1963 г. опубликовал рассказы А. Солженицына «Матренин двор» (первоначальное авторское название «Не стоит село без праведника») и «Случай на станции Кочетовка»[70]. «Матренин двор» влился в русло набиравшей силу «деревенской» прозы, а «Случай на станции Кочетовка» относится к теме военной. Но эти тематические определения фиксируют скорее внешние различия, поскольку рассказы многое объединяло с повестью «Один день Ивана Денисовича». Стало очевидно, что в литературу пришел зрелый мастер со своим кругом проблем, конфликтов, с особым, легко узнаваемым стилем[71].

Определяя особенности прозы А. Солженицына, следует прежде всего подчеркнуть сознательную установку на минимальный вымысел. В основу сюжета положены реальные события и факты, а образы героев имеют конкретных прототипов. Писатель считает важнейшим критерий жизненной правды, без которой нет правды художественной. В таком подходе к пониманию сути искусства отражается религиозное восприятие мира, свойственное А. Солженицыну. Как считает исследователь П. Спиваковский, в реальной жизни писатель «стремится увидеть то, чего не замечают другие – действие Промысла в человеческом бытии»[72].

Автор отдает предпочтение изображению личностей негероических, показывая их в реальных жизненных ситуациях. Он исследует народный характер, особо выделяя качества, которые передаются из поколения в поколение. Это трудолюбие, незлобивость, бескорыстие, естественность, внутреннее достоинство. Образ праведника, без которого «по пословице не стоит село, ни город, ни вся земля наша» («Матренин двор»), в русской литературе ХХ в. достаточно редкий и не всегда понятый. В самом деле, как не осуждать Матрену, которая за всю свою жизнь ничего нажить не сумела, кроме грязно-белой козы, колченогой кошки да фикусов?

Но повествователь разглядел в своей героине другое: умение не растерять в житейских бедах общительного нрава, бескорыстное стремление помогать всем. «Ни труда, ни добра своего не жалела Матрена никогда». А. Солженицын не стремится приукрасить своих героев, он не скрывает их слабостей, отрицательных черт (например, способности Шухова словчить и оттолкнуть слабого, суеверности Матрены). Но главное, что все герои живут в ладах со своей совестью.

Трактовка понятия праведности неотделима от православного мировосприятия автора. О погибшей на переезде (помогая другим!), изуродованной до неузнаваемости Матрене соседка говорит, перекрестившись: «Ручку-то правую оставил ей Господь. Там будет Богу молиться…» (курсив наш. – Л.Т.). Бытовая деталь, как точно замечает М. Голубков, имеет здесь религиозно-символическое толкование[73].

Казалось бы, совсем иной характер изображен в «Случае на станции Кочетовка». А. Солженицын показал «сшибку» конкретно-исторических обстоятельств с исконными представлениями о добре и зле, конфликт долга и совести, разрушивший цельность внутреннего мира человека. Смысл произошедшего случая можно определить словом «донос». Этот презираемый во все времена поступок совершает очень молодой и неплохой по сути своей человек – лейтенант Зотов. Автор не раз обратит внимание на впечатление, которое производит главный герой. «Ребячья голова», «беззащитное курносое лицо», простое имя Василий – все эти детали подчеркивают искренность, естественность Зотова. Он и на самом деле искренен во всем: в страдании от того, что никак не может попасть на передовую; в тревоге за оставшуюся в оккупации семью; в совестливости и верности; в работе на износ; в негодовании на зарвавшихся тыловиков. Не те ли это черты, которые по крупицам собирает автор, исследуя народный характер? Также искренен Зотов в своей вере: «его маленькая жизнь значила лишь – сколько он сможет помочь Революции».

Автор не высказывает прямо своего отношения к фанатичной вере героя в мировую революцию и мудрость Вождя, но и не скрывает его. Вот, к примеру, он рассказывает о том, как Зотов слушал «никем не проверенные, откровенные стихи» худощавого лейтенанта. Какое же откровение несут они, какое глубоко личное чувство выражают? «Если дело Ленина падет в эти дни – Для чего мне останется жить?». Эти нескладные строчки Зотов повторяет, как свои.

Размышления лейтенанта на идеологические темы окрашены иронией повествователя, их прямолинейность и оторванность от реальной жизни оттеняются поведением простых людей. «Все эти рабочие люди вокруг него как будто так же мрачно слушали сводки и расходились от репродукторов с такой же молчаливой болью. Но Зотов видел разницу: окружающие жили как будто и еще чем-то другим, кроме новостей с фронта, – вот они копали картошку, доили коров, пилили дрова, обмазывали стекла».

Так все яснее обозначается трещина между естественной жизнью народа, его здоровой нравственностью и образом мыслей героя, находящегося в плену идеологии. Проверкой на человечность стала встреча Зотова с отставшим от эшелона Тверитиновым, человеком «невоенного образца», бывшим актером, добровольно вступившим в ополчение, попавшим под Вязьмой в окружение и вышедшим из него. Тверитинов подкупает «очень симпатичной, душу растворяющей улыбкой». Даже в том, что он вместо уничтоженных в окружении документов доверчиво предъявил самое дорогое – фотокарточку семьи, есть что-то сугубо человеческое, мирное… Но стоило уставшему, немолодому уже человеку на миг отвлечься и рассеянно переспросить «Сталинград… А как он назывался раньше?» – и все резко меняется. «Возможно ли? Советский человек – не знает Сталинграда!». Пробным камнем становится слово-знак, идеологический код. Ничто другое уже не имеет значения. Окошко во внутренний мир захлопывается. Доверия как не бывало, каждое слово вызывает подозрение. «Так, бдительность. Что теперь делать? Что теперь делать?».

Дальнейшее поведение лейтенанта запрограммировано, как показывает автор, не столько обстоятельствами военного времени, сколько автоматическим недоверием, подозрительностью, привычкой везде искать врагов. Черно-белое мировосприятие героя передается несобственно-прямой речью, насыщенной риторическими конструкциями.

Задумаемся: мог ли Зотов, помощник военного коменданта станции, поверить на слово человеку без документов и посадить его в воинский эшелон? По уставу – не имел права этого делать. Но ведь поверил почти, если бы не эта оговорка про Сталинград… Должен ли был лейтенант проверить правдивость рассказа Тверитинова? Безусловно. Что он и делает, задавая многочисленные вопросы. Почему же тогда так неспокойно на душе у Зотова? Он краснеет, заикается, вдруг сильно окает, сердится, торопится побыстрее уйти… Все дело в том, что для себя он уже сделал вывод о виновности Тверитинова. Это видно из сопроводительной записки, с которой Зотов отправляет в НКВД Тверитинова, «назвавшегося окруженцем», «якобы отставшим»… В условиях военного времени это означало, что лейтенант посылает человека, к которому совсем недавно чувствовал расположение, на верную смерть. Об этом говорят символические детали: «Зотову невольно пришлось оглянуться и еще раз – последний раз в жизни – увидеть при тусклом свете фонаря это лицо, отчаянное лицо Лира в гробовом помещении» (курсив наш. – Л.Т.). Упоминание о шекспировском Лире возводит изображение на уровень подлинной трагедии.

О дальнейшей судьбе Зотова ничего не известно, следует авторская ремарка вслед за фразой следователя «у нас брака не бывает». И своеобразное резюме: «Но никогда потом во всю жизнь Зотов не мог забыть этого человека…». Человека, а не задержанного, не подозреваемого. «Случай» стал для лейтенанта серьезным нравственным испытанием, мукой совести на всю жизнь. В рассказе А. Солженицын продолжил свои размышления о сущности национального характера, доказывая мысль о праведности русского человека методом «от противного». Такие случаи он опишет и позднее, в своих рассказах 90-х годов.

В годы оттепели произведения А. Солженицына воспринимались в общем контексте размышлений о культе личности, о необходимости возвращения к идеалам революций. Сам автор шел дальше. Уже тогда, в 60-е годы, писатель обратился к анализу национального самосознания, исторической судьбы России и роли революции в ней, мере ответственности каждого человека за все, что происходило и происходит с Россией.

Многие замыслы писателя рождались параллельно, отсюда смысловые повторы, переклички в произведениях и кажущаяся быстрота завершения работы над отдельными текстами, которые на самом деле вынашивались годами. Так, например, повесть «Один день Ивана Денисовича» была задумана в Экибастузском Особом лагере в 1950-1951 гг., а написана всего за три недели в 1959 г. Одновременно с работой над романом «В круге первом» А. Солженицын начинает «непомерно много»: будущий «Архипелаг ГУЛАГ», «Раковый корпус», большое историческое произведение о революции 1917 г. Последний замысел выльется в историческую эпопею «Красное колесо», которую А. Солженицын назовет главной своей книгой. Над ней он продолжал работать до последних дней жизни.

В конце 80-х годов, когда начнется возвращение в Россию книг А. Солженицына, писатель выдвинет непременным условием первоочередную публикацию «Архипелага ГУЛАГ». В нем выстраданное и высказанное публицистически прямо кредо писателя.

«Архипелаг ГУЛАГ» – дань памяти жертвам политических репрессий XX в. В книге запечатлен собственный опыт, все то, что вынес автор за одиннадцать тяжких лет неволи «шкурой своей, памятью, ухом и глазом». Но, как отметил сам писатель, «эту книгу непосильно было бы создать одному человеку». Материалом для нее стали рассказы, письма, воспоминания узников ГУЛАГа (автор назвал своими соавторами 227 человек). А. Солженицын посвятил произведение «всем, кому не хватило жизни об этом рассказать». Он выполнял свой долг перед собратьями по судьбе, прося прощения за то, что «не все увидел, не все вспомнил, не обо всем догадался». Об особенностях произведения есть высказывание писателя: «Я не дерзну писать историю Архипелага: мне не досталось читать документов».

Позднее, уже в эмиграции, у автора появилась возможность гораздо более широко использовать печатные источники. Но книга, по словам писателя, «отказывается принять в себя еще и все это». Она осталась тем, чем была изначально: книгой, созданной «толчками и огнем эпических памятей». Отсюда и акценты на леденящих душу подробностях «кровавой кухни» насилия, раскрывающего состояние души человека в нечеловеческих условиях. Обстоятельства определили и своеобразие авторской позиции. В книге А. Солженицына, по словам В. Чалмаева, открылись не укладывающиеся в рамки привычных представлений масштабы «русской Голгофы, новейшего русского Горя». Это действительно «книга судеб», которая приобрела «колорит пророческой скорби, вселенского урока».

«Архипелаг ГУЛАГ» представляет собой произведение, созданное на стыке публицистики и художественной литературы.

А. Солженицын продолжил традицию «Путешествия из Петербурга в Москву» А. Радищева, «Былого и дум» А. Герцена, «Записок из Мертвого дома» Ф. Достоевского, «Острова Сахалин» А. Чехова. Эти произведения объединяет документальная основа, почти полное отсутствие вымысла и ведущая роль автора в организации повествования.

Сразу обращают на себя внимание даты под названием «Архипелаг ГУЛАГ»: 1918-1956. Годы – вехи истории огромной тюремно-лагерной системы, названной А. Солженицыным «архипелагом». Первая дата вызывала вопрос: почему за начало отсчета истории массовых политических репрессий взят 1918 год? Конечно же, это не было случайностью. Здесь начиналось несогласие писателя с советской историографией. «Когда теперь бранят произвол культа (курсив автора. – Л.Т.), то упираются все снова и снова в настрявшие тридцать седьмой – тридцать восьмой годы». И так «это начинает запоминаться, как будто ни до не сажали, ни после, а только вот в тридцать седьмом – тридцать восьмом». «Мрачные зловонные трубы <… > тюремной канализации начали засасывать человеческие жизни раньше. Когда именно? «В этом перечне труднее всего начать», ведь автор понимает, что предстоит сокрушить общепринятое.

И, словно собравшись с духом, А. Солженицын начинает. Не с 30-х, а с первых революционных лет. Подступы к такой хронологии репрессий были намечены уже в «Одном дне Ивана Денисовича». Там упоминалось о политических заключенных, которые появились раньше 1937 г. Это, например, первый бригадир Шухова – «старый лагерный волк», который «сидел к девятьсот сорок третьему году уже двенадцать лет». Второй десятилетний срок сидит и «сын ГУЛАГа» бригадир Тюрин. Строит в голой степи Соцгородок высокий старик Ю-81, о котором известно, что «он по лагерям да по тюрьмам сидит несчетно, сколько советская власть стоит, и ни одна амнистия его не прикоснулась, а как одна десятка кончалась, так ему сразу новую совали».

Многое из того, о чем повествует А. Солженицын в «Архипелаге», было незнакомо читателю. Но не количеством и новизной фактов поразила книга А. Солженицына. Она открыла качественно иное понимание событий. Картины насилия, подавления свободы, унижения человеческой личности, выстроенные писателем в логическую цепочку, эмоционально поданные, доказывали основную авторскую идею. Писатель убежден, что, допустив насилие в качестве рычага истории, революция «красным колесом» прокатилась по России, принеся ей неисчислимые беды. В главах «История нашей канализации» (ч. 1), «Персты Авроры» (ч. З) писатель публицистически прям и пристрастен. Трактуя работы В. Ленина как теоретическое оправдание террора, автор прибегает к пропускам, воспроизводит только те части цитат, которые соответствуют его концепции. Его не вдохновляет мысль об идеалах революции, он сосредоточен на идее ее вины и страстно доказывает свою точку зрения[74].

В размышлениях А. Солженицына о смысле эпохи, трагической судьбе народа в XX в. формировалась иная философия истории. Она не просто противостояла общепринятым взглядам, но сокрушала основы того, во что многие люди верили, ради чего терпели беды и лишения. Очень точно почувствовал эту мировоззренческую и психологическую коллизию главный редактор «Нового мира» конца 1980-х годов С. Залыгин. Предваряя журнальную публикацию «Архипелага ГУЛАГ» кратким вступлением, С. Залыгин говорил в нем о свободе слова и естественности различных отношений к прочитанному как долгожданных явлениях литературной и общественной жизни. «…Александр Солженицын с его непоколебимым упорством нам нынче попросту необходим – мы должны его знать и слышать, а не знать и не слышать не имеем ни морального, ни умственного права»[75].

Определяя жанр книги, А. Солженицын дал ей подзаголовок «опыт художественного исследования». Исследование предполагает опору на достоверные факты и полную объективность. «В этой книге нет ни вымышленных лиц, ни вымышленных событий», – пишет автор. Произведение отличается необычной даже для прозы Солженицына фактологической плотностью. Жанр исследования требует особого стиля, порой сухого, с обилием данных, цифр, аналитических выкладок. Все это в произведении есть, но при этом автор никогда не бывает бесстрастен, исследование сопровождается уточнениями, оценками, замечаниями, размышлениями. Таким образом, это особый тип художественного исследования. Художественность определяется не наличием или отсутствием вымысла, а постоянным присутствием автора, позиция и стиль которого являются определяющими в повествовании. Он производит отбор фактов, выстраивает их, анализирует, оценивает, выражает свое отношение. Иногда впрямую обращается к читателю, побуждая его к сопереживанию:

«И помните, помните, читатель: на верховный трибунал «смотрят» все остальные суды республики. Сколько еще по провинции закатают, это уж вы смекайте сами»;

«Не думайте, что если вы – сотрудник американского посольства по имени, например, Александр Долган, то вас не могут арестовать среди бела дня на улице Горького близ Центрального телеграфа».

Автор словно бы заставляет своего собеседника стать непосредственным участником событий:

«И вот – вас ведут»;

Тебя волокут за шиворот… а ты все заклинаешь про себя: «Это ошибка! Разберутся – выпустят!»».

Авторские интонации в произведении разнообразны. Довольно часто А. Солженицын использует иронию для выражения отношения к происходящему:

«Надо отдать должное органам: в век, когда речи ораторов, театральные пьесы и дамские фасоны кажутся вышедшими с конвейера, аресты могут показаться разнообразными».

Порой автор пародирует стиль речи, раскрывающей чуждое ему сознание:

«…Трудколлективы? Запретить! Еще чего выдумали – самоуправление в лагере!. Зачеты в первую очередь отменить! – что ж, судам вхолостую работать?»

Ирония переходит в сарказм, разоблачающий мифы массового сознания, как, например, в описании сцены ареста на вокзале:

«А вокзал снует вокруг – и ничего не замечает… Граждане, любящие путешествовать! Не забывайте, что на каждом большом вокзале есть отделение ГПУ и несколько тюремных камер».

Автор ведет полемику:

«Так восходило солнце нашей свободы. Таким упитанным шалуном рос наш октябренок – Закон. Мы теперь совсем не помним этого». «Одним словом, «мы живем в проклятых условиях, когда человек пропадает без вести и самые близкие люди, жена и мать… годами не знают, что сталось с ним». Правильно? Нет? Это написал Ленин в 1910 г. в некрологе о Бабушкине. Только выразим прямо: вез Бабушкин транспорт оружия для восстания, с ним и расстреляли. Он знал, на что шел. Не скажешь этого о кроликах, о нас».

Заметим, что А. Солженицын по-разному относится к революционерам и к невинным жертвам, «кроликам». Нередко Солженицын в присущей ему афористической манере формулирует обобщающие выводы: «Мы просто заслужили все дальнейшее».

Уже в названии произведения А. Солженицына заложено противоречие. Здесь сочетаются канцеляризм (аббревиатура ГУЛАГ) и географическое понятие (архипелаг). Соединенные вместе, они создают художественный образ, который по своей обобщающей силе станет одним из трагических символов XX столетия. Автор постоянно сталкивает мотив ирреальности, невидимости архипелага ГУЛАГ и реальные приметы времени, подтверждающие его существование: «Как попадают на этот таинственный Архипелаг? Туда ежечасно летят самолеты, плывут корабли, гремят поезда – но ни единая надпись на них не указывает места назначения».

А. Солженицын опровергает распространенную формулу «мы ничего не знали»: «Архипелаг этот чересполосицей иссек и испестрил другую, включающую страну, он врезался в ее города, навис над ее улицами – и все ж иные совсем не догадывались, очень многие слышали что-то смутно, только побывавшие знали все». В тексте книги образ Архипелага, существующего параллельно обычной жизни страны («совсем рядом, в двух метрах от нас»), приобретает все новые черты, формируя разветвленную образную систему. У Архипелага есть своя география: бесчисленные острова, на которых расположены лагеря, составляют его обширную территорию. Здесь живет по особым законам население – «могучее племя зэков». Есть у Архипелага и своя история.

Авторская концепция обозначена в названиях частей и глав книги, каждая из которых раскрывает те или иные черты образа Архипелага. Название первой части «Тюремная промышленность» подсказывает, что речь идет не об отдельных случаях арестов, а о системе политических репрессий, истоки и корни которой подробно исследует писатель. Часть вторая «Вечное движение», продолжая эту мысль, рисует отлаженную организацию потоков осужденных: «Корабли Архипелага», «Порты Архипелага», «Караваны невольников», «С острова на остров». Часть третья «Истребительно-трудовые» раскрывает авторский взгляд на историю лагерей в советскую эпоху, показывает «туземный быт», лагерные нравы.

На этом фоне кажется выпадающей из общей канвы часть четвертая: «Душа и колючая проволока». До сих пор движение сюжета определялось перипетиями судьбы каждого узника ГУЛАГа: арест – тюрьма – следствие – этап – лагерь. К четвертой части событие перестает играть сколько-нибудь заметную роль: все, что могло произойти, уже случилось, дверь в прошлую жизнь захлопнута, произошел «разительный переброс, перекид, перепласт из одного состояния в другое».

Название «Душа и колючая проволока» проясняет логику движения сюжета. С самого начала А. Солженицын размышляет не об одних арестах, тюрьмах, пересылках, лагерях. Его интересует главным образом «сотрясение мироздания», состояние души человека в мире, где рушится вся система ценностей, представления о справедливости, добродетели, пороке. Ко второй половине книги эта проблематика становится определяющей. На первый план все чаще выходят размышления о борьбе добра и зла не только в окружающем мире, но и в душе человека. «Как человек становится злым и как – добрым»? Какова роль идеологии в этом противоборстве?

«Постепенно открылось мне, что линия, разделяющая добро и зло, проходит не между государствами, не между классами, не между партиями, – она проходит через каждое человеческое сердце – и черезо все человеческие сердца. Линия эта подвижна, она колеблется в нас с годами. Даже в сердце, объятом злом, она удерживает маленький плацдарм добра. Даже в наидобрейшем сердце – неискорененный уголок зла.

С тех пор я понял правду всех религий мира: они борются со злом в человеке (в каждом человеке). Нельзя изгнать вовсе зло из мира, но можно в каждом человеке его потеснить.

С тех пор я понял ложь всех революций истории: они уничтожают только современных им носителей (курсив автора. – Л.Т.) зла (а не разбирая впопыхах – и носителей добра), – само же зло, еще увеличенным, берут себе в наследство».

Позицию автора выражает эпиграф из первого послания к коринфянам, который открывает четвертую часть книги: «Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся». Показывая падение человека во мрак Архипелага, автор постоянно размышляет над вопросом: что помогает человеку выстоять и сохранить себя? Он тщательно исследует любые ростки внутреннего сопротивления растлению души, отмечает даже самые робкие шаги «возвращения в человечество». С особым уважением писатель рассказывает о том, какую стойкость проявляли в лагере по-настоящему верующие люди. «На протяжении этой книги мы уже замечали их уверенное шествие через Архипелаг – какой-то молчаливый крестный ход с невидимыми свечами». Они «умирали – да, но – не растлились».

А. Солженицын не теряет веры в возможность духовного возрождения человека. Ее источник – собственный опыт, который дано было вынести из тюремных лет «согнутой моей, едва не подломившейся спиной». Жизненные испытания, напряженная моральная работа помогли стать тверже духом, сильнее мыслями. Отсюда парадоксальное и далеко не всеми принятое солженицынское «Благословение – тебе, тюрьма!» «…Я душу там взрастил… » Эту позицию отстаивает писатель в споре с Варламом Шаламовым (ч. 4, гл. 2) .

Важнейшим итогом духовного восхождения становится обращение к Богу, убежденность автора в том, что «глубиннейший ствол нашей жизни – религиозное сознание». Свет этого сознания рождает не озлобление на жизнь и людей, а уверенность: «А от напасти – не пропасти. Надо ее пережить». «…Переживем! Переживем все. Бог даст – кончится!» – размышлял Иван Денисович. В этом убежден и автор.

История не раз задавала России и ее народу далеко не риторический вопрос: «Да быть ли нам русскими?» Труднейший исторический опыт дает право ответить утвердительно.

«Сыпятся камни из-под наших ног. Вниз, в прошлое. Это прах прошлого.

Мы подымаемся».

В 90-е годы А. Солженицын возвращается к форме рассказа, однако теперь его произведения тяготеют не к классической форме этого жанра, а скорее к традициям учительской прозы. Намек на это содержится в самом названии числа – «Двучастные рассказы» («Эго», «Молодня», «Настенька», «Желябужские выселки», «Абрикосовое варенье»). Двучастный рассказ впервые появился в европейской литературе раннего Средневековья, а в русской прозе он представлен такими именами, как Н. Лесков и Л. Толстой («Рассказы для детей»).

Обычно назидательные тексты состоят из двух частей – собственно рассказ и его толкование. А. Солженицын по-своему трактует эту особенность. В одном случае он повествует о судьбах двух героев («Абрикосовое варенье»), в другом – сопоставляет два эпизода из жизни автобиографического героя («Желябужские выселки»). Вначале писатель рассказывает о своей службе корректировщиком во время боев под Орлом, затем о том времени, когда через 50 лет он приезжает в эту же деревню и видит тех же людей и почти такую же разруху. Связующим звеном между двумя планами служит образ Искитеи, появляющейся перед автором вначале в виде девушки (план воспоминаний), а затем трансформирующейся в дряхлую старуху (план настоящего). Никаких оценок в рассказе нет, выводы автор предоставляет делать читателю. Отсюда и минимальные психологические характеристики, акцент делается на разнообразных подробностях. Доминирует событийность, описываются страшные и трагические эпизоды времени (Гражданской и Второй мировой войн, коллективизации).

