Джон Диксон Карр

Дом на Локте Сатаны. Темная сторона луны

Дом на Локте Сатаны

Глава 1

Итак, июньским вечером в пятницу Гэррет Эндерсон упаковал чемодан в своей квартире в Хэмпстеде и вызвал по телефону такси, чтобы ехать на вокзал Ватерлоо.

Было бы неправдой сказать, что он совсем ничего не знал о семействе Баркли или о доме на Локте Сатаны и ни в какой степени не предчувствовал грядущие события.

Кроме того, учитывая необъяснимый случай с Фей Уордор…

Фей, Фей, Фей! Он должен забыть Фей и выбросить ее из головы раз и навсегда.

И все же…

Два дня тому назад, в среду, в той же самой квартире зазвонил телефон. Сидевший за пишущей машинкой Гэррет выругался, как всегда делал, когда телефонный звонок прерывал его размышления об очередном трудном абзаце. Но выражение его лица изменилось, когда он снял трубку и услышал знакомый, дружелюбный голос, который, однако, не смог сразу узнать.

– Слушай, Гэррет, я не намерен играть с тобой в угадайку. Это Ник Баркли.

– Ник! Как поживаешь?

– Хорошо, как никогда. А ты как, старый мошенник?

– Я имею в виду, где ты сейчас?

– В Лондоне, конечно, – ответил Ник. – Я редко звоню через Атлантику, в отличие от многих моих коллег. Говоря точнее, я в «Кларидже».

– Очередной молниеносный визит на бывшую родину?

– Ну…

– До того, как ты позвонил четыре года назад, в этом же месяце, продолжал Гэррет Эндерсон, – я не видел и не слышал тебя двадцать один год с тех пор, как мы оба были мальчишками, которым еще не исполнилось шестнадцати. Ты свалился как снег на голову – совсем как сейчас. Но и тогда я видел тебя не более получаса. Ты позвонил из аэропорта, заехал в город выпить и тут же в сопровождении фотографа отбыл в Марокко – узнать, как себя чувствуют местные жители после того, как их страна в пятьдесят шестом году обрела независимость, и написать разворот для иллюстрированного листка, который ты унаследовал. Кажется, он называется «Флэш»?

– Это отличный журнал, Гэррет.

– Не сомневаюсь. Так что, очередной молниеносный визит?

Ник Баркли снова заколебался.

– Нет, – ответил он наконец. – Конечно, я пробуду здесь не более одной-двух недель. Но это семейное дело – оно чертовски сложное, и мне многое в нем не нравится. Слушай, ты, старый замшелый пень, неужели ты настолько погряз в своих исторических архивах, что даже газет не читаешь?

– Читаю. Но даже если бы я этого не делал, новости передают по телевидению.

– Ну да, повсюду телевидение, – с горечью произнес Ник. – Как тебе, полагаю, известно, я унаследовал так называемую «журнальную империю» моего отца и Билла Уиллиса, – которая в наши дни стала не более популярна, чем прочие империи, – когда старик внезапно умер от сердечного приступа в прошлом марте.

– Да, было печально услышать о смерти твоего отца, Ник.

– Спасибо за письмо с соболезнованиями. Боюсь, я был слишком занят, чтобы ответить на него. Но я не об этом. – В голосе Ника послышались нотки нетерпения. – Речь идет о старом Кловисе – моем деде, который скончался в возрасте восьмидесяти пяти лет в том же месяце, что и отец. В результате у меня появились проблемы, которые мне абсолютно не нужны, тем более что они чреваты весьма неприятными последствиями. Я не желаю, чтобы дядя Пен покончил с собой или натворил еще каких-нибудь глупостей.

– Что-что?

– Послушай, не могли бы мы встретиться и поговорить?

– Да, конечно. Почему бы нам не пообедать вместе?

– С удовольствием, Гэррет. Когда и где?

– Давай встретимся в клубе «Феспис» около половины восьмого.

– В клубе «Феспис»?

– В «Ковент-Гардене» – это старейший театральный клуб в Лондоне. Я знаю, Ник, что ты в Америке уже четверть века – с тех пор, как Ник-старший забрал тебя из школы и эмигрировал в начале войны, вдрызг разругавшись с твоим дедом. Но не говори мне, что корреспондент твоего отличного журнала не в состоянии отыскать клуб «Феспис» в «Ковент-Гардене».

– Ладно, старина. Тысяча благодарностей. До скорого.

Гэррета Эндерсона забавляло, что он стал членом клуба «Феспис» и приспособился к той иронической комедии, какой стала его жизнь. Ученый-историк, Гэррет писал популярные биографии политических и литературных знаменитостей викторианской эпохи. Эти превосходные книги, проницательные и остроумные, создали ему солидную репутацию, но приносили более чем скромный доход, покуда его американскому агенту не пришло в голову превратить одну из них, «Маколи» [1], в бродвейский мюзикл.

Знаменитая труппа Хэлпина и Питерса, которой доверили постановку, обошлась с первоисточником весьма вольно. Томас Бэбингтон Маколи, «книга в брюках», как охарактеризовал его Сидни Смит [2], превратился в романтического героя, чей страстный роман с вымышленной дочерью графа вдохновил его на создание «Истории Англии» и в особенности «Путей Древнего Рима». Леди Холленд, прославившаяся своими приемами в ранневикторианские дни, дурачилась на сцене, словно персонаж грубого фарса, а одну из ее песен, «Какие книжки ты читал недавно?», впоследствии требовали бисировать почти на каждом представлении. Лирический монолог самого Маколи «Птичка на суку», который он пел своей возлюбленной на террасе палаты общин, заставлял трепетать чувствительные сердца. И таким образом, на столь «достоверном» политическом и литературном фоне Лондона тридцатых-сороковых годов прошлого столетия родился мюзикл под названием «Дворец дяди Тома».

Гэррет, приглашенный в Нью-Йорк его поклонниками, видел, куда идут дела, но он уже подписал контракт и был бессилен что-либо изменить. Несмотря на протесты некоторых критиков, «Дворец дяди Тома» стал хитом сезона.

– Неужели тебя не бесит, – спрашивали Гэррета друзья, – что они оставили от подлинной истории мокрое место?

– Сначала бесило, а потом стало забавлять. Если ты не в силах чего-либо изменить, самое лучшее – смеяться над этим. Кроме того…

Кроме того, мог бы он добавить, фантастический успех «Дворца дяди Тома» навсегда избавил его от денежных затруднений, не только стимулировав продажу более ранних книг, но и создав возможность писать следующие так, как ему хотелось, без каких-либо возражений со стороны издателей.

В итоге Гэррет Эндерсон, которому недавно исполнилось сорок и которому иногда казалось (без особых оснований), что он уже начинает чувствовать свой возраст, мог считаться везучим человеком. Не то чтобы счастливым, а именно везучим. Худощавый, энергичный, отнюдь не урод, возможно, слегка беспечный и увлекающийся, Гэррет тем не менее обладал надежным «противовесом» в виде саркастического чувства юмора. Он был вполне респектабельным гражданином, спокойным, здравомыслящим и наделенным чувством ответственности. Некоторые даже склонны были считать его довольно чопорным.

– И все же, – говорили ему упомянутые друзья, – мы готовы держать пари, что «Дядя Том» шокировал тебя куда больше, чем ты готов признать. Ведь ты сам, Гэррет, во многих отношениях типичный викторианец.

Викторианец! Если бы они только знали о Фей…

Но они не знали, и он не собирался им рассказывать. Ситуацию с «Дворцом дяди Тома» можно было считать всего лишь забавной.

Однако ситуация с Ником Баркли и его семьей могла оказаться далеко не такой безобидной. Гэррет пришел к этому выводу в среду десятого июня, поговорив с Ником по телефону и пригласив его на обед в клуб «Феспис».

На юго-востоке Англии, где воды Солента текут между побережьем Хэмпшира и островом Уайт, берег в одном месте образует плоский выступ, именуемый по причине, канувшей во мглу веков, Локтем Сатаны. Хотя этому названию не придавали никакого зловещего смысла, весьма сомнительной репутацией (Гэррет Эндерсон понятия не имел почему) пользовался Грингроув – сельский дом, который построил там пользовавшийся дурной славой судья Уайлдфер в начале второй половины восемнадцатого столетия. Судья вскоре умер – возможно, насильственной смертью, – а Баркли выкупили дом у его наследников, став с тех пор хозяевами Локтя Сатаны.

Они не были по-настоящему старинным семейством. Первые Баркли, о которых сохранились документальные свидетельства – обстоятельные, деловые люди, – прибыли с севера около 1795 года. Они разбогатели, продавая сапоги французской армии во время наполеоновских войн, а в девятнадцатом веке настолько увеличили свое состояние благодаря удачным капиталовложениям, что даже в период бешеного роста налогов и массовых разорений после Второй мировой войны старый Кловис Баркли, последний из патриархов, оставался богатым человеком.

Старый Кловис, будучи еще очень молодым, продемонстрировал пример проницательности, женившись на девушке из состоятельной семьи. От этого брака родилось трое детей – два сына и дочь: Николас появился на свет в 1900 году, Пеннингтон – в 1904-м, а Эстелл – в 1909-м. Миссис Кловис, добрая душа, покинула этот мир в начале двадцатых годов, оставив все свои деньги младшему сыну, Пеннингтону, дабы он был обеспечен при любых обстоятельствах.

Вот здесь и начинается современная история.

Со старым Кловисом, ставшим с возрастом истинным бородатым тираном, было нелегко иметь дело. Никогда толком не знавший, чего хочет, Кловис всегда был твердо уверен в том, чего он не хочет, и заявлял об этом во всеуслышание. Его любимцем среди детей был крепкий, энергичный Николас, ставший отцом друга Гэррета Эндерсона – Ника-младшего. Несмотря на эту привязанность, – а может быть, благодаря ей, – Кловис и его старший сын постоянно ссорились. Николас хотел сам заниматься бизнесом, и это было неправильно. Николас рано женился на бесприданнице, и это тоже было неправильно. Правильным было то, что Николас умел водить гоночные машины, за которые платил старик, и хотя сын так раздробил себе левую ногу, что уже никогда не мог полноценно ею пользоваться, никакой критики со стороны отца не последовало. Но независимость? Зарабатывать самому, содержа при этом семью? Никогда!

С другой стороны, старый Кловис с трудом выносил Пеннингтона артистическую натуру и любимца миссис Кловис. Он называл Пеннингтона никчемным слабаком, что было абсолютно несправедливо. Об Эстелл прирожденной старой деве, обожавшей отца и во всем его поддерживавшей, Кловис, казалось, вообще вспоминал крайне редко.

– Эсси? Ну, она девушка – о ней позаботятся другие, так что можно не беспокоиться, – говорил он.

Вскоре начало появляться младшее поколение.

Юный Гэррет Эндерсон и юный Ник, в то время мечтавший стать репортером, подружились во время учебы в Хэрроу в конце тридцатых годов. Старые трения между Кловисом и Николасом перешли в открытую вражду в момент, когда весь мир закипал от вражды куда более опасного свойства. Билли Уиллис, американский приятель Николаса, признававший его деловые способности, готовил в Нью-Йорке запуск двух скромных журналов, которые в случае везения могли со временем превратиться в целую семью журналов; он постоянно предлагал Николасу присоединиться к нему. Его последнее письмо пришло незадолго до вторжения нацистов в Польшу – была объявлена война, солнечным воскресным утром в сентябре тридцать девятого года завыли сирены воздушной тревоги, и на следующий день Ник-старший атаковал старого Кловиса.

– От меня здесь никакого толку, – заявил он, опираясь на трость в длинной тусклой библиотеке Грингроува. – Эта чертова нога не позволяет мне поступить в действующую армию, а больше мне тут нечем заняться. Если я намерен сделать хоть что-то полезное, то должен поехать в Америку и присоединиться к Биллу. Дай мне тысячу фунтов как залог, – ты получишь их назад через полгода, – и тогда посмотрим. Ну, что ты на это скажешь?

Старый Кловис согласился, но не без сомнений. Он не стал сразу отвечать или выписывать чек. Кловис размышлял целую неделю, потом взял из банка в Брокенхерсте тысячу пятифунтовыми купюрами, сложил их в толстую пачку и скрепил резинкой. После этого Кловис, в свою очередь, атаковал Николаса в библиотеке. Нет, он не стал презрительно швырять деньги на стол или на пол, к ногам старшего сына. Вместо этого он бросил увесистую пачку прямо ему в лицо.

– Вот твои деньги! – рявкнул Кловис. – А теперь убирайся. Ну, что ты на это скажешь?

Николас не колебался. Выплеснув в лицо достойному родителю содержимое стоявшей на столе чернильницы, он рявкнул в ответ:

– Надеюсь, ты попадешь в ад и останешься там!

И он вышел, хлопнув дверью. Через сутки Николас, его жена и сын уже были на борту «Иллирии», плывущей из Саутгемптона в Америку.

Дальнейшее широко известно. Несмотря на войну, дела Уиллиса и Баркли пошли на лад почти сразу же. Николас, с самого начала доказавший другу свою полезность, вскоре стал незаменимым. К концу войны он уже был полноправным партнером, а их скромные два журнала превратились в четыре. В начале пятидесятых годов, когда Николас выкупил долю партнера, пожелавшего удалиться от дел, он контролировал уже дюжину крупных периодических изданий с названиями, состоящими из одного слова. Главными среди них были «Флэш», красочно иллюстрированный журнал, и «Пипл», который, хоть и специализировался на проникновении в интимную жизнь знаменитых мужчин и женщин, никогда не бывал настолько вульгарен, чтобы вызывать отвращение.

– Я знал, что у него все получится, – говорил Ник-младший.

Процветание отца отразилось и на нем. Ника отправили учиться в другую школу – американский аналог Хэрроу в Готтсберге, штат Пенсильвания, – а потом в Принстон. После этого, так как он по-прежнему разделял отцовскую страсть к журналистике, Ник-старший обеспечил сыну возможность в течение нескольких лет набираться опыта в различных редакциях, а потом принял его в штат «Флэш».

Ник заработал себе имя в качестве специального корреспондента. Куда его только не посылали, о чем он только не писал! Добродушный, всегда полный сочувствия, прикрываемого притворным цинизмом, он нашел свое призвание.

А тем временем в Англии, в доме на Локте Сатаны, старый Кловис, обозленный отъездом сына, вел себя так, как и следовало ожидать. Впрочем, он был обозлен не более, чем Николас, который с тех пор не поддерживал никаких контактов с патриархом, если не считать возвращения тысячи фунтов и увеличения процента текущего счета в банке. Но Кловис оставался непреклонным. Он заявил, что имя его старшего сына не должно упоминаться в доме – у него больше нет старшего сына. Как бы ему ни был неприятен вежливый, обходительный и начитанный Пеннингтон, состояние Баркли должно оставаться в руках Баркли. Кловис вызвал в Грингроув Эндрю Долиша – опытного поверенного, служившего Баркли так же преданно, как служили им его отец и дед почти целый век. Хотя мистер Долиш был одного возраста с Пеннингтоном, он обладал серьезностью под стать самому патриарху. Завещание старого Кловиса, изобилующее комментариями, которые поверенный тщетно пытался удалить, оставляло все, целиком и полностью, Пеннингтону. Преданная Эстелл даже не упоминалась.

Шли годы. Терзаемый мыслями о неуклонно приближающейся кончине, Кловис становился одновременно более скрытным и более сварливым. А затем…

Ранней весной 1964 года в Нью-Йорке Николас Баркли, всегда похвалявшийся здоровьем и силой, взбирался по канату в гимнастическом зале клуба «Апекс», когда его настиг сердечный приступ, покончивший с ним за несколько дней до шестьдесят четвертого дня рождения. Старый Кловис, бродивший в саду Грингроува при пронизывающем мартовском ветре, подхватил бронхопневмонию и отправился к своим предкам на кладбище в Болье. Но это был не конец истории, а только начало.

Гэррет Эндерсон слышал в Лондоне про обе эти смерти. Кончина Николаса вызвала сенсацию в британской прессе, а старый Кловис удостоился всего лишь скромного некролога в «Тайме». Благодаря сплетням Гэррет знал, что дяде его друга Ника, Пену, достались не только деньги Кловиса, в которых он не нуждался, но и Грингроув, который он любил и лелеял, в то время как сам Ник унаследовал отцовские предприятия, став магнатом в сорок лет.

Гэррет никогда не мог понять преданности Пеннингтона Баркли дому на Локте Сатаны. Во время единственного визита, который Эндерсон нанес туда много лет назад в качестве друга Ника, место это подействовало на него угнетающе. Несмотря на модернизацию и красоту окружающих его сельских пейзажей, Грингроув выглядел слишком мрачным. С наступлением темноты там постоянно приходилось бороться с желанием бросить взгляд через плечо. Роскошные комнаты и коридоры были словно наполнены беспокойными тенями, забредшими туда из прошлого.

Гэррет убеждал себя, что это его не касается. Тогда он был еще мальчиком и мог ошибиться, да и кто он такой, чтобы делать на этот счет уверенные заявления?

Тем не менее, когда Ник неожиданно позвонил в среду десятого числа, Гэррет почувствовал смутное беспокойство, он не смог бы объяснить его причин. Он знал очень мало о происходившем в Грингроуве за эти годы, но у Ника явно было что-то на уме, и, судя по его словам, это «что-то» сулило неприятности. Решив не опаздывать на обед, Гэррет заблаговременно вывел свою машину, долго кружил, пока не отыскал место для парковки (что неудивительно в современном Лондоне), и вошел в клуб «Феспис» в тридцать пять минут восьмого.

Его гость еще не прибыл. Только без четверти восемь Ник Баркли показался в маленьком баре на первом этаже, стены которого были увешаны портретами актеров восемнадцатого века в массивных позолоченных рамах.

Кроме них и бармена, в помещении никого не было. Хотя за последние двадцать пять лет Гэррет виделся с другом только раз, он почувствовал, что узнал бы его где бы то ни было. Ник по-прежнему заказывал одежду в Лондоне. Темноволосый, с квадратным подбородком и быстрыми глазами, он, как и все мужчины Баркли, был высокого роста, но, в отличие от деда, отца и даже дяди, с достижением среднего возраста начал немного прибавлять в весе.

Они обменялись крепкими рукопожатиями. Гэррет заказал мартини и принес напитки на столик, где они сели друг против друга. Чокнувшись с Гэрретом, Ник выпил мартини почти залпом, потом выпрямился на стуле и внимательно посмотрел на приятеля. Под глазами у него обозначились морщинки, придававшие лицу обеспокоенное выражение.

– Ну? – произнес он.

Глава 2

– Что «ну»? – осведомился Гэррет.

– Как дела, везучий сукин сын? С тех пор как мы виделись в прошлый раз, ты, кажется, стал знаменитостью.

– Да, вопреки здравому смыслу.

– Кого это заботит? Благодаря или вопреки тебе «Дворец дяди Тома» отменное шоу. Я видел его дважды, так что прими мои поздравления. Когда они привезут спектакль в Лондон?

– Возможно, никогда. Лорд-камергер не желает давать разрешение.

Гэррет заказал вторую порцию мартини, и оба закурили.

– Кто бы мог подумать, что старина Маколи такой первоклассный киногерой? – усмехнулся Ник, – Помнишь, что писал о нем Литтон Стрейчи? [3] «Вот он – толстый, приземистый, постоянно говорящий – на Парнасе». Что лорд-камергер против него имеет?

– Если помнишь, во втором акте Маколи бросает вызов вице-королю Индии сначала в длинной речи о демократии, а затем в воодушевляющей песне, название которой я забыл.

– «Не трогай их, вице-король, они убьют тебя». Насвистеть мелодию?

– Спасибо, не нужно.

– Но я все же не понимаю, Гэррет, какая муха укусила лорда-камергера.

– Вице-король, представленный в «Дяде Томе» гнуснейшим негодяем, истязающим индусов во славу британского колониального господства, был вполне реальным чиновником, чьи потомки живы до сих пор. Если его имя не заменят на явно вымышленного персонажа, лорд-камергер не разрешит представление.

– Да, не повезло. Но я хотел спросить тебя о другом. Как твоя личная жизнь, старина? Все еще не женился?

– Пока нет. А ты, как я слышал, женат?

– Был женат, – ответил Ник, философски пуская кольца дыма. – Увы, из этого ничего не вышло. Мы с Ирмой давно разошлись, и с тех пор я вольная птица. Люби и бросай – вот мой девиз, пускай не слишком оригинальный. К тому же годы дают себя знать, Гэррет. Если я не буду за собой следить, то обзаведусь брюшком. И, как видишь, у меня волосы редеют на макушке. А вот ты выглядишь как надо, трижды везучий сукин сын, – худой как щепка, шевелюра густая, как прежде.

Они снова чокнулись.

– Не тебе называть кого бы то ни было везучим сукиным сыном, – отозвался Гэррет. «Магнат Баркли – повелитель всего, что мы узнаем». «Возможно, я повелеваю империей, – говорит Баркли, – но при этом отчитываюсь обо всех новостях, которые меня интересуют».

– Цитата в стиле «Тайм».

– Это и есть «Тайм» – подпись под иллюстрацией на обложке.

– Ну и ну! Наверно, им было нелегко хвалить конкурента, но они играют по-джентльменски. А ты все-таки порядочная скотина! Ведь ты был в Нью-Йорке на премьере «Дяди Тома», не так ли? Почему не разыскал меня?

– Я пытался, но мне сказали, что тебя нет в городе.

– Да, думаю, так оно и было. Ведь это происходило осенью шестьдесят второго года – в разгар кубинского кризиса. Все же, что касается того, скотина ты или нет…

– Ладно, Ник, хватит прикидываться. Если тебя что-то тревожит, как ты сказал по телефону, почему бы тебе не сообщить все напрямик?

– Ты действительно этого хочешь?

– Конечно хочу.

Лицо Ника неожиданно стало серьезным. В баре, как всегда, было душно. Луч заходящего солнца проник в помещение сквозь щель между оконными занавесями, коснувшись уголка левого глаза Ника. Он весь напрягся, допил мартини и погасил окурок.

– С тобой я могу говорить откровенно. Большинство людей, не видя друг друга двадцать пять лет, становятся чужими, но для меня ты не посторонний. Я могу тебе доверять. Конечно, я могу доверять и Эндрю Долишу…

– Это семейный адвокат, не так ли?

– Да. Но так как я парень подозрительный, то, пожалуй, могу доверять только тебе. У меня неприятности – это связано с происходящим в Грингроуве, да и в других местах, с дядей Пеном, тетей Эсси и прочими. Остается только надеяться, что я сумею с этим справиться.

– Так что же происходит в Грингроуве?

– Привидения, – ответил Ник, внезапно поднявшись.

– Привидения?

– По крайней мере, выглядит как привидение. Но это не все. Новое завещание. Таинственные женщины из плоти и крови появляются, а потом исчезают, будто никогда не существовали.

– Что за белиберду ты несешь? – резко осведомился Гэррет.

– Ага, задело! – усмехнулся Ник, к которому на минуту вернулась былая жизнерадостность.

– Я спрашиваю, что ты имеешь в виду?

– Дело в том, ваше степенство, что вы выглядели несколько странно, когда я спросил, женаты ли вы. Возможно, как выразились бы ваши коллеги по шоу-бизесу, вы встретили даму?

– Ну…

– Она блондинка, Гэррет? Помнишь маленькую Милли Стивене, которая жила по соседству с тобой в Уотфорде? Ты пятнадцатилетним мальчишкой втрескался в нее по уши. Милли была блондинкой, и ты клялся…

– Кого бы я ни встретил, – мрачно прервал его Гэррет, – это не имеет отношения к теперешней проблеме. Что тебя так беспокоит, Ник? Хочешь еще выпить?

– Нет, спасибо. Я немного не в своей тарелке – весь день почти ничего не ел и не хочу нагружаться перед обедом.

– Хорошо. Тогда сядь и расскажи обо всем подробно.

– По-моему, я писал тебе, – продолжал Ник, опускаясь на стул и беря очередную сигарету, – что между моими родителями и моим достойным дедом не было никаких контактов с тех пор, как отец покинул родные берега?

– Да, писал.

– Это было не совсем точно. Мой отец никогда не писал Кловису, если не считать возвращения его тысячи фунтов с соответствующими процентами, и я тоже, видит бог. Но тетя Эсси иногда присылала несколько строчек моей матери, которая добросовестно ей отвечала. Это бывало нечасто – раз в год или даже в два года, – но давало хоть какое-то представление о том, что творится в доме предков. Старый Кловис, о котором, возможно, лучше упоминать пореже…

– В тот единственный раз, когда я встретился с ним много лет назад, он не показался мне таким уж плохим.

– Естественно – учитывая, что ты никогда не сердил и не раздражал его. Впрочем, есть ли человек, о котором нельзя сказать того же самого? – Закурив сигарету, Ник с невеселой усмешкой посмотрел на собеседника. – Уверяю тебя, он был кошмарным типом. Мы все, Гэррет, странная и, возможно, не вполне нормальная публика, но мой дедуля был выдающийся экземпляр. Исключая минуты исполнения сентиментального обычая во время чьего-нибудь дня рождения (не важно, что это за обычай – насколько я знаю, его соблюдают и поныне), Кловис изводил всю семью чередованиями дурного настроения и приступов ярости. Это выглядело достаточно скверно, когда я и мои родители жили в Грингроуве, ну а потом… Достаточно почитать между строк в письмах Эсси, хотя она и считала старика Господом Всемогущим. Он превращал в ад жизнь всех окружающих, но с особым упорством – жизнь дяди Пена.

– Тем не менее, – прервал Гэррет, – насколько я понял, он оставил все твоему дяде Пену.

– Да, согласно завещанию, составленному в сорок восьмом году и помещенному Эндрю Долишем на хранение в сейф. Кловис не делал из этого тайны. «Ты этого не заслуживаешь, Пеннингтон, но ты мой сын». Даже Эсси все знала о завещании и тоже отмечала, что Пен этого не заслужил.

Ник сделал паузу, поводив рукой в облаке табачного дыма и пылинок.

– Мне всегда нравился дядя Пен, – с вызовом добавил он, – и я не хочу, чтобы его оставили в дураках.

– В каком смысле?

– Имей терпение – сейчас я все расскажу.

– Ладно, валяй.

– Мне нравился дядя Пен, – повторил Ник. – Конечно, он держался несколько театрально. Учитывая его страсть к сцене, думаю, он пожертвовал бы своими ушами, чтобы стать членом этого клуба. Но он обращался со мной, как со взрослым, а это верный способ заручиться привязанностью ребенка. Дядя Пен всегда находил время для разговора со мной, а уж говорить он умел! Он рассказывал мне разные истории – главным образом о привидениях. Хотя дядя Пен не верил ни во что сверхъестественное и смеялся над предположениями, будто мертвые могут возвращаться, его, как и многих людей такого сорта, привлекали разные ужасы. Я хорошо помню, как он тогда выглядел – еще более худой, чем ты, но, в отличие от тебя, хрупкого сложения, да и здоровьем дядя Пен был слаб. Как сейчас, вижу его прогуливающимся по саду и декламирующим стихи. В то время мои представления о поэзии ограничивались Киплингом или «Горацием на мосту» твоего друга Маколи. А это была настоящая поэзия – Ките, Донн, Шекспир. Но Кловис ненавидел поэзию так же, как и театр. Теперь мы знаем, что старый черт втайне восхищался тем, как мой отец умел ему противостоять.

– А твой дядя Пен этого не умел?

– На такой вопрос нелегко ответить. Подростки многое слышат, но они не понимают своих взрослых родственников, которые кажутся им непредсказуемыми. Прошло много времени, прежде чем я об этом задумался и попытался вытянуть из родителей какую-нибудь информацию. Вроде бы много лет назад Пен вышел из повиновения. Это произошло весной двадцать шестого года, когда я еще ходил в детском комбинезончике, а дяде Пену было всего двадцать с небольшим. Моя бабушка умерла в двадцать третьем году, оставив ему солидную сумму. Однажды, после очередного дедушкиного приступа ярости и ссоры с Эсси, он спокойно упаковал чемодан и покинул дом. Вскоре выяснилось, что дядя Пен снял виллу в Брайтоне и живет там с какой-то актрисой, чье имя я забыл или не знал вовсе. Господи Иисусе! – воскликнул Ник, воздев руки к небу. – Можешь вообразить благочестивый ужас Кловиса и испуганное щебетание бедняжки Эсси? Но это недолго продолжалось. Притягательная сила фамильного дома оказалась слишком мощной. В сентябре того же года Пен вернулся в Грингроув, а капризы и актриса были временно забыты.

– Временно?

– Если можно так выразиться. Теперь нам придется перескочить тридцать с лишним лет – в лето пятьдесят восьмого года. Кловис уже давно составил завещание. Если ситуация в Грингроуве не стала лучше, то она, по крайней мере, казалась стабилизировавшейся. Но затем, в возрасте пятидесяти четырех лет, дядя Пен неожиданно и тайно женился.

– Женился?

– Вот именно. На женщине моложе его более чем на двадцать лет.

Хотя эти слова были вполне обычными, они болезненно кольнули в потаенный уголок сердца Гэррета Эндерсона. Ему показалось, будто стены маленького душного бара начали надвигаться на него.

– Моложе на двадцать лет? – переспросил он. – Кто эта девушка, Ник? Как она выглядит?

– Откуда я знаю, черт возьми? Разве я разговаривал или переписывался с кем-нибудь из родственников?

– Ладно, не злись.

– Ее зовут Дейдри. – Ник бросил окурок в пепельницу. – Могу тебе сообщить только то, что она происходит из очень хорошей семьи. Правда, денег у нее никаких, но во всех прочих отношениях она вполне приемлема – даже старина Долиш это признает. «Очаровательная молодая леди, – говорит он, – и очень сговорчивая. Она вполне подходит Пеннингтону и даже произвела хорошее впечатление на твоего деда». Насколько я понял, дядя Пен познакомился с ней на концерте, и они тайком зарегистрировали брак, как мои родители в двадцать втором году, после чего Пен привел ее домой.

– И что сказал старый Кловис?

– Что он мог сказать, увидев, что девушка идеально подходит Пену, тем более что тот был уже далеко не молодым петушком? Если ты думаешь, что все прошло гладко, то ты не знаешь Кловиса. Но девушка ему понравилась, и в конце жизни у него даже характер немного улучшился. Как бы то ни было, Кловис может подождать, ибо мы приближаемся к последнему акту и взрыву. Как тебе известно, двадцатого марта этого года у отца случился сердечный приступ в гимнастическом зале его клуба, и через час он умер в пресвитерианской больнице. На следующей неделе, когда мы все еще были заняты похоронами и прочими хлопотами, моя мать получила последнее письмо от тети Эсси. «С прискорбием сообщаю, что бедный отец скончался во вторник вечером. Но не горюйте, ибо он покоится в мире». (На деда это не слишком-то похоже.) Кловис бродил по саду при восточном ветре, устраивая разнос садовникам, а бронхопневмония в восемьдесят пять лет не шутка даже с нынешними чудодейственными лекарствами. Короче говоря…

– Ну?

– Кловис умер из-за своего дурного характера – по крайней мере, мы так думали. А затем произошел взрыв. В середине апреля из Англии пришло еще одно письмо, но уже не матери, а мне, и не излияния чувств от тети Эсси, а скучное деловое послание от адвокатской фирмы «Долиш и Долиш» в Лимингтоне. Понадобилось несколько писем авиапочтой, чтобы прояснить ситуацию, но в конце концов нам это удалось. В Грингроуве было не все в порядке. Они обнаружили новое завещание.

– Новое завещание?

– Составленное Кловисом без свидетелей, но написанное его почерком и, бесспорно, законное. Кловис никогда не переставал размышлять над судьбой своего состояния – он написал завещание и спрятал его в доме в таком месте, где его рано или поздно должны были обнаружить. Находка вроде бы представляла собой драматическую историю, подробности которой мне пока неизвестны. Датированный 1952 годом новый документ аннулирует предыдущее завещание. Дядя Пен остается ни с чем, а тетя Эсси снова даже не упоминается. Все, чем обладал покойный Кловис, – деньги, ценные бумаги, недвижимость, включая, разумеется, Грингроув, – безоговорочно отходит его «старшему сыну Николасу Ардену Баркли», а если упомянутого Николаса Баркли не будет в живых, то… то…

– Ну? – поторопил Гэррет. – Кому достанется все?

– Мне! – рявкнул Ник. – «Моему любимому внуку Николасу Ардену Баркли-младшему с надеждой, что он окажется более достойным человеком, чем его отец, и с уверенностью, что он окажется достойнее своего дяди». Ты когда-нибудь слышал что-нибудь подобное?

Пыльная комната с портретами в позолоченных рамах, как и весь столь же пыльный старый дом в южной части Ковент-Гардена, слегка задрожала, когда реактивный самолет взмыл в небо. Ник Баркли вскочил на ноги. Справившись с испугом, он указал на два пустых стакана:

– Послушай, Гэррет, я не могу платить за выпивку и даже заказывать ее в чужом клубе, но, учитывая твое недавнее предложение…

– Да, прости. Фред, еще два мартини!

Бармен смешал коктейли, наполнил стаканы и скромно удалился. Опираясь одной рукой на стойку, Ник чокнулся с Гэрретом:

– Ну, за удачу.

– За удачу!

– Неужели ты не понимаешь, Гэррет? Старик оставил все мне, но я в этом не нуждаюсь. Так не пойдет! Я приехал, чтобы все уладить.

– Понимаю, но каким образом?

– Черт возьми, неужели они принимают меня за алчного ублюдка? Дядя Пен получит свое наследство, а тетя Эсси будет хорошо обеспечена. Что бы ни говорили о Пене, скрягой его не назовешь. Целый месяц, в течение которого он считал себя наследником, дядя Пен договаривался о пожизненном отчислении для Эсси трех тысяч в год. Так и должно быть. А остальное получит сам Пен – и в первую очередь Грингроув. Он живет в прошлом – потому так и любит это место. Конечно, по словам Долиша, для этого понадобится какой-то юридический фокус-покус. Но его можно осуществить.

– Значит, ты говорил с Долишем?

– Звонил ему по междугородному сегодня утром. Мы активно переписывались. Завтра он приезжает в Лондон и расскажет мне обо всем. Слушай, Гэррет, не мог бы ты съездить со мной на этот уик-энд в Грингроув поезд отправляется с вокзала Ватерлоо в пятницу вечером – и оказать мне моральную поддержку?

– С удовольствием. А что, есть какая-то особая причина, по которой тебе может понадобиться моральная поддержка?

– Боюсь, что да. Там царит сущий ад с тех пор, как нашли новое завещание. Кстати, его нашла Эсси. Дядя Пен бродит по дому в старомодном жакете, какие носили лет шестьдесят тому назад. В доме даже поселился доктор, чтобы за ним присматривать. Должно быть, его здорово выбило из колеи известие, что он не является хозяином поместья. Конечно, дядя Пен нервничает – это неудивительно с его темпераментом. По-моему, он куда более впечатлительный, чем кажется на первый взгляд. При мысли, что его, возможно, вышвырнут из дома со всеми пожитками, он запросто мог пустить себе пулю в лоб. Но я первым делом написал поверенным, чтобы они его успокоили объяснили, что Грингроув в любом случае достанется ему. Так что, надеюсь, с этим все улажено. Но если миссис Пен о нем беспокоится, то разве можно ее порицать?

– Нет.

– К тому же это еще не все.

– Произошло что-то еще?

– Разве я тебе не говорил? Так называемое привидение! После находки второго завещания Кловиса кто-то рыщет по дому, откалывая скверные и необъяснимые трюки.

– Погоди, Ник! Ты ведь не предполагаешь, что старый Кловис выходит тайком из могилы и бродит по дому?

– Господи, конечно нет!

– Ну, тогда кто?

Ник указал стаканом на портрет в полный рост Дэвида Гаррика [4] в роли Макбета.

– Восемнадцатый век! – сказал он. – Сэр Хорас Уайлдфер – жестокий старый судья, который построил дом двести лет назад. Хотя почему его призрак именно сейчас должен там бедокурить, выше моего понимания.

– Полагаю, ты не веришь в привидения?

– Конечно нет! Не больше, чем дядя Пен или Эндрю Долиш. Кто-то прикидывается – вот и все. Но кто? С какой целью? И каким образом он проникает через крепкие стены и запертые двери? Надеюсь, это не обернется историей для твоего старого приятеля, доктора Гидеона Фелла, о котором ты часто писал. Между прочим, как он поживает?

– Постарел, как и все мы, но по-прежнему бодр. Он и его друг Эллиот, который теперь депьюти-коммандер [5] отдела уголовного розыска, иногда заглядывают ко мне поболтать.

– Короче говоря, ситуация неприятная. Кухарка и служанки грозят уходом, Дейдри вне себя от волнения, тетя Эсси тоже не в своей тарелке. Так или иначе…

– Да, понимаю. Как насчет последней порции перед обедом?

– Почему бы и нет? В моем теперешнем состоянии остается только напиться. Фред!

Бармен тотчас появился, быстро смешал и разлил коктейли и сразу же исчез. Сигаретный дым вновь поплыл к потолку.

– Ты спрашиваешь, – продолжал Ник, потягивая мартини, – почему я нуждаюсь в моральной поддержке? Уверяю тебя, дело не в призраке. Что-то во всей этой истории мне чертовски не нравится. Я собираюсь в этот дом, который мне не принадлежит, благодаря моему же необычайному великодушию…

– Ты поступил очень достойно, Ник.

– Черта с два! Это всего лишь справедливость, как ты отлично понимаешь. Боже мой, Гэррет, как еще я мог поступить? Деньги ничего не значат для дяди Пена – к тому же он достаточно обеспечен. Но я не могу отобрать его любимый Грингроув, даже если… – Ник умолк.

– Даже если что?

– Не важно. Забудь – это все выпивка.

– Я так не думаю. Что не так, Ник?

– Не так?

– Тебя что-то беспокоит куда сильнее, чем все, о чем ты рассказал, но по какой-то причине ты не хочешь признаться в этом.

– Нет, Гэррет, не меня беспокоит, а тебя!

– Меня?

– Да. Я понял это по твоей реакции на мое упоминание о таинственных женщинах и о том, что жена Пена гораздо моложе его. Что-то тебя гложет. Выкладывай, о муза истории и биографии! Неужели тебе нечего мне сказать?

Гэррет задумался.

– Возможно, есть. Надеюсь, дальше это не пойдет?

– Ты знаешь, что я буду нем как рыба. Ну, какие жалобы?

– Это не совсем жалобы…

– Тогда что?

Невидимые демоны плясали и били в барабаны. Дэвид Гаррик, мисс Сиддонс [6], весь сонм театральных знаменитостей от восемнадцатого столетия до конца викторианской эпохи вопросительно взирал со стен. Гэррет чиркнул спичкой, и в тусклом баре вспыхнуло яркое пятнышко света.

– Не знаю, как сейчас, но тогда это значило для меня очень много. В прошлом году в мае, после завершения «Дизраэли» [7], я позволил себе короткий отпуск в Париже.

– И правильно сделал. Что дальше?

Гэррет снова помолчал, думая о прошлом.

– Ну, как ты и предполагал, я встретил даму.

Глава 3

Итак, вечером в пятницу 12 июня Гэррет Эндерсон упаковал чемодан в своей квартире в Хэмпстеде и вызвал по телефону такси, чтобы ехать на вокзал Ватерлоо.

Летнее солнце клонилось к закату. Такси Гэррета промчалось по Росслин-Хилл и Хейверсток-Хилл, в Кэмден-Таун свернуло налево через Блумсбери, проехало мимо нового Юстона, через Рассел-сквер, вокруг Олдвича, по Стрэнду и мосту Ватерлоо к находящемуся за ним вокзалу.

На улицах, переполненных транспортом в результате новых правил, запрещающих правые и левые повороты в самых удобных местах, приходилось часто останавливаться на красный свет.

Но Гэррет ничего этого не замечал. Его мысли были заняты тем, что он рассказал Нику Баркли в среду вечером – точнее, тем, что он ему не рассказал. Решив поведать старому другу о Фей, Гэррет почувствовал себя таким, как сказал бы Ник, «заторможенным», что его повествование получилось сдержанным и тщательно отредактированным, словно отчет семейного адвоката.

Но смог бы он все объяснить, даже если бы захотел? Гэррет этого не знал.

В такси на него нахлынули воспоминания.

Чуть более года назад, в цветущем мае, Гэррет летел дневным рейсом в Париж. Рядом с ним, у окна, сидела девушка, казавшаяся до смешного молодой и невинной, – вряд ли ей было больше двадцати одного года, – которая задала ему несколько вопросов о полете.

Гэррет не мог наглядеться на ее робкие темно-голубые глаза, наивные и в то же время внимательные, матово-белый, но здоровый цвет лица, блестящие светлые волосы до плеч, стройную, но крепкую фигуру, которую идеально подчеркивал твидовый дорожный костюм. Покуда самолет не приземлился в Орли, они говорили без умолку.

Девушка сказала, что ее зовут Фей Уордор. Она сообщила, что ушла с работы (не сказав, с какой именно) отчасти из-за маленького наследства, оставленного ей покойной тетей; эти деньги она целиком истратила на заграничные путешествия – десять дней в Париже и неделя в Риме, – прежде чем поступить на другую работу в июне. Потом они выяснили, что будут проживать в отелях, расположенных недалеко друг от друга: Гэррет – в своем любимом «Мерисе», Фей – в большом, хотя и менее фешенебельном муравейнике на улице Риволи.

– Отели «Сент-Джеймс» [8] и «Олбени» [9]. Sic! [10] – смеясь, сказала Фей. – Звучит до ужаса нелепо.

– Вроде как «Гранд-отель» в Литл-Мармеладе?

– Да! Они всегда используют названия подобным образом. Хотя я сама достаточно невежественна – нигде не бывала и говорю по-французски, как школьница.

– А вам бы не хотелось попрактиковаться во французском языке, сходив вечером в театр?

– С удовольствием! – воскликнула Фей.

Они пообедали у «Фуке» и отправились в театр Сары Бернар, где насладились колоритной мелодрамой Сарду [11], исполненной с убедительным panache [12], на который способны лишь галльские актеры.

Так начались волшебные десять дней, которые Фей должна была провести в Париже перед отъездом в Рим. Они бродили по набережным, смотрели восковые фигуры в музее «Гревен» [13] и кукольную комедию на Елисейских полях, посещали оперу и ночные клубы со стриптизом, обедали на открытом воздухе при бледном свете уличных фонарей, проникающем сквозь листву каштанов. Обычно умеренный в потреблении алкоголя Гэррет пил больше вина, чем следовало, да и Фей в этом отношении не приходилось особенно уговаривать.

Но более всего Гэррет был очарован самой девушкой – ее энергией, жизнерадостностью, умом, чувством юмора. Она могла прошагать рядом с ним несколько миль без единой жалобы, но никогда не позволяла ему разговаривать с собой тоном доброго дядюшки. Это стало очевидным, когда Гэррет водил ее по старому Парижу – лабиринту серых улочек, где все напоминало о Средневековье и Возрождении, раскинувшихся вокруг музея «Карнавале» [14] и улице Севинье.

– За следующим поворотом, Фей… Ты не устала?

– Господи, конечно нет! Как я могла устать, когда ты рассказываешь мне столько интересного? Этот дом на другой стороне улицы, где Генрих IV [15] поселил свою… как же ее звали… просто потрясающий! Так о чем ты говорил?

– За следующим поворотом, Фей, начинается улица Симона Ле Франка улица Симона-простака.

– И что же мы там обнаружим?

– Это станет ясно через минуту. Видите ли, юная леди…

– Пожалуйста, не надо!

– Что не надо?

– Не говори со мной, как будто… как будто я еще не совсем взрослая!

– А разве это не так?

– Конечно нет! Уж кому-кому, а тебе это должно быть известно.

Гэррет был вынужден признать, что во многих отношениях она права. Но о наиболее важных событиях этой безумной декады он не мог бы рассказать ни Нику Баркли, ни кому-либо другому. В столовой клуба «Феспис», увешанной еще большим количеством театральных портретов, Гэррет ограничился описанием наиболее очевидных достоинств Фей, а Ник с видом человека, умудренного опытом, пытался проникнуть в суть.

– Слушай, – сказал он наконец. – Помимо перечисленных тобой качеств, твоя мисс Икс, насколько я понимаю, была чертовски привлекательна, не так ли?

– Да, безусловно.

– Короче говоря, лакомый кусочек. А ты – мужчина опытный, хотя и выглядишь заторможенным крахмальным воротничком. Надеюсь, ты воспользовался удобным случаем, а?

– Черт возьми, Ник, неужели ты думаешь, что я стану отвечать на такие вопросы?

– Будешь хранить молчание, как подобает истинному джентльмену, усмехнулся Ник. – Но я не джентльмен и никогда им не был. Можешь не сомневаться, я всем бы разболтал, если бы такая аппетитная милашка бросилась в мои объятия. Ладно, храни свои секреты, крыса. Но я буду делать выводы. Учитывая ауру, которая всегда царит в Париже, я не удивлюсь, если она сбросила одежду и залпом тебя проглотила.

Фактически все так и произошло. Их связь началась в первый же вечер, когда Гэррет проводил девушку в отель. Он не намеревался соблазнять ее разница в их возрасте казалась ему слишком большой, – но ничего не мог с собой поделать. Неизвестно, вдохновили ли его ночь, вино, «парижская аура» или была другая, более глубокая причина, но стоило ему прикоснуться к Фей, как от ее робости и неуверенности не осталось и следа, что одновременно испугало и обрадовало Гэррета. Если внутренний голос и предостерегал его, то он заставил его умолкнуть. Гэррет потерял голову, и его это не заботило, как, впрочем, и Фей. Дело не в том, что она говорила и как себя вела в пылу близости, – это легко симулировать, – а в безошибочных, чисто физических признаках того, что она полностью разделяет его восторг. Так началось безумие, которое не ослабевало все десять дней. Несмотря на случайные связи в прошлом, Гэррету казалось, что он слышит голос, который шепчет: «Это впервые!»

Но было ли все так, как тогда казалось? Гэррет считал, что Фей не совсем взрослая, однако она занималась любовью с такой сноровкой, что он ощущал болезненные уколы ревности к своим незнакомым предшественникам. В некоторые моменты Фей демонстрировала иное, куда менее понятное настроение. Она никогда не позволяла себя фотографировать – даже рядом с этими забавными приспособлениями вроде картонных автомобилей с дырками, через которые просовываешь голову. Любое упоминание о браке кого бы то ни было вызывало у нее горькую усмешку, казавшуюся абсолютно чуждой ее мягкой и доброжелательной натуре. Впрочем, ее склонность к «черному юмору» временами давала себя знать вообще без всякой видимой причины. Случались также периоды тревоги и подавленности, иногда заканчивавшиеся бурей слез.

– Предположим, дорогой, – как-то сказала Фей, – что я в действительности не та, кем притворяюсь?

– А кем ты притворяешься?

– Что, если я не имею права на имя, которым пользуюсь? Что, если я была замешана – пускай не по своей вине – в грязном деле, которое внушило бы тебе отвращение ко мне?

– Разве я задавал тебе какие-то вопросы? По-твоему, даже если то, о чем ты говоришь, правда, это что-то бы изменило?

– Конечно, изменило бы, дорогой, хотя ты, возможно, так не думаешь.

– Вздор!

– О, Гэррет! Ну, по крайней мере, мы заканчиваем на высокой ноте.

– Заканчиваем? Что ты имеешь в виду?

– Разве ты забыл, дорогой, что в понедельник я улетаю в Рим?

– Ну и что? Я полечу с тобой.

– Нет! Ты не можешь… не должен этого делать! Я бы отдала все на свете, чтобы ты был рядом, но это невозможно. Я еду в Рим к школьной подруге, и к нам там присоединится другая подруга. Они чудесные люди, Гэррет, но твое присутствие ужасно бы их шокировало. Я должна соблюдать внешние приличия, хотя мечтала бы провести всю оставшуюся жизнь так, как сейчас. К тому же это не конец – мы встретимся в Лондоне, как только я вернусь, не так ли? Давай сразу назначим время.

Таковы были подробности, которыми Гэррет не поделился с Ником Баркли, хотя он мог рассказать дальнейшее. В столовой клуба «Феспис», быстро расправившись с едой, но то и дело возвращаясь к бутылке кларета, Ник стал еще более важным и напыщенным.

– Ты хоть понимаешь, что не назвал мне даже ее фамилии? – заметил он. Судя по всему, история с мисс Икс по имени Фей зашла достаточно далеко. Так как ты все еще питаешь романтический интерес к исчезнувшей чаровнице, не будет большого вреда, если ты назовешь мне ее фамилию.

– Не будет никакого вреда. Но я даже не уверен, что знаю ее настоящее имя.

– Думаешь, она морочила тебе голову?

– Не знаю что и думать. Трудно в это поверить – людям свойственно заблуждаться. Но…

– Но ты больше ни разу ее не видел с тех пор, как она покинула Рим?

– Ни разу. Мы должны были пообедать вместе в «Плюще» двадцать четвертого июня – через две недели исполнится год. Просидев там почти до закрытия, я понял, что комедия окончена.

– Комедия, вот как? А ты пытался разыскать ее?

– В телефонном справочнике ее имя не значилось, хотя у меня не было никаких причин полагать, что она вообще живет в Лондоне. Что еще я мог сделать?

– Ты ведь знаком с депьюти-коммандером отдела уголовного розыска. Ты мог обратиться в полицию.

– С какими данными? Там бы только сказали, что это не их дело и они не имеют права вмешиваться. Даже если бы они помогли мне, каков был бы результат? Для Фей, возможно, только смущение, если не хуже.

– Ты имеешь в виду, в том случае, если она замужем?

– Не знаю. Это один из вариантов.

– Существуют и частные детективы.

– Да, но для Фей результат мог оказаться таким же.

– А ты никоим образом не хочешь расстраивать леди, верно?

– Верно.

– Держу пари, я бы смог отыскать ее для тебя, если бы пустил по следу толковых ребят. Но ты ведь не согласишься?

– Да, не соглашусь. Я пытался придумать всевозможные объяснения, Ник. Что она хотела прийти, но не смогла по какой-то элементарной причине. Даже терзал себя мыслями о несчастном случае!

– Бедняга! – серьезно промолвил Ник. – Ты попал в скверную ситуацию, Гэррет, и должен из нее выбраться. Мой тебе совет, проконсультируйся с оракулом.

– Именно это я и делаю.

– Тогда он скажет тебе, призвав на помощь весь свой опыт, что тебя выбило из колеи не что иное, как простой старомодный секс.

– Хорошо, предположим, так и было. Ну и что тут дурного?

– Слушай, мой мальчик, что скажет тебе твой дядюшка Ник! Тут нет абсолютно ничего дурного. Такие истории, как у тебя с Фей, происходят постоянно. Ну так наслаждайся этим ретроспективно, но не принимай это слишком всерьез, как явно не принимает она. Не драматизируй. Не превращай здоровую физиологическую потребность в романтическую страсть из викторианского романа. Если смотреть на твою идиллию с правильной точки зрения, то все произошло наилучшим образом.

– Здравый смысл подсказывает, что ты прав – тем более учитывая нашу с Фей разницу в возрасте. Тем не менее…

– Повзрослей, наконец, Гэррет, и ты поблагодаришь меня за совет. И не забудь, старина, – продолжал вещать Ник, сделав очередной глоток кларета, что тебе предстоит встреча совсем иного сорта. В пятницу вечером, если ты не откажешься от своего обещания, ты отправишься в Хэмпшир, чтобы помочь мне решить ряд проблем, касающихся дяди Пена с его суицидальными наклонностями и его испуганной жены, тети Эсси с ее фантазиями, а также предполагаемого призрака, который может проходить сквозь запертые двери, не оставляя никаких следов.

Поезд – как Ник сказал в среду и подтвердил на следующий день, поговорив с Эндрю Долишем, – отправлялся в девятнадцать пятнадцать. Вокруг Нью-Фореста располагалось множество городов и деревень – в том числе Брокенхерст и Лимингтон. Их пунктом назначения был Брокенхерст – следующая станция после Саутгемптона. Они должны были прибыть туда в двадцать один тридцать пять и решили перекусить в поезде, который едва ли окажется переполненным, так как большинство отправляющихся на уик-энд уже уехало. В Брокенхерсте, по словам мистера Долиша, их должен был ожидать автомобиль, в котором они проедут семь-восемь миль до Лип-Бич и Локтя Сатаны.

На вокзале Ватерлоо, под стеклянной крышей которого каждый звук отдавался шуршащим эхом, народу было немного. Гэррет купил билет первого класса в оба конца и направился к книжному киоску, где, как было условлено, его ожидали два спутника.

– Мой дорогой Николас… – зазвучал скучный тягучий голос.

Ник, с непокрытой головой, в спортивной куртке и слаксах, держал в руке тяжелый чемодан. Лицом к нему и спиной к киоску стоял толстый приземистый мужчина – «как Маколи», подумал Гэррет, – с «Ивнинг стандард» в одной руке и портфелем в другой.

Мистер Эндрю Долиш, вдовец, чей взрослый сын был вторым членом фирмы «Долиш и Долиш», был облачен в профессиональную униформу, состоящую из короткого черного пиджака, полосатых брюк и шляпы-котелка. Несмотря на всю свою серьезность, он не выглядел стариком – его жесткие светлые волосы казались едва тронутыми сединой. Ему охотно прощали некоторую напыщенность, так как за ней ощущались надежность и основательность. В данный момент он стоял и вещал совсем как Ник в среду вечером.

– Вижу, Николас, ты не настолько американизирован, как я опасался. Конечно, ты используешь вульгаризмы, к чему склонны мы все под влиянием телевидения, но в твоей речи сохранилось много прежних интонаций. Как я говорил…

– Смотрите-ка! – прервал его Ник, отвернувшись. – Вот и Гэррет – наш странствующий менестрель. – Он быстро представил друг другу Гэррета и адвоката. – Теперь вся команда в сборе и можно отправляться в путь.

– Могу я попросить, Николас, чтобы ты немного понизил голос?

– Разве вы не слышали, что я сказал? Это Гэррет Эндерсон, мой самый старый друг. Все, что вы говорите мне, можете говорить и ему.

– Да, но разве это обязательно говорить всему вокзалу? Мистер Эндерсон, – продолжал адвокат, выглядевший точь-в-точь как Маколи на портретах, – для меня большое удовольствие с вами познакомиться. Я читал несколько ваших книг и искренне ими наслаждался. Боюсь, что наш молодой друг Николас считает меня слишком сдержанным и осторожным. Но каждый должен исполнять свои обязанности. Льщу себя надеждой, что он последует моему совету.

– Можете не сомневаться, – отозвался Ник. – Я весь преисполнен чувства долга. О, Юстиция – суровая дщерь Гласа Божьего! Я последую вашему совету, когда узнаю, в чем он состоит. Но можете ли вы ответить на прямой вопрос одним словом, без всяких «принимая во внимание» и «как было сказано выше»?

– Одним словом – да, – ответил мистер Долиш.

– Дядя Пен…

– Ах да, твой дядя Пеннингтон! – Мистер Долиш обращался к пространству между Ником и Гэрретом. – Когда-то мы ожидали от него великих деяний – во всяком случае, я ожидал. Он снова собирается писать пьесу, как говорил и в былые дни, но, по-моему, все, чем он занимается, это пишет длинные письма в литературные еженедельники или диктует их своему секретарю. Конечно, для него это было нелегкое время. Потрясения последних недель… его сердце…

Ник сделал гипнотический жест рукой.

– Слушайте, вы, «Комментарии» Блэкстоуна! [16] – прервал он. – Вы, конечно, осторожны и сдержанны, хотя я что-то этого не заметил. Но может человек, который задал вам вопрос, ввернуть словечко?

– Да, прошу прощения. Что за вопрос?

– У нас все в порядке?

– В порядке?

– Вы сказали дяде Пену, что его не вышвырнут, как тюбик из-под зубной пасты? Что он может владеть своим любимым Грингроувом до своей естественной кончины?

– Сказал, и давно., в соответствии с твоими инструкциями. Я также взял на себя смелость информировать об этом мисс Дейдри. – Адвокат обратился к Гэррету: – Должен объяснить, что мисс Дейдри в действительности миссис Пеннингтон Баркли. Слуги начали называть ее так, подстрекаемые мистером Баркли… – под мистером Баркли, очевидно, подразумевался покойный Кловис, – и некоторые из нас, увы, усвоили эту привычку. Она очаровательная молодая леди, которой Пеннингтон должен гордиться… Да, Николас, я информировал его. Но мы живем в жестоком мире, хотя у тебя пока что было мало поводов в этом убедиться. Люди цепляются алчными пальцами за то, что они унаследовали по закону, а Пеннингтон по натуре не слишком доверчив. Я передал ему твое великодушное сообщение. Вопрос в том, верит ли он, что ты действительно хочешь так поступить?

– Господи, конечно хочу!

– Я тебе верю. Но верит ли Пеннингтон? Он непредсказуемый человек с чрезмерно развитым воображением. Что конкретно ты подразумеваешь под словами «все в порядке»? И что именно он может считать своей естественной кончиной? Если случайно…

– Чушь, адвокат! – рявкнул Ник. – Чушь, вздор и галиматья! Если вы хотите сказать, что дядя Пен достаточно безумен, чтобы покончить с собой…

– Я этого не говорил и даже не думал. Я только имел в виду, что мой старый друг непредсказуем и переменчив. И я также говорю, – настойчиво добавил мистер Долиш, – что нам не следует здесь задерживаться. Мы должны поторопиться, если хотим успеть на поезд.

– Чепуха! Еще полно времени!

– Прошу прощения, но это не так. Посмотри на часы. Я не принуждаю тебя, Николас, но у нас есть еще одна причина не опаздывать на поезд и не расстраивать обитателей дома. Ты знаешь, что сегодня за день?

– Пятница.

– Двенадцатое июня. А завтра?

– Если кто-нибудь не напортачил с календарем, то завтра будет тринадцатое.

– Как ты проницательно заметил, завтра будет тринадцатое июня. А значит, день рождения твоей тети Эстелл.

– Так они все еще соблюдают церемонию?

– Вот именно.

– Помнишь, Гэррет? Когда у кого-нибудь день рождения, в старинных домах всегда устраивают церемонию. Я тебе говорил, верно?

– Да, говорил. А что за церемония?

– Вечером, накануне великого праздника, кухарка печет замысловатый пирог. Его торжественно подают в столовую, где произносят речи и вручают подарки. Это всегда происходит в одиннадцать ночи. Дядя Пен настаивал, что это следует проделывать в полночь, но тетя Эсси возражала, что «детям» тогда уже нужно спать. Так как я тогда был единственным ребенком в доме, это выглядело огульным утверждением… Тетин день рождения, вот как? Не думаю, что Эсси очень рада своему пятидесятипятилетию – кажется, ей столько исполняется? Но вы правы, Блэкстоун, мы не должны разочаровывать старушку. Пошли!

Ник подозвал носильщика и вручил ему чемодан.

– К поезду в семь пятнадцать, – сказал он. – Какие ворота?

– Одиннадцатые, сэр. Вон там. Едете в Борнмут, сэр?

– Не так далеко, но тем же поездом. Тащите чемодан в вагон первого класса для курящих – желательно в пустой.

– У вас есть билет, сэр? Лучше ехать в одном из передних вагонов. Я пойду вперед, а вы следуйте за мной, хорошо?

– Отлично. Что вы там копаетесь? – обратился он к нам. – Божье наказание, поторапливайтесь!

Избрав линию поведения, Ник неуклонно ее придерживался. Пройдя контроль и взмахнув билетом, он почти бегом двинулся по перрону. Мистер Долиш, который, несмотря на всю свою напыщенность, мог при желании двигаться достаточно быстро, семенил рядом, размахивая портфелем. Гэррет замыкал процессию.

Солнце скрылось за облаком. Платформа и стоящий справа длинный состав с удивительно чистыми шоколадно-кремовыми вагонами оставались в тени и выглядели мрачновато под покрытой сажей стеклянной крышей. Ник, Долиш и Гэррет шли к началу платформы мимо маленьких групп других пассажиров. Пройдя вагон-ресторан, где за зарешеченным окошком буфетной виднелась чья-то унылая физиономия, они добрались до головного вагона и направились к двери следом за носильщиком. Тут Ник Баркли заговорил снова:

– Учитывая ситуацию, едва ли следует ожидать пышного приема. Я начисто забыл о дне рождения старушки, если вообще когда-нибудь вспоминал о нем, и теперь не успею приготовить для нее подарок.

– Совсем наоборот, Николас. Ты привезешь ей самый лучший и желанный из всех подарков. Нет нужды объяснять, что я имею в виду денежное содержание. Пеннингтон ей это предложил, а ты выступишь гарантом, ведь у Эстелл, по крайней мере, нет оснований сомневаться в твоих добрых намерениях. Думаю, все пройдет хорошо, если ты и Пеннингтон воздержитесь от слишком умных замечаний. Мисс Дейдри очень старается, чтобы праздник прошел как надо. Вы что-то сказали, мистер Эндерсон?

– Да, – отозвался Гэррет, державшийся шагов на десять сзади. – Простите, что перебиваю, но эта леди – миссис Пеннингтон Баркли… Как она выглядит?

Мистер Долиш ответил полуобернувшись и не замедляя шаг:

– Разве я уже не говорил, сэр, что жена Пеннингтона очаровательна? Несмотря на разницу в их возрасте…

– Да, конечно. Но я имел в виду не совсем это. Как она выглядит? Как бы вы ее описали?

– Трудный вопрос, сэр.

– Да, но…

– Самому придирчивому критику, – заявил мистер Долиш, – пришлось бы признать, что она очень хороша собой. Мисс Дейдри выглядит даже моложе своих лет. Она среднего роста, светловолосая, с весьма обходительными манерами…

– Блондинка? – прервал Ник Баркли и резко обернулся. – Черт возьми, какая это была бы ирония судьбы! Тебе пришло в голову то же самое, Гэррет?

– Вовсе нет…

Теперь пришла очередь Гэррета застыть как вкопанному. Двое других последовали за носильщиком, который открыл дверь в передней части вагона, и поднялись внутрь. На перроне началось оживление. Гэррет все еще стоял неподвижно, не в силах отогнать невероятную идею, когда кто-то сзади коснулся его локтя. Это был другой носильщик с массивными чертами лица и манерами заговорщика.

– Прошу прощения, сэр, но леди сказала…

– Какая леди?

– Из последнего купе вон того вагона, сэр. Это вагон с коридором на дальней стороне. Если хотите пройти в то купе, входите в дверь справа, идите вперед и за углом поверните налево. Леди просила, чтобы вы, прежде чем присоединиться к другим джентльменам, заглянули на минутку к ней.

– Спасибо. – Гэррет передал носильщику маленький чемоданчик вместе с полукроной. – Отнесите это в купе к моим спутникам. Скажите, что я не намерен опаздывать на поезд и скоро к ним приду.

Разумеется, это было невозможно, но все же… Гэррет огляделся вокруг и быстро зашагал.

У широкого окна, находящегося в тени, как и другие окна поезда, виднелась красная треугольная табличка с надписью белыми буквами: «Не курить». Женщина в купе взглянула на Гэррета. Прижав ладонь к оконному стеклу и слегка отвернувшись, словно стараясь не видеть происходящее снаружи, у окна стояла Фей Уордор.

Глава 4

Было это разрядкой напряжения? Или кое-чем похуже?

«Силы небесные!» – воскликнул бы Ник.

Во всяком случае, когда Гэррет открыл дверь купе и оказался лицом к лицу с Фей, стало ясно, что его появление произвело эмоциональный взрыв. Они оба могли рассмеяться, но не сделали этого.

Фей была одна. В бело-голубом летнем платье и голубых туфлях на босу ногу она съежилась на угловом сиденье у окна. Девушка показалась Гэррету еще более прекрасной и желанной, чем прежде, но она выглядела так, будто ожидала удара. Дрожащими пальцами Фей щелкнула замком белой сумочки, вынула черепаховый портсигар, хотя они находились в купе для некурящих, и попыталась его открыть, словно нервный фокусник, у которого не получается трюк. Сразу после этого начали происходить абсолютно нелепые вещи.

Снаружи, где по бетонной платформе громыхала багажная тележка, мужчина, похожий на преуспевающего бизнесмена, внезапно промчался мимо окна в сторону локомотива, потом остановился, повернулся и с той же скоростью побежал в обратном направлении. В тот же момент Фей наконец удалось открыть черепаховый портсигар. По какой-то непонятной причине оттуда вылетела сигарета с фильтром, словно ее что-то вытолкнуло, описала дугу в воздухе и упала на противоположное сиденье.

– О господи! – воскликнула Фей.

Дрожа всем телом и, возможно, едва удерживаясь от истерического смеха, Фей снова откинулась на сиденье. Гэррет, чувствуя, что его нервы также на пределе, подобрал сигарету и протянул ей:

– Полагаю, это твоя?

– Но она мне не нужна!

– По-твоему, она нужна мне?

– Боже мой, как это смешно!

– Может быть, «смешно» – не совсем подходящее слово, Фей, но не будем об этом спорить. А теперь послушай…

– Нет, это ты меня послушай! Пожалуйста!

Темно-голубые глаза и черные ресницы на фоне матово-белой кожи сделали свое дело – решимость Гэррета улетучилась.

– Пожилой мужчина впереди тебя… он говорил с тобой, хотя я не совсем расслышала его слова…

– Тот, который похож на Маколи?

– Разве? Ну, не важно. Это был мистер Долиш, верно? Адвокат? Значит, молодой человек, который шел рядом с ним…

– Молодой человек?

– Да. Должно быть, это мистер Николас Баркли. Ты как-то говорил, что он твой ближайший друг и что ты учился с ним в школе. Значит, ты едешь в Грингроув?

– Да. А ты, по-видимому, уже там обосновалась?

– Ну… да. А почему ты спрашиваешь?

– Почему я спрашиваю?

Послышались слабые звуки захлопывающихся дверей. Раздался свисток, и поезд тронулся с места. Фей нервным жестом указала на противоположное сиденье. Но Гэррет не стал садиться. Он стоял перед ней не совсем твердо, так как поезд покачивался, набирая скорость, и глядел на нее сверху, как недовольный учитель.

– Так как ты не имеешь ни малейшего понятия, почему я об этом спрашиваю, попытаюсь тебе объяснить. Но сначала один вопрос, Фей, если только это твое настоящее имя…

– Конечно настоящее! А почему он не должно быть настоящим?

– Ты как-то сказала…

– Я имела в виду мою фамилию. К тому же на нее у меня тоже есть законное право, что бы ты ни услышал в будущем.

– Значит, тебя зовут не Дейдри? И ты не жена Пеннингтона Баркли?

– Господи, ужас какой! Мне и во сне такое не могло привидеться, хотя у меня часто бывают ночные кошмары. Нет, Гэррет, я не жена Пеннингтона Баркли и вообще, слава богу, никогда не была замужем. Кто тебе сказал, что я миссис Баркли?

– Никто. Это просто моя безумная идея. Но я слышал описание миссис Пен, и оно вроде бы подходило к тебе. Долиш сказал, что она блондинка среднего роста – хотя ты скорее маленького…

– Что за вздор, Гэррет! Я знакома с мистером Долишем – он точен до педантичности. Неужели он сказал «блондинка»?

– Ну, вообще-то нет. Как пишут в детективных романах – если подумать, он сказал «светловолосая». Но ведь это практически одно и то же, верно?

– Не совсем. У Дейдри Баркли – когда я с ней познакомилась, она была Дейдри Медоус – русые волосы очень красивого оттенка. Она выше и гораздо красивее меня, и у нее куда лучшие манеры. «Среднего роста, светловолосая» хорошее описание Дейдри, но оно совсем не подходит ко мне. Если тебе приходят в голову такие дикие мысли…

– Если они приходят мне в голову, то смею утверждать, для этого имеются основания. Кроме того, я принял тебя за миссис Пен, так как у них с мужем большая разница в возрасте. Хотя возраст в твои юные годы, по-видимому, ничего не значит. Только что ты назвала Ника Баркли молодым человеком, хотя он одного возраста со мной и отнюдь не выглядит моложе – скучный сорокалетний мужчина… А тебе всего-навсего…

– Дорогой, – прервала его Фей, – ты знаешь, сколько мне лет на самом деле?

– Самое большее двадцать два года. Так как год назад я думал, что тебе двадцать один…

– Мне тридцать два! – воскликнула Фей, словно злясь на саму себя. – А в сентябре исполнится тридцать три! Любая женщина могла бы это подтвердить, взглянув на меня. Но мужчины этого не замечают. Если женщина не безобразна, молодо выглядит и пользуется своими…

– Способностями?

– Ну, в общем да. В таком случае мужчины способны убедить себя в чем угодно. Но от правды не уйдешь. Я скучная тридцатидвухлетняя женщина, а в душе вообще старая карга. Что ты на это скажешь?

Гэррет поднял кулак, в котором сжимал подобранную на сиденье сигарету.

– Я скажу, мадам, что это самые лучшие новости, которые я слышал за всю мою долгую жизнь. Отмечу также, что вы, вольно или невольно, обращаетесь ко мне с интимностью давно минувших дней. Можно я сяду рядом с вами?

– Нет! Я не могу тебя остановить, но, пожалуйста, не надо!

– Почему?

– Потому что я этого не хочу. Нет, это неправда – я опять лгу! – Фей закрыла лицо руками, но тут же опустила их. – Я хочу, чтобы ты был рядом со мной, пусть даже в этом душном купе. Но это невозможно. То, о чем я думаю, не должно произойти!

– О чем же ты думаешь?

– О том, что и ты, Гэррет. Но этого не должно случиться, так как ситуация ужасна и станет только еще хуже. Можем мы… уладить некоторые вопросы?

– Разумеется, если ты согласна их обсудить.

Фей закинула ногу на ногу и пригладила юбку. Рядом с ней, в углу сиденья, лежал пакет, на обертке которого виднелась эмблема знаменитого книжного магазина в Вест-Энде. Несколько секунд пальцы левой руки Фей рассеянно постукивали по пакету. Ее лицо залилось румянцем, затем побледнело вновь. Гэррет, сидя напротив, наблюдал за ней.

– Я секретарь Пеннингтона Баркли, – наконец заговорила она, – а вовсе не его жена или… что-то вроде этого. Уже около года я занимаю это место. Разве я не говорила тебе, что после возвращения в Англию собираюсь поступить на другую работу?

– Да, но это все, что ты сказала.

– Ну, Гэррет, если бы тебя это интересовало и ты спросил меня…

– Давай обойдемся без наглядной демонстрации моих заблуждений. Каждый раз, когда я пытался затронуть эту тему, ты увиливала, говоря, что это не важно.

– Мне очень жаль. Но я ведь говорила тебе, что еду в Италию навестить школьную подругу? И что там к нам присоединится другая подруга?

– Да, говорила.

– Первая подруга была Элис Уиллсден, которая теперь замужем за графом да Капри и живет неподалеку от Рима. А вторая подруга – Дейдри Медоус, с пятьдесят восьмого года Дейдри Баркли. Забавно, не так ли? – Фей нервно улыбнулась. – Встреча старых школьных друзей. Ты учился в одной школе с Николасом Баркли, а я – с Дейдри и Элис… Понимаешь, Гэррет, Дейдри устроила меня секретарем к своему мужу еще до того, как мы уехали за границу в прошлом году. Дейдри знает про меня все, но она никогда не верила тому, что обо мне говорили, и хотела дать мне шанс. А мистер Баркли – мистер Пеннингтон Баркли – не знает, кто я на самом деле.

– Я тоже.

– О чем ты?

– Я тоже не знаю, кто вы на самом деле, мадам Сфинкс. Что такого ужасного о вас говорят? Что за «грязное дело», в котором вы якобы были замешаны? Короче говоря, к чему вся эта таинственность? Серьезно, Фей, не пора ли успокоить эту бурю в стакане воды? Ради бога, не веди себя как героиня романа, которая по непонятной причине не говорит ни слова, хотя от большей части затруднений можно избавиться с помощью двух фраз. Ты ведь слышать не желала о том, чтобы я сопровождал тебя в Рим, только потому, что твои друзья могли догадаться, что мы не просто случайно познакомились и пообедали вместе в Париже…

– О, Гэррет, если бы это было все…

– Значит, это не все?

– Если бы это было хотя бы десятой долей всего, – в отчаянии воскликнула Фей, – разве меня бы заботило, что подумают они или еще кто-нибудь? Я ведь не пуританка.

– В этом я не сомневаюсь.

– Кроме того, я рассказала Дейдри о нас – о моих чувствах к тебе и о… о том, чем мы занимались в Париже. Дейдри, возможно, немного чопорная, или люди считают ее такой, но она очень чуткая и все поняла. Она нас не выдаст, Гэррет. По-твоему, я поступила неправильно?

– Конечно правильно! Но…

– Но как я могла догадаться, что встречу тебя здесь? Думаешь, я не хотела, чтобы ты поехал в Рим? Не хотела встретиться с тобой в «Плюще», как мы договорились? Я мечтала об этом! Но я поклялась больше никогда не видеться с тобой (и буду держать обещание, как только ты покинешь Грингроув), так как не хочу, чтобы ты страдал из-за меня – а это неизбежно, если правда станет известной.

– Фей, прекрати болтать чепуху!

– Это не чепуха! Пожалуйста, не сердись и не будь жестоким со мной. Правда может выйти наружу независимо от меня. Если что-нибудь случится в этом ужасном доме, если мистер Баркли убьет себя или пострадает каким-нибудь другим образом…

Фей внезапно умолкла, поднеся ладонь ко рту. Сквозь стук колес и скрип вагонов в коридоре послышались приближающиеся шаги. За стеклянной панелью появились серый костюм и сомнамбулическая физиономия официанта вагона-ресторана, который открыл дверь, заглянул внутрь и сообщил:

– Обед сейчас будет подан.

Очевидно, никого не разглядев – лучи заходящего солнца почти не проникали в купе, – он закрыл дверь и двинулся дальше. Гэррет встал:

– Слышала, Фей? Мы можем…

– Нет, не можем! Мы не должны!

– Не должны ничего есть?

– Ты не понимаешь, Гэррет! Я обедала в Лондоне – сейчас мне кусок в горло не полезет. Но я не это имела в виду. Иди к своим попутчикам, но не говори им, что я здесь, что ты встретил меня, а в будущем даже виду не подавай, что мы были знакомы раньше!

– Черт возьми, Фей, зачем приумножать тайны? Кроме того, даже если я не скажу, что ты здесь, мы все равно встретимся, когда выйдем из поезда в Брокенхерсте.

– Вовсе нет. Я сойду в Саутгемптоне, за двадцать минут до Брокенхерста, и приеду в Лип-Бич на автобусе. Я могу сказать, что прибыла другим поездом, или придумать еще что-нибудь. Как бы то ни было, в Грингроуве нас представят друг другу как незнакомых людей.

– Ну и какой в этом смысл? Разве ты сегодня была в Лондоне по какой-то зловещей причине?

– Конечно нет! – Фей указала на пакет рядом с собой. – Мистеру Баркли понадобились кое-какие книги, и он поручил мне утром съездить за ними в Лондон. Полагаю, он мог, как всегда, заказать их почтой, но он попросил меня, и я поехала.

– Тогда зачем это скрывать? Что касается нашей встречи в качестве незнакомых друг с другом, то я сомневаюсь, что это возможно. Коль скоро твоя подруга Дейдри уже знает…

– Да. И раз ты об этом упомянул, я тоже хочу задать тебе вопрос. Ты рассказывал кому-нибудь о нас?

Вопрос слегка задел его.

– Да, я рассказал Нику Баркли. В конце концов…

– Если я могла рассказать о тебе своей подруге, то почему ты не мог рассказать обо мне своему другу? Ты об этом думал?

– Ну, не в таких выражениях, но в общем да.

– Ты все ему рассказал, Гэррет? Рассказал, что мы…

– Нет. Из моих слов можно было сделать вывод, что это было знакомство в стиле викторианского романа. Женщины, кажется, менее скрытны в подобных делах.

– Что он собой представляет, этот Ник Баркли? Он симпатичный человек? Впрочем, это не важно. Он действительно твой друг, и ты можешь ему доверять?

– Да, я могу полностью ему доверять, и ты тоже. У Ника довольно своеобразное чувство юмора, но он очень умен и о многом догадался. А когда мне пришла в голову безумная идея, что миссис Пеннингтон Баркли может оказаться тобой, он подумал о том же.

– А что его навело на эту мысль?

– То же, что и меня, – описание мистером Долишем миссис Пен как светловолосой женщины. Ник что-то крикнул насчет блондинок и спросил, что у меня на уме, ясно дав понять, что на уме у него.

– Он подумал, что Дейдри может быть блондинкой? Но это невозможно!

– Ник кричал на весь перрон. Если бы твое окно было открыто, ты бы его услышала.

– Я не утверждаю, что он не произносил слово «блондинка». Но…

Поезд качнуло на большой скорости, едва не бросив их в объятия друг к другу. Оба вздрогнули и отпрянули назад.

– Говорю тебе, он не мог так думать! – настаивала Фей. – И я вовсе не приумножаю тайны! До марта этого года мисс Эстелл Баркли иногда переписывалась с матерью твоего друга Ника.

– Да, я слышал об этом. Ну и что?

– Когда я впервые приехала в Грингроув около года тому назад, старый мистер Баркли еще был жив.

– Дедушка Кловис? Он был ужасен, не так ли?

– Мистер Баркли мог быть невыносимым, если не знать, как с ним обращаться, но со мной и Дейдри он был сладким, как пирог. Правда, остальных он здорово донимал, особенно Пеннингтона и Эстелл, причем не выбирая выражений. Но дело не в этом. В прошлом году после дождливого лета была прекрасная осень. У меня был фотоаппарат, и я сделала несколько хороших цветных снимков.

– Не позволяя при этом фотографировать себя?

– При чем тут это? – Фей досадливо отмахнулась. – Так вот, на одном из моих снимков были Дейдри и ее муж в саду, а на другом – мисс Баркли. Она попросила меня сделать дубликаты этих двух фотографий и отправила их…

– Матери Ника?

– Да! Через несколько дней, когда я печатала одно из писем мистера Баркли в «Спектейтор» или «Тайм энд тайд», мисс Баркли подошла ко мне с дубликатами и сказала: «Думаю, моему дорогому племяннику было бы приятно их иметь. Но писать ему бесполезно – он все равно не ответит. Пожалуйста, напечатайте адрес, который я вам дам, положите снимки в конверт и отправьте их». Я так и сделала. На обороте первой фотографии было написано: «Пен и Дейдри, 1963 г.», а на обороте другой: «Эсси» с такой же датой. Снимок Дейдри был особенно четким. Так что твой друг Ник знал, какого цвета ее волосы, и не мог считать ее блондинкой!

– Как знать, Фей. Ник занятой человек. Если фотографии заблудились на почте или ты через «Уиллис-Баркли пабликейшнс»…

– Нет, я отправила их ему на квартиру. Я даже помню, как мисс Баркли называла мне имя и адрес в американском стиле: «М-ру Николасу Баркли-младшему, Восточная 64-я улица, Нью-Йорк…» – и номер зоны. По-твоему, письма так уж часто теряются на почте?

– Есть тысяча других объяснений.

– Может быть… Погоди, Гэррет! Ты не думаешь…

– Что я не думаю?

– Что этот человек может быть самозванцем вроде Тичберна Клеймента, а не настоящим Ником Баркли?

– Господи, девочка, у кого теперь безумные идеи? По-твоему, я не могу узнать парня, с которым учился в школе?

– Но если ты не видел его все это время…

– Я видел его четыре года назад, когда он останавливался в Лондоне по пути в Марокко. Это настоящий Ник Баркли – можешь мне поверить.

Фей была преисполнена раскаяния.

– О, Гэррет, пожалуйста, не обращай внимания на мою болтовню! Можешь взять меня за плечи и встряхнуть или даже ударить. Конечно, он настоящий Ник Баркли, и мне все равно, что ты ему рассказал, если только вы говорили наедине. Он вернулся через четверть века, чтобы выселить своих родственников?

– Еще минута, Фей, и у меня появится предлог задать тебе трепку. Ник вернулся не для того, чтобы кого-то выселять, а, напротив, чтобы передать все состояние дяде Пену и тете Эсси. Разве ты об этом не слышала?

– Слышала. Адвокат сообщил это мистеру Баркли и Дейдри, а она рассказала мне.

– Ну, тогда…

– Боюсь, ты все еще меня не понимаешь. В этом мире важны не твои подлинные намерения, а то, что об этом думают люди. Возможно, у твоего друга – настоящего наследника – намерения самые благородные. Я в этом не сомневаюсь, раз ты так говоришь. Но ты думаешь, его дядя верит хоть единому слову? Нет, не верит. «Молодой Ник, мисс Уордор, – Фей убедительно имитировала величавую речь Пеннингтона, – был весьма достойным парнем, когда я его знал. Но каким он стал после стольких лет среди хватких янки? Я стою у него на пути – я вечно стоял на пути у кого-то». Ты бы видел его лицо, Гэррет!

– Кажется, все без исключения становятся в позу и драматизируют ситуацию, превращая ее в высокую трагедию.

– Ты бы не называл это позой, если бы был там и говорил с ними. Мистер Баркли – странный человек. Когда его отец был жив, Пеннингтон вовсе не был таким раболепным, каким его, кажется, считали, и позволял себе маленькие колкости, которые старый джентльмен не вполне понимал. И конечно, он никогда не делал мне авансов – об этом и думать нелепо. Но мистер Баркли полагает, что все на земле, особенно его собственная семья, что-то против него замышляют, и думаю, он с удовольствием отплатил бы им той же монетой, если бы мог. Очевидно, у него такое же сердечное заболевание, как то, которое убило его брата, и он держит в доме доктора Фортескью в качестве постоянного гостя. Мистер Баркли носит эдвардианский смокинг и все время говорит о пьесе, которую никогда не напишет. Тем не менее он казался довольным жизнью до того дня, когда обнаружили второе завещание старого мистера Кловиса. Впрочем, тогда у всех сразу изменилось настроение.

– А каким образом нашли второе завещание? Ты слышала об этом?

– Слышала? Я при этом присутствовала!

Несколько секунд Фей смотрела в окно на пробегающие мимо поля и изгороди.

– Это произошло в апреле, – продолжала она. – Мы все были в библиотеке, не помню почему. После смерти мистера Кловиса она стала неприкосновенной, особенно редко туда заглядывал его сын. Мистер Баркли диктовал мне что-то, как обычно, ходя взад-вперед. Дейдри смотрела в окно. Даже старый мистер Фортескью был там. Не знаю, почему я назвала его старым, – он еще не старик, хотя производит такое впечатление из-за своей рассеянности. Мистер Долиш тоже находился в библиотеке – он редко приходил в дом, хотя был другом семьи. Дейдри хотела о чем-то с ним посоветоваться. Он единственный из всех, включая ее мужа, кому она полностью доверяет, и, по-моему, она права. Потом в комнату заглянула мисс Баркли, сказав, что, кажется, оставила здесь свое вязанье. День был пасмурный, сырой и ветреный. Никто из нас и не помышлял об этих двух кувшинах на каминной полке.

По обеим сторонам полки стояли причудливые китайские кувшины с крышками. В левом кувшине хранились сигары, а в правом – табак для трубки. Старый мистер Кловис редко курил, но держал их для гостей.

Мы не пользовались ни сигарами, ни табаком. Доктор Фортескью говорит, что с табаком так нельзя обращаться – в кувшине он высыхает и становится непригодным для курения. Я не могу об этом судить, так как употребляю только сигареты – они успокаивают мои нервы. Другие, кроме доктора Фортескью и мистера Долиша, также курят только сигареты. Но доктор не прикоснулся бы к пересохшим сигарам, а мистер Долиш, который курит трубку, ни за что не стал бы пользоваться табаком из Грингроува, который он называет «домом смерти».

И действительно, там ощущалась атмосфера «дома смерти» в тот день, когда тетя Эсси заглянула в библиотеку и спросила про вязанье… Это имеет какой-то смысл, – внезапно осведомилась Фей, – или я снова пустилась в обычную болтовню?

– Все имеет смысл, когда ты не отвлекаешься от темы, – заверил ее Гэррет. – Продолжай. Добрая старая тетушка Эсси заглянула в библиотеку и задала вопрос. Что произошло потом?

Фей скорчила гримасу:

– Мистер Баркли прервал диктовку и сказал: «Кажется, какое-то вязанье лежит на каминной полке, Эстелл. Возьми его, пожалуйста». Мисс Баркли кивнула и подошла к камину. Внезапно раздался грохот, заставивший нас подпрыгнуть. Потянувшись за вязаньем, она столкнула с полки правый кувшин, и он разбился на куски о каменную облицовку очага.

Около фунта табака рассыпалось на ковер. Из кучи торчал длинный запечатанный конверт с написанным на нем именем. Я сидела на стуле возле камина с карандашом и блокнотом и видела, что конверт адресован «Э. Долишу, эсквайру». «Это почерк отца!» – воскликнула мисс Баркли и хотела взять письмо. Но доктор Фортескью опередил ее, подобрал конверт и прочитал надпись вслух. «Кажется, это для вас», – сказал он мистеру Долишу. «Если письмо мне, отозвался джентльмен, который, по твоему мнению, похож на Маколи, – то я лучше его заберу». – «Дабы не подвергать других искушению?» – осведомился мистер Фортескью. «Я лучше заберу его, – повторил мистер Долиш. – Вы позволите, Пеннингтон?» – «Что там внутри?» – не унималась тетя Эсси. Мистер Баркли почернел, как туча, но вежливо ответил: «Конечно, Эндрю». Мисс Баркли попыталась схватить конверт, но мистер Долиш со словами «прошу прощения» положил его в карман и вышел к своему автомобилю. Но вечером он вернулся сообщить условия нового завещания.

Пеннингтон Баркли всего лишь заметил, что «ожидал подобной уловки от старого черта», имея в виду покойного отца. Но с той минуты начался кошмар напряжение, подавленность, мрачная атмосфера, словно чреватая самоубийством. А потом стал появляться призрак, которого видела миссис Тиффин, да и мисс Баркли тоже…

Поезд бросило в сторону на повороте. Гэррет и Фей накренились вместе с вагоном. Пронзительный гудок локомотива прокатился по всему составу.

– Да, знаменитый призрак, – кивнул Гэррет. – Судья Уайлдфер, живший в восемнадцатом веке. Ты тоже его видела? И кто такая миссис Тиффин?

– Миссис Тиффин – кухарка. Нет, я ничего такого не видела и не желаю видеть!

Фей вскочила на ноги, повернулась, словно собираясь выбежать из купе, и оперлась рукой на спинку сиденья. Ее взгляд был напряженным, розовые губы вздрагивали.

– Я знаю, Гэррет, что кто-то изображает привидение – по крайней мере, я так думаю. Но это ничуть не лучше. Какая нужна злоба, чтобы так пугать людей! Бедный мистер Баркли и без того сам не свой из-за нового завещания пытается выглядеть бодрячком, но у него ничего не получается. Знаешь, он купил револьвер.

– Пеннингтон Баркли?

– Да. Когда он обращался за лицензией на огнестрельное оружие, ему пришлось сказать, что он боится грабителей. Но грабители тут ни при чем. Мистер Баркли клянется, что если увидит привидение, то продырявит его призрачное тело. Револьвер маленький – 22-го калибра. Но лучше ему не стрелять в предполагаемого призрака, не так ли?

– Безусловно. Если попасть кому-нибудь в голову или сердце, то пуля из маленького револьвера может убить так же быстро, как из оружия 45-го калибра, независимо от намерений стреляющего. Согласно закону об убийстве от 1957 года…

– При чем тут убийство? Мы опасаемся совсем другого – и я и Дейдри, хотя она об этом не говорит. Мистеру Баркли нечего бояться – у его племянника, кажется, самые добрые намерения. Просто у него в голове творится невесть что. Но чувства не становятся менее сильными оттого, что они нелепые и неразумные. А я больше не смогу этого выносить! Господи, неужели смертей было недостаточно?

Обуреваемая эмоциями Фей казалась слепой и глухой ко всему окружающему. В бело-голубом платье, обтягивающем ее гибкую фигуру, с отблесками заката на лице и волосах она выглядела настолько привлекательно, что Гэррету хотелось сжать ее в объятиях и сказать, чтобы она забыла всю эту чепуху. Но им снова помешали.

В коридоре опять послышались шаги, приближающиеся со стороны головного вагона. Очевидно, два человека направлялись в вагон-ресторан – секундой позже это впечатление подтвердилось их голосами.

– Надеюсь, нас хорошо покормят, – произнес раскатистый голос, который мог принадлежать только Нику Баркли. – Как вы думаете, куда запропастился старина Гэррет?

– Что касается еды, – отозвался другой знакомый голос, – то я не разделяю твоего оптимизма, ибо в пищевом отделе британских железных дорог работает крайне мало истинных гурманов. Что же касается мистера Эндерсона…

– Полегче! Черт бы побрал этот поезд!

– Держись за перила под окнами, Николас, тогда не будешь спотыкаться. Что касается мистера Эндерсона, то носильщик, который нес его чемодан, сказал, что его позвала леди из другого вагона. Конечно, вкусная пища здесь стала бы истинным чудом. Но разве столь же невероятно, чтобы твой достойный друг встретил какую-то знакомую, отправляющуюся в Борнмут в июне? Несомненно, он вскоре присоединится к нам.

Они прошли мимо двери купе, не оборачиваясь ни направо ни налево. Эндрю Долиш шагал впереди, сняв наконец шляпу и агрессивно вскинув голову. Ник шел следом – каждый его шаг, казалось, усиливал покачивание вагона. Голоса становились все тише и вскоре исчезли вовсе. Фей, которая отшатнулась назад и прикрыла ладонью глаза, облегченно вздохнула.

– Слава богу! Они нас не видели!

– Да, не видели. Ты обращала внимание, что, когда люди идут по поезду, они заглядывают в каждое купе, кроме находящегося в конце вагона?

– Но на обратном пути они наверняка сюда посмотрят. Лучше иди к ним, Гэррет. Теперь у тебя есть предлог – ты ведь слышал, что они говорили. Я твоя старая приятельница, едущая в Борнмут, и ты только что со мной простился. Разве это недостаточно убедительно?

– Я рассчитывал на кое-что другое от встречи со старой приятельницей.

– Дорогой, я не шучу! В Грингроуве может произойти нечто ужасное для нас обоих – куда худшее, чем былое непонимание, – если мы сейчас не расстанемся и не встретимся позже, как посторонние. Неужели ты не можешь сделать это для меня?

Гэррет не ответил, хотя на языке у него вертелось богохульство. Но он никак не мог заставить Фей посмотреть ему в глаза. Скорее сердитый, чем расстроенный, он открыл скользящую дверь, вышел в коридор и последовал за своими спутниками.

Поезд действительно сильно качало. Дверь в соседний вагон никак не хотела открываться, и Гэррет едва не сорвал ручку. Услышав голоса позади, он быстро зашагал к вагону-ресторану.

Возможно, Фей и в самом деле болтала чепуху. В то же время факты, которые она упомянула лишь вскользь или не упомянула вовсе, могли иметь некий зловещий смысл. Причина частых насмешек над женской интуицией – или так называемой интуицией – состоит в том, что это явление оправдывает себя куда чаще, чем многие хотели бы признать. Что же должно произойти в доме на Локте Сатаны?

Глава 5

Машина мчалась в сгущающихся сумерках.

Синий седан «бентли» выпуска пяти-шестилетней давности, отъехав от станции, свернул налево и двинулся между изгородями по пологому подъему, именуемому Милл-Лейн. За рулем сидела Дейдри Баркли. Эндрю Долиш поместился рядом с ней, держа портфель на коленях. Ее безмерное уважение к нему, как и его очевидное доверие к ней, придавало адвокату выражение отеческого самодовольства, которое неоднократно заставляло Ника Баркли, сидевшего сзади рядом с Гэрретом, прикрывать рот ладонью, пряча усмешку.

Фей Уордор исчезла из своего купе, когда Гэррет и два его спутника возвращались из вагона-ресторана после весьма посредственного, как и следовало ожидать, обеда. По-видимому, она где-то пряталась, прежде чем сойти с поезда, – как бы то ни было, Гэррет больше ее не видел. Остановившись только в Винчестере и Саутгемптоне, поезд прибыл в Брокенхерст ровно в двадцать один тридцать пять.

На перроне среди сгущающихся теней их ожидала молодая женщина с русыми волосами и карими глазами, в темных слаксах и оранжевом свитере. Несмотря на то что она старалась держаться непринужденно и искренне, что сразу понравилось Гэррету, Дейдри слегка вздрогнула, когда Ник подошел к ней.

– Вы жена дяди Пена, не так ли?

– Да, я Дейдри. После подобного приветствия у меня не может возникнуть особых сомнений относительно вас.

– Вообще никаких сомнений. – Ник улыбнулся, пожимая протянутую руку. Тетя Эсси прислала вашу фотографию, так что я вряд ли мог ошибиться. Вопрос в том, как мне вас называть. «Миссис Баркли» – слишком официально, «тетя Дейдри» – тоже немного чересчур. Как же мне к вам обращаться, уважаемая родственница по браку?

– Почему бы не просто Дейдри? Вас это устроит?

– Устроит, если вы будете называть меня Ник.

– Благодарю вас, Ник. Постараюсь запомнить.

– Так как представления успешно состоялись без моей помощи, – вмешался Эндрю Долиш, – мне остается добавить, что другой джентльмен – мистер Гэррет Эндерсон, о котором я говорил Пеннингтону по телефону.

– Неужели? – воскликнула Дейдри, почти с облегчением отворачиваясь от Ника. – Тот самый Гэррет Эндерсон, который написал…

– Прошу прощения, мисс Дейдри, – снова прервал адвокат, – но хотя мистер Эндерсон виновен в появлении «Дворца дяди Тома», он его не писал, в чем горячо вас заверит, если вы его об этом спросите. А теперь скажите, дорогая моя, как вы поживаете и как идут дела в Грингроуве.

– Боюсь, не слишком хорошо. Впрочем, если молодой Николас… простите, Ник… действительно собирается осуществить свои намерения…

– Черт побери, конечно собираюсь! – рявкнул Ник. – Вы слишком хорошенькая, тетушка Дейдри, чтобы лишать вас чего бы то ни было. Мне сказали, что бумаги будут готовы завтра. Как я могу убедить вас, прежде чем поставлю свою подпись?

– Вы уже убедили меня, мистер Баркли. Большое вам спасибо. Но вы тоже постарайтесь поверить, – Дейдри посмотрела ему в глаза, – что я не претендую ни на чью собственность – я имею в виду материальную. А теперь, пожалуйста, следуйте за мной.

Вместе с Дейдри, быстро шагающей впереди, они поднялись по деревянным ступенькам, перешли по мосту на другую платформу и спустились к поджидающему на станционной площади «бентли».

Тяжелый чемодан Ника и дорожную сумку Гэррета поместили в багажник. Дейдри, указав Гэррету и Нику на заднее сиденье, открыла левую переднюю дверцу для Эндрю Долиша. Мотор взревел, и машина двинулась вперед. Серые, белые и красные деревенские домики остались позади, когда они выехали с Милл-Лейн на открытое пространство. Адвокат начал было вещать, но Ник прервал его.

– Что означает вся эта болтовня о призраке? – без предисловий осведомился он. – Кто такой был судья Уайлдфер? Какую грязную работу проделал он или проделали с ним в восемнадцатом веке, что ему не лежится в могиле и хочется демонстрировать свою физиономию при свете луны?

Мистер Долиш обернулся к нему:

– Повторяю в десятый раз, Николас, что я не знаю практически ничего об истории так называемого призрака. У вас нет никаких комментариев, мистер Эндерсон? Уверен, что ваши антикварные изыскания могли бы нам помочь.

– Мои антикварные изыскания, – отозвался Гэррет, – не простираются в глубь архивов восемнадцатого столетия. Что касается сэра Хораса Уайлдфера, то я однажды наткнулся на него в «Национальном биографическом словаре».

– Могу я узнать, с каким результатом?

– Никаких сведений о его посмертных наклонностях, зато достаточно много о его жизни. Сэр Хорас Уайлдфер был одной из самых свирепых личностей века Просвещения – судья-вешатель с дурным характером.

– Это были суровые времена, – нравоучительно произнес мистер Долиш, требующие суровых законов. Должны ли мы удивляться, сэр, что тогдашний судья был заражен этой жестокостью?

– Возможно, нет. Но главный упрек конкретному судье, кажется, заключался в том, что в одном случае он не проявил достаточной суровости.

– А именно, мистер Эндерсон?

– В 1760 году, вскоре после того, как сэр Хорас занял судейское кресло, сын очень богатого землевладельца попал под суд по обвинению в убийстве. Это было жестокое преступление – двенадцатилетней девочке, которую совратил сын землевладельца, перерезали горло. Судья Уайлдфер, вместо того чтобы, согласно своей привычке, атаковать обвиняемого и его свидетелей, действовал противоположным образом. Он сочувствовал обвиняемому, нападал на обвинителя и свидетелей обвинения и так запугал присяжных, что они вернулись с вердиктом о невиновности, вызвавшим шипение и свист в зале.

– И, насколько я понимаю, это никого не удовлетворило, – вставил Ник.

– Совершенно верно. Георг III [17] только что взошел на престол; борьба между вигами [18] и тори [19] разгоралась вовсю. Сэр Хорас Уайлдфер, тори и королевский чиновник, уже был мишенью для политических противников. Теперь же толпа улюлюкала при его появлении на улице, а кто-то даже бросил в его карету дохлую собаку. Говорили, что он был подкуплен, что, вероятно, соответствовало действительности – даже осторожный «Биографический словарь» признает «сильные подозрения». Спустя два года все еще резко критикуемый – хотя ничего так и не было доказано – сэр Хорас ушел в отставку и удалился в Грингроув, только что построенный, возможно, благодаря полученной взятке.

– О'кей, старина. Что дальше?

– Официально, Ник, это конец истории. Судья умер в Грингроуве в 1780 году. Но я не знаю никаких обстоятельств, из-за которых ему, как ты выразился, «хочется демонстрировать свою физиономию при свете луны».

– Зато я кое-что знаю, – сказала Дейдри. – И попросила бы вас обоих не упоминать так часто о его лице.

– Успокойтесь, дорогая тетушка, которая на самом деле не совсем тетушка, – усмехнулся Ник. – Нервничаете, а?

– Я не слишком нервная особа – по крайней мере, никогда не считала себя таковой. Но мы все немного расстроены. К тому же… – Дейдри умолкла.

Хотя уже наступили сумерки, вблизи сохранялась четкая видимость. Машина ехала по хорошей дороге через вересковую пустошь, изредка перемежаемую полосами леса. На обочинах паслись пони, даже не поднимающие головы при звуках проезжающего мимо транспорта. В открытые окна автомобиля проникал запах сырой травы, ветерок шевелил волосы Дейдри. Взгляд карих глаз устремился на Гэррета. Он подумал, что, хотя эта молодая хорошенькая женщина все о нем знает со слов Фей, она не выдает этого ни словом, ни жестом.

– Вы сказали, мистер Эндерсон, что судья умер в 1780 году?

– Да.

– И это правда, что в те дни вражда была особенно упорной и мстительной?

– Она бывает такой и в наше время, миссис Баркли.

– Надеюсь, что не совсем такой!

– Что вы имеете в виду? – осведомился Ник.

– Пен – мой муж – обнаружил памфлет, анонимно опубликованный в 1781-м или 1782 году. – Дейдри все еще обращалась к Гэррету. – Памфлет называется «Мертв и проклят» – он описывает жизненный путь судьи самым злобным образом. Там говорится, что в семейной жизни сэр Хорас Уайлдфер был еще хуже, чем в общественной. Согласно рассказу памфлетиста, он умер от апоплексического удара в момент, когда проклинал одного из сыновей. – Дейдри посмотрела на мистера Долиша. – Вы говорили, что сэр Хорас был заражен жестокостью. Но под конец жизни он заразился совсем не метафорически – каким-то кожным заболеванием. Памфлетист утверждает, ссылаясь на свидетелей, что болезнь так обезобразила его лицо, что с тех пор он даже дома носил черную шелковую маску с прорезями для глаз. Разве это не справедливая кара?

Ник склонился вперед:

– Вы имеете в виду за взятку?

– За взятку… и многое другое, – загадочно ответила Дейдри. – Но когда я думаю…

Она внезапно нажала на акселератор. «Бентли» рванулся вперед, Эндрю Долиш издал протестующий возглас, но Дейдри смогла сдержать себя и машину.

– Обещаю хорошо себя вести, – сказала она мистеру Долишу. – Все знают, что я весьма благоразумная женщина. Просто я прихожу в бешенство, когда думаю об этом призраке или о том, кто его изображает, – жуткой фигуре в длинной мантии и с закрытым лицом. Хотя я никогда его не видела, но представляю, как он следует за мной по коридору, настигает меня и толкает в угол, прежде чем сорвать маску и посмотреть мне в лицо…

– Бросьте! – прервал ее Ник, положив руку на спинку сиденья возле левого плеча Дейдри. – Помимо того, что вы зря себя растравляете без всякой нужды, я заявляю протест против вашего повествования, так как оно нарушает все добрые традиции историй о призраках. В нем слишком много колорита.

– Колорита?

– Вот именно. Длинная мантия! А парика, часом, на нем не было? Вы серьезно пытаетесь убедить нас, Дейдри, что призрак сэра Хораса Уайлдфера расхаживает по дому во всем великолепии алой судейской мантии с горностаями?

– Конечно нет! Не говорите глупостей!

– Тогда что вы имели в виду?

– Старую черную мантию, которую судья носил дома, полагая, что внушительно в ней выглядит, – об этом тоже говорится в памфлете. Дело в том, мистер… дело в том, Ник, что призрака видели в такой же мантии.

– Давайте говорить разумно. Кто его видел и когда?

– Миссис Тиффин, кухарка, утверждает, что видела призрак однажды ночью, вскоре после того, как мы нашли второе завещание старого мистера Баркли. Она видела его в нижнем холле при лунном свете – он стоял и смотрел на нее, а потом исчез в стене. Позднее Эстелл видела его днем – тоже в нижнем холле, но в другом месте. Она рассказывала, что он двинулся к ней с угрожающим видом, но свернул и прошел сквозь запертую дверь. Не то чтобы я верила всему, что говорит бедняжка Эстелл…

Ник постучал по плечу адвоката:

– Все так и есть?

– Я не сомневаюсь в правдивости свидетелей, – ответил мистер Долиш. – Они рассказывают о том, что видели или думали, что видят. Однако показания испуганных и растерянных женщин…

– Да, в том-то и вся проблема. Кто-нибудь еще видел этого призрака, Дейдри?

– Насколько я знаю, нет. Понимаете, согласно памфлету, – продолжала Дейдри, глядя вперед на дорогу, – призрак судьи впервые появился вскоре после его смерти, так как он ненавидел весь мир в целом и свою семью в частности.

– Похоже, судья Уайлдфер походил на моего покойного деда, не так ли?

– Николас! – запротестовал шокированный Эндрю Долиш. – Я не возражаю против шуток, но не следует преступать границы хорошего вкуса. То, что ты сказал, неблагородно, несправедливо и недостойно тебя!

– Почему несправедливо? По общему мнению, они были парой старых ублюдков. Хотя признаю, что Кловис хотя бы был честен.

– Мой дорогой Николас, я вовсе не имел в виду…

– Вы что-то говорили, Дейдри?

– Я говорила, что призрак как будто не отличается особым постоянством. Существует много книг о британских домах с привидениями. У Пена есть одна из них, опубликованная в 1830-х годах и написанная неким Дж. Т. Эверсли – она принадлежала старому мистеру Баркли.

– Ну, дорогая тетушка?

Дейдри обернулась:

– Так вот, призрак вроде бы появлялся в конце восемнадцатого века, а потом, согласно Дж. Т. Эверсли, его один или два раза видели в викторианский период. Но после этого он затаился на несколько десятков лет и внезапно возник теперь, напугав Эстелл и миссис Тиффин. Зачем ему появляться сейчас?

– Точно такой же вопрос я задал старине Гэррету, когда рассказывал ему то немногое, что я знал, – с энтузиазмом подхватил Ник. – Восемнадцатый век, а потом ни слуху ни духу до… Хотя погодите! Я, кажется, припоминаю, что мой отец говорил…

– О чем, Ник?

– Еще об одном появлении призрака. Слышите, Блэкстоун? – рявкнул Ник в ухо адвокату. – Много лет назад, когда мои родители были живы, а я был мелюзгой, и мы все трое жили в Грингроуве. Не было ли тогда еще одного появления призрака?

– Мы обсуждаем полнейший вздор! – чопорно отозвался мистер Долиш. – Да, должен признать, что-то такое тогда появилось.

– Когда? Как? Кто видел?

– Мой дорогой Николас, я не могу дать точный ответ, особенно в том, что касается даты, не справившись в моих дневниках. Они очень полезны в деловом отношении. Как ты сказал, это произошло много лет назад – тогда я был молодым человеком, изучавшим азы профессии под руководством отца. У меня не было причин запоминать это событие, и я отметил его лишь потому…

– Да, Коук и Литтлтон? [20] Не тяните!

– …потому что свидетелем был сам мистер Баркли. Он позвонил и пожаловался моему отцу.

– Старый мистер Баркли что-то видел? – вмешалась Дейдри. – Пен никогда мне не рассказывал.

– Возможно, Пеннингтон об этом не знал. Как бы то ни было, я смогу поведать о фактах и обстоятельствах, которые помню, подтвердить их датами и другими деталями, когда найду дневник за тот год. Мистер Баркли, хотя он унаследовал большую библиотеку в Грингроуве, едва ли часто открывал какие-нибудь книги. Но он читал «Дома с привидениями в Великобритании». Едва ли нужно напоминать вам, мисс Дейдри, о двух окнах библиотеки, выходящих на запад. Возможно, Николас, ты помнишь эти окна?

– Я не был в доме почти двадцать пять лет, но, кажется, помню.

– Викторианские подъемные окна на этой стороне дома начинаются от пола и несколько нарушают георгианский стиль здания. За ними футов на шестьдесят тянется лужайка, а за ней… что?

– Большой и темный сад, – ответил Ник, – расположенный между пересекающимися аллеями и тисовыми изгородями высотой в двенадцать футов. Один вход в сад находится напротив левого окна, если смотреть из библиотеки.

– Однажды в сумерках, наподобие теперешних, – продолжал адвокат, – мистер Кловис Баркли стоял у этого окна. Оно было открыто, как большинство окон в теплые дни. Как признал впоследствии мистер Баркли, весь тот день он был в дурном настроении по причине, которая ускользнула из моей памяти. Когда он стоял у окна, несомненно глубоко вдыхая воздух, что-то появилось из сада, пересекло лужайку и внезапно бросилось на него, словно из озорства. Мистер Баркли не сказал, что это было…

– Не сказал? – вмешался Ник. – Но надеюсь, это его напугало до такой степени, что он потерял штаны.

– Я бы уж точно потеряла, – сказала Дейдри, – хотя ни за что бы в этом не призналась.

– Выражение, которое ты использовал, Николас, – строго заметил мистер Долиш, – неизящно и неточно. В ваших же устах, мисс Дейдри… – казалось, адвокат «простер защитные крыла», – оно звучит просто шокирующе. Нет, Николас, твой дедушка не был испуган до такой степени. Он вообще был более рассержен, чем испуган, как объяснил по телефону. Правда, он спешно отступил и испытал сильное потрясение. Мистер Баркли не верил в привидения. Но кто из нас полностью свободен от накапливавшихся веками суеверий? «В мире много кой-чего…» [21]

– Даже очень много, – согласился Ник. – Давайте поразмыслим об этом «кое-чем» и постараемся найти ответ. Я бы очень хотел, чтобы здесь был человек по имени Гидеон Фелл и подумал бы вместе с нами. Но попробуем обойтись своими силами.

Неизвестно, о чем они думали, но некоторое время в машине царило молчание. Поднявшись к перекрестку, автомобиль начал спускаться и проехал через деревню Болье – местные жители произносят «Бьюли», – она известна своим цистерцианским аббатством, которое старше Великой хартии вольностей. Справа поблескивала река Болье, а слева виднелись руины аббатства и вполне современный музей Монтегю, где демонстрировались старинные автомобили.

Включив фары, Дейдри резко обернулась к мистеру Долишу:

– Неужели я должна постоянно держаться с достоинством?

– Думаю, это было бы разумно.

– А я бы хотела, чтобы Ник перестал говорить о призраках и о том, что написано на эту тему. «Мертв и проклят», «Дома с привидениями в Великобритании»… Я не слишком увлекаюсь книгами, даром что являюсь женой Пена. Фей могла бы рассказать об этом больше, чем я. Между прочим, где она?

– Фей? – воскликнул Ник, выпрямившись на сиденье. – Это имя пробуждает воспоминания. Прежде чем выяснять, где Фей, могу я узнать, Дейдри, кто она такая?

– Фей Уордор – секретарша Пена. Сегодня он послал ее в Лондон за какими-то книгами. Я думала, Фей приедет одним поездом с вами, но она не приехала.

– Да, по-видимому. А мисс Уордор давно работает у дяди Пена? И она, случайно, не блондинка?

– Блондинка. Фей очень славная, хотя слишком много думает о книгах и их авторах. Она у нас недавно. Но Фей – моя старая подруга, я знаю ее много лет. Как я сказала ей в Риме прошлым летом…

– Ну и ну! – пробормотал Ник, стараясь не смотреть на Гэррета. – В Риме, куда ведут все дороги. Да еще прошлым летом! Не являясь джентльменом, но будучи чертовски хорошим другом, я не буду допытываться, почему имя этой леди кажется мне знакомым…

«Да уж, лучше не надо!» – свирепо подумал Гэррет Эндерсон.

– Вместо этого я поинтересуюсь, куда мы сейчас едем.

Свернув влево на очередном перекрестке, они проехали мимо деревенской лавки, возле которой стояла телефонная будка.

– Это Эксбери, – объяснил мистер Долиш, указывая на придорожный столбик с табличкой. – В данный момент – если твой вопрос понимать буквально – мы едем на Локоть Сатаны и в Грингроув.

– Мои вопросы всегда следует понимать буквально, дружище Блэкстоун.

– В таком случае мы находимся на расстоянии чуть более мили от места назначения. Могу я предположить, Николас, что дальнейшее задумчивое молчание соответствовало бы доброжелательной атмосфере и хорошему вкусу?

Дейдри снова надавила на акселератор. Мимо, как во сне, проносились пасущиеся в поле коровы и редкие домики. Дорога, нырнув в лощину, поднялась на невысокий мыс, покрытый деревьями. Проехав мимо колоннады с надписью: «Лип-Бич – частное владение», они наконец увидели море.

Справа внизу, огибая Лип-Бич, на фоне темнеющего неба поблескивал Солент. Дул свежий западный ветер, и на волнах виднелись белые гребешки. В вечерней тишине сквозь урчание мотора был слышен шум прибоя. Молчание нарушил сам Эндрю Долиш:

– Ну, Николас, теперь пейзаж выглядит знакомым?

– Начинает выглядеть. – Ник указал направо, в южную сторону. – Это остров Уайт, не так ли?

– Да, остров Уайт. Он находится в трех милях, хотя кажется ближе. А впереди нас, где выступ выдается в море под прямым углом от края Лип-Бич, за деревьями можно увидеть крышу Грингроува. Ты почти дома.

– Да! – странным тоном произнесла Дейдри. – Я как-то об этом не подумала. Но вы дома, Ник, не так ли?

– Черта с два! – рявкнул Ник.

– Да-да! Вы скверно отзывались о старом мистере Баркли. Возможно, я говорила или думала то же самое. Но вы должны быть ему признательны. Он оставил вам дом и все прочее.

– Мой дом, милая моя, либо квартира на Восточной 64-й улице, либо добрый старый Уиллис-Билдинг на углу Мэдисон-авеню и 48-й улицы. А эта промозглая развалина впереди нас, где сквозняк дует в затылок, в какую сторону ни повернешься, мне не принадлежит и никогда не будет принадлежать. Сколько раз я должен повторять, что она мне не нужна?

– Это ничуть не опровергает того факта, что дом ваш. А бедный Пен…

– Ну-ну! – Приземистый мистер Долиш словно стал выше ростом. – Позвольте напомнить вам, мисс Дейдри, что Пеннингтон не останется без средств в любом случае – даже если не принимать во внимание великодушное предложение нашего молодого друга.

– Он может себе позволить быть великодушным, жертвуя тем, что ему не нужно. Но должны ли мы принимать милостыню и быть за это признательны? И действительно ли таковы его намерения? Когда я думаю о Пене…

Лесистый выступ маячил впереди. Дейдри сбавила скорость и повернула направо. Машина покатилась по скверно вымощенной дороге между каменными колоннами, увенчанными геральдическими эмблемами, и выехала на широкую, усыпанную песком подъездную аллею, усаженную по бокам деревьями и кустами рододендронов. В ста ярдах смутно виднелось широкое прямоугольное здание, обращенное фасадом к северу – в их направлении.

– В конце концов, я не должна забывать, что являюсь как-никак женой Пена, – продолжала Дейдри. – Я все время думаю о том, как он расхаживает по дому в своем смокинге с револьвером в кармане, размышляет о том, что предложил нам мистер Ник Баркли, и говорит себе невесть что!

– Револьвер был ошибкой, – сказал мистер Долиш. – Я не должен был позволять ему покупать его, а тем более показывать, как им пользоваться. Вы в самом деле опасаетесь, что он способен причинить себе вред? Или выстрелить в предполагаемого призрака – я слышал, он грозился это сделать, а может быть, в кого-нибудь еще? Конечно, это возможно…

– Нет! – возразила Дейдри. – Я знаю, что это не так! Пен слишком благоразумен, несмотря на свою рассеянность и нервозность. Его беспокоят тревожные мысли, но он понимает, что к чему, куда лучше, чем думают другие. Кроме того, он не сможет ничего такого сделать – я приняла меры предосторожности. Пен будет ждать нас в библиотеке. Нет ни малейшей опасности, что…

Речь ее оборвалась на полуслове. Звук, который услышали они все, был не слишком громким, но прозвучал в сумерках четко и ясно. Левая нога Дейдри, непроизвольно дернувшись, соскользнула со сцепления. Машина замедлила ход и остановилась.

– Леди и джентльмены, – начал Ник Баркли, – нас встречают ярмарочными забавами. Кто-то либо щелкнул бичом, чтобы развлечь посетителей, либо выстрелил из револьвера 22-го калибра. Могу сделать еще несколько догадок, но вы едва ли в них нуждаетесь.

Он открыл заднюю правую дверцу и задержался в согнутом положении, прежде чем спрыгнуть на землю. Несколько секунд никто не шевелился.

– О боже! – воскликнула Дейдри.

Ник выпрыгнул из машины, Гэррет последовал за ним. Эндрю Долиш, держа в руке шляпу-котелок, степенно вышел с другой стороны. Автомобиль остановился футах в пятидесяти от дома. Ник пустился бегом, но остановился, выйдя из-за деревьев неподалеку от парадной двери. Двое других быстро присоединились к нему.

Впереди не было видно ни единого огонька. На двух основных этажах, увенчанных мансардной крышей с маленькими окошками этажа для прислуги, тянулись ряды окон с белыми рамами в стиле восемнадцатого столетия. Пара выщербленных каменных ступеней вела к парадному входу. Песчаная подъездная аллея сворачивала влево на восток и дальше тянулась к югу, мимо левой стороны дома. Сомнения, которые не тревожили Гэррета Эндерсона четверть века, вернулись к нему при виде этого мрачного строения. Ник, также внимательно разглядывавший дом, внезапно шагнул назад:

– Полегче, Гэррет, старина!

– Что значит «полегче»? Ведь это ты налетел на меня! Ну и что нам делать? Атаковать парадную дверь?

– Не думаю. Дейдри сказала, что дядя Пен ждет нас в библиотеке. Послушай, Гэррет, ты ведь был здесь однажды, если мне не изменяет память. Ты не помнишь расположение комнат?

– Почти не помню. У меня что-то шевельнулось в памяти, когда кто-то упомянул длинные окна библиотеки, но я ничего не узнаю.

Ник вытянул руку:

– Библиотека – последняя комната справа, с длинными окнами за углом. Мы войдем через них, открыты они или нет. Какого черта мы тут стоим? Пошли!

Он снова побежал. Гэррет и мистер Долиш поспешили следом по скользкой от росы траве. Вскоре они обогнули угол дома.

Разделенные широким каменным выступом дымовых труб два подъемных окна до пола выходили на запад, в сторону сада. Дальнее окно было занавешено, но в ближнем занавеси были раздвинуты, а рама поднята целиком. Ник заглянул внутрь.

На западе пламенели последние отблески заката. Уже было начало одиннадцатого, и видимость значительно ухудшилась. Где-то ветер шуршал в листве. Гэррет, глядя через плечо Ника, мог различить неподвижную фигуру в кресле за большим письменным столом, стоящим футах в двенадцати от камина между окнами.

Мужчина в кресле поднялся и заговорил. Голос был слегка задыхающийся, как будто после потрясения, и в нем слышались нотки гнева, но при этом он оставался красивым, звучным и мелодичным – принадлежащим человеку, который явно умел им пользоваться.

– Кто здесь? – осведомился голос. – Вы снова подошли к окну?

– Снова? Но я только что сюда приехал! Я Ник – Ник Баркли. Это вы, дядя Пен? С вами все в порядке?

– Это я, – отозвался голос, – и со мной все в порядке, насколько это возможно при нынешних обстоятельствах. Значит, ты молодой Ник? Добро пожаловать! С тобой кто-нибудь есть?

– С ним я, Пеннингтон, – сказал мистер Долиш, протискиваясь в окно, – не говоря уже об остальных. Что здесь произошло? Мы слышали звук, очень похожий на револьверный выстрел.

– Эндрю Долиш? Ваша проницательность, как всегда, вас не подвела. Это действительно был револьверный выстрел.

– Вот как? – воскликнул адвокат, потрясенный сильнее, чем хотел показать. – Но если вы, как я вижу, живы и невредимы, то каково происхождение звука? Вы стреляли наугад в предполагаемого призрака?

– Нет, – ответил Пеннингтон Баркли. – Предполагаемый призрак наугад выстрелил в меня. Холостым патроном.

Глава 6

Облегчение? Может, он почувствовал, как спало напряжение? Гэррет не был уверен.

– Что вы сказали? – воскликнул мистер Долиш.

– Не стоит так торопиться, Эндрю, – заметил Пеннингтон Баркли. – Думаю, сначала нужно зажечь свет.

Неясная фигура двинулась к столь же неясным очертаниям торшера с другой стороны письменного стола. Мягкий свет лампы в сто ватт под зеленым абажуром заставил всех заморгать или отвернуться, пока не привыкли глаза. Ник и Гэррет вошли в библиотеку следом за мистером Долишем.

Это была очень большая комната, вытянутая в длину в восточном и западном направлении. Четыре георгианских окна на северной, фасадной стене были плотно занавешены. Восточная стена напротив окна, через которое вошли посетители, казалась необычайно мощной – в ней находился альков с закрытой дверью, ведущей в другую комнату. По обеим сторонам алькова высились до потолка открытые книжные полки из резного дуба, украшенного завитками. Еще две таких же полки располагались на южной стене, по бокам другой двери, которая, очевидно, выходила в коридор, тянущийся по всему этажу. Сидящий за большим письменным столом в центре комнаты оказывался лицом к высокому камину между викторианскими подъемными окнами.

От потертого ковра и полинявшей узорчатой обивки стульев веяло затхлостью и пылью. В комнате также ощущался слабый запах кордита [22]. Но взгляд Гэррета постоянно возвращался к хозяину дома.

