Карен Брукс

Серьёзные отношения

1

— Неужели ты действительно не хочешь замуж, Тина?

Тина Форрест сердито покосилась на младшую сестру. Ну почему все они при малейшей возможности задают ей этот вопрос — и еще с таким идиотским видом?

Однако Дженни не смотрела ни на нее, ни на стол, заваленный эскизами. Она с наслаждением разглядывала кольцо, выгибая пальцы так, чтобы свет играл на гранях бриллианта. Все ее мысли сейчас занимала свадьба, и это было вполне естественно, ведь до нее оставалось не более двух месяцев.

Как только Тина вспомнила, какой сама была в двадцать лет, гаев сменился ощущением отчаяния и безнадежности. Безумная любовь… голова, набитая романтическими бреднями… и все эти радужные иллюзии лопнули как мыльный пузырь. Прошло уже восемь лет с тех пор, как Дьюк Торп исчез из ее жизни, но воспоминания о той впервые испытанной любовной страсти не позволяли другим мужчинам завладеть ее сердцем.

Тогда она, еще совсем молодая девушка, несмотря на всю свою неискушенность, чувствовала, как его неудержимо влечет к ней. Но почему же он так внезапно остановился на полпути, практически отверг ее? Этого Тина до сих пор не могла понять. Понадобилось немало времени, чтобы она осознала, насколько непонятным и даже пугающим был для нее мир Дьюка.

Когда они познакомились, Дьюк писал сценарий для совместного британо-австралийского проекта — телевизионного мини-сериала. Этот сериал планировалось снимать в студии, где тогда работала Тина — юная помощница костюмера. Тогда Торп был молод и малоизвестен, но уже год спустя его первая пьеса, поставленная одним из лондонских театров, имела шумный успех. После этого Дьюк пошел в гору, за его пьесы и сценарии продюсеры буквально вели войну друг с другом.

А они действительно того стоили. Дьюк отваживался проникать в самые сокровенные тайны человеческих душ, обнажая то, о чем люди не хотели и боялись даже думать. Такая смелость и проницательность молодого автора восхищала и одновременно пугала критиков, которые сравнивали его с классиками современной драматургии.

Тина тоже считала Дьюка человеком необыкновенным. Еще ни одному драматургу не удавалось так ярко, талантливо и беспощадно показать всю бессмысленную и трагическую суету человеческого бытия, в полный голос заявить о безнадежном одиночестве людских душ в этом безумном мире. Как хорошо это холодное, неизбежное одиночество было знакомо ей самой…

У нее по крайней мере оставалась профессия, позволявшая вести разнообразную и увлекательную жизнь. Тина перевела глаза на скамью, стоявшую в дальнем углу кабинета. Там красовался миниатюрный макет декорации — плод долгих и упорных трудов Тины, результат многих бессонных ночей. Это была декорация к последней пьесе Дьюка Торпа.

До сих пор ей не приходилось браться за столь серьезное дело. Прошло только две недели со дня первого представления пьесы, но о ней уже говорили везде. Критики не забыли благосклонно упомянуть о работе Тины, и это могло широко открыть перед ней двери в мир театра. Увы, в Австралии этот мир весьма узок. Тина понимала, что ей все равно придется браться за первую подвернувшуюся под руку работу и соглашаться на любое предложение.

Тряхнув головой, она усилием воли прогнала невеселые мысли. Ей же надо выполнить обещание — нарисовать эскиз свадебного платья для своей младшей сестры Дженни! Тина взглянула на девушку. Совсем еще юное личико той лучилось от восторга. Она любовалась сверканием бриллиантов в солнечном луче, падавшем из приоткрытого окна.

— Дженни, спустись на землю. Если ты хочешь, чтобы мы все успели вовремя, то отвлекаться нельзя, — мягко напомнила сестре Тина.

— Ой, прости, пожалуйста, Тина. Я просто замечталась о… о… впрочем, неважно о чем. Что дальше?

— Может быть, сделать платья для подружек из зеленой тафты?

— Да, да! Девушки просто влюбятся в эти платья! — Дженни ликовала. — Ты настоящий талант! И как только ты все это придумываешь?

— Костюмы — моя профессия, — суховато напомнила Тина.

Внезапно ее улыбка увяла, ее лицо болезненно сморщилось:

— Я хотела сказать, Тина… но ты же не обижаешься, что я не пригласила тебя быть одной из подружек на свадьбе?

— Конечно нет.

— Мне ужасно неприятно, что я не попросила тебя об этом, но мама говорит… — Дженни вовремя догадалась, что надо остановиться, не то она наболтает лишнего. То, что она чуть было не сказала, могло причинить старшей сестре только боль, хотя и было чистой правдой.

— Да не переживай ты так, все нормально, — поспешно заверила сестру Тина.

Она отлично знала, что мать сказала Дженни: «Подружке на трех свадьбах никогда не стать невестой». А Тина уже два раза была подружкой — на свадьбах своих других младших сестер, Лиз и Кейт. Так что выступать в подобной роли снова значило бросить вызов судьбе.

По правде говоря, Тина была даже рада, что не будет участвовать в свадебной церемонии. Ей было вполне достаточно любоваться всем действом со стороны. Она надеялась, что хоть на сей раз ей не станут докучать дурацкими разговорами, весь смысл которых крутился вокруг одного — собирается ли она вообще выходить замуж.

— Тебе будет гораздо веселее в окружении твоих сверстниц. — Тина ласково улыбнулась и провела рукой по волосам Дженни, желая успокоить ее.

— Пожалуй, да. И все-таки жаль, что тебя не будет на моей свадебной фотографии. Ведь у Лиз и Кейт есть такие снимки.

После свадьбы каждой из сестер эти фотографии в вычурных рамках торжественно водружались на каминную полку в спальне матери. Там они должны были стоять вечно.

— Да никто и не подумает рассматривать, кто еще стоит рядом с тобой на фотографии. Все будут смотреть только на тебя, — заверила Тина невесту.

— Ты не ответила на мой вопрос. — Дженни не собиралась отставать от нее.

— Какой еще вопрос?

— О том, почему ты не хочешь замуж.

— А ты не считаешь, что с меня уже довольно подобных разговоров? Мало тебе, что мама не дает мне покоя своими попреками, — жестко отрубила Тина.

Она произнесла эту фразу так, что становилось ясно: с этой темой надо покончить раз и навсегда. Но от Дженни отвязаться было непросто. Ее золотистые глаза засверкали от возмущения:

— Ты что, хочешь сказать, что никогда не выйдешь замуж?!

— Даже если так, что из этого? — решительно сказала Тина.

— Но ведь ты же пару раз влюблялась. — Дженни говорила со все возрастающей пылкостью. — Тебе ведь уже двадцать восемь…

— Между прочим, это еще не глубокая старость, — усмехнулась Тина.

Дженни вспыхнула:

— Я вовсе не хотела сказать, что ты старая. У тебя великолепная фигура, а лицо красивое даже без всякой косметики. Сексуальные волосы…

— Сексуальные волосы? — рассмеялась Тина, дернув себя за нечесаную прядь, вылезшую из кое-как скрученного узла на затылке.

— Мужчины любят длинные волосы. Особенно когда они густые, мягкие и блестящие, как у тебя.

— Да ты прямо эксперт! — усмехнувшись, Тина потрепала по светлой головке Дженни.

Та с возмущением выпалила:

— Я говорю серьезно, Тина! Ведь не могла же ты за все эти годы ни разу не влюбиться…

— Могла, еще как могла. — Сестра явно не желала продолжать разговор.

— Ну а как же Эйнджел Брейди?

Зубы Тины инстинктивно сжались. Каждый раз воспоминание о Брейди приходило к ней вместе с острой болью. Господи, разве бы между ними было что-нибудь, не будь он так похож на Дьюка, не будь она так одинока… Однако она должна была признать, что вела себя с ним непростительно легкомысленно, и оправданий для ее лжи нет.

— Мы не любили друг друга, — стараясь говорить спокойно, произнесла она.

— Зачем же тогда было крутить с ним роман?

— Потому что мне показалось, будто я в него влюбилась. — Тина неискренне улыбнулась. — Может, просто мне не так везет, как тебе, Дженни, вот ничего и не вышло.

Большие золотистые глаза глядели на Тину с искренним сочувствием.

— Ты что, обиделась на меня, сестричка?

— Нет, просто мне бы хотелось закончить этот разговор.

— Но из-за того, что ты ошиблась, не надо ставить на себе крест, считать, что все мужчины — негодяи!

— Не преувеличивай. И мне хотелось бы, чтобы вы с Брайаном были так счастливы, как только возможно в этом мире. — Тина говорила от всего сердца.

— Я тоже желаю тебе счастья, — последовал не менее пылкий ответ. — А как ты считаешь, кто бы мог тебе подойти?

Внезапно раздалась громкая трель телефонного звонка.

Тина поблагодарила судьбу за это нежданное вторжение. Назойливость Дженни уже стала ее раздражать, а сейчас появился прекрасный повод окончить надоевшую беседу. Она потянулась за трубкой, как вдруг Дженни возбужденно подскочила на стуле.

— Это, наверное, Брайан. Он хочет узнать, все ли в порядке, — затараторила она, кинувшись к телефону. — Да, да, конечно же, Брайан.

Тина убрала протянутую к трубке руку, позволив Дженни вцепиться в аппарат.

— О, Брайан, — выпалила девушка. — Я так рада, что ты позвонил. Платья для подружек — просто сказка. Мы как раз собираемся начать… — тут она внезапно смолкла.

Тина глянула с ленивым интересом, пытаясь догадаться, что за поразительную новость, способную прервать восторженное воркование Дженни, сообщил ей Брайан.

Дженни зарделась от смущения.

— Ой, извините, перепутала, — пробормотала она, затем, нервно хихикнув, прикрыла трубку ладонью и посмотрела на сестру. — Это тебя.

— Кто это?

— Плохо слышно, я ничего не поняла. То ли Тод с непонятной фамилией, то ли Тод — это его фамилия.

У Тины не было знакомых с таким именем или фамилией. А может быть, это звонок с предложением работы?

— Кристина Форрест у телефона. — Это было ее полное имя, известное в профессиональной среде.

— Это Дьюк, Тина. Дьюк Торп.

От этих слов, произнесенных с певучим ирландским акцентом, Тина замерла на месте и похолодела. Ее сердце внезапно споткнулось, а затем яростно забилось, перед глазами затанцевали тысячи разноцветных точек. Сомнений быть не могло, это звонил он. И Тина поняла, что прошедшие восемь лет так ничего и не смогли изменить — она по-прежнему теряется, стоит ей услышать голос Дьюка.

Восемь лет!

За все эти годы он ни разу не пытался встретиться с ней, не звонил, не писал — как будто желал навеки исчезнуть из ее жизни. Так почему же вспомнил о ней теперь? Зачем позвонил именно сейчас? О чем хочет говорить? Будет ли он снова искать с ней встречи?

— Это ты, Тина? Может, тебе сейчас неудобно разговаривать?

Она машинально поглядела на часы. Одиннадцать двадцать. Интересно сколько времени сейчас в Лондоне? Она попробовала посчитать, но запуталась. Девять… Десять часов. Назад или вперед? Впрочем, все это совершенная чепуха. Она собралась с силами и произнесла неуверенным, дрожащим голосом:

— Да нет, я сейчас свободна. Просто твой звонок очень удивил меня. Ты не очень-то часто вспоминал о моем существовании за эти восемь лет, Дьюк.

— Тина, вчера вечером я был в театре, — тихо сказал он. — Я видел, что ты сотворила с пьесой.

Что она сотворила!

Сквозь внезапно нахлынувшую головную боль Тина пыталась осмыслить, что же все-таки он хотел этим сказать. Если Дьюк вчера был в театре и видел ее декорации, значит, он не может находиться сейчас в Англии. Он мог видеть их только здесь, в Сиднее!

Тина молчала, захваченная этой неожиданной мыслью. Тишину вновь нарушил мягкий, вкрадчивый голос Дьюка:

— Я в Сиднее, Тина. Хочу встретиться с тобой.

Эта банальная фраза породила в ее душе настоящую бурю. Она пыталась успокоиться, собраться с мыслями. Ведь Дьюк не звонил ей до того, как увидел пьесу. Он хочет встретиться с ней только потому, что его заинтересовала ее работа, не более того. И нечего обольщаться: как женщина она его не волнует.

— С удовольствием, Дьюк. — Тина старалась говорить деловито и равнодушно, доброжелательным голосом — ведь их будущая встреча — только деловое свидание автора пьесы и художника. Но она не смогла удержаться от вопроса: — Мое художественное решение совпадает с твоим видением пьесы?

— Более чем совпадает, Тина. — Его голос ласкал ее, обволакивая теплой пеленой. Раньше, стоило ей заслышать этот голос, она теряла голову. Прошло восемь лет, но ничего не изменилось. — Я хотел бы увидеться с тобой, нам о многом надо поговорить. Может быть, встретимся за ланчем?

Она собиралась провести весь сегодняшний день с Дженни, в предсвадебных хлопотах. Но, конечно, сестра поймет, как важно для нее это свидание. Можно будет сказать, что она отправится на деловую встречу. Впрочем, так оно и есть. Ей даже не придется лгать.

— Или ты предпочитаешь встретиться вечером, за ужином? — предложил Дьюк.

Нет, подумала Тина в отчаянии. Пока он здесь, в Сиднее, надо ловить каждую минуту, каждую секунду. Ведь завтра он может улететь назад, в Англию. Да может произойти что угодно, любое несчастье, которое помешает им увидеться сегодня вечером. Не станет она рисковать этим свиданием, ведь она ждала этого столько лет!

— Я успею к ланчу, — решительно заявила Тина.

Дженни состроила кислую физиономию и потянула сестру за рукав, но Тина слушала в этот миг ответ Дьюка и не видела и не слышала больше ничего на свете.

— Я сейчас в «Эспланаде». Ты сможешь сюда приехать? Или хочешь предложить что-нибудь другое…

— Нет, это прекрасное место.

— Когда тебе удобнее?

Тина с радостью сорвалась бы с места сей же час, но ей надо было подготовиться к встрече.

— В час дня устроит?

— Отлично, в час, — согласился он. — Буду с нетерпением ждать тебя, Тина. Спасибо.

Вот и все. Коротко и ясно. Никаких «как поживаешь?» и «чем ты занималась все эти годы?». Но Тина старалась убедить себя, что еще ничего не потеряно: он же может обо всем расспросить ее при встрече. Или он собирается говорить с ней только о пьесе и декорациях?..

— Что с тобой, дорогая?

Громкий голос Дженни мигом пробудил Тину от мечтаний. Она посмотрела на сестру.

— Да так, ничего, — пробормотала она.

Настенные часы показывали одиннадцать двадцать семь. Пройдет совсем немного времени, и жизнь ее может измениться коренным образом.

— Ты договорилась с кем-то о ланче, а между прочим, мы собирались провести сегодня весь день вместе, — обиженно напомнила Дженни. — А теперь ты сидишь как деревянная кукла. Ты даже трубку так и не положила на место. Ты меня слышишь? Что с тобой происходит?

Тина виновато улыбнулась и с беспокойством взглянула на Дженни.

— Извини, сестренка, но, представляешь, звонил Дьюк Торп.

Дженни от удивления широко раскрыла глаза.

— Ты хочешь сказать, тот парень, который написал пьесу, в постановке которой ты принимала участие?

— Тот самый. Он приехал сюда из Англии и хочет со мной встретиться. Такую возможность никак нельзя упустить.

— Вот это да! Лови момент, Тина! Мы отлично можем покончить со всеми делами завтра. — Глаза девушки возбужденно сияли: ее сестра сегодня отправится на свидание со знаменитостью! — Если верить фотографиям, он такой красавчик. Что ты собираешься надеть?

— Еще не знаю. Мне надо побыть одной, хорошенько все обдумать. Ты не обидишься?

— Да нет, все в порядке! Я уже убегаю. Надеюсь, у тебя все выйдет прекрасно, Тина. — Она уже стояла на пороге, и тут напоследок ее осенило: — Распусти волосы, Тина. Так ты будешь выглядеть еще сексуальнее.

Сексуальнее!

Как видно, восемь лет назад это совсем не было сексуально, с горькой иронией подумала Тина. Во всяком случае, явно недостаточно для того, чтобы подвигнуть Дьюка на нечто большее, чем пара небрежных поцелуев — поцелуев скорее старшего брата, чем влюбленного мужчины. Может быть, он просто считал ее тогда совсем девчонкой, ведь ей едва исполнилось двадцать лет? Наивной девчонкой, еще не созревшей для серьезного романа?

Ну, теперь-то она не столь юна и наивна. Сегодня она постарается найти ответы на вопросы, преследовавшие ее последние годы, раз и навсегда определиться в своих чувствах к Дьюку Торпу.

Чем было ее влечение к нему: юношеской грезой впервые влюбившейся девушки или непреходящей страстью?

Направляясь в ванную, Тина чувствовала, как колотится ее сердце. Успокойся! — яростно приказала она себе. После душа, одевшись и подкрасившись, Тина окинула критическим взглядом свое отражение в зеркале, пытаясь посмотреть на себя глазами Дьюка.

Она выглядела неплохо. Элегантная молодая дама, а не порывистая, наивная девчонка.

Дьюк Торп желал увидеть, какой она стала. Он помнил ее такой, какой она была восемь лет назад, — невзрачной, бедно одетой девушкой на побегушках, без косметики и с вечно всклокоченными волосами. Теперь эта юная мечтательница исчезла и возврата к ней не будет. Перед Дьюком предстанет уверенная в себе взрослая женщина.

Он увидит не маленькую Тину, но Кристину Форрест.

2

Поездка на такси от дома до «Эспланады» не заняла и двадцати минут. Все это время, до последней секунды, Тина боролась с собой, пытаясь успокоиться и предстать перед Дьюком такой, какой она хотела выглядеть в его глазах. Ровно в час она была на месте.

Швейцар распахнул перед ней двери. Перешагнув через порог, Тина оказалась в дорогом, фешенебельном отеле.

Тина подумала, не стоит ли предупредить администратора о своем прибытии. Но она тут же забыла обо всем, едва только заметила, как кто-то поднялся с кресла справа от входа.

Она повернула голову. Там стоял он, Дьюк. Мужчина, покоривший ее сердце много лет назад, с первой же встречи. Теперь он шел прямо к ней.

Их взгляды встретились — взгляд его зеленых глаз и ее, янтарных. Тина замерла, попятилась. На секунду она почувствовала приступ панического страха, ей захотелось немедленно убежать. Ее сердце бешено забилось, в ушах загрохотали барабаны. Она сознавала, что нужно улыбнуться и шагнуть навстречу ему, поздороваться, но непослушные ноги словно окаменели и вросли в пол. Тина не могла оторвать глаз от Дьюка Тор-па, втягивая взором каждую его черту.

Она узнала его в первую же секунду, хотя он и изменился за прошедшие годы. Или может быть, ее память мало-помалу исказила образ Дьюка? Это обеспокоило и испугало Тину. Она пыталась понять, что за новые незнакомые черты проступили в его облике. Изменился он или же стала иной сама Тина? Так или иначе, но раньше, когда она смотрела на него, с ней никогда такого не творилось!

Все тело Тины напряглось, по коже забегали мурашки. Она внезапно ощутила, как плотно обтягивает ее бедра льняная юбка, как облегает грудь шелк блузки, вспомнила, что ее колени не прикрыты, а воротник расстегнут.

Да, что-то стало иным. Но что именно?

Внешне Дьюк остался почти прежним. Довольно рослый, однако совсем не гигант. Элегантный темно-серый костюм не скрывал мощных широких плеч и мускулистых ног. И лицо все то же, хотя его выражение стало, пожалуй, жестче, запали щеки, острее выступили скулы.

Резкие, словно из гранита высеченные черты лица, нависающий над глазами высокий лоб, сильная челюсть. Над твердым, начисто выбритым подбородком — крупный, настоящий мужской нос. И мягкие кудрявые черные волосы: они в беспорядке падали на лоб, скрывали уши, скользили по воротнику. Было сразу видно, что перед вами не скучный и благонравный клерк, а артист, художник.

Может быть, другими стали глаза Дьюка? Эти бездонные зеленые с голубизной глубоко сидящие в орбитах глаза под девичьими длинными ресницами? Как славно умели улыбаться эти глаза раньше! И теперь он тоже улыбался знакомой Тине капризной и чувственной улыбкой, раздвинувшей полные губы его большого рта. Как хорошо знала Тина волшебную власть этих губ над собой!

А вот шел он теперь действительно по-другому: как человек, привыкший повелевать. Человек, знающий, что получит все, что только пожелает. Что породило в нем эту властную самоуверенность — успех, деньги? Теперь Тина видела, что и взгляд Дьюка изменился: в нем не осталось ни следа нежности — только жесткая решительность, даже безжалостность.

Ледяная дрожь пробрала Тину. Что он хочет от нее? Разумом она понимала, что если не пожелает, то он не сможет ничего добиться, но телом… Все ее тело пылало от неодолимой, дикой тяги к этому мужчине…

— Ты меня забыла? — тихо спросил он, подойдя почти вплотную.

Тина отвела смятенный взор от его великолепного галстука. Ей было невыносимо стыдно за свое смущение, она пыталась из последних сил взять себя в руки и выглядеть наконец уверенной в себе деловой женщиной, а не напуганной девчонкой.

— Дьюк, — пролепетала она, стараясь изобразить небрежный тон.

— С годами ты становишься все красивее, Тина.

Но его глаза говорили: «Все желаннее».

— Ты тоже с годами становишься все привлекательнее. — Тина говорила машинально, не задумываясь о смысле слов.

Его губы скривились в иронической ухмылке.

— Ты так и не замужем?

— Нет. Похоже, мы с тобой два сапога — пара.

По его лицу тенью прошло некоторое волнение, мгновенное раздумье, но оно быстро приняло свое обычное выражение.

— Именно об этом я и думал прошлой ночью, — мягко произнес он. — Для меня стало настоящим откровением, как ты понимаешь все написанное мною. Мы с тобой, видимо, и вправду чем-то очень похожи.

Он помолчал, затем добавил нарочито безразличным тоном:

— А у тебя сейчас есть кто-нибудь?

Тину передернуло от отвращения. Она почувствовала, что Дьюк стал ей внезапно противен. Неужели этот самовлюбленный красавчик думает, что после этих восьми лет, после всего, что он сделал, он так просто сможет снова войти в ее жизнь?

— В настоящий момент у меня никого нет… так уж вышло, — холодно заявила она. — Но я пришла сюда совсем не для того, чтобы обсуждать с тобой мою личную жизнь. Я думала, что ты хочешь поговорить о моей работе над оформлением твоей пьесы.

Дьюк вызывающе поднял брови.

— Что же, ты считаешь, что личная жизнь не отражается в работе?

— Ну… до какой-то степени…

— Поэтому-то я и хочу узнать обо всем, что происходило с тобой. Как ты стала такой.

Да, это был совсем другой человек — опасный, хитроумный, изворотливый. Он умел добиться своего. Тина с горечью поняла, что от этого нового Дьюка не следует ждать доброты и участия.

— Не думаю, что можно рассказать обо всем, что произошло за восемь лет, за ланчем, — сухо ответила она.

— Я готов слушать тебя сколько угодно, для меня это так важно.

Он лгал. Он не мог не солгать ей!

— Зачем ты вернулся в Австралию, Дьюк? — резко спросила Тина.

— Меня заставили это сделать воспоминания. — Голос Дьюка был мягок и певуч, отчего ее сердце учащенно забилось.

Тина не поверила его словам. Воспоминания! Долгонько же он копил эти воспоминания, прежде чем соизволил вернуться!

— Не думаю, что тебе действительно есть о чем помнить, — холодным тоном отрезала Тина. — Я-то давно обо всем позабыла, — вызывающе добавила она, стараясь выглядеть равнодушной и независимой.

Ласковая и в то же время горькая улыбка тронула губы Дьюка. Он протянул руку и легко провел по щеке Тины.

— У нас могут появиться новые общие воспоминания, Тина. Такие воспоминания, которые не так-то просто будет забыть.

Тина с ужасом почувствовала, как под его лаской ее холодная решимость растаяла, как лед на летнем солнце. Ее вновь захлестнули бурные чувства. Да, Дьюк хочет ее и намерен получить в самое короткое время, — теперь она это знала.

Его жесткие пальцы взяли ее руку, сжали собственническим жестом. От его прикосновения по всему телу Тины прошла волна влажного жара, опаляя огнем безумного желания. Наконец-то это может свершиться! Дьюк Торп, герой ее девичьих грез, — вот он, рядом, и она сможет получить его, если только захочет!

Неужели это действительно произойдет — то, 6 чем она столько лет мечтала? Неужели через час или два она будет лежать в его объятиях? Но вправду ли этот непонятный, странный человек желает этого?

Это был не тот Дьюк, память о котором она свято хранила. Теперь ясно видно, что именно этот человек написал все те пугающие, затягивающие в опасный омут драмы, полные тревоги, чуждые всему ясному и доброму.

— Чего ты хочешь от меня, Дьюк? — выпалила она, отчаянно стремясь понять его намерения.

— Только то, Тина, что ты легко могла бы мне отдать.

— Что ты этим хочешь сказать? — Ее глаза сверлили его. Однако он сохранял спокойствие.

— А чего бы ты больше всего желала, Тина?

Если бы он задал этот вопрос пять минут назад, Тина без колебаний ответила бы — тебя. Но это было пять минут назад…

Теперь она не намеревалась обнаруживать перед Дьюком свои слабости. Она вызывающе вздернула голову.

— В моей жизни самое важное — моя профессия и успех в делах.

Дьюк был явно обескуражен. Он отнял свою ладонь от ее руки. Его лицо окаменело, рот превратился в тонкую линию. Зеленые глаза стали по-зимнему холодны, в них появилось циничное выражение.

— Ах, только и всего? Ну, тогда я в состоянии дать тебе все то, о чем ты мечтаешь, — медленно, растягивая слова, произнес он, намекая на то, что не откажется от платы за свои старания.

— Зачем это тебе, Дьюк? Какой смысл в этом? — недоуменно спросила Тина, как бы пытаясь догадаться о причинах предложения Дьюка. — Что ты с этого будешь иметь?

Он смотрел на нее равнодушно, без всякого выражения.

— Ланч будет подан в моем номере. Может быть, мы пойдем туда и все обсудим наедине?

При мысли о том, что придется остаться с ним с глазу на глаз, Тина перепугалась. Она инстинктивно чувствовала, что согласись она пойти на этот шаг — и все ее мечты рухнут и в будущем ей останется только горькое разочарование.

Тина заставила себя принять фальшиво равнодушный, беспечный вид. Ей надо пройти через это испытание, пройти до конца весь путь. Может быть, это будет часом ее освобождения, вызволения из плена многолетнего ожидания Дьюка. После этого она станет по-настоящему свободной и независимой.

— А после ланча, Дьюк… что произойдет потом? — Тина произнесла это, отступив на шаг и с легкой издевкой глядя ему прямо в глаза.

— Ну, Тина, — протянул он, — тут все целиком зависит только от тебя, и ни от кого больше.

Насмешливо ухмыляясь, он подхватил ее под руку и повел к лифту. Она не пыталась сопротивляться, хотя в душе корчилась от омерзения — к нему и к самой себе. Возможно, это необходимо, необходимо для того, чтобы наконец освободиться от его власти над ней.

Тина чувствовала всю постыдность и двусмысленность своего положения. Но без страха решила встретить все, что уготовила ей судьба.

3

Однако вся решимость Тины улетучилась, едва только она увидела перед собой дверь номера Дьюка. Сердце ее вновь застучало как сумасшедшее, ноги задрожали, она чуть не упала. Колоссальным усилием воли Тине удалось справиться с собой, но ее состояние выдавали предательски трясущиеся губы. Когда Дьюк взглянул на нее, приглашая войти, на его лице отразились сомнение и беспокойство.

С минуту он пристально смотрел в лицо Тины. Глаза его на миг затуманились выражением странной тоски и сожаления. Что это было: крушение надежд или горькие воспоминания — Тина не знала, да и не желала знать. Тем более что мгновение спустя его лицо опять приняло решительное выражение.

— Добро пожаловать, — обратился он к Тине, отступая в сторону, чтобы пропустить ее в дверь.

— Благодарю. — Тина отвечала с заметной иронией в голосе. Величественно, словно королева, кивнув ему, она с достоинством вошла в роскошный номер.

Большая, дорого и уютно обставленная комната. За отдернутыми тяжелыми занавесями — чудесный вид на город: окно занимало почти всю стену. В глубокой нише — неправдоподобно огромная кровать. Мебель, убранство комнаты, ковры, шторы были именно такими, какими и должны были быть у преуспевающего драматурга, подумала Тина. Услышав за спиной щелчок двери, она отвернулась к окну.

— Что же, теперь ты можешь гордиться собой, Дьюк, — не без язвительности заметила она, изо всех сил стараясь не глядеть на постель. Уловив его пристальный взгляд, она смутилась.

— Теперь я могу себе это позволить.

— Любишь смотреть на красивые вещи? — быстро, не давая ему опомниться, спросила она. Говорить, говорить все равно о чем — только бы не думать о том, что должно произойти.

— Да.

— Совсем не то что раньше. Ведь тогда мы оба были бедны как церковные крысы, помнишь?

— Да, согласен с тобой.

— И теперешняя жизнь тебе больше по душе? — тихим голосом произнесла она.

Тина понимала, что ее желание — просто блажь, глупость, но все же сейчас ей больше всего на свете хотелось услышать от него, что он тоскует о прошлом, об их прогулках, долгих разговорах, шутках.

Он молчал. Тине стало стыдно за дурацкий вопрос. То, что миг назад представлялось ей таким прекрасным, сейчас стало просто жалким и ничтожным. Она потупилась и отвернулась. Так тебе и надо, подумала она. Ты что, не знаешь, что богатство в любом случае лучше самой идиллической нищеты?

Она слышала стук кубиков льда в бокалах, чмоканье пробки и шипение разливаемого шампанского. Пузырьки успеха, кисло подумала она, которыми он делится с женщинами.

Он встал рядом, протягивая ей бокал с шампанским, и спокойным голосом произнес:

— За Кристину Форрест и ее карьеру.

Она заставила себя поднять глаза и вымученно улыбнулась.

— Спасибо, Дьюк. — Но дальше разыгрывать свою роль она была не в силах. В голосе Тины прозвучал горький упрек: — Надеюсь, на сей раз ты меня не обманешь? Или же твои обещания помочь — такая же фальшь, как и твои ухаживания тогда, восемь лет назад?

Глаза его расширились, потемнели.

— Но ты действительно нравилась мне, Тина.

— Ты уехал, даже не попрощавшись со мной!

— Если бы мы тогда встретились, то обязательно стали бы любовниками, — равнодушно сказал он.

— Неужели это было бы так ужасно?

— Да, — просто ответил он. — Да, в то время это было совсем не нужно и могло плохо кончиться.

— Не то что теперь, а?

— Верно. Теперь совсем другое дело.

— Что же, звучит обнадеживающе. — Ее голос дрожал от плохо скрываемой ненависти к Дьюку. За эти годы он, видно, привык считаться только с собственными желаниями и плевать на всех. Она подняла бокал: — За добро и зло. — В голосе ее звенели слезы, она не желала скрывать своих чувств. — Пусть справедливость хоть иногда побеждает.

Оба пригубили шампанского. Тина чуть не поперхнулась. Зря она завела этот пустой, совершенно лишний разговор. Ведь он отлично знает, что стоило ему только намекнуть, она стала бы его любовницей, ничего не требуя взамен.

Дьюк с грустью глядел на нее.

— Тина, неужто тебе не надоело жить только интересами карьеры? — внезапно спросил он. — Неужели ты действительно ни о чем больше не мечтаешь?

