Эд Макбейн

Дети джунглей

Голова лошади

— Ты только посмотри!

— Куда я должен смотреть?

— У лошади голова на месте хвоста!

Глава 1

ДЖОБОУН

Человек кубарем слетел вниз по лестнице, ругаясь на чем свет стоит и морщась от боли, когда встреча с очередной ступенькой приходилась на его несчастную голову. «Как он смел так поступить со мной?! А еще старый друг!»

Мужчине, с грохотом считающему Ступеньки длинным костлявым телом, так что создавалось впечатление, словно вниз столкнули небрежно связанную охапку дров, было под сорок от роду; его мятый коричневый костюм и когда-то белый плащ явно нуждались не в такой процедуре. «О, ты заплатишь мне за это, — думал он. — Не сомневайся, ты за это жестоко поплатишься!»

— Энд эстей аут![1] — прозвучал сверху грубый голос.

Он не мог поверить, что наконец-то приземлился. Каждая его косточка так ныла и болела, что ему казалось: он все еще кувыркается по лестнице. С трудом поднявшись на ноги, он стряхнул пыль с колен и рукавов, поднял свою мятую фетровую шляпу, значительно опередившую его в падении, старательно почистил ее рукавом и, придав излому полей небрежное изящество, водрузил ее на голову. В этот момент он обнаружил у себя на лбу кровь, что не очень удивило его, принимая во внимание количество ступеней этой проклятой лестницы. Со стороны хозяина заведения, пуэрториканца по имени Хиджоу, что означало «сын» (уж он-то знает, чей сын этот прохвост!), было в высшей степени неоправданной жестокостью спустить его с лестницы только за то, что он попросил у него взаймы пятьдесят долларов. Он думал попросить хотя бы половину тех денег, которые истратил в заведении Хиджоу за последние десять лет, затем снизил сумму до четверти, и вот за это его выставили за дверь и столкнули с лестницы. «Ты заплатишь мне за все, Хиджоу!» — подумал он, послюнявил носовой платок, стер кровь со лба и вышел на улицу.

Был прекрасный весенний день, когда апрель словно похвалялся собою, как распутная девка своим роскошным телом. «Привет, апрель!» — радостно сказал он про себя и тут же охнул, схватившись за ушибленную поясницу. «Ах ты грязная помойная крыса, подлец, — пробормотал он в стиле Джеймса Кэгни, — я расправлюсь с тобой за это, грязная крыса!» — и вдруг улыбнулся.

Господи, до чего же дивный день! Юные красотки Нью-Йорка выпорхнули на улицы в разноцветных платьях, сбросив с себя, как ненужную чешую, все эти надоевшие и сковывающие свободу движений пояса с резинками для чулок и прочее лишнее белье, и шествовали, покачивая бедрами и грациозно переступая точеными ножками. Ну, прямо тебе молодые лошадки, которых перед стартом выводят на ярко-зеленую лужайку ипподрома, где они подвергнутся придирчивому и восхищенному осмотру толпы игроков, включая самого Эндрю Малони.