Автор выражает только одно чувство – раскаяние. Оно трактуется писателем как способ возрождения личности, т.е. опять-таки в соответствии с христианской традицией: «Если прольются многие миллионы раскаяний, признаний и скорбей – пусть не все публичные, пусть между друзей и знающих тебя, то все вместе как же это не назвать, если не раскаянием национальным?»

По мнению А. Солженицына, человек должен отказаться от того, чтобы «не выявить Божий промысел, но заменить собой Бога». Вслед за Ф. Достоевским А. Солженицын заявляет о неприятии насилия над людьми. Нельзя не отметить и совершенно особенных изменений в его подходе к трактовке отечественной истории. Если раньше в его произведениях нередко торжествовало зло, что позволило Ж. Нива даже назвать А. Солженицына «Художником зла», то в поздних рассказах он стремится определить «некую середину», наименее болезненную линию исторического развития.

В. Г. Сорокин (р. 1955)

Владимир Георгиевич Сорокин – один из самых дискуссионных авторов современной русской литературы. Писатель родился в г. Быково Московской области, в 1977 г. окончил МИНХ и ГП им. Губкина, получив диплом инженера. Свой творческий путь он начинал в среде столичного андеграунда, занимаясь книжной графикой, живописью, оформил и проиллюстрировал около 50 книг. К литературной деятельности В. Сорокин обратился во многом под влиянием художников такого течения отечественного концептуализма, как соц-арт.

Исследователи рассматривают его как отечественный аналог западного поп-арта: вместо обыгрываемых им товаров массового потребления соц-арт берет идеологические «продукты», выработанные государственной идеологической машиной. Усиливая их «звучание» с помощью гиперболизации или «повтора» – тиражирования, помещая в иные контексты, сталкивая со знаками иных идеологических систем, художники обнажают внутреннюю пустоту этих «продуктов», их неотъемлемую способность симулировать истинность утверждаемых ценностей и смыслов.

Концептуализм в различных его вариантах – органичное порождение эпохи постмодернизма. Он заострен на художественном осмыслении модернистской проблемы соотношения, условно говоря, «вещи» и «имени». Если для традиционно реалистического искусства самой этой проблемы не существовало: априори считалось, что «имя» соответствует «вещи», которую оно называет, – то искусство модернизма поставило вопрос об «изношенности» прежних имен, а также реанимировало романтическое представление о том, что есть «вещи» (прежде всего относящиеся к миру чувственных и сверхчувственных переживаний), для которых не существует непосредственных имен.

Отсюда возникает стремление художников-модернистов к обновлению художественного языка, поиску новых средств выразительности. Истинность восприятия реальности должна была стать результатом «остранения» (В. Шкловский) «вещи», ее «нового видения», а для передачи этого опыта требовались иные, «непрямые» средства. Оставаясь постмодернистским течением, концептуализм сосредоточился не на «вещи», а на самом «имени», демонстрируя его пустоту, иллюзорный характер любого «называния», номинации. Причем «пустыми» оказались не только традиционные «имена», но и те, что были даны модернистским опытом «адамизма» – изобретения новых имен, особенно там, где выступала тоталитарная идеология, насаждавшая и свою картину мира, и свой словарь.

Первый период творчества писателя – с конца 1970-х и по начало 1990-х годов как раз и посвящен «деконструкции» (Ж. Деррида) эстетики советской культуры в ее различных изводах – как соцреалистическом, так и в более мягких – эстетики прозы и поэзии «шестидесятников», «деревенской», «городской», «военной», «исповедальной прозы» и т.д. Рассказы В. Сорокина 70-80-х, с середины 80-х годов публиковавшиеся на Западе и составившие книги «Сборник рассказов» (1992) и «Видимость нас» (1993)[76], представляют своеобразную энциклопедию советских стилей, причем каждое из этих произведений является, по сути, художественным исследованием определенного стиля, его логики и специфики.

При этом проза и драматургия В. Сорокина, в противоположность общей особенности постмодернистских произведений, как правило, лишены «цитатности» в традиционном ее понимании – в них немного прямых отсылок, реминисценций и аллюзий на конкретные «тексты» советской литературы и искусства. Писателя интересуют не индивидуальные проявления того или иного стиля, поэтики, а типическое в них, поскольку индивидуальное связано с выходом за рамки коллективной поэтики. Это типическое, художественно исследованное помогает порождать бесконечный текст или бесконечное количество однородных текстов, полностью отвечающих канону Большого стиля.

Однако одной стилизацией даже ранние произведения В. Сорокина не исчерпываются. Для писателя недостаточно воспроизвести канонический стиль – он вскрывает заложенный в этом стиле потенциал саморазрушения. Стоит «повредить» один или несколько структурных уровней цельной системы, как обнажается абсурдная подкладка имитируемого материала.

На сюжетном уровне подобным «повреждением» может стать абсурдный поворот сюжета, совершение героями немотивированных, бессмысленных поступков, как правило, связанных с насилием или физиологическими отправлениями. На стилевом уровне происходит вторжение в «нейтральный» стиль повествования абсценной или вульгарной лексики, табуированной в литературе. На уровне лексическом – использование «зауми», т.е. содержательно выхолощенных, бессмысленных слов, тем не менее сохраняющих риторическую, тоталитарную по своей природе энергию. Текст словно вырывается из-под власти порождающего его автора, начинает жить своей жизнью, лишенной при этом «человеческого», гуманитарного (гуманистического) начала.

Типичным примером подобной деконструкции является рассказ «Геологи» (1995). В целом он отвечает канону прозы о покорителях природы. Геологи – популярнейшие фигуры советской литературы 1950-1970-х годов с ее романтикой экстремальных профессий, культом волевых, цельных личностей, воспеванием товарищества, самоотверженной преданности делу и т.п.

Проблема, которую решают герои рассказа, также из арсенала подобной прозы: что важнее – жизнь товарищей, пропавших где-то на далеких отвалах, или образцы, сбору которых все они отдали год непростой жизни. Другими словами, эта проблема из разряда «вечных», решение которых возможно лишь в результате определенного этического выбора, а не логического вывода. Соответственно распределяются и позиции героев рассказа: Алексеев – сторонник спасения образцов, Соловьев считает, что необходимо оставить образцы и отправиться на поиски товарищей, Авдеев колеблется. За разрешением спора геологи обращаются к своему старшему товарищу Ивану Тимофеевичу, потому что он «геолог опытный, двадцать пять лет в партиях».

Фигура «старшего» – одна из почти обязательных в малой прозе В. Сорокина: она воплощает в себе тоталитарную по своей природе власть авторитета, геронтократическую, «патриархальную» сущность советской (да и не только советской) культуры. В организованном на иерархических началах социуме традиционно властные полномочия перераспределяются в соответствии со стажем индивида, его возраст соотносим с авторитетом. Здесь основным критерием истинности знаний человека (а значит, и верности принимаемых им решений) становится наличие богатого опыта.

В ситуации неразрешимости дилеммы более молодые члены коллектива просто передоверяют право окончательного выбора старшему из них, снимая с себя бремя ответственности. И Иван Тимофеевич находит третье, нестандартное решение, снимая антиномичность, принципиальную непримиримость двух предложенных изначально вариантов, однако это решение будет лежать в плоскости абсурда. Интересно, что три остальных геолога каждый по-своему соглашаются с предложением Ивана Тимофеевича «помучмарить фонку»: он блюет в заботливо подставленные ладони остальных геологов, хором повторяющих за ним «заумные» заклинания: «Мысть, мысть, мысть, учкарное сопление….<...> Мысть, мысть, мысть, полокурый вотлок».

Физиологические выделения авторитетных героев – лишь метафоры Власти, травестируемой с помощью заведомо антиэстетических, шокирующих действий ее носителей. И смиренное, а то и благоговейное отношение к этому подчиненных (учеников, младших по возрасту, званию, должности и т.п.) обнажает тоталитарную природу любой идеологии, любой властной иерархии, будь то иерархия школьная, бюрократическая или корпоративная.

Уподобление идеологического продукта калу, реализующее метафору «наша жизнь – дерьмо», традиционно для современной культуры. Для примера можно вспомнить роман В. Войновича «Москва 2042» (1987), в котором жителям Москвы будущего отпускают «первичный продукт» по количеству сданного ими «вторичного продукта». Позднее идея приравнять человеческий опыт к навозу используется В. Пелевиным в книге «Жизнь насекомых», где каждое поучение отца-скарабея его сыну сопровождается шлепком навоза, из которого в результате образуется шар, имитирующий мироздание.

Достигаемое тем самым физиологическое отвращение читателя к физиологическому же проявлению Власти – своеобразный постмодернистский вариант катарсиса, который предстоит пережить читателю, чтобы освободиться от власти над ним любой формы идеологического принуждения. Везде, где В. Сорокин замечает симуляцию реальности, претензию на обладание последней истиной, включается механизм их травестирования, снижения, выявления тоталитарной, а значит, и абсурдной подоплеки любой стройной идеологической системы.

Начатые в рассказах эксперименты В. Сорокин продолжил и в крупной эпике. Так, в романе «Очередь» писатель из отдельных реплик выстраивает объемный текст, суть которого – диалоги, ведущиеся советскими гражданами, которые стоят в очереди за неким «товаром». Сам товар остается неназванным, к тому же неоднократно меняет приписываемые ему качества: «не очень мятые», «югославские или чешские», «светло-коричневые в основном», «рыбий мех», «шведские», «контейнер с американскими», «Супер Райфл», «Ли», «у них подкладка хорошая» и т.д. Однако ради обладания товаром организуется особая социальная общность – очередь, представляющая в романе В. Сорокина метафору советского общежития в целом.

Передавая без комментариев звучащие в толпе реплики, писатель показывает, как очередь структурируется, как в ней выстраиваются иерархические отношения (к примеру, появляются те, кто переписывает стоящих и «отмечает» их в установленные «контрольные» часы, зарабатывая право получить товар «вне очереди»). Неотъемлемое свойство очереди – способность к самоорганизации: важными факторами здесь становится совместное перенесение трудностей и взаимопомощь в экстремальных обстоятельствах – жара, дождь, ночевка под открытым небом; коллективное противостояние тем, кто нарушает закон очередности («грузины», «блатники», «льготники»).

Эксперимент В. Сорокина во многом оказывается близок опытам его коллеги по концептуалистскому цеху – поэта Л. Рубинштейна, который размещает свои «тексты», представляющие собой подчас речевые клише и выхваченные из контекста обрывки фраз (к примеру, «Ну что я вам могу сказать?»; «Он что-то знает, но молчит», «Не знаю, может, ты и прав» и т.д.), на библиотечных карточках, перебираемых в произвольном порядке во время их чтения / исполнения.

В другом своем романе – «Сердца четырех», В. Сорокин, по словам известного критика А. Гениса, «подвергает деконструкции лежащую в основе жанра (производственного романа соцреализма) оппозицию Человек – Машина, показывая ложность как авангардной, так и соцреалистической интерпретации»[77]. В романе повествуется о таинственном «Союзе Четырех», члены которого во имя неких целей, оставшихся неназванными, подвергают свою и чужую плоть самым изощренным истязаниям, описанным В. Сорокиным в нейтральном, чуть ли не протокольном стиле. «Трансцендентальность» целей этой четверки в чем-то эквивалентна «трансцендентальности» товара в «Очереди», что заставляет задуматься о действительной Пустоте, скрывающейся за фигурой умолчания.

Особенно показателен роман В. Сорокина «Норма». Слово, вынесенное в заглавие произведения, является ключом к его содержанию. «Норма» лежит в основе всей советской эстетики, да, в общем, и всей советской жизни, ориентированной на утверждение некоего стандарта, образца, соответствовать которому должны любые проявления бытия – как природного, так и социального. Например, в первой части романа «норма» (как то, что отпускается согласно предписанию) – это брикет из человеческих экскрементов, который обязаны ежедневно употреблять в пищу советские граждане.

Во второй части романа нормативный характер советской жизни передается посредством перечня слов, с которыми допустима сочетаемость определения «нормальный», образованного от существительного «норма». Перечень занимает более 20 страниц. Сам прием перечня особенно характерен для модернистской эстетики, так моделируется ситуация художественно отображенной реальности от диктата авторского произвола: феномены бытия предстают в их непосредственности, «высокие» и «низкие», «обязательные» и «случайные», с точки зрения авторской или коллективной идеологии, вещи уравниваются между собой, эмпирическое торжествует над рациональным.

Иначе происходит у В. Сорокина: определение «нормальный» сразу задает шаблон, которому должны соответствовать любые вещи и понятия, в противоположность вещам и понятиям «ненормальным», недолжным, идеология утверждает свою тотальность, захватывая попутно и сферы, от нее предельно далекие («нормальная грязь», «нормальный протез» и т.п.).

В остальных частях своего романа В. Сорокин продолжает обыгрывать «нормальную», т.е. нормативную стилистику не только советской прозы и поэзии, но и русской и мировой «классики», входящей в обязательный «минимум» советского человека. Таким образом, уже в этом произведении В. Сорокин выходит за рамки исключительно советской культуры (литературы), раскрывая нормативный характер предшествующей традиции в целом. В этом смысле «Норма» оказывается близка произведению, во многом противоположному, – роману В. Сорокина «Роман».

Игровая редупликация жанра произведения в его названии разрушает границы между реальностью и искусством, выявляя текстовую природу реальности. «Роман» становится не только прозаическим жанром, со свойственными ему чертами, особенностями, жанровыми схемами и т.п., но и «жанром» человеческих отношений, которым собственно и посвящено произведение, – отношений, также подчиняющихся определенным социальным и природным установлениям, речевым канонам и т.п. Наконец, «Роман» – это и имя главного героя произведения В. Сорокина. Нормативность и литературного, и жизненного «текста» подчеркивается тем, что название «Роман» анаграммирует понятие «норма» (заглавие упомянутого произведения).

На нескольких сотнях страниц ведется типичное для квазитургеневского романа повествование о буднях русского «дворянского гнезда». История пробуждающихся чувств главного героя – художника Романа Воспенникова к дочери лесника Татьяне Куницыной разворачивается на фоне описания будней и праздников угасающего дворянского поместья Крутой Яр, с его застольями, нехитрыми сельскими развлечениями, бесконечными спорами по «последним» вопросам бытия, идиллическими картинами братства крестьян и представителей просвещенных классов.

При ослабленности центральной, сюжетообразующей интриги роман держится на обилии «микроинтриг» и красочных, можно сказать, ностальгических описаний различных сторон жизни русского поместья в один из самых благополучных периодов русской истории – в конце XIX в. Роман отличает особого рода «вещность», имитирующая бытописательность реалистической прозы. И запущенный в финале романа механизм саморазрушения стиля отличается от того же механизма, действующего в большинстве произведений писателя, лишь большей экстенсивностью: на три сотни страниц «нормального» повествования – около полусотни «абсурдного».

Среди свадебных подарков молодожены получают топор и деревянный колокольчик (причем абсурдность подобных свадебных «подношений» вполне убедительно мотивируется «странностью» их подносителей – врача-нигилиста Клюгина и деревенского юродивого соответственно). На время удалившись в брачные покои, Роман вместе со своей молодой супругой Татьяной, которая ассистирует ему, по одному подзывая гостей и звеня колокольчиком, убивают сперва всех собравшихся на торжество, а затем и жителей Крутого Яра.

Если сначала поступки молодых еще могут показаться мотивированными неким неизвестным ритуалом или хотя бы их сумасшествием, то затем они приобретают черты бессознательной вивисекции, а затем и механического повтора одной и той же последовательности действий. При этом сами описания этих действий становятся лексически все более бедными, пока не сводятся до нескольких повторяющихся слов. Последняя фраза произведения – «Роман умер» относится не только к главному герою, но и к жанру романа как таковому с вмененным ему традицией психологизмом, логической выстроенностью сюжета, пространственно-временной цельностью и т.д.

В модернистской парадигме рассуждения о романе можно считать общим местом: достаточно вспомнить эссе О. Мандельштама «Конец романа». Важно, что к мысли о конце романа В. Сорокин пришел с иных оснований, нежели его именитый предшественник, утверждавший: «Ныне европейцы выброшены из своих биографий. Человек без биографии не может быть тематическим стержнем романа, и роман, с другой стороны, немыслим без интереса к отдельной человеческой судьбе, – фабуле и всему, что ей сопутствует. Кроме того, интерес к психологической мотивировке. в корне подорван и дискредитирован наступившим бессилием психологических мотивов перед реальными силами, чья расправа с психологической мотивировкой час от часу становится более жестокой».

Несколько иначе О. Мандельштам говорил о том же, о чем пишет В. Сорокин, – вторжении иррационального начала в рациональный мир европейского романа с его логически стройными фабулой и мотивировками, линейностью времени и целесообразностью исторического процесса, что обусловливает усложнение картины мира, с одной стороны, и редукцию человека – с другой.

В. Сорокин же «расправляется» с классическим романом как писатель-концептуалист. Он и здесь идет не от «вещи», которую неспособно покрыть «имя», а от внутренней пустоты самого «имени», подменившего собой «вещь». Описывавший, идеологически обслуживавший мир XIX столетия роман моделировал реальность, за которой ничего не было, его герои жили по законам, существовавшим только в сознании авторов, и достаточно было хотя бы одной составляющей сложной, многоуровневой системы дать сбой, чтобы вся эта система обрушилась.

В романе В. Сорокина не человек убивает человека и даже не персонаж – другие персонажи: разрушенный авторской волей идеологический конструкт разрушает остальные конструкты и все пространство своего бытования, весь свой контекст, что в принципе доказывает иллюзорность и непрочность художественной модели мира. Тем самым подрывается доверие читателя к художественной реальности как ко «второй реальности» или хотя бы как к отражению жизни.

В мировой культуре отрицание литературности имеет давнюю традицию, причем само это отрицание как правило осмысляется в контексте дихотомии «жизнь / искусство». Суть данной дихотомии в следующем: либо жизнь отрицает литературу, низводя ее до вида идеологической деятельности, обслуживающей реальность, либо искусство ставит себя над жизнью, превращая ее лишь в материал, подобный глине для скульптора или краски для художника.

Отмечаемая нами оппозиция конкретизируется в противопоставлении эстетической и жизненной эмоции, оборачиваясь вечным и бесплодным спором, что предпочтительнее – «аромат живого цветка» или стихотворение, передающее этот аромат; что сильнее воздействует на человека – тургеневская история Герасима, утопившего Муму, или житейский случай, когда некий человек у вас на глазах топит свою собачонку в реке.

Однако В. Сорокин в своих произведениях, помимо прочего, «деконструирует» и эти оппозиции. Мы уже отмечали характерный для сорокинской прозы прием, когда писатель художественными средствами моделирует ситуацию, которая рождает отнюдь не эстетические (и даже не антиэстетические) эмоции, а вполне естественное, «нормальное» возмущение / отвращение и т.п., причем относительно не только сказанного автором, но и самого автора.

Если же учесть, что автор как повествовательная инстанция у В. Сорокина (в отличие от таких собратьев по концептуалистскому цеху, как Вик. Ерофеев или Д.А. Пригов, которые моделируют образ героя-повествователя) максимально редуцирован, стерт, заслонен подчеркнуто чужим стилем, то эта эмоция обращается непосредственно на того, кто скрывается под своим настоящим именем «Владимир Сорокин». Своей провокативной природой творчество В. Сорокина наследует традиции русского авангарда 1910-1920-х годов, хотя, по сути, является феноменом поставангардным, так как не только лишено авангардных претензий на окончательность, истинность своих утверждений, а, напротив, деконструирует любую окончательность, упорядоченность, системность.

Писатель своим творчеством пытается утвердить то, о чем он недвусмысленно неоднократно заявлял в своей эссеистике и интервью: «Все рассуждения о том, что какой-то роман написан очень живо, звучат для меня дико. Литература в моем понимании – это бумага, покрытая какими-то значками. Литература вообще – мертвый мир, как некое клише. Любое текстуальное высказывание или любое лирическое письмо изначально мертво и фальшиво».

Спровоцировав «вчувствование» читателя в героев его прозы, «сопереживание» их судьбам, писатель затем радикальными методами заставляет того в ужасе отшатнуться от персонажей, вызвавших доверие, увидеть в них не более чем фантомы, порожденные авторским сознанием, знаки, не отсылающие ни к какой реальности.

Во второй половине 90-х годов В. Сорокин обращается к деконструированию уже индивидуальных поэтик и прежде всего наиболее авторитетных для современного интеллигентского сознания, возникших в контексте «высокого модернизма» 1-й половины ХХ в. и альтернативных «социалистическому реализму».

Используя наработанный предшествующей словесностью арсенал средств, способных имитировать не просто жизнеподобие, но и создать иллюзию жизненности, В. Сорокин предельно и жестко обнажает всю искусственность такого жизнеподобия. В этом случае творчество любого из авторов оборачивается суммой приемов и идей, отобранных им из невероятно широкого, но не бесконечно богатого набора средств выразительности, и потому может быть воспроизведено достаточно близко к оригиналу – и даже поставлено «на поток» подобно товарам массового спроса.

В этом смысле показателен скандально известный роман «Голубое сало», деконструирующий ставшую традиционной модель антиутопического романа. Действие его одновременно разворачивается в двух пространственно-временных планах: в далеком будущем и недалеком прошлом. Будущее – посткатастрофическое общество, смешавшее языки и нации в результате социальных катаклизмов. Это глобализированный, поликультурный социум принципиального плюрализма, говорящий на особом языке – смеси арго профессиональных компьютерщиков, европейских (в том числе русского) и китайского языков, отказавшийся от приверженности национальным традициям в моде, кухне, ритуалах, практикующий «мультисекс».

Следует прежде всего отметить эксперимент писателя по моделированию языка будущего. Пародируя проект А. Солженицына по «сбережению» языкового богатства национального языка, В. Сорокин снабжает произведение словарем «Китайские слова и выражения, употребляемые в тексте» – парафраз солженицынского «Русского словаря языкового расширения». Само смешение языков естественных и искусственных, восточных и западных, архаизированной и абсценной лексики разрушает языковые иерархии. Также стираются различия между традиционными, «нетрадиционными» и совершенно фантастическими формами секса как одной из разновидностей межличностной коммуникации.

Действие романа завязывается в таинственной лаборатории GENLABI-18, где проводятся эксперименты по получению особого вещества – Голубого сала, не поглощающего и не выделяющего энергии и потому сохраняющего одинаковые свойства при любой температуре. О деятельности лаборатории мы узнаем из писем одного из ее сотрудников – Глогера, адресованных его любовнику – юноше ST. Голубое сало – побочный продукт, вырабатываемый клонами великих русских писателей, механически продуцирующих все новые и новые тексты. Четверо из них – Пастернак-1, Ахматова-2, Платонов-3, Набоков-7 – наиболее яркие представители отечественного модернизма ХХ в., а трое остальных – Достоевский-2, Чехов-3 и Толстой-4 – прозаики, подготовившие переход от реалистической к модернистской парадигме, расшатав свойственную для реалистической литературы социальную мотивировку характеров и единство общепризнанной (обыденной) картины мира.

В. Сорокин включает в свой роман более или менее мастерски сделанные стилизации произведений «клонов». Причем ставшие уже традиционные для него приемы разрушения стиля (будь то абсурд, заумная или абсценная лексика, введение сцен насилия) мотивируются недостаточно полным соответствием клонов своим прототипам. Голубое сало, по-видимому, символизирует собой абсолютную, непреходящую духовную ценность культурного наследия, воплощенного в творчестве признанных мировыми классиками писателей.

Поскольку самой культурой утверждается общечеловеческая значимость этого наследия, вне социальных, национальных, временных и других рамок, обладание Голубым салом означает обладание Абсолютной Властью, и потому вокруг этого продукта в романе и разворачивается основная борьба самых различных сил.