Он отлично знал ее уязвимое место и постарался ударить побольнее. Но и у нее было чем ответить ему. Она вызывающе подняла голову и ледяным тоном парировала:

— Каждый человек порой бывает одинок, Дьюк, вне зависимости, интересует его карьера или нет. Ведь ты сам пишешь об этом, не так ли? Разве трагическое одиночество каждого человека среди людей — не твой конек? Тебе лучше, чем кому бы то ни…

Он зажал ей рот рукой, заглушив последнюю фразу. Это неожиданное порывистое движение ошеломило Тину. Глаза Дьюка угрожающе потемнели, брови сошлись на переносице. Она поняла, что сумела коснуться самого болезненного места в душе этого человека.

Но внезапно его настроение переменилось. Взгляд вновь посветлевших глаз смягчился, морщины на лбу разгладились. Он убрал с ее лица свою ладонь и слегка улыбнулся:

— Вот поэтому-то я всегда одинок, — спокойным, будничным тоном произнес он. — Я пишу о том, что пережил и прочувствовал сам. Я всегда был одинок, Тина, и ты отлично это знаешь. Всю мою жизнь меня сопровождало только одиночество.

— Только ли? — съязвила Тина. Она вдруг вспомнила, какой болью и тоской наполнялось ее сердце при виде каждой новой фотографии Дьюка с очередной роскошной дамочкой. — По-моему, тебя, кроме одиночества, сопровождало множество иных особ женского пола. Во всяком случае, об этом трещат светские хроники всех журналов.

Его брови вызывающе поднялись.

— Ты веришь всему, что пишут в журналах?

— Значит, послушать тебя, у тебя не было ни одного романа с теми дамами, о ком писали во всех журналах мира?

— Это не были романы. Во всяком случае, не то, что называют романами.

— Тогда что же это было?

— Обыкновенная реклама.

— И ты думаешь, я поверю тебе? — усмехнулась Тина.

Он равнодушно пожал плечами.

— Хочешь верь, хочешь не верь.

— Ну конечно! Ты же настоящий средневековый аскет!

— Представь себе: иногда — да, аскет!

— Да, а до всех этих сногсшибательно соблазнительных женщин ты и пальцем не дотрагивался!

— Для меня они пустое место.

— Так ты хочешь сказать, что все еще девственник? — Тина откровенно издевалась. В такую чушь она поверить не могла — да и как можно в это поверить, стоит только поглядеть на Дьюка!

— Я нормальный мужчина, — огрызнулся он.

— Так ты не отрицаешь, что у тебя были…

— Да, были, — грубо отрезал он. Его взгляд стал жестким, ненавидящим. — Но только после того, как ты связалась с Эйнджелом Брейди.

Гнев Тины мгновенно остыл. Она больше не ревновала Дьюка. Боже мой, неужели всему причиной была ее связь с Брейди? Неужели именно из-за него она потеряла Дьюка! Но это же абсолютная чепуха, бессмыслица!

— Что ты знаешь об Эйнджеле?! — Тина почти кричала.

— Достаточно, чтобы понять, как желаю того, чем обладал он.

4

При этих словах Тина замерла, чувствуя, как бледнеет. Ее колотило, словно в лихорадке. Так Дьюк знает об их отношениях с Эйнджелом Брейди! И он избегал женщин, пока не узнал об их связи! Нет, не может этого быть, это пустые, лживые слова!.. А его злой, ревнивый тон… это — голос собственника… Он желает знать, что было у нее с Эйнджелом.

Ее полные страдания глаза устремились на Дьюка. За что он ее так мучает, в чем она виновата перед ним?

— Если ты так хотел меня, почему же тогда не вернулся?

Он насмешливо поглядел на нее, ухмыльнулся:

— Мне не было места в твоих мечтах, Тина.

— В каких мечтах?

— О замужестве, своем доме, ребятишках. О спокойном семейном счастье. Когда я узнал о Брейди, то даже порадовался. Я считал, что он может дать тебе все это.

— Ах, какое замечательное бескорыстие, какое самоотречение! Ты просто герой душеспасительной книжки, Дьюк Торп, образец добродетели!

Он вздрогнул.

Тина с яростью продолжала нападать на него, выплескивая всю тоску и досаду долгих восьми лет, всю боль от его самоуверенности, горькую обиду на этого человека.

— А может быть, ты и места себе не находишь, потому что не смог получить то, чего добился кто-то другой?

— Места себе не нахожу? — Он саркастически расхохотался. — Только потому, что не подходил на роль респектабельного супруга миленькой юной дурочки, чего ты так жаждала всей душой?

И, не давая ей времени возразить, он с усмешкой процитировал из «Гамлета»:

— «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.» Или ты забыла это, Тина?

— Но ты, конечно, все это «многое» превзошел, — поддела она, ненавидя его за барственную снисходительность: он говорил с ней как с неразумным ребенком!

— Да, представь себе, я многое узнал на своей шкуре… и никому этого не пожелаю… — Он пристально смотрел на нее, точно видел все ее тайные мысли. — Но ты тоже кое-чему научилась за эти годы, Тина. Ведь недаром ты так оформила мою пьесу, правда? Ты отлично поняла, о чем там идет речь, каков ее смысл. Или это Брейди сделал тебя такой?

«Нет, это ты, только ты сделал меня такой!» — едва не крикнула Тина, но вовремя сдержалась. Какой смысл говорить об этом, ведь все равно он никогда не оценит ее чувств, силу ее любви. Конечно, сам он тоже определенно что-то к ней испытывал, иначе почему же избегал женщин, пока не узнал о ее связи с Эйнджелом?

И почему тогда он отказался от нее? Неужели это произошло только потому, что он считал ее слишком юной и наивной, мечтательной девчонкой, соблазнить и потом оставить которую было бы непорядочно?

— Ты любила его, Тина?

В отчаянии она посмотрела ему прямо в глаза.

— Ответь мне, ведь я отвечал на твои вопросы, — мягко, но настойчиво напомнил он.

Она через силу выжимала из себя слова, принуждала говорить всю правду — правду, которой стыдилась.

— Нет, не любила.

— Но ты отдалась ему.

— Да.

Ее слова падали, словно капли в гулкую тишину. А Дьюк, по всей видимости, был даже доволен. Если женщина так легко пошла на связь с нелюбимым, значит, с ней можно, не раздумывая, закрутить кратковременную интрижку без всяких последствий. В конце концов, она откликнулась на его зов, без колебаний пошла с ним в номер, прекрасно понимая, что может за этим последовать.

— Ты решилась на это от одиночества? — поинтересовался он.

— Оттого, Дьюк, что я нормальная женщина. Ты ведь тоже сказал, что ты нормальный мужчина. Чем я хуже тебя? — сухо отвечала она.

— В таком случае, — удовлетворенно произнес он, — мы квиты.

Он нежно провел пальцами по ее щеке. От прикосновения кожа запылала, ноги задрожали, а сердце часто и беспорядочно застучало. Страх, любопытство, предчувствие опасности, желание боролись в ее душе. Несмотря на оскорбительные слова, что она наговорила Дьюку, ее влечение к нему становилось все более сильным и властным.

Его взгляд гипнотизировал ее, приковывал к месту, не давая уйти, пальцы скользили по гладкому изгибу щеки, вдоль скулы, вниз по шее к золотым цепочкам. Он медленно обмотал их несколько раз вокруг своих пальцев.

— Ты желаешь того же, что и я, — прошептал он хриплым от желания голосом. — Наше влечение не умерло, правда? Как только я взглянул на тебя, а ты на меня, мы все поняли.

Неужели все этим кончится? — подумала Тина. Неужели вся тоска, вся боль долгого одиночества, все горячечные сны и мечтания кончатся только маленькой, быстротечной интрижкой?

По ее телу проходили волны возбуждения. Опытная мужская рука, ласкавшая ее шею, заставила Тину замереть. Она вся трепетала от предчувствия наслаждения. Вот он подобрался к заколкам, удерживавшим прическу.

— Твои волосы так прекрасны. Слишком хороши, чтобы их прятать…

Так всегда говорил Эйнджел. Эйнджел… Он любил ее, по крайней мере, в начале их связи. Но человек, который сейчас ласкал ее, зажигая в ее истосковавшемся теле неукротимое желание, был другим. Он не любил ее, никогда не любил. Он просто хотел добиться того, чего добился его более удачливый предшественник.

Тогда он отказался от нее просто потому, что боялся всякой ответственности, ну а теперь… Теперь все очень просто — она первая попавшаяся привлекательная женщина, с которой можно переспать. Она рванулась из рук Дьюка, еще сама толком не представляя, что ей делать, куда идти.

Взгляд ее упал на кровать. Охваченная диким, бессознательным желанием отомстить мужчине, когда-то отвергшему ее любовь, она шагнула к ней.

Сейчас она рассчитается с ним за все, постарается навеки разрушить его власть над собой. Так думала Тина. Теперь ему больше никогда не удастся ее обмануть, она больше не глупая романтическая девчонка!

Воспоминания! Будут ему воспоминания, да такие, что хватит до конца жизни! Невинная мечтательница повзрослела. Никаких романтических грез, все будет просто и понятно!

Тина поставила бокал с шампанским на прикроватный столик и, повернувшись, уставилась на Дьюка яркими от безумной ненависти глазами.

— К чему этот маскарад, Дьюк? Хватит притворяться. Ты меня хочешь? Ты меня получишь. Бесплатно, без особых усилий. Прибереги твое кривляние для других дурочек!

Она встала в зазывную, откровенную позу, расстегнула блузку и бросила ее на пол.

— Подходи и бери, Дьюк, — вкрадчиво приглашала она. — Возьми же то, что хочешь. Получи то, чем обладал Эйнджел.

Глядя на ошеломленное лицо Дьюка, Тина испытала приступ какого-то яростного и мрачного удовлетворения.

— Так у тебя «пунктик» насчет волос, Дьюк? — дразнила его Тина, потянувшись к заколкам в прическе. — Может, тебя это особенно заводит?

Его лицо напряглось, словно от пощечины, на скулах проступили красные пятна. Он, без всякого сомнения, был страшно разгневан. Конечно, еще бы, какая-то жалкая особа вдруг отважилась над ним насмехаться — над ним, Дьюком Торпом!

Тине теперь было на все наплевать — пусть думает и говорит все, что ему взбредет в голову. Ею владело только одно чувство — жажда мести.

Она вытащила из волос шпильки и встряхнула головой.

— Ну что, так лучше? Тебе так больше нравится, дорогой? Ты ведь предпочитаешь чувственных и доступных женщин, а?

Он плотно сжал губы, точно боясь сорваться и выкрикнуть что-нибудь неподходящее, но глаз так и не отвел.

Тина расстегнула юбку, нарочито медленно стянула ее с ног и бросила к блузке. С жестоким ликованием она заметила, что Дьюк смотрит на ее полускрытую кружевным лифчиком грудь. По его руке текло шампанское из накренившегося бокала, но он ничего не замечал.

— Перестань! — хрипло выдавил он.

— Ты сам начал, Дьюк. Я же делаю все то, чего ты сам так желал.

— Бога ради, Тина! Не надо!

— Или тебе больше по душе жеманство, а, Дьюк? Ну-ка, скорее отвечай! — Она отстегнула чулки, спустила их с ног, сбросила на пол. — Почему бы тебе не подойти поближе и тоже не начать раздеваться? Или ты желаешь досмотреть сеанс стриптиза до конца?

Не отрывая от него презрительного взгляда, она перешагнула через съежившиеся на полу чулки. В ее душе не осталось больше ни тени чувств к этому человеку — только гнев, ненависть и яростное желание отомстить.

— Тина! — Это была уже мольба.

— Я все порчу? — Она ядовито ухмыльнулась. — Ты бы предпочел что-нибудь более романтическое? Ну, скажи, разве я не волную тебя? Почувствовать шелк и кружева…

Ее пальцы медленно скользнули снизу вверх по гладкой ткани бюстгальтера и обхватили груди.

— Может, предпочитаешь, чтобы я осталась в белье?

— Прекрати немедленно, Тина! — В его голосе звучала ничем не прикрытая страсть.

Она скинула туфли и повернулась к кровати, собираясь устроиться там и расстегнуть лифчик. Но ее остановил звон разбитого стекла.

— Я сказал, прекрати!

Пораженная командным тоном, она резко повернулась к человеку, отдавшему приказ. Он уже не держал в руках бокал. Стиснув кулаки, сжав зубы, он наступал на нее, пожирая ненавидящим взглядом.

Тина не на шутку испугалась. Она еще никогда не видела Дьюка таким. Ее гнев поутих.

— Что-то не так, Дьюк?

Тут он взорвался, словно уже давно копил в себе гнев и отчаяние.

— Что сделало тебя такой? Кто тебя такой сделал?

Выкрикивая эти слова, он быстрыми шагами шел к ней. Тина попыталась отшатнуться, но он схватил ее за обе руки, глубоко впившись ногтями в нежную кожу, и сильно встряхнул.

— Это Эйнджел Брейди?

От этой фразы Тину точно подбросило на месте. В голове словно что-то щелкнуло, она заорала, срываясь на визг, едва не плача:

— Не смей обвинять в этом Эйнджи! Для него я была человеком, а не просто… — Она замолчала, почувствовав, что еще одно слово — и она разрыдается.

— Если не Брейди, тогда кто же?

«Это ты! Именно ты сделал меня такой!» — захотелось крикнуть Тине. Но она почему-то не могла заставить себя произнести эти слова.

— Тина, расскажи мне, кто так сильно тебя обидел?

Тину била неутихающая дрожь. Господи, что же она наделала?

— Тебе не стоит этого знать, — выдавила она.

— Почему?

Внезапно Тина зарыдала. По щекам потекли слезы, горло сжал спазм. Она не смогла произнести ни слова, лишь покачала головой.

— Тина…

Он обнял ее, прижал к себе, окутав теплом своего тела, укачивая словно ребенка. Он поглаживал спину Тины, перебирал ее волосы. Каждая его ласка приводила ее во все большее смятение. Это жалость к ней, именно к ней, Кристине Форрест, или точно так же он пожалел бы любую плачущую женщину?

Дьюк принялся нежно целовать ее волосы. Ласковые прикосновения волшебным образом пробуждали воспоминания о прошлом. Ведь когда-то он уже целовал ее так. Она удовлетворенно вздохнула, ощущая, как учащается его дыхание, а по телу пробегает дрожь. Затем его ладонь скользнула к бедру Тины, потом еще ниже. Ласки его становились все настойчивее.

Но не успела она сообразить, что делать, как он оторвался от нее и резко отступил назад, словно испугался чего-то.

— Одевайся! — угрюмо приказал он. Лицо его застыло маской, в глазах билась тоска неутоленного желания.

— Дьюк… — В звенящем голосе Тины была мольба, но Дьюк, казалось, ничего не услышал или не понял.

— Ради бога! Я ведь только человек, Тина! Оденься, прежде чем я… — Он замолчал, глотнув воздух, резко повернулся и быстро ушел в другой угол номера.

Она смотрела, как он подошел к бару, сорвал пробку с бутылки виски и, наполнив стакан, заметно дрожащей рукой поднес его к губам. Он сделал несколько небольших глотков, потом покачал головой и залпом, в один прием, допил остатки.

— Вот эта дверь ведет в ванную. Можешь ею воспользоваться, не стесняйся. — Эти слова он произнес каким-то бесцветным, мертвым голосом, стараясь не глядеть на нее.

Что же, такой исход дела, пожалуй, лучший из возможных. Теперь Дьюк ни за что больше не получит ее, как бы ни старался добиться этого. Зато у него будут новые воспоминания на всю жизнь, воспоминания, обжигающие болью, словно раскаленный уголь. Все кончено, между ними ничего нет…

Тина одевалась механически, словно заводная кукла. Взяв сумочку и заколки, она вошла в ванную, чтобы навести последние штрихи. Выйдя оттуда, она чувствовала себя живым манекеном, ее янтарные глаза угасли. Чувства вспыхнули и сгорели дотла, оставив лишь горстку серого пепла. Прах, и больше ничего. Больше здесь ей ждать нечего.

Дьюк, ссутулившись, молча разглядывал вид из окна. Его глаза тоже потускнели, словно глаза мертвой рыбы, он как будто постарел сразу на много лет.

— Прости меня. — Эти слова сорвались с губ Тины безо всякой задней мысли. Да и вообще, почему она должна просить у него прощения? И, главное, за что?

Он обернулся. У нее болезненно сжалось сердце, едва она увидела его опустошенный, застывший взгляд. Побледневшие губы Дьюка дернулись в попытке иронически улыбнуться.

— Тебе не за что просить прощения. Ни о чем не жалей. Я просто лишний раз убедился в том, что знал уже давно. Мы с тобой не пара.

— Но тогда зачем ты все это затеял?

Он пожал плечами.

— Нетрудно самому себя обмануть… особенно когда чего-то очень сильно желаешь.

Она покачала головой.

— Я не понимаю тебя, Дьюк.

— Я и сам порой себя не понимаю.

Вот так ответ! Тина состроила гримаску недоверия. Дьюк помрачнел и поглядел на нее с откровенной ненавистью.

— Ладно, покончим с этим, — хрипло сказал он, но по выражению его лица было понятно, что бы он хотел сказать на самом деле. Он махнул рукой в сторону накрытого стола. — Может, хочешь перекусить?

— Нет уж, спасибо, не надо. — Оставаться на ланч после того, что произошло, казалось Тине совершенно невозможным. Да и в тоне, которым Дьюк сделал это приглашение, звучала только формальная вежливость, и ничего больше. — Нам больше нечего друг другу сказать, Дьюк. Я, пожалуй, пойду.

Он не стал спорить. Все было кончено, и продолжать высекать искры не имело больше смысла.

— Я провожу тебя до такси, — предложил он.

— Нет. Этого совсем не нужно. — Тина почувствовала, как в уголках глаз закипают дурацкие слезы. — Я сама дойду. Прощай, Дьюк.

— Что ж, финита ла комедиа, — тихим голосом произнес он.

Это была цитата из оперы Леонкавалло «Паяцы» — слова из финальной сцены, где главный герой, шут, своей рукой убивает любимую, но неверную жену.

Тина подумала, что и Дьюк по натуре убийца, разрушитель. Он убил ее чувство. Или, может быть, он имел в виду, что это она убила его чувство?

Тина глядела на него еще одно мгновение, но, что ни говори, а правда есть правда. Пьеса закончена. Драма — с ней и Дьюком Торпом в качестве главных героев. Пора опускать занавес.

Она вышла, не сказав ни слова, громко хлопнув дверью, словно отрубив за собой все прошлое. Однако ее преследовало ощущение, что до конца жизни ей так и не удастся избавиться от воспоминаний об этом страшном дне.

5

По дороге домой Тина чувствовала себя словно робот, она как будто ослепла и оглохла, утратила способность понимать окружающее. В таком оцепенении она добралась до дверей своего коттеджа. Только дома, в привычной обстановке, это ощущение начало мало-помалу отпускать ее.

Тина присела к столу и начала механически перебирать выкройки платьев к свадьбе Дженни. Ее взгляд равнодушно скользил по их линиям, не останавливаясь ни на секунду. Сейчас она просто была не в состоянии ни о чем думать — ни о чем, кроме произошедшего сегодня.

Из их связи с Дьюком все равно ничего бы не получилось — Тина постоянно возвращалась к этой мысли. Из нее просто не могло ничего получиться, во всяком случае, ничего хорошего. Надо постараться забыть о прошлом, забыть об этом человеке и перестать терзать себя. Но не так-то просто это сделать…

«Мы с тобой два сапога — пара». Эта фраза вновь и вновь прокручивалась в ее мозгу, терзая Тину невыносимой болью. Она с тоской признавалась себе, что Дьюк прав — у них действительно слишком много общего: взгляд на мир, отношение к работе, склад души. Этого же вполне достаточно, чтобы они могли стать отличными партнерами, друзьями, любовниками.

Но не супругами.

Дьюк откровенно дал понять, что супружество не входит в его планы. Смешно думать, что причиной его отказа была ее давняя связь с Брейди, ревность к нему.

Возможно, Дьюк хотел большего, чем просто коротенькой интрижки, — теперь до Тины стал доходить смысл его слов. Да, скорее всего, это именно так. Но слишком сильна была обида, память о долгих одиноких годах без любви, чтобы она так легко, в первый же день после разлуки, согласилась на эту связь. Рано или поздно перед ними все равно бы встала проблема — жениться или нет, а исход ее был ясен для Тины. Хотя Дьюк и намекнул, что она была не просто одной из многих женщин в его жизни. Те были для него «пустым местом» — так, кажется, он сказал? Но, может, это лишь утешительная ложь с целью заслужить ее прощение?

Уже смеркалось, когда резкий телефонный звонок оторвал Тину от мучительных размышлений. Вздрогнув, она уставилась на аппарат, словно на опасное животное, готовое в любой момент броситься на нее. Усилием воли Тина заставила себя подняться и взять трубку. Хватит! — в ярости приказала она самой себе. Что бы ни произошло, жизнь не кончена с уходом Дьюка Торпа. Надо жить дальше, думать о близких, о повседневных делах.

— Тина, это Дженни. Как прошла встреча с Торпом?

Точно острый нож вонзился в сердце Тины при звуках этого имени, но она сдержалась и ответила равнодушным тоном:

— Мы встретились, поговорили. Весьма небесполезный для меня разговор. Вот и все. — Откровенная ирония этой фразы совершенно не дошла до младшей сестры.

— О! — Дженни была явно разочарована. — Так из этого ничего не вышло? Даже для твоей работы?

— Думаю, что вряд ли выйдет что-нибудь стоящее.

На том конце провода послышался глубокий вздох.

— Да, жалко! А я-то надеялась услышать хорошие новости.

— Извини, что разочаровала тебя. Но ты же знаешь: не так живи, как хочется…

— Может быть, тебе и не хочется… — пробурчала Дженни себе под нос. — Как бы то ни было, я звоню, чтобы предупредить. Брайан завезет меня завтра к тебе по дороге на футбол, сразу после ланча. Идет?

— Идет. До завтра.

Сон не принес Тине облегчения — томительные, смутные видения, пугающие и волнующие сны, перемежаясь с краткими пробуждениями, мучили ее до утра. И в каждом сне ее преследовали глаза Дьюка…

Наутро Тина чувствовала себя так, точно ее всю ночь били палками. Голова гудела, руки и ноги были точно ватные. Ее утешало только то, что сегодня она сможет отвлечься, занимаясь подготовкой к свадьбе Дженни. Беспечная болтовня сестры поможет ей хотя бы на некоторое время забыть о душевной боли.

Ровно в час дня приехали Дженни и ее жених Брайан Линн. Брайан, приятный, хотя и довольно заурядный молодой человек, был мастером-каменщиком на стройке. Крепкий, загорелый, с подстриженными ежиком светлыми волосами и добрыми голубыми глазами, он просто смотрел на вещи и знал, чего хотел. Недавно ему исполнилось двадцать четыре.

Он немного поболтал с Тиной о пустяках и, обменявшись с невестой прощальным поцелуем, отправился на футбол. Наблюдая за их воркованием, Тина скептически улыбалась. Ей невольно пришло в голову: а стоит ли в таком юном возрасте строить грандиозные планы на будущее? Возможно, она немного завидовала им. Рядом с Дженни и Брайаном она ощущала себя старухой — и это в двадцать восемь лет!

Как ни стыдно было признаться, ее мучила зависть. Дженни была так лучезарно счастлива, так страстно влюблена в своего избранника, так уверена в ответном чувстве… Ее хорошенькое личико сияло от восторга, золотисто-карие глаза светились, щеки пылали юным, горячим румянцем, а пухлые, еще совсем детские губы улыбались. Только одно огорчало девушку: ее пышные белокурые волосы были слишком коротки для свадебной прически и упорно не желали расти быстрее, чтобы достичь нужной длины к моменту торжественной церемонии.

К середине дня они успели обсудить все и даже прикинуть затраты. Тина как раз подсчитывала стоимость свадебного платья, когда тишину полуподвальной мастерской внезапно прорезал громкий, настойчивый звонок в дверь.

— Может, ты откроешь, Дженни? — с отсутствующим видом попросила она.

Дженни вскочила и пулей взлетела по лестнице. Тина вернулась к своим подсчетам. Она только подумала, что, должно быть, это Брайан возвратился с футбола. Поглощенная вычислениями, она ни на что не обращала внимания, пока ее не отвлек голос младшей сестры.

— Проходите сюда, пожалуйста.

Она подняла голову от расчетов.

За Дженни спускался кто-то незнакомый. Тина заметила мужские ботинки, серые брюки. Да, без сомнения, это был не Брайан. Темно-серый костюм, на согнутой правой руке — огромный букет весенних цветов, пышная, кудрявая шевелюра. Волосы черные, спадают на воротник, знакомое лицо…

У Тины екнуло сердце. Вот уж его она точно не ожидала и не желала сегодня видеть. Их глаза встретились. В его взгляде были тоска ожидания, безумная надежда на невозможное, страстная мольба о пощаде, о прощении…

Оцепенев, Тина уставилась в одну точку, не в состоянии пошевелиться.

Дьюк Торп снова вошел в ее жизнь.

6

— Это мистер Торп, Тина. Дьюк Торп, — объявила Дженни.

Ее голос прерывался от восхищения. Она явно наслаждалась ошеломленностью Тины, полагая, что вся причина в неожиданности этого визита знаменитости. Она ожидала взрыва восторга у старшей сестры. Но напрасно.

Тина сухо произнесла:

— Благодарю тебя, Дженни.

Боже мой, какой дорогой ценой далось ей это равнодушие! Равнодушие, когда все внутри сжималось от боли и отчаяния, от нелепой надежды и дикого страха.

Ей больше нельзя обманываться: надеяться не на что. Дьюк Торп вчера сам все разрушил. Зачем он пришел? На что надеется? Чего хочет от нее?

Глазами Тина поискала Дженни, но сестра незаметно для нее ускользнула из мастерской, видимо, чувствуя, что она здесь лишняя. Дьюк шагнул к ней, не улыбаясь, не отрывая взгляда от ее лица. Он молчал. Да и что он мог сейчас сказать? Все слова прозвучали бы одинаково фальшиво и неискренне. В его глазах была лишь сумасшедшая решимость добиться своего — добиться во что бы то ни стало, любой ценой. Перед Тиной стоял человек, захваченный одной-единственной страстью, подчиненный одной цели. И этой целью была она, Кристина Форрест.

Тина сидела, не шевелясь, молча, по-прежнему не отрывая от него взгляда. Где-то в подсознании билась дурацкая, смешная надежда — а вдруг это еще один шанс начать все сначала…

— Надеюсь, мой приход не расстроил тебя, Тина, — мягким голосом сказал Дьюк. — Я хотел попрощаться с тобой. Завтра утром у меня самолет в Англию.

Наивная последняя надежда умерла. Впрочем, этого и следовало ожидать…

— Неужели, Дьюк, между нами еще не все сказано?

— Нет. — Он покачал головой и встал у рабочего стола, прямо напротив Тины. — Я не могу просто так уехать. Я жестоко обидел тебя и хочу просить извинения. Не желаю расставаться с тобой вот так. Ты простишь меня?

— Тебе не за что просить у меня прощения. Да тебе оно и не нужно. — Голос Тины дрожал от обиды и ненависти. К чему все эти жалкие слова о прощении? Между ними все кончено после вчерашнего дня.

Он почтительно, словно верующий, возлагающий на алтарь приношение, положил перед нею на стол букет. Его пальцы нежно поглаживали бледно-желтые венчики нарциссов, яркие, мясистые лепестки тюльпанов, бархатистые головки маков. Наконец Дьюк поднял глаза и посмотрел на нее с тоской.

— Тина, я принес тебе эти цветы не просто так. Я хочу, чтобы ты поняла, что после зимы всегда приходит весна… Я не хотел тогда обидеть тебя. Да, я думал только о себе, о своих делах и желаниях, но совсем не стремился тебя оскорбить. Я не знал, что это будет так больно для тебя. Поверь мне, Тина…

Он замолчал на несколько минут. Было видно, как он смущен и взволнован. Его губы скривились от неутихающей внутренней боли. Он пытался собраться, справиться с собой.

— Все эти годы я не переставал думать о тебе, о том месяце, что мы провели вместе. Это было весной, помнишь? И я верил, что для нас снова наступит весна, новая и прекрасная весна.

Обида, смущение от его неожиданной трогательной кротости, отчаяние переполняли душу Тины. Но обида пересилила, и она ответила жестко и безжалостно:

— Прекрасные слова, Дьюк, но только слова! — Ее голос звучал вызывающе. Он надеется, что она раскиснет, сжалится над ним! Но он не на ту напал! — Почему я должна тебе верить?

На лице Дьюка отразилось глубокое разочарование, огонек, вспыхнувший было в глазах, угас.

— Как видно, нам с тобой никогда не понять друг друга. — Он горько улыбнулся — одними губами. — Я не чародей и не могу сделать больше, чем мне дано. Не все в мире зависит от наших желаний.

— Ну да, именно поэтому восемь лет назад ты сбежал от меня! — съязвила Тина. Кто дал ему право читать ей мораль? — Перестань лгать и притворяться, Дьюк! Зачем эти лицемерные фразы? Зачем ты вернулся сюда? Что тебе от меня нужно, в конце концов? Какого черта ты сюда приперся?!

Распалясь гневом, она вскочила и смахнула со стола цветы, а заодно с ними и выкройки.

— Я тебе не жилетка, куда можно поплакаться! Я больше не желаю ничего слушать! — продолжала Тина. Яростно размахивая руками, она наступала на Дьюка, ее глаза сверкали. — Вчера мне удалось тебя больно задеть, и ты решил поквитаться со мной, не так ли? Ты решил перед тем, как навсегда убраться к себе в Лондон, еще немного попортить мне кровь!

Он инстинктивно дернул головой, точно в знак отрицания, и неподвижно замер. Его лицо побелело, губы плотно сжались. Но было видно, что он не собирается отступать.

— Нет, — почти неслышно произнес он. — То, что я почувствовал вчера, не имеет совершенно никакого значения.

Его глаза смотрели на нее с печальным укором, словно на жестокого, бесчувственного ребенка. Но Тина была слишком измучена, чтобы жалеть его. Она хотела одного — узнать, наконец, всю правду.

— Тебе всегда было наплевать на меня!

— Нет.

— Тогда скажи, что ты для меня сделал за все это время? Ты хоть пальцем о палец ударил ради меня?

— Тина… — Его лицо исказилось гримасой боли. Он дернулся, будто желая убежать от нее, но тут же остановился, бессильно уронив руки.

— Что молчишь? Тебе нечем крыть, вот так-то, милый мой! Все твои разговоры о любви, заботе и всем прочем — только слова, сладенькие, лживые слова! Я всегда была чужой для тебя и теперь хочу забыть о тебе, забыть, что ты есть на свете! — Она усмехнулась, в упор глядя на Дьюка. — Должно быть, ты действительно купаешься в деньгах, раз мог позволить себе отправиться за океан — и только ради одной-единственной ночи!

Он по-прежнему глядел на нее умоляющими глазами.

— Я хотел быть с тобой, хотел, чтобы ты находилась рядом. — Голос Дьюка дрожал, выдавая его волнение. — Да, я вел себя неправильно, сознаюсь. Я обидел тебя, тяжело обидел. Но ты никогда не была безразлична мне. Все восемь лет я помнил и любил тебя.

Тина недоверчиво покачала головой. Тогда он продолжил свое признание:

— А твоя карьера… Я помогал тебе, хотя ты и не знала об этом.

Тина яростно затрясла головой, она отказывалась ему верить.

— Я сама всего добилась, Дьюк, своими собственными силами, и не примазывайся к моему успеху, ты тут ни при чем!

— В нашем деле, Тина, связи решают все. Ты это прекрасно знаешь сама.

— Дерк Роуан видел, на что я способна, в постановке «Творений Господних». Он предложил мне работу, потому что я оказалась тем человеком, который был ему нужен. Это он вывел меня на дорогу к успеху. И ты здесь совершенно ни при чем!

— А как мог очутиться Дерк Роуан на шоу, поставленном труппой любительского музыкального театра, Тина? Как ты думаешь, почему он там оказался, почему пришел именно на то представление, где были твои костюмы и декорации?