Впрочем, это еще вопрос, окажется ли сегодня в этой возбужденной толпе Эндю Малони, поскольку ему не удалось занять у растакого сына Хиджоу пятьдесят долларов. И хотя в кармане у него болтались двадцать центов, которых хватит на то, чтобы добраться подземкой до самого грандиозного ристалища в мире, знаменитого ипподрома «Эквидакт», где бурлят страсти и царит дух дерзкой отваги и безоглядного риска, он не сможет принять участие в игре, он — величайший игрок на скачках! Особенно досадно, что он не смог достать нужную сумму, потому что некий тип, игрок в кости сомнительной репутации, в основном промышляющий на окраинах Нью-Йорка, шепнул ему кое-что насчет четвертого заезда в сегодняшних бегах, где будет участвовать молодая кобылка по кличке Джобоун, которая определенно должна стать победительницей заезда. Этот мошенник был членом «Коза ностры», поэтому, нужно полагать, секретная информация поступила к нему пусть не от самой кобылы, но во всяком случае от кого-то весьма компетентного. Так или иначе, Малони оказался в дурацком положении, потому что единственное, на что годилась свежая подсказка, — это немедленно поставить на нее. И нет никакого смысла делиться ею еще с кем-нибудь только на том основании, чтобы она не утратила остроты: самое безнадежное дело ставить вдвоем. По всем этим причинам Малони расстраивался, что не сумел раздобыть денег. Он уже пытался занять их у одного гомика, владельца ювелирной лавки в Виллидже, у которого однажды купил кольцо для Ирэн. Но тот сказал: «Нет у меня денег, Энди. Дела идут хуже некуда. Не понимаю, что случилось. Я стараюсь, оформляю витрину и выкладываю, как всегда, свой товар, а люди, похоже, стали терять вкус к красивым вещам». — «Черт побери, — сказал еще Малони, — просто не понимаю, как это они могут пройти мимо твоей роскошной витрины. Тут каждый захочет зайти и скупить сразу все это сверкающее великолепие!» Польщенный гомик в ответ покраснел, но пятьдесят долларов не дал.

И, делать нечего, Малони отправился на Сорок вторую улицу, где помещался шахматный клуб и где он знал нескольких хастлеров[2]. Шахматные хастлеры в основном были славными парнями, хотя и не очень надежными. И все же попытаться стоило. Он застал на месте только одного знакомого парня по имени Арчибальд, которого все звали Гарри. Гарри сказал, что он с радостью дал бы Малони пятьдесят долларов, если бы они у него были, но дела хастлеров при шахматах за последнее время идут все хуже. Да и чего ожидать, когда сюда повадились таскаться эти умники из школы, которые играют как любители просто на интерес. Что поделаешь? Малони посочувствовал ему и посоветовал сходить конем против королевы противника, чтобы заманить ладью черных, за что Гарри поблагодарил его, сыграл конем и потерял его.

Тогда-то Малони и побрел на Четырнадцатую улицу, самым вежливым образом попросил у Хиджоу всего-навсего пятьдесят долларов, а тот спустил его с лестницы. «О, грязная крыса, ты у меня получишь», — в который раз повторил он про себя, вновь чувствуя себя Джеймсом Кэгни. И под влиянием этого ощущения он игриво подмигнул молоденькой девушке, сказав при этом:

«Привет, красотка!» — но, оскорбленно фыркнув, девица поспешила пройти мимо, а он пожал плечами и подумал: какой же все-таки сегодня восхитительный день, несмотря на то, что горячая лошадка Джобоун ждет, чтобы знающий человек поставил на нее, а ты не смог достать денег ни у одного из так называемых друзей, особенно у этого Хиджоу, в бильярдном зале которого за последний год ты оставил сотни тысяч долларов, ну хорошо, положим, не сотни тысяч, но уж точно сотни долларов. И он еще учил этого подлеца говорить по-английски, хотя, видно, не очень-то успешно, потому что, столкнув его с лестницы, Хиджоу крикнул вслед: «Энд эстей аут!» — так что любой сразу мог признать в нем уроженца Вега-Байя.

Мысль о резвой красавице Джобоун, которая ждет не дождется, когда он поставит на нее, и ассоциация с библейским Самсоном заставила его вновь почувствовать боль в пояснице и вспомнить, как он летел по всем этим тридцати семи ступенькам, нет, наверное, их было больше, он ведь перестал считать, когда треснулся лбом о тридцать восьмую; еще немного, и он смог бы участвовать в фильмах Хичкока. Теперь, когда он очутился на залитых теплым весенним солнцем улицах, он начал ощущать ссадины и ушибы по всему телу. «Если бы у меня была медицинская страховка, — подумал он, — я бы вытянул из них денежки, чтобы поставить на Джобоун. Проблема в том, что не так уж скоро выбьешь на них монету, к тому же у меня нет никакой страховки. Все, что у меня есть, это двадцать центов, интересно, застану ли я на треке кого-нибудь из знакомых. Пожалуй, можно рискнуть двадцатью центами, чтобы добраться туда, — наверняка кого-нибудь да встречу. Можно занять позицию у входа, чтобы не пропустить никого из знакомых, а уж ему я объясню, что располагаю самыми достоверными сведениями насчет Джобоун, можно даже немного преувеличить, сказать, что я получил их от владельца Большой конюшни в Кентукки, и, конечно, ни словом не упоминать о том жучке с его связями с мафией. И человек вполне может дать мне немного деньжат в знак благодарности за подсказку плюс на маленькую ставку. Пожалуй, рискнуть стоит. Если выбрать лошадь, ставки на которую утром были двадцать к одному, и поставить на нее пятьдесят баксов или около того, то получается уже тысяча баксов, даже если ставки не подскочат, как это обычно бывает, когда в забеге участвует темная лошадка».