Пеннингтон Баркли в коротком бордовом жакете с глянцевыми лацканами выглядел слишком худым и хрупким для столь звучного голоса. Его лицо с большим носом и высоким лбом под редкими седеющими волосами, пряди которых поблескивали, как фольга, казалось изможденным. Тем не менее в нем ощущалось чисто мужское обаяние.

– Добро пожаловать, дорогой племянник, – вежливо поздоровался он, выйдя из-за стола и протягивая руку. – Рад тебя видеть, Ник, независимо от того, «ты с миром пришел иль с войной».

– Не с войной, можете быть уверены. Хотя не забывайте продолжение цитаты.

– «Иль на свадьбе плясать, Лохинвар молодой?» [23] Но, насколько я знаю, здесь не стоит вопрос о свадьбе! Или это не так?

– Конечно так, дядя Пен. Ваша жена встретила нас на станции Брокенхерст…

– Да, мисс Дейдри была настолько любезна, – вмешался Эндрю Долиш. – Это была ваша идея, Пеннингтон, прислать за нами машину? Или ее?

– Идея принадлежала Дейдри, хотя я ее одобрил. Это всего лишь проявление хороших манер. Кстати, говоря о хороших манерах…

Его взгляд устремился на четвертого присутствующего, и адвокат, стыдясь собственной небрежности, поспешил представить Гэррета.

– Добро пожаловать, мистер Эндерсон, – сердечно приветствовал его хозяин дома. – Мы все здесь знакомы с вашими трудами. И можете не опасаться колкостей относительно изделия, именуемого «Дворец дяди Тома». Должно быть, вы достаточно натерпелись дешевых шуточек по этому поводу, чтобы я вносил в это свой вклад.

– Благодарю.

– Но ведь это правда, что в своей собственной семье достойный лорд Маколи фигурировал как дядя Том?

– Для детей Тревельяна [24] – да.

– И также правда, что в жизни столь полнокровной личности не было ни одной женщины? Ни жены, ни невесты, ни возлюбленной?

– Во всяком случае, нет никаких доказательств их существования.

– И все же, так как викторианцы ныне считаются весьма предприимчивыми в сексуальном отношении…

– Коль скоро мы затронули эту тему, которая, кажется, вас очень занимает, – снова вмешался мистер Долиш, – могу я попросить вас немного подумать о вашей супруге? Как я уже говорил, она привезла нас из Брокенхерста. И вы ее смертельно испугали!

– Я? Испугал?

– Ну, не вы, так что-то еще. Мое терпение на исходе. Черт возьми, приятель, что здесь произошло?

– Временами, Эндрю, вы превышаете ваши воображаемые полномочия. Даже старая дружба и лучшие намерения не могут служить оправданием назойливого любопытства.

– У меня нет никакого желания давить на вас или казаться назойливым. Но не пора ли объясниться? Игра в прятки в полумраке! Призраки, стреляющие из револьверов холостыми патронами!

– Это доказывает, если мы нуждались в доказательствах, что мы имеем дело не с призраком. Успокойтесь, Эндрю, я не хотел вас обидеть и буду рад объясниться. Но в то же время, – в мелодичном голосе Пеннингтона Баркли послышались странные нотки раздражительности, – не мог бы кто-нибудь подумать немного и обо мне?

– О вас?

– Да. Я пережил весьма неприятный опыт. – Он коснулся левой стороны груди и поморщился от боли. – Меня ударило пыжом от холостого патрона – это не трагедия, но достаточно неприятно. Произошла довольно нелепая попытка напугать или убить меня. Но если Дейдри так обо мне беспокоится, в чем я не сомневаюсь, почему она не пришла вместе с вами? Что с ней такое? Где она?

На вопрос ответила сама Дейдри, вошедшая в этот момент через открытое окно. Она казалась успокоившейся, хотя ее широкий рот слегка вздрагивал, а в глазах блестели слезы.

– Я здесь, Пен! Я шла за ними, а когда услышала твой голос и увидела, что ты не пострадал, вернулась отвести машину в гараж.

– Отвести в гараж?

– Да. На аллее стоит другой автомобиль – не знаю чей. Господи, Пен, чего ты от меня ожидал? Криков «О, мой муж!»? Или обмороков в стиле современниц Маколи? Ты этого хотел?

– Едва ли, хотя это свидетельствовало бы о подобающих чувствах…

– Слушайте, дядя Пен… – начал Ник.

Над каминной полкой, на которой теперь стоял только один китайский кувшин с узорчатой крышкой, висело прямоугольное венецианское зеркало в золотой раме восемнадцатого века. По какой-то причине мистер Долиш указал шляпой-котелком в сторону этого зеркала.

– Да, Пеннингтон? Мы ждем.

– Садись, дорогая, – обратился к Дейдри хозяин дома, – и я постараюсь объяснить.

Пеннингтон направился к письменному столу, за которым стоял вращающийся стул с подушкой и с левой стороны которого находилось мягкое кресло, где он сидел, когда вошедшие впервые увидели его.

– Я провожу здесь много времени, мистер Эндерсон, – сказал Пеннингтон Гэррету. – Они называют это моим логовом. Вы заметили… – он кивнул в сторону восточной стены, – что та стена очень основательная и содержит альков с дверью?

– Да, мистер Баркли.

– Эта дверь ведет в гостиную. Стена выглядит необычайно крепкой, потому что она двойная. С обеих сторон алькова в нее встроены маленькие отдельные комнаты. Мой дед, который также установил викторианские подъемные окна, оборудовал эти две комнатки в конце прошлого столетия. Оттуда, где вы стоите, двери в них можно увидеть только вытянув шею вбок. Комната слева нечто вроде книгохранилища, где я держу тома, которые не хочу выставлять здесь на всеобщее обозрение. Комната справа – гардеробная. В ней находятся умывальник с горячей и холодной водой, шкаф для одежды и даже кушетка. Так как я провожу много времени в библиотеке и часто работаю допоздна…

– Вы сказали «работаю»? – осведомился адвокат.

– Да, Эндрю, я сказал именно это.

– Вы имели в виду вашу пьесу?

– Я пишу драму, – ответил хозяин дома, – в которой исследую человеческое поведение в состоянии стресса. Работа, Эндрю, не всегда состоит в беготне с места на место, чем занимаетесь вы. Мозговая деятельность не демонстрирует себя окружающим. Она протекает здесь. – Он постучал по виску костяшками пальцев. – Как бы то ни было, я не стану докучать вам этими проблемами. Пока вам все понятно, мистер Эндерсон?

– Да, вполне.

– Мы держим в доме трех слуг. Миссис Тиффин – кухарка с необычайно развитым воображением во всех областях, кроме приготовления пищи. Филлис и Феба – две горничных, цель существования которых – путаться под ногами, когда в них нет надобности, и отсутствовать, когда они нужны. – Он выпрямился. – Так вот, после обеда, около половины девятого, я, как обычно, пришел сюда. Дейдри уехала на машине в Брокенхерст с большим запасом времени. Доктор Фортескью поднялся наверх. Моя сестра Эстелл уже удалилась в музыкальную комнату оскорблять свой проигрыватель пластинками с поп-музыкой, хотя к ее услугам полно записей классики или хорошей легкой музыки вроде сочинений Гилберта и Салливана [25]. В лучшем мире, леди и джентльмены, пластинкам с поп-музыкой место на свалке. Но речь не об этом.

– Согласен, – кивнул Эндрю Долиш.

Гэррет окинул взглядом присутствующих. Дейдри сидела в кресле в юго-западном углу комнаты. Рядом с ней находилось левое викторианское окно, наглухо занавешенное пыльными коричневыми портьерами с зелеными и золотыми прожилками. Ник Баркли нервно расхаживал у камина – миниатюрная лысина на его макушке отражалась в венецианском зеркале. Мистер Долиш стоял неподвижно, со шляпой в одной руке и портфелем в другой, глядя в угол зеркала.

– Позвольте повторить, – продолжал хозяин дома, – что я пришел сюда около половины девятого. На сей раз Филлис и Феба показали себя не с самой худшей стороны. Оба западных окна были открыты настежь и открыты до сих пор, хотя левое, как видите, сейчас занавешено. Еще не стемнело. Я сел за стол на этот вращающийся стул и занялся составлением письма в литературное приложение к «Тайме». Я рассчитывал продиктовать его моей секретарше, которая поехала в Лондон привезти кое-какие книги из магазина Хэкетта, но она не вернулась ни к обеду, ни, насколько я знаю, до сих пор.

– Это правда, Пен! – сказала Дейдри. – Так как Фей не вернулась поездом в три пятьдесят, я была уверена, что она приедет в девять тридцать пять. Но она не прибыла и этим поездом, что может тебе подтвердить любой из наших гостей.

– Ну-ну, – снисходительно улыбнулся Пеннингтон. – Несомненно, она нашла способ хорошо провести время. Мисс Уордор, Ник, весьма привлекательная молодая леди. Если бы мною не завладела столь же очаровательная жена…

– О, Пен, пожалуйста! Ты сам не знаешь, что говоришь!

– В самом деле, дорогая, я никогда об этом не задумывался. Но, как укажет Эндрю, если этого не сделаю я, речь не об этом. Revenons a notre histoire [26]. К половине десятого, – он вытянул левую руку, чтобы взглянуть на часы, – я закончил работу и отложил мои записи – они все еще на столе. Тени начали сгущаться. Я встал со стула, сел в то кресло слева от стола лицом к левому окну и задумался, глядя на лужайку…

Пеннингтон Баркли снова выпрямился. Его лицо приняло мечтательное выражение. Словно обращаясь к самому себе, он негромко продекламировал своим красивым голосом:

«Что важней всего на свете?»

Спрашивал я тех и этих.

Отвечал судья: «Законы»;

«Знанье», – говорил ученый;

«Правда», – заявлял мудрец;

«Радость», – возражал глупец…

На этом он остановился.

– Право, Пеннингтон! – недовольно произнес мистер Долиш. – Я привык к вашим причудам, но это уж слишком. Цитировать поэзию в такое время…

– Поэзию, Эндрю? Душа филистера – потемки. Это всего лишь вирши и притом весьма посредственные, хотя в них и есть нечто привлекательное. Ну, это не важно! Вам всем нужны доказательства? Посмотрите туда!

– Что? – Дейдри вздрогнула, как будто обожглась. – Куда?

– Да, дорогая, я смотрел на тебя. На пол. Рядом с твоей левой ногой, но ближе к окну.

Отдернув ногу, Дейдри вскочила и подбежала к Нику и мистеру Долишу. Хотя свет от торшера, ослабленный зеленым шелковым абажуром, проникал не слишком далеко, он поблескивал на маленьком, но тяжелом стальном револьвере с резиновой рукояткой.

– Вижу, – сказал мистер Долиш, склонившись вперед. – «Айвс-грант» 22-го калибра.

– Заряжаемый, как вы уже меня информировали, короткими патронами такого же калибра.

– Да, вы используете правильный термин. Это ваш револьвер?

– Мой. Я узнал его даже в чужой руке. Но что с вами, Эндрю? Вы как будто хотели его подобрать, но передумали?

– Откровенно говоря, дружище, я подумал об отпечатках пальцев.

– На нем не окажется никаких отпечатков. Смотрите!

Пеннингтон Баркли встал из-за стола – лицо его было напряженным, руки слегка дрожали. Рядом с креслом Дейдри стоял еще один торшер с абажуром из темно-желтого пергамента. Проходя мимо, Пеннингтон включил его, наклонился и при ярком свете поднял револьвер. После этого он вернулся к столу и принял позу учителя или лектора.

– Слушайте, дядя Пен! – не выдержал Ник. – У вас есть разрешение?

– Ты имеешь в виду лицензию на огнестрельное оружие? Да, разумеется. В этой стране, мой мальчик, чтобы купить патроны, нужно предъявлять лицензию. Он выдвинул просторный ящик письменного стола. – Последний раз я видел оружие днем – оно было в этом ящике и заряжено настоящими пулями. Посмотрим, что мы имеем теперь.

Открыв револьвер, Пеннингтон ткнул металлической булавкой в центр патронной камеры. Шесть миниатюрных медных цилиндров выпали на блокнот. Он подобрал их и обследовал по очереди.

– Шесть холостых и один из них использован. Не знаю, откуда их взяли, я покупал боевые патроны, а не холостые. Теперь позвольте на минуту отвлечься от темы призраков, отпечатков пальцев на идею, которая показалась мне привлекательной. Вы удостоите меня вниманием?

– Да, – отозвался мистер Долиш.

– После кончины моего горько оплакиваемого отца и открытия его второго завещания…

– Что касается этого завещания, дядя Пен… – начал Ник.

– Я просил бы всех удостоить меня вниманием.

– Ладно, дядя Пен, валяйте!

– После упомянутых мною событий призрак никем не оплакиваемого сэра Хораса Уайлдфера в черной мантии и маске дважды появлялся в апреле. До тех пор, насколько мы знаем, его никто не видел почти сотню лет.

– Но… – прервал адвокат.

– Но что, Эндрю?

– Ничего! Прошу прощения.

– Так называемый призрак видели Эстелл и миссис Тиффин в обстоятельствах, которые, как мне казалось, при наличии небольшой изобретательности можно легко объяснить. Но мне также казалось, что если кто-то решил изображать призрака, то я незамедлительно должен изобразить детектива. Как я собирался это сделать? У меня нет практических знаний в области полицейской работы. Информация, которой я располагаю, почерпнута из детективных романов, которые я поглощаю в неимоверном количестве.

– Слушайте, слушайте! – воскликнул Гэррет.

– Как мы все знаем, в детективных романах никогда не находят отпечатков пальцев. Но в реальной жизни все могло быть по-другому. Два столетия назад эта библиотека служила логовом и паутиной сэру Хорасу Уайлдферу. Он бродил по ней со своим свирепым нравом и обезображенным лицом. Каким образом его лицо стало обезображенным? Была ли это кожная болезнь типа экземы? Или более серьезное заболевание вроде сифилиса, так как судья, кажется, слыл старым развратником, испытывавшим пристрастие к молоденьким девушкам…

– Не надо, Пен! – взмолилась Дейдри.

– Или же это произошло, как намекает памфлет 1781 года, оттого, что кто-то из членов семьи угостил его ядом? Но ты права, Дейдри, это не имеет значения. Важным было то (по крайней мере, так я думал), что в один прекрасный день мнимый призрак мог посетить библиотеку и оставить вполне осязаемые следы. Воодушевленный этой идеей, я кое-чем обзавелся. Смотрите!

Пеннингтон стал извлекать из просторного ящика предмет за предметом, демонстрируя и называя каждый и возвращая их на место.

– Эта книга – научная работа об отпечатках пальцев. Эта бутылочка с аптечной этикеткой содержит «серый порошек», используемый для проявления таких отпечатков. Это кисточка для нанесения порошка. Это увеличительное стекло, о чем едва ли нужно упоминать. И наконец, резиновые перчатки, какими домохозяйки пользуются в кухне. Проводя мое расследование около месяца тому назад, я надел перчатки – вот так. – Пеннингтон сопроводил слова действием. Они должны натягиваться свободно, но, как видите, это не так. В перчатках, с порошком, кисточкой и лупой я начал обследовать комнату. Мне удалось собрать богатый урожай собственных отпечатков пальцев и отпечатков моей секретарши. Меня это не обескуражило – я продолжал работать в лучшем стиле доктора Торндайка [27]. Но найдя отпечатки Филлис и Фебы, я внезапно понял всю тщетность и абсурдность затеянной мною игры.

– Что ты имеешь в виду, Пен? – воскликнула Дейдри. – Конечно, библиотека – твоя комната, но все иногда заходят в нее. Чьи бы отпечатки ты ни нашел, что бы это доказывало?

– Ничего, дорогая. Это и было моим открытием. Мог ли я торжествовать, обнаружив отпечатки там, где они имели полное право присутствовать?

– И вам это не приходило в голову, пока… – резко начал Долиш.

– Нет-нет. Судьба человека, который постоянно мнит себя умным, плачевна. Моей единственной надеждой было застать призрака лично – в мантии и маске. Но до этого вечера призрак старался не появляться передо мной. А когда он появился… Давайте реконструируем сцену. В качестве очередного экспоната из ящика позвольте мне предъявить вам эту коробку с короткими патронами для «айвс-гранта» 22-го калибра. Я открываю коробку, не вынимая ее из ящика. Смотрите!

Послышалось тарахтение, когда Пеннингтон смахнул с блокнота в ящик шесть холостых патронов. Неуклюжими движениями затянутых в резиновые перчатки рук он зарядил револьвер шестью патронами с пулями, взятыми из коробки.

– Finito! [28] – Пеннингтон Баркли защелкнул барабан. Теперь пистолет в таком состоянии, в каком, как я считал, он должен был находиться этим вечером. Мы положим его… нет, не в ящик. Дабы воссоздать драму, весьма болезненную в буквальном смысле слова, я положу его на этот край стола. Вообразите, что сейчас снова без нескольких минут десять. Я сидел в этом кресле возле стола, глядя на незанавешенное левое окно. Не согласится ли кто-нибудь занять это кресло. Может быть, вы, Эндрю?

– Благодарю вас, но в полной реконструкции нет надобности.

– Согласен. Тем более я не стану просить об этом Дейдри, чей безмятежный облик может ввести в заблуждение. Но может быть, мы попытаемся воссоздать другие обстоятельства, выключив свет?

– Нет! – Дейдри отпрянула от мистера Долиша. – Снаружи уже совсем темно. А ведь тогда еще не стемнело окончательно, не так ли?

– Безусловно. Я хорошо различал очертания предметов – вернее, мог различать, если бы уделял этому внимание. Но я думал о другом. А затем…

– По-моему, дядя Пен, – заметил Ник, – сейчас как раз один из тех моментов, когда вы обычно рассказывали мне истории о привидениях.

– Та же мысль, мой мальчик, пришла мне в голову. В те дни ты был шустрым мальчуганом, и я вижу, твой темперамент не изменился. Итак, я сидел там и размышлял. Направление моих мыслей не имеет значения. Признаюсь лишь, что я был удручен и подавлен…

– Ради бога, дядя Пен, не трогайте револьвер!

– Прошу прощения, Ник, движение было непроизвольным. Моя рука не коснулась револьвера. С вашего позволения, мы прикроем газетой и скроем от взоров безобразное орудие. Поглощенный своими мыслями, я ничего не видел и не слышал. Но подняв взгляд, я сразу очнулся. Что-то стояло в окне и смотрело на меня.

– И что же на вас смотрело? – осведомился мистер Долиш.

– Могу лишь сказать, что это была фигура в черной мантии и с черной маской или вуалью на лице, возможно, с прорезями для глаз, но я в этом не уверен.

– Что за фигура? Высокая или низкая? Толстая или худая?

– «Средняя» – единственное слово, которое приходит мне на ум. Пеннингтон Баркли пожал плечами. – Я испытывал высокомерное презрение к нашему визитеру. Я чувствовал… знал, что это не призрак, а человек. Но если я скажу, что не испытал страшного потрясения, то буду тем, кого Ник с присущей истинному янки образностью назвал бы закоренелым вралем. Но худшее было впереди. Я крикнул незваному гостю:. «Кто вы?» или «Что вам нужно?» точно не помню. И тогда я услышал звук автомобиля на подъездной аллее. Я понял, что Дейдри возвращается из Брокенхерста. Теперь я достиг той части истории, где могу быть точным. С правой стороны мантии у моего визитера, очевидно, имелось нечто вроде кармана. Он – или она, а может, и оно – сунул туда руку в перчатке и вытащил револьвер. Не спрашивайте меня, как я узнал, что это мой револьвер! Не спрашивайте, откуда я знаю о перчатке! Но, Бог мне судья, я был в этом уверен!

– Что это была за перчатка? Резиновая, вроде тех, что сейчас на вас?

– Нет – во всяком случае, она была другого цвета. И это не была замшевая или лайковая перчатка из тех, что мы обычно носим. Я бы назвал ее тонкой обтягивающей перчаткой из серого нейлона – палец визитера не мешкал с предохранителем. Он поднял револьвер и выстрелил в меня с расстояния примерно дюжины футов. Я увидел вспышку, услышал грохот и почувствовал удар в области сердца. «Значит, он пришел убить меня!» – подумал я. Не произнеся ни слова, визитер бросил револьвер на ковер и вышел через окно, задернув за собой занавеси.

– Очевидно, нырнув головой под поднятую раму, – вставил мистер Долиш. Так как мы условились, что это не призрак, он должен был это сделать.

– Да, если только он не был низкорослым. Вроде бы я не видел, чтобы он наклонял голову. Но в этих окнах добрый фут или дюймов восемнадцать между занавесями и стеклом. Могу лишь утверждать, что он шагнул за портьеры и задернул их.

– А что сделали вы?

Левая рука хозяина дома коснулась левой стороны груди. Его лицо исказила судорога.

– Я был ошеломлен, придя в себя и поняв, что я жив и могу дышать. Что-то упало на стул возле моей левой руки. Подняв этот предмет, я сразу узнал бумажный пыж из холостого патрона – когда я был мальчиком, мы бросали холостые патроны в костер. Выстрел был сделан со слишком далекого расстояния, чтобы на моем жакете остались пороховые ожоги или порезы от пороховых зерен. Но пыж ударил меня, как пуля.

– Простите мою настойчивость, но у меня есть для этого вопроса основания. Что вы сделали?

– Я встал, подошел к правому окну и выбросил чертову бумагу на лужайку.

– К правому окну? Не к левому? А вам не пришло в голову поднять тревогу и преследовать нападавшего?

– Нет. Во-первых, я был слишком рассержен, потрясен и, должен признаться, напуган. Во-вторых, я услышал, как машина остановилась, а потом раздались голоса и топот ног. Я не хотел суеты и шума – ненавижу любой беспорядок. Поэтому я вернулся к креслу, сел и стал ждать вас.

Покинув свое место у камина, Ник подошел к левому окну, раздвинул длинные занавеси и обернулся:

– Вы говорите, дядя Пен, что посетитель вышел через это окно?

– Да.

– Но оно закрыто!

– Визитер мог закрыть его, уходя. Эти окна легко скользят в пазах, а вы так шумели…

– А не мог этот шутник спрятаться за портьерами, подождать удобного момента и ускользнуть через комнату, когда вы на него не смотрели?

– Нет, Ник, не мог! Пожалуйста, поверь мне на слово. Трудно описать ощущение злобы, исходившей от этой фигуры. Я ждал и даже боялся ее возвращения. А почему ты об этом спрашиваешь?

Ник шагнул к нему.

– Сейчас я вам объясню. Либо вам это приснилось, дядя Пен, либо мы столкнулись с самым странным явлением, с каким мне только приходилось сталкиваться за всю мою журналистскую карьеру. – Он повернулся назад. – Это окно заперто изнутри!

Глава 7

– Я не спал, честное слово! И я не… – Пеннингтон Баркли не окончил фразу.

– Говорю вам, окно заперто! – повторил Ник. Он указал на шпингалет из металла и фарфора, который была повернут наружу, прочно запирая две створки окна. – У моего друга в Винчестере есть дом, построенный в начале 1870-х годов, с такими же окнами на нижнем этаже. Как-то мы хотели подшутить над хозяином, но обнаружили, что с этими окнами никаких трюков не проделаешь. Находясь снаружи, невозможно запереть окно изнутри. – Он повернулся к Гэррету Эндерсону: – Я не знаю, могут ли привидения – если они существуют проходить сквозь стену и запертую дверь, что вроде бы проделал призрак старого судьи перед тетей Эсси и миссис Тиффин. Но я твердо знаю, что живой человек, который только что выстрелил из револьвера, не мог пройти сквозь плотное оконное стекло и оставить окно запертым. Это физически невозможно не на сцене и без соответствующих приспособлений ни один фокусник на такое не способен.

– Что с тобой, Ник? – осведомился его дядя. – Что происходит со всеми вами?

Поведение Пеннингтона Баркли заметно изменилось. До сих пор он подавлял окружающих своей увлеченностью, гипнотическим взглядом и голосом. Теперь же в его речи снова слышались нотки раздражительности, как у обиженного ребенка.

– Почему я всегда не прав? – продолжал он. – Почему я вечно должен защищаться от каких-то обвинений? Я рассказал вам чистую правду о происшедшем. И все же…

– Полегче, дядя Пен! Никто не называет вас лжецом!

– Разве, Ник?

– Клянусь вам! – заверил его Ник. – Должно существовать какое-то объяснение, и мы его найдем. Меньше всего я хочу создавать лишние неприятности, хотя мои манеры оставляют желать лучшего. Едва ли достойно, явившись в чужой дом, бросаться обвинениями, в чем меня, кажется, подозревают.

– Вы снова забываете, Ник, – заговорила Дейдри, – что вы здесь не посторонний. Этот дом ваш, племянник, с тех пор как завещание вашего деда выпало из кувшина. Не стесняйтесь, Ник! Человек в вашем положении вправе создавать какие угодно неприятности.

– Вы впервые шокируете меня, добрая тетушка Дейдри, – сказал Ник. – Что касается дома, то я уже пытался все объяснить, но дядя Пен не дал мне вставить слово.

– Ах дом! – Пеннингтон Баркли вновь обрел всю свою вежливую непринужденность. – Признаюсь, этим вечером я пребывал в несколько угнетенном настроении. И все же существует очень простое решение всех наших трудностей.

– Каких трудностей? – осведомился Ник.

– Какое решение? – спросил Эндрю Долиш.

Снова ощутив власть над аудиторией, хозяин дома начал ходить взад-вперед около стола. Остальные смотрели на него.

– Очень простое решение. Какая жалость, что оно только что пришло мне в голову! Я куплю этот дом у тебя, Ник. Любая фирма аукционистов в Лимингтоне или Линдхерсте установит правильную цену, и, какой бы она ни была, я ее уплачу. Это справедливо, не так ли?

– Нет! – огрызнулся Ник. – Я отдаю вам этот чертов дом, Дядя Пен. Фактически я уже отдал его. Вы ведь не можете меня остановить?

– Не будучи юристом, я не в состоянии ответить тебе. Несомненно, ты вправе подарить все, что считаешь нужным. С Другой стороны, ты едва ли можешь отказаться от ответного подарка в качестве благодарности за услугу. Посмотрите, как уставился на меня наш законник! Несмотря на непрезентабельную фигуру, Эндрю, у вас превосходная голова. Только умоляю, не стойте и не надувайтесь, как Маколи перед тем, как высказать свое суждение. Что вы обо всем этом думаете?

Мистер Долиш с интересом наблюдал за ним.

– Вам действительно только что пришло в голову предложить выкупить дом? – спросил он.

– Да. Вы что, не верите мне?

– Я этого не говорил. Но этим вечером вы были в таком угнетенном состоянии, что почти…

– Почти что?

– На этот вопрос, Пеннингтон, только вы сами можете ответить. Вам больше нечего сообщить нам?

– Что еще он должен сообщать? – вмешалась Дейдри. В ее глазах все еще блестели слезы. – Вы ведь знаете, что ему нельзя волноваться. Такая передряга может плохо подействовать на твое сердце, Пен.

– Мое сердце, Дейдри, способно вынести почти все.

– Но это не шутка, когда в тебя стреляют – пусть даже холостым патроном! Может быть, доктору Фортескью лучше тебя осмотреть?

– Мне вполне достаточно, дорогая моя, – отозвался ее муж, – что ты наконец проявила женское сочувствие. Полагаю, у меня на груди ушиб, так что Неду Фортескью в самом деле следует на него взглянуть. Но я вижу, что Эндрю что-то беспокоит куда сильнее, чем можно было ожидать.

Мистер Долиш быстро шагнул к открытому ящику письменного стола.

– Любопытно, Пеннингтон, какую странную коллекцию предметов вы храните в этом ящике. Большую часть вы уже продемонстрировали – порошок для отпечатков пальцев, кисточку, лупу. А здесь, рядом с коробкой патронов, тюбик клея.

– Не будете ли вы так любезны объяснить, Эндрю, какое отношение тюбик клея имеет ко всему происшедшему?

– Никакого, дружище, так что незачем выходить из себя. Я просто думал о патронах.

– О патронах?

Мистер Долиш нахмурился.

– Призрачная фигура воспользовалась холостым патроном, выстрелив с расстояния по меньшей мере двенадцати футов. В то же время… – он заколебался, – что случилось с пыжом из этого патрона? Где он сейчас?

– По-моему, я уже говорил, что выбросил его на лужайку. Утром мы найдем его там. Можно взять фонарик и поискать его теперь, если это дело первостепенной важности.

– Едва ли. Но какие шаги мы предпримем в связи с вставшим из могилы визитером с револьвером? Мы сообщим в полицию?

– В полицию? – Пеннингтон Баркли обращался к потолку. – Боже мой, конечно нет!

– В таком деле это самая разумная мера. Вы уверены, что вам больше нечего рассказать нам?

– «Призрачная фигура». «Вставший из могилы визитер». Должен вам заметить, что я невыразимо устал от постоянных намеков, превращающих меня в бессмысленного лжеца. Смотрите снова – и в последний раз!

Выйдя из-за стола, Пеннингтон подошел к левому окну. Ударив ребром ладони по шпингалету из металла и фарфора, он привел его в нужное положение, взялся обеими руками за внутреннюю раму и бесшумно поднял ее, открыв окно.

– Вот! – сказал он. – Верите вы мне или нет, но, когда появился визитер, окно выглядело именно так. Теперь нам нужно напрячь мозги и найти объяснение – Ник согласен, что оно существует. Почему всегда верят всем, кроме меня? Если Эстелл рассказывает о призраке в черной мантии, все находят нормальным, что он просочился через запертую дверь, неужели так трудно представить себе одержимое злобой человеческое существо, умудрившееся каким-то способом пройти через запертое окно?

– Что все это значит? – послышался новый голос.

Все резко обернулись.

С восточной стороны комнаты кошачьей походкой быстро приближалась пожилая женщина среднего роста с явно крашеными рыжими волосами. Несмотря на исхудавшее лицо и выпученные глаза, ее нельзя было назвать уродливой. На ней были расшитый узорами голубой халат и слаксы из шотландки, которые лучше подошли бы к фигуре Дейдри Баркли или Фей Уордор. На левом запястье болталась сумочка с вязаньем, а в правой руке она держала стеклянную банку, до половины наполненную тем, что, согласно этикетке, являлось «Лучшим медом с фермы „Орли“.

– Это ты, Эстелл? – не слишком сердечным тоном произнес Пеннингтон. – Ну, входи, почти нас своим присутствием? Снова где-то пряталась?

– Пряталась? – отозвалась эхом Эстелл Баркли. – Ты глупый мальчик, Пеннингтон. Какая необходимость быть столь невежливым. Жаль, с нами больше нет нашего бедного отца – он бы призвал тебя к порядку.

– Вижу, ты опять думаешь о еде.

– О еде? – с презрением переспросила Эстелл. – Доктор Фортескью говорит, что я нуждаюсь в витамине В, а его полным-полно в меде. Сейчас уже половина одиннадцатого, если не больше. Через полчаса мы начнем прием в столовой по случаю моего дня рождения. Надеюсь, ты не будешь этому препятствовать?

– Совсем наоборот, Эстелл, я с радостью буду председательствовать на этом приеме и пожелаю тебе еще много счастливых дней рождения.

– Спасибо, Пеннингтон. Ты можешь быть очень любезным, если захочешь. Внезапно ее веки дрогнули, и она с обидой добавила: – Прячусь, вот еще!

– Вы ведь были в гардеробной, не так ли? – спросила Дейдри, кивнув сначала в направлении алькова в восточной стене, потом в направлении двери с левой стороны алькова и наконец, обернувшись, в сторону зеркала, висящего над каминной полкой.

– Вы имеете в виду, что видели меня в зеркале, когда я оттуда вышла?

– И когда вы туда вошли минут десять назад.

– Неужели, дорогая Дейдри, существует какая-то причина, по которой ваша бедная бесполезная золовка не может находиться там, где ей хочется?

– Господи, конечно нет! Я только сказала…

– А ты не будь таким надменным, Пеннингтон! Я пришла в библиотеку не ради тебя!

– В таком случае, нисколько не возражая против твоего присутствия в библиотеке, гардеробной или в любом другом месте, которое соответствует твоим девичьим прихотям, может ли высокомерный Пеннингтон узнать, ради чего ты здесь?

– Ради малыша Ника! – воскликнула Эстелл.

– Привет, тетя Эсси, – поздоровался „малыш Ник“, возвышаясь над ней, словно башня.

– Здравствуй, дорогой! Если ты слишком вырос, чтобы поцеловать твою старую тетю, Ники, твоя тетя не слишком стара, чтобы поцеловать тебя. Подойди сюда!

Обняв Ника за шею левой рукой, с которой свисала сумочка с вязаньем, Эстелл приподнялась на цыпочки и расцеловала его в обе щеки.

– Вот так-то лучше! Я не так уж стара и непривлекательна, верно? Знаешь, Ники, за последние полчаса я уже не первый раз вижу очаровательную девушку, ставшую твоей второй тетей.

– В самом деле?

– Да! Я случайно была в кухне, когда она отводила машину в гараж, и не могла удержаться, чтобы не примчаться сюда. Чудесно, что ты снова дома, Ники! Эта славная девочка так лестно отзывалась о тебе, что я не хочу тебя смущать, повторяя ее слова.

– Право же, Эстелл, – воскликнула Дейдри, – я никогда не выражала ни лестного, ни какого-либо другого мнения о Нике! Все, что я сказала…

– Достаточно того, как вы выглядели, дорогая, – выражение лица может быть весьма красноречивым. На месте Пеннингтона, Ник, ты бы позволил красивой молодой жене ездить одной за границу? В прошлом году – в Италию, в шестьдесят первом – в Швейцарию, в шестидесятом – в Северную Африку. Конечно, в этом не было ничего дурного. Она гостила у таких приятных друзей, включая графиню да Капри в Риме и леди Бэнкс в Люцерне. Кстати, о друзьях Дейдри также рассказывала мне…

– Мисс Эстелл Баркли, – громко произнесла Дейдри, – могу я представить вам мистера Гэррета Эндерсона?

– Разумеется! – воскликнула Эстелл, делая сложный пируэт с банкой меда в руке. – Я очень рада вас видеть! Вы не тот самый молодой человек, который наносил нам визит летом тридцать девятого года?

– Тот самый. Рад снова вас видеть, мисс Баркли.

– Значит, он уже бывал здесь? – спросил Пеннингтон, пробуждаясь от размышлений. – Боюсь, я запамятовал.

– Зато я помню, – заявила Эстелл. – Я никогда ничего не забываю. Надо же – встретить его снова, когда он стал взрослым и сочиняет музыкальные шоу! Я только поздороваюсь с вами, Гэррет, и займусь другими делами. На сей раз бедняжку Эсси придется принять всерьез. Мой брат спросил меня, что мне понадобилось в его скучной библиотеке. Разумеется, я хотела поздороваться с Ники! Но это не все. Я сделала великое открытие, должна поговорить о нем с Эндрю Долишем и не позволю Пену меня отвлекать. Скажите, Эндрю, когда умер бедный отец, вы просмотрели все его бумаги?

– Насколько я знаю, да, Эстелл, – ответил многострадальный адвокат.

– Но вы не могли видеть те, которые я имею в виду. Знаете комнату, которую он использовал как кабинет? По коридору… – Эстелл неопределенно указала в юго-восточном направлении, – рядом с комнатой экономки и буфетной дворецкого? Там стоит большой письменный стол с откидной крышкой. Да-да, конечно, вы все это помните. Но вы знали, что в этом столе есть потайное отделение?

– Неужели?

– Я тоже не знала. Отец любил такие вещи. Но Провидение иногда помогает нам, не так ли? После обеда, – продолжала она, – я была в музыкальной комнате и слушала пластинки с поп-музыкой – мы должны идти в ногу со временем, Эндрю. Но я не могла сосредоточиться на музыке. Что-то подсказывало мне: „Иди в кабинет и смотри!“ Возможно, я медиум – кое-что об этом свидетельствует, верно? Как бы то ни было, я пошла в кабинет. Как всегда, там ничего не было заперто. В нижнем правом ящике стола оказалось второе дно, где лежала толстая пачка бумаг, – на некоторых я узнала почерк отца.

– Одну минуту, Эстелл! – прервал ее мистер Долиш. – Вы просмотрели эти бумаги? Нашли что-нибудь значительное?

– Откуда мне знать, что значительно, а что нет? Это мужское дело! Я даже не прочитала большую часть.

– Что же вы тогда сделали?

– Собрала всю пачку и взяла ее с собой в кухню. Я была в кухне, когда услышала, как Дейдри отводит машину в гараж. Она не сказала куда идет, но я знала, что вы все в библиотеке. Поэтому я вошла через дверь гостиной. Эстелл указала на упомянутую дверь. – Вы были так поглощены словами Пена, что никто даже не обернулся. Я скользнула в маленькую гардеробную и неплотно прикрыла дверь, поэтому слышала все, что ты говорил, Пен!

Пеннингтон прекратил мерить шагами комнату и посмотрел на нее:

– Ситуация немного прояснилась. Ты не пряталась, Эстелл, а только ждала и подслушивала.

– Я не сомневалась, Пен, что ты все можешь вывернуть наизнанку!фыркнула его сестра. – Но меня это не заботит. Я положила пачку бумаг на кушетку в гардеробной. Не следует ли вам заняться ими, Эндрю? Быть может, там содержится нечто, о чем бедный отец хотел нам сообщить? Вы ведь можете взять их с собой, не так ли? Я пыталась спрятать их в сумку с вязаньем, но пачка была слишком велика. А в вашем портфеле, кажется, достаточно места.

Мистер Долиш положил свою шляпу на стол.

– В моем портфеле ничего нет, – ответил он, открывая его, – кроме зубной щетки, расчески и бритвенных принадлежностей, которые я захватил для сорокавосьмичасового пребывания в Лондоне. Я могу взять бумаги и просмотреть их ночью. Конечно, если Пеннингтон считает…

– Лучше возьмите, – с раздражением произнес Пеннингтон, – иначе Эстелл никому из нас не даст покоя. Но не думаю, что вы найдете там что-нибудь важное.

– И я тоже. Тем не менее…

Мистер Долиш направился к маленькой дверце с левой стороны алькова. Эстелл устремилась за ним, взмахивая сумкой на запястье и банкой с медом в руке. Улыбаясь, дабы скрасить свою невежливость, адвокат вошел в комнатку и закрыл дверь перед ее носом. Но вскоре он вышел, неся битком набитый портфель, откуда торчал мятый лист бумаги с отпечатанным текстом. Эстелл подбежала к нему и выхватила бумагу левой рукой.

– Боюсь, я, как всегда, неуклюжа! – воскликнула она и стала разглаживать лист обеими руками, едва не уронив банку с медом. – Но ведь я стараюсь помочь, верно?

– Учитывая суету, которую вы подняли из-за этих бумаг, – отозвался мистер Долиш, похлопав по портфелю, – подобное поведение едва ли можно назвать помощью. Не будете ли вы любезны вернуть то, что вы только что взяли?

– Но ведь это всего лишь оплаченный счет за машину для игры в пинбол!

– Что бы это ни было, пожалуйста, верните.

– Да-да! Важно абсолютно все, не так ли? – Она протянула бумагу адвокату, который спрятал ее в карман. – В других обстоятельствах, дорогой Эндрю, я бы настояла, чтобы вы остались на одиннадцатичасовой прием в честь моего дня рождения. Но вы, конечно, хотите вернуться домой и взглянуть на бумаги. Тем более, что ваша машина здесь. Да-да, не удивляйтесь! Ваш сын привел ее сюда – она стоит на подъездной аллее. Хью позвонил в парадную дверь, когда я шла из музыкальной комнаты в кабинет отца. Он направлялся к каким-то друзьям в Лип-Хаус и сказал, что оставляет вам машину, так как друзья отвезут его домой. Он добавил, что хочет срочно поговорить с вами по поводу дела Лэммаса.

– Дела Лэммаса? – вмешался Пеннингтон. – Что это еще за дело Лэммаса?

Мистер Долиш махнул рукой:

– Один молодой болван угодил в передрягу. Вы ведь знаете, что „Долиш и Долиш“ не только семейные поверенные. Из-за роста налогов и стоимости жизни в наши дни мы вынуждены заниматься даже уголовными делами. Да, Эстелл, я ухожу, – резко добавил он. – Но не бросайтесь на меня, как будто хотите вытолкать из дома. Я уйду, но в свое время и без спешки. А пока что…

– А пока что вы теряете время. Я знаю, что эти бумаги очень важны. Бедный дорогой отец…

– Опять! – вздохнул Пеннингтон. – Для Эстелл он все еще „бедный дорогой отец“. А я-то надеялся, что после инцидента со вторым завещанием мы больше не услышим этих слов.

– Ты будешь слышать их до тех пор, Пен Баркли, – почти взвизгнула Эстелл, – покуда в этом мире жива доброта, хотя тебе этого не понять!

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что сказала. Я бы могла кое-что рассказать им про тебя, если бы у меня не было сердца! Но в этом нет нужды. Ты сам себя выдал. Эта нелепая история о выстреле в тебя холостым патроном…

– Черт возьми, кто-то действительно стрелял в меня! Ты даже этому не веришь?

– Верю, если так говорят другие, хотя я ничего не слышала. Впрочем, как я могла что-то слышать в задней части дома с такими толстыми стенами. Но у тебя постоянные галлюцинации…

Она не окончила фразу. Дверь в южной стене между книжными полками открылась. Гэррет считал, что она ведет в коридор – она в самом деле вела туда. Он увидел тускло освещенное помещение, когда дверь приоткрылась, впустив неуклюжего мужчину в твидовом костюме.

– Простите за вторжение, – заговорил вновь пришедший, глядя на Пеннингтона Баркли. – Надеюсь, у вас все в порядке?

– Входите, Нед! – с нервным радушием пригласил хозяин дома. – Здесь нет пациента, требующего вашего внимания. У нас происшествие иного рода… Ник, мистер Эндерсон, позвольте представить вам доктора Эдуарда Фортескью.

– Очень рад, – хрипловатым голосом произнес доктор, хотя отнюдь не выглядел счастливым.

– Дело в том, – продолжал Пеннингтон, – что около десяти часов, когда прибыли эти добрые люди, фигура в черной мантии – не призрак, а злой шутник из плоти и крови – выстрелила в меня холостым патроном из моего же револьвера, а затем вышла через то окно, каким-то образом оставив его запертым изнутри.

– Через то окно? – переспросил доктор Фортескью, глядя в направлении, указанном собеседником. – Но сейчас оно открыто, не так ли?

– Оно открыто, потому что я сам поднял раму несколько минут назад. Мы нашли его запертым за сдвинутыми портье рами. Эстелл, которая не слышала выстрела, отказывается мне верить. Кажется, она думает, что я пьян или лгу.

Доктор Фортескью с шумом втянул в себя воздух.

– Я не слышал выстрела, – сказал он. – Но надеюсь, дальнейшее расследование не навлечет на меня аналогичных обвинений. Ибо я тоже видел эту фигуру.

Глава 8

– Вы видели ее?

– Мой дорогой Баркли, незачем так удивляться. Может быть, вы подробнее расскажете мне о происшедшем?

Представив доктору Ника и Гэррета, Пеннингтон Баркли дал краткий, но выразительный отчет о случившемся.

Доктор Фортескью слушал, переминаясь с ноги на ногу. Это был худой долговязый мужчина с продолговатой головой, кое-где покрытой прядями каштановых волос, с высоким лбом и задумчивыми светло-голубыми глазами, окруженными морщинками.

– Ну и ну! – воскликнул он, когда повествование было окончено. – Проблема запертой комнаты, не так ли? Но это не единственная интересная проблема.

– О чем вы, Нед?

– Я здесь сравнительно недавно, – обратился доктор Фортескью ко всем присутствующим. – Меня пригласили в качестве… э-э… врача, живущего при больном, после смерти старого джентльмена в марте. Если бы я страдал избытком воображения, то назвал бы этот дом нездоровым. Не по медицинским причинам – сырости здесь куда меньше, чем кажется. И тут имеются все удобства, к которым я привык. Превосходный винный погреб! Ванные просто сибаритские! В каждой спальне есть горячая и холодная вода плюс розетка для электробритвы. Вы, сэр… – он посмотрел на Ника, – наследник из Америки, о котором столько говорили?

– Я считался наследником.

– Значит, семейные разногласия улажены? Ваш дядя не рассчитывал на это, хотя он слишком вежлив, чтобы сказать вам такое. Надеюсь, они улажены по-дружески?

– Да, – заверил его Ник.

– „По-дружески“ – это мягко сказано, доктор! – вмешалась Дейдри. Единственное разногласие заключалось в том, что они соревновались друг с другом в уступках. В жизни не видела, чтобы два человека так быстро поладили, как мой муж и Ник.

– В самом деле, миссис Баркли? Может быть, мне лучше проверить?

Несмотря на неряшливый, неуклюжий вид и хрипловатый голос, свидетельствующие о крайней неуверенности, доктор Фортескью так решительно двинулся вперед, что Пеннингтон Баркли отступил на несколько шагов и вытянул руку, словно защищаясь от нападения.

– Проверить? – переспросил он. – Что вы имеете в виду?

– С вашего позволения, я хочу осмотреть вас – в частности, проверить пульс. Возможно, я иногда манкирую моими обязанностями, но я так же не хочу, чтобы меня считали пренебрегающим симптомами, как и доктор Джон Х. Уотсон. Ваше лицо, мой дорогой, способно встревожить даже непрофессионала. К тому же тот факт, что…

– Одну минуту! – прервал его Пеннингтон Баркли.

Доктор остановился. Хозяин дома поднял правую руку и взглянул на пальцы, потом поднял левую, в которой сжимал пару резиновых перчаток.

– Временами я бываю таким же рассеянным, как Эстелл, – сказал он. – Не сообщит ли мне кто-нибудь, когда я успел снять эти чертовы перчатки? Я надел их, чтобы кое-что продемонстрировать, а потом забыл о них. Эндрю, когда я их снял?

– Боюсь, что не помню, – ответил мистер Долиш. – Честно говоря, я не видел особых оснований следить за этим.

– Может быть, ты нам поможешь, Ник? Когда я снял перчатки?

Ник развел руками:

– Вы все время жаловались, дядя Пен, какие они неудобные. По-моему, вы сняли их и зажали в левой руке, прежде чем подойти к окну и открыть его. Но это только мое впечатление – я не могу в этом поклясться. Что скажешь, Гэррет?

– Вроде бы ты прав, – отозвался Гэррет, – хотя я, как и мистер Долиш, не могу вспомнить.

– Очень хорошо, – продолжал Пеннингтон Баркли, – что Нед Фортескью упомянул об удобствах. Здесь вовсе не так много удобств, как должно быть и как будет, если я останусь хозяином. Во время войны здесь распоряжались военные – не в Грингроув, но в Лип-Хаус. На побережье нет даже электрического кабеля.

– Простите, дядя Пен, – возразил Ник, – но вы что-то путаете. Здесь был электрический свет, даже когда я был мальчишкой.

– Я имел в виду не свет, а кабель, соединенный с электростанцией. – Он сунул перчатки в левый карман жакета, словно стремясь поскорее убрать их с глаз долой. – Фактически, Ник, у нас есть частная электростанция, которая, если помнишь, постоянно выходила из строя и погружала дом в темноту в самый неподходящий момент. Твой дед умел ее чинить, если нельзя было вызвать монтера, а я нет, что давало ему повод насмехаться надо мной. Я упоминаю об этом потому…

– Потому что хочешь меня отвлечь, не так ли? – воскликнула Эстелл. – Ты не желаешь, чтобы я сказала то, что должна, но я все равно это сделаю, как бы ты ни пытался меня остановить!

– Держи себя в руках, Эстелл. Я упоминаю об этом, леди и джентльмены, потому что это имеет отношение к нашей проблеме.

. – Какое? – не унималась его сестра, размахивая сумкой и банкой с медом.

– Как я сказал, я не умею ремонтировать электроприборы. Мой единственный практический талант заключается в умении открывать замки. Дайте мне кусок проволоки или хотя бы скрепку… – казалось, Пеннингтон обращается к самому себе, хотя он смотрел на Эстелл, – и я открою почти любой замок. Что до твоего единственного таланта, Эстелл, то мы не будем его обсуждать, так как до сих пор у тебя не было случая им воспользоваться. А теперь смотрите сюда!

Он подошел к левому окну, указал рукой на лужайку и обернулся:

– Визитер в мантии и маске вышел через это окно, оставив его запертым изнутри. Как он это сделал? Если бы там был замок, я смог бы вам это продемонстрировать. Но замка там нет.

Как уже упоминалось, там есть крепкий металлический шпингалет, который оказался надежно закрытым. Следовательно…

– Я снова спрашиваю вас, дядя Пен, – прервал его Ник. – Теперь, когда вы обследовали окно и знаете, в чем проблема, вы по-прежнему вполне уверены, что этот парень не мог прятаться за портьерами и выскользнуть через соседнюю комнату, когда вы не смотрели в его сторону?

– Вполне ли я уверен? На такой вопрос нельзя ответить твердо, чего бы он ни касался. Я не думаю, что это произошло, но в то же время…

– Чушь, чушь и еще раз чушь! – вскричала Эстелл. – Ты просто хочешь, чтобы мы проглотили твою нелепую историю, не задавая вопросов.

– Нелепую? Но ведь ее подтверждает Нед Фортескью.

– Вот как? Если дорогой доктор поклянется в чем-нибудь, я ему поверю, каким бы невероятным это ни выглядело. Но что именно он подтверждает?

Доктор Фортескью провел рукой по лицу, словно массируя его, потом обратился к Нику и Гэррету:

– Мисс Баркли льстит мне, джентльмены. Я редко бываю полностью в чем-нибудь уверен. Мои недостатки разнообразны и многочисленны, хотя я пытаюсь их компенсировать. Я слишком много пью, как вы скоро услышите, если только уже не услышали. Но я никогда не пьянею, а мисс Баркли может подтвердить, что этим вечером я не пил ничего. После обеда, как вам, возможно, уже сообщили, мы разошлись в разные стороны. Моя спальня, хотя и гораздо меньше библиотеки, расположена прямо над ней в конце западного крыла. Два ее окна находятся в фасадной стене и выходят на север, а третье на запад. Я поднялся в спальню около половины девятого. В конце обеда мой друг Баркли угостил меня отличной сигарой, и у меня было достаточно чтива.

– Несомненно, профессионального чтива? – напыщенно осведомился Эндрю Долиш. – Вы читали „Британский медицинский журнал“?

– Нет, сэр. Люди моей профессии не так часто посвящают медицине свободное время, как врачи, которых вы видите по телевизору. Вообще-то я читал детективный роман. Это кажется вполне подходящим чтением в данной ситуации, хотя в доме не произошло (и, будем надеяться, не произойдет никогда) никаких убийств. Тем не менее, когда я докуривал в спальне сигару и дочитывал пятую главу, нельзя сказать, чтобы я был полностью удовлетворен. За обедом возникло предположение, – возможно, скорее предчувствие, чем предположение – что, когда прибудет новый наследник, начнутся неприятности. Какого рода неприятности, никто не объяснял, да меня это и не касается.

Когда с сигарой было покончено, а в романе произошло преступление и началось расследование, мне показалось, что я слышу, как гудит мотор автомобиля на подъездной аллее. „Едва ли это вернулась миссис Баркли“,подумал я. Мои часы показывали всего четверть девятого. Миссис Баркли еще не могла даже встретить поезд.

Но я был достаточно любопытен, чтобы посмотреть в северное окно. Это оказалась машина молодого Хьюго Долиша – сына нашего друга. Он обменялся несколькими словами с мисс Баркли, которая открыла ему парадную дверь, отвел машину за угол дома и ушел пешком.

После этого, – продолжал доктор Фортескью, взъерошив остатки волос, – я закрыл окна, сдвинул портьеры и включил свет. Еще не совсем стемнело, но от Солента веяло холодом, а я, как вы можете судить по моей одежде, не люблю холода.

Я снова начал читать, но не мог сосредоточиться. У меня не выходило из головы скорое возвращение из Брокенхерста миссис Баркли с остальными. Но кто я такой, чтобы об этом думать? Нахлебник за столом благодетеля, с которым, правда, обращаются любезно и даже с некоторой долей уважения…

Пеннингтон выпрямился.

– Это абсолютная чепуха, дружище! – запротестовал он. – Я и понятия не имел о ваших чувствах! Если вы считаете себя нежеланным гостем…

– Бывают моменты, когда приходится смотреть в лицо правде.

– И вы утверждаете, что…

– Да, утверждаю. Ведь если поразмыслить, какова моя функция в этом доме? – усмехнулся доктор Фортескью. – Выполнять мои обязанности и вести себя прилично. Свои обязанности я выполнял, но вел ли я себя прилично? В данную минуту я в этом сомневаюсь.

Наверно, было без чего-то десять, когда я поднялся со стула. Я выключил свет, кроме маленькой лампочки над умывальником, включил электробритву и воспользовался ею, так как, по-моему, в этом нуждался. А теперь скажите, – он посмотрел на Ника, – когда вы и другие подъехали к дому и вскоре побежали к нему, вы видели свет где-нибудь на втором этаже?

– Не видел нигде, – ответил Ник.

– А вы, мистер Эндерсон?

– Тоже нет.

– Вы и не могли его видеть. Занавеси в моей спальне – и это вам подтвердит мисс Баркли – из плотного светонепроницаемого материала, применявшегося для затемнения во время войны. Пока я брился, я ничего не слышал, да это и понятно – едва ли какой-нибудь звук мог дойти сквозь закрытые окна и плотные портьеры до ушей человека, пользующегося электробритвой, его могло зарегистрировать только мое подсознание. Не знаю, что меня заставило вдруг отложить бритву, выключить лампочку над умывальником, ощупью добраться к западному окну, отодвинуть портьеру и выглянуть наружу.

Напротив западной стены дома, джентльмены, находится большой сад, окруженный высокой тисовой изгородью и разбитый между аллеями с такими же изгородями по бокам. Сад имеет четыре входа, расположенные в соответствии с четырьмя сторонами света. Один из них – вы можете увидеть его, подойдя к любому окну, – находится прямо напротив левого окна библиотеки.

Итак, я посмотрел в окно моей спальни, находящееся над этими окнами, как раз между ними. Еще не совсем стемнело. Между мной и садом тянулась лужайка длиной около шестидесяти футов. И там, джентльмены, я увидел…

– Да? – поторопил его Пеннингтон. – Не останавливайтесь, Нед. Что вы увидели?

– Я увидел фигуру в черной мантии, – ответил доктор Фортескью.

Последовала пауза.

– Не могу дать никакого описания, – продолжал доктор, – тем более что фигура повернулась спиной ко мне. Некто мед ленно двигался в направлении дома и уже приблизился к входу в сад. В этот момент я услышал внизу чей-то голос, который вроде бы крикнул: „Пошли!“

– Верно, – кивнул Ник Баркли. – Мы замешкались, прежде чем побежать за угол дома. Вот я и крикнул. Что дальше, доктор?

– Вы не догадываетесь? Я распахнул окно – оно створчатое и открывается, как маленькая дверь. Окно открылось почти беззвучно – в любом случае вы были слишком заняты. Трое мужчин – вы сами, мистер Эндерсон и наш друг Долиш бежали внизу. Снова послышались голоса, в том числе нашего доброго хозяина, которому следовало бы сделать карьеру на сцене или в кино, и я понял, что не произошло ничего серьезного.

Я закрыл окно, задернул портьеры и включил свет, потом сел и задумался. Вроде бы все было в порядке, но тем не менее… Я выдержал подобающий промежуток времени, хотя минуты тянулись невыносимо долго, а затем спустился узнать, что случилось.

Осталось добавить лишь одно – это касается фигуры в черной мантии, которую я видел у входа в сад. В своем рассказе мистер Баркли подчеркивал, что визитер казался настроенным очень злобно. Я не могу это подтвердить фантазии приносят лишь вред, Я избегаю говорить о своих впечатлениях, которые могут быть неверными. Мне показалось, что, когда вы трое подбежали к окнам библиотеки и мистер Баркли направился к правому окну, фигура в черной мантии подняла руку, словно танцор, делающий триумфальный жест, и метнулась в сад. Это все.

– Если вы спросите меня, – заявил Ник и также поднял руку, словно принося присягу, – то этого вполне достаточно. Может быть, вы не склонны к фантазиям, доктор Фортескью, но ваш рассказ превосходен. Ну, тетя Эсси, что вы теперь скажете о приключении дяди Пена?

– Полная чушь, Ники! Я не верю ни единому слову!

– Вы не верите доктору Фортескью?

– Я не верю ничему, что говорит Пен. У нас есть только его слова о том, что кто-то стрелял в него! Очевидно, он выдумал все это, чтобы напугать нас, и сам выстрелил, чтобы сделать историю правдоподобной.

– На это обвинение, – возразил ее брат, – я могу ответить, что моя история никому не кажется правдоподобной – даже мне самому. И откуда взялся холостой патрон? Револьвер был заряжен холостыми, хотя я никогда их не покупал.

– Ты так говоришь. Но откуда нам знать, что так и было. Пожалуйста, выслушайте меня! – взмолилась Эстелл. Она медленно взмахнула банкой с медом, словно дирижируя оркестром. – Я не слишком умна, но вы знаете, что я медиум, и мне кажется, я могу объяснить вам, что произошло. Разумеется, Пен все это выдумал. Но нас всегда ожидает наказание за грехи, не так ли? Пен ничего не видел – он лжет! Он не верит, что духи могут возвращаться из могилы. Но кто-то здесь был и наблюдал за ним. Вы знаете, что доктор Фортескью видел на лужайке?

Доктор в отчаянии массировал лицо.

– Мадам, – сказал он, – я видел кого-то в черной мантии – вот и все. Уже не впервые я слышу эти нелепые разговоры о призраках…

– Вы думаете, что стоите обеими ногами на земле. Но это не совсем так. Вы из тех, кто видит скрытое от других глаз. Вы говорили, что почувствовали холод, верно? Я тоже почувствовала холод, когда увидела призрак старого судьи. И здесь тоже ужасно холодно.

После недолгого колебания Эстелл направилась к правому окну, которое весь вечер было открыто. Хотя ей мешали сумка и банка с медом, она опустила раму, заперла окно и сдвинула занавеси. Потом она повернулась и быстро шагнула к левому окну, где стоял Пеннингтон.

– Пропусти меня, Пен. Я закрою и это окно.

– Нет, не закроешь, Эстелл. Отойди и не трогай окно.

– А если призрак все еще там? Осторожно, Пен! Он и сейчас может появиться и покончить с тобой. Спрашиваю в последний раз: ты дашь мне пройти?

– В последний раз отвечаю: не дам. С нас довольно этой чепухи.

– И ты еще говоришь о чепухе?

– Да. Я не буду безучастно смотреть, как ты, подобно Глендауэру [29], вызываешь духов из бездны.

– Ты грубый, бесчувственный глупец!

– Но в твоей болтовне, Эстелл, может быть микроскопическое рациональное зерно. Давайте постараемся его отыскать. Что бы здесь ни происходило, корни этого таятся в прошлом.

Несмотря на призыв к логике и разуму, слова Пеннингтона побудили его сестру отбросить всякую сдержанность.

– Прошлое! – истерически закричала Эстелл. – Это все, что тебя интересует, не так ли? Этот дом! Твои книги! Разумеется, когда твоя хорошенькая секретарша не попадается тебе на глаза! Я не сомневаюсь, что она славная девушка, если Дейдри ручается за нее. Но, по-твоему, мы не замечаем, как ты на нее смотришь?

– Это ложь, – четко произнес Баркли. – Ты сравниваешь меня с сэром Хорасом Уайлдфером?

– Я не сравниваю тебя ни с кем!

– Надеюсь, хотя бы не с ним! Видит Бог, я достаточно стар и порядком устал от этого мира. Я не обладаю никакими пороками судьи Уайлдфера, особенно его злобой. И все же ключ к происходящему в этом доме можно найти в событиях двухсотлетней давности. Призраков не существует, но атмосфера многих домов действует на людские умы так же ощутимо, как шепот на ухо. Имеется другой памфлет – который не читали ни ты, ни Дейдри, ни даже бедная мисс Уордор, чью репутацию ты порочишь, – указывающий, что судью отравил кто-то из членов его семьи. Это могло оставить в атмосфере ядовитую ауру, сохраняющуюся и поныне.

– Продолжаешь лгать, не так ли?

– О чем ты, черт возьми? – взвился Пеннингтон.

– Ты много раз говорил, что призрак ни разу не показывался с викторианских времен вплоть до этого года, когда его увидели миссис Тиффин и я, – затараторила Эстелл. – Но его много лет назад видел наш дорогой отец, и ты должен об этом знать! Выходит, ты опять лгал? Если бы только ты не был так жесток ко мне…

– Я стараюсь быть к тебе добрым, Эстелл, видит Бог! Но я действительно не был осведомлен, что наш отец видел призрака судьи или кого-либо другого если это так, думаю, он, несомненно, проклял его с берегов Стикса [30]. Что касается моей доброты…

– И все это в такой момент! За пятнадцать минут до приема в честь моего дня рождения, когда мы должны собраться за столом, когда пришло время для радости и семейной вечеринки…

– Этим вечером, Эстелл, ты выказала свои родственные чувства в полной мере!

– Но я очень привязана к тебе!

– В таком случае, сестрица, умоляю тебя воздержаться от слез и, самое главное, не размахивать банкой с медом, как будто ты собираешься проломить ею чью-то голову. Ради бога, Эстелл, осторожнее!

Но по иронии судьбы именно в этот момент все и произошло.

Стеклянная банка во время очередного жеста дамы задела о каминную полку. Верхняя ее часть разлетелась на кусочки, пара унций меда с силой катапульты угодили в левую сторону жакета Пеннингтона Баркли и начали медленно стекать вниз.

Хозяин дома застыл как вкопанный – его изможденное лицо было бесстрастным.

– Раз, два, три, четыре… – стал он считать, закрыв глаза. – Пять, шесть, семь, восемь…

Эстелл отнюдь не выглядела обескураженной. Поставив треснувшую, но целую нижнюю часть банки на каминную полку, она ногой столкнула в очаг осколки стекла.

– Не будь таким раздражительным, Пен! Я очень сожалею, но ведь это твоя вина, не так ли? К тому же у тебя в гардеробной еще несколько таких жакетов.

– Точнее, два.

– Тогда иди переоденься, дорогой, и не устраивай сцен! Ты ведь будешь председательствовать на моем приеме, верно? Если, конечно, ты не забыл своего обещания…

– Не забыл. – Вытащив из правого кармана носовой платок, Пеннингтон принялся счищать им пятно от меда на груди, но вскоре отказался от этого намерения и сунул платок в карман. Мед впитался в ткань и перестал капать. Я ничего не забыл. Но твое чувство времени, Эстелл, оставляет желать лучшего. – Он взглянул на ручные часы. – Сейчас еще даже не без двадцати одиннадцать. Я, конечно, буду председательствовать на твоей церемонии. Если только…

– Что, если только?

– Если привидение из восемнадцатого столетия, согласно твоему пророчеству, не заявится через это окно и не утащит меня…

– Не надо, Пен!

– Но у тебя остается Ник, истинный глава семьи, который будет председательствовать вместо меня. А теперь, леди и джентльмены, я намерен переодеться. Вы можете счесть меня излишне привередливым, но я ненавижу показываться в грязной одежде. Я чувствую себя не только перепачканным медом, но и покрытым насекомыми. Вам же, хотя это может показаться невежливым, я предлагаю покинуть библиотеку. У меня осталось последнее замечание, предназначенное для ушей моей сестры, потом мы должны будем расстаться до одиннадцати часов.

– Нет, Пен, это я хочу кое-что сказать тебе. – Мощное контральто Эстелл звучало в библиотеке не хуже баритона ее брата. – Ответь мне на вопрос, ради моего и твоего душевного спокойствия! Как ты намерен поступить со своей блондинкой секретаршей? Неужели ты отвергнешь законную супругу и предпочтешь эту девушку?

– Ты абсолютно не права, Эстелл. Мисс Уордор ничего для меня не значит, и, видит бог, я ничего не значу для нее. Меня мучает совсем другая проблема – она не дает мне покоя.

– И что это за проблема?

– Кто отравил старого грешника в его собственном доме? – ответил Пеннингтон Баркли. – Сможем ли мы когда-нибудь узнать правду?

Настал момент, которого так ждал Гэррет Эндерсон.

Послышался щелчок, и дверь в коридор, откуда вошел доктор Фортескью, вновь приоткрылась. В проеме стояла Фей, Уордор, и на ее лице по какой-то причине был написан ужас.

Она выглядела так же, как в момент, когда Гэррет впервые увидел ее в поезде – бело-голубое платье, голубые туфли на босу ногу, – и так же теребила черепаховый портсигар. Но на сей раз оттуда не вылетела сигарета. Портсигар выскользнул из ее руки, упал на ковер и открылся, демонстрируя ряд сигарет с фильтром, придерживаемых полоской меди. Фей повернулась и выбежала, хлопнув дверью.

– Фей! – крикнула ей вслед Дейдри Баркли. – В чем дело?

Она тоже кинулась в коридор. Гэррет направился к портсигару…

Образ Фей, острое ощущение того, что она много для него значит, сразу свели на нет все иные соображения. Его больше не заботило, как они разыграют фарс первой встречи. Тем более, что у него появился предлог догнать ее.

– Вы уронили портсигар! – крикнул Гэррет.

Уловка не была удачной. Он поднял портсигар, обернулся, встретил иронический взгляд Ника и устремился в коридор за двумя женщинами.

Глава 9

Коридор, широкий и устланный мягкими коврами, хотя и тускло освещенный, тянулся на запад к еще одному занавешенному окну. Северная сторона этого крыла, очевидно, содержала только две длинные комнаты – библиотеку и гостиную, расположенные друг за другом. Выйдя из библиотеки, Гэррет увидел напротив три запертые двери. Вероятно, они вели в три комнаты на южной стороне коридора.

Дейдри Баркли стояла у средней двери, держась за ручку и словно охраняя вход. Она выглядела напряженной и встревоженной. Гэррет подбежал к ней.

– Где Фей? – спросил он.

– Она здесь – в бильярдной.

Карие глаза Дейдри уже не казались спокойными. Охваченная паникой, она вцепилась в руку Гэррета и заговорила быстро, как Эстелл:

– На этой стороне три комнаты. Одна – слева от меня, ближайшая к окну в конце коридора – музыкальная комната. Другая, справа от меня, – кабинет мистера Баркли. За ней… – Дейдри указала на восток, – коридор, выходящий в Центральный холл. Дальше, в восточную сторону, еще один коридор, утренняя комната и столовая, а позади буфетная дворецкого и комната экономки, хотя здесь не было ни того, ни другой с Первой мировой войны. Но это не важно. Гэррет… вы не возражаете, что я называю вас по имени?

– Конечно нет!

– Вы ведь старый друг Ника, не так ли?

– Да, но откуда вы знаете?

– И вы с Фей… Но это не имеет значения. За этой дверью бильярдная, но старый мистер Баркли установил там два столика для пинбола.

– Старый Кловис?

– Да. Он любил пинбол не меньше, чем бильярд. Мистер Кловис заказывал настоящие игральные машины в той фирме, которая снабжает лондонские салоны развлечений. Он даже приспособил чашу с монетами у каждого столика, чтобы все могли играть. Я никогда не видела его смеющимся, но иногда он улыбался, бросая пенни в щель и вызванивая очки на пинбольной машине.

– Вы говорили о Фей…

– Она только что вбежала в бильярдную, но не смогла запереть дверь там нет ключа. Вы не знаете историю Фей, верно? Не знаете, что с ней случилось?

– Нет, не знаю.

– Ну так узнаете сейчас. Каких только несчастий с ней ни произошло, а тут еще мой муж с этой фразой про отравление… Может быть, для нее было бы лучше все вам рассказать. Поговорите с ней, только помягче.

– Постараюсь.

И тут случилось непредвиденное.

– Прошу прощения, мэм, – послышался женский голос. Со стороны центрального холла появилась опрятная, довольно хорошенькая девушка лет восемнадцати-девятнадцати. Дейдри, столь же опрятная и более чем хорошенькая в своих черных слаксах и оранжевом свитере, быстро обернулась:

– Да, Филлис?

– У парадной двери два джентльмена.

– В такое позднее время? Кто они, Филлис? Что им нужно?

– Один из них – большой толстый джентльмен, весь надутый, как парус на ветру. Он говорит, что его зовут Фелл.

– Фелл? – воскликнул Гэррет, чувствуя, что события происходят слишком быстро. – Доктор Гидеон Фелл?

– Да, сэр. – Филлис снова обернулась к Дейдри: – Другой джентльмен помоложе и не толстый. Я позвала Фебу, а она говорит: „Это не джентльмен, а полисмен в штатском“. Не знаю, мэм, может, так и есть. По-моему, он шотландец, хотя по разговору так не скажешь.

– Филлис, его зовут Эллиот? – осведомился Гэррет. – Депьюти-коммандер отдела уголовного розыска?

– Эллиот! Я так и думала, что он шотландец! Но я не знала, что им ответить, мэм. Я сказала толстому джентльмену, что здесь никто не болен, и доктор у нас уже есть. Но джентльмен ответил, что он не такой доктор и что мистер Пен посылал за ним.

– Мистер Пен посылал за ним? – переспросила Дейдри.

Но их снова прервали. Сразу после появления Филлис дверь в библиотеку открылась. Некоторое время находящиеся в комнате прислушивались к разговору, а последние слова Дейдри подали сигнал к всеобщему исходу из библиотеки.

Первым вышел доктор Фортескью, который проковылял по коридору и скрылся в музыкальной комнате в заднем юго-западном углу дома. Следующей появилась Эстелл, двигающаяся быстрой кошачьей походкой, но задержавшаяся у двери бильярдной рядом с Дейдри и Гэрретом. Последними показались Эндрю Долиш и Ник, который закрыл за собой дверь.

– Прошу прощения, Эстелл, – заговорила Дейдри, – но Пен действительно посылал за доктором Гидеоном Феллом?

– Посылал он или нет, моя дорогая, но я хочу видеть доктора Фелла. Где эти двое мужчин, Филлис?

– У парадного входа, мисс Эстелл. Я сказала им…

– Ты должна была проводить их в гостиную. Не важно, я это сделаю. Эстелл повернулась к Дейдри. – Понимаете, дорогая, Пени немного знаком с добрым доктором. По крайней мере, они вели переписку на литературные темы. Сейчас доктор Фелл остановился в отеле „Полигон“ в Саутгемптоне – об этом сообщалось во вчерашнем „Эхе“. Кто-то представил в колледж Уильяма Руфуса в Саутгемптонском университете якобы оригинальную рукопись „Соперников“ Шеридана [31], и доктор Фелл приехал определить ее подлинность. „Соперники“… Это ведь тоже восемнадцатый век, не так ли?

– Разумеется, – согласился подошедший мистер Долиш. – Если нам повезет, мы рано или поздно выберемся из этого злосчастного столетия. А теперь, так как вы настаиваете, чтобы я просмотрел эти бумаги, я лучше отправлюсь домой. Вы сказали, машина на подъездной аллее?

– Возле гаража. Хью оставил для вас макинтош, хотя я уверяла его, что дождя не будет. А сейчас я должна поздороваться с доктором Феллом и рассказать ему…

– Да, но не вы одна, тетя Эсси, – прервал Ник. – Коль скоро дядя Пен выставил нас из библиотеки, я тоже хочу повидать доктора Фелла. Он единственный человек, который в состоянии нам помочь. Спросите Гэррета! Он близкий друг доктора Фелла и может нас представить. Пошли, старина, сейчас мы…

– Нет, – перебил его Гэррет, которому образ Фей не давал подумать ни о чем другом. – Иди и представляйся сам – он будет рад тебя видеть. Извини, но у меня сейчас другие дела.

– Идите в комнату, Гэррет! – шепнула Дейдри. – Я буду держать оборону, если понадобится. Нужно дать бедняжке отдохнуть от дурных шуток и двусмысленных замечаний. Идите!

Гэррет повернул ручку, скользнул внутрь, закрыл за собой дверь – и застыл как вкопанный.

Это была просторная комната с дубовыми панелями и резиновыми циновками. Три георгианских створчатых окна, закрытые, но не занавешенные, выходили на лужайку, видны были деревья и пролет каменной лестницы, спускающейся через кустарник к Лип-Бич. Над белой линией прибоя поднялся бледный полумесяц, предвещающий дождь.

В душной комнате свет горел под балдахином, находящимся над бильярдным столом. Единственным другим источником освещения служила стеклянная вертикальная панель пинбольной машины у левой стены. Фей стояла у пинбольного стола, не глядя на него. Несколько секунд она не смотрела и на Гэррета, потом повернулась к нему, подняв голову. Духота в помещении действовала на легкие Гэррета, а выражение лица Фей – на его сердце.

– Фей…

– Ты нарочно последовал за мной, не так ли?

– Конечно. Разве ты не знаешь, что я всегда буду за тобой следовать?

– В какой-то момент мне этого хотелось. Но теперь я думаю, что тебе не стоило этого делать. Это нехорошо, Гэррет!

– Нехорошо думать, что все в мире так плохо. Ник бы сказал: „Перестань распускать нюни, малышка“. К сожалению, я не умею так говорить. Может быть, сыграем в пинбол?

– Нет!

– Давай хотя бы попробуем. Смотри!

На светящейся панели виднелась надпись красными буквами: „Африканское сафари“. Фигура охотника в тропическом шлеме и рубашке цвета хаки направляла ружье в сторону желто-зеленой растительности, очевидно обозначающей джунгли. Рядом с пинбольным столом стоял табурет с глиняной чашкой, наполненной монетами. Гэррет взял один пенни, опустил его в щель и оттянул ручку назад. Пружина выпустила шесть маленьких, но тяжелых металлических шариков, направив один из них на дорожку сбоку стола.

Гэррет оттянул ручку до отказа.

– В былые времена, когда табак не облагался такими пошлинами, можно было выиграть пять сигарет, набрав двадцать пять тысяч очков. Давай посмотрим, что произойдет теперь.

Он отпустил ручку с громким щелчком.

Шарик вылетел с дорожки и быстро завертелся. Весь стол, казалось, ожил. На экране замелькали призрачные фигуры: лев появился из джунглей, прыгнул и получил пулю. Шарик стал бешено вращаться под звон колокольчиков и мелькание разноцветных огоньков, потом исчез. Гэррет посмотрел число очков, обозначенное красными цифрами внизу панели.

– Шесть тысяч, – сказал он. – Со львом мы разделались. Теперь на очереди носорог и крокодил. Займемся ими или поищем другой метод борьбы с твоим приступом уныния?

– Бесполезно. – Фей шагнула назад, держа под мышкой сумочку. – Я говорила, что это грязная история, но ты не знаешь, насколько она грязная. Ты думаешь, что можешь все понять, так как читал о таких вещах. Но этого не в силах понять никто, кого это не коснулось и не потащило на дно.

– Чего „этого“?

– Убийства, – ответила Фей. Она отошла еще дальше, прижимая к себе сумочку. – Конечно, это не было убийством, но некоторые думали иначе. Они считали, что это сделала я, – даже теперь меня могут арестовать. Этим вечером я шла по подъездной аллее следом за этими людьми.

– О чем ты, дорогая? За кем ты шла?

– За доктором Феллом и мистером Эллиотом! Они оставили машину у въезда на аллею. Я приехала на автобусе из Саутгемптона, пошла по траве, чтобы они меня не услышали, и проскользнула в заднюю дверь. Мистер Эллиот – третий по званию в отделе уголовного розыска; старше него только коммандер и заместитель комиссара. А доктор Фелл… думаю, я могла бы рассказать ему кое-что, но он в некотором отношении пугает меня еще сильнее. Один раз мне показалось, что мистер Эллиот повернулся и посмотрел прямо на меня. Не думаю, чтобы мы когда-нибудь встречались, но он мог видеть мою фотографию. Раз они здесь, все выйдет наружу, и ты окажешься в этом замешанным. Хотя мистер Баркли, очевидно, уже обо мне знает. Слышал, что он сказал в библиотеке? „Кто отравил старика в его собственном доме? И поможет ли нам это узнать правду?“ Ты знаешь, о чем он говорил, Гэррет?

– Да, знаю. Он говорил о сэре Хорасе Уайлдфере, судье, жившем в восемнадцатом веке, который устраивал здесь невесть что.

– Не может быть! Он имел в виду старого мистера Джастина Мейхью из Дипдин-Хаус неподалеку от Барнстоу в Сомерсете.

– Фей, ты спятила! И кто такой этот мистер Джастин Мейхью из какого-то там Хауса в Сомерсете? Кем бы он ни был, Пеннингтон не говорил о нем ни единого слова.

– Может быть, я спятила. Иногда я сама так думаю. Я только знаю, что теперь все станет известным и тебя вываляют в грязи заодно со мной.

К этому моменту Фей уже добралась до окна. Позади нее луна светила над Солентом. Близость Фей – ее темно-голубые широко расставленные глаза под темными изогнутыми бровями, очертания ее рук и плеч – слишком ярко напоминала ему о такой же луне в другое время и в другом месте и о сценах, которые она тогда освещала.

– Ты в самом деле думаешь, что меня может оттолкнуть то, в чем ты замешана? Между прочим, я говорил, что люблю тебя?

– О, как бы я хотела, чтобы ты мог сказать мне это. Но ты не должен. И не трогай меня, пожалуйста! Я могу наделать глупостей, и тогда все станет еще хуже. Стой на месте, Гэррет, и слушай!

– Ну?

– Мое имя, прежде чем я изменила его законным образом по одностороннему обязательству, было Фей Саттон. Это произошло более года тому назад – в марте шестьдесят третьего. Как по-твоему, насколько часто встречается фамилия Саттон?

– Не думаю, чтобы она была очень распространенной.

– Тогда ты ошибаешься. В лондонском телефонном справочнике четыре колонки Саттонов – от А. Саттона в Торринг-Парке до Саттон-Вейна в Стэнхоуп-Гарденс и Саттон-фиша с Грейт-Портленд-стрит. К тому же…

– К тому же есть еще Саттон-ин в Кэмберуэлле и Саттон-Заг в Колни-Хэтч? Почему ты не смеешься, Фей? Это пошло бы тебе на пользу.

– Потому что это не смешно, дорогой.

– Ладно. Давай договоримся, что мы не будем надрываться от хохота только потому, что кого-то зовут Саттон. Если подумать, это чертовски хорошая фамилия. А теперь – что все это значит?

Фей отошла к бильярдному столу, бросила на него сумочку и с отчаянием посмотрела на Гэррета.

– В начале шестьдесят второго года, еще под фамилией Саттон, я откликнулась на объявление и стала секретарем мистера Мейхью, ушедшего на покой биржевого маклера. Барнстоу – маленькая деревушка в Уэст-Кантри, милях в шести от Бата. Мистер Мейхью был старше мистера Баркли и не похож на него, хотя тоже был склонен к меланхолии. Мы с ним отлично поладили. Летом он попросил меня выйти за него замуж.

– Поладили, говоришь? Ты была его…

– Нет! – Фей широко открыла глаза. – Как я уже говорила тебе, я не пуританка и никогда ею не притворялась. Но на твой вопрос я отвечаю – нет, нет и еще раз нет!

– А что ты ответила на его предложение?

– Разумеется, тоже нет. Мистер Мейхью был вдовцом со взрослыми сыном и дочерью. Но дело даже не в его возрасте. Он был довольно странным человеком и не слишком мне нравился – я даже побаивалась его. К тому же меня всегда пугал брак, так как я привыкла сама зарабатывать себе на жизнь. Но он, казалось, отмахивался от всех моих доводов. Мистер Мейхью заявил, что мне лучше выйти за него, так как он составил завещание в мою пользу. А затем одним октябрьским утром его нашли умершим от чрезмерной дозы снотворных таблеток. На дознании выяснилось, что у мистера Мейхью был рак. Его врач сообщил ему это, и он согласился на операцию, которая могла его спасти, но потом предпочел покончить с собой. Мистер Мейхью действительно составил завещание в мою пользу, но не подписал его. Однако люди говорили, что я не знала об отсутствии подписи. Хуже всего то, что это были мои таблетки пузырек он взял в моей комнате. Теперь ты понимаешь, Гэррет?

– Да.

Голос Фей дрогнул:

– Постоянные разговоры, сплетни, перешептывания! Полицейский инспектор: „Ну, мисс, если вы снова мне расскажете…“ Коронер на дознании: „Разумеется, мисс Саттон…“

– А каков был вердикт?

– Самоубийство в состоянии психической неуравновешенности. Но, думаешь, это помогло? „Ну, мисс, это только вердикт коронера – мы всегда можем от него отказаться, если найдем доказательства чего-то другого“. И сын с дочерью туда же! „Почему вы все еще здесь? Раз вы отвергли старика, то почему продолжали у него работать?“ А куда я могла уйти?

– Спокойно, Фей!

– „Вы думали, что сумеете его одурачить? Думали, он забудет, что делал вам предложение? Вы не знали, что он не подписал это завещание?“ И где бы я ни появлялась, репортеры меня фотографировали. Пресса никак не унималась. Неужели ты не читал об этом в газетах, Гэррет?

– Если ты помнишь, в октябре шестьдесят второго меня не было в Англии. Я находился в Нью-Йорке, наблюдая за мерзостью под названием „Дворец дяди Тома“.

– Впрочем, возможно, шумиха была не такая уж сильная – мы всегда преувеличиваем то, чего боимся. Я думала, что сойду с ума. Мой рассудок спасло лишь то, что я не фотогенична.

– Не фотогенична? Если ты имеешь в виду…

– Только, пожалуйста, не делай мне комплиментов! Я имела в виду лишь то, что плохо получаюсь на фотографиях. К тому же они обычно публикуют самые неудачные снимки. Но мысль о том, что меня могут узнать, заставляла меня шарахаться от камер, как будто я отравила половину своих соседей. Теперь тебе должно быть понятно, что произошло потом. Я рассказала тебе в Париже, что моя тетя умерла, оставив мне маленькое наследство. Это чистая правда. Девичья фамилия моей матери Уордор – тетя была ее сестрой. Я могла получить наследство при условии, что сменю фамилию на Уордор.

Стоя возле бильярдного стола, Фей задумчиво проводила пальцами по его краю. Электрический свет от лампы над столом поблескивал на ее гладких волосах и подчеркивал матовую бледность кожи. У западной стены стояла еще одна – неосвещенная – пинбольная машина. Не глядя в ту сторону, Фей снова повернулась к Гэррету.

– Конечно, я хотела получить наследство, – продолжала она. – Но меня пугала публичная процедура перемены фамилии. И конечно, пресса! Репортеры всегда говорят, что у них наилучшие намерения, но они становятся абсолютно безжалостными, когда чуют сенсацию. Я боялась, что они свяжут Фей Саттон, которая хочет изменить фамилию, с Фей Саттон из Дипдин-Хаус в Барнстоу, которую полиция надеялась – и все еще надеется – арестовать за убийство.

– Но ведь ты никого не убивала. Полиция не может повредить тебе, если у них нет никаких доказательств.

– Кого заботят доказательства? Достаточно подозрений, чтобы искалечить человеку жизнь.

Фей подошла к нему. Гэррет коснулся ее протянутой руки, и девушка вернулась к столу.

– Очевидно, я тревожилась напрасно. Либо наследство было слишком маленьким, чтобы привлечь внимание прессы, либо они просто проморгали это событие. Не было ни репортеров, ни камер, ни вспышек. В мае я поехала за границу и встретила тебя. Эти десять дней были самыми счастливыми в моей жизни.

Но даже рядом с тобой в Париже я не забывала о случившемся. Перед отъездом Дейдри устроила меня секретарем к мистеру Баркли – я должна была приступить к работе после возвращения…

– Этому нужно положить конец, Фей! Ты пережила трудное время, но теперь все кончено, и мы можем об этом забыть.

– Не кончено и никогда не будет кончено! Что случилось здесь этим вечером, Гэррет?

– Хотел бы я знать правду.

– Но что именно произошло? Как я говорила, я шла по аллее позади доктора Фелла и мистера Эллиота. Они беседовали о призраках, проходящих сквозь стену. Я проскользнула в дом через заднюю дверь и направилась в библиотеку сообщить мистеру Баркли, что привезла нужные ему книги и оставила их на столе в главном холле. Я могла бы поклясться, что он ничего обо мне не знает. Из газет на глаза ему попадаются только „Тайме“, „Дейли телеграф“ и, может быть, саутгемптонская „Эхо“, но даже в них он редко заглядывает. Но как только я открыла дверь…

– Он ничего о тебе не знает! Дейдри ведь сказала тебе, что его слова никакого отношения к тебе не имели.

– Дейдри сказала еще кое-что. Я выбежала из библиотеки, наверняка являя собой ужасное зрелище. Дейдри бросилась за мной. Перед тем как я спряталась здесь, она что-то выпалила о хождении сквозь стену и холостых патронах. Дорогой, ты должен мне все рассказать! – Внезапно Фей напряглась и указала рукой в сторону западной стены. – Что это, Гэррет? Что это за звуки?

Глава 10

Гэррет тоже уставился на западную стену.

– Дейдри сказала, что там находится музыкальная комната. Это проигрыватель тети Эсси. Когда все вышли из библиотеки, доктор Фортескью направился в музыкальную комнату.

– Доктор Фортескью? Значит, мы сейчас слышим…

– Мы сейчас слышим, Фей, попурри из Гилберта и Салливана на долгоиграющей пластинке. Оно началось минуту или две назад с „Корабля „Пинафор“, а сейчас перешло к „Микадо“. Аппаратура там мощная, и доктор включил звук в полную силу, так что вся комната сотрясается. Но двери закрыты, а стены достаточно плотные, поэтому слова, которые произносят певцы, едва можно разобрать.

– Ладно, Гилберт и Салливан нам не повредят. Но ты не собираешься рассказать мне, что произошло сегодня вечером?

– Не думаю, что тебе этот рассказ пойдет на пользу.

– Я, так или иначе, все узнаю рано или поздно. И предпочитаю услышать это от тебя, а не от кого-либо другого. Пожалуйста, Гэррет, не будь таким жестоким! Расскажи мне!

От духоты у Гэррета першило в горле. Он подошел к одному из южных окон и открыл его. В комнату сразу повеяло свежим воздухом; послышался шорох прибоя о гальку. История, которую ему предстояло поведать, была вовсе не из приятных. Он изложил ее как можно более кратко, начав с их прибытия в Брокенхерст и лишь слегка коснувшись эпизода, в котором было упомянуто имя Фей. Однако рассказ занял немало времени – даже музыка в соседней комнате успела дойти до громогласной кульминации, сопровождаемой звоном тарелок.

Фей внимательно слушала, иногда приближаясь к Гэррету и тут же отходя снова.

– Скажи, Гэррет, что в этой истории удивило тебя больше всего?

– Если верить рассказу Пеннингтона о визитере с револьвером – а я, несмотря ни на что, ему верю…

– Тогда что?

– Ну, если кто-то изображал призрака и выстрелил холостым патроном, то я не понимаю, что он намеревался сделать? Когда берешь револьвер, не вынимая патронов, чтобы проверить их, то оружие с холостыми патронами выглядит точно так же, как с настоящими пулями.

– Ну и что?

– Пытался ли „призрак“ всего лишь предупредить или напугать свою жертву, зная, что револьвер заряжен холостыми патронами, или же он действительно намеревался выстрелить Пеннингтону в сердце? Каков смысл этих холостых патронов и кто зарядил ими револьвер? Если это не был сам мистер Баркли…

– Это не он, – решительно прервала его Фей. – Это единственное, что я могу утверждать. Дейдри купила холостые патроны и зарядила ими оружие.

– Дейдри?

– Разумеется. Мистер Баркли некоторое время пребывал в таком состоянии, что она боялась, как бы он не покончил с собой. Дейдри не хватило духу украсть револьвер и выбросить его, как поступила бы я на ее месте. Она не говорила мне этого, но я ее хорошо знаю. Если бы револьвер просто исчез, мистер Баркли мог бы прибегнуть к газовой духовке, яду или еще бог знает к чему. Поэтому она заменила боевые патроны холостыми.

– Если подумать… – Гэррет немного помедлил. – Дейдри говорила, что приняла меры предосторожности, чтобы ее муж не мог застрелиться или еще что-нибудь с собой сделать. Она не сказала, что это за меры. Это было непосредственно перед тем, как мы услышали выстрел и подумали, что все кончено.

Фей подошла к окну и встала перед ним. Он снова почувствовал тонкий аромат ее духов.

– Слушай, Гэррет! Трагедии не произошло, но она могла и еще может произойти. Я спросила, что тебя особенно удивило в этой истории, и ты ответил мне так, как ответил бы персонаж детективного романа. Но я имела в виду не это. Ты не глуп и должен был это заметить.

– Что именно?

– Год назад, – отозвалась Фей, проведя рукой по отвороту его пиджака, – я прибыла сюда, как секретарь человека, несколько похожего на мистера Мейхью. Еще один состоятельный отшельник, любящий размышлять о собственных неприятностях! Еще один дом в сельской местности, полный раздоров даже в большей степени, чем Дипдин-Хаус! Неужели тебя не удивило, что история повторяется?

– Только в одном аспекте. У тебя было что-нибудь с Пеннингтоном Баркли?

– Нет – тысячу раз нет! Даже если бы он мне нравился – а это не так, его, помимо самого себя, интересует только Дейдри. И, по-моему, он ипохондрик – я не верю, что у него в самом деле что-то не так с сердцем.

– Значит, он не просил тебя выйти за него замуж?

– Конечно нет! Если бы он проявлял ко мне подобный интерес, я бы убежала из этого дома, как если бы за мной гнался сам сэр Хорас Уайлдфер! Очевидно, ты слышал грязные намеки этой ужасной женщины…

– Ты имеешь в виду тетю Эсси?

– Разумеется, я имею в виду мисс Баркли! Меня интересовало, какие выводы ты сделал насчет нее из того, что я тебе сказала… вернее – не сказала в поезде. У нее только один талант: она может так ловко имитировать почерк другого человека, что он сам бы не поверил, будто это писал кто-то другой. Может быть, мисс Баркли в действительности абсолютно безобидна и вмешивается во все, только чтобы привлечь к себе внимание. Но бог с ней! Она ничего собой не представляет, в отличие от мистера Баркли. Что ты о нем думаешь?

– Мне он нравился до тех пор, пока не упомянул твое имя, как мне показалось, с плотоядным интересом. Правда, впоследствии он с достоинством защищался от обвинений тети Эсси. Хотя их спор был совершенно бессмысленным, он восстановил себя в моих глазах. Но сначала…

– Гэррет! Только не говори мне, что ты ревнуешь!

– Ты отлично знаешь, что я ревную. Я легко мог бы задушить любого мужчину, на которого бы ты посмотрела, или, если на то пошло, который посмотрел бы на тебя. Меня могут называть старым занудой…

– Интересно, кто тебя так называет? Я бы могла их разубедить, верно?

– В таком случае…

– Нет, не надо! Отпусти меня, мы не можем…

– Не можем поцеловаться? Почему?

На сей раз Фей отступила к ближайшей пинбольной машине и прислонилась к ней с раскрасневшимся лицом и вздымающейся грудью. Из соседней комнаты вновь послышалась музыка. Очевидно, доктор Фортескью, неудовлетворенный первым прослушиванием Гилберта и Салливана, снова поставил ту же пластинку. Но Фей не обратила это внимания.

– Перестань, Гэррет! Лучше подумай. Говоря о фигуре в маске и черной мантии, ты использовал слово „визитер“. Это самое неудачное определение. Это существо не было визитером, и мы оба это знаем. Вы вчетвером – ты, Дейдри, Ник Баркли и мистер Долиш – приехали из Брокенхерста в „бентли“, так что „призрак“ не мог быть кем-то из вас. Я права?

– Могу поклясться, что да.

– Тогда кто это был? Если мы отказываемся от мысли, что это кухарка или одна из горничных, то остаются только трое – мисс Баркли, доктор Фортескью и я. И ты ведь знаешь, что все скажут, не так ли? Они скажут, что это была я. Не говори мне, как это нелепо, потому что это так и есть! Хотя меня даже не было здесь – я пропустила один автобус и вынуждена была ехать более поздним, но как это доказать? Когда полиция возьмется за дело…

– Что ты имеешь в виду? Никто не обращался в полицию!

– Дорогой, она уже здесь – в лице мистера Эллиота. Я уже рассказала тебе, что меня тревожит. Может быть, они все еще подозревают меня в том, что произошло в Сомерсете. Дейдри тоже беспокоилась из-за этого – она хорошая подруга. И Дейдри, и мистер Баркли знакомы с суперинтендентом Уиком кажется, его так зовут – из хэмпширского отдела уголовного розыска. Дейдри предложила пойти к нему, чтобы узнать, каково мое положение. Но я сказала ей: „Ты что, Дей, с ума сошла? Не смей даже близко подходить к полиции!“ Она согласилась и позже поклялась, что не делала этого. Я ей верю. Но происшедшее этим вечером все меняет. Вся грязь и все подозрения вернутся снова. Можешь представить, что теперь все про меня подумают? Что я… как это теперь называют по телевидению… „прирожденная убийца“. Но прости меня, Гэррет! Я не хочу надоедать тебе моими глупыми и мелкими неприятностями.

– Твои неприятности, какими бы они ни были, значат для меня так же много, как и для тебя. Я ведь влюблен в тебя, моя сладкая колдунья. Но повторяю, ты волнуешься без причины. Если та история когда-нибудь всплывет, что маловероятно, кондуктор подтвердит, что ты была в автобусе во время происшедшего. Прошлое забыто.

– А я тебе повторяю, – воскликнула Фей, – что оно не забыто и никогда не будет забыто! Теперь они обо всем догадаются. Твой друг Ник догадается первым, если он так умен, как ты, кажется, думаешь.

– О чем же догадается или не догадается его друг Ник? – осведомился чей-то голос. ПО

Дверь в коридор была открыта. В проеме стоял взъерошенный Ник Баркли и внимательно их разглядывал.

Фей подошла к бильярдному столу и взяла сумочку.

– Вы мистер Николас Баркли, не так ли? Да, Гэррет и я были знакомы раньше. Насколько я понимаю, он рассказал вам об этом, как я рассказала своей подруге, взяв с нее обещание хранить тайну. Хотя при нынешних обстоятельствах я едва ли смогу отрицать это перед кем бы то ни было.

– О, так вы таинственная мисс Икс? Так я и думал! – Ник посмотрел на Гэррета. – Мои поздравления, старина, – твоя склонность к блондинкам полностью оправдана. Но я должен поговорить с тобой, приятель, о чем-то, что ты, кажется, скрывал.

– А я хочу поговорить с тобой, – отозвался Гэррет, – о том, что ты, безусловно, скрывал.

– Значит, мы оба… – Ник оборвал фразу. – Что, черт возьми, за грохот в соседней комнате?

– Доктор Фортескью слушает по второму разу попурри из Гилберта и Салливана. Оно начинается с „Пинафора“, как ты можешь слышать, продолжается „Микадо“ и заканчивается хором полицейских из…

– Ну, тогда нам обоим придется подождать. – Ник повернулся к западной стене. – Выключите эту чертову штуку! – крикнул он.

Но доктор Фортескью никак не мог его услышать. В сопровождении оркестра голос громко, хотя и не слишком выразительно, пел о том, что его обладатель, будучи капитаном „Пинафора“, являет собой образец благопристойности. Ник отчаялся в своих попытках – на его виске пульсировала голубая жилка.

– С нашими выяснениями придется подождать. Я только что рассказал обо всем доктору Феллу – этого человека считают способным разобраться в том, что кажется невероятным. Но, Гэррет, уже одиннадцать! Тетя Эсси ноет из-за своего приема, а дядя Пен… Не мог бы ты протянуть руку помощи?

– Помощи в чем? – осведомился Гэррет, следуя за ним к двери.

Тускло освещенный пустой коридор тянулся от занавешенного окна в западном конце до такого же окна в восточном.

Ник, окинув его взглядом, указал на закрытую дверь в библиотеку слева от них.

– Когда дядя Пен выставил нас оттуда без двадцати одиннадцать, я закрыл эту дверь. Он запер ее на засов. Подожди минуту!

Ник подбежал к двери и взялся за ручку.

– Дядя Пен! – окликнул он, отпустив ручку и стукнув в дверь кулаком. – Я также помню, – бросил он через плечо, – что там две задвижки – одна сверху, другая снизу. Так как дядя не выходил, я делаю блистательный вывод, что он все еще там. Но почему он не отзывается? Дядя Пен!

Коридор уже не был пустым. Помимо Ника, Гэррета, стоящего у входа в бильярдную, и Фей рядом с ним, тут был доктор Фортескью, вышедший из музыкальной комнаты и остановившийся с неуверенным видом. Мелодия заполнила коридор, но теперь она утратила матросскую удаль и словно сжалась в глупом напевчике:

На дереве синичка

Все пела: „Чик-чирик…“

В тот же момент Дейдри Баркли вышла из столовой.

– Что происходит? – изумилась она. – Где мой муж?

– Не знаю! – крикнул в ответ Ник. – А где тетя Эсси? Все еще хнычет?

– Понятия не имею, что она делает, так как здесь ее нет. Она исчезла.

– Что?!

– Я сказала, что она исчезла. – Дейдри подошла ближе. – После того как вы воспользовались вашим правом хозяина поместья, чтобы выставить ее из гостиной, Эстелл была сама не своя.

– Черт возьми, я не…

– Вы выставили ее, чтобы монополизировать доктора Фелла. И неужели обязательно кричать во весь голос?

– Прошу прощения, – вмешался доктор Фортескью, массируя лоб, – но мне показалось, я слышал… Вы возражаете против музыки, сэр?

– Нет-нет, – сказал Ник. – Кто я такой, чтобы против чего-то возражать? Включайте проигрыватель хоть на полную мощность. То, что дядя Пен не отзывается, пожалуй, самое загадочное из всего, с чем мы до сих пор сталкивались. Что ты посоветуешь, Гэррет?

– Ничего. Ты не думаешь…

– Нет, я не думаю! Кроме того, дверь массивная и крепкая. Мысль, только что пришедшая мне в голову, попросту безумна.

– Возможно. Нет ли другой двери между библиотекой и гостиной?

– Да, есть! Подожди секунду!

Словно подгоняемый дьяволом, с развевающимся по воздуху галстуком, Ник помчался по коридору к двери в гостиную и распахнул ее. В голубой с позолотой гостиной восемнадцатого века Гэррет Эндерсон заметил знакомую фигуру невероятно толстого мужчины с красным лицом, разбойничьими усами над несколькими подбородками и в пенсне на широкой черной ленте. Ник закрыл за собой дверь. Они услышали, как он снова кричит и стучит кулаком по дереву. Через полминуты Ник вышел и беспомощно посмотрел на Гэррета.

– Ничего не получилось. Дверь между библиотекой и гостиной также имеет два засова. По-видимому, оба заперты с той стороны. Что делать теперь?

Оркестр и хор грянули вместе: „Смотри на лорда верховного палача…“

– И не торопи меня! – рявкнул Ник на Гэррета, который не произнес ни слова. – Ради бога, не будь таким нетерпеливым! Зачем уговаривать меня взломать дверь, когда на лужайку выходят два окна оттуда? Одно из них закрыто и заперто – тетя Эсси его заперла, – но другое было широко открыто, когда мы выходили. Лучше пойдемте с нами, доктор Фортескью. Вы можете понадобиться. Что же мы медлим? Пошли!

Он быстро зашагал к окну в западном конце коридора, также выходившему на лужайку. Стиснув руку Фей, прижавшуюся к нему на мгновение, Гэррет поспешил за Ником. Доктор Фортескью последовал за ними обоими. Ник раздвинул портьеры, увидел, что длинное окно закрыто, но не заперто, и поднял раму. Все трое выбрались на лужайку и повернули направо к библиотеке.

В лица им повеяло сырым ветром с моря. На небе, кое-где покрытом редкими облаками, белел месяц. Гэррета не оставляло ощущение, будто его окружает густой кустарник, хотя в действительности никаких кустов вблизи дома не было.

То, что являлось левым окном библиотеки для находящихся в комнате, снаружи стало правым. В прошлый раз Гэррет видел его открытым и незанавешенным. Сейчас оно оставалось незанавешенным, но было закрыто и заперто – они видели повернутый шпингалет.

– А другое окно, которое заперла тетя Эсси? – крикнул Ник почти в ухо Гэррету. – Посмотри, оно все еще заперто?

Гэррет метнулся вокруг каминного выступа. Луна давала немного света, но вполне достаточно для того, чтобы на фоне задвинутых портьер увидеть, что второе окно также закрыто и заперто. Не задерживаясь возле него, Гэррет вернулся к остальным, стоящим у первого окна. Одного взгляда в библиотеку было довольно.

Пеннингтон Баркли лежал лицом вниз на ковре в дюжине футов от окна, рядом с креслом, в котором он сидел, когда они впервые увидели его этим вечером. Свет двух торшеров падал на него. Кровь обильно текла из раны в левой стороне груди. Пальцы правой руки слегка царапали ковер; рядом с левой ногой лежал знакомый револьвер.

– Кажется… – начал доктор Фортескью.

– Можете не сомневаться, – буркнул Ник.

Сорванный ветром лист коснулся лица Ника. Он вздрогнул, как от удара, и словно сбросил оцепенение. Сорвав с себя спортивную куртку, Ник обернул ее вокруг правого кулака и ударил им в оконное стекло под шпингалетом. Раздался звон, и в воздух полетели осколки. Ник просунул в отверстие защищенную курткой руку, нащупал и повернул шпингалет, после чего поднял раму снаружи. Все трое вошли в комнату.

– Гэррет, посмотри, не прячется ли здесь кто-нибудь и заперты ли двери. Потому что если они действительно заперты и в комнате никто не прячется… О Боже правый!

Сомнений не могло быть никаких. Двери в коридор и в гостиную из алькова были надежно заперты на маленькие тугие задвижки. Гэррет сообщил об этом Нику, а доктор Фортескью склонился над неподвижной фигурой хозяина дома.

Небольшая дверь с правой стороны алькова, если стоять лицом к гостиной, вела в маленькую комнату, едва ли больше кладовой, не имеющую окон и уставленную пыльными полками с книгами. Гэррет нащупал свисающую с потолка лампу, включил ее и увидел только еще множество книг, сложенных в стопки на полу.

Гардеробная слева, хотя и была чуть больше, вмещала лишь умывальник на внешней стене, кушетку с подушкой и одеялами и металлический шкаф с закрытой дверью и миниатюрным ключиком в замке, какой можно видеть в гимнастических залах.

– Здесь никто не прячется, – сказал Гэррет, – но никаких окон нет ни в гардеробной, ни в комнате с книгами.

Ник выпрямился. Доктор Фортескью, внешне казавшийся спокойным, все еще стоял на коленях возле Пеннингтона Баркли, чья правая рука уже перестала дергаться.

– Короче говоря, – заявил Ник, – отсюда нет никаких выходов, кроме тех, которые, как мы знаем, заперты. – Внезапно он вздрогнул. – Господи! Бедный дядя Пен! Полагаю, он умер?

– Нет! – Доктор Фортескью резко вскинул голову. – Он не умер, и, если нам немного повезет, мы спасем его без особого труда. Здесь слишком много крови.

– Слишком много крови?!

– Я имею в виду, слишком много для прямой раны в сердце. Он потерял сознание от шока и потери крови. Конечно, это не пустяк, но…

– Он сменил жакет! – крикнул Ник. – Это не тот, на который тетя Эсси пролила мед. Он выглядит похоже – из такого же плотного красного материала с черными отворотами, – но на нем отделка из тесьмы и…

– Да, это не тот жакет. Если вы позволите мне закончить, мистер Баркли, я скажу, что думаю, и тогда мы примем меры. На этом жакете нет меда, но есть пороховые ожоги. Стреляли с очень близкого расстояния – почти прижав оружие к груди. Но сердце расположено выше, чем полагает большинство людей. Если, конечно, он не сделал это сам…

– Не сделал сам? – недоверчиво переспросил Ник. – Черт возьми, доктор, неужели он показался вам пребывающим в настроении, которое подходит для самоубийства?

– Нет, но давайте не будем тратить время на раздумья.

– О'кей. Что нам делать? Звонить в больницу?

– В этом нет нужды. Если вы возьмете его за ноги, а я – за плечи, мы сможем перенести его в спальню. Только осторожнее, молодой человек! Пожалуйста, мистер Эндерсон, отоприте дверь в коридор.

Гэррет повиновался, быстро отодвинув засовы согнутым пальцем. Открыв дверь, он оказался лицом к лицу с депьюти-коммандером Эллиотом – худощавым, жилистым мужчиной с квадратной челюстью, но отнюдь не с жестким взглядом.

– Телефон, – кивнул он Гэррету. – Обойдемся без формальностей. Здесь есть телефон?

– Если это офицер Скотленд-Ярда, – крикнул Ник, – то телефон есть – или должен быть – в главном холле. Слушайте, Лестрейд, кто-то снова стрелял в дядю Пена. Но как, черт возьми, он это сделал?

Они не слышали ответа, если таковой был. Эллиот быстро вышел. Ник и доктор Фортескью с трудом подняли неподвижного Пеннингтона Баркли. Сквозь открытую дверь в ночном безмолвии громко зазвучали хор и оркестр – пластинка подходила к концу:

Когда злодей не занят преступленьем

И не лелеет планы в голове,

Способен он к невинным развлеченьям

Не менее, чем честный человек.

С трудом мы чувства наши подавляем,

Когда долг полисмена исполняем.

Подумав, вынуждены мы признать:

Нельзя счастливой нашу жизнь назвать[32].

Глава 11

– Хм! – только и произнес доктор Гидеон Фелл.

Помимо электрических свечей, заменивших восковые в позолоченном резном канделябре, темно-голубая гостиная едва ли сильно изменилась за два столетия. Ковер казался менее потертым, чем его более современный собрат в библиотеке. Затейливая мебель была выдержана в стиле „китайский Чиппендейл“ [33]. Продолговатые часы восемнадцатого века громко тикали, показывая без десяти час.

Дейдри Баркли беспокойно ходила взад-вперед, иногда натыкаясь на депьюти-коммандера Эллиота, который тоже не стоял на месте. С двух сторон карточного стола, по нынешним стандартам кажущегося громоздким, сидели Фей Уордор и Гэррет Эндерсон, бросая друг на друга беглые взгляды. Ник Баркли и доктор Фортескью занимали стулья поблизости. Спиной к белому мраморному камину, слегка покачиваясь и сжимая между пальцами наполовину выкуренную сигару, стоял доктор Гидеон Фелл.

Его густые космы, еще недавно едва тронутые сединой, но за последнее время побелевшие полностью, нависали над ухом. Разбойничьи усы опускались вниз к многочисленным подбородкам. Пенсне поблескивало на багрово-красной физиономии. В небрежно наброшенной накидке из черной шерсти альпаки, опираясь на палку, похожую на костыль, он напоминал слона на привязи. Пожалуй, сейчас, в ночное время, еще больше он был похож на Сайта-Клауса или старого короля Коля [34].

– Хм! – повторил доктор Фелл, прочистив горло и указав на часы. Обратите внимание на время, леди и джентльмены. По-моему, даже учитывая мои предосудительные привычки, сейчас довольно поздно. Эллиоту и мне вскоре придется извиниться и покинуть вас. А пока давайте подведем итоги.

– Подведем итоги, – подхватил Эллиот с видом человека, собирающегося произнести речь, но доктор Фелл, чьей специальностью было красноречие, быстро прервал его.

– Мы прибыли сюда, – продолжал он своим громыхающим голосом, – около без двадцати одиннадцать. После того как нам открыла дверь девица по имени Филлис, нас приветствовали по очереди трое из обитателей дома – весьма напыщенный адвокат, который говорит много, но сообщает мало, мисс Эстелл Баркли и присутствующий здесь мистер Николас Баркли.

– Могу я задать вопрос? – осведомился Гэррет.

– Разумеется. О чем?

– О вашей миссии в двух местах. Мы слышали, что колледжу Уильяма Руфуса в Саутгемптонском университете представили рукопись „Соперников“ Шеридана. Вас пригласили определить ее аутентичность. Это верно?

– Да.

– Рукопись подлинная?

– Мой дорогой Эндерсон, – ответил доктор Фелл, закашлявшись от сигарного дыма, – вам следовало бы лучше знать обычаи ученых. Я не имел возможности определить подлинность рукописи, так как не видел ее. Кто-то ее потерял.

– Тогда что касается другой части вашей миссии…

– Вы имеете в виду наше не слишком вежливое вторжение сюда? После того как мы узнали, что старший преподаватель не в состоянии вспомнить, куда он дел рукопись, я получил краткую записку от мистера Пеннингтона Баркли, в которой он умолял меня о приезде сюда по „вопросу жизни и смерти“. Это показалось мне любопытным само по себе.

– Почему?

– Я был знаком с мистером Баркли только по переписке, – отозвался доктор Фелл. – Большинство его писем были продиктованы секретарю и отпечатаны на машинке. Не так ли, мисс Уордор?

– Да! – Фей нервно вздрогнула, глядя на Эллиота, а не на доктора Фелла. Мистер Баркли обычно диктует письма, но иногда пишет их сам.

– Полученное мною сообщение было написано с чьих-то слов. Было бы неправильно утверждать, – рассудительно добавил доктор Фелл, – что я в этом не сомневался, хотя послание содержало одну-две фразы, едва ли характерные для автора. Но мои подозрения оправдались! Как я сказал, давайте подведем итоги. Мы прибыли сюда, и нас приветствовали три вышеуказанные персоны. Адвокат, мистер Долиш, выпустил словесную дымовую завесу, после чего облачился в оставленный его сыном макинтош и отбыл в своем автомобиле в Лимингтон изучать, я цитирую, „великое множество бумаг“.

Вслед за этим мисс Эстелл Баркли стала рассказывать абсолютно бессвязную историю, покуда ее племянник не остановил ее, вежливо намекнув, что она не вполне в своем уме…

– Вы тоже видели, как она убежала? – воскликнула Дейдри. – Эстелл заперлась в своей комнате и все еще не хочет выходить. У нее истерика. Иногда я спрашиваю себя…

– Да, миссис Баркли? – встрепенулся Эллиот. – О чем?

– Не знаю. – Дейдри пожала плечами. – Это был настолько ужасный вечер, что я никак не могу собраться с мыслями.

– Тем более необходимо упорядочить известные нам факты, – сказал доктор Фелл. – С вашего позволения, я продолжу. Рассказ мисс Баркли был завершен куда более связно и подробно мистером Николасом Баркли. Мы услышали семейную историю – услышали о призраке или о человеке, выдающем себя за призрака, о так называемом нападении на мистера Пеннингтона Баркли – о холостом выстреле из его же револьвера. – Доктор Фелл посмотрел на Ника. – Описав мне все это…

Ник, который только что зажег сигарету, поднялся и прервал его:

– Описав вам все это, я захотел получить подтверждение Гэррета относительно некоторых деталей. Гэррет пошел в бильярдную к… Короче говоря, он пошел в бильярдную. Я хотел вытащить его оттуда и по другой причине. Было уже одиннадцать часов, а тетя Эсси, прежде чем выбежать из этой комнаты, требовала, чтобы церемония по случаю ее дня рождения состоялась вовремя.

– Церемония так и не началась… – доктор Фелл выпустил облако дыма, – и может не начаться никогда. Как только вы ушли искать нашего друга Эндерсона и собирать всех для предстоящей церемонии, пластинка Гилберта и Салливана зазвучала вторично. Так как никто в доме или снаружи не слышал второго револьверного выстрела – на сей раз настоящей пулей, выпущенной в мистера Пеннингтона Баркли с очень близкого расстояния, – кажется очевидным, что выстрел произвели во время проигрывания пластинки. Конечно, мы не можем быть уверены ни в этом, ни в чем-либо другом. Если бы мне пришлось строить версию, я бы сказал, что выстрел произошел во время первого проигрывания.

– И я бы тоже, – согласился доктор Фортескью, поднимаясь вслед за Ником. – Это подтверждает большая потеря крови. – Он беспомощно развел руками. – Полагаю, меня можно упрекнуть во многом. Но следует ли винить меня в том, что наш несостоявшийся убийца выбрал для своего преступления как раз то время, когда я был поглощен музыкой?

– Нет, сэр, не следует. – Доктор Фелл, дыша с присвистом, бросил сигару в пустой каминный очаг. – Уверяю вас, я упомянул об этом, только чтобы подчеркнуть, в каком густом тумане мы оказались. Итак, что же, в конце концов, произошло? Мы обследовали библиотеку – вернее, это сделал Эллиот, запертую со всех сторон, как крепость. Здесь, в гостиной, мы битых два часа допрашивали свидетелей и пережевывали очевидное. Если мы определим, в каком положении пребываем…

– Могу сказать вам, в каком положении пребываю я, – вмешался Эллиот. Фактически, маэстро, я уже давно пытаюсь это объяснить. – Он наклонил рыжеватую голову, словно собираясь кого-то боднуть, но, вспомнив о чувстве собственного достоинства, быстро выпрямился. – Здесь у меня нет никаких полномочий. Когда мистера Пеннингтона Баркли ранил призрак в черной мантии или кто-то другой, я сделал то единственное, на что имел право, – позвонил старшему детективу-суперинтенденту Уику из полиции Саутгемптона, которого хорошо знаю. И что же я услышал? Уик лежит в постели с летним гриппом. Он едва мог говорить, но пообещал прибыть сюда не позднее чем завтра во второй половине дня. Уик сказал, что может пока прислать полдюжины своих лучших людей, но попросил меня, в качестве личного одолжения, самого вести расследование до его прибытия. Я должен выполнять его рутинную работу! Мне пришлось звонить в Лондон – просить специального разрешения, которое я с трудом получил. Как вы думаете, – продолжал Эллиот, шагая взад-вперед, почему Уик так на этом настаивал? Со мной это никак не связано. Он слышал, что здесь доктор Фелл, и понял, что это дело как раз для маэстро. Я знаю доктора Фелла добрых тридцать лет – иногда им восхищался, а иногда проклинал его. Но у него есть один особый талант, нечасто требующийся в полиции, но поистине бесценный, когда он необходим. Конечно, если речь идет об обычном преступлении…

– Если речь идет об обычном преступлении, – прервал его Ник с видом человека, которого посетило вдохновение, – то от доктора Фелла нет никакого толку. Я никогда не встречал его до сих пор, но много слышал о нем. Он напоминает косоглазого стрелка, который, не целясь, попадает в яблочко, или легкомысленного ныряльщика, отлично ориентирующегося в мутных водах. Его особый талант полезен только в таких замысловатых случаях, в которых никто другой не в силах разобраться.

– О, афинские архонты! [35] – простонал доктор Фелл. С шумом втянув в себя воздух, он торжественно выпрямился и обратился к Нику: – Сэр, вы обезоружили меня. Не то чтобы я полностью одобрял ваши метафоры. Если представить мою массивную фигуру на трамплине для прыжков в воду, то, пожалуй, я и вправду буду выглядеть легкомысленно. Конечно, я часто бываю косоглазым, но… – и здесь он каким-то невероятным образом сдвинул оба глаза к переносице, – если мои глаза косят подобным образом…

– Да? – осведомился Эллиот.

– То это потому, что они следуют за моим носом.

– Ну и куда же ваш нос ведет вас теперь? Вы видите какой-нибудь просвет в этой истории?

– Я бы не сказал, – ответил доктор Фелл, – что пейзаж выглядит абсолютно беспросветным. Есть две линии расследования, по которым следует идти до той точки, где они соединятся. Первую можно обозначить как синдром Питера Пэна.

– Как что?

– Как синдром Питера Пэна – назойливого мальчишки, не желающего взрослеть. Вторая линия, но я не хотел бы раздражать вас тем, что может показаться абракадаброй, – я мог бы назвать ее вектором капитана Крюка. Короче говоря, один из персонажей нашей истории кажется слишком непрактичным для этого мира, а другой, напротив, слишком практичным и умным. Есть ли у этих двоих, так сказать, место встречи? Мы уже располагаем кое-какой информацией, но нуждаемся в дополнительных сведениях. В данном случае сама жертва может давать показания, что она сделает рано или поздно. Пеннингтон Баркли все еще жив, и если он выживет…

– Извините, – вмешалась Дейдри Баркли, – но разве ситуация недостаточно страшна и без ваших мрачных предположений? Что значит „если он выживет“? Мой муж вовсе не умирает! Доктор Фортескью сказал…

– Я сказал, миссис Баркли, что надеюсь на лучшее, – встрепенулся доктор Фортескью. – Ситуация может измениться – пока что он реагирует не так хорошо, как хотелось бы. С другой стороны, я дал ему успокоительное, чтобы он как следует отдохнул.

– Но они сказали…

– Не тревожьтесь, мадам. Шансы десять к одному в пользу выздоровления. Думаю, доктор Фелл имел в виду нечто совсем другое.

– Другое?

– Совсем другое, – повторил врач. – Произошло покушение на жизнь мистера Баркли. Если бы револьвер держали чуть выше, пуля попала бы в сердце.

– Понимаете, миссис Баркли, – вмешался Эллиот, – мы не можем позволить преступнику предпринять еще одну попытку. По предложению суперинтендента Уика здесь будет дежурить констебль, пока мистер Баркли не поднимется на ноги и пока мы не разберемся в происходящем. Вы не согласны с этой мерой предосторожности?

– Конечно согласна! Но…

– Но что?

– Я думала, что сделала как лучше! – воскликнула Дейдри. – Я ведь признала, что купила холостые патроны и зарядила ими револьвер Пена. Вы уверены, что второе покушение – с настоящей пулей – не было попыткой самоубийства?

– Почему это должно быть самоубийством, миссис Баркли? Если ранее ваш муж мог считать, что имеет основания покончить с собой, то он не мог так думать, встретившись с новым наследником и узнав, что не теряет дом.

– О, я знаю! Но мне казалось, я сделала как лучше, а все вышло совсем наоборот. Выглядит так, словно все произошло по моей вине.

Фей Уордор встала из-за карточного стола.

– Это не похоже на тебя, Дей, – сказала она. – Ты ведешь себя нелепо. Твой муж пострадал не от холостого патрона, а от пули, но он обязательно выздоровеет. В чем же твоя вина?

– Не знаю, Фей, – отозвалась Дейдри. – Просто мне так кажется. У вас есть еще вопросы ко мне, мистер Эллиот? Или у вас, доктор Фелл? Если нет, то вы позволите пожелать вам доброй ночи? День был нелегкий…

– Разумеется, миссис Баркли, – согласился Эллиот. – Не думаю, что нам нужно задерживать вас дальше. Пожалуй, мы с доктором Феллом еще раз взглянем на библиотеку и сделаем перерыв до завтра.

– Если я вам больше не нужен, – сказал доктор Эдуард Фортескью, – не разрешите ли вы и мне удалиться?

Эллиот кивнул, и долговязый врач направился к стоящей в дверях Дейдри.

– Я хочу спать, – добавил он. – Кажется, у французов есть поговорка „qui dort, dine“ [36]. Иногда ее можно изменить на „qui dort, oublie“ [37].

– Сэр, – осведомился доктор Фелл, – вы находите возможным в данной ситуации отправиться спать и все забыть? А как же ваша совесть?

– На моей совести нет ничего, сэр, а вот на душе у меня неспокойно. Я ведь сбежал из Национальной медицинской ассоциации. Но я не намерен спать слишком крепко, миссис Баркли, – до утра я несколько раз взгляну на пациента. Доброй ночи, мадам. Доброй ночи всем.

Доктор кивнул и вышел, Дейдри, словно раздираемая противоречивыми эмоциями, все еще колебалась в дверном проеме.