Тина похолодела. Тогда ей казалось, что это счастливая случайность, игра судьбы, поднявшая ее от сцены маленького любительского театрика, где она подвизалась еще со школьных лет, к работе в крупных столичных театрах. Она так гордилась этой работой — своей первой самостоятельной работой. Дьюк тоже был на премьере «Творений Господних» в тот вечер. В прекрасный вечер ее первого успеха… В их последний вечер…

— Ты говорил с Роуаном обо мне? — пролепетала она.

— Я умолил его взять тебя ассистентом. Мне пришлось изрядно потрудиться для этого. Но сначала я поставил ящик шампанского, чтобы он соизволил отправиться на этот спектакль. Я уговорил его, пообещав взять на себя все расходы по твоей зарплате за целый год.

— Ты платил ему? — ахнула пораженная до глубины души Тина.

— Да, платил. Дерку тогда не был нужен ассистент. Он так мне и заявил об этом.

— Ты хочешь сказать… Значит, я всем — успехом, карьерой — обязана только тебе, и без тебя… — Тина сбивчиво произносила слова, униженная, ошеломленная. Она чувствовала себя так, будто ее с силой ударили по затылку, — язык дрожал и заплетался, ноги подгибались.

— Нет. Ты все это заслужила сама, Тина. Я только помог тебе.

— Почему я это заслужила? Ведь весь мой успех — ноль!

— Потому что ты действительно талантлива и доказала это. Ты превзошла все мои ожидания. Вот почему Дерк решил встретиться со мной, когда приезжал в Лондон. Он восхищается тобой, Тина, верь мне. Он тогда вернул мне все деньги, что я ему дал для тебя, и даже два ящика шампанского.

Тина слушала его слова, не веря своим ушам. Что же подвигло Дьюка на такой бескорыстный поступок?

— Но тогда… я по гроб жизни тебе обязана…

— Я просто сделал все, что должен был сделать для тебя при наших отношениях.

Он сверлил ее взглядом. Но она решила не сдаваться.

— Решил меня утешить, подарив все это взамен самого себя?

— Тина… — Он болезненно поморщился. — Пойми, у нас тогда все равно ничего бы не получилось. — Он опустил голову. — Ни тогда, ни сейчас… никогда.

— Тогда зачем ты разыграл вчерашнюю комедию, Дьюк? Или решил наконец получить плату за свои старания?

Он снова посмотрел на нее, как на упрямого, неразумного ребенка.

— Тина, я не могу переубедить тебя. Думай, что все было так, если хочешь. Но не бойся, больше никто и никогда не потребует от тебя подобного.

— Вот так прощание, — пробормотала она себе под нос.

— Да, — подтвердил он низким, странно дребезжащим голосом. — Я писатель и должен писать. — Он шумно вздохнул, некоторое время помолчал и вновь продолжил: — Ты хочешь знать, зачем я приехал в Австралию. Так вот, только для того, чтобы посмотреть свою пьесу в твоем оформлении.

Он вытащил из внутреннего нагрудного кармана пиджака конверт и положил его на стол перед Тиной.

— Это контракт, составленный моими юристами в Лондоне. Если ты подпишешь его, это даст тебе право на осуществление сценического дизайна всех будущих постановок моих пьес во всем мире, независимо от того, где они будут ставиться.

Гладя на конверт, обещавший включить ее имя в элиту художников-постановщиков всего мира, Тина почувствовала, как у нее кружится голова: Дьюк не просто помог ей в начале пути, он с помощью этого контракта поднял ее на такую высоту, о какой она даже и мечтать не смела!

В душе Тины шла тяжкая борьба с самой собой. Если она согласится, то будет навеки связана с Дьюком Торпом. Даже если сегодня их последняя в жизни встреча, ей все равно никогда не удастся избавиться от него. Он станет ее вечным невидимым спутником.

— Я не смогу принять…

— Тина, я делаю это не ради благотворительности, а заботясь о собственной выгоде, — спокойно заявил он. — Твоя работа над постановкой моих пьес будет способствовать их успеху.

— Я не могу принять такой дорогой подарок…

— Это не подарок и вовсе не дорогой. Я потратил бы куда больше на других художников-постановщиков. Мое отношение к тебе ни при чем. Я брал в расчет только твои профессиональные качества. Я просто выбрал лучший вариант из возможных.

Она с вызовом глянула ему прямо в глаза, но он не отвел взгляда.

— Это вовсе не значит, что ты будешь обязана встречаться со мной. — Дьюк был спокоен, только побелевшие пальцы рук выдавали его душевную смуту. — Ты будешь общаться с моим агентом. Моя следующая пьеса уже готова, и тебе нужно быть в Лондоне уже через неделю.

— Дьюк, ты не можешь…

— Нет, могу. Все решено, Тина. В конверте билет на самолет и ключи от квартиры в Найтсбридже. Она арендована на два года, так что можешь ни о чем не беспокоиться.

— Это уже лишнее! — Тина была глубоко смущена и уязвлена его холодным тоном.

— Но ты же сама призналась мне, что в твоей жизни главное — это карьера, — жестко напомнил он. — То, что я предлагаю тебе, никак не связано со всем, произошедшим вчера. Не вспоминай об этом, Тина. Я предлагаю тебе сделку без всяких подвохов. В контракте все написано четко и ясно. Соглашайся и докажи всему миру, что ты способна на многое.

Она смотрела на него полными слез глазами. Куда девались ее больная гордость, уязвленное самолюбие? Теперь уж точно все кончено. Эта встреча больше никогда не повторится. Сегодня она в последний раз видит перед собой эти изменчивые зеленые глаза, твердые черты лица, черные спутанные кудри.

Дьюк нагнул голову, желая избежать ее вопрошающего взгляда. Он сунул руку в карман, пошарил там и достал маленькую коробочку в золотой оберточной бумаге.

— Это мой маленький подарок тебе, — быстро произнес он. — Я все понимаю, Тина, но надеюсь, что когда-нибудь ты… ты сможешь поглядеть на все это по-другому.

Бросив на нее прощальный взор, он отвернулся и шагнул к лестнице. Еще секунда, и он исчезнет. Все существо Тины яростно воспротивилось этому. Остановить его сейчас же, остановить любой ценой!

— Дьюк, подожди!

Он на миг замер, но тут же очнулся и двинулся дальше.

— Не уходи! — взмолилась она.

Дьюк уже поднимался по лестнице.

— Неужели пьесы для тебя — самое важное в жизни?! — в отчаянии закричала Тина, хватаясь за последнюю возможность хоть на минуту задержать его.

Он снова остановился, сжав кулаки, но так и не повернулся, не поглядел на нее.

— Да, — ужасающе просто сказал он.

— Господи, Дьюк, почему ты такой эгоист? Почему? — Она молила его каждым звуком своего голоса: не уходи, останься со мной!

Он стоял, не оборачиваясь к ней. Она видела, как он ссутулился, как вздрагивает его спина. Пальцы его правой руки, обхватившие перила, побелели от напряжения.

— Да, я эгоист, — внезапно резко произнес он. — Я эгоист, и тут уж ничего нельзя поделать. Повторяю, Тина, судьба не всегда позволяет жить так, как нам хочется.

— Говори, пожалуйста, сам за себя! — гневно крикнула Тина. — Откуда ты знаешь, чего хочу я?!

Он пошел вверх по лестнице, будто ничего не слышал и не видел.

— Не уходи! — взмолилась она. — Подожди минутку!

Вдруг он остановился и, резко обернувшись, в упор посмотрел на Тину. От нескрываемого, бесстыдного желания, пылавшего в его глазах, ее кинуло в жар.

— Повторяю еще раз: да, я эгоист и не могу сдерживать свои желания… и не хочу этого! — наконец произнес он. — А ты постоянно показываешь мне, что мои желания оскорбляют тебя. Мы с тобой разного хотим, вот в чем дело.

— Нет, нет, неправда! Я хочу того же, что и ты! — не раздумывая, выпалила Тина.

— Нет, Тина, ты не хочешь того, чего хочу я. А я не желаю повторять прошлую сцену.

Она не нашлась что ответить. Перед ее мысленным взором явственно предстал весь вчерашний кошмар.

— Я должен идти, Тина, — тихо сказал Дьюк. — Я больше ничего не могу для тебя сделать.

Быстро повернувшись, он взбежал вверх по ступенькам. Она не успела больше ничего сказать, не смогла ни на секунду задержать его. Он исчез, исчез, по всей вероятности, навсегда. Больше они никогда не увидятся.

Как подкошенная, Тина рухнула в кресло. Ее била частая, непрерывная дрожь — дрожь истерики. Немигающим взором она уставилась на конверт и коробочку с подарком от Дьюка, протянула к ним руку, словно желая уловить в прикосновении к этим вещам теплоту рук Дьюка. Но они были холодны и мертвы.

Тина бессильно уронила голову на грудь и спрятала лицо в ладонях. Больше сдерживаться она не могла. Сотрясаясь в громких, безутешных рыданиях, она изливала свое горе.

7

Внезапно она почувствовала, как кто-то нежно гладит ее по волосам. Тина с трудом подняла голову и увидела перед собой Дженни. Она совсем забыла о своей младшей сестре, а ведь та наверняка слышала весь их разговор с Дьюком. От осознания того, что у этой сцены оказался свидетель, Тине стало еще больнее. Она вновь уронила голову на руки и громко заплакала.

— Уходи, пожалуйста, — рыдала она. — Я хочу побыть одна.

Дженни продолжала ласково поглаживать ее по голове, точно она была старшей, а Тина маленькой обиженной девочкой.

— Тина, я не могу оставить тебя в таком состоянии. Пожалуйста… я хочу тебе помочь.

И она нагнулась к ней, обняла за плечи, точно баюкая. В их семье не было принято демонстрировать свои симпатии и антипатии и бурно проявлять чувства. Поэтому от ласки младшей сестры Тине стало еще горше и тяжелее. Это она, самая старшая в семье, должна была всегда опекать и утешать сестер. А сегодня ее саму защищают и пытаются утешить. Это лишний раз доказывает, что все погибло, дела ничем не исправишь.

— Все кончено, Дженни, — простонала она.

— Почему?

— Потому что теперь Дьюк больше никогда не вернется ко мне. Он ушел навсегда — навсегда, потому что мы с ним не пара и никогда не сможет быть вместе.

— Ты оттолкнула его из-за обиды, но все равно продолжаешь любить его, Тина! Ты любишь его вот уже восемь лет и будешь любить всегда…

— Дьюку не нужна моя любовь. Именно поэтому он и ушел. Ему нужно только…

— Нет, Тина, ты не права! Дьюк хочет именно твоей любви.

— Ты ничего не понимаешь.

— Нет, понимаю. Ты любишь его, но хочешь переделать, хочешь, чтобы он стал таким, как желаешь ты. Вот почему ты и оттолкнула его, потому что он не хотел тебе подчиниться. Но еще ничего не потеряно. Ты можешь исправить все, что натворила сегодня. Только не отгораживайся от него, как от всех нас…

— Разве я когда-нибудь отгораживалась от вас, особенно от тебя, Дженни? — Тина подняла на сестру заплаканные глаза. — Я всегда помогала вам…

— Да, ты помогала нам всем, жертвовала ради нас своим временем и силами, — ответила Дженни. — И мы любим и благодарим тебя за эти жертву. Но это не значит, что ты впускала нас в свою жизнь. Ты же всегда скрывала от нас свои чувства, говоря, что живешь только ради карьеры.

— О, Дженни! Карьера — это все, что у меня есть. Все, что мне осталось.

— Не надо обманывать себя, Тина, — укоризненно сказала Дженни. — Это неправда. Ты все эти годы жила любовью к Дьюку Торпу. Он — единственная любовь в твоей жизни. Поэтому-то ты и замуж не вышла. Все восемь лет ты терзалась от этого неразделенного чувства, но никому и никогда так и не рассказала о нем. Ты воздвигла между нами и собой стену. Я чувствую, что совсем не знаю тебя.

— Нет, Дженни, ты ошибаешься. — Тина вытерла слезы и тяжело вздохнула. — Я привыкла жить только интересами своей работы, делать карьеру. Так было и так будет.

Дженни поглядела на сестру с тревогой и жалостью.

— Нет, ты все это говоришь, потому что любишь Дьюка.

Тина невесело рассмеялась.

— Без Дьюка я осталась бы нулем, пустым местом. Он и только он — причина моего успеха. — Она потянулась к конверту на столе. — А вот здесь — трамплин для нового прыжка в высоту. Дело за малым: поставить подпись на контракте.

— По-моему, Дьюк Торп очень любит тебя, Тина.

От этих слов сердце Тины снова болезненно сжалось.

— Не знаю, Дженни, не знаю. Я знаю только одно — Дьюк относится ко мне совсем не так, как твой Брайан — к тебе.

— Каждый человек любит так, как он может, Тина. Дьюк любит по-своему, но он любит тебя сильно и страстно, ничуть не меньше, чем Брайан — меня.

— Дьюк вообще неспособен на подобные чувства. Его волнует только собственная писанина и больше ничего.

Дженни нахмурилась и осуждающе поглядела на старшую сестру.

— Нет, Тина, ты не права. Я видела его лицо в тот миг, когда ты спросила его, что для него самое важное в жизни. Ему было так тяжело, так больно! Он сказал тебе неправду. Он…

— Почему ты считаешь, что это была неправда? — Тина усмехнулась и недоверчиво покачала головой. — Он, как и восемь лет назад, предпочел сбежать от меня. Правда, на сей раз соизволил попрощаться. И ты же сама слышала: он сказал, что мы больше никогда не увидимся.

— Он не хотел уходить! — возмутилась Дженни. — Ему пришлось солгать тебе. Я видела его лицо, Тина, когда он говорил все это. И могу поклясться, что он мучился в тот миг еще больше тебя. Если бы ты сама видела его, как видела я, ты бы так не говорила!

— Зачем? Чего ради ему было лгать мне?

— Не знаю, может быть… — Дженни с сомнением поглядела на нее. — Может быть, я говорю глупости, но…

— Говори скорей, бога ради!

— Тебе никогда не приходило в голову, что он хотел… хотел защитить тебя?

— От кого защитить? Меня вовсе не нужно защищать!

— Не уверена, — протянула Дженни. — Но, может… — Дженни с тревогой заглянула в глаза сестры. — А ты не думаешь, что он хочет защитить тебя от самого себя? От чего-то, скрытого в нем, того, чего сам он опасается?

Не пара… Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…

— Все это чепуха, Дженни! Не пытайся мудрствовать. Все гораздо проще: Дьюк Торп — черствый, самовлюбленный эгоист.

Говоря эти слова, Тина стремилась убедить скорее себя, чем сестру. Так просто было счесть Дьюка обычным эгоистом, искателем легких приключений! А признать, что он заботился о ней, — значит признать свою вину, свою черствость…

— Он не эгоист, Тина. — Дженни словно читала мысли старшей сестры. — Разве стал бы эгоист помогать тебе так, как помог он? Подумай, ведь он и сейчас мог бы найти какого угодно театрального художника и спокойно работать с ним, но он хочет подписать контракт именно с тобой.

— Ну, ладно, Дженни. Хорошо. Но даже если он меня и любит, как ты утверждаешь, жениться-то он на мне не хочет!

— Тут я ничем не могу помочь тебе… — Дженни сокрушенно вздохнула: правда есть правда, и она неутешительна.

— Он просто хотел разок переспать со мной — вот и все!

— Бога ради, Тина! Ну и что из этого? Не рассуждай, как старая дева времен королевы Виктории! Его влечет к тебе, и это естественно. И тебя тоже влечет к нему.

Я хотел быть с тобой. Я хотел, чтобы ты была со мной…

— Прости меня, Тина, но скажи, что произошло вчера? — тихо спросила Дженни. — Ответь мне, это очень важно.

Губы Тины болезненно скривились.

— Он сделал мне предложение, Дженни, а я ему отказала. Это было предложение быть с ним, просто быть, а не выйти за него замуж. Он ясно дал понять, что на большее мне нечего рассчитывать.

Дженни ласково провела по волосам Тины, потрепала ее по щеке.

— Ты ошибаешься, Тина. Если бы ты не оттолкнула его, со временем все обязательно переменилось бы.

Тина покачала головой.

— Не так-то все просто, Дженни. Ты даже представить себе не можешь, как все это происходило.

— Не знаю и знать не хочу, что было между вами вчера, но я видела, что произошло сегодня. И я твердо знаю, Тина: Дьюк любит тебя.

Дженни отошла и, присев на корточки, начала собирать разбросанные по полу цветы.

— Ты можешь сказать, что это не моего ума дело, — тихо продолжала она. — Но я желаю тебе счастья, Тина. Мы все желаем тебе счастья. И я не хочу, чтобы ты снова терзалась и мучилась, как все эти годы, хоть и не подавала виду.

— Дженни, ты же видела, я пыталась не дать ему уйти, — жалобно взмолилась Тина. — Но он ушел, и никакая сила теперь его не вернет.

— Дело еще можно исправить.

— Ты не знаешь Дьюка. Он трудный, изломанный человек. Сейчас он заползет в свою скорлупу, и до него уже не достучишься.

— Пусть даже он и заползет в скорлупу — ты в силах проникнуть сквозь нее. Ты, и только ты, Тина. Он не сможет навеки закрыться от тебя в собственном мирке.

Дженни положила цветы на стол. Она испытующе смотрела на Тину, так, словно была умудренной жизнью пожилой женщиной, а Тина — юной неопытной девушкой.

— Что тебе терять? Пойми, ты больше никогда и никого не полюбишь, кроме него. Ты навеки зачарована Дьюком. Иди же к нему, еще не поздно! До завтра он остается в Сиднее.

Слезы вновь застлали глаза Тины. Дженни материнским жестом обняла сестру, несколько раз провела рукой по ее спине.

— Я так хочу, чтобы у тебя было все хорошо, чтобы ты любила и была любимой. Ведь так и будет, правда?

Нет, Дженни не права. Уже слишком поздно что-то менять. Все было решено еще вчера, а сегодня она лишний раз в этом убедилась. Ничего не изменишь, как ни старайся.

В дверь позвонили.

— Это, наверное, Брайан, — предположила Дженни.

Не успела она сделать и шаг, как Тина ухватила ее за руку.

— Пожалуйста, пусть он не заходит в дом, прошу тебя, Дженни! Уезжайте скорее. Я сейчас не могу ни с кем говорить.

— Я могу сказать, что ты неважно себя чувствуешь.

— Не надо… — Тина умоляюще глядела на сестру. — Пусть никто об этом не знает. Я как-нибудь справлюсь со всем сама. Если мама… и все другие узнают, что произошло… я не смогу перенести это. Лучше пусть верят, что для меня единственная цель в жизни — карьера, — добавила она с жалкой усмешкой.

— Как скажешь, Тина.

— Спасибо, Дженни. Как только успокоюсь, я разберусь с твоим платьем и обязательно позвоню тебе.

— В этом нет никакой необходимости, я могу и подождать, — замахала руками Дженни. — Но ты все-таки подумай над тем, что я тебе сказала. Уверяю, еще не все потеряно. Ты можешь изменить ваши отношения, если поедешь и все ему расскажешь.

— Ну, ладно, ладно. — Тина говорила это, только чтобы закончить мучительную для нее беседу.

Склонившись, Дженни поцеловала ее в щеку.

— Помни, мы любим тебя, — прошептала она. — Для меня, Тина, ты была не просто старшей сестрой. И что бы ты ни решила, я все равно буду любить тебя и восхищаться тобой.

С трудом, чуть не падая, Тина поднялась со стула и крепко обняла младшую сестру. Она прижалась к Дженни, словно та была ее единственной опорой в жизни.

В дверь снова позвонили, на этот раз звонок был долгий и настойчивый.

Тина взъерошила легкие и пушистые белокурые волосы Дженни. Милая девочка, она всегда была самой доброй и ласковой среди сестер Форрест.

— Иди, — прошептала Тина. — Иди и будь счастлива с любимым.

Сестры неловко, точно стыдясь своих чувств, улыбнулись друг другу. Когда Дженни исчезла в дверном проеме, Тина снова бессильно упала в кресло.

Прямо перед ней на столе лежали подарки Дьюка — маленькая позолоченная коробочка, конверт с контрактом, сулившим ей невиданный взлет, ключи от квартиры в Лондоне и огромный букет весенних цветов. Тина с нежностью погладила живые лепестки, вдохнула их сладкий аромат. «Для нас обязательно наступит новая весна», — так он сказал сегодня.

Наступит ли?

Оснований надеяться на это не было.

Было другое — подарок «на добрую долгую память», контракт — продолжение его участия в ее профессиональной судьбе.

И больше ничего. Ни-че-го!

Медленно, точно во сне, Тина взяла цветы и поплелась наверх, в кухню. Она сунула их в пластмассовое ведерко, налила туда воды и поставила букет на стол. Пусть стоит. Это последнее, что осталось в ее жизни от Дьюка Торпа. Когда цветы увянут, ей больше ничто не будет о нем напоминать.

Внезапно Тина подумала, что, может быть, все-таки Дженни права. Еще ничего не потеряно. Цветы увянут, но затем расцветут другие, пышнее и красивее прежних. Эти цветы, цветы ее весны, ее юношеских грез были слишком хрупки, слишком неприспособленны для настоящей жизни. Но за весной всегда приходит лето. Летом распустятся новые цветы, может быть, не такие нежные и чистые, но не менее прекрасные. Теперь наступило ее лето. Да, ничего еще не потеряно.

Стряхнув оцепенение, Тина лихорадочно засуетилась. Она стрелой летала по комнатам, хватая то одну вещь, то другую. Она должна быть прекрасной — такой, чтобы Дьюк Торп, увидев ее, пожалел обо всем, что сказал. Она заставит его пожалеть…

8

Через два часа Тина уже стучалась в дверь номера Дьюка в отеле «Эспланада». Ее рука слегка дрожала от волнения и робости. Она захватила с собой конверт с контрактом и золотую коробочку — хотела показать Дьюку, что она даже не распечатала его подарки. Всю дорогу Тина без перерыва повторяла про себя заготовленную роль. Однако перед дверью номера ее вновь охватил страх. К тому же, несмотря на громкий стук, ей не спешили отворять.

Тина яростно забарабанила в дверь обеими руками. Дверь распахнулась. Перед ней предстал Дьюк в белом купальном халате. Его лицо было совершенно невозмутимым и равнодушным — по всей видимости, он ожидал горничную. Но при виде Тины застыл, напряженно вглядываясь в ее глаза. Дьюк явно был не готов к такому повороту событий.

— Можно войти? — проговорила Тина на одном дыхании, чтобы не дать ему возможность и время для возражений.

Прежде чем Дьюк успел открыть рот, она проскользнула мимо него в номер. Выставить ее он не посмеет.

— Дьюк, мне было просто необходимо снова встретиться с тобой. — Тина говорила, не останавливаясь ни на секунду. — В контракте, который ты мне предложил, есть кое-что не совсем ясное. Мне хотелось бы уточнить некоторые пункты.

За ее спиной раздался щелчок запирающейся двери. Это была явная уступка с его стороны. Тина почувствовала невероятное облегчение и одновременно непонятную тревогу.

— Какие пункты, Тина?

Он говорил сухо и холодно, показывая, что хочет закончить этот разговор как можно скорее. Тина поняла, что ей придется непросто. Она собрала всю свою решимость и самообладание. А ноги тем временем предательски дрожали, сердце стучало как безумное, в глазах потемнело. Она с трудом сделала несколько шагов в сторону Дьюка. Он загородил ей проход, став в узком коридорчике, ведущем в комнату. Дьюк — и это было совершенно ясно — не желал пропускать ее к себе. Его лицо стало хмурым, брови угрожающе сошлись на переносице, а зеленые глаза превратились в узенькие, злые щелочки.

Он не обратил ни малейшего внимания на ее медово-золотистые волосы, распущенные именно так, как он всегда любил. Он даже не взглянул на кашемировый свитер такого же оттенка, как и волосы, на бархатные, плотно обтягивающие стройные ноги брючки. А ведь она специально подобрала эти вещи, удивительно шедшие ей и подчеркивающие ее женскую привлекательность и сексуальность. Дьюк же смотрел на нее так, будто перед ним была неопрятно одетая и уродливая пожилая особа, от которой надо побыстрее отделаться.

Тина изо всех сил боролась с переполнявшими душу сомнениями. Ведь это ее последний шанс: больше у нее никогда не будет возможности с ним встретиться. Она решительным жестом протянула Дьюку конверт и коробочку и заметила, как удивленно и неприязненно он смотрит на них. Видимо, Дьюк был раздосадован, что она так и не прикоснулась к его подаркам.

— Так дело не пойдет, — мягко начала она. — Я не могу работать с пьесами, не поговорив с тобой обо всем. Художник должен встречаться с автором, иначе из его работы толку не выйдет.

— Нет, Тина. — Его голос был по-прежнему сух. — Ты отлично со всем справишься и без моих советов. Последняя твоя постановка…

— Была для меня сущим адом! — чуть не плача, выкрикнула Тина, оборвав его на полуслове. — И я больше не хочу, чтобы это повторилось! Я не хочу больше мучиться от сознания того, что ты для меня — только воспоминание. Я хочу быть с тобой, быть сейчас, а не томиться, разглядывая твои окаянные подарки! — Она швырнула конверт и коробочку на пол. — Не могу их видеть! Я не могу жить без тебя, Дьюк!

Он не двинулся с места, только недоверчиво покачал головой.

— После того как ты бросил меня восемь лет назад, моя жизнь стала пустой и бессмысленной. — Голос Тины дрожал от волнения. — Я пыталась все забыть, с головой ушла в работу. А Эйнджел Брейди… знаешь, внешне он довольно похож на тебя. Мне показалось тогда, что я влюблена в него. Но я ошиблась. Я искала только тебя, Дьюк, тебя и больше никого…

— Нет. — Дьюк произнес это почти неслышным голосом.

Тина не слушала. Не замечая, что глаза полны слез, а голос все больше дрожит, она продолжала говорить:

— Эйнджи ни в чем не виноват. Я сама во всем виновата. Но я же за это и поплатилась. Мне было так больно, так плохо, Дьюк! Пойми это и постарайся простить меня.

— Тина. — Он как-то странно поднял руки, точно желая защититься от того, что она говорила. — Ради бога, перестань!

— Прости меня за все и пойми. — Тина дрожала от внутреннего напряжения, чувствуя, что вот-вот расплачется. — Пойми, я не хотела, чтобы все свелось только к одной ночи — и только. Меня нельзя просто использовать и забыть, я не такая!

— Господи, нет! Нет! — В голосе Дьюка звучало негодование. — Я никогда не думал, что ты «такая». Поэтому тогда, восемь лет назад, я и уехал, не простившись. Все могло зайти слишком далеко.

— Что, по-твоему, «слишком далеко», Дьюк?

— Но тогда между нами еще ничего не было.

— Нет, Дьюк, было. Я не в состоянии до сих пор забыть это.

— Нет, Тина, не надо продолжать! Пойми, я никогда не стану таким, как ты хочешь. И не смогу дать то, что тебе нужно. Ты только зря будешь мучиться радом со мной.

— Дьюк, я просто хочу быть с тобой. И клянусь, я никогда не стану пытаться давить на тебя или воспитывать. Ты нужен мне такой, как ты есть, сам по себе. — Тина в отчаянии цеплялась за последнюю возможность убедить его. — Неужели ты не понимаешь этого?

Он вызывающе в упор поглядел на нее. Его губы скривились в привычной ядовитой усмешке, но в глазах метались неуверенность и тоска.

— Я хотела сказать, что согласна стать твоей любовницей… и сама хочу этого. — Она старалась говорить как можно тверже. — И восемь лет назад я тоже этого хотела. Я говорю это совершенно сознательно, в здравом уме и твердой памяти.

Он медленно поднял на нее взгляд.

— Ты считаешь, я в состоянии согласиться на это после всего, что произошло вчера? Ты что, считаешь меня обыкновенным скотом?

— Я хочу, чтобы ты взял меня, — просто отвечала она. — Я люблю тебя, и это совершенно естественно. Я хочу быть с тобой всегда, Дьюк. Быть твоей любовницей, другом, помощницей и сотрудницей. Мы можем вместе достигнуть многого. Почему бы нам не попробовать быть вместе?

Он уставился на нее, словно увидел впервые. Его грудь вздымалась толчками, словно ему было трудно дышать.

— А все вчерашнее? — хрипло спросил он.

— Я была очень обижена: ты, казалось, совсем не чувствовал себя виноватым за то, что оставил меня восемь лет назад.

Дьюк молчал. Испугавшись, что он откажется от нее, Тина бессознательно шагнула ему навстречу и в немой мольбе протянула руки, словно призывая.

— Ты уже доказал мне свою любовь, Дьюк. А раз так, то, пожалуйста, не выбрасывай меня из своей жизни. Ты нужен мне. Я так одинока… Мне так плохо. Ты мне очень нужен!

Что бы до этого ни думал Дьюк Торп, он сдался после этого отчаянного призыва. Он шагнул к ней и обнял. Последние слова решили все. Сомнения отступили, доводы разума оказались бессильными перед страстью.

9

Оказавшись в объятиях Дьюка, Тина ощутила, как по всему ее телу прошла волна радостного освобождения. Каждой его клеточкой, всей кожей Тина почувствовала — конец ее одиночеству. Теперь они навеки вместе.

Она прижалась к нему, уткнулась лицом в плечо, так что прямо возле ее уха билась пульсирующая жилка. Дыхание Дьюка обжигало ее шею, его горячие губы прижались к ее волосам, он сжимал ее все сильнее и сильнее. Тепло его прикосновений окутывало ее, туманя разум, заливая все тело неизъяснимым предчувствием счастья.

— Наконец-то я дома, — прошептала она.

— Да, — хрипло отвечал он, коснувшись кончиком языка мочки ее уха. Его рука скользнула по спине Тины, он все крепче обнимал ее, подчиняя своей власти. — Теперь для нас нет дороги назад, Тина.

— Знаю.

Он принялся страстно целовать ее шею. Тина нетерпеливо развязывала пояс его халата, ее рука проникла под его плотную пушистую ткань. Она едва не вздрогнула, почувствовав ладонью жар и мощь его тела, шелковистость волос на его груди.

Ладонь Дьюка нежно обхватила ее подбородок, запрокинув голову назад. Их губы слились.

Тину охватило страстное томление, все ее тело подрагивало от сдерживаемого возбуждения, было напряжено как струна. Отдаваясь поцелуям Дьюка, она продолжала нежно ласкать его плечи и шею, упиваясь нежданно пришедшим к ней счастьем. Наконец-то она с тем, кого столько лет желала и любила!

Карьера, родственники, дела, обиды — все было забыто, исчезло в чувственном вихре, закружившем ее. У Тины мутилось перед глазами, она задыхалась от нестерпимого желания. Сколько же лет она ждала этого, как же она жаждала любви Дьюка! Теперь она больше не принадлежит самой себе…

Дьюк оторвался от ее рта, он глубоко, шумно дышал, грудь вздымалась. Чувствовалось, что он уже не в силах сдерживать свою страсть. Он подхватил ее на руки и понес.

Огромную комнату освещала только настольная лампа.

— Погаси свет, — попросил он.

И пока его губы искали ее рот, она пыталась нащупать в полумраке кнопку выключателя. Наткнувшись на нее, Тина с силой нажала.

Все погрузилось в темноту. Тина решила, что Дьюк понесет ее к постели, но вместо этого он поставил ее на ноги, не прерывая страстного поцелуя. Он выпрямился вместе с ней, прекрасно сохраняя равновесие и помогая ей.

Их тела соприкоснулись, и она почувствовала, как он дрожит. Чем это было — дошедшим до предела возбуждением или напряжением, — она не знала, лишь тесно прижималась к нему. Ее руки нежно ласкали его плечи и спину, пытаясь успокоить дрожь. Внезапно Дьюк хрипло застонал и снова впился поцелуем в губы Тины.

Никогда еще Тине не доводилось испытывать такое. Она не могла больше ждать. На миг вырвавшись, она выдохнула в лицо Дьюка:

— Я хочу тебя сейчас, Дьюк. Я больше не могу…

— Нет, подожди. — Он глубоко вздохнул и, покачав головой, шагнул в сторону, за чем-то потянулся. За ее спиной с шорохом раздвинулись портьеры.