По мнению Н. Лейдермана и М. Липовецкого, «Фокус сорокинского стиля состоит именно в том, что ему подвластно именно то письмо, которое основано на концепции гармонии человека с миром (органичной, как у Толстого или Пастернака, или насильственной, как в соцреализме). <...> Но ничего подобного не получается, когда в качестве «материала» берется эстетика, обостренно передающая разрывы, дисгармонические надломы и гротески истории, культуры, психики – будь то Достоевский, Набоков или Платонов. Тут в лучшем случае получается глуповатое подражание (как в случае с «Достоевским») или несмешная пародия («Платонов»), или вообще неизвестно что («Набоков»)[78]».

Однако очень трудно установить объективные критерии удачности / неудачности деконструирующей стилизации у В. Сорокина, ее «убедительности» или «неубедительности». Все семь «образцов» ориентированы на деконструкцию следа, оставленного творчеством классиков XIX-XX вв. в культуре и культурном сознании нашего времени, а не на деконструкцию собственно их творчества, «ускользающего» от присвоения в силу своей уникальности. В противном случае В. Сорокин в своем даровании стилизатора-пародиста должен быть конгениален тем, кого он пародирует, тогда как он лишь использует наиболее расхожие для поэтики данных авторов приемы и уже потому оказывается в позиции эпигона.

Похожая ситуация складывается и тогда, когда В. Сорокин деконструирует известный миф о И. Бродском как прямом и единственном наследнике акмеистской линии русской поэзии в лице О. Мандельштама и А. Ахматовой: появившийся в романе в качестве персонажа «рыжий Иосиф» может лишь бормотать фрагменты хрестоматийных стихов Бродского («все немного волхвы», «пила свое вино», «готовя дно»), как и выведенные в образе уличных громил члены «лианозовской группы» Г. Сапгир («Генрих-Вертолет»), И. Холин («Холя»), Оскар Рабин («Оскар-Богомаз»), Л. Кропивницкий («Крапива») и Вс. Некрасов («Севка-Мямля»), говорящие строками своих стихов.

В соответствии с формой антиутопии автор вводит в мир прекрасного будущего «внесистемные» элементы, которые образуют свою «антисистему», находящуюся в конфронтации с доминирующей. Это таинственное братство «Орден Российских земле…бов». Северное Братство обосновалось под землей и ведет бескомпромиссную борьбу с глобализированным обществом: члены Ордена убивают всех сотрудников секретной лаборатории и похищают Голубое сало, чтобы переправить его через «воронку времени» в 1954 год, в надежде изменить ход истории. Северное Братство составляет лишь часть раздираемого противоречиями Ордена, представляющего собой пародию на различные изводы современной почвеннической идеи.

Второй пространственно-временной план, в котором разворачивается действие романа, лишь условно обозначен датой (1954 г.). По сути, он представляет собой популярный в литературе постмодернизма и фантастики вариант «альтернативной истории». Здесь рассказывается о том, как Сталин заключил пакт с Гитлером и ведет борьбу с США и Великобританией. Очевиден парафраз столь популярной сейчас «евразийской» концепции борьбы континентальной и атлантической цивилизаций.

Несмотря на то, что почти все герои «советских» страниц романа имеют в качестве прототипов реальных исторических лиц и носят их имена, фигуры их существенно переосмыслены. Так, Хрущев в романе – граф, отстраненный Сталиным от власти, однако сохранивший часть былого могущества и к тому же – гомосексуальный любовник «вождя народов», обнажающий сексуально-патологическую природу любой тоталитарной власти. Развенчиваются в романе и другие популярные в ХХ в. мифы – о «еврейском заговоре», нацистской магической практике и т.п.

Разрушение прежних иерархий не приводит к созданию абсолютно плюралистического и децентрализованного общества: общество сохраняет свою иерархичность, которая держится не только на социальном, материальном или кастовом неравенстве, но и на неравенстве сексуальном. Юноша и не думает читать письма, посылаемые ему тоскующим по нему Глогером: тем самым разрушается и постмодернистский миф о плюралистическом полигамном или гомосексуальном мультисексе, противоположном «тоталитарному» моногамному.

Возвращаясь к специфике формы, отметим, что «Голубое сало» представляет собой деконструированный антиутопический роман (этот жанр пользовался особой популярностью в середине ХХ в.). Разрушение любой тоталитарной системы оборачивается перераспределением Власти, присвоением ее антисистемой. Тоталитарным оказывается сам миф о «свободном» или глобальном обществе без границ, любое утверждение чревато претензией на обладание Властью, и единственно возможная внесистемная, антитоталитарная литература в этой ситуации – это литература, вставшая на путь саморазрушения и самоотрицания.

Тем самым одинаково деконструируется и эстетизм, и антиэстетизм, в равной степени бессмысленным представляется и отказ от литературности в пользу жизненности, и предпочтение противоположных ценностей – и то, и другое демонстрирует свою иллюзорную природу. В равной степени бессмысленными становятся утверждения: «искусство выше жизни», «жизнь превыше искусства». Сорокинское искусство не может быть выше жизни, так как оно вызывает вполне реальную тошноту. Не может быть и ниже, так как сама жизнь, преломившаяся в литературе, столь же тошнотворна. Остается одно – признать их полное единство – вплоть до неразличения. Точнее, литературное творчество и наслаждение его плодами становится такой же функцией человеческого организма, как, к примеру, приготовление пищи и кулинарное наслаждение. Человек не способен прожить без того и без другого, разве что создание художественных текстов и приготовление пищи может доверить кому-то другому.

В целом ряде своих произведений (можно назвать, к примеру, пьесу «Щи» или рассказ «Машина» из книги «Пир») писатель моделирует реальность, в которой именно пища и ее приготовление / поглощение становится основной духовной ценностью и культурообразующим началом, подчиняя себе все социальные и культурные институты.

Владение секретами приготовления изысканных блюд считается уделом посвященных и объектом борьбы различных властных группировок, что доказывает: механизм формирования социальных иерархий един вне зависимости от ценностей и идеалов, которые лежат в их основе, будь то ценности, условно говоря, «духовные» или «материальные». Более того, само определение «духовное» или «материальное» (как и позитивное или негативное маркирование тех или иных ценностей) конвенционально, т.е. является результатом социальных договоренностей, обоснованных и регламентированных культурой и идеологией.

Другой аспект вездесущей Власти, против которого выступает В. Сорокин, обозначен через тоталитарность самого языка, запирающего человеческое сознание в жесткую решетку своих категорий. Эта власть воспринималась писателями, чье творчество развивалось в рамках модернистской парадигмы, как нечто органичное. В. Сорокин, как писатель постмодернистской и контрмодернистской направленности, усматривает здесь проявление диктатуры языка, тоталитарной по своей сути. Он исходит из мысли, сформулированной лингвистами Д. Лакоффом и М. Джонсоном: «Метафора пронизывает всю нашу повседневную жизнь и проявляется не только в языке, но и в мышлении и действии. Наша обыденная понятийная система, в рамках которой мы мыслим и действуем, метафорична по самой своей сути».

Писатель стремится обнажить скрытую власть метафоры, подвергнуть ее деконструкции, развоплощению, что достигается с помощью излюбленного приема – реализации метафоры. Так, в «Насте», одном из рассказов книги «Пир», праздничное пиршество в честь совершеннолетия дочери помещика Саблина заключается в буквальном приготовлении Насти и поедании ее гостями; когда же священник отец Андрей просит руки Арины – дочери помещика Мамута, девушке отпиливают руку.

В другом рассказе – «Жрать!» — используется прием, знакомый по второй части романа «Норма» – только теперь на месте слова «нормальный» оказывается стилистически грубое слово «жрать»: на 28 страницах повторяются однотипные синтаксические конструкции: «Жрать мысли о вечности»; «Жрать звук полного отсутствия»; «Жрать блеск далеких звезд»; «Жрать пустое место».

Финальная фраза рассказа («Жрать пустое место») объясняет смысл повторяющегося приема: пожирание становится процессом, аналогичным чувственному восприятию или мыслительному акту, метафорически их замещает, поскольку все они способны поглощать окружающую реальность, перерабатывая ее в нечто иное, будь то жизненная энергия, эмоции или картина мира, заключенная в сознании человека. Пустота как абсолютное отсутствие прерывает этот процесс, так как равно недоступна ни для пожирания, ни для чувственного восприятия или мысленного представления, и потому на ней перечень прерывается.

В начале 2000-х годов В. Сорокин все активнее работает с материалом, до недавних пор считавшимся прерогативой массовой беллетристики, – коллективными мифами об уголовной среде и смежными с ними мифами о «новых русских». Взаимопроникновение мира большой политики, больших денег и «большой дороги» привело к перераспределению сфер власти, а значит, и сопутствующих ей ценностных систем. Уголовная вольница оказывается жестко структурированным, строго иерархичным миром со своими законами, языком, символикой, которые проникают в смежные с ней сферы бизнеса и политики. Весьма характерным здесь оказывается последний роман писателя – «Лёд», вместе с «приквелом» под названием «Путь Бро» и «сиквелом» «23000», образовавшим книгу «Трилогия».

Изображенное в этом произведении таинственное братство, в отличие от подобных сообществ из предыдущих произведений В. Сорокина, имеет совершенно конкретную цель: собрать вместе 23 тысячи избранных – существ с голубыми глазами и светлыми волосами, Детей Света. Их отличает от обычных, «пустых» людей не только внешность, но и способность «говорить сердцем», называть свое истинное имя, если в область сердца ударить молотом, сделанным из льда, который добывается на месте падения Тунгусского метеорита. Члены братства «просеивают человеческий материал», находя похожих на них людей и испытывая их ударами ледяных молотов, которые для всех, кто не относится к «избранным», оборачиваются мучительной смертью.

Таким образом В. Сорокин моделирует общность, состоящую из людей, чья «особость» не является следствием их осознанного выбора, но обусловлена фактом рождения, «имманентна» им. Однако осознание этой особости дает право «братьям» и «сестрам» снимать с себя всякую этическую или гражданскую ответственность по отношению к окружающему их социуму, сохраняя верность долгу и не писаному «кодексу» «людей света» внутри своей среды: не случайно в названии романа «Путь Бро» зашифровано слово «Добро» («до» по-японски – «путь»). Члены братства, используя свои связи, проникают на самые высшие ступени властной иерархии, одинаково комфортно чувствуя себя и в тоталитарном, и в либеральном обществе. Только в первом случае они задействуют властные ресурсы тоталитарной системы для добычи необходимого количества льда и поиска возможных «братьев», в последнем – для тех же целей привлекают криминальные структуры. Фантастическое допущение, послужившее основой романа, позволяет писателю дать достаточно жесткий анализ реалий как недавнего прошлого, так и современности. Скажем, одно из изобретений «братства» – использование возможностей «общества потребления»: оздоровительная система Lёd в виде некоего лечебного прибора дает возможность без вреда для здоровья применяющих его людей определить «избранных», что, впрочем, не отменяет проблемы обреченности мира в случае достижения «братством» своей цели.

По сути дела, идея избранничества в равной степени релевантна и для тоталитарных систем (к примеру, для националистических идеологий: не случайно внешность «братьев» близка арийскому «канону»), и для уголовной среды (жестко иерархичной и построенной на презрении к «фраерам»), и различного рода модернистских проектов, противопоставляющих «людей духа» «бездуховной толпе». Эсхатологический характер любой утопии раскрывается автором в финале его «Трилогии»: когда «Дети Света» собираются в их полном составе и замыкают Большой Круг, исчезает не мир, а. они сами, ибо их предназначение, в отличие от предназначения мира, на этом завершено, тогда как мир начинает новый виток своей истории в лице очередных Адама и Евы – русской Ольги Дробот и шведа Бьорна, некогда бывших в рабстве у Братства Льда. Возможно, именно эта пара, связывающая их любовь, и олицетворяет собой тот первоначальный Свет, который согласно преданию его Детей должен был воцариться после гибели мира.

«Трилогия» по сравнению с предыдущими произведениями писателя оставляет ощущение вещи менее жесткой и экспериментальной: в ней четче прописана сюжетная линия, меньше немотивированных логикой повествования элементов, будь то абсурдные коллизии или вторжение «зауми», а также запредельные по своей жестокости или физиологичности описания (их число уменьшается от первой по времени написания к последней книге).

В начале XXI в. творчество В. Сорокина заметно политизируется и приобретает социально-прогностический характер. В романе «День опричника» (2006) и примыкающей к нему книге рассказов «Сахарный Кремль» (2008) писатель обращается к форме антиутопии, перешедшей в беллетристику. Действие «Дня опричника» разворачивается в 2028 г. в России при правлении самодержца Николая Платоновича, а все события произведения описаны глазами Андрея Даниловича Комяги. В качестве эпизодического персонажа Комяга возникает и в «Сахарном Кремле».

Большинство критиков оспаривают «антиутопичность» «Дня опричника» (Л. Данилкин назвал его «комедией», а Дм. Бавильский – «языковым трипом», косвенно указав на трансформацию данного жанра В. Сорокиным). В частности, в романе практически отсутствует важная для антиутопического сюжета инстанция – «антисистема», противостоящая «системе», и в «Сахарном Кремле» последние диссиденты становятся цареубийцами не наяву, а лишь в наркотическом бреду (рассказ «Underground»), а герой рассказа «Петрушка», пьяный лилипут-скоморох, позволяет себе изгаляться над голографическим изображением Государя.

В. Сорокин не демонтирует утопическую систему, воплощение консервативной утопии. Избегая насилия, физиологических отправлений или абсурда (таковые в этих книгах есть, но не играют ключевой роли), он переходит на более понятный широкому читателю язык иронии и сарказма. Большинство рассказов «Сахарного Кремля» написаны в приподнято-оптимистической интонации всеобщего воодушевления и энтузиазма. Не случайно их кульминационный момент – ритуальное поедание героями «сахарного Кремля»: еще одна метафора овеществленной идеологии, только на этот раз она отлита не в форму прессованного брикета экскрементов («норма»), а в китчевую форму вполне усвояемого, более того – сладостного для человеческого организма продукта.

Повествование развивается с протокольной точностью, герой все время находится в движении, обстановка вокруг него постоянно меняется. И хотя ее основу составляют реалии быта Древней Руси, из-за прошлого постоянно выглядывает будущее: «На стене поодаль – пузырь вестевой. Приведем сводку новостей: «… дальневосточная Труба так и будет перекрыта до челобитной от японцев, китайцы расширяют поселения в Красноярске и Новосибирске, суд над менялами из Уральского казначейства продолжается, татары строят к Юбилею государя умный дворец, мозгляки из Лекарской академии завершают работы над геном старения, муромские гусляры дадут два концерта в Белокаменной, граф Трифон Багратионович Голицын побил свою молодую жену, в январе в Свято-Петрограде на Сенной пороть не будут, рубль к юаню укрепился еще на полкопейки»».

Прием монтажа позволяет соединить различные жанры – быличку, народную новеллу, раешный стих и частушку. Но ближе всего его текст к сказу, поскольку большая его часть построена как несобственно-прямая речь главного героя. Задачу свою писатель формулирует достаточно четко: «Я хотел написать народную книгу. Это скорее некая фантазия на русскую тему».

Последние романы отвечают и другой тенденции в творчестве В. Сорокина – кинематографичности формы. Значимую роль в них играют диалоги, визуализация сюжетного ряда, авторские описания напоминают сценарные ремарки, сцены сменяются по принципу «монтажа». Этот прием становится естественным ответом писателя на характерное для современной культуры вытеснение кинематографом традиционных видов искусства, в том числе и литературы (не случайно В. Сорокин является автором сценариев к ряду вышедших на большие экраны фильмов – «Москва», «Копейка», «4», «Вещь», «Cashfire» и др.).

В этом смысле В. Сорокин был и остается художником, который постоянно ищет адекватные формы отражения для происходящих в обществе и культуре изменений, даже в условиях кризиса авангардных проектов он стоит в авангарде современного литературного процесса. Хотя, как и всякий (пост) авангардист, В. Сорокин обречен на то, что даже расположенный к нему читатель не всегда успевает за ним или его актуальная практика кажется либо слишком радикальной, чтобы быть понятной, либо просто приемлемой, либо, напротив, слишком конъюнктурной и как бы изменяющей идеалам «московского романтического концептуализма».

Поэтому до сих пор писатель остается enfant terrible отечественной словесности, автором маргинальным и не признанным значительной частью культурного истеблишмента, вопреки тому, что его книги издаются многотысячными тиражами, пьесы ставятся известными режиссерами (Л. Додин), по сценариям снимаются фильмы и даже Большой театр предоставил свою новую сцену для оперы «Дети Розенталя», либретто к которой написал В. Сорокин. Пьесы Сорокина не всегда доходили до постановки, но именно из них выросла «новая драма», ставшая, по сути, лицом современной драматургии. Его драматургия построена на живой речи и проникнута интересом к человеку, который оказывается в весьма замысловатых, порой абсурдных ситуациях, но никогда не теряет своего лица.

Т.Н. Толстая (р. 1951)

Татьяна Никитична Толстая иронически замечает о себе: «. Куда ни посмотри, у меня одни литераторы в роду. Алексей Николаевич Толстой – дед по отцовской линии. Бабушка Наталья Васильевна Крандиевская-Толстая – поэтесса. Их матери тоже были писательницами. Дед по материнской линии Михаил Леонидович Лозинский – переводчик». Отец Т. Толстой – Никита Толстой – известный физик, профессор, ему посвящена повесть А. Толстого «Детство Никиты» (1922).

После окончания классического отделения Ленинградского университета Т. Толстая дебютировала в 1983 г. в журнале «Аврора» рассказом «На золотом крыльце сидели.». В 1989 г. его перевели на английский язык. В критике Т. Толстая дебютировала в 1983 г. в «Вопросах литературы» со статьей «Клеем и ножницами». Публикации в «Новом мире» и «Октябре» принесли ей известность, заявили об удачном литературном начале.

В 1974 г. после замужества Т. Толстая переехала в Москву, работала корректором в Главной редакции восточной литературы издательства «Наука», начала преподавать, работала в Фонде культуры. С 1989 г. она преподавала русскую литературу и писательское мастерство в университетах и колледжах США. Одновременно начала выступать как критик и эссеист в России и США, ее фельетоны печатались в «Московских новостях» и «Русском телеграфе». Впоследствии она объединила свои фельетоны, очерки, эссе в сборники «День» (2000), «Ночь» (2002), «Изюм» (2002). Некоторые произведения Т. Толстая выпустила вместе с сестрой Натальей – «Сестры» (1998), «Двое: Личное» (2001). Писательница ведет активную общественную деятельность, участвует в работе Фонда эффективной политики; выступает на телевидении в различных передачах, несколько лет ведет авторскую программу «Школа злословия» с Д. Смирновой.

Публиковавшиеся в различных журналах произведения были объединены в сборник, названный по первому рассказу «На златом крыльце сидели.», в который вошли тринадцать рассказов. Он появился в 1987 г. и не остался незамеченным. Следующий сборник «Сомнамбула в тумане» появился только в 1992 г. За ним последовали сборники «Любишь – не любишь» (1997), «Река Оккервиль» (1999). Состав их менялся незначительно, только добавлялись новые рассказы. Т. Толстая пишет медленно, тщательно работая над стилем. Чаще всего тексты издаются и переиздаются под названием «Река Оккервиль», как Т. Толстая хотела назвать свой первый сборник, но редактор настояла на более нейтральном заголовке. Автор свое название объясняет так: «Это одна из главных моих тем: конфликт между изображаемым и реальным. Конфликт этот вечный, постоянный, экзистенциальный». Отметим и значимый для ее творчества мотив перехода, трансформации.

В течение ряда лет Т. Толстая печаталась в основном в журналах. Хотя в 1990-е годы она публиковалась регулярно, критика не рассматривала ее среди заметных писателей десятилетия, просто называла интересным автором. Чаще ее имя упоминалось среди других авторов – представителей нового автобиографизма, альтернативной прозы, новой волны «артистической прозы», уходящей корнями в «игровую прозу» М. Булгакова. Критика как бы привыкала к писателю явно авангардистского стиля (Н. Иванова, например, относит ее, хотя и условно, к ироническому авангарду в статье «Немеренные счастливцы? (о прозе «новой волны»)».

Однако со временем стало ясно, что именно Т. Толстая во многом определила литературное лицо 90-х годов и обновила традиционную форму рассказа.

Не случайно выход романа «Кысь» в 2000 г. становится литературным событием года. Писательница получила книжный «Оскар» – премию XIV международной книжной ярмарки; в 2001 г. была удостоена премии «Триумф».

Сегодня Т. Толстая – один из самых читаемых и изучаемых авторов, ее творчеству посвящаются разделы в научных исследованиях и учебниках, защищаются диссертации. Те, кто обращается к творчеству писательницы, обычно отмечают, что содержанием своих книг Т. Толстая избирает окружающий мир, не всегда даже обозначая конкретное (историческое) время действия. По отдельным деталям становится ясно, что часто речь идет о послевоенном десятилетии (упоминаются «морщинистый инвалид», тихий, отравленный газами историк в швейном училище).

Пятидесятые годы становятся как бы своеобразной точкой отсчета движения во времени, здесь начинается действие многих рассказов, которое постепенно переносится в прошлое или будущее. Время точно обозначается, с помощью предметной детали, например, подробно прописываются поиски еды и вещей:

«Может быть, селедочное масло будут давать или еще что перепадет». <...> Она заглянула напоследок в магазин… Постояла у невеселых прилавков – говяжьи кости, пюре «Рассвет»» («Факир»).

Вещественная плотность прозы Т. Толстой определяется Н. Ивановой как «словесное барокко». Доминантной становится тема детства, которое реконструируется последовательно и обстоятельно, фиксируются состояния болезни, страха, любви-ненависти, поиски кладов. Подобные «общие места»[79] традиционны для воспоминаний, выстраивающихся по определенной модели. Можно сравнить одно и то же состояние у Т. Толстой и В. Набокова, хотя он и не упоминается автором, но становится своеобразным «пратекстом». «В груди вертится колючий шар, и невысказанные слова пузырятся на губах, размазываются слезами»; «Не раз и не два сорокаградусные гриппы закричат, застучат в уши, забьют в красные барабаны, обступят с восьми сторон и, бешено крутя, покажут кинофильм бреда». («Любишь – не любишь»).

И у В. Набокова: «беспощадно пухли огромные шары и многозначные цифры у меня в мозгу» («Другие берега», 1954). Косвенно общность переживаний подчеркивается и обращением к другому предшественнику в описании подобных состояний А. Белого: образ «шара», раскаленного и огненного обозначает у него состояние болезни, бреда («Котик Летаев», 1915; опубл. 1921). Использование интертекстуальных связей подтверждается и тем, что общие места нередко выстраиваются на реминисценциях:

«...И еще на сотню лет заснет дом – от подпольных ходов, где бродит мышиный король, до высоких чердачных сводов, откуда берет бег бесплодная конница наших сновидений.

А до этого караван верблюдов прошествовал через твой дом и растерял в летних сумерках свою багдадскую поклажу.. Смотри, драгоценные часы с ненашими цифрами и змеиными стрелками. .Над циферблатом – стеклянная комнатка, а в ней за золотым столиком золотой Кавалер в кафтане, с золотым бутербродом в руке. А рядом золотая Дама с кубком – часы бьют, и она бьет кубком по столику – шесть, семь, восемь.» («На золотом крыльце сидели..»).

Налицо косвенные переклички с текстом предка писательницы. В «Детстве Никиты» (1922) А. Толстого упоминаются старинные часы с маятником, и если кот дотронется до них лапой, «маятник остановится, и в ту же секунду все треснет, расколется, зазвенит и, как пыль, исчезнет, не станет ни зала, ни лунного света». Сон уйдет, мальчик проснется.

Именно интертекстуальная деталь позволяет автору реконструировать мир детства, ввести мир вещей, с которого и начинается познание ребенка:

«Вот она, кровать на стеклянных ногах! Полупрозрачные в сумерках, невидимые и могущественные, высоко к потолку возносят они путаницу кружев, вавилоны подушек, лунный, сиреневый аромат божественной музыки» («На золотом крыльце сидели...»).