– Что касается спален для наших гостей, – сказала она, – пожалуйста, не забудьте, что Нику Баркли отведена Зеленая комната. Если вы не помните, Ник, она находится наверху, в юго-восточном углу сзади. Спальня мистера Эндерсона рядом, в Красной комнате, или Комнате судьи, – вы знаете, какого именно. Ваш багаж уже перенесли туда. Боюсь, я не показала себя хорошей хозяйкой, но меня извиняют необычные обстоятельства. Так как слуги уже спят, мистер Эллиот и доктор Фелл, вы не возражаете выйти из дома самостоятельно? В этих краях никогда не запирают дверей. А теперь я ухожу. Ты идешь, Фей?

– Нет, – отозвался мистер Эллиот. – Мисс Уордор лучше немного задержаться. Возможно, у нас найдется что сказать друг другу. Может быть, вы сядете, мисс Уордор?

– Конечно, если вы настаиваете… – Фей выглядела абсолютно бесхитростной, – но я не вижу, чем еще могу вам помочь. Помните, меня здесь не было. Я ездила в Лондон за книгами, задержалась по поручению в Саутгемптоне и прибыла сюда одновременно с вами и доктором Феллом. Что еще я могу вам сообщить?

– Пожалуйста, садитесь.

Часы пробили час ночи. Гэррету почудилось, будто свет слегка померк, как если бы в сети упало напряжение. Но подувший с востока сильный ветер отнюдь не был его фантазией.

– А теперь, так как доктор Фелл и я отправляемся подбирать остатки в библиотеке… – Эллиот посмотрел на Гэррета, – наш друг Эндерсон, очевидно, захочет нас сопровождать. Может быть, вы тоже хотите пойти, мистер Баркли?

– Конечно хочу, – ответил Ник. – От этой истории я вот-вот начну грызть ногти и танцевать на кухонной плите! Но я никогда не предполагал, что копы в этой стране настолько либеральны, что позволяют свидетелям шататься на месте преступления. Разве вы не подозреваете всех?

– Подозреваю, о чем говорю вам абсолютно откровенно.

– Ну?

– Но одного человека я не могу подозревать всерьез – Гэррета Эндерсона, которого я давно знаю и у которого не может быть никаких мыслимых причин стрелять в вашего дядю холостыми или боевыми патронами. Вас я также не могу подозревать. Вам незачем убивать вашего дядю, но дело не в этом. В то время, когда в него, как свидетельствуют факты, могли выстрелить, вы находились в этой гостиной со мной и доктором Феллом. Если вам понадобится алиби, можете обратиться к нам.

– Слушайте, Лестрейд, я ни к кому не собираюсь обращаться за алиби! К дьяволу его! Я только сказал…

– Надеюсь, вы не хотите, чтобы я отправилась с вами в библиотеку?вмешалась Фей.

Эллиот вынул записную книжку:

– Если это вам неприятно, мисс Уордор, то вам незачем нас сопровождать. Но не уходите – оставайтесь в пределах досягаемости.

– Зачем?

– Для вашей же пользы. Мы вскоре к этому вернемся. А теперь, маэстро…

Со стонами, сопением и бормотанием доктор Фелл вытащил портсигар из свиной кожи, извлек оттуда сигару, откусил кончик, выплюнул его в камин и неуклюже заковылял по комнате, опираясь на палку.

– Насколько я понял, Эллиот, мы идем в библиотеку „подбирать остатки“ несостоявшегося убийства. Вы позволите предложить вам кое-что еще?

– Да, если предложение толковое.

– Тогда, покончив с библиотекой, – продолжал доктор Фелл, – давайте забудем о несостоявшемся убийстве. Как справедливо сказал мистер Баркли, к дьяволу его! Вы ведь хотели бы смотреть в верном направлении, не так ли?

– Как правило, мне это удается.

– Сомневаюсь, что это возможно в данном деле. Так вот, исполнив свой долг – поглядев в верном направлении, – давайте для разнообразия посмотрим в неверном. Возможно, тогда наши косые глаза сумеют разглядеть правду. Афинские архонты! Как пройти в библиотеку?

Глава 12

Все четверо – доктор Фелл, Эллиот, Ник и Гэррет – собрались за большим письменным столом в библиотеке. Лучи света от двух торшеров встречались между столом и углом левого окна. На ковре темнели зловещие пятна, хотя большая часть крови впиталась в одежду Пеннингтона Баркли. На блокноте, окруженном предметами из все еще открытого ящика, лежал револьвер „айвс-грант“ 22-го калибра.

Эллиот с записной книжкой в руке выглядел явно раздраженным.

– Из-за того, что жертва не умерла, – объяснил он, – суперинтендент Уик не отдал распоряжения действовать по полной программе с группой экспертов, занимающихся фотографиями, отпечатками пальцев и тому подобным. Мне приходится все делать самому! К примеру, этот револьвер. Видите следы серого порошка из бутылки в ящике, которые я нанес на него кисточкой? На оружии нет никаких отпечатков пальцев, кроме принадлежащих самому Пеннингтону Баркли.

Ник протянул руку, словно желая прикоснуться к пистолету, но сразу же ее отдернул.

– Вы имеете в виду, – спросил он, – предположение дяди Пена, что фигура в черной мантии носила нейлоновые перчатки?

– Нет. На такой рукоятке, даже если ее схватить голой рукой, не останется никаких четких отпечатков – только неясные пятна. В Нью-Йорке уже давно доказали, что на револьвере или пистолете невозможно проявить отпечатки пальцев, если только его не брали за ствол или магазинную коробку, а никакой преступник не станет этого делать. – Эллиот сурово посмотрел на Ника. – Вы и остальные цитировали слова вашего дяди о том, что он некоторое время назад сам проделал несколько тестов на отпечатки пальцев. Это действительно так. В ящике находится пачка неглазированных карточек с отпечатками пальцев правой руки некоторых обитателей дома – они взяты при помощи штемпельной подушечки – с надписями, сделанными рукой вашего дяди. Черт возьми! – огрызнулся Эллиот, как будто кто-то сомневался в его словах. Почерк тот же самый, что в его набросках предполагаемого письма в литературное приложение к „Тайме“, и миссис Баркли его опознала. На одной карточке написано „Я“, на другой „мисс Уордор“, на третей „Эстелл“, а еще на двух „Филлис“ и „Феба“.

– Ну? – осведомился доктор Фелл, глядя на стол без всяких признаков косоглазия.

– На карточке с надписью „Я“ отпечатки пальцев и правой, и левой руки. Те же отпечатки – самого Пеннингтона Баркли – находятся на барабане и дуле револьвера – он зарядил его боевыми патронами на глазах четырех или пяти человек и положил на стол, прикрыв газетой „Сазерн ивнинг экоу“. Каждый вошедший в комнату мог взять револьвер и выстрелить в него. Или же, в минуту умственного помрачения, он мог выстрелить в себя сам. Я заверил миссис Баркли, что это не может быть попыткой самоубийства. И все же достаточно ли у нас доказательств, чтобы твердо это знать?

– Нет, – сказал доктор Фелл, – хотя мы можем быть уверены, что это не самоубийство. Что касается отпечатков пальцев…

– По всей комнате разбросаны отпечатки всех, находящихся в доме, – вы можете в этом убедиться по следам, которые я оставил, добывая их. Но, как верно говорил мистер Баркли, это ничего не доказывает. К тому же большинство отпечатков старые и нечеткие. Помимо отпечатков мисс Эстелл Баркли на правом окне, есть только одна серия свежих отпечатков повсюду, кроме этого стола. Это приводит нас к следующему вопросу: кто закрыл и запер левое окно?

– Что-что?

– Кто закрыл и запер левое окно, из-за которого было столько суеты? Посмотрите сюда!

Нижняя рама пострадавшего окна с огромной дырой в том месте, где Ник просунул внутрь свой кулак, свободно пропускала ночной бриз. Эллиот подошел к нему, наступая на осколки, с записной книжкой в одной руке и с лупой в другой, используя последнюю, как указку.

– Здесь (видите следы порошка?) снова отпечатки Пеннингтона Баркли. Ясные, четкие следы обеих рук – большие пальцы внизу, остальные сверху – на средней раме по обеим сторонам шпингалета. Домашнее хозяйство ведется здесь весьма неряшливо – вы можете видеть эти же отпечатки в пыли без всякого порошка. Закрыл ли Пеннингтон Баркли окно сам, было это до или после того, как его ранили? Если так…

– Не пойдет, – возразил Ник, взмахнув сжатыми кулаками. – Вы что-то напутали, Грегсон…

– Одну минуту! – прервал Эллиот, сохраняя невозмутимое спокойствие. – Я ничуть не против того, чтобы меня называли Лестрейдом, Грегсоном или Этелни Джонсом [38], что вы делаете уже более двух часов. Пожалуй, мне это нравится куда больше, чем вашему адвокату, когда вы именуете его Блэкстоуном или сэром Эдуардом Коуком. Но не позволяйте вашему чувству юмора, мистер Баркли, заводить вас слишком далеко.

– Чувству юмора? – взвился Ник. – Бог свидетель, приятель, что я в жизни не был более серьезен!

– Тогда что вы хотите сказать?

– Я уже сказал! Вы слушаете меня?

– Да.

– Дядя Пен не закрывал это окно. Он открыл его, держа руки в положении, соответствующем этим отпечаткам, когда мы раздвинули занавеси и увидели, что окно уже закрыто и заперто. Вы ведь не нашли никаких отпечатков на шпингалете, верно?

– Никаких – только пятна.

– Я в этом не сомневался. Он повернул шпингалет ударом кулака. Все это есть в вашей записной книжке. Дядя Пен сделал это за некоторое время до того, как был ранен, – я говорил вам это в гостиной, после того как мы нашли его лежащим там. Смотрите сами.

Эллиот начал листать записную книжку. Гэррет Эндерсон внимательно слушал, как заместитель коммандера повторял показания Ника. Хотя Гэррет не слышал рассказа своего друга в гостиной, так как всех свидетелей допрашивали по отдельности, то же самое Ник говорил ранее в библиотеке.

– Понятно, – промолвил Эллиот. – Ваш дядя снял пару резиновых перчаток, которые надел раньше, но не мог вспомнить, когда это сделал. Он подбежал к окну, открыл его голыми руками – перед нами доказательство этого – и после этого не позволил вашей тете трогать окно. Правильно?

– Это всего лишь мое впечатление. Сколько раз мне это повторять?

Лицо доктора Гидеона Фелла приняло выражение растерянного Гаргантюа.

– Отпечатки очень четкие, Эллиот, не так ли? – спросил он. – Не смазанные? А как насчет пятен в пыли?

– Ну, пятна есть и на раме, в стороне от четких отпечатков, как будто кто-то прикасался к окну в перчатках.

– А нигде нет более широких пятен, чем те, которые оставлены пальцами в перчатках? Таких, как если бы раму вытерли?

– Нет ничего подобного. Подойдите и посмотрите сами.

Доктор Фелл приковылял к окну, взял лупу и стал разглядывать через нее стекло и раму, близоруко моргая. Когда он поднял голову, его лицо было еще более обескураженным.

– Четкие отпечатки, много пыли и никаких широких пятен! – пробормотал он. – О боже! Неужели вы не видите, Эллиот, какие выводы мы должны из этого сделать?

– Полагаю, вы их уже сделали? – Эллиот отобрал у него лупу. – Лично я не сделал никаких, так как теперь ситуация становится еще более непонятной.

– Почему это?

– Маэстро, кто-то закрыл и запер это окно. Это мог сделать несостоявшийся убийца в перчатках, но как он повернул шпингалет снаружи? Или окно вообще тут ни при чем? Возможно ли, что убийца – если мы отбросим версию самоубийства – вошел и вышел через дверь, запертую на засовы сверху и снизу? Это слишком много для любого рационального ума. Чем больше я думаю об этой неразберихе…

– Не надо, Эллиот!

– Что не надо?

– Не надо усложнять положение, умоляю вас, мой друг. С годами вы все больше и больше походите на суперинтендента Хэдли перед его уходом в отставку.

– Очевидно, у меня есть на то причины. Теперь я понимаю Хэдли – я знаю, что ему приходилось выносить. Вы сообщите ваши выводы, сэр, или ограничитесь загадочным бормотанием? Если предпочитаете последнее, то, может быть, у кого-то еще есть какие-нибудь предположения? Мистер Баркли? Эндерсон?

Гэррет, меряющий шагами комнату в надежде изгнать из своих мыслей Фей, остановился возле книжных полок на южной стене.

– Идея, пришедшая мне в голову, – отозвался он, – слишком нелепа и неопределенна, чтобы ее обсуждать всерьез.

– Ну, идеи других не менее нелепы, так что пусть это вас не удерживает. Выкладывайте.

– Я слышал, как кто-то говорил, что эти дела с запертыми комнатами имеют одно из трех возможных объяснений: неправильно установленное время, неправильно выбранное место или жертва была не совсем одна. Предположим, в данном случае что-то не так с нашей концепцией времени?

– Времени?

– Да, времени, когда был ранен Пеннингтон Баркли. Что, если пуля угодила ему в грудь на час раньше, чем мы думаем, – скажем, в десять часов? По какой-то причине он отказался это признать и каким-то образом (один бог знает каким) сумел скрыть кровотечение. Он ходит, разговаривает с нами и только гораздо позже падает без чувств. Я знаю, что это звучит безумно…

Эллиот, судя по его виду, с трудом сдерживался, чтобы не швырнуть на пол свою записную книжку.

– Это звучит безумно, – ответил он, – потому что является таковым. Скрыть столько крови – не говоря уже о шоке, физической боли и других факторах еще более невероятно, чем придумать какой-то трюк с дверью или окном. Все доказательства против этого. Не забывайте, что жертва переоделась в другой жакет между без двадцати одиннадцать и одиннадцатью. Жакет, который был на Пеннингтоне Баркли, когда в него стреляли с близкого расстояния – с ожогами от пороха и пятнами крови, – сейчас в его спальне. Другой жакет, который был на нем, когда он разговаривал с вами раньше – со следами меда и парой резиновых перчаток в кармане, – висит в гардеробной. На столе перед нами лежит револьвер, из которого выпустили только одну пулю. Что вы скажете, доктор Фелл? Будете снова загадочно бормотать или согласитесь, что идея Эндерсона абсолютно безумна?

– Не безумна, а всего лишь ошибочна, – отозвался доктор Фелл. – Я согласен, что ничего такого не произошло – Пеннингтон Баркли, как мы все решили с самого начала, едва не встретил свою кончину около одиннадцати. Но вы не спрашивали себя, что еще здесь случилось?

– Еще?

– Да! Меня обвинили – по-моему, несправедливо – в загадочном бормотании. Но не сомневайтесь – я делаю все возможное, чтобы не сбивать вас с толку. Поэтому, Эллиот, я снова попытаюсь направить ваше внимание в нужную сторону. Около полуночи, прервав допрос свидетелей в гостиной, мы пошли взглянуть на библиотеку. Давайте вспомним, что мы тогда увидели.

Доктор Фелл, которому наконец удалось зажечь сигару, двинулся в альков между библиотекой и гостиной. Остальные поспешили за ним. Дверь в маленькую гардеробную все еще была открыта настежь; внутри горел свет. Доктор Фелл, повернув к своим компаньонам разгоряченное дискуссией лицо, указал тростью внутрь:

– Как вы сказали, Эллиот…

Металлический шкаф, который Гэррет в последний раз видел с закрытой дверцей, теперь был открыт. В шкафу, на проволочных плечиках рядом с двумя пустыми вешалками, висел темно-бордовый жакет, покрытый пятнами от меда. Взгляд Гэррета скользнул по умывальнику и кушетке с подушкой и одеялами, после чего вновь устремился на шкаф.

– Как вы сказали, Эллиот, – повторил доктор Фелл, – вот жакет, перепачканный медом, который был на Пеннингтоне Баркли, когда он говорил со своими гостями между десятью и без двадцати одиннадцать. Наверху, как вы правильно отметили, находится жакет со следами пороха и дыркой от пули. Очень хорошо – пока все ясно. Но где третий жакет?

– Третий?

– Да, разрази меня гром! Все свидетели цитируют слова Баркли о том, что у него имеется три таких жакета, один из которых был на нем. Позднее это подтвердила его жена. По ее словам, они были очень похожи, хотя не полностью идентичны, и хранились в этом шкафу, где вы можете видеть две пустых вешалки. Если мы не подозреваем Баркли и его жену в бессмысленной лжи, то должны этому поверить.

– Хорошо, согласен. Тогда где же третий жакет?

– Его украли.

– Украли? Абсурд!

– Я этого ожидал. Во имя разума, Эллиот, взгляните на дело непредвзято – оцените имеющиеся у нас данные. Эстелл Барк ли, Ник Баркли, Эндрю Долиш и доктор Фортескью были бесцеремонно выставлены отсюда. Мы знаем, что это правда. Пеннингтон Баркли запер на засовы обе двери и переоделся в другой жакет. Мы знаем, что это тоже правда. Но что за этим последовало? В определенное время несостоявшийся убийца вошел в библиотеку, выстрелил в жертву, а потом удалился, задержавшись только для того, чтобы взять из шкафа третий жакет.

– Оставив двери и окна запертыми?

– Да. Но я не случайно использовал слова „согласно имеющимся у нас данным“. Следовательно, если данные свидетельствуют об этом, значит, что-то неправильно в них самих или в нашей интерпретации этих данных.

– Черт возьми, маэстро, вам незачем напоминать мне об этом! Я согласен без всяких возражений, даже если это ведет прямиком в психушку! Но что нам делать теперь?

– Искать призрака, – ответил доктор Фелл, – или мнимого призрака. Но я имею в виду не происшествия этой ночи, а более ранние события. Пожалуйста, следуйте за мной.

Дыша дымом и искрами, словно дух Вулкана, он заковылял к двери в коридор, задержался, чтобы посмотреть на засовы, и вышел вместе с остальными. Все четверо остановились в тускло освещенном коридоре, тянущемся на запад до высокого окна, и посмотрели друг на друга.

– Давным-давно, – продолжал доктор Фелл, – здесь бродил злобный старый судья, о котором мы так много слышали. Уже в нынешнем столетии – не считая этого вечера – трое свидетелей наблюдали фигуру в черной мантии и маске. Одним из них был старый Кловис Баркли. Мы не можем его расспросить, так как он уже давно вне пределов досягаемости. Но Эндрю Долиш, насколько я понимаю, обещал найти упоминание об этом событии в старом дневнике и сообщить нам, когда оно произошло.

– Да! – возбужденно воскликнул Ник. – Он обещал и сделает это. Но неужели это важно? Ведь с тех пор столько воды утекло.

– Сколько бы ее ни утекло, – возразил доктор Фелл, – поток все еще угрожает смыть нас. Да, сэр, я считаю это событие очень важным, так как оно связано с другими датами, которые вы упоминали. Однако пока что давайте позабудем о Кловисе.

Ведь совсем недавно – в апреле этого года, вскоре после кончины старого джентльмена и находки второго завещания, – Эстелл Баркли и кухарка, миссис Тиффин, якобы тоже видели призрака. Какая жалость, что мы не слышали отчет об этих событиях от них самих! Хотя, возможно, Эллиот, вы считаете это незначительным и ведущим по неправильному следу?

– Нет, – ответил Эллиот. – Я так не считаю. И объясню почему. Мы, кажется, не имеем никаких версий насчет того, кто произвел этот выстрел. Но доктор Фортескью говорит, что завтра мы сможем расспросить Пеннингтона Баркли.

– А если он не сможет сказать, кто пытался убить его?

– Будем надеяться, что сможет, а если нет, то тогда подумаем, что делать дальше. А пока что…

– Да? Пока что?

– Вы уже об этом упомянули. Говоря вашим стилем, доктор Фелл, единственный существенный персонаж в этом деле, мне кажется, призрак. Некто в черной мантии и маске на лице разыгрывает обитателей дома. Детали костюма – маска, мантия и прочее – вполне реальны; они где-то в доме, и я хочу найти их.

– Вы имеете в виду, нам нужен ордер на обыск?

– Разумеется, я могу получить ордер на обыск. Так бы поступил старомодный коп. Но здешняя публика – влиятельные люди. Какой смысл поднимать шум и восстанавливать их против себя, покуда в этом нет надобности? Готов держать пари на что угодно, что завтра утром Пеннингтон Баркли даст разрешение на тщательный обыск. А пока что – отвечаю на ваш вопрос – я предпринял, по крайней мере, один шаг. Все думают, что миссис Тиффин давно легла спать. Но это не так – я попросил ее задержаться. На сей раз прошу вас следовать за мной.

Напротив них, с другой стороны коридора, находились три двери южной части этого крыла дома, ведущие в музыкальную комнату, в бильярдную и в комнату, которую старый Кловис Баркли обычно использовал как кабинет.

Не обращая на них внимания, Эллиот повел своих спутников по коридору к квадратному центральному холлу. Он был меблирован в стиле девятнадцатого века, с украшенных панелями стен смотрели темные портреты, а сзади виднелась массивная лестница. Но Эллиот не стал здесь задерживаться, а направился в восточное продолжение поперечного коридора.

– Видите? – сказал он. – Впереди, соответственно гостиной и библиотеке в другом крыле, идут сначала комната, которую викторианцы именовали „утренней“, а затем столовая. Напротив них…

Гэррет Эндерсон повернулся в упомянутом направлении.

На противоположной стороне коридора, вместо трех комнат южной стороны другого крыла, находились только две комнаты, разделенные еще одним широким коридором, ведущим в заднюю часть дома.

– Комната слева от вас, в юго-восточном углу первого этажа, – продолжал Эллиот, – была ранее буфетной дворецкого, а комната справа, следующая за центральным холлом, – комнатой экономки. Как нам известно, здесь уже много лет нет ни дворецкого, ни экономки. Но комната последней используется кухаркой, которая исполняет обязанности неофициальной экономки, присматривая за горничными. – Эллиот постучал в дверь упомянутой комнаты и повысил голос: – Пожалуйста, миссис Тиффин, выйдите к нам!

Дверь сразу же открыла пожилая женщина, низкорослая, но массивная, явно раздавшаяся в ширину. Она выглядела в высшей степени респектабельно, хотя громко лязгала вставными челюстями. Ее седые пряди развевались при каждом выдохе.

– Да, сэр?

– Сожалею, что задержал вас так поздно, миссис Тиффин.

– О, все в порядке, сэр! Не беспокойтесь об этом. Но я испекла такой славный пирог, а никто из них даже не взглянул на него!

– Кажется, вы кухарка?

– Не стану обманывать вас, сэр. Я кухарка, хотя мистер Пен, возможно, думает, что я не должна ею быть.

– Вы давно служите в этой семье, миссис Тиффин?

– Скоро восемнадцать лет. Я поступила сюда в конце войны. Старый мистер Кловис был настоящий джентльмен! Я стараюсь облегчить работу мисс Дейдри, как привыкла делать это для мисс Эстелл.

– Нам сказали, что только вы и мисс Баркли видели так называемого призрака?

– Не знаю, что видела мисс Эстелл. – Вставные челюсти снова лязгнули. – Я даже не уверена в том, что видела сама. Но если вы спросите мисс Эстелл…

– Нам незачем беспокоить ее среди ночи, миссис Тиффин. И вас я тоже не задержу надолго. Я должен только задать вам несколько вопросов и сказать кое-что некоей молодой леди. А потом…

Ник Баркли и Гэррет Эндерсон вздрогнули от неожиданности; даже доктор Фелл слегка встрепенулся. В ночной тишине, среди шороха качаемых ветром деревьев, послышался четкий звук шагов – кто-то сбегал вниз по деревянной лестнице. Гэррет посмотрел направо через центральный холл в находящийся за ним западный коридор. Дверь в музыкальную комнату была распахнута. Фей Уордор, которую он назвал своей сладкой колдуньей и которая сейчас весьма походила на таковую, стояла неподвижно, держась за ручку.

Однако шаги принадлежали не ей. Из холла появилась Эстелл Баркли. На ней были те же халат и слаксы, но она надела на ноги тяжелые сандалии. Ее рыжие волосы растрепались, а глаза под опухшими от слез веками смотрели напряженно.

– Я слышала вас, мистер Эллиот! – сказала Эстелл. – Если у вас есть ко мне вопросы, лучше задайте их теперь. И кто та молодая леди, которой вы должны сказать нечто важное? Полагаю, не иначе как Дейдри?

Глава 13

– Я слышала вас, – повторила Эстелл. Взгляд ее стал свирепым. – Я намеревалась лечь уже давным-давно, но в половине двенадцатого доктор Фортескью постучал ко мне в комнату и сообщил, что случилось с бедным Пеном. Я… я пыталась повидать Пена, но мне не позволили.

– Пока еще никому не разрешается его видеть, мисс Баркли, – не без раздражения отозвался Эллиот. – Завтра, если все пойдет хорошо, он сможет обо всем нам рассказать.

– Я не знала, что мне делать. Будучи медиумом – я говорила вам, что я медиум? – я чувствовала, что могу вам понадобиться. Поэтому я время от времени выходила на лестницу и случайно услышала, что вы говорили этим джентльменам последние пять-десять минут и как дорогой доктор Фелл выразил сожаление, что вы не слышали мой рассказ. Если хотите обыскать дом, мистер Эллиот, то не стесняйтесь. Не знаю, как бы отреагировал Пен, но я даю вам разрешение. Я ведь тоже дочь моего отца, не так ли? Возможно, вы найдете что-нибудь, подтверждающее, что кто-то изображал призрака. Это было бы ужасно, но ни в малейшей степени не изменило бы моего мнения, что здесь присутствует подлинный злой дух. Я его видела и готова об этом рассказать. Но может, теперь вы ответите на мой вопрос? Какой молодой леди вы хотите кое-что сказать? Конечно, Дейдри?

– Нет, мадам, не миссис Баркли. Почему вы решили, что речь идет о ней?

– Сейчас я вам объясню, – быстро ответила Эстелл. – Дейдри славная девочка, но она такая легкомысленная! Совсем не понимает, какое впечатление она производит на каждого встречного мужчину. Даже такой нудный чопорный старик, как Эндрю Долиш, кудахчет над ней, как курица над цыплятами. Бедняга Пен влюбился в нее с первого взгляда – такого не случалось с ним с тех пор, как почти сорок лет назад он встретил актрису по имени Мейвис Грегг и снял для нее дом в Брайтоне. Дейдри, конечно, совсем другое дело…

– Не сомневаюсь, мисс Баркли, и уверен, что вы искренне хотите нам помочь. Но что именно вы пытаетесь сказать?

– Даже если не принимать во внимание появления призрака, мистер Эллиот, здесь происходили ужасные вещи. Не могла ли Дейдри – разумеется, сама того не ведая – вдохновить кого-то на это? Что скажете, мистер Эллиот?

– Только то, что я по-прежнему не знаю, что вы имеете в виду.

– Думаете, я сама это знаю? Я чувствую это, но не могу объяснить.

– В таком случае, – Эллиот вынул записную книжку, – давайте поговорим о том, в чем вы уверены. Вроде бы вы и миссис Тиффин видели призрак. Когда это произошло, мисс Баркли?

– Да, Энни и я его видели, – согласилась Эстелл, кивнув в сторону кухарки. – Лучше сначала спросите Энни – она видела его первой.

– Как прикажете, мисс Эстелл. – Миссис Тиффин, стараясь сохранять достоинство, что давалось ей с трудом – судя по развевающимся во время дыхания седым прядям, пожала плечами и посмотрела на Эллиота. – Старый мистер Кловис, – продолжала она, – умер восемнадцатого марта. Приятный был джентльмен, хотя и крутого нрава! Новое завещание нашли менее чем через месяц – я точно не помню, когда именно.

– Позволь освежить твою память, Энни. – Эстелл также не утратила респектабельности. – Новое завещание, согласно которому все безоговорочно оставлялось Ники, нашли в пятницу десятого апреля.

– Ага! – Мисс Тиффин лязгнула зубами. – Тогда я могу сказать вам, сэр, когда я это видела. Неделю спустя, в ночь с семнадцатого на восемнадцатое. Почему я так уверена? Да потому, что на следующий день, в субботу, должна была состояться церемония по случаю дня рождения мистера Пена. Он родился девятнадцатого апреля, но пирог и все остальное всегда происходит накануне, в одиннадцать вечера. Поэтому я уже в пятницу вечером размышляла о пироге, который предстояло печь в субботу утром.

„Что, если приготовить пирог с кокосовым мороженым, которое мистер Пен так любит?“ – думала я. Но такой пирог не слишком подходит для дня рождения. В него плохо втыкаются свечи, а на мороженом нелегко что-нибудь написать. Я всегда хочу порадовать мистера Пена, хотя он сам так не считает. Ему кажется, что я ворчу на него, пользуясь положением старой прислуги, и что я не готовлю те блюда, которые ему нравятся.

Той ночью я не могла заснуть. Моя спальня на верхнем этаже, рядом с комнатами Филлис и Фебы. Было около полуночи – может быть, половина первого, – когда я решила спуститься и заглянуть в кухню и столовую. Авось что-нибудь придет в голову. А теперь смотрите, сэр! И вы тоже, сэр!

Кивнув сначала Эллиоту, а затем доктору Феллу, миссис Тиффин указала в глубь коридора, тянущегося на юг, в заднюю часть дома, между буфетной дворецкого слева и комнатой экономки справа. Единственный луч света, проникавший туда, исходил из коридора, где они стояли. В дальнем конце, где находилось незанавешенное окно, за которым виднелся край тусклого серпа луны, коридор разветвлялся надвое.

– Видите, сэр? – настаивала миссис Тиффин. – Если вы свернете налево в конце этого коридора, то упретесь в черную лестницу и дверь в кухню. Туда также выходит вторая дверь из буфетной дворецкого, кроме той, которую мы видим. А если свернете направо, то выйдете в заднюю часть центрального холла. Так вот, я спустилась туда…

– Между полуночью и половиной первого? – уточнил Эллиот.

– Что-то вроде того, сэр. Точнее не припомню.

– Не важно, это достаточно точно. Что было дальше?

– Света нигде не было, и я его не включала. Я так хорошо знаю дом, что не нуждалась в этом. К тому же при мне был фонарик, а луна ярко светила.

– Да-да, продолжайте!

Миссис Тиффин вскинула голову:

– Я задержалась в кухне, чтобы подумать, а потом пошла по этому коридору к столовой, один-два раза я зажигала фонарик. В столовой я пробыла всего несколько минут. Я решила – никакого кокосового мороженого. Испеку обычный пирог с белой глазурью и надписью „С днем рождения“ красными буквами. Потом я снова вернулась в коридор и больше не включала фонарик луна светила через дальнее окно куда ярче, чем теперь. Я направлялась к черной лестнице и в конце коридора увидела…

– Увидела призрак, не так ли? – осведомилась Эстелл. – Говори же, Энни! Если это было существо из иного мира – а такие вещи бывают, что бы там ни говорили скептики, – то так и скажи.

– Видит бог, мисс Эстелл, я могу сказать только правду!

– О, Энни…

– Мисс Эстелл, это был человек или еще кто-то в длинной черной мантии и маске с прорезями для глаз. Он стоял ближе к концу коридора, возле правой стены комнаты экономки, там, где луна не могла осветить его лицо, и смотрел на меня. Потом он повернулся к стене. Я стояла в начале коридора, и мне показалось, что он просто растворился в стене, как настоящий призрак…

– Только показалось? – воскликнула Эстелл. – Ох, Энни, Энни! Ты не можешь говорить более уверенно?

– Нет, мисс Эстелл, не могу, – ответила миссис Тиффин. – И знаете почему? Потому что это был человек – когда он повернулся, я видела, как в лунном свете блеснул его правый глаз сквозь прорезь маски. И он не прошел сквозь стену, а просто скрылся в правом ответвлении коридора в сторону главного холла. Вот и все, что я могу сказать. – Она обратилась к доктору Феллу: – Вы хотели спросить меня, как он выглядел? Мне он показался высоким и худым, но так как я сама низенькая и довольно толстая, то для меня большинство людей выглядят такими. Могу я идти?

– Да, можете. – Эллиот вздохнул. – Но вы поклянетесь, что фигура была реальной, в случае необходимости?

– Поклянусь, но будем надеяться, что это не понадобится. Я говорила, что хочу уйти отсюда, но не уйду, если только мистер Пен меня не уволит. Что бы там ни произошло, это безобразничает какой-то злой человек. Бедной старой Энни все равно, но если такое увидят Филлис и Феба, у которых головы забиты фильмами ужасов… Это очень дурно! Доброй ночи, джентльмены. Доброй ночи, мисс Эстелл.

Сохраняя остатки достоинства, она двинулась боком по коридору и свернула налево в сторону черной лестницы. Эстелл Баркли, дрожа всем телом, повернулась к остальным.

– Это действительно очень дурно! – сказала она. – Вы все филистеры! Надеюсь, что хотя бы у доктора Фелла найдется больше сочувствия!

Доктор Фелл, чья сигара давно погасла, тщетно поискал глазами пепельницу и сунул окурок в карман.

– Возможно, я тоже филистер, мадам, и даже из самой худшей из пяти областей [39], но умоляю не сомневаться в моем сочувствии к вашим переживаниям. Что именно вы видели?

– Я видела нечто, вошедшее в буфетную дворецкого.

– Призрак в буфетной дворецкого? – усмехнулся Ник Баркли. – Это уж слишком, тетя Эсси!

– Смейся сколько твоей душе угодно! Смеяться легко.

– Я не смеюсь, мадам, – заметил доктор Фелл.

Эстелл указала пальцем на закрытую дверь в комнату слева:

– В 1918 году, когда старый Трублад ушел на фронт и мы перестали нанимать дворецких, мой дорогой отец приказал запереть буфетную. Ее должны были открывать только для ежегодной уборки и покраски или в тех случаях, когда требовалось взять что-то оттуда. Иначе, говорил отец, там могут оставить включенный свет или открытый кран. Отец, необычайно щедрый во многих отношениях, всегда экономил на таких мелочах. Конечно, я все это плохо помню – мне тогда было всего девять лет, – но моя дорогая мать с ним согласилась.

– Значит, комната не была заперта постоянно, так как в нее входили в случае необходимости, – промолвил доктор Фелл. – Как именно ее запирали?

– Ну, в этих дверях внизу замки везде одинаковые. Много ключей пропало, и мы никогда их не заменяли. Но любой из оставшихся ключей подходит ко всем дверям.

Взгляд доктора Фелла рассеянно блуждал по сторонам. Выходящая в восточный поперечный коридор дверь столовой была полуоткрыта. В замке торчал ключ. Пробормотав извинение, доктор Фелл проковылял к двери и вынул ключ из скважины. Вернувшись с ключом, он направился к буфетной дворецкого, не без труда вставил ключ в замок и повернул. Дверь открылась в темноту.

– Вот так? – осведомился доктор Фелл.

Эстелл отпрянула.

– Осторожно! – взмолилась она, метнувшись к Нику. – Вы, как и все остальные, не обращаете на меня внимания, но, пожалуйста, будьте осторожны! Откуда мы знаем, что там скрывается в этот мрачный ночной час?

– Если там что-то и прячется, мисс Баркли, – рассудительно заметил Эллиот, – мы попытаемся отрезать ему путь к отступлению. Пожалуйста, расскажите, что и когда вы видели.

– Это случилось в конце апреля в четверг, – быстро дыша, начала Эстелл. Я почти уверена, что было двадцать третье число, а насчет четверга я знаю, так как у всех наших служанок был выходной. Энни оставила холодный ужин, который я должна была подать вечером. Около шести часов началась гроза.

Я зашла на кухню чего-нибудь перекусить, так как нуждалась в витамине В. Назад я возвращалась по этому коридору.

Воздух был холодный, как лед, – вы скажете, что это погода, но я так не думаю. Дождь барабанил по длинному окну в восточном конце. Я дошла до поперечного коридора и повернула на запад, намереваясь пойти в музыкальную комнату, когда за окном сверкнула молния. Я обернулась: что-то подсказывало мне – там кто-то есть.

Призрак стоял боком к двери буфетной дворецкого. Глаза из прорезей маски были устремлены на меня. Когда грянул гром, он поднял руки с пальцами, похожими на когти, и внезапно бросился ко мне.

Вы не можете себе представить, какая аура зла исходила от него. Если бы привидение настигло меня, я бы не смогла пошевелиться, но оно внезапно остановилось и повернулось к двери. И эта дверь, которая должна быть и была заперта, открылась от одного его прикосновения. Призрак вошел внутрь и закрыл дверь.

– Одну минуту, мисс Баркли! – прервал Эллиот. – Откуда вы знаете, что дверь была заперта?

– Потому что она всегда была заперта! Разве я вам не говорила?

– Но… Ладно, это не имеет значения. Что вы сделали потом?

– Я пустилась бегом к парадной лестнице, поднялась к себе в комнату и упала в кресло, все еще чувствуя тошноту. Я знала, что видела сэра Хораса Уайлдфера, как отец видел его выходящим из сада в сумерках много лет тому назад. Мне не хотелось поднимать тревогу – все были дома, в разных комнатах, – но я чувствовала, что должна проверить, заперта ли как следует буфетная дворецкого. Полчаса я собиралась с духом, но наконец, крадучись, спустилась вниз. Обе двери – эта и задняя, выходящая в кухню, – были заперты, как всегда.

– Вы уверены, мадам? – негромко спросил доктор Фелл.

– Уверена? О, не мучайте меня! Что вы имеете в виду?

– Вы уверены, что дверь была заперта, когда туда вошел призрак? Кажется, вы сказали, что все, кроме слуг, были дома, но в разных комнатах?

– Да! Пен был в библиотеке, Дейдри принимала ванну, мисс Уордор печатала письма в своей спальне, а доктор Фортескью слушал пластинки в музыкальной комнате, И что вам это дает?

– Предположим, некто знает, что вы направились в кухню, – продолжал доктор Фелл. – Некто догадывается, что вы будете возвращаться через коридор, берет ключ от другой двери и, как я только что сделал, отпирает дверь буфетной. Некто, желая напугать вас, облачается в мантию, маску и все прочее, подкарауливает вас, разыгрывает комедию, потом запирает дверь и уходит. Вопрос Эллиота уже указал, что такое возможно, и думаю, мы смело можем поставить пять фунтов, что именно это и произошло. Миссис Тиффин также предполагает, что это дело рук человека. Вы верите в человеческую злобу, мисс Баркли?

Эстелл повернулась к нему:

– Боже мой, конечно, верю! Я всегда чувствую ее! Не сомневаюсь, что она присутствует в этом доме. Хорошо, доктор Фелл, и вы, мистер Эллиот! Обыщите дом – я даю вам мое разрешение. Как я говорила, даже если вы найдете мантию и маску, это не докажет отсутствия рядом с нами чего-то сверхъестественного. Но это докажет присутствие чей-то злобы – может быть, даже укажет, откуда она исходит. Это напоминает мне кое-что… О чем я вас хотела спросить? Ах да! Вы сказали, что должны сделать выговор какой-то женщиной – „молодой леди“, как вы деликатно ее назвали. Я была готова поклясться, что это бедняжка Дейдри, хотя вы говорите, что я, как всегда, не права. Если это не Дейдри, значит…

Эстелл внезапно умолкла. Обернувшись, Гэррет обнаружил почти рядом с собой Фей Уордор. Как ни странно, он какое-то время не замечал ее. Должно быть, она вышла из бильярдной во время монолога Эстелл. С агрессивно выпяченным подбородком, бледная и с дрожащими губами, Фей стояла так близко, что Гэррет мог до нее дотронуться. Эстелл бросила на девушку взгляд и сразу отвернулась.

– Ну, мистер Эллиот, пришла моя очередь пожелать вам доброй ночи. Продолжайте вашу полицейскую работу! Возможно, завтра утром вы узнаете что-нибудь еще. Но не пытайтесь меня разуверить. Что я знаю, то знаю.

С видом сомнамбулы, не осознающей своих действий, она повернулась и побежала. Ее сандалии громко стучали по паркету главного холла и по ступенькам парадной лестницы. Когда стук прекратился, Ник Баркли вышел из транса, в котором, казалось, пребывал последние несколько минут.

– Быть может, тетя Эсси действительно знает то, что знает. – Он пожал плечами. – Но что касается меня, я знаю лишь то, что ничего не знаю. Слушайте, депьюти-коммандер!..

– Да?

– Мы нашли объяснение двум появлениям призрака. Дядя Пен говорил, что должно быть простое объяснение, и оказался прав. Но как объяснить запертую комнату?

– В данный момент, мистер Баркли, не имею понятия.

– Она все еще заперта, не так ли?

– Даже очень заперта. Если бы доктор Фелл дал нам какой-нибудь ключ к своему загадочному бормотанию…

– Эллиот, – прогудел доктор Фелл, выглядевший куда менее благожелательно в тусклом свете коридора, поблескивающем на стеклах его очков, – я объясню свое загадочное бормотание достаточно скоро, но не сейчас, если вы не возражаете. На то есть веские причины. Вы меня понимаете?

– Не знаю, как он, а я не понимаю, – сказал Ник. – Впрочем, догадываюсь, что я и не должен понимать. Компания начинает расходиться, и я тоже вас покину, так как срочно нуждаюсь в глотке свежего воздуха. А потом я завалюсь спать. Утром увидимся – во всяком случае, надеюсь.

Расправив плечи и выпятив подбородок, Ник зашагал прочь. Оставив маленькую группу между буфетной дворецкого и комнатой экономки, он пересек центральный холл и двинулся по западному коридору, в конце которого находилось все еще открытое викторианское створчатое окно. Отодвинув портьеру, Ник высунул голову наружу и исчез.

Где-то наверху часы гулко пробили два. Фей устремила на Эллиота взгляд голубых глаз.

– Мистер Эллиот, – заговорила она, – так как компания в самом деле расходится, если можно использовать столь будничное определение, то не хотите ли вы сказать что-нибудь еще кому-то из присутствующих?

Эллиот отозвался после небольшой паузы:

– Мисс Уордор, вы не ходили с нами в библиотеку, поэтому не знаете, что мы там делали. Среди всего прочего, доктор Фелл привлек наше внимание к гардеробной. Но маэстро и я посетили библиотеку не в первый раз.

– Вот как?

– В первом случае, около полуночи, я тщательно обследовал гардеробную. Доктор Фелл ограничился тем, что опустился на колени и заглянул под кушетку. По его словам, там не было ничего, кроме ковра. Во второй раз, когда мы были вчетвером, он не стал смотреть под кушетку. Но я бы многое дал, чтобы узнать, что он рассчитывал там найти.

– При чем тут я? – воскликнула Фей. – Я не была ни в гардеробной, ни в библиотеке и вообще не ходила дальше этой двери. О покушении на мистера Баркли мне известно лишь то, что рассказали вы. Так как я ничем не могу вам помочь, почему вы так сурово на меня смотрите?

– Потому что, – ответил Эллиот, – есть один момент, который мне бы хотелось прояснить.

– Какой?

– Я не сомневаюсь, мисс Уордор, что вы имеете все законные права на фамилию, которую носите теперь. Я также уверен, что вы Фей Саттон, которая была секретарем Джастина Мейхью в Барнстоу в Сомерсете, когда мистер Мейхью умер от чрезмерной дозы барбитуратов в октябре шестьдесят второго года. Вы думаете, я этого не знал?

Последовавшее ледяное молчание подействовало на Гэррета Эндерсона, как удар по уху. Он ожидал и опасался происшедшего, но все равно оказался не готов к нему.

– Ну, мисс Уордор? Вы думали, я этого не знаю?

– Я боялась, что вы узнаете меня. И что теперь? Выговор? Или допрос с пристрастием? Полагаю, вы загоните меня в угол и не оставите в покое, пока я не расколюсь. Стреляла ли я в мистера Баркли, как, по-видимому, отравила мистера Мейхью, и почему я не облегчаю душу признанием? Таковы ваши вопросы, верно?

– Нет, – сказал Эллиот. – Я не собираюсь вас преследовать и тем более допрашивать с пристрастием, как вы вбили себе в голову. Фактически я хотел вас успокоить.

– Успокоить?!

– Мы знаем, молодая леди, что вы не имели никакого отношения к смерти Джастина Мейхью. Инспектор Харнид (помните его?) теперь располагает заявлением горничной, которая видела, как старый Мейхью стянул пузырек с таблетками нем бутала из вашей комнаты. Он покончил с собой – это точно установлено. Вы не могли ожидать, что сомерсетская полиция напишет вам: „Перестаньте беспокоиться. Мы знаем, что вы невиновны“. Однако при данных обстоятельствах я могу сообщить вам это лично.

– Но…

– Только не волнуйтесь, мисс Уордор! Хорошие новости не должны расстраивать. Мне приходилось столько раз исполнять неприятные обязанности, что я с нетерпением ожидал этого редкого случая.

– Надеюсь, что вы меня не обманываете! – воскликнула Фей. – Если это уловка, и вы играете со мной в кошки-мышки…

– Примите мои уверения, мисс Уордор, – заговорил доктор Фелл, сейчас еще больше походивший на старого короля Коула, – что здесь нет никаких уловок. Мы с Эллиотом уже это обсуждали. Никто не считает, что вы зловещая авантюристка, завлекающая мужчин в смертельные ловушки. Если вы хоть немного подумаете, то, возможно, поймете, в каком качестве вы фигурируете в этом деле и почему вам вообще пришлось в нем фигурировать. Следовательно, когда мы с Эллиотом немного побеседуем с вами…

– Ты слышишь, что он говорит, Гэррет?

– Слышу.

– И хотя я не располагаю на этот счет никакой информацией, – добавил доктор Фелл, проследив за взглядом Фей, – что-то подсказывает мне, что это касается и нашего друга Эндерсона.

– Насколько глубоко это меня касается, – воскликнул Гэррет, – может сказать вам только Фей! Год назад в Париже я говорил ей, что…

– Нет, Гэррет, пожалуйста! – В глазах Фей блеснули слезы. – Они хотят поговорить со мной наедине, и так будет лучше. Я сама хочу поговорить с ними. Я никогда не боялась доктора Фелла, а теперь не боюсь и мистера Эллиота, но я не хочу, чтобы ты присутствовал при нашем разговоре. Иди на лужайку к Нику – я присоединюсь к тебе, как только они меня отпустят.

– Если ты действительно думаешь…

– Да, я действительно думаю! Я знаю, что это глупо, но я не смогу ничего связно объяснить, если ты не уйдешь! Тогда это будет выглядеть…

– Словно все возможно? Пожалуй. Хорошо, я пойду в сад. Но если я встречу кого-нибудь, переодетого призраком, то задушу его, увеличив число драматических событий. Выше голову, дорогая! Грядут лучшие времена!

Гэррет последовал за Ником по западному коридору к открытому окну в дальнем конце. Перед тем как шагнуть в ночь, он бросил взгляд на Фей. Ее золотистые волосы поблескивали в тусклом свете, по щекам текли слезы.

Гэррет дышал полной грудью.

Луна поднялась уже высоко, хотя ее свет все еще был бледным и призрачным. Ветер стих. Снизу доносился шорох прибоя по гальке. Гэррет шел по мягкому дерну к маячившей впереди тисовой изгороди высотой в двенадцать футов, за которой находился сад, теперь уже не казавшийся таящим угрозу.

Он так много думал о чувствах Фей и своих собственных, что сейчас у него буквально кружилась голова от облегчения. Фей оправдана – так сказал доктор Фелл, – значит, беспокоиться больше не о чем.

Несмотря на шахматный порядок пересекающихся друг с другом садовых аллей, здесь были четыре большие дороги, сходящиеся в центре, они соответствовали четырем направлениям компаса. Шагая по одной из них, находящейся прямо напротив разбитого освещенного окна библиотеки, Гэррет припомнил, что в центре сада находится квадратная поляна с солнечными часами посредине.

На траве под ногами и на живых изгородях с обеих сторон влажно поблескивали капли росы. Но Гэррет не обращал внимания на их алмазное сияние. Он быстро шел к центру сада, предаваясь мечтам.

Да, больше не о чем беспокоиться. Теперь нет опасений, что его или кого-то из его друзей в чем-то заподозрят. Ситуацию на Локте Сатаны можно рассматривать как проблему – неприятную, запутанную, осложненную целым клубком сильных эмоций, – но чисто научную проблему, к которой он не…

Гэррет достиг центра и внезапно остановился.

Послышался испуганный женский возглас.

На сером, потрепанном погодой камне он действительно увидел солнечные часы. Рядом с ними стояли двое – мужчина и женщина, – секунду назад страстно обнимавшие друг друга. Вскрикнув, женщина выскользнула из рук мужчины и метнулась в аллею, ведущую на юг. Мужчина оказался Ником Баркли, а женщина Дейдри.

Гэррет слышал, как она всхлипывает, убегая. Потом он посмотрел на Ника и промолвил:

– Ну, будь я проклят!

Глава 14

Можно было сосчитать до двадцати, прежде чем они заговорили в сыром ночном саду, посеребренном луной.

– Слушай, старина!.. – начал Ник.

Он был так ошеломлен, что не сразу обрел привычный голосовой тембр. Он поднял руку, чтобы пригладить темные волосы, но локоть дрогнул, и жест получился нервозным и бессмысленным.

– Это выглядит забавным, – продолжал Ник, – хотя в действительности вовсе не смешно. Ты подумал…

– Я подумал лишь то, что мне давно уже следовало сообразить.

– О чем ты?

– Прежде всего будешь ли ты и дальше притворяться, что ни разу в жизни не видел Дейдри, покуда не встретил ее вчера вечером на станции Брокенхерст?

– Черт побери, конечно нет! Именно это я и хотел тебе сказать!

– Твоя тетя Эсси, – заметил Гэррет, – способна даже во время бессвязной болтовни сообщить полезную информацию. Я имею в виду летние поездки Дейдри за границу. Она была в Швейцарии в шестьдесят первом году и в Северной Африке „годом раньше“. Когда люди упоминают Северную Африку, они обычно подразумевают не Египет (который так и называют – Египет), а соседние страны, в том числе Марокко. Ты был в Марокко летом шестидесятого года. Это там ты с ней познакомился?

– Да. Мы оба случайно оказались в отеле „Минзех“ в Танжере, и я узнал, кто она. Но…

Ник шагнул вперед. Отрезанные от внешнего мира высокими изгородями, оба думали о собственных проблемах так же, как и о проблемах друг друга.

– И сколько раз, Ник, ты встречался с ней после этого? Я спрашиваю не из праздного любопытства, а потому что это может иметь прямое отношение к ситуации в Грингроуве. Так сколько раз ты встречался с Дейдри с тех пор?

– Каждое лето. Я был в Люцерне в шестьдесят первом году, в Венеции в шестьдесят втором, а в прошлом году, так как Дейдри обещала навестить школьную подругу, мы договорились встретиться в Риме.

– Выходит, ты весело проводил время в Риме, когда Фей убедила меня…

– Что значит „весело проводил время“? Я не ожидаю, что ты все поймешь, Гэррет, но это не какая-нибудь дешевая интрижка. Это великая любовь, истинно духовное чувство, которое испытываешь раз в жизни, а иногда и не испытываешь вовсе. Но я не могу порицать тебя за то, что ты злишься. Ты был откровенен со мной и считаешь, что вправе требовать от меня того же…

– Ник, я не считаю себя вправе ничего от тебя требовать. Ты не обязан давать мне объяснения. Но тебе незачем было так старательно вводить меня в заблуждение.

– В заблуждение?

– Да. На вокзале Ватерлоо, перед тем как мы сели в поезд, ты притворился, будто думаешь, что жена твоего дяди – блондинка. Позже ты объяснил это цветной фотографией, которую тетя Эсси в самом деле прислала в Америку.

– Ради бога, Гэррет, что еще мне оставалось делать?

– Трудно сказать. Очевидно, ты считал, что твои поступки оправданны. Еще раньше, в клубе „Феспис“, ты упомянул о „таинственных женщинах (во множественном числе!), которые появляются, а потом исчезают, будто никогда не существовали“. Я так думал о Фей, а ты, несомненно, о Дейдри. А я ни о чем не догадывался!

Ник сделал нетерпеливый жест:

– Повторяю, Гэррет, ты ничего не понимаешь. Те чувства, которые Дейдри и я испытываем друг к другу и испытывали долгие четыре года, это… Черт возьми, это святое! И не стой, как напыщенный оракул! Неужели ты не можешь что-нибудь сказать?

– Хочешь, чтобы оракул заговорил?

– Если он может сказать что-нибудь толковое.

– Отлично. Тогда оракул, поразмыслив над ситуацией, скажет, что тебя выбило из колеи не что иное, как простой старомодный секс.

– Секс? – завопил возмущенный Ник. – Ты сказал „секс“? Только попробуй еще раз предположить что-нибудь подобное, и – друг ты мне или нет – я так тебя отделаю, что родная мать не узнает! Никакого секса у нас не было, хотя мы этого и хотели! Ну и что тут дурного?

– Слушай, Ник, что скажет тебе твой дядюшка Гэррет. Тут нет абсолютно ничего дурного. Но не принимай это слишком всерьез, старина. Наслаждайся сексом, но сохраняй чувство реальности. Не превращай здоровую биологическую потребность в возвышенную страсть из викторианского романа.

– Еще одно слово, – рявкнул Ник, – и я… – Внезапно он умолк, и его лицо конвульсивно дернулось. – Погоди! Разве у нас не было такого же разговора раньше?

– Был – в среду вечером в клубе "Феспис“. Слова были точно такие же, но ты проповедовал, а я слушал. Когда дело касается тебя самого, все всегда выглядит по-другому, верно?

Все негодование Ника мигом испарилось. Он задумчиво прошелся взад-вперед по квадратной площадке.

– Это скверно, – заявил Ник. – Я действительно теряю чувство реальности, и это необходимо остановить. Говори и думай что тебе угодно, но у нас с Дейдри все по-настоящему. Ты можешь этому поверить?

– Да, если веришь ты.

– Я в этом уверен, и Дейдри тоже. Мы были близки к безумию. Вопрос в том, что нам делать.

– По-моему, ты уже предлагал этот вопрос на рассмотрение.

– Когда?

– В клубе «Феспис», прежде чем возник разговор о любовных историях, ты объяснил, что считаешь недостойным ли шить твоего дядю Пена наследства. «Я не могу отобрать его любимый Грингроув, даже если…» Очевидно, ты хотел сказать: «…даже если собираюсь отобрать у него жену».

– Ну а какое может быть другое решение?

– Не знаю.

– Так больше не может продолжаться! – Ник взмахнул кулаком. – Такое положение невыносимо – оно разрушает нашу жизнь без всякого смысла. Я хочу жениться на Дейдри и твердо намерен это сделать, так что рано или поздно придется выложить карты на стол. Когда мы прибыли сюда и дядя Пен случайно упомянул о молодом Лохинваре, я подумал, что смогу это сделать, но у меня не хватило духу.

– Знаешь, Ник, – задумчиво промолвил Гэррет, – я полагаю, что великая любовь способна оправдать многое. Но хороший ли это способ?

– Не понимаю. Способ чего?

– Способ сообщать новости. По-твоему, тебе следовало поведать ему обо всем, изменив конец цитаты?

«Отвечай нам: ты с миром пришел иль с войной, Иль на свадьбе плясать, Лохинвар молодой?»

"Я влюблен – мне и мир, и война нипочем.

Убежим мы с женой дяди Пена вдвоем".

– Шуточка не из приятных, – буркнул Ник.

– Ладно, не обижайся. По крайней мере, ты подумал, как он все это воспримет?

– Я только об этом и думаю. И Дейдри тоже – возможно, ты заметил, что ее мучает совесть. Но мне все равно придется рассказать ему – другого выхода нет. Как бы он это ни воспринял, правда так или иначе выйдет наружу. Неужели в тебе нет ни капли романтики. Как насчет твоей великой любви?

– При чем тут она?

Ник вынул пачку сигарет, и оба взяли по одной, словно дуэлянты – шпаги. Ник воспользовался зажигалкой – пламя отразилось в его блестящих глазах – и снова стал шагать туда-сюда.

– Клянусь на Библии, – заговорил он, – что мои отношения с Дейдри были невинны, как… короче говоря, были абсолютно невинны. А вот можешь ли ты сказать то же самое теперь, когда ты снова нашел свою Фей – маленькую, привлекательную блондиночку? Были ли ваши отношения исключительно в стиле «розовых» романов, как ты уверял?

– На это отвечу я, – послышался голос Фей.

Лунный свет рисовал серебристые узоры на ее лице и белоголубом платье. Бесшумно шагая по сырой траве, она походила на привидение в восточном проеме изгороди.

Ник резко повернулся – его сигарета сверкнула и погасла.

– Вы слышали, что я говорил?

– Я не могла этого не слышать, мистер Баркли. Вы так кричали, что могли разбудить весь дом. Но я отвечу на ваш последний вопрос – и отвечу «нет». Согласно вашим с Дейдри стандартам, мои отношения с Гэрретом никак не назовешь невинными. Надеюсь, они будут такими же и впредь. Но не здесь! Только когда все ужасы будут позади и мы узнаем, чье лицо скрывалось под маской. Можете считать меня бесстыжей шлюхой – теперь, когда наши отношения не могут повредить Гэррету, меня это не заботит!

– Слушайте, мисс Уордор, то, что я говорил Гэррету, предназначалось только для его ушей…

– И вы думаете, что я не смогу сохранить это в тайне? У меня на душе если хотите, можете называть это совестью – было слишком много секретов. Причина моей таинственности, мистер Баркли, в том, что более двух лет тому назад я была замешана в событие, которое напоминало убийство, хотя и не являлось им. Теперь я полностью оправдана, а значит, меня не заподозрят и в том, что произошло этой ночью. Разумеется, я никому не скажу ни слова о вас и Дейдри, хотя сейчас могу думать лишь о том, что я наконец свободна!

– Зато я не свободен, – проворчал Ник. – Положение усложняется с каждой минутой. Так что давайте будем хранить секреты друг друга. А теперь я намерен пожелать вам доброй ночи и советую вам с Гэрретом сделать то же самое. Хотя я сомневаюсь, что смогу заснуть. Черт возьми, почему все должно быть так сложно?

Шумно дыша, Ник зашагал по восточной аллее между изгородями. Гэррет наблюдал за ним, пока он не скрылся из виду.

– Фей…

– Разве ты не слышал, дорогой, что сказал Ник? И я с ним согласна – мы должны пожелать друг другу доброй ночи. Я сейчас в таком взвинченном состоянии…

– Как и мы все, по той или иной причине. У тебя нет никаких свежих новостей с баррикад? Доктор Фелл и Эллиот…

– Они ушли десять минут назад.

– Да, но что именно ты собиралась им рассказать, настаивая, чтобы меня при этом не было?

– О, Гэррет, я рассказала им то же самое, что и тебе в бильярдной. Дело не в моем рассказе, а в комментариях доктора Фелла.

– Ну и что это были за комментарии?

– Я не могу понять этого человека. Большую часть времени он выглядит рассеянным, если не вовсе полоумным, а потом либо бормочет что-то невразумительное, либо делает замечания, которые попадают в самую суть проблемы.

– Это в его духе, Фей. Например?

– Например, я рассказывала ему, как Дейдри хотела выяснить, подозревает ли меня еще полиция в смерти мистера Мейхью, и спросить об этом суперинтендента Уика. «Но, насколько мы знаем, она не обращалась к Уику»,заметил мистер Эллиот. «Нет, – сказал доктор Фелл, – и, если я правильно сужу о характере миссис Баркли, она бы не стала этого делать. Но как бы она поступила?» И ответил сам себе голосом, похожим на зенитную пушку: «Думаю, это ясно». Что ему ясно?

– Меня не спрашивай – очевидно, это одно из невразумительных замечаний. А он сказал что-нибудь, попадающее в самую суть?

– Да, если он имел в виду то, что я думаю.

– Ну?

– «Если бы вы задумали совершить убийство, Эллиот, – сказал доктор Фелл, – вы бы воспользовались огнестрельным оружием? Наверняка нет, учитывая нынешние законы. Зарежьте вашу жертву, отравите ее, задушите, убейте любым способом, исключая огнестрельное оружие, и если вас поймают, то приговорят самое большее к пожизненному заключению, что на практике означает дюжину лет. Но застрелите человека, и вас повесят. А ведь это была попытка убийства, которая только чу дом не увенчалась успехом! Идя на такой страшный риск, вы должны либо иметь возможность убедить всех, что это самоубийство, либо обзавестись… чем?» – «Обзавестись козлом отпущения, – догадался коммандер Эллиот. – И, клянусь Богом, на упомянутую роль предназначалась эта девушка!» Он имел в виду меня, Гэррет!

– Конечно, тебя. Но размышлять об этом в такой час…

– Я знаю, дорогой, в этом мало толку. Сейчас я вернусь в дом, а ты, пожалуйста, подожди пять минут и потом иди следом. Я выключила весь свет на первом этаже. Возьми это, – Фей сунула ему в руку электрический фонарик, – и поднимайся наверх. Ты помнишь, какую комнату тебе отвели?

– Дейдри сказала, что предпоследнюю на юго-восточной стороне.

– Наверху фонарик тебе не понадобится. Я зажгу свет в твоей комнате, прежде чем идти к себе. Увидимся утром, Гэррет. Будем надеяться, что по пути наверх никто из нас не увидит призрака!

Фей удалилась после весьма хаотичного прощания.

В саду стало холодно; снова поднялся ветер, принесший дождевые капли. Выбросив окурок, Гэррет собрался закурить другую сигарету, но передумал. Минут через пять он зашагал к темному дому.

Увидит ли он призрака по пути наверх? Едва ли. И все же…

Гэррет вошел в дом через окно коридора и запер его за собой. Идя по коридору к центральному холлу и лестнице, он был готов поклясться, что слышит впереди почти бесшумные шаги. Однако луч фонарика ничего не обнаружил. Либо этот звук был его фантазией, либо ночной бродяга успел ускользнуть. Но Гэррету не давали покоя тревожные мысли.

Наверху он увидел, как узкая полоска света проникала сквозь приоткрытую дверь. Очевидно, Фей сдержала обещание и включила электричество в его комнате. У двери стояла фигура в мантии, она двинулась ему навстречу. Это оказался всего лишь доктор Фортескью в халате, однако Гэррет почувствовал, как его сердце подпрыгнуло едва ли не до самого горла.

– Прошу прощения, – извинился доктор Фортескью. – Я пришел поговорить с вами. Свет горел, но вас в комнате не было. Вы не могли бы пройти на минутку со мной?

– Куда?

– К мистеру Пеннингтону Баркли.

– Как он?

– Никак не может толком отдохнуть. Несмотря на успокоительное, он то и дело открывает глаза и, по-моему, хочет говорить. Я спросил: «Кто стрелял в вас?» А он ответил: «Не знаю».

– Он стоял лицом к лицу с убийцей ближе, чем я сейчас с вами, и все же не знает?

– Я могу лишь передать вам то, что он мне сказал, – возможно, это в какой-то степени бред. «Рука прикрывала лицо, и головной убор был странный». Или «незнакомый» – что-то вроде этого. А теперь он хочет вас видеть.

– Меня? Не может быть! Я едва его знаю.

– Тем не менее это так. Вы пойдете со мной?

– А это разумно, доктор Фортескью?

– Возможно, нет, поэтому вы пробудете там не более двух минут. Но когда пациент на чем-то настаивает, лучше по возможности его просьбу удовлетворить. Сюда, пожалуйста.

Уже исчезающий свет луны проникал в коридор сквозь окно в западном конце. Руководствуясь им и лучом фонарика Гэррета, доктор Фортескью направился в апартаменты, находящиеся в передней части дома. Они вошли в неопрятную гардеробную, расположенную над парадным входом. Доктор Фортескью невнятным шепотом и пантомимой объяснил, что комнаты на востоке принадлежат Дейдри Баркли, а комнаты на западе – ее мужу. Из гардеробной они свернули налево, в спальню хозяина дома.

На туалетном столике в углу горела лампа, прикрытая газетами. Дверь в западной стене выходила в темную ванную. В огромной кровати с балдахином на резных столбиках лежал Пеннингтон Баркли; его голова покоилась на подушках нос на изможденном лице казался еще больше, чем прежде, – а испещренные венами руки лежали на стеганом одеяле. Глаза были закрыты. Гэррет подумал, что он спит, и уже собирался удалиться, когда услышал знакомый голос. Казалось, раненый не обращался ни к кому конкретно:

– Готовлю драмы. Готовлю… А, вот и вы!

Запавшие темно-карие глаза открылись и тут же потухли, попав под тень балдахина. Флегматичный констебль, положив шлем на колени, сидел возле одного из фасадных окон, он выпрямился при звуке голоса Пеннингтона. Доктор Фортескью подошел к другой стороне кровати.

– Может быть, вам было бы лучше… – заговорил он.

– Поспать и воздержаться от волнений? Несомненно, кое-кто думал именно так. Терпение, Нед! Терпение, дружище! Картина остается туманной, но начинает приобретать очертания. Скоро я вспомню, кто нажал на курок. Если я все еще в этом не уверен, то отчасти потому, что правда выглядит слишком невероятной. А пока что, Нед, почему вы заперли все мои бритвы?

– Дорогой друг… – начал доктор Фортескью.

– Это сделали вы, не так ли? – осведомился Пеннингтон, пытаясь сесть. После кончины моего отца я, должно быть, остался единственным человеком на земле, который бреется бритвами с опасным лезвием. А вы их заперли. Я не все время дремал и видел вас. Вы сделали это, потому что думаете, будто я сам в себя выстрелил и могу довершить работу, перерезав себе горло? – Внезапно его взгляд и голос изменились. – Кто там стоит у двери? Кажется, Гэррет Эндерсон?

– Да, мистер Баркли. – Гэррет шагнул вперед. – Вы хотели меня видеть по какой-то особой причине?

– Мои мысли путаются. Но я думаю, что вы не только честный биограф, но и честный человек. Если так, то не оставайтесь слишком долго среди живущих в этом доме. Они бы свели с ума самого Диогена. Большинство из них погрязли во лжи и глупости, а я, mea culpa… [40] – я худший и глупейший из них. А все дело в чаровнице.

– В ком?

– Каждый мужчина, наделенный воображением, всю жизнь ищет чаровницу, сирену, обладающую всеми привлекательными качествами. Мне кажется, я нашел свою сирену. Я мог бы умереть счастливым, будь я в этом уверен, но… кто знает? Вы искали свою чаровницу, сэр?

– Да.

– И думаете, что нашли ее?

– Я это знаю.

– Надеюсь, что это так. Зачем мне разрушать чью-то мечту? Пожалуй, больше я не буду противиться действию снотворного. Будьте счастливы с вашей чаровницей, и пусть вам приснятся приятные сны, которые, надеюсь, посетят и меня. Доброй ночи, друг мой.

Гэррет не мог сказать, были ли приятными его сны, так как он никогда их не запоминал. Хотя Дейдри называла отведенную ему спальню Красной комнатой, или Комнатой судьи, она казалась скучным реликтом эдвардианского великолепия. Гэррет был истощен физически и духовно – он сразу же лег в постель и не просыпался до следующего утра.

Говоря точнее, Гэррет проснулся в начале двенадцатого. Дождь стучал в окна. Приняв душ и побрившись в ванной, Гэррет спустился вниз в половине двенадцатого. В столовой, где серебро на буфете наполнили горячими блюдами, сидел только Ник Баркли. Один взгляд на его лицо пробудил в Гэррете вчерашние тревоги.

– Как твой дядя, Ник?

– Доктор Фортескью не очень доволен его состоянием. Дядя Пен из-за чего-то очень возбужден, но не из-за того, чего я опасался. Сегодня здесь сущий ад.

– Почему?

– Пришли Эллиот и доктор Фелл. Эллиот проводит обыск, рассчитывая найти черную мантию и маску. Доктор Фелл побеседовал с дядей Пеном, но, по-видимому, безрезультатно. – Ник залпом выпил кофе. – Поешь чего-нибудь попробуй яичницу с колбасой. Дейдри одолжила мне «бентли». Через час мы с тобой поедем в Лимингтон. Доктор Фелл собирается ехать с нами.

– В Лимингтон? Зачем?

– Этим утром я позвонил старому Блэкст… лорду Мако… позвонил Энди Долишу и рассказал о происшедшем. Он пришел в ужас и сказал, что как раз собирался звонить мне.

– Насчет чего?

– Он нашел старый дневник и теперь знает, когда призрак впервые явился Кловису. Но дело не в этом – ад кромешный здесь совсем по другой причине. Помнишь пачку бумаг, которую Долиш вчера забрал с собой?

– Помню. Ну и что?

– То, что нашли еще одно завещание, – ответил Ник.

Глава 15

Пелена дождя колыхалась, как туман, накрыв приятный городок, расположенный на холме над рекой Лимингтон. За въезд на мост и выезд с него приходилось платить пошлину. «Бентли» с Ником за рулем, Гэрретом, сидящим рядом с ним, и доктором Феллом, целиком занимавшим заднее сиденье, миновав мост, свернул налево на набережную, потом направо и двинулся круто вверх по Хай-стрит, которая, невзирая на дождь, выглядела сплошным скоплением ларьков по обеим сторонам. Суббота была базарным днем, и весь город высыпал на улицы.

– Пивная, о которой я говорил… – начал доктор Фелл.

– К черту пивную! – прервал его Ник. – Прошу прощения, Гаргантюа, но забудьте и о пивных, и о пиве. Где место, которое нам нужно?

– У меня записан адрес. – Гэррет посмотрел на клочок бумаги. – Нам нужны 18А и 18Б по Саутгемптон-роуд. Ты когда-нибудь бывал здесь? Где находится Саутгемптон-роуд?

– Да, в юности мне приходилось здесь бывать. Смутно припоминаю, что Саутгемптон-роуд идет вправо от вершины Хай-стрит. Офис Блэкстоуна и сына находится по адресу 18А, а живут они в 18Б или наоборот. Как бы то ни было, это один дом.

– Если бы ты поподробнее сообщил о том, что он сказал…

– Не могу, так как он сам не пускался в подробности. Возникли новые неприятности – это все, что я знаю. Надеюсь, он не ушел на ленч или куда-нибудь еще. Священная корова, только посмотри на время!

Они сильно задержались с выездом. В деревне Блэкфилд, в двух милях с небольшим от Локтя Сатаны, доктор Фелл обнаружил пивную, которая полностью его удовлетворяла. Он настоял на том, чтобы оценить достоинства заведения, прежде чем согласился тронуться с места. Наконец Ник направил «бентли» из гаража в Грингроуве, где стоял также мини-автомобиль «моррис», принадлежащий Эстелл, по скользкой дороге к месту их назначения.

Церковные часы показывали половину второго, когда они добрались до верхней точки Хай-стрит. Лимингтон, являвшийся центром парусного спорта и приютом для состоятельных пенсионеров, выглядел угрюмым, невзирая на суету. Дом номер 18 по Саутгемптон-роуд, также мрачноватой, несмотря на мчащийся по ней транспорт, представлял собой здание из белого камня с двумя фасадами. Доктор Фелл вылез из машины в своей широкополой шляпе и прозрачном непромокаемом плаще размером с палатку, указал палкой на медную табличку у двери справа и проводил спутников через упомянутую дверь в тусклую, скудно меблированную приемную.

– Пожалуйста, пройдите сюда, – послышался властный голос Эндрю Долиша.

Короткий коридор с двумя окнами, выходящими на улицу, вел из приемной к двери кабинета. На вешалке слева от двери висел длинный голубой макинтош, с которого капала вода. Справа от двери тянулся ряд книжных полок, стекла которых казались еще более пыльными, чем в библиотеке Грингроува. Сам мистер Долиш, скривив губы, стоял на пороге кабинета.

– Добрый день, Николас. С твоей стороны было любезно сразу же приехать.

– Ничего особенного. Простите за опоздание. Надеюсь, это не заставило вас пропустить ленч?

– При таких серьезных обстоятельствах, мой мальчик, я готов пропустить нечто большее, чем ленч. Но вижу, вы привели посторонних?

– Они не посторонние, старина, а друзья и помощники. Вы знаете обоих, и они здесь по моей просьбе. Вы не возражаете?

– Нет, раз вы настаиваете. – В голосе адвоката слышались нотки недовольства. – Однако, джентльмены, я должен просить вас хранить в тайне все, что вы услышите или увидите. У меня создалось впечатление, доктор Фелл, что вы официально не связаны с полицией?

– Сэр, – ответил доктор Фелл, – ваше впечатление абсолютно верно.

– Пожалуйста, входите, джентльмены.

Мистер Долиш проводил их в комнату, которая, несмотря на строгий облик, выглядела комфортабельно и даже богато. Над каминной полкой висел приз за игру в гольф в виде полированного серебряного диска, с выгравированным на нем именем Эндрю Долиша. Другие трофеи стояли на книжных шкафах с застекленными дверцами. Полки с деловыми бумагами располагались вдоль задней стены. На письменном столе, стоящем боком к окну, лежала стопка документов, которые, как правильно догадался Гэррет, мистер Долиш забрал из Грингроува.

В кабинете было много стульев, но пока что никто не садился. Адвокат, стоя за столом, выбрал из стопки бумаг длинный вскрытый конверт. Ник, встрепенувшись, посмотрел на него:

– Ну, что все это значит?

– Многое. – Мистер Долиш с мрачным видом взвесил в руке конверт. – Однако в данный момент все прочие обстоятельства должны уступить место потрясающей новости, о которой ты кратко сообщил мне по телефону. Твой дядя Пеннингтон…

– Дядя Пен жив.

– Еле жив, как ты сказал. Я обращаюсь к вам, доктор Фелл. Могут быть какие-то сомнения…

– Что это была попытка убийства? – отозвался доктор Фелл, пыхтя и опираясь на палку. – По-моему, никаких, сэр. Остальные в этом не так уверены. Фортескью все еще не отказывается от мысли, что это могла быть попытка самоубийства; Эллиот также испытывает сомнения. Сам Баркли, хотя и клянется, что на него напали, не может или не хочет сказать, кто это сделал. С сердцем у него не так плохо, как он полагает, иначе сейчас его бы не было в живых. Но шок был сильным. Хотелось бы побольше доказательств…

– Да-да, – нетерпеливо прервал его Ник. – Никто не сочувствует дяде Пену больше, чем я. – Он снова обратился к адвокату: – Но как насчет новых неприятностей – как будто нам было недостаточно старых? Вы что-то говорили о другом завещании…

– Не совсем о завещании. – Мистер Долиш вынул из длинного конверта сложенный, плотно исписанный лист бумаги. – Это кодицил [41] к ныне действующему завещанию. Должен признаться, джентльмены, я в полной растерянности. Все же я принял определенные меры предосторожности.

– Меры предосторожности?

– Сегодня утром, – продолжал мистер Долиш, указав на мокрый макинтош за дверью в коридоре, – я нанес визит в Брокенхерст. Баркли веками доверяли свои финансовые дела Городскому и провинциальному банку в Брокенхерсте и все еще это делают, по моему совету. Управляющий этим филиалом, мистер Эйкерс, кстати, является авторитетом в области графологии и поэтому в состоянии рассеять или подтвердить мои подозрения… Одну минуту! К нам посетитель.

Он умолк, глядя в окно, выходящее на улицу. Ник и Гэррет посмотрели туда же. Маленький «моррис» на слишком высокой скорости для дождливого дня свернул с Хай-стрит на Саутгемптон-роуд. Чудом не задев припаркованный «бентли», он остановился у обочины футах в двадцати от другого автомобиля. Из «морриса» вышла взъерошенная Эстелл Баркли, с трудом раскрыла зонтик и направилась через тротуар к дому.

– На мой взгляд, – заметил Ник, – ситуация становится все хуже и хуже. Что это значит, Блэкстоун? Почему здесь тетя Эсси?

– Я вызвал ее. Очень скоро, Николас, ты сможешь понять мои затруднения. Мне не хочется делать то, что я вынужден сделать, но у меня не оставалось выбора.

Продолжить объяснения ему не хватило времени. Входная дверь открылась и захлопнулась. Эстелл, в модных платье и шляпке, пытаясь на ходу закрыть зонтик, пробежала по коридору и ворвалась в кабинет.

– Ну? – осведомилась она, бросив зонтик в углу. – Я была права, не так ли, Эндрю? Вы нашли что-то важное в этих бумагах?

Мистер Долиш посмотрел на серебряный диск над камином и на книжный шкаф, потом выдвинул стул из-за стола:

– Ваш инстинкт, Эстелл, оказался сверхъестественно безошибочным. Садитесь, пожалуйста.

Эстелл бодро плюхнулась на стул, хотя взгляд ее выдавал волнение. Все прочие остались стоять.

Мистер Долиш развернул лист бумаги:

– Это якобы кодицил к завещанию вашего покойного отца. Условия практически не изменяются – ваш племянник по-прежнему основной наследник. Но имеется важное дополнение.

– Дополнение?

– Дополнение или модификация, что и является сущностью понятия «кодицил». Этот документ составлен не по правилам, но если он подлинный, то, несомненно, будет признан законным. «Моей любимой дочери Эстелл Фентон Баркли, которой мы иногда пренебрегали и которую часто недооценивали, я завещаю сумму в десять тысяч фунтов, свободную от налогов и долгов, которые могут быть востребованы с моего состояния».

– Чудесно, что отец не забыл обо мне! Но я не понимаю, что означают ваши слова «якобы» и «если он подлинный».

– Отлично понимаете, дорогая леди. Почему вы это сделали?

– Что именно?

– Почему вы подделали этот документ и постарались, чтобы я обнаружил его среди других бумаг?

– Я не понимаю, о чем вы говорите!

– Простите, но вы все прекрасно понимаете. Нам всем известны ваши способности в имитации почерков. Если бы вы затеяли эту игру не со мной, Эстелл, то могли бы нарваться на серьезные неприятности. Я знаю, что документ поддельный, и мистер Эйкерс из банка это подтверждает. Как я уже сообщил этим джентльменам…

Эстелл вскочила со стула. Блеск ее глаз стал почти маниакальным.

– Так вы им уже сообщили? Даже если все это правда, что я и не думаю признавать, хороший же вы друг семьи, нечего сказать! Я считала вас достойным человеком, Эндрю Долиш, но вы ничуть не лучше остальных. Вы не только оскорбляете меня, но и вызываете сюда, чтобы опозорить перед посторонними!

– Опозорить? – Адвокат вышел из себя. – Я пытаюсь не опозорить, а защитить вас, мадам! Вчера вечером я защитил еще одного члена вашей семьи, когда стало очевидным, что…

Ладно, это не имеет значения. Позвольте мне уничтожить этот документ, и больше никому не станет об этом известно. Но если вы будете спорить со мной и утверждать, что документ подлинный, то окажетесь в таком положении, когда вам уже никто не сумеет помочь. Это еще не все, Эстелл. Ваша выходка, которую вы, возможно, считаете необычайно умной, в действительности была предельно глупой. Согласно условиям, предложенным Николасом, вы должны были получать по три тысячи фунтов в год до конца дней. Понимаете, какой огромной суммы вы лишились ради этих жалких десяти тысяч? Если ваш племянник изменит свое решение…

– Все в порядке, тетя Эсси! – Ник взмахнул обеими руками, словно пытаясь остановить поезд. – Ваш племянник не собирается менять свое решение. В конце концов, мы все иногда совершаем странные поступки. Доход остается за вами вы будете получать его столько времени, сколько захотите.

Из глаз Эстелл хлынули слезы.

– Все это чушь! – крикнула она мистеру Долишу. – Женщине приходится защищать свои интересы в мире, где все мужчины объединяются против нее! Я не имею в виду тебя, Ники. Да, я написала этот кодицил! Но я сделала это не ради денег – просто я хотела, чтобы люди не думали, будто отец забыл обо мне. Но теперь я понимаю, почему мой план провалился. Меня выдали!

– Никто вас не выдавал, тетя Эсси! Вы сами себя выдали. Разве вы не слышали, что вам сказали?

Слезы полились вновь.

– Я неправильно выразилась, Ники, я ведь не являюсь опытным журналистом вроде тебя. Я имела в виду, что кое-кто в Грингроуве ненавидит меня и готов на все, чтобы причинить мне вред. И теперь я знаю, кто это!

– Вы понимаете, что говорите, Эстелл? – резко спросил мистер Долиш. Ведь не существует никаких доказательств…

– Вот как? Ну так вот что я вам скажу! Я немедленно отправляюсь домой и разберусь с той личностью, о которой думаю! И не пытайтесь меня остановить! Я очень благодарна тебе, Ники. Твоя старая тетка показала себя с нелучшей стороны. Но уж по мне лучше быть неприятным, чем подлым, злым и жестоким, как кое-кто другой. Так что пусть никто не пытается меня удержать!

Ее лицо судорожно подергивалось, а волосы, казалось, вот-вот окончательно вывалятся из-под шляпки. Схватив зонтик, Эстелл выбежала из кабинета и понеслась по коридору. Снова хлопнула входная дверь. Из окна они видели, как Эстелл, спотыкаясь под дождем, поплелась через тротуар к машине. Спустя минуту маленький «моррис» помчался вперед по Саутгемптон-роуд, потом замедлил скорость, дал задний ход в чью-то подъездную аллею, развернулся и поехал в сторону Хай-стрит, откуда недавно появился.

Ник отвернулся от окна:

– Как вы думаете, ничего, что мы позволили ей мчаться сломя голову, чтобы выяснить с кем-то отношения?

Эндрю Долиш скомкал злополучный кодицил, бросил его в стеклянную пепельницу и поджег спичкой.

– Рискну предположить, – сказал он, наблюдая за съеживающейся в пламени бумагой, – что с этой историей мы покончили. Эстелл не злобная тетушка из сказки – теперь она будет вести себя достаточно благоразумно. Я только беспокоюсь, что мисс Дейдри одна в доме с… с чем бы то ни было. Интересно, доктор Фелл, о чем вы задумались?

– О призраке, – отозвался доктор Фелл, встряхнувшись и заморгав, словно он пытался сообразить, где находится. – Афинские архонты! Увлекшись завещанием и другими, по-видимому, сторонними делами, мы едва не забыли о призраке. Не будете ли вы любезны, сэр, сообщить мне дату?

– Разумеется, если это в моих силах. Какую дату?

– Насколько я понимаю, много лет назад предполагаемый призрак вышел из сада и явился Кловису Баркли. Как я понял со слов этого джентльмена, – доктор Фелл указал на Ника, – вы в состоянии сообщить нам, когда это произошло?

– Да. – Мистер Долиш заглянул в лежащий на столе блокнот. – Точная дата первое октября 1926 года.

– Вы в этом уверены?

– Мой дневник не оставляет сомнений.

– Первое октября 1926 года… О, прекраснейший день, – Пропыхтел доктор Фелл, раздувая щеки, – когда край солнца появляется во всем своем великолепии! Безусловно, сэр, вы понимаете смысл этого?

– По крайней мере, я понимаю, что наши мысли движутся в одинаковом направлении.

– Что касается призрака – безусловно. Что до остального – это не столь определенно. А теперь, – энергично добавил доктор Фелл, – мы должны откланяться. Мои молодые друзья будут стыдить меня, но я хочу есть и пить. Они оба сытно позавтракали, в то время как я…

Мистер Долиш проводил их к двери кабинета.

– Вот мои дневники, – указал он на нижний ярус книжных полок в коридоре. – Если вам снова понадобятся мои услуги, располагайте мною.

– Если… – пробормотал доктор Фелл – по крайней мере, так послышалось остальным – и тут же добавил: – Позвольте повторить, что я мечтаю о тарелке сандвичей и о кружке пива. У кого-нибудь есть возражения?

– Насчет еды я – пас, – отозвался Гэррет, – но кружка пива мне бы не помешала.

– К черту пиво! – воскликнул Ник. – Предпочитаю скотч со льдом. Почему вы сказали «если», маэстро? Вы сомневаетесь, что нам понадобятся услуги Блэкстоуна?

Доктор Фелл не стал его просвещать. В итоге в начале третьего они оказались в оклеенном красными обоями баре отеля на Хай-стрит. Дождь и базарный день остались за стенами бара, внутри которого царил доктор Фелл. Восседая на массивном стуле, он уже проглотил пять сандвичей с ветчиной и приступил к пятой кружке пива.

– Обожаю читать лекции о призраках, как, впрочем, и на другие темы, признался доктор Фелл. – Но я упорно воздерживался от этого – сам удивляюсь своему самообладанию.

– А к чему сдерживаться? – заметил Гэррет. – Вспомните, какое настроение господствует в этом доме. Как будто нет ничего определенного, и все же… Прошлой ночью, когда я шел по западному коридору, возвращаясь из сада… – Он описал инцидент, не упоминая ни Фей, ни Ника, ни кого-либо еще. – Я мог бы поклясться, что слышу шаги впереди. Но я зажег фонарик и ничего не увидел. Почудилось ли мне, или кто-то в самом деле бродил по дому?

– Черт возьми, если бы только мы могли подобраться к этому «призраку»!воскликнул Ник. – Неужели мы настолько тупы, доктор Фелл?

– Вовсе нет. Но вы сосредоточились не на том аспекте дела, путая черты Питера Пэна и капитана Крюка. Вы уверены, что если бы в настоящий момент знали, кто такой этот призрак, то приблизились бы к разгадке тайны?

– Конечно, приблизились бы!

– Не обязательно, – возразил доктор Фелл. Некоторое время он прочищал горло, потом заговорил снова, поставив кружку на стол: – Я привлеку ваше внимание к одному важному моменту в показаниях свидетелей. Вроде бы только три человека видели призрака: старый Кловис Баркли, Эстелл Баркли и миссис Энни Тиффин. Эти трое, хотя и отличаются друг от друга во всех отношениях, схожи в одном.

– В чем же?

– Подумайте сами. Как только вы обнаружите связь, что не составляет труда, вы поймете… О боже! О Бахус! О моя старая шляпа!

Успевший поднять кружку доктор Фелл снова стукнул ею о стол и, пыхтя, поднялся на ноги.

– Мое легкомыслие, сэр, не позволило мне подметить другой очевидный аспект. Нам лучше поспешить назад в Грингроув.

– Значит, есть основания для тревоги? Нам не следовало отпускать Эсси?

– Я искренне надеюсь, что ничего дурного не случится. Но когда я подумал о связующем звене между этими тремя свидетелями…

– Тогда чего мы ждем? Поехали!

Каким-то чудом им удалось найти место для парковки недалеко от отеля. Спустя минуту Ник уже вел «бентли» вниз с холма сквозь пелену дождя, маневрируя между заполнявшим дорогу транспортом. Миновав Госпорт-стрит и переехав через мост с возвышающимися справа от него мачтами многочисленных яхт, он нажал на акселератор, и машина рванулась вперед.

Мимо проносились поля и лесные полосы. Ник искусно лавировал между изгородями, за которыми паслись пони и меланхоличные коровы. Доктор Фелл сидел сзади, сжимая руками набалдашник палки. «Дворники» ритмично скользили по ветровому стеклу. Они почти не разговаривали, покуда автомобиль не промчался через Болье и Эксбери и не свернул в сторону Локтя Сатаны.

– Ваши намеки, Солон, окончательно сбивают меня с толку, – бросил Ник через плечо. – И все же не могли бы вы прояснить нам кое-что? Какова разгадка тайны призрака и попытки убийства?

– Корень всего этого, – ответил доктор Фелл, – в одном – в том, что можно обозначить одним словом – секс.

– Секс?! – завопил Ник, словно не веря своим ушам. – Вы сказали «секс»?

– Да, сэр. Секс играет весьма важную роль в нашей жизни. Я бы удивился, узнав, что вы не подвержены его влиянию.

– Не подвержен? Боже упаси! Я никогда этого не утверждал! Но какое отношение это имеет ко мне?

– В определенном смысле никакого. – Доктор Фелл немного подумал. – А может быть, в основе всего деньги? Не знаю. И все же, если мои расчеты верны, то хладнокровный и жестокий план убийства созрел под влиянием страсти и жадности к деньгам.

– Откровенно говоря, мне не нравится слово «план». По-вашему, преступников было двое?

– Конечно нет!

– Это прямой ответ?

– Абсолютно прямой. Опять же, если я не ошибаюсь, только одно лицо виновно в преступлении, никто больше ничего не знал, хотя некая женщина…

– Некая женщина? – возмутился Ник. – Слушайте, Аристотель, ваши прямые ответы чертовски похожи на загадочные. Кроме того…

Машина взобралась на холм, полого опускающийся к воде. Крыша и трубы Грингроува возвышались над деревьями, покрывавшими маленький полуостров.

– Мы почти приехали… – Ник скорчил гримасу, – и я надеюсь, в этой гонке не было необходимости… Что это за звук? Похоже на сирену «скорой помощи».

– Это она и есть. Замедлите на повороте – они спешат больше нашего.

Страх нахлынул на Гэррета Эндерсона, подобно ветру, дующему с Солента. Белый фургон с красным крестом на задних дверцах вынырнул между колоннами у въезда на территорию поместья, спустился в лощину и под вой сирены помчался по северной дороге в сторону Блэкфилда. Чуть сбавив скорость, Ник направил «бентли» по подъездной аллее к дому, там резко остановился и выскочил из машины. Гэррет вышел с другой стороны.

Парадная дверь была распахнута настежь. Дейдри Баркли в голубом свитере и коричневой твидовой юбке стояла под дождем.

– Как я рада, что ты вернулся, Ник! Это ужасно!..

– Что-нибудь с дядей Пеном?

– Нет, с Пеном все в порядке. Это Эстелл…

– Что с ней случилось?

– Она упала. Знаешь, как она бегает, не глядя, куда ставит ноги.

– Да, но как это произошло?

– Мы толком не знаем. Эстелл вернулась чем-то взволнованная, но не сказала ни слова. Она отвела машину и стала подниматься по парадной лестнице. Внезапно раздался страшный грохот. Доктор Фортескью, который был в своей комнате, подбежал к ней. Должно быть, она упала вниз головой. В таких случаях опасаются сотрясения мозга. Мы позвонили в блэкфилдскую больницу, и доктор Фортескью поехал с ней туда в карете «Скорой помощи».

– Она упала сама? Или кто-то?.. – Ник красноречиво взмахнул руками.

– Господи, этого просто не могло быть! – воскликнула Дейдри. – Рядом с Эстелл никого не было. Ближе всех к ней находилась бедная Фей, которая вышла из своей комнаты, но она была достаточно далеко и никого не видела, когда побежала на шум. Ник, я больше не могу этого выносить! Что нам делать?

– Делать, мадам? – переспросил доктор Гидеон Фелл.

Он с трудом выбрался из машины. Ник и Гэррет стояли под дождем без шляп и макинтошей. Доктор Фелл застыл как вкопанный, потом сделал властный жест своей палкой.

– По крайней мере, – сказал он, – приятно думать, что все приближается к концу. А пока нам остается только дожидаться ночи.

Глава 16

Дожидаться ночи?

Но уже было довольно поздно.

Обед, на который остались доктор Фелл и Эллиот, подали в восемь. Дейдри, Фей, Ник и Гэррет ели с трудом. Им прислуживали Филлис и Феба, хорошенькая флегматичная брюнетка, похожая на Филлис, как сестра-близнец, хотя в действительности была ее кузиной. Доктор Фортескью остался в блэкфилдской больнице, откуда поступали не слишком утешительные сообщения. У Эстелл было сотрясение мозга, помимо перелома левого предплечья и множества ушибов. Не будь она достаточно крепкой, прогноз мог бы оказаться куда хуже. После обеда все разбрелись по разным местам.

По возвращении в Грингроув Гэррет был представлен крепкому усатому мужчине весьма внушительной внешности – старшему детективу-суперинтенденту Хэролду Уику, который произнес не более шести слов. В конце обеда суперинтендент Уик появился снова, но потом опять исчез.

Дождь сменился безоблачным вечером. Гэррет и Фей пошли прогуляться на пляж. На Фей было то же бело-голубое платье, что и вчера. Ее настроение быстро переходило от радости к унынию. После десяти при свете луны они вернулись домой, а когда часы били одиннадцать, они находились у пинбольной машины в бильярдной. Это была вторая машина, стоящая у западной стены, автомобильные гонки на ней сопровождались звоном и разноцветными огоньками.

– Черт! – воскликнула Фей, глядя на табло. – Гэррет, у меня остался последний шарик, а я набрала всего шесть тысяч. Да и вообще это глупая игра. Если ты не хочешь обсуждать то, что здесь происходит…

– Я готов обсуждать что угодно. Но…

– Я уже говорила и тебе, и всем остальным, что это был несчастный случай! Эстелл была одна, когда упала. Ты мне не веришь?

– Конечно верю. Но странно, что это произошло в такое время.

– Дорогой, тут нет ничего странного! Ты ведь имел возможность понаблюдать за Эстелл. Я удивляюсь, что этого не случи лось раньше. Она хоть и сует всюду свой нос, но страшно неуклюжа. И я хотела поговорить не об этом. Ты пойдешь со мной?

– Куда?

– Увидишь.

Пройдя несколько шагов по коридору, Фей повернула выключатель за приоткрытой дверью и с торжествующим видом ввела Гэррета в музыкальную комнату.

Несомненно, в восемнадцатом столетии это место было в доме главным. Электрические свечи отбрасывали неяркий блеск на полированные панели розового дерева. На небесно-голубом оштукатуренном потолке, щедро декорированном георгианским художником, боги и богини резвились, радуя глаз почти не потускневшими красками. Под южными окнами стояло старинное фортепиано, а в углу – зачехленная арфа, к которой никто никогда не прикасался. Но викторианская эпоха и современность тоже оставили здесь свои следы. На западной стене находились два начинающихся от пола окна, точно таких же, как в библиотеке, через которые можно было выйти на лужайку. Проигрыватель стоял между окнами, контрастируя с обитыми парчой стульями и диваном.

– Видишь? – Фей кивнула в сторону проигрывателя. – Кто-то уже приготовил пластинку.

– Снова Гилберт и Салливан? Или одна из поп-пластинок Эстелл?

– Ни то ни другое. Это поп-музыка иного поколения – из оперетты «Принц-студент» [42]. Давай послушаем?

Фей сняла колпачок с иглы и нажала кнопку. Она улыбалась, но в ее глазах застыл страх. Музыка началась с мечтательного соло скрипки, вслед за которым прозвучало несколько фрагментов мелодий оперетты, после чего стены задрожали от мощных звуков вступительного хора:

Ребята, веселиться нам пора.

Образование лишь скучная игра!..

– Вы не могли бы это выключить? – послышался резкий голос Эллиота.

Шум сразу же стих. Дейдри Баркли решительно шагнула в тускло освещенную настенными канделябрами музыкальную комнату. Эллиот последовал за ней с записной книжкой в руке.

– Мы вам мешаем? – осведомился Гэррет, а Фей быстро подошла к нему. – Вам нужна эта комната для допроса?

– Нет, я уже задал все необходимые вопросы. – На лице Эллиота было написано мрачное удовлетворение. – Но мне нужно ваше подтверждение.

– Мое?

– Да. Прошлой ночью вы выходили в сад, покуда доктор Фелл и я разговаривали с мисс Уордор. Когда вы вернулись в дом?

– Не помню – должно быть, около половины третьего. Вы и доктор Фелл уже ушли.

– Насколько я знаю, сегодня утром вы рассказали маэстро, что вам показалось, будто кто-то крадется в темноте, хотя вы не были в этом уверены. Это так?

– Да.

– Значит, там действительно кто-то был. А теперь, миссис Баркли, вы не возражаете повторить, что вы сегодня обнаружили?

Дейдри колебалась. Она сменила свитер и твидовую юбку на более официальное темное платье, подчеркивающее ее спортивную фигуру. Она посмотрела на Фей, словно ища поддержки, потом подняла глаза к потолку и быстро отвела взгляд.

– Право же, – неуверенно начала Дейдри. – Доктор Фелл…

– Доктор Фелл все еще с вашим мужем, миссис Баркли, – прервал ее Эллиот. – Но я уже послал за ним, и он скоро придет. А пока что, если вы начнете с предисловия…

Но тянуть время не было необходимости. Доктор Фелл, опираясь на палку, появился в дверях и подошел к ним.

– Ну, миссис Баркли? – сказал Эллиот.

– Это не слишком приятно! – Дейдри обратилась к доктору Феллу. – Я ведь услышала чисто случайно. У Филлис Латимер, одной из наших горничных, есть дружок по имени Харри. Об остальном я и понятия не имела до сегодняшнего дня, когда услышала перебранку между Филлис и Фебой. Они постоянно ссорятся, но на сей раз это выглядело особенно неприятно. Я вошла в кухню, когда Феба говорила…

– Да, миссис Баркли?

– Должна ли я это повторять?

– Мы расследуем попытку убийства вашего мужа. Пожалуйста, продолжайте.

– Я вошла в кухню, когда Феба говорила: «Ну, я, по крайней мере, не бегаю среди ночи тайком на пляж встречаться с мужчинами». Потом Энни Тиффин вставила какое-то замечание о том, как девушки вели себя в ее время…Дейдри выпрямилась. – Конечно, мы не можем обращаться со слугами так, как обращались пятьдесят лет назад. Я это понимаю и одобряю – надеюсь, у меня достаточно широкие взгляды. Но всему есть предел. Мне кажется…

– Одну минуту! – прервал ее Эллиот. Он заглянул в записную книжку и обернулся к доктору Феллу. – Теперь мы знаем, что Филлис прошлой ночью ходила на свидание к своему дружку. Она могла выйти через заднюю дверь, но тем не менее воспользовалась открытым окном в коридоре. Филлис вернулась около половины третьего и едва не столкнулась с Эндерсоном, но успела проскользнуть в бильярдную, прежде чем он включил фонарик.

– Ох уж эта бильярдная! – воскликнула Фей Уордор. – Все грешницы ее посещают, не так ли, Дей?

– Ради бога, Фей, что с тобой происходит? Никто не говорил…

– Вы хотели что-то мне сообщить? – спросил Эллиота доктор Фелл.

– Да. Если все успокоятся – вы слышите меня, мисс Уордор? – я постараюсь в этом разобраться. Не имеет никакого значения, когда именно Филлис вернулась домой. Важно то, когда она вышла из дому и что видела, уходя. Вы просветите нас на этот счет, миссис Баркли?

Дейдри с трудом сдерживалась:

– Не понимаю, почему вы решили расспрашивать об этом меня. Почему бы вам не спросить саму Филлис?

– Я уже ее спрашивал. Как и всякая женщина, она не слишком полезный свидетель, когда речь заходит о ее любовных делах. Возможно, мне лучше рассказать самому. Это не имеет отношения к любовной жизни Филлис, зато непосредственно касается расследования. Филлис утверждает, что она выскользнула из дому без четверти двенадцать. Это было за пятнадцать минут до того, как доктор Фелл и я впервые посетили библиотеку. Припоминаю, миссис Баркли, что без четверти двенадцать мы расспрашивали вас в гостиной.

– Да, – согласилась Дейдри.

Фей собиралась заговорить, но Гэррет ее опередил:

– Могу я задать вопрос, Эллиот? Вы хотите сказать, что Филлис что-то видела, выходя из дому через окно в конце коридора?

– Точнее, секунд за двадцать-тридцать до того, как она вышла через окно.

– Ну и что же она видела?

– Мужчину в халате, выходящего через то же окно с пакетом под мышкой.

– Мужчину в халате? – Гэррет уставился на него. – Но это абсурд!

– Почему?

– Никто не носит халат без четверти двенадцать ночи. Вы что, действительно верите этой истории?

– Да. – Эллиот щелкнул пальцами, чтобы привлечь внимание слушателей. Имейте в виду, что то, о чем мы говорим, лишь ее впечатление. Это мог быть вовсе не халат, а под мышкой тот человек мог держать вовсе не пакет. Не забывайте также, что Филлис находилась на весьма солидном расстоянии. Она шла от черной лестницы и свернула в восточный коридор, а окно находилось позади центрального холла, в самом конце западного коридора. Свет горел, но лампы там тусклые. Человек стоял спиной к Филлис, так что она даже не может определить его рост.

– Ей кажется, что она видела призрака? – спросил доктор Фелл.

– По пути на свидание она не думала о призраках. Когда им удобно, они быстро забывают о таких вещах. Филлис видела только человека в чем-то, похожем на халат, державшего что-то, похожее на пакет. Но кто был этот человек? Куда он направлялся? Когда он вернулся? Вам не кажется, что это…Он сдержался и добавил, повернувшись к доктору Феллу: – Вам не кажется, что все в точности соответствует теории, которой мы с вами решили придерживаться?

– Кажется. Даже если отбросить элемент сверхъестественного, это жутковатая маленькая виньетка, которая требует обсуждения наедине.

– Согласен. Что вы вытянули из Пеннингтона Баркли?

– Все, что рассчитывал. Он был вполне готов к сотрудничеству. Мы приближаемся к развязке, Эллиот.

– Возможно, хотя это может и не сработать. Надеюсь, остальные нас извинят.

Эллиот вышел. Доктор Фелл последовал за ним и закрыл за собой дверь. Потрясенная Фей смотрела на потрясенную Дейдри, накал эмоций в комнате, кажется, подскочил сразу на несколько градусов.

– Выходит, скверная маленькая горничная тайком бегает по ночам на свидания! – воскликнула Фей. – Какой скандал! Другие люди так себя не ведут, верно?

– Верно, если они умеют себя контролировать, – отозвалась Дейдри. – Но я не хочу это обсуждать – предоставляю это вам с Гэрретом. Прошу меня извинить.

Дверь снова закрылась. Эмоциональная температура оставалась на том же уровне.

– Ну? – осведомился Гэррет. – Каков смысл вашего обмена колкостями? И что мы будем делать теперь?

– Снова поставим пластинку. – Взгляд Фей был напряженным и в то же время отсутствующим. Она подошла к проигрывателю. – Слушай.

Музыка вновь наполнила комнату звуками, подобно тому, как сосуд наполняется водой.

– Здесь чередуются несколько музыкальных тем, – сказала Фей. – Сначала фрагмент мелодии «В глубине моего сердца, дорогая». Потом идет знаменитая застольная. Прислушайся к словам – они весьма многозначительны.

Темп изменился. Послышалась барабанная дробь, которую сменило соло молодого человека, певшего о своей возлюбленной. Мелодия была волнующей, но слегка зловещей.

Выпьем за очи, что ярки, как звезды.

Выпьем за губы, что сладки, как фрукты.

Надеюсь, глаза ответят мне вскоре

Любовью и нежностью…

– Слышишь? – воскликнула Фей, а Гэррет решительно направился к проигрывателю. – Что ты делаешь, дорогой?

– Выключаю эту чертову штуку. – Он так и сделал, после чего в комнате внезапно воцарилась тишина. – Говоришь, слова весьма многозначительны? Что может быть многозначительного в оперетте сорокалетней давности? Дейдри права, Фей. С тобой что-то не так. Что все это значит?

– Я думала о деле.

– Об этом деле?

– Конечно. О попытке убийства. – Глубоко вдохнув, Фей посмотрела на потолок, где боги и богини – Марс и Венера, Аполлон и Дафна – застыли в игривых позах. – «Надеюсь, глаза ответят мне вскоре любовью и нежностью…» Ты не обманул ничьего доверия, Гэррет, сообщив мне, что сказал сегодня доктор Фелл? Он заявил, что мотивом преступления считает секс и деньги. Ну так кто же преступник? И какая женщина его вдохновила?

– Успокойся, девочка. Я не хочу, чтобы ты снова дошла до истерики.

– Снова?

– Вчера вечером в поезде ты начала развивать самые дикие теории. Среди них было предположение, что Ник Баркли, возможно, на самом деле не Ник Баркли, а самозванец. Это полная чушь. Мы знаем, что он Ник Баркли и что он не имел никакого отношения к этому преступлению. В то же время…

– Да? – Фей вся напряглась. – Мы знаем, что он не имел к этому никакого отношения, но в то же время… что?

– Я беспокоюсь.

– Из-за чего?

– Эллиот считает, что у Ника не было никаких причин убивать своего дядю. Но он не знает того, что знаем ты и я. Ник и Дейдри уже четыре года любят друга – они попали в безнадежную ситуацию, и их нервы в еще худшем состоянии, чем наши. А это мотив.

– Ты имеешь в виду…

– Нет, Фей, я ничего не имею в виду. – Гэррет мерил шагами комнату. Даже если бы я сомневался в невиновности Ника, – а я не сомневаюсь, хорошо его зная, – он единственный из всех, кого мы никак не можем подозревать. Во время выстрела Ник был с Эллиотом и доктором Феллом, так что его алиби может подтвердить полиция.

– Но кто же стрелял? И кто эта женщина, которая, намеренно или нет, вдохновила этого человека на убийство? Знаешь, Гэррет, кто, согласно этой теории, эта женщина?

– Ну?

– Это должна быть я.

– Ты спятила?

– Надеюсь, что нет, хотя не уверена. Пожалуйста, не сердись и не набрасывайся на меня. – Фей стиснула кулаки. – Я подозрительная личность неизвестная величина. Разве не естественно, если именно я окажусь хладнокровной злодейкой, стоящей за всеми этими тайнами? Как ты считаешь?

– Не очень убедительно. Если только не предположить, что убийца я, а ты обеспечила мне алиби на то время, пока я отсутствовал в бильярдной, чтобы выполнить грязную работу, но ведь это просто неправдоподобно. Соучастницей какого другого мужчины ты могла быть?

– В том-то и дело, что никакого! Я уже говорила тебе, и это чистая правда. Конечно, я по-своему нравлюсь мистеру Баркли и, наверно, доктору Фортескью, но не так, как ты имеешь в виду. С тех пор как я встретила тебя, Гэррет, никаких других мужчин не было!

– Значит, все это всего лишь твои бредни? Так я и думал. Ты, как обычно, мучаешь себя из-за каких-то ночных кошмаров.

– Ты не понимаешь, Гэррет. Тебе не приходилось переживать настоящего кошмара, когда тебя подозревают в убийстве, а мне приходилось. Возможно, это действительно воображение, но в нем может оказаться больше правды, чем ты или я думаем. Прошлой ночью, когда они сказали мне, что я свободна от подозрений, я была готова летать по воздуху. Но это продолжалось недолго. Может быть, ты доверяешь полиции, но я – нет. Кто знает, не солгали ли они или даже доктор Фелл? Что, если речь идет не о некоей женщине, вдохновившей несостоявшегося убийцу, а просто о самом убийце, которому они расставляют ловушку? Любой может догадаться, кто этот убийца. «Мы знаем, что это вы, Фей Уордор, Саттон или как вы предпочитаете себя называть. Почему бы вам не быть благоразумной и не признаться?»

– Слушайте, – прогремел чей-то голос, – пора это прекратить.

Дверь в музыкальную комнату распахнулась, и в проеме возникла монументальная фигура доктора Гидеона Фелла, переложившего палку в левую руку.

– Простите, что я вмешиваюсь, – продолжал он более сдержанным тоном, – но пришло время кому-то вмешаться. Если вы будете продолжать в том же духе, мисс Уордор, то скоро нам придется отправлять в больницу еще одного пациента. Настала пора кому-нибудь сыграть роль Эдипа – только не Эдипа из распространенной выдумки, который якобы родился в венской психиатрической клинике, а Эдипа, разгадавшего загадку [43]. С вашего позволения я хотел бы разгадать несколько загадок и сорвать несколько масок. Вы даете мне разрешение, мисс Уордор?

В отчаянии Фей подбежала к Гэррету и тут же отпрянула от него:

– Конечно, даю, хотя мое согласие не имеет никакого значения. Только если…

– Только если я не буду лгать и расставлять ловушки? Будьте спокойны, моя прекрасная леди, для вас не предназначено никакой лжи и никаких ловушек – вы уже получили их более чем достаточно. Я всего лишь прошу, чтобы вы и Эндерсон, как глубоко заинтересованное лицо во всем, что касается вас, сопровождали меня в библиотеку, fons et origo [44] стольких треволнений. Умоляю вас ничего не опасаться!

Обняв за талию Фей, прислонившуюся к его плечу, Гэррет постарался успокоить ее. Они последовали за доктором Феллом по тускло освещенному коридору к двери библиотеки и столкнулись на пороге с вышедшим из комнаты Эллиотом.

– В доме царит великое молчание, – заметил доктор Фелл. – Куда все подевались?

– В конце концов… – Эллиот взглянул на часы, – уже скоро полночь. Все пошли спать или, по крайней мере, сказали, что идут спать. За исключением Фортескью, который еще в больнице. Но двери никогда не запирают, так что он может вернуться в любое время.

– Пока что никаких признаков?

– Никаких. – И Эллиот зашагал по коридору.

Великое молчание, как, впрочем, и великое напряжение, царило и в библиотеке. Горел только торшер у письменного стола. Комната выглядела значительно опрятнее. Разбитое окно отремонтировали, бумаги положили на стол, с ковра почти полностью отмыли пятна крови. Двери в гардеробную и в книгохранилище были плотно закрыты. Доктор Фелл обвел взглядом книжные полки, обитые гобеленовой тканью стулья, выцветшие ковер и портьеры.

– Вполне естественно, – продолжал он, вынув из кармана туго набитый табачный кисет и большую пенковую трубку, – что объяснения будут происходить здесь. Ведь это не только место преступления, но и «логово» Пеннингтона Баркли. Весьма любопытный персонаж! Вы видели его самого и слышали, как описывают его те, кому он нравится, и те, кому он не по душе. Некоторый инфантилизм, присущий всем Баркли – от старого Кловиса с его любовью к пинбольным машинам до Эстелл с ее не слишком остроумными шутками, – в нем наиболее заметен. Но должны ли мы это порицать, имея столько детского и в нашей собственной натуре? Возможно, с ним не всегда легко ужиться. Но можем ли мы осуждать его, вспоминая свои собственные недостатки? Каковы основные характерные черты Пеннингтона Баркли, помимо страсти к прошлому? Чувствительность в сочетании с цинизмом; добродушие, сменяемое иногда вспышками раздражения и гнева; любовь ко всему таинственному – от страшных историй о призраках до замысловатых детективных головоломок. Пеннингтон Баркли – романтик, озлобленный неудачами, в своем роде интеллектуальный Питер Пэн. Позвольте повторить, что библиотека – его логово. Здесь он читал. Здесь он размышлял. Здесь он диктовал письма. Здесь он…

– Обдумывал пьесу, которую собирался написать? – предположила Фей.

– Мисс Уордор, – резко осведомился доктор Фелл, – он когда-нибудь говорил вам, что пишет пьесу?

– Конечно! Он говорил…

Доктор Фелл, жонглируя трубкой и кисетом, опустился в огромное кресло спиной к двери в гостиную. Фей села в меньшее кресло напротив, а Гэррет поместился на его подлокотнике.

– Он когда-нибудь говорил это, – настаивал доктор Фелл, – если ему задавали прямой вопрос? Многие свидетели, слышавшие Пеннингтона Баркли в этой комнате прошлой ночью, цитируют его слова о том, что он уже некоторое время «готовит драму».

– «Готовлю драму, – в свою очередь процитировал Гэррет, – которая исследует поведение человека в состоянии стресса». Пеннингтон казался поглощенным этим. В половине третьего ночи я заглянул в его спальню, и он повторил мне «готовлю драму», находясь в полусознании под действием успокоительного.

– Ну и в чем тут разница? – спросила Фей. – Ведь это одно и то же, не так ли?

– В данном случае, – ответил доктор Фелл, – это совершенно разные вещи. Он набил трубку и зажег ее, чиркнув спичкой о бок кресла. – Пожалуйста, не забудьте, что до сегодняшнего дня, когда я сумел основательно побеседовать с мистером Баркли, я не встречал этого человека, хотя чувствовал, что в какой-то степени знаю его. Мы интенсивно переписывались.

– И он вызвал вас, верно? Отправил вам записку?

– Нет, мисс Уордор, он не вызывал меня.

– Но…

– Хотя у меня не было явных подозрений по поводу упомянутой записки, якобы пришедшей от него, я тем не менее почувствовал, что она содержит несколько нехарактерных для этого человека фраз. Мы пришли к выводу, что записку подделала Эстелл Баркли, которая надеялась, что я совершу чудо такова моя репутация, и с пренебрежением отвергла меня, когда я чудес не продемонстрировал. Пеннингтон заявил, что не писал этого послания и что отнюдь не желал моего присутствия здесь.

– Почему? – спросил Гэррет.

– Потому что он боялся меня, – ответил доктор Фелл. – Ведь старый вертопрах тоже весьма инфантилен.

– Боялся вас?

– С самого начала, сэр, я ощущал в этом деле присутствие двух характеров: черты Питера Пэна – детские, но довольно отталкивающие, хотя и не преступные, – и черты капитана Крюка – тоже детские, но более зрелые, злобные и хитрые, – противодействующие друг другу. Мне казалось, что вы, Эллиот и Ник Баркли делаете очень серьезную ошибку в ваших рассуждениях. Вы считали, что одна и та же персона притворялась призраком и совершила преступление.

– А разве это не так?

– Не так. Именно это и явилось причиной нашего замешательства! – Доктор Фелл выпустил облако дыма. – Чтобы подтолкнуть вас к правильному ответу, я сегодня подчеркнул, что призрак вроде бы являлся в трех случаях и трем людям: Кловису Баркли много лет назад, Эстелл Баркли и миссис Тиффин в течение одной недели в прошлом апреле. Разбирая проблему мнимого призрака, я задумался, что общего имеют друг с другом эти трое.

– Но я все еще этого не понимаю! – запротестовал Гэррет. – Если вы намерены объяснить нам загадки и сорвать маски, то сейчас самое время это сделать. Что общего у этих трех человек?

– Каждый из них в разное время и по разным причинам был на ножах с Пеннингтоном Баркли.

Фей съежилась в кресле. Гэррет вскочил на ноги:

– Доктор Фелл, прошлой ночью Пеннингтон сумел сказать мне кое-что, борясь с действием успокоительного. «Не оставайтесь слишком долго среди людей, живущих в этом доме. Они погрязли во лжи и глупости, а я, mea culpa, худший и глупейший из всех».

– Да-да, – кивнул доктор Фелл. – Он продолжал в том же духе добрую половину ночи. Пеннингтон Баркли погружен в бездну раскаяния, он кричит, как от боли, вспоминая о содеянном.

– В бездну раскаяния? – переспросил Гэррет. – Боже мой, сэр, неужели вы утверждаете, что Пеннингтон – преступник, повинный в этих грязных делах?

Доктор Фелл постучал палкой по полу:

– Нет, Пеннингтон Баркли не совершал преступления. Но это он и только он изображал в этом доме призрака.

Глава 17

– Доктор Фелл, вы сошли с ума?

– Искренне надеюсь, что нет.

– А как же быть с появлениями призрака прошлой ночью?

– Мой дорогой Эндерсон, никто не видел призрака прошлой ночью.

– Но послушайте…

– Сэр, – нетерпеливо прервал его доктор Фелл, – советую вам прислушаться к моим словам.

Он поднялся, рассыпая пепел из трубки, и покосился поверх голов собеседников на левое окно библиотеки.

– Факты, к которым я хочу привлечь ваше внимание, – продолжал доктор Фелл, – включают фрагмент семейной истории, сообщенный мне, хоть и невольно, Ником Баркли. Кажется, о том же эпизоде он поведал вам за обедом в клубе «Феспис» в среду. И это поможет нам приступить к реконструкции.

Весной 1926 года, когда Пеннингтону Баркли было только двадцать два, а самому Нику не более двух лет, Грингроув потряс взрыв. Молодой Пен Баркли после бурного скандала с отцом и ссоры с Эстелл спокойно упаковал чемодан и покинул дом. Вскоре выяснилось, что он живет в Брайтоне с молодой актрисой, чье имя, как сообщила нам Эстелл, Мейвис Грегг.

Что случилось с мисс Грегг, мы не знаем, да это и не имеет особого значения. Нам известно, что в сентябре того же года (так сказал вам Ник) Пеннингтон Баркли вернулся сюда. Внешне он выглядел таким же спокойным, и все обвинения от него отскакивали. Но первого октября – запомните эту дату Кловис увидел призрака.

Незадолго до сумерек, когда он стоял у окна библиотеки, фигура в мантии и маске появилась со стороны западного входа в сад, двинулась через осеннюю лужайку и внезапно бросилась на него, словно собираясь схватить и унести. Кловис, этот железный человек, испытал сильный шок.

Кто же осуществил этот маскарад? Едва ли практичный старший сын Кловиса и тем более едва ли обожавшая его дочь. Но Пеннингтон – другое дело. Вы начинаете понимать?

– Да, – отозвался Гэррет. – Все вроде бы сходится. Пеннингтон делал вид, будто его не заботят отцовские вспышки гнева. Но…

– Но так ли это было на самом деле? В результате в его голове созрел план. Пеннингтон был молодым человеком, куда менее заторможенным, чем сейчас. Весь реквизит – мантию, маску и прочее – легко можно было купить или изготовить. Кловис притворяется, будто не верит в привидения и не боится их? Отлично, он ему покажет – напугает старого скандалиста до смерти! Пеннингтон так и поступил, хотя никогда в этом не признался, более того – он лгал, что никогда не слышал об этом инциденте.

Трубка доктора Фелла погасла, и он зажег ее снова, чиркнув спичкой о заднюю часть брюк.

– С годами можно привыкнуть ко всему – даже к таким людям, как Кловис Баркли, – и Пеннингтону это удалось. Он использовал отцовский страх перед сверхъестественным и одержал победу. Но теперь нужно было соблюдать осторожность. Сыграв однажды козырной картой, Пеннингтон не должен был использовать ее снова против того же врага, иначе его могли бы заподозрить. Жизнь временами не слишком его баловала, но он находил утешение в мире грез. Искусство, книги, музыка могут служить достаточным утешением.

К тому же его утешало кое-что еще. Пеннингтон Баркли уже не был молодым человеком. В весьма зрелом возрасте он познакомился с молодой леди, которая ныне известна нам как Дейдри Баркли, сразу влюбился в нее и женился на ней.

– А потом? – осведомилась Фей.

– Ситуация не только не стала хуже, а, напротив, значительно улучшилась. Старому Кловису понравилась молодая жена Пеннингтона. Как мы знаем, миссис Баркли очень обаятельна – к тому же она выглядела толковой, искренней и прямодушной. У Пеннингтона появились основания смотреть в будущее с оптимизмом. Старик не может жить вечно. Когда это препятствие исчезнет, небеса очистятся, и все его мечты осуществятся.

Казалось, все шло к этому. Кловис подхватил пневмонию и умер. Но блаженство не продлилось и месяца. Кувшин с табаком упал и разбился, было обнаружено новое завещание, и Кловис из могилы нанес ответный удар. Но беды Пеннингтона Баркли этим не исчерпывались. Дело было не только в том, что он все потерял и что новый наследник должен был приехать из Америки. Ведь Ник Баркли сразу заявил, что не намерен отбирать у дяди дом. И Пеннингтон мог бы этому поверить, если бы рядом не находился некто, постоянно вливавший ему в уши яд, сеявший страхи и сомнения.

– Некто? – Фей задрожала, и Гэррет снова присел на подлокотник ее кресла.

– Вот именно. Но подумайте о том, что произошло, прежде чем ядовитый шепот сделал свое дело. Пеннингтон Баркли пребывал в мрачном состоянии духа, когда в период между находкой второго завещания и принятием какого-либо решения по этому поводу призрак появился дважды за одну неделю.

Но являлся ли он кому-либо из тех, кого Пеннингтон считал своими друзьями и союзниками? Являлся ли призрак Дейдри, которую Пеннингтон любит по-настоящему, вам, мисс Уордор – вы ведь ему нравитесь? – или доктору Фортескью, которому он симпатизирует и покровительствует? Нет, он являлся миссис Тиффин и Эстелл Баркли, а эти двое – совсем другое дело.