— Хочу, чтобы у тебя было все, Тина, — нежно произнес он, — Все, что я могу тебе дать.

Он нежно повернул ее лицом к окну. Перед Тиной простирался ночной город. Тысячи огней мерцали, играли на бархате ночи. Его руки плотно обхватили ее талию, прижали к себе. Тина почувствовала, что он уже снял халат, через плотный свитер она осязала тепло его нагого тела.

— Ночь всегда была для людей влекущей и страшной загадкой, — прошептал он, слегка покусывая мочку ее уха. — Она открывала перед человеком бесконечность и холод безграничных миров. Но у нас есть что противопоставить этому холоду и бесконечности. Мы вместе, два живых, теплых тела… и лучше этого нет ничего на свете… — Ладони Дьюка нежно сжали холмики ее грудей, стиснули соски. — Да, лучшего на свете нет.

Полузакрыв глаза, Тина поддавалась его ласкам, возбуждающему горячему шепоту у ее уха. Да, они вместе — и лучшего на свете нет…

Он снял с нее кашемировый свитер и шелковый лифчик. Она покачнулась, пока он стаскивал одежду через голову и бросал на пол. Затем он снова привлек ее к себе, его руки вновь прижались к ее груди, обнаженной спиной Тина ощутила его тело. Теперь уже ничто не разделяло их. Она накрыла своими ладонями его ладони, еще крепче прижимая их к своему телу. Горячие губы Дьюка жгли нежную кожу ее шеи и плеч. Он ласковым движением снял ее руки со своих и взялся за молнию на ее брюках, расстегнул ее. Захватив ладонью мягкий бархат брюк и тонкие шелковые трусики, он одним движением спустил их до щиколоток.

Тина выскочила из туфель, сбросила повисшую на ногах одежду и, дрожа, застыла в предвкушении наслаждения. Пальцы Дьюка нежно, словно боясь причинить боль, скользнули по упругой поверхности ее бедер и ягодиц. Тина едва не застонала от невероятного ощущения удовольствия. Но он внезапно выпрямился.

Снова мужские руки обхватили ее, снова спиной она ощутила прикосновение волос на его груди. По ее вздрагивающему от желаний и возбуждения телу одна за другой проходили волны чувственной радости.

Тине хотелось увидеть его лицо, его глаза. Недостаточно чувствовать только телом. Она желала слышать и видеть. В памяти мелькнули образы Евы, потянувшейся за яблоком с древа познания добра и зла, и змея, свернувшегося неподалеку и готового нанести удар. Не стоит задаваться вопросами. Надо принимать все таким, как есть. Именно так она сказала Дьюку — что примет его таким, как он есть. Возврата нет.

Но от этой мысли ее сердце забилось еще чаще, и он почувствовал это. Словно понимая, чего она хочет, он повернул ее лицом к себе, держа на расстоянии, чтобы они могли разглядеть друг друга. В неясном свете, падавшем из окна, она заметила, что смотрит он на нее задумчиво, словно пытаясь понять, что же все-таки она для него значит.

— Дьюк! — Это была мольба, крик страсти.

— Все в порядке. — Он облизнул пересохшие губы. — Я хотел, чтобы этот волшебный момент остался в моей памяти навечно.

Его руки потянулись к Тине, завораживая ее. Кончики его пальцев пробегали по лицу и по шее, скользили от плеча до кончиков пальцев, поднимались вверх, чтобы снова начать путешествие, полное открытий. Ее кожа пылала, а трепетные прикосновения приводили в экстаз. Он ласкал каждый дюйм ее тела, лишая воли.

Только на один миг Тине удалось освободиться от этого наваждения — когда он взял губами ее сосок, слегка прикусив его. Она очнулась от легкой боли и потянулась к Дьюку обеими руками, пытаясь привлечь его голову к своей груди. Ее пальцы погрузились в гущу его черных волос, стали перебирать их. Голова Дьюка выскальзывала из-под ее ласк, он покрывал поцелуями ее груди, живот, бедра.

Затем он опустился перед ней на колени, положив обе руки на ее бедра, раздвинув их. Его язык проник в сокровенные глубины ее плоти, обжигающе касаясь самых чувствительных точек. Тине еще не доводилось испытывать ничего подобного. Каждое его движение отдавалось звоном счастья и наслаждения. Его язык, лаская, скользя, впиваясь в мягкую, влажную плоть, вызывал невероятные ощущения, но одновременно вызывал бешеное желание наконец изведать полное удовлетворение. Тина впилась ногтями в волосы Дьюка, словно боялась, что он уйдет, исчезнет.

Он резко поднялся, едва не опрокинув ее. Их тела соприкоснулись, прижались и слились воедино. Будто огненный поток влился в лоно Тины. Это была не обычная близость, так, как когда-то у нее было с Эйнджи, но нечто большее. Теперь она поняла, что значат слова «единая плоть».

Потом, когда Дьюк нес ее к кровати, Тина из последних сил обхватила его ногами. Кончики ее напряженных сосков покалывало от соприкосновения с его грудью, все больше разжигая чувственность. Он ласково опустил ее на покрывало, разбросал подушки, не отрывая восторженного взгляда от тела возлюбленной. Все это было так восхитительно!

Тина же мечтала только об одном — впитать в себя все существо любимого, вознося его к вершинам блаженства, отдавалась ему телом и душой. Она чувствовала, как содрогается в экстазе его великолепное тело, слышала стоны удовольствия, не различая, чей это голос — ее самой или Дьюка. Они приближались к апогею наслаждения, к освобождению.

Поток сладкого тепла заполнил тело Тины. Она так и не выпустила Дьюка из своих объятий. Горячие волны снова и снова прокатывались по ее телу от разгоряченного лона до кончиков пальцев. Это было так прекрасно, что после не жалко было даже умереть. Она трепетала, как пойманная бабочка, ее кожу то опалял жар, то леденил холод.

Каждая клеточка ее тела откликалась на прикосновения Дьюка. А он продолжал ласкать ее груди, нежно покусывая соски, отчего по телу Тины словно пробегали электрические искры, и она извивалась от наслаждения. Его пальцы точно магнитом тянулись к самым чувствительным уголкам ее плоти, возбуждая неистовое желание, снова разжигая страсть.

Она почувствовала, что он вновь желает ее, вновь дрожит от возбуждения, Теперь он рывком подхватил ее и усадил на себя. Его ладони крепко сжали ее бедра, губы потянулись к соскам. Послушная ему, Тина точно забыла, кто она, забыла обо всем прошлом. Теперь она была не деловой дамой, театральной художницей Кристиной Форрест, а воплощением чувственности, олицетворением женской страсти.

Казалось, они стремятся наверстать упущенное за годы разлуки — так, словно завтра им суждено расстаться навеки или умереть. Каждый из них шел навстречу любому желанию другого, слову «нет» не было места сегодняшней ночью. Только «да», радостное, ликующее, торжествующее «да».

Утомившись, они успокоились в объятиях друг друга. Дьюк медленно поглаживал спину Тины, погружая ее в блаженную дремоту. Их тела все более расслаблялись, глаза закрывались. Они заснули, но спали недолго. Пробуждение вновь разожгло их желание, они снова потянулись друг к другу.

Иногда Тине казалось, что все это лишь прекрасный сон, но стоило ей протянуть руку и дотронуться до теплого, зовущего тела Дьюка, как она с безотчетной радостью убеждалась, что все было наяву.

За всю эту ночь они не сказали друг другу ни слова. Слова были лишними. За них говорили ласки и поцелуи. В эту волшебную ночь им обоим удалось разрубить магический круг одиночества. Одиночества, мучившего их до сих пор.

Теперь их навсегда соединила эта ночь страсти.

10

Тину разбудил свет. Раннее утро окрасило горизонт в золотистые и розовые цвета. Еще по-ночному серая мгла ждала солнечных лучей.

Странное дело, но она совсем не устала за эту ночь. Словно не было ни бесконечных, выпивающих все силы порывов страсти, ни коротких промежутков сна. Тина чувствовала себя невероятно бодрой и энергичной.

Рядом с ней лежал Дьюк, одна его рука была у нее под головой, другая покоилась на ее груди. Тина вытянула ногу и кончиком большого пальца провела по его ноге от бедра вниз, ощутив нежность его кожи.

Она почувствовала, что Дьюк зашевелился, и поняла, что он тоже проснулся и смотрит в окно.

— Новый день, — прошептала она больше для себя, нежели для него.

Его рука сжала ее грудь, нога обвила бедра Тины, а тело потянулось к ней и плотно прижалось. Он нагнулся прямо над ее ухом и тоже прошептал:

— Новая жизнь.

С прошлым покончено! — ликуя, подумала Тина. Это начало новой жизни. Нашей жизни.

— Что ты собираешься сегодня делать, Дьюк? — спросила она, улыбаясь, заранее зная ответ.

Он ответил не сразу, однако это не внушило Тине никакой тревоги. То, как он обнимал ее, было достаточным подтверждением, что у него нет ни малейшего намерения расставаться с ней даже ненадолго. Она ласково потерлась об него. От его сильного, мускулистого тела исходило удивительное ощущение безопасности, надежности.

— Сегодня, — сказал Дьюк, — мы не полетим в Лондон. Тебе ведь надо еще собраться и подготовиться к отъезду Конечно, если ты хочешь ехать вместе со мной.

Тина удовлетворенно улыбнулась. Она знала, что по-другому и быть не могло. Особенно после такой ночи.

— Лучше и придумать нельзя, — ответила она.

— Ты проголодалась?

— Умираю от голода.

— Тогда я закажу завтрак.

Он отодвинулся от нее, чтобы позвонить. Тина повернулась, ни на секунду не выпуская его из поля зрения. Она протянула руку и слегка погладила Дьюка по спине, любуясь игрой его мышц. Она восхищалась его телом, могучим, натренированным. Брейди до него далеко, внезапно подумала Тина. Ее умилила мягкость, шелковистость его кожи по контрасту с мощью мышц и широким, крепким костяком.

Она принялась слегка щекотать его кончиками пальцев, хихикая, когда Дьюк с трубкой в руке заерзал, пытаясь ускользнуть от непрошеной ласки.

Трубка грохнулась обратно. Дьюк мгновенно перевернулся лицом к Тине, поймал ее руки, прижал к кровати и навалился на нее всем телом. Он состроил гневную физиономию, но в его глазах плясали искорки радости.

— Ах ты, злодейка! — шутливо нахмурился он.

— Пусть тот, кто без греха, первым бросит в меня камень, — засмеялась Тина.

Он расхохотался от ее слов, его лицо просияло от счастья. Тина всегда считала его очень привлекательным, но в тот момент ей показалось, что Дьюк Торп, должно быть, самый красивый мужчина на Земле. Она даже немного испугалась этой мысли.

— По-моему, мне нужно побриться, — сказал он, освободив руку и ощупывая щетину на подбородке. — Да, определенно необходимо. — В зеленых глазах запрыгали дразнящие чертики, а губы расплылись в веселой ухмылке. — Хочу предстать перед тобой во всем своем блеске и красе, а то ты еще бог весть что обо мне подумаешь.

Он спрыгнул с кровати и пошел к валяющемуся на ковре халату. Приподнявшись на подушках, Тина следила за ним. Он двигался с надменной грацией. Да, и днем и ночью Дьюк Торп был совершенством. Подчиниться такому мужчине — не об этом ли мечтает втайне всякая женщина, даже самая деловая и самостоятельная?

Внезапно сияющее утро омрачилось для Тины неприятным подозрением: а сколько женщин, кроме нее, воплотили эту мечту? Но она отогнала эту мысль: ведь он же говорил, что все они для него — пустое место. И он доказал это, вернувшись к ней. Значит, она для него не пустое место, а возлюбленная. Он действительно любил и любит ее. Она будет его любовницей, спутницей, сотрудницей, будет всегда и везде с ним. Да после такой ночи иначе и быть не может!

Он подобрал халат, натянул его и принялся собирать ее вещи с пола у окна. Дьюк уже поворачивался к ней, как вдруг внезапно остановился и снова нагнулся. Когда он вновь поднялся, Тина заметила у него в руке маленькую коробочку в золотой бумаге — ту, что вчера с такой яростью швырнула на пол вместе с контрактом.

— Ты так и не видела мой подарок. — Он поднес ей коробочку с легкой улыбкой на губах, а в его глазах сверкало предвкушение. — Ну-ка открывай, а не то пожалеешь!

Тина смущенно улыбнулась, взяла коробочку и принялась развязывать хитроумный бант, поддразнивая Дьюка фальшиво безразличным видом. Естественно, как всякую женщину, ее волновало и радовало сознание того, что ее собираются одарить. Но все же это так мало значило по сравнению с тем, что произошло ночью. Тогда Дьюк подарил ей себя, а это ценнее самых дорогих украшений.

Она развернула золотистую бумагу, обнаружив черную бархатную коробочку. Какая-нибудь драгоценность, подумала она. Мужчины вечно дарят своим женщинам драгоценности. Это прямо какая-то генетическая предрасположенность. Все еще сохраняя отсутствующий, равнодушный вид, Тина нажала на защелку и откинула крышку.

Увидев то, что лежало внутри, она застыла, точно громом пораженная. Только теперь до нее стало доходить, что имел в виду Дьюк, когда вчера сказал ей: «Когда-нибудь ты сможешь посмотреть на это по-другому».

Она с трудом оторвала глаза от коробочки. Боже мой, да просто неприлично дарить такие роскошные вещи. Тина отложила коробочку и мотнула головой.

— Нет, Дьюк. Это уже слишком. Я не могу это принять.

Он опустился рядом, обхватил ее лицо своими ладонями, желая успокоить. Взгляд его зеленых глаз гладил ее, разрушая все ее твердокаменные принципы и неколебимые убеждения в том, что можно, а что нельзя. Она почувствовала, что больше не в силах спорить с ним.

— Тина, я хочу, чтобы ты это надела. Мне надо узнать, идет ли это тебе. Я специально заказал это для тебя. Пожалуйста, надень.

Специально заказал перед тем, как приехать в Австралию и заявить о своих претензиях на нее. Неужели он так всегда обставлял свои отношения с женщинами, заранее покупая драгоценности, сработанные на заказ? Тина сглотнула слюну, пытаясь избавиться от комка в горле. Стараясь не выдать волнения, она равнодушно задала вопрос:

— Ты что, хотел соблазнить ими меня? Или убедить в твоих чувствах?

— Нет. — Он вдруг нахмурился и решительно покачал головой. — В любом случае, что бы ни произошло, они остались бы у тебя.

Он уже доказал это, подумала Тина. Против своей воли, она склонила голову и вгляделась в украшение. Это была пара бриллиантовых сережек. Две лилии, сверкающие тысячами разноцветных огней. Каждый камешек в их лепестках был больше, чем бриллиант в обручальном кольце Дженни. А бриллиантов такой величины, как те, что были искусно вделаны в центр цветочной чашечки, Тине видеть еще не доводилось. Все это искрилось и сияло, ослепляя своим блеском.

Это был действительно безумно роскошный подарок. Такие подарки мужчины дарят любовницам, которые живут на их содержании. «Содержанка» — это слово острой болью отозвалось в душе Тины. Ей было бы легче, если бы подарок Дьюка оказался проще и дешевле. Так она могла бы еще надеяться на что-то, а эти роскошные алмазные лилии утверждают ее только в одном качестве — его любовницы. Дьюк никогда не подумает жениться на ней, что бы она ни делала для этого.

— Тебе они не нравятся? — спросил Дьюк, в его голосе прозвучали тревога и огорчение.

— Конечно, нравятся. Как они могут не понравиться? Это самые потрясающие серьги, которые я когда-либо видела, — искренне ответила Тина.

— Тогда, пожалуйста, надень их, Тина.

Тина заколебалась. Если она откажется, это вызовет лишние недоразумения между ними. Она еще немного поразмыслила и решила согласиться на просьбу Дьюка, хотя в глубине души бился огонек боли. Непослушными, дрожащими пальцами она вынула из ушей свои обычные серьги. Какими же жалкими, дешевыми казались они рядом с изысканным творением известного ювелира.

С усилием она заставила себя посмотреть ему в глаза после того, как застегнула первую, а затем и вторую серьгу. Тина заметила, как в глазах Дьюка загораются искры радости, по его лицу расплылась довольная улыбка. Он удовлетворенно посмотрел на оба ее уха, потом его взгляд скользнул вниз по ее шее, разбросанным в беспорядке по плечам волосам и остановился на обнаженной груди.

Тина почувствовала, как заливается краской, словно смущенная девочка. Дьюк смотрел на нее так, что догадаться, о чем он в этот миг думает, не составляло никакого труда. Это был взгляд хозяина, любующегося дорогой и красивой вещью. Мозг Тины молнией прорезало осознание: я для него такая же драгоценная вещь. Он меня купил!

— Ты выглядишь великолепно, — хрипло прошептал он.

Она изобразила ослепительную улыбку.

— Рада, что ты так думаешь.

— Пойдем, посмотришь на себя, — произнес он, поднимаясь на ноги, и потянул ее за собой.

Он подвел ее к зеркалу и отошел назад. Он встал за ее спиной, забрав назад волосы, чтобы они не закрывали ушей. Бриллиантовый блеск заставил Тину зажмуриться. В этих серьгах у нее был вид миллиардерши или кинозвезды с мировым именем.

— Они прекрасно подходят тебе, — торжествующим голосом произнес Дьюк. — Нет, даже не то. Это ты украшаешь их.

Тина на минуту запнулась, пытаясь изобрести подходящий ответ, но ее спас стук в дверь. При этом неожиданном звуке она испытала невыразимое облегчение.

— Должно быть, принесли завтрак, — решил Дьюк, поворачиваясь, чтобы открыть дверь. — Там, в ванной, есть еще один халат.

Тина, не теряя ни секунды, кинулась в ванную, словно в спасительное убежище. Ей было не по себе. Не то чтобы она боялась, что ее застигнут голой, или стеснялась вошедшей с подносом горничной. Нет, дело было совсем в другом. Все испортили эти проклятые сережки. Они словно насмехались над ней. Каждый бриллиантик шептал в ухо Тины мерзкое слово — «содержанка».

Тина умылась и привела себя в порядок, насколько это было возможно. Она хотела было снять бриллианты, но ее точно останавливало что-то. Ладно, она снимет их после, отговорившись тем, что роскошные серьги совсем не подходят к ее скромному туалету. А сейчас это вызвало бы слишком много совсем ненужных вопросов и обид.

Когда она появилась из ванной, стол был уже сервирован. Горничная удалилась, а Дьюк по-детски радовался предстоящему вкусному завтраку. Они с удовольствием приступили к трапезе, подсмеиваясь над аппетитом друг друга. Действительно, после бурной ночи аппетит, казалось, удесятерился, а блюда словно стали намного вкуснее.

За едой они обсуждали, как уладить дела Тины в Австралии. Нужно было уложить ее вещи, а все, что она не возьмет с собой, отправить к матери или к Дженни.

Оставалось и еще одно дело — платье к свадьбе Дженни. Нужно было успеть до отъезда закончить эскизы и выкройки и отнести их к портнихе. Тине не хотелось подводить сестру.

Учитывая еще и необходимость сообщить об отъезде деловым партнерам и знакомым, отправление в Англию нельзя было планировать раньше конца недели, да и то если не возникнет каких-нибудь непредвиденных обстоятельств.

Однако Тина недооценила Дьюка. Раз уж он решил начать новую жизнь — жизнь с ней, он не желал ничего откладывать. Дьюк целиком взял на себя все хлопоты и расходы, связанные с улаживанием ее дел. Благодаря его неистощимой энергии, связям и сметке они успели закончить все связанные с отъездом дела за три дня, а не за неделю.

Теперь Тина уже по-новому прочувствовала, что такое быть с кем-то связанной. Она не делала ни шагу без Дьюка, советовалась с ним по любому пустяку, поверяла ему все свои тревоги и планы. Дьюк за несколько дней сумел стать частью ее жизни, частью ее самой. Это немного пугало Тину. Привыкнув к одиночеству, она опасалась, что такая идиллия не может быть долгой.

Необходимо еще так много узнать о нем! Но Тина чувствовала, что не стоит лезть в душу Дьюка, это может плохо кончиться. Ее попытки разведать о нем все только оттолкнут его, воздвигнут между ними стену недоверия. Нужно набраться терпения. Может быть, со временем все изменится.

Тина понимала, что еще не до конца освоилась со своим новым положением. Она почувствовала это особенно остро, когда они с Дьюком приехали в четверг утром в аэропорт. Он тут же отправился оформлять багаж и улаживать последние формальности.

Не то чтобы Тина жалела о свершившемся. Вовсе нет! Но она не могла избавиться от непонятной тревоги, когда поняла, что назад пути нет: мосты сожжены. Особенно сильное волнение охватило ее, когда они устроились в салоне первого класса «Боинга-747». Стюард тут же подал два высоких бокала с шампанским. Нежно улыбнувшись, Дьюк приподнял свой бокал, словно желая произнести тост. Тина почувствовала, как ее тревога сходит на нет.

Словно мы отправляемся в свадебное путешествие, подумала она. Да, двое счастливых новобрачных: только что поженились, начинают новую жизнь, заводят свою семью. Возможно, так они с Дьюком и выглядят со стороны. Но она-то знает, что все обстоит совсем не так! Однако, одернула себя Тина, ты сама, добровольно пошла на это. И нечего переживать. Почему же тогда на ее глаза наворачиваются предательские слезы? Почему она волнуется, словно юная девушка?

— Мисс Форрест, мистер Торп, еще шампанского?

Стюард порхал вокруг, желая угодить клиентам. Да, именно мистеру Торпу и мисс Форрест. Она — мисс Форрест, а не миссис Торп, она — новая любовница Дьюка Торпа, его сожительница, подружка — это уж как кому понравится. Он никогда не женится на ней. Ни-ког-да! Он так и сказал. И никогда ее свадебной фотографии не стоять на каминной полке рядом с фотографиями сестер.

Тина усилием воли прогнала от себя эти мысли. Она ведь поклялась Дьюку не пытаться давить на него. Но он еще может сам измениться — эта последняя надежда согревала душу Тины. Он еще поймет, что она не просто одна женщина в ряду многих. Да он уже это понимает. Значит, все еще не совсем потеряно.

Дьюк улыбнулся и, взяв ее ладони в свои, нежно сжал, пока они поднимались в воздух, ложась на курс к другой стороне земного шара. Погружаясь в теплую зелень его взгляда, Тина подумала — все, началась новая жизнь. Теперь конец ее одиночеству.

11

Через двадцать два часа, измотанные и уставшие, они прибыли в Лондон. Город с первого взгляда поразил Тину: она еще не была в Европе и не могла налюбоваться на старинные, овеянные ароматом веков лондонские дома, на его строгое очарование. В каждом, даже самом невзрачном сооружении, было что-то особенное. Это не то что огромные, бездушные небоскребы Сиднея или стандартные коттеджи его предместий.

День выдался холодный и мрачный. Всю дорогу от аэропорта Хитроу до Найтсбриджа сеял мелкий, нудный дождик. Тина продрогла до костей. Если здесь осенью так холодно, то как же должно быть зимой? Придется подкупить теплых вещей.

Такси затормозило перед большим четырехэтажным домом из темного кирпича. Его фасад украшали эркеры с большими окнами. Взглянув на них, Тина сразу представила себе, как, должно быть, великолепно играют в стеклах солнечные лучи, как светло и радостно становится тогда в комнатах. Она сразу полюбила этот дом. Привратник подхватил их вещи и занес в большой лифт. Дьюк нажал на кнопку четвертого этажа.

Бесшумно раздвинувшись, двери открылись. Перед ними был просторный холл, куда выходила только одна внушительная дверь. Тина вопросительно поглядела на Дьюка, занятого их сумками и чемоданами.

— Возьми ключ, что я тебе дал, и открывай, — распорядился он.

— Эта квартира занимает весь этаж? — недоверчиво спросила Тина.

— Да.

Пораженная, Тина открыла дверь, догадываясь, что такая огромная квартира, да еще в самом центре Лондона, должна стоить целое состояние. Оглядевшись, она поняла, что в этой квартире уже кто-то жил. Это было обставленное дорого и со вкусом жилье, не производящее того ощущения, которое испытываешь, входя в совсем новый дом.

Интересно, чья это квартира? — недоумевала она, но так и не спросила, захваченная красотой огромной гостиной. Один из углов комнаты занимал большой черный рояль. Вдоль стен высилась массивная мебель из полированного темного дерева: книжные шкафы, поблескивающие стеклами, перемежались с закрытыми полками и секретерами. В другом углу гостиной стояли две массивные черные колонки аудиосистемы. По всему было видно, что для хозяина квартиры музыка очень важна.

Квадратный стол розового мрамора с серыми и черными прожилками окружали кресла и диваны черной кожи. На полу лежал темно-багровый ковер ручной работы. Судя по всему, хозяин отдавал должное не только музыке, но и изобразительным искусствам. Здесь были странные, причудливо изломанные скульптуры абстракционистов, сложные по своей символике живописные произведения, одновременно притягивающие и путающие.

Тина каким-то шестым чувством уловила настроение и душу этой комнаты и поняла, кому принадлежит квартира. Теперь ей не нужны были больше объяснения Дьюка. Повернувшись к нему, Тина заметила, что он исподтишка наблюдает за ней, за ее реакцией на эту странную комнату.

— Это твой дом, — тихо произнесла она.

— Я прожил здесь несколько лет, — мягко поправил он, кривовато усмехнувшись. — Я хотел увезти отсюда все мои вещи перед тем, как ты бы здесь поселилась. Но я еще успею сделать это, если только ты захочешь жить одна.

— Но почему я этого должна хотеть? — недоумевающе спросила Тина. Как может он говорить об этом после всего, что между ними произошло? — Почему ты решил, что мы должны поселиться порознь?

Он пожал плечами.

— Я тогда не думал, что все так обернется. Тебе же нужно было где-то жить.

— А куда бы отправился ты в таком случае?

— Подальше отсюда, в Ирландию, в Америку — все равно. Главное, чтобы мне никто не мешал работать. Работа — это моя жизнь.

Тина почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Неужели его литература опять разлучит их? В какой же ад тогда превратится их жизнь?

— Но теперь, Тина, все пойдет по-другому. — Его голос вдруг стал нежным.

Он шагнул к ней и обнял. Его теплые руки прогнали холод, а горячие губы звали Тину, требовали ее любви. Она закрыла глаза, растворившись в потоке сладостных ощущений.

Распаковывание чемоданов пришлось отложить.

Спальня Дьюка могла очаровать любую, даже самую искушенную женщину. Мебель розового дерева была обита изумрудным бархатом, шелковое покрывало отливало всеми оттенками морской воды. В тех же тонах была выдержана и ванная с золотыми кранами. Тина долго любовалась красотой обеих комнат, как будто это были исторические достопримечательности. Впрочем, идти смотреть на настоящие лондонские достопримечательности было все равно нельзя — погода становилась хуже некуда.

В уютной кухне нашлось множество продуктов, и Тина с удовольствием приготовила им поесть. Дьюк объяснил, что экономка приходит по рабочим дням приглядывать за порядком.

Одну из пустующих спален отвели Тине под мастерскую. Однако, если понадобится больше места, сказал Дьюк, можно будет занять и вторую спальню.

Еще одну комнату он превратил в свой кабинет. Именно здесь уединилась Тина, чтобы почитать его новую драму, пока Дьюк сидел в гостиной и слушал музыку. Зазвучали первые аккорды вагнеровской «Гибели богов». Тревожная, сумеречная тональность этого гениального творения удивительно соответствовала настрою пьесы Дьюка.

Тина с первой же страницы погрузилась в омут бешеных страстей, сотрясавших персонажей пьесы. Этот неутихающий пожар, пронизывающая каждую сцену неутолимая чувственность совершенно не соответствовали названию драмы — «Долгая холодная зима». Уж чем-чем, а холодом здесь и не пахло. Напряжение возрастало от действия к действию и разрешалось взрывом дикой ярости, обнажавшим подлинную суть каждого героя, суть любого человека, стряхнувшего с себя все условности и приличия.

Несомненно, это была самая сильная из вещей, когда-либо написанных Дьюком.

Она не услышала, как прекратилась музыка, не услышала, как в кабинет вошел Дьюк и встал за спинкой кожаного кресла, в котором она свернулась клубочком, погрузившись в чтение пьесы. Какое-то время он стоял, не шевелясь, потом положил свои ладони Тине на плечи. Его пальцы заскользили вниз, ласково коснулись ее груди. Он перегнулся через спинку и прикоснулся поцелуем к ее волосам.

— Ты закончила? — прошептал он.

Сердце Тины глухо забилось, ее охватило знакомое чувственное волнение от его прикосновений.

— Да, — пробормотала она.

Дыхание перехватило, и внезапно нахлынувшее желание заставило ее забыть обо всем.

— Я ждал, пока ты придешь и выскажешь свое мнение об этой пьесе, — сказал Дьюк с вопросительной интонацией. — Прошло так много времени. Я уже стал гадать, что значит столь долгое отсутствие — восторг или крайнее осуждение, — грустно-ироническим тоном добавил он.

— Ты же знаешь, что это прекрасно, Дьюк. Ты можешь дать ее почитать любому и услышишь тот же ответ.

— Хм… — Он снова поцеловал ее волосы. — А что бы сказала именно ты?

— Что я так рада быть здесь, с тобой.

Она обернулась к нему, улыбаясь. С чувственным стоном он подхватил ее, вытянул из кресла и закружил вокруг себя, то тесно прижимая, то поднимая на вытянутых руках.

— А теперь скажи, — потребовал он, любуясь блеском ее глаз, — ты уже можешь представить действие на сцене?

— У меня даже появились кое-какие идеи по этому поводу.

Он загадочно улыбнулся.

— Так пойдем в постель и подшлифуем кое-какие твои идеи. А завтра погрузимся в дела.

В понедельник утром Дьюк действительно с головой окунулся в дела, потащив Тину на встречу со своим юристом. Ему хотелось законным образом заверить контракт, прежде чем приглашать Тину на более важные встречи.

Энн Йорк, высокая худощавая дама лет сорока пяти, была воплощением деловитости и элегантности. На этот образ работали и аккуратно, волосок к волоску, уложенные рыжеватые волосы, и строгий темно-зеленый костюм, и туфли на низком каблуке. У нее было узкое бледное лицо с тонким носом и светло-серыми глазами, смотревшими спокойно и уверенно.

Дьюк тепло приветствовал ее. Из завязавшейся беседы Тина поняла, что Энн и ее муж связаны с ним длительными деловыми отношениями. Они обращались друг к другу запросто, словно старинные приятели. Это поразило Тину. Значит, не так уж одинок был Дьюк Торп, как она дотоле воображала себе.

Тину Энн встретила весьма любезно, но и с нескрываемым любопытством. Видимо, пыталась догадаться о характере их отношений, понять, кем же является на самом деле эта молодая австралийская художница для знаменитого драматурга. Ее явно настораживала крайняя озабоченность Дьюка тем, чтобы контракт Тины вступил в действие как можно скорее, и сердило его увиливание от ее вопросительных взглядов.

— Где вы остановились? — спросила она, с сочувствием глядя на Тину. По всей видимости, она ожидала услышать от нее название какой-нибудь захудалой гостиницы в дрянном районе.

Тина назвала адрес.

— О! — Энн была поражена, но не подала виду. — Вы остановились у Дьюка, пока…

— Нет, — спокойно прервал ее Дьюк. — Тина будет там жить постоянно.

Адвокат удивленно подняла брови.

— Тогда, значит, переезжаешь ты, Дьюк?

— Тоже нет, — ответил он. — По крайней мере, пока не собираюсь этого делать.

Энн глядела на него, точно не верила своим ушам. Дьюк спокойно выдержал ее взгляд, ни на секунду не отводя глаз. На строгом и бесстрастном лице деловой женщины появилось выражение крайнего удивления и даже смятения. Она явно не ожидала такого ответа и теперь пыталась понять, что же за всем этим стоит.