Т. Толстая показывает, что важно разглядеть, определить то, что происходит. Поэтому в описании доминирует перечисление, усиление найденного определения рядом однородных частей речи – существительными, прилагательными, глаголами или местоимениями. Скажем, крыса оказывается «домашней, чердачной, полевой, корабельной, бродячей». Образуется своеобразный культурный код, превращающий конкретный образ в символический.

Картины прошлого разворачиваются на основе цепочки деталей, поочередно всплывающих в памяти и постепенно объединяющихся в цельный образ прошлого. Доминирование перечисления создает определенный летописный настрой, подчеркнутый особой плавной интонацией и эпическим стилем.

Описание строится на ключевых, опорных словах[80], часто встречаются цветовые эпитеты (зеленая бумага, казенная лиловая радуга). Скажем, гортензии «розовые, резные, готовые взорваться красным бомбы, или же голубоватые, как взбитый небесный мусс с дымным отблеском грозовых туч»; здесь же «густые, темнеющие оборочным бархатом пионы и какая-то кудрявая безымянная мелочь, брызнувшая во все стороны дрожащим белым дождем» («Самая любимая»). В описаниях обычно доминируют метафоры («пламень небесный», «апельсиновые моря»), авторские определения («поправ тугие законы пространства и времени»), инверсии («светлой живой фотографией солнечная комната»). Автор часто использует звукопись, усиливая характеристику или подводя к определенному выводу: «над старой заношенной курткой курчавились редеющие волосы».

Цвет вводится и опосредованно – «полуденное озеро налилось синевой», «покрылось светлой рябью». Функцию цвета можно определить как структурную: усилить, подчеркнуть описание или характер, указать на настроение. В ряде случаев используется цветовая оппозиция (светлый – темный), обозначающая разные состояния героя.

Обычно мир ребенка воссоздается на основе рассказов взрослых, впечатлений от прочитанных книг. Герой невольно начинает составлять собственные истории, в которых доминируют «страшилки» о смотрящих Глазах, повешенном дяде. В подобном условном мире живет заколдованная красавица Тамилла, происходят самые невероятные события. Детство воспринимается автором как своеобразное начало отношений. Реконструируя его, писательница часто использует прием воспоминаний. Находясь «в сердцевине детства», она вспоминает «огромную тарелку с рисовой кашей; тающий остров масла плавает в липком Сарагасовом море». Подобные детали и возвращают ее в прошлое, они образуют общие места, тщательно прописываемый топос: «пещерное тепло детской». В нем находятся или стараются находиться герои Т. Толстой («страшен и враждебен мир»). Снова налицо переклички с В. Набоковым и философией начала XX в.: «Первобытная пещера, а не модное лоно, вот (венским мистикам наперекор) образ моих игр, когда мне было три-четыре года» («Другие берега»).

Мир ребенка организуется и по-другому. Поиск первоначальных ощущений происходит путем введения игровой ситуации:

«Сквозь тьму младенчества я различаю голубой ее взгляд, склонившийся надо мной в тот день, когда, как водится, собрались добрые феи с дарами и напутствиями новорожденной» («Самая любимая»).

Получается, что автор вспоминает о том, чего сам не видел. Как и в воспоминаниях, она фиксирует не только свои истории, но и то, что услышала от окружающих. Одновременно создается особый эффект присутствия автора: она находится внутри события и в то же время смотрит на него со стороны («как водится»). Само описание вновь выстраивается на впечатлениях ребенка (истории о добрых феях, рассказанные истории, прочитанные на ночь сказки). Все окружающее ребенка – живое, поэтому естественным оказывается использование, например, такой метафоры: некто «выплюнул ужасные, извивающиеся, нечеловеческие слова» («Свидание с птицей»).

Детское видение происходящего фиксируется и с помощью несобственно-прямой речи, часто используются уменьшительно-ласкательные суффиксы, указывающие на особенности речи ребенка и манеру общения с ним взрослого: скамеечка, кружочек, нянечка, платочек, бельецо, скверик. «У меня ножки устали», – сообщает ребенок».

Мир ребенка наполнен своими явлениями, обычно сохраняется оппозиция тогда / теперь. Время ребенка определяется незначительными для взрослых, но важными для него событиями: «копался в песке, читал книжки с приключениями», мечтал, как «по вечерам они с мамой гуляют над озером». Так вспоминает о себе герой рассказа «Свидание с птицей». Ребенок живет в собственном медленном, почти стоячем мире внутренних событий, ограниченном определенными пределами и правилами поведения. Естественно, он начинает развивать свой собственный мир. Отметим, как посредством различных олицетворений обыгрывается слово «тоска»: «Галю взяла тоска»; «Спичечный коробок, мерцающий вечной тоской, лежал в кармане».

По мнению ребенка, мир взрослых наполнен одиночеством и тоской. Мотив тоски – доминантный в творчестве Т. Толстой: «Тоска ждала, лежали в широкой постели, подвинулась, дала месту Игнатьеву, обняла, положила голову ему на грудь, на срубленные сады, обмелевшее море, пепелища городов». Аналогично раскрывает автор и семантику слова «тишина», также используя антропоморфизм («А за окнами, за цветными стеклами – свежая цветочная тишина.»). Инверсия, перечисление и уточнение выводят действие из конкретного плана в обобщенный.

Различие между миром ребенка и взрослых проявляется через отношение к миру вещей. Дети воспринимают вещи как часть таинственной страны, где оказываются невиданные сокровища (описание похода с отцом на барахолку в рассказе «Любишь – не любишь»): «Пригодились бы и кошки-копилки, и дуделки, и свистелки, и бумажные цветы.» В мире взрослых функция вещей другая, оценочная. Вещизм становится одним из свойств героя, неуклонно мечтающего то о пеньюаре, то об изящном халатике, «стенке», телевизоре. И наконец, о квартире. Используются традиционные метафоры «вещь – память», «вещь – человек».

«Для взрослых вещи становятся символом благосостояния, покоя и тихой радости» («Охота на мамонта», «Факир»). Автор восклицает:

«Какие большие темные буфеты, какое тяжелое столовое серебро в них, и вазы, и всякие запасы: чай, варенье, крупы, макароны. Из других комнат тоже виднеются буфеты, буфеты, гардеробы, шкафы – с бельем, с книгами, со всякими вещами» («Соня»).

Риторические конструкции иногда заменяют собой непосредственную авторскую оценку. Вещественные детали образуют определенный или сознательно организуемый автором социальный топос. Они часто повторяются, в ряде рассказов мы встречаемся с описанием семейного стола, накрытого скатертью с бахромой. Бытовой фон становится фоном для обрисовки характера персонажа.

Повествовательные планы в рассказах многообразны, кроме бытового, можно также выделить эпический, мифологический.

Они образуются путем особой временной организации и определенными группами деталей.

Т. Толстая создает многослойную темпоральную структуру, каждому повествовательному плану соответствует свое время и речевые формы его выражения. Конкретное (бытовое или личное) время можно установить по вещам, окружающим героя.

Основным временем становится настоящее, обычно о нем повествует автор или герой. Даже о прошедших событиях повествуется в настоящем времени или как о совсем недавнем прошлом. Поэтому и бывшие, и сегодняшние события выстраиваются в общий событийный ряд, воспринимаясь как единое целое. Такое органичное существование героя происходит благодаря умению жить во времени, воссоздавать прошлое с помощью воспоминаний.

Если речь идет о событиях прошлого, Т. Толстая соблюдает временную дистанцию между автором и героем, располагая разные впечатления в своей системе времени («Вначале был сад», «Жил человек – и нет его»). Иногда первоначальные описания усиливаются, становятся лейтмотивом: «Жил человек – и нет его. Одно имя осталось». Временная разноплановость позволяет автору обобщить конкретные наблюдения.

Обычно Т. Толстая использует два времени, бытовое и эпическое, которые постоянно перекрещиваются между собой.

«Но за окнами уже синева.»; «Миновала эпоха кухарок. школьные годы кончались, впереди замаячили экзамены» («Самая любимая»).

«… Смотрит, как бледный огонь фонаря пересчитывает больничные стволы берез, как смыкается световой коридор, как сгущается тьма, как во тьме пламень небесный вслепую нашаривает свою жертву» («Пламень небесный»).

Создавая план прошлого, используя прием воспоминаний, Т. Толстая заменяет традиционные для данного типа повествования конструкции типа «я помню», «мне припоминается» модальными конструкциями – «будем думать», «можно было бы порасспрашивать», «да, кажется так». Встречаются и риторические конструкции: «Ну что о ней еще можно сказать? Да это, пожалуй, и все! Кто сейчас помнит какие-то детали». «Они также становятся сигналами, помогающими переместиться в прошлое».

Осознавая, что тип героя, подчиняющего свою жизнь природному времени, и традиционен, Т. Толстая показывает соотнесенность частного и общественного времени (личного и исторического):

«Мир конечен, мир искривлен, мир замкнут, и замкнут он на Василии Михайловиче.

<...> «В будни они входили в магазины, покупали мертвую желтую вермишель, старческое коричневое мыло...»

Поскольку данное состояние типично, налицо и стремление автора к обобщению, оно проявляется через эпическое время:

«Плывет улыбаясь, по дрожащему переулку за угол, на юг, на немыслимо далекий сияющий юг, на затерянный перрон, плывет, тает и растворяется в горячем полдне» («Милая Шура»).

Так удается преодолеть бытовой план, выйти на более широкий уровень. Одновременно подобный переход разрушает мир вещества и выводит в мир мечты. Ключевым при этом становится слово «романтический». Скажем, героиня Александра Эрнестовна живет воспоминаниями, в которых доминирует образ дальних стран и морей, вводится описание влюбленного, годами пишущего письма. Отсюда и авторская характеристика «реальная как мираж» («Милая Шура»). «О зеленом королевском хвосте, о жемчужном зерне, о разливе золотой зари над просыпающимся миром» мечтает и Петерс из одноименного рассказа.

Подобная временная система позволяет выстроить отношения, основанные на стремлении автора прояснить отношение к вечным проблемам: ради чего живет человек, в чем заключается для него система нравственных ценностей. Вл. Новиков в предисловии к сборнику «Любишь – не любишь» замечает: «…Ценна сама энергия вопроса, передающаяся читателю». Он также подчеркивает, что писательница не спешит за бегущим днем, а смотрит «на повседневную жизнь обыкновеннейших людей. с точки зрения вечности».

Обрисовывая подобных героев, автор часто вводит условную ситуацию. Она становится своеобразным переходом к сказочности бытия или, по определению критики, диктует сказочность ее прозы. Действительно, мир сказки имеет особое значение для героев Т. Толстой как своеобразное защитное средство от суровой и жестокой действительности. Н. Иванова отмечает: «Главным полем ее художественной деятельности является современное мифологизированное безрелигиозное сознание, находящее утешение в выдуманном, изобретенном, фантастическом или легендарном мире».

Мифопоэтическое пространство Т. Толстой организуется как особый внутренний мир героя, описывается его состояние, реакция на внешние обстоятельства. Своеобразными сигналами становятся клише и фольклорные формулы:

«Ветер пешком пришел с юга, веет морем и розами, обещает дорогу по легким лестницам в райские голубые страны» («Милая Шура»).

Клише предопределяют замкнутое пространство, в котором и происходит своеобразное исследование социального типа. Реальность и ирреальность повествования поддерживаются присутствием конкретных и абстрактных персонажей. Выше отмечалась их функция для обозначения перехода к определенным выводам, обобщениям, темам. В подобных случаях возможно и использование цветового определения: «судьба, черным ветром вылетевшая в распахнувшуюся форточку». Так создается и определенное настроение. Отметим, что судьба, как и тоска, становится одним из условных персонажей Т. Толстой.

Особую роль в повествовании играет деталь, помогая автору переместиться в прошлое, воскресить запахи, звуки, усиливая одновременно конкретную осязательность изображаемого с помощью цвета, часто строящегося на оппозиции (черного и красного, светлого и темного). Деталь используется и для организации повествовательных планов, автором как бы постепенно собирается картина мира. В бытовом плане чаще всего встречаются предметная, интерьерная или портретная детали. Здесь она выступает в своей основной функции – как «определитель» предмета, вещи или человека, придавая описанию обстоятельность, точность и осязаемость.

Использующаяся в воспоминаниях сходная временная деталь часто вводится через сравнение, отчего и описание становится более зрительным. Соединяя деталь с цепочкой эпитетов, автор усиливает общее впечатление:

«Легкая карельская ночь. Нет ни тьмы, ни алой зари – вечный белый вечер. Ушли все сказки. по земле ползут переливы серого сада.» («Самая любимая»)

Деталь может проявляться из простого перечисления однородных предметов, из которых складывается общая картина.

«Несложная пьеска на чайном ксилофоне: крышечка, крышечка, дощечка, крышечка, тряпочка, крышечка, тряпочка, тряпочка, ложечка, ручка, ручка» («Милая Шура»).

Приобретая дополнительное значение, кроме прямой, предметной или образной характеристики, участвуя в обобщении, деталь способствует созданию образа-символа, что расширяет ее функции.

Автор использует самые разнообразные детали: временные («нес в руке две копейки, чтобы позвонить»); портретные (деталь – описание ног: «переставляя свои дореволюционные ноги», «кряхтит и нашаривает узловатыми ступнями тапки»); интерьерные («оранжевый горб абажура»; «прохудившийся диван», «смятая постель»); пейзажные («в холодном дожде, в холодном городе, под низкими холодными тучами», «красная персидская сирень»); сновидческие («ночью Петя бродил по подземным переходам, по лестницам, по коридорам метро»); символические (героиня несет «баночку довоенного сока»). Иногда используется градация: «Голубые шторы. Нет, белые. Белые, шелковые, пышные, сборчатые. И кровать белая». Детали соединяются, усиливая авторскую оценку: «ноздреватый мартовский снег» (соединена пейзажная и временная детали), «трещала мятым шоколадным серебром» (вещественная и характерологическая).

Подобный «густой», насыщенный текст, на первый взгляд, должен замедлять повествование. Вл. Новиков даже предлагает его «не бездумно глотать, а дегустировать со вкусом и толком, вникая в оттенки и детали». Конечно, внешняя незатейливость требует и своего читателя, способного следить за медленно разворачивающимся повествованием, останавливаясь на эпитетах, метафорах, скрытых аллюзиях.

Однако дальше критик замечает, что читатель остается в постоянном недоумении, пытаясь понять, что хочет сказать автор. Действительно, часто читатель ждет, что должно что-то случиться, но все не случается, а затем следует неожиданная смерть героини. Описание строится на резкой смене интонации: «Мусор распарился на солнце, растекся черной банановой слизью» («Милая Шура»).

Ложный драматизм создает особую повествовательную динамику. Уже в названиях произведения часто дается намек на конфликт («Поэт и муза»), обозначается герой «(Соня», «Милая Шура», «Серафим») и даже основная тема («Охота на мамонта»). Иногда действие строится на антитезе («Любишь – не любишь»), символических образах («Лимпопо», «Река Оккервиль»).

Организуя текст, Т. Толстая выстраивает его из сцен, эпизодов, пейзажных зарисовок. Отдельные рассказы представляют фотоснимки запечатленного времени (в рассказе «Женский день» описана подготовка к конкретному празднику). Б. Тух верно подметил, что прозе Т. Толстой свойственна кинематографичность, когда постепенно отфокусируется и проявится картинка. В описаниях сохраняется и внутренняя динамичность действия, основанная на последовательном перемещении от одного события к другому.

Принцип случайности приводит к появлению темы рока. Оказывается, что многое в жизни человека заранее предопределено и обусловлено. Как устойчивое определение автор использует определение «чужой». Скажем, в «Реке Оккервиль» «чужие люди вмиг населили туманные оккервильские берега» и разрушили мир мечты – «пели уже свое». В тексты Т. Толстой входит стихия быта: «рожали, размножались, ходили друг к другу в гости».

Справедливо замечая, что повторяющаяся случайность – свидетельство алогичности (абсурдности) жизни, А. Карпов замечает, что абсурд возникает в силу особенностей самой жизни. Таковы последствия отсутствия нравственных ориентиров в обществе. Появляется герой, просто существующий в данном мире, не стремящийся не только к подвигу, но и вообще к какому-либо поступку, действию. Закономерно, что любое несовпадение его личного мира с миром общественным вызывает раздвоенность и расщепленность. Т. Толстая нередко использует для выражения подобного состояния гротеск, чтобы разрушить тот официальный мир, в котором живет герой, и переместить его в особое пространство, обозначаемое как «сказочное». Такая гротескная модель мироустройства использована при описании героя в рассказе «Факир», где противопоставлены мир высотки и окраин.

Уплотнение пространства, ограничение его масштабами личной жизни приводят к появлению давнопрошедшего времени, где значение имеет только данная судьба, конкретный человеческий опыт. Вместе с тем отдельные истории образуют общее пространство, в котором легко определяются общие темы, проблемы и герои. Автора интересуют различные состояния, не только те, которые образуют мир детства (болезни, страха), но и те, которые принадлежат уже миру взрослых (одиночества, тоски).

«Петин дедушка лежал больной в задней комнате, часто дышал, смотрел в низкое окно, тосковал.

Сверху капали капли. Мертвое озеро, мертвый лес; птицы свалились с деревьев и лежат кверху лапами; мертвый, пустой мир пропитан серой, глухой, сочащейся тоской. Все – ложь» («Свидание с птицей»).

Здесь усиление авторской оценки происходит с помощью повторяющегося эпитета «мертвый».

В образной системе доминируют образы детей и стариков, они выстроены как продолжение одного состояния, разнесенного во времени. Оппозиционно противопоставлены мужчины и женщины, которые наделяются разными нравственными качествами. Изображение героев-мечтателей приводит к превращению их в фантомы.

Обычно в романном повествовании широко присутствуют второстепенные персонажи, упоминаемые в тексте и выполняющие характерологическую функцию. Главная из них – обрисовка исторического фона или места действия. Тяготение Т. Толстой к вещественности повествования обусловливает появление целого ряда второстепенных персонажей, хотя обычно в рассказе подобные герои просто упоминаются.

Образовав общее текстовое пространство, Т. Толстая размещает в нем своих героев. Не только ребенок становится центральным персонажем рассказов Т. Толстой, но и взрослые с детскими чертами, которые так и не перешли в иное возрастное состояние. Поэтому дядя Паша «маленький, робкий, затюканный», Петерс, сохраняя наивно-созерцательный настрой ребенка, продолжает мечтать. Герой живет с редким ощущением, что в его мире не может произойти ничего плохого. И даже, когда действительность оказывается иной, чем ему хотелось, у него не возникает желания изменить или переломить ситуацию. Своеобразным «охранителем» часто выступают матери или бабушки как носители родового начала.

«Мамочка всевластна. Как она скажет, так оно и будет». <...> «Все хорошо, что ты делаешь. Все правильно» («Ночь»).

Использование архетипов, символических фигур позволяет автору перейти к обобщениям, в частности ввести представление о жизни и смерти. Не случайно в день смерти бабушки Петерса «по реке идет лед» – начинается переход в новое состояние.

Критика рассматривает подобных героев как романтиков, чудиков, «дурачков». Можно согласиться с рассуждением О. Богдановой, отмечающей сходство «чудиков» В. Шукшина с героями Т. Толстой. Доказывая верность своего суждения, она приводит слова писателя: «Герой нашего времени – это всегда дурачок, в котором наиболее выразительным образом живет его время, правда его времени.»

Напомним начальную характеристику героини одноименного рассказа: «Соня была дура». Если подобное определение соотнести с семантикой имени героини, то оно превратится в контрастную характеристику (имя Софья (София) образовано от слова «мудрость»). Создается фольклорная ситуация, когда за маской дурачка скрывается иной по своей сути герой.

Т. Толстая часто использует алогизмы. На их основе выстраивается поведение Сони. Описывается несовпадение между внутренними качествами и реакцией окружающих. Первоначальный постулат «Ясно одно – Соня была дура» одновременно и оспаривается, и подтверждается в повествовании. Неадекватность социального поведения компенсируется общечеловеческими качествами героини, способностью к самопожертвованию в обществе, настроенном только на потребление. Поэтому и ее личные качества кажутся просто неуместными. Конец неожидан и организуется автором по законам эпического повествования. Соня отправляется спасать любимого – «готовая испепелить себя ради спасения своего единственного», и несет «баночку довоенного сока». «Сока там было ровно на одну жизнь». Формульность, клишированность и определенную афористичность также можно считать особенностями прозы Т. Толстой.

Интересен и образ Ады. В авторском описании использован ряд эпитетов, дополняющих и уточняющих характер героини: «женщина острая, худая, по-змеиному элегантная». Ключевое слово «змея» повторяется, но авторский комментарий необычен: «Жаль, что вы ее не знали в молодости. Интересная женщина». Первоначальная характеристика дополняется указанием на «смугло-розовое» личико.

Т. Толстая отходит от привычного деления персонажей на положительных и отрицательных с четко продуманной системой координат. В литературе социалистического реализма было принято выводить определенный социальный идеал и последовательно подчинять его раскрытию структуру текста. Как представитель «новой прозы», или альтернативной литературы, Т. Толстая сделала своими героями стариков и детей. Она фиксирует то или иное состояние, некоторые сущностные качества как атрибутивные признаки (мечтательность, незащищенность, романтичность). Психологический анализ обычно сводится к воспроизведению внутреннего монолога героя или автора. При этом сохраняется скрытая повествовательная динамика, которая проявляется в использовании риторических конструкций, неполных предложений.

В прозе Т. Толстой критикам явно не хватало социальной активности персонажей, они начинали искать особые смыслы, завуалированную авторскую позицию, выводя их из структуры текста, фиксируя многозначность названий и предопределенность имен героев. Поиски традиционного начала привели к установлению преемственности, между героем писательницы и «маленьким человеком» русской классической литературы. Если, однако, воспринимать данного героя как типичного носителя определенных социальных, моральных и нравственных качеств, то вряд ли можно говорить о том, что он привлекает особое внимание Т. Толстой. Не случайно она заявляла, «что ее герой не маленький, а нормальный человек».

Скорее речь идет о нарицательности образа, признании за ним своеобразного права быть незначительным, невыдающимся и даже обыденным. Именно такой персонаж и интересен Т. Толстой, поскольку он позволяет корректировать свою позицию, систему нравственных ориентиров.

Каждый из персонажей Т. Толстой наделяется своей: прямой (портретной) и косвенной опосредованной характеристикой. Описание внешности бывает объективным, нейтральным и оценочным. Портретная характеристика необычна, в ней часто выделяется доминирующий признак или содержится указание на отдельные качества или возраст:

«Розовым воздушным шариком просвечивает голова через тонкую паутину» («Милая Шура»).

Используются и другие приемы для создания героя: синекдоха – «полотняная сгорбленная спина», «чистый мыльный запах», «ивовый скрип»; оксюморон – «реальная, как мираж». Встречается анафорический зачин:

«А мы ничего не заметили, а мы забыли Веронику, а у нас была зима, зима, зима»... («Милая Шура»).

Автор часто использует звукопись, усиливая характеристику или подводя к определенному выводу:

«Военный медик был Павел Анатольевич, борец с чумой, человек пожилой, сложный, скорый на решения, в гневе страшный, в работе честный» («Спи спокойно, сынок»).

Важна и психологическая параллель между жизнью человека и временами года. В произведениях Т. Толстой время измеряется по природному календарю, смене времен года: наступает «темная городская зима», «надвигается август, спускается вечер», описывается потемневший осенний песок. В передаче времен года доминируют глаголы, причастия и метафорические эпитеты: спичечный коробок, «мерцающий вечной тоской».

Собственный стиль Т. Толстой проявляется, как отмечалось, в особой повествовательной интонации, создаваемой повторами и перечислениями:

«Ветер речной, ветер садовый, ветер каменный сталкиваются, взвихриваются и, соединившись в могущем напоре, несутся в пустых желобах улиц.» («Самая любимая»)

Доминирует разговорная интонация:

«Красивое имя – Зоя, правда? Будто пчелы прожужжали. И сама красива: хороший рост и все такое прочее. Подробности? Пожалуйста, подробности: ноги хорошие, фигура хорошая, кожа хорошая, нос, глаза – все хорошее. Шатенка. Почему не блондинка? Потому что не всем в жизни счастье» («Охота на мамонта»).