Теперь вполне очевидно, – продолжал доктор Фелл, отмахиваясь от табачного дыма, – что Эстелл при каждой встрече с братом набрасывалась на него с упреками и придирками. В ее присутствии он сдерживается, хотя и не без труда. Пеннингтон обещал ей солидный годовой доход и сдержал бы слово, если бы остался наследником состояния. Деньги для него ничего не значат и никогда не значили. Но любит ли он сестру? Ответьте на это сами.

В отношении миссис Тиффин Пеннингтон лишь однажды позволил себе саркастический выпад. Но сама кухарка предоставила нам частичное объяснение, хотя, по-моему, неверное. Эти двое не ладят друг с другом. Пеннингтон Баркли, по мнению миссис Тиффин, думает, что она все делает ему назло, хотя он всего лишь считает – возможно, справедливо, – что она не умеет готовить. Пеннингтон никогда не уволил бы прислугу с восемнадцатилетним стажем и не выгнал бы Эстелл из дому – ни при каких обстоятельствах он не нарушил бы статус-кво. Что же он мог предпринять?

Мало того что Пеннингтон Баркли, как я уже говорил, пребывал в мрачном и озлобленном состоянии, так еще сестра и кухарка создавали постоянные трения, доводящие его до безумия. Значит, они не любят его и объединились против него? Хорошо, он им покажет! В результате призрак появляется дважды, исчезая способами, о которых мы уже догадались.

– Конечно, – сказала Фей, – я должна верить вам, если вы так говорите…

– Так говорю не только я, мисс Уордор.

– А кто еще?

– Сам Пеннингтон Баркли.

– Раз мистер Баркли это признает, я тем более обязана верить. Но все же, если он не сумасшедший…

– Он отнюдь не сумасшедший.

– О, называйте это как хотите! Но то, что произошло много лет назад, это одно, а то, что случилось в этом году, совсем другое. По-вашему, мистер Баркли ведет себя как маленький мальчик, откалывающий шуточки в заброшенном доме?

– Именно так.

– Человек его возраста? Какая чушь! И что бы вы ни говорили, он же культурный человек!

– В своих вкусах мы можем быть культурными и утонченными, – по крайней мере, мы льстим себе, так думая, – но всегда ли изящны наши чувства? Расхожему тезису о том, что мудрость приходит с возрастом, противоречит человеческий опыт. Вы думаете, что никогда бы не смогли поступить так глупо, как Баркли? Но если бы вы все же так поступили, то смогли бы в этом признаться?

– Нет, – ответила Фей. – Я понимаю, что вы имеете в виду. Простите, я была не права – мне не следовало так говорить. Раз я сама способна на любую глупость, то как могу судить других?

– Вы слишком романтичны. Умоляю вас, избавьтесь от мрачных мыслей. У вас есть дар наслаждаться жизнью, так воспользуйтесь им, мисс Уордор, и позвольте Эндерсону вам помочь! Итак…

– Итак, вы утверждаете, что мистер Баркли осуществил весь этот маскарад. Теперь я понимаю, что это так. Я наблюдала за ним, пока он диктовал мне или просто говорил со мной, и видела, что он поглощен своими мыслями. Мистер Баркли обдумывал свой план перевоплощения в призрак старого судьи. Он рассчитывал так напугать этих женщин, чтобы они раз и навсегда перестали ему досаждать. Ему не удалось добиться успеха, но не в этом дело. Какой же реквизит он использовал? Тот же, что и сорок лет назад?

– Едва ли. – Доктор Фелл взмахнул трубкой. – Мантию, черную шелковую маску с прорезями для глаз и пару нейлоновых перчаток он приобрел в Борнмуте. Неудивительно, что Эллиот, обыскивая дом, не смог их найти. Пока Баркли сам не рассказал нам об этом, никто не мог догадаться, что они были спрятаны под кроватью, которую он тогда занимал.

– Тогда занимал? – переспросил Гэррет, положив руку на плечо Фей. – Разве он теперь ее не занимает?

– В настоящее время мистер Баркли, как говорится, приходит в себя. Но он слаб и полон раскаяния.

– Опять раскаяние? – В голосе Фей звучало презрение. – Но что еще его гложет? То, что он пугал эту старую каргу Эстелл?

– И это, и многое другое, – ответил доктор Фелл. – Вспомните его подавленное состояние начиная с апреля. В какой-то степени Пеннингтон Баркли сопротивлялся собственному намерению наряжаться призраком. Но лицемерный мучитель вливал яд ему в уши, нашептывая, что, когда приедет новый наследник, он перестанет быть хозяином поместья и будет изгнан из Грингроува. И Пен решил…

– Кто же был этот мучитель, доктор Фелл?

– По-моему, мисс Уордор, все указывает на это.

– Не знаю. – Фей снова вздрогнула. – Иногда мне кажется, что я вижу, куда вы клоните, а потом все снова заволакивается туманом. Но этот мучитель и есть убийца, которого мы ищем?

– Да.

– Тогда, пожалуйста, продолжайте и расскажите нам все. Я больше не буду вас прерывать. Что решил мистер Баркли?

– Идти до конца. Дьяволы одержали победу. Как многие боялись, а кое-кто горячо надеялся, мистер Баркли решил покончить с собой.

Трубка доктора Фелла снова погасла, но на сей раз он не стал ее зажигать. Сунув трубку в карман, он проковылял мимо своих собеседников к письменному столу. Фей и Гэррет поднялись и повернулись к нему. Торшер отбрасывал яркий свет на стол и папку с промокательной бумагой; луна серебрила незанавешенные окна.

– Мистер Баркли решил покончить с собой. Прошлой ночью в этой комнате перед группой свидетелей он практически признался в своем намерении. У него есть револьвер и коробка патронов; револьвер заряжен. Но даже доведенный до отчаяния, он не в силах отказаться от театральных приемов.

Его жена, отправившаяся в Брокенхерст встречать нового наследника, должна вернуться около десяти. С ней прибудут и другие, включая, как полагает мистер Баркли, секретаршу, отправленную им с бессмысленным поручением привезти книги, которые можно было заказать по почте. Когда все соберутся, наступит время для эффектного финала. Услышав звук подъезжающего автомобиля, он встает перед этим креслом у стола, поднимает пистолет и стреляет себе в сердце!

Доктор Фелл, тяжело дыша, ткнул палкой в упомянутое кресло.

– Вообразите, Эндерсон, – продолжал он, – будто вы снова подъезжаете сюда вчера вечером. Но подумайте, что творится в уме хозяина дома. Мистер Баркли провел, как он считает, свой последний вечер в этом мире, делая наброски для письма в литературное приложение к «Тайме». Приготовления завершены, наступила темнота, он слышит звук машины, подносит оружие к сердцу, не прижимая к груди – самоубийцы не любят причинять себе лишнюю боль, стискивает зубы и нажимает на спуск.

Гремит выстрел. Пеннингтон Баркли чувствует сильную боль, когда порох прожигает его жакет на груди – и это все. Он в ужасе падает в кресло. Его жена перезарядила револьвер, и он выстрелил в себя холостым патроном.

Фей шагнула вперед, но не произнесла ни слова.

– А потом? – спросил Гэррет.

– Баркли сразу осознал, что произошло, и почувствовал отвращение к тому, что собирался сделать. Он зашел слишком Далеко и едва не свалял дурака. Но теперь не время размышлять – нужно вставать и сражаться. Незачем признаваться ни в попытке самоубийства, ни в чем-либо еще. Ему кажется, что он сможет придумать правдоподобное объяснение. Вы сами заявили – и несколько свидетелей это подтвердили, – что прошло довольно много времени, прежде чем вы, Ник Баркли и Эндрю Долиш подбежали к окну библиотеки.

Все свидетели отметили выражение резкой боли на лице Пеннингтона Баркли и физического дискомфорта, демонстрируемого им впоследствии. Для этого была веская причина. Его ударило пыжом от холостого патрона, на нем был опаленный порохом жакет, под которым болела обожженная кожа. Что касается пыжа, то Баркли мог в самом деле выбросить его на лужайку. Последовавший дождь помешал тщательным поискам. Или же, так как в гардеробной нет уборной, он мог открыть кран и бросить пыж в раковину умывальника, чтобы его смыло в водопроводную трубу. Лично я голосую за последнее.

Что же произошло, прежде чем свидетели вошли в библиотеку через окно? Пеннингтон Баркли бросил револьвер на пол рядом с левым окном и поспешил в гардеробную. В шкафу висели два жакета, похожих на тот, который был на нем. Он повесил опаленный жакет в шкаф, надел один из висевших там и вернулся к своему креслу, готовясь к представлению. К моменту вашего появления он уже придумал свою историю.

До сих пор его отношение к призраку было весьма парадоксальным. Утверждая, что никакого призрака нет, Баркли надеялся, что некоторые Эстелл и миссис Тиффин – в него поверят. В конце концов, он был единственным призраком в доме. И с Эстелл он добился успеха.

Столкнувшись с необходимостью объяснить револьверный выстрел, Баркли воспользовался всей этой историей и превратил призрака в зловещего визитера, который выстрелил в него холостым патроном. Конечно, он допустил оплошность – он не учел, что левое окно закрыто и заперто. Видя, что правое окно распахнуто, Баркли решил, что левое также открыто за портьерами. Благодаря его актерскому мастерству и гипнотическому голосу рассказ прозвучал убедительно. Но самые вдохновенные лжецы часто спотыкаются на подобных мелочах.

– Значит, – осведомился Гэррет, – в его истории не было ни слова правды?

– В истории о визитере в маске? Ни единого слова.

– Но доктор Фортескью подтвердил…

– Забудьте об этом на некоторое время. Сосредоточьтесь на том, что произошло здесь, когда вошли все свидетели.

Гэррет живо представил себе эту сцену.

– То, что вы говорите, доктор Фелл, похоже на правду, – сказал он. – Я словно наяву вижу Пеннингтона, высокого и худого, с изможденным лицом и гипнотическим взглядом. Он пробовал покончить с собой, но у него ничего получилось. Он попытался обмануть нас рассказом о призрачном визитере и снова потерпел неудачу, хотя меня его история убедила. Я понимаю, что он чувствовал, несколько раз пройдя через ад…

– Теперь мы можем сделать вывод, что ему был уготован очередной ад. Вот почему я прошу вас сосредоточить внимание на происшедшем между началом одиннадцатого и без нескольких минут одиннадцать. Некто, надеявшийся, что Пеннингтон покончит с собой, и молившийся об этом, понял, что попытка провалилась, и знал, почему это случилось. Этот человек понял, что обстоятельства предоставляют ему идеальную возможность для убийства, а ложь Баркли полностью защитит преступника. Он воспользовался этими обстоятельствами. Я снова прошу вас вспомнить сцену, разыгранную у вас на глазах. Если вы сосредоточитесь на ней, то поймете…

Доктор Фелл оборвал фразу. Дверь открылась, и на пороге появился Эллиот. Коридор позади него был абсолютно темным. Эллиот включил фонарик, который держал в руке. Доктор Фелл обернулся:

– Началось, Эллиот?

– Да, – ответил депьюти-коммандер. – Несколько минут назад. Прошу всех соблюдать осторожность!

– Превосходно! Идите в центральный холл – я присоединюсь к вам через минуту.

Эллиот двинулся в восточном направлении, освещая фонариком темный коридор. Доктор Фелл подмигнул Фей и Гэррету.

– Как вы слышали, пароль: «Всем соблюдать осторожность!» – Сам он, похоже, не собирался этого делать. – Однако нет никаких причин, чтобы вам двоим не оставаться вместе. Если хотите увидеть конец этой комедии…

– Да? – выдохнула Фей.

– Тогда потихоньку следуйте за мной.

Сунув палку под левую руку, доктор Фелл вынул спичечный коробок, потом выключил торшер у стола. Теперь комнату, в которой кипело столько эмоций, освещала только луна за окнами. Потом чиркнула спичка, и отблески огонька мелькнули в глазах и на губах Фей.

Высоко подняв спичку, доктор Фелл направился к двери. Гэррет двинулся следом, обнимая за плечи Фей. Эллиот оставил дверь широко открытой. Доктор Фелл также не стал ее закрывать. Он повел своих спутников по коридору к двери музыкальной комнаты – ее дверь оставалась открытой с тех пор, как они недавно покинули ее, – и вошел вместе с ними внутрь. Спичка погасла, доктор Фелл выругался и зажег другую.

– Кое-что может произойти, хотя и не обязательно, – прошептал он. – Если это произойдет, то в течение следующих пятнадцати минут. Стойте на месте не отходите от двери и не садитесь. Минуту-две можете разговаривать, но только шепотом. Если увидите или услышите, что кто-то входит в библиотеку… Короче говоря, что бы вы ни увидели и ни услышали, молчите и не вмешивайтесь. Если в указанное мною время ничего не произойдет, нам придется заканчивать игру по-другому. Если это случится, соблюдайте осторожность, и помоги нам Бог! А теперь прошу меня извинить.

Колеблющийся огонек двинулся по коридору к центральному холлу и погас. Доктор Фелл не стал зажигать новую спичку. Несмотря на ковер на полу, они слышали его тяжелые шаги.

Лунный свет проникал в коридор через западное окно, протягивая серебристую дорожку по полу футов на двенадцать-пятнадцать. Старый дом казался вымершим – не было слышно даже скрипа половиц. И все же какой-то звук доносился в музыкальную комнату. Гэррет крепко прижимал к себе Фей, чтобы она не дрожала. Их тихий шепот еле слышно звучал в темноте.

– Гэррет!

– Ш-ш!

– Я ведь говорю не громко?

– Нет. Что это?

– Он сказал, если мы увидим, как кто-то входит в библиотеку… Но почему кто-то должен туда входить?

– Может быть, я ошибаюсь, но, по-моему, это не в библиотеке, а в гардеробной. – Гэррет дал волю воображению. – Думаю, это Пеннингтон.

– Мистер Баркли?

– Он не у себя в комнате – недаром доктор Фелл толком не ответил на этот вопрос. Держу пари, он настоял на том, чтобы ему позволили вернуться в свое «логово», и ему постелили на кушетке в гардеробной.

– Но, Гэррет, почему…

– Ш-ш! Ради бога, тише!

– Доктор Фелл сказал, что мы можем говорить пару минут. Почему мистер Баркли должен там находиться?

– Очевидно, они расставили убийце ловушку на случай, если он предпримет еще одну попытку.

– Еще одну попытку? Когда все знают, что жертву охраняет полиция?

– Разве все об этом знают? Кстати, ты обратила внимание на слова доктора Фелла…

– Ну?

– «Нет никаких причин, чтобы вам двоим не оставаться вместе», – сказал он. – По-моему, нет причин, которые могут помешать нам и в дальнейшем… Мисс Уордор, вы окажете мне честь, став моей женой?

– О, Гэррет, неужели у нас получится?

– А почему, черт возьми, у нас не должно получиться? Потому что тебе кажется, что у Дейдри и Ника это не всерьез?

– Нет, не поэтому. Просто я думала…

– У нас все получится, моя сладкая колдунья!

– Ну и кто из нас теперь говорит громко?

– Я буду говорить так, как хочу. Иди сюда.

– Дорогой, я уже здесь. Как я могу быть еще ближе?

– Иди…

Больше он не говорил ни громко, ни тихо, так как в этом не было необходимости. Они с жаром целовались, и сколько времени это продолжалось, никто из них не мог сказать. Гэррет слышал, как часы в гостиной хрипло пробили четверть первого. Вскоре после этого правая рука Фей, обнимавшая его за шею, внезапно соскользнула вниз, словно указывая куда-то. Гэррет весь напрягся, сразу вернувшись к реальности.

Кто-то тихо шел по коридору со стороны центрального холла.

Гэррет не мог бы поклясться, что он слышит именно шаги. Звук был слишком неопределенным, но у него создалось впечатление, что кто-то приближается с недобрыми намерениями. Сначала Гэррет слышал даже не шаги, а что-то наподобие повторяющегося скрежета металла по твердой поверхности.

В дверях музыкальной комнаты, где стояли он и Фей, происходило нечто вроде бесшумной и неподвижной борьбы. Гэррет с трудом различал в темноте широко открытые глаза Фей, но понимал светившуюся в них мольбу так же ясно, как если бы она произносила ее вслух.

«Ты не уйдешь отсюда? Ведь нам велели оставаться здесь!»

«Я должен! – отвечал его взгляд. – Кто-то идет в библиотеку и…»

Лунный свет, проникавший сквозь западное окно, продвинулся на несколько дюймов и сейчас касался западной стороны дверного проема библиотеки. Ступив на мгновение на пятно освещенного участка, незнакомец, видимо, заколебался, прежде чем шагнуть в открытую дверь. Отблески луны заиграли на предметах, которые он держал в руках, и Гэррет осознал происхождение скрежещущего звука. Человек на ходу затачивал бритву с прямым лезвием в точильном блоке.

Это решило дело. Гэррет вырвался из рук Фей и быстро, но бесшумно двинулся по коридору. На пороге библиотеки он остановился, шаря глазами по освещенной луной комнате в поисках лица незнакомца. Ради того, чтобы положить конец загадкам и тайнам, Гэррет был готов на любой риск. Пускай злодей нападет на него, лишь бы он обернулся!

Но незнакомец не нападал и не оборачивался, не заботясь о том, что творится у него за спиной. Точильный блок, очевидно, исчез в кармане – из его левой руки протянулся вперед узкий луч фонарика. Находясь на четыре шага впереди Гэррета, незнакомец направился к закрытой двери гардеробной в алькове, взялся за ручку и открыл ее. Луч фонарика устремился внутрь. Сделав правой рукой, в которой находилась бритва, пробный взмах в воздухе справа налево, человек шагнул в гардеробную.

– Ну-ну! – послышался знакомый голос.

Раздался резкий щелчок, и яркий свет на секунду ослепил Гэррета. Несмотря на это, он сразу заметил фигуру Пеннингтона Баркли, сидящего на кушетке, прислонившись к подушкам. Пеннингтон, также ослепленный светом, держал в руке конец длинного шнура, прикрепленного к свисающей с потолка лампе. Но даже полная слепота не помешала ему обратиться к таинственному визитеру.

– Входите, приятель, – заговорил он своим красивым голосом. – Решили попробовать снова, а? На сей раз все бы подумали, что я перерезал себе горло? Ладно, суперинтендент, вам лучше его увести.

Незнакомец резко обернулся и наклонил голову, словно готовясь к атаке. За спиной Гэррета, к которому вернулась способность видеть, открылась дверь книгохранилища. Старший детектив-суперинтендент Хэролд Уик с ощетинившимися усами решительно шагнул через альков.

– Отойдите, сэр! – сказал он Гэррету. – Нам не нужны посторонние. – Уик обратился к незнакомцу: – Эндрю Долиш, я арестую вас за попытку убийства Пеннингтона Баркли. Должен предупредить, что все, сказанное вами, будет зафиксировано и может быть использовано против вас в суде.

Глава 18

Пивная, так привлекавшая доктора Фелла, находилась в Блэкфилде и называлась «Хэмпширский йомен». На фоне вечернего неба мерцали оранжевые огни нефтеперерабатывающего завода в Фоли. В воскресенье 14 июня в длинном баре «Йомена», уютно освещенном настенными лампами в красных абажурах, происходило нечто вроде скромной вечеринки.

В углу за столиком восседал с кружкой эля доктор Гидеон Фелл. Напротив сидела Фей, потягивая третью порцию коктейля с шампанским. По одну сторону от нее Ник Баркли смаковал виски с содовой, а по другую Гэррет Эндерсон проделывал то же самое с «Пиммс № 1». Табачный дым медленно поднимался к потолку.

– Значит, это был старина Коук и Литтлтон? – громко осведомился Ник. – Но что толкнуло его на это грязное дело? Вы говорите, что он рассчитывал заполучить Дейдри?

– Если ты заткнешься минут на пять, – заметил Гэррет, – доктор Фелл сможет все нам объяснить.

– Я совершенно нем! – заявил Ник. – С этого момента по сравнению с моей немотой Сфинкс выглядит болтуном, а собрание квакеров – толпой сплетников. О'кей, Солон, выкладывайте!

Доктор Фелл отложил пенковую трубку.

– Если мне позволят начать с начала, а не с середины, как меня, кажется, вынуждают поступить, – проворчал он, – то мы сможем полностью обнажить мотивы вышеупомянутого Эндрю Долиша.

Впервые я встретил этого джентльмена в пятницу ночью, когда он приветствовал Эллиота и меня длинными фразами, содержащими крайне мало информации. После этого Долиш надел макинтош, который оставил ему сын, взял набитый портфель и уехал (вернее, якобы уехал) в своей машине.

Запомните этот макинтош – длинный, легкий, голубой плащ, который мы впоследствии видели висящим в коридоре перед его кабинетом. Запомните и портфель. Мы вернемся к этим предметам.

Любопытно сравнить ту маску, в которой он появлялся перед окружающими, с его подлинным лицом. Маска изображала степенного, начисто лишенного воображения, верного друга семьи. Реальное лицо, невольно проглядывающее из-под нее, имело совсем другие черты. Этот человек умен, даже остроумен и отнюдь не лишен воображения – когда он забывается на минуту, его манеры становятся не менее театральными, чем у самого Пеннингтона Баркли. Но его основная характеристика – тщеславие. Он просто его олицетворение. Стремление становиться в позу и вещать бросается в глаза. Кажется, Пеннингтон Баркли прокомментировал эту черту?

Ник стукнул кулаком по столу:

– Еще как! «Не стойте и не надувайтесь, как Маколи перед тем, как высказать свое суждение».

– Верно, – кивнул доктор Фелл. – Эта его особенность столь же очевидна, как страсть Эндрю Долиша к созерцанию себя в зеркале.

– Зеркало! – Кулак Ника снова опустился на стол. – Боже правый, ну конечно! Я заметил, как он бросал взгляды на большое венецианское зеркало над камином в библиотеке, когда стоял рядом с Дейдри. Но я никогда не думал…

– Даже когда зеркала нет поблизости, – сказал доктор Фелл, – его могут заменить полированный серебряный диск и стекло книжного шкафа. И то и другое есть в его кабинете, где мы побывали в субботу. Но прошу прощения, леди и джентльмены! Я забежал вперед и теперь должен вернуться.

Вечером в пятницу, незадолго до одиннадцати, Пеннингтону Баркли выстрелили в грудь. Это была не неудавшаяся попытка самоубийства с холостым патроном, которую я вам уже описал, а настоящее покушение.

Нам уже было известно то, что говорили миссис Баркли, Ник, Гэррет Эндерсон и Эндрю Долиш во время поездки в автомобиле из Брокенхерста к Локтю Сатаны. Мы также знали, о чем беседовали эти четверо вместе с Пеннингтоном, Эстелл и доктором Фортескью во время многозначительных эпизодов в библиотеке, прежде чем Баркли выставил всех оттуда без двадцати одиннадцать. В рассказах очевидцев наш достойный адвокат начал представать в весьма любопытном свете.

– Что вы имеете в виду?

– На вокзале Ватерлоо, где вы втроем сели в поезд, Долиш уже настаивал на возможности самоубийства. Он не слишком на это напирал – даже дал задний ход, когда понял, что зашел чересчур далеко, – но постоянно выдвигал это предположение. Смысл его сетований состоял в том, что он опасается самоубийства и хочет его предотвратить.

С другой стороны, что вы услышали в автомобиле по пути в Грингроув? Пеннингтон Баркли приобрел револьвер 22-го калибра. «Револьвер был ошибкой. Я не должен был позволять ему покупать его, а тем более показывать, как им пользоваться». Кажется, Долиш так сказал?

– Слово в слово, – подтвердил Гэррет.

Доктор Фелл недовольно поморщился:

– Не забывайте, что Долиш не только семейный адвокат. Он также ведет уголовные дела и знаком с полицией, где, в свою очередь, знают его. Если бы он действительно хотел помешать Баркли приобрести огнестрельное оружие, то для этого было бы достаточно шепнуть пару слов полиции. Баркли ни о чем бы не догадался, но не получил бы ни лицензии, ни револьвера. Проделать такое не составляло труда – я могу сослаться на ряд подобных случаев. Но Долиш не принял никаких мер. Его лицемерные слова свидетельствовали о двух вещах: о том, что он, по-видимому, достаточно опытен в использовании огнестрельного оружия (как мы теперь знаем, это соответствует действительности), и о том, что за его мнимым дружелюбием к Баркли скрывается злобный оскал. Что касается преувеличенной, подчеркнуто отеческой привязанности к миссис Баркли…

– Она вовсе не была отеческой, не так ли? – спросила Фей. – Я слышала, как позапрошлой ночью Эстелл публично озвучила одну из своих диких догадок и, кажется, оказалась права. Она заметила, что Долиш куда сильнее, чем следовало бы, интересуется Дей. Это была правда, верно?

– Да, мисс Уордор. Догадки Эстелл неоднократно оказывались правильными. Добрейший Долиш уж очень старался держаться поближе к миссис Баркли, упоминая ее имя в разговоре, даже когда в этом не было никакой надобности. В своем безмерном тщеславии он не сомневался, что, как только умрет муж Дейдри Баркли, она сразу же упадет в его объятия.

– А сама Дейдри?

– Думаю, – ответил доктор Фелл, – что ей это и в голову не приходило. Миссис Баркли добросердечна, импульсивна, возможно, излишне доверчива. И она полностью доверяла Эндрю Долишу.

– Как и другие, если на то пошло, – буркнул Ник.

– Да, ваш дядя тоже доверял ему.

– Я имел в виду…

– Мы знаем, что вы имели в виду. Но Долиша привлекала не только миссис Баркли. Пеннингтон Баркли был состоятельным человеком, и, если бы он умер, наследницей стала бы его жена. Можно лишь догадываться, что вдохновляло его в большей степени – сама леди или ее приданое. Но он видел перед собой радужные перспективы. Его нашептывания подталкивали Баркли к самоубийству. Если бы семена сомнения проникли в душу Пеннингтона и он покончил собой, все сложилось бы, по мнению Долиша, наилучшим образом. Если бы самоубийства не произошло…

– То Блэкстоун не остановился бы перед убийством?

– Безусловно. Прибыв на сцену как раз к тому моменту, когда в сумерках раздался револьверный выстрел, Долиш обнаружил, что самоубийство не состоялось, и был вынужден менять весь план. Объяснение всех дальнейших событий можно увидеть в словах и поступках Долиша, после того как вы оказались лицом к лицу с Пеннингтоном Баркли, который только что попытался убить себя. Долиш знал, что произошло, – как показывают его вопросы, он догадывался о каждом поступке Баркли. Конечно, – рассудительно добавил доктор Фелл, – выслушивая показания свидетелей, я не мог быть уверен, что мои усиливающиеся подозрения в отношении Долиша непременно оправдаются. Мы нуждались в дополнительной информации, подтверждающей эти подозрения, и такая информация появилась позднее.

– Слушайте, Солон! – воскликнул Ник, вставая, чтобы привлечь к себе внимание. – Теперь вам уже незачем быть таким чертовски осторожным. Мы знаем, что дядя Пен выстрелил в себя. Попытка самоубийства обернулась для него серьезным потрясением и опаленным жакетом, который он повесил в шкаф, надев другой. Вскоре появились Блэкстоун, Гэррет и я. Дядя Пен поведал нам и остальным историю о призрачном визитере. Вы абсолютно правы: старый Долиш догадался о том, что натворил дядя Пен. Произошло нечто вроде словесной дуэли между ним, огрызающимся на дядю Пена, чтобы заставить его признаться в попытке самоубийства, и дядей Пеном, не поддавшимся на это. «Этим вечером, сказал Долиш, – вы были в таком угнетенном состоянии, что почти…» «Почти что?» – осведомился дядя Пен, и тогда Долиш спросил, не хочет ли он еще что-нибудь нам сообщить. – Ник склонился над столом. – Все это мы уже знаем. Но в библиотеке, кажется, произошло еще несколько значительных эпизодов. Забудьте об осторожности, Солон, и Расскажите о них.

– Ну, – отозвался доктор Фелл, – как вы должны помнить, один важный инцидент произошел незадолго до того, как Долиш произнес упомянутые вами слова. Вы подвергли сомнению рассказ вашего дяди, продемонстрировав, что левое окно закрыто и заперто изнутри. Это запечатлелось в вашей памяти?

– Конечно! Ну и что?

– Ваш дядя был сильно расстроен. Разгневанный и униженный, он поспешил к левому окну и открыл его. Напоминаю, что ранее он надел пару резиновых перчаток. Как мистер Баркли сказал вам, он приобрел эти перчатки для экспериментов с отпечатками пальцев. Ему уже удалось взять несколько отпечатков, хотя в этом не было никакой необходимости. Пеннингтон Баркли заявил, что пытается установить личность «призрака». Как вам должно быть ясно, тесты на отпечатки пальцев служили всего лишь дымовой завесой. Так как мистер Баркли и был упомянутым «призраком», он проводил эти тесты с единственной целью отвлечь внимание от себя. Но у него были карточки с отпечатками и резиновые перчатки, которые он надел в вашем присутствии. Впоследствии состоялся диспут о том, были на нем эти перчатки или нет, когда он подбежал к левому окну и открыл его.

– Ну? – осведомился Ник.

– Ваш дядя абсолютно искренне не мог этого вспомнить. Но я могу дать вам ответ. Несмотря на ваше впечатление, сэр, перчатки все еще были на нем, когда он открывал окно, и я готов это доказать. Одну минуту!

Доктор Фелл начал сосредоточенно рыться во внутреннем кармане пиджака. Среди множества бумаг он наконец нашел нужный ему лист, который положил на стол.

– Вот ваши показания, сэр. Вы дали их при свидетелях Эллиоту и мне. Эллиот записал их слово в слово, а я не без труда скопировал. Вот что вы ответили Эллиоту насчет перчаток. «У меня создалось впечатление, что он стянул их и держал в левой руке, прежде чем подошел к окну и открыл его. Но это всего лишь впечатление. Я не могу в этом поклясться». Вы сказали, что так же ответили вашему дяде. Эндерсон и Долиш заявили, что они ничего не помнят о перчатках, – Эндерсон, потому что он был честен, а Долиш, потому что не знал, какой ответ пойдет ему на пользу. Но вы подтверждаете ваши показания?

– Да, – кивнул Ник. – Ну и что?

Доктор Фелл вернул бумагу в карман.

– В начале второго ночи, – продолжал он, – вы присутствовали в библиотеке, когда Эллиот и я обсуждали результаты опроса свидетелей. На средней раме с обеих сторон от шпингалета в пыли остались четкие отпечатки всех пальцев правой и левой рук Пеннингтона Баркли – большие пальцы снизу, остальные сверху. Тогда вы повторили ваше заявление, сказав, что ваш дядя, должно быть, оставил отпечатки, поднимая окно. Но этого не могло быть!

– Почему?

– Попробуйте поднять такую раму, держа в левой руке пару резиновых перчаток. При этом вы сможете оставить четкие отпечатки пальцев. Но вы не сможете этого сделать, не оставив в пыли широких пятен от перчаток. Однако Эллиот утверждал, что на окне не было таких пятен. Только в отдалении от четких отпечатков имелись небольшие пятна, где раму трогали руками в перчатках. Смысл этого стал мне очевиден. Когда ваш дядя открывал это окно, ударив по шпингалету кулаком или ребром ладони и подняв раму, на нем все еще были перчатки.

– Как же так, Солон? – почти взвыл Ник. – Ведь отпечатки дяди Пена были на окне! Вы имеете в виду, что это старые отпечатки?

– Они могли быть старыми, – ответил доктор Фелл, – но не были таковыми.

– Тогда как же они там оказались?

– Вы можете увидеть это в любой момент.

Кроме них, в баре присутствовало еще несколько посетителей, собравшихся здесь в воскресный вечер. Необходимость вести разговор на пониженных тонах угнетала не только Ника и доктора Фелла, но даже Фей Уордор.

– Прошу вас! – взмолилась она, беспокойно двигая стакан взад-вперед по столу. – Меня не было там, когда вы спорили об отпечатках пальцев и прочих вещах. Но ведь это не имеет особого значения, верно? Важен план убийства и тот, кто его замыслил – Эндрю Долиш, которого Дейдри считала непогрешимым! Что творилось у него в голове в то время, когда все это происходило?

– Хорошо подмечено! – Доктор Фелл снова сел. – О чем он думал? Что он делал? Как напрягался его мозг в стремлении найти способ добиться своего? Неужели все его замыслы обернутся ничем и Пеннингтон Баркли останется в живых? Нет, клянусь громом! Долиш все еще считал себя непогрешимым. И судьба не замедлила предоставить ему очередной шанс.

Что произошло дальше? Из гардеробной в библиотеку ворвалась Эстелл Баркли, возбужденно говоря о пачке бумаг, которую она обнаружила в кабинете отца и оставила в гардеробной. Эстелл в самом деле нашла эти бумаги в потайном отделении отцовского письменного стола. Поскольку мы будем хранить это в секрете, могу добавить, что одной бумаги она там не находила кодицила к завещанию старика, согласно которому ей завещались десять тысяч фунтов. Эстелл сама подделала этот кодицил и подложила его к остальным документам, не имеющим никакой ценности. Я верю ее клятве, что она сделала это не ради денег, а с целью доказать всем, что «дорогой отец» не забыл ее.

После этого Эстелл прибегла к своей обычной тактике – стала придираться к брату и семейному адвокату. Веря в абсолютную честность Долиша, она вынудила его взять с собой бумаги и просмотреть их. Открытие кодицила должно было доказать, что ее дочерняя преданность вознаграждена по заслугам.

Но у Эндрю Долиша были совсем другие планы. Он искал пути достижения собственных целей. Помня, что фортуна благоволит к смелым, он решил действовать дерзко, чтобы не сказать нагло, ибо ему представилась для этого прекрасная возможность.

– Погодите, Аристотель! – воскликнул Ник. – Вы так быстро наполняете тарелку, что я не успеваю все прожевать. Прекрасная возможность для чего?

– Неужели вы не понимаете? – изумился доктор Фелл. – Долиш согласился взять бумаги из гардеробной, но они были ему не нужны. Он направился в гардеробную и закрыл дверь перед носом Эстелл, когда она попыталась войти следом. Адвокат хотел унести из гардеробной в своем портфеле что-то другое то, что могло открыть путь к успеху. Ну, что это было?

– По-моему, я знаю, – неуверенно отозвался Гэррет. – Он хотел взять один из двух жакетов, висевших в шкафу.

– Попали в самое яблочко! – одобрил доктор Фелл. – Долиш знал все привычки своей жертвы, в том числе и эту. В шкафу висели два жакета, очень похожие на тот, который тогда был на Баркли. Один из них был опален порохом после того, как Баркли выстрелил в себя холостым патроном, другой был целым и невредимым. Долиш должен был забрать последний.

Итак, Долиш вошел в гардеробную. Пачку бумаг, которые тогда были ему не нужны, он спрятал под кушетку, чтобы они не попались никому на глаза. Вот почему я потом заглядывал под кушетку, но к полуночи бумаги уже убрали оттуда. После этого он запихнул неповрежденный жакет в свой портфель.

На ваших глазах Долиш дерзко вышел из гардеробной, застегивая портфель. Вы видели пачку бумаг, которую он якобы забрал с собой? Разумеется, нет! Чтобы сбить вас с толку, Долиш взял только одну бумагу – оплаченный счет – и засунул его под клапан портфеля так, чтобы он торчал наружу. Эстелл схватила счет, но адвокат велел ей вернуть его. Вы были почти готовы поклясться, что видели все бумаги, а он удалился с тем, что ему требовалось, – неповрежденным жакетом из шкафа.

– Но за каким чертом ему понадобилось красть неповрежденный жакет? – не выдержал Ник.

– Потому что теперь в шкафу оставался только жакет, опаленный порохом. Предположим, будущую жертву удалось бы каким-то образом заставить снова переодеть жакет? Баркли считал, что в шкафу висят два жакета, но в действительности там оставался лишь один. Если бы он снова надел обожженный жакет, путь к убийству стал бы легким. На письменном столе лежал заряженный револьвер – воспользовавшись суетой, адвокат мог украсть его в любой момент. В случае необходимости стрелять можно было бы издалека – если бы пуля попала Пеннингтону Баркли в сердце, следы пороха на пиджаке указывали бы, что рана нанесена самоубийцей, приставившим дуло вплотную к груди.

Вы спросите, каким образом Долиш мог заставить Пеннингтона надеть обожженный жакет? Думаю, в тот момент он еще сам не был уверен, что это ему удастся. Эстелл пыталась поскорее спровадить его домой, но он не уходил его изощренный ум все еще изыскивал способы. Тем временем возникло еще одно из непредвиденных обстоятельств, которые так нас смущали. Появился доктор Эдуард Фортескью и подтвердил историю Баркли о визитере в маске.

«Не оставайтесь слишком долго среди людей, живущих в этом доме, предупредил Баркли позднее. – Большинство из них погрязло во лжи и глупости». Он говорил правду – каждый из находившихся здесь, виновный и невиновный, имел свой маленький секрет. Но каждый говорил и действовал согласно своему характеру. Помните это и не судите Эдуарда Фортескью слишком строго.

– Значит, Фортескью лгал? – спросил Ник.

– Конечно лгал, но не забывайте о моем предупреждении. Доктор Фортескью неплохой человек – его даже нельзя назвать особенно нечестным. Вы видели и слышали его, так что в состоянии оценить его характер. Даже при нашей системе «государства всеобщего благосостояния», к которой я, признаюсь, не испытываю большой симпатии, никакой закон не может принудить врача заниматься практикой. А Фортескью любит легкую жизнь, как он сам может вам подтвердить. Занимаемое им здесь положение не обремененного обязанностями медика, живущего при больном, его вполне устраивает.

Конечно, Фортескью понимает, что является нахлебником за столом мецената, и совесть побуждает его отрабатывать свой хлеб. Поэтому, когда благодетель лжет, он считает своим долгом подтверждать эту ложь. Вот и все.

– Прошу прощения, – запротестовала Фей, – но это далеко не все и даже не самое важное. Это уводит нас от главной темы, которой…

– Которой, как вы собирались сказать, – согласился доктор Фелл, является история жестокой, хотя и осуществленной не без блеска попытки убийства. Отлично! Вернемся к Эндрю Долишу, который ломает голову над своим планом в окружении компаньонов в библиотеке.

Как ему побудить жертву надеть обожженный жакет? Кажется, он без особой надобности привлек ваше внимание к тюбику клея в ящике письменного стола. Быть может, ему пришла в голову мысль пролить клей на Баркли, заставив его таким образом сменить жакет? Но это невозможно! Клей на рукаве едва ли вынудил бы Баркли спешно переодеваться, тем более в жакет, носящий явственные следы его попытки самоубийства. Перспектива казалась безнадежной.

Но боги не оставили своего любимца! Вы знаете, что произошло. Эстелл, как обычно затеяв бессмысленную ссору с братом, слишком энергично взмахнула банкой с медом. Разумеется, мы не должны подозревать Эстелл в соучастии в замысле Долиша. Если рассматривать ее в роли заговорщика, то это был бы худший заговорщик в мире. Просто она из тех людей, которые сами напрашиваются на различные неприятности – таков уж ее характер. Банка разбилась о каминную полку, и мед перепачкал жакет ее брата.

Убийце только это и было нужно. Теперь Баркли придется переодеться. Это уже не клей на рукаве! Даже обнаружив, что третий жакет исчез, такой аккуратный человек, как Пеннингтон Баркли, наверняка предпочтет следы пороха липкому меду. Конечно, Баркли не мог в опаленном жакете выйти из библиотеки и посетить церемонию по случаю дня рождения сестры. Но он ведь не обязан был это делать. Чтобы никто не вошел и не стал его звать, он запер на засов обе двери. Но Наполеон Долиш, разумеется, уже решил его судьбу – Баркли предстояло умереть. Что же сделал Долиш, когда покинул Грингроув, якобы собираясь домой?

– Да, что же он сделал? – подхватила Фей, сжимая и разжимая кулачки. Комната еще не была заперта, не так ли? Левое окно оставалось открытым настежь?

– Безусловно, – согласился доктор Фелл.

– Тогда как же он поступил? Вы нам расскажете?

– Расскажу, мисс Уордор, когда упомяну еще об одном встречном течении, не связанном с преступлением.

– Если так, то зачем о нем упоминать?

– Потому что оно окончательно убедило меня в виновности Эндрю Долиша, ответил доктор Фелл, – и также потому, что оно касается вас.

– Меня?

– Да, мисс Уордор. – Подобрав трубку, доктор Фелл посмотрел на Гэррета и Ника. – Эта молодая леди два года назад оказалась замешанной в деле об отравлении в Уэст-Кантри. Эллиот и я слышали об этом. Эллиот узнал ее – ему было известно, что она невиновна. В ночь с пятницы на субботу он решил поговорить с ней. Ранее леди не проявляла желания сотрудничать, но теперь эмоции прорвали плотину, и она поведала всю историю.

До этого времени я только подозревал, что наш непогрешимый адвокат виновен. Но это были всего лишь праздные размышления, и я мог ошибаться. Если мои подозрения были верны, то он должен был попытаться разыграть вторую попытку самоубийства. Но такому опытному юристу, конечно, нужна была линия обороны. Если полиция откажется верить в самоубийство, кто лучше подойдет на роль козла отпущения, чем девушка, которую однажды уже подозревали в убийстве?

Но как Долиш мог узнать о ее прошлом? Согласно рассказу самой мисс Уордор, только миссис Баркли знала ее историю. Встревоженная миссис Баркли хотела спросить суперинтендента Уика, подозревает ли еще полиция ее подругу. Мисс Уордор заставила ее пообещать, что она не сделает этого, – миссис Баркли обещала и сдержала слово. Но будучи хорошей подругой, она все-таки хотела узнать, каково положение мисс Уордор с точки зрения закона. К кому же она могла обратиться?

Ответ пришел из моего фрейдистского подсознания. При условии соблюдения строгой конфиденциальности миссис Баркли обратилась бы к Эндрю Долишу: юристу, чья профессия – хранить секреты, единственному человеку на свете, которому она полностью доверяла. Позже я спрашивал об этом миссис Баркли, и она подтвердила мое предположение. Если бы обстоятельства сложились по-иному, мисс Уордор оказалась бы в сетях Долиша.

Конечно, это по-прежнему были всего лишь подозрения. Но теперь я чувствовал, что они верны, и был готов к поединку. Мои праздные размышления оказались правильными: Долиш был виновен, и теперь я могу более или менее точно воссоздать его поступки.

Воспользовавшись суетой, на которую он сам жаловался, Долиш украл револьвер с письменного стола, прежде чем гостей выставили из библиотеки без двадцати одиннадцать. Револьвер лежал у него в кармане, когда он говорил со мной в гостиной. Долиш надел длинный голубой дождевик – преждевременно, так как дождь начался гораздо позже, но он был осторожным человеком, – и шляпу-котелок, взял портфель, где находился только украденный жакет, и вышел к своему автомобилю.

Но Долиш далеко не уехал. Оказавшись за пределами поместья, он оставил там машину, вернулся и проскользнул в сад через вход, расположенный подальше от дома. Долиш стоял у восточного входа в сад, лицом к все еще открытому и ярко освещенному окну, понимая, что пришло время осуществить его план.

Было без нескольких минут одиннадцать. Пеннингтон Баркли, как и предвидел Долиш, в опаленном порохом жакете находился в библиотеке. Неподалеку, в музыкальной комнате, попурри из Гилберта и Салливана подходило к концу, перекрывая все звуки в доме.

Торжествующий Долиш стоял в шестидесяти футах от окна – на подходящем расстоянии для стрельбы в цель. Он мог громким возгласом подозвать Баркли к открытому окну. Любой стоящий у этого окна, как вы видели сами, оказывался в перекрестном освещении. К тому же к услугам Долиша была мишень – черное пятно от пороха на левой стороне груди бордового жакета.

Долиш поднял револьвер и выстрелил. Но этим дело не кончилось. Оружие нужно было вернуть в библиотеку, чтобы никто не узнал о его исчезновении; его должны были найти рядом с телом предполагаемого самоубийцы. Адвокат побежал через лужайку к окну, чтобы бросить револьвер в комнату. Риск был не слишком велик. Луна светила тускло; он бежал, опустив голову и прикрывая лицо левой рукой.

Но Баркли? О чем он думал в тот страшный момент – он ведь избежал гибели только потому, что пуля попала слишком низко?

Его подозвали к окну, в темноте мелькнула вспышка, и что-то более твердое, чем пыж из холостого патрона, ударило его в то же самое место. Баркли много говорил если не о призраках, то о визитере в черной мантии. И теперь к нему бежала из сада фигура в длинном темно-голубом дождевике, который легко можно было принять за мантию. Баркли не узнал нападавшего, поэтому пришлось долго и терпеливо расспрашивать его в субботу, убеждать его, что увиденное ему не почудилось. В тусклом свете даже шляпу-котелок было невозможно разглядеть – он скорее чувствовал, что с головным убором что-то не так.

Теперь вы начинаете понимать? Баркли испытал страшное потрясение – ему казалось, что его атакует выдуманный им же призрак. Он действовал чисто инстинктивно. Чтобы хоть как-то защититься от приближающейся фигуры, нужно было закрыть окно. Шатаясь, Баркли протянул руки к раме.

Разумеется, Долиш ни тогда, ни в другое время не собирался разыгрывать призрака – он был практичным человеком, который задумал совершить убийство. И все же в решающий момент его нервы почти сдали. Он хотел только бросить оружие в библиотеку, а его жертва в эту минуту кинулась к окну! Не заботясь об отпечатках пальцев, которые в любом случае не обнаружили бы, так как он держался только за рукоятку, Долиш швырнул револьвер мимо своей жертвы в комнату, где тот отлетел по ковру к креслу.

Лужайка, фигура незнакомца, лунный свет – все смешалось перед глазами Пеннингтона Баркли. Он чувствовал боль – возможно, это конец. Голыми руками, оставив отпечатки, которые мы потом нашли, он ухватился за раму и опустил ее, потом ударил ребром ладони по шпингалету и запер окно. Повернувшись, он сделал несколько неуверенных шагов в обратном направлении и рухнул рядом с револьвером.

Доктор Фелл сделал большой глоток эля и со стуком поставил кружку на стол.

– Вот вам ваша запертая комната! Как я уже утверждал в разговоре с Эллиотом, мы с самого начала рассматривали факты под неправильным углом. В конечном счете, комната оказалась запертой, так как каждый персонаж драмы действовал в точном соответствии со своим характером. На сей раз Пеннингтон не намеревался никого одурачить, но ему едва не удалось это с нами проделать.

– А Долиш? – осведомился Ник. – Что сделал потом этот гнусный негодяй?

– Его поведение едва ли можно назвать образцовым, – согласился доктор Фелл. – Но все же дальнейшие поступки Долиша заслуживают внимания. Он не мог сразу вернуться домой – ему нужно было забрать пачку бумаг, которые он якобы уже вынес, но в действительности спрятал под кушетку в гардеробной.

Долиш стал дожидаться удобного момента. Между половиной двенадцатого и без четверти двенадцать, когда мы все были чем-то заняты, он проскользнул в дом через открытое окно в конце западного коридора. Без четверти двенадцать, за пятнадцать минут до того, как Эллиот и я впервые посетили библиотеку, он снова выскользнул наружу с пачкой бумаг и, как я подозреваю, шляпой под мышками. Филлис, увидев его с большого расстояния, приняла макинтош за халат, а пачку бумаг за пакет – ее рассказ добавил еще один фантастический элемент к общей картине.

Узнал ли Долиш тогда, что Баркли жив? Возможно, но я так не думаю. Скорее всего, он узнал об этом только на следующее утро из телефонного разговора с Ником Баркли.

Тем временем, обследовав бумаги по настоянию Эстелл, которая уже вызывала у него кое-какие подозрения, Долиш обнаружил поддельный кодицил и воспользовался им. С тем чтобы укрепить свое положение, он решил сначала обвинить Эстелл, а потом предложить ей свое покровительство.

Нужно признать, Долиш разыграл для нас в своем офисе превосходное шоу! И все же в нем имелся один изъян. Он утверждал, что не помнит дату первого появления «призрака» перед Кловисом Баркли, и сказал, что разыскал ее в архиве только в субботу утром. Однако стеклянная дверца той секции книжной полки, где он, по его словам, хранил свои дневники, была так густо покрыта пылью, что стало ясно – к ней давно не прикасались. Долиш все время помнил нужную нам дату, но, подобно многим преступникам, пытался сделать так, чтобы его заявления выглядели очень правдоподобно – это был перебор.

Потерпев однажды неудачу, попробовал бы Долиш снова совершить убийство? По всей вероятности, да, если бы он был уверен, что выйдет сухим из воды. Я осторожно намекнул ему, что Эллиот склонен считать происшедшее с Баркли попыткой самоубийства, – фактически я не солгал, сначала Эллиот этого отнюдь не исключал. Да, я ловко сыграл искусителя. Только Долиш не знал, что его жертву охраняет полиция. Прежде чем мы покинули его кабинет, произошел еще один маленький инцидент. Среди многих спортивных трофеев достойного джентльмена я заметил кубок, полученный за победу в национальных состязаниях по стрельбе из револьвера в Бисли. Я неосторожно пробормотал «Бисли!», но так как вы двое интерпретировали это как «если», то, учитывая обстоятельства, я не стал вас разубеждать.

Потом, когда я беседовал с Эллиотом и суперинтендентом Уиком, выяснилось, что они оба пришли к тем же выводам, что и я. Убедить суперинтендента не составило труда – оказалось, что фирма «Долиш и Долиш» уже некоторое время пребывает в весьма шатком финансовом положении. Погруженный в бездну раскаяния Пеннингтон Баркли дополнил картину деталями покушения на его жизнь.

Оставалось прояснить еще один момент. Покинув кабинет адвоката, Эстелл, которая в очередной раз решила, что брат плетет против нее какие-то интриги, помчалась домой разбираться с ним. Но неприятности вновь настигли ее. Поднимаясь наверх, она оступилась и упала с площадки вниз головой. Особого вреда это не причинило – леди скоро поправится. Но боюсь, тринадцатое июня не назовешь счастливым днем рождения.

Конечно, не было твердых гарантий, что Долиш непременно совершит очередное покушение на жизнь своей жертвы. Но Баркли в хорошо знакомой вам манере настаивал, чтобы ему поручили роль приманки. Позвонив Долишу, как старому другу семьи, я поведал ему, что Баркли требует, чтобы его перенесли вниз, позволив лежать рядом с библиотекой.

Если бы Долиш решился на второе покушение, какое бы оружие он выбрал? Конечно, не исключался еще один револьвер, но первый был в руках полиции, а на сей раз не должно было возникнуть никаких сомнений, что это самоубийство. Баркли пользовался опасной бритвой с острейшим лезвием, и, хотя Фортескью запер все его бритвы, такое оружие – вариант беспроигрышный – его может раздобыть кто угодно.

Полиция наблюдала за Долишем. Но до последней минуты не могло быть полной уверенности в предстоящем покушении; мало ли для чего упомянутый джентльмен в поздний час уехал из дому в своей машине. За ним последовала полиция, и только когда он проезжал через Болье, – это менее чем в пятнадцати минутах езды отсюда, – Эллиоту сообщили по телефону, что наш подозреваемый, возможно, нанесет сюда визит. Ловушка была расставлена – слишком самоуверенный преступник вошел через парадную дверь и угодил в сети. Думаю, что, если не брать в расчет мелочей чисто эмоционального характера, рассказывать больше не о чем.

Доктор Фелл осушил свою кружку и поставил ее на стол.

– Да, – согласилась Фей, – это объясняет все факты. Но что будет дальше? Что нам делать теперь?

– Снова выпить, – громко провозгласил Ник. – Стаканы пусты? Что будем пить? Всем то же самое?

– Да, – отозвался Гэррет, – но теперь моя очередь угощать, так что садись.

Ник продолжал стоять, сунув руку в карман. Прежде чем он успел возразить, Гэррет собрал стаканы, поставил их на поднос и отнес к стойке. Бармен наполнил сосуды заново и исчез. Однако Гэррета не оставляло легкое беспокойство. Прежде чем взять поднос, он обернулся. Ник и Фей стояли рядом с ним.

– Слушай, старина! – заговорил Ник, зловеще понизив голос. – Насчет этих мелочей эмоционального характера, о которых упомянул Солон…

– Да? – одновременно спросили Фей и Гэррет.

– Не знаю, что он имел в виду, но тебе не кажется, что он что-то заметил… Хоть это и не связано с преступлением…

– О чем ты? Если ты насчет меня и Фей…

– Прости, если лезу не в свое дело, но как насчет тебя и Фей?

– И ты прости мне то же самое, но как насчет тебя и Дейдри?

– Я не беру назад ни одного слова из того, что думал и говорил по поводу Дейдри. Но…

– Но что?

– Это красивая мечта, старина, вот и все. Если мое присутствие не требуется копам, то я через несколько дней отбываю в Нью-Йорк. Причем отбываю в одиночестве. Если бы Дейдри поехала со мной, ее бы до конца дней мучила совесть. Не уверен, что и моя совесть была бы спокойна. Думаю, в глубине души она по-настоящему любит только дядю Пена. Все великие романы оборачиваются в итоге иллюзиями и ловушками! Вот почему я хочу спросить тебя кое о чем. Последние сутки ходили разговоры, что вы двое собираетесь пожениться…

– Вот как? – усмехнулся Гэррет. – Давай будем придерживаться фактов. Я просил ее выйти за меня замуж, а она велела мне убираться к дьяволу.

– О чем ты? – Фей так сильно вздрогнула, что стакан на стойке опрокинулся. Правда, он был пустой, так что это не имело особого значения. Я никогда не говорила ничего подобного. Я сказала…

– Что ты сказала? Скажи теперь – не важно, что мы находимся в пивной: ты выйдешь за меня замуж?

– Слушайте! – вмешался Ник, мрачно поглядев на Фей. – Хорошенько подумайте, прежде чем ответить. Я хорошо отношусь к вам обоим и хочу видеть вас счастливыми. Два таких человека, как вы, могут отлично ладить друг с другом, пока не называют это любовью. Но если они женятся, всему приходит конец. Я это знаю, так как сам был женат. Послушайте дядюшку Ника, послушайте голос разума! Не делайте этого! Как бы вы ни старались, что хорошего может у вас получиться, если накопленный человечеством опыт говорит «нет»?

Голубые глаза Фей устремились на Гэррета.

– Тем не менее, – улыбнулась она, – мы все-таки попробуем.

Темная сторона луны

Глава 1

Темные тучи проносились на фоне луны, еще совсем полной. Остров Джеймс, расположенный при входе в гавань Чарлстон, был окутан теплом калифорнийской ночи. Цветущие жасмин и магнолия добавляли свои ароматы к запахам раннего мая.

Мэйнард-Холл на северном берегу острова смотрит лицом на восток. Боком он повернут к пляжу и морю. Если встать на широкой песчаной дороге, ведущей к парадному входу, вы увидите портик с четырьмя высокими колоннами, белыми и призрачными на фоне центрального фасада, северное и южное крылья из красного кирпича и вздымающиеся вверх два этажа с окнами, посеребренными лунным светом.

Слева от вас, до самой ограды, идущей параллельно дороге, и дальше – за ее пределами – до Форт-Джонсон-роуд, простираются сады. Справа, на север, мимо гладко подстриженной лужайки, протянулась терраса, покрытая белыми, мелко раскрошенными устричными раковинами, между стеной северного крыла Холла и короткой чередой тополей, глядящих на склон пляжа и на воды наступающего прилива.

На расстоянии чуть больше мили, на освещенной луной воде, над длинной темной линией Батареи диагональю поблескивали огни Чарлстона. Но жизнь в этих краях бурлила где-то в другом месте.

В одном конкретном месте…

Прямо за въездными воротами Мэйнард-Холла, где-то ярдах в пятидесяти от парадной двери, возвышались шесть деревьев магнолии, по три с каждой стороны в начале дороги. В тени под этими магнолиями, на мгновение полностью оторванные от всего мира, в отчаянном объятии застыли мужчина и девушка.

Если только вы не были совсем близко, вы и не расслышали бы их шепчущихся голосов. Мужской голос, молодой баритон, контрастировал с легкой, задыхающейся речью девушки. Тяжелый воздух был наполнен страстью, с оттенком какой-то отчаянной безысходности; и вдобавок, что уже менее романтично, москитами. Но москиты, похоже, их не волновали.

Девушка шепнула:

– Милый, этого не следовало делать. Но не останавливайся!

– Знаю, что не следовало бы, – ответил он, – но не могу остановиться; я никогда не могу. – Неожиданно его голос зазвучал громче: – О боже, Мэдж! Если сюда сейчас спустится твой отец!..

– Ш-ш-ш!

– Хорошо. – Голос снова превратился в шепот. – Но если твой отец…

– Папочка? Он не спустится сюда!

– Почему?

– Он не спустится, глупыш, если только ты не начнешь кричать, как секунду назад.

– Я спросил тебя!..

– Потому что он никогда этого не делает, вот почему! – Девушка по имени Мэдж показала на два слабо освещенных окна Мэйнард-Холла. – Он всегда там, наверху, в своих вечных вычислениях. Или сидит на террасе, – она указала направо, – снова со своими книгами и бумагами. Но…

– Что «но»?

– Хорошо! Если ты относишься ко мне, как говоришь…

– Если я к тебе отношусь так! Если!

– Милый, почему мы должны все время прятаться? Почему не сделать так, как мы хотим? Почему бы тебе просто не поговорить с папочкой?

– Потому что я не могу говорить с ним! И ты знаешь, почему не могу, разве нет?

– Ну…

– Ты знаешь почему, не так ли?

– Может быть, но мне все равно.

– А мне не все равно. – Ее спутник снова оживился, хотя на этот раз не возвысил голоса. – Мэдж, послушай! Разве ты только что не слышала машину на дорожке?

– Там нечего было слышать, глупыш! Иди ко мне!

– Думаю, мне лучше уйти. Я могу выскользнуть через боковые ворота на Форт-Джонсон-роуд.

– Сейчас?

– Мэдж, какие у нас сегодня вечером могут быть шансы? Сейчас еще не поздно, ты же знаешь. Кроме твоего отца, где угодно могут появиться люди.

– И мы даже знаем, кто появится завтра, милый. – Тихий, уговаривающий голос, казалось, обволакивал его, заставляя трепетать нервы, словно рыбу на крючке. – Но ты не будешь ревновать к нему, правда?

– Постараюсь. Есть только один человек, к которому я ревную.

– Да? Кто же это?

– Не важно. И мне пора идти, Мэдж. Доброй ночи.

– О, не оставляй меня так! Не оставляй!

– У меня нет выбора, солнце мое. Это ужасно, но у меня нет выбора. Доброй ночи, Мэдж.

С опущенной головой, весь напряженный, он зашагал прочь через тени налево к садам. Мэдж Мэйнард, двадцати семи лет, сделала возмущенный жест, означавший: «Все меня отталкивают!» Еще несколько мгновений она оставалась в тени. Потом, собравшись с духом, вышла на лунный свет.

Ниже среднего роста, с довольно плотной, но хорошей фигурой, она была одета в белое облегающее платье без рукавов. Лунный свет обесцветил ее блестящие светлые волосы, лицо, которое днем казалось золотистым, и превратил ее лучистые карие глаза в черные. Ее лицо, повернутое к луне, здоровое и прелестное, казавшееся почти прекрасным, теперь выглядело доверчивым и совершенно лишенным лукавства. Но эта женщина не была счастлива.

– Ох! – выпалила Мэдж, резко оборачиваясь.

Обратила она внимание или нет на машину на подъездной Дорожке, которая, изгибаясь, сворачивала с главной дороги к воротам, но только теперь Мэдж услышала, как кто-то приближается пешком. Раздался резкий шлепок, когда пришелец прихлопнул москита на левой руке. Между широко распахнутыми решетками железных ворот из тени магнолий на лунный свет легкой походкой вышел довольно высокий, худощавый, гибкий молодой человек, вероятно, года на два-три старше Мэдж.

На нем были серые свободные брюки и белая спортивная рубашка с шелковым платком, завязанным вокруг шеи и заправленным за воротник. Насколько можно было судить при лунном свете, он производил впечатление весьма неглупого человека, хотя довольно ленивого и беззаботного: тонкие черты лица были четкими, аристократичными, волосы – густыми и темными.

Мэдж и пришелец уставились друг на друга. Вокруг них раздавалось тонкое пискливое жужжание москитов, да с берега доносился тихий, неровный плеск прибоя. Затем Мэдж заговорила:

– А, Янси! Янси Бил! Что ты вообще здесь делаешь?

Янси Бил отвесил ей глубокий поклон:

– Добрый вечер, милая моя. Я, как всегда, у твоих ног.

– Ты пролез сюда тайком, да?

– Кто пролез тайком, дурашка? Подъехал к воротам на машине, как вполне достойный поклонник. Кто тут с тобой был минуту назад?

Девушка подняла лучистые невинные глаза:

– Здесь никого не было, Янси.

– Не было? Мог бы поклясться, что слышал, как кто-то отчаливал. И все же! Если ты говоришь, что никого не было, милая моя, поверю с огромным удовольствием.

– Ты славный, Янси! – Борясь со смехом, Мэдж состроила гримаску. – И все равно ты всего лишь сладкоголосый южанин!

– А ты не считаешь себя южанкой, Мэдж Мэйнард?

– Никогда себя ею не считала.

– Ну, только не говори глупостей, милая! Ты, может, и родилась во Франции, и выросла в Нью-Йорке и Коннектикуте. Но твой папочка – Мэйнард из Южной Каролины…

– Последний из обреченных Мэйнардов, ты собираешься сказать?

– Милая, опять глупости! «Обреченный некто»! Нет, ничего такого романтичного! Твой папочка Мэйнард, сказал я; твоя мать была Уилкинсон из Джорджии. Если после этого ты окажешься какой-нибудь проклятой янки, тогда меня зовут Текумсе Шерман.[45]

– Красноречив, как всегда, Янси. Как твоя юридическая практика?

– Клиентов немного, дохода мало, престижа никакого. Похоже, стану партнером лет через двадцать, если дело до этого дойдет. Кто вообще обращает внимание на таких, как я?

– Если бы ты со мной разговаривал по-хорошему, то я могла бы… Но ты так и не сказал, что здесь делаешь.

Мистер Бил прихлопнул еще одного москита.

– Хорошо! – кивнул он. – Завтра, с чудного утречка пораньше, я должен быть здесь, чтобы провести первую неделю отпуска. Старикан Плэйфорд хочет удрать в июне, как раз тогда, когда я обычно беру отпуск, таким образом, Братцу Кролику досталось две недели в мае. Тем временем я решил примчаться из Чарлстона и посмотреть, как здесь делишки. Марк Шелдон тоже интересуется, и Валери Хьюрет. Как дела вообще-то?

– Да как обычно.

– Да?

Мэдж попыталась сдержаться, но ей это не удалось.

– Дядя Дик умер в марте, – прорвало ее. – Мы сюда перебрались меньше чем месяц назад. Но все равно все то же самое, совершенно то же самое, как было всегда в Голиафе, штат Коннектикут. Одиноко и тоскливо, Янси; ты даже представить себе не можешь, насколько одиноко и тоскливо! Я еще не такая старая, чтобы стать отшельником, как папочка.

– Полегче насчет отшельников, сладость моя; твой папочка очень мудрый человек. По крайней мере, так считают люди, понимающие в математике и вообще в науке; хотя черт меня побери, если сам я хоть что-нибудь в этом понимаю! Тебе просто надо выбрать себе преданного мужа, меня, например, – отличное предложение! – и больше ничем не забивать свою головку. Старина Яне будет здесь с завтрашнего дня, как я уже сказал. И твой дружок янки тоже, как мне доложили.

– Ты имеешь в виду Рипа Хиллборо?

– Еще один заурядный юристишка, разве не так?

– Тебе Рип не нравится, да?

– Полегче, сладость моя! Только раз и встречал этого малого, когда он с вами в апреле приезжал. Он сюда завтра прикатит, так?

– Да, мы ждем Рипа, – небрежно ответила Мэдж. – И Камиллу Брюс, она настоящий друг, а позже, в конце недели, подъедет старый приятель папочки из Голиафа. И Камилла Брюс, и Крэндалл – ты их тоже назвал бы янки. Ты видел их обоих, когда они приезжали к нам в апреле, и кажется, они тебе даже понравились. Но бедный Рип…

– Не пойми меня превратно, милая! – умоляюще произнес молодой человек. Думаю, с твоим обожаемым Рипом Хиллборо все в порядке. Он – единственный янки, которого я действительно называю про себя «проклятый янки». Впрочем, кто я такой, чтобы судить? Все, что я хотел сказать: не беспокойся ни о чем, ни о чем абсолютно!

Но Мэдж все равно беспокоилась. Пропитанный ароматом жасмина воздух излучал духоту, и в этом было что-то ужасное. Потом прогремело в небе, отдаленные звуки грома звучали то выше, то ниже. Мэдж внезапно закрыла рукой глаза и отступила в тень. Молодой человек шагнул за ней.

– Ты слышал, Янси? Как будто пушки-призраки оттуда, – из Форт-Самтера! Что это было?

– Всего лишь гром, милая. У нас здесь так часто бывает, даже если небо чистое. Не обращай на это внимания, детка моя милая! Но все равно… – Ее беспокойство словно бы передалось и Янси. – Теперь послушай, конфетка!продолжал он с какой-то грубоватой нежностью. – Я сказал, не беспокойся, и именно это я имею в виду, слышишь? Все равно здесь происходит что-то чертовски забавное. Я знаю это, хотя не могу сказать, что именно. Просто помни, что я всегда рядом, если тебе понадоблюсь. А тебе может понадобиться помощь, Мэдж. Понимаешь…

Снова загрохотал гром, и Янси оборвал разговор. В пятидесяти ярдах от них, внутри четырех белых колонн портика Мэйнард-Холла, их внимание привлекло небольшое шевеление. Хотя главная парадная дверь была открыта, внутренняя была закрыта. Неясная фигура в сером костюме открыла внутреннюю дверь, закрыла ее за собой, пересекла крыльцо и спустилась по ступеням к широкой песчаной дороге между двумя лужайками.

Мэдж ничего не говорила, она только тяжело дышала.

Неясная фигура, приближающаяся по дорожке, постепенно приняла вид худого, жилистого, энергичного человека под шестьдесят, одетого тщательно, но не напоказ и без излишнего щегольства. Докурив сигарету, он швырнул ее через лужайку. Его волосы отливали чистым белым серебром, а под серебристой шевелюрой у него было такое же тонкое лицо и нос с горбинкой, какие можно увидеть на семейных старинных портретах. В этом человеке чувствовались и другие качества. В хорошем настроении или в плохом (а бывало по-разному, как хорошо знала Мэдж), Генри Мэйнард излучал силу интеллекта и страстность чувств, сдерживавшихся привычкой к дисциплине.

Он не мог видеть пару, остававшуюся в тени, но казалось, он знает, что они там.

– Мэдж! – окликнул он немного неуверенно. И потом громче: – Мэдж!

– Да, папочка?

– Извини, моя дорогая. Я не хочу мешать, но…

Мэдж вышла на лунный свет. Ее молодой спутник последовал за ней. Генри Мэйнард остановился так резко, словно наткнулся на стену.

– Добрый вечер, сэр, – сказал Янси Бил.

– Это ты, Янси? Действительно ты?

– Я, сэр, ваш покорный слуга. Разве это так удивительно?

– Неудивительно, нет. – Генри Мэйнард уставился на него. – Разве ты не знаешь, что тебе здесь всегда рады, Янси? Разве ты не знаешь этого, мой мальчик?

– Рад, что не путаюсь под ногами, сэр. Все же мне, правда, очень жаль, что я побеспокоил вас.

– Ты не побеспокоил меня. Ты меня просто сильно озадачил.

– Сэр?

– Я был наверху, в кабинете. Кондиционер был отключен, окно со шторой открыто, иначе я вообще не смог бы вас услышать. Ты что-то сказал Мэдж; ты говорил очень громко. Я не припомню точно слов…

– Да, сэр?

– Но смысл в том, что будет ужасно, если я узнаю, что ты здесь. – Генри Мэйнард глубоко вздохнул. – Янси, я сорок лет был знаком с твоим отцом. Разве ты не в курсе, что тебе всегда рады в моем доме? Боже милостивый, мальчик! Чтобы я рассердился, если…

– Но я не…

– Что «не»?

Мэдж, похоже, хотела что-то сказать, но Янси шикнул на нее.

– Должно быть, я запамятовал, – ответил он. – Просто не помню, что я это сказал, вот и все. – Янси положил руку на плечо Мэдж. – Маленькая леди сегодня немножко огорчена, сэр, и я, конечно, тоже огорчился.

– У Мэдж есть свои причуды. Я в курсе.

– Пожалуйста! – взорвалась Мэдж.

Генри Мэйнард не обратил на это никакого внимания:

– Прошлое по-прежнему рядом с нами, как всегда в Чарлстоне или где-то поблизости. Одно прикосновение, и начинается потоп; старые предрассудки смывают нас. Да, у Мэдж есть причуды…

– Как ее пушки-призраки в Форт-Самтере?

– Да нет! Она знает, что это всего лишь гром. Все гораздо сложнее. Что случилось с первым Мэйнардом в 1698 году, когда что-то или кто-то следовало за ним через болото на другой стороне острова? Что случилось с его потомком в 1867 году, когда коммодору Люку Мэйнарду, бывшему военному моряку флота Конфедерации штатов, разнесли череп на этом пляже, причем никакого орудия не было найдено, а на влажном песке на десять ярдов в любом направлении не нашли никаких следов, кроме его собственных? Может, это было ложное или неполное свидетельство? Для того чтобы объяснить все сверхъественными силами и озадачить излишне доверчивые умы? Чепуха! Хуже чем чепуха! Так что, если Мэдж думает о чем-то, что следует за тобой, не оставляя следов…

– Пожалуйста! – снова вскрикнула девушка. Она стряхнула руку Янси со своего плеча. – Ты всегда затыкаешь мне рот, папочка. Ты всегда велишь мне бежать поиграть и быть хорошей девочкой; все мне так говорят. Я не думаю о том, что следует за мной, не оставляя следов. Это ты об этом думаешь!

– Я думаю, Мэдж?

– Не отрицай! Я знаю тебя слишком хорошо! Ты об этом постоянно думаешь, и думаешь, и думаешь.

Генри Мэйнард взял себя в руки:

– В некотором смысле, моя дорогая, ты совершенно права. Эти старые предрассудки не имеют ни силы, ни ценности для логического ума. Я бы отдал все – все, что в моей жалкой власти, – если бы смог написать «что и требовалось доказать», лишь бы только опровергнуть их навсегда.

Несколько секунд все молчали, а легкий ветерок с гавани шевелил верхушки деревьев в парке. Потом их хозяин обратился к Янси Билу.

– Я надеялся, – сказал он почти жалобно, – что в Холле все будет совсем по-другому. И все будет по-другому! Обещаю, будет! Жизнь Мэдж была очень скучна; я знаю это и намерен исправить положение. По мере того как мы становимся старше, мой мальчик, мы обнаруживаем, что в уединении остается все меньше и меньше очарования. Когда-то давным-давно я был знаком со многими людьми в Чарлстоне. Конечно, теперь я потерял связь с большинством из них, но более молодые люди, такие, как миссис Хьюрет и доктор Шелдон, смогут составить нам приятную компанию. Мы просто будем приглашать их гораздо чаще. И я уже предпринял меры, чтобы закончить наше уединение маленькой вечеринкой.

Из внутреннего нагрудного кармана он достал маленький ежедневник в кожаном переплете, а из бокового кармана карандаш-фонарик и направил его луч на ежедневник, открывая его. Там ничего не было написано, владелец Мэйнард-Холла искал дату.

– Воскресенье, второе мая, – прочитал он вслух. – Это сегодня, год 1965-й, и день почти закончился. Первые гости прибудут завтра самолетом. Это люди, с которыми мы были знакомы в городе под названием Голиаф, это неподалеку от Хартфорда в Коннектикуте.

– Я знаю, сэр, Мэдж рассказывала мне!

– Позволь теперь мне рассказать. – Генри Мэйнард дернул плечом. – Молодой Риптон Хиллборо, с которым ты, я думаю, встречался, взял отпуск в своей юридической фирме в Хартфорде. Другая гостья, прибывающая завтра, очаровательная девушка по фамилии Брюс, Камилла Брюс, с которой ты тоже уже знаком. Я могу добавить, что в Голиафе есть два учебных заведения. Университет Колт и Колледж Лидии Стоун для женщин.

– К чему вы это, мистер Мэйнард? – спросил Янси требовательным тоном. Нет никаких причин, чтобы не вспомнить Камиллу, совсем никаких причин! Она, похоже, славная девчонка, спокойная такая, – сразу видно, что у нее есть возможности. Но при чем здесь Колт и Лидия Стоун? Она что, связана с женским колледжем?

– Не официально, нет! Камилла – наставник, она натаскивает туповатых девиц по математике. Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду под «возможностями», но я даже не хочу понимать.

– Забудьте, сэр! Просто у меня слишком длинный язык!

– Мэдж будет рада повидаться с Камиллой, я уверен. Хотя мое собственное присутствие, омрачающее здесь…

– Папочка, – воскликнула Мэдж, – к чему вообще все это?

– Мое собственное присутствие, омрачающее праздник, говорю я, может быть устранено на день-два. В среду я должен поехать в Ричмонд по делу. Видите ли, дела моего покойного брата остались далеко не в таком хорошем состоянии, как ему представлялось. Тем временем…

– Послушайте, сэр! Разве не приедет некий мистер Рэндалл или Крэндалл, газетный репортер или что-то вроде того?

– Мистер Роберт Крэндалл, Янси, бывший владелец и редактор «Гардиан», этой одной из нескольких газет в Голиафе, впрочем достаточно кредитоспособной, чтобы ее не смог поглотить ни один из крупных синдикатов, которые и так владеют всем и всеми в мире прессы. Хотя Крэндалл значительно моложе меня, он ушел в отставку этой весной, продав, в конце концов, газету сети «Шоу-Маркетер». Я думаю, это осталось на его совести. Мы не сходимся с ним по многим вопросом, и он плохо играет в шахматы, поскольку не умеет концентрироваться; но я нахожу его общество приятным. Приободрись, Мэдж, не смотри так угрюмо! С таким трио гостей будет нетрудно прогнать скуку…

– Камилла Брюс, Боб Крэндалл и добрый старый Рип Хиллборо! Все янки, а? – фыркнул Янси Бил, начиная пародировать самого себя. – Ба! Ну мы и повеселимся, ага?

– Янси, бога ради! – налетела на него Мэдж. – Янки – это человек из Новой Англии; а по-твоему выходит, это любой, живущий к северу от Вирджинии или Мэриленда. Камилла из Филадельфии, Рип родился в Нью-Джерси, а мистер Крэндалл, помнится, родом со Среднего Запада.

– Я наказан, милая, и приношу свои извинения всем проклятым янки, не родившимся в Новой Англии. Это все, сэр?

– Все, кто будет жить в Холле. Я забыл сказать тебе, Мэдж, что почти через двенадцать дней, в пятницу четырнадцатого мая, – отыскав эту дату в ежедневнике, величественный мистер Мэйнард отложил и книжку, и фонарик, нашими гостями станут еще двое. Я испытываю острую необходимость получить совет от одного из них. Мэдж, может быть, ты случайно помнишь Алана Грэнтама? Два года назад, если память мне не изменяет, он несколько раз заходил к нам в Голиафе, когда гостил у ректора Ливингстона в Колте. Ты помнишь Алана Грэнтама?

– Да, я помню его. И его помнит… – Мэдж замолчала.

– В течение последнего года он работал в Кинге-колледже, в Перлсе, в какой-то не слишком обременительной академической должности. Перле, штат Южная Каролина, расположен в Пьемонте, где-то милях в двухстах отсюда.

– Я знаю!

– Он полностью подпал под очарование Чарлстона, как иногда случается с людьми. К середине следующей недели из Нью-Йорка в Перле прилетит его друг. В пятницу четырнадцатого мистер Грэнтам привезет на машине своего друг из Перлса, чтобы показать гостю достопримечательности места, когда-то именовавшегося Городом Чарлза. Я пригласил их остановиться у нас, разумеется, но они вежливо отклонили приглашение; думаю, что они предпочитают свободу гостиницы. Ты ведь не против снова повидаться с Аланом Грэнтамом, не так ли?

– Ничуть не против. Алан славный, и с ним бывает интересно, если он постарается. Но есть кое-кто еще, кто очень хочет повидаться с ним!

Янси дотронулся до ее щеки:

– Без дураков, зайчик! Кто же так сильно хочет повидать этого парня?

– Камилла. О-о-о! – выдохнула Мэдж, взмахнув руками, а потом раскинув их в стороны. – Предполагается, что Камилла очень умненькая, и это на самом деле так, но… о-о-о! Она так запала на Алана, что вам будет неловко, если я стану рассказывать. И конечно, папочка, Валери Хьюрет строила тебе глазки. Валери не нравится быть вдовой…

– Это уж слишком, Мэдж!

– …но ей пришлось бы исполнить стриптиз в твоем кабинете, чтобы ты ее заметил. Впрочем, я говорила о Камилле. О-о-о! Если я когда-нибудь потеряла бы голову из-за мужчины, уж я не стала бы кричать об этом! Она топнула ногой. – Я слишком горда и не буду так унижаться, вот что!

– Твоя наивность, Мэдж, действует весьма освежающее в этот испорченный век. Однако! Поскольку ты вряд ли можешь служить авторитетом в чьих-либо сердечных делах…

– Папочка, почему тебе нужен совет Алана Грэнтама? Он занимается литературой и историей, он на стороне искусства, которому ты всегда не доверял. Почему тебе нужен совет Алана?

– Мне не нужен его совет, я пригласил его из вежливости. Человек, в чьем совете я нуждаюсь, – его друг, который будет сопровождать его в Чарлстоне.

– Да? И кто же он?

– Знаменитый путешественник, англичанин, доктор Гидеон Фелл. Ты должна помнить, моя дорогая. Он читал лекции в Голиафе в феврале; ты познакомилась с ним потом, за чаем.

– Мэдж, вот опять твои пушки-призраки, – вмешался Янси Бил, когда небо, казалось, вздрогнуло от отдаленных раскатов. – Слышишь, милая?

– Пушки-призраки? – В голосе Мэдж прорвалась обида. – Течения и водовороты, ты хочешь сказать! Все мы сталкиваемся друг с другом в воде, не понимая, куда нас несет!

– Мэдж…

– Да, я помню доктора Фелла. Он читал лекцию на тему «Убийцы, которых я встречал». И там было какое-то самое жуткое убийство в графстве Уэстчестер, недалеко от Нью-Йорка, какая-то актриса, которую застрелили из самострела или чего то такого, и доктор Фелл оказался тем человеком, который…. Папочка, что все это значит? Ты думаешь, здесь произойдет убийство? Или ты просто хочешь, чтобы он объяснил, как сто лет назад на пляже умер коммодор Мэйнард? Иногда мне кажется, что не стоит…

Нечто вроде судороги пробежало по лицу пожилого человека.

– Мэдж, прекрати! Ради бога, прекрати! – Его крик загудел под магнолиями. Через секунду Генри Мэйнард взял себя в руки: – Кто говорил об убийстве, моя дорогая? Совет, который мне нужен, касается тебя.

– Меня? Как это может касаться меня?

Мэйнард посмотрел на нее сверху вниз.

– Все, что я делаю, – сказал он, – я делаю ради тебя и твоего счастья. Ты можешь не ценить этого, ты даже можешь не понимать этого, но к настоящему времени у тебя должны быть кое-какие основания хотя бы поверить этому. – Его голос стал жестким. – Давайте не будем больше ничего обсуждать; я ясно выразился?

– Да, – прошептала Мэдж после паузы.

– Янси!

– Сэр?

– Я почти забыл, какая здесь погода. Сегодняшний день, кажется, был слишком теплым для начала мая. Но очень скоро станет прохладно. Мэдж и мне лучше пойти в дом. У тебя есть еще вопросы, дорогой мальчик?

– Множество вопросов, сэр. Что же все-таки преследует людей и разбивает их черепа, не оставляя при этом следов?

– Доброй ночи, Янси! Увидимся с тобой завтра.

– Что-то здесь творится забавное, говорю я вам, – пробормотал Янси Бил.

Пушки-призраки загрохотали и зазвенели в небесах.

Глава 2

Пятница, четырнадцатое мая.

В девять часов утра «империал» с открытым откидным верхом выкатился из Перлса по Пинкни-роуд в направлении трассы номер 276, которая со временем превратилась в Межштатную трассу номер 26, проходившую мимо Колумбии, столицы штата, на юго-восток, по направлению к Чарлстону.

Алан Грэнтам, который и не догадывался, что приходится духовным братом Янси Билу, ехал с постоянной дозволенной скоростью шестьдесят пять миль. На заднем сиденье, словно человек-гора, слишком громадный, чтобы уместиться в небольшом пассажирском кресле рядом с водителем, сидел его друг доктор Гидеон Фелл.

Судьбе Алана Грэнтама в его тридцать с небольшим могли бы позавидовать многие. Если сам Алан с этим и не согласился бы, то лишь потому, что его ум волновало слишком многое. В дополнение к проблеме, которую представляли собой Мэйнарды на острове Джеймс, существовал еще постоянно возвращающийся духовный кризис, связанный с Камиллой Брюс. Камилла ни днем ни ночью не покидала его мыслей. Тем не менее на его завидное положение намекнул и доктор Фелл – вскоре после своего прибытия в четверг во второй половине дня.

Алан был на платформе, когда большой «уиспер-джет» Восточных авиалиний, летевший без посадки по маршруту Ньюарк-Перлс, опустился в аэропорту Перлс-Атенстаун. Доктор Фелл, в шляпе и черном плаще размером с палатку, не спеша сошел по ступенькам самолетного трапа и двинулся вразвалку, опираясь на свою палку с ручкой-костылем. Розовое лицо уже распарилось, бандитские усы загнулись вниз, а очки повисли на черной ленточке. Он сердечно пожал руку подвижному молодому человеку среднего роста в свободных брюках и спортивной куртке.

– Черт! – хмыкнул доктор Фелл. – Хе-хе-хе! Простите меня, мой дорогой друг; в сиянии солнца есть кое-какие элементы юмора. Вы не против, если я сниму свой обагренный кровью плащ?

– Против? Я надел куртку, чтобы только разнообразить мое предполагаемое академическое положение. Сейчас еще несколько рано, разумеется; ртутный столбик еще не начал подниматься.

– Он поднялся достаточно высоко, – твердо проговорил доктор Фелл. Архонты афинские! В Англии, как вы великолепно знаете, любая температура выше 21 градуса по Цельсию вызывает парализующий солнечный удар. Могли бы мы… э-э-э?..

– Выпить? Ну конечно. Виски вы не будете, не так ли?

– Человек, способный пить виски в такую погоду, – прогудел доктор Фелл, не снимет байковое нижнее белье в тропиках и попросит гамбургер на пиру у Лукулла. Нет, боже упаси! Почему вы спрашиваете?

– В этом штате, магистр, крепкие спиртные напитки не продаются в розлив. Мы покупаем все, что хотим, в винном магазине, а уж потягиваем дома. Если вы жаждете бурбона (на Юге всегда пьют бурбон, хотя шотландское виски тоже нельзя назвать непопулярным), вам придется дождаться, когда мы попадем ко мне домой. Если подойдет пиво или вино…

– Пиво во всех случаях! Пиво навсегда! Здесь что-нибудь есть поблизости?

– Здесь, в аэропорту. Идите сюда.

Воздух из кондиционера поглаживал мрамор за стеклянными дверями. В полутемной, приятной пещерке бара между ними на столике стояли высокие стаканы «Старого гейдельбергского»; Алан закурил сигарету, а его гость тяжеловесную пенковую трубку.

– Ничто не сравнится с выпивкой! – пробормотал доктор Фелл, поднимая свой стакан и выдувая из трубки искры, словно дух вулкана. – Я знал вас в Англии, Алан, когда вы учились в колледже «Симон Маг» в Кембридже. Одна вещь мне неизвестна. Раньше мне никогда не приходило в голову, что это может оказаться достаточно важным. Но в этой стране я обнаружил, что первый вопрос, который один американец задает другому, – откуда тот родом. Пусть радость будет безграничной; я склоняюсь перед обычаем. Так откуда вы родом?

– Уилмингтон, штат Делавэр, вотчина Дюпонов.

– Вот как! Ваша академическая должность, о которой вы упомянули… чему вы ее приписываете?

– Я сказал «предполагаемое академическое положение», если помните. Никому из моих друзей, поверьте, оно не кажется таким забавным, как мне.

– Похвальное отношение, но постарайтесь мне ответить: чему вы это приписываете?

– Моему кембриджскому диплому магистра искусств, – ответил Алан. Степень магистра от «Симона Мага», похоже, производит мощный стимулирующий эффект.

– В чем именно состоят ваши обязанности здесь?

– В Кинге-колледже, который отпразднует свою двухсотлетнюю годовщину в тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году и чье имя оставалось неизменным даже тогда, когда Ричард Перле, его первый основатель-тори, был изгнан из города во времена революции, я читаю мемориальные лекции Хьюза Беруэлла по английской литературе. В течение года необходимо прочитать всего двадцать лекций, мой долг исполнен почти полностью – до начала следующего цикла в июне.

– Ага! Вы хороший лектор?

– У меня есть энтузиазм, только и всего. Как лектор, полагаю, я не могу быть более чем безразличен. Камилла бы сказала…

– Камилла, то есть мисс Брюс? Молодая леди, о которой вы так часто говорите? Так что бы она сказала?

– Много всего. Так как я не восхищаюсь нашими сегодняшними «священными коровами», многократно воспетыми Прустами и Джойсами, – с репутацией, раздутой далеко не в соответствии с их действительными заслугами, предполагается, что я старый замшелый тип, интересующийся только сенсационной мелодрамой или комедией положений.

– Это так и есть?

– До некоторой степени, только до некоторой степени… Хотя в Кингсе, похоже, ничего не имеют против. Они попросили меня остаться на следующий год штатным сотрудником факультета, на что у меня есть все основания согласиться.

– Я понял из ваших писем, – сказал доктор Фелл, – что вам до некоторой степени нравится Юг?

– До некоторой степени? Это самое подходящее место для вашего покорного слуги. Мне нравятся здешние люди, их легкий нрав и свобода от какого бы то ни было давления, столь характерных для Нью-Йорка и его окрестностей. Короче, я чувствую себя как дома.

Пыхтящий и ворчащий доктор Фелл стряхнул пепел со складок своего бескрайнего плаща, откинулся назад и заморгал, глядя на собеседника сквозь свои криво сидящие на носу очки.

– Вам никогда не приходило в голову, Алан, что вы очень везучий малый?

– Ну…

– Подумайте сами! У вас есть независимый доход, значит, вы не нуждаетесь в академической должности, если сами того не захотите. У вас есть молодость, здоровье и, вне всякого сомнения, энтузиазм – он пузырится и грохочет в каждом вашем слове. Неужели вам никогда не приходило в голову, как вам исключительно повезло?

– Но где бы ни жил человек, у порога его всегда растет куст чертополоха.

– При этом ваш личный куст чертополоха – это…

– Камилла! Если бы только чертову девицу можно было убедить хоть немного заинтересоваться мной!

– А она не интересуется?

– Я не знаю, магистр. Может, оставим этот вопрос? К тому же противник математики вроде меня не должен монополизировать беседу. Как дела у вас, доктор Фелл? Раскрылось ли дело в Ричбелле?

– Почти раскрылось, когда лейтенант полиции по имени Спинелли застрелил виновную сторону в парке развлечений. Я только надеюсь…

– Надеетесь, что вновь не попадете в очередную историю?

– Откровенно говоря, мой дорогой друг, у меня нет ни малейшего представления о том, куда я попаду. Вот добрый мистер Генри Мэйнард, например, чего он от меня хочет? Он не говорит, он лишь намекает. Вы можете хоть на что-нибудь намекнуть, чтобы просветить меня?

– Я тоже ничего не знаю; я просто лошадь для вашей леди Годивы. Но Мэйнарды…

– Эта история с Мэйнардами, – произнес доктор Фелл, допивая пиво и плюхая стакан на стол, – мне кажется, таит много тайн. С вашего разрешения, однако, оставим этот вопрос, пока он сам не встанет перед нами.

Итак, в девять утра в пятницу в «империале» Алана они выехали из города по трассе номер 276. Это был прекрасный День, с легким ветерком. Доктор Фелл на заднем сиденье держал свою палку-костыль прямо перед собой, положив руки на ее ручку. Он отложил в сторону свою шляпу, которая все равно не могла удержаться на голове из-за ветра; огромная копна его седых волос отчаянно развевалась, как и ленточка на его очках. Но розовое лицо сияло, усмешка оживляла несколько его подбородков. Иногда он наклонялся в сторону и ловил глаза Алана в зеркале заднего вида, олицетворяя собой образ Старого короля Коля.

Перле остался далеко позади, когда доктор Фелл наконец заговорил.

– Между прочим, – сказал он, – где мы остановимся в Чарлстоне? Как я понимаю, мы оба отклонили приглашение Мэйнарда?

– Да. Здесь есть два роскошных отеля: «Фрэнсис Марион» на углу Кинг-стрит и Кэлхаун-стрит и «Форт-Самтер» на бульваре Мюррей с видом на гавань. Оба они первоклассные; если я предпочитаю «Фрэнсис Марион», но только потому, что часто там останавливался и хорошо его знаю. Во всяком случае, я забронировал там номера для нас.

– Хорошо! И неглупо! Пусть будет «Фрэнсис Марион».

– Вы что-то еще начали говорить, магистр?

– Ага! – согласился доктор Фелл в свойственной ему рассеянной манере. – Я сам – хрумпф! – не совсем невежда касательно Юга, хотя мои лекторские пути пролегали в основном через крупные города: Ричмонд, Атланта, Новый Орлеан.

– Так вы что, никогда не были в Чарлстоне?

– Напротив, я был здесь однажды несколько лет назад, но так недолго, что почти не видел его.

– Что вы можете рассказать мне о городе?

Доктор Фелл прищурился на солнце, которое, похоже, всегда светит вам прямо в глаза независимо от того, в какую сторону едешь.

– Не желая походить на первый попавшийся под руку путеводитель, ответил он, – я могу сообщить вам, что город Чарлстон назывался в конце семнадцатого века Чарлз-Тауном – Городом Чарлза в честь короля Карла Второго; он стал именоваться Чарлстоном с тех пор, как его присоединили после Американской революции; он построен на полуострове между реками Эшли и Купер, воды которых сливаются в гавани, окруженной кольцом песчаных островов и старинных фортов. Смутно мне вспоминается тихий городок в пастельных тонах, с грациозными шпилями церквей, с домами с двойными двориками и садами, утопающими в тропических цветах. Я вспоминаю очень длинную, хотя довольно узкую магистраль…

– Кинг-стрит.

– …словно прорезанную ножом и проходящую прямо из северных предместий к Батарее. Но всегда, – просипел доктор Фелл, – этот скучный старый мозг снова и снова хочет пожужжать, словно муха, около тех островов в гавани. Позвольте мне задать вам вопрос-другой.

– Да?

– Остров Салливен и Форт-Молтри, разумеется, прославлены в песнях и историях. Равно как и Форт-Самтер. Где именно находится Форт-Самтер? Он печально известен – хрумпф! – печально известен тем, что двенадцатого апреля 1861 года конфедераты обстреляли Форт-Самтер, начав тем самым боевые действия между Севером и Югом. Но как они обстреляли его? С корабля?

– Нет, магистр. Из другого форта.

– Другого форта?

– Да. Из Форт-Джонсона, на восточной оконечности острова Джеймс, на расстоянии меньше двух миль. В Форт-Самтер можно добраться по воде; маленький пароходик совершает туда экскурсии каждый день.

– А другие острова?

– К ним ко всем ведут мосты. Нельзя лишь посетить развалины Форт-Джонсона – на этой оконечности острова Джеймс построили военно-морскую исследовательскую станцию. Но Мэйнард-Холл находится совсем рядом, недалеко от Форт-Джонсон-роуд. Вы видите, куда это ведет нас, доктор Фелл? Это ведет нас прямиком к Мэйнардам, их друзьям и нашему собственному весьма незавидному положению. Давайте наконец-то обсудим этот предмет.

– Ага! Лучше обсудим.

– Я не буду вдаваться в историю Мэйнардов. Мистер Мэйнард сам может рассказать нам гораздо больше, чем я узнал, копаясь в библиотеках. Во всяком случае, именно сегодняшняя ситуация, похоже, не слишком приятна.

– А какова же сегодняшняя ситуация, мой дорогой друг? – прогудел доктор Фелл. – Мэйнард написал, что намеревается собрать то, что он называет маленькой домашней вечеринкой. Но она должна была начаться почти двенадцать дней назад, третьего мая. Наверняка компания давно разъехалась.

– Ничего подобного! Они все еще там.

– Архонты афинские! Кто все еще там?

– Генри Мэйнард, его дочь (ее мать умерла вскоре после рождения Мэдж), моя Камилла, бывший газетный издатель по фамилии Крэндалл и пара неоперившихся юристов, северянин и южанин: соответственно Риптон Хиллборо и Янси Бил. Двое других не живут в доме, но часто приезжают в гости; это молодой медик Марк Шелдон и моложавая женщина Валери Хьюрет, которая вышла замуж за потомка старой гугенотской семьи и овдовела три или четыре года назад. Вечеринка продолжается.

– Откуда вы это знаете?

– От Камиллы, Ее письма регулярны, хотя и холодны.

– И вы говорите о не очень приятной ситуации? В чем, собственно, неприятность?

– Скажем, в тревоге и смятении. В том, что остается неясным. Камилла загадочна, так же загадочна, как и Генри Мэйнард, настолько загадочна, что я не могу быть уверен ни в одном проклятом факте! Хотя Камилла явно расстроена. Что-то довольно сенсационное произошло ночью в прошлую пятницу, седьмого, когда мистер Мэйнард уезжал по делам в Ричмонд. Вплоть до этого момента, кажется, сам он был очень печален и молчалив. Когда в субботу утром он вернулся, это был другой человек, сердечный и склонный пошутить. Гости собирались разъехаться на уик-энд; он даже слышать об этом не захотел и уговорил всех задержаться. Камилла расстроена, и это меня очень беспокоит. Но это все, что я могу вам рассказать. – Алан неожиданно раскипятился. Хотя он обычно вел машину не спуская глаз с дороги, теперь он обернулся и пытливо посмотрел на своего спутника. – Что вы думаете о Генри Мэйнарде? Внешне он выглядит чопорным, но готов поспорить, что он вовсе не чопорен. За этим фасадом чувствуется взрывная личность.

– Соглашаюсь без борьбы, – хмыкнул доктор Фелл.

– Насколько хорошо вы знаете его, магистр?

– Я встречался с ним только один раз. А вы?

– Я видел Мэйнарда всего три раза, и к тому же два года назад, когда заходил к ним в Голиафе в Коннектикуте. У него имеется дочь по имени Мэдж.

– Ага, я знаю. Ну и?..

– Мэдж буквально излучает сексуальную привлекательность, – сказал Алан. Как у покойной Габи Делис, у нее глаза, которые вскроют раковину устрицы на расстоянии шестидесяти шагов. Мэдж и не догадывается об этом; для нее это так же естественно, как дышать, и она никогда не отдает себе полного отчета в том, какой эффект производит на любого мужчину на расстоянии нескольких ярдов. Я мог бы и сам увлечься ей, вот почему и ходил туда три раза, если бы не встретил Камиллу, и… и…

– И что? – требовательно спросил доктор Фелл, который теперь выглядел огорченным. – Простите любопытство старой калоши, откуда такое нежелание говорить о леди? Неужели вы просто увлеклись? Вы влюблены в нее?

– Да, кроме тех моментов, когда готов ее убить. Или, если быть более точным, когда она готова убить меня.

– Готова вас убить, неужели? Это наверняка благоприятный знак, разрази меня гром!

– Нет, это безнадежно! Камилла отличается от других женщин.

– Каким же образом она от них отличается?

– Не анатомически, черт возьми! Если говорить о чисто сексуальной привлекательности, на мой взгляд, она даст сто очков вперед Мэдж Мэйнард, да и любой другой женщине в мире.

– Тогда в чем же, в конце концов, заключается природа ее отличия? Пропади все пропадом! Могу я добиться от вас более внятного объяснения?

Алан задумался.

– Это не тот предмет, – сказал он, – по поводу которого мы можем столкнуться лбами. Камилла математик, а математика – то, что мне более всего ненавистно. По политическим воззрениям она либерал, озабоченный вопросами социального обеспечения; я же реакционный консерватор, которому на все это глубоко наплевать. У нее весьма продвинутые взгляды в отношении литературы и искусства; я же не вижу никакой заслуги в издевательстве над английским языком или в порче холстов под воздействием ночных кошмаров. Лучшее, чего мы с ней можем достичь, – это вооруженное перемирие. Подождите, сами все увидите!

– Вы уверены – хрупмф! – вы уверены, что хорошо ее понимаете? Например, вы упоминали о своих значительно менее чем прохладных чувствах к ней.

– Нет, Камилле это было бы неинтересно. – И Алан снова разозлился. – Но я хотел бы знать, что происходит в Мэйнард-Холле! Если призрак старого пирата все еще сторожит кое-кого, чтобы раскроить ему голову тупой стороной томагавка!..

Казалось, будто он выплеснул ведро холодной воды в лицо своего спутника.

– Одну минуточку! – захлебнулся доктор Фелл, задыхаясь и хватая ртом воздух. – Не могли бы вы повторить еще раз, пожалуйста? Если призрак старого пирата все еще сторожит кое-кого, чтобы ЧТО?..

– Это лишь легенда, магистр. Правда, основанная на факте, но все остальное – только слухи и сплетни; все остальное в тумане.

– В тумане или в лунном свете, мой мальчик, давайте послушаем!

Алан сосредоточился на дороге.

– Первого Мэйнарда, получившего землю от лордов-владетелей провинции Каролина (в 1685 году, насколько я помню), звали Ричардом. Имена Ричард, Генри и Люк повторяются в роду до нынешнего времени.

Уже немолодой человек, наш первый Ричард, похоже, был в известном смысле сорвиголовой. Он купил пятьсот акров на северном берегу острова Джеймс, потом женился, завел семью и осел, занявшись выращиванием риса и хлопка. А потом началась его жестокая вражда с Большим Натом Скином.

Натаниэль Скин, хотя и достойного происхождения и образования, был самым отъявленным головорезом со всклокоченной бородой. Он плавал с пиратами и жил у индейцев; впрочем, никто не мог доказать первого, а последним он даже хвастался. Он жил тогда в каменной хижине рядом с болотом на южном берегу острова, неподалеку от места, где сейчас находится пляж Каприз. Нам неизвестно, за что он возненавидел Ричарда Мэйнарда и угрожал (цитирую) «выпустить из него кишки». Впрочем, Ричард отвечал ему тем же самым.

Джозеф Мортон, губернатор колонии Чарлз-Таун, искал повода избавиться от Скина. Годы шли, повод нашелся. У Большого Ната было две жены-индианки, по существу просто рабыни, закон же запрещал рабство для индейцев. В один из дней 1692 года губернатор Мортон отправил своего военного помощника, капитана Уэринга, передать Скину документы о высылке и выставить его вон. Капитан Уэринг перебрался с материка на остров в маленькой лодке, но не знал, где ему найти Скина. Ричард Мэйнард вызвался его проводить.

Они скакали по едва видневшейся тропинке – единственной островной дороге в то время. Не успели они спешиться, как Большой Нат Скин выскочил из дома с оружием в руках. Не обращая внимания на губернаторского офицера, он направил весь свой яд на старого врага. Швырнув оружие к ногам Ричарда, он пробурчал что-то, прозвучавшее как вызов, который ни один Мэйнард не смог бы не принять, и разразился проклятьями.

На тех одиноких песках вблизи болота, должно быть, была исполнена настоящая боевая пляска. Он дрались по-индейски, на ножах и томагавках, нож в правой руке, а томагавк – в левой.

У Ричарда Мэйнарда, хорошего фехтовальщика, непривычного к такой мясницкой работе, была либо большая скорость, либо большая удача. Не обладая особой щепетильностью, он не возражал против ножей. Но расколоть череп человека с помощью томагавка казалось ему проклятым варварством. Отразив первые удары Скина, он словно потерял голову и ринулся в бой.

Томагавк, как вам известно, представляет собой всего лишь маленький топорик с плоской поверхностью, без головки на стороне, противоположной острию. Даже тупой конец был смертоносен. Скин снова ринулся, пытаясь ударить ножом вверх, целясь в живот своему противнику. Когда томагавк повернулся в его руке, тупым концом внутрь, Ричард сильно стукнул по правой стороне головы Скина. Тот не смог парировать удар рукой, вооруженной ножом; он лишился чувств, а пока падал, Ричард заколол его в сердце.

Большого Ната похоронили на краю болота, там, где он упал. Капитан Уэринг был свидетелем всей сцены; так называемый «суд» над Ричардом Мэйнардом имел мало общего с правосудием. Присяжные освободили его чуть ли не с радостью и уж совершенно определенно поблагодарили за то, что Скина похоронили по христианскому обряду. До сих пор рассказ этот был абсолютно правдив, он подтверждается записями; вы можете увидеть их, с подписью и печатью. Но потом, доктор Фелл… потом…

Доктор Фелл, до сих пор сосредоточенно внимавший рассказу, скосив глаза, на этом месте не выдержал.

– С образцовым терпением, – проговорил он, – я выслушал рассказ об этом вполне сносном примере сенсационализма. И с большой радостью продолжу слушать. До сих пор, однако, я не заметил никакой загадки, которая не позволяла бы кому-либо спать по ночам.

– Ричард Мэйнард, говорят, не спал по ночам.

– Да?..

– Снова пронеслись года, – продолжал Алан. – Очевидно, от Большого Ната Скина не осталось и следа. Его хижина развалилась, жены его возвратились в свое племя тускарора. За исключением наплыва переселенцев, остров Джеймс мало изменился. Зато постепенно менялся Ричард Мэйнард.

Никогда и не обладавший добродушием, он стал таким мрачным и нервным, что его дети боялись и приближаться к отцу. Любому, кто готов был его выслушать, он жаловался, будто что-то или кто-то повсюду следует за ним по пятам. Он подпрыгивал до потолка, если дверь внезапно отворялась; он боялся сумерек и не выносил ночь.

В один из дней 1698 года он вновь поскакал на другую сторону острова. Никто не знал, зачем он туда поехал. Его лошадь той ночью вернулась, он нет. На рассвете его тело нашли в болоте в нескольких сотнях ярдов к северу от могилы Большого Ната. Правая сторона его головы была пробита, причем не режущим лезвием, а словно несколькими ударами тупого конца томагавка. На мягкой грязной земле вокруг отыскались его собственные следы, только его следы. Какого бы то ни было оружия не нашли.

Такова эта история, доктор Фелл. Делайте с ней что хотите. Я приношу извинения за подобные глупости. Но и живой Натаниэль Скин ни для кого не был подходящей компанией, а уж мертвый…

Доктор Фелл плотно зажмурил глаза и втянул в себя воздух.

– Стоп! – прогудел он. – Я думаю о том, что услышал… Разве не послужила продолжением этой истории другая, очень похожая, случившаяся около ста лет назад?

– Если вы имеете в виду коммодора Люка Мэйнарда в 1867 году, то у нас почти так же мало свидетельств и о нем.

– Почти так же мало свидетельств? Архонты афинские! Ведь наверняка уже существовали газеты?

– О да. Но…

– Но – что?

– Коммодор Люк Мэйнард, мрачный сорвиголова и убежденный конфедерат, командовал одним из тех южных рейдеров, которые причинили такой урон торговле Федерации. Каждый слышал о боевых кораблях конфедератов «Флорида» и «Алабама». Люк Мэйнард командовал боевым кораблем конфедератов «Пальметто», так же, как и другие, построенным в Англии и оснащенным пушками в порту вдали от берегов Британии. В конечном итоге с ним разобрался боевой корабль федералистов «Понтиак», с гораздо большим тоннажем и огневой мощью; два корабля потопили друг друга во время схватки неподалеку от Ямайки в 1864 году. Люк Мэйнард оставался на своем посту, когда корабль пошел ко дну, но его подобрала лодка сторонников Конфедерации из Порт-Рояля.

Если он не погиб под пушками врага, то вполне мог бы умереть на дуэли после войны. С флагштока около Мэйнард-Холла был спущен флаг со звездами и полосами. Федеральные войска оккупировали тогдашнюю цитадель на Марион-сквер; на каждом углу было полно проклятых янки, а коммодор Мэйнард не отличался уравновешенностью. Однако и от пули он тоже не погиб.

Как-то ночью в апреле 1867 года он прогуливался по берегу вниз, на запад. Его тело нашли при отливе следующим утром. Хотя он лежал выше верхней границы прилива, песок под ним был влажным на тридцать футов во всех направлениях.

Правая сторона головы разбита, никаких следов, кроме его собственных, и никакого оружия!

Я говорил, что газеты принесли мало пользы. Они все еще хранятся в подвале библиотеки Городского колледжа Чарлстона. Но можно понять, почему от них не много толку. Конфедерация пережила четыре года террора, включая мягкий марш Шермана от Атланты к морю, а потом по обеим Каролинам. Конфедерация была сыта событиями по горло. Газетные отчеты о смерти коммодора Мэйнарда настолько сдержанны, что из них трудно понять, что именно произошло. Правда, газеты упоминают, что на песке на небольшом расстоянии от тела, в двенадцати или пятнадцати дюймах от его головы и на десять дюймов выше ее, лежал маленький клубок водорослей. Но это вряд ли поможет…

– Водорослей! – внезапно прогудел доктор Фелл. – О Бахус! О моя древняя шляпа! Вы сказали «водорослей»?

– Да. Их часто находят на берегу, знаете ли.

– Ага, разумеется! Я опять заблудился в своих мыслях. – Доктор Фелл заморгал, глядя на проносящийся мимо пейзаж. – Кстати, где мы сейчас?

– Проехали Колумбию и стомилевую отметку. Через час с небольшим…

До конца поездки они мало о чем говорили. Сосредоточенно скосив глаза, доктор Фелл размышлял о чем-то, положив руки на палку. Алан курил сигарету за сигаретой, а перед его мысленным взором стояла Камилла. Он видел каштановые волосы, сияющее лицо, темно-голубые глаза, которые почти никогда не встречались с ним взглядом.

Через четверть часа после полудня они оказались в деловом индустриальном районе к северу от центра Чарлстона. Алан сделал правый поворот, влившись в непрерывный поток машин.

– Это Кинг-стрит, – сказал он, – очень длинная магистраль, о которой вы упоминали. Теперь еще минут десять или около того, чтобы преодолеть эти светофоры. Когда загорается зеленый, нужно быть по крайней мере вторым, иначе красный снова загорится, прежде чем успеешь проскочить.

Нам придется рыскать по всему городу в поисках отеля?

– Нет. Вы скоро увидите его с правой стороны, на углу Кэлхаун-стрит напротив Марион-сквер. Ищите большое здание из красного кирпича с въездом на стоянку.

– Как я уже неоднократно намекал, – сказал он десять минут спустя, Генри Мэйнард в состоянии рассказать о своей семейной истории гораздо больше, чем можно почерпнуть из документов. – И снова беспокойная нотка прозвучала в его голосе. – Ничего очень страшного сейчас происходить не может, иначе мы бы уже услышали об этом! Там все в порядке! Здесь мы поворачиваем…

– Ну, – заметил доктор Фелл, – кажется, кто-то вас приветствует. Молодая леди…

Сердце Алана подпрыгнуло. Он подъехал к окрашенному в белый цвет шлагбауму поперек въезда на открытую автостоянку. Левой рукой он нажал посеребренную кнопку на механической кассе, контролирующей въезд и выезд. Механизм зазвенел, выдавая пробитый бумажный билетик, шлагбаум поднялся, и их машина тронулась.

Потом Алан увидел ее.

Чуть выше, чем Мэдж Мэйнард, ростом, возможно, чуть более тоненькая, но с очень похожей фигурой, она была в летнем бело-голубом платье немного строгого вида и махала ему рукой с зажатыми в ней солнечными очками.

– Камилла!

– Алан!

– Все в порядке? Никто не пользовался томагавком, надеюсь?

– Нет, в последнее время нет, – ответила Камилла. Она казалась слегка разгоряченной, без сомнения из-за теплого дня. – Если ты имеешь в виду те жуткие старые истории, то в оружейной комнате здесь есть томагавк. Но нынче они вышли из моды, даже для того, чтобы ты испробовал его на мне.

– На тебе?

Только сейчас Алан заметил стоящего рядом незнакомца и мгновенно оборвал себя. За Камиллой возвышался дюжий мужчина в темном костюме и темном галстуке, лет пятидесяти или около того, начинающий полнеть. У него была тяжелая челюсть, но добродушные глаза. Он держался весьма вежливо. Впрочем, внимание Камиллы было сосредоточено на Алане.

– А разве я сделала что-либо дурное? – спросила она. – Ты сказал, что остановишься в этом отеле и будешь здесь в половине первого. Ох! Извините! Это мистер… лейтенант… капитан…

– Капитан Эшкрофт, – вставил здоровяк, – полиция графства Чарлстон. – Его глаза оживились. – Мистер Грэнтам? Доктор Гидеон Фелл?

Доктор Фелл приподнялся на заднем сиденье машины и поклонился впечатляющее зрелище! Капитан Эшкрофт обратился к нему в высшей степени официально:

– Когда вы зарегистрируетесь, сэр, вы и мистер Грэнтам, я буду очень рад перекинуться с вами словечком без протокола. Вполне справедливо, сэр?

– Словечком, сэр, – сообщил ему в ответ доктор Фелл еще более официально, – мы перекинемся во время ленча. Тем временем позвольте мне сформулировать вопрос, который совсем измучил моего юного друга. Не произошло ли в Мэйнард-Холле каких-либо треволнений?

Капитан Эшкрофт помедлил.

– Ну… вот! – Он вытянул руку, словно делая гипнотические пассы. Ничего, из-за чего стоило бы беспокоиться. Но вы могли бы это назвать треволнением, если хотите. Короче говоря, кто-то украл пугало.

Глава 3

– Вы не возражаете против того, чтобы повторить ваш рассказ, Камилла? Насчет ночи в прошлую пятницу?

– Всю историю?

Они закончили ленч в кофейне отеля. Камилла Брюс, Алан Грэнтам и капитан Эшкрофт сидели за столиком на четверых. Через дорогу, за стеклянной стеной, выходящий на Кинг-стрит, посреди зелени и цветов Марион-сквер, со своей колонны смотрел на юг Джон К. Кэлхаун, возвышаясь над городом, чьи пастельные краски и грациозные церковные шпили пришлись по душе доктору Феллу.

Алан, сидевший напротив Камиллы, не мог отвести от нее глаз. Сливочно-розовый цвет лица, густые каштановые волосы почти до плеч, темно-голубые глаза, упорно глядевшие в окно каждый раз, когда он пытался поймать их взгляд. Камилла очень нервничала. Он оказался не прав относительно строгого вида ее платья: при ближайшем рассмотрении обольстительная фигура Камиллы превращала его во что угодно, только не в строгое.

– Всю историю? – повторила она. – В самом деле!..

Капитан Эшкрофт положил локти на стол:

– Вот что, мэм, вы просто сделайте то, что вас просит мистер Грэнтам. Да, всю историю! Я бы и сам хотел ее опять послушать. Может быть, не про пугало. Как я думаю, это не важно. Отбросы общества могут украсть что угодно! Это они стащили ваше пугало, мэм, больше некому.

– Значит, пугало, – вмешался Алан, – стояло не на маисовом поле?

В нежном голосе Камиллы прозвучала нотка боли:

– Ох, Алан, ты думаешь о «Волшебнике из страны Оз»!

– Разве?

– Как часто ты видишь пугало на маисовом поле? Люди ставят пугала там, где, как им кажется, птицы могут нанести урон. Пугало, и я уже пыталась это объяснить, стояло в саду позади Холла. Мэдж поставила его, когда они приехали сюда в первый раз в апреле, а я ей помогала. Она нашла мешок из-под соли, который как раз подходил по размеру для головы, и взяла один из приличных костюмов, а еще шляпу своего отца. Мистеру Мэйнарду это не понравилось; он, правда, ничего не сказал, но от него всякий раз, как он видел пугало, исходили просто волны раздражения.

– Его можно понять, Камилла. Такое щегольство у пугала совсем неуместно.

– Реализм, разумеется, тоже неуместен? Садовник дал нам что-то вроде нагрудника, которое Мэдж и я набили соломой. Может быть, это мы думали о «Волшебнике из страны Оз»?.. Сверху надели пиджак и связали вместе рукава бечевкой. Это было прекрасное пугало!

– Готов поспорить, так оно и было…

– Алан Грэнтам, пожалуйста, вы можете сидеть спокойно и не ехидничать каждый раз, когда я открываю рот?

– Я не ехидничал, Камилла.

– Ехидничал, ты и сам знаешь, что да! Ты всегда ехидничаешь! Я слова не могу сказать, чтобы ты не прицепился!

Капитан Эшкрофт сделал широкий умиротворяющий жест.

– Ну вот что, мэм, – произнес он самым отеческим тоном, – забудьте о пугале. Что меня волнует, так весь этот шум-гам среди ночи. Все рассказали мне свои версии, предположим, вы расскажете нам и свою, как вы рассказали уже доктору Феллу…

– А где доктор Фелл?

– Разве забыли? Его позвали к телефону минуты три назад! И это, кстати, напомнило мне, мистер Грэнтам, вот что. Не знаете ли вы человека по имени Спинелли, лейтенанта Карло Спинелли, из графства Уэстчестер неподалеку от Нью-Йорка?

– Я незнаком с ним, но слышал о нем от доктора Фелла.

Капитан Эшкрофт покачал седеющей головой:

– Более чем двадцать лет назад я служил в армии вместе с Карло Спинелли. Послушали бы вы, что он говорит о докторе Фелле! Он невероятно высоко ценит этого блуждающего человека-гору. Да, Спинни его ценит, и теперь, когда я познакомился с доктором, я совершенно согласен с Карло. Давайте же, мисс Брюс! Вы же не против рассказать мне об этом?

– Я действительно совсем не против рассказать вам об этом, капитан Эшкрофт. С вами очень легко говорить, не то что с некоторыми людьми, которых я могла бы назвать по имени…

– Ну, успокойтесь, мэм!

– Но я совсем не думала, что вы окажетесь таким. – Камилла откинула назад прядь волос. – Рип Хиллборо убедил мистера Мэйнарда обратиться в полицию, чего тот не хотел делать. Когда Мэдж сказала, что из Чарлстона приедет детектив…

– Это испугало вас, не так ли?

– Я испугалась до смерти! Даже хотела убежать и спрятаться. В рассказах…

– Я знаю, мэм. Знаю! Если бы мы вели себя так, как это описано в детективных историях, то попадали бы в неприятности каждый раз, когда появлялись. Большинство людей относятся к нам недоброжелательно: полиция всегда не права, любой матерый преступник прав всегда. Это тяжелая и неблагодарная работа, и за нее очень мало платят, но мы в конечном итоге не такие уж плохие ребята, слышите?

– Капитан Эшкрофт, – сказала нежно Камилла, – могу я задать вам вопрос? Вы довольно хорошо знаете мистера Мэйнарда, не так ли?

Капитан Эшкрофт, возможно, и был сильным человеком, но уж никак не молчаливым.

– Я знаю Мэйнардов, – охотно ответил он, – почти столько же, сколько себя помню. Они владели здешней землей почти триста лет; я, строго говоря, не из таких, хотя мой прадедушка и был главным артиллерийским офицером на «Пальметто», когда прадедушка Генри командовал им. – И, сделав в сторону Камиллы извиняющийся жест, он откусил кончик сигары «Кинг Эдвард» и закурил ее. – В последнем поколении их было всего двое, Ричард и Генри. Ричард, старший, умер неженатым пару месяцев назад; он унаследовал собственность, а у них, надо заметить, до сих пор есть что наследовать.

Но Генри, который на восемь или десять лет старше меня, никогда не приходилось беспокоиться об этом. Он был любимчиком матери; вы знаете, что это значит. Его отправили в шикарную подготовительную школу на севере – в Уильяме или Амхерст или куда-то в этом роде, точно не знаю. Его мать оставила ему хорошее состояние, так что он мог делать все, что ему нравится, и жить за границей, что он и делал почти до тех пор, пока Гитлер не вошел во Францию.

Такова моя часть этой истории, и я вполне счастлив ее рассказать. В начале полудня в субботу, восьмого, нам в офис позвонили. Накануне, ночью, на острове Джеймс произошел какой-то скандал. «Джо, – сказал мне шеф (я обычно этого не рассказываю; меня зовут Джозефус, в честь Джозефуса Даниэльса из Северной Каролины), – Джо, – сказал он, – мы не можем сказать, что это было, возможно, вообще ничего не было. Все же ты знаешь народ. Отправляйся в поход и посмотри».

А теперь, маленькая леди, ваша очередь. Бояться вам, такой славной и миленькой девушке, совершенно нечего. Это случилось почти неделю назад, так? И вы уже один раз рассказали об этом сегодня утром? Не хочу вас пугать, поверьте мне! Но я согласен с молодым мистером Билом, что там творится что-то очень и очень странное, и был бы благодарен за любую вашу помощь.

– Хорошо, – согласилась Камилла.

Она все еще сильно нервничала, в ее глазах сквозило напряжение. Алан зажег для нее сигарету, когда прикуривал свою, но она сразу же отодвинула ее. Сжав руки, она посмотрела в окно, словно прислушиваясь к стуку каблуков по тротуару, потом она повернулась.

– Мистер Мэйнард, – начала Камилла, – в тот вечер уехал в Ричмонд. Валери Хьюрет и доктор Шелдон пришли на ужин, а Боб Крэндалл приехал из Голиафа. После ужина мы пили кофе в заднем саду. Мы вернулись в дом около десяти часов, и, мы все можем засвидетельствовать это, к пугалу никто не притрагивался.

Теперь настала очередь Джозефуса Эшкрофта изобразить на лице страдание.

– Извините за выражение, мэм, но вы слышали, что я сказал про это чертово пугало?

– Вы ведь расследуете кражу пугала, не так ли?

– Я не знаю, что именно я расследую, мэм. В этом-то вся беда. Продолжайте.

– Ну, мы вернулись в дом около десяти часов. Валери Хьюрет и доктор Шелдон уехали вместе примерно в это время. Остальные, Мэдж, и Янси, и Рип, и Боб Крэндалл, и я…

– Эй, мэм! Эй! Не нервничайте и говорите помедленнее! Вы же не говорите… вы же не хотите сказать…

– Сказать что?

– У Марка Шелдона есть жена, они женаты меньше года, и она очень славная женщина. Разрази меня бог! Вы ведь не предполагаете, что между миссис Хьюрет и молодым доктором что-то происходит?

Камилла пришла в ужас:

– Сказать это? Предположить это?!

– Мэм?..

– Мне бы и во сне такое не привиделось! Как и никому другому. Они просто знакомые, вот и все. Они уехали вместе потому, что живут рядом, где-то внизу у Восточного залива в Чарлстоне. Она слишком стара для него, в любом случае, даже если она и не выглядит на свои годы. Если Валери кем-то и интересуется, то, как Мэдж думает, она интересуется отцом Мэдж.

– Или мистером Крэндаллом, может быть? Это моя собственная догадка, я могу глубоко ошибаться. К тому же, если говорить о том, кто кому нравится, мисс Мэйнард говорит, что вы…

Его глаза коротко скользнули вокруг стола. Камилла покраснела и выпрямилась:

– Мэдж говорит что?