Внезапно ее губы сжались в тонкую линию. Она решила не задавать никаких вопросов и снова вернулась к обсуждению контракта.

Однако каждый раз, когда Энн бросала взгляд на Тину, в ее глазах появлялось недоумение, совершенно не связанное с обсуждавшимися пунктами контракта.

Когда все необходимые формальности были улажены, Энн проводила их из офиса.

— Вы с Тиной должны как-нибудь заглянуть к нам на ужин, — обратилась она к Дьюку, одарив при этом Тину улыбкой. — Мой муж Ричард рад будет познакомиться с вами, Тина. Мы оба отчаянные театралы.

Обняв Тину за плечи, точно стараясь защитить ее, Дьюк ответил сам:

— Если ты не возражаешь, Энн, мы бы хотели пока всецело заниматься постановкой пьесы. У Тины сейчас совсем не будет свободного времени. Мы обязательно придем к вам, но позже, месяца через два.

— Конечно. — Энн уступила удивительно легко. Затем, ласково коснувшись руки Дьюка, она добавила: — Я желаю вам успеха. Надеюсь скоро увидеть результат ваших совместных трудов.

Несмотря на то, что женщина говорила искренне, Тина улавливала с ее стороны какую-то затаенную враждебность, холодность. Уже на улице она обернулась к Дьюку, заглянула ему в глаза и спросила:

— Почему Энн Йорк была так поражена? Она не скрывала своего удивления, особенно когда узнала, что я поселилась у тебя. Неужели ты не допускал в свой дом ни одну женщину?

Его губы раздвинулись в иронической улыбке.

— Ты первая вошла в него, Тина.

— Что это значит — «первая вошла»?

— Я никогда еще не заводил прочной связи ни с одной женщиной, и ни одна из них не жила у меня. Энн знает это, вот почему она была так удивлена.

— Но ты же говорил…

— Да, у меня были романы, мимолетные связи. Но жить под одной крышей… Это были совсем не те отношения, чтобы пойти на такое. С тобой же все по-другому, — добавил он, словно желая еще раз успокоить Тину, уверить ее, что она для него не просто первая встречная, как все прежние любовницы.

Он поднес ладонь к ее лицу, нежно потрепал по щеке и взял за подбородок, не обращая внимания на любопытные взгляды прохожих.

— Да, с тобой все по-другому. Настолько по-другому, что сама мысль о возможности разлуки невероятно тяжела для меня.

Его губы прижались к ее рту жадным поцелуем.

Желание все еще бушевало в его глазах, когда он плутовато улыбнулся.

— Делу время, потехе час. Хоть я сейчас больше всего на свете желаю поскорее отправиться домой в нашу спальню, все же еще предстоит встреча с моим директором, а он вряд ли обрадуется, если мы запоздаем.

Он остановил проезжавшее такси и усадил в него Тину. Его ладонь крепко сжимала ее руку, пока они ехали, временами обмениваясь блаженными улыбками.

Теперь у Тины не было сомнений в чувствах Дьюка. Достаточно было посмотреть на изумленное лицо Энн Йорк, на ее круглые от удивления глаза, чтобы понять, что с Дьюком раньше такого никогда не случалось. Но где-то в глубине души затаилась тревога. Что-то в Дьюке было такое, что настораживало, не позволяло погрузиться в безоблачное счастье.

Даже посреди самой ясной, безмятежной радости он вдруг странно омрачался, становился чужим и непонятным. Это путало Тину. В чем причина такой отрешенности и закрытости Дьюка? Может быть, у него есть какая-то тайна, не позволяющая ему ни на секунду забывать о возможности беды? Возможно, он страдает какой-нибудь незаметной, но тяжелой болезнью, способной в любой момент оборвать его жизнь? Или на его совести лежит что-то страшное, даже преступное?

— Дьюк…

Он обернулся, тепло взглянул на нее. Каким-то образом это счастливое, сияющее лицо успокоило Тину, и она замолчала, запнувшись на полуслове, — бестактный вопрос уже был готов сорваться с ее языка. Зачем лезть ему в душу, стремиться узнать о плохом? Не лучше ли позабыть обо всем?

Она сжала его ладонь и улыбнулась.

— Неужели все будут так же удивленно таращиться на нас, как Энн Йорк?

Он расхохотался.

— А что, сознайся, ведь тебя это задело? — спросил он, поддразнивая. — Тебе это совсем не понравилось, ведь так?

— Почему это должно было мне не понравиться? Ведь это даже честь для меня — быть первой женщиной, одержавшей победу над самим неприступным Дьюком Торпом, — смеясь, ответила она.

Внезапно веселые искры, плясавшие в его глазах, погасли. Он помрачнел.

— Тина… возможно, наступит время, когда ты захочешь уйти от меня, — серьезно произнес он. — Хочу, чтобы ты могла поступить так с легкой душой, раз уж этому суждено будет произойти. Не хочется, чтобы ты чувствовала себя навеки связанной или мучилась угрызениями совести, что бросаешь меня, если наши отношения перестанут тебя удовлетворять.

— Почему ты думаешь, что это произойдет, Дьюк? — тихим голосом спросила она.

Он покачал головой и отвернулся. Снова он погружается в свое темное ледяное одиночество, в отчаянии подумала Тина. Но Дьюк тут же попытался улыбнуться, хотя его глаза по-прежнему были мрачными.

— Не воображай лишнего. Конечно, я надеюсь, что этого не произойдет. Но запомни мои слова, Тина. Ты вправе поступить так, как захочешь, и я никогда не встану у тебя на пути.

Тина знала, что никогда не оставит его. В радости или в горе, но она навеки теперь связана с Дьюком Торпом, пусть даже они и никогда не вступят в законный брак. Ей хотелось провести с ним всю жизнь. И это самое главное. Свадьба, золотое обручальное кольцо на пальце, фотография на каминной полке — какая чепуха! Ей, Тине, вовсе не требуется этих формальностей, чтобы знать: их с Дьюком разлучит только смерть.

12

Следующие два месяца стали для Тины самыми прекрасными и радостными за всю ее жизнь. Никогда еще она не испытывала такого подъема, такого удовольствия от всего — от работы, встреч с людьми, даже от самого обыденного существования. И все это произошло только благодаря Дьюку.

Дьюк Торп не оставил ни у кого и тени сомнения, что у него серьезное и крепкое деловое партнерство с Кристиной Форрест во всех вопросах, касавшихся постановки «Долгой холодной зимы». Тина заметила, как уважение к нему стало распространяться и на нее. Ей самой, без его помощи, никогда бы не удалось так быстро добиться этого. Их личные отношения также ни у кого не вызывали сомнений.

Одним из первых, с кем они завязали деловые отношения, стал Дерк Роуан, бывший босс Тины. Дерк, переехавший в Англию двумя годами раньше, был одним из художников-постановщиков спектаклей в Английской национальной опере и в Королевском шекспировском театре. Едва прослышав о приезде Тины в Лондон и о ее связи с Дьюком Торпом, он мгновенно объявился и предложил любую помощь, которая только может потребоваться Тине.

Когда Дьюк и Тина приняли приглашение на ужин от Энн и Ричарда Йорк, оказалось, что Роуан также в числе приглашенных.

Этот невысокий лысоватый толстячок был желанным гостем на вечеринках — его остроумие и свежий запас околотеатральных и светских сплетен обеспечивали ему невероятный успех. Тина с удовольствием слушала его веселую и язвительную болтовню, хотя ей не нравилось его подчеркнуто циничное и легкомысленное отношение ко всему, что принято уважать. И в этот вечер он заставил ее поволноваться.

Пока хозяйка дома занимала разговором Дьюка, Дерк увлек Тину в сторону, заявив, что желает поговорить без свидетелей. Он подвел ее к дивану в дальнем полуосвещенном углу гостиной. Тина заметила, что он обратил внимание на то, с каким нежеланием она рассталась с Дьюком. В голубых глазах Дерка мелькнула догадка. Он немедля усадил Тину на диван и, пристально посмотрев ей в лицо, спросил:

— Тина, почему Дьюк сейчас ничего не пишет?

Вопрос поставил Тину в тупик. Для нее ответ был слишком очевиден.

— Ну, ты же знаешь, Дьюк занят постановкой «Долгой холодной зимы». Зачем же ему писать еще что-то в это время?

— Затем, что он раньше всегда так поступал.

Тину неприятно поразили эти слова. По ее спине прошел противный холодок. В Сиднее Дьюк говорил, что хочет снова писать. То, что он до сих пор не принялся за новую пьесу, она относила на счет его увлеченности постановкой. У него просто не оставалось времени ни на что другое — так он был поглощен работой в театре.

Она нахмурилась.

— Ты хочешь сказать, он раньше никогда не пытался вникнуть в постановку своих пьес?

— Никогда, — решительно ответил Дерк.

— Но возникает столько сложностей…

— Все это его совершенно не волнует. Он всегда говорил режиссеру и художнику: «У вас есть моя пьеса — остальное приложится. Делайте с ней, что хотите, она все равно останется такой, какой задумал ее я». Он всегда говорил именно это, милая моя Тина, я не преувеличиваю.

Роуан произнес фразу Дьюка, подражая его голосу. Тина слегка поморщилась. Все услышанное совсем не радовало ее. Ей было неприятно узнавать, что кто-то знает о нем то, о чем она даже представления не имеет.

Трудно было понять, как Дьюк мог относиться к своей работе столь наплевательски, особенно если вспомнить, что все его пьесы имели невероятный успех и были безоговорочно приняты критикой. И все-таки, если верить Дерку — а не доверять ему у Тины причин не было, — теперешнее поведение Дьюка было весьма непонятно. Он изменился ради нее или же ей удалось его изменить?

Она оглянулась, желая увидеть Дьюка. Он сидел рядом с Энн в кресле, стоящем в другом углу гостиной. Однако он не смотрел на свою собеседницу. Он глядел прямо на Тину, глядел пристально, с напряжением и тревогой. Энн обратилась к нему, дотронулась до его руки, желая привлечь к себе его внимание. Он ничего не замечал, в упор уставившись на Тину, словно весь мир и люди вокруг разом исчезли и остались только они двое.

Дерк снова заговорил:

— Тина, вижу, для тебя эта новость стала ударом, но ты должна что-то сделать, чтобы Дьюк снова начал писать. Он не должен остановиться. Ты понимаешь, что Дьюк не обычный писатель? Он станет одним из самых крупных драматургов двадцатого века, может быть, даже самым крупным. Помоги ему!

Внезапно Тина почувствовала тошноту и головокружение. Перед глазами все слилось в пеструю ленту и поплыло. Она не испугалась: такое с ней случалось нередко. Последний раз она испытывала подобное в «Эспланаде» перед дверью номера Дьюка, когда они в первый раз встретились после восьмилетней разлуки. Доктор называл это нервно-сосудистым рефлексом. Приступы длились минуту, не больше. Поэтому Тина никогда не придавала им значения. Она инстинктивно откинулась на спинку дивана, прикрыла глаза. Ей не хотелось, чтобы ее состояние заметил кто-либо посторонний.

Однако от глаз Дьюка трудно было что-либо скрыть. Он встревоженно нахмурился, оттолкнул руку Энн и резко вскочил.

Тина опомнилась после минутной слабости, краткий приступ миновал. Дерк, запнувшийся было на полуслове, когда заметил, что с ней творится что-то неладное, быстро договорил то, что намеревался сказать:

— Бога ради, Тина! Заставь Дьюка снова писать!

И тут Дьюк опустился перед ней на колени, с силой сжав в руках ее локти. На его лице застыли страх и тревога.

— Ты не заболела, Тина? — спросил он так, словно речь шла о вопросе жизни и смерти.

Она мягко улыбнулась, растроганная его заботой.

— Нет, со мной все в порядке, Дьюк.

— Но я же видел, Тина, что тебе стало плохо.

Он требовал признания, даже обвинял, будто она намеревалась его обмануть.

— Да нет же, все в порядке, не сомневайся, — уверила она, смущаясь от его непонятного страха и волнения. Все разговоры в комнате затихли, и они оказались в центре всеобщего внимания.

Что-то зловещее мелькнуло в глазах Дьюка.

— Может, тебя расстроили слова Дерка? — Он повернулся к приятелю и посмотрел на него так, будто хотел испепелить на месте. Тот испуганно попятился. — Что ты ей сказал? — жестко потребовал у него Дьюк.

Растерянный и напуганный, Дерк съежился и завертел головой, не понимая, в чем он виноват. Тина решила прийти к нему на помощь.

— Ничего! — Это слово они выкрикнули в один голос.

— Клянусь, Дьюк, ничего! — добавил на всякий случай Дерк дрожащим голосом.

Дьюк медленно обернулся к Тине, его зеленые глаза впились в нее.

— Что же тогда случилось? — тихо, но настойчиво спросил он, больно сжав ее запястье.

— Да в самом деле ничего…

— Скажи правду!

Она не хотела говорить, сама не зная почему. Ей было не по себе, эта беспричинная вспышка неприятно удивила и испугала ее. Дерк сидел как потерянный, нервно потирая руки. Дьюк продолжал глядеть на них с угрозой, как на застигнутых врасплох преступников.

— Расскажи! — повторил он.

— Просто немножко закружилась голова… — начала она, желая показать, какая все это незначительная чепуха.

— Дальше!

— На несколько секунд…

— И?

— Небольшое нарушение мозгового кровообращения. Это ничего не значит, ерунда…

— Боже… Боже… Боже!

В этом крике чувствовались такое отчаяние и ужас, каких Тина прежде не слыхала. Дьюк опустил голову, словно сдаваясь перед жестокой и несправедливой судьбой и признавая свое поражение. Тина опять почувствовала, как по спине крадется противный холодок, и вздрогнула.

Это привело к еще одной яростной вспышке Дьюка. Он рванулся к ней, одной рукой подхватил под колени, а другой взял за плечи и легко, словно ребенка, поднял. Он выпрямился и стоял теперь с живой ношей на руках. Она ощущала безумный стук его сердца, видела смертельную бледность лица и ничего не понимала.

Дьюк обернулся к остальным гостям. На них глядели изумленные, перепуганные, любопытные и даже злорадные лица. Кто-то действительно переживал, а кто-то предвкушал занятное зрелище. Но одно лицо выделялось из общей массы — лицо хозяйки. На нем застыло выражение неподдельного ужаса.

Тина закрыла глаза, не желая видеть эту сцену, ощущая себя совершенно беспомощной. Теперь избежать сплетен не удастся, все потеряно.

— Тина заболела. Я забираю ее домой, — объявил Дьюк тоном, не терпящим возражений.

— Я же могу идти сама, — шепнула она, приоткрыв глаза.

— Я тебя понесу, — мрачно заявил он.

Ричард Йорк проводил их к дверям.

— Мне так жаль, — прошептала Тина ему, с болью вспоминая неприятную сцену.

— Мы все сожалеем о вашем… приступе, — любезно ответил хозяин дома.

Они наскоро распрощались.

Дьюк тут же направился к машине. Он шумно, с хрипом дышал.

— Я в полном порядке, Дьюк, правда, — умоляла Тина. — Ты можешь отпустить меня.

Он, казалось, ничего не слышал. Заботливо устроив ее на переднем сиденье, он выдавил:

— Едем скорее домой!

Усаживаясь за руль, он все еще задыхался от недавнего напряжения. Поездка превратилась в сплошной кошмар. Дьюк настоял, чтобы Тина в деталях рассказала ему обо всем, что испытала во время приступа, равно как и выслушал всю историю ее болезни с самого рождения. Он настолько сомневался, что это всего лишь нервно-сосудистый рефлекс, что Тина посоветовала ему обратиться к ее доктору в Сиднее за подтверждением, что все ею сказанное — правда. К ее величайшему неудовольствию, Дьюк сразу заявил, что так и сделает.

Он мне не доверяет, подумала Тина.

Весь остаток пути до Найтсбриджа они напряженно молчали. Остановив машину возле дома, Дьюк повернулся к Тине и поглядел на нее пристальным, испытующим взором.

— Я не желаю, чтобы ты встречалась и разговаривала с Дерком Роуаном. Я не хочу, чтобы ты вообще когда-нибудь с ним виделась, — жестко приказал он.

Услышав столь необычного рода просьбу, Тина от удивления онемела. Ей было достаточно хорошо известно умение Дьюка безжалостно рвать с друзьями, однако Дерк ничем не заслужил такого отношения. Он всегда искренне любил и почитал Дьюка, заботился о его будущем. Его очень волновала творческая судьба молодого драматурга.

— Почему? — только и смогла спросить она.

— О чем говорил с тобой Дерк сегодня вечером?

— Неужели это имеет значение?

— Да.

Он испепелял ее взглядом, его лицо помрачнело, брови сошлись в одну линию. Тина задумалась, стоит ли говорить с ним именно сейчас о его писательстве, но тут же отказалась от этой мысли. Все, что делал Дьюк Торп, было результатом его собственного решения, а не чужих советов. К тому же она обещала не давить на него.

— Да ни о чем, — отмахнулась она так небрежно, как только умела.

— Он говорил обо мне? — настаивал Дьюк.

— Нет, — сказала она, тут же устыдившись этой мелкой лжи.

— Тогда о чем же?

— О прошлом, о нашей совместной работе в Австралии.

— Дай мне обещание больше никогда не встречаться с Дерком Роуаном, — снова потребовал он.

— Дьюк, он же мой старый друг, — запротестовала Тина. — Чего ради давать ему от ворот поворот?

Зеленые глаза зажглись дикой животной яростью.

— Потому, что я до безумия ревную тебя к нему, — выпалил Дьюк. Он был просто в неистовстве.

Тина недоверчиво уставилась на него, решив, что Дьюк лжет. У него не было причин ревновать ее к кому бы то ни было, особенно к Роуану. Кроме того, она пребывала в уверенности, что Дьюк не из числа безумных ревнивцев, приходящих в ярость, стоит кому-то обратить на их женщину хоть самое мимолетное внимание. Он разумный и справедливый человек.

Что станет с нами? — подумала она. Как мы дошли до такого? Они оба лгали — она чувствовала это, — и лгали по мелочам, скрывая главное.

— Поклянись мне в этом, Тина.

Она замотала головой. Но это же совершенное безумие!

— Этого я сделать не могу, Дьюк, — тихо ответила она.

— Почему?

— Потому что это несправедливо по отношению к Дерку.

— Несправедливо! — Он отвернулся, уставившись в ночную тьму. У него вырвался горький приглушенный смех. Этот смех внезапно прервался, сменившись мрачным молчанием. Тина чувствовала, что ее нервы на пределе.

Дьюк уходил от нее, погружаясь в себя, в свое одиночество.

Ее охватил ужас. Она не может потерять его из-за такой ерунды! Тина лихорадочно заговорила.

— Ты говорил, я вправе поступать, как пожелаю, Дьюк. Так зачем теперь ты приказываешь мне? Я с тобой, потому что хочу этого. С Дерком меня связывают три года общей работы. Ты знаешь, что между нами нет ничего, кроме дружбы. Какой может быть вред, если Дерк и я…

— Позволь мне самому судить об этом, Тина! — огрызнулся он и зло посмотрел ей в глаза.

— Так же, как ты рассудил и исчез из моей жизни на восемь лет? — парировала она.

На его щеке задергались мышцы. Он заговорил медленно, нарочито четко выговаривая слова.

— Веришь ты или нет, но Дерк Роуан способен испортить наши отношения. Если я нужен тебе, Тина, то мне нужно это обещание. И никаких уловок.

Он что-то скрывал от нее, какую-то тайну, которую не откроет ей никогда и ни при каких обстоятельствах. И не позволит никому, даже самому близкому другу, сделать это. Возможно, все дело в том, что Дерк что-то знает о его тайне…

Что ж, придется согласиться на его требование, какая бы причина за ним ни стояла. Для нее Дьюк гораздо важнее Роуана. Их отношения слишком драгоценны, чтобы рисковать ими ради дружбы с другим мужчиной.

— Обещаю, — произнесла она бесцветным голосом, в глубине души сожалея о том, что вообще согласилась пойти на эту вечеринку.

У Дьюка вырвался глубокий вздох облегчения, он потянулся вперед и повернул ключ зажигания. Они были дома, но эта мысль не принесла Тине утешения. С этой минуты между ними, подобно тени, легла его тайна. Эта тайна вечно будет следовать за ними, омрачая самые прекрасные минуты близости.

Дьюк помог Тине выйти из машины. Хлопок дверцы за ее спиной, казалось, возвещал о том, что все происшедшее сегодня вечером остается в прошлом. Все, но не тайна Дьюка. Удастся ли ей когда-нибудь докопаться до всей правды?

13

После неудачной вечеринки у Йорков в жизни Дьюка и Тины изменилось многое. Он буквально ни на шаг не отходил от нее, предупреждал малейшее желание, не спускал с нее глаз в театре и на улице. Тина даже задавалась вопросом, уж не знак ли это приближения конца их отношений?

От ее врача из Сиднея пришло письмо с подтверждением того, что она рассказала Дьюку о своей болезни и ее причинах. Это письмо немного успокоило Дьюка, он перестал переживать из-за сущих пустяков, но по-прежнему старался никуда не отпускать ее одну. Тина перестала обижаться на его поведение, поняв, что причиной всему — не эгоизм собственника и не желание ограничить ее свободу, а забота о ее благополучии.

Дьюк ни разу не признался Тине в любви, но в каждом его поступке, каждом взгляде и прикосновении она чувствовала это. Их союз был почти безоблачным. Но какая-то тревога не давала Тине наслаждаться счастьем взаимной любви.

В положенный срок они получили приглашение на свадьбу Дженни. Тина, улыбнувшись, передала открытку Дьюку — ее и умилила и посмешила эта кукольная открыточка, расписанная золотыми колокольчиками и розовыми бантами. Дьюк ответил ей улыбкой, но стоило ему начать читать, как его лицо помрачнело. Он поднял глаза и посмотрел на Тину.

— Очень жаль, но я не смогу поехать с тобой. Я никогда не хожу на свадьбы и не сделаю исключений для Дженни.

— Но ты же говорил… — У Тины пересохли губы при виде сурового и решительного выражения его лица.

— Я говорил, что ты поедешь на свадьбу, и постараюсь, чтобы ты не опоздала. И, конечно, ты проведешь Рождество с семьей. Твой билет в Австралию уже заказан. Все будет точно так, как я обещал.

Тина была растерянна и подавленна. Значит, он купил авиабилет только ей! Он хочет, чтобы она отправилась домой одна!

— Я думала… — Она почувствовала, как похолодело у нее внутри, и с трудом заставила себя говорить спокойно. — Я думала, тебе захочется тоже поехать со мной, Дьюк.

— Тина… — некоторое время он молчал. На его лице отразилась тяжелая внутренняя борьба между жалостью к ней и стремлением настоять на своем. В следующее мгновение он вскочил на ноги и притянул ее к себе, стараясь смягчить нанесенную обиду. Его теплые губы прижались к ее виску. — Быть с тобой — это счастье, которого я никогда не ожидал и на которое уже не надеялся, — пробормотал он. — Жаль, что ты так расстроилась из-за моего отказа поехать с тобой в Австралию. Пойми, Тина, это невозможно, у меня срочные дела в Америке.

— Тогда я поеду с тобой, — настаивала она, жадно заглядывая ему в глаза, пытаясь найти там утешение. Вот сейчас он согласится…

Но его лицо не смягчилось. Он плотно сжал губы, а его взгляд стал непроницаемым.

— Нет. Ты обещала сестре.

— Дженни все поймет, — умоляла она.

Он тяжело вздохнул и покачал головой.

— Нет. И больше не проси меня об этом. Я не поехал бы с тобой, даже если бы у меня не было срочного дела за океаном. Но я должен быть там как можно скорее, и быть один. Есть дела, которые могу делать только я, и никто больше. Я предупреждал тебя, что не всегда смогу быть таким, как желаешь ты. Но, пока ты не улетишь в Сидней, я буду с тобой. Пойми же и постарайся простить меня. В Америку должен ехать только я один.

Тина пыталась спорить, но Дьюк был неумолим. Все ее уговоры так ни к чему и не привели. Ей осталось либо принять предложенное, либо уйти. Но уйти от Дьюка было немыслимо. Она лихорадочно строила догадки, почему ему вдруг понадобилось срочно отправиться в Америку.

— Ты собираешься там писать новую пьесу?

Он невесело хмыкнул.

— Возможно.

Тина не знала, что и подумать. Конечно, с тех пор как они вместе, он не написал ни строчки. Если причиной этому стала она сама, наивно ожидать, что отныне он будет с ней все время.

— Как долго тебя не будет в Англии? — тревожно спросила она.

Он поглядел на нее с отсутствующим видом.

— В этой жизни ни в чем нельзя быть уверенным на сто процентов. Кто знает, какие сюрпризы может преподнести будущее. Пока я собираюсь вернуться в середине января.

Какие еще сюрпризы? — промелькнуло в голове Тины. Не желая выставлять напоказ свое волнение, она широко, но неискренне улыбнулась, обняла его за шею и прижалась к нему.

— Ну, а раз так, то, не ожидая никаких сюрпризов, мы должны как следует насладиться моментом. — Она лукаво поглядела на него.

Тина заметила, как в его глазах промелькнуло облегчение. Он потянулся к ней, их губы слились в долгом, кружащем голову поцелуе. Этой поездкой дело не кончится, подумала Тина. Если она мешает ему писать, то не захочет ли он вообще от нее отделаться в недалеком будущем?

Поздно ночью, когда Дьюк уже давно спал, Тина ворочалась без сна, размышляя о предстоящей разлуке. Дьюк по своей привычке опять все решил за нее.

А вдруг он вообще не собирается возвращаться из Америки? Может, их работа над постановкой «Долгой холодной зимы» — последнее, что у них будет в жизни? Вдруг Дьюк думает, что успех этой постановки откроет перед ней все двери, и тогда он сможет считать свою миссию выполненной? И после этого с легким сердцем ее покинет?

Возможно, он одновременно может заниматься лишь одним делом, забывая обо всем другом, полностью отдаваясь тому, что кажется ему сейчас важнее? Несомненно, сейчас для него не существовало ничего и никого, кроме нее, Тины Форрест. Сейчас, до его отъезда в Америку. А потом?

Будущее с Дьюком представлялось Тине столь неопределенным, что в итоге она пришла только к одному решению. Проворочавшись всю ночь, она наконец выстрадала его, когда первые утренние лучи уже начали просачиваться сквозь занавески. Она вспомнила, как наблюдала за рассветом в первое утро с Дьюком. «Новый день», — прошептала она тогда. «Новая жизнь», — ответил он.

По иронии судьбы, именно это воспоминание помогло ей принять окончательное решение. Это будет новая жизнь. Если что-нибудь случится и помешает в дальнейшем быть с любимым человеком, то она все же останется не одна — у нее будет от него ребенок. Больше никаких предосторожностей! Если повезет, она успеет забеременеть прежде, чем их пути разойдутся. Есть еще три недели до премьеры пьесы плюс четыре дня до ее отъезда в Австралию. Времени больше чем достаточно.

И тут она вспомнила свою старую тревогу — не страдает ли Дьюк какой-нибудь тяжелой наследственной болезнью. А вдруг у него вообще не может быть детей? Следует ли так рисковать? Но ему всего тридцать с небольшим, и на вид он просто пышет здоровьем. Игра стоит свеч, решила Тина. Дьюк и так уже слишком много взял на себя, а это будет ее выбор, и не нужны ей ничьи советы. Какими бы ни были последствия, она это переживет. Утвердившись в своем решении, Тина испытала огромное облегчение.

Все оставшиеся до премьеры и ее отбытия в Сидней время она жила легко и спокойно. Впервые все страхи и сомнения отступили, она стала сама хозяйкой своей судьбы. Мысль о будущем ребенке придавала ей энергии и жизнерадостности.

Теперь, занимаясь с Дьюком любовью, она чувствовала его еще острее, пронзительнее, наверное, потому, что стала относиться к нему как к отцу ее ребенка. Обессиленная любовью, она подолгу прижималась к нему, мечтая, что именно в эту ночь в ней зародится новая жизнь.

Тина смаковала каждое мгновение, наслаждалась каждым часом их близости. Она поняла, что лучше рискнуть и испытать великое счастье — пусть даже оно и будет недолгим, — чем трусливо отказаться от него и потом всю жизнь корить себя за это. Как бы то ни было, а счастье стоит риска. Если даже они и расстанутся, у нее будет что вспомнить…

Премьера «Долгой холодной зимы» стала вечером их триумфа. Публика была в полнейшем восторге и бешено аплодировала. Придуманные Тиной декорации и костюмы как нельзя лучше соответствовали настроению пьесы, усиливали впечатление могучей, бьющей через край страсти — это было как раз то, чего добивался Дьюк.

Зрители сидели, не отрывая глаз от сцены, от того пугающего, головокружительного действа, что разворачивалось на ней. Среди публики не было ни одного человека, не поддавшегося таинственным чарам творения Дьюка.

Медленно нарастающий шум аплодисментов перешел в бурную овацию. Все собравшиеся в зале — молодые и старые, мужчины и женщины, простодушные поклонники сентиментальных драм и утонченные эстеты, — все встали и продолжали аплодировать, выражая свое восхищение.

Актеры уже раз десять выходили на сцену, но их вызывали вновь и вновь. Наконец между исполнителями главных ролей на подмостках появился сам Дьюк — и зал охватила настоящая буря восторга. Да, именно его они ждали, именно ему предназначались их аплодисменты и крики «браво»!

После окончания представления в фойе царило настоящее вавилонское столпотворение. Тина краем глаза заметила в толпе Дерка. Он послал ей воздушный поцелуй и в знак одобрения поднял большой палец кверху. Она обрадовалась, что их старая дружба не пострадала из-за обещания, которое она дала Дьюку.

Пока Дьюк тащил Тину сквозь возбужденную и шумную толпу, на них сыпались восторженные поздравления. Он мог бы упиваться слышавшимися повсюду лестными словами и пышными комплиментами, но он отмахивался от всего, желая лишь поскорее оказаться наедине с ней. Он усадил Тину в машину, захлопнул дверцу и рванул с места, чтобы их не смогли остановить высыпавшие из театра поклонники.

Всю ночь они не размыкали объятий. Суматоха, бешеная гонка последних перед премьерой дней остались позади. Они почти не думали об одержанной блистательной победе. Главное было в другом: им оставалось быть вместе только четыре дня.

Эти четыре дня были до отказа забиты телефонными звонками, восторженными телеграммами, букетами от многочисленных поклонников, настойчивыми уговорами журналистов дать очередное интервью и приглашениями. Их ни на секунду не оставляли в покое. Лишь ночь приносила отдых от этой бешеной кутерьмы. Но даже ночью они так и не сказали друг другу о том, что их тревожило, — о предстоящей разлуке. Но каждый их взгляд, каждое прикосновение, каждая ласка были словно последними в их жизни.

Через четыре дня Дьюк отвез Тину в аэропорт Хитроу. Желая избежать боли при расставании, они скомкали прощание. Никаких слов, просьб и обещаний. Один долгий прощальный поцелуй — и Тина оторвалась от человека, которого любила.

Но теперь все-таки у нее было то, что он никогда не сможет отобрать у нее. Тина была твердо уверена в своей беременности.

14

Дома Тину встретили кислые лица и натянутые улыбки. Мать открыто выражала свое разочарование. Она считала, что Дьюк Торп своим нежеланием появиться вместе с Тиной на домашнем торжестве яснее ясного выказал свои истинные намерения — не жениться ни за что и никогда. В противном случае он обязательно приехал бы и познакомился со своей будущей семьей. Миссис Форрест вслух осуждала его и ворчала на старшую дочь за непозволительное легкомыслие — нельзя ведь так напоказ выставлять столь безнадежную связь!

Свадьба прошла прекрасно. Романтические наряды Дженни и ее подружек, созданные Тиной, походили на платья сказочных принцесс. Этот стиль очень шел невесте, подчеркивая ее юную, свежую прелесть. Брайан, в первый раз увидев Дженни в ее свадебном наряде, застыл на месте от восхищения. Оба новобрачных излучали безоблачное счастье, заражавшее всех окружающих.