Разговорная интонация («а где прежняя-то», «иди, свищи») соединяется с модальной конструкцией («будет ли»). Происходит перебивка повествовательной интонации, усиленной в том же абзаце определением: «мир на миг показался кладбищенски страшным» («Чистый лист»). Субъективные и эмоционально маркированные речевые фигуры в сочетании с перечислением иногда создают лирическую тональность. Обычно такой прием используется не для воссоздания плана настоящего, а плана воспоминаний. Тогда оказывается возможным говорить о ритмизованной прозе, создающейся на основе повторов («Мы выберем день», «Мы сойдем с электрички.», «Мы идем через траву вброд.»).

Синтаксический параллелизм с троекратным повтором обычно используется в народно-поэтической речи. В тексте Т. Толстой подобное расположение фразы («облетели листья // потемнели дни // сгорбилась Маргарита») позволяет автору включить героя в общий временной ряд, превратить его из конкретной фигуры в обобщенную. Иногда допускается цитация, включения строчек из детского фольклора (считалки, сказки, страшные рассказы):

«Ах ты, зверь, ты, зверина, ты скажи свое имя: ты не смерть ли моя? Ты не съешь ли меня? Я не смерть твоя, я не съем тебя: ведь я заинька, ведь я серенький» («Спи спокойно, сынок»).

Среди клишированных и устойчивых формул – мифологические выражения, библеизмы, строчки из классических произведений, парафразы песен:

«За развороченные рельсы, за взрыв, за опаленную голову сына, за вспыхнувшую факелом маму, за шашку, выбившую детскую память» («Спи спокойно, сынок»).

Функции клише в текстах Т. Толстой равнозначны скрытому цитированию, они необходимы для большей узнаваемости мира детства, вынесения оценок:

«Нянечка заплачет и сама, и подсядет, и обнимет, и не спросит, и поймет сердцем, как понимает зверь – зверя, старик – дитя, бессловесная тварь – своего собрата» («Любишь – не любишь»).

Интересно организована несобственно-прямая речь. В повествовании переплетаются несколько голосов – автора-повествователя, героя и второстепенных действующих лиц:

«Мы пьем чай на веранде. Давай тут заночуем. Почему мы сюда не ездим? Тут можно жить! Только сумки таскать далеко. Крапиву бы повыдергать. Цветочки какие-нибудь посадить. Крыльцо починить. Подпереть чем-нибудь. Слова падают в тишину, сирень нетерпеливо вломилась в распахнутое окно и слушает, покачиваясь, наши пустые обещания. Невыполнимые проекты...» («Самая любимая»).

Голос автора обрамляет диалог, который размещается внутри описания, выделение диалога происходит с помощью риторических фраз, инверсии, синтаксической паузы. Используются также разговорные конструкции, обобщенно-личные формы («мы стояли»).

Функции автора разнообразны: он выступает в роли комментатора события, рассказчика. Его индивидуальная характеристика отсутствует, обычно он уподобляется своим героям и воспринимается как один из них (в воспоминаниях о детстве или в описаниях мира детства). Важно отметить роль авторской иронии, с помощью которой опосредованно передается отношение автора к герою: «склеивая вязкой сладкой глиной хрупкие аптечные челюсти» («Милая Шура»).

Особая роль уделяется семантике имени, легко расшифровываемой: Зоя – жизнь, Софья – мудрая, Александра – защитница, Евгения – благородная. Некоторые из них образованы от мужских имен. Интересно обыгрывается имя Фаина:

«Все дороги вели к Фаине, все ветры трубили ей славу, выкрикивали ее темное имя... змеились снежными жгутами и бросались к ее ногам... все сливалось в кольцо, сплетая для возлюбленной гремящий зимний венок» («Петерс»).

Возможно, сосредоточенность на конкретном эпизоде или истории обусловили использование Т. Толстой формы рассказа, оказавшейся удобной для изложения выбранной истории, чаще всего посвященной конкретной личности, ее нелегкой судьбе. Можно было подхватить ее историю практически в любом месте и так же произвольно остановить. Поэтому так часто встречаются открытые финалы. Форма случая диктует, как у Д. Хармса, использование разговорной интонации: «Дети у него уже взрослые. Жена от него давно ушла, а снова жениться он не хотел».

Т. Толстая создает сложное текстовое пространство, в котором значимо каждое предложение, наполненное своеобразными эпитетами, деталями, лейтмотивными сравнениями. Несомненно, интертекстуальность ее текста потребует дальнейшего изучения. Связь прозы Т. Толстой с русской классической традицией проявляется на уровне парафраза, переклички отдельных образов, деталей, совпадения некоторых мотивов. Но более отчетлива связь с авангардной традицией первого двадцатилетия 20-х годов. Не случайно Т. Толстую то зачисляют в реалисты, то относят к постмодернистам. Контаминационный характер ее стиля позволяет говорить о широком использовании синтеза, когда писатель одинаково свободно владеет манерой письма реалистов и символистов, нередко соединяя их в одном тексте. Подобный симбиоз был характерен именно для экспериментальной прозы первой трети ХХ в., когда отрицание традиции считалось нормой.

Л. Е. Улицкая (р. 1943)

Ярко проявляющееся социальное начало прозы Л. Улицкой позволяет относить ее творчество к разным направлениям, говорит о ее связях с «жесткой прозой» или с «новой волной», хотя по проблематике она близка к «женской» прозе. Немецкий исследователь Б. Тесмер полагает, что Л. Улицкую «скорее можно считать одним из наиболее традиционных авторов современной русской беллетристики, хотя ей не чужды новые художественные структуры».

К литературе Л. Улицкая обратилась не сразу. В соответствии с семейной традицией она закончила биофак МГУ, затем работала в Институте общей генетики (1968-1970), занималась научной работой, писала статьи. Оставшись без работы, вела домашнее хозяйство, когда дети подросли, стала завлитом Еврейского музыкального театра (1979-1982).

Свой драматургический опыт Л. Улицкая считает необычайно важным, именно в пьесах она научилась особым образом организовывать текстовое пространство, «закрывать занавес» в нужный момент. Среди ее пьес как оригинальные сочинения, так и переработки («Кармен, Хосе и Смерть», «Мой внук Вениамин» (1988), «Куда несет меня лиса», «Лотос небесный». Она также написала сценарии к фильмам «Сестричка Либерти» (поставлен В. Грамматиковым), «Женщина для всех», «Русское варенье». По роману «Казус Кукоцкого» снят одноименный 8-серийный телефильм, спектакль по повести «Сонечка» поставлен в МХТ.

Кроме пьес и киносценариев, Л. Улицкая писала стихи, но лишь одно стихотворение вошло в роман «Медея и ее дети». Она начинает как автор рассказов для детей, позже объединенных в сборник «Сто пуговиц» (1983) . Позже она вернется к творчеству для детей, напишет сборник «Истории про зверей и людей», проиллюстрированный художницей С. Филипповой. Рассказы Л. Улицкой регулярно появляются на страницах журналов, чаще всего в «Новом мире», где опубликованы ее основные произведения.

Творческий путь Л. Улицкой традиционен – от небольшой формы к более крупной. В 1989 г. она пишет первый рассказ из цикла «Бедные родственники». Позже он станет основой сборника, вышедшего в 1994 г. Следующим появился цикл «Девочки». Цикл «Новые рассказы» пока не сформирован: некоторые рассказы печатались отдельно и в составе цикла «Пиковая дама». Цикл «Люди нашего царя» (2005) был удостоен приза зрительских симпатий в формате премии «Большая книга» в 2006 г.

Признание творчества Л. Улицкой выразилось в включении ее в списки номинантов «Русского Букера», которого она удостоится в 2001 г. за роман «Казус Кукоцкого». Роман «Медея и ее дети» был отмечен французской международной премией «Prix Medicis Etranger» (Премии Медичи за лучшую иностранную книгу) в 1996 г. Среди других наград: французский орден литературы и искусства, премии Д. Адсерби (Италия, 1999), XVII Московской международной книжной выставки-ярмарки «Венец» (2006), премии «Большая книга» (2007), премии Грин-цане Кавур (Италия, 2008). Роман «Искренне Ваш Шурик» удостоен премии китайских книгоиздателей как лучший зарубежный роман 2005 г.

«Взрослая» проза Л. Улицкой стала популярной за рубежом: ее книги выходили в парижском издательстве «Gallimard», а также в США и Израиле, переведены на 25 языков, включая китайский.

Широкую известность Л. Улицкой приносит повесть «Сонечка» (1992), за которой практически сразу следует другая – «Дочь Бухары» (1994). Жанровая специфика сочинений Л. Улицкой зависит от широты обобщений, постановки круга вопросов. В повести автор идет от частных конфликтов к более пространным, социальным; рассказы конкретны и локальны, посвящены частным вопросам. Общим свойством ее текстов является изображение индивидуальной судьбы.

Центральными персонажами почти всех произведений, за исключением романов «Казус Кукоцкого» и «Даниэль Штайн, переводчик» писательница делает женщину или молоденькую девушку. Она отходит от канонов советской литературы и восстанавливает традицию изображения «маленького человека» как носителя гуманитарных идеалов.

Роман «Медея и ее дети» (1996) вызывает неоднозначную реакцию критики и читателей. Не всем показался удачным сюжет произведения, насыщенный повторяющимися мотивами (главный из них – мотив преступления и наказания). Мифо-поэтическая составляющая является характерологической особенностью прозы Л. Улицкой, для которой важны подтекст, внутренний смысл. О неоднозначности и насыщенности содержания говорят и названия появившихся позднее произведений. Так, роман «Казус Кукоцкого» был опубликован в журнале «Новый мир» под названием «Путешествие в седьмую сторону света» (2000, № 8-9).

Писательница неоднократно признавалась, что многие темы уже избирались ее предшественниками, но ее задача состоит в том, чтобы представить только свой взгляд на заявленную в произведении проблему (мотив преступления и наказания рассматривается в «Медее», без вины виноватые появляются в «Казусе Кукоцкого» и в некоторых рассказах). Она отмечает: «Мои темы не возникают и не исчезают. Я с ними живу». Или: «.Прошлое вообще от меня не совсем уходит, продолжает существовать». Внимание к прошлому также предопределило широкое использование мифологем, построение текста на авторском мифе.

Создавая собственную картину мира, Л. Улицкая своеобразно выстраивает сюжет: он возникает словно исподволь, вырисовывается из непосредственных наблюдений. В одном из интервью писательница объяснила подобную манеру изображения: «Жизнь полна сюжетов – простых, иногда до пошлости, и очень заковыристых. Сюжетов – как голодных котов на помойке. И все они давно записаны. Новый сюжет – страшно редкое литературное событие. Меня же гораздо больше увлекает построение характеров».

Л. Улицкой не свойствен такой ярко выраженный автобиографизм, как, например, Т. Толстой, хотя в некоторых произведениях можно обнаружить отдельные факты жизни писательницы. Л. Улицкая отмечала, что ее рассказы – это скорее «фантазии на тему, чем пережитые события». Автор чаще передает героям не факты собственной жизни, а свои мысли, настроения, философские наблюдения. В ее произведениях доминирует описание повседневной реальности, где люди сходятся и расходятся, живут и умирают. Пройдя через любовь, измену, предательство, они открывают для себя мир чувств и страстей. Ее интерес к взаимоотношениям героев, их личным судьбам приводит к усложнению сюжета разнообразными вставными новеллами и историями.

На вопрос об отнесенности своей прозы к «женской» Л. Улицкая ответила: «Моя основная сфера частная жизнь, некоторая часть – писательство, но никак не культурология». Она считает, что занимается, по сути дела, прикладной антропологией, только в романной форме. В частности, ее интересуют даже сны, помогающие запечатлеть события, происходящие между двумя мирами: «Пока ее тряс озноб и мучила жажда, ей снился один и тот же повторяющийся сон, как будто она встает с постели, идет на кухню и пытается зачерпнуть из ведра, в котором воды на самом дне, и кружка только шкрябает по жести, а вода не набирается. » («Сонечка»). В мире сна или промежуточного состояния достигается то, чего не удалось достичь в предыдущей жизни, прежде всего гармонии в личной жизни («Зверь», «Казус Кукоцкого»). Иногда сны классифицируются: «Им снились обычные воскресные сны, послеобеденные сны, счастливейшие восемь лет, которые они прожили втроем.» («Сонечка»)

Обозначим доминантные особенности рассказов Л. Улицкой. Их действие в основном происходит в послевоенное время. Изредка вводятся реалии начала XX в.: «Когда они учились в одном классе гимназии, ходили в одинаковых серо-голубых форменных платьях, пошитых у лучшего в Калуге портного, носили на пышных грудях одинаковые гимназические значки «КЖГС», означавшие «калужскую женскую гимназию Саловой» («Медея и ее дети»).

Автор полагает, что существует не только дух времени, но и его вкус, и запах, и музыка: «Платье Яси громко и шелково шуршало, а тяжелые русые волосы были цельными, словно отлитыми из светлой смолы, и лежали на плечах как подрубленные, точно как у Марины Влади в знаменитом в тот год фильме «Колдунья» («Медея и ее дети»). Время обозначено с помощью детали (картина появилась в СССР в 1959 г., после показа на Первом Московском кинофестивале).

Из подробностей создается и образ поколения определенного времени: «Все дети мелкие, недокормленные, толстяков нет. Про нарушения обмена веществ стало известно позже, в более сытые бескарточные времена». Иногда прошлое описывается с ностальгирующей интонацией, используются архетипические образы сада, рая: «Теперь она, как Ева из изгнания, смотрела в сторону своего прошлого, и все ей там казалось прекрасным» («Зверь»).

Объединению рассказов в циклы способствует также организация пространства. Действие происходит в замкнутом топосе, мир героев ограничен, они редко выходят за пределы своей территории. Л. Улицкая всегда тщательно, используя разные типы деталей, описывает место действия: «Кончились последние остатки провинциальной Москвы с немощеными дворами, бельевыми веревками, натянутыми между старых тополей, и пышными палисадами с бамбуками и золотыми шарами.» («Сонечка»).

По этим подобным подробностям легко установить время действия как природное, так и историческое. Позже героиня выходит из локального, домашнего пространства в более широкое, чаще всего городское, которое описывается не менее подробно, чем мир детства. Особую повествовательную интонацию создает инверсия, переводящая план настоящего в прошлое, расширяя место действия.

Вместе с тем у читателя создается ощущение удаленности подобных событий во времени, они воспринимаются как ирреальные, фантастические. Такое впечатление усиливается использованием традиционных формул, устойчивых выражений и инверсии: «в более сытые бескарточные времена», «так вертелась она с пяти утра до поздней ночи и жила не хуже других». Стремясь к обобщениям, автор вводит эпическое и даже мифологическое время (помимо бытового, биографического и природного). Аналогичную функцию выполняют и временные наречия: «потом», «как только» и форма прошедшего времени глагола «быть»: «Потом настали новые времена. Казалось даже, что именно с Котяшкиной деревни они и начинались»; «.Для слов были отведены другие часы и другие годы».

Конкретное личное время постоянно переходит в эпическое, вечное, поэтому герой часто существует не только в повседневном пространстве, но и в снах: «Во сне она легко, как в соседнюю комнату, входила в прошлое и легко двигалась в нем, счастливо дыша одним воздухом со своим сыном» («Медея и ее дети»).

Наиболее подробно автором описано событийное настоящее: «Дома, за обедом, Матиас выпивал воскресные полбутылки водки» («Счастливые»). Читатель узнает, что делают его герои, какие события происходят в их жизни: «Вот вчера я была у Берты. Она хочет Матиасу пальто купить, а он не дается» («Счастливые»).

Подобные случаи, разговоры, сплетни (автор называет их «житейским вздором») встречаются в ранних рассказах, затем повторяются, поскольку по законам организации цикла в них действуют одни и те же герои, только новые истории дополняются новыми событиями.

Предметный мир остается неизменным, в нем доминируют изображения «чашки» и «сумки». Так в романе появляется «брюхастая сумка» Медеи, в дальнейшем описание уточняется: «Перекинула через плечо старую татарскую сумку, в которой лежал ее дорожный припас и купальник».

Предметы превращаются в атрибутивные признаки героев и среды, становясь частью характеристики – героиня (Генеле) получает прозвище «сумочница», а сам предмет проживает не менее сложную жизнь, чем ее хозяйка, когда-то обучавшаяся на врача в Швейцарии, а затем ведущая одинокую нищенскую жизнь: «С годами она сначала темнела, стала почти черной, а потом вместе с хозяйкой начала седеть и приобрела неописуемо изысканный желтовато-серый цвет. Сумка эта несколько раз входила в моду и выходила из нее».

Обычно автором используются обобщенные характеристики: чиненная Матиасом, «доисторическая» «с большим черепаховым замком на устах». Встречаются и драгоценные авоськи. Семантика слова обыгрывается, усиливается определениями. Слова «сумка» и «чашка» становятся опорными, вокруг них постепенно складываются семантические поля, с их помощью происходит перемещение в прошлое: «Бронька поставила на стол синие кобальтовые чашки с густым золотом внутри. Знакомые, знакомые чашки. Ирочка очень отчетливо вдруг увидела, как молодая Симка с синей чашкой в руках сидит перед жесткой белизной их семейного стола.» («Бронька»).

Мир вещей одушевляется, а люди начинают походить на неодушевленные предметы: «С годами Матиас делался все приземистее и все более походил на шкаф красного дерева; его рыжая масть угадывалась по темно-розовому лицу и бурым веснушкам на руках» («Счастливые»). История овеществляется, ключевым становится слово «мир», обозначающее знаки времени.

В обозначенном пространстве и разворачиваются судьбы героев. Одни описываются подробно, переходят в другие рассказы (повествование о судьбе Колывановой, вышедшей замуж за шведа). Сюжетный настрой рассказа не позволяет предположить счастливый конец, но необычность ситуации делает его возможной. Похожая история описана в рассказе В. Токаревой «Happy end», написанном примерно в то же время.

Обычно рассказы выстраиваются на противопоставлении. Название («Бедные родственники») формирует интригу (ожидание счастливого конца, обернувшееся крушением иллюзий), раскрывает образы героев («Бедная счастливая Колыванова»).

Способы описания действующих лиц разнообразны. Первоначальное определение дополняется, встречаются развернутые и сжатые характеристики – простодушная нахалка, «тряпку в жилистых руках она держала с нежностью и твердостью профессионала». На контрасте персонажей, наделенных постоянными признаками, выстраивается основная сюжетная линия. Одним из средств создания образа становится ирония, с помощью которой передается авторское отношение: «.Не должно было быть у этой маленькой бывшей потаскушки, посмешища всего двора, таких сложных чувств, глубоких переживаний. Это нарушало представления о жизни, которые были у Ирины Михайловны тверды и плотны...»

С помощью иронии создается и топос, место действия, его атрибутивным признаком могут стать наглые козы, «блуждающие по улицам будущей столицы космонавтики». Введение несобственно-прямой речи позволяет усилить голос героя. Имена или прозвища героев часто выносятся в заголовки («Дочь Бухары», «Лялин дом», «Орловы – Соколовы», «Пиковая Дама»). С помощью названий писательница предлагает разгадать будущую судьбу героев.

Сюжетная основа практически всех произведений романной формы одинакова и основывается на любовной коллизии. Повесть «Сонечка» развивается как рассказ о счастливой любви. «Ей страстно хотелось нормального человеческого дома, с водопроводным краном на кухне, с отдельной комнатой для дочери, с мастерской для мужа, с котлетами, компотами, с белыми крахмальными простынями, не сшитыми из трех неравных кусков» – так описывает автор «великую цель» своей героини.

Повествование развертывается как последовательный рассказ о жизни героини, о превращении возвышенной девицы в довольно практичную хозяйку, а затем в толстую усатую старуху. Все состояния подробно описываются и констатируются автором. Первая часть жизни персонажа, до двадцати семи лет, сопровождается «бесконечным чтением». Вначале дается опосредованная характеристика одним из героев, старшим братом Ефимом: «От бесконечного чтения у Сонечки зад принял форму стула, а нос – форму груши». За характеристикой действующего лица следует авторская характеристика, в ней также соединяются разные точки зрения: «Сострадательная старшая сестра, давно замужняя, великодушно говорила что-то о красоте ее глаз. Но глаза были самые обыкновенные, небольшие, карие».

Вторая часть жизни героини связана с ее счастливым замужеством. Лейтмотивом можно считать слова самой героини: «Господи, Господи, за что же мне все это.» И наконец, следует финальный аккорд: «Толстая усатая старуха Софья Иосифовна. вечерами, надев на грушевидный нос легкие швейцарские очки, уходит с головой в сладкие глубины, в темные аллеи, в вешние воды». Характеристика выстроена на определениях нейтрального («толстая усатая старуха») и аллюзивного («в сладкие глубины, в темные аллеи, в вешние воды») характера. Обычно автор использует или прямую цитату, или центонную полистилистику (рассеянное разноречие).

Особенности построения временной системы определяются разделением повествования на плоскости. Внешний план организуется историческими событиями: упоминается война, эвакуация, возвращение в столицу. Он в основном связан с событиями мира героя. Автор замечает, что он «пионер художественного направления, изо всех сил расцветающего теперь в Европе». Вернувшийся на родину легендарный художник оказывается в лагере, но считает себя счастливейшим из неудачников, отсидевшим «ничтожный пятилетний срок» и работающим «теперь условно художником в управлении».

Последняя ипостась героя обозначена как «блаженный возлюбленный». Автор описывает это состояние следующим образом: сначала происходящие «ночные беседы с женой оказывались волшебным механизмом очищения прошлого», потом наступает период счастья с девочкой – «рядом с ним будет эта молодая красота, нежная, тонкая и равная ему по исключительности и незаурядности». Хотя автор чаще перечисляет события, чем анализирует и исследует их, из разнообразных упоминаний деятельности героя складывается сложное и противоречивое время: «Тяжко молчавшая много лет страна заговорила, но этот вольный разговор велся при закрытых дверях, страх еще стоял за спиной».

В виде реплик появляются оценки и характеристики: «Это было хорошее ателье, окнами на стадион «Динамо», ничуть не хуже того последнего парижского, мансарды на улице Гей-Люссак, с видом на Люксембургский сад». В ряде случаев прошлое характеризуется резко отрицательно: «Ее живот был располосован грубыми советскими швами, оставшимися после кесарева сечения».

Героиня замкнута в своих бытовых проблемах, образующих внутренний план, они конкретны и предопределены течением повседневности. Только в конце автор приходит к обобщениям: «Бог послал Сонечке долгую жизнь в лихоборской квартире, долгую и одинокую».

Конспективно излагая некоторые события из жизни основных героев и сосредоточиваясь на том времени, когда они были вместе, Л. Улицкая раздвигает повествование с помощью вставных историй (эпилог о судьбе дочери героини и любовнице ее мужа), лирических отступлений: «Много лет спустя Роберт Викторович не раз удивлялся неразборчивой памятливости жены, сложившей на потаенное дно весь ворох чисел, часов, деталей».

Используя инверсию и чаще всего нейтральную или книжную лексику, добавляя слова из разговорной речи, Л. Улицкая создает особую интонацию, напоминающую сказ: «Властная прихоть судьбы, некогда определившая Сонечку в жены Роберту Викторовичу, настигла и Таню.» Налицо мифологизация: Роберт Викторович воспринимает своих жен как традиционный эпический супруг, полагающий, что женщина – хранительница семейного очага. Поэтому они и занимаются в хозяйстве каждая своей функцией.

В романе «Медея и ее дети» повествование выстраивается уже из множества сюжетных линий. В центре располагаются два любовных треугольника, зеркально отражающихся друг в друге. Сама Л. Улицкая так определила жанр и содержание своей книги: «Роман «Медея и ее дети» – семейная хроника. История Медеи и ее сестры Александры, соблазнившей мужа Медеи и родившей от него дочку Нику, повторяется в следующем поколении, когда Ника и ее племянница Маша влюбляются в одного и того же мужчину, что в результате приводит Машу к само убийству».