– Ничего, мэм, аб-со-лютно ничего! Однако! Поскольку вы пользуетесь доверием молодой леди и, возможно, догадываетесь…

– Я не пользуюсь доверием Мэдж! Мэдж на самом деле ни с кем не откровенничает. Она милая девушка, как сказали бы вы. Но у нее бывают настроения. И эти настроения не следует воспринимать всерьез, как и рассматривать Мэдж в качестве знатока по любым вопросам, касающимся меня.

– Не буду, мэм. Все же! Даже если вам кто-то и нравится, то что в этом дурного?

– Ну, знаете, мистер Иегосафат Эшкрофт!..

– Джозефус Эшкрофт! Можно просто Джо.

– Пожалуйста! – попросила Камилла, опять превращаясь в послушную девушку. – Я ничего не знаю про полицейских, особенно про таких полицейских, как вы. Но что мы, в самом деле, делаем? Мы обсуждаем некие довольно пугающие события прошлой пятницы или просто сидим и мирно сплетничаем?

– Вы удивитесь, мэм, сколько весьма грозных реальных доказательств можно похоронить в таких праздных сплетнях. Я не говорю, что странными делами в Мэйнард-Холле занимается кто-то, кто крутит любовь не с той женщиной или вообще с какой бы то ни было женщиной. Но это, может быть, как раз и объясняет все, не так ли, а вовсе не события, случившиеся много лет назад.

– Ну…

– Мы можем позже все пообсуждать, мэм, если вы просто продолжите свой рассказ, а я пока подумаю.

– Простите, капитан Эшкрофт! Где я остановилась? Ох, да! – Камилла положила руки на стол и глубоко вздохнула. – Значит, Мэдж, и Янси, и Рип, и Боб Крэндалл, и я вернулись в дом. Днем было тепло, но стало прохладно, когда наступили сумерки. От воды поднялся туман, что, как говорят, бывает часто. Мы впятером пошли в библиотеку, большую комнату, которая находится налево от парадной двери, четыре ступеньки вниз, с книгами за решетками и ранней викторианской мебелью, обитой желтым атласом. Потом они стали рассказывать истории про привидения.

– Кто именно рассказывал истории про привидения?

– Янси и Рип. Янси начал рассказывать одну такую историю, Рип ответил рассказом об отрубленной руке, которая живет собственной жизнью и ползает по вещам, чтобы душить людей. С самого понедельника, понимаете, Рип и Янси старались переплюнуть друг друга и произвести впечатление на Мэдж. Они продолжают это и теперь…

– Они терпеть друг друга не могут, эти двое, не так ли?

– Нет, совсем не могут! Но оба начали с того, что были неимоверно вежливы друг с другом, даже слишком вежливы, если учитывать агрессивность Рипа.

– Они оба увлечены молодой леди, не так ли?

– О да! Я не выдаю ничьих секретов, когда так говорю. При малейшей возможности любой из них загнал бы вас в угол и стал пространно рассказывать о своих чувствах.

– Кого же предпочитает она?

– Не знаю. Я ближайшая подруга Мэдж. Ее так долго продержали в вате, что, возможно, я ее единственная подруга. Но, как я уже сказала вам, Мэдж не откровенничает о подобных вещах, она сама себе гораздо лучшая советчица, чем… – Камилла замолчала, а затем продолжила: – В общем, истории про привидения все продолжались и продолжались. Боб Крэндалл попытался разрядить атмосферу рассказом о жизни в газете в маленьком городке в те старые времена, когда еще не было телетайпов; репортер диктовал машинистке то, что называлось «шпаргалкой». А еще он цитировал некоторые типографские ошибки, которые были просто прелестны, хотя я не намерена сейчас их повторять. Это не важно! Как бы мы ни переводили темы, о чем бы ни начинали говорить, мы снова и снова возвращались к чему-нибудь злобному и сверхъестественному. Скажите честно! Рассказы о привидениях в век космоса! Это было совершенно нелепо, вам не кажется?

– Ну… вот! – сказал капитан Эшкрофт задумчиво. – Я бы не стал заходить так далеко. На свете существует множество вещей, о которых мы даже не догадываемся. Как вы думаете, мистер Грэнтам? Согласны с леди?

– Нет никакого смысла спрашивать Алана, – мило проговорила Камилла, потому что он будет не согласен хотя бы из принципа. Он всегда игнорирует меня или ехидничает.

Алан вскочил на ноги:

– Бога ради, Камилла, когда это я так делал?

– А когда ты так не делал? Вот сейчас что ты делаешь?

Алан жадно смотрел на ее рот, глаза, фигуру:

– Если бы я сказал тебе, о чем думаю в эту минуту, – он снова сел, – ты почувствовала бы себя еще менее дружелюбно, чем сейчас. Я этого не сделаю, Камилла! Просто рассказывай дальше.

Камилла устремила свое внимание на капитана Эшкрофта.

– Да, это было нелепо, – настаивала она. – Но атмосфера уже накалилась. Начните думать об ужасах, особенно в таком месте, как Мэйнард-Холл, когда время близится к полуночи, и вы получите ужасы, сами того не желая.

Это плохо действовало на Мэдж. Янси заметил и перестал, но ничто не могло остановить Рипа. Ближе к половине первого, когда мы уже собирались расходиться спать, Рип сказал: "Мэдж, что ты знаешь о вещи, которая следует за тобой, не оставляя следов? В Ассоциации библиотек говорят, что этот рассказ есть только в одной книге, которая называется «Призраки морских островов». Мэдж сказала: «Рип, такого призрака не существует». – «Знаю, что не существует, – ответил Рип, – но что, если бы он постучал в одну из наших дверей в середине ночи?»

Янси закричал: «Закрой рот!» – и на секунду я подумала, что будут неприятности. Но все обошлось. Мэдж убежала из комнаты и легла в постель; потом она сказала мне, что выпила две таблетки снотворного. Янси сказал: «Прости меня, Господи, я все это начал». Потом он развернулся и почти выбежал из комнаты. В общем, он ушел.

Остальные не спеша последовали за ним. Я была не в лучшем состоянии, чем Мэдж. В холле наверху по пути в свою комнату я выглянула из окна, выходящего на север, на берег. Туман рассеялся, светила луна. Но все, о чем я могла думать, был бедный коммодор Мэйнард с разбитой головой.

Мы выпили за ужином довольно много вина, а потом еще виски в библиотеке. Я надеялась, что это поможет мне заснуть, но, конечно, не помогло. Я совсем не хотела спать – даже хуже того.

Моя комната расположена в юго-западном углу задней части дома, над кабинетом с оружием и трофеями позади библиотеки на первом этаже. Когда старший брат мистера Мэйнарда частично перестроил и модернизировал Холл в конце сороковых, он добавил к каждой комнате по отдельной ванной и поставил кондиционеры на одно из окон каждой комнаты. Этот кондиционер необходим, иначе ночью москиты сведут вас с ума.

Да, состояние у меня было не из лучших. Я тоже выпила несколько таблеток снотворного, не таких сильных, какие пьет Мэдж, полегче, которые называются «Дорме-ву», их можно купить без рецепта в любой аптеке.

Я заперла дверь, выпила две таблетки и разделась. Я мерила шагами пол, куря сигареты. Чтобы таблетки подействовали, необходимо около получаса, если они вообще помогают. Тем временем каждый скрип и треск дерева вызывали у меня фантазии, о которых я не хотела думать. Я взяла книгу на столике у кровати – она называлась «Призраки морских островов». Я швырнула книгу через комнату и сама испугалась шума, раздавшегося, когда она стукнулась о стену. Около часа ночи я почувствовала некоторую сонливость. У моих часов светящийся циферблат. – Камилла протянула вперед левое запястье и показала золотой браслет. – Я положила их на прикроватную тумбочку. Выключила верхний свет, заползла в постель, погасила ночник и стала надеяться на лучшее.

Ну, таблетки подействовали – в некотором роде. По крайней мере, я отключилась. Мне снились какие-то сны. Потом мои глаза снова широко открылись.

Как выяснилось позже, это было в половине четвертого утра. Я не включала свет и не смотрела на часы. Мои глаза были открыты, да. Но в голове у меня все путалось, я только наполовину проснулась, страхи более или менее улеглись.

Луна зашла. Что потянуло меня к окну, сказать невозможно. В этой комнате два окна, выходящих в задний сад, с кондиционером, перекрывающим нижнюю часть левого окна. Босиком и в пижаме я побрела к правому окну. Выглянула и посмотрела вниз.

В оружейной комнате внизу французское окно с двумя створками, открывающимися в сад. То, что я едва могла разглядеть при таком освещении, заставило меня вспрыгнуть на окно спальни и открыть его, оно отворилось легко и бесшумно. Створки большого французского окна слева подо мной были открыты. Между створками кто-то стоял…

Капитан Эшкрофт поерзал в кресле и стукнул двумя пальцами по краю стола:

– Я ведь раньше спрашивал вас, мэм!..

– Я знаю, что спрашивали, все спрашивали. Но что я могла сказать?

– Описание, мэм!

– Это был мужчина, или по крайней мере я так предполагаю – кто еще это мог быть? Он стоял сбоку, повернувшись лицом влево. Мне кажется, не знаю, так это или нет, что на голове и лице у него было нечто вроде маски из чулка. Он не двигался. Не могу сказать, влезал он в дом или вылезал. Вот и все описание, какое я могу дать.

– Вы подумали, что это призрак или грабитель?

– У меня не было времени думать, я была не в том состоянии. Все страхи мигом вернулись обратно, и я запаниковала. Я схватила халат и тапочки, включила все лампы, которые могла. Потом помчалась вниз по холлу и принялась колотить в дверь Мэдж.

Вероятно, мне следовало бы сначала пойти к кому-то из мужчин. Но я не могла рассуждать, я действовала инстинктивно. Сильное снотворное Мэдж подействовало на нее не лучше, чем мои таблетки на меня. Она говорит, если к ним привыкаешь, то они дают всего лишь несколько часов сна. Она вышла из комнаты тоже в пижаме. Должно быть, мы говорили громко, почти кричали; через короткое время мы пошли будить остальных.

Мы не подняли слуг, которые спят на верхнем этаже в задней части дома. Мужчины все решили, что это грабитель; Янси и Рип пошли вниз, Мэдж прижималась к руке Янси, а я шла за ними вместе с мистером Крэндаллом, который в это время суток весьма сварлив. Вы знаете, что мы обнаружили?

Никакого грабителя в доме не было и ничего не украли! Французское окно в оружейной теперь было закрыто, но не заперто; здесь ни одно окно никогда не запирается. Мне все это стало казаться жутковатым.

– Жутковатым, мэм?

– Именно так! Кто бы там ни был у французского окна, он не мог быть кем-то выходящим из дома – мы все находились внутри. И это не мог быть кто-то входящий в дом снаружи – где он, в таком случае? Мы искали до самого рассвета без всякого результата. В конце концов Янси просто похлопал меня по спине и сказал: «Милая, тебе приснилось». – Камилла сжала кулачки. – Так они все подумали и думают до сих пор, хотя и не говорят в открытую. Добрая старушка Камилла! На нее слишком подействовали истории о привидениях, она выпила снотворное после спиртного и просто-напросто устроила истерику!

Правда, Рип Хиллборо, рыская по саду, когда стало достаточно светло, заметил, что пугала нет. Но это мало чем помогло.

И совсем ничем не помогло возвращение мистера Мэйнарда в субботу утром, когда он прилетел ранним рейсом из Ричмонда, чтобы успеть домой к ленчу. Он уехал в плохом настроении и подавленный (по-моему, я писала об этом Алану), а вернулся радостный, как человек, избежавший несчастья. Даже его привычки слегка изменились. Он по-прежнему сидит на террасе после полудня и в кабинете по вечерам, но, похоже, не занимается больше беспрерывными вычислениями. Предполагалось, что все мы уедем в уик-энд – он упросил нас остаться еще. Он умеет добиться своего. Ему не составило труда убедить остальных, а я осталась потому… ну, в общем, я осталась. Можно еще одну сигарету, пожалуйста?

Алан дал ей прикурить. Поблагодарив его за любезность легким кивком, Камилла с силой выдохнула дым.

– Мистер Мэйнард подумал, что мне все это приснилось. Единственный, кто хотя бы частично отнесся ко мне серьезно, был упрямый Рип. Когда мистер Мэйнард высмеял идею позвонить в полицию, Рип сказал: «Возможно, с бедняжкой и была истерика, сэр. А пугало все-таки забрал прокравшийся вор, как вы считаете? И одно с другим никак не связано. И все же! Предположим, ей не приснилось, просто предположим! В случае если кто-то (или что-то) нанес нам визит, которого мы не желали, почему бы не обезопасить себя и не сообщить полицейским?» Теперь я ясно объясняю, капитан Эшкрофт?

– Не могу пожаловаться на неясности, мэм, ни в малейшей степени! Просто вот…

– Вы мне не верите?

– Этого я тоже не сказал.

– Вы сами, капитан, ни слова не хотите слышать о пугале! Но Рип Хиллборо не дурак. С вашего позволения я хотела бы воспользоваться аргументом, который Рип привел мистеру Мэйнарду. Предполагая, что я являюсь свидетелем, а не просто обманувшимся человеком – и я-то знаю, что так оно и есть, – можете ли вы быть полностью уверены в том, что пугало и взломщик ни в коей мере не связаны между собой? Не слишком ли большое совпадение, что ночь, когда украли пугало, была именно той ночью, когда я видела, как кто-то входил или выходил из дома?

– Ну вот, мэм!

– Да?

– Этот аргумент работает в обе стороны, не так ли? – спросил капитан Эшкрофт, растирая свою сигару в пепельнице. – И вообще, почему так много шума? Если ваш взломщик хотел взять что-то в доме, зачем он прихватил пугало? Если же он просто хотел стащить пугало, зачем шататься возле дома?

– Ну знаете! – ответила Камилла.

Кроме них, в полутемном ресторане никого не было. Гибким движением Камилла поднялась на ноги. Она сделала полдюжины шагов к соседнему столику, зачем резко повернулась и встала, глядя на них напряженными глазами, с полуоткрытым ртом.

– Может быть, все благополучно закончилось, я надеюсь на это. С прошлой пятницы больше ничего неприятного не произошло. Если только ничего не случится сегодня или завтра ночью. В воскресенье мы уедем домой, и больше беспокоиться будет не о чем. Но мне бы очень хотелось, чтобы моя история прозвучала более убедительно. Я не глупа и не истерична – по крайней мере в таких случаях. Почему никто мне не верит?

– Я верю тебе, Камилла, – сказал Алан.

– О господи! Если ты опять за свое, Алан Грэнтам!..

Алан встал и подошел к ней.

– Женщины, Камилла, – сказал он, – похоже, далеко не так понятливы, как предполагается. Если ты считаешь, что я ехидничаю или подшучиваю, то ты не видишь того, что есть на самом деле. Я верю тебе, потому что ты – это ты! Ничего другого быть не может. Что бы ты ни сказала, я твердо стою на твоей стороне.

На секунду она посмотрела ему прямо в глаза:

– Если бы только я могла верить этому!..

– Камилла…

– Меня тоже, – прогудел другой голос, – можно твердо зачислить в сторонники мисс Брюс.

Все подскочили, Алан отошел в сторону.

Доктор Гидеон Фелл, который чуть не снес дверную раму, входя в кофейню, переменил свое направление во времени. Со шляпой в одной руке и палкой в другой, он величественно нарисовался в дверях, в своих криво надетых на нос очках и с гривой волос, спадавшей на одно ухо.

– Слово «твердо», – продолжал доктор Фелл, – возможно, излишне. И я уклонился от темы. Девочки-подростки в Америке, говорят, могут висеть на телефоне часами. Но боюсь, они не могут превзойти в этом Генри Мэйнарда из Мэйнард-Холла, даже когда он готов сообщить очень немного. Могу я побеспокоить тебя, Алан, просьбой отвезти на остров Джеймс? Он хотел бы увидеться с нами так скоро, как только нам удобно. И если ему не удалось поверить в рассказ мисс Брюс неделю назад, теперь его можно попробовать переубедить!

– Переубедить? Разве это возможно?

– Такое впечатление, – сказал доктор Фелл, – что там произошло что-то еще.

Глава 4

– Проходите сюда, пожалуйста, – попросил Генри Мэйнард.

На часах, как потом вспомнил Алан, было почти половина четвертого. Казалось, погода слегка изменилась.

Капитан Эшкрофт не поехал с ними, у него было другое дело, которое, как он объяснил, не могло ждать. С Камиллой рядом с ним и с доктором Феллом снова на заднем сиденье Алан ехал по Кэлхаун-стрит и по мосту через реку Эшли. Остров Джеймс, хотя и был преимущественно жилым районом, в начале Фолли-роуд имел очень оживленное движение. Но как только вы сворачивали налево с основной магистрали и минут пять ехали за город, все полностью менялось.

Сколько времени прошло с тех пор, как здесь выращивали хлопок? Огромные деревья, заросшие испанским мхом, по обе стороны дороги образовали полог, сквозь который пробивались и танцевали на асфальте отблески солнечного света. Казалось, на многие мили вокруг нет человеческого жилья и они скрыты от остального мира деревьями, словно стенами.

– Послушайте, мой дорогой друг! – просипел доктор Фелл. – Вы раньше бывали в Мэйнард-Холле?

– Я проезжал мимо этих земель, но никогда не бывал в самом Холле.

– Как далеко нам еще ехать?

Ему ответила Камилла.

– Минут пятнадцать или около того, – сказала она, оборачиваясь назад. Будет еще один левый поворот у маленького магазинчика на перекрестке; потом прямо по Форт-Джонсон-роуд. Мы проезжаем мимо района с довольно симпатичными новыми домами, большинство которых еще не достроены. Проезжаем среднюю школу. Прямо перед ней дорога заканчивается забором вокруг исследовательской станции. Мэйнард-Холл ниже по дороге налево и вбок по направлению к пляжу, доктор Фелл.

– Ага!

– Поскольку вопрос, похоже, возник снова – что сказал вам доктор Мэйнард? Что случилось начиная с сегодняшнего утра?

– Моя дорогая юная леди, вы знакомы со своим хозяином?

– Знакома ли? Порой я в этом сомневаюсь.

– Позвольте мне повторить, – сказал доктор Фелл, – что он рассказал чрезвычайно мало. Этот человек – положительно гений умолчания; в политике он был бы тем, что называют «прирожденным». Но вскоре ему придется разговориться, разрази меня гром! Когда сфинкс загадывает загадки, мы имеем право узнать, в чем, собственно говоря, ее чертова разгадка.

Если бы он так не настаивал, я предпочел бы провести послеполуденное время, осматривая Чарлстон или поехав в Форт-Самтер. Однако!

– Он показался вам… огорченным?

– Таково было мое впечатление, по крайней мере.

Все замолчали. Мелькавшие картины окружающей зелени проскальзывали мимо и убегали вдаль. Так же как несколько строительных площадок, напоминавших скелеты среди гравия. Справа от дороги, довольно далеко в глубине, на двухэтажном здании из оранжево-желтого кирпича по фасаду были вырезаны буквы «Средняя школа Джоэль Пуансет» и дата «1920».

Алан было задумался над этим, но у него не было времени вдаваться в размышления. Меньше чем в четверти мили позади школы виднелся проволочный забор с надписями, запрещающими вход.

Слева от дороги…

Вниз по грязной дороге, извивавшейся между вечнозелеными дубами, с которых свисали щупальца серого мха, могли бы удавить их, Алан проехал через открытые железные решетчатые ворота в каменной стене. Дальше, за магнолиями, стоявшими словно часовые внутри стены, очень широкая посыпанная песком дорога длиной в пятьдесят ярдов вела вперед, к Мэйнард-Холлу.

Машина замедлила ход, Алан остановил ее, когда они были еще в некотором отдалении, и показал на четыре колонны портика.

Белые жалюзи на окнах первого этажа, увитого густыми глициниями, были опущены черные жалюзи были опущены на окошках этажом выше; маленький верхний этаж под мансардной крышей не демонстрировал вообще никаких жалюзи. Весь темный фасад поднимался навстречу заходящему солнцу, и в этот момент оно скользнуло за облако.

– Выглядит слегка холодновато, правда? – спросила Камилла, ни к кому в особенности не обращаясь. – Я… я не упоминала об атмосфере?

– О, атмосфера! – простонал доктор Фелл, что-то бормотав сам себе. Атмосфера, которая всегда в большой степени присутствует, обычно связана с давлением накопившихся эмоций; пытаюсь угадать, каких именно эмоций. (Хрумпф!) Там, справа от нас, смотрите…

Справа от них, за лужайкой, постриженной до почти невероятно ровной поверхности, почти на тридцать шесть футов тянулась к пляжу терраса, расположенная между полудюжиной тополей и стеной северного крыла Мэйнард-Холла. Ниже ее берег спускался к пенистой полосе отлива. Отделенная от обрыва только оградой из миниатюрной цепи с карликовыми столбиками высотой не больше шести дюймов, терраса в ширину была наполовину меньше, чем в длину. Посредине ее стояли железное кресло и маленький железный столик, покрашенные в зеленый цвет. Именно эта терраса привлекла любопытство доктора Фелла.

– Архонты афинские! – Он указал своей палкой. – Там не вымощено, по крайней мере, ни плиткой, ни чем-то подобным. И что это покрывает террасу? Словно песок. Она белая, совершенно белая, не похожая на серый пляж, который мы видим внизу. И все же это наверняка должен быть песок!

– Не песок, – поправил его Алан. – Это выгоревшие и раздробленные раковины устриц.

Доктор Фелл уставился на него:

– Выгоревшие и… что это такое?

– В ранних хрониках Чарлз-Тауна, – сказал Алан, – вы найдете описания оконечности полуострова, которую называют «Белый мыс» или «Устричный мыс» из-за огромного количества устричных раковин, которые там накопились. Наименование это сохранилось по сей день в названии «Сад Белого Мыса». Как рассказывают путеводители, одному из Мэйнардов в конце восемнадцатого века пришла идея использовать устричные раковины для засыпки террасы. Он положил толстый слой специально раздробленных раковин; с тех пор время от времени его добавляют…

– И садовник разглаживает его каждый день, – вмешалась Камилла. – Если это вообще интересует вас, доктор Фелл…

– Мадам, меня интересует все!

– Тогда я могу добавить одну-две истории. Посмотрите на северное крыло Холла. Почти на самый конец крыла! – Камилла довольно возбужденно показала вперед. – Видите флаг шток? Вкопанный в землю чуть в стороне от дома, по направлению к нам?

– Да?

– С этого флагштока – нет, не именно с этого флагштока, с точно такого же! Не смущай меня, Алан! – им пришлось спустить знамя Конфедерации, когда силы федералистов вошли в Чарлстон в феврале 1865 года. Мимо флагштока в конце крыла, вон там, – он махнула рукой, – пролет из деревянных ступенек вел к пляжу. А с берега, столетие назад, была построена пристань, заходившая далеко в воду. Именно туда доставляли хлопок, чтобы переправить его в большие доки в Чарлстоне.

– Сейчас я не вижу никакой пристани.

– Нет, доктор Фелл, ее не существует уже много лет, говорит Мэдж. Вниз к берегу все еще ведут ступени, хотя, конечно, я не могу сказать, подлинные ли они. И на берегу сейчас кто-то есть! – Она посмотрела на Алана. – Если там кто-то есть, отсюда, где мы находимся, их не видно, если только они не выйдут к полосе прибоя. Но секунду назад я была уверена, что слышу голоса: Мэдж, и Янси, и Рипа.

Алан коснулся ее плеча:

– Купаются ли они здесь на берегу, Камилла?

– На этой стороне острова? Нет! Мэдж говорит, здесь вода грязная. Знаете, скоро пойдет дождь. Но я лучше спущусь вниз и присоединюсь к остальным. Мэдж может понадобиться поддержка. Можно мне пойти туда?

– Посиди минутку спокойно, – сказал Алан, заводя машину. – Я довезу тебя до крыльца, и ты сможешь спуститься по знаменитым ступеням. Держись!

Машина покатила к дому, где песчаная дорожка разделялась на две у ступеней лестницы. Камилла выскользнула из машины и бросилась к берегу почти бегом. Доктор Фелл и Алан вышли с другой стороны машины, причем доктор Фелл – с заметным усилием. Потом он величественно остановился, помахивая своей палкой-тростью.

– Ради собственной жизни, – сказал он, – я не представляю это место в качестве логова чудовища, но оно впечатляет, уверяю вас. Что бы ни ждало нас впереди, любуйтесь!

Почтенный пожилой негр в ливрее впустил их в высокий и просторный холл, весь блестевший деревом, окрашенным белой краской, с красивой черно-белой лестницей, изгибающейся вверх в глубине его. Большие двери открывались из холла налево и направо. Дверь справа вела в гостиную. Алан углядел промелькнувшее красное дерево и серебро на фоне бледно-зеленых стен. Над камином висел портрет мужчины в большом парике конца семнадцатого столетия. Потом из двери слева появился сам Генри Мэйнард…

Алан не забыл эту стройную фигуру, тонкое лицо с высокой переносицей, на котором доминировали холодные голубые глаза. Если у Генри Мэйнарда и были расшатаны нервы, он не показывал этого.

– Спасибо, Джордж, вы больше не понадобитесь, – сказал он мажордому и довольно напыщенно пожал руки своим гостям. – Добрый день, джентльмены. Очень любезно с вашей стороны, что вы приехали.

Доктор Фелл и Алан издали приличествующие ситуации звуки.

– Принимая во внимание все обстоятельства, – продолжал их хозяин, – я не стану надоедать вам экскурсией по дому. Тем не менее! Здесь, позади меня…

Он оставил дверь слегка приоткрытой. Алан мельком увидел четыре ступени вниз, ведущие в комнату, которую описывала Камилла. Стены были закрыты книжными полками до самого потолка, мебель была из розового дерева, с желтой обивкой. Генри Мэйнард снова закрыл дверь.

– …позади меня находится библиотека, которую очень много фотографировали, и с моей стороны было бы невежливо, если бы я избегал разговоров о Холле.

Здесь его взгляд упал на доктора Фелла, который с идиотским видом уставился куда-то между портретом над камином и люстрой в виде стеклянного замка.

– Откажитесь от предположений, джентльмены, что жизнь первых поселенцев в этой части страны была тяжелой и грубой даже в самом начале. Да! На этом портрете изображен первый Ричард. Мы считаем, что это работа Кнеллера. Мэйнарды привезли с собой из Англии предметы роскоши; здесь, на месте, они могли покупать и обучать рабов. За исключением индейцев, пиратов и испанских врагов на юге, за исключением чумы, пожара или неурожая, Мэйнарды вели сравнительно легкую жизнь. К тому времени, когда дом был закончен правнуком первого Ричарда, а это 1787 год, Мэйнард-Холл выглядел почти так же, как и теперь.

Думаю, этого достаточно. Если вы увидите что-либо, что заинтересует вас или расшевелит ваше любопытство, не смущаясь, задавайте вопросы. В остальном, поскольку у нас есть по меньшей мере один предмет для обсуждения, я попрошу вас отправиться вместе со мной в мою берлогу наверху. Сюда, пожалуйста.

Единой группой, Алан следом за хозяином, а доктор Фелл – замыкая процессию, они поднялись по лестнице на этаж с потолками, почти такими же высокими, как внизу. Наверху второй лестницы, узкой, зажатой между стен, доктор Фелл начал тяжело отдуваться. Небо за окнами потемнело, оттуда доносился отдаленный шум.

– Гром, – заметил Генри Мэйнард. – Моя дочь называет его «пушки-призраки». Но будет всего лишь короткий проливной дождь, если дело вообще дойдет до этого. Вот мы и пришли.

– Сэр, – пропыхтел доктор Фелл, – вы сказали «берлога»?

– Сказал. В задней части дома на этом этаже спит прислуга. У меня самого здесь апартаменты вдоль всей передней части дома. Вы видели эту дверь впереди, в середине длинной глухой стены?

– Ага!

– Это дверь в мой кабинет. За стеной, как вы увидите, две комнаты, расположенные по обеим сторонам центральной комнаты. Справа от кабинета спальня и гардеробная с пристроенной ванной. Слева от кабинета – бильярдная и чулан. А теперь, с соответствующей подготовкой, – в кабинет. Смотрите!

Он рывком открыл дверь – неожиданный и ненужный жест. Возможно, он думал, что в кабинете никого нет. Но там не было пусто.

Кабинет, комната приличных размеров с достаточно высоким потолком, была отделана темным дубом. Открытые полки с тщательно расставленными книгами занимали часть стен, на одной из которых Алан увидел картины на морские темы. С крюка в стене свисал корабельный колокол, на медной поверхности которого было выгравировано "Корабль Конфедерации «Пальметто». В кабинете стояли легкие кресла, обтянутые коричневой кожей, стулья, загроможденный бумагами письменный стол и антикварный столик, инкрустированный слоновой костью. На одном из двух закрытых окон мягко жужжал кондиционер.

У другого окна, за шахматным столиком, на котором были расставлены фигуры, расположился задумчивый мужчина, вглядывавшийся в женщину, стоявшую напротив. Его темно-синий костюм, белая рубашка и серый галстук выглядели вполне строго для гостя, но недостаточно официально для визита. Хотя он вряд ли был моложе Генри Мэйнарда, в его темных волосах не было видно седины. Его довольно резкий профиль смягчался не то выражением терпимости в глазах, не то добродушной линией рта.

По другую сторону шахматного стола стояла высокая, стройная женщина с рыжими волосами и насмешливыми манерами. Платье с цветочным рисунком облегало ее фигуру. Окна потемнели от надвигающегося дождя, и она как раз протянула руку к цепочке торшера. Выключатель щелкнул, когда дверь отворилась, свет залил кабинет. И мужчина и женщина резко обернулись.

– О, Генри! – воскликнула женщина.

– Привет, Хэнк, – сказал мужчина.

– Доктор Гидеон Фелл, мистер Алан Грэнтам, – с выражением произнес Мэйнард. – Миссис Валери Хьюрет, мой очень старый знакомый, Боб Крэндалл. И будь так любезен, Боб, не называй меня Хэнк!

– Задевает твое достоинство, не так ли?

– Будьте свидетелями, – сказал Генри Мэйнард, – что меня никто никогда не считал высокомерным снобом. Твои вульгаризмы, все эти шуточные стишки и коллекция типографских ошибок имеют право на существование, и в соответствующее время я приветствую их. Но я возражаю против вульгарности, направленной лично на меня, когда это совершенно неуместно. У тебя есть некие литературные претензии, Боб. Можно ли назвать Генри Филдинга Хэнком? Или, например, Генри Джеймса?

Мистер Крэндалл оглядел вытянутый указательный палец.

– Генри Филдинг, – ответил он, – подписывался «Ген.». И не называй меня лжецом, я могу показать тебе копию подписи! Если это не еще хуже, чем Хэнк, написанное любым почерком, я готов съесть «Тома Джонса», страницу за страницей. Кстати, помню, когда я был еще мальчишкой и работал в старой «Тайм-диспетч» в Ла-Форсе, Индиана…

– Избавь нас! – сказал Генри Мэйнард. – Избавь нас от еще одного остроумного или мудрого анекдота и от такого совершенства, которое можно приобрести, лишь работая в газетке маленького городишки.

– Нет худа без добра, Генрикус, это почти что правда. Хорошо, я буду серьезен. Никаких шуточных стишков! Никаких типографских ошибок! А остроумие и мудрость ты все же выслушаешь?

В литературных же анналах

Всего печальней видеть их

Могилы маленьких журналов,

Погибших за свободный стих.

– Слушайте, слушайте, слушайте! – зааплодировал Алан.

– Вы согласны со мной, мистер Грэнтам?

– Всем сердцем, мистер Крэндалл. Вы должны прочитать это Камилле Брюс. Позже, если она не отравит мой кофе…

– Я цитировал забытого барда, который освоил стиль эпиграммы, работая в газете маленького городка. Хотите – верьте, хотите – нет, Генри, наши лучшие шутливые стихи написаны теми, кто начинал подданными «четвертой власти». Я уже вне игры; я ушел в отставку в свое время и с гораздо большим мешком денег, чем когда-либо ожидал или заслужил. Но одно четверостишие – только часть длинного и прекрасного произведения – застряло в моей голове, когда все остальное забыто.

Боб Крэндалл поднялся. Его голос загрохотал:

Под окнами большими яркими

Теперь я больше не служу,

И типографский грохот старый

Звучит, словно стучащий шум.

– Каждому, кто когда-либо слышал, как начинает работать печатная машина, особенно перед рассветом, эти слова будто напомнят о родном доме. А вы знаете стихотворение про «Забегаловку в переулке, когда газету сдали в печать»?

Валери Хьюрет шевельнулась, свет лампы ласкал ее гладкую кожу и ореховые глаза.

– Не думаю, что он хочет это знать, Боб. Что мы вообще здесь делаем?обратилась она к хозяину. – Он пригласил меня сыграть с ним шахматы, я сказала, что не умею играть в шахматы…

– Боб тоже не умеет, – сказал Генри Мэйнард.

– На свете есть множество вещей гораздо более интересных, чем шахматы. Я расскажу ему о них, если он как следует попросит меня. Но не лучше ли нам спуститься вниз, Боб? Во-первых, мы нарушаем границы собственности. Правда, нарушаем, Генри?

– Откровенно говоря, Валери, боюсь, что это так. Запомни, Боб: как обычно, одна игра перед ужином, и я опять тебя обставлю. Будь здесь ровно в семь, как только начнет темнеть…

– Прошу прощения! – прогудел доктор Фелл. – Но ваш климат все еще содержит в себе сюрпризы для чужестранца. Неужели на этой широте, в середине мая, действительно начинает темнеть в семь часов?

– В этой части мира, доктор Фелл, – сообщил ему хозяин, – у нас нет режима экономии дневного света. Забудьте часы в Нью-Йорке и где бы то ни было еще. Я не привык делать неточные заявления.

– Во-вторых, – вскричала Валери Хьюрет, принимая позу богини разума, – в любой момент может разразиться дождь! Я только что вспомнила; я оставила машину за углом дома, у нее откидной верх, и она открыта. Если у кого-нибудь еще открыта машина…

Алан сделал движение по направлению к двери. Генри Мэйнард остановил его.

– Полегче, вы оба! В этом нет никакой необходимости; Джордж позаботится об этом. Если бы вы навещали нас чаще, Валери, то узнали бы, что ни одна из машин не пострадает от Дождя в присутствии Джорджа. Тем не менее! Любая гроза будет короткой, но она может быть сильной. – В его голосе зазвучала тревога. – Где Мэдж? Где два мальчика? Где мисс Брюс?

Она приехала вместе с доктором Феллом и мистером Грэнтамом, я видел ее из библиотеки. Но…

– Последний раз, когда я смотрела, – Валери указала на окно, – они были внизу на берегу. Янси Бил и этот светловолосый парень бросали камни в воду, чтобы посмотреть, кто кинет дальше. Девушки были с ними.

Губы Генри Мэйнарда сжались.

– Вот уже почти две недели, леди и джентльмены, я гадаю, когда же они начнут играть в бейсбол. Мой брат, сам когда-то капитан «Маленьких Картошек, Которые Трудно Чистить» был патроном и меценатом команды тинейджеров, которая называлась «Медведи-кошки». По всему подвалу разбросано бейсбольное снаряжение. И поскольку Рип Хиллборо воображает о себе, будто он питчер…

– Ты старый сушеный ублюдок, Хэнк! – Боб Крэндалл произнес это без всякой злости и почти с нежностью. – Что не так с бейсболом?

– С бейсболом все нормально, раз он тебе нравится. Мне – нет. Я просто гадал…

– И в-третьих, – вскричала Валери, настойчиво возвращаясь к своей основной теме, – давайте спустимся вниз, Боб! Вы же не старый сушеный… то есть я имею в виду, давайте забудем о шахматах, а заодно о бейсболе. – Ее тон стал кокетливым. – Ведь есть же и другие вещи на земле, разве нет? Пока я вам на это буду мило намекать, вы можете просто почитать мне еще какие-нибудь шуточные стишки и рассказать про типографские ошибки. У вас ведь есть еще кое-что в запасе?

– Женщина, у меня тонны стихов и типографских ошибок. Пошли!

Генри Мэйнард облегченно вздохнул, когда они выходили. Но оказалось, что эти слова были никак не последними, что он от них услышал. Из-за беззаботности или миссис Хьюрет, или мистера Крэндалла дверь закрылась не очень плотно. Смутное бормотание, невнятная речь доносились из-за встроенной лестницы, ведущей на этаж ниже. Голос Валери Хьюрет визгливо поднялся вверх:

– Вы милый человек, на самом деле, чересчур даже милый!

– Послушайте, Семирамида!

– Вы не понимаете, что здесь творится. Я не могу это вынести!

– Ш-ш-ш!

– Я не могу этого вынести, говорю вам.

Но больше они ничего не услышали. Они ничего больше не услышали бы в любом случае: разразился потоп, окна потемнели от налетевшего дождя.

Напряжение возросло. Бесполезно рассуждать на эту тему, решил Алан. Он повернулся и стал рассматривать стены, когда Генри Мэйнард перехватил его взгляд:

– Вам приходило в голову, мистер Грэнтам, что эта комната имеет некий морской аромат, чуждый моим основным вкусам? Да, это корабельный колокол с «Пальметто», спасенный, как и его судовой журнал, когда корабль затонул в Карибском море. Там, на шератоновском бюро – голова и плечи, окладистая борода, серая морская форма – сам Люк Мэйнард собственной персоной. Это не акварель, хотя складывается такое впечатление. Собственно говоря, это фотография, очень сильно увеличенная и раскрашенная вручную. Вы, доктор Фелл, уставились на фотографию, словно она ошеломила вас. Могу ли я спросить почему?

– Ну, сэр… (хрумпф!) начать с того, что я думал о цветах…

– Цветах?

– Различные конфедератские формы – хрумпф! – которые за последние дни я видел в музеях здесь, на Юге. Их цвета значительно различаются друг от друга.

– Да?

Дождь выл за окнами. Доктор Фелл тыкал концом своей трости в ковер.

– Некоторые из них были привычного и обычного серого цвета. Другие выглядели настолько похожими на тот цвет, который сегодня мы назвали бы пилотским синим, что без аббревиатуры «Гражданская авиация» на пряжке ремня я мог бы определить эту униформу не в тот раздел. – Доктор Фелл чихнул. Потом, опять-таки как каждое человеческое существо, я подумал – о моя шляпа! – о коммодоре Мэйнарде и его насильственной смерти на этом берегу.

– Это случилось настолько давно, доктор Фелл, что наверняка не задержит наше внимание.

– До некоторой степени, боюсь, это должно всегда задерживать наше внимание. И в-третьих, как сказала бы миссис Хьюрет, – он стукнул палкой по полу, – мои мысли (или чувства) были совершенно личного свойства. Я приехал, покрыв весьма значительное расстояние, в ответ на ваши письма многонедельной давности. Я приехал сюда из отеля, не в малой степени обескураженный, в ответ на ваш телефонный звонок, свидетельствовавший о неотложности дела. Изложите же наконец, сэр, что вы от меня хотите.

– Ах да. Что я от вас хочу? – Здесь их хозяин засуетился. – Садитесь, джентльмены, устраивайтесь поудобнее. Вы найдете сигареты на письменном столе. Или сигару, если доктор Фелл их предпочитает?.. Вот так, так уже лучше. По крайней мере вы теперь сидите.

Кстати о коммодоре Мэйнарде, там, на стене, у бильярдной есть и акварель; представление некоего современного художника о том, как выглядел «Пальметто», когда покидал гавань Чарлстона, отправляясь в свое последнее путешествие. Обратите внимание на флаг, который развевается на вершине бизань-мачты.

Хотя большинство людей знакомы только с одним флагом южан, знаменитым боевым знаменем со звездами и полосами, в разное время Конфедерация использовала четыре различных флага. Тот, что развевается на «Пальметто»,вы также увидите его на изображениях «Алабамы» – был вторым из принятых флагов: белый флаг с небольшим квадратом, изображающим боевое знамя в верхнем левом углу. Файрбрендс возражал против него, говоря, что он слишком похож на флаг капитуляции. Говорили…

– Во время недавнего мероприятия вблизи Нью-Йорка, – прогудел доктор Фелл, – некоторые споры и путаница возникли по поводу количества звезд на флаге Конфедерации. Но почему, разрази меня гром, мы должны разбираться с флагами именно сейчас? Что это значит?

– Это значит, – ответил Генри Мэйнард, стоя возле письменного стола и мягко постукивая кончиками пальцев правой руки о его поверхность, – что я уклоняюсь от предмета. И вы заслуживаете лучшей участи. Я не буду больше уклоняться от предмета.

Я был обеспокоен, доктор Фелл. Я был очень сильно обеспокоен и признаюсь в этом. Вопрос встал во время ленча, после того как Джо Эшкрофт отвез мисс Брюс в отель «Фрэнсис Марион», чтобы перехватить там мистера Грэнтама – по ее собственной просьбе. Каприз Камиллы.

Джордж – вы помните Джорджа, дворецкого, который открыл вам? – подумал, что он видел кого-то, затаившегося в этой комнате. Я боялся за некоторые бумаги, находящиеся здесь, в шератоновском бюро. Я поспешно кинулся к телефону и позвонил в отель. Я попросил вас и сделал все, чтобы уговорить вас приехать сюда немедленно. А теперь я прошу вас…

– Да?

– Я прошу вас, – ответил Генри Мэйнард, – забыть о моем звонке.

Глава 5

Желтый свет лампы ярко освещал напряженное лицо мужчины. Он достал сигарету из серебряной коробки на столе, но потом передумал и положил ее обратно. Дождь слабел, он все еще бил и стучал по дому, но теперь снова стало слышно жужжание кондиционера.

Доктор Фелл привстал в своем кожаном кресле:

– Забыть об этом, вы говорите?

– Если вы будете так добры. Я вел себя очень глупо, я в этом тоже признаюсь. Мне следовало понять, что никто не мог бы добраться до этих документов, не разломав бюро на кусочки. Они находятся в секретном ящике. И они все еще там, в безопасности и нетронутые.

– Могу ли я спросить, сэр, о природе этих документов? Например, не являются ли они какими-нибудь из ваших «вычислений»?

– Разумеется, нет! – Хозяин выглядел по-настоящему изумленным. – Почему вы спрашиваете?

– Мисс Брюс упоминала – вернее, даже настаивала на том факте, что, хотя вы по-прежнему сидите здесь по вечерам и на террасе после полудня, кажется, вы больше не заняты «какими-то вычислениями».

– Документы, доктор Фелл, относятся только к состоянию моего покойного брата. Поскольку по поводу ситуации с этим состоянием никогда не существовало никаких загадок они вовсе не представляют никакой особой важности. Поверьте, их можно было потерять или сжечь без малейшего ущерба для Мэдж, или меня, или вообще для кого бы то ни было.

– Тогда почему вы так встревожились?

– Потому что, по правде говоря, как и моя дочь, я страдаю от перепадов настроения. Разве вы никогда не говорили себе: «Я должен отыскать такой-то или такой-то документ; просто жизненно необходимо иметь его; что, если он пропал?» – хотя он вовсе не жизненно необходим, и вы это знаете. Я редко признаюсь в подобной слабости; холодный резонер не должен казаться притворщиком или обманщиком. Но я дохожу до крайности – а потом передумываю.

– И это не в первый раз за последние две недели, я уверен, когда вы передумываете. Могу я вернуться к этому позже?

– Если вы настаиваете. Между тем вы думаете…

– Было бы сложно, – пробурчал доктор Фелл, надувая щеки, – точно сформулировать кое-какие мысли. «Горячо, холодно», а возможно, лучше вообще бросить это дело? Так не пойдет, так совсем не пойдет! Неужели мое путешествие длиной в тысячу миль должно завершиться всего лишь лунным светом и погоней за призраками? И вы так на этом настаивали? Если бы вы не были настолько убедительны, сказал я своим друзьям по дороге сюда, я предпочел бы провести время осматривая Чарлстон или посетив Форт-Самтер.

– О, Форт-Самтер! – резко произнес Генри Мэйнард. – Пожалуйста, пойдемте со мной.

Вся его сдержанность исчезла. Жестом предложив всем подняться, он проводил гостей к двери в левой стене. Она открылась в бильярдную приличных размеров, тоже отделанную дубовыми панелями, со столом, стойкой с киями и обитым сиденьем под двумя окнами, обращенными на фасад. Мэйнард, с таинственным видом, провел их в самую дальнюю комнату на верхнем этаже в передней части северного крыла.

Чулан с мрачными белыми оштукатуренными стенами и голым деревянным полом был настолько же загроможден стары ми чемоданами, случайными предметами домашнего обихода, насколько другие комнаты были чисто и аккуратно прибраны. и отличие от кабинета или бильярдной, ни в одном из двух окон не было кондиционера. Оба были отворены, их прикрывали тонкие сетки, прикрепленные на крючках.

– Дождь кончился, – сказал Генри Мэйнард. – Он продолжался не больше десяти минут, как я и предсказывал, сейчас покажется солнце. Смотрите! – Он суетливо подскочил к дальнему окну и приложил кончик вытянутого указательного пальца к проволочной сетке. – Вот здесь Форт-Самтер, доктор Фелл.

– Где?

– Там, куда я указываю. Над верхушкой флагштока ниже окна проведите линию, слегка наклоненную влево, через гавань. Вы видите маленькую темно-серую массу над водой? Одну минуту!

Открыв крышку большого сундука у окна, он выудил оттуда тяжелый полевой бинокль в кожаном футляре. Достал бинокль из футляра и передал его доктору Феллу:

– Поднесите его к глазам, установите фокус…

– Фокус, сэр, уже установлен.

– Тогда найдите линию, которую я указал. Подвиньте бинокль влево… вот так! Теперь вы его видите?

– Ага! – Доктор Фелл сосредоточенно пыхтел. – Я вижу форт, вижу его четко. От него, кажется, отплывает какой-то маленький пароходик.

– Это возвращается экскурсионный пароход. Сегодня вы не успели бы на него в любом случае, он отходит от Муниципального яхтенного причала в два часа. Вы всегда можете поехать туда – завтра, разумеется. Между тем, если отдаленный вид удовлетворит вас…

– Отдаленный вид, – сказал доктор Фелл, – меня прекрасно устроит. (Хрумпф!) Офицер-федералист по имени майор Андерсон, насколько я понимаю, сдал Форт-Самтер конфедератам в апреле 1861 года? Когда же федеральные войска снова взяли его?

– Они никогда не смогли «взять» его в том смысле, какой вы имеете в виду.

– Да?

– В начале 1865 года форт представлял собой руины. Он подвергался массированным бомбардировкам почти два года особенно из чудовищной пушки «попугай», расположенной на мысе Каммингс. Но он все еще был в состоянии обороняться со своим гарнизоном в шестьсот человек. В феврале Шерман маршем прошел на север из Джорджии. Гарнизон Самтера опасаясь, что он будет отрезан, если Шерман ударит по Калифорнии, – чего он так и не сделал, выскользнул из форта и присоединился к остаткам армии конфедератов. И бригадный генерал Андерсон, ранее майор Андерсон, вернулся туда, чтобы поднять флаг, который он спустил четырьмя годами раньше. – Генри Мэйнард взмахнул рукой. – Я уделяю истории немного времени, джентльмены. Прошлое мертво, пусть останется похороненным, не будем ворошить кости! И все же некоторые комментарии просто напрашиваются.

– Какие комментарии, сэр?

– Для Федерации, с самого начала войны, Чарлстон и Форт-Самтер были символами южного сопротивления, и они многое бы отдали, чтобы захватить их снова. Они постоянно пытались это сделать. Но как? Подойти со стороны моря. У них не было никакой надежды. Любой атакующий корабль попал бы под смертоносный перекрестный огонь между Самтером и Молтри. В апреле 1863 года адмирал Дюпон пытался прорваться туда с девятью федеральными броненосцами. Броненосцы приняли удар, даже не сумев подобраться ближе, пять из них были обезврежены, один уничтожен. Это привело к объединенной атаке с моря и суши, осуществленной генералом Гиллмором и адмиралом Дальгреном. В августе они сделали новую попытку с броненосцами, она снова провалилась, как проваливались все их попытки, предпринятые в любом направлении, до тех пор, пока защитники сами не покинули форт. Ваши комментарии, доктор Фелл?

Доктор опустил бинокль и выпрямился.

– Для человека, столь равнодушного к прошлому, сэр, – сказал он, – вы кажетесь на редкость хорошо осведомленным о нем.

– Я просто добросовестен, не более того. Считаю своей обязанностью быть информированным.

– И у вас нет никаких других обязанностей?

– По отношению к кому?

– Ну что вы! – Доктор Фелл наклонил голову к окну. – Посмотрите вниз, умоляю вас, это гораздо ближе, чем Форт-Самтер.

– Да?

– Вот берег, простирающийся под нами, темно-серый от дождя. На этой полоске берега, всего через два года после событий, о которых вы так подробно рассказывали, ваш предок был зверски убит на песке, на котором не осталось следов. Но вы не хотите это обсуждать, вы не коснетесь этого, вы даже близко не подойдете!

– Разве я сказал, что не хочу это обсуждать? – Генри Мэйнард подтянулся. – Я сказал только, если мне не изменяет память, что этот предмет не должен задерживать нашего внимания. У нас недостаточно много данных для решения. При недостаточности доказательств, которые были извращены либо сокрыты, мы можем не более чем ходить по кругу. Тем не менее! Если вы настаиваете на том, чтобы беспокоить эти мертвые кости для нашего сегодняшнего удовольствия, я с радостью предоставлю вам те немногие подробности, которые выходят за пределы газетного отчета. Что-нибудь еще?

– Что-нибудь еще? – прогремел доктор Фелл. – Архонты афинские, а есть что-нибудь еще? Ну да! Есть еще ситуация в этом доме. Ночью в прошлую пятницу из сада было украдено пугало. Называйте это нелепостью, если хотите. Мисс Брюс видела или утверждает, что видела, некоего взломщика, входившего или выходившего из комнаты внизу. Можете это тоже назвать нелепостью; скажите, что она была под воздействием лекарств или что все ей приснилось. Сегодня с вами самим чуть не случился припадок, когда вы услышали, что кто-то «притаился» в вашем кабинете.

Этих нелепых случайностей становится все больше и больше. Вы спрашиваете меня, перед кем у вас есть обязанности. Перед вашей дочерью! Перед вашими гостями! Даже перед самим собой! Говорят, что ваша дочь нервничает, Камилла Брюс нервничает, миссис Хьюрет совершенно явно нервничает, вы сами, сэр, нервничаете не меньше, чем любая из них. Наверняка здесь имеется кое-что, требующее расследования! И тем не менее все, что вы можете мне сказать, это предложить полностью обо всем забыть!

– Так вот, – ответил Генри Мэйнард, касаясь аккуратно завязанного узла галстука, – здесь я снова должен поправить вас. Я сказал «забыть о телефонном звонке», я не сказал ничего больше. Я отчетливо вспоминаю, как заметил, прямо перед тем, как мы поднялись наверх, что у нас есть по меньшей мере один предмет для обсуждения. И так оно и есть: для начала это – источник всех моих тревог. Пожалуйста, вернемся в кабинет.

Взяв у доктора Фелла полевой бинокль, он положил его на место в футляр, а футляр – в сундук. С определенным достоинством Мэйнард провел их через чулан и бильярдную, осторожно закрывая каждую дверь после того, как доктор Фелл боком протискивался в них. В кабинете, включив торшер возле шахматного столика, он подошел к старинному бюро под раскрашенной фотографией коммодора Мэйнарда и пробежал кончиками пальцев по наклонной крышке.

– Здесь внутри, – продолжал он, – у меня есть старая тетрадь, содержащая дневник за 1867 год, принадлежавший мисс Индии Кит из Чарлстона, которой тогда было восемнадцать лет.

Люк Мэйнард не был моим прадедом, как многие полагают. Он был младшим братом моего прадедушки и холостяком. Главой семьи в 1867 году был мой прадедушка Генри, который, похоже, обладал характером даже еще более суровым, чем Люк. Но он был гостеприимен, как часто бывали в те дни люди с суровым характером.

Индия Кит, близкая подруга младшей дочери прадедушки Генри, провела часть апреля в этом доме. Ее дневник содержит единственные дополнительные подробности о смерти коммодора Мэйнарда, которые у нас имеются. Я дам вам дневник, доктор Фелл, чтобы вы просмотрели его на досуге. – Тут его голос стал резким. – Но это подождет! Причину моей собственной постоянной тревоги, которая продолжается, и продолжается бесконечно, можно выразить одном словом – Мэдж.

– И мой вопрос, – ответил доктор Фелл, – тоже можно выразить одним словом – почему?

– Это не легко объяснить.

– А вы постарайтесь!

Генри Мэйнард повернулся от стола и встал лицом к ним, глаза его таили неуверенность.

– Мэдж так невинна! – сказал он. – Или, если считать, что она не совсем невинна в мыслях, согласимся, что она добросердечна, с добрыми намерениями и довольно наивна.

Она родилась в Париже в тридцать восьмом году, зарегистрирована в американском консульстве и крещена в американской церкви на авеню Георга Пятого. Ее мать, чей портрет висит над камином в библиотеке внизу, умерла примерно годом позже. В начале сорокового года я привез ребенка в Америку вместе с английской нянькой, которая оставалась с нами всего год-два. Мэдж выросла в Нью-Йорке, мы перебрались в Коннектикут около десяти лет назад.

Но я никогда не знал, о чем девочка думает, и не совсем понимал, как обращаться с ней. Я чувствовал себя с ней скованно; сегодня сказали бы зажато. К тому же я, вероятно, излишне опекаю ее.

Молодые люди вились вокруг Мэдж с тех пор, как она стала подростком. Последнее время на поле битвы, если можно так выразиться, осталось двое претендентов: Рип Хиллборо и Янси Бил. Разумеется, я хочу, чтобы она вышла замуж. Но я хочу, чтобы она сделала правильный выбор. Это должен быть либо Рип, либо Янси. А кто же еще? Если только… – Он замолчал.

– Сэр, – потребовал доктор Фелл, – могу я спросить, почему же все это настолько вас беспокоит? С ситуацией, с которой вы столкнулись, сталкивается каждый отец с незапамятных времен. Если дело только в том, чтобы найти подходящего мужа…

– О, подходящего! – с некоторой горечью воскликнул его собеседник. – Оба молодых человека вполне подходящие. По моим собственным причинам я предпочел бы Янси. У него есть определенные естественные преимущества, которых нет у другого. Но я не отказал бы в благословении и Рипу, я не сноб. Рип прошел весь мой путь через колледж и школу права. Он работает в лучшей юридической фирме в Хартфорде, и у него блестящее будущее. Если иногда он производит впечатление излишне агрессивного на людей более умеренных вкусов, поставлю ли я это в упрек молодому человеку, пробивающему себе дорогу в жизни?

«Что произойдет дальше?» – спрашиваю я себя. Куда мы идем? Где все это закончится? Достаточно ли этого для… достаточно ли этого для…

– Нет! – прорычал доктор Фелл. – Этого не достаточно для того, чтобы преследовать и мучить вас так! Что там еще? Выкладывайте немедленно! Неужели вы притащили меня за тысячу миль для того, чтобы посоветоваться о замужестве дочери? И кто тут не может решить, юная леди или ее отец?

Генри Мэйнард, который мерил шагами пол возле письменного стола, резко остановился:

– С вашего разрешения, доктор Фелл, я сейчас обращусь к мистеру Грэнтаму. Вы не возражаете, молодой человек?

– Нет, разумеется, я не возражаю. В чем дело?

– Прошу прощения, – сказал Мэйнард, – если вам покажется, что у меня ужасающе дурные манеры. Прошу прощения также и за то, если я буду говорить словно обвинитель на суде. Мистер Грэнтам, где вы были в ночь на воскресенье второго мая?

Алан уставился на него.

– Воскресенье, второе мая, – повторил Мэйнард, – всего двенадцать дней назад. Около десяти часов вечера, скажем. Где вы тогда были?

– Я пытаюсь вспомнить, только и всего!

– Не находились ли вы, случаем, на территории вокруг этого дома?уточнил Генри Мэйнард. – Под некими деревьями магнолий у въездных ворот? Обнимая там мою дочь?

– Боже милостивый, нет! – ответил ошеломленный Алан. – И я как раз вспомнил, где я был.

– Да?

– В Перлсе, в двухстах милях отсюда. В десять часов я как раз закончил ужинать с доктором Леффингуэллом, президентом Кингс-колледжа, его женой и тремя членами факультета.

– Вы уверены в этом?

– Если бы мне пришлось доказывать это в суде, мистер окружной прокурор, я бы мог представить по меньшей мере пятерых свидетелей. Я не обнимал ни Мэдж, ни кого бы то ни было другого. Почему вы думаете, что я это делал?

– Я не думаю, что вы это делали. Это было недостойное предположение, и я вновь приношу свои извинения. Но у меня в самом деле было впечатление, что некоторое время назад вы, казалось, весьма интересовались Мэдж. В отсутствие другого кандидата я подумывал об этом.

«Кандидата? Кандидата? Ну и каким образом, – думал Алан, – предполагается отвечать на подобное замечание? Я мог бы сказать, – продолжал он размышлять, что, возможно, Мэдж и могла одержать очередную победу, если бы я не увидел Камиллу и не влюбился в нее по самые уши. Но я не очень понимаю, как могу сообщить об этом старикану, и вообще, что, к черту, все это означает?»

Но Алан тут же был избавлен от необходимости отвечать.

– Здесь существует еще одна трудность, – сказал Генри Мэйнард, доставая кольцо для ключей и крутя его на пальце. – "Я думал, что большой беды не будет, если я все расскажу вам обоим. Проблема заключается в том, что я не могу этого сделать; физически не могу! Сочтете ли вы меня излишне щепетильным, мистер Грэнтам, если я попрошу вас покинуть нас, пока я буду рассказывать продолжение истории доктору Феллу? Вы ведь не будете слишком возражать?

– Я ничего вовсе не буду возражать, мистер Мэйнард. Извините меня!

– Одну секунду! – Кольцо перестало крутиться. – Что бы я ни думал о вашем суждении, мистер Грэнтам, я испытываю глубочайшее уважение к вашей скромности. Вы ведь не передадите Мэдж ни одного слова из тех, что были здесь произнесены?

– Я не скажу ни Мэдж, ни кому бы то ни было еще, – ответил Алан. – Теперь извините меня.

И он промаршировал из комнаты, кипя негодованием.

Алан не особенно возражал против того, что его выслали с комнаты, примерно этого он и ожидал. Но самым невероятным было думать, что он мог бы пойти к Мэдж и сказать: «Слушай, малышка: твой папаша думал, что я мог строить тебе глазки (или даже больше того) под старыми добрыми южными магнолиями. Кто строил тебе глазки, Мэдж?»

Нет, это было совершенно невероятно! Неужели папа Мэйнард действительно воображал, что он может выложить все это Мэдж?

И пока Алан кипел негодованием, его мысли вновь вернулись к Камилле. Он спускался по ступенькам, где свет чуть пробивался через маленькое лестничное окошко, когда почти налетел на кого-то, кто поднимался вверх.

Пришелец, невысокий, плотного сложения, красивый молодой человек лет тридцати, был одет в консервативный угольно-серый костюм и нес с собой черный медицинский чемоданчик в левой руке.

– Добрый день! – сказал он приятным голосом. – Вы Алан Грэнтам, не так ли? Я Марк Шелдон.

Он пожали друг другу руки. Доктор Шелдон несколько удрученно приподнял свой чемоданчик.

– Не знаю, зачем я вытащил это из машины. Я здесь не по профессиональным делам. Сила привычки, полагаю – я действительно совершаю послеобеденный объезд. Как вам кажется, могу я вторгнуться к отцу семейства и сказать кое-что?

– Если только вы не хотите сказать кое-что исключительно важное, я бы вам не советовал сейчас это делать. Он говорит с доктором Феллом, и он не в настроении.

– Хорошо! – заколебался Марк Шелдон. – С одной стороны, это важно; с другой – нет. Будем считать, что дело подождет. Да, – продолжал он, когда они вместе топали вниз по ступеням, – я слышал, что доктор Фелл здесь, во всем блеске своей славы. Вы встречались с остальными?

– Я уже знал Камиллу и Мэдж. Мы познакомились с миссис Хьюрет и мистером Крэндаллом.

– Валери здесь уже нет. Как только кончился дождь, мне сказали, что она схватила машину и поспешно умчалась. Старый Радамант… Я имею в виду Радаманта…

– Радаманта, судью или критика? Иначе говоря, Боба Крэндалла?

– Он в библиотеке, ораторствует. С ним Мэдж и Камилла. А Камилла… что вы ей сделали?

Алан взорвался:

– Она уже для вас Камилла, так, что ли?!

Пройдя мимо этажа со спальнями, они спускались по главной лестнице в большой главный холл. Красивый молодой доктор обладал легкой, непосредственной манерой общения, а его курчавые волосы были такого темно-рыжего цвета, что казались почти черными.

– Иногда, – сказал он, – мне кажется, что в этом доме каждый нуждается в успокоительном. Я ничем не хотел вас обидеть, честное слово! Камилла в ярости, вот и все, а Мэдж думает, что это из-за вас. Янси и Рип в подвале, должно быть, с ненавистью смотрят друг на друга. Извинитесь за меня перед остальными, мне нужно бежать. Вы знаете, где они сейчас, не так ли?

Алан знал. В нижнем холле дедушкины часы, точность хода которых не пострадала за более чем двести лет, показывали двадцать минут пятого. Дверь в библиотеку была широко открыта. Доктор Шелдон взял шляпу со стола и покинул дом, оставив внутреннюю дверь неприкрытой. А Алан направился в библиотеку, на звук громкого голоса.

В библиотеке на викторианской софе с желтой обивкой, в коричнево-бежевом платье, сидела, наклонив золотистую головку вперед и внимательно слушая, Мэдж Мэйнард. Позади рояля в одном из углов сидела Камилла и слушала гораздо менее внимательно. Боб Крэндалл стоял по другую сторону рояля, декламируя. Он был весь в стихах и полете, слоги перекатывались и взмывали ввысь.

В философию вдавались:

Где Адам ребро оставил?

Что насчет войны в Европе?

И «Геральд» ли «Триб» обставил?

[46]

Мир теперь гораздо лучше, Все же должен вам сказать, Что тоскую по пирушке, Когда номер сдан в печать.

Здесь он прервался, заткнул большие пальцы за ремень и принял напыщенный вид.

– Да, – сообщил он Камилле, – это довольно простенькая вещица, говорите вы. И все же она всегда мне нравилась. Она нравилась бы мне еще больше, если бы будущий поэт не употребил словечко «обставил». Никакой газетчик в жизни не скажет «обставили», так же как он никогда не скажет «первая страница», он скажет «первая полоса». Мы сказали бы «обошли», если вообще что-то сказали бы. Вот уже сорок лет или около того я помню об этом. Со всеми чертовыми большими синдикатами, сожравшими каждую чертову газету в городке, какие у вас могут остаться шансы?

Мэдж подняла голову:

– Мистер Крэндалл, должны ли вы быть таким серьезным?

– Да, молодая женщина, когда я испытываю такие сильные чувства. У меня простая, примитивная натура. Я не могу не взвыть, получив пинок, и не чертыхаться, когда я зол. А в эти дни вполне достаточно всего, что может привести нас в бешенство.

Алан спустился по четырем ступенькам в библиотеку. Над камином в этой впечатляющей комнате висел портрет в полный рост, написанный маслом, на которым была изображена грациозная, светловолосая, голубоглазая женщина в вечернем платье по моде тридцатых годов. Алан едва взглянул на него. Он смотрел на Камиллу, которая привстала со скамейки за роялем, а потом снова села. Ее сходство с ангелом Боттичелли, розовым и белым, не могло скрыть даже выражение ее лица, еще более надменное, чем у Боба Крэндалла.

– Упомянул ли я словечко «большой»? – потребовал мистер Крэндалл. – Это все, что мы сегодня слышим. Большие синдикаты! Большое правительство! Большие налоги! Большой брат! – Он взвизгнул: – С этим чертовым правительством и его чертовым индустриальным курсом человек…

– Вы имеете в виду «чертов человек», не так ли? – нежно осведомилась Камилла.

– Что-то подсказывает мне, – сбавил звук мистер Крэндалл, – что у нас тут присутствует сладенькая болтушка со страстью к ехидным шуточкам. Хорошо. Скажем «чертов человек», он будет достоин этого прилагательного, когда наши левые покончат с ним. Раньше или позже ему потребуется разрешение от какого-нибудь бюрократа, чтобы сменить работу или спать с собственной женой.

– Вы женаты, мистер Крэндалл?

– Нет, слава богу. Я говорил…

– Мы знаем, что вы говорили, – заверила его Камилла. – И конечно, Алан согласен с вами. Он тоже хотел бы вернуться в восемнадцатый век. Когда Алан оказывается в ситуации, которая ему не нравится, он никогда не пытается рассуждать разумно или хотя бы разобраться в ней. Он просто теряет терпение и начинает чертыхаться.

Алан был в неподходящем настроении.

– В таком случае – как я должен отнестись к ситуации, Камилла? Тебе больше понравилось бы, если бы я разрешил ее математически?

– Не смей говорить ни слова против математики! – выдохнула она. – В высшей математике, для тех, кто способен понять, есть самые романтические и полные воображения понятия, о которых можно только мечтать! Математика дала нам век космоса…

– Ура!

– …и другие вещи, над которыми реакционеры язвят, поскольку ненавидят прогресс! В высшей математике… не то чтобы я сама продвинулась настолько далеко…

– Ну, я никогда к ней и не приближался даже на расстояние крика. Для меня математика означает деятельность этих вредных лунатиков А, В и С. В мое время они всегда отправляли поезда на высокой скорости из удаленных друг от друга точек, чтобы посмотреть, не столкнутся ли они где-нибудь посредине. Что, как сказал один человек, чертовски неудачный способ пользоваться железными дорогами.

– Разве там так говорится? – вспыхнула Камилла.

– Что говорится?

– Разве в задачках говорится, что два поезда находятся на одних и тех же рельсах? Нет, не говорится: ты знаешь это, но ты даже подумать не хочешь! Все, что требуется учебнику, – узнать, где поезда проедут мимо друг друга!

– А зачем это требуется чертову учебнику? Чтобы один инженер мог помахать ручкой другому или угостить его ягодой малиной, когда он будет проезжать мимо? Зачем?

– «Зачем, зачем, зачем?» Ты как маленький ребенок в детском саду! Все, что ты можешь, – задавать вопрос «почему»!

– Ну кто-то же должен спросить! Знаешь, Камилла, это напоминает юридическое решение, принятое однажды в Арканзасе по поводу спорного права дороги. «Когда два поезда приближаются к этому перекрестку, оба должны остановиться, и ни один не может продолжать следование, пока не проедет другой».

Это почти так же разумно, как большинство решений, которые издаются сейчас Верховным судом Соединенных Штатов. Но мы не закончили с твоими неутомимыми друзьями А В и С. Если эти придурки не устраивают крушения поездов и не вычисляют возраст своих детей, как будто не зная при этом, сколько лет соплякам, они занимаются другим. У двоих из них есть страсть выкачивать воду из цистерны, тогда как третий бедный тупица наливает в нее воду. Камилла, как много дней ты проводишь за этими занятиями?

Камилла вскочила на ноги:

– Я не желаю больше этого слушать! Меня т-тошнит от твоих проклятых поездов и цистерн с водой! Я готова убить тебя, Алан Грэнтам! И я бы это сделала, если бы не…

– Что «если бы не»? Не смотрела на меня сверху вниз с презрением со своих олимпийских высот?

– Об этом ты догадываешься, не так ли?

– Хорошо! – неожиданно воскликнула Мэдж, вставая с софы. – Если ты в самом деле так чувствуешь, Камилла, презирай его сколько твоей душе угодно. Но может быть, мы поговорим о чем-нибудь менее спорном?

– Внутренний голос, – объявил Боб Крэндалл тоном оракула, – внутренний голос говорит мне, что почти любая тема для этой парочки, скорее всего, окажется весьма спорной. Давайте вы выберете предмет.

Мэдж заколебалась. Она всегда казалась чуть отстраненной, затерянной в каком-то собственном мире. Ее бело-золотистая кожа ярко выступала на фоне серых стен и монументальных книжных полок с проволочными дверцами.

Камин находился на задней стене библиотеки, на западной стороне. Справа от него большая дверь вела в комнату, которую, должно быть, и описывала Камилла как оружейную. Хотя дверь была открыта, Алану мало что было видно через порог, шторы там были опущены.

Мэдж сделала жест в направлении оружейной, перед тем как отвернуться.

– Алан, что говорил доктор Фелл?

– Пока что очень немного. Он убеждал твоего отца кое-что ему рассказать. Между прочим, забегал доктор Шелдон…

– Да, мы видели его!

– …и попросил меня передать его извинения. Он что-то хотел сказать твоему старику, но потом передумал!

– Я знаю, что он хотел! – сказала Мэдж. – Бедный Марк! Он так старается все делать правильно! Не обращайте внимания на Марка. – Она сделала еще один жест в направлении оружейной. Потом ее карие глаза пробежали вокруг по всей группы, прежде чем остановились на Бобе Крэндалле. – Помните ту ужасную суматоху в прошлую пятницу ночью?

– Нам вряд ли удастся это забыть, юная леди.

– Они ведь не только забрали мое прелестное пугало, которое я называла мистером Кристофером. Но там – за французским окном, во всяком случае, Камилла сказала, она там видела кого-то в половине четвертого утра. Камилла, дорогая, мне ужасно жаль! Я не поверила тебе тогда, я тоже думала, что тебе это приснилось; с моей стороны это было не очень мило.

– Ты не поверила ей тогда. Но ты веришь ей сейчас – ты это хочешь сказать? Почему же ты сейчас ей веришь?

– Ну, потому, – ответила Мэдж, – потому что прошлой ночью я тоже кое-что видела.

Глава 6

– Если вы хотите, чтобы я этим занимался, – объявил экс-редактор, – что ж, вполне разумно. Но не говорите, что я вас не предупреждал! Хороший репортер должен задавать те же вопросы, что и полицейский. Кто? Что? Как? Когда? Где? Почему? Понимаете вы это, молодая женщина?

– О, я понимаю!

– Вы видели кого-то у того окна?

– Боже сохрани, нет! Как я могла? Моя комната выходит на фасад, практически над парадной дверью. Во всяком случае, если бы я увидела что-то у дома или поблизости от него, Думаю, со мной случился бы припадок. Возможно, это вообще не имеет к нам никакого отношения. Но я все равно не могла не гадать…

– Предположим, вы начнете с самого начала. Что вы видели? Когда и где вы это видели?

– Мы вчера довольно поздно отправились спать, вы помните. В присутствии… в присутствии папочки, который сдерживал нас, никаких разговоров о призраках или чем-то, действующем на нервы, не было. Но вы рассказали историю о молодой девушке из Джерси-Сити…

– Очередной шуточный стишок? – требовательно спросила Камилла.

– Нет, дорогая, нет! Ты помнишь? Девушка из Джерси-Сити! До того как ее посадили в тюрьму, у нее было тридцать четыре мужа за три года, или практически по одному в месяц. Мистер Крэндалл как раз начал рассуждать о методах, которые она использовала…

– Кто-нибудь знает, какие методы она использовала? – сказал мистер Крэндалл. – Напомните рассказать мне эту историю Валери Хьюрет.

– Валери будет очень приятно, я уверена. Вы только как раз начали гадать, как она умудрялась делать так, чтобы один муж не встретился с другим, – Камилла хотела послушать, и я тоже хотела, – когда папочка заткнул вам рот. Но это продолжалось довольно долго, не так ли? Должно быть, было уже половина первого ночи или еще позже, когда мы все пошли наверх.

– Хорошо. Начнем с этого места.

Мэдж стояла позади софы, положив руки на ее спинку. Ее взгляд бродил по библиотеке, словно бы в поисках кого-то, кого там не было.

– Должно быть, была уже половина второго, – продолжала она. – Я приняла снотворное немного раньше, но оно еще не подействовало. Я стояла у окна и смотрела сначала на въездные ворота, а потом вниз на берег слева… Алан, спросила она вдруг, обрывая себя, – что значит ущерная луна?

– Какая луна?

– В рассказах, – сказала Мэдж, – луна всегда ущерная. Мне это слово всегда казалось каким-то пугающим, вроде «призрачной» или «непонятной». Но я никогда не смотрела в словаре. И как это пишется – «ущербная» или «ущерная»?

– «У-щ-е-р-б-н-а-я». Здесь нет никакого намека на сверхъестественное. Само слово означает «вогнутый»: меньше полукруга, но еще не совсем неполный лунный круг.

– Ну, эта луна была меньше. Намного меньше полной и уже на исходе, но все же дающая достаточно света, чтобы можно было видеть.

Я не уверена, когда увидела его в первый раз. И не спрашивайте, как он выглядел; я была слишком далеко, чтобы разглядеть. Просто мужчина шел вдоль берега под террасой, шел с запада на восток. Он смотрел в направлении гавани, повернув голову, и нес на правом плече что-то вроде мешка.

На секунду или две мне стало почти страшно. Но он был слишком далеко, чтобы причинить мне вред. Тогда я подумала, что это, вероятно, какой-то посторонний человек, который не имеет к нам никакого отношения – просто случайно находится там.

– Что ты сделала?

– Что я могла сделать? Я не собиралась визжать и поднимать на ноги весь дом! И я сама ненавижу, когда меня вытаскивают из постели, потому-то и была невежлива с бедной Камиллой в прошлую пятницу. Я закрыла шторы на обоих окнах, кондиционер работал на полную мощность, затем я легла в кровать и, должно быть, заснула через две минуты. Когда я снова открыла глаза, было девять часов утра, и яркое солнце снова сделало все вокруг нестрашным.

Я не собиралась никому об этом рассказывать. Я стала думать. Мы говорили, что Камилле все привиделось, когда она приняла гораздо более легкое снотворное и не так много выпила. Было ли то, что увидела я, тоже только совпадением? Не мог ли человек на берегу означать опасность для нас?

– Честно говоря, суд отвергает это. – Боб Крэндалл поднял вверх указательный палец. – Просто ради всей этой чертовщины, девчонка моя, я почти готов приветствовать ужасные деяния и тела, падающие со стен, как в пьесах, которые я так любил мальчишкой в двадцатых. Но я не верил в это тогда, не верю и теперь. Все это чушь, Мэдж! Давайте поговорим о той юной леди из Джерси-Сити, хорошо?

– Нет! – сказала Камилла. – Верите вы в это или нет, мистер Крэндалл, но здесь складывается совершенно ужасная ситуация. Что, если произойдет еще что-нибудь?

– Забудьте об этом, Камилла! И я боюсь, Мэдж, ты упустила самое главное в рассказе о гордости и радости Джерси-Сити. Я как раз собирался это объяснить, когда Хэнк заткнул мне рот. В оценке ее дела, – торжественно заявил Боб Крэндалл так, как будто писал редакционную статью, – мы должны помнить три факта: что это случилось десять лет назад, в пятьдесят пятом году; что ей было всего двадцать два, когда она очутилась в кутузке; и что в большинстве штатов максимальный срок за многомужество – семь лет.

Вероятно, ее выпустили досрочно за хорошее поведение; в женской тюрьме у нее было мало возможностей для занятий любимым спортом. Но даже если бы судья швырнул в нее все свои книги, даже если бы ее выпустили всего на день раньше срока, она все равно освободилась бы не позже, чем в шестьдесят втором году, – все еще моложе тридцати, готовая на подвиги и рвущаяся в бой.

Что произошло с ней с тех пор, Мэдж? Где она сейчас и сколько мужей она накопила? Вот в чем вопрос, девочка моя; я мог бы обсуждать еще это со всеми присущими мне остроумием и красноречием. Но Хэнк с подозрением относится к каждому слову, которое я произношу, и, как ты уже сказала, сукин сын заткнул мне рот…

– Кто это сукин сын, Боб? – требовательно спросил громкий голос.

Все обернулись.

В библиотеку вошли два молодых человека приблизительно одного возраста, роста и веса. Оба были одеты в свободные брюки и спортивные рубашки с открытым воротом. На этом их сходство заканчивалось.

Первый из вновь прибывших, хотя и не был уродом, имел такую большую нижнюю челюсть, что все остальные черты его лица казались маленькими и сжатыми. Неплохой парень, подумал Алан, хотя и прилагающий все усилия, чтобы произвести обратное впечатление. Его правая рука подбрасывала вверх бейсбольный мяч и снова ловила его. С его левого запястья на завязках свисали перчатка Филдера, кэтчерские рукавицы и маска. Темноволосый молодой человек позади него нес биту.

Топая ногами, первый молодой человек спустился с лестницы и шагнул к ним, с вызывающим видом развернув плечи.

– Старина Боб Крэндалл, Народный Оракул! – сказал он. – Старина Боб Крэндалл, Часовой Голиафа! Так кто это сукин сын, Боб?

– Разве ты не знал? Рип Хиллборо, познакомься с Аланом Грэнтамом.

– Грэнтам? Грэнтам? Привет, Грэнтам! Должно быть, вы тот самый правый крепкий орешек, про которого нам рассказывала Камилла, так?

– Да.

– Тогда вы просто разлюбезно поладите с Бобом. И еще лучше поладите с вот этим Джексоном Каменной Стеной.[47] – Рип показал большим пальцем в сторону своего гибкого спутника, шедшего за ним. – Он все хотел назвать меня сукиным сыном на протяжении почти двух недель. Давай, Каменная Стена! Будем хоть раз самими собой. Почему бы тебе не обозвать меня сукиным сыном и не сбросить камень с души?

– Я пока еще никак не обозвал тебя, сынок, хотя, может, к этому дело и идет.

– И хочешь, поспорим, Каменная Стена? Пять против десяти, что я могу выбить тебя с… нет, не с трех бросков, но прежде, чем судья объявит третий мяч. Возможно, я не Сэнди Куфакс. Но я неплох, знаю, что неплох, так зачем это отрицать?

– Ты никогда не станешь отрицать этого, сынок, – сказал Янси Бил, – пока рожок дудит. Забудь про пять к десяти, я возьму двадцатку при равных ставках. Мистер Грэнтам, я к вашим услугам. Мэдж, милая, как ты?

– Послушайте! – воскликнул Рип, заводясь все больше. – Кто-то здесь ведет себя подозрительно, а кто-то сукин сын. Вот что сказал Боб, и я хочу знать…

– Ох, Рип! – взорвалась Мэдж. – Неужели ты не можешь обойтись без подобных выражений? Это нормально для мистера Крэндалла. Но это совсем не идет молодому юристу, у которого впереди вся карьера. – Она замолчала. – А ты, Янси?

– Что такое, сладкая моя девочка?

– Я сделана не из цветного стекла, знаешь ли! Такое впечатление, что каждый мужчина на Юге смотрит на меня сверху вниз и советует мне не морочить свою прелестную головку.

– Ты знакома с каждым мужчиной на Юге, милая?

Рип снова завопил, призывая к молчанию.

– Послушайте! – повторил он. – Мы тут между собой поспорили с Джексоном Каменной Стеной, что он обыграет меня, на двадцать баксов. Проблема в том, что у нас нет кэтчера. Ты как, Боб? Ты в весьма приличной физической форме, следует признать…

– Это было продемонстрировано, не так ли? – Боб Крэндалл был достаточно конкретен. – После полудня во вторник когда ты и Бил вдвоем пытались произвести впечатление на вашу маленькую блондинку, поспорив, кто из вас может взобраться по стене дома, цепляясь за выступы кирпичей…

– Знаю! – бросил Рип. – Ты нам показал; ты просто вышел и без лишних слов взобрался по этой чертовой стене. Хорошо, можешь поиграть для нас за кэтчера, правда?

– Нет, спасибо, Башанский Бык. Я уже один раз продемонстрировал свою физическую форму этим глупым трюком и оставляю бейсбол тем, кому меньше лет и у кого меньше достоинства. Но все равно не считайте меня вне игры. Если вы где-нибудь найдете кэтчера, я буду счастлив встать на площадке как судья.

– А я, – сказал Алан, – с удовольствием сыграю за кэтчера.

– Ты? – удивилась Камилла. – Никогда не знала, что тебя интересует бейсбол, Алан. Я думала, в Оксфорде ты играл в крикет.

– То был Кембридж, Камилла, и я действительно пытался играть в крикет. Но моей первой и единственной спортивной любовью всегда был бейсбол. Я, признаться, никогда не был потрясающим кэтчером. И все же до чего мне это нравилось!

– Неужели? – спросил Боб Крэндалл с интересом. – Как человек, испробовавший и то и другое, на чьей вы стороне в надоевшем споре: бейсбол или крикет?

– А никакого спора здесь и нет. Каждая сторона нападает на другую, потому что та, другая, придерживается противоположных принципов в игре. Первое правило в бейсболе – пропускать плохие удары; в крикете – не пропускать ничего. Бейсболиста на крикетной площадке разделают в две минуты. Игрока в крикет, который говорит, что бить по бейсбольному мячу так же просто, как по крикетному, любой нападающий обойдет одним броском.

– Послушайте! – заорал Рип. – Вы что, вообще не можете говорить о чем-нибудь одном в течение хотя бы двух минут подряд? На эту тему о том, что кто-то ведет себя подозрительно, я хотел бы кое-что сказать. Но не скажу, время терпит, а у нас есть другие дела. Если вы, Грэнтам, будете кэтчером, это шикарно, и спасибо огромное. У меня есть перчатка и маска, как видите, и еще одна маска для судьи есть в подвале. Но нет ни нагрудника, ни наколенника.

– Спасибо, мне ничего из этого оснащения не нужно. Только маску. Если судье нужна маска…

– Только не этому судье, старая калоша! – проворчал мистер Крэндалл. Любой бросок расплющит кэтчера прежде, чем побеспокоит меня. Отлично! Если все готовы, чего мы ждем?

С потрясающей галантностью Янси обратился к Мэдж и Камилле:

– Возможно, леди захотят отправиться с нами? Или вы предпочли бы…

– Сидеть здесь и заниматься вязанием? – выпалила Мэдж. – Опять ты, Янси, обращаешься с нами как со стеклянными статуэтками! Разумеется, мы идем с вами. Где вы собираетесь все это проделывать?

– Дорога перед домом, – ответил Рип, прежде чем Янси успел заговорить, вполне нам подойдет. Мэдж! Ты хочешь посмотреть, как я обыграю Каменную Стену и выиграю двадцать баксов? У меня есть в запасе один быстрый финт, который ему не понравится. Но оракул из Голиафа абсолютно прав: чего мы ждем?

И он зашагал из библиотеки, а остальные потянулись за ним. Со стола в холле Янси подхватил серебряный поднос, который должен был служить «домом». Они вышли в портик с четырьмя высокими колоннами и спустились по ступеням, выйдя на свет.

Песчаная подъездная дорога была все еще влажной от дождя, но достаточно твердой. Машина Алана стояла в стороне, слева, там, где он ее поставил, верх теперь был поднят. Сад перед домом справа сиял красным и пурпурным цветом азалий. Боб Крэндалл предпринял новый обзор окрестностей.

– Вы все чокнутые, да и я не лучше остальных, – сказал он, – хотя вы все же гораздо более чокнутые. По крайней мере, у вас хватило ума не пытаться приволочь сюда на веревке Хэнка. Он рыбак, я знаю. Но просить Хэнка Мэйнарда играть в бейсбол – это все равно что просить Роберта Броунинга сочинить шуточный стишок для вечеринки в Элксе. Возблагодарите небо, что он занят чем-то другим!

– Хотелось бы знать, надолго ли он занят? – спросила Камилла и тут же закричала: – Янси, куда ты кладешь «домик»?

Пока остальные медленно тащились, Янси промчался почти пятьдесят ярдов в направлении въездных ворот. Он остановился прямо перед магнолиями, возвышавшимися по обе стороны дороги, положил серебряный поднос на песок и встал справа от него, медленно раскручивая биту.

– Эй! Ну как?

– Лицом к дому?

– Конечно, лицом к дому! Кому охота искать потерянный мяч в этих лесах по ту сторону лужайки? Там исследовательская станция Чарлстонского колледжа, забор и все такое. Закинь туда мяч, Камилла, и придется вызывать полицейский патруль, чтобы получить его обратно.

– Но – лицом к дому? Что, если ты разобьешь окно?

– Если я разнесу окно, милая, – ответила Янси, – я заменю его цветным витражом вроде того, о котором ты говорила. И с твоим изображением в окне в виде такого ангела, каким ты никогда не была. Ну, как тебе?

Мэдж ничего не сказала. Рип, положив кэтчерскую рукавицу и маску около Алана, натянул перчатку филдера и сделал несколько шагов на расстояние до воображаемой базы питчера.

– Никаких разбитых окон не будет, Мэдж! Он даже не учует мяч, он его даже не увидит, со Старым Смоком Хиллборо на вершине за команду янки. Что скажешь, Каменная Стена? Хочешь пари на стороне?

– Я готов на любое пари, которые ты пожелаешь! Но меня просто чертовски мутит от…

– Ну-ка, полегче, вы двое! – закричал судья. – Если вы собираетесь повторить здесь Гражданскую войну от начала до конца, бога ради, делайте это в свободное время!

Из дома, открыв покрашенную в белый цвет внутреннюю дверь, вышел доктор Гидеон Фелл. Без шляпы, в черном костюме из шерсти альпаки, опираясь на палку-трость, он, тяже до переваливаясь, спускался по ступеням и помаргивал, направляясь к ним. Не было никакой необходимости представлять доктора Фелла; все знали, кто он такой, и все приняли его с самого начала. И все же его присутствие почему-то добавило напряжения. К тому, что и так уже витало в воздухе.

– Алан, – сказала Камилла, – что ты делаешь?

– Всего лишь снимаю пиджак. Извините за подтяжки.

– Это костюм с Севил-роу, не так ли? Разве теперь не шьют английские костюмы под ремень?

– Шьют, разумеется, но этот портной их не делает.

– Что ты делаешь с пиджаком?

– Кладу его вот сюда, только и всего. Я не могу…

– На мокрую траву? Не глупи! Давай его сюда, я подержу.

– Спасибо.

Оставив маску лежать на месте, Алан натянул большую перчатку на левую руку и встал позади импровизированного «домика».

– Я не могу подавать вам сигналы, – крикнул он Рипу, – потому что не знаю, что вы кидаете. Хотите разогреться?

– Послушайте, Грэнтам, я всегда разогрет! Тем не менее! Просто чтобы показать им, что проклятый янки знает свое дело, я сделаю один удар. Постой в сторонке секунду, Каменная Стена! Готов, Грэнтам?

– Огонь!

Никаких изысканных наворотов, каких ожидал Алан, не было. Движения Рипа были очень легкими. Вес на правую ногу, мяч плотно на согнутой руке, бросок вперед, – и он показал свой быстрый финт.

Он действительно был быстрым. Мяч пронесся мимо тарелки и стукнулся в перчатку на шесть дюймов выше линии талии. Алан, не игравший в бейсбол уже годы, чуть не свалился. И все же это не забывается, думал он, точно так же, как нельзя разучиться ездить на велосипеде. Он кинул мяч обратно питчеру. Подняв маску, поправил эластичную ленту на голове и согнулся над тарелкой.

– Хорошо! – объявил судья. – Ну, теперь, ребята, не пора ли оставить баловство и приняться за дело? Мяч в игре!

Солнце уже скрылось за Мэйнард-Холлом, но проблем со светом не было. Доктор Фелл встал с правой стороны дороги, две девушки – с левой. Янси небрежно наступал, размахивая битой.

– Если он в самом деле разобьет окно… – заволновалась Мэдж.

– Не разобьет, Мэдж, разве я тебе не говорила?

– Надеюсь, мой отец не увидит, как это случится! Надеюсь…

– Мяч в игре!

Подача, свистящий дубликат первого. Бита Янси не шелохнулась. Зато двинулась рука судьи.

– Пер-рвый строук!

– Нравится, Каменная Стена? – пропел Рип. – Только потому, что ты был крутым игроком в какой-то новомодной школе для выскочек, вроде «Уильям и Мэри»…

– Новомодная школа, господи прости! – отдался эхом глухой голос. – Школа для выскочек, чтоб у меня штаны сгорели! Сынок, в «Уильяме и Мэри» они учили деток читать и писать за сотню лет до того, как в лесу построили твою чертову деревню, а лучше бы сохранили лес. Я тебе говорю…

– Я ничего не говорю, Каменная Стена, я тебе просто показываю. Видишь?

Он бросил мяч, очень быстро, но высоко. Алану все-таки удалось, хоть и не очень ловко, принять его. Казалось, маска гораздо больше ограничивала поле зрения, чем ему помнилось, и его собственный бросок был таким высоким, что Рипу пришлось подпрыгнуть, чтобы взять мяч. Следующая подача, медленный изгиб с широким разворотом вовне, тоже была названа «болл».

– В чем дело, Каменная Стена? Ни за что на свете не станешь пробовать, а? Бита к плечу прилипла, или что?

– Кидай сюда, сынок! Просто кидай сюда!

На этот раз, свернувшись почти в эмбриональную позу, Рип бросил мяч, вложив в бросок каждую унцию своего веса – подача несколько спорная, немного высокая и изнутри, но, возможно, чуть ниже плеча, так что Алан и сам толком не знал, как ее назвать.

– Болл – третий!

Рип выпрямился, чтобы поймать мяч:

– Что у вас со зрением, судья? Может, взять какие-нибудь карандашики и жестянку?

– Хочешь, навешу тебе штрафной? – прорычал разгневанный судья, исполняя вокруг Алана небольшую пляску. – Заткни свою чертову пасть и играй!

– Это и собираюсь сделать, Боб. Когда игра закончится, мы достанем тебе собаку-поводыря. А тем временем, хотя…

По выражению лица питчера Алан понял, что это будет: снова быстрый бросок Рипа, точно в желобок. Мяч ударился в перчатку точно в то место, где он держал руку.

– Строук – второй!

Настроение у Рипа поднялось.

– Видала, Мэдж? Я думал, что снова достану его своим быстрым броском, и был прав. Он ни за что не размахнется, он слишком боится промазать! Ну, теперь чем мы его накормим для третьего удара? Что-нибудь новенькое, может быть? – Рип перенес вес на левую ногу. – Всегда держать их в неведении, вот в чем секрет. Всегда…

– Камилла! – взорвалась Мэдж. – Мне это не нравится!

– Все в порядке, дорогая. Ничего такого здесь нет.

– Здесь что-то не то! Я знаю! Я могу…

Хрясть!

Янси сделал шаг вперед к мячу и махнул битой.

– Господи боже милосердный! – прошептал судья.

В настоящей игре над второй базой линия была бы протянута достаточно высоко, чтобы сбить или опрокинуть ее. Мяч белой полоской, словно разматывающийся клубок пряжи, просвистел между двумя внутренними колоннами портика как раз в то мгновение, когда Генри Мэйнард, с книгой в левой руке, толчком открыл дверь и появился у него на пути.

Мяч не мог задеть его – он летел слишком высоко, – но едва ли Мэйнард мог знать это. Он упал ничком, и зрелище вовсе не показалось смешным тем, кто его наблюдал. Мяч стукнулся о кирпич на фут или два выше парадной двери и отскочил обратно на дорогу, где Рип Хиллборо, приплясывая, подхватил его. Генри Мэйнард поднялся, быстро стряхнул пыль с коленей, издалека бросил на всех один-единственный взгляд и с большим достоинством удалился обратно в дом.

Рип поспешил присоединиться к остальным, запихивая мяч в карман брюк.

– Конец упражнений, я полагаю. Если мы не хотим громов и молний с Синая, нам лучше сразу все это прекратить здесь и сейчас. Знаешь, Каменная Стена, может быть, это и хорошо, что мы с тобой оба уезжаем завтра.

– Да, сынок, я тоже так думаю.

– Послушай, Каменная Стена, вот твои монеты: десятка и две пятерки. Ты выставил меня дураком, это факт, мне это совсем не нравится. Но ты шлепнул последний в самое яблочко, ты выставил меня дураком, со всей моей болтовней и я это признаю! Вот монеты.

– Ну… вот! – сказал Янси Бил. – Мне не больно-то нужны твои деньги, сынок. До этой минуты я собирался рассказать тебе, куда конкретно ты можешь их себе засунуть. Но поскольку ты повел себя как настоящий парень, дело другое. Думаю, я говорил вещи, которые мне не стоило говорить, а возможно, и мой удачный удар был, в общем-то, случайным. Пожмем друг другу руки?

– Конечно, а почему бы и нет? Мы ведь можем быть цивилизованными людьми, разве не так?

Рип и Янси, вместе с доктором Феллом, Бобом Крэндаллом и Мэдж, двинулись к дому. Алан снял маску и перчатку и приблизился к Камилле, которая неподвижно стояла с его пиджаком на руке.

– Алан!

– Да?

Лицо Камиллы раскраснелось, в глазах появилось странное выражение. На мгновение показалось, что ее словно качнуло к нему. Потом впечатление исчезло, как лопнувший мыльный пузырь или иллюзия.

– Какие они все дети! – проговорила она. – Знаешь, Алан, самое ужасное в этом ударе то… то…

– Что он чуть не прибил старика Мэдж?

– Да. Когда Янси ударил по мячу, я смотрела на лицо доктора Фелла и на Боба Крэндалла тоже.

– А что такое?

– Они оба надеялись, что он все-таки разобьет окно. – Камилла изобразила жест отчаяния. – Упаси нас господи! Мужчины!

В молчании Камилла и Алан последовали за маленькой процессией по ступеням, через крыльцо и в главный холл. Поло жив на стол маску и перчатки, туда же, куда Рип положил свою перчатку, а Янси – биту, Алан взял свой пиджак у Камиллы. Генри Мэйнарда нигде не было видно.

– Сладкая моя девочка, – воскликнул Янси, обращаясь к Мэдж, – где же твой папочка?

– Если ты меня спрашиваешь, то он в кабинете и слегка дуется. Янси, подожди! Ты куда?

– Та серебряная штука, которая была у нас «домиком». Я оставил ее на песке! А он и так зол как собака! Я только…

– Нет, пусть лежит! Джордж ее принесет!

– Да, Каменная Стена, – посоветовал Рип, – пусть себе лежит. Я хочу кое-что сказать.

Присмиревший Рип, который принес такие красивые извинения, явно не собирался долго оставаться присмиревшим – он снова встал на дыбы. Даже его светлые, коротко постриженные волосы топорщились, как иглы ежа.

– Перед тем как мы вышли, – сказал он, – я хотел задать вопрос. И я снова его задам, будь хоть пожар, хоть наводнение. Слушайте меня.

На этот раз процессия двинулась за ним вниз в библиотеку. Доктор Фелл был замыкающим. Рип принял командную позу посредине комнаты.

– Было сделано замечание – в каком контексте, я не знаю и сказать не могу. Оракул из Голиафа мне не сказал, что кто-то вел себя подозрительно. Вот мой вопрос, леди и джентльмены, и я думаю, мы все заинтересованы в ответе. – Драматическим жестом он ткнул пальцем в направлении двери справа от камина: – Кто из вас украл томагавк из этой комнаты?

Глава 7

Удар молнии прямо за окнами не произвел бы большего эффекта.

– Томагавк? – пролепетала Мэдж.

– Нет! – прошептала Камилла. – Нет, нет, нет! Кто-то вел себя подозрительно? – Она решительно обратилась к Рипу. – Ты что-то услышал, когда входил сюда вместе с Янси. Но это совсем не то, о чем ты думаешь!

– Неужели?

– Мистер Крэндалл рассказывал нам про девушку из Джерси-Сити. Отец Мэдж с подозрением относится к историям, которые он рассказывает, и к словечкам, которые он использует, боясь, что мистер Крэндалл ляпнет что-нибудь ужасное…

– …Что я частенько и делаю, будем смотреть правде в глаза, – вставил мистер Крэндалл, обращаясь к доктору Феллу. – Может быть, я неуместен в приличном обществе. Мой отец делал шкафы, я был у него в подмастерьях с пятнадцати лет. Но я не остался в подмастерьях, в моих венах течет слишком много типографской краски. Я неотесанный мужик, по своей сути, хотя набрался многого за годы жизни. Я могу выглядеть очень рафинированным, когда хочу. Когда это абсолютно необходимо, я могу быть таким рафинированным, что боже мой! Понимаете…

– Нельзя сказать, – перебила Камилла, – что везде и повсюду не наблюдалось ничего подозрительного. Принимая во внимание то, что случилось сегодня ночью в половине второго, когда Мэдж видела на берегу мужчину…Она быстро пересказала историю Мэдж, которую доктор Фелл выслушал, сосредоточенно скосив глаза. – И теперь, в довершение всего…

Сама Мэдж, словно летающая в каких-то своих печальных грезах, казалось, ничего не слышала. Она побежала к открытой двери другой комнаты, рукой нащупала выключатель. Хрустальная люстра засияла светом. Остальные пошли туда следом за Мэдж.

Комната была с такими же высокими потолками, как и библиотека, но со значительно более узким расстоянием между дверью и двойным французским окном, с двумя подъемными окнами на противоположной стене. И французское окно, и подъемные окна были занавешены темно-красными шторами с золотым рисунком.

На отполированных белых деревянных стенах висели портреты предков Мэйнардов. Но прежде всего на этих стенах в глаза бросалось оружие.

Огнестрельное оружие, развешанное рядами, представляло весь спектр – от ранних кремневых мушкетов, тяжелых ружей восемнадцатого и девятнадцатого веков до магазинной винтовки «винчестер» 1898 года, вместе с пистолетами соответствующего периода. Все оружие выглядело ухоженным, но потемневшим от времени. На правой стене растянулась вешалка с мечами. Рядом с французским окном, выглядя при этом совершенно неуместно, на мольберте стояла классная доска.

– Да, шторы закрыты, – заметил доктор Фелл, как будто кто-то что-то сказал об этом. – Могу я спросить, кто закрыл их?

– В этом нет ничего странного! – ответила Мэдж. – Это я закрыла их. Или, точнее, попросила Сильвию сделать это. У нас три горничных: Сильвия, Джудит и Уинни Мэй. От послеполуденного солнца выцветают ковер и обивки, только и всего. Но если вы спросите меня, кто ведет себя очень странно, то мне придется ответить, что это мой отец. Почему он хотел знать, какого ты роста, Янси? И какого роста ты, Рип?

Рип Хиллборо показал рукой на стену.

– Вот, – сказал он, – знаменитое кентуккийское ружье, названное кентуккийским потому, что его сделали немецкие оружейники в Пенсильвании. Ладно, Каменная Стена, ладно! Я знаю, что им пользовались в Кентукки и Теннесси и что оно сыграло чертовски важную роль в Новоорлеанской битве! А там, на стене над мечами, мы видим штыки, развешанные незавершенным кругом. Круг не завершен на вершине, потому что именно там висел томагавк. И кто-то свистнул этот томагавк. Кто украл его?

– И нечего на меня смотреть, – сказал Янси Бил. – Может, это ты взял.

– А может быть, и сам папаша Мэйнард? Он казался таким несчастным, Каменная Стена, перед тем, как уехать в Ричмонд. Эти дни в столице Конфедерации восстановили его настолько полно, как если бы он выпил эликсир жизни или если бы увидел, что Джефф Дэвис снова стал президентом… Но мы сегодня ничего хорошего ему не сделали. Я впарил тебе бейсбольный мячик, а ты отбил его ему прямо в лицо. Разве мы оба маленько не отличились?

– Ох, нужно же быть таким абсолютным дураком! – закричала Мэдж. – Что он может иметь против вас двоих? Даже если он и затаил что-то против кого-то, а это совсем не так…

– Я говорил это не вполне серьезно, Мэдж. Ты, знаешь ли, слишком буквально все понимаешь, маленькая чертовка!

– Даже если и так, – продолжала Мэдж, – вы можете себе представить, чтобы он воспользовался томагавком? Он мог бы разработать какой-нибудь очень тонкий и математический способ, он скорее бы умер, чем поступил так безмозгло. Забудем о папочке! И все же томагавк исчез, кто-то его взял. Все это в самом деле очень тревожно, разве не так? Как вы думаете, доктор Фелл?

– Да, это идея. – Рип дотронулся пальцем до своей большой челюсти. – Как там Боб назвал вас? Гаргантюа, точно? Выскажитесь, Гаргантюа, изложите нам все в подробностях! Мы знаем, что вы старый маэстро.

– Сэр, – ответил доктор Фелл, – я старый зануда. Простим очевидную глупость, которая слишком часто оказывается настоящей глупостью. Однако, поскольку вы оба спрашиваете моего мнения, я не могу сделать ничего лучшего, как снова поделиться целой серией случаев, уже пересказанных самому мистеру Мэйнарду, с добавлением еще двух, о которых я ничего не знал полчаса назад.

– Ночью в прошлую пятницу было украдено пугало; рано утром кого-то видели из того окна. Почти неделю не случается ничего, заслуживающего внимания. Потом все происходит одновременно. Прошлой ночью или, точнее, в половине второго ночи мисс Мэйнард из окна своей спальни видит неизвестного человека, двигающегося с запада на восток вдоль берега. Сегодня, в какое-то время перед ленчем, бесценный мажордом по имени Джордж думает, что видел кого-то, «притаившегося» в кабинете мистера Мэйнарда. Вы не знали об этом? Мне так сообщили, и я этому верю. Предположительно также сегодня, как будто для того, чтобы вытащить на свет эту старую историю об убитых людях, около которых не оказывалось чужих следов на грязи или на песке, исчезает томагавк. Сопоставьте все это! Если к тому же мы еще добавим эмоциональное напряжение, нарастающее, словно пар в бойлере с закрытым клапаном…

– Вы думаете, нам угрожает опасность? – требовательно спросил Рип.

– Боюсь, что так.

– Хорошо, Гаргантюа! Кому же угрожает эта опасность?

– А вот это, – заявил доктор Фелл, – и есть тот самый вопрос, который я никак не могу разрешить. Возможно, это один человек, а возможно – другой. Однако! Вы, мистер Хиллборо, обнаружили, что томагавк исчез. Когда вы это обнаружили?

– Сегодня утром после завтрака, когда я проходил здесь, решив выйти из дома на свежий воздух.

– Вы кому-нибудь упоминали об этом до того, как рассказали нам?

– Нет, я никому не говорил. Черт побери, Гаргантюа! Когда Мэдж упомянула о человеке на берегу, несшем мешок на плече? Я ничего и не слышал об этом, пока Камилла не напомнила вам минут пять назад! Я юрист. Я вполне способен взвесить и оценить доказательства. Но что есть доказательство? Что важно и что не важно? Здесь многое происходит, как вы сами сказали.

– И все же, когда все это начало происходить еще в прошлую пятницу, как я понимаю, вы были склонны оставить этот вопрос и отнеслись к рассказу мисс Брюс очень легко?

– Ошибаетесь, Гаргантюа! Сильно ошибаетесь! Если вы спросите Камиллу, она вам скажет, что именно я убедил папашу Мэйнарда позвонить в полицию. Он не хотел, но я его уговорил. Может быть, Камилла и выпила слишком много бурбона или снотворного, но, с другой стороны, может быть, и нет… Всегда веди себя осторожно и будь настороже – таков мой девиз! Я единственный отнесся к этому серьезно. Разве не так, Камилла?

– Да, это совершенно верно, – согласилась та. – Я рассказывала историю за ленчем дважды, доктор Фелл!

– Собственно, – громогласно заявил Рип, – уж кто к этому отнесся легко и хихикал, так это старина Джексон Каменная Стена, после того как сам заварил эту кашу с рассказами о призраках. Да и раньше он все время бормотал про себя, что в этом месте творится что-то странное. Разве не так?

– Не могли бы мы вернуться в библиотеку? – вмешалась Мэдж, которая выглядела довольно бледной. – Эта комната – что-то вроде музея, здесь негде сесть.

Янси Бил ожил:

– Да, милая, именно это ты и сделай. Пошли!

К изумлению Алана, Янси обнял Мэдж за плечи, мягко, но настойчиво он вытолкнул ее в дверь, а сам остался вместе с Другими. Закрыл дверь и встал, прислонившись к ней спиной.

– Она наша хозяйка, – проговорил он отчаянным шепотом. – Хозяйке нельзя сказать, чтобы она отвалила или пошла принести для нас кувшин с ледяным чаем, когда тебе надо кое в чем признаться гостящему у нее специалисту по преступлениям.

Янси и сам был в страшном напряжении. Его глаза блуждали по белой комнате с черным оружием и черными портретами, пока наконец не остановились на точке между Аланом и доктором Феллом.

– Если Хиллборо ищет здесь сукина сына, – сказал он серьезно и искренне, – то думаю, это я. Иногда мне кажется, что я гораздо больший сукин сын, чем старый ублюдок Шерман. Да, я это начал! Я все это начал!

– Рассказами о призраках, сэр?

– Раньше! Гораздо раньше!

– Ага?

– Все это началось, можно сказать, в воскресенье ночью, как раз перед вечеринкой. Это было второе мая – мистер Мэйнард прочитал дату в карманном ежедневнике. Он, Мэдж и я стояли впереди у ворот. Это была странная ночь, Мэдж все время нервничала по неизвестной мне причине. Я спросил мистера Мэйнарда, что это за вещь, которая идет следом, не оставляя следов. Он не стал отвечать, он никогда не отвечает. Хотя я потом посмотрел кое-где, это не пролило никакого света.

И словно этого было мало, как Хиллборо вам уже доложил, в пятницу вечером мне надо было раскрыть свой большой рот и рассказать им про «Сокровище Эббота Томаса». Да, это я затеял рассказы о призраках! И разумеется, я начал хихикать, хотя не очень громко, когда потом стали происходить разные случаи. Это из-за Мэдж; думаете, я хочу огорчить эту маленькую девчушку больше, чем надо? Она совсем не всадница-амазонка, она нежная, она не может это вынести. Я надеялся, что могу смехом отвлечь ее от страха, даже если это не очень-то получилось. Вы разве не видели ее лицо минуту назад, когда мы здесь распространялись о томагавках?

– Тогда ради справедливости в отношении мисс Мэйнард, – пропыхтел доктор Фелл, – могу я предложить вам открыть дверь, чтобы мы могли к ней присоединиться?

Янси открыл дверь. Доктор Фелл, тяжело переваливаясь, решительно направился в библиотеку, за ним двинулись сначала Камилла, потом Алан, а потом и сам Янси с Рипом и Бобом Крэндаллом.

Мэдж в коричнево-бежевом платье снова сидела на софе, обитой желтым атласом. Янси и Рип промаршировали к этой софе и встали подле нее, словно гренадеры. Доктор Фелл занял место спиной к камину и обратился к Алану:

– Есть идеи, мой дорогой друг?

– Пока никаких. Во что бы вы в этот раз ни угодили, решение проблемы здесь, вероятно, будет очень странным.

– Сэр, – ответил доктор Фелл, пыхтя и теребя ленточку на очках, – это не просто решение проблемы. Это очень странная проблема, даже если ее рассматривать просто как проблему.

– Вы имеете в виду, – вскричала Камилла, – «то, что идет следом, не оставляя следов»?

– Не обязательно. Я ссылаюсь на аспект, который, как мне кажется, не приходил вам в голову. Архонты афинские! Могу я рассчитывать на вашу общую снисходительность, если попытаюсь собрать в кучку свои разбежавшиеся мозги и сконцентрироваться на минуту-другую?

И он оперся на свою палку-трость и стал, моргая, глядеть на ковер. Боб Крэндалл неуверенно пошевелился. Камилла прошла к роялю и села за него. Алан инстинктивно последовал за Камиллой, остро ощущая ее близость.

Молчание затянулось. На стойке рояля не было нот, но Камилла в них не нуждалась. Все еще молчали, когда она начала негромко играть. Звуки рассыпались и зазвенели в большой комнате. И вдруг доктор Фелл поднял голову.

– Мендельсон! – прорычал он.

Все подскочили. Руки Камиллы соскользнули с клавиатуры.

– Это не Мендельсон, доктор Фелл! Это была жалкая попытка сыграть Шопена; боюсь, я играю не очень хорошо. И я не знала, что вы музыкальны.

– Музыкален? – повторил доктор Фелл, очумело разглядывая ее. – О боже! О Бахус! У меня есть всего одно воспоминание, которое очень отдаленно можно описать как музыку. Давным-давно у меня была страсть с моими приятелями распевать у пианино «Дорогу в Мандалей» или другие подобные песенки, испытывая терпение самых снисходительных соседей. Нет, определенно, так не пойдет!

– Что «не пойдет»? – потребовал ответа Рип Хиллборо. – Послушайте, Гаргантюа, о чем вы вообще?

Доктор Фелл палкой указал на окна.

– По дороге едет машина, – объявил он. – Я склонен думать, хотя не совсем уверен, что это возвращается миссис Хьюрет.

– Да! – согласилась Мэдж, приподнявшись с софы, чтобы посмотреть. – Это точно Валери! Она выбежала отсюда, как будто не могла больше все это выносить, но на самом деле ее ничто не обескуражит. Вот она, мистер Крэндалл! Ваша подружка вернулась!

– Моя подружка, вот как? Моя подружка, ради Христа!

– По крайней мере, сэр, вы скрываете ваши намерения, – заметил доктор Фелл. – Так тоже не пойдет! Давайте же встретим эту леди со всей обходительностью, на которую только мы способны.

Но они не встретили ее, в этот момент они ее даже не увидели. Поскольку дверь в холл была широко распахнута, все лишь услышали, как открылась и закрылась входная дверь. Они услышали голос Валери Хьюрет, произнесший кому-то одно-два слова, вероятнее всего, Джорджу. Ее каблуки процокали по холлу и вверх по лестнице в конце его.

– Вот интересно, – сказала Камилла, – интересно, почему она вернулась?

– Ох, Камилла! – воскликнула Мэдж. – Какая разница, почему она вернулась? Ей всегда рады, разумеется, независимо от того, с каким мужчиной она заигрывает. Я надеялась, что доктор Фелл нас хоть немного просветит. Да, доктор Фелл?

– Мисс Мэйнард, это зависит от разных причин. Я гадал…

Мэдж необыкновенно воодушевилась:

– Вы гадали насчет классной доски, не так ли? Почему в этом музее стоит классная доска? И насчет томагавка?

– Мэдж, милая, – сказал Янси Бил, – ты забыть не можешь про этот чертов томагавк?

– Это подлинный восемнадцатый век! Я никогда их ни с чем не ассоциировала, кроме индейцев. Но знала ли ты, Камилла, что во время французской и индейской войны британские войска в этой стране были вооружены томагавками точно так же, как штыками? Это небольшой топорик, им пользовались, чтобы прорубать дорогу через подлесок. Но я узнала об этом, быстро проговорила Мэдж, – за неделю до вечеринки.

Папочку попросили прочитать лекцию о старинном оружии для небольшой группы старшеклассников. Шесть человек вместе с учителем истории приехали сюда в пятницу после полудня, это было, наверное, тридцатого апреля. Папочка поставил доску в той комнате…

– Прошу прощения, мисс Мэйнард, – перебил ее доктор Фелл. – По дороге сюда, на расстоянии менее чем брошенного камня от этого дома, мы проезжали довольно изысканное здание средней школы из оранжево-желтого кирпича, с датой «1920». Ваша группа старшеклассников прибыла из этой самой школы?

– Из «Джоэль Пуансет»? Нет, конечно нет!

– Конечно нет?

– Туда теперь никто не ходит; она закрыта, хотя человек из соседнего коттеджа присматривает за зданием. Говорят, им больше нельзя пользоваться, но у них есть деньги, чтобы построить на том же самом месте современное здание. В следующем месяце они начнут сносить его, а потом заменят…

– Знаю, не рассказывай мне! – вмешалась Камилла. – Они заменят его одной из этих жутких одноэтажных построек, которые мы видим повсюду, на вид дешевых и хлипких, как курятник, но очень популярных, потому что они состоят в основном из стекла, и их строительство обходится в целое состояние.

– Камилла, – заметил Алан, – возможно ли, что есть что-либо современное, что тебе не нравится?

– Алан, – вскричала Камилла, – возможно ли, что есть что-либо современное, что тебе нравится?

– Да. Это личная тема, которую я предпочел бы обсудить с тобой в частной беседе.

– Понимаю. Тебе хочется поиздеваться надо мной в частной беседе, равно как и на публике, так? Ну, у тебя не будет такой возможности! Ты ведь что-то рассказывала, Мэдж?

– Я говорила вам, – ответила Мэдж, – про лекцию о старом оружии для старшеклассников. Шестеро довольно славных детей, три девочки и три мальчика, со своим учителем истории были здесь после полудня. Папочка обожает читать лекции, хотя никогда в этом не признается; он обожает стоять у этой доски и объяснять все с помощью цифр и диаграмм. Когда он закончил, то сказал Джорджу, что доска может там остаться на некоторое время; и с тех пор она там и стоит. Я тоже слушала эту лекцию, вот откуда я знаю, что томагавки состояли на вооружении колониальных войск. – Она замолчала. – Ради всего святого, Рип, в чем дело?

– Ни в чем, Мэдж. Но разве ты не видишь, что это снова ведет нас по тому же старому замкнутому кругу?

– Ведет нас куда?..

– Прямиком обратно к папаше Мэйнарду. Послушай, Мэдж, не пойми меня неправильно. Я ни слова не говорю против твоего старикана!..

– Лучше и не пробуй!

– Но ты уверен, что ты его понимаешь?

– А ты его понимаешь, сынок? – спросил Янси Бил.

– Я льщу себя надеждой, что знаю человеческую натуру. – В осанке Рипа снова появилась агрессивность. – Мэдж говорит, что он скорее предпочтет быть мертвым, чем безмозглым, и она права. Но предположим, только предположим, Каменная Стена, что он что-то имеет против тебя, или против меня, или против кого угодно вообще. И предположим, что он каким-то образом сумел разобраться, как человек может пройти по грязи или мокрому песку, не оставляя следов. Вот это было бы достаточно умно и тонко, не так ли?

– Мистер Хиллборо, – вмешался доктор Фелл, – вы что, выдвигаете серьезное обвинение против джентльмена, чьим гостеприимством вы воспользовались?

– Боже милостивый, нет! Поскольку Мэдж мыслит так буквально, мне лучше повторить, что к этому никак нельзя относиться серьезно!

– Да?

– С точки зрения прочтения индивидуального характера я просто предполагаю, что он мог бы сделать, если бы зашел достаточно далеко. Когда я говорю, что он хитрый или скользкий, я не имею в виду «хитрый» в том смысле, в котором мы обычно употребляем это слово. Есть множество вещей, которых он не стал бы и не мог бы делать. Папаша Мэйнард никогда не обманет вас; он никогда не продаст вам акции, не имеющие ценности, или подержанный автомобиль, с которым у вас будут проблемы. Но если он считает, что ему есть за что бороться, он может попросту подсыпать яду в ваш бурбон, когда будет уверен, что вы не видите. Я пойду еще дальше, я скажу…

– Да, молодой человек? – требовательно спросил резкий голос.

Все почувствовали, как комнату словно поразил ощутимый холод.

На маленькой ступени перед дверью библиотеки стояла Валери Хьюрет, с рыжими волосами и белой кожей. Но сейчас никто почти не видел миссис Хьюрет. Все смотрели на Генри Мэйнарда, который стоял прямо перед ней.

Его застывшие глаза были так широко открыты, что белок вокруг радужки виднелся полностью. Казалось, он едва дышал. Плечи отведены назад, локти прижаты к бокам, он стоял прямо, подтянуто – живое воплощение джентльмена, сдерживающего свой бурный темперамент перед лицом врага.

– Да, молодой человек? – повторил он. – Давайте оба пойдем дальше. Поскольку вы настаиваете на том, чтобы теоретизировать о множестве моих недостатков и сущности моей натуры, склонной к убийству, почему бы вам не поделиться этой теорией и со мной?

Глава 8

Ранний вечерний свет с широкой красной сияющей полосой на западе ложился на остров Джеймс, когда Алан возвращался тем же путем, каким приехал. Снова доктор Фелл занимал заднее сиденье машины, больше с ними никого не было. Деревья Форт-Джонсон-роуд быстро проносились мимо, часы на панели управления показывали десять минут седьмого.

И Алан все еще испытывал некоторое лихорадочное возбуждение:

– Вам видно, который час, доктор Фелл? В сущности, не прошло еще и полных десяти минут, как старикан появился на пороге библиотеки, словно ангел мщения. Я ожидал, что разразится крупная ссора – прабабушка всех ссор мира!

– Та же мысль пришла и мне в голову, – признался доктор Фелл. – Но молодой Хиллборо, кажется, не совсем такая неукротимая фигура, какой он хотел бы выглядеть. Столкнувшись лицом к лицу с прямым вызовом, как вы помните, он скрыл смущение под смехом и извинениями и напомнил о своем предисловии, в котором говорил, что все это была только шутка.

– Что мистер Мэйнард принял, к всеобщему удивлению, не протестуя и с одним-единственным комментарием: «Трения намного уменьшатся, Рип, если вы и Янси будете теперь видеться реже, а я буду видеться с вами еще реже». Они оба ответили: «Да, сэр», как послушные школьники. Он вернулся обратно к себе наверх, говоря что-то о книге, которую он забыл. И это было все. Но все ли? Валери Хьюрет вилась, как Юнона, чтобы овладеть вниманием Боба Крэндалла; вы немедленно принесли извинения, и мы оба уехали оттуда…

– Пообещав, – дополнил доктор Фелл, – что старый зануда будет на связи, если понадобится им. Откровенно, я был озабочен тем, чтобы избежать ссоры. Что вы написали на карточке, которую дали мисс Брюс?

– Название ресторана, в который мы сейчас направляемся и куда я особенно хотел бы вас сводить. Я пригласил Камиллу поехать с нами, она не согласилась. Сейчас еще только шесть пятнадцать, но, когда мы доедем, будет уже около семи. Вы ничего не имеете против раннего ужина?

– Сэр, я готов наслаждаться пищей в любое время, даже, как намекали мне недовольные, за завтраком. Что это за ресторан?

– Местечко под названием «Дэвис», рядом с Театром Докс-трит на Черч-стрит.

– Ни один англичанин, – сказал доктор Фелл, – не будет поражен, обнаружив Театр Док-стрит на Черч-стрит. В то же время…

– Это все не так запутано, как кажется. Куин-стрит, прежде именовавшаяся Док-стрит, находится за углом. Между прочим, говоря о Камилле…

– Вы все еще думаете, что она вас терпеть не может? Архонты афинские! «Кто-то спросил жену сержанта».

– О чем спросил жену сержанта? Какое вообще сержант имеет к этому отношение? Вы опять принялись за свои загадочные замечания?

– Ни одно мое замечание, должным образом рассмотренное, никогда не бывает загадочным, – сообщил ему доктор Фелл с известной долей величия. – Они могут быть неверно интерпретированы, но не являются загадочными. Есть ли что-нибудь определенное, что вам хотелось бы узнать?

– Я хочу знать все. Но я удовлетворюсь теми намеками, которые вы сочтете возможным мне дать. Мы можем поговорить об этом деле в Мэйнард-Холле? Существует ли какая-нибудь причина, по которой мы не можем свободно эту тему обсуждать?

– Напротив, все причины позволяют нам обсуждать проблему настолько свободно, насколько можно. Что подумают другие, можно только гадать, но, клянусь громом, меня это пугает!

– Что вас пугает?

– Эмоциональное напряжение, – пояснил доктор Фелл. – Некоторые замечания и отношения нескольких людей, и в первую очередь – самого Генри Мэйнарда.

– Вы думаете, Рип Хиллборо прав? Что у старика вполне может быть какой-нибудь план убийства?