Тина смахнула внезапно навернувшиеся на глаза слезы. Она твердила себе, что свадьба — это всего-навсего условное, полное искусственных натяжек и лицемерия театральное представление. Да, театр, ничего не добавляющий к полноте чувств двух любящих людей. Но душу все равно продолжали терзать боль и зависть. Тина едва не расплакалась, когда Дженни обняла ее на прощание — они с Брайаном уезжали в свадебное путешествие — и шепнула:

— Огромное спасибо, Тина, за все. Без тебя моя свадьба была бы скучной и обыкновенной, а ты превратила ее в чудо!

— Ерунда! Чудесной ее сделали вы с Брайаном.

Дженни заколебалась на мгновение, заглянув Тине в глаза.

— Скажи, ты счастлива с Дьюком? Ты уверена, что он подходит тебе?

— Очень счастлива, — заверила Тина. — Он — тот единственный, кто подходит мне во всем.

Дженни облегченно засмеялась.

— Ну, тогда все в порядке. Не переживай, сестренка: рано или поздно он все равно на тебе женится. А на мамины стоны не стоит обращать внимания.

Оптимизм Дженни придал Тине уверенности, она подняла глаза и улыбнулась. Хоть бы Дженни оказалась права! Но сомнения в чувствах Дьюка не оставляли ее. Теперь, когда она ждет его ребенка — а недавно Тина получила подтверждение своей беременности от гинеколога, — как он отнесется к этому известию?

Хотелось бы, чтобы он пришел в восторг, как наверняка произошло бы с Брайаном, сообщи ему Дженни подобную новость. Тем не менее Тина представить не могла, как среагирует Дьюк. А если он встретит ее слова о ребенке страхом перед ответственностью или гневом? Тогда их счастье будет навеки разбито. Тина изо всех сил гнала от себя эти предчувствия.

Как бы то ни было, веселые праздники — Рождество и Новый год — она провела в одиночестве. Мужья Лиз, Кейт и Дженни были с ними рядом, а Дьюк — где-то далеко, за океаном. Несмотря на радушие домашних, Тину не покидало ощущение, что она среди них чужая.

Она не знала, в чем причина такого ощущения: то ли в том, что она всегда была в какой-то степени отрезанным ломтем в семье, то ли в ней за последние месяцы произошли изменения. Ей страстно хотелось вернуться в Лондон, в их с Дьюком квартиру. Пусть его там нет, но, находясь среди его вещей, книг, дисков, она будет чувствовать присутствие любимого.

Это желание подтолкнуло Тину сократить срок своего пребывания дома. Она уверяла себя, что хочет согреть и обжить их квартиру к возвращению Дьюка, к середине января, а потому прилетела в Англию восьмого.

Пятнадцатого числа Дьюк домой не вернулся. Последующие дни превратились для Тины в настоящую пытку. Надежда сменялась отчаянием. Он может вернуться в любую минуту, твердила она себе, но минуты бежали, а он так и не приезжал. Шли дни, недели, подошел к концу январь, а Дьюк так и не возвратился.

Погода в Лондоне стояла мрачная — сырая, серая и неимоверно холодная. Это только усугубляло тоску Тины, которая буквально не находила себе места, терзаясь самыми неожиданными и пугающими предположениями. От Дьюка не было ни весточки, ни письма, ни звонка. Это бесконечное молчание приводило Тину в ужас.

Она перебрала все возможности, представила все, что только могло с ним произойти. Он заболел? Может быть, даже попал в больницу? Но тогда он попросил бы врачей сообщить ей о его состоянии. Ее утешала одна мысль: самого худшего произойти не могло. О смерти такого человека, как Дьюк Торп, тут же написали бы во всех газетах. Значит, скорее всего, с ним все в порядке, просто он совершено позабыл о ней.

Как ни трудно было смириться с подобной мыслью, к середине февраля Тина с унынием признала, что дело именно в этом. Ей позвонил агент Дьюка, предложив представлять также и ее деловые интересы, и спросил, не заинтересована ли она получить заказ на постановку обновленной версии «Битвы при Леньяно»?

Тина не имела никакого представления о том, что сейчас делает Дьюк, что он пишет, и пишет ли вообще, и предстоит ли ей в ближайшем будущем начинать работу над постановкой его новой пьесы. Да и для ее душевного состояния будет лучше, если она с головой уйдет в работу. К тому же ей надо позаботиться о будущем ребенка. Ведь Дьюк может навеки исчезнуть из ее жизни.

Она позвонила Энн Йорк, якобы узнать, имеет ли она право принимать деловые предложения помимо контракта, подписанного с Дьюком. На самом деле ей хотелось выяснить, не знает ли чего-либо Энн о том, где сейчас Дьюк и что он делает.

— Вы вправе заниматься любой работой по вашему усмотрению и в любое время, — заверила ее адвокат.

Тина проглотила унижение от собственного невежества и спросила:

— Как вы думаете, через какое время Дьюк предложит работу над его новой пьесой?

— Не могу сказать, Тина. Просто не знаю.

— Тогда, может, вы знаете, когда он возвратится в Лондон? — не отступала Тина.

Воцарилось натянутое молчание. Затем раздался мягкий, успокаивающий голос Энн.

— У вас нет никаких известий от него, Тина?

— Нет. Ни слова. А вам он тоже не звонил?

Еще одна долгая и мучительная пауза.

— Понимаете, Тина, положение обязывает меня хранить секреты моего клиента, — подбирая слова, медленно произнесла женщина.

— Но вы можете мне сказать, собирается ли он вообще возвращаться в Лондон или нет? — в отчаянии спросила Тина.

— Это зависит от Дьюка, — последовал осторожный ответ.

— Энн, с Дьюком все в порядке? — взмолилась Тина. Она была готова унижаться, плакать, кричать — только бы узнать хоть что-нибудь о нем.

Ответом ей стал тяжелый вздох.

— Тина, не знаю, что и сказать вам. Вчера я разговаривала с Дьюком, он все еще в Америке. Судя по голосу, он едва держится на ногах, страшно устал… но у него еще масса неотложных дел.

В голосе миссис Йорк слышалась неподдельная боль. От дурного предчувствия Тина похолодела.

— Ради бога, скажите мне, что происходит? Вы оба что-то скрываете от меня, вы и Дьюк. Полагаю, Дерку также должно быть кое-что известно. Неужели вы не понимаете, я должна все знать! Так не может продолжаться!

— Тина, я и так уже сказала много лишнего.

Тина почувствовала, что больше ей от Энн Йорк ничего узнать не удастся. С ощущением тоскливой безнадежности она обратилась к ней:

— Тогда посоветуйте, как мне быть? Вы знаете больше меня. Скажите же, что делать?

— Если вам требуется моя профессиональная консультация…

— Да, пожалуйста.

— Станьте независимой. Живите собственной жизнью. Развивайте ваш великолепный талант, стройте свое будущее самостоятельно.

— И это все? — с тоской спросила Тина, цепляясь за последнюю призрачную надежду. Ведь то, что она сейчас услышала, свидетельствовало только об одном — на общее будущее с Дьюком ей рассчитывать нечего.

— Нет, это еще не все: — Миссис Йорк говорила медленно, тщательно обдумывая слова. На секунду она замолчала, снова вздохнула и добавила с чувством: — Как женщина и как друг, я советую вам, Тина: если вы действительно любите Дьюка, то оставайтесь с ним, не покидайте его. И когда он вернется, не задавайте ему никаких вопросов, примите все как есть. Но это только совет… — И внезапно, не прощаясь, положила трубку.

Она, видимо, уже и так сказала все, что могла. Тину глубоко тронула забота Энн о Дьюке, в голосе адвоката слышалась искренняя доброжелательность. Но она поняла из этого разговора одно — ей никогда не удастся узнать тайну Дьюка, что бы ни произошло.

Тина внезапно подумала, что Дьюк ни разу не говорил, что она ему нужна, никогда не заявлял о своих правах на нее. В чем бы ни состояла причина такого отношения, но он всегда оставлял за ней возможность покинуть его в любую минуту. Он не желал привязывать ее никакими иными узами, кроме чисто профессиональных. Но все же ей удалось нарушить его скорбное одиночество и она даже подарила ему счастье. Уверенность в этом ей дали слова Энн о том, что она должна остаться с Дьюком, если любит его.

Но Энн сказала также, что он едва стоит на ногах, страшно устал… А вдруг он тяжело болен? Может быть, он ездит в Америку на лечение, поэтому-то ему так не хотелось, чтобы она сопровождала его? Но если он болен, то приступы его болезни могут повторяться снова и снова. Что тогда ждет их в будущем?

Лучше об этом не думать. Надо заняться делом! — приказала себе Тина. Она, не теряя времени, позвонила литературному агенту и сказала, что очень заинтересована перспективой работы над постановкой «Битвы при Леньяно» и хочет встретиться с директором и режиссером. Пьесу должен был ставить один из лондонских театров, и, таким образом, она могла по-прежнему жить в квартире Дьюка, ожидая его возвращения. Если Дьюк явится, когда ее не будет дома, то сразу догадается, что она все еще здесь и ждет его.

Почувствовав прилив сил и энергии, Тина встала, оделась и отправилась в магазин. Она купила диск с записью оперы и, вернувшись домой, уселась в кресло, снова и снова вслушиваясь в музыку Верди и слова, растворяясь в них, чтобы быть по всеоружии, когда придется беседовать о концепции постановки с режиссером и продюсером. Работа захватила ее, все прочие заботы и тревоги отошли на второй план, потускнели…

Двадцать восьмого февраля ей вдруг позвонил Дерк Роуан. Он поздравил Тину с замечательной работой — настоящий лакомый кусок, как он сказал, и пригласил отпраздновать это событие в ресторане. Тина испытала сильное искушение нарушить данную Дьюку клятву и встретиться с Роуаном. Ведь она могла хитроумными маневрами заставить этого неисправимого болтуна раскрыть ей тщательно оберегаемые Дьюком тайны. А что он о них знает, Тина не сомневалась. Однако она все же не осмелилась нарушить свой обет и отказалась от предложения, сославшись на сильную мигрень.

Эту ночь она провела без сна, обдумывая все те вопросы, которые могла бы задать Дерку, и гадая, как бы он ответил на них. Но стал ли бы он ей что-нибудь говорить? Не постарался ли бы уйти от ответа, как и Энн Йорк?

Мысли Тины постепенно становились все более смутными и путающимися, и она уснула. Однако сон не принес ей облегчения. Неясные тревожные видения томили ее вплоть до самого утра. С какой радостью она пробудилась, стряхнув с себя все ночные страхи, встретив слепящие лучи утреннего солнца. Зажмурившись, Тина подумала, что вот наконец идет весна. Даже воздух, который она с наслаждением вдохнула, был каким-то другим.

На стеклах эркера играли солнечные зайчики. Плотной пелены облаков, затягивавших небо накануне, как не бывало. Какой хороший сегодня день, подумала Тина улыбаясь. Да, ведь сегодня первое марта, первый день весны. И в воздухе точно чувствуется новый, весенний запах.

Она снова вдохнула полной грудью, наслаждаясь тонким ароматом. Слегка повернув голову, Тина поняла, что он вовсе не воображаемый! В воздухе действительно стоял аромат весенних цветов! Она резко села, широко раскрыв глаза. На подушке, где обычно лежала голова Дьюка, теперь покоился огромный букет!

В душе Тины точно взошла заря.

У нее больше не оставалось ни сомнений, ни тревог. Стремительно отбросив одеяло, она выскочила из постели и босиком побежала в гостиную. Каждая клеточка ее тела пела от радостного возбуждения. Дьюк наконец вернулся к ней!

Он крепко спал на одном из кожаных диванов в гостиной. Заметив его, Тина встала как вкопанная, едва не споткнувшись. Она не кинулась к нему с воплем восторга, не обвила руками его шею. Но это не потому, что она боялась его разбудить. Причиной стал ужас. Дьюка было невозможно узнать.

Он так исхудал, что, казалось, от него остались только кожа да кости. На щеках пролегли глубокие морщины, точно у древнего старика, рот запал. Под глазами темнели круги, а сами глаза словно провалились в глубокие глазницы. Лицо Дьюка стало мертвенно бледным. Сердце Тины забилось от страха и жалости. Что же пришлось пережить Дьюку, раз он так ужасно изменился? Какое горе, какие болезни и терзания довели его до такого плачевного состояния?

Боясь разбудить его, Тина на цыпочках подобралась к Дьюку и нежно, едва касаясь, провела пальцами по его щеке, точно желая убедиться, что под пергаментно-бледной кожей все еще бьется жизнь.

Он широко открыл глаза.

— По-моему, меня коснулся ангел, — прошептал он со своим певучим ирландским акцентом, всегда сводившим ее с ума.

— Дьюк… О, Дьюк. — Слезы подступили к ее глазам. Оказалось, что впечатление о полной изможденности Дьюка весьма обманчиво, потому что через секунду Тина уже оказалась с ним рядом. Он прижал ее к себе, губами осушая слезы.

— Я так сильно хочу тебя… Скажи, что все в порядке, — прошептал он. В его голосе звучало такое неприкрытое дикое желание, что Тина поняла, насколько же он стосковался по ней.

— Я всегда буду желать тебя, — ответила Тина. Ее душа была так полна радостью, что она с трудом сдерживала счастливый крик.

Дрожь охватила его тело. Губы искали ее, томили своей страстью, звали. И Тина, забыв обо всем, отдавалась их ласке, мечтая лишь об одном — чтобы все произошло как можно скорее.

Тело Дьюка напряглось, каждая жилка пульсировала от возбуждения, от потребности немедленно обладать ею. Сильные молодые руки схватили Тину и подняли ее, понесли в спальню. Его ноги ступали легко и уверенно, словно он нес не ее, взрослую женщину, а крошечного зверька. Его зеленые глаза пылали бешеным огнем вожделения.

— Цветы! — слабо вскрикнула Тина, когда они оба опустились на кровать.

Дьюк локтем отшвырнул букет, и он полетел на ковер.

— Ты для меня весна, — сказал он, набрасываясь на ее тело с отчаянностью одержимого.

Пока Дьюк был рядом, Тина не могла думать ни о чем другом. Просто вот так лежать рядом с ним, кожей ощущая рядом с собой любимого, — и пусть весь мир валится в тартарары, если хочет, ей ни до чего нет дела.

Она повернула голову на подушке и взглянула на него, желая увидеть выражение его лица. Глаза Дьюка были закрыты, но на губах играла довольная улыбка. Она потянулась и легонько прикоснулась к его губам пальцами, обрадовавшись, что, судя по всему, он вновь обрел вкус к жизни.

— Я должна тебе сказать кое-что, — повинуясь импульсу, произнесла она и тут же заколебалась. Тина понимала: рано или поздно все равно должна будет рассказать, что он станет отцом, но подходящий ли это момент? Не будет ли потеряно все только что приобретенное? Не оставит ли он ее вновь? Неприятный холодок прошел по ее спине. — Я занялась художественной постановкой «Битвы при Леньяно», — нетвердым голосом проговорила она.

Он пристально поглядел на нее.

— Это хорошо или плохо?

Казалось, гораздо проще обсудить с ним этот вопрос, чем затрагивать тему, которая может привести к самым катастрофическим и непоправимым последствиям.

— Все зависит от тебя, Дьюк. Может быть, я сейчас понадоблюсь для работы над твоей новой пьесой?

Улыбка на его лице превратилась в болезненную гримасу.

— Я ничего не писал эти месяцы. По крайней мере, ничего важного. У меня нет для тебя работы, Тина, — заявил он.

Покинуло ли его вдохновение, или же он пытался и не сумел выразить свои чувства словами — Тина не знала. Очевидно было только одно — там, в Америке, ему пришлось пережить такое, о чем он не хочет вспоминать, и ей не стоит бередить его старые душевные раны.

— А работа над «Битвой…» увлекает тебя по-настоящему? — спросил он с видимым интересом.

— Да, — ответила она, но это «да» прозвучало как-то вяло, без энтузиазма. На уме у Тины были вещи поважнее.

— Это не то, что ты собиралась рассказать мне, Тина, — тихо сказал он.

— Откуда ты знаешь? — Ее голос сорвался от волнения. Неужели он обо всем догадался по каким-то одному ему заметным признакам?

Его глаза смотрели нежно и заботливо, приглашая ее во всем ему довериться.

— Я почувствовал, как ты дрожала, — объяснил он, подтверждая, что не пропустит ни малейшей перемены в ее облике или поведении.

Решимость боролась с сомнениями. Наступал важнейший момент в ее жизни. Больше откладывать объяснение было нельзя. Она твердо считала, что поступила правильно, и надеялась, что Дьюк тоже решит так.

Она положила руку ему на грудь, прямо над сердцем, желая чувствовать его биение, обвила его своими ногами. И все-таки слова подбирались с трудом, а горло внезапно пересохло.

Сглотнув, она похолодела под его спокойным, уверенным взглядом и на миг замешкалась. Фразы не складывались, рот не желал открываться. Наконец странно бесцветным голосом, не выдававшим внутреннего напряжения, Тина произнесла:

— Я на третьем месяце беременности, Дьюк. Ты скоро станешь отцом.

15

Тина заметила, как в глазах Дьюка вспыхнуло изумление, услышала, как он с шумом выдохнул воздух. Выждав несколько секунд, он потянулся к ней, обнял, прижал к своей груди так, что его подбородок уперся в лоб Тины.

— Это вышло случайно? — спросил он тихим, лишенным каких-либо эмоций голосом, точно речь шла о какой-то совсем незначительной вещи.

— Нет, это произошло не случайно, — ответила она. В ее душе решимость наконец победила все колебания. Твердым голосом, позволявшим сохранить между ними дистанцию, если бы он стал возражать или упрекать ее, Тина спокойно заявила: — Я сделала это намеренно, Дьюк. Я хочу иметь от тебя ребенка.

Обнимавшие ее руки не разжались. Волна облегчения прошла по телу Тины, напряжение спало. Дьюк не оставит ее. Она почувствовала, как легко прикасаются к волоскам на ее виске его теплые губы, и сразу успокоилась, точно знала, что ей уже ничего не грозит.

— Такая смелая, такая независимая, — шептал ей в ухо Дьюк. — Безрассудно смелая и безмерно независимая. Ты живешь, словно завтра может и не наступить, а бояться нечего и некого.

В его голосе звучало глубокое восхищение, едва ли не благоговейный ужас. От удовольствия у Тины зазвенело в ушах, но она тут же опомнилась — слова Дьюка были полны скрытой иронии.

— Не надо преувеличивать, — поскромничала она, а затем, испытывая страстное желание узнать, что же он скажет, спросила: — Ты рад, что у нас будет ребенок, Дьюк?

Он не отвечал, продолжая сжимать ее в объятиях. И вдруг она почувствовала, как по лбу покатилась теплая капля. В испуге Тина вскинула голову и заметила, что Дьюк плачет.

Если он так восхищается ее решением, что это означает? Хочет он ребенка или нет? Почему он заплакал, что его пугает?

— В чем дело, Дьюк! — воскликнула она, стремясь поймать малейшее изменение в выражении его лица.

— Я еще никогда не был так счастлив, как сегодня, Тина. — Голос дрожал от переполнявших его душу противоречивых и сильных чувств. Немного помолчав, он продолжил: — Я никогда не думал, что у меня когда-нибудь будут дети.

— Почему, Дьюк? Почему ты не думал? — вопрошала она, жадно заглядывая в его глаза.

— Никогда не думал, что кто-либо захочет иметь от меня ребенка, — просто признался он, затем наклонился и поцеловал ее живот. В этом жесте сквозило искреннее восхищение и благоговейное преклонение перед зародившейся внутри нее жизнью. — Я уже люблю нашего ребенка, Тина, — прошептал он.

Слезы жгли ей глаза, а на языке вертелся вопрос, который она так никогда и не решилась бы ему задать: «А я? Почему ты ни разу не говорил, что любишь меня?»

Тина сумела подавить нахлынувшие чувства. Она знала, что Дьюк любит ее, любит по-своему, однако почему-то не хочет об этом говорить. Но ничего, однажды она вынудит его признаться в своем чувстве. И ребенок поможет ей в этом.

Теперь надо задать ему еще один мучивший ее вопрос, не менее важный, чем первый. Она погладила его по волосам, нежно прижала его щеку к своему еще плоскому животу.

— Дьюк… — неуверенно начала она.

— Ммм?

Тина набрала воздуха в легкие и на одном дыхании выпалила:

— Скажи мне, ведь нет никаких причин, по которым ты не можешь иметь здорового ребенка?

Он вновь поцеловал ее живот.

— Нет, конечно, ничего такого нет.

— У тебя нет никаких наследственных болезней, в роду не было никаких отклонений? — настаивала она.

Он поднял голову. Его глаза все еще лучились счастьем, когда он перекатился на бок и одарил ее снисходительной усмешкой.

— Тина, твоя тревога совершенно обоснованна, но клянусь тебе, насколько мне известно, в нашей семье никогда не было ни гемофиликов, ни идиотов, ни сифилитиков. Так что нашему ребенку ничто не грозит.

Кончиками пальцев он благоговейно провел по нежной округлости между ее бедер.

— У нас будет самый красивый, самый гениальный, самый замечательный ребенок, когда-либо появлявшийся на свет, — объявил он, а затем заразительно улыбнулся. Его пальцы заскользили вверх по животу, достигли набухших грудей Тины и очертили их круговым движением. — Ты будешь великолепной матерью, а я постараюсь стать примерным отцом.

Не было никаких сомнений, что он говорил совершенно искренне. Тина улыбнулась в ответ. Какое наслаждение — убедиться, что твоему ребенку не грозит опасность. Кроме того, из слов Дьюка она поняла, что он намерен не только одобрить появление на свет их ребенка — нет, он хочет стать ему хорошим отцом. Значит, у нее есть надежда на семейную жизнь!

По крайней мере, пока.

Но Тину тревожило его здоровье. Когда Дьюк наклонился, чтобы поцеловать ее, она заметила, как выпирают жилы на его шее, какие глубокие впадины залегли над его ключицами и под скулами. Черты лица, обтянутые побледневшей и загрубевшей кожей, заострились и стали еще резче.

— Пожалуй, нам следует еще разок заняться любовью, — пробормотал он, возбуждающе целуя ее.

— Нет. — Тина решительно мотнула головой.

— Почему нет? — бросил он изучающий взгляд. — Боишься навредить ребенку?

— Нет, боюсь навредить тебе. Ты посмотри, на кого ты стал похож! Пока не наберешь хотя бы десяток килограммов — больше никакого секса! — Она насмешливо улыбнулась.

Он состроил горестную гримасу.

— Я теперь тебе не подхожу, так?

— Очень подходишь, вот поэтому-то я и не хочу, чтобы ты скончался на мне от истощения сил. — Она заглянула ему в глаза и встревожилась, увидев там выражение непонятной тоски. — Что произошло, Дьюк?

— Чепуха, — отмахнулся он с напускным легкомыслием, но это странное выражение его глаз тут же пропало. — Как ты думаешь, смогу ли я за один присест съесть столько, чтобы набрать искомый десяток килограммов, и с легким сердцем заняться с тобой любовью? В кухне найдется приличный завтрак?

Вот и все, беспомощно подумала Тина. Тайна прошедших двух месяцев так и осталась тайной. Что же, надо постараться забыть об этом и больше думать не о прошлом, а о будущем, приказала она себе, спуская ноги с кровати и накидывая халат.

— Я собираюсь приготовить тебе великолепный завтрак, Дьюк Торп, и только попробуй не съесть все до последней крошки, — шутливо предупредила она.

Он внял предупреждению.

Через несколько недель Дьюк был уже прежним, как до своего отъезда в Америку. Не приходилось больше сомневаться в его здоровье и жизненной энергии. Он просто сиял от счастья и, как мог, опекал Тину. Дьюк настаивал, чтобы она не перетруждалась с постановкой и даже наняла ассистентов для разъездной работы. Ей пришлось покориться его настойчивой заботе. Когда же Тине приходилось идти куда-либо самой, он не отступал от нее ни на шаг, поддерживал под руку, строго следил, чтобы она не уставала. Тина посмеивалась над его одержимостью, но в душе была совершенно счастлива.

Она наслаждалась его заботливостью, хотя и не переставала гадать о причинах, подвигнувших Дьюка на подобное поведение. Может, все-таки с ним что-то серьезное, и он пытается жить одним мигом, радоваться и целиком отдаваться настоящему? Может, боится, что завтра все для него может быть кончено? Казалось, он совсем не думает ни о чем, кроме Тины и будущего ребенка. Он больше ничего не писал и даже не пытался сесть за работу, совсем забыв дорогу в свой кабинет.

Во всем этом, на взгляд Тины, было что-то непонятное. Если Дьюк всегда хотел иметь ребенка, то почему же он так яростно отрицал даже саму идею брака? Если бы восемь лет назад он женился на ней, у них уже могло быть несколько детей.

Но тогда, вполне возможно, все его пьесы не были бы написаны. Казалось, что для него один образ жизни исключает другой. Для того чтобы писать, ему необходимо одиночество — так говорил он сам. Может, он и в Америку уехал, чтобы остаться одному и возвратить себе творческий настрой. Но это не получилось, потому что она стала теперь частью его жизни.

К тому же он так ни разу и не заикнулся о браке, даже во имя ребенка. Это стало очевидно, когда Дьюк передал ей копию длинного юридического документа, где оговаривались все условия и подробности организации фонда, обеспечивающего ее и ребенка мощной финансовой поддержкой на всю жизнь.

— Дьюк, но ведь наш ребенок еще и родиться не успел, — запротестовала она, пораженная его невиданной щедростью.

— Я хочу твердо знать, что обеспечил вас обоих, что бы дальше ни случилось, — ответил он.

— А что, собственно говоря, может такого произойти? У тебя есть какие-то опасения? — резко спросила она.

Он пожал плечами.

— Кто знает, что нам готовит будущее? Вдруг со мной что-то случится… например, я попаду под машину? Мне не хочется, чтобы в таком случае ты была вынуждена работать из последних сил, чтобы прокормить ребенка. Ты можешь заниматься творчеством, если, конечно, захочешь, и нанять ребенку няню или сидеть дома и воспитывать его сама, но в любом случае ты будешь обеспечена.

— А не проще ли… — Тут она прикусила язык, оборвав готовую сорваться с ее губ фразу. Ведь она же еще давно пообещала не пытаться давить на него.

Он удивленно поднял брови.

Тина коротко глянула на документ и поджала губы.

— Полагаю, ты учел все непредвиденные обстоятельства.

Он молча кивнул.

— Энн — отличный специалист, и, если у тебя возникнут проблемы, Тина, отправляйся прямо к ней, она тебе поможет.

Ах, эта всезнающая Энн, подумала Тина и улыбнулась, пытаясь за улыбкой скрыть тревогу и беспокойство.

— Не стоило тебе беспокоиться, Дьюк. Я ведь сама решила завести ребенка.

— Это и мой ребенок, — напомнил он. — И никакие деньги в мире никогда не смогут достойно вознаградить тебя за тот драгоценный дар, что ты решила мне преподнести.

«Но мне не нужны деньги, мне нужен ты!» — хотелось крикнуть Тине. Однако в этот миг Дьюк привлек ее к себе и страстно поцеловал в губы. И Тина решила, что отныне будет вести себя, как он: жить настоящим и не терзаться из-за того, что может произойти. Надо наслаждаться каждым мгновением, а не мучиться в ежеминутном ожидании несчастий.

Дьюк решил, что городская квартира не самое подходящее место для маленького ребенка. Он перебрал множество вариантов, объехал все лондонские предместья, пока не остановился на одном небольшом, но очень уютном домике недалеко от Лондона. Оттуда Тина могла бы без труда ездить в город. Ей дом тоже очень понравился, и Дьюк тут же купил его, оформив приобретение на ее имя.

Тине было мучительно неудобно принимать в подарок дом, а тем более пожизненную ренту, хотя она и понимала, что это весьма благородный поступок со стороны Дьюка, — он желает обезопасить ее и ребенка от случайностей. Она уже была готова поверить, что Дженни была права, когда утверждала, что он хочет защитить Тину. С этим трудно было спорить, он действительно стремился защищать и опекать ее. Единственное, что Тина никак не могла понять, почему Дьюк окружил ее такой мелочной заботой.

Она проследила за Энн, ставившей на бумаге последнюю подпись, и печально заметила:

— Все это заставляет меня думать, что я стала содержанкой.

Адвокат искренне засмеялась.

— Ох, Тина, что вы только говорите! Да и какая содержанка может мечтать о таком?! Поверьте мне, благодаря Дьюку вы обеспечены куда лучше, чем большинство замужних женщин.

Не сумев удержаться, Тина проговорилась о том, что не давало ей покоя:

— Энн, почему Дьюк не хочет на мне жениться?

Смех мгновенно стих. На лице Энн тут же застыло привычное выражение сдержанности и осторожности. Ее серые глаза сузились, словно она боялась выдать страшную тайну.

— Разве вы не счастливы с ним, Тина? — тихо спросила она.

— Дело не в том, счастлива я или нет…

— Тогда оставим эту тему, — посоветовала Энн. — Вы же знаете, я не вправе обсуждать личные дела Дьюка с вами, равно как и с кем-либо другим.

— Да, знаю. Извините меня. Просто дело в том… — Тина постаралась легкомысленно улыбнуться, — что моя матушка покоя мне не дает и пилит меня в каждом письме.

Это оправдание вряд ли было способно кого-нибудь обмануть, тем более такого умного человека, как миссис Йорк, однако та решила подыграть Тине.

— Увы, это случается нередко. Родители верят, что они лучше разбираются в жизни, и стремятся все решать за своих детей. — Она задержала на миг свой взгляд на лице Тины и добавила: — Нельзя ничего решать за других, особенно за близких. Иначе мы можем только искалечить их жизни и навеки оттолкнуть их от себя.

Исподволь высказанное предупреждение не осталось незамеченным Тиной — прими его таким, как есть, или все потеряешь.

Так как Тина меньше всего в жизни стремилась потерять Дьюка, она решила принимать его таким, как он есть, и быть благодарной судьбе за каждый счастливый миг рядом с ним.

Оставшийся до рождения малыша месяц был заполнен ожиданием грядущего счастья. Они с Дьюком вместе ездили в магазины за детскими вещами, придумывали ребенку имя, спорили о его воспитании. Накупили кипы книг о детях, журналов, посвященных дому и саду, продумывали, как обставят свое новое жилище, какие цветы и деревья посадят рядом с ним. Такая идиллия продолжалась почти до самого срока родов.

Но вдруг их гармоничный и прекрасный мир оказался под угрозой. Все началось в одно замечательное солнечное летнее утро. Тина проснулась, как обычно умиротворенной и радостной. Ни малейшего дурного предчувствия, ни каких-нибудь самых незначительных признаков надвигающегося несчастья. Она встала — в последние два месяца это стало трудновато, — оделась и отправилась на кухню, чтобы приготовить плотный завтрак для Дьюка. Он же просматривал в своем кабинете утренние газеты. На плите аппетитно шипела яичница с беконом, были готовы хрустящие тосты с маслом, сварен душистый кофе. Но Дьюк почему-то задерживался.

Тина окликнула его, но ответа не последовало. Оставив завтрак на столе, она поспешила в кабинет, посчитав, что его отвлекло что-то важное, и он не расслышал ее зова.

Дверь кабинета была распахнута настежь.

Он стоял, держа в руках телеграмму, взгляд его был устремлен на текст. Черты лица исказились, щеки побледнели, губы сошлись в узкую линию. Он не заметил ее появления.

— Дьюк! — Тину взволновала и напугала его мрачная отрешенность, так не похожая на настроение последних недель.

Он медленно поднял голову и повернулся к ней. В глазах застыло безразличное, отсутствующее выражение. Когда его взор упал на ее живот, Тина заметила, как в глазах Дьюка на миг появилось выражение глубокого страдания.

— Что случилось?! — воскликнула она, охваченная паническим страхом.