Он стоял на углу Четырнадцатой улицы и Четвертой авеню, раздумывая, купить ли ему пару леденцов или жетоны на подземку, когда к обочине тротуара подкатил роскошный черный кадиллак. Малони сразу отступил назад, у него возникла шальная мысль, что это подъехал президент Соединенных Штатов, вот-вот дверцы распахнутся, и оттуда выскочат несколько молодцов из охраны, а затем появится и сам президент, пересечет улицу и направится в супермаркет Клейна, чтобы купить высоченный блестящий цилиндр, а может, даже несколько таких цилиндров, чтобы подарить их иранским министрам. Малони был настолько убежден, что в сверкающем лимузине прибыл президент, что весьма удивился, когда из него вышел всего лишь бородатый джентльмен, хотя, по всей видимости, этот джентльмен все же принадлежал к высоким дипломатическим кругам, разумеется, он не был главой страны и даже не дипломатом, но все равно очень важной шишкой. Малони шагнул в сторону, уступая дорогу представительному джентльмену, но тот остановился рядом с ним и сказал ему прямо в правое ухо:

— Полезайте в машину.

Малони даже подумал, что после этого падения с лестницы у него что-то случилось со слухом, но джентльмен ясно повторил:

«Садитесь же в машину», на этот раз Малони уловил легкий иностранный акцент, но не смог его определить. Джентльмен подтолкнул Малони в бок чем-то твердым, и тот сразу догадался, что это не черенок курительной трубки. Однажды в Гарлеме, когда он поздно вечером возвращался после затянувшейся игры в карты, на него напали грабители, и его ребра до сих пор помнили прикосновение дула револьвера, хотя в данном случае это вряд ли было общепринятое оружие, если принять во внимание его владельца, но все равно револьвер производил впечатление достаточно мощного оружия, которое вполне могло наделать дырок в теле не очень предусмотрительного парня. Поэтому Малони быстро сказал: «А знаете, я как раз собирался сесть в эту машину, сэр», и тут же забрался внутрь. Бородатый влез за ним следом и захлопнул дверцу. Водитель лимузина мягко тронул с места.

— Подбросьте меня к «Эквидакту», — шутливо сказал Малони, — а потом можете весь день отдыхать.

Но никто не засмеялся.

— Это у вас какой револьвер? — вежливо спросил Малони, желая несколько оживить атмосферу гнетущего молчания.

— «Люгер». Заткнитесь.

— Вы, случайно, не шпион?

— Заткнитесь, вам говорят.

— Но я желаю знать, куда мы едем, — заявил Малони.

— Мы едем в международный аэропорт Кеннеди, — сказал бородатый.

— Лично я предпочел бы, чтобы меня доставили к «Эквидакту», — сказал Малони. — И если пожелаете, можете истратить пятьдесят баксов, чтобы испытать судьбу…

— Замолчите же! — оборвал его бородатый.

— Должен сказать, для иностранного шпиона вы прекрасно говорите по-английски, — сказал Малони.

— Он думает, мы шпионы, — бросил бородатый водитель, лысая голова которого блестела, как бильярдный шар.

— Ха! — издал тот короткий смешок.

— Всем кажется, что вокруг одни шпионы, — хмыкнул бородатый.

— Ха! — снова выдохнул водитель.

— А зачем мы направляемся в аэропорт? — спросил Малони.