– Да ладно! – прогудел громкий голос. – Посвистели и забыли! Разве эмоциональное напряжение приводит лишь к желанию убить кого-нибудь? Наверняка гораздо чаще его можно направить в более безопасное русло. По большей части, я признаю это, наша информация берется из атмосферы дома, предположений и намеков. Но атмосфера, предположения и намеки были в высшей степени откровенными.

Например, Генри Мэйнард. Что-то преследует и угнетает его. Я сказал ему об этом в вашем присутствии. Я провел наедине с ним минут двадцать пять после того, как вы ушли вниз по лестнице, и до того, как я сам спустился вниз, чтобы посмотреть бейсбольную битву, я посвятил большую часть времени, чтобы бомбардировать его вопросами о том, что же может настолько преследовать и угнетать его.

– И?..

– Это как-то связано с поведением его дочери, – ответил доктор Фелл. Она ведь очень порядочная девушка, не так ли?

– Мэдж само воплощение хорошего поведения. Даже в Голиафе (а это не галерея шепотков, как городок с колледжем) худшие из самых злобных сплетниц не могли сказать о ней ни одного худого слова. Ей не очень-то нравилось, что ее держат в вате, как белокурую принцессу из сказки. Но здесь нет ничего странного, это естественно!

– Тогда что у нее на уме? Почему это так беспокоит и пугает его? У вас нет никаких предположений?

– Нет, никаких…

– Возможно, будет полезно, – просипел доктор Фелл, – если я перескажу, что Мэйнард говорил в ответ на мои вопросы. Сегодня после полудня, как я, кажется, припоминаю, Янси Бил упомянул о случае, имевшем место в ночь воскресенья второго мая. Об этом мне и рассказывал Генри Мэйнард.

Ночью второго мая, поведал Мэйнард, он был у себя в кабинете с выключенным кондиционером, одно из окон было открыто. Мэдж и какой-то молодой человек – ее отец предположил, что это был Янси Бил, поскольку Янси живет неподалеку в Чарлстоне, а Рип Хиллборо еще не приехал, – стояли под магнолиями перед домом.

Он мог расслышать только отдаленные звуки разговора, и то не всегда. Ситуация выглядела слишком страстной, хотя далеко не опасной, когда неожиданно гость потерял голову и выкрикнул что-то о том, что будет ужасно, если отец Мэдж обнаружит их там.

Это вывело Генри Мэйнарда из равновесия, по крайней мере, так он говорит. Если его дочь должна стать чьей-то женой, он предпочел бы, чтобы она стала женой Янси Била. Заявление, что мальчик считает себя нежеланным гостем, шокировало нашего слушателя на верхнем этаже. Он поспешно спустился вниз. Янси действительно был там. Но на вопрос, почему он сделал такое странное замечание, Янси – возможно, будучи слишком рыцарем, к чему у него явная склонность, – не стал отрицать, что использовал эти слова. Он просто сказал, что не помнит, что говорил их.

– Но…

– Генри Мэйнард далеко не дурак. Сначала он задумался, а потом почувствовал уверенность. Янси Бил, прекрасно воспитанный молодой человек, с удовольствием пользуется простонародным южным произношением; это единственная аффектация, которую я заметил в нем. Было что-то, как выразился наш друг Мэйнард, «что-то другое в голосе». Это не Янси был с его дочерью в тот день! Кто же тогда?

– Он обвинил меня, пропади он пропадом! – взорвался Алан. – Он думал, что это был я, несмотря на то…

– Фью! – запротестовал доктор Фелл. – На самом деле он так не думал. Ему пришло это в голову просто потому, что вы, когда-то поклонник Мэдж, были от нее на расстоянии всего в двести миль, а не в тысячу или больше.

Это беспокойство – всего лишь много шуму из ничего. Девушку «обнимали» – его собственное слово; никто не предполагает, что дело зашло дальше. Он боится, что она выйдет замуж за неподходящего человека? Даже в этом случае о чем так сильно беспокоиться? Что в поведении этой девушки, Мэдж Мэйнард, такого ужасного? Ничего, судя по тому, что нам пока известно. И все же, если только этот человек не законченный лжец во всем, чему я отказываюсь верить, должно быть какое-то объяснение. Такова наша проблема или, во всяком случае, ее основная часть.

– Что еще он рассказал вам, доктор Фелл?

– Ничего имеющего отношение к цели. Стоп! Это покажется совершенно неуместным, – пробормотал доктор Фелл, выуживая из вместительного кармана потрепанную старую тетрадь в картонной обложке, – если я ненадолго отпрыгну назад на сотню лет, к коммодору Мэйнарду, забитому до смерти на берегу.

Он поднес тетрадь к глазам. Ветер зашелестел пожелтевшими страницами, исписанными тонким витиеватым почерком чернилами, порыжевшими от старости.

– У меня здесь – как обещал Мэйнард, помните? – дневник, который вела в 1867 году некая Индия Кит, в то время восемнадцати лет от роду. Часть апреля она провела в качестве гостьи в Мэйнард-Холле. Она была там и в ночь на шестнадцатое апреля, когда кто-то так загадочно убил жертву.

Я просмотрел эти страницы, когда спускался вниз по лестнице из кабинета. Индия Кит записала несколько важных моментов, хотя сама не осознавала, что отмечает их. Тогда не поощрялось, чтобы хорошо воспитанные юные леди интересовались убийствами и грабежами. Самое важное, как мне кажется, это имена и поступки тех, кто находился в Холле шестнадцатого-семнадцатого апреля.

Главой семьи был тогда прадедушка нашего собственного Мэйнарда – Генри. Прадедушка Генри, как рассказал мне сегодня наш хозяин, родился в 1810 году. У него было три сына и три дочери. Двое сыновей были убиты на войне; третий – дедушка нашего Мэйнарда – был тогда всего лишь четырнадцатилетним мальчиком. Две старшие дочери вышли замуж и покинули дом. Младшая сестра, Ариадна, была подругой Индии Кит, к которой и приехала погостить Индия в то время.

Кроме самой мисс Кит, ночью шестнадцатого апреля в Холле находились прадедушка Генри, его жена, его сын, его дочь и его младший брат Люк, суровый и неуравновешенный, бывший командир боевого корабля Конфедерации «Пальметто». Наконец, там был Джек Мэйнард, кузен из Мобайла, штат Алабама. Джек Мэйнард, похоже, был из породы неудачников. Он плавал на море несколько менее официальным образом, чем коммодор, и бежал из блокады во время войны. Но похожая судьба не сделала его приятнее для кузена Люка; между ними были тяжелые отношения, на что, кажется, указывают мягчайшие замечания Индии Кит. Джек Мэйнард посмеивался над коммодором по поводу реальной или вымышленной слабости его правого глаза, говоря, что его удивляет, как такой отважный конфедератский капитан был в состоянии разглядеть врага, и еще более удивляет, как он мог сражаться с врагом. И однажды, после того как Люк отказался одолжить Джеку деньги, произошла ссора, которая чуть было не закончилась дракой. – Доктор Фелл, надув щеки, издал глухой звук, напоминающий ветер, свистящий в туннеле. – Теперь догадайтесь, что за этим последовало, напрягите мозги!

Во второй половине дня шестнадцатого мая они все вместе рано поужинали – в половине шестого. Примерно во время прилива – скажем, между шестью тридцатью и семью часами – Люк Мэйнард отправился на свою обычную прогулку по берегу. Никто не забеспокоился, когда он не вернулся; его привычки были известны и принимались как должное.

Итак, никто не беспокоился, пока на следующее утро работник не обнаружил его тело. Линия следов показывала, что он дошел почти до Форт-Джонсона и вернулся, идя довольно далеко от линии прибоя. В некоторой точке под террасой с раздробленными устричными раковинами он повернул к воде, как часто делают праздно гуляющие люди, очевидно не дойдя до места, где в это время должна была быть линия прибоя. Коммодор Мэйнард лежал на берегу с проломленной правой стороной головы – не как от повторяющихся ударов, но словно размозженной одним мощным ударом тупого орудия.

– Да! – согласился Алан. – Все это было в газетном отчете!

– Теперь послушайте, что говорит Индия Кит. Перед тем как коммодор Люк отправился на прогулку предыдущим вечером, Джек Мэйнард, под предлогом занятий физическими упражнениями, взял маленькую весельную лодку и отплыл от существовавшего в то время причала с намерением (как он сказал) погрести вокруг острова Джеймс. В критический момент, как мы замечаем, Люк Мэйнард был около воды, а Джек Мэйнард находился на воде в лодке. Обратите на это особое внимание: в лодке.

Алан, в круговороте мыслей, чуть не съехал с дороги, но вовремя опомнился:

– Доктор Фелл, так не годится!

– Что не годится?

– Ваша теория никуда не годится! Люк Мэйнард шел на запад, это верно. Гавань была у него с правой стороны, согласен. Но если вы предполагаете, что неудачник Джек, на маленькой лодке и по мелководью, подобрался к Люку со стороны его слепого глаза и ударил до того, как жертва ощутила опасность, об этом не может быть и речи. Я говорил вам сегодня утром, что тело лежало выше самой высокой линии прилива; ни одна лодка не смогла бы подойти настолько близко. Об этом не просто не может быть и речи, это – из области фантастики.

– Разве я сказал, что убийца приблизился? – нахмурился доктор Фелл. – Я попросил вас только напрячь мозги и запомнить факты.

– Но это ставит нас еще в худшее положение, чем прежде, – никакого выхода!

– Когда вода рядом, не сводите с нее глаз, – хмыкнул доктор Фелл, закрывая тетрадь и убирая ее обратно в карман. – Но возможно, мне не стоит поднимать этот вопрос. Что общего у нас с теми старыми тенями? Забудем о них! Наши проблемы находятся в Мэйнард-Холле 1965 года. Думайте о людях, которых вы только что видели!

– Я пытаюсь думать.

– Есть несколько человек – и я именно это предполагаю, – которых можно было бы назвать загадочными. Но пока самым загадочным из всех является сам Генри Мэйнард. Генри Мэйнард, к которому ведут все дороги. Есть ли у вас какие-то соображения насчет него?

– Я задумывался…

– Да?

– Доктор Фелл, две мои лекции в Кинге-колледже были посвящены викторианскому роману. Несмотря на возражение Камиллы, я все же считаю, что викторианцы писали романы лучше, чем кто бы то ни было до или после них. Одним из основных персонажей обычно являлся наследник состояния, который на самом деле оказывался вовсе не наследником. Если в романе какая-нибудь любопытная личность возвращается домой после долгого отсутствия, могу заложить последнюю рубашку за то, что это самозванец. Наш собственный Генри Мэйнард почти слишком хорош, чтобы быть настоящим. Что, если Генри Мэйнард вовсе не настоящий Генри Мэйнард? Или это, как сказала бы Камилла, слишком дикая идея даже для меня?

– Собственно говоря, – голос доктора Фелла звучал виновато, – это была первая мысль, которая пришла мне в голову. И соображение это вовсе не дикое; оно просто ошибочное. Я перекинулся словечком в отеле с капитаном Эшкрофтом. Генри Мэйнард – это Генри Мэйнард, и никто иной. Согласитесь с этим, или мы не двинемся дальше! Но это, если вы следите за мной, прямо ведет к другой мысли. И, говоря об отеле, – продолжал доктор Фелл, взмахнув рукой вперед, когда они влились в быстрое движение на Фолли-роуд, – это наверняка является мостиком на подступах к Чарлстону? Мы возвращаемся через Кэлхаун-стрит мимо нашего отеля?

– Нет. Чтобы добраться до ресторана, мы проскочим через весь центр и развернемся. Здесь вся хитрость в том, чтобы запомнить улицы с односторонним движением, где можно повернуть, а где нельзя. Примерно через двадцать минут…

Сумерки сгущались над старыми крышами и фасадами домов пастельных цветов, когда Алан, припарковав машину неподалеку, повел доктора Фелла на Черч-стрит.

В это время здесь всегда было тихо. На западной стороне Черч-стрит, которая тянется на семь кварталов от Сент-Филипс до Батареи, тонкие колонны из коричневатого песчаника поддерживали кованый железный балкон поперек фасада Театра Док-стрит. Света сегодня здесь не было, за исключением неярких уличных фонарей, вся магистраль казалась темной.

Алан показал рукой:

– Первый Театр Док-стрит, доктор Фелл, был открыт в 1736 году. Он сгорел; то же самое произошло со следующим. На этой площадке в 1809 году построили когда-то прославленный «Плантерс-отель», роскошное место, где заключались многие пари, зачинались любовные романы и происходили дуэли старого Юга. Тридцать лет спустя его коробка была реставрирована, превратившись в очередное место развлечений, с георгианским залом и большим количеством старинных аксессуаров из отеля «Плантерс», включая эти колонны и балкон над ними. Это здание слева с розовым фронтоном и есть «Дэвис».

– Дэви – кто?

– Это фамилия: Парсифаль Дэви, владелец ресторана в начале девятнадцатого столетия. Если сегодня вечером дежурит метрдотель, с которым я знаком…

Метрдотель был на месте. С некоторыми церемониями их провели из фойе в просторный ресторан, хорошо кондиционированный, со стенами, обшитыми панелями из местного черного кипариса, и довоенный декор не выглядел здесь чересчур навязчивым. Электрические настольные лампы, напоминающие масляные, с серыми шелковыми абажурами и позолоченной бахромой, бросали мягкий свет на салфетки и серебро. За столиком у правой стены, где окно смотрело во двор Театра Док-стрит, Алан заказал ужин и напитки, в которых мог быть уверен любой хозяин.

За крабовым супом, коронным блюдом Чарлстона, последовал сочный омар а-ля Дэви и клубничный пирог на десерт. Вино, среднее анжуйское, грело душу и сердце. За кофе, сквозь поднимающийся легкий табачный дымок, доктор Фелл ткнул большим пальцем по направлению окна рядом с ними.

– Эти соседние помещения, – сказал он. – Стало быть, у них романтичная история?

– Романтичная и сенсационная вдобавок. В 1838 году, когда здесь был отель, Юниус Брутус Бут, актер, как обычно, напился до чертиков и попытался убить своего менеджера, стукнув его по голове железной кочергой. Он… – Алан внезапно замолчал.

– Понимаю. Вы не предполагаете, – спросил доктор Фелл, – что бить кого-нибудь по голове в здешней округе считается обычным явлением? В то же время, когда мы вспоминаем о Мэйнард-Холле…

– Когда мы вспоминаем о Мэйнард-Холле, – настойчиво проговорил Алан, – мы в основном вспоминаем эту проклятую нервную атмосферу. Доктор Марк Шелдон я встретил его, когда он шел передать сообщение, которое в конце концов решил не передавать, – сказал, что там всем нужно прописать успокоительное. Лучше бы Камилла поехала с нами! Покинула бы это место, вырвалась из этой атмосферы. Вы и я, по крайней мере, теперь вне ее.

Но это было не так. Не кто иной, как Марк Шелдон собственной персоной, без черного чемоданчика, но с омраченным челом, поспешно вошел в ресторан и протиснулся к ним между столиков.

– Добрый вечер, мистер Грэнтам. А вы, сэр, можете быть только доктором Феллом. – Он представился. – Когда вы закончите ужин, доктор Фелл, не могли бы вы как можно скорее вернуться в Холл?

Ужас поразил Алана, как стрелка – доску дартса.

– Только не говорите, что там произошла очередная чертовщина!

– Нет-нет, все они в порядке. Только…

– Не хотите что-нибудь съесть? Или присоединиться к нам за кофе?

– Спасибо, не могу. Я еду домой, и мне надо спешить. В настоящий момент я что-то вроде мальчишки-посыльного. Сообщение от Мэдж – мисс Мэйнард, знаете ли…

– Да?

– Я с ними не очень близко знаком, с Мэдж и ее отцом. Так что не знаю, что там творится, и нет никаких оснований, чтобы они мне рассказывали. Но… «Позовите доктора Фелла!» – сказала Мэдж. «Позовите доктора Фелла! – сказала Камилла Брюс. – Он и Алан Грэнтам сейчас в ресторане „Дэвис“, название написано на этой карточке». – «Позвоните ему! – сказал я. – Хоть „Дэвис“ и похож на музей старого Юга, но они идут в ногу со временем; у них есть переносные телефоны, так что даже не надо выходить из-за столика». Но вы знаете этих женщин! Если они что-нибудь вобьют себе в голову, делать нечего, бросай все и делай это самолично.

– Сэр, – величественно произнес доктор Фелл, – я, разумеется, к их услугам. И все же – что же беспокоит леди на этот раз?

– Кажется, их дергает полиция.

– Полиция?

Несмотря на нехватку времени, доктор Шелдон все же выдвинул стул и сел. Из кармана он достал одну из этих маленьких плоских головоломок типа «покачай коробочку»: крохотные ртутные шарики должны попасть в дырочки подвиг, который даже для самой верной руки непрост. Марк Шелдон наклонил коробочку в одну сторону, потом в другую, потом положил ее на стол и пробежал рукой по кучерявым темнорыжим волосам.

– Малый по имени капитан Эшкрофт, – продолжал он, – совсем неплохой человек, но упрям как пес, когда начинает что-нибудь раскапывать. Он приехал туда вскоре после того, как уехали вы. Кажется, кто-то украл томагавк, хотя каким образом он об этом узнал, сказать не могу, никто из Холла не говорил ему. Но он относится к этому серьезно, он…

– Сэр, – прогремел доктор Фелл, – что они хотят от меня?

– «Позовите доктора Фелла! – сказала Камилла. – Он единственный, кто может повлиять на Иегосафата Эшкрофта». На самом деле его зовут не Иегосафат, он не то Иисус, не то Иерусалим, в общем, что-то библейское, и все постоянно изощряются, придумывая всевозможные вариации.

– Повлиять на капитана Эшкрофта, сэр? Это попросту нелепо!

– Ну, они так думают. Камилла Брюс, по крайней мере. «Доктор Фелл, сказала она, – может приструнить его, если он заявит, что среди нас убийца. Что совершенно абсурдно… или не абсурдно? И позовите Алана тоже», – сказала она. Она в особенности настаивала на вашем присутствии, мистер Грэнтам.

– Камилла, – требовательно переспросил Алан, – настаивала на моем присутствии? Вы совершенно серьезны и совершенно трезвы?

– К сожалению, трезв. – Марк Шелдон взял коробочку, беспомощно покрутил ее и снова поставил на стол.

– Ситуация там такова, – продолжал он, – что и меня вывела бы из равновесия, не будь я столь озабочен другими вещами. Они все избегают друг друга, как будто каждый считает, что у всех остальных какая-то заразная болезнь. Лишь Валери Хьюрет ходит по пятам Боба Крэндалла, куда бы тот ни пошел и что бы ни делал. Отец семейства держится в стороне, как он всегда делает. Он сидит один на этой террасе или, по крайней мере, сидел там, когда я уезжал прямо перед наступлением темноты, и даже у старины Эшкрофта не хватает духу к нему приблизиться. «Он там сидел один, как облако, плывущее…» Я перепутал цитату, правда?

– Архонты афинские! – сказал доктор Фелл.

Весь ресторан наполнился говором, доносившимся от столиков, за которыми сидело довольно много людей, что можно было считать удачным. Доктор Фелл поднялся на ноги, не заботясь о том, чтобы понизить голос.

– Архонты афинские! – повторил он. – Был ли я столь невыразимо глуп, когда покинул дом, подозревая то, что я на самом деле подозреваю?

– Хорошо, – оживился доктор Шелдон, – а что вы подозреваете?

Его, казалось, не расслышали.

– Насколько мы можем судить заранее? Насколько мы можем посметь судить заранее? Разве я читаю мысли брата своего, опираясь лишь на такую малость, как впечатления? И все же, возможно, это так. Предположим, он решит не делать этого! И тогда (предположим это) кто-то другой обнаруживает доказательства, обнаруживает то, что было упрятано так тщательно, и разворачивает все пушки в противоположную сторону. Он не собирался это делать и твердо так решил. А он собирался это сделать и он тоже твердо решил!

– Послушайте! – запротестовал Алан.

– Мне надо идти! – сказал Марк Шелдон. – Меня жена ждет. Я и так опоздал. Извините.

Он взял головоломку, сунул ее в карман и ушел.

– Доктор Фелл, послушайте! – повторил Алан. – Ваше использование одних только местоимений само по себе очень запутанно. О чем вы вообще, к черту, толкуете? Кто бы он ни был, что он намерен сделать?

– Все, что должно быть сделано. – Доктор Фелл с некоторым стоном вернулся к жизни. – Но не спрашивайте меня, что это, умоляю вас, потому что я не имею ни малейшего понятия. Слышу ли я вой большого дьявола, худший из тех, что я слышал за последние сорок лет? Или я, как обычно, всего лишь заблудился в своих мыслях? В конце концов, мы не можем сказать, что это случилось; до сих пор вообще ничего не случилось! Абсолютно ничего не…

– Доктор Гидеон Фелл? – спросил метрдотель, внезапно появляясь у их столика. – Вас просят к телефону, сэр.

– Ага? Где ваш телефон?

– Здесь, сэр. – И метрдотель, словно фокусник, вытащил телефон из-за спины. – Я только поставлю его на стол и включу в розетку, хорошо? Боюсь, что… ничего страшного.

Он испарился. Доктор Фелл, все еще стоя, взял телефон, поговорил и немедленно отодвинул от себя трубку на три или четыре дюйма от уха. Оттуда Алану был слышен каждый слог – доносился грубый голос, звучащий чуть громче, чем было необходимо.

– Это Джо Эшкрофт, – сказал он. – С девушкой все в порядке, – добавил он несколько противоречиво, – по крайней мере, с ней будет все в порядке через день-два. Это был сильный шок, и зрелище жуткое, хотя без крови и грязи. Может быть, Марку Шелдону не следовало уезжать отсюда. Но он не их домашний доктор, их доктор приехал из города так быстро, как только смог. Ей дали сильное успокаивающее, и она пока так и полежит. Что касается его, несчастный тип все еще на террасе, где он и получил свое.

Теперь уже доктор Фелл запротестовал против местоимений.

– Да? – требовательно спросил доктор Фелл с выражением лица, близким к коллапсу. – Кому дали успокаивающее? Кто все еще на террасе?

– Его дочери дали успокаивающее, разве я вам не сказал? А Генри Мэйнард получил свое. Кто-то подкрался к нему сзади и… Ему практически снесли правую сторону головы; хотя, как я уже упоминал, нет ни грязи, ни крови, только на носу. Может быть, удар нанесен бейсбольной битой; а может быть, нет. Он на террасе, – продолжал капитан Эшкрофт, – но его там уже не будет, когда вы доберетесь сюда. Пришлют фургон, чтобы увезти его, как только они закончат фотографировать и снимать гипсовые слепки. Но это черт знает что такое! Надеюсь…

– Что вы сказали?

– Это черт знает что такое! Надеюсь, история не повторяется. Эта штука из устричных раковин все еще влажная после сегодняшнего дождя. Там есть его собственные следы, четкие, ясные и аккуратные. Но больше ничьих следов нет. Ни на террасе, ни на берегу внизу, ни в каком-либо месте. Вообще, как скоро вы можете сюда приехать?

Глава 9

Ущербная луна высоко стояла над Мэйнард-Холлом, так что четыре белые колонны призрачно виднелись на фоне более темного дома. Но это был не единственный свет, освещавший территорию.

На широком песчаном проезде, на небольшом расстоянии от ступенек парадного входа была припаркована полицейская машина, стоявшая боком, передом на север. Ее передние фары, включенные на полную мощность, ярко освещали коротко подстриженную траву, террасу, покрытую раздробленными раковинами, и склон берега под ней.

– Здесь! – раздался голос капитана Эшкрофта из сумрака с другой стороны полицейской машины. – Так нормально, так достаточно далеко, остановите здесь!

Алану и так пришлось бы остановиться здесь в любом случае, поскольку другая машина перекрывала ему дорогу. Он выключил двигатель и передние фары. Его все еще слегка подташнивало от новостей, – как Камилла это перенесет? – и он буквально выполз через правую дверцу. Доктор Фелл мощно выгрузился с той же стороны.

Капитан Эшкрофт, с большим электрическим фонарем в правой руке, обогнул спереди полицейскую машину, чтобы присоединиться к ним. Его тень моментально побежала в направлении беспорядочной сцены на террасе.

– Мы – хрумпф! – побили все рекорды скорости, когда ехали из ресторана, хмыкнул доктор Фелл. – Это злополучное дело не нуждается ни в каких комментариях. Кто обнаружил тело?

– Я обнаружил тело, – сказал капитан Эшкрофт. – Я вам все расскажу через минуту. Его унесли, как видите. Сюда, пожалуйста!

Он повел их через подстриженную траву к внутреннему краю террасы, обращенному к берегу. Капитан Эшкрофт – тяжелое лицо, брови нахмурены включил свой большой фонарь и стал использовать его луч вместо указки.

– Собственно, расстояния, измеренные рулеткой, – мрачно произнес он, составляют всего тридцать шесть футов от ближайшего из тех шести тополей справа до края дома слева, где дорожка проходит мимо дома и спускается вниз по нескольким деревянным ступенькам, ведущим к берегу. Это всего лишь половина расстояния между местом, где мы стоим, до того миниатюрного барьера из цепей, висящих между железными столбиками не выше шести дюймов в высоту, который мы называем прибрежной границей.

Тридцать шесть футов в длину на восемнадцать футов в ширину, понятно? Вы видите следы, которые оставил он? Видите мои следы и следы моих людей, которые мы оставили, а потом затерли? Вот столик, за которым он сидел, и кресло, с которого он свалился. Это тоже понятно?

Частички раковин блестели, словно стекло, под ярким светом фар. В тот день Алан видел тяжелое железное кресло и круглый железный столик, покрашенные в зеленый цвет. Расположенные в середине террасы, они находились гораздо ближе к маленькому цепному барьеру, чем к внутреннему краю террасы, так что любой, сидевший там, имел хороший обзор берега и гавани.

На белой поверхности виднелись отпечатки, сделанные узкими и чистыми ботинками и ведущие по диагонали от края травяного газона к креслу. Вмятины на поверхности между столом и креслом показывали, что кто-то свалился или соскользнул вниз. Там были и другие следы; затертые, как сказал капитан Эшкрофт. Но отпечатки, оставленные жертвой, виднелись в ночи с безжалостной ясностью.

– Он так и не понял, что его стукнуло! – наконец сказал капитан Эшкрофт. – Он читал, пока не стало темнеть. Потом положил книгу в карман; по крайней мере, мы нашли ее в кармане; и просто продолжал здесь сидеть. Кто-то подкрался к нему сзади и стукнул сбоку по голове. Почему сбоку?

– Сэр, – заморгал доктор Фелл, – я не понимаю.

– Любой коп знает все о ранениях головы. Да и страшится их. Раз-другой в жизни приходится ударить кого-нибудь по голове, потому что не остается другого выбора. Когда приходится ударить, ради бога, никогда не бейте сверху, именно так можно убить или тяжело ранить человека, даже не собираясь этого делать. Человек, который сделал эту работу, предполагал убийство – это был чертовски сильный удар, – и все же он намеренно бил сбоку. Может быть, это не важно; может быть, о таких вещах думают только полицейские. Но что наверняка важно, от чего у меня уже розовые кошмары, так это вопрос – каким образом, именем Иисуса, ему удалось такое сделать?

– Правда ли, – спросил доктор Фелл, – что перед тем, как вы и ваши люди появились здесь, на террасе не было никаких следов или отпечатков, кроме собственных следов мистера Мэйнарда?

– Никаких следов на террасе, никаких на берегу под ней, – луч фонаря метнулся, – никаких следов ни в каком чертовом месте! Не появились ли здесь передвигающиеся по воздуху существа, которые могут зависнуть в футе от земли в воздухе? Нет, в наших краях таких не водится.

Тонко пищали москиты. Алан хотел прибить одного и промахнулся. Капитан Эшкрофт начал шагать взад-вперед по траве перед фарами машины, его тень то появлялась, то исчезала на террасе.

– И не говорите мне ничего о томагавке! Никаким томагавком не сделаешь то, что сделали с Генри, не важно, острым концом или тупым; если им воспользоваться, будет море крови и грязи. Возможно, это была бейсбольная бита, как я сказал по телефону. Может быть, круглый кусок железа, вроде тех, что можно подобрать на любой свалке металлолома. Это могло быть что угодно.

В армии, двадцать с лишним лет назад, старина Карло Спинелли – он был шишкой; а я только капралом, – он советовал мне не возбуждаться и не терять головы. Мне, – взвизгнул Джозефус Эшкрофт, – мне возбудиться и потерять голову? Теперь я стал старше; я всегда спокоен и отрешен, я так чертовски спокоен и отрешен…

– Сэр, – сказал доктор Фелл, – вы убедили меня в своем спокойствии и отрешенности. Можем ли мы теперь получить факты? Например, доктор Шелдон, который ненадолго заскочил в «Дэвис», сказал, что вы приехали в Холл вскоре после нашего отъезда. Могу я вас спросить, почему вы решили нанести этот визит и каким образом узнали об исчезнувшем томагавке?

– Доктор Фелл, в этом деле у нас имеется не просто убийца! Здесь есть еще кто-то, кто ведет себя очень подло.

– Да?

– Анонимный звонок-наводка, – ответил капитан Эшкрофт. – Я был у себя в офисе, чуть позже пяти часов, когда телефонистка сказала, что кто-то хочет поговорить со мной и спрашивает меня по имени. Я сказал: «Да?» Кто-то пару раз вздохнул в трубку, а потом голос зашептал. Кроме шуток! Такой деланый шепот; нельзя сказать, мужчина это или женщина, но ни одного слова тоже не пропустишь. «Выясните, – сказал он, – выясните, кто взял томагавк из оружейной комнаты в Мэйнард-Холле. Выясните это». Я спросил: «Кто говорит? Кто вы?» Кто-то ответил: «Может, я Нат Скин, ведь может так быть? Вы меня еще услышите» – и повесил трубку, прежде чем я успел выяснить номер. – Капитан Эшкрофт рассвирепел. – Нат Скин? Кто такой Нат Скин? Я не знаю никакого Ната Скина, хотя думаю, что встречался со всеми, кто с этим связан. Не так ли, мистер Грэнтам?

– Единственный Нат Скин в этом деле, – ответил ему Алан, – мертв начиная с 1692 года. Он был кровожадным бывшим пиратом, которой дрался с первым Ричардом Мэй нардом на ножах и томагавках на песках пляжа Каприз. Его призрак… – Он замолчал.

– Знаете, – заявил капитан Эшкрофт, поднимая фонарь, – я вроде как догадывался, что это была какая-нибудь дурацкая шуточка в этом роде. Хорошо! Но хватит, достаточно. Я сыт этим по горло, слышите меня?

– Я не имел в виду, что вы примете это серьезно, капитан. Я просто…

– Знаю. Но неужели вы не видите, мистер Грэнтам, – разве вы не видите, доктор Фелл, – это как раз та самая чертовщина, которой нам необходимо избежать? «Джо, – сказал я себе, – не позволяй, чтобы это дело сбило тебя с ног. Если ты начнешь думать о кровожадных призраках и всяком таком, о том, что идет следом и убивает, не оставляя следов, ты окажешься в психушке, прежде чем напишешь первый отчет!»

Теперь я расскажу вам, что я выяснил насчет этого телефонного звонка. Кто-то – не убийца, но кто-то довольно подлый, как я уже сказал, – заварил неприятную кашу и может продолжать играть в ту же игру. Мы будем разбираться с проблемами по мере их поступления. Но кто бы ни звонил чуть позже половины пятого вечера, звонок был сделан не из Мэйнард-Холла.

– Капитан Эшкрофт, – потребовал ответа доктор Фелл, – вы уверены в этом?

– Абсолютно уверен, и я скажу вам почему. В этом доме есть только одна телефонная линия: в нижнем холле внизу; никаких параллельных линий. Как только я попал сюда, я поговорил с Джорджем, его зовут Джордж Дайсон. Можно говорить сегодня об условностях что угодно, – капитан Эшкрофт потряс фонарем в воздухе, – но Джордж, которому за семьдесят и который вырос здесь, целиком и полностью предан Холлу и его обитателям. Он готов для них на все.

И Джордж за всем здесь присматривает, как вы могли заметить. Ни единая душа не пользовалась этим телефоном, доктор Фелл, после того, когда Джордж сам говорил с вами сразу после ленча. Если бы Джордж лгал, я вытряс бы из него душу, но он не лжет. Если мы хотим узнать, кто устраивает эти дурацкие шуточки, мы должны будем поискать среди тех, кого не было в этом доме после полудня.

– Где-то замечено, – откликнулся доктор Фелл, – что каждая мелочь может помочь. Обнаружили ли вы еще что-нибудь, мой дорогой сэр? Был ваш визит плодотворным в целом?

– Вовсе нет, как вы могли заметить, не был, – сказал капитан Эшкрофт. – Я поехал сюда, заметьте, не сразу, как только получил телефонный звонок. Я сидел и думал, сидел и думал. Томагавки, а? Чем больше я думал, тем меньше мне это нравилось. Томагавком не воспользовались, как выяснилось; но откуда мне это было знать? Поэтому я все-таки помчался сюда. Здесь сидел Генри собственной персоной, за столом, спиной ко мне и с книгой в руке. Я не остановился, чтобы поговорить с ним. Теперь он мертв, с ним беседует святой Петр, если вообще с ним кто-то еще может беседовать. Но никто никогда не мог разговорить Генри, если только он сам не решал высказаться.

Итак, я пошел к Джорджу поговорить на эту тему, и он рассказал мне то, что я вам уже сообщил. Он знал про томагавк, полагал, что его кто-то прибрал еще предыдущим вечером, но это было все, что он мог сказать.

Две молодые леди были в библиотеке, мне были слышны их голоса. Когда я вошел, Янси Бил тоже сидел там в большом кресле в углу.

Ну, я завел речь о томагавке. Может быть, я говорил резче, чем необходимо, о чем я потом пожалел; обе девушки были на пределе, готовые завизжать. Они рассказали мне то, что вы, я считаю, уже знаете: они ничего не слышали про томагавк до второй половины дня, после бейсбольной схватки, когда самого Генри чуть не пристукнули. Янси Бил сказал, что их внимание к томагавку привлек Рип Хиллборо. Я сказал: «Где он?» И Янси сказал: «Не знаю, мистер Мэйнард взял с нас обещание держаться подальше друг от друга. Думаю, Рип пошел наверх».

Как раз когда я был на пути наверх, чтобы перекинуться словечком с этим шустрым молодым янки, к парадной двери подъехал Марк Шелдон. Он никак не может быть связан с этим делом, и я не остановился, чтобы расспросить его. На втором этаже, там, где большой коридор ведет в спальни, миссис Хьюрет миссис Гилберт Хьюрет – стояла около закрытой двери на северном конце. Эта леди всегда вроде как смущает меня, хотя я и затрудняюсь сказать почему. Так что я и там не задержался. Я спросил ее, не видела ли она мистера Хиллборо, и она ответила, что он на верхнем этаже. Тогда…

На мгновение капитан Эшкрофт над чем-то задумался. Москиты теперь распевали вокруг всех троих, стоявших на траве возле террасы; все трое отчаянно шлепали их. Капитан Эшкрофт поднял голову.

– На верхнем этаже, – продолжал он, все еще раздумывая над чем-то, дверь в кабинет Генри была широко распахнута. Внутри никого не было, мне был слышен стук бильярдных шаров. Забавная вещь, знаете ли. Только что начало слегка темнеть. Когда я просунул голову в дверь, он дотянулся и включил светильники над столом. Потом он посмотрел на меня с этим своим видом. «Ну-ну, – сказал он, – никак это прокуратор Иудеи! Выиграли сегодня какие-нибудь гонки колесниц, Бен-Гур?»

Это что, чтение мыслей, вроде как они стараются сделать в Северной Каролине? Его не было сегодня в отеле «Фрэнсис Марион», он даже не был от нас на расстоянии мили, когда мисс Брюс оговорилась. Если дело пойдет так дальше, они начнут называть меня всякими еврейскими именами, меня, добропорядочного англиканца с самого дня рождения! Пока что моя история вам ясна?

– Ваш рассказ, – объявил доктор Фелл, – одновременно и ярок, и восхитителен. Не тревожьтесь, умоляю вас, по поводу бестактных замечаний относительно вашего предполагаемого происхождения.

– О, я тоже подколол его раз-другой; он не так крут, как кажется. Будет совсем другое дело, вот и все, если кто-то начнет веселиться после того, как совершено убийство. Он сказал, вполне разумно, что не упоминал о томагавке вплоть до второй половины дня, так как не был уверен, насколько это важно. И еще одна вещь, о которой я не слышал, – про человека на берегу с мешком на плече.

Это почти все, хотя мне не очень нравится следующая часть. Я спустился вниз на первый этаж. Никого в библиотеке, машина доктора Шелдона уехала; весь дом казался совершенно пустынным. Еще не совсем стемнело, но уже наступали сумерки. Я вышел из парадной двери. Генри в своем сером костюме лежал на земле между столом и креслом. Я поспешил к нему, позаботившись о том, чтобы не наступать на его следы. Он был мертв, как выловленная макрель, но умер только что, насколько я могу судить.

Я стоял наклонившись над ним, когда что-то заставило меня подняться и обернуться. Там, на крыльце, стояла Мэдж Мэйнард, с открытым ртом и глазами, в которых можно утонуть.

Она подлетела к Генри, но остановилась на траве, словно ноги ее больше не держали. Я сказал: «Плохие новости, девочка; боюсь, что с ним все кончено». Секунду она просто стояла там. Потом она издала вопль, который, наверно, было слышно на Батарее, и грохнулась в глубокий обморок.

Капитан Эшкрофт выключил фонарь.

– Потом, со всем шумом, суматохой и беготней – отнести ее в дом, перенести в комнату, вызвать доктора, чтобы он посмотрел, в каком она состоянии, – со всем этим… Доктор Фелл!

– Э?

– Доктор Фелл, – проревел ошарашенный детектив, – вы хоть слово слышали из того, что я сказал?

– Откровенно говоря…

– Вы в каком-то трансе, глаза уставились на воду, словно вы видите там что-то, что не видим мы. Там только огни Чарлстона, они нам не помогут!

– Вы совершенно правы, сэр, не помогут. Боюсь, я опять заблудился в своих мыслях. Понимаете…

Но капитан Эшкрофт впал в тоску.

– Со всеми этими делами, – сказал он, – у меня нет надежды заполучить хотя бы одного свидетеля. Где они были? Что они затевали? Я должен взяться за них как можно скорее, если не хочу вляпаться в еще большую неприятность, чем уже вляпался. Мистер Грэнтам!

– Да?

– Будьте добры, сбегайте в дом и соберите свидетелей в кружок. Попросите их подождать в библиотеке. Этот убийца чертовски рисковал, если только он не невидимка и к тому же легче воздуха. Кто-то должен был что-то видеть. Я буду там через одну-две минуты, вот только немножко поболтаю с доктором Феллом наедине. Вы сделаете это, юный друг?

– Да, разумеется.

Алан зашагал к дому под высокой, равнодушной луной, не без ощущения, что за ним следом двигается кое-что, помимо москитов.

Парадная дверь все еще была распахнута. Сквозь внутреннюю стеклянную дверь мягкий свет лился из хрустальной люстры главного холла. В этой белой и сверкающей пещере, где тикали дедушкины часы и первый Ричард смотрел вниз с портрета, со стола были убраны все бейсбольные принадлежности, а серебряный поднос возвращен на место.

Камилла Брюс, опираясь рукой о перила, спускалась по черно-белой лестнице в конце холла.

– Привет, Камилла.

– Привет, Алан.

Она завершила спуск и двинулась по направлению к нему. Даже в это неподходящее время он отметил ясное лицо, темно-голубые глаза и розовый рот, гибкую фигуру, стройность которой подчеркивало обтягивающее платье. Но она была бледна и расстроена. Сердце у Алана сжалось.

– Камилла, доктор Шелдон передал нам ваше сообщение или, по крайней мере, некое сообщение. Он сказал, что вы хотите видеть доктора Фелла и меня тоже.

– Разве я сказала, что хочу тебя видеть? Да, наверное, сказала.

Она протянула обе руки, и он схватил их. Мгновение они стояли и смотрели друг на друга.

– Алан, это жуткое дело! Бедная Мэдж!

– Как она?

– Спит. До завтрашнего утра она не проснется, а потом снова все вспомнит. И у нас теперь нет никакой надежды уехать в уик-энд, ни у кого из нас. Я не уехала бы в любом случае, когда Мэдж в таком состоянии. Но нам придется остаться и выслушать всю эту музыку, нравится нам это или нет. Капитан Эшкрофт выразился совершенно ясно, даже если и сказал немного. Похоже, он очень озабочен происшедшим.

– Это не единственное, чем он озабочен. Помимо убийства при совершенно немыслимых обстоятельствах, которое чуть не довело его до полного сумасшествия, ему не очень-то нравятся все эти имена из Ветхого Завета.

– Это я виновата, я знаю!

– А что ты могла сделать? Ты оговорилась и назвала его Иегосафатом. Но…

– Не только в ресторане. Ты и доктор Фелл уехали отсюда немного позже половины седьмого, как раз перед тем, как бедный мистер Мэйнард вышел на террасу. Мэдж, и Янси, и Рип, и я были в библиотеке. Не прошло и десяти минут с тех пор, как вы уехали, как подъехала другая машина. Я выглянула из окна и сказала: «Ведите все себя самым приличным образом, вот идет Иегосафат Эшкрофт!» Рип сказал: «Я удалюсь отсюда, люди добрые, мне давно следовало это сделать». И ушел.

Капитан Эшкрофт поговорил в холле с Джорджем. Потом он пришел сюда и начал распространяться о томагавке, не говоря, откуда он узнал, что томагавк исчез. Минут через двадцать он ушел наверх, чтобы расспросить Рипа. Янси сказал: «Я тоже удаляюсь, старина Мельхиседек явно вышел на тропу войны». Янси ушел через оружейную в задний сад почти в то же время, когда приехал доктор Марк Шелдон и начал обхаживать Мэдж так заботливо, словно старался записаться в клуб ее поклонников. Он сказал, что возвращается в Чарлстон и что по дороге у него есть несколько поручений. Я попросила его, я практически умолила его позвать сюда тебя и доктора Фелла. И я думаю – я не уверена, но мне кажется, – что я опять назвала капитана Эшкрофта Иегосафатом.

– Камилла, перестань об этом беспокоиться! Кстати, наш библейский друг попросил меня «собрать всех в кружок» в библиотеке. Где они все, между прочим?

– Они знают! То есть они знают, что их будут допрашивать. Они все придут (все, кроме Мэдж, разумеется), они будут здесь с минуты на минуту! А насчет другого…

Он неохотно выпустил ее руки:

– Как я сказал, Камилла, забудь о другом. Не имеет никакого значения, как ты назвала капитана Эшкрофта два или три часа назад, а сейчас, когда случилась настоящая беда, не стоит испытывать чувство юмора у других. Следующий, кто назовет его Иродом Антипой или Луной Израиля, наверняка схлопочет по шее. Не считая этого, какая, собственно говоря, разница? С самого начала ты просто случайно оговорилась…

– Но я вовсе не оговорилась, – закричала Камилла, – даже если начать с самого начала! Его зовут Джозефус Даниэльс Эшкрофт. Мне это так же хорошо известно, как то, что ты был в Кембридже, а не в Оксфорде. Он действует мне на нервы вот и все. Я… я бываю резка с людьми; я говорю вещи, которые вовсе не собиралась сказать или, по крайней мере, отдала бы полжизни, чтобы взять их обратно! Ты должен считать меня ужасным человеком, правда?

– Нет, Камилла, я совсем не так смотрю на это. Но предположим, мы с тобой откроем бал, удалившись сейчас в библиотеку. В этом случае, когда тетрарх Галилеи прибудет для проведения расследования…

– Алан, хоть ты не начинай!

– Ладно, извини.

Он повел ее в библиотеку, вниз по четырем ступенькам в эту серую комнату с книгами в прекрасных переплетах, где свет множества светильников сиял на мебели, обитой желтым атласом. Словно следуя инстинкту, Камилла подошла к роялю и села за него на скамеечку.

– Ты знаешь, – сказала она, – что никто из нас не съел ни крошки за весь вечер? Мне совсем не хочется есть и другим тоже. Повар приготовил ужин, но…

– Если я тебя отвезу до главной дороги, ты можешь, по крайней мере, отхватить сандвичи и кофе. Там есть какое-то кафе-фургончик около бензоколонки.

– Я серьезно говорю, Алан! – заверила она его, кладя на его руку свою. Я просто не могла ни крошки взять в рот; после всего, что случилось, я просто подавилась бы едой. Ты еще что-то хотел мне сказать?

– В общем, да. Если ты в состоянии, расскажи мне, что происходило накануне того, как было совершено убийство. Это первое, о чем тет… первое, о чем спросит капитан Эшкрофт.

– Я попытаюсь. А что конкретно ты хотел узнать?

– Капитан Эшкрофт пошел на верхний этаж повидаться с Рипом Хиллборо и в самом деле нашел его там. Приехал доктор Шелдон, побыл здесь немного и уехал. А ты и Мэдж оставались здесь?

– Да, некоторое время.

– А что остальные, Боб Крэндалл и миссис Хьюрет?

– Мистер Крэндалл поднялся наверх до того, как туда пошел капитан Эшкрофт; за ним последовала Валери. Насколько я понимаю, они потом не были вместе, но здесь была слишком большая суматоха, чтобы узнать, кто что делал. Мэдж вела себя ужасно беспокойно. Наконец она сказала, что идет наверх к себе в комнату; она вышла, и мне было слышно, как она поднимается по лестнице. Я оставалась здесь.

– Все время, Камилла?

– Да, все время! Мне показалось, что Мэдж хочет побыть одна; я не знала, чем заняться. Я бродила и бродила. Я села за рояль, но это тоже показалось как-то неправильно. Я открыла один из этих книжных шкафов с проволочными дверцами и наугад достала книгу. Это оказался «Пророк Исайя и его послание»; я поставила ее обратно. Чтобы хоть чем-то заняться – на самом деле не могу сказать тебе зачем, – я пошла сюда. – Довольно неуверенно Камилла жестом показала на закрытую дверь оружейной. – Когда Янси вышел в задний сад через эту комнату, он, должно быть, открыл и закрыл французское окно, не потревожив шторы; они были все еще задернуты, поэтому в комнате было темно. Я только вошла внутрь и потянулась к выключателю слева от двери, как услышала тяжелые шаги, спускавшиеся вниз в холл.

Такой характерной поступью обладает только капитан Эшкрофт. Я подумала: «Боже мой, опять начнутся вопросы!» И я не стала включать свет, я просто стояла здесь. Это действительно оказался капитан Эшкрофт. Он заглянул в библиотеку, но никого не увидел и, наверное, решил, что мы все ушли. Он на несколько минут задержался в холле, что-то бормоча себе под нос, потом вышел на улицу и хлопнул внутренней дверью.

Я подумала: «Мы от него избавились». Но это было не так.

Я поспешно вышла из оружейной и закрыла дверь так, как ты сейчас видишь. Потом я услышала, что Мэдж спускается вниз по лестнице. По крайней мере, я предполагала, что это Мэдж, а теперь точно знаю, что это была она. Она вышла на крыльцо. Наверное, меньше чем через тридцать секунд она завизжала. Она завизжала так страшно, что я почти почувствовала, что все поняла, хотя я вообще ничего не могла знать.

Я выбежала из библиотеки на крыльцо. Возле террасы на траве в обмороке лежала Мэдж. Казалось, все одновременно ринулись вниз по лестнице в холл, включая слуг, хотя жизнью могу поклясться, что не скажу, кто там был. После этого Мэдж была совершенно не в себе, даже когда очнулась от обморока. Все, что она говорила, было: «Почему Господь забрал его? Почему Господь забрал именно его, из всех людей?» И это все, что я могу… – Камилла замолчала. Алан, не оставляй меня! Куда ты идешь?

– Всего лишь в оружейную.

– Зачем?

– Камилла, – сказал он, – прости меня за то, что я вдаюсь в зверские подробности, боюсь, что их будет более чем достаточно до того, как мы во всем разберемся.

– Да? О чем ты?

– Голова мистера Мэйнарда была разбита одним сильным ударом. Это сделали не с помощью томагавка, теперь мы это знаем. Если из этой комнаты пропало что-нибудь еще, скажем мушкет или одно из тех ружей…

Душная, тяжелая ночь опустилась на землю.

Когда Алан двинулся к оружейной с Камиллой, прижимавшейся к его руке, дверь отворилась.

В проходе стоял Янси Бил, его правая рука была на выключателе, а левая прикрывала глаза. Светильники позади него горели полным светом, обрисовывая силуэт его худощавой фигуры.

– Входи, старина, – произнес Янси странным голосом. – По крайней мере, подойди к двери. Хочу кое-что тебе показать!

С прижавшейся к нему Камиллой Алан не пошел дальше двери. Он обхватил ее рукой, поддерживая.

За порогом он увидел не только белую комнату и черное оружие. Янси, с еще более странным выражением на его четко вырезанном лице, показывал на классную доску, стоявшую на мольберте у французского окна. Словно в ответ на мысли Алана, на доске, написанное мелом печатными буквами, белело сообщение:

«НЕТ, НИКАКОГО ДРУГОГО ОРУЖИЯ НЕ ПРОПАЛО. ВЫ БУДЕТЕ ДОЛГО ИСКАТЬ ЕГО, ПОКА НАЙДЕТЕ. РАССЧИТЫВАЙТЕ НА МОЮ ПОМОЩЬ В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ».

И ниже: «С УВАЖЕНИЕМ, ПРИСУТСТВУЮЩИЙ ЗДЕСЬ Н. С.».

– Снова шуточки и игры, а? – спросил Янси Бил. – Хотите поспорить, что «Н. С.» не означает Натаниэль Скин? Он с уважением присутствует, не так ли?

Из-за угла, через две открытые двери дедушкины часы в холле пропели низкую ноту. Алан взглянул на свои часы. Была половина десятого.

Глава 10

Еще раз тягучий звон раздался из дедушкиных часов в холле – пробило половину двенадцатого.

По окончании дознания, которое, надо признать, было весьма несложным, в библиотеке осталось четверо. Хозяйство доктора Фелла было сложено на диване. Капитан Эшкрофт, с блокнотом на коленях, устроился в кресле в северо-западном углу комнаты под нагромождением книжных полок. Камилла и Алан сидели рядышком на скамье для фортепьяно. Это была та же группа, что обедала в отеле.

С боем часов капитан Эшкрофт встал. Тучный, краснолицый, с седеющими висками, он взял себя в руки и обратился к доктору Феллу.

– Так, значит, что получается? – провозгласил он. – Никто ничего не видел – нигде и никогда!

– Что в этом удивительного? – спросил доктор Фелл. – Они привыкли к тому, что наш приятель Мэйнард находился на этой террасе. Как только его место пребывания было установлено, о нем забыли. Никто ни разу не приблизился к нему, так же как и не думал о нем…

– Кроме его убийцы.

– Ага. Мы в любом случае исключаем убийцу.

– Сейчас они ушли спать. Так или иначе, – сказал капитан Эшкрофт, – они отправились наверх, спят они там или нет. Что вы можете сказать об этой компании, доктор Фелл?

– Ну…

– Что меня совершенно убивает и не дает покоя, так это мысль о том, что мы, очевидно, все это время разговаривали с убийцей!

– Возможно, – согласился доктор Фелл, – хотя не обязательно.

– И по крайней мере, – заспорил Эшкрофт, – по крайней мере, женщины здесь ни при чем. Дочь Генри накачана лекарствами и крепко спит! Миссис Хьюрет на пути домой! Мы можем их всех исключить, кроме, пожалуй…

Он посмотрел в сторону Камиллы, которая выпрямилась.

– Я конечно же уйду, если вы скажете, – сказала она. – Я не желаю уходить, я не хочу оставаться одна. Тем не менее, если вы велите мне убираться…

– Ну же, успокойтесь, мэм. Я не вижу особого вреда в вашем присутствии. С вами, скажем, все в порядке, хотя, возможно, мистер Грэнтам так и не считает. – Он обернулся к доктору Феллу. – Женщины здесь ни при чем, как я сказал. Что бы мы ни думали, куда ни кинь, ясно одно: ни одна из женщин не замешана в этом деле! Разве вы так не думаете?

– Это зависит от того, что вы подразумеваете под «быть замешанным».

– То есть?

Доктор Фелл вздохнул и резко выдохнул.

– Если вы имеете в виду, – ответил он, – что ни одна из женщин не совершала этого преступления или ничего не утаивает, тогда, несмотря на туман в моей голове, я полностью с вами согласен. Да, клянусь громом! Но можно быть замешанным по-разному. Мы должны глядеть в корень, должны искать первопричины.

– Да, и это совсем другое дело! Всегда искать мотивы, доктор Фелл, это мой девиз и твердое правило. Вы можете назвать любого, кого пожелаете, любого, причастного к этому случаю, и все же нет ни единого намека на мотив!

– Сэр, – сказал доктор Фелл, – вы в этом уверены?

– Что ж, посмотрите, что мы имеем! – Капитан Эшкрофт взял свой блокнот. Возьмем для начала Я ней Била. Так вот, я знаю парня, знаю и его папашу. Мне невыносимо даже подумать, что он совершил то, чего не следовало, и в глубине души я знаю: он этого не делал. Пожалуй, худшее, что я могу о нем сказать, так это то, что он весьма посредственный бейсболист.

После разговора с ним, Мэдж Мэйнард и мисс Брюс здесь, в библиотеке, я поднялся наверх повидать питчера Большой лиги Хиллборо. Вы все слышали, что рассказал нам Янси. Он вышел на задний двор через оружейную, не включая свет, и слонялся там без дела. Фактически он дошел до старых невольничьих хижин.

– В этой части, если позволено будет заметить, мне не все ясно, вставил доктор Фелл. – Какие невольничьи хижины?

– Примерно в сотне ярдов к западу от того сада, – ответил капитан Эшкрофт, – есть десять кирпичных хижин, два ряда по пять в каждом. Сто лет назад в них жили домашние рабы, в отличие от полевых рабочих, которые находились в другой части поместья. Эти домишки неплохо сохранились, учитывая то, что ими никто не пользуется и не пользовался со старых времен.

– Итак, – продолжил он, – Янси добрался до этих хижин, просто прогуливаясь в одиночестве. Он уже возвращался, когда услышал крик молодой леди. Он не знал, что это значит, но понял, что случилось что-то нехорошее, и не стал возвращаться той же дорогой, он побежал вокруг северной стороны дома ко входу. Он был вместе со всеми, я это помню, когда я понес мисс Мэйнард наверх. Он находился поблизости – можно сказать, парил над нею, пока доктор Уикфилд не приехал сюда из города и не сказал, что она вне опасности.

Он выходил еще раз через главный вход и пошел вокруг к противоположной части здания, где гулял до этого. «Все думал об этом», – говорит, и выкурил почти полпачки сигарет. Но он помнил, что я сказал: никто не должен уходить. Ведь я хотел провести дознание, как только весь шум немного уляжется. Итак…

– Только чтобы продемонстрировать, что моя память не ослабела, – с некоторой долей насмешки произнес доктор Фелл, – могу я предложить концовку?

– Да?

– Последнее, что сделал мистер Бил, – сказал доктор Фелл, – было его возвращение через французское окно в оружейную. Какое-то время там было совершенно темно. Он ощупью прошел через комнату, включил свет и очутился прямо перед этой издевательской надписью на доске.

– Ну да, надпись. Конечно! Конечно! Конечно! Вы говорили?..

– Сэр, что нам известно об этой надписи?

– Мне известно, что она меня бесит. Она меня настолько бесит…

– Спокойно! – умоляюще произнес доктор Фелл. – И не давайте вашему гневу распаляться. Временами, капитан, вы говорите точно как мой старый друг, бывший суперинтендант Хедли. Пусть лучше горло перережут, чем морочат голову.

– Кто говорит – лучше горло перерезать? Или голову размозжить? И это меня бесит. Меня это, черт возьми, так бесит…

– Безусловно. В то же время, если вы меня извините, я спросил, что нам известно о надписи, а не как мы ее эмоционально воспринимаем. Можно я поясню?

– Конечно, можно! Я из Южной Каролины, и характер у меня ровный. Просто возьмите и поясните.

Доктор Фелл вынул пенковую трубку и начал набивать ее из тугого кисета.

– Мы рассматриваем две фигуры: убийцу и некоего шутника, изображающего призрак Натаниэля Скина. Сегодня около пяти часов анонимный телефонный звонок неизвестного и не поддающийся определению голос сообщил вам, что томагавк украли. Этот звонок был сделан не из Мэйнард-Холла. Нет никакого сомнения, что звонок и записка на доске являются плодом одного разума. И все же, только если не злобный кореец, прокравшийся из лагеря Хо Ши Мина, сумел написать вечером эти слова, они были начертаны кем-то, явно находившимся в Холле. Как мы можем объяснить это несоответствие?

Некоторое время капитан Эшкрофт глядел на него. Затем, развернувшись, направился к двери в оружейную и широко распахнул ее. Алан со своей скамьи видел, как он проследовал к мольберту с доской. На его полочке лежал кусочек мела и обрывок грязной тряпки. Капитан Эшкрофт взял тряпку, тщательно стер написанные слова, так что поверхность доски засияла под лучами верхнего освещения. Затем с чувством собственного достоинства он вернулся к доктору Феллу.

– Янси Бил, – сказал он, – не помнит, были ли здесь эти слова, когда он выходил отсюда в первый раз. Шторы были задернуты, и он не может сказать с уверенностью, но думает, что ничего не было. Самый подходящий момент для того, кто это написал, был во время неразберихи, когда мисс Мэйнард упала в обморок.

Согласно единственному свидетельству, что у нас есть, вы слышали, что сказал Джордж Дайсон. Доска была установлена здесь, когда Генри читал лекцию каким-то школьникам тридцатого апреля. Мел и старая тряпка так здесь и оставались; тряпка была сухой, как кость, на протяжении двух недель. Но сейчас она не сухая. Кто-то намочил ее ради этой веселой проказы сегодня вечером, может быть, не только для одной. Поясните это, говорите вы? Объяснить это? Я-то надеялся, что вы сумеете нам помочь.

– Я применял метод Сократа. Если вы против него…

– Не сейчас, и скажу вам почему. Мы ввели себя в заблуждение! Обладатель чувства юмора, – объявил капитан Эшкрофт, угрожающе ссутулив плечи, – может подождать, пока я займусь им позже. Нашим предметом обсуждения был Янси Бил.

Вот что рассказывает Янси, а я ему верю. Полагаю, вы верите тоже. Никаких доказательств нет, да и нужны ли они? Он вел себя так же, как вел бы себя я сам, во времена, когда был достаточно молод, чтобы заниматься ухаживаниями. Он на самом деле увлечен этой маленькой блондинкой – дочерью Генри, и я достаточно сентиментален, чтобы надеяться, что он получит ее, когда все это закончится.

– Продолжайте! – Доктор Фелл разжег свою трубку и пускал дым и искры, подобно духу Вулкана. – Сейчас мои комментарии не нужны и нежелательны. Продолжайте!

– Затем, – сказал капитан Эшкрофт, – идет питчер Большой лиги Хиллборо.

– И что у нас есть на него?

– Он мне не нравится: слишком умен, на свое счастье. У него всегда «Я» с большой буквы: что он думает, что он знает. Практический опыт, а? Он не отличит букву «В» от бычьего копыта. И никого нет хуже, чем умник янки, ни на минуту не закрывающий рот. Но…

В одном из углов библиотеки находился большой глобус на деревянной подставке. Капитан Эшкрофт подошел к глобусу, стукнул по нему, чтобы тот начал вращаться, после чего снова повернулся к доктору Феллу:

– Хиллборо говорит, что находился у бильярдного стола когда услышал крик юной леди и бросился вниз. Он не выглядывал до этого в окно, но если бы и посмотрел, то ничего бы не увидел. – Он включил свет, что я сам могу засвидетельствовать. Когда в комнате горит свет, вы ничего не видите из окна, когда начинает темнеть. Его историю тоже некому подтвердить, но есть ли у нас основания сомневаться?

– Скажите сами.

– Нет, у нас нет оснований для сомнений. Да, Хиллборо положил глаз на девушку. Если хотите знать, он положил глаз и на деньги Генри. И все же! И он, и Янси Бил имели, как выразилась бы моя бабушка, серьезные намерения. Даже если бы вы смогли определить, как он совершил убийство, он явно не сумел бы внушить любовь Мэдж, прикончив ее старика. Я не могу пришить убийство кому-либо только потому, что этот тип меня раздражает. И наконец…

– Да? – подсказал доктор Фелл.

– Наконец, – сказал капитан Эшкрофт, – остаются еще Боб Крэндалл и миссис Хьюрет.

– Каждый из которых является интересной личностью, как по-вашему?

– Да, особенно бывший газетчик с неисчерпаемым запасом анекдотов. Уж будьте уверены, он заговорит вас до смерти, и все же он славный малый, если разобраться. Более того, для человека, который хочет показаться этаким циником, он не слишком подозрителен. Парень – романтик, как и вся братия газетчиков по обе стороны Атлантики.

Капитан Эшкрофт открыл блокнот и пролистал его.

– Нет нужды напоминать вам, что говорит мистер Крэндалл. Он утверждает, что Генри просил его подняться на верхний этаж сыграть партию в шахматы перед ужином, и вы с юным Грэнтамом подтверждаете это. В десять или пятнадцать минут седьмого, прямо перед моим приходом, он отправился в свою комнату и не покидал ее до тех пор, пока молодая леди не закричала часом позже.

Его комната расположена на втором этаже со стороны фасада, последняя по левой стороне, если смотреть на фасад. Он сказал, что пошел наверх помыть руки и (цитирую) приготовиться. Вот все, что он рассказал, пока не вмешалась миссис Хьюрет.

Он не подозревал, что она шла по его следам, выслеживала его. Она поднялась наверх и околачивалась под его дверью, где я ее и увидел. Она не покидала этот коридор, она все время находилась поблизости от двери. Все, чем он занимался, говорит она, так это прохаживался взад-вперед, глядя в тонкую книжку с яркой обложкой под названием «Как выиграть в шахматы». Она это знает, говорит миссис Хьюрет, поскольку подглядывала в замочную скважину и наблюдала за ним. Он шагал в противоположную от двери сторону комнаты и затем обратно. Помните?

– Прекрасно помню.

– Единственное, что его, по-видимому, волновало, так это сильные огорчения, которые причиняла ему игра в шахматы с Генри, который неизменно выигрывал у него. Позже он говорил миссис Хьюрет: «Дверь была не заперта, почему, черт побери, вы не открыли ее и не вошли?» Она ответила, что это было бы «нехорошо», или «неправильно», или что-то еще в этом роде, я не разобрал.

Дородный детектив повернулся к Камилле:

– Теперь, мисс Брюс, разрешаю вам остаться для дознания. Возможно, у меня имелась причина, возможно, я более ловкий черт, чем обо мне думают. Иногда женская… интуиция способна увидеть правду там, где мужчина слеп. Каково ваше мнение о миссис Хьюрет?

– Мне она нравится! – мгновенно ответила Камилла. – Я знаю, вы услышите разные мнения от других. Вам скажут, что она банальна, вульгарна или другие подобные характеристики, которые означают только то, что вам не скажут, что думают на самом деле. Она ведет себя настолько естественно, насколько каждый из нас хотел бы держаться, если бы хватило духу. И я верю ей, а вы разве нет?

– Да, мэм, именно так. Похоже, – провозгласил капитан Эшкрофт, театрально взмахивая блокнотом, – никто не совершал этого убийства. Но вот что я думаю. Конечно, мы можем сказать, что эти двое были в сговоре. Но мне не кажется, что в этом замешана женщина. И доктор Фелл со мной согласен. Я не думаю, что Крэндалл убил Генри, потому что Генри выигрывает у него в шахматы или по какой другой причине. Он не тот тип, я просто не могу поверить, что он сделал это.

– А я этого и не делал, – произнес новый голос.

Они обернулись и обнаружили Боба Крэндалла собственной персоной, в шлепанцах из грубой кожи и легком халате поверх пижамы. Вид у него был взъерошенный, но энергичный и живой, он шумно преодолел четыре ступеньки вниз в библиотеку, чуть смутившись при виде Камиллы.

– Простите этих негодников, дорогая. Капитан прав, я не мог спать. С другой стороны, скоро полночь, и я не могу бодрствовать допоздна, как прежде. Через пару минут, если меня не выставят раньше, я собираюсь принять порцию чего-нибудь покрепче в столовой, и это окончательно свалит меня с ног. Знаете, капитан Эшкрофт, быть объектом полицейского расследования сильно отличается от написания репортажа о нем. Хотите, чтобы я снова все рассказал?

– Думаю, в этом нет необходимости, мистер Крэндалл.

– За что вам огромное спасибо. И я не убивал Хэнка, клянусь! Хэнк и я никогда не ссорились, потому что вечно спорили, если такой парадокс уместен. Я даже не могу привыкнуть к мысли, что он мертв. Мне все кажется, что он войдет в любую минуту и просто превратится в сосульку, когда я продекламирую шуточный стишок про молодую девушку из Детройта.

– Сэр, – поинтересовался доктор Фелл, – а не могли бы мы услышать весь стишок?

– Простите, но именно сейчас я не настроен на стишки, призрак Хэнка преследует меня. К тому же можете мне не верить, но я любил этого старого негодяя, и мне жаль, что его больше нет. И еще одна вещь, – заметил мистер Крэндалл, предостерегающе подняв палец. – Я слышал, как вы тут говорили обо мне и Валери Хьюрет, просто не мог не слышать. Это та еще женщина, не важно, подглядывает она в замочные скважины или нет. Здесь много рассуждали о происхождении, о том, откуда та или иная личность. Капитан Эшкрофт, а что вы знаете о ней?

– До того как выйти замуж за последнего Гилберта Хьюрета, она была учительницей в Северном Чарлстоне. У вас есть какие-то особые причины этим интересоваться?

– Особых причин, может быть, и нет. Но повторяю, это та еще женщина. Вы поддаетесь ее влиянию, сами того не замечая. «О чем она думает? – спрашиваете вы себя. – Думает ли она о том, о чем я думаю? Потому что если это так…» Было бы смешно в моем возрасте и при моем закоренелом цинизме и недоверии… впрочем, не важно! Забудьте о том, что я говорил, и пропади все это пропадом!

– Мистер Крэндалл, – вставил доктор Фелл, – ваша обычная словоохотливость, похоже, сильно уменьшилась. Вообще-то я знавал кое-что о работе газетчиков в Англии. Раз уж мы не можем услышать стишок, может быть, хотя бы еще один анекдот?

– Посреди ночи? Боюсь, никаких анекдотов. Зато я расскажу вам кое-что о ваших английских газетах, доктор Фелл, – голос Боба Крэндалла звучал поразительно молодо, – о чем вам должно быть хорошо известно. За исключением «Тайме», «Телеграф» и еще одной – это в основном утренние газеты, – они подают сенсационности и всякой дряни больше, чем любая из существующих в этой стране газет когда-либо печатала или осмелилась бы напечатать. Если история достойна хорошего заголовка и не слишком клеветническая, они ничем не побрезгуют.

Сегодня вечером, здесь в библиотеке, я процитировал одно короткое стихотворение из «Иеремиады», написанной в Англии более пятидесяти лет назад. Оно сравнивает Флит-стрит, родину вашей «четвертой власти», со старой тюрьмой Флит для должников времен Диккенса. Это относится и к нынешней Флит-стрит, каждое слово – святая правда! Вы не слышали это стихотворение, доктор Фелл?

Замки они не снимут

И стену не снесут.

И те, кто раньше пили в долг,

Все так же в долг и пьют;

Пусть скованы банкротством,

Но веселы в цепях,

Как беззаботный Пиквик

Средь тех, кого душит страх.

И тот, кто все мечтает,

С душой эльфийской споря,

Он знает: улица – тюрьма,

Ворота на запоре.

И, презирая иль борясь,

Он в отдалении,

Останки прежних бунтарей

Гниют высоко в Темпле.

Что ненавидел и любил,

Чего бежал и знал,

Все мне свет молний озарил,

Когда он нас послал

На баррикаду, что поперек

Той улицы стоит,

И мы приветствуем всех их,

Всех пленников из Флит.

И на этом, леди и джентльмены, закончим развлечения на сегодняшний вечер. А теперь большой глоток спиртного для вашего покорного слуги, затем постель и сладкий сон, пока я не сказал что-нибудь, о чем потом буду сожалеть. Спокойной ночи.

Он с достоинством отвесил легкий поклон, повернулся и, одним махом перешагнув через четыре ступеньки, направился сквозь холл в столовую напротив.

– Хм, – произнес доктор Фелл, чья трубка погасла. – Этот человек, знаете ли, прав, – добавил он совсем непоследовательно. – Является это ничем не спровоцированной нападкой на прессу Великобритании или же нет, боюсь, он прав. Но соображения журналиста не могут занимать нас в данный момент. Пришло время…

– Да? – оживился капитан Эшкрофт.

Неожиданно наполнившись вулканической энергией, доктор Фелл уронил трубку в карман и поднялся во весь свой могучий рост, опираясь на палку-трость.

– Капитан, мне нужна ваша помощь. У вас есть власть, каковой я не обладаю, и средства, которыми я не распоряжаюсь и о которых не знаю. Пришло время, говорю я, рассеять определенные туманности и затемнения, которые скрывают от нашего взора неясный пейзаж. Если все остальные меня извинят, предлагаю побеседовать наедине в оружейной. Понимаете, о чем я?

– Еще бы, – с готовностью подхватил капитан Эшкрофт. – Я только этого и ждал: когда же наконец, как сказал бы Карло Спинелли, старый король Коль пустит в ход тяжелую артиллерию? Лишь намекните, хоть чуть-чуть, как убийца все это совершил…

– Ну ладно, – сказал доктор Фелл, – боюсь, в этом мне вряд ли кто поможет. Что касается всей этой механики, клянусь архонтами афинскими, я пока пребываю в своем обычном скучном состоянии: озадачен, блуждаю во тьме, сбит с толку! Но существуют и другие аспекты, в равной степени привлекательные и приятные, я укажу их. Вы говорите, что не видите нигде никакого мотива. Если бы вы были здесь до полудня, если бы слышали и видели определенные вещи, которые должны были увидеть и услышать, то сам мотив, поверьте мне, бросился бы вам в глаза, как нос деревенского пьянчужки шумным субботним вечером в пабе. Жаль, что мы не можем пока допросить мисс Мэйнард. Жаль, что не можем узнать, кто был с ней под магнолиями той ночью второго мая. Раз мы не можем допросить ее и не в состоянии ничего узнать, придется вспомнить Мендельсона и воспользоваться им как можно лучше.

– Хорошо, хорошо! Во всяком случае, – воскликнул капитан Эшкрофт, распахивая дверь оружейной, – я могу разглядеть некоторый смысл в этой истории там, где его, казалось бы, совсем нет! Теперь мы отправляемся туда, продолжил он, обращаясь к Камилле и Алану, – и, что бы ни случилось, прошу не беспокоить нас, пока мы не вернемся. Пусть никто не смеет беспокоить нас слышите вы? – иначе я покажусь вам куда менее покладистым и терпимым, чем до сих пор. Сюда, пожалуйста, доктор Фелл.

Доктор Фелл задумался.

– Спасибо. – Он взглянул на Камиллу. – Потворствуйте своим влечениям, мэм! – Он посмотрел на Алана. – А вы, мой славный приятель, всегда помните, что кто-то спрашивал жену сержанта. А сейчас прошу меня извинить, я ненадолго оторву капитана от его трудов.

Дверь затворилась.

В ночной тиши, сидя рядом на скамейке для фортепьяно, Алан и Камилла взглянули друг на друга. Камилла, словно о чем-то вспомнив, внезапно, но несколько неуверенно поднялась, двинулась на середину комнаты и уже начала возвращаться обратно, Когда Алан тоже встал и последовал за ней.

– Снова Мендельсон! – сказала Камилла. – И мне следует потворствовать своим влечениям? О чем идет речь, как ты думаешь?

– За исключением загадочной фразы насчет жены сержанта – он упоминает о ней не в первый раз, – я имею обо всем весьма смутное представление. К тому же из того, что говорил капитан Эшкрофт, ломая голову над способом совершения убийства, которое не оставляет следов, не надо даже быть детективом или математиком, коими я не являюсь, чтобы догадаться, как это могло произойти. Но ты, наверное, мне не поверишь?

– Я называла тебя кем угодно, Алан, только не тупицей. Так как это могло произойти?

– Проблема вот в чем: все это дело носит чертовски личный характер. Идея моя, если все это можно назвать идеей, носит отвлеченный характер, ее нельзя применить к какому-то конкретному лицу. Но она не будет выглядеть абстрактной. Как только я начну говорить, кто-нибудь подпрыгнет со словами: «Вы имеете в виду такого-то, не правда ли? Вы обвиняете такого-то в убийстве?» Поэтому мне лучше помолчать, по крайней мере пока. И во всяком случае, дело не в этом.

– Хорошо, тогда в чем же?

– В тебе, Камилла. Ты сегодня совсем в другом настроении. Как его назвать? Жалобным? Доступным? Почти…

– Значит, ты тоже так думаешь?

– Как думаю?

– Как Мэдж. О, как же вы глупы!

– Может быть, а может, и нет. Я не знаю, что думает Мэдж, какое это имеет значение? Допустим, сейчас неподходящий момент, допустим, ты беспокоишься о ней и взволнована тем, что случилось. Но пока доктор Фелл общается с законом, почему бы нам не прогуляться? Светит луна, парк таит очарование. Пройдемся, Камилла?

Она отвернулась, ее густые каштановые волосы, спадающие на плечи, отразили блеск множества ламп. Затем она подняла на него взгляд своих голубых глаз.

– Хорошо, – прошептала Камилла. – Имей в виду, нас заживо съедят москиты. Тем не менее, если ты считаешь, что способен вынести мое присутствие и оказаться со мной наедине…

– Вынести твое присутствие? С тобой наедине? Камилла…

– Да?

Им не суждено было продолжить. Они оба были слишком увлечены, чтобы расслышать, как к дому подъехала машина. Оба были застигнуты врасплох, когда шаги прошелестели через холл к маленькой площадке перед ступеньками, ведущими в библиотеку. Валери Хьюрет, которая сменила свое цветастое платье на темное, стояла там, подобно королеве из трагедии. Осторожно она закрыла за собой дверь и спустилась по ступенькам.

Под глазами Валери виднелись черные круги, она дышала, как будто после бега. Но из этого не следовало, что она запыхалась или испытывала какое-либо чувство возбуждения, кроме одного. Насколько Алан сумел заметить, это был неприкрытый страх.

– Сколько раз за день, – начала она, – женщина может выставить себя идиоткой? Бросаясь туда и обратно? Вбегая и выбегая? Думаю, я сама не знаю, зачем вернулась сюда в такой поздний час. И теперь я об этом жалею, потому что сейчас кое-что увидела там, наверху. – Она указала на потолок. – Кто-то с маленьким фонариком, кто-то такой хитрый, что мне противно думать, кто это может быть, крадется через комнаты на верхний этаж.

Глава 11

– Может быть, я преувеличиваю, – продолжала Валери, поначалу обращаясь к Камилле, а теперь к Алану. – На самом деле я не заметила света ни в одной из комнат, кроме той, которую бедняга Генри использовал как кабинет. Это было так таинственно! А этот полицейский капитан еще здесь?

– Да. Он беседует с доктором Феллом.

– Тогда нужно немедленно сообщить ему, правда?

Алан ухватил ее за левую руку, когда она уже направлялась к двери в оружейную.

– Честно говоря, – сказал он, – я не советую.

– Вы хотите помешать мне войти в ту комнату?

– Я не буду вам мешать, если вы настаиваете. Я просто не советую этого делать. Напряжение капитана Эшкрофта достигло верхней точки. Если вы ворветесь в тот момент, когда доктор Фелл рассказывает ему, у кого имелся самый серьезный мотив убить отца Мэдж, он может взорваться.

– У кого имелся самый серьезный мотив для… О боже, все еще хуже! Вы понимаете, что произошло и все еще происходит, когда убийца на свободе?

– Еще не полночь, миссис Хьюрет.

– К чему эти формальности, Алан? Не могли бы вы называть меня просто Валери?

– Еще не полночь, Валери. До сих пор темные делишки проворачивались в сумерках, но никогда раньше половины первого ночи или, по крайней мере, до того времени, когда все должны были бы спать. Из того, что кто-то там заходит в комнату с фонариком, не обязательно следует, что это крадется убийца. Тем не менее я поднимусь наверх и посмотрю. Хотите пойти со мной?

– Ни за что!

– Можно я пойду с тобой, Алан? – спросила Камилла. – Мне нравится это не больше, чем ей, мне противно, но с тобой я была бы не против. Можно мне тоже пойти?

– Да, конечно.

– Пожалуйста! – вскричала Валери. – А что же мне делать?

– Держитесь поближе к двери в оружейную. Если появится какой-нибудь маньяк, размахивающий бейсбольной битой, вам нужно просто завопить, и они будут здесь в полсекунды. Сюда, Камилла.

Нижний зал, купающийся в мягком свете хрустальных канделябров, сейчас, перед наступлением ночи, выглядел нереально. Стрелки дедушкиных часов показывали без трех минут двенадцать, глаза предка Ричарда Мэйнарда на портрете словно указывали в том направлении. Через вход в столовую они могли разглядеть у серванта Боба Крэндалла, который ставил высокий бокал с видом человека, который только что прикончил вторую порцию спиртного и решил поставить на этом точку. Они уже прошли половину пути до первого лестничного пролета, ведомые интуицией, когда Камилла заговорила:

– Знаешь, Алан, ты чертовски бессердечен.

– Я ничуть не бессердечен. Хотя это спорный вопрос. В конце концов, может быть, тебе не стоит идти.

– Только не посылай меня сейчас назад! Не посылай меня сейчас назад!

– Тогда держись за мою руку.

Камилла так и сделала. На втором этаже было темно, они миновали его в полной темноте при слабом свете луны. На лестнице, ведущей на верхний этаж, где лунный свет пробивался через единственное окошко, Алан почувствовал, что его пульс отчаянно бьется, а ноги подкашиваются. Но он не произнес ни слова, Камилла тоже.

На верхнем этаже было два коридора: один параллельно фасаду, после стены, где была дверь кабинета Генри Мэйнарда, другой же коридор, поперечный, вел на запад через помещения для прислуги. И здесь единственным светом был лунный. Но через открытую дверь кабинета виднелся неподвижный желтовато-красный отблеск.

Теперь Алан крался по переднему коридору на цыпочках по покрытому соломенным настилом полу, вцепившись правой рукой в левую руку Камиллы. Только мельком глянув в кабинет, он остановился от шока, который можно было назвать антикульминацией или облегчением.

Так называемым «взломщиком» оказалась Мэдж Мэйнард. И это само по себе было не меньшим шоком и загадкой. Она положила маленький электрический фонарик на письменный стол посредине кабинета, так что его луч был направлен поперек старинного шератоновского бюро у правой стены. Крышка бюро была опущена. Босиком, в тонкой ночной рубашке, с растрепанными золотыми волосами, глядя в сторону, Мэдж пробегала пальцами по маленьким дверцам и отверстиям для бумаг, находившимися внутри. Ее голос, тихий и заторможенный, продолжал стенать в тишине.

– Где он? – спросила она, ни к кому не обращаясь. – Где ящик и как он открывается? Он никогда мне о нем не говорил.

Когда эта нота отчаяния достигла его, Алан вдруг почувствовал, что Камилла вцепилась в его правую руку и настойчиво тянет его обратно на внутреннюю лестницу. Он сдался и последовал за ней. Оказавшись под укрытием лестницы, Камилла обвила его шею обеими руками и притянула голову вниз, чтобы яростно зашептать:

– Как она туда попала? Что это значит?

Собственный шепот Алана был едва слышен:

– Они дали ей слишком много успокоительного, только и всего. Мэдж проснулась, одурманенная лекарствами, не сознавая, что делает, и побрела наверх, ведомая какой-то своей безумной идеей. Мы не можем ее там оставить; мы должны отвести ее обратно в ее спальню.

– Разве не опасно будет разбудить ее?

– Она ведь не лунатик, знаешь ли, просто она сейчас в полубессознательном состоянии.

– Алан, что она там ищет?

– Не знаю. Вероятно, пытается найти потайной ящик в бюро; ее отец говорил, что там есть такой. Но зачем об этом беспокоиться? В любом случае мы не можем ее там оставить: она может упасть с лестницы и разбиться!

Все еще двигаясь очень тихо, хотя уже с меньшей осторожностью, поскольку теперь в ней не было большой необходимости, они вернулись к двери кабинета. Каким образом, размышлял Алан, следует действовать в подобной ситуации? Нужно ли обращаться с Мэдж так, как будто она находится в здравом уме, в той манере «без глупостей», в какой полицейский обращается к толпе, требуя, чтобы она разошлась? Или лучше будет безо всяких церемоний подхватить ее и отнести вниз?

Оба посеребренных луной окна были закрыты, он слышал жужжание кондиционера. И в этот момент Мэдж внезапно отвернулась от бюро и увидела их.

– Я не могу его найти! – произнесла она, протягивая руку к Камилле. Может быть, это не важно, может быть, это просто одна из моих глупых идей, но мне так хотелось бы его найти!

В глазах Мэдж застыла отрешенность. Забыв о бюро, она проплыла по комнате в своей белой ночной рубашке и подобрала электрический фонарик с края письменного стола. Камилла и Алан вошли в комнату. Алан мог поклясться, что Мэдж узнала их обоих.

– Глупый старый коммодор Мэйнард, – продолжала она, указывая лучом фонарика на раскрашенную фотографию над бюро. – Глупый старый коммодор Мэйнард и глупый старый колокол с его глупого старого корабля! Почему для меня все должно быть настолько сложно? Вот ты где, мой дорогой! – добавила она, обрывая себя.

Тонкий луч указывал сквозь дверной проем в коридор, на точку где-то за левым плечом Алана. Он резко обернулся – позади него никого не было.

– На самом-то деле тебя там нет, я знаю! – почти пропела Мэдж. Фонарик выключился, потом свет появился снова, дико выплясывая по потолку. – И ты не смог бы навредить ему, не так ли? Но и говорить с ним не стал бы! Я умоляла тебя быть откровенным и рассказать ему все. Что в этом могло быть плохого, даже если дела и обстоят именно так, как они обстоят?

– Мэдж… – начала Камилла.

– Да, Камилла, я узнаю тебя. Ты и Алан пришли помочь мне, правда? Но вы не можете мне помочь. Никто не может мне помочь, хотя я сделала только то, что должна была сделать, и даже в этом случае не так уж много. Ты ведь считаешь, что добрые намерения тоже что-нибудь да значат в этом мире, правда?

– Все в порядке, Мэдж, – заверила ее Камилла, – ты среди друзей, и все в порядке.

– Не все в порядке! – закричала Мэдж, направляя луч света прямо в лицо Камилле. – И они ничего не значат, они совсем ничего не значат.

Именно в этот момент Алан услышал топот ног, доносившийся откуда-то снизу, голос капитана Эшкрофта, голос доктора Фелла, звенящий в замкнутом пространстве голос Валери Хьюрет.

– Я опять это скажу, – заявляла Валери. – Мне ужасно жаль, что я вошла и перебила вас. Но там наверху Алан Грэнтам, и, возможно, его там убивают; и бедняжка Камилла тоже может погибнуть. Пожалуйста, поспешите!

Мэдж ничего этого не услышала. Она пребывала в состоянии некоей экзальтации, хотя ее слегка пошатывало.

– Разве это не смешно, – начала она, – что дорога в ад должна быть вымощена именно ими? Мне так говорили, когда я была маленькой девочкой, я никогда в это не верила, не больше, чем в большинство остальных вещей. И все же оказывается, что это правда! Именно там я теперь нахожусь, именно там я останусь… именно там, где… именно там, где…

Ее голос тоже задрожал. Электрический фонарик выскользнул из ее бесчувственных пальцев и упал на пол, не разбившись. Мэдж пошатнулась, ее колени подогнулись, глаза закатились. Алан быстро шагнул вперед и успел подхватить ее до того, как она рухнула.

Ее маленькое, хрупкое тело неподвижно лежало в его руках, когда в дверном проеме в свете луча появились капитан Эшкрофт и доктор Фелл, из-за их спин выглядывала Валери Хьюрет.

– Что здесь происходит? – выпалила Валери. – Убийца?..

Алан показал им бесчувственное тело:

– Никакого убийцы здесь нет. Только девушка, принявшая слишком много успокоительного и заблудившаяся во всех отношениях.

С помощью Камиллы он быстро объяснил, что произошло. Капитан Эшкрофт, не найдя выключателя в комнате, сначала подобрал упавший фонарик, а потом включил лампу с зеленым абажуром на письменном столе.

– Славные делишки, должен заметить! Генри в морге, эта девица здесь, а десять поколений их предков, вероятно, просто переворачиваются в гробу! Мы отнесем Мэдж вниз, в ее комнату; лучше снова вызвать доктора, просто на всякий случай; потом мы можем воспользоваться этой комнатой, пока старый король Коль закончит то, что он собирался. Хотите, я отнесу ее, молодой человек?

– Нет, ее очень легко нести. – На мгновение Алан моргнул, глядя на свет. – Если вы и доктор Фелл отойдете от двери…

– У меня есть идея получше. Я пойду впереди с фонариком, на этой чертовой лестнице нет света. И к тому же мне следует знать, где находится ее комната. Хорошенькое дело, э, когда полицейскому приходится быть сестрой-сиделкой! Ну да ладно! Полицейскому случается быть всеми понемножку.

Все спустились, кроме доктора Фелла. Этаж со спальнями был теперь мягко освещен настенными лампами между темно-желтых занавесей. Камилла и капитан Эшкрофт показывали дорогу к двери посреди коридора, шедшего параллельно фасаду дома.

В большой комнате, с множеством изящных вещиц позади большой двуспальной кровати, горел тусклый светильник. Мэдж, все еще без сознания, но уже легко дышавшую, опустили на постель, Камилла склонилась над спящей девушкой и поправила простыни.

– Боже правый в кустах! – воскликнул капитан Эшкрофт. – Будем надеяться, что этого вполне достаточно для одной ночи… Миссис Хьюрет!

– Да, капитан?

– Возможно, в этом нет необходимости. Но все же лучше позаботиться заранее. Мэм, будьте так любезны спуститься к телефону и вызвать доктора Уикфилда! Доктора Дж. С. Уикфилда, того самого, который приезжал сюда раньше. Его номер записан в блокноте около телефона.

Валери, стоя в сторонке, рассматривала свое величавое отражение в зеркале над туалетным столиком. Теперь, похоже, она оторвалась от своих мрачных мыслей:

– Спасибо, я знаю, кто такой доктор Уикфилд. И я немедленно все сделаю, разумеется. Но… что там говорил доктор Фелл о веревке?

– О чем вы, мэм?

– Я была за дверью, знаете ли. Я не особенно прислушивалась, но кое-что просто не могла не услышать. Доктор Фелл сказал что-то о куске веревки или об огромном значении куска веревки. Он определенно говорил об этом, я слышала!

– Ну, мэм, никогда не следует подслушивать под дверьми. Даю вам слово, капитан Эшкрофт, похоже, находился в состоянии еле сдерживаемой агонии, – вы все неправильно расслышали и все перепутали. Ни про какие веревки никто ничего не говорил в том смысле, в каком вы поняли. Во всяком случае…

– Конечно, если это дела полиции, я знаю, вы не можете мне сказать об этом. Я теперь пойду. – Валери пошла к двери. – Но нас всех это беспокоит; нам всем есть чего бояться; мы ничего не можем поделать с собой, когда нервы сдают и хочется кричать. – Положив руку на дверную ручку, она кивнула в сторону кровати: – Мэдж не угрожает опасность, не так ли?

– Опасность шока, вы имеете в виду?

– Опасность, исходящая от убийцы… – произнесла Валери и удалилась.

Некоторое время все молчали. Алан нервничал. Камилла поставила стул возле кровати. Капитан Эшкрофт начал расхаживать по комнате.

– Пусть сгорят мои штаны! – выкрикнул он, используя любимое восклицание Янси Била. – Я не зеленый новичок, и мне не следовало позволять этой проклятой женщине выводить меня из равновесия или читать мораль. Если доктор Фелл прав, Мэдж Мэйнард последний человек на зеленой земле Господа нашего, кто может сейчас находиться в опасности. Я это уже говорил и все же повторюсь: некоторые исключительно подлые личности шныряют вокруг, не важно, раскроили они чей-то череп или просто пишут хитроумные послания на школьной доске. И еще, если доктор Фелл прав, эта девчушка знает слишком много, и себе же во вред. По крайней мере, мы сделаем все, чтобы избежать опасности, мисс Брюс!

– Я никуда не уйду, капитан Эшкрофт!

– Знаете, мисс Брюс, я собирался было попросить вас, чтобы тут посидели с ней, пока не приедет доктор, теперь, думаю, в этом нет необходимости. Она крепко спит, вы ничего не сможете сделать, и в любом случае я предпочел бы, что вы ничего и не делали. Один из моих людей сейчас здесь, он вернулся, как я ему приказал. Так что мы просто…

Он открыл дверь в холл. Снаружи, терпеливо ожидая, стоял жилистый, с тяжелой челюстью, молодой человек в штатском.

– Сержант Дакуорт!

– Капитан, сэр?

Огромный полицейский офицер повернулся спиной к Камилле, оглядывая комнату.

– Оба окна закрыты и заперты, шторы опущены; кондиционер включен. Та дверь – всего лишь дверь в ванную, так? Сюда никак больше не войти, мэм, кроме как через дверь в холл?

– Да, здесь только один вход.

– Вы слышите, Дакуорт? Здесь, на кровати, мисс Мэйнард, другая молодая леди – это мисс Брюс, которая сейчас уйдет. Вы поставите стул за этой дверью. Будьте настороже! Скоро должен приехать доктор Уикфилд, если до него вообще дозвонятся. Больше сюда никого не впускайте без моего разрешения. Теперь, мэм… и вы, мистер Грэнтам…

Камиллу и Алана выпроводили из комнаты. Сержант Дакуорт закрыл двери и поставил для себя стул.

– Ведите себя хорошо, вы двое! – проговорил капитан Эшкрофт, принимая жизнерадостный вид. – Я иду наверх поговорить с доктором Феллом, прошу прощения.

И он отправился наверх, выключив по пути несколько настенных светильников, так что можно было бы сказать, что воцарилась темнота.

Было ясно, что у Камиллы кое-что на уме. Взяв Алана за руку, она потянула его подальше от прочно усевшегося на стуле сержанта, от сквозного коридора в боковой проход, который вел к внутренней лестнице. Там она притянула к себе его голову и заговорила шепотом:

– Он ушел, не так ли? Слушай, Алан! Давай прокрадемся наверх, тихонько-тихонько, как мы шли тогда, и послушаем, о чем они будут говорить! Пойдем?

– Мне не очень-то хочется делать это, Камилла.

– В чем дело? Ты чересчур щепетильно относишься к подслушиванию?

– Я ни к чему не отношусь чересчур щепетильно. Дело в том, что нас могут застукать. Доктор Фелл, возможно, будет и не против, но старина Мардохей Эшкрофт сильно разозлится, если поймает нас.

– Значит, он не должен нас поймать. Пожалуйста! Это не просто любопытство, у меня есть весомая причина. Дело в том, что кто-то очень сильно ревнует. Я ушам своим не могла поверить, когда услышала эти слова, точнее, тон, каким они были сказаны. Пожалуйста, Алан! Неужели я не смогу тебя уговорить?

Ты сможешь уговорить меня сделать все, что угодно, мыслимое и немыслимое. Хорошо! Пойдем.

Они на цыпочках стали подниматься по лестнице, ступени, к счастью, не скрипели под ногами. В верхнем коридоре было темно, лишь из двери в кабинет струился свет. Камилла прижалась к Алану, его рука обнимала ее, когда они рискнули заглянуть внутрь.

Доктор Фелл и капитан Эшкрофт стояли лицом друг к другу по обе стороны от лампы на письменном столе. Доктор Фелл, вынув трубку изо рта, заговорил, словно обращаясь не к собеседнику, а к раскрашенной фотографии коммодора Мэйнарда на стене над шератоновским бюро.

– Столько всего туманного! – просипел он. – Столько всего неясного! Столько всего, что мне следовало бы увидеть, а я не вижу! Будь прокляты мои мозги, но где именно я упустил из виду поворот?

– Если вы спрашиваете у меня, – произнес капитан Эшкрофт с некоторым благоговейным ужасом, – думаю, вы мало что упустили из виду.

– Я упустил из виду метод! Я упустил из виду механику! Я смотрел на море, я заблуждался!

– Что ж, продолжайте смотреть. Теория, которую вы набросали мне, капитан Эшкрофт вновь начал заводиться, – это самая распроклятая вещь из всего, что я когда-либо в жизни слышал. Мне это не нравится, мне это ни капельки не нравится! Скоро начнутся большие неприятности. Но в ней есть смысл, которого нет ни в чем другом. Позвольте мне попробовать доказать вашу теорию, мы должны это сделать. Куда мы двигаемся из этой точки? Что дальше?

– Дальше?

– Вы дали мотив, но к кому из них он относится? Нет ни малейшего указания на то, кто же убийца!

– Думаете, нет?

– Ну, по крайней мере, я ни одного не вижу. Все, что он нам дает, – это кое-что новое относительно самого Генри. А он мертв, он теперь не сможет нам помочь.

– Сэр, – ответил доктор Фелл, указывая палкой на старинное бюро, – вы уверены, что он теперь не сможет нам помочь? Сегодня во второй половине дня он рассказал Алану Грэнтаму и мне о неких документах – или одном документе, он не очень ясно выразился, – находящихся в потайном ящике этого бюро. Он сказал, разумеется, что документ имеет отношение к чисто семейным делам.

– И вы ему не поверили?

– Откровенно говоря, я не верил ему ни минуты. В этом, так же как и во всем остальном, он по уши погряз во лжи. При условии, что я прав, некий важный документ – не относящийся к семейным делам, к нему самому или к Мэдж, – находился в потайном ящике сегодня днем. Он может находиться там до сих пор. Но он там надолго не останется, поверьте мне.

– Вы имеете в виду, что убийца выкрадет его?

– Именно! Мэдж Мэйнард, совершенно определенно не являющаяся убийцей, попыталась, но не смогла найти потайной ящик. Кто еще мог бы добиться успеха там, где она потерпела неудачу?

– Минуточку! Подождите! Если убийца уже знает, где находится потайной ящик, может, он уже вытащил оттуда проклятую бумагу?

– Я в этом сомневаюсь.

– Почему?

– До тех пор пока Генри Мэйнард был жив, – объявил доктор Фелл, – будущий убийца не имел оснований для его кражи, более того, он имел все основания, чтобы его не красть. Теперь, когда Мэйнард мертв, картина меняется. Если убийца опередил наши мысли и забрался сюда до нас, чтобы забрать документ, нас загнали в угол, сказать здесь больше нечего. Если же он этого не сделал (а я подозреваю, что нет), тогда наш путь ясен. Вы не могли бы под каким-нибудь предлогом забрать это бюро и увезти его из дома, пока мы ведем наше расследование?

– Да! – завопил капитан Эшкрофт. – Я сделаю еще лучше! У нас есть человек в полицейском департаменте, у которого хобби – старинная мебель. Он помешан на антикварной мебели; нет ничего, что он не знал бы о ней настолько, насколько проповедник знает Библию. Если там есть потайной ящик с документом – хотя это довольно существенное «если», но я соглашаюсь с вами, то Джерри Уэксфорд его найдет. Правда, насколько нам это поможет, трудно угадать. Все еще чертовски запутано!

– Как вы верно подчеркнули, – согласился доктор Фелл, – все еще чертовски запутано. Но туман начинает потихоньку рассеиваться, не так ли? И Генри Мэйнард все еще может нам немного помочь. Покойный, о котором все мы скорбим, дал нам ключ к разгадке вопреки своему желанию; мне никогда не нравилось, как он себя вел.

– Мне не нравится, как все они себя ведут! Взять, к примеру, миссис Хьюрет!

– А что с ней такое?

– Вы знаете, что она некоторое время подслушивала, когда мы с вами говорили в оружейной? Я готов убить тех, кто подслушивает чужие разговоры. Ну да ладно! Сейчас нас никто не подслушивает. В оружейной вы сказали помните? – вы размышляли о том, сколько дружков Мэдж Мэйнард держала на веревочке.

– Я сказал: соискателей ее руки, а не дружков. Но не будем об этом спорить.

– Ну, миссис Хьюрет выхватила слово «веревка» и вцепилась в него. Она думает или говорит, что думает, что Мэдж сама может оказаться следующей, кто подвергнется опасности. Это мало вероятно. Учитывая то, что известно нам, эта самая маловероятная вещь на свете! Но миссис Хьюрет все же удалось ненадолго вывести меня из равновесия. Она также утверждает, что вы сказали, будто решение этого дела зависит от куска веревки.

– Сэр, – величественно провозгласил доктор Фелл, – сегодня уже не в первый раз меня неправильно понимают. Однако, поскольку вы заговорили об этой леди, я должен признаться, что испытываю некоторое любопытство. Она была сегодня в доме, когда Грэнтам и я приехали сюда. Впоследствии, как нам рассказывают, она в некоторой спешке уехала только для того, чтобы снова вернуться около шести. Не обращая внимания на вашего покорного слугу или на кого бы то ни было в библиотеке, она прямиком направилась наверх, а затем спустилась вниз вместе с нашим хозяином.

Что она хотела? Во время дознания, начиная с без четверти девять и до половины двенадцатого, вы сами задали ей тот же вопрос. Она ответила, что ей нужно было кое-что сообщить Генри Мэйнарду. Но она не уточнила, что именно, а вы не стали на нее давить.

Капитан Эшкрофт потряс кулаком.

– Я не стал на нее давить, – сказал он, – потому что ни к чему хорошему это бы не привело! Она вела себя в духе «Это всего лишь я, бедняжечка, я ни в чем не виновата…» Таких женщин очень много. Они доводят вас до бешенства, и вы не можете до них достучаться. Но в большинстве своем они безобидны. Ч мы согласились – не так ли? – что миссис Хьюрет не замешана в этих странных делишках.

– И все-таки у меня есть на нее кое-что. Единственный слуга, которого мы допросили в библиотеке, – это старина Джордж. Но один раз, как вы помните, я позволил себе удалиться на десять-пятнадцать минут. Я совершил поход вниз на кухню и поговорил с остальными четырьмя слугами: тремя горничными и Беном Джонсом, поваром.

– Разве у них нет еще садовника по имени Сэм? Тот самый, который разглаживает граблями дорожку террасы и сегодня утром тоже ее как следует разгладил, так что на ней остались прекрасные отпечатки после дождя.

– Да. Но Сэм – его полное имя Сэмюэль Батлер – не живет в доме. От слуг было так же мало толку, как и от гостей: никто ничего не видел и не слышал. За исключением одной мелочи – одна из горничных, Уинни Мэй, находилась на верхнем этаже одну или две минуты, когда миссис Хьюрет поднялась туда, чтобы зайти к Генри. Уинни Мэй говорит, что они оба, похоже, были в ярости и миссис Хьюрет назвала Генри обманщиком. Уинни Мэй там больше не задерживалась; она испугалась и убежала по лестнице вниз.

– Ну, знаете, – возмутился капитан Эшкрофт, – в одном отношении Генри действительно был обманщиком. Впрочем, он мог оказаться обманщиком и в других отношениях… В любом случае не думаю, что это нам много дает. Вообще все эти люди – довольно разболтанная компания: они вбегают и выбегают, носятся то туда, то обратно, не всегда имея на то серьезные основания. У вас еще что-то?

– Да, до некоторой степени, – кивнул доктор Фелл. – Есть еще одна довольно загадочная личность, которая, похоже, пока не привлекла к себе вообще никакого внимания. Я говорю, разумеется, о докторе Марке Шелдоне.

Капитан Эшкрофт уставился на него:

– Боже всемогущий в кустах! Марк Шелдон не имеет к этому никакого отношения, знаете ли. Вы же не подозреваете его, не так ли?

– Я не сказал, что подозреваю его. Я просто говорю, что он тоже бросается в глаза среди тех, кто бегает то туда, то обратно. Он заехал передать какое-то сообщение мистеру Мэйнарду, но этого не сделал. В отличие от миссис Хьюрет, он не приезжал сюда во второй раз, но все-таки один раз возвращался и уехал снова перед убийством. Ни в одном из этих случаев он не объяснил, для чего, собственно, приезжал. Но мы, без сомнения, можем забыть о нем, если вам так больше нравится.

– Да, честно говоря, думаю, что это будет лучше. Он хороший молодой парень, у него весьма очаровательная жена, ему совершенно ни к чему оказаться запутанным в деле об убийстве – не больше, чем быть втянутым в дела о наркотиках или подпольных абортах! То, чем мы должны заняться впрямую, – подчеркнул капитан Эшкрофт, – это бюро и все, что находится внутри него. Слава богу, что в эту ночь больше не будет никаких странностей! Во всяком случае, ничего такого. Ничего…

И тут раздались крики.

Эти крики, доносящиеся откуда-то снизу, вероятно, с первого этажа, визгливо взмывали вверх, вызывая ужас, пронзая нервы, словно игла стоматолога, входящая в зуб. Алан подхватил Камиллу за плечи, резко повернул и чуть не сбил с ног. Они понеслись вниз по лестнице на цыпочках, прежде чем доктор Фелл или капитан Эшкрофт успели пошевелиться.

Все то время, что они стояли так близко друг к другу, подслушивая разговор, ему хотелось прижать ее еще ближе к себе, поднять ее голову и целовать – долго-долго… Крики, пронзившие мертвую тишину раннего утра, напомнили Алану, что сейчас не самое подходящее время…

То, что они нигде не споткнулись, следовало бы отнести к области чудес. Спальный этаж был полуосвещен. Сержант Дакуорт только поднялся со своего стула возле двери в комнату Мэдж и застыл. Рип Хиллборо, в пижаме в. узкую полоску, казалось, материализовался из ниоткуда. Алан и Камилла добежали до площадки главной лестницы, когда услышали, как капитан Эшкрофт, словно, разъяренный бык, шумно несется по внутренней лестнице. Таща за собой Камиллу, Алан спустился по оставшимся ступеням.

В нижнем холле Валери Хьюрет, прижимая тыльную сторону одной руки к открытому рту, застыла с ужасом в глазах. В ответ на вопросительный взгляд Алана она лишь ткнула пальцем в сторону двери в библиотеку. Он направился туда, и она, забежав вперед него, отчаянным жестом показала на открытую дверь оружейной. Алан дошел до двери оружейной, Камилла отставала от него всего на один шаг.

Хрустальная люстра все еще горела. На школьной доске, с которой капитан Эшкрофт недавно стер послание, теперь появилось новое. Белые печатные буквы на черной доске, на фоне черных портретов и черного оружия, словно светились.

"ЧЕЛОВЕК, КОТОРОГО СЛЕДУЕТ ИСКАТЬ, ЛЮБОВНИК МЭДЖ. НАЙДИТЕ ЕГО. НЕ ОТКАЗЫВАЙТЕСЬ ОТ ЕЕ ДОПРОСА. И, ЕСЛИ ВЫ УЗНАЕТЕ ОБ УБИЙСТВЕ, ПРОДОЛЖЕНИЕ ПОСЛЕДУЕТ ЗАВТРА. Я ЕЩЕ НЕ ЗАКОНЧИЛ.

ВСЕГДА В ВАШЕМ РАСПОРЯЖЕНИИ. Н. С.".

Глава 12

Несмотря на благоприятный прогноз погоды, небо над Чарлстоном в субботу утром выглядело мрачным и угрожающим.

В половине десятого Алан проснулся в своей комнате на седьмом этаже отеля «Фрэнсис Марион» от телефонного звонка. Это был доктор Фелл.

В десять часов они позавтракали в кафе, после чего машина Алана отправилась по уже знакомой дороге на остров Джеймс. По дороге говорили мало. Влажные, дымные тучи низко опустились над Мэйнард-Холлом, когда они подъезжали к нему чуть позже одиннадцати.

Янси Бил, в шелковом шарфе, выглядывавшем из открытого ворота рубашки, появился из двери и сошел по парадным ступеням. Он выглядел одновременно и подавленным, и возбужденным.

– Он звонил вам, не так ли? – поинтересовался Янси. – Старый… нет, подождите! Надо перестать называть его Иессеем, и Иудой Маккавеем, и пророком Иезекиилем. И с самого начала это было не очень-то забавно. А теперь, когда папаша Мэйнард мертв, а Мэдж в такой прострации, что доктор не разрешает ей вставать, нужно обладать специфическим чувством юмора, чтобы продолжать изощряться с библейскими именами. Но он ведь позвонил, да?

– Да, он позвонил, – ответил доктор Фелл, – хотя никак не объяснил, чем вызвана подобная срочность. После нашего отъезда еще что-нибудь случилось?

– Но ведь еще перед вашим отъездом здесь была нешуточная суматоха, не так ли?

– Несомненно, но…

Янси поднял изумленную бровь.

– Посмотрим, правильно ли я все понял, – продолжал он. – Вчера вечером, когда некоторые из нас уже легли спать, Мэдж отправилась бродить наверх и снова упала без чувств. Капитан Эшкрофт посадил охранника около ее двери и отправил Валери Хьюрет вниз звонить доктору Уикфилду. Верно?

– Верно, – согласился Алан.

– После того как Валери позвонила доктору, она снова поднялась наверх. Сержант не разрешил ей войти в комнату Мэдж. Даже у Валери не хватило наглости вытащить кого-нибудь из постели, и она не осмелилась подняться в мансарду, когда сержант объяснил ей, что там увлеченно беседуют доктор Фелл и старый Каиафа.

Но этой женщине была нужна хоть какая-то компания. Она снова схватила телефон и позвонила практически всем, кого знала, одному за другим, и продержалась так какое-то время. Последнему, кому она позвонила, не очень-то понравилось, что его будят в час ночи только для того, чтобы спросить, как у него дела, и он послал ее куда подальше.

Валери ушла от телефона, не очень хорошо представляя себе, чем заняться. И она пошла сначала в библиотеку, потом в оружейную. Там она наткнулась на второе послание, написанное рукой призрака большими буквами на школьной доске. Я, кстати, так и не понял, смысла этого послания! Она не видела первое, но это ее добило. Валери потеряла голову и завизжала на весь дом.

К этому времени я проснулся, точнее, мы все проснулись. Вы двое уехали вскоре после этого. Я единственный, кто видел, как капитан Эшкрофт и сержант тащили по черной лестнице это шератоновское бюро. Я пока ничего никому об этом не говорил – у полицейских свои собственные дела. Никто ничего и не заметил, потому что у Валери все еще продолжался припадок в библиотеке.

– Сэр… – начал многозначительно доктор Фелл.

– Чтобы отвадить отсюда эту дамочку, нужно такое, чтобы мало не показалось. Она последняя уехала вчера ночью – сегодня она снова здесь! Ее машина стоит с северной стороны дома, рядом с гаражом с тремя машинами папаши Мэйнарда. Остальные сейчас завтракают, Валери с ними. Капитан Эшкрофт тоже здесь. Он…

– Мистер Бил, – загремел доктор Фелл, – могу я прервать эту много раз пересказанную историю, чтобы повторить мой вопрос? Произошли ли здесь какие-то новые события?

– По сравнению с тем, что уже случилось, – сказал Янси, – нельзя сказать, что это что-то важное. Тем не менее был по крайней мере еще один инцидент, о котором вам стоит услышать. Пойдемте со мной. – И он небрежно двинулся вдоль южной стороны Холла, мимо крыла с библиотекой и оружейной. В середине задней части здания в западном направлении было пристроено небольшое крыло из красного кирпича. Через стеклянные двери, выходящие на террасу, выстланную плитами, была видна обстановка двух современных комнат, напоминавших фойе. Это более новое крыло делило задний сад на две части. Южная сторона, единственная, которую отсюда было видно, уходила вдаль, утопая в буйном цветении. По краям аллеи поднимались кипарисы и плакучие ивы, которые выглядели то романтично, то похоронно, – в зависимости от вашего настроения.

Янси шел, продолжая излагать новости, по песчаной дорожке со скамейками по обе стороны и солнечными часами посредине аллеи.

– Забыл рассказать вам, – говорил он. – Полицейские меня сегодня выпускают. Я могу ехать домой. Ведь я живу в Чарлстоне, и со мной легко связаться, если я кому-нибудь вдруг понадоблюсь. Остальным уехать не разрешили. Но Эшкрофт и компания не могут держать всех здесь вечно. Слушание состоится в понедельник; после этого, может быть, полицейские ищейки смягчатся. Между тем что касается прошлой ночи…

Западная граница сада была отмечена восьмифутовым вечнозеленым кустарником с аркой-проходом в нем. Дальше в конце исхоженной земляной тропки, которая пробивалась сквозь жесткую траву, вероятно, уже сотню лет, вырисовывались десять одноэтажных домиков, по пять с каждой стороны тропинки. В тяжелые старые времена они служили хижинами для невольников. Красный когда-то кирпич выцвел теперь до тусклого розового цвета с белыми пятнами. Над острыми крышами, покрытых неровной красной черепицей, тоже выгоревшей от солнца, огромные деревья склоняли свою листву.

Янси нырнул сквозь проход в кустарнике, сделал еще два шага, потом остановился и повернулся к своим спутникам, следовавшим за ним.

– Вы говорили, – подсказал доктор Фелл, – насчет вчерашнего вечера?

Янси закатил глаза.

– Вчерашнего вечера? – повторил он. – Это было гораздо ближе к двум часам ночи, гораздо ближе. Вы оба давно уехали, Валери тоже уехала. Рип Хиллборо вернулся в постель, чтобы добрать остатки своего прерванного сна; то же самое сделал Боб Крэндалл, который не больно-то покладист, если его все время будить.

Единственные, кто остался, были Камилла Брюс и я. Да, и сержант Дакуорт! После того как он помог великому жрецу отнести это бюро в машину, старина Эшкрофт вновь поставил его стоять на страже у двери Мэдж весь остаток ночи. Камилла сказала мне: «Самое время нам с тобой тоже отправиться обратно в постель, не думаешь?» Я согласился, что пора. Она пошла в свою комнату, которая расположена в задней части дома и выходит на эту сторону, но ровно через секунду она выбежала снова, вопя: «Пожар!»

– Вопя что? – оторопел доктор Фелл.

– Могу я ответить на этот вопрос? – раздался голос Камиллы.

И Камилла, с присущим ей очарованием, ничуть не уменьшившимся в это пасмурное утро, поспешно пролезла через проход в кустарнике. На ней были пушистый свитер бронзового цвета и коричневая юбка, бронзовые чулки и коричневые туфли. Алану почудилось, что в ее поведении что-то изменилось, но он не мог понять – что именно.

– Я не вопила, с вашего позволения, – сказала она. – Мне казалось, я вела себя достаточно сдержанно. Но я выглянула из окна. За самой дальней хижиной справа было видно, что что-то горит. Пламя не было большим, хотя казалось, что оно довольно сильное. Так что я сказала Янси, как говорю вам сейчас…

– Да, мисс Брюс, – поощрил ее капитан Эшкрофт, выныривая из кустарника и величественно выпрямляясь, – вы рассказали остальным; вы рассказали мне; расскажите теперь доктору Феллу. – Он взглянул на Янси. – А вы, молодой человек!..

– Ну! – пожал плечами Янси. – Что мне остается сделать, кроме как исчезнуть отсюда, чем я, похоже, и занимаюсь каждый вечер в течение двух недель? Пойдемте, я покажу, что нашел.

Он зашагал впереди, остальные – следом за ним. Алан держался поблизости от Камиллы, в это утро вообще не смотревшей на него.

Чуть позади самой дальней хижины справа, дверь которой болталась на петлях, словно пьяная, в траве виднелось большое голое пятно. Мусор подтверждал, что здесь когда-то жгли старье, но было здесь и кое-что еще на земле ясно виднелись обуглившиеся и почерневшие остатки свежего костра.

Земля все еще издавала тяжелый, мертвенный запах недавно сожженной ткани, к которому примешивался еще один запах.

– Керосин! – сказал капитан Эшкрофт, выпрямляя плечи. – Как мне сказали, в подвале его целые канистры. Я ошибался! – Он наклонился над мусором и вытащил мятый пук соломы, обгоревший только с одного конца. – В конце концов, это пугало прихватил вовсе не случайный прохожий воришка! Посмотрите сюда! Посмотрите на эти хижины!

Он настежь распахнул дверь ближайшей хижины, сунул туда голову и высунул ее обратно.

– Забросана всяческим барахлом, всем, что только можно себе представить. Старые коробки, сломанная мебель, всякая и всевозможная всячина. В этой даже есть сломанное корыто для пойки лошадей. Знаете, доктор Фелл, мне следовало бы сдать свой полицейский значок!

– Этот шаг, сэр, представляется одновременно и отчаянным, и ненужным. Почему вы собираетесь сдать свой полицейский значок?

– Потому что, судя по всему, я стал уже старым и бесполезным, у меня размягчение мозгов. Я был настолько загипнотизирован идеей о том, что какой-то неизвестный случайный воришка забрал пугало, польстившись на приличный костюм… Я был настолько загипнотизирован – пусть сгорят мои штаны! – что мне ни разу не пришло в голову обыскать хижины, а ведь следовало сделать это немедленно! Теперь нам все ясно, не так ли?

– Думаю, да, – согласился доктор Фелл.

– Что вам ясно, объясните, пожалуйста? – взмолилась Камилла.

Капитан Эшкрофт с трудом подавил раздражение.

– Убийца, – ответил он, – каким-то образом использовал пугало. Бог знает для чего оно ему понадобилось, но это так! Он украл его в ночь на пятницу, когда вы все были здесь. Он спрятал его, вероятно, в одной из этих хижин. Похоже, накрыл его перевернутым корытом. Если бы я даже заглянул сюда, то все равно ничего не заметил бы.

И вот вчера поздно ночью он покончил с ним. Он надеялся, что сможет уничтожить его настолько основательно, что каждый увидит в этой куче мусора только остатки давным-давно сожженного барахла. Так что он облил пугало керосином и поднес к нему спичку. Но… – Капитан Эшкрофт подскочил к Янси Билу. – Когда вы прибежали сюда, костер еще горел?

Янси кивнул в некотором возбуждении:

– Он догорал. Я сбил пламя сухой веткой и увидел кусочек ткани. Такая ткань, как на костюме мистера Мэйнарда, горит не так быстро, как кто-то рассчитывал. Может быть, он взял мало керосина… Но что это за игра, кто бы ее ни затеял? За каким чертом ему вообще понадобилось пугало?

– Может быть, для одной цели, а может быть, для другой. – Капитан Эшкрофт скользил глазами по их лицам. – И все же! У нас появился шанс. Мы начали просыпаться и теперь сможем использовать мозги, а не вести себя как сборище лунатиков. Да, мистер Грэнтам? Что вы обо всем этом думаете?

Алан стоял, словно пригвожденный к месту. То, что сих пор было лишь туманным предположением, начинало принимать вполне определенный вид и форму.

– Капитан Эшкрофт, – спросил он, – вы не допрашивали Мэдж сегодня утром, не так ли?

– Я не мог, доктор не разрешил. Доктор Уикфилд полагает, что это можно будет сделать сегодня после полудня. Во всяком случае, – мрачно ответил капитан, переводя взгляд на доктора Фелла, – я не могу задавать вопросы, пока мы не получим кое-какую информацию, которая поступит к нам, если повезет, тоже после полудня. Вы хотели ее о чем-то спросить, мистер Грэнтам?

– Да. Перед тем как пойти спать позавчера вечером, в четверг, Мэдж выглянула из окна и увидела нашего загадочного незнакомца, который шел по берегу на восток, неся на правом плече «что-то, похожее на мешок». Не могло ли это «что-то, похожее на мешок» оказаться пропавшим пугалом?

Капитан Эшкрофт издал восклицание:

– Вполне могло! Пропади я пропадом, я начинаю думать, что так оно и было. Но я себя чувствую, как Янси Бил. В какую игру играл убийца? Для чего ему понадобилось это чертово пугало?

– Оно понадобилось ему для репетиции.

– Для чего?

– Нам только что напомнили, – сказал Алан, – что пугало было одето в костюм Генри Мэйнарда. Следовательно, оно было такого же роста и сложения, хотя далеко не такого веса, как будущая жертва. Мэдж была испугана, когда увидела чужого человека на берегу; она немедленно задернула шторы, как нам рассказала. Если бы она не сделала это, то могла бы увидеть всю репетицию от начала до конца, с куклой или манекеном, изображающим Генри Мэйнарда. – Алан на мгновение замолчал. – Возможно, я ошибаюсь, – продолжал он. – Это пришло мне в голову прошлой ночью, когда я говорил Камилле, что есть одно точное указание на то, каким образом могло быть совершено убийство. В тот момент я ничего больше не стал говорить, это могло бы выглядеть так, будто я намеревался кого-то обвинить. Пока вы сами не убедитесь, – а это очень скоро наступит, – я лучше не стану продолжать.

– Вы так считаете, не так ли? – ехидно спросил капитан Эшкрофт. – Вы лучше «не станете продолжать». И это вы мне хотите сказать?

– Ну…

– Здесь вам не учебник этикета! – заревел капитан Эшкрофт, исполняя небольшую пляску перед остатками костра. – Здесь убийство, сынок, – на случай, если это не пришло вам в голову. Наплевать, как это будет выглядеть! Мы не настолько разборчивы, мы не можем позволить себе быть джентльменами. Если вы что-то знаете или подозреваете, не важно, каким бы диким это вам ни казалось, ваш долг, как гражданина, четко все изложить – и оставить интерпретацию на мое усмотрение. Хорошо! Вы скажете мне, что у вас на уме, или мне все же придется проявить жесткость? Поскольку у нас нет возможности объяснить, каким образом убийца…

– Есть один способ, – ответил Алан, убедившийся теперь, что он на верном пути. – Давайте снова пройдем на переднюю террасу, и я постараюсь вам показать.

И он пошел обратно, через проход в кустарнике, через роскошный сад. Камилла, в своем свитере цвета бронзы и коричневой юбке, шла рядом с ним. Холодная, сдержанная, надменная Камилла в это утро разительно отличалась от искренней девушки, какой была вчерашней ночью.

– В самом деле, Алан! – сказала она тихо, взглянув через плечо на следовавшую за ними троицу. – Это вовсе на тебя не похоже.

– Что на меня не похоже?

– Пытаться играть в великого детектива! Это довольно глупо, ты не думаешь?

– Я не пытаюсь играть в великого детектива. Во всяком случае, вчера ночью ты не думала, что это глупо.

Камилла поежилась, как человек, пытающийся стряхнуть неприятное воспоминание.

– Я вообще ни о чем не думала, – сказала она ему. – Вчера ночью я вела себя как ужасная дура! Или почти так!

– Почему? Потому что раз в жизни повела себя как человеческое существо?

– Ну вот опять, Алан, видишь?

– Что вижу?

– Ты не можешь близко ко мне подойти, не можешь сказать и десяти слов, чтобы не начать ехидничать и постараться вызвать ссору. Но я не стану ссориться с тобой, я выше этого. Раз уж ты вознамерился устроить нам представление, пожалуйста, устраивай. Когда ты выставишь себя дураком, что, без сомнения, ты и сделаешь, не говори, что я тебя не предупреждала.

Итак, роковая женщина была снова не в настроении.