— Ничего, — буркнул Дьюк себе под нос, быстро отвернулся, судорожно комкая в руке лист бумаги. Он скатал телеграмму в шарик и с ожесточением запустил его в мусорную корзину.

Он солгал ей, Тина чувствовала это.

— Я звала тебя завтракать, — слабым голосом произнесла она.

— Извини, не расслышал. — Он вымученно улыбнулся и шагнул к ней. — Тогда пойдем есть.

Аппетита у него в это утро совсем не было. Он вяло ковырялся в еде, жевал яичницу так, будто она была каменной. Отломив кусок поджаристого тоста, он положил его в рот и принялся равнодушно жевать, как механическая кукла. Из чашки с кофе он отпил всего два-три глотка.

Наконец он решительным жестом отодвинул от себя тарелку и чашку.

— Я решил отправиться погулять на все утро, — мертвенным голосом объявил он. Они быстро обменялись взглядами. — Сиди, Тина, — сказал он и, оттолкнувшись от стола, встал на ноги и опять неискренне улыбнулся. — Я знаю, как ты обожаешь посидеть за чашечкой кофе.

Он даже не поцеловал ее на прощание, как делал всякий раз, перед тем как куда-то отправиться, и торопливо покинул кухню. Тина не пыталась остановить его.

Она долго сидела неподвижно, стараясь уверить себя, что ничего страшного не произошло. Но обмануть себя ей так и не удалось. Она чувствовала — что-то произошло, что-то, способное разрушить их союз, навеки оторвать его от нее.

Внезапно Тина вспомнила о бумажном шарике в корзине для мусора. А что, если посмотреть, узнать, в чем все-таки дело? Конечно, так поступать нехорошо, но что, если это единственный шанс спасти их общее будущее?

Уходя, Дьюк захлопнул дверь в кабинет. Тина осторожно открыла ее. Раньше она никогда не заходила без спросу в эту комнату, но сегодня был особенный день. Она медленно опустилась на колени перед корзиной для мусора и выхватила из бумажного хлама тот самый шарик. Пальцы Тины, когда она пыталась разровнять измятую бумагу, сильно дрожали.

Тина не ощущала чувства вины. После того, что произошло сегодня утром, она просто обязана узнать обо всем. Изображать и дальше счастливое неведение невозможно. И какой бы горькой ни была правда, она сможет вынести все.

16

Текст сообщения оказался очень коротким:

Решение принято. Дата — 21 августа. Если мы можем как-то помочь, только скажи. С глубокой симпатией и поддержкой

Энн.

Тина ничего не понимала. Что это все означает? Если в дело втянута Энн Йорк, значит, все упирается в какую-то юридическую проблему. Но что же это за проблема, раз Дьюк весь переменился, получив это известие?

Возможно, все это связано с тайной Дьюка и его пребыванием в Америке. Но большего извлечь из написанного Тине не удалось, как она ни старалась.

Утро тянулось удивительно медленно. Было уже далеко за полдень, когда Дьюк вернулся домой. Тина полулежала в одном из черных кресел в гостиной. От волнения и переживаний ей стало нехорошо, кружилась голова, слегка подташнивало. Услышав, как открывается входная дверь, она постаралась одолеть слабость и сесть прямо.

Что бы Дьюк ни делал, пока Тина переживала невыносимые часы тревоги, лучше он выглядеть не стал. Он вошел в комнату, даже не заметив ее присутствия. Его плечи ссутулились, лицо посерело, на нем застыло мученическое выражение, как у тяжелобольного, но взгляд сверкал мрачной решимостью.

— Тебя долго не было, — заметила Тина так беззаботно, как только смогла.

Он замер на месте и странно дернулся, уставившись на нее в упор. Тина заметила, что он смотрит на нее, как будто видит в первый раз. Так смотрят на посторонних, не вызывающих ни интереса, ни чувств людей. Виски Тины сжала боль, к горлу вновь подступила тошнота.

— Мне надо было многое сделать, — тихо ответил он.

— Что ты скрываешь от меня, Дьюк? Что произошло на самом деле? — Тина говорила жестким обвиняющим тоном.

— Мне нужно срочно лететь в Америку, Тина. Я должен. — Отчаяние, слышавшееся в его голосе, делало невозможным возражение.

— Когда ты должен ехать? — спросила она, стараясь сохранять спокойствие и ясность мысли.

— Завтра.

— И на какое время?

— Не знаю. Может быть, на неделю, а может, и на несколько месяцев. Я действительно не знаю.

Тина глотнула воздуха.

— Тогда я поеду с тобой. Я отлично смогу родить нашего ребенка и там, — стараясь говорить уверенно, заявила она, решившись не отдаляться от него, что бы ни произошло.

Он грустно покачал головой.

— Нет, Тина, не делай глупостей. В твоем положении путешествие может стать роковым. У тебя ведь каждую минуту могут начаться схватки. Я поговорил с Йорками: они согласны пока принять тебя у себя. Они помогут тебе, Тина, у них тебе будет лучше…

— Перестань все решать за меня! — взорвалась Тина. Она вскочила на ноги, не обращая внимания на боли в пояснице. — Я сама соображу, что для меня лучше, Дьюк! И я собираюсь лететь с тобой в Америку. Я не хочу оставаться здесь одна, без тебя — ни с Энн, ни с кем бы то ни было еще!

На Дьюка ее слова произвели не больше впечатления, чем выкрики говорящего попугая. Он спокойно повторил:

— Я не могу взять тебя с собой, Тина.

— Но ты же хотел быть рядом, когда родится наш ребенок! — яростно закричала Тина. — Как же ты можешь оставить меня сейчас, именно в тот момент, когда наш ребенок вот-вот должен появиться на свет?

Он резко отвернулся и подошел к окну эркера. Было заметно, как тяжело он дышит. Некоторое время простояв неподвижно, он опустил голову и медленно, через силу заговорил:

— Прости меня, Тина, я действительно обещал это. Но пойми и ты: как бы я ни хотел этого, я не смогу быть сейчас с тобой.

Эти извинения не смягчили Тину. Да и какое оправдание можно найти столь возмутительному поведению! Ее буквально трясло от гнева и злости. Все ее намерения сохранять выдержку полетели к черту. Она с трудом выпрямилась, превозмогая усиливающиеся боли в пояснице. Ее голос дрожал и срывался, когда она обратилась к Дьюку:

— Скажи мне правду, умоляю тебя! Почему ты не можешь быть сейчас со мной?

Он не отвечал.

— Дьюк, бога ради! Мы ведь теперь одна семья. И нам нельзя больше расставаться. Пускай мы и не женаты, но все равно мы семья и везде должны быть вместе.

— Тина, надеюсь, что не задержусь там надолго, — с трудом произнес он.

— Этого недостаточно, Дьюк.

— Я предупреждал тебя, что рано или поздно это произойдет. — Его голос казался безгранично усталым.

Ослепленная яростью и страхом потерять его, Тина вновь кинулась в бой.

— Дьюк, если ты, черт побери, не назовешь ни одной причины, по которой я не могу ехать с тобой, то можешь тогда вообще не возвращаться! Я уеду отсюда и заберу ребенка, и ты его не увидишь!

Он резко повернулся к ней.

— У тебя хватит совести так обойтись со мной? Ты хочешь отнять у меня моего ребенка?

Тина побагровела от нестерпимого стыда, однако гордость не позволяла ей отступить, и она продолжала обиженным тоном:

— Ты бросаешь меня тогда, когда нужен больше всего, Дьюк!

Его лицо мучительно скривилось.

— Ради твоего блага я целых восемь лет боролся с собой, со своими желаниями. Неужели ты не можешь подождать меня каких-то пару месяцев?

— Почему? Просто объясни мне почему! — кричала Тина, не желая слушать никаких уговоров.

— Бога ради, Тина! Замолчи!

— Нет уж, — злобно огрызнулась она. — Не замолчу! Не желаю больше сидеть в одиночестве. Ни восемь лет, ни восемь месяцев, ни восемь недель, ни даже восемь дней! Не желаю расставаться без причины! И не надейся, что я соглашусь!

Он заметался по комнате, потом вдруг остановился и с мукой во взоре посмотрел на нее.

— Я всегда шел тебе навстречу, Тина, заботился о тебе. Чего тебе не хватает? Я остаюсь с тобой, у нас будет ребенок.

— Ты сам хотел меня, Дьюк, — продолжала она спорить. — И ребенка ты тоже хотел.

— Да, хотел, идиот я несчастный! — завопил он.

— Почему ты так говоришь?

— Неужели не понимаешь?

— Нет, не понимаю!

— Ну так ты должна понять это. Должна понять! — твердил он, прожигая ее ненавидящим взглядом. — Как ты считаешь, почему я оставил тебя девять лет назад?

— Я так этого и не поняла.

— Я слишком сильно тебя хотел. Ты сумела возродить меня к жизни, дала мне радость, разогнала мои мрачные мысли. Ты заставила меня снова поверить, что я хоть на что-то гожусь! Я не должен был вообще с тобой встречаться! Но я не смог устоять, не смог… Ты нравилась мне все больше и больше. Если бы все это было чем-то легким, необременительным… но ты была серьезной, строила планы на будущее… А я не мог тебе этого дать, слышишь, Тина? Не мог! Ты наконец поняла?!

Она покачала головой. То, что он лихорадочно и сбивчиво бормотал, никак не объясняло его странного поведения.

— Ты просто не хочешь понять, ведь так? — язвил он. — Тебе гораздо удобнее существовать в своем уютном воздушном мирке грез. Он ведь такой хорошенький и ясный! Но надо смотреть в лицо правде, Тина, жить в настоящем мире, а не в мечтах.

— О какой правде ты толкуешь, Дьюк?

— Ты говорила, что после моего ухода стала жить только карьерой, но это неправда. Иначе бы ты согласилась на мое первоначальное предложение. Но ты захотела другого, стала строить планы совместного будущего…

Он стоял перед ней, тяжело дыша. Его рука яростно рубила воздух прямо у лица Тины, в то время как он продолжал обвинять ее:

— Быть со мной, работать со мной… Вот о чем ты просила. Но ведь для тебя этого было мало, правда? Поэтому ты решила завести ребенка. Моего ребенка. А теперь ты шантажируешь меня, заставляя остаться с тобой тогда, когда я этого не могу сделать!

Тина сжалась, словно от удара.

— Это не шантаж. Ты сказал, что любишь нашего ребенка. Значит, ты мне лгал? Иначе почему ты не хочешь быть здесь, когда он родится?

— Значит, все, что я сделал для него, уже ничего не значит? — набросился на нее Дьюк. — Я из кожи вон лез, чтобы наш ребенок не знал горя и нужды, всегда был обеспечен… И ты тоже вместе с ним! Мы не женаты, Тина, и что бы ты ни говорила о том, что мы одна семья, я никогда не лгал тебе, не обещал жениться. Зачем бы тогда нужна была вся эта суета с фондом и домом, купленным на твое имя?

— Я не просила тебя жениться, — отбивалась она. — Я просто хотела быть с тобой, но ты, видно, этого не желаешь, раз не объяснил, почему вдруг тебе так срочно понадобилось уехать.

— А ты и не хочешь этого знать! Если бы действительно хотела знать, то могла бы кое о чем догадаться сама!

— Ах, простите меня, круглую дуру! — выпалила она, но тут же, перепугавшись, что перегнула палку, взмолилась: — Дьюк, я действительно ничего не понимаю, скажи же мне!

Он остановился. Никогда еще Тина не видела на его лице такого выражения, затравленности.

— Ну что же, будь что будет, — с трудом выдавил он.

На мгновение Тина смутилась и уже хотела было пойти на попятный. Но потом собралась и приказала себе успокоиться. Неведение уже стоило ей многих страданий, нужно узнать всю правду, какой бы тяжелой она ни была.

— Я женат, Тина. Я женился совсем молодым, за много лет до нашей с тобой встречи. Мы живем порознь уже одиннадцать лет, но по закону она считается моей женой, а я — ее мужем.

У Тины закружилась голова, перед глазами поплыли цветные круги. Дьюк женат… женился одиннадцать лет назад… сколько же ему тогда было лет? Ах да, всего двадцать два — двадцать три… Нет, это расстался с ней он одиннадцать лет назад… Почему же они расстались? Кто его жена? Так это к ней он ездил в Америку? Значит, он надеется, что жена снова примет его, согласится начать все сначала… А она, Тина, только временная замена, отдушина для удовлетворения его желаний.

Тина прикрыла глаза и сосчитала до десяти, пытаясь успокоиться, разобраться в путанице мыслей.

— Ты должен был сказать мне об этом еще тогда, девять лет назад, — еле пролепетала она.

Он прикрыл глаза рукой, словно хотел отгородиться от происходящего.

— Я не решился…

— Почему же ты не сказал мне об этом в прошлом году?! — крикнула она.

Его рука медленно опустилась. На Тину смотрели бесконечно усталые, враз состарившиеся на полвека глаза.

— Какое это могло иметь значение? Ты же была в курсе, что я не собираюсь на тебе жениться. И ребенка ты решила завести на свой страх и риск… Неужели тебе было бы легче, если бы ты знала, что я женат?

Она вспомнила свое отчаяние, страх, что Дьюк отвергнет ее, радость, испытанную в его объятиях. Если б он хоть словом обмолвился тогда, что женат…

— Ты сказала, что я для тебя единственный мужчина, — жестко напомнил Дьюк. — Но ты сама захотела жить со мной без брака, Тина! Разве для тебя было бы лучше постоянно терзаться виной за то, что ты живешь с женатым человеком, разбиваешь его семью? Я освободил тебя от угрызений совести и сознания вины, ты имела все, что желала.

Тина покачала головой, не зная, что и сказать. Если б она узнала раньше, что он принадлежит другой женщине…

— Твоя жена, — выдавила она. — Почему она не живет с тобой уже столько лет?

Поглядев на Дьюка, Тина похолодела от страха. Он был похож на древнего, бессильного старика, на ходячий труп. Открыв рот, он бесстрастно выговорил:

— Она всегда живет со мной, в моем сердце. Всегда жила и всегда будет. Единственная женщина, которую я любил и люблю.

Тина ощутила, как бледнеет.

— Ты любишь ее… так сильно…

— Да.

Он любит другую, а не ее, Тину Форрест. Любит ту, на ком женат. Он не разводится с ней, хотя она не желает жить с ним. Продолжает ее любить без всякой надежды на взаимность… И будет любить всегда, до своего последнего вздоха… Боже мой, как же это несправедливо!

Она обречена на безнадежную любовь к человеку, который страдает от безнадежной любви к другой…

— Ты едешь к ней в Америку, — безжизненно произнесла Тина.

— Да.

— Но она не хочет жить с тобой.

Лицо его дернулось.

— Один бог знает, чего она хочет! Я готов был на все, лишь бы достучаться до нее, снова ее вернуть. Но мне не под силу разрушить то, что нас разделяет. Сколько сил я потратил, стараясь, чтобы у нас все пошло по-прежнему! Я сражался, пока не почувствовал, что теряю рассудок. Тогда я решил уехать. Я спасался от тоски и одиночества в своей работе, в пьесах…

— А как же я? — горько покачала головой Тина.

— Ты принесла мне огромное счастье, Тина, — признался он и добавил, пожирая ее глазами: — Думаю, и я дал тебе немного счастья.

— Да, так и есть, — призналась она в ответ.

Никакого счастливого конца. Дьюк никогда не обманывал ее на этот счет. Он прямо и откровенно заявил, что не в состоянии дать ей семью и домашний очаг. Просто она сама себя обманывала, выдавая желаемое за действительное.

— Ты заставила меня признаться тебе, Тина, — напомнил Дьюк равнодушным тоном. — Теперь тебе решать.

Внезапно Тина почувствовала прилив бешеной гордыни. Она вздернула подбородок, выпрямилась, несмотря на грызущую все тело боль. Ее глаза сверкнули. Ладони двинулись к животу, словно желая защитить еще не родившегося ребенка.

— Я хочу понять, почему для тебя так важно отправиться к жене именно теперь. Почему ты не можешь подождать еще пару недель?

Он пристально посмотрел на ее руки, судорожно сомкнувшиеся на животе.

— Я должен, — отрезал он. Его лицо напряглось и, сжав кулаки, он добавил: — Жена для меня важнее. Уеду я или буду здесь, ребенок все равно родится. Но если я не поеду в Америку именно сейчас, мне больше никогда не удастся вернуть жену.

— Что, если у тебя это выйдет, ты останешься с ней?

— Да, останусь с ней.

— А если не выйдет, явишься обратно ко мне и к нашему ребенку. Ведь так?

Он нервно стиснул пальцы.

— Ты хочешь этого, Тина?

Нет, подумала она. Ни за что. Она не желает быть заместительницей за неимением лучшего!

Едва не ослепнув от невыносимой боли, она кинулась, оттолкнув кресло, в холл, а затем в спальню. Здесь Дьюк изменял с нею своей жене, своей единственно любимой на всю жизнь женщине. Возможно, обнимая ее, он представлял ту, другую, на ее месте.

Еле держась на ногах, она подошла к туалетному столику, рывком открыла ящик, где держала бриллиантовые серьги. Она не сможет вспоминать его с теплом после всего сказанного и сделанного. Теперь она знала, почему он ни разу не признался ей в любви, ни разу не заикнулся о браке. Она вытащила бархатную коробочку. Поясницу терзала мучительная боль.

У нее потемнело в глазах. Тина с трудом удержалась на ногах, ухватившись за край тумбочки. Новая, еще более сильная боль прожгла ее тело. Но это была всего лишь обычная физическая боль.

— Тина, — послышался тревожный голос Дьюка. — Тина! — Он появился на пороге спальни.

Каким-то образом она умудрилась повернуться лицом к нему и швырнула к его ногам бархатную коробочку.

— Забирай! Подари их твоей… твоей!.. — закричала она, но запнулась на полуслове. Невыносимая, ломающая кости крестца боль опоясала ее.

— Тина, бога ради…

— Если тебе не составит… особого труда, отвези меня в больницу… прежде чем уедешь…

17

Дьюк, естественно, вместе с ней поехал в родильный дом. Но и даже после того, как Тину поместили в палату для рожениц, не изъявил желания уйти.

— Тебе нет необходимости оставаться, — заявила Тина. В ее глазах полыхала ярость. Не нужны ей больше его лицемерные заботы! — Как ты сказал, будешь ты здесь или в Америке — ребенок все равно родится. Ты прав, от тебя здесь ничего не зависит. Так что можешь убираться!

Его глаза молили о прощении.

— Я хочу остаться с тобой, Тина!

Непонятные ей самой чувства вытеснили на какое-то мгновение обиду и боль. Ладно, пусть остается. Все равно он улетает в Америку только завтра утром. Если роды не затянутся слишком надолго, он успеет увидеть ребенка. Ребенка, о котором никогда и не мечтал, потому что его жена не желала — а может, не могла? — иметь детей.

— Поступай как знаешь, — вяло произнесла она. — Но больше ни на что не рассчитывай.

— Тина. — Он взял ее руку, его пальцы сжимали ее ладонь, выдавая неимоверную взволнованность. — Тина, ты же не станешь от обиды на меня… меньше любить моего ребенка?

— Это мой ребенок. Мой! — Голос Тины звенел от злости. Яркими от ненависти глазами она уставилась на Дьюка. — Ты мне больше не нужен, Дьюк. Не нужен ни твой дурацкий фонд, ни твой дом, ни работа над твоими проклятыми пьесами! Как только я немного оправлюсь, то сразу же уеду с ребенком домой в Австралию и начну новую жизнь. Тебе в ней места не будет, так и знай!

Она выдернула руку, неуклюже переползла на другой край кровати и закрыла глаза, чтобы не видеть его. Спустя некоторое время она услышала звук его шагов и скрип пружин кресла и поняла, что он намерен дождаться рождения ребенка. Она так и не открыла глаз. Что же, пусть посмотрит на своего ребенка, мстительно подумала она. Пусть поймет, что он отверг ради своей бездушной ледышки — супруги.

Но, как ни странно, его присутствие, хотя они не перекинулись ни единым словом, помогло Тине. Рядом с ним ей было легче перенести мучительные боли, не отпускавшие ее тело долгих двенадцать часов.

Ребенок появился на свет около трех часов утра десятого августа.

Тина была настолько измучена, что даже не нашла сил протестовать, когда медсестра передала Дьюку ребенка, завернутого в кружевную пеленку. Она лишь смотрела, как он укачивает дитя. Его лицо смягчилось выражением нежного удивления. Он медленно приблизился к кровати Тины. Затем очень осторожно опустил драгоценный сверток рядом с ней и наклонился поцеловать крошечное красное личико.

— Желаю тебе счастья в жизни, сынок, — тихо прошептал Дьюк. Выпрямившись, он провел ладонью по руке Тины, желая привлечь ее внимание. — Спасибо, — просто сказал он, заглядывая ей в лицо.

Он отвернулся, прежде чем она успела ответить, и ушел, прежде чем до нее дошло, что все равно ничего подходящего сказать нельзя. Все кончено. Дьюк больше никогда не вернется.

Когда ее взгляд упал на лежащего рядом сынишку, пустота в душе, образовавшаяся с уходом Дьюка, заполнилась материнской любовью. Она была довольна, что родился мальчик. Уже сейчас было видно, что у него будут такие же черные волосы, как у отца. Пусть она безнадежно любила целых девять лет Дьюка Торпа. Теперь ей было все равно. У нее в любом случае есть утешение — его сын.

Через какое-то время ее перевели в отдельную палату. Ребенком занялись врачи и сестры, а Тина, блаженно вздохнув, крепко заснула.

Когда она проснулась, был уже полдень. Дьюк, наверное, уже летит в Америку, подумала она. Интересно все же, что должно произойти двадцать первого августа? Хотя ей-то что? Ее это больше не касается. Даже если на это число назначен его развод с женой, то на ее будущем это уже никак не отразится. С сегодняшнего дня она начинает новую жизнь.

Она назовет его Алан. Да, Алан Форрест — отличное имя! Правда, Дьюк хотел, чтобы, если родится сын, они назвали его Патрик — в честь его ирландского происхождения. Но теперь его желания не имеют никакого значения.

Вошла медсестра с очередными букетами — белые маргаритки для Тины и голубые ирисы для новорожденного.

— А, не пришлось вас будить, — добродушно сказала она. — В это время мы кормим рожениц, чтобы было достаточно молока для ребенка. У вас на редкость здоровый малыш, мисс Форрест. И кричит он так, что у всех уши закладывает! Он просится к вам.

Тина рассмеялась от удовольствия при мысли о том, что сын рвется к ней, пусть даже чтобы только поесть.

— Я поставлю это здесь, ладно? — спросила медсестра, водружая цветы на передвижной поднос в изножье кровати. — Их прислали из Австралии. И еще вот это. — Она протянула Тине прилагавшийся к цветам конверт.

Дьюк, должно быть, написал семье о предстоящем рождении ребенка, подумала Тина, быстро вытаскивая открытку из конверта. Ее глаза расширились от удивления, когда она прочла:

Звонил Дьюк. Он устроил для меня билет в Англию, чтобы я побыла с тобой и ребенком. Увидимся через пару дней. Держись. Люблю.

Дженни.

Из глаз Тины потекли непрошеные слезы.

— Надеюсь, там не плохие новости? — встревожилась добродушная медсестра.

— Нет. Хорошие, — уверила ее Тина, робко улыбаясь. — Ко мне приезжает сестра.

— Прекрасно! Сейчас я принесу вам чашечку замечательного чая, потом закажу завтрак.

Тина долго размышляла над этим последним великодушным жестом Дьюка. Видимо, следует еще раз все тщательно обдумать. Но позднее. Когда все немного утрясется и встреча с отцом ее ребенка уже не причинит ей столько боли.

А теперь, теперь у нее тоже есть кого любить. У нее есть маленький Алан. При мысли о ребенке теплая волна радости омыла ее сердце. Женщина, у которой есть ребенок, никогда не будет одинокой.

Младенец дремал в уютном гнездышке на локте Тины, когда Энн Йорк постучала в дверь, нарушив мирное уединение матери и сына.

— Ты не против, если я войду? — спросила она, вопросительно улыбаясь.

Энн невольно ассоциировалась у Тины с Дьюком, так что она испытала мгновенный укол неприязни, но быстро подавила это чувство. Ведь Энн столько раз помогала ей!

— Заходите, пожалуйста, и большое спасибо за цветы.

— Не за что. Он спит? — прошептала Энн. Осторожно, стараясь не шуметь, она подошла поближе. — О, какой он красавчик! — мягко произнесла она. — Как две капли воды похож на Дьюка.

От подобного сравнения сердце Тины болезненно сжалось.

Миссис Йорк дружески протянула ей руку.

— Жаль, что Дьюк не может разделить это счастье с тобой, Тина, — сказала она сочувственным тоном.

— Ему пришлось уехать. — Тина старалась говорить равнодушно.

— Знаю.

Тина собрала все самообладание, приказав себе держаться стойко. Нужно показать, что теперь она и Дьюк, — чужие люди.

— Дьюк сказал, что все устроил и договорился, чтобы я какое-то время провела у вас, но я не хочу этого. Через два дня приезжает моя сестра, и мы с ней отлично со всем справимся.

— Конечно. Но если мы чем-то сможем помочь, смело обращайся к нам.

Эта забота вызвала у Тины нервный смешок.

— Не могу больше скрывать от вас правду, Энн. Дьюк мне все рассказал. Я знаю, что у него есть жена.

— О! — Энн смутилась. Она придвинула стул поближе к кровати и села. В проницательных серых глазах отразилось понимание. — Мне кажется, Тина, это стало для тебя ударом.

— Да.

— Эта дата… — вздохнула Энн. — Для него это самый последний шанс.

— Да, — послушно согласилась Тина.

Энн перевела глаза на младенца. Озабоченное выражение на ее лице сменилось нежной улыбкой.

— По крайней мере, Дьюк смог присутствовать при родах и увидел своего сынишку. Хорошо уезжать со столь приятным воспоминанием.

Тина почувствовала нарастающее негодование. Что бы ни сделал Дьюк, эта женщина все одобряла и оправдывала!

Миссис Йорк участливо поглядела на Тину.

— Сестра останется с вами в Лондоне, пока не приедет Дьюк?

— Нет. Я не буду ждать возвращения Дьюка. Я вернусь домой, в Австралию, и буду жить там.

— Ты же не хочешь сказать… — нахмурилась Энн. — Ты же не хочешь сказать, что желаешь с ним расстаться?

— Он сам решил оставить меня. Он ведь любит свою жену, а не меня.

— Но, Тина, — откровенно расстроенная, Энн укоризненно покачала головой, — разве можно быть такой жестокой! Он ведь уехал всего на несколько дней. Какая-нибудь неделя, и все будет окончено. Он станет свободным.

— Для Дьюка это никогда не закончится, — резко ответила Тина, обозленная тем, что Энн явно стоит на стороне Дьюка и считает жестокой именно ее, а не его. — Он любит ее, и всегда будет любить. А не меня.

— О, Тина! Не верь ему: он любит на самом деле тебя, а она… — Энн запнулась, — она… просто мечта, о которой он не может забыть.

Пусть это и мечта, но для Дьюка она куда более реальна, чем настоящая жизнь, подумала Тина. Как же, единственная любовь на всю жизнь — так ведь он сказал?

— Для него жена всегда была важнее всего в жизни! — выкрикнула Тина.

— Бога ради, Тина! Неужели ты не можешь понять это? В его положении… Неужели в тебе совсем нет сострадания? — Энн была смущена и уязвлена ее поведением. Она смотрела на Тину с явным осуждением.

— Чего это ради?

Поджав губы, миссис Йорк встала и шагнула к двери.

— Теперь я понимаю, почему Дьюк так настаивал, чтобы ты ничего об этом не знала. До этого я не подозревала, что у тебя с ним такие отношения. И это после всего, что Дьюк сделал для тебя! — В ее глазах читалось ледяное презрение. — Извини, но я привыкла быть откровенной: ты, Тина, — просто чудовищная эгоистка. Прощай.

Энн вышла, а Тина еще долго лежала неподвижно, остолбенев от брошенного ей в лицо обвинения. Вновь и вновь она прокручивала в своей памяти подробности их разговора. Раздумья привели Тину к одному встревожившему ее выводу — она знает далеко не всю правду о Дьюке и его жене.

Конечно, Энн — друг Дьюка, но она разумная женщина и всегда хорошо относилась к Тине. Значит, для того чтобы так решительно отстаивать права жены Дьюка, у нее были какие-то основания. И, по всей видимости, она полагала, что и Тина знает все, до последней подробности. Вот почему она так рассердилась на нее за ее «чудовищный эгоизм», как она это назвала.

Вошла добродушная медсестра, чтобы забрать младенца, умыть его и перепеленать. Тина была настолько поглощена своими размышлениями, что даже не заметила, как унесли ребенка. Наконец она поняла, что существует только один человек, способный ответить на мучающие ее вопросы: Дерк Роуан. Он явно что-то знает, иначе Дьюк не стал бы так яростно настаивать на том, чтобы она с ним не встречалась. Ревность была только отговоркой. К нему-то она и обратится.

Она приподнялась на кровати и потянулась к столику за телефоном. У нее вырвался вздох облегчения, когда Дерк мгновенно поднял трубку.

— Это Тина. Благодарю за прекрасные цветы, Дерк.

— Не стоит благодарности. Ну как, Тина, ты не находишь, что твоя последняя работа — лучшая из лучших? Кстати, как ты его назовешь?

От его шутки Тина расхохоталась.

— Конечно, считаю. Я горжусь им и счастлива, но и очень одинока. Дьюку пришлось срочно улететь в Америку на неопределенное время. Я была бы очень рада, если бы ты заехал ко мне…

— Ни слова больше! Всегда рад послужить галантным рыцарем дамам, попавшим в неприятное положение. Я уже влезаю в доспехи и мчусь к тебе во весь опор. А теперь улыбнись, милая девочка, и считай минуты до моего появления.

И действительно, не прошло и получаса, как он явился, нагруженный целой кипой журналов.

— Тут хотя бы есть симпатичные картинки, за неимением лучшего, — объявил он, устраиваясь поудобнее в кресле.

— Спасибо, Дерк, ты золото, — искренне сказала Тина.

— Я благотворитель по натуре! Однако покровительствую не каждому, а только избранной публике! — Его круглые голубые глаза сверкали добродушием и весельем. — А где малыш?

— В детской палате. Позже я покажу его тебе, Дерк. Но сейчас мне очень нужно поговорить с тобой о… о жене Дьюка.

Благодушная, круглая как луна физиономия Роуана вытянулась, а короткие ручки протестующе замахали в воздухе.

— Милая моя, да ты просто с ума сошла! Ни в коем случае! Я дал страшную клятву хранить молчание до своего смертного часа. Дьюк обещал тут же прикончить меня, если он узнает, что я проболтался. И он так и сделает, вот увидишь! Ты же его знаешь…

— Дерк, мне известно, что у него есть жена. — Тина говорила ровным, спокойным голосом. — И только. Ты должен сообщить мне все, что знаешь сам.

Яростно замотав головой, он вскочил со стула.

— Прости меня, Тина, но я действительно поклялся молчать. Я не могу ничего тебе рассказать. Уж лучше я пойду.

— Дерк, если ты сейчас уйдешь, ничего мне не поведав, то, клянусь, я брошу Дьюка и уеду в Австралию вместе с мальчиком. Он больше никогда не увидит ни меня, ни своего сына.

Роуан плюхнулся обратно в кресло, разинув от удивления рот.

— Ты не можешь так поступить с ним, Тина!

— Нет, могу. И Энн Йорк уже в курсе того, как я намерена поступить. Она наговорила мне такого, что я сразу поняла, что знаю далеко не все. А я хочу знать. И если ты не хочешь, чтобы я поступила так, как только что пообещала, то расскажешь мне все. Лучше горькая правда, чем сладенькая ложь.

Дерк тяжело вздохнул.

— Эх, из огня да в полымя, — обреченно пробормотал он. — И рассказать права не имею, и промолчать невозможно.

— Я знаю, что что-то назначено на двадцать первое августа, — напирала Тина. — Что это — развод с женой?