Заявленный в названии через мифологическое имя героини сюжет «Медеи» своеобразно интерпретируется автором. Это не только история преступления и наказания, но прежде всего история роковой страсти, за которую человек рано или поздно расплачивается. Она раскрывается через историю конкретного человека – Маши, живущей с осознанием собственной вины.

Медея тоже проходит своеобразный путь очищения. Лейтмотивом становятся слова: «Она верующий человек, другая над ней власть». Путешествие Медеи к родным в Ташкент воспринимается как искупление лежащих на ней грехов предков. Центральная линия Медеи определяет общее движение сюжета, в нее вливаются остальные. В конце романа на похороны Маши собираются все представители рода, повествование завершается, линии сходятся. Писательница сообщает: «Семья Синопли была представлена всеми своими ветвями – ташкентской, тбилисской, вильнюсской, сибирской». Об этих людях с той или иной степенью подробности и рассказывается в романе.

Одни обрисованы подробно, и тогда каждая глава открывается новой историей (рассказ о Елене Степанян, матери Георгия, жене брата Медеи). Другие появляются во вставных, вне-сюжетных историях, в письмах (о встрече Медеи с потомком татар, выселенных из Алушты после войны), воспоминаниях героини.

Центром сюжетного движения становится судьба личности в сложных и трагических событиях истории. Поэтому датировка проводится не по конкретным событиям, а по фактам из жизни героев (даты смерти Харлампия, родоначальника семьи; рождения самой Медеи). Снова появляются знаки времени, предметные детали: «Медея надела купальник. Это была смелая новинка парижской моды двадцать четвертого года, привезенная Медее одной литературной знаменитостью тех лет. Сооружение было совсем уже потерявшегося цвета, с короткими рукавчиками и вроде как с юбочкой.»

Такими знаками становятся запахи («смолистый запах», «пахли они вкусней любой еды» – о лыжных палках), звуки («Все звезды мира смотрят на него сверху живыми и любопытствующими глазами, и тихий перезвон покрывает небо складчатым плащом»), состояния природы («Зимой здесь было холодней, в теплое время – жарче; ветры в этом, казалось бы, укрытом месте крутились с бешеной силой.»).

Эпическое время становится главным, движущим повествование. Оно создается с помощью интонации, повторов, последовательного размещения глаголов: «За свою долгую жизнь они к смерти притерпелись, сроднились с ней: научились встречать ее в доме, занавешивая зеркала, тихо и строго жить двое суток при мертвом теле, под бормотанье псалмов, под свистовый лепет свечей.»

Обычно встречается свободно текущее, ассоциативное, разветвленное, осложненное вставными историями и авторскими объяснениями-переходами время. Перемещения происходят с помощью традиционных устойчивых конструкций: «как в старые времена», «много переменилось за это время». Настоящее вбирает в себя прошлое (время мифа, библейские времена, историю России). Параллельно оно открыто будущему, в эпилоге сообщается о том, что сын героини издает стихи своей матери, далее следует авторская ремарка: «Стихи ее оценивать я не берусь – они часть моей жизни, потому что последнее лето я тоже провела с моими детьми в Поселке, в доме Медеи». В одном эпизоде сопрягаются несколько времен.

Приемы раскрытия образов действующих лиц традиционны: через описание, оценку другими действующими лицами, вставные новеллы (истории), несобственно-прямую речь. Характеристика образуется из определений: «его жена Алдона с мужским лицом и женственной, в парикмахерских локонах, прической» (использован контраст). «Они были одного роста, муж и жена, и если принять во внимание, что Маша в своей семье была самой мелкой, рост Алика никак не относился к числу его достоинств» (ирония); «принадлежал к той породе еврейских мальчиков раннего включения, которые усваивают грамоту из воздуха» (афористичность).

Автор не скрывает своего отношения к некоторым героям, доминантной характеристикой «героя-любовника» Бутова становится мир его вещей, к примеру «чемодан – кожаный, со слоеной толстой ручкой, в заграничных наклейках». Первоначальная характеристика дополняется традиционным описанием: «Рослый мужчина с длинными волосами, по-женски схваченными резинкой, в белых, в облипочку, джинсах и розовой майке». Оно сопровождается косвенной оценкой (в примере авторская речь передает и особенности речи героини): «У Ады аж дыханье сперло от нахальства его вида».

Встречается и другая оценка: «Георгий смотрел неодобрительно. Парень был ловкий, но не пижон». Косвенно затрагивается семантика имени Бутова: «Валерий», что значит «сильный, здоровый». Она оттеняется повторением оценочного эпитета «уснул здоровым сном». Авторская характеристика часто построена на иронии: «При всем своем броском великолепии он был простенькой дичью: отказывал женщинам редко. Но в руки не давался, предпочитая разовые выступления долгосрочным отношениям».

Имясловие имеет для Л. Улицкой особое значение, она отмечает, что носящего родовое имя старшего в роду Синопли мужчину зовут Георгий, что значит «земледелец». Он занимается палеонтологией, лейтмотивом проходит мысль о его возвращении на родину, что в конце концов и происходит. Вторую жену Георгия зовут Нора, возникает невольный аналог с известной героиней Ибсена, разрушающей свой дом. На самом деле, разрушая один дом, героиня выстраивает другой.

Семантика жилища обыгрывается в эпилоге, где становится известно, что Георгий, как и хотел, выстроил себе дом «выше Медеиного». Его описание («Летняя кухня очень похожа на Медеину, стоят те же медные кувшины, та же посуда. Нора научилась собирать местные травы, и так же, как в старые времена, со стен свисают пучки подсыхающих трав») подчеркивает, что Нора, рождающая Георгию двух дочек, воспринимается как преемница Медеи.

Сохранение родового начала, детородной функции является обязательным качеством героинь Л. Улицкой. Поэтому и возникает устойчивое понятие «Медея и ее дети», даже бухточки на побережье называют Медеиными.

Л. Улицкая обыгрывает семантику дома, его символическое значение. Стоящий на самом краю поселка дом Медеи становится не только местом весенне-летнего пребывания («гощения») бесчисленных разнонациональных потомков ее сестер и братьев, но и своего рода «семейной Меккой», местом очищения, а сама Медея приобретает черты доброго гения, охраняющего это место (история отношений с Равилем). С помощью ремарок автор создает оппозицию свой/чужой, расширяя пространство, центром которого является уже не конкретный дом, а то место, где живут персонажи.

В каждом образе прослеживается мифологическая составляющая: скажем, девятилетний цикл обновления обозначен в судьбе Маши, дочери Сергея, сына младшей Синопли – Александры. Все ее изменения происходят с определенной регулярностью: в семь лет героиня потеряла родителей, в шестнадцать в первый раз влюбилась, в двадцать пять сошлась с красавцем-обольстителем.

Нередки и прямые аллюзии на Библию («Был Самуил сыном вдовы») и европейскую античность. Л. Улицкая создает многоуровневый аллюзивный ряд – от портрета героини с «древнегреческим профилем на фоне беленой стены» до ренессансного осознания мира как театра («тусклая почва этой скромной сценической площадки всемирной истории»).

Создавая не только авторские мифы, но и пересказывая некоторые мифологические сюжеты, писательница часто «разыгрывает» повторяющиеся мотивы. Л. Улицкая полагает, что «любовь, измена, ревность, самоубийство на любовной почве – все это вещи такие же древние, как сам человек».

Судьба Броньки, героини одноименного рассказа, раскрывается через мотив «непорочного зачатия»: «все сыновья как на подбор, одинаковые, ладненькие и ниоткуда», «и были они ровные, как дети одного отца». В иронической форме тот же мотив обыгрывается в истории Александры, сестры Медеи. Тайна рождения раскрывается опосредованно, через найденное после смерти героя письмо.

Организация текстового пространства повести «Веселые похороны» (2001) начинается с названия, построенного на парафразе и контрасте. Его значение раскрывается только в конце, когда на похоронах собравшиеся родственники и друзья слушают последнюю запись главного героя. Лейтмотивом повести можно считать слова молитвы «смертью смерть поправ».

Последовательный рассказ о болезни и уходе героя из жизни позволяет провести аналогию с повестью Л. Толстого «Смерть Ивана Ильича» (1886). Только повествование Л. Улицкой более обобщенное, предстоящий уход героя показан и через авторское описание, и через воспоминания, сны, разговоры, несобственно-прямую речь других действующих лиц. В интервью с А. Гостевой писательница отмечает, что не побоялась ввести тему смерти, в некотором роде табуированную для западной литературы и открытую для русской культуры в связи с тем, что «смерть – одна из важнейших точек каждой жизни».

Местом действия повести становится Нью-Йорк, русская диаспора, поскольку эмиграция – «такое место, где все обостряется: характер, болезни, отношения». Введены и некоторые факты из жизни автора: «История Алика – история моей жизни. Даже не одна, а несколько. И она могла происходить в России. Очень похоже, но все-таки по-другому». «Инакость» жизни в эмиграции заключается для Л. Улицкой в том, что там возникают необычные коллизии и состояния, которые она увлеченно исследует.

Вначале все происходящее воспринимается «как маленький сумасшедший дом». Вокруг героя закручивается множество историй, причем сюжетно их ничто не объединяет. Используя принцип эссеистической организации, писательница сводит романное начало к минимуму. Рассказы просто разворачиваются один за другим. Чтобы читатель не утратил интереса к происходящему, Л. Улицкая использует элемент тайны (загадку дочери художника Ани), которая разрешается только в самом конце.

Портретная характеристика персонажей строится на их несоответствии окружающему миру, которое автор подчеркивает с помощью эпитетов: «Маленькая, редкой толщины тетка, заботливо поставив между колен раздутую хозяйственную сумку, с пыхтеньем усаживалась в низкое кресло. Была она вся малиновая, дымящаяся, и казалось, щеки ее отливали самоварным сиянием». Первоначальное определение «малиновая, дымящаяся» усиливается: «А Марья Игнатьевна взялась за чайник. Она была единственным человеком, который мог пить чай в такую жару, и не американский, ледяной, а русский, горячий, с сахаром и вареньем».

Роман «Казус Кукоцкого» также собирается из историй персонажей, но все они связаны с главным героем, врачом Кукоцким. Его фамилия символична, она вызывает ассоциации со знаменитым хирургом С.И. Спасокукоцким (1870-1943). Подчеркивая, что герой, носящий такую фамилию, никем, кроме врача, быть не может, автор наделяет его своеобразным мистическим знанием, способностью предвидеть болезни.

Общаясь с главным героем, остальные персонажи добавляют новые подробности к его биографии. Сюжетные линии, таким образом, фокусируются. Герои знают о себе не всю правду, она известна только автору и читателю, который становится не только собеседником и двойником автора, но в ряде случаев и повествователем. Л. Улицкая соединяет в одном романе несколько жанровых моделей: хроники (история рода Кукоцких), романа тайны (история домработницы Кукоцкого), исповеди (рассказы от лица героинь).

Как и в других произведениях, выявляется отношение героев ко времени, собственно фабульные координаты не имеют особого значения, поэтому иногда создается ощущение, что время не движется, «стоит» на месте. Даже отсутствие ощущения себя во времени становится косвенной характеристикой (описания Елены Георгиевны). Время останавливается на старом кладбище для Тани, вне времени существует после смерти любовницы Сергей.

Как обычно, повествование в романе Л. Улицкой развивается ассоциативно-хронологически. Пространство его расширяется за счет внесюжетных вставок, в том числе дневника одной из героинь, ее записок, обращенных к дочери. Их появление не случайно. Как потом выяснится, из-за пережитых событий и болезни героиня замыкается в собственном мире, прошлое же проясняется в основном в данных записях.

Название романа «Искренне Ваш Шурик» (2004) можно считать симптоматичным. Им автор обозначает позицию главного героя (как отмечает одна из его женщин: «В нем есть что-то особенное – он как будто немного святой»). Многие его считают чудаком, человеком не от мира сего.

Вторая линия связана с описанием Москвы конца 1970-х, любовно, подробно и ностальгически воссозданной автором. Этот мир держится на представителях старой интеллигенции, доминантные свойства которых и передает нам автор. Шурик является их потомком, несет в себе те качества, которые в сегодняшнем мире отсутствуют. Некоторые критики называли роман семейной сагой, а мир Шурика и его близких – родовым гнездом. Сохранилось и традиционное для Л. Улицкой переплетение лирической, трагической, иронической и мифологической составляющих.

Следующий роман Л. Улицкой «Даниэль Штайн, переводчик» (2006) вызывал неодноначные оценки. Одни сочли его слишком сложным, даже заумным, сравнивая с богословским трактатом, другие увидели в нем блестящую авторскую игру, переплетение нескольких составляющих, которые раскрывают непростую судьбу главного героя. Думается, что истина, как обычно, лежит посредине. Прототипом главного героя стал монах-кармелит Даниэль Руфайзен, известный своим милосердием, желанием помочь ближнему в сложных и непростых исторических событиях Второй мировой войны. Однако Л. Улицкая придает своему герою эпический масштаб, намекая его фамилией (Штайн – камень) на святого Петра, второй намек – основание им церкви святого Иакова (как известно, св. Петр был основателем католической церкви и первым папой).

Но история основания церкви представляет лишь очередной элемент игры, главное – воссоздание человека. Автор выстраивает сюжет по модели агиографической прозы, рассказывая о многотрудной жизни своего героя. Повествование образуется полифонией дневниковых и магнитных записей, писем, докладных записок в вышестоящие органы и выдержек из туристических путеводителей.

Современному читателю непросто дается восприятие давно прошедших событий, особенно таких сложных и неоднозначных, как Вторая мировая война, религиозные противостояния, показанные через призму человеческих судеб. Частная жизнь героя Л. Улицкой отразила судьбы нескольких народов. Еврейская тема подается как проблема общечеловеческих ценностей, речь скорее идет о христианстве и символах веры. Эпистолярная форма используется как способ выражения собственных взглядов (публикации ее современных писем).

К общим особенностям прозы Л. Улицкой следует отнести умение составить сложный политекст, в котором переплетаются обыденные события, описания жесткой и трагической реальности, сны и миражи (видения). Создается ощущение, что автор стремится передать героям свою жизненную психологию: умение любить жизнь как праздник, предвкушать радость, искать в обыденном необыкновенное. За частной историей встает общая, трагическая история всей страны. От читателя требуется только умение «читать между строк». И тогда ему открывается трагизм типа замечания о бежавшей в Россию польской коммунистке: «Ей не удалось раствориться в миллионной стране, и она была человеколюбиво сослана в Казахстан, где, промыкавшись горько десять лет, но не утратив возвышенных, безумных идеалов, умерла» («Сонечка»).

Отдельные авторские наблюдения соединяются в единую панораму, поскольку Л. Улицкая широко использует интертекст, скрытые цитаты из других текстов, выстраивает повествование по законам мифопоэтического пространства. Так, в рассказе «Конец сюжета» из повести-цикла «Сквозная линия» включена строчка из «Божественной комедии» Данте: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу.» Цитата служит средством оценки, расширяя круг авторских наблюдений. Интертекст присутствует и на мотивном уровне (в виде реминисценций) и качестве разнообразных языковых клише.

Действие в произведениях Л. Улицкой развивается медленно, кажется вязким и тягучим, поэтому именуется критиками «густым». Осложнение повествования происходит за счет многочисленных линий, разнообразных историй, вставных новелл. Динамика создается неожиданными поворотами сюжета, например открытием тайны жизни героев. Так, рассказ «Счастливые» построен на поэпизодном развитии действия, с использованием приема монтажа, в нем доминируют яркие слова-образы: «Все произошло мгновенно и напоминало плохой плакат – большой красно-синий мяч резко выкатило на середину дороги, за ним вылетел, как пущенный из рогатки мальчик, раздался скрежет тормозов чуть ли не единственной проехавшей за все воскресное утро машины».

Одновременно автор использует прием ретардации, повествование замедляется на кульминации, замедление усиливается цепочкой определений: «Мяч еще продолжал свое ленивое движение, успев пересечь дорогу грузовику и утратить к движению всякий интерес».

Отметим подбор эпитетов, выстраивающихся в своеобразные цепочки: «Была замухрышка на тонких ножках, рыжая, хмурая». Слово «рыжая» становится и атрибутивным признаком – обычно таких людей воспринимали как неординарных, наделенных особыми качествами. Не случаен и комментарий героини: «В те годы мы такой красоты не понимали». Рыжеволосые герои чаще всего являются и представителями творческих профессий.

Эпитеты, равно как и метафоры, можно считать своеобразной визитной карточкой писательницы: «жизнерадостное безвкусие», «оттенок вкусной грусти, с гримасой гордого достоинства», «изысканно восточный юноша», «мысли были большие, одутловатые, неповоротливые», «глухая мокрая осень», «ясноглазый трамвай». Увлеченность ими приводит к самоповторам. Одна и та же характеристика свойственна разным героям: «Бронька была и впрямь существом особенным, нездешним – с какой-то балетной летучей походкой, натянутым как тетива позвоночником и запрокинутой головой». И описание в «Медее и ее детях»: «Катя первой сняла тапочки и пошла к воде своей жеманной балетной походкой».

Автор в повествовании выступает как комментатор, интерпретатор и действующий герой. За ней всегда остается оценка, нередко прямая, однозначная, что отличает Л. Улицкую от Л. Петрушевской.

Чаще всего в прозе Л. Улицкой встречается несложная фраза, поэтому ее язык афористичен («душа, закаленная в тысячелетних огнях и водах диаспоры», «несколько не завершенное высшее образование»). Предложения, осложненные однородными членами, причастными и деепричастными оборотами, создают особую повествовательную интонацию: «Была середина мая, сезон только начинался, была холодная, не купальная пора, зато южная осень не огрубела, не выцвела, а утра были такие ясные и чистые, что с первого дня, когда Женя случайно просыпалась на рассвете, она не пропустила ни одного восхода солнца, ежедневного спектакля, о котором она прежде и не слыхивала» («Диана»). Назывные предложения, инверсии, глаголы состояния усиливают впечатление от переживаний героя: «Все. Конец. Сюжета. Он понял. Ужаснулся. Расхохотался. Выразил желание взглянуть на девочку, раскатавшую с ним умозрительный роман.» («Конец романа»).

Концентрируя внимание на героях, которые видят смысл своей жизни не в служении обществу, а в обретении личного счастья и семейного благополучия, Л. Улицкая позволила критикам отнести свои произведения к «неосентиментализму», или «новой сентиментальности». Возвышенные страсти и отношения говорят о ее следовании традициям романтизма и расхождении с постмодернистской литературой. Однако отдельные приемы художественной изобретательности (использование разговорной лексики, некоторая натуралистичность и даже физиологичность) определяют Л. Улицкую как писателя своего времени, сформировавшегося к концу XX в.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Рассмотренные в настоящем пособии явления позволяют прийти к следующим выводам. Резко меняется содержание современной литературы, авторы фиксируют внимание на разнообразных явлениях повседневной реальности. Критика отмечает нарочито натуралистическое, излишне детальное изображение конкретной реальности. Конфликтные ситуации нарочито утрируются, гротескно заостряются, что приводит к введению условных, фантасмагорических элементов. Нередко вводятся документы, стихотворные фрагменты, используются элементы других форм искусства (кинематографическая или музыкальная составляющие текста).

Отвечая на вопрос о «взрыве современной русской мемуаристики» и возможном собственном обращении к воспоминаниям, Д. Рубина пишет, что «это вполне естественное явление – появление автобиографической составляющей в текстах и обращение к собственному прошлому». Ушла целая империя, советская страна, гигантский материк со всеми ее составляющими: идеологией, историей, особым языком, законами, культурой и литературой. Стремясь оставить свидетельства этой эпохи, авторы избирают эпистолярную форму. Появляются «романы в письмах»: Л. Улицкая «Даниэль Штайн, переводчик»; А. Слаповский «Победительница»; Д. Липскеров «Леонид обязательно умрет». Это произведения разного художественного достоинства, но прием воспоминаний явственно становится доминантным. Не случайно перенесение блоговских дневников в текстовый вариант и популярность такого образования у читателей (Е. Гришковец «Год Жжизни» и его продолжение).

Столь разнообразные составляющие обусловливают иное построение текстов, скрепляющихся авторскими рассуждениями, многообразными отступлениями или просто внесюжетными элементами. Однако далеко не всегда дается объяснение происходящего, и тогда сюжет выстраивается по сериальному принципу, из отдельных блоков, в каждом из которых представляется своя история.

Трудно говорить о конкретной форме, границы между отдельными жанровыми образованиями размываются, например, форма социально-психологического романа нередко становится основой, в которую вплетаются и детективный, и любовный, и фантастический сюжеты. Кажется, что автор стремится выговориться, передать читателю информацию, не заботясь о развитии сюжета и героев. Поэтому нередко произведения даже у одного автора получаются похожими, создаются по однажды отработанной схеме и отличаются лишь временем действия и именами героев.

Встречается и другая крайность, когда придумывается лихая история, где отношения между героями не продуманы, не закончены, основываются на случайных связях и отношениях, нередко абсурдны и алогичны. А. Немзер определяет такой процесс как «вихляющую двусмысленность», полагая, что автор наслаивает одну потасовку на другую, увлекается описанием секса, рефлексии героев, стремясь выйти из сюжетной коллизии, поскольку нет четкой позиции автора, прописанной структуры. Причина в том, что писатели ориентируются на разного читателя, выбирающего текст по интересующей его проблематике; так появляются бизнес-романы и развивается глянцевый формат. Влияет на ситуацию и издательская политика, связанная с выпуском развлекательной литературы с доминанированием трех жанров – детектива, любовных романов и фантастики.

Вместе с тем именно издательская политика способствовала выпуску «возвращенной литературы», произведений писателей русской эмиграции. Происходит процесс своеобразного объединения русской литературы, вхождение ее в мировой контекст, развиваются связи писателей, пишущих на русском языке в разных странах.

Следование традиции приводит к возрождению отдельных форм: саги (семейного романа), воспоминаний, авантюрно-приключенческих произведений. Хотя продолжающаяся зависимость литературы от социальных и общественных событий особенным образом влияет на литературную ситуацию, приводит к появлению форм антиутопии, ретродетективов, исторических фантасмагорий.

Типы героев становятся разнообразнее, точная и детальная фиксация повседневности обусловила введение героев, максимально приближенных к читателю, границы между прототипом и персонажем оказались размытыми. Появились и представители социального дна, таким образом продолжилось изображение героев «маргинального типа», отмеченное в литературе предшествующих десятилетий. Практически героями произведений, носителями авторских идеалов становятся представители всех слоев общества – герои-мечтатели, супермены и даже представители неформальных кругов.

Ностальгия писателей по героическому характеру и целостному мировосприятию приводит к появлению современного героя-победителя в противовес моделям героя-жертвы, доминировавшим в прозе «новой волны» и произведениях 70-80-х годов. Такой персонаж появляется и в массовой литературе, представляющей свою версию отечественного супергероя – борца со злом и хаосом. Отходит на второй план отношение героев к работе, производственным процессам. Они имеют значение только как одна из сторон характеристики персонажей, становясь своеобразным атрибутивным признаком, помогающим обозначить социальные явления, присутствуют в повествовании как время и место действия. Появляются «непарадные» персонажи. Правда, авторская рефлексия минимальна, поэтому редко появляются качественные описания переживаний героя.

Отметим, что литература постепенно начала возвращаться к реалистической конструкции, пусть весьма своеобразно, осуществляя более свободно стилевой поиск, синтезируя разные жанры, уходя в подсознание, сны. Иногда реальность предстает и в виде игровой ситуации, «чужого текста» («интертекста»). Широко используются модели культуры разного времени, например, мифа (чаще космогонического и эсхатологического), предания или легенды.