Алан упрямо сдвинул брови. Он не мог позволить кому бы то ни было мешать ему, даже Камилле. Все пятеро обогнули южное крыло и оказались перед парадным входом дома. Доктор Фелл с отчаянным жестом человека, сбитого с толку, оперся на свою палку и стал, мигая, смотреть на землю. Капитан Эшкрофт, за которым следовали Алан и Янси, прошагали через песчаную дорожку и северную часть лужайки, подойдя к самому краю террасы, на белом покрытии которой виднелась одинокая линия следов, ведущих к зеленым столику и креслу.

– Ну вот! – объявил капитан Эшкрофт, вскидывая плечи, как борец-призер, сбрасывающий с себя халат перед тем, как выйти на ринг. – Ну вот, молодой человек! Вот мы и здесь! И что дальше?

– Проблема, как я ее понимаю, – сказал Алан, – заключается в том, каким образом убийца смог приблизиться к жертве, не оставив при этом никаких следов.

– В общем, да… Вы могли бы сказать, что проблема заключается в этом, и оказались бы недалеки от истины. Прыгучий Иуда Искариот! Гляньте туда!

– Я смотрю.

– Никто на свете не смог напасть на беднягу Генри спереди, покрыв расстояние больше сотни ярдов нетронутого песка на берегу. Здесь у нас кончается трава, расположенная слева от дома. С этой стороны кончается трава, растущая вправо, по направлению к тому ряду из шести тополей. Там, где мы сейчас находимся, заканчивается южный край лужайки. Вы видите все эти расстояния?

Атлет с Олимпийских игр, будучи в хорошей форме, – продолжал капитан Эшкрофт, – мог бы, вероятно, прыгнуть с разбегу с одной из этих трех сторон. Он мог бы, вероятно, приземлиться где-то поблизости от места, где сидел Генри. Но даже если он каким-то образом смог бы бросить оружие во время полета в воздухе, он все равно должен был где-то приземлиться, а он нигде не приземлился! Если не принимать в расчет призраков, если не принимать в расчет умеющих ходить по воздуху и все тому подобное, что, черт побери, дальше?

– Не знаю, – признал Алан. – Но это в том случае, если мы предполагаем, что убийца должен был стоять возле своей жертвы. Но предположим, что следов нет, потому что он и близко не подходил к мистеру Мэйнарду, потому что у него и не было никакой необходимости подходить к нему близко.

– Как это может быть?..

– Хотите, я вам покажу?

– Буду весьма благодарен. Я в бешенстве! Но прежде чем пришлют фургончик, чтобы отвезти одного полицейского в психушку до конца его жизни, скажите мне хоть что-нибудь, в чем есть крупица здравого смысла!

Алан двинулся вправо, на восток, а потом вперед, к первому из шести тесно растущих тополей, стоящих на страже вдоль линии берега. Потом, повернувшись лицом на запад, в сторону дома, он начал пятиться и пятиться все дальше назад, увеличивая расстояние между собой и креслом, на котором сидел Генри Мэйнард.

– Они не слишком высокие, как часто случается с тополями, – заметил он. Скажем, футов двадцать или чуть больше. Примерно той же высоты, как тот флагшток, который поднимается на два или три фута выше подоконников окон спального этажа. А ряд тополей находится на одной линии с флагштоком. Я никак не могу занять то положение, какое мне нужно. Деревья мешают сдвинуться чуть-чуть на север, и, следовательно…

– Да? – выкрикнул капитан Эшкрофт. – Следовательно – что?

– Деревья мешают мне, – сказал Алан, – встать на прямой линии сбоку от того, кого мы можем представить сидящим в этом кресле, повернувшимся сюда в профиль правой стороной. Но я могу встать почти на то самое место, которое требуется. Я удаляюсь все дальше от воображаемой жертвы… вот это место, пожалуй, подойдет…

– Подойдет для чего? Вы отошли на чертовски большое расстояние, так? Насколько далеко?

– Скажем, на шестьдесят футов шесть дюймов, – ответил Алан, – или расстояние между «базой» питчера и «домиком». Еще одна вещь. Мне кажется, я припоминаю, как доктор Фелл говорил, что у коммодора Люка Мэйнарда, сто лет тому назад, была проблема со зрением на правом глазу. А у Генри Мэйнарда не было каких-либо проблем со зрением, капитан?

– Нет, только не с глазами. Никогда в жизни не носил очки, ему это было ни к чему. Генри гордился этим. Он всегда об этом заговаривал; он мог вас до смерти заговорить, если бы вы дали ему такую возможность.

– Ну, собственно говоря, это не имеет значения. Представьте, что сейчас вечер и начинает темнеть. Жертва сидит там и смотрит на гавань, он меня не видит. Вы сказали, капитан, что мистер Мэйнард так и не узнал, что ударило его. Вы гадали, каким образом убийца смог подобраться так близко, не насторожив его. Вот это могло бы быть ответом.

Алан чувствовал на себе взгляд Камиллы, взгляды их всех. Но он сам взялся за это дело, он должен пройти и через это.

– Наконец, представьте, что я убийца. В моей правой руке бейсбольной мяч, и я подрезаю его молниеносным ударом. Бейсбольный мяч весит всего пять унций, но он может быть смертельным оружием. Им можно убить, им действительно убивали, без видимых внешних повреждений на голове жертвы, если не считать некоторого кровотечения из носа. Собственно говоря, я был кэтчером, а не питчером, хотя думаю, что, потренировавшись, даже я мог бы бросить мяч так, чтобы убить. Все равно. Не важно, есть в этом смысл или нет, вы понимаете, почему я не особенно горел желанием это вам рассказывать?

– Да, я понимаю! – воскликнул Янси Бил, в нетерпении переступавший с одной ноги на другую. – Ты думал, что мы все вскочим и обвиним Рипа Хиллборо, у которого такой удар, какой был у Боба Феллера в лучшие времена «Кливлендских индейцев»? Но Рип никогда бы этого не сделал! Он может быть страшным занудой, но он никогда бы так не сделал! Дело не в этом. Ты знаешь, что он так не сделал бы, я это знаю. Но знает ли об этом пророк Илия?

В голосе капитана Эшкрофта послышалось легкое рычание.

– Пророк Илия, – сказал он, – хотел бы дать кое-кому хорошего пинка, чтобы этот кое-кто долетел отсюда до Гусиного ручья и обратно! Не вам, мистер Грэнтам. Это неглупая идея; очень аккуратно и остроумно. Беда в том, что она не работает. Если убийца пальнул бейсбольным мячом Генри в голову, как он потом забрал мячик обратно?

– Да, есть такое дело, – согласился Янси. – Он не мог привязать к нему веревочку и потом дернуть за нее, не так ли? Нет! Лучший из всех живущих на свете питчеров не может сделать прямой бросок, если что-нибудь помешает мячику в полете. А свободный мячик, без веревочки или чего-то подобного, врезавшись в череп старикана, не отскочит в траву. Нет, расстояние слишком велико! Это тоже невозможно.

– Доволен, Алан? – спросила Камилла. Она оглядела остальных. – Мистер Мэйнард, – добавила она внезапно, – вчера был жив. Вы все знали его; двое из вас были довольно близкими его друзьями. И все же вы говорите о нем, словно он значил не больше, чем пугало, которое могли использовать или не использовать для репетиции. Это довольно жутко, не так ли?

Капитан Эшкрофт посмотрел на нее:

– Если это огорчает вас, мэм, вы всегда можете вернуться в дом.

– Не то чтобы меня это так огорчало. Это случилось, это факт, он мертв. Ради самозащиты мы должны проявить некоторую бессердечность, иначе мы все сойдем с ума. Но стоит ли нам шутить на эту тему?

– Никто здесь не шутит, мэм. Это как раз последнее, о чем мы думаем. Капитан Эшкрофт потряс кулаком. – Каким бы образом ни был убит Генри, он был убит не так! Ничем в него не бросали, ни бейсбольным мячом, ни каким-либо другим орудием, потому что оно тогда должно было бы приземлиться на мягкую поверхность, напоминающую песок. Даже бейсбольный мяч весом в пять унций оставил бы вмятину, такую же четкую, как след от ноги. Вы видите здесь какой-нибудь отпечаток?

– Нет, конечно нет!

– Так что я не стану больше отпускать замечания по поводу психушек или обитых тканью камер, которые, похоже, раздражают остальных так же, как шутки раздражают вас, а разговоры о персонажах Ветхого Завета раздражают меня. Но настал час, чтобы доктор Фелл подтвердил свою репутацию и просветил нас. Спуститесь с облаков, король Коль, восстаньте и воссияйте! Мы снова оказались в глухом тупике. В какую сторону нам теперь повернуть?

Доктор Фелл издал звуки, означающие огорчение:

– Боюсь, вы опираетесь на сломанный тростник. – Его пустой, рассеянный взгляд, казалось, вычерчивал на небе какие-то схемы. – Пока эти мозги не откупорятся, если они вообще откупорятся, я должен повторить, принося униженные извинения, что не могу помочь вам с методом. И все же у меня есть ощущение, граничащее с подлинной уверенностью. – Его взгляд стал жестким, голос – громовым. – Что-то здесь есть – рядом, за углом, что ждет, чтобы мы это ухватили, но это скрыто, поскольку явное помрачение опустилось на мои проклятые мозги! Что это? Архонты афинские, что это может быть?

Тем временем, с вашего позволения, я должен сконцентрироваться на этих проблесках и каплях света, которые совершенно определенно у нас имеются. Что случилось на этой территории ночью в воскресенье второго мая? Кристаллизовалось ли тогда окончательно решение совершить убийство? Не способ убийства, это было бы в высшей степени мало вероятно. Но был ли тогда дан обет, а ход действий определился позже? Известному разговору там, под магнолиями у ворот, у нас теперь в наличии имеется только один свидетель.

– Кто? – требовательно спросил Янси Бил.

– Вы! – сказал доктор Фелл.

Больше он не произнес ничего. Внутренняя дверь под портиком дома, хлопанье которой не раз служило прелюдией к разным неприятностям, еще раз открылась и с шумом захлопнулась. Валери Хьюрет, появившаяся в дверях со своей обычной поспешностью, мгновение постояла, держась одной рукой за высокую белую колонну. Потом она сбежала по ступеням и торопливо пошла к ним.

– Вы здесь орали так, будто на политическом митинге! – закричала она. Вы так орали, что могли бы разбудить… ох, что я говорю? Боже милостивый, почему это мне всегда достается первой это увидеть? О чем бы вы тут ни кричали, лучше перестаньте и идите в дом. Там на доске еще одно послание.

Глава 13

Теперь они были далеко от острова Джеймс. Часы на панели управления показывали без четверти два, когда машина Алана, с ним и Камиллой на переднем сиденье и доктором Феллом и Янси Билом, разместившимися сзади, пересекла вознесшийся двухмильный пролет моста Купер-Ривер и нырнула вниз на автостраду номер 17 к северу от Чарлстона.

Они покинули город через Митинг-стрит и повернули направо к мосту. Сандвичи в придорожном кафе заменили им завтрак. Теперь, под небом, все еще темным, но время от времени озаряемым проблесками солнечных лучей, пробивающихся сквозь тучи, они ехали вниз от моста через предместье, сквозь не слишком перегруженное уличное движение субботнего дня.

Проехав деревушку Маунт-Плезент, они продолжали двигаться по автостраде номер 17, пока Алан не повернул направо возле знака «Автострада номер 703» и стрелки под ним, которая гласила «На остров Салливен».

Камилла нарушила молчание:

– Остров Салливен и Форт-Молтри! Я там никогда не была, но почему мы поехали на остров Салливен и в Форт-Молтри именно сейчас? Только потому, что на какой-то нелепой доске было написано…

– Могу ли я подчеркнуть, – возразил доктор Фелл, который тщетно пытался зажечь на ветру свою сигару, – что это вовсе не нелепая доска? Возможно, это доска, приводящая в бешенство; возможно, это безумная доска; возможно, она демонстрирует нам извращенное чувство юмора или же хитрость, без которых мы могли бы обойтись. Но нелепой я никак не могу ее назвать. До сих пор она попадала в цель довольно метко.

– Да, но что она рассказала нам? – заспорил Алан. – Три раза на ней было написано послание, три раза капитан Эшкрофт стирал его и грозился кого-нибудь убить…

– А в последний раз, – сказала Камилла, – я думала, что у бедняжки Валери будет еще один припадок. Она налетела на Джорджа и потребовала, чтобы он немедленно избавился от этой доски. Джордж никогда не теряет ни капли достоинства. Он ответил, что не может даже передвинуть ее без приказания мисс Мэдж, которая не в состоянии отдавать какие бы то ни было приказания. Странно, не правда ли, что именно Валери обнаружила эти новые послания два раза подряд?

– Вы думаете, это так странно? – спросил доктор Фелл, тыкая незажженной сигарой. – Мисс Хьюрет женщина с очень развитой интуицией, я бы сказал. Что касается третьего послания…

– Что касается третьего послания, – Камилла повернула голову назад, – я не могу не согласиться с Аланом. «Если вы хотите знать, как было совершено убийство, – процитировала она, – попробуйте съездить в Форт-Молтри в любой день с восьми до пяти. Там есть фотография, которая может вас просветить. Ваш, в дань памяти великого человека, Н.С.». Это-то что означает? И капитан Эшкрофт…

– Капитан Эшкрофт не поехал с нами, – добавил Алан. – Он «ожидает важного сообщения» у себя в офисе, не так ли? Его хватит апоплексический удар, если он в ближайшее время не узнает, как было совершено убийство. И все же он не поехал с нами! Когда доктор Фелл пригласил его, он отказался с такой же яростью, как если бы ему предложили ограбить банк.

– Капитан Эшкрофт, как вы могли заметить, более темпераментный человек, чем можно судить по его наружности. Но сейчас мы едем в Форт-Молтри, – сказал доктор Фелл. – Что мы ожидаем обнаружить там? – Он посмотрел на Алана. Существующий форт, насколько я понимаю, это не первоначальное сооружение?

– Нет. Первоначальный Форт-Салливен, который успешно защищал полковник Уильям Молтри, когда британский флот под командованием сэра Питера Паркера атаковал его в 1776 году, имел только двойную стену из пальмовых бревен с песчаной засыпкой между ними. Заменивший его форт был построен уже намного основательней во время Гражданской войны и модернизирован бетонными площадками для пушек в 1898 году. Именно этот форт вы сейчас и увидите.

– «Там есть фотография, которая может просветить вас». Что за фотография?

– Не могу понять. В музейном туннеле размещена выставка старых реликвий: пушечные ядра, сабли, мушкеты и другое оружие восемнадцатого и девятнадцатого веков. Есть фотографии экспонатов, фотография Форт-Молтри, как он выглядел в 1863 году. Но все это вряд ли нам что-либо даст.

– Одну минуту! – Доктор Фелл моргнул. – Мы уже пересекли два моста, включая тот, что над ручьем Шем, как вы сказали. Разве перед нами не виднеется еще один?

– Да… Это был мост Бена Сойера, он последний из мостов, – добавил Алан секунд через тридцать.

– Когда мы приедем на остров Салливен?

– Это и есть остров Салливен.

Доктор Фелл разинул рот с идиотским видом, сигара выскользнула у него из пальцев.

– Остров Салливен? Не может быть!

– Почему же?

– Эти широкие, чистые улицы и изящные виллы? Эта атмосфера полусонного процветающего предместья? Прошу прощения, – бубнил доктор Фелл, словно пытаясь ухватиться за остатки здравого ума, – но мои представления об этом острове основаны исключительно на Эдгаре Аллане По и его «Золотом жуке». Дикое, уединенное место, где они выкопали сокровища капитана Кидда.

«Растительность, как можно было бы предполагать, скудна или, во всяком случае, невысока. – Я цитирую по памяти, но думаю, что достаточно точно. Никаких деревьев значительной высоты не видно. Около западной оконечности, там, где расположен Форт-Молтри, и там, где стоят несколько жалких строений, заселяемых летом жителями Чарлстона, спасающимися от пыли и лихорадки, действительно, можно обнаружить щетинистые мелкие пальмы; но сам остров, за исключением этой восточной точки и линии жесткого белого пляжа на морском берегу, покрыт плотной порослью сладкого мирта, столь высоко ценимого садоводами Англии. Кустарник здесь нередко достигает высоты в пятнадцать или двадцать футов и формирует почти непроходимый подлесок, отягощающий воздух своим благоуханием».

По, разумеется, писал этот рассказ для филадельфийской «Доллар ньюспейпер» в 1843 году. Здравый смысл подсказывает, что сто двадцать с лишним лет должны были принести кое-какие перемены. И все же мечта утрачена, иллюзия стала насмешкой! Я возвращаюсь к своим грезам и к мистеру Билу. Доктор Фелл замолчал.

Некоторое время Янси не говорил ни слова. Теперь, вытянув ноги, он выпрямился с видом человека, который предпочел бы поспать.

– Вы меня выкрали, – сказал он. – Я не то что жалуюсь, заметьте, но пусть история подтвердит, что меня выкрали. Я одинокое, никому не нужное существо, и есть только одна-единственная причина, по которой вы вообще взяли меня с собой. Всякий раз, когда маэстро вспоминает об этом, он тут же лупит меня по голове очередным вопросом о некоей воскресной ночи почти две недели назад. Да, я там был! Да, там была луна!

– Мрак луны, я думаю? – предположил доктор Фелл.

– Что вы имеете в виду – мрак луны? Луна, которая сейчас на ущербе, тогда была не совсем полной. Я помню это отчетливо, лунный свет, и москиты, и все такое, потому что…

– Фигурально выражаясь, – проговорил доктор Фелл, – каждый акт этой драмы был сыгран в глубочайшем мраке луны. Темные мотивы, темные дела выползают бок о бок из одной и той же пещеры. Представьте себе, пожалуйста, что вы снова приближаетесь к Мэйнард-Холлу вечером второго мая. Что дальше?

– Подождите, маэстро! Я вам уже все рассказал!

– Все, сэр?

– Ну, почти все.

Алан еще раз повернул направо. Пока машина быстро катилась вдоль Миддл-стрит в сторону Форт-Молтри, доктор Фелл с напряженной сосредоточенностью делал гипнотические пассы перед Янси Билом.

– Расскажите чуть больше! Вы представить себе не можете, как это будет много! Позвольте мне умолять вас покопаться в памяти. Вот вы снова приближаетесь к Мэйнард-Холлу в воскресный вечер. Вы оставили свою машину на дороге за воротами. Вы слышите голоса. Мэдж там. И с ней кто-то еще.

– Я вам говорил два или три раза, я не знаю, кто это был! Кто-то приблизительно ее возраста, судя по голосу.

– Вы когда-нибудь слышали этот голос раньше?

– Думаю, да… Не уверен. Это был голос янки, подумал я. Но многие люди в этих краях говорят как янки. В любом случае это был всего лишь шепот. Хотя подождите! Было кое-что еще!

– Да?

– Могу поклясться, что слышал, как Мэдж умоляла не покидать ее. И он ответил: «У меня нет другого выбора; черт бы все это побрал, но у меня нет выбора». Потом он смотался, и появился я. Там, в лунном свете, стояла Мэдж, в состоянии, которое я описать не могу и пытаться не стану. Я спросил, кто с ней был; она сказала, что никто, и я притворился, что поверил ей. Вот, маэстро! Я вам до сих пор этого не говорил, потому что…

– Потому что забыли?

Судорога пробежала по лицу Янси.

– Нет! – крикнул он. – Потому что я ее так чертовски ревновал, что я… Извини, Камилла!..

– Пожалуйста, не извиняйся, Янси. Среди нас есть и другие, – проговорила Камилла своим чистым голосом, – которые временами бывают излишне ревнивы и все же вынуждены это скрывать, как сделал ты. Ты ведь скрыл это?

– Пытался, хотя это было нелегко. Думаю, старина Янс не слишком большой специалист по части женщин. Мэдж никогда не выглядела так после того, как проводила несколько минут в моей компании. И я не знаю, что это был за человек. Я мог бы убить ублюдка в ту же секунду, не сходя с места; но я не знал, кто он, и до сих пор не знаю. От Мэдж тоже было мало толку. Она начала распространяться об одиночестве своей жизни, что она слишком молода, чтобы стать отшельницей, и что не может этого вынести. Я постарался ее утешить, но мало чего достиг. Потом спустился старикан, тоже в смятении и беспокойстве по поводу Мэдж…

– Понимаю, – заметил доктор Фелл. – Не хотите ли попробовать расширить еще и эту часть истории?

– Хорошо, пусть будет по-вашему. Коготок увяз, всей птичке пропасть! Под аккомпанемент пушек-призраков на заднем плане Мэдж и ее старик налетели друг на друга, наговорив кучу бессмысленных слов.

С некоторыми подробностями Янси воспроизвел сцену под магнолиями.

– Конечно, – продолжал он, – я сказал, что, должно быть, это я произнес те слова, которые услыхал папаша Мэйнард, насчет того, какое будет несчастье, если он застанет меня с Мэдж. Я это сделал, чтобы Мэдж почувствовала себя лучше. Но ей не стало лучше, и не думаю, что папаша поверил мне хотя бы на минуту. Потом пошла вся эта игра. Почему Мэдж взорвалась и сказала: «Иногда мне кажется, что все это не стоит…» – и что она имела в виду? Что грызло старика? Так что помогите мне, доктор Фелл, я не упустил ни одного слова, ни одной интонации. Вы больше не хотите, чтобы я опять рассказывал про воскресный вечер, так?

– Нет, – согласился доктор Фелл. – Боюсь, картина воскресного вечера настолько же полна, насколько разоблачительна. Что насчет вчерашнего вечера?

– Вчерашнего вечера?

Доктор Фелл указал на Камиллу и Алана:

– Именно вы, мистер Бил, обратили их внимание на второе послание на школьной доске. Самые первые ваши слова ко мне сегодня утром были о том, что вы его не поняли. Однако послание было прямым, чтобы не сказать откровенным. Что же вы не смогли в нем понять?

– Послушайте! – сказал Янси, словно с трудом стараясь рассуждать разумно. – Вы и Камилла процитировали третье послание, то, из-за которого мы понеслись сюда как ненормальные. Позвольте мне процитировать второе. «Человек, которого вы ищете, – то есть убийца, – любовник Мэдж». Помните это, маэстро? Вы, похоже, думаете, что этот шутник со школьной доской может стрелять достаточно метко.

– Дальше?

– Прошу прощения, если для меня это слишком личный вопрос, – сказал Янси, – но что шутник подразумевал под словом «любовник»? Вкладывал ли он в него романтический смысл, имея в виду поклонника, который просто предан своей даме? Или он вкладывал современный смысл, имея в виду завоевателя, который появляется, крутит-вертит ею и затаскивает в постель, получая все полагающиеся по этому случаю привилегии? Если шутник прав, то доллар за пончик, это второй случай. Но что насчет самой Мэдж? Мне ненавистна сама мысль о том, что это нежная девчушка была… была…

– Была менее чем безупречна?

– О, безупречна! Кому нужна эта безупречность, бога ради?

– Тогда что вы пытаетесь сказать? Очень ли огорчит вас, сэр, если окажется, что образ, который вы создали в своем воображении, обладает свойствами, весьма отличными от невинной овечки?

– Не спрашивайте меня, что я имею в виду, потому что я и сам этого не знаю! Огорчит ли меня? Да, думаю, огорчит; я всего лишь человек. Но кто я такой, чтобы отдавать приказы Мэдж и указывать, как ей поступить? Что мне делать, если она не видит, какое чистое золото этот старина Янс?

Не сводите глаз с левой стороны дороги, леди и джентльмены! Примерно через тридцать минут, сразу же после перекрестка, вы увидите кирпичный бастион Форт-Молтри, как их строили во время испано-американской войны. Что мы предполагаем здесь найти? Не представляю! И вообще, вся эта история меня добивает. Вот вам мой девиз: пропади все пропадом!

Через минуту-другую, поставив машину с правой стороны дороги, потому что левая была вся уже забита автомобилями, они направились к Форт-Молтри через Миддл-стрит.

Центральная стена из красного кирпича, скрепленного бетоном, стояла довольно далеко в глубине за полосой травы. Посетители входили и выходили через арку главного входа, который открывался в своего рода туннель, проходивший сквозь стену. Но Алан не пошел в сторону главного входа. Камилла, опять пребывавшая почти в том же настроении, что и прошлой ночью, взяла его под руку. Отклонившись влево, пройдя мимо огромного черного ствола пушки, отлитой около 1863 года, они поднялись вверх по нескольким ступеням туда, где во времена осады находился задний парапет над морем.

Небо еще больше потемнело и словно дымилось. Отдаленные раскаты грома рассыпались и грохотали за этим занавесом. Внизу открылся внутренний двор форта, пучки травы и плотно утоптанная земля сбегали вниз, а затем снова поднимались к стене, обращенной к морю, где площадки для пушек, на которых уже не было столь грозных орудий, смотрели на юго-запад в сторону Форт-Самтера. Весь форт бурлил экскурсантами – от серьезных посетителей, нацеливающих свои камеры, до детишек, которые визжали на бегу. Звезды и полосы на флагштоке свернулись от влажного ветерка с моря.

Алан, ведя Камиллу вниз к двери, когда-то закрывавшей вход на склад боеприпасов, оглянулся назад. Наверху, над парапетом, возвышалась голова и шляпа доктора Гидеона Фелла. Янси Бил вырисовывался рядом с ним, указывая вниз пальцем на что-то, что они пропустили.

– Там, маэстро, была могила старины Оцеолы, индейского вождя, который наделал им столько пакостей во время Второй войны с семинолами. – Потом Янси посмотрел вперед. – Ну, сгори мои штаны, в конце концов, мы не так уж далеко от дома! Вон там кто-то, кого мы знаем.

Бейсбольный мяч ударился о рукавицу. Алан тоже посмотрел вперед.

Доктор Марк Шелдон – в бермудах, с полевой рукавицей на левой руке только что бросил мяч двенадцатилетнему пареньку в бойскаутской форме, тоже в рукавице. Его жест остановил обратный бросок мальчика. Он двинулся навстречу вновь прибывшим, которые собрались все вместе.

– Камилла! – сказал он. – Янси! И чтоб я так жил, мистер Грэнтам и доктор Фелл! Это мой племянник Бенджи. Бенджи… – И, уже более официально, он повторил четыре имени вновь прибывших.

У Бенджи, отвечавшего вполне вежливо, на уме было явно что-то другое.

– Дядя Марк, нам теперь обязательно нужно идти?

– Боюсь, что да, старина. Твоя тетя Аннетт…

– Она такая зануда, правда?

– Веди себя прилично, Бенджи! Доктор Фелл, – продолжал пришедший в ужас дядя, – в данный момент я свободен, как видите; не потому, что сегодня суббота, но потому, что даже доктору необходимо какое-то время для отдыха. И все же не могу назвать эту встречу приятной. В конце концов…

– Вы слышали о том, что случилось вчера вечером?

– Про несчастного Генри Мэйнарда? Это было в сегодняшней утренней газете. Удивляюсь, что вас не осаждают репортеры!

– Нас почти осадили. Но полицейский офицер по имени капитан Эшкрофт дал им информацию и вышвырнул их из дома. Могу я спросить, не найдется ли у вас, сэр, что сказать по этому поводу?

– По поводу всей этой трагической истории? Нет, боюсь, что нет. Я уехал до того, как это произошло, как вы помните. Но что бы я мог сделать, если бы даже и остался? – Озабоченный, нерешительный, Марк Шелдон сунул кулак в ладонь рукавицы. – Мы всегда мучаем себя, – продолжал он, – мыслями о том, что мы сделали неправильно, как мы могли сделать лучше и тому подобное. И все же в этот раз я ничего не сделал неправильно; я не могу испытывать чувство вины.

– Никакой вины, – согласился доктор Фелл, – но некоторое количество любопытства. По крайней мере, в одном отношении ваше поведение можно было бы назвать загадочным.

– Загадочным? – эхом повторил его собеседник, уставившись на него. Загадочным?

– Вчера, если меня правильно проинформировали, вы заезжали к мистеру Мэйнарду, чтобы о чем-то рассказать ему, но передумали и уехали, так и не поговорив с ним. Простите ли вы мою назойливость, сэр, если я спрошу, что именно вы хотели сказать ему?

– Бенджи, – резко произнес доктор Шелдон, – беги к машине и жди меня там. Я подойду к тебе через две минуты. Нам надо ехать, нам следовало уже давно ухать.

– Дядя Марк, это про тетю Аннетт?

– Пусть тебя это не волнует; просто давай беги, слышишь меня? Никаких споров, молодой человек, и я куплю тебе еще воздушной кукурузы на обратном пути.

Бенджи удалился, выражая слабое неудовольствие, и вскоре скрылся в туннеле главного входа.

Доктор Шелдон, невысокий и коренастый, взъерошил курчавые темно-рыжие волосы.

– Это нелепо! – воскликнул он. – И ничего загадочного в этом нет. Я просто пытался избавить Мэдж – мисс Мэйнард, я хочу сказать, – я просто пытался избавить ее от неловкости.

– В каком смысле?

– По меньшей мере полдюжины раз, с тех пор, как Мэйнарды приехали сюда в апреле, они приглашали меня к себе поужинать. Последний раз это было в пятницу вечером, неделю назад, седьмого мая. Когда Мэдж позвонила, чтобы пригласить меня, она сказала: «Доктор Шелдон, я не знала, что вы женаты; я только что узнала, что вы женаты; почему бы вам не приехать вместе с женой?» Я ничего не сказал, кроме того, что очень жаль, у Аннетт вряд ли получится. Потом я начал думать.

Аннетт… ну, будет неправдой сказать, что она инвалид; ничего такого… Но она мучается от нервов, бедная девочка. Она не выходит со мной на люди, но настаивает, чтобы я ходил, – говорит, что это хорошо для моей работы, как будто мне на это не наплевать! – а потом нервничает, и я тоже нервничаю. Улавливаете мою мысль?

– Не совсем.

– Было бы слишком жестоко прямо так и брякнуть Мэдж: «Если вы не знаете, что моя жена никогда ни к кому не ходит и дома никого не принимает, так что я не могу вернуть ваши приглашения, тогда вы одна-единственная в графстве Чарлстон, кому это неизвестно». Я же не мог вот так взять и плюнуть ей прямо в лицо, как это можно?

Непонятным образом возбужденный, расхаживая по траве, где еще одно жерло пушки-экспоната было водружено на бетонные блоки, Марк Шелдон снял рукавицу и сунул ее в боковой карман брюк.

– Хорошо! – сказал он. – Может быть, я слишком много строю из себя. Но я должен был сказать Мэдж; я должен был сделать так, чтобы она как-то об этом узнала. И я подумал, что будет более гладко, если я намекну об этом старику, а он передаст дальше. Вот и все. Если вы спросите меня, почему я вернулся в Холл вчера вечером во второй раз, я могу только сказать: будь я проклят, если сам знаю.

«Мир слишком строг с нами; раньше или позже…» мы становимся тем или другим. Мне нравились Мэйнарды; мне все еще нравится Мэдж, хотя с ней не так легко разговаривать, как кажется некоторым. Старикан, если вы извините меня за выражение, был определенно со странностями. Почему, например, он ненавидел благотворительность?

– Ненавидел благотворительность?

– Первый раз я поехал к ним на ужин в апреле, после того как они сюда перебрались. Присутствовало еще несколько гостей, как и сейчас на вечеринке, а также я и Валери Хьюрет. Я поддерживал разговор. Теперь, когда он снова возвратился в свой старый дом, я спросил, собирается ли он патронировать мою местную благотворительную организацию. И он переменился в лице. Кроме шуток: он переменился в лице! Придушенным голосом он выпалил самые странные слова, которые я когда-либо слышал за ужином: «Не святая Доротея? Не святая Доротея?» У него дернулась рука, и он опрокинул бокал с вином.

– Дальше? – подтолкнул его доктор Фелл.

– Я ничего никогда не слышал ни про какую святую Доротею и так и заявил. Он мгновенно взял себя в руки и объяснил, что опять витал в облаках, – что, надо честно признаться, он частенько и делал, – и что я его неправильно понял. Кто-то однажды спросил меня, существовал ли в действительности святой Витт, от имени которого болезнь хорея получила название «пляска святого Витта». Так оно и было, я потом посмотрел в словаре. Но я не имею ни малейшего понятия о святой Доротее. Может быть, это не то, что он сказал; за столом вообще никто ничего не понял. И это все, что я могу вам рассказать, даже если это совсем не важно. А теперь, боюсь, мне пора идти. Мои самые искренние соболезнования мисс Мэйнард; всем остальным всего наилучшего и желаю хорошо провести время.

Он рванулся, почти бегом, и исчез под аркой. По небу прокатилось эхо еще нескольких громовых ударов.

– Итак, какие выводы, – резко спросил доктор Фелл, – должны мы сделать из рассказа такого деликатного джентльмена, как этот?

Янси Бил вытянул длинный палец.

– «Мир слишком жесток с нами, раньше или позже, получая и растрачивая, мы теряем наши силы». Марк Шелдон не закончил цитату, не так ли? Приходило ли кому-нибудь в голову, что он в некотором роде трагическая фигура?

– Что мне приходило в голову, – сказала Камилла, – так это то, что в этом деле каждое слово имеет какой-то другой смысл. Господи, как это мучительно ничего не понимать полностью! Мистер Мэйнард действительно сказал «святая Доротея» или что-то очень на это похожее – я была там, я слышала его. Я никогда не видела его в таком сильном потрясении, всего секунду или две. Разумеется, то, что он имел в виду…

– А мне приходит в голову, – заметил доктор Фелл, громко откашливаясь, словно в ответ на тяжелый удар грома, – что нам лучше осмотреть музей и те фотографии, которые в нем могут находиться. Где здесь музей?

– Нам надо в ту арку, куда пошли доктор Шелдон и его племянник, показал Алан, – туннель музея проходит сквозь землю и через переднюю стену. Идите за мной.

Через минуту они были внутри. И, необъяснимым образом, там больше никого не оказалось.

Под кирпичными сводами стояли стеклянные ящики, отражавшие лучи света. За стеклом мрачно поблескивали старые реликвии.

– Судя по маленькому размеру винных бутылок, из которых они пили, заметил доктор Фелл, – ясно, что знаменитые выпивохи трех бутылок в один присест мучались жаждой гораздо менее героической, чем гласит их репутация. Фотографии, удавиться можно, где же фотографии? Ради всей моей жизни, не могу представить, как фотография какого-то предмета может навести на мысль о совершении столь загадочного убийства. Есть здесь какие-нибудь фотографии людей?

– Есть одна, – ответил Алан, – и я не могу представить, почему я о ней совершенно забыл. Разве вы не видите Эдгара Аллана По?

– Где?

Алан указал на стену слева. За стеклом у стены, среди фляг и значков и прочей военной всячины, виднелась фотография. Алан подошел к ней поближе:

– Когда он убежал из дому и вступил в армию под именем Эдгар А. Перри, он стал старшим сержантом полка здесь, в Форт-Молтри. Вот он, доктор Фелл. Вам это что-нибудь говорит?

Доктору это ничего не говорило.

– Сэр, – прогудел доктор Фелл, разворачиваясь, чтобы посмотреть на фотографию, – я уже сказал вам, что для меня остров Салливена и Форт-Молтри существуют потому, что они означают По и «Золотого жука». Но что с того? Какой там припев: «Хорошее стекло в трактире епископа на чертовом стуле сорок один градус и тринадцать минут – северо-восток и на север. Хорошее стекло в трактире епископа на…» Святый Боже, спаси нас и сохрани!

Камилла вскрикнула.

С лицом доктора Фелла произошла почти пугающая перемена.

– И я этого не видел! – рычал он. – Архонты афинские, каким остолопом я был! У меня было хорошее стекло, у меня было в руках хорошее стекло, и все же я никогда этого не замечал до этой самой минуты!

– Послушайте-ка, старина! – закричал Янси. – Это означает, что сейчас вы что-то видите?

– Пожалуй, я думаю, что вижу все. Мы должны вернуться в Мэйнард-Холл, мы должны вернуться немедленно! Я хочу посмотреть на часть дома, которую я не видел, я хочу посмотреть на подвал. Представляется вероятным, что…

Доктор не закончил. С другого конца прохода послышался топот тяжелых шагов со стороны Миддл-стрит. В музей ворвался не кто иной, как Рип Хиллборо. Задохнувшийся скорее от возбуждения, чем от бега, он кинулся к ним, наклонив светловолосую коротко остриженную голову.

– Послушай, Каменная Стена Джексон! – начал он. – В гараже Мэйнарда стоят три машины. Но я взял твою, я думал, это проще и ты не будешь против. Я два раза пропустил поворот, пока мчался сюда следом за вами. И один раз мне показалось, что за мной гонится полиция, хотя старина Варнава обещал все устроить, если меня остановят за превышение скорости. Я, похоже, слышал, что кто-то из вас сказал, что вы собираетесь сейчас ехать обратно? Тогда поехали, побыстрее; пошли отсюда!

– Да? – требовательно спросил доктор Фелл. – Что такое? Что случилось?

Рип махнул рукой. Эхо грома разнеслось по туннелю.

– Скажу святую правду, я и сам не совсем уверен. Тетрарх Иерусалима держит карты закрытыми. Когда он говорит, что ничего не скажет, это значит, что он ничего не скажет, и с этим вопросом все. У меня есть преимущественно сплетни и одна-две разумные догадки. Но практически история выглядит следующим образом. Похоже, Валери Хьюрет сошла с ума и пыталась убить Мэдж.

Глава 14

– Вы ошибаетесь, молодой человек, – заявил капитан Эшкрофт, – и к тому же это не просто ошибка! Вы все не так поняли! Это вовсе ничего не значит. Эта бедная женщина…

– Валери Хьюрет, вы имеете в виду? – спросил Рип.

– Разумеется, о ком еще мы говорим? Мало того, что она не сделала ничего, что не должна была бы делать, она еще умудрилась не потерять голову в трудную минуту. Она вошла и предотвратила еще большую беду, чем та, что мы уже имеем.

– Тогда почему бы вам просто не сделать для нас заявление и не ввести нас в курс дела?

– Я сделаю для вас заявление, черт побери, – сказал капитан Эшкрофт, когда я буду к этому готов. Именно так я и доложил парочке репортеров, которые были здесь полчаса назад. Именно это я говорю вам сейчас. Тем временем…

В белом нижнем холле, мрачноватом в свете позднего полудня, он перевел глаза с Рипа на Алана и Янси.

– Я видел, как вся ваша компания приехала на двух машинах, но не мог спуститься вниз ни на минуту. Где доктор Фелл?

– В подвале, – ответил Янси. – Этот подвал был у него в мыслях всю обратную дорогу, хотя один Господь ведает почему.

– А где мисс Брюс?

– Она пошла наверх, – сказал Алан. – Вы разве не встретились с ней, когда спускались?

– Нет, я ее не видел. Если она начнет баловаться с… но думаю, это не имеет значения. – Капитан Эшкрофт направил зловещий взгляд на Янси: – Вы говорите, доктор Фелл ищет что-то в подвале?

– Да, это как-то связано с «Золотым жуком». Он распространялся на эту тему с той минуты, как мы обнаружили портрет По в Форт-Молтри.

– Что вы обнаружили?

– Фотографию Эдгара Аллана По, который написал «Золотого жука», «Убийство на улице Морг»…

– Спасибо, я знаю, что он написал. И забудьте обо всех убийствах на улице Морг, просто намекните насчет одного-единственного там, на террасе!

– Ну, доктор Фелл и это знает.

– Знает?

– «Хорошее стекло в трактире епископа на чертовом стуле сорок один градус и тринадцать минут – северо-восток и на север». Таков ответ или часть ответа. Вам это что-нибудь говорит?

– Нет, когда вы это цитируете, то не говорит. Но я спущусь вниз и спрошу доктора Фелла, тогда, вероятно, это что-то мне скажет. У меня тоже есть для него кое-какая информация – информация, в которой взрывчатки столько, что весь этот дом снесет на середину гавани. Может быть, это было бы совсем неплохо, если бы весь сумасшедший дом в самом деле взорвался. Теперь послушайте, что я вам скажу, и не делайте никаких ошибок. Вы, мистер Грэнтам, можете идти куда вам угодно и делать что угодно; я думаю, что могу доверять вам. Остальные двое – убирайтесь вон оба! Сделайте так, чтобы какое-то время вас было трудно найти. Самое главное – не ходите наверх, пока я не скажу, что можно. Миссис Хьюрет лежит внизу в свободной комнате, она отдыхает, она…

Янси перебил, издав что-то, напоминающее вопль:

– Капитан, что случилось наверху? Вы только и делаете, что говорите о Валери, Валери, Валери. Это очень интересно. Я рад слышать, что она отдыхает, но я не могу этим страстно интересоваться! И дело не в этом! – Его сдержанность исчезла. – Что с Мэдж? Как Мэдж?

– С ней все в порядке, молодой человек, она чувствует себя распрекрасно и почти готова ответить на вопросы. Я разрешу их задать доктору Феллу. Капитан Эшкрофт достал свою записную книжку. – Теперь я отправляюсь вниз. Запомните все, что я вам сказал, и не удаляйтесь слишком далеко от базы. Увидимся.

Довольно величественно, держа записную книжку в руке так, как мог бы держать оружие, он исчез в дверном проеме.

Наступило короткое молчание. Дедушкины часы в холле показывали без пяти пять. Рип Хиллборо, распрямив квадратные плечи, прошел в сторону входной двери, она захлопнулась за ним, и через минуту он уже шагал по дороге к воротам. Янси Бил двинулся было в том же направлении, но, словно сейчас ему было трудно составить компанию Рипу, свернул направо, в библиотеку. Когда Янси уже закрывал дверь, оттуда послышался громкий голос Боба Крэндалла, делавшего какое-то очередное спорное заявление.

Алан, оставшись один в ожидании Камиллы, некоторое время стоял в нерешительности, затем направил свои шаги к двери в конце холла, в том направлении, куда ушел капитан Эшкрофт.

Эту часть Холла Алан видел лишь в то утро, мельком, из сада. В небольшом современном крыле было две комнаты. Первая, длинная и узкая, напоминала скорее вестибюль, левая ее стена состояла из французских дверей, открывавшихся на покрытую плиткой террасу. За этим вестибюлем находилась комната почти в два раза большая. Из этой, дальней, комнаты лестница вела вниз, на кухню и в другие подвальные помещения.

Алана дальняя комната не волновала. В вестибюле, с дверями, открывающимися на террасу, на белых кирпичных стенах висели яркие английские спортивные рисунки. Там стояли кресла в белых чехлах, софа, несколько торшеров. Имелся и телевизор. На карточном столике в одном из углов лежала коробка с настольной игрой в кости, а также три или четыре колоды карт.

Дождь до сих пор не начался, хотя гром продолжал греметь откуда-то издалека. Несмотря на близость к саду и открытые двери, в вестибюле было неимоверно душно. Алан побрел к игровому столику. Он взял колоду карт, вытащил ее из картонной коробочки и начал лениво вертеть их, когда легкий шум остановил движения его рук.

Тайком, снова кто-то пытается сделать что-то тайком! Шум, который он вначале не мог определить, казалось, шел из дальней комнаты. Алан не двинулся от столика, но ему и не было нужды двигаться.

В этой дальней комнате, в ее левом сегменте, видимом через открытую арку, было очень сумрачно. На задней стене виднелся боковой скошенный выступ еще одной скрытой лестницы, заканчивавшейся закрытой дверью.

И Алан вспомнил. Это был тот черный ход вниз, по которому утром капитан Эшкрофт и сержант Дакуорт тащили злополучное шератоновское бюро. Шум, который он слышал сейчас, был звуком чьих-то шагов. Кто-то осторожно спускался.

Потом дверь на лестницу отворилась.

Валери Хьюрет вовсе не отдыхала. Гибкая, в белом платье, сжимавшая большую белую сумку в левой руке, она стояла на лестнице, напряженная и словно сомневающаяся, закончить ли спуск.

Она явно пыталась пройти никем не замеченной. Если бы она полностью повернула голову налево, то увидела бы Алана. Но Валери была слишком поглощена собой. Напротив нее стеклянная дверь дальней комнаты вела на террасу. Валери прошла через комнату на цыпочках, выскользнула наружу, повернула за шпалеру, густо заросшую розами, и скрылась из виду.

Ну и что все это значило?

У Алана не было времени на догадки. Когда раздался звон дедушкиных часов в холле, собиравшихся пробить пять, с главной лестницы послышались очень хорошо слышные торопливые шаги. Он осторожно произнес имя Камиллы. Камилла, выглядевшая слегка подавленной, торопливо вошла в вестибюль и протянула к нему руки:

– Я ходила наверх повидать Мэдж. Я повидала ее. Потом они меня вышвырнули вон.

– Вышвырнули вон? Не обращай внимания! Как Мэдж?

– Не слишком плохо. Но все это довольно странно. Она была не в постели, она лежала в шезлонге в неглиже. Ты знаешь, Алан, что во всех передних спальнях наверху кондиционер установлен на правом из двух окон? Тогда как в кабинете мистера Мэйнарда и в моей спальне – думаю, я тебе говорила кондиционер стоит на левом окне. Ты знал об этом?

– Я не обращал на это внимания, хотя помню, что ты упомянула об этом. Почему ты об этом говоришь, Камилла? Какая разница, где стоит кондиционер?

– Я знаю. Я именно это и говорю!

Камилла прошествовала к игральному столику, взяла у Алана колоду карт, которую тот вертел в руках, и положила на стол.

– Я упоминаю об этом, – продолжала она, – потому что это первое, что сказала Мэдж, когда я вошла. Я подивилась, о чем она говорит, и спросила, какая разница, где стоит кондиционер. Мэдж сказала: «Никакой. Когда сидишь вот так взаперти, начинаешь думать о какой-нибудь ерунде и начинаешь ее везде искать. Посмотри!»

Я говорила тебе, что Мэдж лежала в шезлонге, точнее, сидела, прислонившись к спинке. В руках у нее была маленькая головоломка: такая плоская коробочка со стеклянным верхом, не больше трех дюймов в длину и двух в ширину, с маленькими блестящими шариками внутри. Нужно наклонять коробочку, чтобы они закатились в дырки.

«Смотри! – сказала Мэдж. – На тумбочке у кровати лежат три или четыре довольно интересные книги, а я не могу открыть ни одну из них. Марк Шелдон дал мне вот это, я сижу и все пытаюсь и пытаюсь решить эту головоломку и один раз даже расплакалась, потому что у меня не получается».

Может быть, я так же непоследовательна, как и она. Я сказала: «Когда Марк дал ее тебе? Его здесь не было со вчерашнего вечера, а тогда он тебе ничего не давал». Тогда она мне сказала, что он дал ей ее много-много дней назад, что у него целая куча одинаковых головоломок и он считает, что они служат замечательными тестами для рефлексов.

Я больше не могла быть непоследовательной. Я спросила: «Мэдж, что здесь происходит?» И объяснила, что мы поехали в Форт-Молтри, потому что доктор Фелл хотел там что-то посмотреть, хотя не стала говорить ей об этом ужасном послании на доске. «Рип примчался за нами, – сказала я, – с каким-то рассказом о том, что Валери Хьюрет обезумела и пыталась тебя убить. Это правда?»

Пока я говорила, Мэдж побелела как полотно. Потом словно взорвалась. «В некотором смысле Валери действительно пыталась меня убить. Я ее ненавижу! Я ненавижу ее, – сказала Мэдж, – потому что она ненавидит меня! Разве не в этом причина? Камилла, не верь всему, что они против меня говорят».

Я уже не могла сдерживаться. «Никто против тебя ничего не говорит, сказала я ей, – но, с другой стороны, никто никогда не знает, о чем ты думаешь. Тебе на самом деле совершенно наплевать на Рипа Хиллборо, как и на Янси Била, правда? У тебя есть другой дружок, не так ли? И это Марк Шелдон, да?»

«Марк женат, – ответила Мэдж, – он женат на глупой женщине, которая настолько ревнива, что не спускает с него глаз. И даже дело не в том, женат он или нет. Он ведь слишком молод!» – «Молод? – сказала я. – Он на три или четыре года старше тебя, и не важно при этом, что ты считаешь себя эмоционально зрелой. Если я что-либо понимаю, – сказала я, – этот человек в самом деле Марк Шелдон! Ничего не говори мне про это! Пожалуйста, расскажи мне лишь то, что произошло здесь между тобой и Валери».

Она и собиралась мне рассказать, я нутром это почувствовала! Но именно в этот момент в дверь постучали. Вошел этот молодой полицейский – сержант Дакуорт, так? – и очень вежливо приказал мне выйти вон. «Ничего не могу поделать, мэм, приказ капитана». Мэдж даже вскочила и сказала: «Почему они опять сажают меня под стражу? Неужели они в самом деле считают, что я в опасности и меня могут убить?» Сержант сказал: «Есть и другие вещи, кроме убийства» – и открыл передо мной дверь, чтобы я ушла.

Камилла перевела дух и отвела глаза от Алана. Она подошла к одной из стеклянных дверей и встала, глядя куда-то в сад, так что он было подумал, не увидела ли она там Валери. Но очевидно, Камилла лишь размышляла. Наконец она повернулась к нему, подняв глаза.

– Уйдя от Мэдж, – возобновила она свой рассказ, – я пошла в свою спальню. Одна из горничных, Джудит, что-то там прибирала. Джудит более разговорчивая, чем Сильвия или Уинни Мэй. Она довольно хорошенькая девушка. Я ненавижу выспрашивать у слуг, мне кажется, это очень низко. Но меня все же понесло. Я спросила, не знает ли она что-нибудь.

– И она знала?

– Только то, что я собираюсь рассказать тебе. Если помнишь, ты, и доктор Фелл, и Янси, и я уехали в Форт-Молтри незадолго до часу дня. Капитан Эшкрофт уехал из своего офиса примерно в то же время.

– Да. И что?

– Вслед за нашим очень поздним завтраком в половине второго был подан легкий ленч. Валери, и Рип, и мистер Крэндалл ели в столовой. Джудит понесла поднос наверх, Мэдж, которая клялась, что совсем ничего не хочет, но обещала по пытаться. Потом Джудит осталась в верхнем холле, дожидаясь, когда Мэдж закончит есть. Она пробыла там довольно долго.

Когда в столовой закончился ленч, Рип и мистер Крэндалл пошли сюда посмотреть воскресную бейсбольную игру по телевизору. Я не знаю, кто играл, но это не важно. Валери с ними не пошла. Валери бродила внизу, переходя из комнаты в комнату, разговаривая сама с собой.

Через некоторое время – она не помнит когда – Джудит зашла в комнату Мэдж забрать поднос. К еде почти не притрагивались. Джудит как раз взяла его, когда дверь распахнулась. Вошла Валери, кипя негодованием, и приказала Джудит выйти.

Джудит с подносом дошла только до начала лестницы и стала слушать. Я тоже стала бы слушать.

Между Мэдж и Валери происходила какая-то ссора. Но они обе старалась не повышать голоса, и через закрытую дверь нельзя было различить ни одного слова. Это продолжалось какое-то время. Потом наступила тишина. Потом кто-то пробежал через спальню. Снова тишина, и пробежал кто-то другой. Потом раздался шум, будто разбили стакан, и раздался крик.

– Минутку, Камилла! – вставил Алан. – Кто там бегал? Кто за кем гонялся?

– Джудит не могла сказать. «Это было ужасно, мисс! Как дом с привидениями, только хуже!» Именно в этот момент капитан Эшкрофт, который, видимо, вернулся из Чарлстона с сержантом Дакуортом, взбежал наверх по лестнице. Он пробежал мимо Джудит и открыл дверь комнаты Мэдж. Джудит вроде как проскользнула за ним и посмотрела через его плечо.

Если ты был в комнате Мэдж, ты знаешь, что ванная там находится слева. Дверь ванной была открыта. Валери, стоявшая внутри, держала Мэдж за руки и трясла ее. Она довольно крепкая особа, она могла бы вышвырнуть Мэдж из окна, если бы захотела.

Это все, что, видела Джудит. Капитан Эшкрофт захлопнул дверь. Джудит, спотыкаясь, пошла вниз с подносом, поскользнулась и чуть не упала. Рип Хиллборо и мистер Крэндалл были в нижнем холле. Рип сказал: «Что за шум, что там творится?» Джудит сказала: «Это мисс Мэдж и миссис Хьюрет, кого-то сейчас убьют!»

Боб Крэндалл побежал наверх и попытался хоть что-то выяснить, но сержант уже стоял на страже и не впустил его в комнату. Рип, по крайней мере, первым должен был прийти на помощь Мэдж, но он только ходил взад-вперед и суетился. Это уже потом он решил позаимствовать машину Янси и поехать за нами.

Вот и все, что я могу рассказать тебе, Алан, потому что это все, что видела или слышала Джудит. Что произошло в комнате Мэдж, можно только догадываться. Я даже не знаю, где сейчас Валери, я ее нигде не видела. Но я думала…

Алан стал размышлять.

Казалось, нет никаких оснований сообщать, что он видел Валери, в столь страстном порыве крадущейся по черной лестнице в сад. Очень живо он мысленно представил Мэдж, как она лежит в шезлонге с коробочкой-головоломкой, такой же, какую крутил Марк Шелдон в ресторане «Дэвис» накануне вечером. Все опасные моменты происходящего были так же хорошо видны, как содержимое коробочки со стеклянной крышкой. Не было только ртутных шариков, как в головоломке-безделушке, – тех эмоциональных бомб, которые могли взорваться в любой момент.

– Да? – только и сказал он. – О чем ты думала?

Камилла положила ладонь на его руку и посмотрела на него.

– Я видела Мэдж, – ответила она. – Смерть мистера Мэйнарда была страшным шоком для нее, и этот сегодняшний случай! Но…

– Но что?

– Я боялась, – Камилла словно вела с собой какую-то борьбу, – я боялась, что увижу ее подавленной и разбитой, но это было совсем не так! Мне вдруг пришло в голову, пока я говорила с ней, что я беспокоилась о ней больше, чем она сама беспокоится о себе. Мэдж стойкая, мы как-то все время забываем, насколько она стойкая. Такой удар – а она вроде в порядке. Я сейчас все время ругаю себя, что мало думаю о Мэдж. И все же, если бы только эта загадка могла разъясниться… Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать?

– Думаю, да. Это все твоя филадельфийско-шотландская совесть. Ты даже отложила свои собственные дела, когда ни какой необходимости в этом не было. К тому же, поскольку нам с тобой нужно сказать друг другу так много…

– А что нам нужно сказать друг другу так много?

– Послушай, Камилла, у меня есть предложение…

– Тогда давайте, предлагайте! – прервал его голос капитана Эшкрофта. Давайте, снимите камень с груди!

Детектив, выглядя весьма огорченным, возник в арочном проеме, ведшем в дальнюю комнату. За ним возвышалась туша доктора Фелла. В глазах капитана Эшкрофта застыла горечь.

– У меня есть вопрос, – продолжил он, – на который я хочу получить односложный ответ. Никаких недомолвок, никаких хитростей, чистая правда! Когда доктор Фелл и я собрались, как нам казалось, на секретные переговоры на верхнем этаже вчера поздно вечером, вы вдвоем стояли и подслушивали за дверью?

– Односложным ответом, – признался Алан, – будет «да».

Лицо капитана Эшкрофта, казалось, повеселело.

– Я так и думал, что вы должны были бы подслушивать! Теперь мне следовало бы рассвирепеть; мне следовало бы прочесть вам мораль; мне следовало бы просто съесть вас со всеми потрохами! Но – о, черт! – похоже, будто мы гораздо ближе к завершению этого дела, чем казалось несколько часов назад. Поскольку вы слышали так много, может быть, совсем не повредит, если вы еще кое-что послушаете. Не все – это было бы неправильно или нечестно, черт вас побери! – но кое-что. Я здорово горжусь вот этим доктором Феллом, и я немножко горжусь собой. Доктор Фелл…

Доктор Фелл, со шляпой в одной руке и палкой-тростью в другой, проплыл через дверной проем, словно огромный галеон.

– Было бы неправдой, – объяснил он, – заявлять, что я общался с призраком Генри Мэйнарда. Но следы его личности можно увидеть в доме повсюду. Кто бы мог подумать, что такой изящный джентльмен был настолько склонен использовать свои руки для домашних работ или что он был таким умельцем! И тем не менее он был именно таков! Бесценный Джордж заверил в меня в этом. Заявление это прозвучало у верстака с набором инструментов, которые вы найдете в подвале. Более того! Поскольку он сам привлек наше внимание к бейсбольному снаряжению, тоже находившемуся в подвале, нам показалось, что это подходящее место для поисков другого спортивного инвентаря. Он ведь интересовался и рыбалкой – мне сказала об этом миссис Брюс.

– Кто вам сказал? – насторожился Алан.

Доктор Фелл виновата взглянул на Алана.

– Как любитель выискивать незаметные мелочи, – стал он объяснять, – я должен признаться, что расспрашивал и вас, и юную леди в разное время – в частности, вчера поздно вечером, – когда вы вряд ли отдавали себе отчет в том, что вас расспрашивают, и теперь даже не помните об этом. Все, что вы двое могли слышать или видеть, теперь записано на тусклых старых скрижалях моей памяти. В водонепроницаемом шкафу около верстака капитан Эшкрофт и я обнаружили детали складной удочки, вместе со всевозможными блеснами и несколькими катушками рыболовной лески «монофиламент». Там были также два револьвера, оба незаряженные, хотя для каждого имелась коробка с патронами. Капитан, проявляя излишний, на мой взгляд, пыл, довольно раздраженно запретил мне осматривать револьверы.

– Он называет это «осматривать»! – зарычал капитан Эшкрофт. – Доктор заглядывал в дуло и нажимал на спусковой крючок, только и всего! Он и так достаточно неуклюж – возился с инструментами, пока не свалил пилу. Я не желаю, чтобы ему снесло голову до того, как он изложит нам последний факт!

– Говоря о последнем факте, – весьма резко отозвался Алан, – насколько я понимаю, это имеет определенное отношение к «Золотому жуку»?

– Имеет, молодой человек! И находится гораздо ближе к закопанному сокровищу, чем вы можете себе представить. Что-нибудь еще?

– Да. Поскольку мы признались, что подслушивали прошлой ночью, что насчет шератоновского бюро? Вы искали потайной ящик, вы сказали, что у вас есть человек, специализирующийся на таких вещах. Нашел он ящик?

– Джерри Уэксфорд, вы имеете в виду? Бюро находится у Джерри с сегодняшнего утра. Если там есть какой-то потайной ящик и в нем какие-то документы, а доктор Фелл думает, что так оно и есть, он их уже наверняка нашел. Так какое у вас предложение?

– Предложение?..

– Когда я вошел и прервал вас, вы говорили юной леди, что у вас есть какое-то предложение. Конечно, – сказал капитан Эшкрофт, широко разводя руками, – если оно слишком тайное и личное, чтобы повторять его на людях…

– Вовсе не тайное. Я собирался пригласить ее на ужин. – Алан повернулся. – Что скажешь, Камилла? Ты не захотела поехать в ресторан «Дэвис» вчера вечером, даже пооткровенничала, сказав, что никогда ни при каких обстоятельствах не поедешь. А вдруг ты передумаешь?

– Поеду! С удовольствием! Если ты обещаешь не ехидничать и если я не понадоблюсь капитану Эшкрофту здесь.

– Вы здесь не понадобитесь, мэм. Поезжайте! Более того, я убедительно прошу вас поехать и даже скажу почему. Я пригласил бы поужинать доктора Фелла, собственно говоря, я его уже пригласил. Хочу, чтобы он отведал жареных цыплят, как их готовит моя жена, а вовсе не таких, что подают в большинстве ресторанов. Так что езжайте, мэм, и постарайтесь насладиться.

Камилла посмотрела на него:

– А вы наслаждаетесь, капитан? Вы так говорите, словно сами наслаждаетесь.

– Наслаждаться этим кошмаром? Ну уж нет! Это грязное дело хуже, чем вы предполагаете. – Здесь капитан Эшкрофт, почесав свой подбородок в глубокой задумчивости, сделал еще более широкий жест: – Чуть меньше получаса назад, мисс Брюс, я сказал Рипу Хиллборо и Янси Билу, что хочу, чтобы их некоторое время пришлось долго искать. Почему бы вам и мистеру Грэнтаму не сделать то же самое? Ужинать еще слишком рано, но можно заняться чем-нибудь еще. Спуститесь на берег, полюбуйтесь на сады, прогуляйтесь аж до школы «Пуансет». Помимо еще одного телефонного звонка, который нам нужен, чтобы колеса завертелись, у нас с доктором Феллом есть сейчас одно дело, и это не самое приятное дело. Нам не нужны свидетели или даже потенциальные свидетели. Да, и еще одно… – Снова будто ракета взорвалась. – Кое-кто считает, что очень забавно, – заревел капитан Эшкрофт, – продолжать писать послания на этой доске? Даже если Джордж заупрямится и не уберет доску, говорить здесь не о чем. Я сам мог бы убрать ее: я мог бы утащить ее, или вынести, или разрубить на дрова. Но мы этого не делаем, потому что есть способ получше. Я привез с собой еще кое-кого, кроме Дакуорта; я привез Кона Кингсли, очень опытного человека и далеко не дурака. Мы поставим Кингсли в такое место, где его будет не видно: в шкаф в библиотеке или за шторами в оружейной. Тогда, если кто-то прокрадется, чтобы написать еще одно послание на этой чертовой доске…

– Вы схватите шутника с поличным? – спросил доктор Фелл. – Умоляю вас, сэр, не делать ничего подобного!

– Доктор Фелл, вы ненормальный? Разве вы не хотите узнать, кто шутник?

– Я склонен думать, что уже и так знаю, – скромно сказал доктор Фелл. Но это не шутка. Это отчаянно, невероятно серьезно! Мы еще можем поучиться у этого человека. Как мне убедить вас, капитан, держать ваши руки подальше от нашего призрачного визитера и оставить доску без охраны?

– Таков ваш совет? Кроме шуток?

– Таков мой совет. Кроме шуток.

– Хорошо, – сказал капитан Эшкрофт, поднимая кулак и с топотом направляясь к одной из стеклянных дверей, – пока что мы будем играть по-вашему. До сих пор ваш путь оказывался правильным, хотя мне и не нравится наблюдать, куда он нас ведет. В этом деле есть одно утешение, одно-единственное. Мы все уже видели, нас больше ничем нельзя удивить. Ни убийца, ни шутник больше не могут предпринять ни одного шага!

Капитан Эшкрофт ошибался.

Он сказал эти слова в половине шестого. Прежде чем метроном в опустевшей комнате отсчитал не так уж много часов, был нанесен удар, а затем последовал и контрудар. Смертельной схватке, казалось, не будет конца.

Глава 15

Разве можно это назвать удачным ужином?

Темные тучи закрывали луну, когда Алан вез Камиллу обратно из ресторана «Дэвис» в Мэйнард-Холл, размышляя об ужине и вечере.

Камилла уделила некоторое время тому, чтобы одеться. Был уже восьмой час вечера, когда они уехали – после звонка Алана, зарезервировавшего столик. Несмотря на заявление капитана Эшкрофта, что у него и доктора Фелла есть неотложное дело в Холле, он и пальцем не пошевелил, чтобы что-то сделать. Полицейский офицер и доктор сидели на ступенях портика, курили сигары и о чем-то тихо говорили.

В «Дэвисе», как и следовало ожидать в субботний вечер, было полно народу. Алан провел Камиллу через зал мимо бара, окруженного тройным кольцом посетителей.

В столовой, с ее декором в золотых и серых тонах, тревога Камиллы только усилилась. Голубые глаза смотрели по-прежнему настороженно, щеки разрумянились. У обоих не было аппетита, хотя они выпили немало вина. Каждый слишком остро ощущал присутствие другого: оба невольно вздрагивали, когда их руки соприкасались, передавая масло или соль.

– Вот незадача! – сказала Камилла. – Ты привез сюда доктора Фелла, чтобы тот осмотрел достопримечательности, не так ли? И все же он не видел ничего, кроме Форт-Молтри и фасада театра рядом с отелем?

– То, что произошло, тут же поглотило все другие интересы. Во всяком случае, дай нам время. Мы и были-то здесь один день!

– А что бы ты хотел ему показать?

– Старый невольничий рынок для начала. И старинный пороховой замок, часть бастиона Чарлстона и форт, датируемый 1700 годом.

– Разве жилые дома не открыты для посещения публики?

– Они открыты круглый год, не только в сезон между концом марта и серединой мая. Камилла!..

– Да?

Они наклонились друг к другу, хотя до этого сидели очень прямо. Ужин заканчивался, официант принес кофе. В этот момент в ресторан вошел доктор Марк Шелдон, сопровождавший стройную, модно одетую брюнетку с хорошей фигурой, несколько моложе его. Доктор Шелдон лишь коротко кивнул и вслед за метрдотелем прошел к дальнему столику.

– Ну, – Камилла понизила голос, взглянув на них мельком, – она не выглядит как женщина с плохим характером, должна заметить. Это наверняка Аннетт? Жена, которая так ревнива, по словам Мэдж?

– Да, полагаю. Давай разберемся!

– С чем?

– Со всей ситуацией. Мы оба стараемся игнорировать ее, снова и снова возвращаемся к теме ревности.

– Снова к теме ревности? Не понимаю.

– Вчера вечером, – напомнил ей Алан, – мы подслушивали разговор между доктором Феллом и капитаном Эшкрофтом, потому что у тебя для этого были причины, связанные с чьей-то ревностью. Ты ушам своим не могла поверить, услышав тон, которым кто-то произнес некоторые слова. Ты сказала, что это очень хорошая причина, но ты так и не объяснила, в чем дело.

– Ох, Алан, это была всего лишь дикая и нелепая идея! Не надо все портить! Только из-за того, что заходит Марк Шелдон со своей женой…

– Он не единственный, кто зашел. Взгляни на дверь.

В дверях стоял Рип Хиллборо, которого Алан впервые видел в пиджаке и галстуке. Отстранив официанта, оказавшегося у него на пути, Рип довольно агрессивно начал прокладывать дорогу к их столику. Вид у него был не особенно счастливый.

– Я тут выпивал в баре, – сказал он, кивая в сторону первого зала. – Я не буду садиться, спасибо. Я уже поужинал в Холле. Но я единственный, кто это сделал.

– Единственный, кто поужинал в Холле?

– Да. К тому же, исключая Мэдж и сержанта, все еще охраняющего ее жизнь, я был единственным, кто остался, а все остальные разбрелись по своим делам. Джексона Каменную Стену полицейские отпустили, и он полетел домой. Валери Хьюрет уговорила Боба Крэндалла отвезти ее поужинать в «Болотную лисицу» в отеле «Фрэнсис Марион». Вы спросите: а как же полиция? Ну, старый Беродах и его друг Гаргантюа…

– У них были кое-какие планы, – сказал Алан, – но они еще не закончили, когда мы уезжали.

– Они так и не закончили! Их план, – объяснил Рип, распрямляя плечи, заключался в том, чтобы допросить Мэдж по поводу какого-то нового развития событий. Но они не сказали, что это за развитие. Я старался изо всех сил, но не смог вытянуть из них ни единого слова. Они уже совсем собрались подняться наверх, когда зазвонил телефон. Сообщение было для самого Савея; он повесил трубку со странным выражением лица и сказал, что они подождут до завтра. Потом они укатили в полицейской машине. При этом я остался один-одинешенек защищать форт.

– А разве тебе не захотелось остаться одному? – спросила Камилла.

– Нет, мадам, не захотелось. Я довольно крут, мои нервы достаточно крепки. Но на меня все там нагоняло жуть, как говорят в телевизоре. Первый раз в жизни мне было жутко, и я это признаю. Послушайте, Грэнтам!

– Да?

– Сейчас около девяти. В «Ривьере» идет фильм с Джоном Фордом, в большом кинотеатре на Кинг-стрит. Последний сеанс, если верить вечерним газетам, начинается в девять часов пять минут. Хотите пойти вместе и посмотреть, вы оба?

– Нет. Если только ты, Камилла?..

– Это не для меня, спасибо!

– Ну, как хотите, – сказал Рип. – Думаю, вы совершаете ошибку, ну да ладно. Я-то пойду. Что бы ни случилось, сейчас или в будущем, не говорите, что я не пытался…

И он удалился с некоторым шиком.

Они просидели над кофе еще полчаса с лишним, в полутемном зале, освещенном лишь настольными лампами под абажурами. Но именно эта интерлюдия – сначала встреча с Шелдонами, а потом с Рипом – заставила Алана вновь задать себе кое-какие вопросы, когда они ехал назад в Мэйнард-Холл.

Пальцы его левой руки барабанили по рулю. Он часто искоса взглядывал на Камиллу – короткий нос, довольно полные розовые губы – теплое и полное жизни существо, полностью ушедшее в себя.

Луна с трудом пробивалась сквозь тучи. Было двадцать минут одиннадцатого, когда Алан подрулил к портику. Слабый свет пробивался из окон Мэдж над парадной дверью; виднелся смутный огонек люстры в главном холле. Дом, в остальном казавшийся темным, поднимался на фоне грозового неба.

– Никто еще не вернулся, – сказала Камилла. – Но еще не поздно. Не хочешь… не хочешь зайти ненадолго?

– Спасибо.

В конце холла появился непроницаемый Джордж, спросивший, не нужно ли что-нибудь. Камилла ответила, что нет, и он деликатно исчез. Алан пошел за ней вниз, в библиотеку, где она включила свет в большой комнате с портретом миссис Генри Мэйнард над камином. Камилла улыбалась, но чувствовалось, что тревога не покинула ее.

– Не очень-то жизнерадостно, правда? – спросила она. – Понятно, почему Рип сказал, что здесь жутко.

– Да, но…

– Алан, что у тебя на уме?

– На уме у меня очень много. Что было не так?

– Не так?

– Ни одного спорного вопроса за весь вечер! Ни одного спора ни на какую тему – литературную, художественную или политическую…

– А, это!

– Мы двигались к достижению некоей духовной близости, мы становились ближе и даже поторапливали друг друга, когда что-то внезапно разрушило атмосферу и испортило настроение. Что это было? Неужели мы не можем поговорить о ситуации в этом доме? Неужели мы даже не можем думать о ней без того, чтобы нас тут же не разводило в стороны друг от друга?

– В самом деле, Алан! Если ты опять настаиваешь на игре в великого детектива и собираешь бомбить меня вопросами, словно я твой главный свидетель, ты и не можешь ожидать ничего другого. Как я думаю, что здесь происходит? Что я подозреваю? Ох уж эти вопросы!

– Ну, а что здесь действительно происходит? Что ты подозреваешь?

– Такое нелепое, что об этом и говорить не надо!

– Вещи, которые вызывают самые крупные неприятности в этом мире, Камилла, – это вещи слишком нелепые, чтобы о них говорить. Расслабься! Что касается игры в великого детектива, признаю, что сегодня утром выставил себя дураком…

Настроение Камиллы вдруг переменилось.

– Но это совсем не так! – выдохнула она. – Ты вовсе не выставил себя дураком! Если принять во внимание те факты, которые у тебя были…

– Бросить бейсбольный мяч и прибить старого черта? – с горечью сказал Алан. – Если это и не полная дурь, то по крайней мере порядочная глупость. Но все же возможно, если есть шанс… Мне просто интересно…

– Что тебе интересно? Ты не собираешься уйти от меня, нет?

– Будь у меня выбор, я бы никогда от тебя не ушел. И сейчас не ухожу.

Алан шагнул к двери оружейной, открыл ее в темноту и дотронулся до выключателя у самого входа. Свет брызнул из хрустальной люстры. Три раза капитан Эшкрофт стирал буквы, написанные мелом на школьной доске. Теперь в ночной тишине на Алана смотрело четвертое послание.

"ЕСТЬ ВЫРАЖЕНИЕ «РАСКОЛОТЬ ДЕЛО», НЕ ТАК ЛИ? ИЛИ ТАК ГОВОРЯТ ТОЛЬКО В КНИГАХ И ФИЛЬМАХ? С.Ш.ДЖ.П., К. 26. РАСКОЛИТЕ ДЕЛО С ПОМОЩЬЮ ТОГО, ЧТО НАЙДЕТЕ ТАМ, ИЛИ Я ВАМ БОЛЬШЕ НЕ СМОГУ ПОМОЧЬ.

ТОТ, КТО СТАРАЛСЯ ИЗО ВСЕХ СИЛ. Я. С".

Бой часов, закончившийся единственным ударом, означавшим половину одиннадцатого, оживил дальние часы в холле. Алан повернулся и обнаружил Камиллу у своего локтя.

– Ну, – сказала она, – к этому времени нам следовало бы уже привыкнуть, разве нет?

– Держись!

– Не могу держаться, хотя очень стараюсь. Кажется, доктор Фелл ожидал очередное послание, не так ли? Кажется, он даже хотел получить его?

– Да. Но на этот раз обнаружили его мы. На этот раз, нравится им это или нет, мы можем опередить их на один шаг.

– Опередить?.. Алан, ты спятил?

– Нет.

– До сих пор, – пробормотала Камилла, – по крайней мере, все указания были понятны. А здесь какая-то тарабарщина. «С.Ш.ДЖ.П., К. 26». Мы не можем здесь ничего понять, правда?

– Я в этом не так уверен. Вот, например, средняя школа «Джоэль Пуансет», комната 26. Как тебе?

Камилла схватила его за руку:

– Может быть! Да, очень может быть! Но…

– Мэдж ведь говорила вчера об этой школе? Она закрыта; здание собираются сносить. Кто-то из соседнего коттеджа присматривает за ним. Что еще сказала Мэдж?

– В тот раз она больше ничего не сказала, но снова упомянула о нем, когда мы говорили вчера днем. Человек, который присматривает за зданием, владелец фермы по выращиванию рассады, цветов и семян. Это находится на восток от территории школы. В школу нельзя попасть через главные ворота, потому что они заперты и закрыты тяжелой решеткой. Единственный способ пройти внутрь, кроме взлома, это через полуподвальную дверь с западной стороны.

– Тогда как сторож находится с восточной! Все лучше и лучше!

– Почему?

– Камилла, школа «Джоэль Пуансет» меньше чем в пяти минутах ходьбы отсюда по Форт-Джонсон-роуд. Шутник – который вовсе не шутник, как считает доктор Фелл, – говорит, что в комнате 26 находится нечто, что расколет дело. Я собираюсь пойти туда и выяснить это.

– Сейчас?

– Конечно, когда же еще?

– Алан, мне не надо напоминать тебе, что происходит. Разве не опасно идти туда?

– Тут ничего не поделаешь. Эти люди – убийца, шутник, кто тебе еще нравится – запугали нас так, что мы уже больше не можем бояться. Да, моя дорогая. Не хочешь ли ты пойти со мной?

– Ой, а можно? Я… я на самом деле ничего не боюсь, пока я с тобой.

– Тогда давай собираться. Подожди! Хочешь переодеться?

– Я бы не стала, если ты не хочешь. – Камилла оглядела свое розовое платье. – Вот только туфли на шпильках, и все. Если можно надеть туфли без каблуков и брюки, обещаю, это займет не больше пяти минут. И помнишь маленький электрический фонарик, который был у Мэдж в кабинете вчера ночью? Капитан Эшкрофт отнес его к ней в спальню, но я взяла его себе. Я его принесу, хорошо? Пять минут! – сказала Камилла и унеслась стрелой.

Несмотря на его намерение покурить, она собралась быстрее, чем обещала. Камилла, должно быть, молниеносно сбросила с себя одежду и надела другую. Алан успел выкурить меньше половины сигареты, когда она появилась снова, гибкая, в темных брюках и в том же бронзовом свитере, в котором была днем.

Когда они вышли из дома, под неверной луной и мчащимися тучами по парку метались дикие тени. Алан тут же включил фонарик. Он направился к главным воротам, но Камилла дотронулась до его руки.

– Нет необходимости идти этим путем, – заметила она, показывая на юг. Там есть боковые ворота, которые выведут нас к большой дороге. Если уж ты должен это сделать…

В сотне ярдов на юг, пройдя по промокшей от росы траве, мимо цветочных клумб, окруженные тонким писком москитов, они нашли в кирпичной стене другие ворота. За ними нестриженая трава мягко скатывалась к занавесу из дубов, охранявших эту сторону Форт-Джонсон-роуд. Алан заколебался, открывая ворота:

– В знаменитую воскресную ночь второго мая, когда Мэдж встречалась с каким-то неизвестным мужчиной, он, скорее всего, ушел именно этим путем.

– Да, надо думать. Это важно?

– Камилла, в этом клубке проблем все важно. Вверх по дороге, потом повернем направо.

Они двинулись на запад по Форт-Джонсон-роуд, Камилла шла рядом с ним, и Алан время от времени включал фонарик, когда переплетенные ветки деревьев над их головами становились такими густыми, что совсем не пропускали лунного света.

– Ну вот, – сказал он, – что касается неизвестного нам Н. С., который давал нам столько указаний…

– Новый комплект указаний каждый раз, как только мы отвернемся! А этого не может быть!

– Чего не может быть?

– Н. С.,– прошептала Камилла, – похоже, знает объяснение всего дела. Откуда Н. С. вообще может это знать?

– Возможно, это просто подозрения. Или информация, с которой он или она не может выступить в открытую.

– А в какую игру играет капитан Эшкрофт? Какое телефонное сообщение он получил из своего офиса, почему он выглядел так странно и сказал, что не будет допрашивать Мэдж до завтрашнего дня?

– Все снова возвращается к Мэдж, не так ли? Возможно, ответ находится в комнате 26 в заброшенной школе. Чуть дальше по дороге, еще одна-две минуты…

Справа позади них оставались земли Мэйнард-Холла. Слева ряд высоких дубов теперь исчез, и показалось открытое пространство размером в несколько акров. Сначала они увидели высокий проволочный забор, за которым виднелись деревья, кустарники, крыши оранжерей и коттеджа, где была цветочная ферма.

Позади фермы их глаза разглядели выцветший оранжево-желтый кирпич и поблескивающие длинные окна – два этажа школы «Джоэль Пуансет». В этом неверном свете едва можно было разглядеть название, вырезанное на фасаде, и дату «1920».

Они прошли мимо здания, ступая очень тихо и держась в тени, на северной стороне дороги. На западе от школы, отделенное от ее территории рядом деревьев, находилось заведение, которое Алан раньше не замечал. Покрашенный коричневой краской деревянный забор окружал территорию и скрывал ее от взглядов.

– Я могу сказать тебе, что это, – прошептала Камилла. – Вывеска гласит: «Р. Гэйддон. Торговля». Вчера мы проезжали мимо, и ворота были широко распахнуты. Это самая настоящая свалка металлолома!

– Тогда, по крайней мере, в это время здесь никого не должно быть. Посмотри на середину этой части школьного здания. Несколько ступенек ведут к полуподвальной двери, должно быть, к той самой, которая нам нужна. Пошли туда.

Камилла взяла его за руку. Они не шумели, пока шли к двери, двигаясь по диагонали, по голой земле, трава на которой была вытоптана несколькими поколениями школьников. Но тени, в которых что-то или кто-то мог скрываться, становились чернее и плотнее под освещенными луной окнами. Они все еще были в нескольких ярдах от трехгранного каменного углубления, похожего на очень плоский колодец, в котором широкие, крутые ступени спускались к двери, как Камилла вдруг тихо прошептала:

– Алан, а кто такой был Джоэль Пуансет?

– Чарлстонский дипломат, первый американский посол в Мексике в восемьсот двадцатых, а потом министр обороны при Ван Бьюрене. Почему ты спрашиваешь?

– Потому что мне это не нравится. Не думаю, что мы здесь одни. У меня такое чувство, что кто-то рядом, может быть, следит за нами.

– У меня такое же чувство. Но это только воображение. Здесь нет ни души на расстоянии…

Чей-то голос расколол ночь напополам.

– А ну стоять! – проревел он. – Кто ты есть такой? Вот обрез, если ты не стоять и я смотреть, кто ты…

Сердце Алана ушло в пятки. Он видел неясную фигуру, которая, казалось, материализовалась из стены. Только сейчас он осознал, что голос обращается вовсе не к ним. Он обращался к двум крупным мужчинам, стоявшим на ступенях внизу у двери. В правой руке менее крупный держал нечто, выглядевшее как огромный электрический фонарь. Раздался щелчок – свет засиял на золотом щите, зажатом в ладони его левой руки.

– Полиция! – заорал в ответ капитан Эшкрофт. – А вы кто такой?

Первый голос, в мгновение лишившись ярости, зазвучал уже обеспокоенно:

– Фамилия Хендрикс, Хендрикс, цветоводы. Если вы точно полиция…

– Посмотрите на этот значок. И не говорите, что мне нужен ордер на незанятое помещение!

– Ничего не говорить вам, сэр. Просто быть осторожно с чертовы дети, все. Что-то не так?

– Может, да, может, нет. Я здесь, чтобы это выяснить. Свет здесь есть?

– Свет, вода, почти все. Не будете много пользовать, нет?

– Я позабочусь об этом. Теперь идите отсюда.

– Я только спросить, сэр…

– Идите отсюда, слышите?

Шаркающие шаги удалились, неясная фигура исчезла. Пока доктор Фелл продолжал стоять на том же месте, капитан Эшкрофт преодолел три каменные ступени. Луч света пересек двор, поднявшись сначала на Алана, потом на Камиллу, и фонарь выключили. Капитан Эшкрофт оглядел их.

– Ну… вот! – сказал он, изучая Алана. – Вы вернулись, не так ли? Поняли, что означает «С.Ш.Дж. П.», и попытались попасть сюда вперед нас?

– Да, что-то вроде того.

– Ну, ничего плохого не случилось. Мы вернемся назад и… – Его тон изменился. – Я совсем не рад видеть здесь вас, мисс Брюс. Это не увеселительная прогулка, знаете ли!

– Капитан, – воскликнула обезумевшая Камилла, – рядом с вашими школами обычно располагаются свалки металлолома?

– Нет, не часто. Если вы имеете в виду старину Поки Гейддона, они выкупили его участок и расчистят, когда будут сносить школу. Нет, я не рад вас здесь видеть. Ну, да ничего не поделаешь, раз уж вы здесь.

– Ничего не поделаешь? – прогудел голос доктора Фелла.

Капитан Эшкрофт повернулся назад, включив свой фонарь, и спустился на три ступени. Широкая, тяжелая дверь, без ручки на внешней стороне, была примерно на четверть дюйма приоткрыта и придерживалась каким-то тонким и изогнутым металлическим предметом, вставленным между дверью и дверной рамой.

– Пришлось открывать пальцами, – объяснил капитан. – Здесь не заперто на замок, но там есть засов, который опускается изнутри. Так что пришлось ее вскрывать…

– …И теперь не давать ей закрыться, – дополнил доктор Фелл, – с помощью исторического и ценного штопора, который я всегда ношу с собой. Архонты афинские! – просипел он, корча страшную рожу и кривясь от света. – Если мы собираемся войти, не лучше ли нам все-таки это сделать? Пока вы беседовали с нашими друзьями, я отважился открыть дверь чуть шире. Я не уверен, что расслышал внутри шаги; без сомнения, я слышу много лишнего. Но мне было бы интересно…

– Что интересно?

– Мне было бы интересно знать, – сказал доктор Фелл, – не мог ли кто-то еще пройти сюда до любого из нас.

Глава 16

– Кто-то еще? – выпалил капитан Эшкрофт. – Об этом мы скоро узнаем!

Чересчур оптимистично, усмехнулся про себя Алан. Держа большую дверь открытой, пока остальные прошли вперед него вниз еще по двум ступенькам, капитан Эшкрофт оставил ее приоткрытой. Потом, направив луч своего большого фонаря прямо вперед, двинулся, чтобы догнать доктора Фелла. Камилла и Алан шли за ними, отставая на несколько футов.

Довольно широкий коридор с бетонным полом тянулся по ширине здания. Или школу закрыли совсем недавно, решил Алан, или за ней очень хорошо присматривали все это время. Несмотря на духоту полуподземного прохода, здесь не чувствовалось ни затхлости, ни сырости.

При входе он краем глаза заметил закрытую дверь с матовой стеклянной панелью. В правой руке у него был маленький фонарик, но он не стал включать его, чтобы рассмотреть все получше. Вместо этого с Камиллой, прижимавшейся к его левой руке, Алан следовал за лучом большого фонаря по мере того, как доктор Фелл и капитан Эшкрофт продвигались вперед. Их голоса убегали и отдавались гулким эхом.

– Хрумпф! – издал звук доктор Фелл. – Поскольку за все мои грехи я сам был однажды школьным учителем…

– Вы чувствуете себя как дома? – догадался капитан Эшкрофт. – Отлично! Но что мы здесь ищем?

– Что-то, – ответил доктор Фелл, – на что шутник, который на самом деле не шутник, обратил наше особое внимание. Или это уже было здесь, как фотография По в Форт-Молтри, или же он положил это сюда, чтобы мы могли найти. До сих пор, по крайней мере, наш анонимный друг всегда был точен. Архонты афинские! – Он остановился, показывая вперед. – Там, разумеется, находится лестница на основной этаж?

Так оно и было. Там, где поперечный коридор пересекался с центральным коридором, идущим сквозь здание, широкая лестница с бетонными пролетами и тяжелыми перилами из железа и дерева вела наверх, в еще более плотную темноту.

– И это еще не все, – прошептал Алан на ухо Камилле.

– Не все?

Они прошли мимо других дверей, слева и справа. В сторону одной из них, на правой стороне, Алан послал мгновенный луч света. На ее панели не было номера, но на непрозрачном стекле выступали черные буквы: «Ручной труд». Камилла схватила его за запястье и быстро посветила лучом фонарика на другую дверь, расположенную значительно дальше слева.

– «Домоводство», – прозвучал ее настойчивый шепот. – Ручной труд для мальчиков, домоводство для девочек. Точно так же, как в любой школе, построенной сорок с лишним лет назад. Но что ты имел в виду, сказав про лестницу, что «это еще не все»?

– Иди за мной, постарайся идти тихо, я тебе покажу.

Стараясь стать невидимым для капитана Эшкрофта и доктора Фелла, которые теперь взбирались по ступеням, он провел ее на еще на полдюжины шагов вперед, за лестницу. В углу стены, там, где центральный коридор встречался с поперечным, Алан прислонился плечом к высоким деревянным дверям и толчком открыл одну из них.

Перед ними была галерея, окружавщая спортивный зал внизу. Искаженный лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно прикрытые жалюзи, касался начищенного пола на расстоянии пятнадцати или двадцати футов внизу. На Алана словно повеяло знакомой атмосферой прошлых баскетбольных матчей, гимнастических упражнений давних времен.

– Знаешь, это не подвал, – признался Алан. – Если ты посмотришь назад на лестницу, вот так, ты увидишь другие ступени, ведущие вниз. Под этим этажом есть еще один: раздевалки для спортивного зала, котельная, все, что нужно.

– Я… полагаю, да, – выдохнула Камилла. – Но во всем этом есть что-то подавляющее и ужасно жуткое, не так ли? Я могла бы поклясться, что видела… Знаю, что ничего не пошевелилось, на самом деле нет. И все же! – Ее левая рука обвила его шею. – Давай поднимемся и присоединимся к остальным, ладно?

И они поспешили наверх, предоставив двери на галерею захлопнуться самой. Наверху, на просторном основном этаже, выложенном гладкой плиткой, в величественной позе, используя луч фонаря как указку, стоял капитан Эшкрофт.

– Нам нужно пересчитать комнаты, только и всего! – изрек он. – В этом месте их должно быть гораздо больше, чем двадцать шесть, только у некоторых нет номеров, одни названия. Как вон там!

– Если вы имеете в виду офис, – прогудел в ответ доктор Фелл, следя за лучом, когда он двинулся вперед, – могу ли я предложить, чтобы мы безотлагательно осмотрели офис?

– Хорошо! Вполне справедливо. Но почему офис?

– Мой дорогой сэр! Поскольку здесь есть электричество и вода, возможно, и телефон тоже работает. А если телефон работает…

Запах мела и школьных досок все еще преследовал эти стены. Впереди большие двойные входные двери здания были обращены к Форт-Джонсон-роуд над спуском из каменных ступенек, ведущим вниз во двор. Сразу внизу был широкий вестибюль, потом в стене справа, если смотреть вперед, показалась стеклянная дверь офиса. Капитан Эшкрофт освещал дорогу, пока доктор Фелл, неуклюже переваливаясь, подошел туда, толчком открыл двери и дотронулся до выключателя на внутренней стене.

Это была довольно большая комната, когда-то служившая приемной. Одна лампа горела на потолке, другая на плоском столе секретаря, демонстрируя темно-желтые стены, заставленные шкафами для папок. Два окна в дюжине футов над землей были обращены на восток, в сторону садоводческой фермы. На стене над столом секретаря висела в рамке фотография Томаса Эдисона; на столе стоял телефон, а рядом лежала телефонная книга Чарлстона. Справа виднелась дверь из полированных коричневых панелей с надписью золотыми буквами: «Дж. Финли Сунер, директор».

Доктор Фелл, с лицом еще более красным, чем обычно, уселся на стул, швырнул свою шляпу на стол секретаря, положил рядом с ней палку и замигал, как сова, глядя на дверь директорского офиса.

– Воображаю, какой нескончаемый восторг у подростков вызывало такое имя, как Дж. Финли Сунер. «Наш Сунер, молодой парнишка, горазд обстряпывать делишки». Ладно, с этим все.

Сипя, откашливаясь, он взял телефонную трубку и поднес ее к уху. В тишине ночи все четверо могли расслышать глухое гудение, показывающее, что линия свободна. Доктор Фелл положил трубку обратно.

– Все вы слышите и наблюдаете, – сказал он триумфально, – что аппарат в полном порядке. Могу ли я задать вопрос, капитан: есть ли какие-либо другие телефоны в этой округе, расположенные ближе к Мэйнард-Холлу, чем этот?

Капитан Эшкрофт уставился на него:

– Нет, этот ближайший. Есть, разумеется, еще один на военно-морской исследовательской станции, но туда посторонних не пускают. На этом конце острова не так уж много народу. Единственный другой телефон, о котором я знаю, находится в магазинчике на перекрестке в паре миль вниз по дороге в противоположном направлении. – Он оживился. – Вы, вероятно, думаете о юмористе, который так усердно с нами развлекается?

– Думаю.

– Вчера после обеда он или она звонил мне со всей этой ерундой насчет томагавка! Вы думаете, звонок был сделан отсюда?

– Думаю, это в высшей степени вероятно.

– Хорошо, но что это доказывает?

– Доказывает? – воскликнул доктор Фелл, поднимаясь. – Мой дорогой сэр, в качестве улики это не доказывает ничего. Но что касается юмориста, нам и не надо ничего доказывать. Личность юмориста – как противоположность личности убийцы – уже была выяснена, поскольку определенная особа слишком много знает.

– Да, – выпалил капитан Эшкрофт, – именно это и сидит у меня в печенках. По мне, было бы просто замечательно, если бы мы могли разобраться со всем этим делом до начала слушания в понедельник. Мы знаем убийцу или, по крайней мере, почти уверены, что знаем. Но кто же этот чертов шутник и почему он шутил? Если вы не скажете мне, потому что все время повторяете, что это не важно, то что мы делаем сейчас?

– Мы ищем комнату 26 и улики, которые нас там ждут. С вашего позволения, сэр, мы будем пользоваться школьным электричеством как можно меньше. Не достанете ли вы снова фонарь, пожалуйста, пока я погашу здесь свет?

Камилла ближе прижалась к Алану, когда доктор Фелл, подхватив шляпу и палку, пошел обратно к выключателю на стене у двери.

– В этом деле – простите меня! – я чересчур близко подошел к совершению очень глупой ошибки, когда случай или удача восстановили мое равновесие. Раз споткнувшись, и споткнувшись основательно, я не испытываю желания спотыкаться снова. Собственно говоря, если кто-то должен идти и следить за нами в этот момент…

Доктор Фелл щелкнул выключателем. За исключением слабого неверного лунного света, проникавшего через окна, темнота накрыла их, как вполне физически ощутимый колпак. И в голове Алана Грэнтама зашевелилось целое царство кошмаров. Потому что за ними действительно наблюдали.

За правым окном, подоконник которого находился в дюжине футов от земли, поднималась темная фигура, кто-то стоял снаружи и вглядывался в комнату. Казалось, фигура с любопытством двигала шеей, лунный свет отбрасывал бесформенную тень на пол.

Капитан Эшкрофт, громко выругавшись, направил луч большого фонаря прямо на это окно. Кошмар исчез практически одновременно с воплем антикульминации.

Выглядевшая кошмарной фигура оказалась всего лишь Янси Билом. Янси, в спортивной куртке и брюках, все еще стоял на коленях на внешнем подоконнике и, с трудом удерживая сомнительное равновесие, держался за выступы кирпичей по обеим сторонам окна. Он сказал или выкрикнул что-то, когда капитан Эшкрофт шагнул к нему, но через стекло никаких слов не было слышно.

Окно открывалось не так, как обычно открываются подъемные окна. Если потянуть за металлическую ручку на нижней части рамы, вся нижняя часть открывается внутрь и вверх под острым углом, оставляя достаточно места, чтобы можно было пролезть.

Кипевший негодованием капитан Эшкрофт открыл окно. Каким-то чудом Янси, бледный, с запавшими глазами, извиваясь, ухитрился просунуть ноги через отверстие. Оказавшись внутри комнаты, он встал и прислонился к окну спиной, чтобы закрыть его.

– Ну? – требовательно спросил капитан Эшкрофт. – Что, интересно, вы здесь делаете? Вы же уехали домой, не так ли?

– Я уехал домой несколько часов назад, да! Но я опять вернулся!

– Это бросается в глаза. Что же вы здесь делаете?

– Елиуй, бога ради, у вас сердце есть? Я должен был знать, как чувствует себя Мэдж, или нет? Я не мог бросить Мэдж!

– Ну и?..

– Я стал беспокоиться о ней, – сказал Янси, щурясь, так как свет светил ему в глаза, – так что я приехал обратно минут двадцать назад. Ваш цербер все еще стоял на страже у двери спальни, даже не позволил мне с ней поговорить. И если говорить о вопросах, старина, – взорвался он, – чего добиваетесь вы, полицейские? Полностью изолируете Мэдж или как?

– Нет, разумеется! Зачем нам это делать?

– Именно это я и хочу узнать, черт побери! Она сегрегирована и иммунизирована, ее нельзя было в большей степени отрезать от мира, даже посадив в тюрьму. Что это за игра, Хабаккук? Мне пришла в голову мысль, что адвокат девочке понадобится гораздо больше, чем доктор.

– Может быть, и понадобится, коли на то пошло. Мы знаем, чего мы добиваемся, молодой человек, у нас есть для этого основания. Теперь вы мне расскажете…

– Хорошо, хорошо!

В сумраке офиса Янси вместо приветствия помахал рукой доктору Феллу, Камилле и Алану. Потом его снова понесло.

– Я встретил Джорджа, – продолжал он, – когда тот шел спать. Джордж не запирает дом. Здесь никто никогда ничего не запирает, вот вам и результат! Ну, вся чертова компания уехала вечером в город. – Он посмотрел на Камиллу и Алана. – Я знал, конечно, что вы уехали вдвоем. Но оказалось, что Валери увезла Боба Крэндалла на своей машине куда-то там ужинать. Рип Хиллборо уехал за ними, чтобы успеть на последний сеанс в «Ривьере». Рип не вернулся, Боб не вернулся, Валери могла бы появиться на минуту или две, хотя бы для того, чтобы завезти Боба домой, но она этого не сделала. Никто не вернулся, а было уже почти одиннадцать часов!

– По словам Джорджа, – его глаза снова нашли Алана и Камиллу, – вы двое вернулись значительно позже десяти, но потом снова исчезли, не сказав никому ни слова. Не надо обладать большим умом, чтобы понять почему. – Тут Янси собрался с духом и посмотрел на капитана Эшкрофта: – Вы спрашиваете, что я здесь делаю, так? Полагаю, то же самое, что все остальные. Правильно ли я вычислил, Иегесиф, что две группы – вы и доктор Фелл, с одной стороны, и парочка почти, но не совсем влюбленных голубков, с другой – пришли сюда по отдельности после того, как прочитали и поняли четвертое послание на доске, а потом столкнулись друг с другом на пороге?

– Почему вы думаете, что столкнулись?

– Потому что то же самое произошло со мной, – ответил Янси. – Пусть сгорят мои штаны! Поговорив наверху с Джорджем, я спустился вниз, прошел через библиотеку в оружейную и нашел длинное, скучное послание, которое подразумевало только школу «Джоэль Пуансет», комнату 26.

Я был совершенно один, заметьте. Но я стоял там и громко разговаривал сам с собой, а это признак, что ты начинаешь сходить с ума. Должно быть, я действительно схожу с ума, если уж на то пошло. Потому что после того как я поговорил сам с собой (точнее, покричал сам с собой) насчет послания, я вышел в задний сад, чтобы охладить голову, прежде чем идти сюда. И голос из-за шпалеры с розами говорил со мной, когда говорить там было некому.

– Да, – кивнул капитан Эшкрофт, – вы точно направляетесь прямиком в психушку. Или же, – завопил он, – хотите, чтобы мы проглотили эту глупейшую чертову историю, которая когда-либо приходила в голову человеку, вляпавшемуся в неприятности! И в том и в другом случае…

– Вы можете понять, капитан, что я не валяю дурака?

– Хорошо, вы не валяете дурака. Так что произошло?

– Я пытался вам рассказать. «Мрак луны» – не так ли сказал сегодня однажды доктор Фелл? В том саду никого не было и быть не могло. Мэдж наверху под охраной; все остальные где угодно, только не там. И все же голос заговорил, шепчущий, бестелесный голос, когда я проходил мимо шпалеры с розами рядом с одним из стеклянных окон в вестибюле.

– Как голос по телефону, так?

– Да! Только из-за шпалеры, а вовсе не по телефону. «Если вы пойдете в эту школу, будьте настороже!» – и опять: «Если вы пойдете в эту школу, будьте настороже!» Я побежал к шпалере и заглянул за нее, но там никого не было.

– Если вы были совершенно одни, как кто-либо мог узнать, что вы собираетесь идти сюда?

– Потому что я говорил сам с собой, разве я не сказал? Я говорил сам с собой в оружейной, и французское окно там было распахнуто настежь, пока я не закрыл его от москитов. Любой на расстоянии нескольких ярдов мог услышать, как я бубнил насчет школы «Пуансет» и комнаты 26. Но кто был?

Капитан, я ничего не могу поделать, если вы мне не верите. Может быть, я на это и не рассчитываю. И все же я говорю чистую правду! Объясните голос как вам будет угодно, у меня же от него внутри все перевернулось. Но это вовсе не означало, что он может меня остановить. Так что я пришел сюда с мыслью взломать окно и самому здесь поискать. Между прочим, где тут комната 26?

– Пока не знаем, но скоро выясним. Вы знаете что-нибудь об этой школе?

– Вообще ничего, никогда раньше не был внутри.

– На некоторое время, мой мальчик, – сказал капитан Эшкрофт, – мы отложим суждение о вашем рассказе. Пойдемте лучше с нами, пока мы будем искать комнату; по крайней мере, это упасет вас от неприятностей и вы не будете слышать голоса, раздающиеся все равно из-за чего. Готовы, доктор Фелл? Все готовы?

Следующие пятнадцать минут – Янси шел впереди с капитаном Эшкрофтом и доктором Феллом, остальные двое плелись сзади – они исследовали каждый закуток основного этажа. Большой фонарь капитана руководил операцией. Янси, все еще на пределе, зажигал спичку за спичкой.

Они нашли небольшую аудиторию, находившуюся в том же месте, где ниже располагался спортивный зал. Они открывали одну за другой двери классных комнат. С темно-желтых стен на них смотрели те же самые фотографии усатых писателей девятнадцатого века, которые можно было найти в любой школе того же типа по всей стране. Они насчитали не больше двенадцати пронумерованных классов, когда, в отдающемся шепотом эхе, стали подниматься по другой широкой лестнице на следующий этаж.

Но и здесь поиск не принес никаких результатов. Обнаружили учебный зал с крепкими столами и стульями, далее находились химическая аудитория, химическая лаборатория, лишенная оборудования, комната для «коммерческого курса», где у пишущих машинок на клавиатуре не было букв. Картины в еще одной дюжине комнат были хорошо узнаваемы: церковь в Стратфорде, римский Колизей, вид на Большой канал в Венеции.

Но по-прежнему не было никаких признаков комнаты номер 26. Разочарованные, все собрались в холле вокруг фонтанчика для питья, чуть освещенного лунным светом. Доктор Фелл, возвышавшийся в тени, поднял руку, призывая к молчанию.

– Мы считали очень тщательно, – с выражением произнес он. – Это верхний этаж, ведь их всего два, и самая последняя комната здесь имеет номер 24. Если только мы не оказались жертвами бессмысленного розыгрыша…

– Это не розыгрыш, – сказала вдруг Камилла. – Я знаю, где это!

Хотя она обращалась только к Алану, четыре головы повернулись в ее сторону.

– Когда мы заходили через подвальный вход, а это на самом деле не подвал, там, в коридоре, было довольно много дверей, на которые мы и не посмотрели. Двери со стеклянными панелями по обе стороны входа. Вполне ведь могло случиться, что комната, которую мы ищем, была именно самой первой комнатой, мимо которой мы прошли, даже не заметив ее.

– Камилла, милая! – воскликнул Янси. – Это самое настоящее озарение! Клянусь бородой Господа Бога Всемогущего, ты попала в самое яблочко! Комната 26 находится в подвале, она должна быть именно там, со всем тем, что там для нас приготовлено. Ну что, пошли?

Он мгновенно повернулся, готовый бежать вниз.

– Эй, погодите! – сказал капитан Эшкрофт. – Там пол скользкий, как в танцевальном зале. Вы хотите упасть и разбить себе череп? Полегче, полегче!

– Нет, о пророк, определенно нет! Старина Янс просто не может полегче, хотелось бы, да не могу. Кроме того, если кто-то скрывается в засаде, чтобы выпрыгнуть на нас, я хочу прижать его к ногтю до того, как он прыгнет. Пошли!

И Янси ушел сквозь тень и неверный лунный свет. Во время их собственного, гораздо более неторопливого спуска, отмеряемого постукиванием палки доктора Фелла, они услышали удаляющийся на бегу топот шагов Янси.

Это была довольно обычная школа, сказал себе Алан, кошмарные ужасы исходили от нее только потому, что была ночь и все очень возбуждены и взволнованы. И все же неприятные ощущения все накапливались. Через двадцать секунд, когда четверо достигли конца лестницы в подвал, они обнаружили интересную картину.

Справа от них поперечный коридор тянулся в темноте к боковой двери, через которую они вошли. Похоже, Янси Била не заботил поперечный коридор. Он сделал полдюжины шагов по центральному проходу, который делил коридор пополам. Он зажег спичку, поднял ее вверх и начал вглядываться в направлении двойных деревянных дверей, которые вели на галерею спортивного зала.

Сначала капитан Эшкрофт, потом доктор Фелл, потом Алан и Камилла инстинктивно прошли за ним несколько шагов мимо поперечного коридора. На мгновение Янси оглянулся на них, крохотное пламя осветило часть его лица и темные глаза. Потом его внимание обратилось на двойные двери.

– Да? – окликнул он вдруг. – Кто там? Кто тут есть?

И он кинулся прямо к дверям, открыв их плечом, и исчез в темноте. Остальные теперь не могли видеть его, но они слышали топот его ног, доносившийся с галереи, в погоне бог знает за кем или чем.

– Вернитесь! – завопил капитан Эшкрофт. – Вернитесь, олух! Я же говорил вам…

– Все в порядке, не так ли? – закричала Камилла. – То есть я хочу сказать, с ним все в порядке? И думать не хочу, что…

– Тогда не думайте, – посоветовал ей капитан Эшкрофт. – Парень безумен, как бешеный волк! Он гоняется за собственным воображением, только и всего; кроме нас, здесь никого нет. Одно время доктор Фелл думал, что, может быть, кто-то придет, но никого нет. Кроме нас пятерых, здесь нет ни единой живой души на расстоянии…

И в эту минуту все застыли. Потому что все это услышали.

Сначала раздалось треньканье банджо, потом легкий тенор запел песню. Приглушенные, словно им мешало какое-то препятствие, и все же громкие в ночной тишине, ноты доносились откуда-то с этажа.

О, я пришел из Алабамы

С банджо на моем колене;

Я иду в Луизиану

Повидать мою Сюзанну.

О, Сюзанна!..

Поддержанные мощным оркестром, множество мужских голосов хором подхватили и пропели еще три куплета. Потом, словно после некоторого раздумья, музыка и голоса слились в слащавом сентиментальном напеве:

Ах, как ярко солнце светит у меня в Кентукки дома;

Это лето, вечером веселье…

Вот тогда все четыре слушателя зашевелились: они повернули из центрального коридора обратно в поперечный. Свет фонаря капитана Эшкрофта скользнул по нему, как и луч маленького фонарика Алана.

– Она была права! – Капитан Эшкрофт указал на Камиллу. – Это из одной из тех двух дверей в самом конце, слева или справа, как войдешь. Но кто же закатывает серенаду в это время ночи?

– Серенаду, говорите? – просипел доктор Фелл. – Это звучит слишком механически, чтобы быть живым пением. Кроме того, слышится некоторое поскрипывание. Я склонен думать…

Алан и капитан Эшкрофт уже ушли вниз по проходу. Фонарик Алана, светивший в направлении той двери, которая теперь оказалась справа от них, выхватил из темноты на стеклянной панели черный номер 25. Потом он метнулся к двери напротив, и они наконец-то нашли комнату номер 26.

Голоса, закончив прославлять свой старый дом в Кентукки, теперь дружно голосили о «Славном голубом флаге». Но в комнате было темно.

– Стоять! – сказал капитан Эшкрофт. – Давайте без спешки!

Повернув дверную ручку, он приоткрыл дверь настолько, что смог нащупать выключатель на стене с левой стороны. За стеклянной панелью зажегся свет. Капитан Эшкрофт, сунув потушенный фонарь в карман, распахнул дверь и подложил под нее деревянный клинышек, который нашел на полу.

Это была довольно большая квадратная комната, обычный класс, за исключением того, что единственная доска в ней была переносной и стояла на мольберте позади учительского стола, как и доска в Мэйнард-Холле.

Свет под потолком был не очень ярким. Алан увидел четыре небольших квадратных окна высоко под потолком на восточной стене. В нескольких футах от этой стены стоял учительский стол, а перед ним ряды обычных ученических парт, слегка облезлых и пострадавших от времени. На стене висели электрические часы. В углу комнаты стояло маленькое старинное пианино, на крышке которого лежал помятый саксофон без футляра. В другом углу находилась старомодная кабинетная виктрола, популярная в те времена, когда была открыта средняя школа «Джоэль Пуансет». Она тоже демонстрировала следы износа и ветхости. Ее надо было заводить ключом. Крышка сейчас была открыта, экспансивные голоса взмывали вверх, распевая «Дикси».

– Музыка? – сказал капитан Эшкрофт оглядываясь. – Их учили музыке, так? Он указал на виктролу. – И выключите эту чертову штуку!

Алан так и сделал, остановив пластинку, не поднимая иглы с желобка. На старомодной пластинке было написано: «По дороге на юг. Попурри» – и другие надписи, которые он не стал читать.

Алан поднял глаза. Тусклый желтый свет не способствовал проявлению любопытства. Но Камилла, уже рядом с ним, отчаянно тыкала в сторону учительского стола. И его не надо было долго уговаривать, что быстро переключить туда свое внимание.

На столе, около метронома, лежало нечто, что никак не могло здесь лежать. Это была пачка писем, пятнадцать-двадцать конвертов хорошего качества, перевязанных широкой розовой лентой.

Алан шагнул туда и взял пачку. Лента, повязанная наискосок, скрывала на верхнем конверте имя лица, которому были посланы эти письма, и адрес, кроме слов «Голиаф, Кон.», написанный твердым, аккуратным почерком. Почтовый штемпель мало что добавлял, он был так смазан, что можно было разобрать только «Масс.». Дата могла оказаться любым месяцем любого сравнительно недавнего года.

Алан снова поднял глаза. Доктор Гидеон Фелл, державший шляпу и палку одной рукой, теперь возвышался над ним с придурковатым видом человека, которого только что огрели клюшкой по голове.

– Магистр! Это письма! – Алан протянул их ему. – Это их мы должны были здесь найти?

Доктор Фелл взял письма, вертя их в своих пальцах:

– Мой дорогой друг, я в этом нисколько не сомневаюсь. Они не местного, так сказать, происхождения, если говорить о школе «Джоэль Пуансет». Их самым заботливым образом сюда доставили.

Капитан Эшкрофт выскочил вперед и стал смотреть на пачку.

– Этот почерк… – сказал он.

– Ага. Нам знаком этот почерк, – согласился доктор Фелл, – поскольку мы видели его слишком недавно. Следовательно, с вашего позволения…

– Да?

– Следовательно, – доктор Фелл сунул письма к себе в карман, – мы не будем пока изучать их содержание. И на это есть две причины.

Положив шляпу и палку на учительский стол, он встал за него, приняв позу лектора, поблескивающего очками и топорщащего усы перед впечатляющей речью.

– Во-первых, – сказал он, – эти письма вряд ли содержат какую-либо информацию, которую мы еще не вычислили. Во-вторых…

Как бы нехотя он наклонился вперед, взял метроном, запустил его и снова поставил на стол. Тонкий металлический прутик начал тикать, двигаясь вперед-назад.

– Во-вторых, – продолжал доктор Фелл, сперва указывая на четыре окна позади и выше его головы, а потом – словно это было не то направление, которое он имел в виду, – указывая в сторону открытой двери комнаты номер 26,– во-вторых, потому, что нам непременно помешают. Кто-то приближается к зданию через тот же вход, которым воспользовались и мы. Если это не возвращающийся молодой мистер Бил, мы сейчас встретим еще одного гостя.

«Тик, – продолжал метроном, – тик-тик», – отмерял он удары в тишине. Большая боковая дверь в школьный двор, которую капитан Эшкрофт оставил полузакрытой, резко распахнулась, и в комнату номер 26 вошла Валери Хьюрет.

Плечи откинуты назад, все еще вся в белом, с белой сумочкой, зажатой под мышкой, казалось, ее держит на плаву какая-то сила, существующая вне и помимо ее самой. На бледном лице глаза приобрели какой-то блеск, который казался признаком неуправляемой ярости или даже полубезумия.

– Хорошо! – начала она сквозь стиснутые губы. – Хорошо! Камилла не единственная, кто слышал про эту боковую дверь, знаете ли.

– Ну, мэм! – ответил капитан Эшкрофт, словно бык, разворачиваясь к ней лицом. – Значит, вы вернулись из города?

– Я вернулась из города. И остальные тоже. Фильм в «Ривьере» закончился в десять тридцать. Рип Хиллборо пришел в «Болотную лисицу» и присоединился ко мне и Бобу. Потом мы поехали обратно.

– Остальные с вами, мэм? Здесь, в школе, я имею в виду?

– Нет, их нет. Рип настаивал, что должен посмотреть по телевизору позднюю программу. В субботу вечером она начинается в одиннадцать пятнадцать, а не в одиннадцать тридцать. Боб сказал: «Вы уже видели сегодня вечером один фильм, неужели вам нужно смотреть и эту чертову скучищу перед сном?» Но Рип настаивал. Они оба были полусонные, так что налили себе выпить и уселись смотреть телевизор. Вы можете догадаться, почему я здесь?

– Полагаю, мэм, что вы тоже поняли послание на доске.

– О, я поняла послание, его понял бы и ребенок. Оно и подсказало мне, куда идти. Но я здесь не поэтому. Я здесь, – почти провизжала Валери, – чтобы разоблачить кое-кого и наконец-то сказать правду! За этим кроются все пороки ада, и все же вы их не видите. Предполагается, что вы умны, в особенности доктор Фелл. Но вы вовсе не умны, вы ничего не видите!

– Не видим – чего? – требовательно спросил капитан Эшкрофт. – Если вы хотите обвинить кого-то, почему бы вам это не сделать? И кого вы хотите все-таки обвинить? Вы довольно близки с мистером Крэндаллом, как я заметил. Мы думали, что это потому, что он вам нравится, может быть, даже очень. Но возможно, у вас были какие-то другие причины. Итак, вы обвиняете в убийстве Боба Крэндалла?

– Обвиняю Боба Крэндалла? Вы что, спятили?

«Тик, – продолжал метроном, – тик-тик-тик». Валери со свистом выдохнула воздух через ноздри и подбежала к столу.

– Он хороший человек! – Она бросала слова прямо в лицо доктору Феллу. – Я так говорила и прежде, я это говорю и сейчас. Он слишком хорош для этого дома и тех вещей, которые он тоже не видит. Нет, я не имею в виду Боба Крэндалла! Я имею в виду кое-кого, кто злобен и проклят, как никто не был настолько злобен и проклят с ведьмовских времен триста лет назад. Я имею в виду…

Прозвучал ответ малокалиберного револьвера, из которого выстрелил кто-то, стоявший наклонясь за одним из окон, и аккуратная дырочка появилась в окне.

Валери не откинуло назад, как случилось бы от удара более тяжелой пули. Вместо этого она дернулась вбок и вправо. Сумочка вылетела из ее руки. Делая движения, совсем не идущие такой гибкой и спортивной женщине, она, спотыкаясь, двинулась вперед по диагонали, вытянув вперед обе руки.

Ее руки ударили виктролу, стоявшую на четырех маленьких ножках, Валери упала ничком и осталась лежать подергиваясь. На белом платье из раны на спине выступала кровь. Когда виктрола опрокинулась и ударилась о стену, какой-то спусковой механизм запустил остановленную песню. Скрипучие голоса взмыли к финалу:

Тогда хочу быть в Дикси! Ура! Ура!

В стране Дикси найду я свое место,

Чтобы жить и умереть в Дикси.

Далеко, далеко, далеко на Юге в Дикси…

Далеко, далеко, далеко на Юге в Дикси!

Глава 17

После последовавшего за этим переполоха Алан не приезжал в Мэйнард-Холл до воскресного вечера шестнадцатого мая – почти двадцать четыре часа. Но новости о Валери Хьюрет, появились гораздо раньше.

В Валери стреляли около половины двенадцатого ночи в субботу. Возвратившись в отель значительно позже часа ночи, Алан и доктор Фелл курили напоследок в холле, когда доктора Фелла вызвали к телефону. Капитан Эшкрофт звонил из большой больницы на Кэлхаун-стрит неподалеку, когда доктор Фелл взял трубку. Алан подошел совсем близко к телефонной будке и мог четко слышать голос капитана и его ответы.

– Умерла? – воскликнул голос с выражением некоего недоверия. – Нет, эта леди устроит все, что угодно, только не умрет! Собственно говоря, хотя сейчас ей дали успокоительное, она даже и ранена несерьезно.

– Сэр!..

– Это рана по касательной, странная, сказал доктор, необычная. Мне не нужно излагать вам раскладку, так? Вы сами нашли два револьвера в подвале Холла: «смит-и-вессон» 32-го калибра и полицейский 38-го калибра. Помните?

– Ага. Помню.

– Насмотревшись боевиков по телевизору, люди думают, что застрелить кого-нибудь насмерть очень легко. Убийца, на этот раз неудавшийся убийца, украл револьвер 32-го калибра и выстрелил через окно, целясь в сердце миссис Хьюрет. Пуля ударила ее чуть ниже грудной кости. Вместо того чтобы проникнуть далеко вглубь, она проскочила вокруг ребра под кожей и вышла на спине, при этом совсем не задев груди. Тогда наш убийца бросил пушку и побежал, никаких отпечатков, но и никакого убийства! Возможно, рана немножко поболит, но очень скоро у нее все будет в полном порядке.

– Это большое облегчение, спасибо вам. Есть ли другие новости?

– Есть ли другие новости, пропади я пропадом? Так много, что не могу рассказать по телефону!

– Да?

– Я просто горжусь, что руковожу этим расследованием, хотя именно вы подсказали мне, где искать. Большую часть завтрашнего утра, доктор Фелл, я и собираюсь руководить, не могу больше откладывать грязную работу. Под «грязной работой» я не имею в виду арест – это легко, это приятно. Это произойдет позже. Я имею в виду… ну, это не важно! Итак, вы не понадобитесь мне завтра до вечера. Я пришлю за вами машину, если наши планы оправдаются.

– Если наши планы оправдаются. Ага!

– Завтра, – сказал капитан Эшкрофт, – нас, вероятно, ожидает долгая и, возможно, тяжелая ночь. Так что мистер Грэнтам мне не нужен, пока мы не увидимся с вами. Мы договоримся об этом позже. Тем временем занимайтесь своими делами и относитесь ко всему легко. Я дам вам знать в свое время. Понятно?

– «Относитесь ко всему легко», – заметил доктор Фелл, – не совсем применимо к теперешнему делу. Но я понимаю. «Varium et mutabile semper femina!».[48] Я понимаю это слишком хорошо.

И он, и Алан встали на следующее утро поздно и позавтракали уже в середине дня. После полудня они занялись осмотром достопримечательностей, какой был только возможен в сонное воскресенье. Казалось, самое время заняться исследованием церквей: серый Святой Филипп, погруженный в мир и покой под своим высоким шпилем; Святой Михаил с портиком, чьи колокола вызванивают свои мелодии для каждого праздника; прогуляться в его саду сплошное удовольствие. В картинной галерее Гиббса, неподалеку от Святого Михаила, доктор Фелл долго разглядывал портрет полковника (впоследствии генерала) Уильяма Молтри работы Бенджамина Уэста.

Но никакие отвлечения не помогали. Оба часто курили и грызли ногти от нетерпения. Доктор Фелл не просто отказался комментировать дело Мэйнарда; вопреки обыкновению, он отказался даже на что-либо намекнуть, несмотря на свое явно растущее беспокойство.

– Что вы имели в виду, – наконец взорвался Алан, – той латинской пословицей о женщине, всегда изменчивой и непостоянной? О какой конкретно женщине вы упоминали?

– Если только, – просипел доктор Фелл, – у нее был один мужчина! Все оказалось бы гораздо проще, вы не думаете?

Они очень рано поужинали, а чуть позже семи часов полицейская машина с сержантом Дакуортом за рулем прибыла в отель за доктором Феллом, оставив Алана ожидать, когда его вызовут.

Расположившись в своей комнате с книжечкой головоломок, которую купил в аптеке напротив, Алан даже не открыл ее. Он не сомневался, что дело движется к развязке. Темнота опустилась на Чарлстон, долина огоньков расцвела к югу от Батареи. Алан непрерывно прокручивал в памяти события прошлой ночи после того как Валери Хьюрет упала ничком в белом платье, запятнанном кровью.

Инстинктивно они ринулись из здания и под третьим из четырех окон на западной стене обнаружили брошенный револьвер с одной использованной гильзой в магазине. Они позвонили в «Скорую помощь» из офиса наверху, когда вернулся чертыхающийся и извиняющийся Янси Бил, объяснивший, что он гонялся за каким-то чисто воображаемым взломщиком по всему спортивному залу. В последней попытке добыть улики они поспешили в Мэйнард-Холл, где Рип Хиллборо и Боб Крэндалл – поздняя программа только что закончилась – сидели, оба явно не в духе, перед телевизором и вообще ничего не могли добавить.

И все же Алан размышлял.

«Varium et mutabile semper femina!» Это ведь Вергилий, не так ли? Поскольку и доктор Фелл, и капитан Эшкрофт клянутся, что все эти женщины невиновны, какая поэтическая ирония заключена во всех событиях, если в конце концов окажется, что убийца все-таки женщина! Мог ли доктор Фелл специально скрывать что-то? Что, если убийцей была сама Валери Хьюрет и очевидное покушение на ее жизнь всего лишь ошибка?