— Аппараты, — произнес он скорбным тоном. — Они собираются отключить аппараты. Ее семья в декабре поставила Дьюка в известность о намерении подать в суд заявление с этой целью. Ей становится все хуже. Надежды хоть на какое-нибудь улучшение состояния, уж не говоря о возвращении к нормальной жизни, нет. Семья устала ждать и бороться за ее жизнь. Дьюк не смог их переубедить. В общем, они правы: это не жизнь, а растительное существование. Им удалось добиться разрешения. Двадцать первого августа аппараты должны отключить.

Из этой длинной тирады Тина почти ничего не поняла.

— Что за аппараты, Дерк?

Он нахмурился.

— Не знаю, я не врач. Наверное, те, что необходимы.

— Для чего?

— Конечно, для поддержания ее жизни. Разве ты не в курсе, что уже одиннадцать лет она лежит в коме? Ничего не видит, не слышит, никого не узнает, полностью парализована. Настоящий живой мертвец.

— Боже мой! — Тина сжала лицо ладонями и в ужасе уставилась на Дерка. Теперь все наконец встало на свое место. Картина получилась жуткая.

— Так ты не знала? — потрясенно произнес Дерк.

— Конечно нет! — едва сумела пролепетать Тина. — Что с ней произошло? Несчастный случай?

— Нет, — покачал он головой. — В этом-то и весь ужас. Они и года не прожили. Поженились совсем молодыми: ему было двадцать два, ей — девятнадцать. Любили друг друга, как только можно любить в юности. Но ей вообще нельзя было выходить замуж и иметь детей. У нее быта врожденная болезнь — повышенная хрупкость сосудов. Однажды ночью, когда они занимались любовью…

— Продолжай. — Тина впилась в него глазами.

Дерк определенно чувствовал себя не в своей тарелке, но подчинился ее желанию знать всю правду.

— Произошло роковое кровоизлияние… Такие больные долго не живут. Рано или поздно их убивает внутреннее кровотечение. У жены Дьюка произошел разрыв сосуда в мозгу. Возможно, если бы врач успел раньше, еще можно было бы что-то сделать… Но ее полностью парализовало, и вот уже одиннадцать лет она лежит как истукан.

Он с шумом выдохнул воздух.

— Дьюк винил во всем себя. Он добился того, чтобы ее поместили в лучшую больницу, показывали светилам медицины. Часами сидел рядом с ее постелью, говорил с ней, читал ей свои пьесы, надеясь, что вдруг произойдет чудо и она откроет глаза, вернется к жизни. А на прошлое Рождество он узнал о решении семьи жены положить конец этим напрасным мучениям.

Теперь все стало понятным, в том числе и его слезы, когда он узнал новость о ребенке. Он каждый миг помнил, что любимая женщина обречена: днем раньше или позже закончится даже иллюзия ее существования. Ребенок стал для него настоящим небесным даром.

Дерк наклонился и взял ее за руку.

— Тина, если Дьюк только когда-нибудь узнает, что я все тебе рассказал, мне несдобровать.

— Откуда ты все это знаешь?

— Он сам рассказал мне обо всем, когда девять лет назад просил дать тебе работу. — Дерк пожал плечами и добавил: — Энн тоже знает, что я в курсе.

— Понятно, — пробормотала Тина, а затем спросила, движимая неутоленным любопытством: — Как так получилось, что все это так и осталось тайной? Ведь Дьюк — мировая знаменитость, и дело с судом должно было выплыть наружу…

— После свадьбы его жена оставила себе девичью фамилию. А Дьюк не присутствовал на судебных заседаниях. Кроме того, если помнишь, тогда он вовсе не был знаменит. Впрочем, он держал свои визиты в Америку в строжайшем секрете. Он не желал, чтобы бесстыжие и назойливые газетчики совали свой нос в его личную трагедию.

Дерк сжал ее ладонь и тревожно заглянул ей в глаза.

— Тина, Дьюк не должен тебя потерять. За все эти страшные годы он пережил так мало счастливых минут! Ты не можешь бросить его сейчас или отобрать у него сына. Ты должна понять, что это несправедливо. — Дерк болезненно поморщился. — Но молю тебя, молчи о том, что я тебе все это поведал. Все-таки я еще не настолько устал от жизни, чтобы умереть с радостью.

Тина попыталась улыбнуться.

— Все в порядке, Дерк, ты помог и мне и Дьюку, рассказав все, что знал.

Он мгновенно просиял.

— Так ты остаешься?

— Не знаю, надо еще подумать. Но есть одна вещь, которую ты можешь для меня сделать. Дай мне адрес больницы, где сейчас находится жена Дьюка.

— Нет! — Он яростно замахал руками перед ее носом. — Это настоящее безумие, Тина!

— Дай мне адрес! — не попросила, а приказала она. — Не знаю, потребуется ли он мне когда-нибудь. Но если ты мне его не дашь, а у нас с Дьюком все развалится, то виноват в этом будешь только ты, и никто больше.

Дерк буквально позеленел.

— И зачем я полез в ваши дела?! — в отчаянии воскликнул он.

— Потому что хочешь, чтобы Дьюк Торп продолжал писать. Не так ли?

— Да, да, хочу! За это я готов пожертвовать едва ли не собственной жизнью.

— В таком случае, напиши адрес.

Он набрал полные легкие воздуха, скорчил жалобную гримасу, затем вытащил из внутреннего кармана пиджака записную книжку и карандаш.

— Надеюсь, это будет во благо, — пробормотал он.

— И я тоже надеюсь на это, — с чувством произнесла Тина.

Она еще не знала, как же ей следует поступить. Да и в любом случае ничего нельзя предпринимать, пока не прилетит из Австралии Дженни. Она не может покинуть ребенка. А потом она подумает, что же ей все-таки делать с Дьюком.

18

Через два дня радостно-оживленная Дженни переступила порог палаты, где находилась Тина. Однако Тина была настолько погружена в свои мысли, что отвечала сестре невпопад и все делала, словно во сне. Ребенку это тоже пользы не приносило. Ко всему прочему у Тины пропало молоко, и маленького Алана пришлось перевести на искусственное питание.

Дженни испугал отсутствующий вид сестры.

— Понимаю, ты скучаешь по Дьюку. Но все равно ты должна просто прыгать от счастья, а вместо этого ходишь как в воду опущенная.

Неожиданно слова Дженни подтолкнули Тину к действию. Все эти дни она думала только об одном — о любимом, о том, как хоть чем-то помочь ему. Он всегда заботился о ней. Теперь наступила ее очередь. Дженни поймет ее чувства и одобрит такое решение. Тина заглянула в ее встревоженные глаза и мягко сказала:

— Дженни, я наконец поняла, что мне нужно делать. Это далось мне совсем не просто! Помоги мне, но не требуй пока объяснений.

— Конечно, конечно, — подхватила Дженни. — Я сделаю все, что ты попросишь.

— Я должна отправиться в Америку к Дьюку. Это очень важно, чтобы я была рядом с ним двадцать первого августа. А осталось только шесть дней.

Дженни озабоченно нахмурилась.

— А как же твой малыш?

— Сможешь ли ты присмотреть за Аланом вместо меня? В помощь тебе я найму няню. Ребенка я забрать с собой не могу. Грудные дети плохо переносят полеты на самолете, и нельзя подвергать его такой опасности.

— Насчет этого не волнуйся. Со мной ему будет хорошо, — заверила Дженни. — Я же нянчилась с ребятишками Лиз и Кейт, и отлично умею обращаться с детьми.

— Есть еще несколько дел, Дженни.

— Какие дела?

— Билет на самолет. Если возможно, на «Конкорд». — Тина старалась говорить как можно убедительнее: — Это самое важное решение в моей жизни. Я очень боюсь, Дженни, и еще не знаю, что из этого выйдет. Но от этого зависит наше общее с Дьюком будущее и судьба нашего сына. И не спрашивай меня, в чем дело. Ты обо всем узнаешь, когда придет время.

Дженни наклонилась и ласково поцеловала ее в щеку.

— Не волнуйся, Тина. Просто скажи, что ты хочешь от меня, и я все сделаю.

Пять дней спустя, поглощенная своими мыслями, Тина летела в Америку. Ей удалось побороть страхи и сомнения. Все решено, твердила она себе, садясь в самолет. Она уже в пути и через несколько часов будет на месте. Только бы успеть приехать в больницу раньше, чем отключат аппараты, и жена Дьюка распрощается со своим, пусть и призрачным существованием.

Тина всю ночь проворочалась без сна на гостиничной кровати. Вскочив с рассветом, она оделась в скромный серый костюм, надеясь, что его неброский вид никого не заденет и не оскорбит. Волосы она тщательно уложила в пучок. Несмотря на усталый вид, бледность и синяки под глазами от бессонной ночи, Тина решила не краситься, чтобы не выглядеть вызывающе и ничем не отвлекать Дьюка. Перед выходом она бросила быстрый взгляд в зеркало — там стояла незаметная, даже некрасивая женщина в строгом костюме, с озабоченным, печальным видом.

Такси доставило ее в больницу. И ровно в девять часов она вошла в холл через парадный вход. Еще целый час, подумала она. Внутри все неприятно сжалось, словно от предчувствия опасности. Тина не знала, куда ей идти. Да и захотят ли вообще пропустить ее, постороннюю, в палату, где лежит умирающая? Дьюк, конечно, другое дело. Он сейчас сидит рядом с постелью жены, ожидая неизбежного. Когда Тина подошла к столу администратора, ее ноги подгибались и дрожали.

— Тина!

Знакомый голос заставил Тину резко обернуться. Ее глаза расширились от удивления, когда она увидела женщину, поднимавшуюся из кресла, стоявшего неподалеку от стола администратора. Но, как только она узнала Энн, удивление сменилось пониманием.

— Что ты здесь делаешь? — прошипела Энн ей прямо в ухо.

— Жена Дьюка… с ней все по-прежнему? — спросила Тина, понимая, что смертельно рискует.

Миссис Йорк покачала головой.

— Надеяться на это было нелепо, — жестко отрезала она, неприязненно гладя на молодую женщину.

— Я вовсе не бессердечная эгоистка, — взорвалась Тина. — Поверьте мне, я почти ничего не знала. Я думала, что на сегодня назначен его развод, что жена хочет оставить его, а он не желает ее отпускать. Я просто не имела представления о том, что творится на самом деле! Только Дерк Роуан, когда я заставила его рассказать мне обо всем…

— Боже мой! — Энн судорожно вцепилась в локоть Тины. — Я ведь приехала сюда потому, что могла понадобиться моя помощь. Но ты… почему приехала ты? Разве он не просил ждать его дома?

— Я не могу, разве вы не понимаете? — взмолилась Тина. — Я не хочу, чтобы он думал, что все потерял. Он должен знать, что все по-прежнему, что он может вернуться к нам, жить со мной и своим сыном… если, конечно, захочет.

— Я могу передать это после того, как все закончится, — предложила Энн, явно давая понять, что присутствие Тины в палате нежелательно.

— А вы не считаете, что будет лучше, если я скажу все это Дьюку сама? Я думаю, что должна сделать это сама и именно сейчас. — Тина решила стоять на своем до конца.

— Не знаю, Тина.

— И я сама тоже не знаю. Но клянусь вам, я думаю только о Дьюке. Это не для меня, а только для него.

Миссис Йорк тяжело вздохнула.

— Тогда тебе следует поступить так, как ты считаешь лучшим.

— По-моему, другого выхода из этого положения нет. Я пойду к нему.

Энн с сочувствием сжала ее ладонь.

— Неужели это все из-за того, что я тебе наговорила?

Слезы застилали глаза Тины.

— Да, но не только. И раньше я тоже догадывалась, что знаю отнюдь не все. Я всегда считала, что у любящих людей не должно быть секретов друг от друга. Тем более что тайное рано или поздно все равно становится явным.

— Я буду молиться за вас обоих, — прошептала Энн.

— Куда мне идти?

— Я провожу тебя.

Тина пыталась собраться с духом, пока Энн вела ее к лифту. Оказавшись на нужном этаже, она молча указала на зал ожидания, где она посидит, пока Тина будет с Дьюком. Затем они двинулись по широкому коридору к комнате в дальнем конце.

— Ты знаешь, что хочешь ему сказать? — прошептала Энн, указывая на закрытую дверь.

— Пожалуй, да. — Губы Тины дрожали, а сердце неистово колотилось, она еле держалась на ногах. — Я страшно боюсь.

— И я тоже. — Энн слегка сжала ее локоть. — Удачи, Тина.

— Спасибо.

Тина закрыла глаза, глубоко вдохнула и еще некоторое время постояла перед дверью, собираясь с силами. Она твердила: «Это надо сделать. Надо».

Она приоткрыла дверь. Стерильная чистота, безукоризненная белизна этой комнаты пугала, создавая впечатление гнетущего холода. Вокруг кровати с неподвижно лежащей женщиной стояла масса сложных приборов, подключенных к ее телу. На стуле рядом сидел Дьюк, сжимая в своей руке безжизненную руку жены. Он ничего не слышал, ничего не видел, кроме нее.

Тина внезапно заколебалась. Ей казалось настоящим святотатством нарушить их единство, оторвать Дьюка от умирающей. Она поглядела на любимую женщину Дьюка и похолодела от ужаса. Крошечное, иссохшее обезьянье личико с синеватыми кровоподтеками, темные, почти черные, запавшие глазницы, сухая ручка, словно лапка насекомого. От былой красоты у нее сохранились только пышные, кудрявые золотисто-рыжие волосы.

Тина отвела взгляд, больше не в силах смотреть на нее. Как же должен был любить эту женщину Дьюк, если в скелетике, обтянутом кожей, до сих пор видел свою прежнюю возлюбленную!

Но еще больнее стало Тине, когда ее взгляд упал на стоящую рядом фотографию — Дьюк и его жена, юная и прекрасная. Очаровательное личико, невинная прелесть девятнадцати лет, большие светлые глаза и великолепный ореол золотистых кудрей. Так вот какой видит ее Дьюк! Рядом со снимком источала сладкий аромат красная роза в бокале, напоминая, что на свете есть еще радость.

Тина стояла рядом, не осмеливаясь нарушить его молчаливую скорбь. После долгих и мучительных минут ожидания она решила, что не сможет ничего сказать ему. Нужно найти другой выход — во имя их будущего.

Она сделала шаг назад и отвернулась, слезы слепили глаза. Она старательно обогнула край постели, боясь хоть каким-то звуком отвлечь его внимание.

— Тина…

От звука собственного имени она буквально застыла, подняв ногу. В диком страхе она метнула перепуганный взгляд на Дьюка. Он сидел, подняв голову, затем привстал со стула. Удивление добавило суровости чертам его изможденного лица.

— Прости меня, прости, — почти не отдавая себе отчета в том, что говорит, лепетала Тина. По ее лицу струились слезы.

— Зачем ты здесь?

— Чтобы ты не был один. Вдруг я тебе потребуюсь. Для того, чтобы извиниться за ужасные слова, которые наговорила тебе в Лондоне, когда не знала всего происходящего. Чтобы помочь тебе всем, чем могу. Чтобы доказать: твоя боль — это моя боль, Дьюк.

— Нет, — простонал он. — Я никогда не хотел причинить тебе боль.

— Дьюк, жизни без боли не бывает. Как и любви. Хочу, чтобы ты знал: все, что у меня есть, это твое. Бери это, если захочешь, если тебе это станет нужно. Потому что я люблю тебя, потому что я всегда буду тебя любить.

Дьюк шумно вздохнул, но его лицо осталось неподвижным. Боковым зрением Тина заметила легкое малозаметное движение. Она быстро повернулась, еще раз взглянув на фигуру на постели и рад мониторов. Нет, ничего не изменилось.

— В конце коридора есть зал ожидания, — сказала она с дрожью в голосе. — Я буду там с Энн. Если что-то понадобится или ты чего-то захочешь… — Она бросила последний умоляющий взгляд на Дьюка.

Глаза его не отрывались от лица жены.

— Помолись за нее, если сможешь. — В голосе его прозвучала необычайная нежность.

— Помолюсь, — прошептала она, задыхаясь от избытка чувств, и выскользнула из комнаты так быстро и тихо, как только смогла.

Энн вопросительно посмотрела на нее, когда она появилась в зале ожидания. Тина без сил рухнула в соседнее кресло. Слезы вновь заполнили ее глаза.

— Мне не нужно было этого делать, Энн. Он был прав, мне надо было остаться и ждать его. Но я не жалею, что пришла сюда. Мне удалось увидеть, что все-таки существуют на свете настоящая любовь и самопожертвование.

— Да, понимаю, — пробормотала Энн. — Ведь об этом по сути все его пьесы, правда?

Обе погрузились в молчание. Тина тосковала от мысли, что никогда не сумеет занять место жены Дьюка. А затем поняла, что, как и обещала Дьюку, молится за нее.

Время тянулось медленно, секунды казались минутами, а минуты — часами. Мимо прошла немолодая пара в трауре. Мужчина крепился из последних сил, его лицо было растерянным, женщина плакала, не пряча слез.

— Это ее родители, — тихонько прошептала Энн.

Мысли Тины вернулись к тому, что должно произойти в комнате в дальнем конце коридора, к боли и отчаянию, переполнявшим Дьюка. Она так и не сумела заставить себя посмотреть на часы, не желая знать точный момент, когда жизнь уступит место смерти. Только мысленно бормотала полузабытые слова заупокойной молитвы.

Звук приглушенных рыданий разорвал ужасающую тишину. Родители снова прошли мимо со склоненными головами, направляясь в обратную сторону. Муж тщетно пытался утешить жену, но сам глотал предательские слезы.

Все кончено, оцепенела Тина. Ничто теперь не способно изменить судьбу. Но не станет ли кончина жены Дьюка концом и их отношений с ней, с Тиной? Не станет ли эта смерть и смертью их любви?

Тина поднялась, желая почтить скорбный миг, когда Дьюк навеки расстанется с преданно любимой им женщиной. Она не знала, зайдет ли он за ними или, ослепленный горем, пройдет мимо, как ее родители. Энн молча стояла рядом, поддерживая ее под руку. В безмолвии проходили секунду и минуты. Наконец по коридору зашелестели медленные шаги. И на пороге появился Дьюк.

Тина ужаснулась, каким старым, смертельно бледным стало его лицо.

— Все кончено, — произнес он, В его голосе звенели сдерживаемые слезы.

Словами чувств не выразишь. Тина так и не осмелилась ничего сказать ему, только глядела со скорбью и сожалением.

Энн же шагнула вперед, протягивая руки. Дьюк двинулся навстречу ей и обнял, прижав к своей груди.

— Спасибо, мой старый друг, — едва смог выговорить он. — Хорошо, что ты приехала, но ничем помочь мне не сможешь.

— Береги себя, Дьюк, — прошептала Энн, а после короткой паузы подняла голову и с чувством добавила: — Ты всем нам нужен. — Затем она еще раз обняла его и сказала: — Если я ничем не могу тебе помочь, то я пойду.

— Если можешь, окажи мне услугу.

— Все, что угодно!

— Присматривай за Тиной. Ради меня…

— Сделаю все, что смогу.

— Я уверен в этом.

Тина почувствовала, как бледнеет. У нее закружилась голова, слегка затошнило. Понять, что хотел сказать Дьюк этой просьбой, было нетрудно. Он не собирается возвращаться к ней.

Дьюк отпустил Энн и обернулся к Тине. Он не сделал ни шага к ней, не пытался ее обнять — только взял обе ее ладони и положил себе на грудь. Тина подняла голову, стараясь не отводить глаз, и поймала взгляд Дьюка. Там дрожала невыносимая боль, мольба о понимании.

— Я должен побыть один, Тина.

— Конечно, — согласилась она, прикусив губу в попытке сдержать слезы.

— Я должен смириться, прочувствовать все, что произошло… так много всего. Необходимо все начать заново. Когда я найду слова, которые захочу сказать тебе, то напишу.

— Я буду ждать.

— Как ты назвала нашего сына?

— Алан… Алан Патрик…

— Прекрасное имя.

— Мне тоже так кажется.

— И ты прекрасна. — Он наклонил голову, и их губы соединились в нежнейшем поцелуе, теплом, ласковом, добром, но без малейшего намека на чувственное желание.

Он отпрянул, выпустил ее руки и отвернулся.

— Дьюк…

Он с трудом повернулся и поглядел на нее. Тина залилась краской, устыдившись желания узнать больше, чем он мог сказать прямо сейчас.

— Как ты думаешь, сколько это займет времени?

Безнадежное и усталое выражение его лица само по себе было ответом на ее вопрос.

— Не знаю, Тина. Действительно не знаю. Но я не заставлю тебя ждать слишком долго. Верь мне. Как только все уляжется, я сразу напишу тебе.

Он сказал все, что собирался. Тина большего и не просила. Она стояла, словно окаменев, скованная ощущением неизбежной потери. Он уходил, и каждый шаг по коридору уносил его вспять, в черное, ледяное одиночество, из которого она когда-то его вырвала.

Энн решительно подошла к ней и взяла под руку.

— Молодым мамашам требуется уход, — заботливо шепнула она. — Я пообещала Дьюку приглядывать за тобой. Поехали скорее домой.

19

Прошло почти три месяца, прежде чем Тина получила известие от Дьюка. Она ни на минуту не забывала о нем, но решила ждать, сколько потребуется, не бунтуя и не ропща на судьбу. Сейчас ее вмешательство только могло все испортить. К тому же у нее был крошка Алан, не дававший ей времени для скуки и отчаяния.

И тут неожиданно пришла бандероль от Дьюка.

Бандероль, а не письмо.

Тина с изумлением уставилась на почтовый штемпель. Отправлено из Ирландии, а не из Америки. Энн как-то рассказывала, что его семья живет в Ирландии — престарелая мать, отказывающаяся покинуть родной дом, брат и еще какие-то родственники.

С внезапным беспокойством Тина открыла бандероль. Оттуда выпала стянутая резинкой толстая пачка бумаг — судя по всему, рукопись, возможно, новая пьеса. После того как они с Дьюком сошлись, это была первая написанная им драма. К одному листку была подклеена записка.

Дорогая Тина.

Сожалею, что так долго заставил тебя ждать. Мне было трудно подобрать подходящие слова. Так много надо было выразить. Надеюсь, ты все поймешь, когда прочтешь. Завтра я буду с тобой и Аланом.

Дьюк.

Тина оторвала записку. В глаза ей бросилось название пьесы — «Последняя великая страсть». В то же мгновение холодное отвращение сжало сердце. Не станет она это читать! Наверняка в пьесе речь идет о его любви к жене, одиночестве и отчаянии, борьбе за ее жизнь и скорби после неизбежного конца.

Тина прошла все круги этого ада. И ей совсем не хотелось вновь пережить эти невыносимые муки, читая пьесу Дьюка. Должно быть, сам он, когда все это писал, переживал своеобразное чувство освобождения, но ей она может принести только новое горе, возродить тяжелые воспоминания о мертвой палате, сухоньком личике в облаке рыже-золотых кудрей, фотографии, боли, ревности, отчаянии… С прошлым надо покончить, пора думать о будущем.

Завтра, мечтала она, лелея невероятную надежду. Завтра Дьюк будет с ней и Аланом. Во что бы то ни стало, любой ценой Тина решила сохранить Дьюка — для себя, для сына, для будущего.

Уснуть в эту ночь она так и не смогла. Возбуждение, неясные предчувствия не давали сомкнуть глаз ни на минуту. Кроме того, она не могла отделаться от мыслей о пьесе Дьюка. Ведь он прислал ее, чтобы она прочитала, поняла его мысли и чувства. Он ждал этого.

Она выпрыгнула из кровати, отправилась в кабинет и устроилась в кожаном кресле за столом, решившись прочесть пьесу Дьюка от первой страницы до последней. Когда она снимала резинки и откладывала в сторону титульный лист, ее руки слегка дрожали.

Сцена пролога потрясала. Несомненно, героиня пьесы, Джоан, — это она сама. Вот раздается телефонный звонок от человека, которого она любила много лет назад. Слова гипнотизировали, побуждая читать дальше и дальше. А бурная, противоречивая страсть главных героев отражала все происходившее между ними — ею и Дьюком. Но не между Дьюком и его женой.

Тина то плакала, то улыбалась сквозь слезы, листая страницу за страницей, следя за каждой сценой, воспроизводящей их любовь. Ее чувства пробуждались с новой силой под влиянием слов Дьюка. Прочитав все до последней строки, Тина отложила рукопись и долго сидела неподвижно, осмысливая прочитанное.

Неужели все ее мечты могут стать явью? Все до единой. Она заставила себя пойти спать, уговаривая, что чем скорее заснет, тем быстрей наступит завтрашний день, а с ним и воплощение всех ее грез.

Она поднялась чуть свет, накормила Алана и нарядила его в новый костюмчик. Малыш весело гукал, колотя ручонкой по развешанным над его кроваткой разноцветным игрушкам, а она тем временем тщательно одевалась, готовясь к встрече с Дьюком, стремясь выглядеть такой прекрасной, чтобы он не смог никогда забыть этот миг.

Едва успев привести себя в порядок, она услышала, как кто-то возится с дверью, и понеслась открывать. Дверь уже отворялась, когда она добралась до гостиной. Должно быть, Дьюк воспользовался своим ключом. Так и есть — он вошел в комнату.

Когда она бросилась к нему; он раскрыл ей навстречу свои объятия.

— Ты дома! — радостно воскликнула она. В ее глазах засверкали искорки счастья, безграничной радости, когда она после долгой разлуки снова увидела перед собой любимое лицо.

— Да, наконец-то дома, — ответил он слегка дрожащим от переполнявших его чувств голосом.

Он и выглядел и чувствовал себя прекрасно. Тина с удовлетворением рассмеялась. На этот раз к ней вернулся не измученный бессонными ночами и нравственными терзаниями страдалец, а счастливый и полный сил человек.

— Ты прочла пьесу? — мягко спросил он, зеленые глаза с надеждой и любовью искали ее взгляд.

— Да, но ведь она не закончена, Дьюк.

— Финал за тобой, Тина. Все будет так, как ты захочешь.

— Тебе решать, Дьюк. Написанное гениально. Это самая великая пьеса из тех, что я когда-либо читала. Только ты можешь дописать концовку.

— Эта пьеса не для постановки, Тина, во всяком случае, пока ты этого не пожелаешь. Это мой подарок тебе.

— Пьеса и жизнь — не одно и то же, Дьюк, — произнесла она с легкой грустью. — А я знаю, что на самом деле… на самом деле ты любишь свою жену.

Он разомкнул объятия, чтобы взять ее за руки, а затем запечатлел по поцелую на каждой ладони и прижал их к сердцу.

— Тина, меня не было здесь так долго не только потому, что я был занят работой над пьесой. Сомневаюсь, что ты поверишь в сказанное мной, но не считай, пожалуйста, что я переутомился или вообще повредился в уме. Но то, что я увидел и понял, помогло мне разобраться в своих чувствах, принять их до конца.

У Тины перехватило горло. Вот что он утаил даже в пьесе. Вот его последняя тайна! Наконец-то все решится раз и навсегда.

— Продолжай, — настояла она.

— Помнишь свой приезд в больницу?

Тина кивнула, не доверяя своей способности спокойно говорить в столь драматический момент.

— Помнишь, перед тем как ты ушла, я попросил тебя помолиться за нее…

— Я так и сделала, Дьюк. Так и сделала, — поклялась Тина.

— В этот момент я смотрел прямо на жену. Она улыбнулась, Тина, слышишь?

— Этого не могло быть, Дьюк!

Он покачал головой.

— Нет, это произошло сразу же после того, как ты сказала о своей любви ко мне.

Мурашки пробежали по спине Тины. Она вспомнила, что заметила какое-то легкое движение. Или, может быть, они оба выдают желаемое за действительное?

— Знаешь, Дьюк, мне кажется, что и я что-то заметила. Может быть, она действительно все слышала, поняла и порадовалась тому, что у тебя на земле есть еще один человек, который тебя любит.

— Так ты тоже это видела?

Тина нахмурилась. Почудилось ли ей это или нет, но пусть он верит, что все так и было.

— Что-то такое, только краем глаза. А затем я подумала, что, должно быть, ошиблась.

— Мониторы ничего не зарегистрировали, ни малейшего отклонения. Однако я уверен, что мне не привиделось.

— Значит, так оно и есть, — мягко согласилась Тина.

Он поднес ладонь к ее лицу, легонько погладил по щеке, как будто боялся причинить ей боль.

— Десять лет я пытался достучаться до нее. Если бы ты не пришла в тот день, если бы не сказала те слова, Тина, мне бы так ничего и не удалось. По-моему, каким-то образом она все поняла. — Он замолчал, восхищенно разглядывая каждую черточку ее лица, затем вновь привлек ее к себе, и на его лице появилось то выражение, какое Тина увидела лишь однажды и считала, что никогда больше не увидит. Но теперь это было для нее, и он произнес те слова, которые она так страстно и так долго стремилась услышать.

— Я люблю тебя, Тина, и всегда любил. Разница только в том, что теперь тебе отдана вся моя любовь без остатка. И я могу наконец-то просить твоей руки. Согласна ли ты стать моей женой?

Ее улыбка стала для него самым лучшим ответом. Эта просьба воплощала в себе ее мечты всех последних девяти лет.

— Да, Дьюк. Я очень хочу быть твоей женой и делить с тобой жизнь и в радости и в горе.

Он счастливо улыбнулся.

— Обещаю, я никогда тебя больше не оставлю. Отныне и навеки теперь мы будем вместе.

Затем он поцеловал ее со всей той страстью, которую так ожидала Тина.

Громкий крик, донесшийся из детской, вернул их к действительности.

— Первые семейные радости, — рассмеялась Тина. В ее глазах плясали веселые огоньки. — По-моему, наш сын зовет тебя, Дьюк.

— Ммм… С чего бы он так раскричался?

— Наверняка сердится. Выбросил из кроватки какую-нибудь любимую игрушку и теперь требует, чтобы к нему подошли и вернули ее обратно.

Смех Дьюка отозвался в ее ушах небесной музыкой: Его глаза сияли счастьем, когда он, прижав к себе Тину, отправился исполнять капризы сына.

* * *

Первый день весны выдался теплым и ясным. В маленькой церквушке на окраине деревни, неподалеку от своего нового дома, сочетались браком Кристина Форрест и Дьюк Торп.

Дерк Роуан был посаженым отцом невесты, Энн и Ричард Йорк исполняли обязанности свидетеля и свидетельницы.

Присутствовали все три сестры невесты в сопровождении своих мужей. Крошечная дочка Дженни — она родилась через четыре месяца после появления на свет Алана — осталась с родителями Брайана в Австралии, но ее мамочка захватила кипу фотографий, чтобы сравнить свое чадо с мистером Торпом-младшим, наблюдавшим за ходом церемонии с колен своей австралийской бабушки.

Миссис Форрест всплакнула от долгожданной радости при виде того, как ее старшая дочь торжественно отходит от алтаря. Наконец-то Тина — замужняя дама! А какая выйдет фотография, как прекрасно она будет смотреться на каминной полке! Тина не только прекрасно выглядела, как и подобает любой невесте, но в ее ушах сверкали сказочные алмазные сережки, прекрасно подходившие к обручальному кольцу, изготовленному на заказ.

Когда жених и невеста позировали на ступенях церкви, подчиняясь приказам фотографа, Дьюк улыбнулся своей новоиспеченной жене и легонько дотронулся до сережек, первый раз надетых Тиной на людях. В глазах его светилось удовольствие.

— Сегодня тебе все к лицу, — заявил Дьюк и, подняв жену на руки, поцеловал со всей свойственной ему чувственностью, а Кристина Торп ответила тем же.

Все присутствующие видели, насколько влюблены друг в друга эти двое. А маленький Алан Патрик Торп отметил этот трогательный момент, еще громче загукав. Он весело махал ручонками и болтал ножками, сидя на коленях Леони Форрест. Его мордашка сияла безграничной радостью, в разинутом рту сверкали четыре крошечных зубика. Он уж точно знал, что отныне все будет прекрасно.

Content

Карен Брукс
Серьёзные отношения

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19