Новые отношения обусловили смену языковой парадигмы, вводятся слова разные по происхождению, в том числе разговорная, просторечная, вульгарная лексика. Раньше подобный словарный состав позволял дифференцировать героев, служил средством психологической характеристики, теперь чаще используется как одна из форм авторской оценки. Среди других языковых особенностей отметим частое использование устойчивых словосочетаний (в виде клише): мифологических выражений, библеизмов, скрытых цитат. Стремясь отразить сознание и подсознание героев, авторы нередко используют тяжелый, вязкий стиль, отсюда обилие определений, метафор, символов.

Точная принадлежность к той или иной литературной школе или направлению становятся вовсе необязательными. Заметен синтез как форм, так и внутренних структур, сходный с тем процессом, который происходил в литературе в начале ХХ в. Однако в отличие от такого цельного явления, как модернизм, постмодернистские произведения разнородны по своим общим особенностям, скорее следует говорить о некоем культурном феномене.

Приход молодых авторов объясняется строго прагматически: благодаря издательской (редакторской) политике, из Сети, по рекомендациям. О последнем факторе пишет, например, А. Снегирев (Александр Владимирович, р. 1980), чей роман «Нефтяная Венера» стал финалистом премии «Национальный бестселлер» (2008): «Фактор рекомендации на первых порах очень важен, издательства завалены рукописями графоманов и с большой опаской относятся к новичкам».

Анализ прозы последнего десятилетия ХХ в. позволяет заключить, что в русской литературе данного периода отразилась смена культурных парадигм, но точка перелома уже пройдена. Если в работах конца 80-х – начала 90-х годов звучала мысль о потере самого смысла существования литературы, то теперь картина иная: литература постепенно обретает свое положение в системе современной культуры.

Раньше литература существовала в жестких рамках стереотипов, теперь вступают (и во многом уже вступили в действие) иные факторы, определяющие ее развитие. Литература последнего десятилетия ХХ в. представляет собой не единое целое, а совокупность нескольких векторов поисков.

Пока контуры новой художественной целостности еще не определены, но общая тенденция очевидна. Она связана с отходом от старых парадигм, причем не только соцреализма, но и от диссидентства. Следует говорить о создании литературы, стремящейся отобразить в разных формах современную реальность, вывести некоторые общие закономерности и представить авторскую, а не официальную точку зрения.

В центре данной системы не традиционная иерархия жанров, а такие полистилистические образования, как метапроза, воспоминания писателей. Прежние определения, связанные с выделением направлений, таких как «фантастика», «деревенская проза», «деревенская литература», «женская» проза, отражают содержательную сторону, но не связаны с литературоведческой классификацией. Этот процесс только начинается в трудах исследователей академических институтов.

В настоящем пособии предпринята попытка описания явления, но не его теоретического обоснования. В целом литературный процесс находится в центре пристального внимания исследователей. Следует отметить выход монографий М. Абашевой, М. Звягиной, М. Липовецкого, А. Мережинской; пособий О. Богдановой, Г. Нефагиной, Ю. Минералова, И. Скоропановой и ряда других авторов, публикации в виде самостоятельных сборников статей, выходивших ранее в периодических изданиях (А. Архангельского, В. Курицына, А. Немзера). Авторы пособия предлагают свой взгляд на проблемы литературы «переходного периода».

Создание законченной истории литературы осложняется тем, что, к сожалению, полной литературной хроники ХХ столетия пока не существует, хотя она просто необходима. Появляются произведения как созданные в данное десятилетие, так и написанные ранее. Отсюда возникают сложности в датировке, иногда приходится обозначать произведения двумя датами, временем написания и временем публикации или републикации. Другая задача связана с выработкой новых критериев описания и обобщения материала.

Возник новый инструментарий описания литературного процесса, обусловленный использованием материалов, которые раньше не становились объектом научной рефлексии. Это интервью, презентации, колонки, репортажи, сообщения о премиях. Одна из подобных методик представлена в пособии «Русская проза XXI в. в критике: рефлексия, оценки, методика описания» (авторы Т.М. Колядич, Ф. С. Капица).

Сочетание критических и внелитературных форм презентации литературного процесса связано прежде всего с его увеличившимся объемом. Каждый критик охватывает пул примерно в 100-200 имен, при этом никто не скрывает своих пристрастий. Хотя и говорят об обслуживающем характере публикаций, все же усиление роли обозревателей позволяет отследить повторяющиеся имена и, следовательно, провести отбор. Теперь впереди переход к качеству; как нам кажется, он связан с появлением новых публицистических изданий и оперативностью откликов.

Ограниченные объемы пособия не позволили раскрыть ряд проблем. Конечно, в дальнейшем, после выхода академических исследований, посвященных литературному процессу XX в., некоторые положения скорректируются и уточнятся.

Интересно проследить и движение отдельных направлений, скажем, развитие производственного романа, представленного именами, достаточно интересными по своему творческому почерку. В западной культуре очень популярны романы о разных профессиях, обычно они рассматриваются как одно из направлений «дамской прозы». Представляется возможным и дальнейший разговор о развитии некоторых жанровых форм, например антиутопии, не случайно к ней обращаются практически все поколения писателей (например, В. Аксенов, К. Букша, О. Славникова).

Отдельного разговора заслуживает также малая форма – небольшие рассказы, эссе, лирические миниатюры. Практически это самостоятельный культурный слой, служащий основанием для общего культурного пространства. Ощущая эту тенденцию, издатели начали публикацию разнообразных антологий.

Получение дополнительных статистических данных позволит повести обстоятельный разговор о взаимоотношениях автора и читателя, современного собеседника. Нельзя не исключать и роли многочисленных конференций (в том числе интернетовских), симпозиумов, форумов, радиобесед по проблемам литературы.

ПРИЛОЖЕНИЯ

ЛИТЕРАТУРА

Учебники, учебные пособия, хрестоматии[81]

Агеносов В. Литература русского зарубежья (1918-1996). М., 1998.

Богданова О. Ю. Современный литературный процесс. СПб., 2001.

Большев А., Васильева О. Современная русская литература (197090-е годы). СПб., 2000.

Вегеманс Э. Русская литература от Петра Великого до наших дней. М., 2002.

Геопанорама русской культуры: провинция и ее локальные тексты / Отв. ред. Л. О. Зайонц; Сост. В.В. Абашев, А. Ф. Белоусов, Т. В. Цивьян. М.: Языки русской культуры, 2004.

Голубков М.М. История русской литературной критики ХХ века (1920-1990-е годы). М., Академия, 2008.

Глинтерщик Р. Очерки новейшей русской литературы: Постмодернизм. Вильнюс, 1996.

Гордович К. История отечественной литературы ХХ века. СПб., 2000.

Забайкалов Л., Шапинский В. Постмодернизм: Учеб. пособие. М., 1993.

Заманская В. Экзистенциальная традиция в русской литературе ХХ века: Диалоги на границах столетий. М., 2002.

Колядич Т.М., Капица Ф.С. Русская проза XXI века в критике. Рефлексии. Оценки. Методика описания. М., 2010.

Ланин Б. Проза русской эмиграции (Третья волна). М., 1997.

Лейдерман Н., Липовецкий М. Современная русская литература: В 3 кн. М., 2001.

Литература русского зарубежья (1920-1990) / Под ред. А. Смирновой. М., 2006.

Массовая культура: современные западные исследования / Отв. ред. и предисл. В.В. Зверевой; Посл. В.А. Подороги. М., 2005.

Минералов Ю. История русской литературы: 90-е годы ХХ века. М., 2002.

Нефагина Г. Русская проза второй половины 80-х – начала 90-х годов ХХ века. Минск, 1998.

Огрызко В. Изборник. Материалы к словарю русских писателей конца XX – начала XXI века. М.: Литературная Россия, 2003.

Огрызко В. Кто делает литературу в России. Вып. 1: Современные русские писатели. М., 2006.

Огрызко В. Русские писатели. Современная эпоха. Лексикон. М., 2004. Современная русская литература (1990-е гг. – начала XXI в.) / Науч. редактор С.И. Тимина. СПб., 2005.

Современная русская литература (конец XX – начало XXI века): Хрестоматия: Учеб. пособие / Сост. И. Скоропанова, С. Гончарова-Грабовская. М., 2002.

Скоропанова Г. Русская проза конца ХХ века. М., 2002. Фесенко Э. Я. Теория литературы. М., 2008. Хализев В. Е. Теория литературы М., 1999.

Черняк М.А. Современная русская литература: Учеб. пособие. М.; СПб., 2004.

Черняк М. А. Феномен массовой литературы ХХ века. СПб., 2005. Чупринин С. Новая Россия: Мир литературы: Энциклопедический словарь-справочник: В 2 т. М., 2003.

Чупринин С. Русская литература сегодня: Большой путеводитель. М., 2008.

Чупринин С. Русская литература сегодня: Жизнь по понятиям. М., 2006. Чупринин С. Русская литература сегодня: Зарубежье. М., 2008. Чупринин С. Русская литература сегодня: Новый путеводитель. М., 2009.

Монографии, критические работы, сборники

Абашева М. Литература в поисках лица (русская проза в конце ХХ века: становление авторской идентичности»). Пермь, 1999.

Абашева М., Воробьева Н. Русская женская проза на рубеже XX-XXI веков. Пермь, 2007.

Архангельский А. У парадного подъезда: Литературные и культурные ситуации периода гласности (1987-1990). М., 1991.

Большакова А. Русская деревенская проза ХХ века: Код прочтения. Шумен, 2002.

Выгон Н. Юмористическое мироощущение в русской прозе. М., 2000.

Генис А. Иван Петрович умер: Статьи и расследования. М., 1999. Глэд Дж. Беседы в изгнании: Русское литературное зарубежье. М., 1991. Голубков М. А.И. Солженицын. М., 1999.

Данилкин Л. Круговые объезды по кишкам нищего. СПб., 2007. Данилкин Л. Парфянская стрела. СПб.: Амфора, 2006.

Жолковский А. Блуждающие сны и другие работы. М., 1994.

Звягина М. Авторские жанровые формы в русской прозе ХХ в. Астрахань, 2001.

Ильин И. Посмодернизм: от истоков до конца столетия. Эволюция научного мифа. М., 1998.

Ильин И. Постструктурализм, деконструктивизм, постмодернизм. М., 1996.

Колядич Т. Воспоминания писателей. Проблемы поэтики жанра. Монография. М.,1998.

Колядич Т. От Аксенова до Глуховского. Русский эксперимент. М., 2010.

Курицын В. Русский литературный постмодернизм. М., 2000.

Курицын В. Четверо из поколения дворников и сторожей // Урал. 1990. № 5.

Курицын В. Журналистика 1993-1997. СПб., 1998.

Леонов Б. На полях отечественной периодики. М., 2001.

Леонов Б. Русская проза второй половины ХХ века о Великой Отечественной войне. М., 2010.

Липовецкий М.Н. Русский постмодернизм: Очерки исторической поэтики. Екатеринбург, 1996.

Лейдерман Н. Л. Постреализм. Теоретические очерки. Екатеринбург, 2005.

Маньковская Н. Эстетика посмодернизма. СПб., 2000.

Маньковская Н. Виртуалистика: художественно-эстетический аспект // Виртуалистика: экзистенциальные и эпистемологические аспекты. М., 2004.

Маркова Т. Современная проза: конструкция и смысл (В. Маканин, Л. Петрушевская, В. Пелевин). М., 2003.

Мережинская А. Художественная парадигма переходной культурной эпохи. Русская проза 80-90-х годов ХХ века. Киев, 2001.

Немзер А. Литературное сегодня. О русской прозе. 90-е. М., 1998.

Немзер А. Замечательное десятилетие русской литературы. М., 2003.

Немзер А. Дневник читателя. Русская литература в 2004 году. М., 2005.

Немзер А. Дневник читателя. Русская литература в 2005 году. М., 2006.

Немзер А. Дневник читателя. Русская литература в 2006 году. М., 2007.

Политкоррекция. М., 2002.

Постмодернисты о посткультуре: Интервью с современными писателями и критиками / Сост. С. Ролл. М., 1996.

Ревич Вс. Перекресток утопий: Судьбы фантастики на фоне судеб страны. М., 1998.

Ремизова М. Только текст. М., 2007.

Роднянская И. Литературное семилетие: 1987-1994. М., 1995. Роднянская И. Движение литературы: В 2 т. М., 2006. Соколов Б. Моя книга о Владимире Сорокине. М., 2005. Спиваковский П. Е. Феномен А.И. Солженицына: новый взгляд. М.,

Теория литературы. Т. IV. Литературный процесс. М., 2001. Тюленева Е. «Пустой знак» в постмодернизме: теория и русская литературная практика. Иваново, 2006.

Тух Б. Первая десятка современной русской литературы. Сб. очерков. М., 2002.

Эпштейн М. Постмодернизм в России: Литература и теория. М.,

Russian Postmodernism. New Perspectives on Post-Soviet Culture. By A. Genis, M. Epstein, S. Vladiv-Glover. New York. Oxford, 1999.

Voices of Russian Literature: Interviews with Ten Contemporery Writers by Lairds. Oxford, 1999.

Справочные издания

Ильин И. Постмодернизм: Словарь терминов. М., 2001. Казак В. Лексикон русской литературы ХХ века. М., 1996. Культурология. Энциклопедия. Т. 1-2. М., 2008.

Лексикон неоклассики. Художественно-эстетическая культура ХХ века. М., 2008.

Литературные мемуары ХХ века: Аннотированный указатель книг, публикаций в сборниках и журналах на русском языке (1985-1989): В 2 ч. М., 1995.

Россия и российская эмиграция в воспоминаниях и дневниках. Аннотированный указатель книг, журнальных и газетных публикаций, изданных за рубежом в 1917-1991 гг.: В 4 т. Т. 1. М., 2003.

Русские писатели 20 века: Биографический словарь / Гл. ред. П.А. Николаев. М., 2000.

Русская фантастика 20 в. в именах и лицах / Под ред. М. Мещеряковой. М., 1998.

Словарь терминов московской концептуальной школы / Сост. и автор предисл. А. Монастырский. М., 1999.

Постмодернизм: Энциклопедия. Минск., 2001.

Поэтика. Словарь актуальных терминов и понятий / Под ред. Н.Д. Тамарченко. М., 2008.

Энциклопедия русского авангарда. М., 2003. Энциклопедия фантастики. Минск, 1995.

ПРИМЕРНАЯ ТЕМАТИКА САМОСТОЯТЕЛЬНЫХ РАБОТ[82]

1. Проблема классификации литературного процесса: основные критерии выделения и описания.

2. Роль журнальных литературных премий.

3. Журнал как форма организации литературного процесса в конкретном районе (на примере журналов «Волга», «Родник», «Урал»).

4. Журнал как художественное образование.

5. Анализ деятельности журнала (выбор проводится самостоятельно).

6. Самиздатовская деятельность и ее значение.

7. Дискуссии и их роль в самоопределении литературы и критики.

8. Анализ издательских серий типа «Современная отечественная проза»: состав, специфика подбора авторов, оформление, организация текстов, специфика подачи сведений об авторах.

9. Классификация современного журнального процесса.

10. Альманахи как составляющая литературного процесса.

11. Интертекстуальность как свойство современной прозы.

12. Аллюзии и ретроспекции как приемы организации структуры «филологического романа».

13. Приемы создания подтекста.

14. Сон и его художественная функция.

15. Способы создания портретной характеристики.

16. Методика создания образа современника.

17. Маска как вариация образа героя.

18. Образная символика и ее художественная функция в тексте.

19. Деталь и методика ее использования.

20. Семантика названия.

21. Авторефлексия и рефлексия героя как прием современной прозы.

22. Авторское имя как бренд и как прием.

23. Роль мифа в конструкции современного текста.

24. Герой-демиург и его художественная функция.

25. Фольклорное и литературное как основные начала эстетики Т. Толстой.

26. Фольклорное начало романа Т. Толстой «Кысь»: жанровые трансформации, языковая стилизация, образная система.

27. Мифологема пути в романе Т. Толстой «Кысь».

28. Фольклорные формы («страшилки», былички, анекдоты) и их трансформация в современном тексте.

29. Причины мифологизации действительности в воспоминаниях писателей, приемы реализации данного подхода автора.

30. Реальные и ирреальные миры и специфика их создания.

31. Провинциальная культура как явление современного литературного процесса.

32. «Филологический роман» как текст и как проект.

33. Современная антиутопия (В. Аксенов, О. Славникова, Т. Толстая).

34. Традиции Л. Толстого в батальной прозе 90-х годов.

35. Великая Отечественная война глазами послевоенного поколения.

36. Традиции русской классической литературы в прозе В. Астафьева.

37. В. Астафьев в контексте «деревенской прозы».

38. «Прокляты и убиты» В. Астафьева как итоговый роман писателя о войне.

39. Комплексный анализ повести «Веселый солдат» В. Астафьева: проблематика, семантика названия, специфика создания картины мира, жанровая форма.

40. Эволюция военной темы в творчестве В. Астафьева.

41. Роман В. Астафьева «Прокляты и убиты» в контексте творчества писателя.

42. Авторская позиция и функция авторских отступлений в романе В. Астафьева «Прокляты и убиты».

43. Своеобразие композиции романа Г. Владимова «Генерал и его армия».

44. Своеобразие интерпретации событий в произведениях Г. Вадимова (от «Верного Руслана» к «Генералу и его армии»).

45. «Верный Руслан» Г. Вадимова в кругу произведений «лагерной темы».

46. Комплексная характеристика романа Г. Вадимова «Генерал и его армия».

47. Своеобразие конфликта романа Г. Вадимова «Генерал и его армия».

48. Традиционное и новаторское в романе Г. Вадимова «Генерал и его армия».

49. Новый герой в прозе 90-х о новых войнах.

50. Пацифистские мотивы в военной прозе 90-х годов.

51. Кавказская тема в военной прозе 90-х годов.

52. Возрождение традиций «ремаркизма» в современной прозе о войне.

53. Эволюция военной прозы 2-й половины ХХ в.: основные закономерности.

54. Русская история и возможности ее интерпретации в современной прозе.

55. Специфика интерпретации героя в военной прозе.

56. Роман В. Аксенова «Ожог» и традиции молодежной прозы.

57. Авторские самопереклички в молодежной теме (на примере творчества В. Аксенова).

58. Образная система романов В. Аксенова.

59. Трансформация героя в прозе В. Аксенова.

60. «Остров Крым»: основная проблематика, образная система, жанровая специфика.

61. Особенности публицистики В. Аксенова.

62. Специфика организации текста в «Негативе положительного героя».

63. Мотивная организация романа «Кесарево свечение».

64. Жанровая специфика «Московской саги» В. Аксенова.

65. Временные аллюзии как прием организации текста (на примере романа В. Аксенова «Москва Ква-Ква»).

66. Музыкальность как прием организации текстов В. Аксенова.

67. Языковые особенности и специфика прозы В. Аксенова.

68. Анализ сборников «женской прозы» с точки зрения возможностей организации направления.

69. Гротеск как форма конструирования действительности в «женской» прозе.

70. «Любовная история» и специфика ее организации в русской «женской» прозе.

71. Семантика названий в «женской» прозе и ее связь с содержательным и структурным началами в произведении.

72. Сопоставительный анализ произведений А. Вербицкой и B. Токаревой.

73. Трансформация «женской» прозы (от А. Вербицкой к C. Василенко).

74. Стилевая специфика текстов Т. Толстой и Л. Улицкой (сравнительная характеристика).

75. Языковые трансформации в современной прозе.

76. Стилевой поиск как одна из доминант литературного процесса 90-х годов.

77. «Слово» и его художественная функция.

78. Языковая специфика современных текстов: многоголосие, фиксация лексики разных социальных групп, «словопомол».

79. Прием внутреннего монолога как средство создания характера.

80. Языковая игра и ее функция в тексте.

81. Многоголосие и его функция в современной прозе.

82. «Нетрадиционная проза» как часть текущего литературного процесса. Основные особенности.

83. Сериальность как издательский проект и как свойство современной фантастики.

84. «Космическая опера» и приемы ее решения в современной прозе (на примере творчества В. Головачева).

85. Специфика создания миров в современной фантастике.

86. Традиции классической фэнтези в произведениях Н. Перумова.

87. Характер трансформации фольклорного и литературного источника в творчестве М. Семеновой.

88. Фольклорные мотивы и их трансформация в современной фантастике.

89. Специфика героя в современной фантастике.

90. Трансформация фэнтези в исторический роман (проза Е. Хаецкой).

91. Влияние переводов на организацию отечественной фантастики.

92. Основные формы современной фантастики («фэнтези», «космическая опера», боевик, хроника, сага).

93. Методика трансформации мифологии в форму неомифа.

94. Специфика жанровых контаминаций (формы романа-хроники, романа-жития, романа-воспоминания).

95. Проблема ритмизации современной прозы, роль музыкального начала.

96. Тип сыщика в современном детективе как модификация героя времени.

97. Методика трансформации авторского «я» писателями девяностых. Традиционное и новаторское.

98. Авторское начало и его роль в организации современного текста (проблема жанровых дефиниций).

99. Жанровая специфика «метапрозы».

100. Характеристика авторских жанров.

101. Открытая авторская позиция как прием организации современного текста.

102. «Мемуарный текст». К вопросу об эволюции термина (на основе литературоведческих исследований).

103. Литературный факт как объект повествования в мемуарной прозе писателей.

104. Образ автора как действующего лица мемуарной прозы писателей.

105. Прием внутреннего монолога как средство создания характера в писательской мемуаристике.

106. Биография писателя как текст. К вопросу об автобиографизме прозы С. Довлатова.

107. Своеобразие структуры мемуарной трилогии А. Наймана («Поэзия и неправда», «Славный конец бесславных поколений», «Б. Б. и др.»).

108. Публицистическое и художественное в «Дневнике писателя» А. Солженицына.

109. Автобиографический текст в «Записках и выписках» М. Гаспарова (или «Конец цитаты» М. Безродного).

110. Трансформация формы автобиографической повести в современной прозе (функции иронии).

111. Функция архетипов и постоянных образов в структурной организации пространства современного текста.

112. Принципы организации сюжетного пространства.

113. Вариации организации структуры текста (графичность, монтажность, авторские внесюжетные отступления («апарты»), интертекстуальные элементы).

114. Прием «разорванного повествования» и его художественная функция в произведениях.

115. Ретроспекция и ее роль в тексте.

116. Поэпизодность как свойство современной прозы.

117. Формы повествования и их роль в повествовательной структуре текста.

118. Пейзаж как объект изображения в современной прозе.

119. Образ Времени и приемы его художественного воплощения.

120. Повествовательные планы и их роль в структурной организации современного текста.

121. Фольклорные формы и специфика их использования (притчи, мифа, песни).

121. Фольклоризация текста как основа языковой игры и одно из средств создания характеров.

122. Трансформация исторических фактов в современном повествовании.

123. Форма романа-эпопеи и ее особенности (на примере прозы Д. Балашова или А. Солженицына). Возможен сопоставительный анализ романов.

124. Система героев в историческом романе (вариант: Образ исторического современника).

125. Реконструкция языка прошлого в исторической форме.

126. Историческая фантасмагория как прием.

127. Семейная сага Б. Васильева: авторская концепция, система героев, приемы нарративности.

128. Трансформация формы романа в современной прозе.

129. Авторское начало и его организация в прозе Д. Рубиной.

130. Автор и герой в прозе Д. Рубиной.

131. Приемы ведения действия в «малой прозе» Д. Рубиной.

132. Жанровая специфика прозы Д. Рубиной (жанры эссе, рассказа, романа).

133. Специфика реконструкции национальной ментальности в прозе Д. Рубиной.

134. Приемы создания героя в прозе Т. Толстой (портретная характеристика, авторская оценка, роль детали, контраста).

135. Роль традиций в прозе Т. Толстой.

136. Специфика создания временного пространства в прозе Т. Толстой.

137. Мир детства и специфика его реконструкции в рассказах Т. Толстой.

138. Композиционная структура романа А. Слаповского («Анкета» или «День денег»).

139. Языковая специфика произведений А. Слаповского.