Нет!

Алан встряхнулся мысленно и даже физически. Он подозревал, в духе классического детектива, наименее вероятную личность, а это никуда не годится! Выбрав более приятную тему для размышлений, он начал думать о Камилле. Алан не мог бы сказать, как долго он так сидел, пока мысли его бродили по всевозможным закоулкам, в конце каждого из которых находилась Камилла, когда звонок телефона вернул его к действительности.

– Да, это я, – сказал голос Камиллы. – Да, я в Холле. Алан, что здесь происходит?

– Ты звонишь мне в отель, чтобы спросить, что происходит в Холле?

– Кое-что произошло!

– Ты хочешь сказать, после того, как туда приехал доктор Фелл?

– Нет, до того, как сюда приехал доктор Фелл. После полудня, когда даже еще темно не было!

– Камилла, о чем ты говоришь?

– Полицейские все время тихонечко шныряют туда-сюда, – загадочно сказала Камилла. – Фи! Фа! Фо! Фум! И – ты помнишь, в пятницу, поздно вечером, когда Валери чуть не развалила дом своим визгом?

– Ну?

– Сегодня это была не Валери. Я читала Джойса в библиотеке днем, когда наверху женский голос издал абсолютно леденящий душу вопль, так что я чуть не упала со стула. Только один вопль. Потом тишина, и вроде опять все скрыли.

– Кто же это кричал?

– Я не смогла узнать. Похоже, никто не знает. Думаю, одна из горничных. С самого вечера пятницы бедный Джордж, дворецкий, с огромным трудом удерживает горничных и повара от ухода. Внешне Джорджа трудно вывести из себя, хотя внутренне, думаю, он так же взволнован, как все остальные. Он умеет это скрыть, только и всего. Я не кричала и не думаю, что кричала Мэдж. Так что я голосую за Сильвию, Джудит или Уинни Мэй, кто там еще есть?

– Что с Мэдж, кстати? Как она?

– Она больше не изолирована от мира. Она на ногах, и одета, и все прочее, все по моде, но очень слаба и ни с кем много не говорит, в чем я ее не виню. Однажды капитан Эшкрофт проходил мимо нее по ступеням и что-то пробормотал, и Мэдж только сказала: «Снова за свое, глупыш?» – и больше не обращала на него внимания. Но это тоже еще не все. Алан?

– Да?

– После слушания завтра во второй половине дня, сказал капитан Эшкрофт, мы все свободно можем уехать отсюда и отправиться домой. Трудно себе представить, что можно заставить людей нервничать еще больше, чем было, но так оно и есть. Доктор Фелл… – Камилла словно заколебалась. – Одну минуту! Вот сам доктор Фелл, делает мне знаки. Он хочет поговорить с тобой.

– Мой дорогой друг, – вмешался голос доктора Фелл а, – вы знаете, который сейчас час?

– Около девяти, думаю, а это важно?

– Не особенно, хотя, собственно говоря, сейчас без четверти девять. Если вы захотите приехать сюда сейчас, ваше присутствие будет очень желательно.

– Да, Алан! – закричала Камилла. – Пожалуйста, приезжай как можно скорее!

В трубке щелкнуло, линия отключилась. Поспешив вниз забрать машину с автомобильной стоянки, Алан обнаружил, что вечер, хотя и ясный, оказался неожиданно прохладным, пожалуй, даже холодным. По дороге на остров Джеймс он преодолел несколько пробок воскресного уличного движения. Было чуть позже половины десятого, когда он въехал на земли Мэйнард-Холла.

На темной дороге за воротами стояла еще одна машина, внутри нее кто-то сидел. Не обращая внимания, Алан прошел дальше. Под портиком он встретился с подавленным, строго одетым доктором Марком Шелдоном, покидающим дом.

– «Корабли, что проходят мимо в ночи, – сказал молодой доктор, – и говорят, проходя, друг с другом». Когда бы мы с вами ни встречались сэр, я, кажется, всегда несусь отсюда куда-то в другое место.

– Да, действительно похоже, что так. Сегодня…

– Сегодня, – продолжал доктор, указывая в сторону ворот, – моя жена сидит там в машине. Аннетт не захотела пойти со мной; она говорит, что это неправильно и неприлично. Я посчитал, что необходимо выразить свое уважение.

И все же, куда я ни повернусь, в какую сторону ни пойду, ваш друг доктор Фелл повсюду оказывается передо мной. Поймите, пожалуйста, мистер Грэнтам: я ничего не имею против Гидеона Фелла. Он добрая душа, и у него репутация человека гораздо более проницательного, чем можно поначалу решить по его виду. Но что, он всегда… откровенно говоря, ну, у него всегда все в порядке с головой?

– Я обычно нахожу его в достаточно здравом уме. А почему вы спрашиваете?

– У него есть полевой бинокль, – ответил Марк Шелдон серьезным тоном, он сказал мне, что нашел его в чулане наверху. Он не пользовался биноклем, мы же находились в доме. Он держал бинокль в руках, вдруг он посмотрел на меня и сказал что-то вроде: «Если расчистить верхушку, то деревянная рогатка могла бы служить местом отдыха».

– Ну и что, доктор Шелдон?

– В самом деле! Я подумал, что «место отдыха» может быть неким неясным упоминанием о похоронах во вторник, и спросил его об этом. Все, что он ответил, было: «Окна можно поднимать и опускать бесшумно. Пожалуйста, заметьте, сэр, что окна можно поднимать и опускать бесшумно!» Возможно, я излишне материалистичен, но, когда на моих глазах человек начинает заговариваться, я чувствую себя неловко. Или это могло иметь какой-то смысл?

– Это имело смысл, хотя не стану притворяться, что разгадал его. Где сейчас доктор Фелл?

– В вестибюле, где у них стоит телевизор и доска для игры в кости. Он допрашивает Рипа Хиллборо! А теперь мне пора идти. Посмотрим! – Марк Шелдон закатил глаза. – Завтра слушание, похороны во вторник. Если вы не будете присутствовать на похоронах во вторник, мистер Грэнтам, есть основания полагать, что мы с вами больше не увидимся. Доброй ночи, доброй ночи, доброй ночи!

И доктор умчался прочь. Алан пересек крыльцо и, открыв внутреннюю дверь, двинулся к вестибюлю в конце холла.

Мэдж Мэйнард, само олицетворение трагедии, стояла справа возле двери столовой. Она была одета в черное, контрастирующее с белой кожей и золотыми волосами. Он не подошел бы к ней, даже если бы она его заметила, но она его не видела. Мэдж стояла неподвижно, откинув голову назад, сжав кулаки, плотно закрыв глаза, словно молилась.

Алан прошел мимо нее, как мог бы пройти мимо какого-нибудь образа из сна. В вестибюле, где все стеклянные двери в сад были закрыты из-за холодного ночного воздуха, Рип Хиллборо стоял лицом к лицу с доктором Феллом.

– Послушайте, Гаргантюа, – возмущался Рип, – что вы меня все время жучите?

– Мистер Хиллборо, – мягко ответил доктор Фелл, – значит, таково ваше впечатление от того, что я делаю? Будьте более милосердны! Я был вынужден загнать вас в угол подобным образом только потому, поверьте, что некоторое время был не в состоянии вас отыскать. Никто не мог отыскать вас или хотя бы приблизительно сказать, где вы находитесь.

Рип приподнял одно плечо.

– Большую часть времени после ужина, – ответил он, – я паковал вещи. Завтра нас выпускают, как вы, возможно, слышали, и мне нужно ехать домой. Мне дали неделю отпуска – я был вынужден задержаться на две недели. Мой босс на фирме – старина Джефф Чаннинг, из «Чаннинг, Лоуэлл и Босуорт», – оторвет мои уши, если я не вернусь в Хэнфорд в течение двадцати четырех часов. Так что я был у себя в комнате, упаковывая…

– Могу ли я подчеркнуть, – сказал доктор Фелл, – что вы не были у себя в комнате полчаса назад? Я посетил каждую спальню в этом доме – вас не было ни в одной из них.

Рип шагнул к столику, на котором лежали колоды карт и коробка с костями. Открыв коробку, он достал из нее кости и потряс в руке, не бросая на стол.

– После того как закончил упаковывать вещи, я пошел прогуляться. В этом есть что-то дурное?

– Нет, разумеется, нет. Вот только…

– Послушайте, Гаргантюа! Я знаю, чего вы хотите: вы хотите выколотить из меня что-нибудь о вчерашнем вечере. Но я рассказал вам и пророку Даниилу все, что знал. Между пятнадцатью минутами двенадцатого и четвертью второго девяностоминутная программа – я был с Бобом Крэндаллом и смотрел картину про гангстеров по вот тому фонарю для идиотов. – Рип показал рукой на телевизор. Возможно, я уже и так насмотрелся фильмов. В какой-то момент после начала я задремал и спал, пока ближе к концу фильма меня не разбудил всплеск автоматных очередей. Боб тоже задремал, он тоже проснулся. За все это время я не шелохнулся, думаю, что и он тоже. Потом все остальные примчались сюда с этой новостью про Валери. Но это все! Абсолютно…

– Меня не волнуют, – заверил его доктор Фелл, – события вчерашнего вечера. Но у меня есть несколько вопросов, каждый из которых очень важен. Будете ли вы сотрудничать со мной?

Рип бросил кости на стол, выпало один и два.

– Не очень хорошо для меня, Гаргантюа, если это была игра краплеными картами. Ничего страшного, я буду сотрудничать. Палите.

– Мистер Хиллборо, как давно вы знакомы с Мэйнардами?

Рип уставился на него:

– Это что, важно?

– Это просто жизненно важно, даю слово! Я не мог спросить вас раньше, до вчерашнего вечера у меня не было доказательств. Как давно вы знакомы с Мэйнардами?

– Ну, дайте вспомнить. Они приехали из Нью-Йорка в Голиаф, думаю, в пятьдесят шестом. Я познакомился с Мэдж в пятьдесят девятом, когда учился на последнем курсе в школе права. Да, в пятьдесят девятом! Значит, всего шесть лет чуть меньше или больше. А что?

– Были ли какие-то случаи, насколько вам известно, когда Генри Мэйнард отсутствовал дома в течение нескольких месяцев?

– Да! – Было видно, что у Рипа проснулся интерес. – Да! – повторил он. Вскоре после того, как они переехали в Голиаф, как я слышал, ректор университета Колт пригласил Мэйнарда вести курс высшей математики, читать лекции по математике то есть. Тот отказался. Ему очень нравилось читать лекции, как вы слышали от Мэдж. И Колт очень известное место; туда много инвестируют, но в учебном заведении не хватает вековых традиций, которые так привлекали старика. Так что он отказался. И все же это любопытно, Гаргантюа!

– Весьма любопытно, продолжайте!

– Где-то в шестидесятых, – продолжал Рип, – такое же предложение было сделано колледжем Коттон-Матер в Полчестере, Массачусетс. Коттон-Матер небольшое заведение и очень конгрегационалистское, но оно насквозь пропитано традициями и почти такое же старое, как Гарвард. Старик Мэйнард принял предложение на академический год – 1961/62-й. В Голиафе он нанял экономку присматривать за Мэдж – она не великая домохозяйка, как вам известно, – и уехал в Полчестер. Но он пробыл там всего один семестр, осенний семестр шестьдесят первого года. Потом он снова вернулся, сказав, что молодые люди в большинстве своем дуболомы и что он радовался еще больше, когда уехал оттуда. – Здесь Рип задал назревший вопрос: – Послушайте, Гаргантюа, я не знаю, зачем вам все это надо или чему это может помочь. Но вы могли бы хоть намекнуть. И что еще вы хотели бы узнать?

– Больше ничего, мистер Хиллборо. Это все.

– Все? – пробормотал Рип и посмотрел на него обалдевшими глазами. – Вы сказали, все?

– Да, сказал.

– Тогда вы не будете против, чтобы отпустить меня сейчас? У меня есть несколько дел, которыми нужно заняться. Я должен повидать Мэдж теперь, когда ее наконец вынули из обертки. Извините, что так мало смог вам помочь.

– Так мало помочь? – усмехнулся доктор Фелл, высоко поднимая свою палку. – Вы оказали самую потрясающую помощь – вы положили последний кирпичик в здание. Собственно говоря, вы так сильно нам помогли, что я вознагражу вас не просто намеком, а очень ценным советом. Вы уезжаете из Чарлстона завтра?

– Да, во второй половине дня. Есть рейс через Вашингтон, который доставит меня домой рано вечером. Вы что-то говорили насчет совета?

Во время этого обмена мнениями Алан стоял в дверном проходе, явно не замечаемый ни Рипом, ни доктором Феллом. Когда он продвинулся дальше в комнату, ему показалось, он различил за своим плечом какое-то движение, как будто кто-то подслушивал, стоя сзади него в холле. Но он не обратил на это внимания.

Доктор Фелл снова заговорил.

– Насчет совета? Ага! Завтра утром… – начал доктор Фелл, потом замолчал и состроил ужасающую гримасу предупреждения и осторожности, приложив палец к губам. – Ш-ш-ш! – сказал он.

– Что с вами стряслось, Гаргантюа? Что за «ш-ш-ш»?

– Завтра утром, – сказал доктор Фелл театральным шепотом, – капитан Эшкрофт получит ордер на обыск вещей каждого в этом доме. Он будет обыскивать также и другой дом, хотя это вряд ли нас касается. Ордер, позвольте мне повториться, будет выдан завтра рано утром. Если вы не хотите, чтобы среди ваших вещей нашли что-нибудь сомнительное – я не имею в виду страшные тайны, разумеется, но просто что-то нежелательное для вас, постарайтесь избавиться от этого заранее. Мы понимаем друг друга?

– Послушайте, а что здесь понимать? – спросил Рип с некоторым высокомерием. – Мне нечего скрывать, знаете ли. Пусть обыскивают мою комнату, мой багаж и меня лично – желаю удачи, и пропади они все пропадом! И все же спасибо за совет. Вы желаете мне добра, полагаю, хотя методы у вас слишком жесткие. А пока – до свидания, увидимся позже.

И он зашагал в холл. Доктор Фелл, посапывая и отдуваясь, обратился к Алану как человек, пытающийся сделать над собой усилие.

– Заходите, – сказал он сердечно, – разумеется, заходите. Боюсь, я не слишком удачливый конспиратор, для подобной роли у меня и лицо, и фигура совсем неподходящие. Но я стараюсь изо всех сил. Наш молодой друг Шелдон уже усомнился в здравости моего ума, и мне не хотелось бы заходить с этим слишком далеко.

Алан посмотрел на него:

– Вы встревожили Марка Шелдона своими манипуляциями с полевым биноклем. К тому же вы и так зашли слишком далеко. Магистр, что такое с этим полевым биноклем?

– Полевой бинокль, – ответил доктор Фелл, – тот же самый, который мне дали в пятницу во второй половине дня, чтобы посмотреть на Форт-Самтер с расстояния. Я достал его с мансарды, когда приехал сюда сегодня вечером. Когда я приехал, было темно. Сначала мне показалось, что будет некоторой проблемой попытаться использовать бинокль по прямому назначению. Возбуждение действовало на него как крепкий напиток. – Однако с помощью электрического фонаря капитана Эшкрофта мы смогли увидеть…

– Что увидеть?

– Увидеть место, где листва была срезана. Это было первое и наиболее очевидное действие, вы согласны?

– Вовсе не очевидное, нет. Не могу согласиться с вами, пока вы не разъясните мне, о чем речь.

– Но я именно и разъясняю, о чем речь! Для вашего дальнейшего просвещения я мог бы добавить, что в мансарде я нашел также инструмент, который до этого никто из нас не заметил. Это были весы.

– Весы?

– Для взвешивания предметов среднего веса, – серьезно сказал доктор Фелл. – Банки, несомненно, используют такие весы для взвешивания серебра и меди. Зачем Генри Мэйнард первоначально приобрел эти весы или что он собирался с ними делать, я не намерен разгадывать. Но они имели непревзойденную ценность для кого-то другого, чтобы взвесить орудие убийства. Это, по крайней мере, наверняка достаточно ясно, я надеюсь? Или… нет, – и доктор Фелл вцепился себе в волосы, – возможно, это как раз не ясно?

– Послушайте меня, магистр! – вскипел Алан. – Когда настанет время положить карты на стол, вы объясните в нескольких словах все, что нельзя было понять. Это время почти настало?

– Настало.

– Между тем факты, которые в вашем мозгу настолько потрясающе ясны, вовсе не являются таковыми для других людей. Лучше вообще ничего не говорить, чем рассказывать то, что звучит как тарабарщина. Не могу понять, для чего меня сюда вызвали, – воскликнул Алан, – и какая от меня может быть помощь в финале!

– Ну! Беспристрастный свидетель…

– Разве я беспристрастный свидетель, доктор Фелл? Меня заботит Камилла Брюс, больше никто. Насколько глубоко меня это заботит, может иметь или не иметь никакого значения, но это факт. Где она сейчас, кстати говоря?

– В настоящий момент такое впечатление, что она исчезла. Фью! – добавил доктор Фелл, успокаивающе протягивая руку. – Она исчезла не как в детективных историях, где это означало бы, что она подвергается опасности или ей каким-нибудь образом угрожает некий злодей, сидящий в засаде. Можно предположить, что она ждет вас; она выражала некоторую озабоченность. Вам лучше безотлагательно пойти за ней. В смысле детективных историй…

– Говоря о детективных историях…

– Да?

– Сегодня вечером, доктор Фелл, я барахтался во всем этом, сидя в отеле, пытаясь получить какой-то разумный ответ на все вопросы. В пятницу, насколько мне помнится, вы сказали, что в этом деле не замешана ни одна женщина. Правда ли это? Я все размышлял, понимаете, не могла ли за всем этим стоять какая-нибудь женщина.

– Вы размышляли совершенно правильно. За всем этим действительно стоит женщина.

– Но вы говорили…

– Я говорил, – перебил доктор Фелл, – что ни одна женщина не совершала этого убийства и ничего не знала о нем. Этого утверждения я придерживаюсь и сейчас. Одна женщина, при этом совершенно невинно, вдохновила всю эту смертоубийственную пляску. Другая женщина, не зная ничего, чуть не опрокинула яблочную тележку, слишком близко подойдя к разгадке.

– Чуть не опрокинула яблочную тележку, слишком близко подойдя к разгадке? Не может ли Камилла Брюс оказаться той, что угадала слишком много?

Тут Алан подскочил и резко обернулся, когда стеклянная дверь позади него неожиданно открылась. В проеме стоял Камилла собственной персоной:

– Что вы тут обо мне говорите? Я не могла расслышать, что вы говорили, но я умею очень хорошо читать по губам. И все же я расслышала собственное имя. Вы что, говорили, что в конце концов убийцей могу оказаться я?

Глава 18

Дедушкины часы в холле начали бить десять. Только один светильник горел в вестибюле – торшер в дальнем конце комнаты. Алан воспринимал все как-то особенно обостренно: приглушенный свет, отражающийся на стенах из побеленного кирпича, на красных костюмах спортсменов на спортивных картинках, украшавших стены, на лице Камиллы, которая, как ему показалось, материализовалась ниоткуда.

Камилла нерешительно постояла в дверном проеме, держа правую руку на задвижке, прижав левый локоть к боку. Она была в голубом. Ее личико словно светилось на фоне темноты, клубившейся снаружи; свет от ламп едва касался густых каштановых волос; казалось, она почти не дышит.

– Ты думал, – выпалила она, обращаясь к Алану, – что я все же могла бы быть убийцей?

– Нет, конечно нет! Мы ничего подобного даже и не думали, и в глубине сердца ты это знаешь!

– Знаю?

– Должна знать. В связи с этим делом возникали некоторые довольно странные идеи, но ни одна из них не была абсолютно безумной, а подозревать тебя было бы далеко за пределами даже полного помешательства.

– Хорошо, – сказала Камилла, – приятно знать свое место, по крайней мере в этом расследовании. Я спросила потому… потому, что всех остальных подозревают или в одном, или в другом; так что мне было просто интересно. А что же ты, в таком случае, думаешь?

– В тот самый момент, когда ты появилась, – ответил Алан, – я собрался пойти искать тебя. Мы не погуляли в саду в пятницу вечером – нам помешала Валери; почему-то кто-нибудь всегда нам мешает. Может, пойдем прогуляемся сейчас?

Камилла подняла глаза.

– Собственно говоря, – сказала она, – я пришла предложить тебе то же самое. На улице не так уж холодно, просто приятная прохлада. И сегодня вечером, по каким-то причинам, похоже, совершенно нет москитов. Поскольку нам надо поговорить об очень многом…

– Я должен запомнить, что это именно ты сделала предложение. Пойдем.

– Одну секунду! – вмешался доктор Фелл.

На его лице уже не было и следов той придурковатости и восторженности, что отличали его обычно. Печаль, глубокая печаль таилась теперь в глазах Фелла. У Камиллы перехватило дыхание.

– Да, доктор Фелл, у вас есть какие-то инструкции?

– Капитан Эшкрофт – хрумпф! – предсказал длинную и, возможно, бурную ночь. Не вижу необходимости соглашаться с последним прилагательным. Но у меня все же действительно есть кое-какие инструкции.

– Да?

– Сейчас десять часов. Я вижу, что у вас обоих есть наручные часы. Вы сможете постараться развлечь себя чем-нибудь, скажем, в течение ближайших полутора часов?

– И гораздо более долгое время, – заверил его Алан, – если только нам не помешают. Понимаете…

– В более долгом времени, – ответил доктор Фелл, – нет необходимости. Не уходите с территории, не удаляйтесь слишком далеко. В половине двенадцатого будьте любезны…

– Вернуться сюда?

– Нет, не сюда. Ни при каких обстоятельствах, – прогудел мощный голос, вы не вернетесь тогда в дом. В половине двенадцатого – можно даже чуть позже – отправляйтесь в среднюю школу «Джоэль Пуансет». Войдите через боковую дверь, как мы это сделали прошлой ночью; ее будет легко открыть. Идите в комнату 26, сидите там и дожидайтесь результатов.

– Понимаю, – сказал Алан, который ничего не понял. – Вы устраиваете вечеринку, не так ли?

– «Вечеринка», – объявил доктор Фелл, – слово, которое выбрано чудовищно неудачно. Но тем не менее оно может быть использовано в наших целях. В настоящий момент я должен вернуться к моим собственным заботам, обратив ваше внимание единственно на верного слугу по имени Джордж. Джордж предан Мэйнардам, как вы слышали; кроме того, по своим собственным причинам, он необыкновенно предан Я ней Билу. Теперь в сад!

И он выпихнул их за стеклянную дверь, которую Алан закрыл за собой.

Неровный лунный свет, лишивший цветы красок и подчеркнувший каждую тень, превратил сад в нереальный мир. Легкий белый туман поднимался над землей. Они вступили в него и по дорожке двинулись на запад. Одни, думал Алан, как будто никто в мире больше не существует. Плечо Камиллы коснулось его левой руки. У солнечных часов они оба остановились, повинуясь взаимному инстинкту, и стояли там, а туман проплывал мимо их колен.

– Алан, – вдруг сказала Камилла, – мы приближаемся к разгадке проблемы, не так ли?

– Думаю, да.

– Тогда, пожалуйста, скажи мне, что подумали ты и доктор Фелл, когда я влезла в ваш разговор?

– Я не знаю, что думает доктор Фелл. Что касается меня, то было бы гораздо легче сказать тебе об этом, если бы ты ответила мне любезностью за любезность.

– Ответила любезностью?

– Да. Тебя несколько раз осеняли разные мысли по поводу этого дела, так? У тебя должны были быть разные мысли, Камилла. Если это были просто части одной и той же идеи, тогда это попросту не имеет смысла.

– Алан, я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Слушай внимательно, моя дорогая. Две ночи назад, когда мы подслушивали доктора Фелл а и капитана Эшкрофта, тебя осенила мысль о чьей-то «невероятной ревности» к кому-то. Мы возвращались к этой теме несколько раз, но ты все еще считаешь, что это дикость, в которую невозможно поверить. Но одну вещь, по крайней мере, ты можешь мне сказать. Когда мотив невероятной ревности пришел тебе в голову, разве ты не рассматривала его как ключ к обнаружению убийцы? Не рассматривала?

– Ну… да.

– Хорошо. Вчера днем, когда мы вернулись из Форт-Молтри и у тебя была довольно бурная беседа с Мэдж, ты убедила себя, что загадочный приятель Мэдж – наверняка не кто иной, как доктор Марк Шелдон. Ты все еще убеждена в этом?

– Это только разумное предположение. Честно говоря, Алан…

– Давай не будем всю ночь стоять у солнечных часов, – сказал Алан, хотя, собственно говоря, они были там всего секунд тридцать. – Сюда, с твоего позволения; посмотрим, не стимулирует ли наши мозги небольшая прогулка.

Они побрели вниз по дорожке, мимо кипарисов и плакучих ив, вырисовывавшихся черными силуэтами на фоне неба.

– Мы подразумевали, – продолжал Алан, – что этот неизвестный приятель является также убийцей. Мы не знали этого наверняка; мы подразумевали это лишь потому, что шутник, писавший послания на классной доске, смог убедить нас. Ну, и куда нас ведет это предположение?

Кем бы ни оказался этот приятель и убийца, трудно понять, зачем ему понадобилось убивать Генри Мэйнарда. И если убийцей является Марк Шелдон (чему я не могу поверить, но, собственно, это не важно), один этот факт превращает в полную чушь мотив ревности. В любой ситуации, касающейся Мэдж и Марка Шелдона, никто не может никого ревновать, за исключением миссис Марк Шелдон, если только ты не будешь настаивать, что ревнующей особой была сама Мэдж. Если Мэдж ревновала настолько, что могла убить, разве она не убила бы в этом случае миссис Шелдон? Неужели она совсем спятила и укокошила своего отца только потому, что он возражал или мог бы возражать против их отношений?

– Ох, Алан, это просто нелепо!

– Разумеется, нелепо, как я и пытался тебе объяснить. А тебе не приходили в голову еще две мысли?

– Две мысли?

Все еще бредя почти по колено в тумане, перебрасываясь словами друг с другом, они прошли сквозь арку-проход из высокого вечнозеленого кустарника. За ней, покрытая еще большим туманом, утоптанная тропинка вела к невольничьим хижинам.

– В пятницу ночью, – продолжал Алан, – тебе пришло в голову, что некая личность – не важно, кто именно – просто могла бы оказаться приятелем Мэдж и к тому же убийцей. Ты не могла в это поверить, ты до сих пор не можешь, хотя подозрение продолжает тебя грызть. Потом, вчера днем, обстоятельства сложились таким образом, что ты подумала: доктор Шелдон, независимо от того, убил ли он кого-то или нет, именно доктор Шелдон должен быть любовником Мэдж! Но накануне вечером ты думала совсем не о Марке Шелдоне. Это были две совсем разные мысли, не так ли?

– Разве я когда-то говорила, – возразила Камилла, – что это были две разные идеи?

– Ты, собственно говоря, не сказала ничего; может быть, все это слишком запутано. Но если бы только ты и я понимали друг друга…

– А ты думаешь, мы не понимаем друг друга?

– Ну а разве понимаем? Разве по миллиону всевозможных тем мы хоть раз находили общий язык? Скажи что-нибудь – и мы тут же заспорим. Политика, наука, искусство, литература…

Они достигли открытого пространства между рядами невольничьих хижин. Убывающая луна, освещая все вокруг серебряным светом, выглянула из-за облака. Камилла остановилась и повернулась к Алану.

– Я знаю это! – сказала она. – Вчера вечером по телефону я почувствовала, как ты застыл, когда я сказала, что читаю Джойса, который стоит следом за Прустом в твоем списке самых отвратительных писателей. Видимо, – выкрикнула Камилла, – видимо, нет ни единого вопроса, по которому мы могли когда-нибудь достичь согласия!

– «Видимо», ты сказала? Всего лишь видимо?

– Да, Алан. Я даже больше чем намекала на это вчера вечером, но ты не хотел меня слушать. Ты сказал, мы стали как будто ближе друг другу, потому что не поспорили ни разу ни о литературе, ни об искусстве, ни о политике. Но шутка…

– Что шутка?

– Мне вовсе не нравится Джойс! Я просто терпеть не могу Пруста! Я не могу благоговейно склониться ни перед одной из священных коров. Я так же консервативна, как ты, или даже больше, если говорить о политике; только у меня нет твоей смелости противостоять модным течениям и посылать интеллектуалов ко всем чертям. Кроме математики и науки, и от них я никогда не отрекусь, нет ничего, что ты когда-либо проповедовал, с чем я была бы не согласна полностью в глубине души!

– Если ты действительно хочешь сказать все эти в некотором смысле потрясающие вещи, Камилла…

– О, именно это я и хочу сказать!

– Тогда почему, бога ради, ты все время так настойчиво доказывала обратное? Почему без устали посылала ядовитые стрелы?

– Отчасти потому, что я лицемерка! А отчасти потому – потому, что ты был такой ужасно серьезный! Ты не можешь относиться с юмором ни к чему, что для тебя действительно важно, например к книгам или к английскому языку, так же как я не могу несерьезно относиться к математике или науке. Я просто не могла удержаться, чтобы не подколоть тебя!

– Ты думала, это забавно?

– Не забавно, нет! Я злюсь и говорю гадости, но я всегда потом об этом жалею. В это вся разница между нами. Я никогда на самом деле не хотела сказать ни одного неприятного слова! Тогда как твои бесконечные насмешки…

Она была совсем близко, совершенно неотразимая. Алан не сказал ей «лгунья», он вообще ничего не сказал. Прижав ее к себе очень близко, он стал старательно и долго целовать ее в губы. Реакция Камиллы, в которой на этот раз не оказалось места для изумленной паузы, была такой раскованной и пылкой, какую он мог только пожелать в своих мечтах. И так, под луной, они обнимали друг друга, и так беспорядочно прошел довольно неопределенный период времени. Потом тоненький голосок произнес:

– Алан…

– Да?

– Что… что с нами случилось?

– Что-то, что должно было бы случиться давным-давно. Я люблю тебя, моя лицемерная пуританка! Но я никогда не думал, что ты…

– Если ты считаешь меня пуританкой, – прошептала Камилла, – проверь! Просто проверь меня, только и всего! Но я никогда не думала, что ты…

– Помолчи.

– Ты не очень-то романтичен, не так ли?

Тогда он заставил ее замолчать единственным подходящим образом, еще больше усовершенствовав предыдущий способ общения.

Все, что они впоследствии сказали или сделали, – открытия, которые они совершили, обеты, которые они дали, обещания, старые как мир, но и вечно новые, – это вопросы, не имеющие прямого касательства к данной истории. Но для двоих все это было необычайно важно, и поэтому следует отнестись к ним благосклонно. Их настроение делало скачки от эротического к восторженному, от слепой силы эмоции через нежность к внезапному осознанию, что все на земле, включая и их самих, в конечном итоге беспредельно забавно. Они не понимали друг друга, решили они, но в будущем между ними больше никогда не возникнет непонимания. Теперь они стали слишком мудры, чтобы пререкаться вновь.

Затем, после того как прошло множество минут, показавшихся им слишком краткими, они вдруг поняли, что сидят бок о бок, снова обнявшись, на перевернутом лошадином корыте в ближайшей невольничьей хижине. Оба они словно одновременно вынырнули на поверхность.

– Я страшно помята, в некотором роде, – сказала Камилла. – Но мне хочется оказаться еще более помятой, если ты понимаешь, что я хочу сказать, когда у нас вся ночь в полном распоряжении и вряд ли нам здесь кто-то сможет помешать.

– Понимаю, что ты хочешь сказать. Я приложу к этому все усилия.

– Алан, который сейчас час?

Когда после торопливого чирканья спичкой и быстрого осмотра циферблата наручных часов выяснилось, что время без двадцати минут полночь, Камилла высвободилась из объятий Алана и вскочила на ноги:

– Мы обещали доктору Феллу… или ты думаешь, что уже слишком поздно?

– Еще не слишком поздно. Мы вернулись в реальный мир, только и всего.

– А почему он хочет, чтобы мы пришли на полуночную встречу именно в эту школу?

– Мы оба можем только гадать об этом, моя дорогая. Существуют определенные факты, на которые приходится смотреть без прикрас. Они, боюсь, неприглядны – стой спокойно! – но мы не можем укрыться в раю до тех пор, пока не встретимся с ними лицом к лицу.

И с этой отрезвляющей мыслью они покинули хижину. Им не было необходимости возвращаться по собственным следам к воротам, через которые они вышли с территории прошлой ночью. Камилла думала, что помнит, и действительно нашла другие ворота в ограждающей стене на юге.

Хотя это вывело их на дорогу в точке, гораздо ближе расположенной в средней школе «Джоэль Пуансет», ландшафт, по которому они двигались, казался теперь не столько нереальным, сколько мертвым. Туман здесь поднимался еще выше от земли: не потревоженный никаким ветром, он плыл клоками, только когда они проходили сквозь него, чувствуя липкое холодное прикосновение, от которого Камилла вздрагивала.

Густо-черное и молочно-белое, со слегка поблескивающими окнами, здание школы поднялось перед ними, как хранилище тайн. «Р. Гэйддон». На свалке металлолома Р. Гэйддона не было никакого света, она казалось пустынной.

Ни одна собака не лаяла, ни один сторож не преградил им путь с дробовиком, никаких шагов не было слышно, кроме их собственных. Они почти дошли до боковой двери, когда Камилла схватила Алана за руку и показала куда-то.

– Там темно, – сказала она шепотом. – В окнах комнаты 26 темно, как в яме. Доктор Фелл говорил так, словно место вполне подготовлено для того, что ты назвал вечеринкой, но, похоже, что света нет ни там, ни где бы то ни было еще.

– С каких это пор, моя антипуританка, нам нужно беспокоиться по поводу темных комнат? Мы должны войти, сесть и ждать результатов. Если мне не изменяет память, он сказал, что боковую дверь будет легко открыть.

Но открывать дверь им не пришлось, поскольку чья-то рука распахнула ее настежь изнутри. Янси Бил – откуда-то позади него сочился тусклый свет прислонился плечом к внутренней стороне двери и разглядывал их с какой-то нервной непринужденностью.

– Привет всем! – сказал он. – В комнате вовсе не темно, она просто затемнена.

– Затемнена?

– Просмоленной бумагой, – Янси сделал поясняющие движения, прикрепленной на деревянном каркасе. Это некая игра, хитроумно задуманная Великим Гоблином доктором Феллом или Верховным Жрецом Каиафой Эшкрофтом, но не спрашивайте меня, что это за игра или в чем дело. Они позвонили мне домой, они настаивали на моем присутствии, так что я приехал.

– Кто еще здесь?

– Пока что никого, кроме меня. Входите, присоединяйтесь к Клубу потерянных душ!

Коридор был темным; комната номер 25 напротив через коридор тоже была темной. Но такой же тусклый свет с потолка пробивался через стеклянную панель в двери комнаты номер 26. Толкнув дверь, Янси подсунул под нее клинышек и с некоторым шиком провел их внутрь.

– Со вчерашней ночи здесь немного прибрались, – объяснил он, показывая на затемнение на окнах. – Пахнет мылом и водой, да? Никакой крови там, где бедняжка Валери остановила пулю. Виктрола стоит на своем месте, крышка закрыта. А вот этот чертов саксофон все еще на крышке пианино. По моему мнению… – Он резко замолчал.

– Каково же твое мнение? – спросил Алан. – И что ты там говорил насчет Клуба потерянных душ?

– Думаю, что принадлежу к нему, возможно, мы все к нему принадлежим. Янси начал расхаживать туда-обратно перед учительским столом. – Когда я добрался сюда, минут пятнадцать назад, я поставил машину с западной стороны свалки металлолома и пошел пешком к школе. Я почти поравнялся со свалкой, когда увидел женщину, одиноко бредущую по дороге в направлении от Мэйнард-Холла так неуверенно, словно она не могла решить, куда ей идти.

Потом я осознал, что это Мэдж, это моя малышка Мэдж! Не видя меня – я был в тени, – она повернулась вокруг, будто слепая девушка, и отправилась обратно в том же направлении, откуда пришла. Если она нуждается в помощи и утешении, подумал я, старина Яне – тот самый малый, кто его ей может дать! Я почти открыл рот, чтобы окликнуть ее, но кто, вы думаете, появился со свалки, как не Великий Гоблин доктор Фелл, с весьма специфическим выражением на лице?

«Не делайте этого, – сказал он, – не вмешивайтесь, не добавляйте ей огорчений». – «Это Мэдж, – сказал я. – Она тоже будет присутствовать на полуночной конференции?» – «Ее не будет, – сказал доктор Фелл, – нужно ли нам еще больше огорчать ее?» Он велел мне идти в школу, а сам вернулся на свалку, ни сказав не единого слова. Что он там делал, я не знаю, и что он имел в виду – тоже…

Янси сделал паузу.

Послышался слабый звук, боковая дверь открылась и закрылась. В комнату номер 26, переваливаясь, вошел доктор Фелл, без шляпы, неся в одной руке свою палку, а в другой кожаный портфель. Он закрыл дверь в коридор. Положив палку и портфель на учительском столе, он зашел за стол и, глядя на своих компаньонов, длинно и шумно вздохнул.

– Прошу прощения за всю эту конспирацию в духе плаща и кинжала, – начал он. – Мы здесь, мадам и джентльмены, по просьбе капитана Эшкрофта.

– Самого старины Нимрода? – спросил Янси. – Где же сам могущественный зверолов перед Господом?

– Он задержался в другом месте по срочному делу. Поскольку капитан Эшкрофт говорит, что не имеет охоты разговаривать, желание, до сей поры не замеченное в нем, он уполномочил меня изложить вам определенные факты, которые необходимо понять прежде, чем мы сможем понять что-либо еще. Я сам без большого удовольствия смотрю на эту перспективу. Слушать это будет горько, и кое-какие петарды могут взорваться прежде, чем мы закончим. Но это необходимо, у нас нет другого выбора. Если вы устроитесь поудобнее, насколько это возможно при подобных обстоятельствах…

Камилла, Янси и Алан сели за три школьные парты в первом ряду, с некоторым трудом пристроив под ними ноги. Доктор Фелл остался стоять, мучимый тревогой. Из кармана он вынул уже набитую пенковую трубку. Но он не зажег ее, лишь указал черенком на Алана:

– Если на мгновение я мог бы – хрумпф! – воспользоваться методом Сократа, какие самые рискованные вопросы возникают в этом деле?

– Кто убил Генри Мэйнарда и пытался убить Валери Хьюрет? Как объяснить это невозможное убийство?

– Фью! – сказал доктор Фелл с оттенком нетерпения. – Меня интересуют не самые головоломные вопросы, меня интересуют самые рискованные. Как и с кем все это началось? Чьи эмоции начали цепную реакцию, которая завершилась столь ужасным взрывом? Чей характер мы должны рассмотреть прежде всего?

– Вы имеете в виду убийцу?

– Я имею в виду жертву.

– Вы хотите сказать, – вскричала Камилла, – что все началось с мистера Мэйнарда?

– Разумеется! Как далеко мы ни заглядывали бы назад, на горизонте пейзажа мы постоянно видим Генри Мэйнарда. Пусть он присутствует на экране ваших мозгов так же живо, как присутствовал в жизни. Но его внешние физические характеристики – гибкая, подтянутая фигура, всегда тщательно одетая, серебряные волосы, довольно холодные голубые глаза – менее показательны, чем духовные или эмоциональные. Он был человеком с воображением и умом. Он был человеком сильных чувств, обычно подавленных, но они могли и иногда вырывались наружу. Несмотря на убедительное обаяние, которым он пользовался, когда хотел, он был человеком непредсказуемых настроений. По меньшей мере месяц, возможно гораздо дольше, что-то его преследовало и беспокоило. Что это было?

Внешне, по крайней мере, он производил впечатление человека, у которого совсем немного забот. Уже и так обеспеченный, он унаследовал состояние и поместье своего старшего брата. Он добился успеха даже в своем хобби – в академических кругах его высоко ценили. Богатством, здоровьем и восхищением он был одарен в большой степени. Может ли человек просить большего?

И все же он оставался далеко не счастливым; преследовавшее его беспокойство все нарастало. Со времени приезда в Мэйнард-Холл он, по существу, мало что делал, если не считать бесконечных «вычислений» на бумаге, которые он никогда ни с кем не обсуждал и никому о них не рассказывал. Есть ли какие-нибудь указания на то, что это были за вычисления? Хорошо! Предположительно потому, что его дочь возражала против слишком уединенного образа жизни, он пригласил определенных гостей на вечеринку, которая должна была начаться в понедельник третьего мая, и в число этих гостей входили два поклонника, как известно, искавших руки Мэдж Мэйнард. Отметим мельком, что однажды он спрашивал у Мэдж о росте и весе и Риптона Хиллборо, и Янси Била.

Доктор Фелл сделал паузу. Ему ответила Камилла, чуть ли не вскочив от возбуждения на ноги.

– Да! – сказала Камилла. – Меня здесь не было, когда он об этом спрашивал, это было до того, как мы все сюда приехали. Мэдж первый раз сказала мне об этом по секрету, а потом выболтала в библиотеке днем в пятницу, я уверена, что это правда. Но чем это может помочь? Что бы там ни мучило мистера Мэйнарда, разве это не было связано с самой Мэдж?

– В яблочко! – сказал доктор Фелл, постукивая костяшками пальцев по столу. – Его мука – вы использовали очень верное слово! – происходила именно от этого. В этом мы все время соглашались, этого никто никогда не отрицал. Вы, мистер Бил, в некоторых подробностях описывали знаменитый инцидент под магнолиями ночью в воскресенье второго мая. Вы помните?

– Помню, – согласился Янси.

– Мэдж говорила с каким-то неизвестным мужчиной, который ушел как раз перед тем, как появились вы. С чердака вниз пришел Генри Мэйнард, снова в муках, и добавил путаницы в и без того уже запутанную сцену. Он был спровоцирован любопытной вспышкой, когда Мэдж, взорвавшись по каким-то своим собственным причинам, закончила: «Иногда мне кажется, что не стоит…» Что она хотела этим сказать? Как это было связано с муками Генри Мэйнарда?

– Дорогой мой Великий Гоблин, – взревел Янси, – я уже говорил, что не знаю, и задавал вам тот же самый вопрос. Штаны господни, что все это значит? Мы пытаемся узнать, что болело в душе у старикана, но никаких сведений нет!

– Есть! – сказал доктор Фелл.

Положив трубку, он расстегнул металлическую застежку на портфеле, лежавшем на столе, открыл его и залез внутрь. Но не вытащил оттуда никаких бумаг, которые в нем, очевидно, лежали. Вместо этого он снова взял свою пенковую трубку и указал черенком на Алана Грэнтама.

– Подумайте! – сказал он. – По дороге в ресторан «Дэвис» в субботу вечером, если помните, я спросил, есть ли у вас какие-то предположения, объясняющие подчас поразительное поведение Мэйнарда. Вы заострили ситуацию в духе, вполне свойственном викторианским новеллам, предположив, что Генри Мэйнард может оказаться не настоящим Генри Мэйнардом, а только самозванцем. Хотя я был вынужден отвергнуть этот аргумент как ошибочный, но все же ответил вам, что это ведет самым прямым образом к другой мысли. И эта мысль, разумеется, способна многое объяснить в его отношении к дочери.

– Другая мысль, вы сказали? – вскрикнула Камилла. В этот раз она все-таки подскочила, как возбужденная школьница на уроке. – Какая мысль, доктор Фелл? И каким образом, ради всех святых, она могла влиять на его отношение к дочери?

Доктор Фелл взмахнул черенком трубки.

– Потому что Мэдж Мэйнард не его дочь, – ответил он. – У Генри Мэйнарда никогда не было дочери, мисс Брюс; она ему такая же родственница, как и вы. Она имеет все права носить имя Мэдж Мэйнард, хотя и не родилась с ним.

А теперь я должен рассказать вам, что одиннадцать лет назад этот ложный отец, проживая в то время в Нью-Йорке, отчаянно влюбился в шестнадцатилетнюю девушку, которую встретил в приюте Святой Доротеи в Куинсе. Мэдж Макколл, сиротка с богатым воображением, была неоценимой помощницей в обучении младших детей. Но она стремилась к более широким горизонтам, именно об этом она всегда мечтала. Он удочерил ее официально, затем на год отправил ее учиться в лучшую школу в Швейцарии, после чего семнадцатилетняя Мэдж приняла его любовь на тех условиях, которые он предложил. С тех пор она была его любовницей, и эти отношения поддерживались настолько осторожно, что никто ни о чем не подозревал. Его страсть далеко не уменьшалась, напротив, только возрастала с годами. Сама девушка (подлинно добросердечная, с подлинно добрыми намерениями, просто аморальная) была вполне счастлива. Она могла бы продолжать оставаться счастливой, если бы с ними не случилась трагедия, разбившая его жизнь, как, возможно, разобьет и ее, когда природа взяла свое и ее глаза устремились на другого мужчину.

Глава 19

Воцарилось молчание.

Тусклый свет падал с потолка на стоящий метроном, на палку и на открытый портфель перед доктором Феллом. Бормоча что-то, доктор Фелл запихнул трубку в свой карман. Он снова потянулся к портфелю, но опять ничего из него не вынул.

– Если вы хотите документальных подтверждений… – начал он, – однако, поскольку Мэдж сама знала всю правду…

Величественно наклонившись вперед, доктор Фелл моргнул, глядя на Алана, затем на Камиллу, которая снова села, крепко сжав руки. Потом, поглядев на Янси Била, выпрямился.

– Мистер Бил! Я сожалею, что нанес вам столь грубый и прямой удар. Но это было необходимо, вы прежде всех должны были узнать об этом! Лучше вам услышать это здесь от меня, чем обнаружить при других обстоятельствах, возможно, еще более жестоких.

– Все в порядке, Великий Гоблин, – сказал Янси. – Все в порядке.

Он говорил так легко и спокойно, что Алан на мгновение задумался. Голова Янси была повернута в сторону. Внезапно, подобрав свои длинные ноги, он очень резко встал и направился к левой стороне учительского стола, мимо переносной школьной доски на мольберте, к маленькому пианино в углу. Казалось, он рассматривает саксофон, лежавший на крышке пианино. Потом, с лицом абсолютно спокойным, если не считать вертикальной морщинки, образовавшейся между бровей, он повернулся к доктору Феллу.

– Все в порядке, Великий. Гоблин! – повторил он. – Я слышу, что вы говорите, я понимаю, о чем вы говорите. Просто, похоже, это пока не много для меня значит, только и всего. Я все еще в шоке, конечно. Во всяком случае, – взорвался он, – какая разница, что именно думаю я? – Он посмотрел на Алана. – Вот ты, старина. Вся эта история с Мэдж, ты что-то подозревал?..

– Нет, ни на секунду! Но я теперь понимаю, почему капитан Эшкрофт назвал это крупной неприятностью.

– А ты, Камилла? Ты догадывалась?

Камилла уставилась на свои переплетенные пальцы.

– Нет, не догадывалась, хотя должна была бы. Мы все замечали нечто странное в их отношениях, но как же сильно мы ошибались! То, что мы рассматривали как «гипертрофированную заботу» о Мэдж, было всего лишь… о, это не важно!

– Вот и я говорю, милая: не важно. Я пытаюсь понять, что это. Боли нет никакой – пока нет, во всяком случае, – так что я просто хочу знать. Можете вы, наконец, расколоться и рассказать нам, Великий Гоблин? Что навело вас на эту мысль? Кто вас на это навел?

Доктор Фелл скосил глаза.

– Вначале, – ответил он, – это можно было назвать не больше чем атмосферой, предположениями, намеками: тем, что мисс Брюс описала как «нечто странное». Намек на эту странность туманно проявился, когда я первый раз познакомился с ними обоими в Голиафе, во время моей зимней лекционной поездки. Когда он призвал меня из Нью-Йорка и разговаривал со мной в своем кабинете днем в пятницу, ощущения какой-то странности усилились. Говорил ли он о ней, говорила ли она о нем – со мной ли или с кем-либо в разговорах, которые мне пересказывали, – все время чувствовалось, что отношения между отцом и дочерью гораздо более странные, чем я когда-либо встречал.

Нельзя было затронуть ни одну тему, чтобы каждый из них не начинал немедленно говорить о другом. Это было слишком, это было навязчиво! Они говорили не как отец с дочерью; они говорили как тайные любовники, имеющие свои причины для перебранки. Правда, предательские речи раздавались не настолько часто, чтобы привлечь всеобщее внимание. Их близость длилась уже полных десять лет; оба довольно хорошо научились играть свои роли.

– Да, – вскричала Камилла, – вот этого-то я и не могу пережить!

– Если это шокирует вас, мисс Брюс…

– Это меня, в общем-то, не шокирует, хотя не могу сказать, что мне это нравится. Такая разница в возрасте! Такие вещи случаются, мы знаем; долгое время, я полагаю, Мэдж, должно быть, была настолько благодарна ему, что на самом деле считала, что любит его. Но – десять лет вместе! Как они могли рассчитывать, что никто не узнает?

– Ответ, – сказал доктор Фелл, – заключается в том, что никто так и не узнал. Будьте скрытны, мадам и джентльмены, будьте скрытны, вот вам мой совет, и ваш самый строгий сосед будет принимать вас таким, каким вы хотите ему казаться.

С вашего позволения, однако, мы вернемся к фактам, которые могут быть установлены или доказаны.

В кабинете в пятницу Генри Мэйнард без колебаний излагал факты и называл даты. Мэдж, сказал он, родилась в Париже в 1938 году и была крещена в американской церкви на авеню Георга Пятого. Как я и подозревал, он привык пересказывать эти «факты»; он никогда не боялся, что кто-то поставит их под сомнение. Когда какая-то девушка известна всем как чья-то дочь и по крайней мере на людях ведет себя соответственно, кто станет задаваться вопросами или проводить дальнейшее расследование?

Несмотря на сомнения, возникшие в моей голове, я сам бы никогда не стал заниматься расследованием, если бы не одно случайное обстоятельство, которое выдало его. Когда я уходил, чтобы спуститься вниз по лестнице, он вручил мне дневник, в котором одна юная леди в 1867 году описывала смерть коммодора Мэйнарда на берегу. Забудьте на некоторое время об этом дневнике; он просто послал меня в погоню за вымышленным зайцем в ложном направлении по поводу методов убийства. Но наш добрый хозяин рассказал мне кое-что еще.

Направляясь из дома, чтобы посмотреть некие бейсбольные игры на дороге, я заглянул в библиотеку. Над камином, как мне сказали, висит портрет покойной миссис Генри Мэйнард, урожденной Кэтрин Уилкинсон из Атланты. Один взгляд на портрет вновь оживил мысли, все еще бродившие в этих хилых мозгах, когда вся наша компания возвратилась в дом и обнаружила, что из оружейной исчез томагавк, а потом удалилась в библиотеку для медитации.

Ну, я действительно медитировал; клянусь громом, медитировал! Стоя под портретом спиной к нему, я пытался поймать ускользающие воспоминания. Итак, у Генри Мэйнарда были голубые глаза. Возможно, вы заметили голубые глаза женщины на портрете. И вы не могли не заметить, что Мэдж Мэйнард, их предполагаемая дочь, имеет яркие, сияющие карие глаза.

Тогда, стоя под портретом, я нагнал мою ускользавшую память, нашел для нее имя и произнес одно слово. Мисс Брюс играла на рояле. Несомненно, мое произношение оставляет желать лучшего – я заплатил свой штраф непониманием. Все подумали…

– Да? – требовательно спросил Алан.

– Все подумали, что я сказал «Мендельсон», хотя для меня любая аллюзия к классической музыке столь же малохарактерна, как ссылка на высшую математику. Это следует подчеркнуть со всеми возможными смиреннейшими извинениям, но на самом деле я сказал «менделизм».

– Менделизм? – воскликнул Янси, словно отчаянно пытаясь вдохнуть воздух. – Кажется, для вас это что-то значит, Великий Гоблин, но я совсем ничего не понимаю. Что такое менделизм?

– Теория наследственности, – ответил доктор Фелл, – возникшая в результате экспериментов среди растений и живой природы, проведенных аббатом Грегором Менделем из Австрии в девятнадцатом веке. Его последователи, приложившие эту науку к человеческим существам, вывели закон Менделя. И закон Менделя, который не однажды и не дважды подвергали сомнению, но так никогда и не опровергли, устанавливает аксиому на все времена: у голубоглазых родителей не может появиться кареглазый ребенок! Если я что-то и невоспитанно прорычал, ощущая триумф, тому была весьма основательная причина. Это было уже что-то, что могло быть доказано.

– И это было доказано?

– Это, – продолжал доктор Фелл, копаясь в портфеле и вытаскивая оттуда несколько тонких машинописных листков, которые он положил на стол, – копия полного полицейского отчета. Жена Мэйнарда действительно умерла в Париже в тридцать девятом году, как он и говорил. Но ни в мэрии, ни в упомянутой выше американской церкви не было зарегистрировано рождение ребенка. «Дочь» была мифом – что и требовалось доказать.

Опуская еще не решенный в тот момент вопрос, кем же была Мэдж и как она вошла в его жизнь, давайте вернемся к ситуации в Мэйнард-Холле в начале этого месяца и к человеку, который наполовину обезумел от ревности. Она ускользала от Мэйнарда, она нашла кого-то еще! На случай, если вы сомневаетесь в глубине чувств, испытываемых им к девушке, которую он выдавал за свою дочь, – доктор Фелл снова нырнул в портфель, – у меня здесь есть пачка писем, подтверждающих состояние его ума.

Письма, все еще перевязанные широкой розовой лентой, он положил рядом с машинописным отчетом.

– Отправленные из Полчестера, Массачусетс, и датированные между сентябрем и Рождеством шестьдесят первого года, они были написаны Мэдж в Голиаф боготворившим ее пожилым человеком, который принял академическую должность, от которой впоследствии отказался, потому что хотел вернуться к ней. Нет необходимости смущать вас, читая отрывки; они полны поэзии страстной любви. Он забыл это опасное юридическое выражение: «Написанное слово остается». Мэдж тоже забыла об этом – она сохранила письма. Их нашел некто, кого мы называем шутником, некто, интуитивно подозревавший, что происходит между этими двумя одержимыми душами, некто, кто украл письма и намеренно оставил их в этой комнате, чтобы их обнаружила полиция.

– Да, шутник! – вскричала Камилла. – А кто этот шутник?

– Могу я умолять о вашем снисхождении еще на минуту?

– Хорошо…

– Письма, правда, были написаны четыре года назад. Но вряд ли можно сомневаться, что его чувства изменились, когда он планировал свою вечеринку в первую неделю мая. Мы можем пойти дальше – его чувства во сто крат возросли! Четыре года назад на горизонте не было никакого соперника. Теперь соперник появился. Он знал это, учитывая, как он квохтал над Мэдж, хотя так и не смог догадаться, кто это был. Она, в свою очередь, могла только изображать явное безразличие. Если мы вернемся назад с ретроспективной дрожью к той сцене под магнолиями в ночь воскресенья второго мая, станет очевидно, что прерванная вспышка Мэдж должна была закончиться словами: «Иногда мне кажется, что не стоит продолжать весь этот маскарад».

Он-то думал, что стоит! Маскарад должен был продолжаться вечно! И поэтому, решил он, кому-то придется умереть.

Алан выпрямился за партой:

– Он решил, что кому-то придется умереть? Вы хотите сказать?..

– Нет, Генри Мэйнард не совершил никакого преступления! Я сомневаюсь, чтобы он смог бы когда-нибудь воплотить в жизнь свой план. Но он был в таком душевном состоянии, что думал об убийстве и самым тщательным образом планировал его. Посмотрите сюда!

Нырнув еще раз в портфель, доктор Фелл взял два сложенных листка из записной книжки. Насколько Алан мог судить на расстоянии, они были испещрены цифрами и надписями, сделанными твердым, аккуратным почерком.

– Знаменитые «вычисления», – сказал доктор Фелл, возвращая бумаги обратно в портфель. – Записи, над которыми Мэйнард работал некоторое время. Те самые бумаги, которые он держал в таком секрете, о которых он солгал мне и которые, в конце концов, он спрятал в потайном ящике шератоновского бюро в своем кабинете. Детектив-констебль по фамилии Уэксфорд, главный эксперт капитана Эшкрофта по антикварной мебели, обнаружил потайной ящик и его содержимое в субботу. Вы только что видели это содержимое.

То, что Мэйнард разрабатывал, представляло собой полный чертеж, с размерами и спецификациями, для самого эффективного орудия убийства, с которым я только встречался. Нечто математическое, как и можно было ожидать от него; нечто в высшей степени практичное, чем мог бы воспользоваться любой человек с умеренными навыками определенного сорта. Это самое устройство, в руках настоящего убийцы, вернулось бумерангом, чтобы убить самого Генри Мэйнарда. Мэйнард никогда не чувствовал опасности, никогда не думал, как защититься от нее. Его схема должна была быть использована против…

Янси Бил, с выражением лица, близким к коллапсу, все еще стоял рядом с маленьким пианино. Пока доктор Фелл говорил, Янси сделал один неверный шаг вперед.

– Да? – подсказал он. – Я думал, что смогу выслушать все, что вы скажете против Мэдж. Теперь я не так в этом уверен. Но что все это значит? Про Мэйнарда как потенциального убийцу? Кто должен был стать его жертвой?

– Как планировалось с самого начала, насколько я понимаю, жертвой должны были стать либо Рип Хиллборо, либо вы сами. Вы не забыли рассуждения мистера Хиллборо на эту самую тему?

– Нет, но…

– Серьезно он говорил это или нет, но он до опасного близко подошел к истине, когда сказал, что вам обоим следует поостеречься. Мэдж, вы помните, немедленно загорелась и стала спрашивать, что мог бы ее «отец» иметь против любого из вас. Вы не смогли ответить тогда на этот вопрос. Теперь вы можете на него ответить?

– Да, но…

– Подумайте! Вы и мистер Хиллборо были двумя признанными соискателями руки Мэдж. Вы оба молоды, оба хорошо выглядите, он ненавидел вас обоих! Хотя, казалось, Мэдж не отдавала предпочтения ни одному из вас, разве это не могло быть ширмой, чтобы скрыть свою страсть к тому или другому? Такая мысль непременно должна была прийти к Мэйнарду. В самом деле, когда мы сами посмотрим на настоящего убийцу…

– Полегче, Великий Гоблин! Давайте-ка полегче! Вы что, хотите сказать, что убийцей может быть либо Рип, либо я?

– Одну минуту, сэр. Мы смотрим на это не нашим собственным взглядом, мы смотрим на все глазами Генри Мэйнарда, человека далеко не первой молодости, мучимого жгучей ревностью. Если вы сами когда-либо испытывали чувство ревности…

– Если я испытывал чувство ревности, бога ради!

– И все же, в глубине души, планировал ли когда-либо Мэйнард убийство по-настоящему? Здесь я попадаю в область догадок. Он любил побаловаться с планами и цифрами; жестокая реальность – совершенно другое дело. Ибо что же произошло? Знаменитый воскресный вечер под магнолиями, гости, приезжающие на следующий день, Мэдж в объятиях – кого же? Вы, мистер Бил, сказали, что это были вы. Он сомневался в этом, у него имелись причины сомневаться. Но если не вы, то кто же? Он не знал, он не мог догадаться. Алан Грэнтам и я можем засвидетельствовать, что это неведение сводило его с ума.

– И что случилось?..

– В среду пятого мая он полетел в Ричмонд. Дотоле подавленный человек возвращается в субботу в совершенно другом настроении: веселый, жизнерадостный, почти беззаботный. По трезвому размышлению, становится ясно, что он бросил свой проект убийства и отказался от него. Возможно, в нем проснулось некое запоздалое чувство юмора, когда он обнаружил всю абсурдность ситуации: не мог же он планировать смерть каждого мужчины, оказавшегося рядом с Мэдж? Возможно, сказался просто здравый смысл Мэйнарда. «Пусть будущее само о себе позаботится, – должно быть, в этом направлении и двигались его мысли. – Я не буду жить вечно. Но она есть у меня сейчас, и я постараюсь получить как можно больше, покуда еще есть время». Инстинкт не предостерег его в субботу утром восьмого числа – ему оставалось жить меньше недели.

И именно здесь мы видим противоположные течения, противоположные цели, которые еще более ухудшили и без того плохую ситуацию. Позвольте мне попытаться прояснить это.

Два человека уже проникли в смысл этого дела и ухватили суть происходящего. Один, убийца, нашел чертеж Мэйнарда и сделал подлое дело. Другой, которого мы договорились именовать «шутником», впоследствии писал послания на школьной доске. Между этими двумя лицами, как только преступление было совершено, началась война. И все же каждый здесь неправильно понимал мотивы другого. И мы тоже неправильно все понимали.

– Я уже спрашивала раньше, – вскричала Камилла, – но, боюсь, придется спросить опять! Если вы не хотите ничего говорить об убийце, то кто же шутник?

– Может, вы мне это и скажете? – предложил доктор Фелл. – Вас не было на чердаке в пятницу днем, когда мы услышали, как некая особа, находясь как бы за сценой, на лестнице, воскликнула: «Вы не знаете, что здесь творится, я не могу этого выносить!» Но другие факты видели и слышали мы все.

Та же особа впоследствии покинула Мэйнард-Холл, поспешно уехав на машине. Ее не было в Холле, когда капитан Эшкрофт получил анонимный телефонный звонок (из средней школы «Джоэль Пуансет» – теперь это уже представляется совершено очевидным). Та же особа возвратилась незадолго до шести часов, когда она налетает на Генри Мэйнарда и называет его обманщиком. В субботу днем она налетает на Мэдж, на том же самом основании.

– Вы говорите о Валери Хьюрет, не так ли?

– Именно! Леди с очень развитой интуицией, как я уже заметил. Напряженная, в некоторой степени отчаявшаяся. Как удобно она присутствовала в двух случаях и «находила» послания, которые, как считалось, настолько ее пугали!

– Значит, Валери писала все это сама? И она всегда была права?

– О нет, – сказал доктор Фелл.

Выудив из кармана набитую трубку, он зажег ее, затянулся и выдохнул большое облако дыма.

– Она очень быстро почувствовала истинные взаимоотношения между предполагаемыми отцом и дочерью. Но решила, что это инцест, что и привело ее в ужас. Это и было мотивацией поступков миссис Хьюрет с самого начала и до конца. Именно потому, что она казалась правой во многих отношениях и вела нас прямо к методу убийства, когда у нее самой лишь брезжила верная идея, мы упустили другую (и ошибочную) интерпретацию, которую она пыталась донести до нас.

Возьмем написанные мелом послания, начиная со второго, в котором начинались обвинения. «Человек, которого следует искать, – любовник Мэдж. Найдите его, не отказывайтесь от ее допроса. И если вы узнаете об убийстве, продолжение последует завтра».

Мы интерпретировали это как ссылку на неизвестного любовника, неуловимого дружка из-под магнолий, который был одновременно и убийцей. И мы были правы. Это оказалось правдой.

Но об этом ли на самом деле гласило послание? Означало ли оно именно это? Перед «Если вы узнаете об убийце» обратите внимание на квалифицирующее «и».

Третье и четвертое послания завершают обвинение и показывают, что в действительности пыталась сказать нам миссис Хьюрет. Третье отсылает нас в Форт-Молтри: «Там есть фотография, которая может вас просветить». И «Ваш, в дань памяти великого человека». Воображение миссис Хьюрет, бывшей школьной учительницы, стимулировал Эдгар Аллан По. Потому что здесь она была действительно на верном пути.

– Но не на верном пути в отношении всего остального? – предположил Алан.

– Не на верном пути в отношении всего остального, – согласился доктор Фелл. – После того как Валери украла пачку писем у Мэдж, чтобы мы потом их обнаружили, она написала свое четвертое послание как прощальное. Когда она говорила о любовнике Мэдж, то имела в виду не неуловимого дружка и не убийцу. Она имела в виду Генри Мэйнарда и то, что она считала отвратительными инцестуальными отношениями. Мэйнард был любовником Мэдж, разумеется. Но представляется сомнительным, что миссис Хьюрет когда-либо подозревала о существовании другого любовника, более важного, который…

– Ну, в самом деле! – воскликнула Камилла. – Один любовник, два любовника, а еще кто-нибудь есть? Я не обвиняю Мэдж в том, что она какая-то Мессалина, потому что знаю, это не так, но сколько мужчин ей было нужно?

– Оставь ее в покое! – рявкнул Янси. – Мэдж делала только то, что ей приходилось делать, потому что старый черт заставлял ее. Ей это не нравилось, знаешь ли!

– Ну, не знаю, не знаю. И пожалуйста, скажите нам, доктор Фелл, – в голосе Камиллы послышалась нотка отчаянья, – что именно имела в виду Валери?

– Мы знаем, что она имела в виду, – ответил доктор Фелл, доставая из портфеля еще какие-то машинописные листочки. – Вот копия заявления, которое она сделала в госпитале капитану Эшкрофту, являющегося впечатляющим дополнением к нашему списку документальных свидетельств.

Ее главной целью было разоблачить инцестуальные отношения и раздуть этот факт до небес. Она не стала выступать с открытым обвинением. Ей надо было поиграть в призрака, она должна была прятаться, она должна была нашептать на ухо закону. Но настала необходимость снять маску, и Валери выбрала своего собственного кандидата на роль убийцы. Когда она пришла сюда прошлой ночью в состоянии такого нервного возбуждения, она была озабочена кое-чем еще, помимо инцеста. Если бы пуля не заставила ее замолчать на полуслове, она обвинила бы Мэдж Мэйнард в деянии еще более мрачном.

– Мэдж?

– Вопреки правдоподобию, вопреки разуму, она настаивала перед капитаном Эшкрофтом – и, вероятно, все еще настаивает! – что сама Мэдж должна была подстроить смертельный капкан для своей жертвы. Не важно – как! Она ненавидит Мэдж, вы знаете. И пусть я повторяюсь, но она сейчас просто не способна рассуждать разумно.

Мы тем не менее не должны недооценивать вклад миссис Хьюрет в это расследование. Хотя она ошибалась во всех отношениях, за исключением того громогласного намека на Эдгара Аллана По, она с самого начала оказала нам неоценимую помощь. Ее ошибки были нашими приобретениями. Ошибаясь, она направляла нас на верный путь. Этот парадокс можно будет полностью оценить позже.

Доктор Фелл сделал паузу.

Его трубку потухла. Засунув ее себе в карман, он достал большие бронзовые часы, на которые пристально посмотрел, мигая.

– Говоря о времени, – продолжал он, – уже далеко за полночь, и время приближается к часу ночи. Архонты афинские! Наверняка…

Часы вернулись обратно в карман доктора Фелла. Уже несколько минут Алан сознавал, что в затемненной комнате было не только душно, но еще и холодно. Он взглянул на закрытую дверь в коридор. То же самое сделал и доктор Фелл, который, казалось, чего-то ждал. Потом Алан посмотрел на Камиллу и на Янси они тоже ждали.

Кто-то легонько постучал по матовой стеклянной панели на двери, и она отворилась. В проеме стоял сержант Дакуорт, молодой, с тяжелой челюстью и с видом столь же заговорщицким, сколь олицетворявшим срочность. Он приблизился к доктору Феллу так же осторожно, как мог бы двигаться по минному полю, и заговорил тихим голосом:

– Все устроено, сэр. Вы тоже готовы?

– Сержант, мы готовы уже некоторое время.

– Не смогли прибыть раньше, сэр! Причина…

– Причина мне понятна. Но я предупреждал капитана Эшкрофта насчет его идеи. Она может не сработать, вы знаете.

– Сэр, она уже работает.

– Что нам надо делать?

Сержант Дакуорт посмотрел на Янси:

– Вы…

– Я?

– Совершенно верно. Следуйте за мной на улицу, делайте все, что делаю я, издавайте как можно меньше шума. – Я беру его на место, сэр, – объяснил сержант Дакуорт доктору Феллу. – Он там будет как раз под рукой – для акции.

– Какой еще акции? – потребовал ответа Янси.

– Эта леди и вы двое. Медленно досчитайте до пятидесяти, потом идите за нами. Выходите через боковую дверь и поднимитесь по трем маленьким ступенькам на край игровой площадки. Но дальше не ходите, оставайтесь там и наблюдайте. Никакой опасности для леди нет, ни для кого опасности нет. Вы будете находиться чуть ли не в сотне футов от места. Вы все увидите, когда зажжется свет.

– Когда я пришел сюда, – заметил доктор Фелл, – довольно ярко светила луна. Нас не увидят?

– Ни в коем случае, сэр. Небо заволокло тучами, там все черно, как ваша шляпа. К тому же поднимается ветер, дождь начнется еще до окончания ночи.

– Мрак луны? Не повредит ли, если мы будем разговаривать?

– Говорите, если хотите, только не очень громко. Потом, когда вам передадут, что кое-кто появился, замолчите и не двигайтесь. Значит, договорились? Мистер Бил, пойдемте.

Теперь, когда ему было чем заняться, Янси выглядел намного лучше. Он двинулся следом за сержантом Дакуортом и ушел. Через несколько мгновений Алан, который считал в уме так же, как и остальные, больше не мог себя сдерживать.

– Доктор Фелл, – сказал он, – сержант Дакуорт все время говорил о каком-то месте. Что это за место?

Неторопливым движением доктор Фелл взял свою палку с учительского стола.

– Место, о котором шла речь, – двадцать один, двадцать два, двадцать три, – это свалка металлолома ярдах в сорока на восток от этого здания. – Он посмотрел на Камиллу. – Эта свалка, мисс Брюс, играет немаловажную роль в нашей проблеме. Не презирайте эту свалку, умоляю вас!

– Если вы имеете в виду, что я морщила нос перед капитаном Эшкрофтом, я не скажу вообще ничего. Но Алана просто распирает от любопытства, правда, Алан?

– Да! Вы сами, магистр, постоянно говорили о методе убийства, который назвали смертельным капканом. Предполагается, что мы поймем этот метод, думая об Эдгаре Аллане По?

– Да, если мы думаем о нем в связи с «Золотым жуком». Что происходит в этом рассказе?

– Эксцентричная личность по имени Легран разгадывает криптограмму, которая приводит его к закопанному сокровищу.

Доктор Фелл наконец досчитал до пятидесяти. Переваливаясь, двинулся к двери, и Алан с Камиллой последовали за ним. Они все были в коридоре, и доктор Фелл уже наклонился вперед, чтобы открыть боковую дверь, когда он заговорил снова:

– Не останавливайтесь на этом, продолжайте! Что делает Легран, расшифровав криптограмму?

– «Хорошее стекло в трактире епископа на чертовом стуле». «Хорошее стекло» – это телескоп. Он…

За дверью стало видно, что весь туман разошелся под порывами влажного ветра. Сержант Дакуорт не преувеличивал, говоря о темноте. Они все споткнулись на маленьких ступеньках, ведущих вверх на уровень земли. Когда все собрались наверху, Алан обнял Камиллу.

– Ну? – подсказал доктор Фелл. – Про Леграна?

– Когда он посмотрел через телескоп на данную возвышенность, он увидел череп, прибитый к ветке дерева внутри листвы. Через левый глаз мертвой головы на длинной нити был опущен скарабей, или золотой жук, чтобы указать направление…

Около уха Алана что-то зычно зашипело.

– Архонты афинские, сэр! Разве вы не видите?

– Вижу? Что вижу? У нас нет никакого черепа, через который можно опустить длинную нить.

– Нет, – ликовал доктор Фелл. – Но у нас есть дерево! В самом деле, у нас есть шесть деревьев в ряд – нам известна их высота. А что, как вы сами указали, находится прямо на линии с этими деревьями на небольшом расстоянии? Разве это теперь не предельно ясно?

– Это может быть ясно для вас, магистр, но это не очень ясно для нас. Вы говорите, что Генри Мэйнард разработал эту схему и спрятал свои записи в потайной ящик бюро. Вы говорите, что настоящий убийца обнаружил записи и использовал их. Но если сама Мэдж не могла найти потайной ящик в бюро, как, к черту, мог найти их убийца?

Бесшумная тень вырисовалась перед ними из темноты. После первого испуга Алан скорее почувствовал, чем увидел, что это сержант Дакуорт, показывающий жестами, что надо присоединиться к тишине.

Потом сержант растаял. Никто после этого не вымолвил ни слова, хотя соблазн был очень велик. Алан уже не мог определить, сколько они ждали. Должно быть, очень короткое время, каким бы долгим оно ни показалось.

Даже на расстоянии меньшем, чем сорок ярдов, которые называл доктор Фелл, высокий, покрашенный коричневым забор вокруг свалки металлолома был совершенно невидим. Среди досок забора, вспомнил Алан, были главные ворота, ведущие к дороге, насколько он помнил, были еще и маленькие ворота на стороне, расположенной ближе к школе. Впрочем, поскольку он ничего не мог видеть, это вряд ли имело значение. Мириады ночных шумов ткали свою ткань: ветер, волновавший верхушки деревьев, какое-то шевеление в траве, телеграфный стрекот сверчка, ничего больше.

Был ли еще какой-то звук? Кто-то приближался, подумал он, но не по дороге, а по траве на обочине к северу от нее – так же, как он и Камилла шли предыдущей ночью. Если только он не вообразил себе все это…

Алан не воображал этого. Послышался неосторожный звук шагов, пересекающих дорогу. Несмотря на темноту, кто-то с мрачной решимостью направлялся к помещениям Р. Гэйддона, подходя все ближе и ближе. Алан, чувствуя, как рука Камиллы крепче сжала его плечо, сам сделал шаг вперед.

Последовала вспышка света. Если бы наблюдатели были ближе, всех троих полностью ослепило бы. Но сейчас они увидели.

На свалке имелось, собственно, два входа – главные ворота, ведущие к дороге, с вывеской Р. Гэйддона, и небольшая дверь, вырезанная в заборе на стороне школы. И те и другие были распахнуты. Через последние ворота, постепенно приобретая форму…

Дверь маленького офиса внутри забора распахнулась, посылая ослепительный свет на загроможденный двор. Этот свет, вместе с лучами трех мощных электрических фонарей, захватил кого-то в свои сходящиеся лучи и держал его, словно прожектором.

– Держите! – проревел голос. – Задержите его именно там!

События внутри забора, казалось, бурлили. Алан увидел капитана Эшкрофта, бегущего вперед, вместе с Янси Билом рядом с ним. Он также увидел, на расстоянии, лицо человека, пойманного этими сходящимися лучами. Этот человек, державший что-то в правой руке, отвел ее назад, словно собираясь сделать бросок. Руку поймали сзади, что-то с грохотом упало; полдюжины мужчин обступили его. И наконец, доктор Фелл нарушил молчание.

– Как можно было так легко обнаружить потайной ящик в бюро? Ну, тот, кто начинал свою карьеру, делая шкафы, вероятно, знал, где искать его. – Потом голос доктора Фелла загудел: – Да, вот убийца и так называемый друг семьи – Боб Крэндалл.

Глава 20

Пасмурное небо словно отражало общее настроение. Во второй половине дня в пятницу двадцать первого мая, ровно через неделю после того, как доктор Гидеон Фелл взялся за это дело, он был готов закрыть его. Пять человек собрались в заднем саду Мэйнард-Холла. Если не считать капитана Эшкрофта, это были те же слушатели, перед которыми доктор Фелл толковал о средней школе «Джоэль Пуансет» вечером в прошлое воскресенье.

Сам доктор Фелл, сидящий, словно на троне, в углу тяжелой кованой садовой скамьи, стоявшей около солнечных часов, курил свою пенковую трубку, палка его была зажата между коленями. Камилла Брюс и Алан Грэнтам сидели на легких садовых креслах из металла и пластика. Янси Бил, затерянный в своих печальных мыслях, занимал другое такое же кресло. Капитан Эшкрофт, который не мог сидеть или стоять спокойно, бродил взад-вперед по дорожке. Как раз к капитану Эшкрофту и обратился доктор Фелл:

– Есть что-нибудь еще, что вам хотелось бы знать, сэр?..

Капитан мгновенно прекратил расхаживать.

– Мне известно вполне достаточно, благодарю вас. Кое-что есть у меня в голове, кое-что в моей записной книжке. В общем, у меня все есть. О чем я все время думаю… Крэндалл! – сказал он злобно. – Этот малый, Крэндалл!

– Ага?

– Это моя вина, я знаю. И все же кто мог предполагать, что у него был с собой цианид и он проглотил его, когда попался? Обычно думаешь о капсулах с цианидом во время войны. И не думаешь о них, когда обыскиваешь человека, только что арестованного за убийство. Хорошо! У него был цианид, он проглотил его, он так же мертв, как и бедняга Генри.

Может быть, это не так уж и плохо? Доказательства на суде по делу об убийстве всегда довольно рискованная вещь, даже если их и полно! Возможно, нам удалось бы добиться, чтобы его признали виновным, а с другой стороны, возможно, и нет. Так что в этом отношении можно сказать, что все обернулось к лучшему. Но…

Как насчет дружка Мэдж? Дружка, которого мы искали, «молодого» дружка, как мы все вначале думали? У него был удивительно молодой голос, я это признаю. По голосу ему можно было дать не больше тридцати. И он был очень активный малый. Но «молодой» дружок, король Коль, был человеком примерно того же возраста, что и сам Генри Мэйнард. Разрази меня гром, как вам нравится ЭТО?

– Сэр, – возразил доктор Фелл, – разве это настолько удивительно? Первый мужчина в ее жизни, в возрасте семнадцати лет, был тридцатью годами старше ее. Если десять лет спустя она обратила свой взор на кого-то ненамного моложе, но на того, кто гораздо лучше знал, чем покорить ее, разве это так уж удивительно, в конце концов?

– Минуточку, мой друг! Я могу понять, как Крэндалл увлекся (и больше чем увлекся!) ею. Чего я не понимаю, чего я не могу понять – это как она могла увлечься им. О чем она-то думала?

Камилла заговорила с глубокой горечью:

– Почему бы вам не спросить об этом ее саму, капитан Эшкрофт? Она сейчас в доме, почему бы вам не пойти туда и не спросить? У некоторых женщин в самом деле имеется слабость к пожилым мужчинам; пару раз я размышляла о Мэдж и мистере Крэндалле, хотя никак не могла до конца в это поверить. Но разве у нас здесь недостаточно грязи, скандала и суматохи, не так ли? Почему бы вам не пойти и не спросить у нее самой?

– Нет, благодарю вас, мэм, только не я! Здесь и так уже более чем достаточно неприятностей, как вы заметили. И у меня все же сохранилось немного порядочности, хотя я и полицейский. Но вы действительно подозревали, что между этими двумя происходит что-то странное?

– Я задумывалась, только и всего.

– Это было как-то связано с ревностью, не так ли?

– Отчасти да. Но стоит ли сейчас вдаваться в это?

– Да! – рявкнул капитан Эшкрофт. – Думаю, что стоит. Если вы это подозревали, мисс Брюс, расскажите, что именно вас на это натолкнуло.

– Возможно, то же самое, что вызвало подозрения и у доктора Фелла. Камилла вцепилась в подлокотники кресла. – Мэдж и Боб Крэндалл вели себя на людях очень просто, как послушная племянница и чуть вульгарный дядюшка. Но невозможно было не заметить, что она ловила каждое его слово. Она была абсолютно поглощена им. Да, он знал, чем пленить ее. Потом, во второй половине дня, в пятницу… вас тогда не было, капитан, но Алан и Янси были…

– Ну?

– Мы были в библиотеке, когда Валери Хьюрет подъехала к дома незадолго до шести часов. Мэдж выглянула в окно и сказала: «Вот она, мистер Крэндалл! Вот ваша подружка снова вернулась!»

Я, конечно, не могу повторить тон, которым она это произнесла: «Вот ваша подружка снова вернулась!» Но мне показалось, что это не совсем шутливое замечание, каким оно должно было выглядеть, какую-то секунду в нем звучала настоящая ревность. И я призадумалась.

Потом было еще это отношение Боба к Мэдж, если наблюдать за ним со стороны. Как-то раз, кажется, во вторник накануне убийства, Рип и Янси заспорили, кто из них сможет вскарабкаться по северной стене дома, где нет никаких глициний. И кто же это проделал? Вовсе не Рип и не Янси. Боб Крэндалл взлетел вверх по этой стене, как цирковой атлет. Так кто же из них на самом деле хотел произвести впечатление на Мэдж? Конечно, это мелочь, да и пришло мне в голову только позже. Но из таких мелочей складывалась вся картина. – Доктор Фелл выдохнул дым. – К тому же не следует забывать, продолжил он, – случай с напуганной горничной. Во вторую половину дня в субботу, после убийства, четверо из нас поехали в Форт-Молтри. Валери Хьюрет закатила скандал Мэдж, еще не покидавшей комнаты, но уже вышедшей из состояния прострации. Капитан Эшкрофт и я знаем (всем остальным этого не сказали), что именно произошло, когда миссис Хьюрет ворвалась в ее комнату. Горничная по имени Джудит, проходя мимо, услышала оскорбления. Вскоре после этого Джудит показалось, что она видела, как миссис Хьюрет набросилась на Мэдж в физическом смысле, и понеслась вниз с этими новостями. Мистер Бил не мог прийти на помощь Мэдж – он уехал вместе с нами. Мистер Хиллборо и мистер Крэндалл были вместе в фойе внизу. Мистер Хиллборо, признанный соискатель ее руки, не пришел ей на помощь, он скромно оставался в стороне, а потом понесся разыскивать нас. Именно Боб Крэндалл взбежал наверх и попытался прорваться в спальню. Если мы вспомним последовательность событий…

– Последовательность событий, это верно! – воскликнул капитан Эшкрофт, щелкая пальцами. – Я знал, что есть что-то еще. Теперь слушайте, вы все! – Он кивнул в сторону дома. – Дакуорт и Кингсли находятся там, они приготовили что-то вроде следственного эксперимента, чтобы показать, как было совершено убийство. Давайте разберемся с этим. Мне нужно написать последний отчет, прежде чем мы закроем дело. Доктор Фелл, не расскажете нам о братце Крэндалле?

– С самого начала?

– Ну, почти с самого начала. Что он сделал, как он сделал, шаг за шагом всю эту хитрую историю. Он был очень скользкий и умный человек, не так ли?

– Несомненно. Его роль откровенного друга семьи, простого прямого человека – это маска, которую надевали на себя многие лицемеры начиная с Яго…

– Но разве вы не говорили, что он был романтиком? – спросил Адам.

– Говорил, он и был им. Никогда не следует забывать, однако, что обратная сторона романтизма – это слепая, бесчувственная черствость, которой обладали и некоторые нацистские лидеры. И как нацистский лидер, он тоже принял яд, когда его загнали в угол. – Мгновение доктор Фелл задумчиво курил, переводя взгляд с Алана на Камиллу и на Янси. – В наши дни постоянных авиаперелетов его первое действие удивляет. Он должен был прибыть сюда на вечеринку. Он и прибыл в пятницу седьмого мая. Но теперь у нас есть доказательства, и об этом вам расскажет капитан Эшкрофт, что перед этим Крэндалл нанес сюда тайный визит. В воскресенье второго мая в потрясенном состоянии он прилетел в Чарлстон, остановился в «Схоластике», маленькой гостинице на Колледж-стрит. Он взял напрокат машину в агентстве по прокату автомобилей «Красный щит» для поездки на остров Джеймс. Он виделся с Мэдж под магнолиями и улетел на север на следующий день, но снова вернулся в пятницу с практически законченным планом.

Он хотел эту девушку, он очень сильно ее хотел. Из того, что выболтала Мэдж, становится ясно, что она лелеяла тщетную надежду: она и ее обожатель-газетчик смогут продолжать свой роман открыто; Крэндалл пойдет к человеку, которого она все еще притворно называла отцом, объяснит ему, что они любят друг друга, и он поведет Мэдж под венец под звуки свадебных колоколов. Догадавшись об истинных взаимоотношениях между Мэдж и Генри Мэйнардом – он так никогда до конца и не признался ей в этом, – Крэндалл понял, насколько тщетной и иллюзорной была ее надежда. Он мог заполучить эту девушку, со свадебными колоколами или без них, только устранив одно препятствие. И тогда…

Янси Бил вдруг выпрямился:

– Минутку, Великий Гоблин! Я почти со всем согласен. И все равно! Вы говорите, что той воскресной ночью с Мэдж был Боб Крэндалл?

– Именно так.

– Но я, к черту, чуть было не натолкнулся на них! И я только что вспомнил, что она называла его глупым мальчишкой. Глупый мальчишка или глупыш, уж не помню. Бобу Крэндаллу было пятьдесят четыре года. Могла ли она называть его глупым мальчишкой?

– Вы помните, – спросил доктор Фелл, – что она называла глупышом и капитана Эшкрофта? Это просто оборот речи, который часто используют женщины, которые считают некоторых представителей нашего пола весьма инфантильными существами. Даже мне это говорили в свое время.

– Тогда еще один момент! Вы сказали, что папаша Мэйнард разработал план убийства, которым на самом деле не собирался воспользоваться, а Боб Крэндалл обнаружил его записи и совершил подлое дело. Что вообще заставило его начать искать эти записи? Откуда он узнал, что существует какой-то план?

– Хотя у нас нет прямых доказательств, довольно обоснованные заключения приводят нас прямиком обратно к нашей истории. Мэдж, узнав о загадочных «вычислениях» Мэйнарда, озадаченная и обеспокоенная ими, готова была говорить на эту тему с любым, кто ее слушает. Крэндалл видел ее воскресной ночью, без сомнения, она ему тоже рассказала. Если Генри Мэйнард никогда не понимал Боба Крэндалла, мы можем быть уверены, что Боб Крэндалл понимал Генри Мэйнарда. Он понял ход мыслей Мэйнарда так же, как позже понял их я сам. " Ибо смотрите! В пятницу седьмого числа – всего за неделю до убийства – он появляется официально. Мэйнард отсутствовал в Ричмонде, оставив ему на двадцать четыре часа свободное поле деятельности как в отношении Мэдж, так и в отношении шератоновского бюро в мансарде. Все трое жили в Голиафе, Коннектикут, где Крэндалл по-прежнему продолжал жить. Если он слышал о потайном ящике раньше, теперь у него появилась возможность без помех найти его.

Потайной ящик был расположен, как и обычно, за настоящим ящиком бюро: эврика! Там находился полный чертеж для убийства, который Крэндалл адаптировал для своих целей и использовал против его создателя: осанна!

Он не стал забирать бумаги из ящика, зачем ему было это делать? Если Мэйнард обнаружил бы, что бумаги исчезли, он мог бы заподозрить, к чему идет дело, а этого не должно было произойти. Его добрый друг Боб Крэндалл мог скопировать или запомнить все, что необходимо.

Ну а после его приезда в пятницу вечером начались фейерверки. Пугало, которое было столь необходимо ему, он украл из сада и спрятал под перевернутым корытом в одной из хижин рабов. Он украл пугало не раньше половины четвертого утра; до этого, я подозреваю, он провел ночные часы с Мэдж.

После того как он уже забрал и спрятал пугало, мисс Брюс увидела, как он прокрадывался обратно в дом. На нем, возможно, была надета маска из чулка, а возможно, и нет. Она сама точно не помнит, видела ли ее. Среди его вещей потом никакой маски не нашли, но ведь он мог ее и уничтожить. Во всяком случае, у него было время незаметно проскользнуть к себе в комнату и изобразить сонливость – у него даже не было необходимости изображать раздражение во время поисков воображаемого грабителя.

Вплоть до следующего четверга не происходит никаких новых неприятностей, до вечера накануне убийства, до ночи, когда Боб Крэндалл ставит свой смертельный капкан. В половине второго ночи его видят идущим на восток по берегу и несущим пугало на плече, но его видел свидетель, который ничего не подозревал. О пугале вы спорили, а все остальные материалы для смертельного капкана были здесь под рукой. Большая часть из них была у вас все время перед глазами, остальное я тщательно описал вам.

Тут вмешался Алан:

– Зачем ему нужно было пугало? Это было…

– Это было именно то, что вы сами предполагаете: одетая в одежду Генри Мэйнарда кукла или манекен, который должен был изображать самого Мэйнарда. Давайте теперь посмотрим.

Как обычно, трубка доктора Фелла потухла. Он положил ее в карман, потом поднялся на ноги с помощью палки-трости и обратился к капитану Эшкрофту:

– Сержант Дакуорт и детектив Кингсли, вы сказали?..

– Они уже готовы, они только что подали сигнал из верхнего окна. Я попрошу Кингсли снести другой манекен вниз, а Дакуорта исполнить этот трюк сверху.

– Будьте так любезны. Благодарю вас. А остальных – хрумпф! – я бы любезно попросил следовать за мной.

Капитан Эшкрофт пошел в дом, а остальные двинулись за доктором Феллом вокруг южной стороны дома к фасаду, а потом в северном направлении, пока не остановились на траве, за которой пролегала передняя терраса.

Сегодня слой раскрошенных устричных раковин выглядел разглаженным и подметенным. Зеленые столик и кресло стояли на своих обычных местах в середине террасы, но заметно ближе к переднему краю. Справа от террасы поднимался ряд из шести тополей.

Доктор Фелл указал на них.

– Было замечено, – сказал он, – что ряд деревьев, особенно крайнее дерево ближе к дому, расположен на одной линии с флагштоком и одной с ним высоты. Еще раз обратите внимание, что флагшток поднимается на пару футов над дальним окном некоей комнаты на спальном этаже. Чьей комнаты? Мы могли бы сказать об этом давно. – Доктор Фелл посмотрел на Алана. – Когда Генри Мэйнард в первый раз принимал нас в своем кабинете на верхнем этаже, он провел нас через бильярдную комнату в чулан, чтобы показать нам оттуда через окно Форт-Самтер. Это было дальнее окно дальней комнаты, с левой стороны, если стоять внутри и смотреть на улицу. Он дал мне полевой бинокль, вот этот бинокль, – продолжал доктор Фелл, вынимая его из своего бездонного бокового кармана, – и попросил меня посмотреть по линии так, чтобы флагшток оказался внизу.

Чья спальня, последняя на северной стороне в передней части дома, находилась как раз под ним? Боба Крэндалла, как мы узнали в тот вечер. Флагшток, следовательно, поднимается как раз перед окном этой спальни.

Разве не просто было бы для обитателя комнаты добраться до флагштока? Просто. Каждая спальня имеет два окна с кондиционером в одном из них. Но в каждой спальне в передней части дома кондиционер установлен на правом окне, если стоять лицом к улице. Бобу Крэндаллу надо было только открыть левое окно (они открываются бесшумно), и флагшток оказывался в пределах досягаемости.

– Да, – сказала Камилла, – но в пределах досягаемости для чего?

Доктор Фелл передал полевой бинокль Алану.

– Попробуйте первым, – предложил он. – Начните с вершины флагштока, маленького шкива, по которому бежит веревка, когда поднимают флаг. Медленно смотрите через эту точку на вершину ближайшего дерева. Вы видите хоть что-нибудь, все равно что, растянутое между шкивом флагштока и вершиной дерева?

Алан поднял бинокль и установил фокус.

– Там ничего нет! – отрапортовал он через некоторое время. – Я вообще ничего не вижу.

– Нет, вы ничего не видите. Вы ничего и не увидели бы, даже если это было бы всего в нескольких футах от вас. На самом деле там кое-что натянуто: одна из крепчайших рыболовных лесок «монофиламент». Кто-нибудь еще хочет посмотреть? Вы, мистер Бил?

– Нет, спасибо, Великий Гоблин. – Янси отшатнулся. – Я верю на слово вам и Алану. Мне не нужен этот чертов бинокль!

– И мне он тоже не нужен! – сказала Камилла. – Алан, отдай его, пожалуйста, обратно доктору Феллу. Я начинаю кое-что понимать.

– Если вы внимательно посмотрите на вершину самого дерева, – доктор Фелл взял бинокль, – вы сможете различить остальные детали. С вершин каждого из тополей были сняты несколько ветвей и небольшое количество листвы, за исключением деревянного выступа в форме рогатки. На этой рогатке лежит сбалансированный небольшой кусок железа, из тех, что можно найти среди мусора на любой свалке металлолома. В начале этого дела капитан Эшкрофт заметил, что такое ранение могло быть нанесено с помощью орудия подобного типа. Так оно и было.

Убийца установил свой капкан в четверг ночью. В подвале у него было несколько мотков рыболовной лески, от толстой до тонкой. Из небольшого отрезка лески он сплел крохотную сетку, чтобы положить в нее железный груз и закрепить его. Измерив полную длину отрезка, который был ему необходим, чтобы протянуть леску от флагштока к дереву, он сначала привязал один конец к сетке вокруг груза. Он сбросил груз из окна, протянул другой конец лески через шкив и привязал его к флагштоку.

Сделав потом еще одну вещь, какую именно, скоро станет ясно, он был теперь готов покинуть дом и подготовить дерево. У человека, который мог лазать так, как он, с тополем не возникло никаких проблем. Груз на леске поднялся наверх вместе с ним, чтобы оказаться подвешенным на рогатке, которую он либо нашел там, либо вырезал с помощью инструментов, которые у него имелись.

Когда все приготовления были закончены, принес ли он пугало из невольничьей хижины для репетиции? Очевидно, да, хотя мы не можем быть в этом уверены. Но, говоря о репетиции…

Доктор Фелл сделал жест в направлении дома. Дальнее окно комнаты, бывшей прежде комнатой Боба Крэндалла, было теперь открыто, и оттуда высовывался сержант Дакуорт. За ним вырисовывалась фигура капитана Эшкрофта. Теперь доктор Фелл указал на портик Мэйнард-Холла. Из парадной двери вышел седоватый человек средних лет, детектив Кингсли, который нес…

– Да! – сказал доктор Фелл. – Еще один костюм из гардероба Мэйнарда, еще один тщательно приготовленный манекен. Для того чтобы продемонстрировать…Он начал говорить торопливо, но, увидев лицо Камиллы, сдержался, покраснел и издал свое «хрумпф!». – На этот раз, мисс Брюс, боюсь, старый зануда зашел слишком далеко. Пропади все пропадом, надо ли вам все это видеть? Может быть, вам лучше пойти в дом?

– Я не пойду в дом, – твердо сказала Камилла. – Но в самом деле, зачем нужно проводить какие-то следственные эксперименты, в особенности с манекеном?

– Чтобы показать, как все сработало.

– Я понимаю, как все сработало. Один раз дернуть за леску из окна…

– Я тоже понимаю! – сказал Янси. – Если дернуть за леску под углом, который можно вычислить, железный груз упадет вниз и пробьет голову любого, кто окажется в том кресле. Удар о голову остановит его движение, он слегка качнется в сторону флагштока, а потом повиснет в нескольких футах над землей. И Крэндалл мог его снова подтянуть вверх, да?

– Он мог подтянуть его наверх и по-другому, – подчеркнул доктор Фелл, если в направлении другого конца лески в нескольких футах от дерева он прикрепил другую, еще более тонкую леску, контролирующую, но при этом не пересекающуюся с дугой, описываемой снарядом. Я говорил вам, что он сделал еще одну вещь – именно это я и имел в виду. – Доктор Фелл весь светился. Мисс Брюс права – эксперимент был бы излишним. Эшкрофт и я проводили его несколько раз. Все работало без осечки, но даже имитация выглядит неприятно; один раз мы начисто снесли у манекена голову. Если бы Мэдж Мэйнард выглянула из окна… – Тут он махнул рукой в сторону дома и проревел: – Ничего не надо показывать, они понимают. Кингсли, унесите обратно манекен. Сержант Дакуорт, закройте окно и уходите оттуда. Капитан Эшкрофт, ступайте, исчезните, рассыпьтесь.

Но тут, – продолжал он, обращаясь к своим спутникам, – мы должны упомянуть миссис Хьюрет, которая практически видела, как совершилось убийство, ни разу не заподозрив при этом Крэндалла. Насколько серьезно она строила глазку Мудрецу из Голиафа, мы никогда не узнаем; с тех пор, как ее выписали из госпиталя, она отказывается отвечать на вопросы.

И все же мы знаем, что произошло. Перед наступлением сумерек в тот вечер, когда все было сделано, Крэндалл поднялся в свою комнату. За ним последовала миссис Хьюрет. Она посмотрела сквозь замочную скважину, и он знал, что она может это сделать. Она не могла войти; несмотря на то что он нам сказал, он все же предпринял предосторожности и запер дверь.

Он ходил от одной стены до другой, притворяясь, что читает книгу о шахматах. Ей было видно его, как показала она сама, когда он подходил к левой стене комнаты: стороне с окном, выходящим на флагшток, стороне, с которой он собирался запустить свой смертоносный снаряд. Он стал маниакально решителен, проявив ту отчаянную смелость, которую убийцы часто проявляют в такие минуты. И он выпустил свою молнию.

Никакое «невозможное» убийство (стоил ли мне это повторять!) никогда никем не совершалось. Заметьте! Если в такой сухой день я сам пройдусь по поверхности из раскрошенных устричных раковин, – вот таким образом, – даже с моим весом я не оставлю различимых отпечатков. В этих местах пушки-призраки грома часто слышны без всякого дождя. А погода в пятницу (помните?) обещала быть хорошей. Когда наш отчаянный убийца устраивал свой смертельный капкан накануне ночью, он не мог ожидать короткой, яростной грозы, которая промочила землю. Но к тому времени он зашел уже слишком далеко, чтобы отступить.

Если вы снова последуете за мной в задний сад, – продолжал доктор Фелл, направляясь задом, остальные трое потянулись за ним следом, – я приложу все усилия, чтобы завершить свой рассказ.

Можно заметить, в скобках и с извинениями, что я никогда не мог понять, каким образом было совершено преступление, пока мы не нашли ту фотографию в Форт-Молтри; я слишком внимательно смотрел в противоположную сторону. Если Крэндалл вовсе не собирался морочить себе голову старыми страшилками или смертью коммодора Мэйнарда, то я занимался этим слишком усердно.

Определенные первоначальные идеи, вкупе с дневником юной леди за 1867 год, породили невероятную путаницу. Газетные отчеты сообщали, что коммодор Мэйнард лежал в месте, куда не доходил прилив. В то же время те же самые отчеты упоминали о наличии небольшой кучки водорослей на берегу выше тела. Ясно, что водоросли были вынесены туда приливом, как это обычно бывает; ясно также, что вода поднималась выше, чем кто-то мог заметить или ожидать. Мне казалось, что кузен-неудачник Мэйнард, приблизившись в небольшой лодке по мелководью, должен был нанести удар коммодору со стороны, с какой тот не мог его видеть.

Возможно, это правильное объяснение. Но что с того? Произошедшее на песке столетней давности не имело никакого отношения к сегодняшней проблеме; оно не только не помогало, оно, напротив, закрывало нынешнюю картину. Я смотрел на воду, когда мне нужно было обратить свой взор на дерево.

Вернувшись в задний сад, доктор Фелл с облегчением опустился на железную скамью. Камилла, Алан и Янси вернулись к своим креслам.

Доктор поднял увещевающий указательный палец.

– Давайте закруглим тему, – предложил он, – как можно короче. Ударила молния, и вот Генри Мэйнард мертв. Мэдж потеряла сознание. Одурманенная лекарствами, пытающаяся понять, что именно ее ложный отец мог прятать в секретном ящике бюро, она побрела в мансарду и снова потеряла сознание.

– Доктор Фелл, – напряженно сказала Камилла, – вы уверены, что Мэдж, как и Валери, никогда не подозревала Боба Крэндалла?

– Уверен. В мансарде, когда там были вы и Алан, она искренне говорила о невиновности неизвестного любовника; и она не притворялась, а действительно была одурманена лекарствами, когда ей показалось, что она увидела его стоящим за дверью кабинета.

Тем временем Валери Хьюрет осенила новая идея. Из ее заявления капитану Эшкрофту мы знаем, что в тот день, но гораздо раньше, когда никакой трагедии еще не произошло, она вознамерилась сыграть роль призрака. Она сообщила по телефону Эшкрофту об исчезнувшем томагавке, она написала первое послание на школьной доске…

– Великий Гоблин, – вмешался Янси, – так что там произошло с томагавком? Все-таки кто же украл томагавк?

– Его украл сам Крэндалл, чтобы навести нас на ложный след и все запутать. Ага! Его нашли среди его вещей, он держал его у себя точно так же, как гораздо более изобличительный железный груз. Они сохраняют подобные вещи – капитан Эшкрофт был прав, когда подумал об этом. Но я говорил об идее миссис Хьюрет.

Ей пришло в голову, говорит она в своем заявлении, что Мэйнард был убит грузом на длинной веревке, свисавшей с дерева. Хотя она не говорит, как эта мысль пришла ей в голову. Боюсь, что она позаимствовала ее у меня.

– Но она поняла ее неправильно, не так ли? – спросил Алан. – Она случайно услышала, как вы что-то говорили о веревке, а вы говорили это фигурально и вовсе не имели в виду веревку в буквальном смысле этого слова.

– Да, она ошиблась. Она никогда не связывала дерево с флагштоком и домом – или с Крэндаллом. Веревка, дерево, «Золотой жук», По, Форт-Молтри! Вот и все. И все же, какими бы туманными ни были эти мысли, они были шагом в направлении истины. Еще раз, ошибаясь, она все-таки направила нас на верный путь.

Поздно вечером в пятницу Валери написала второе послание на доске, которое решила сама и обнаружить. Никаких намеков пока еще на По или Форт-Молтри – просто обещание, что продолжение следует. Пятничная суматоха должна была закончиться, когда капитан Эшкрофт тайно забрал старинное бюро для тщательного осмотра. Но суматоха так и не прекратилась до самого конца. Поздно ночью Крэндалл, начав уничтожать следы своих упражнений, поджег пугало и уничтожил его.

Доктор Фелл на мгновение замолчал, задумчиво посапывая.

– В субботу, – продолжал он, – был также судьбоносный день. Капитан Эшкрофт рано утром позвонил во французскую полицию – узнать, родилась ли у Мэйнарда дочь в тридцать восьмом году, – и ему обещали, что перезвонят попозже. Мы собрались здесь, в Холле. После того как Алан изложил свою теорию брошенного бейсбольного мяча, миссис Хьюрет вмешалась с новостями о послании, которое отправило нас в Форт-Молтри.

В Форт-Молтри мы обнаружили нечто большее, чем разоблачающую фотографию. Если Мэдж Мэйнард была не дочерью, а возлюбленной (у нас все еще не хватало доказательств, хотя это представлялось вероятным), тогда кто она была и откуда она появилась? Вместе со своим предполагаемым отцом, и в этом мы согласны, она переехала из Нью-Йорка в Голиаф около девяти лет назад.

Доктор Марк Шелдон, описывая поведение Генри Мэйнарда на обеде в прошлом апреле, рассказал о любопытном инциденте. Когда того просто спросили, не намерен ли он помогать каким-либо благотворительным организациям, Мэйнард выпалил: «Не Святой Доротее? Не Святой Доротее?» Никто ничего не понял. Что же могли означать слова «Святая Доротея»? Не могло ли это означать какую-то школу или приют?

Тем временем в Холле события стремительно неслись почти что к катастрофе. Валери Хьюрет, которая несколько дней назад украла пачку писем, доказывающих, что отношения между «отцом» и «дочерью» были какими угодно, только не отцовскими и дочерними, загнала Мэдж в угол и напала на нее. Если она и удержалась от прямого обвинения в инцесте, она все же сказала вполне достаточно.

Мэдж, склонная к саморазрушению, кинулась в ванную. Она разбила стакан и хотела перерезать себе вены. Миссис Хьюрет побежала за ней и успела ее остановить. Вот что тогда произошло: сцена, прерванная капитаном Эшкрофтом, которую видела, но неправильно поняла горничная.

Когда Рип Хиллборо привез нас обратно с острова Салливен, у меня были новости для Эшкрофта, а у него были новости для меня. Французская полиция дала ответ: Мэдж не была дочерью Мэйнарда. Хотя инцеста не оказалось, тем не менее все было весьма взрывоопасно.

Эшкрофт хотел немедленно взяться за Мэдж и вытянуть из нее всю правду, или, точнее, он хотел, чтобы за него это сделал я. Я же посоветовал отложить все это.

Я был уже убежден, что теперь знаю, как было совершено убийство. Однако мне пришлось притормозить и обратить внимание на значение названия «Святая Доротея». Завершенное полностью дело, безусловно, было бы лучше, чем половина дела. С Нью-Йорком легко связаться. Существует ли в действительности некое заведение под названием «Святая Доротея» и что о нем можно узнать? Он согласился подождать.

Волнения все еще продолжались. К Мэдж был приставлен полицейский, не для того, чтобы предотвратить убийство, но чтобы предотвратить самоубийство. Миссис Хьюрет, не перестававшая гадать, каким образом Мэдж смогла управлять каким-то механизмом, состоявшим из груза и веревки, полностью убедила себя в виновности Мэдж.

Она могла бы раскрыть эту вину, думала миссис Хьюрет, если бы оставила письма Генри Мэйнарда в средней школе «Пуансет» и написала последнее послание на доске. Именно поэтому, когда все предполагали, что Валери лежит и отдыхает, она выскользнула из дома с письмами в сумочке.

– Я видел, как она спускалась по черной лестнице, – сказал Алан, – и ее сумочка бросилась мне в глаза. Но не было ни малейшего намека на то, куда она собиралась идти! Поскольку казалось, что все разлетаются в разные стороны…

– Все действительно разлетелись в разные стороны, – согласился доктор Фелл. – Вы и мисс Брюс отбыли в ресторан «Дэвис» чуть позже семи часов. Капитан Эшкрофт, пребывавший в состоянии мрачной задумчивости, пока он и я медлили, уже почти решил не ждать ответа из Нью-Йорка, когда нам позвонили. Нью-Йорк сообщил, что в Куинсе имеется приют Святой Доротеи. Если нас интересуют подробности о ребенке, удочеренном из этого приюта, они предоставят информацию завтра. Эшкрофт в конце концов решил ждать.

Миссис Хьюрет, выполнив свою задачу, уговорила Крэндалла поехать с ней в город поужинать. Хотя она ни разу не сказала ничего вплоть до ее заявления, сделанного в госпитале, эта леди вовсе не является сфинксом. Всегда на что-то намекая, всегда говоря весьма туманно, она рассказала Бобу Крэндаллу вполне достаточно, чтобы заставить нервничающего, отчаявшегося человека решить, что она подозревает именно его. И с этой минуты ее жизнь была в опасности. – Доктор Фелл еще раз обратился к Алану: – Вы и мисс Брюс, вернувшись после ужина, тоже нашли и прочитали последнее послание на доске, как сделали Эшкрофт и я незадолго до вас. Мы собрались на конференцию в средней школе. Мистер Бил, который тоже прочитал его, влез через окно и присоединился к нам.

Янси вскочил на ноги:

– Я понимаю все остальное, Великий Гоблин. Но все еще не могу понять это.

– Понять – что?

– Бесплотный голос или то, что звучало как бесплотный голос, который прошептал мне здесь, в саду: «Если вам надо идти в эту школу, будьте осторожны!» Хотя откуда он мог узнать, куда я собирался идти…

– Узнать, куда вы собирались идти? – эхом повторил доктор Фелл. – Архонты афинские! Прямо перед этим, сказали вы, вы стояли перед доской и говорили вслух сами с собой на благо каждого, кто хотел вас слышать. Вы не то чтобы сходили с ума, но…

– Но там некому было меня слушать! Там не было никого, кто мог быть голосом!

– Напротив, сэр. Там кое-кто был, с кем вы говорили всего минуту назад или около того, кое-кто, уже сильно обеспокоенный ситуацией, кое-кто с привычкой оставаться совершенно незаметным…

Янси уставился на него:

– Вы же не имеете в виду, что это был Джордж, правда?

– Именно это я и имею в виду. Я имею в виду Джорджа, верного слугу, чья пресловутая преданность вам всем хорошо известна.

Какая жалость, – продолжал доктор Фелл, – что никто не передал подобного предупреждения Валери Хьюрет. Миссис Хьюрет, вернувшись из ресторана с Рипом Хиллборо и Бобом Крэндаллом, должна была удостовериться, что пачку писем обнаружили. Она оставила двух своих спутников (как считала она) неподвижно сидящими у телевизора и двинулась вперед, чтобы убедиться в результате.

Мы сами все еще блуждали в поисках комнаты номер 26. Она проскользнула через боковую дверь. Чтобы привлечь наше внимание к этой комнате, она включила виктролу, снова выскользнула и дождалась подходящего момента, чтобы драматически появиться вновь со своим разоблачением.

Однако когда она в самом деле появилась в комнате, истерия сделала ее речь бессвязной. Она кричала, что пришла кого-то обвинить. Капитан Эшкрофт, знавший, кто в действительности был виновным, спросил, имеет ли она в виду Крэндалла. Она начала это отрицать со всей искренностью. Она все еще отчаянно отрицала это, когда он выстрелил в нее через окно.

Крэндалл, в последнем порыве отчаяния, не мог допустить поражения. Рип Хиллборо, насмотревшись фильмов, заснул во время последней передачи. Крэндалл, совсем не настроенный спать, последовал за миссис Хьюрет с револьвером, взятым из подвала, и вернулся до того, как закончилась передача.

Сходное обстоятельство заставило убийцу совершить ошибку. Крэндалл был уверен, что миссис Хьюрет подозревает и может разоблачить его. Через окно комнаты номер 26 он видел, как двигались ее губы. Хотя он не мог слышать ее, он видел, как ее губы выговаривают его имя. И тогда он выстрелил, чтобы заставить замолчать одного из двух человек, которые наиболее глубоко верили в его невиновность.

Конец гротескной трагедии рассказать недолго. Меня самого вызвали в Мэйнард-Холл только в воскресенье вечером. Капитан Эшкрофт уже начал действовать. Из Нью-Йорка он получил сообщение, что Мэдж Мэйнард, хотя и была официально удочерена в возрасти шестнадцати лет и, следовательно, имела полное право носить это имя, начала свою жизнь как Мэдж Макколл из приюта Святой Доротеи. Ее истинное положение могло быть продемонстрировано с помощью писем ее «отца».

Почувствовав, что он больше не нуждается в моей поддержке (собственно говоря, он никогда в ней и не нуждался), капитан приезжает сюда и предъявляет Мэдж свои доказательства. Единственный крик, который она издает, разносится по дому. Вы, мисс Брюс, смотрите так, будто не верите, что это кричала Мэдж. Но все эти события крутились вокруг нее – это не мог быть никто другой.

Накануне вечером, по дипломатическим мотивам, я был обязан разыграть мое счастливое раскрытие метода убийства. Теперь я разыграл все в подробностях: деревянная рогатка на дереве, отсутствие листвы, бесшумно открывающееся окно. Эшкрофт же, несмотря на то что он соглашался и помогал мне, имел собственный дальнейший план.

Он был уверен, что Крэндалл, как сделал бы любой убийца, нашел железный груз на соседней свалке металлолома. Он был уверен, что Крэндалла можно подвести к мысли, что он должен вернуть эту болванку туда, откуда он ее взял и где она, следовательно, окажется незаметной среди другого металлолома.

Мне, признаюсь, это представлялось сомнительным. Но я следовал инструкциям. Когда краем глаза я заметил, что Крэндалл подслушивает за дверью фойе, я сказал, что завтра утром Эшкрофт будет обыскивать каждый уголок в доме. И обыск был бы произведен, если это было бы необходимо, но надобности в этом не было. Среди ночи Крэндалл вышел из дома – он стремился к свалке, чтобы избавиться от последней обличающей улики, и попался в полицейскую ловушку. Вот и все.

Глубоко вздохнув, доктор Фелл поднялся на ноги.

– Я сказал, что это все, – добавил он, – но остается еще и эмоциональный вопрос. Что будет с Мэдж, над чьей головой разразились все грозы мира?

В прошлый понедельник после того, как Крэндалл совершил самоубийство, мы узнали от адвоката Мэйнарда условия завещания старика Мэйнарда. Как далеко может зайти подобный человек, чтобы сохранить то, чем он когда-то обладал? Он спланировал жестко: за исключением жалких грошей, на которые она, возможно, проживет, а возможно, и нет, он лишил Мэдж наследства. Его состояние отойдет к благотворительным фондам; Холл превратится в музей. Именно это, без сомнения, заставило мистера Хиллборо столь поспешно покинуть нас. Если бы она действительно была дочерью Мэйнарда, она могла бы с легкостью оспорить подобное завещание. При существующих обстоятельствах Мэдж, разумеется, ничего не может оспорить. Она превратилась в отщепенку, презираемую порядочными людьми. И все же она тоже страдала, – мистер Бил, куда вы направляетесь?

Янси резко повернулся:

– Наверх, повидать Мэдж, как я ей обещал. Кто там говорит об отщепенках, Великий Гоблин?

– Разве я не ясно выразился, сэр? В глазах общества…

– Плевать мне на общество! – сказал Янси. – И на его глаза, и на его взгляды, и на все такое! Мэдж не будет оспаривать никакого завещания – у нее нет необходимости делать это, даже если я ей не нужен. Я полагаю, что не нужен; я не выигрыш в лотерее, и я никогда не буду давить на нее против ее желания. Но все же, если я ей понадоблюсь, я буду рядом.

И он не торопясь направился по дорожке в дом через одну из дверей в фойе. Несколько секунд доктор Фелл, мигая, смотрел на землю, потом, пробормотав что-то о конференции с капитаном Эшкрофтом, тоже пошел в дом. Алан и Камилла остались одни в роскошном саду под пасмурным небом.

– Я рада, что Янси это сделал! – выдохнула Камилла. – Я никогда не причисляла себя к порядочным людям, разумеется, но я так рада, что он такой! Мэдж это переживет, увидишь, переживет! И у нее появилась возможность стать счастливой.

– А как насчет тебя, Камилла? Ты счастлива?

– Я необыкновенно счастлива, Алан! Теперь, когда мы понимаем друг друга и больше не ссоримся…

– Мы не ссоримся, правда? И завтра ты поедешь со мной в Перле. Потом, когда мы поженимся…

– Тебе не обязательно это делать, знаешь ли. Тебе не обязательно делать из меня честную женщину!

– Вот тут ты ошибаешься. У тебя есть некоторые навыки, моя величественная антипуританка, которыми обладают далеко не все женщины-математики. Так что я не намерен отпускать тебя. Если бы только я понимал про жену сержанта…

– Жену сержанта?

– Да. Кто-то о чем-то спросил жену сержанта, и это каким-то образом должно относиться к нам. Но жизнью клянусь!..

– Ты так и не узнал, откуда это? И ты еще преподаешь английскую литературу! О, Алан! Это последняя строфа из стихотворения «Дамы» Киплинга. Я хорошо его помню, могу прочитать наизусть!

– Ты можешь цитировать Киплинга? Ты снизойдешь до того, чтобы цитировать Киплинга? С твоими вкусами, я должен был бы думать…

– Пожалуйста, милый, давай не начинать все это снова! Доктор Фелл сказал это, намекая на то, какая я надутая, и все такое… Я была надутой, я знаю, но я никогда не хотела… ну, я принимаю замечание и делаю это с радостью.

Что подумала полковничиха?

Никто не узнает о том.

Кто-то спросил у сержантской жены,

Сказала им обо всем.

Когда доберешься до сути людской,

Все схожи, что ни говори.

Полковничья леди и Джуди О'Треди

Родные сестры внутри.

1

Маколи Томас Бэбингтон (1800–1859) английский историк и государственный деятель. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Смит Сидни (1771–1845) английский эссеист

3

Стрейчи Литтон (1880–1932) – английский биограф

4

Гаррик Дэвид (1716–1779) – английский актер

5

Депьюти-коммандер – полицейский чин, следующий по старшинству после старшего суперинтендента

6

Сиддонс Сара (1755–1831) – английская актриса

7

Дизраэли Бенджамин, граф Биконсфилд (1804–1881) – британский государственный деятель и писатель, лидер консервативной партии, дважды занимавший пост премьер-министра

8

Сент-Джеймс – название британского королевского двора (по названию дворца, ранее служившего королевской резиденцией)

9

Олбени – фешенебельный многоквартирный дом в Лондоне

10

Вот так! (лат.)

11

Сарду Викторьен (1831–1908) французский драматург

12

Блеском (фр.)

13

«Гревен» – музей восковых фигур, основанный в 1822 г. карикатуристом Альфредом Гревеном (1827–1892)

14

«Карнавале» – музей исторических реликвий в особняке того же названия

15

Генрих IV Бурбон (1553–1610) – король Франции с 1589 г

16

«Комментарии к законам Англии» составлены на основе оксфордских лекций английского юриста Уильяма Блэкстоуна (1723–1780)

17

Георг III (1738–1820) – король Англии с 1760 г

18

Виги – английская политическая партия, выражавшая интересы буржуазии и мелкого дворянства; предшественница либеральной партии

19

Тори – английская политическая партия, выражавшая интересы аристократии и высшего духовенства; предшественница консервативной партии

20

Коук Эдуард (1552–1634) и Литтлтон Томас (1422–1481) – английские юристы. Коук перевел с французского и снабдил комментариями работу Литтлтона «О владении»

21

«Гораций, в мире много кой-чего, что вашей философии не снилось». У. Шекспир. «Гамлет». Пер. Б. Пастернака

22

Кордит бездымный порох

23

«Лохинвар», отрывок из пятой главы поэмы Вальтера Скотта «Мармион». Пер. В. Бетаки

24

Тревельян Джордж Отто (1838–1928) – английский историк

25

Гилберт Уильям Швенк (1836–1911) и Салливан Артур Сеймур (1842–1900) – английские драматург и композитор, авторы многочисленных оперетт

26

Вернемся к нашей истории (фр.)

27

Доктор Торндайк – герой детективных произведений английского писателя Ричарда Остина Фримена (1862–1943)

28

Кончено! (ит.)

29

Глендауэр Оуэн – вождь валлийцев, персонаж хроники У. Шекспира «Генрих IV»

30

Стикс – в греческой мифологии река в царстве мертвых

31

Шеридан Ричард Бринсли (1751–1816) – английский драматург

32

Хор полицейских из оперетты Гилберта и Салливана «Пираты из Пензанса»

33

Чиппендейл – стиль мебели, названный по имени мебельного мастера Томаса Чиппендейла (1718–1789)

34

Король Коль – полулегендарный персонаж, часто фигурирующий в английских детских стишках

35

Любимое восклицание доктора Фелла. Архонт судья в древних Афинах

36

Кто спит, тот обедает (фр.)

37

Кто спит, тот забывает (фр.)

38

Инспекторы Скотленд-Ярда из холмсовского цикла А. Конан Дойла

39

Слово «филистер» (мещанин, обыватель) буквально означает «филистимлянин». В Библии (Книга Иисуса Навина, 13:3) упоминается, что Филистия была разделена на пять областей

40

Моя вина (лат.)

41

Кодицил дополнительное распоряжение к завещанию

42

«Принц-студент» – оперетта американского композитора Зигмунда Ромберга (1887–1924)

43

Доктор Фелл имеет в виду Эдипов комплекс, теорию которого разработал австрийский психоаналитик Зигмунд Фрейд, и Эдипа из греческой мифологии, разгадавшего загадку Сфинкса

44

Источник и происхождение (лат.)

45

Шерман Уильям Текумсе – генерал армии северян во время Гражданской войны в США. (Здесь и далее примеч. перев.)

46

«Геральд» и «Триб» («Трибюн») – распространенные названия американских газет

47

Джексон Томас Джонатан, известный как Джексон Каменная Стена. – генерал армии южан во время Гражданской войны в США

48

Женщина всегда изменчива и непостоянна (лат.). – Вергилий. Энеида. IV. 565 сл

Content

Джон Диксон Карр
Дом на Локте Сатаны. Темная сторона луны

Дом на Локте Сатаны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Темная сторона луны

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

1