140. Диалог и поток сознания как формы организации повествования в произведениях А. Слаповского.

141. Жанровые формы как основа эволюции творчества А. Слаповского.

142. Своеобразие организации цикла Л. Улицкой: роль названий, тип героя, языковые особенности.

143. Мифологическая составляющая в романах Л. Улицкой и ее художественная функция.

144. Семантика имен в прозе Л. Улицкой.

145. Внутренний монолог как основа романного мышления Л. Улицкой.

146. Своеобразие организации и особенности временной системы в произведениях И. Полянской.

147. Бытовое и натуралистическое как элементы поэтики С. Василенко.

148. Основная проблематика и жанровая специфика книги А. Солженицына «Красное колесо».

149. Публицистика А. Солженицына в контексте времени.

150. Творческая эволюция А. Солженицына.

151. Романная форма в творчестве А. Солженицына.

152. «Архипелаг Гулаг» А. Солженицына: проблематика, структурная организация, система персонажей, жанровая специфика.

153. Композиционные особенности рассказов А. Солженицына.

154. Языковая специфика прозы А. Солженицына.

155. Судьба России в произведениях А. Солженицына.

156. Эссеистика и публицистика А. Битова. Общая характеристика.

157. Герой прозы А. Битова.

158. Творческая история романа «Пушкинский дом» А. Битова.

159. Отношения автора и героя как прием (на примере романа А. Битова «Пушкинский дом»).

160. Специфика текста А. Битова.

161. Экологическая тема и ее эволюция в творчестве А. Битова.

162. Метафора времени в произведениях А. Битова.

163. Понятие «текст» в представлении В. Сорокина.

164. В. Сорокин в контексте соцарта.

165. Специфика организации формы романа В. Сорокиным.

166. Совмещение несовместимого как прием поэтики В. Сорокина.

167. Временная система повестей В. Маканина 2-й половины 80-х – 90-х годов.

168. Индивидуальное сознание и особенности его конструирования в повести В. Маканина «Лаз».

169. Специфика сознания социальных характеристик в прозе В. Маканина.

170. Анализ романа «Андеграунд, или Герой нашего времени» В. Маканина (семантика названия, роль архетипов, особенности стиля).

171. Проза начала XX – начала XXI века о жизни села. Жанрово-тематические особенности.

172. Стилевые особенности публицистики В. Распутина.

173. Решение темы деревни в рассказах В. Распутина 90-х годов (позиция автора, тип героя, роль публицистических элементов).

174. Форма рассказа и ее развитие в творчестве В. Распутина.

175. «Голографический реализм» О. Славниковой.

176. Имярек в иноязычной критике (возможен анализ прозы В. Аксенова, Т. Толстой, Л. Улицкой).

177. Алгоритм героя в произведения В. Кабакова.

178. Фольклорная составляющая в современных текстах (на примере рассказов А. Кабакова или Т. Толстой).

179. Семантика названий произведений А. Кабакова.

180. Структурное своеобразие «Последнего героя» А. Кабакова.

181. Драматургизация повествования как прием (на примере произведений А. Кабакова, Д. Рубиной, Л. Петрушевской).

АВТОРЫ ПОСОБИЯ

Руководитель авторского коллектива – Колядич Татьяна Михайловна, д-р филол. наук, проф. кафедры русской литературы ХХ в. МПГУ. Автор монографии «Воспоминания писателей ХХ века. Проблемы поэтики жанра», пособий и программ, глав в учебниках и учебных пособий (в том числе «Русский детский фольклор», «Русская проза XXI века в критике: рефлексия, оценки, методики описания»), справочника «История мировой культуры», многочисленных статей по истории русской литературы ХХ в., фольклору, литературной сказке, теории литературы.

Агеносов В.В. — д-р филол. наук, проф. кафедры русской литературы ХХ века МПГУ, академик РАЕН, действительный член Петровской Академии наук и искусств, Международной АНПО, член Союза писателей РФ, автор монографий «Генезис философского романа», «Советский философский роман», «Литература русского зарубежья», многочисленных учебников и пособий (в том числе комплекса «Русская литература ХХ века», переведенного на китайский язык; «Русская литература Серебряного века», первой программы по курсу «Русская литература ХХ века»), многочисленных статей по актуальным проблемам теории литературы, современного литературного процесса.

Капица Ф.С. — канд. филол. наук, ведущий научный сотрудник ИМЛИ РАН, автор книг – «История мировой культуры» (в соавторстве), «Славянская мифология», «Славянские традиционные верования, праздники и обряды», «Тайны древних славян»; многочисленных статей по древнерусской литературе, православию, детской культуре, фольклору, компьютеризации фольклористике. Автор пособий «Русский детский фольклор», «Русская проза XXI века в критике: рефлексия, оценки, методики описания» (в соавторстве).

Капица В.Ф. — научный сотрудник ИМЛИ РАН, автор публикаций по теории литературы, русскому зарубежью.

Коваленко А. Г. — д-р филол. наук, профессор кафедры русской и зарубежной литературы РУДН, автор монографии «Литература и постмодернизм», многочисленных статей по актуальным проблемам теории литературы, современного литературного процесса.

Павловец М.Г. — канд. филол. наук, профессор, зав. кафедрой русской и зарубежной литературы и методики Московского гуманитарного педагогического института. Автор пособий о М. Шолохове, И. Шмелеве, Б. Пастернаке, книги «Современная русская поэзия» (в соавторстве), глав в комплекте «Русская литература ХХ века», статей по истории русской литературы ХХ в., пособия «Русская литература Серебряного века», многочисленных статей по актуальным проблемам теории литературы, современного литературного процесса.

Сигов В.К. — д-р филол. наук, проф. кафедры русской кафедры литературы ХХ века МПГУ. Автор монографии «Русская идея В.М. Шукшина. Проблема народного характера и национальной судьбы в прозе», серии учебных пособий «Страницы истории русской литературы ХХ века», «Уроки словесности» и др., многочисленных статей по теории литературы, актуальным проблемам советской литературы, компьютеризации.

Серафимова В.Д. — канд. филол. наук, доц. кафедры русской литературы ХХ в. МПГУ; автор монографии по творчеству А. Платонова, более десяти пособий по литературному процессу XX в., многочисленных статей по актуальным проблемам теории литературы, современному литературному процессу.

Трубина Л.А. — проректор МПГУ по учебно-методической работе, д-р филол. наук, проф., зав. кафедрой русской литературы и журналистики ХХ-ХХ1 вв. Автор монографии «Русский человек на сквозняке истории», пособий и учебника-практикума «Русская литература ХХ века», глав в различных учебниках и учебных пособиях, многочисленных статей по русской литературе ХХ века и по организации учебного процесса в педагогических вузах.

Примечания

1

Понятие парадигмы связано с выбором определенных принципов организации модели формы, наполнении ее конктерными идеями и приемами описания. Это свод общих принципов, определяющих структуру произведения и приемы ее организации.

2

См.: Колядич Т.М., Капица Ф.С. Русская проза XXI века в критике. Рефлексии. Оценки. Методика описания. М., 2010.

3

В 2006 г. интересную антологию «Фантастическая провинция» составил В. Окулов, ретроспективно попытавшись проследить почти сто лет развития «фантастического течения» литературы в конкретном регионе, в Ивановской губернии.

4

Назовем специальный раздел в проекте С. Чупринина «Большая литература», а также альманах, посвященный премии имени А. Белого.

5

Метажанр предполагает соединение элементов разных жанровых систем внутри конкретного произведения.

6

См. пособие: Колядич Т.М., Капица Ф.С. Русская проза XXI века в критике. Рефлексия. Оценки. Методика описания. М., 2010.

7

Более подробное объяснение явления см., например, в публикациях М. Черняк.

8

Термин введен М. Липовецким в статье «ПМС (постмодернизм сегодня)» // Знамя. 2002. № 5.

9

Доминирование в произведениях детективной или мистической составляющей позволяет рассматривать их в других разделах пособия.

10

Перед нами пример народной этимологии, на самом деле слово bujda значит – то, чему не верят, болтовня.

11

Пятнадцатилетию окончания работы А. Солженицына над эпопеей была посвящена специальная конференция, ее материалы опубликованы в сборнике «Красное колесо» А.И. Солженицына: Художественный мир. Поэтика. Культурный контекст / Отв. ред. А.В. Урманов. Благовещенск, 2005. В премиальный лист Большой книги 2008 г. вошло объемное исследование Л. Сараскиной, «Александр Солженицын», отмеченное второй премией.

12

Проза А.Солженицына постоянно становится объектом исследователей, в обзорной главе можно указать только на ее особенности общего свойства, в границах рассматриваемой проблемы организации исторической формы. Более подробный анализ дается в монографиях, диссертационных исследованиях А.В. Урманова, Н.М. Щедриной. Специально «Красному колесу» посвящена монография А.С. Немзера (Красное колесо. Опыт прочтения, 2009).

13

Эти романы составили трилогию «Тридцать пятый и другие годы».

14

Хронологически сложилось так, что произведения ряда авторов на сталинскую тему писались одновременно, но издательская судьба оказалась разной, поэтому А. Рыбаков стал известен широкому читателю ранее текстов А. Солженицына, который продолжал создавать свою эпопею о революции.

15

Подробнее см.: Гумилев Л.Н. Этногенез и биосфера Земли. Л., 1989.

16

Удалось выявить, что далее авторство принадлежит не одному С. Смирнову, поскольку имя О. Стампаса стало брендом, издательским проектом.

17

Тем не менее А. Сегень получил за роман две премии: в 1989 г. им. М. Горького и в 1992 г. – им. В. Шукшина.

18

Под архетипом мы понимаем универсальные образы (мать, герой, двойник, бог, дьявол, тень, мудрый старик (старуха), смерть, волшебный помощник, странник) и мотивы (путь, переход, встреча-разлука), имеющие общечеловеческий характер и получающие оформление в конкретной художественной системе.

19

Гуревич А. Exemplum // Словарь средневековой культуры. М., 2003. С. 594.

20

Более подробно см.: М. Стеблин-Каменский. Мир саги. Л., 1984. С. 169.

21

Доминанта – тот «компонент произведения, который приводит в движение и определяет отношения всех прочих компонентов (Мукаржовский Я. Литературный язык и поэтический язык) // Пражский лингвистический кружок. М., 1967. С. 411.

22

Свою попытку представить историю отечественной фантастики в XX в. осуществила Е. Ковтун в пособии и докторской диссертации, а также Д. Володихин.

23

Этим термином исследователи обозначают серийное, продолжающееся издание, в данном случае внутри серии «Фантастический детектив».

24

В. Огрызко полагает, что Алекс Орлов – бренд, обозначающий произведения, появившиеся в результате коллективного творчества. Издательство «Эксмо» обозначает его как певца звездных войн.

25

Пластилиновая жизнь. СПб., 2003.

26

Маньковская Н. «Виртуальная реальность» в искусстве и в эстетике // Эстетика постмодернизма. М., 2000. С. 300.

27

Семенова М. Волкодав. Право на поединок. СПб., 2006. С. 194. В дальнейшем ссылки на это издание даются в тексте с указанием страницы.

28

Использование определения «средневековый» предполагает, что привлечены произведения не всегда с явно устанавливаемым авторством, вбирающим фольклорное и литературное начало.

29

В 2004 г. он был удостоен премии «Еврокон».

30

Продолжателями творчества Дж.Р. Толкиена можно считать С. Рокдевятого (А. Свиридова: «Звирьмариллион»), Иллет и Ниэннах (Н. Васильеву и Н. Некрасову: «Черная книга Арды»), К. Еськова («Последний кольценосец») и др. Все они пытаются иначе взглянуть на события в придуманном писателем Средиземноморье. Своеобразно интерпретируется мир Средиземноморья в романах В. Проскурина. В одном из последних «Хоббит, который слишком много знал» (М., 2002) вымышленный мир воспринимается как реальный, в котором, правда, происходят фантастические события.

31

Отметим, что «Вавилонские хроники» автор потом переделывала, поэтому указана дата выхода первого издания произведения.

32

Издательство «Альфа-книга» на самом деле представляло собой концерн, состоявший из нескольких издательств, которые со временем и разделились. Первоначально в выходных данных числились и «Армада», и «Альфа книга», потом только последнее.

33

Первая книга стихов «Набросок тушью» вышла в 1990 г. в Волгограде. В настоящее время А. Белянин является автором трех поэтических сборников, сказок «Рыжий и Полосатый» и составленных им сборников произведений молодых фантастов из славянских стран.

34

Не случайно в своем выступлении В. Головачев заметил: «Никакого кризиса в фантастике нет! Это миф, придуманный журналистами и теми, кто не умеет писать. Нынешний читатель может выбрать любую книгу. Не понравилось? Возьмите другого автора.» (Книжное обозрение, 2002. 26 февраля. С. 20).

35

Сегодня термины «воспоминания» и «мемуары» используются как синонимы.

36

Издание выходило в исправленных и дополненных вариантах, в настоящее время готовится выход трех разных изданий в составе Собрания сочинений писателя (издательство «Время»).

37

Самойлов Д. Памятные записки. М., 1995. С. 21.

38

В свое время, в 1963 г., публикация на английском языке книги «Precocious autobiography (Преждевременная автобиография)» чуть не стоила Е. Евтушенко отлучения от литературы.

39

В 2000 г. в Переделкине состоялась первая Международная конференция женщин-писательниц, на которой собралось около сорока литераторов из России, Белоруссии, Украины. Своеобразным итогом многолетних дискуссий о правомерности выделения данного направления стала и программа чтений и дискуссий на Лейпцигской книжной ярмарке 2003 г. под названием «Современная женская проза из России».

40

Издательство «Эксмо» осуществляет специальный авторский проект «Баттерфляй»; «Вагриус» издает серию «Настоящая женская проза». Специальную программу осуществляет издательство «Центрполиграф».

41

Под псевдонимом А. Крылова в соавторстве писала И. Полянская («Превратности любви», «Мужчина моей мечты», «Любовь под облаками»).

42

Название «розовый роман» является слегка измененной калькой с французского: «roman rose». В английском языке этот жанр обозначается «romance», «love store», «popular romantic fiction». В русском используются определения «любовный» роман, «дамский» роман, «женский» роман. Все они носят оценочный характер. Термин «женская проза» является наиболее нейтральным.

43

Меандр (англ. megalithic) – непрерывный узор из ленты или отдельной линии с равномерными изгибами. Спиральный меандр представляет собой просто спираль, прямоугольный меандр – тот же мотив, но с прямыми углами (Брей У., Трамп Д. Археологический словарь. М., 1990. С. 153).

44

Русские писатели 20 века: Биографический словарь. М., 2000. С. 136137.

45

Понятие «топоса» как набора общеупотребительных клише предложил в 1948 г. Э. Курциус. О. Гладкова, автор статьи «Топос» в «Литературной энциклопедии терминов и понятий» (М., 2001) предлагает считать топосом «общеупотребительный образ, мотив, мысль». Она замечает, что в риторике это «отвлеченное рассуждение, вставляемое в речь на конкретный случай».

46

Подробнее об этом значительнейшем достижении русской батальной прозы см. содержательную статью Н. Лейдермана «Автобиография выбитого поколения» // Война и литература. 1941-1945. Екатеринбург, 2000.

47

Основные источники для автора – книга «Скрытая правда войны 1941 года» (М., 1992), а также вышедшая в берлинском издательстве «Аргон» книга «Война Германии против Советского Союза 1941-1945 гг.» (Берлин, 1965).

48

Вспомним, три стакана шнапса, выпитые Андреем Соколовым – героем рассказа М. Шолохова «Судьба человека» перед расстрелом; кусок полотна ножовки, утаенный главным героем «Одного дня Ивана Денисовича» А. Солженицына и другие подобные эпизоды.

49

Основой для написания данных эпизодов стали воспоминания Г. Гудериана «Записки солдата», переведенные на русский язык в 1950-е годы.

50

Бочаров А. Правда войны и художественная правда // Война и литература. 1941-1945. Екатеринбург, 2000. С. 21.

51

Мясников В. Технотриллер здесь и сейчас // Знамя. 2001. № 10.

52

Интервью А. Кабакова «Литературной газете» // Лит. газета. 2002. № 39. 25 сентября – 1 октября.

53

Кабаков А.А. «Невозвращенец». С. 39, 43, 44. М., 2003.

54

Лит. газета. 2002. № 39. 25 сентября – 1 октября.

55

Кабаков А. Последний герой. М., 1995. С. 226.

56

Кабаков А. Последний герой. С. 101.

57

Кабаков А. Голландец // А. Кабаков. Московские сказки. М.: Вагриус. 2005. С. 16, 17.

58

Подобный анализ романа см.: Лейдерман Н., Липовецкий М. Современная русская литература: 1950-1990-е годы: В 2 т.: Т.2. М., 2003.

59

Чупринин С. Другая проза // Лит. газета. 1989. 8 февраля.

60

Лейдерман Н.Л., Липовецкий М.Н. Современная русская литература: В 3 кн. Учеб. пособие. М., 2001. Т. 3. С. 112.

61

См., к примеру, Петухова Е.Н. Чехов и «другая проза» // Чеховские чтения в Ялте: Чехов и XX век. М., 1997. Вып. 9; Лебедушкина О. Книга царств и возможностей // Дружба народов. 1998. № 4.

62

Интересно, что подобным образом организованы и некоторые разделы эссеистико-мемуарной книги Петрушевской «Девятый том». Один из них называется «Ответ на вопрос о «Новом мире», а другой – «Ответы на вопросы для диссертации». Только по содержанию ответов можно догадаться о характере заданных вопросов.

63

Ср. также название других произведений Л. Петрушевской: «Стена», «Новые Робинзоны», «Богема», «Изолированный бокс», «Мужская зона» и т.п.

64

Данная концепция творчества Л. Петрушевской часто встречается у исследователей. См., например: И. Скоропанова Комедийно-абсурдистский бриколаж: «Мужская зона» Людмилы Петрушевской» // И.С. Скоропанова Русская постмодернистская литература. М., 2000; Богданова О.В. Технология «мрака» в прозе Людмилы Петрушевской // Богданова О.В. Постмодернизм в контексте современной русской литературы (60-90-е годы ХХ века – начало ХХ1 века). СПб., 2004.

65

Петрушевская Л. «Девятый том». М., 2003. С. 331.

66

Понятие «литературной игры активно используется исследователями для характеристики специфики постмодернистских текстов. Например: «Понятие «художественного произведения» отделяется от понятия «текста», который становится объектом удовольствия, игры, а не объектом потребления: текст играет всеми отношениями и связями своих означающих, читатель играет в текст, как в игру (т.е. без прагматических установок, бескорыстно, в свое удовольствие, лишь из эстетических соображений, но активно), одновременно читатель и играет текст (т.е., вживаясь в него, как актер на сцене, деятельно, творчески сотрудничает с «партитурой» текста, превращаясь как бы в соавтора «партитуры»)» (Разлогов К. Проблема трансформаций повествования // Вопросы философии. 1979. № 2. С. 122).

67

«Караван» – асбестовый домик на сваях, в котором жили многие семьи новых репатриантов, приехавших в Израиль в начале 90-х.

68

Датировка произведений приведена по журнальным публикациям, в основном без изменений они печатались в отдельных изданиях практически на следующий год после выхода в журнальном варианте.

69

Нива Ж. Солженицын. М., 1992. С. 66.

70

Первоначальный заголовок «случай на станции» восстановлен А. Солженицыным при подготовке издания Малого собрания сочинений в 1991 г. В публикации 1963 г. название станции было заменено редакцией «Нового мира» («Случай на станции Кречетовка») из-за переклички с фамилией главного редактора «Октябрь» В. Кочетова. Два журнала резко отличались своей идеологической линией и вели острую полемику.

71

Первые пробы пера начинающего автора относились к 1942 г. В «Архипелаге ГУЛАГ» А. Солженицын расскажет, что писать он не переставал и в заключении – в уме, повторяя созданное наизусть. Писать в собственном смысле слова он начал после освобождения из лагеря в 1953 г., а полностью посвятил себя литературе, оставив работу учителя, уже в 1964 г.

72

Спиваковский П. Феномен А.И. Солженицына: новый взгляд. М., 1998. С. 30.

73

Голубков М. Александр Солженицын. М., 1999. С. 16.

74

«Конечно, политическая страсть мне врождена, – скажет о себе А. Солженицын. – И все-таки она у меня – за литературой, после, ниже. И если б на нашей несчастной родине не было погублено столько общественно-активных людей, так что физикам-математикам приходится браться за социологию, а поэтам за политическое ораторство, – я отныне и остался бы в пределах литературы» // А. Солженицын. Угодило зернышко промеж двух жерновов: Очерки изгнания. Часть первая (1974-1978) . Новый мир. 1998. №9. – С. 53-54.

75

Новый мир. 1988. № 8. С. 7.

76

Одно из последних изданий этих рассказов писателя: Сорокин В. Первый субботник. Рассказы. М., 2001.

77

Генис А. Треугольник: авангард, соцреализм, постмодернизм // Иностранная литература. 1994. № 10. С. 248.

78

Лейдерман Н.Л., Липовецкий М.Н. Современная русская литература: В 3 кн. Кн. 3.: В конце века (1986-1990-е годы ). М., 2001. С. 59.

79

Термин «общее место» используется нами для обозначения устойчивого словесного комплекса. Подробнее см.: Разумова И. Клише // Фольклор. Словарь научной и народной терминологии. Минск, 1993. С. 114. В других исследованиях мы встречаемся с понятиями «культурное поле», «константы». См., например, В. Руднев. Словарь констант ХХ века. М., 1997; Ю. Степанов. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования. М., 2001.

80

Ключевыми словами признают те языковые средства (слова, словосочетания, иногда предложения), которые необходимы для выражения его смысла, играют особо важную роль в установлении внутритекстовых семантических связей и организации читательского восприятия.

81

Авторы пособий настоятельно рекомендуют пользоваться разнообразными сборниками, издающимися по материалам конференций. Так, в МПГУ проводятся «Шешуковские» и «Пуришевские» чтения, в МГУ – по современной литературе (в 2002 г. вышел сборник «Традиции русской классики ХХ века и современность»).

82

Для курсовой работы целесообразно избрать в качестве объекта исследования произведения одного автора. Дипломное или магистерское сочинение предполагает изучение теоретической проблемы с выходом на творчество нескольких писателей (в качестве иллюстративного материала).

Content

Коллектив авторов
Русская проза рубежа ХХ-XXI веков: учебное пособие

ОТ НАУЧНОГО РЕДАКТОРА

ВВЕДЕНИЕ: ТЕНДЕНЦИИ ЛИТЕРАТУРНОГО ПРОЦЕССА

ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ РАЗВИТИЯ ЛИТЕРАТУРЫ

Эхо «деревенской прозы»

Историческая форма и приемы ее организации

Неомиф и его трансформация в прозе конца ХХ в.

Фантастическое направление и его своеобразие

Особенности современных мемуаров

Детектив как явление современной культуры

Тенденции развития современной «женской» прозы

Военная проза второй половины 80-х – 90-х годов

МОНОГРАФИЧЕСКИЕ ОЧЕРКИ

А. Азольский (1930-2008)

В.П. Аксенов (1932-2009)

Ф. Н. Горенштейн (1932-2002)

А.А. Кабаков (р. 1943)

В.С. Маканин (р. 1937)

В. О. Пелевин (р. 1962)

Л.С. Петрушевская (р. 1938)

Д.И. Рубина (р. 1953)

А.И. Слаповский (р. 1957)

А. И. Солженицын (1918-2008)

В. Г. Сорокин (р. 1955)

Т.Н. Толстая (р. 1951)

Л. Е. Улицкая (р. 1943)

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ПРИЛОЖЕНИЯ

ЛИТЕРАТУРА

Учебники, учебные пособия, хрестоматии

Монографии, критические работы, сборники

Справочные издания

ПРИМЕРНАЯ ТЕМАТИКА САМОСТОЯТЕЛЬНЫХ РАБОТ

АВТОРЫ ПОСОБИЯ

Примечания