— Чтобы посадить вас на самолет в Рим, — ответил бородатый.

Они ехали по туннелю Мидтаун, определенно направляясь к бульварам Лонг-Айленда и аэропорту Кеннеди. Сначала ты, грязная крыса Хиджоу, подумал Малони, а теперь еще твои дружки.

Вообразили, что можно вот так запросто дурачить Эндрю Малони?

— Вы знаете, кто я? — спросил Малони.

— Нет.

— То есть я имею в виду, что вы наверняка принимаете меня за кого-то другого.

— Мы не знаем тебя и не принимаем ни за кого-либо.

— И все-таки, джентльмены, мне кажется, вы делаете какую-то ошибку…

— Здесь нет никакой ошибки.

— ..поскольку я — Эндрю Малони, а вовсе не тот, кто вам нужен.

— Нам безразлично, кто ты такой.

— У меня дядя работает судьей, — солгал Малони.

— Ха! — Это среагировал водитель;

Вдруг Малони пришло в голову, что вся эта история — просто изощренная шутка, задуманная одним из его дружков. Зная, что он отчаянно пытается раздобыть денег, они сговорились не давать их ему, а сами наняли двух актеров из «Иквити» и «кадиллак», чтобы довезти его до «Эквидакта» (да в конце концов, разве по дороге в аэропорт нет других ипподромов?), где они встретят его, как только он выйдет из машины, и дружным хором завопят: «С перрым апреля!» — и вручат ему целых пятьсот долларов в хрустящих новеньких банкнотах, чтобы он поставил их на Джобоун. Предположение было вполне допустимым, несмотря на то, что сегодня было уже четырнадцатое апреля, то есть со Дня дураков прошло уже две недели. Но ведь некоторые из его друзей не могли бы вам точно сказать, какое сейчас время суток, не то что назвать точную дату. Ему начинала нравиться эта затея, и он небрежно откинулся на мягкую спинку сиденья.

— Думаю, ребята, вам следует знать, — сказал он, решив поддержать розыгрыш, — что у меня нет паспорта.

— Нету? — спросил водитель.

— Вот именно, — сказал Малони. «Ага, лысый, влип!» — И я не просто, не захватил его с собой, у меня его вообще нет, потому что я никогда не выезжал из страны.

— А паспорт вам и не понадобится, — успокоил его бородатый.

— Тогда, может, вы скажете мне, как я без паспорта попаду в Италию?

— В гробу, — сказал бородатый, и после этих слов ситуация враз перестала казаться Малони забавной шуткой.

* * *

Заведение по гравировке надгробных памятников находилось рядом с кладбищем.

Сердитый апрельский ветер, который не ощущался на улицах Манхэттена, застроенных многоэтажными зданиями, здесь, на просторе, кружил вихри из прошлогодних сухих листьев по дорожке, ведущей к деревянному домику. По бокам дорожки, засыпанной гравием, стояли мраморные плиты, на блестящей гладкой поверхности некоторых из них виднелись выгравированные надписи. Малони бросились в глаза крупные золотые буквы по черному полю: «В память Мартина Коллахэна, любимого мужа, отца и деда, 1896 — 1967». Его невольно пробрала дрожь.

Машина остановилась рядом с высоким темным предметом, который оказался полированным памятником, гораздо большим по размерам, чем тот, что высился над могилой самого Абрахама Файнштейна. Файнштейн был королем хастлеров Бронкса, Малони всегда с трепетом вспоминал его похороны. Он хотел уже сказать бородатому джентльмену, что нет необходимости обставлять все так же пышно, как похороны Файнштейна, в конце концов, он, Малони, всего лишь скромный игрок на скачках. Достаточно простого соснового гроба и краткой надписи «Малони».

Но бородач вновь ткнул ему в бок своим «люгером», подгоняя по дорожке к коттеджу, в котором размещалась контора гравировальщика. Внутри их ожидали трое. Один из них, очевидно, был хозяином, так как сразу же спросил, не желает ли кто шнапсу.

Бородатый сказал: «Нет, у нас есть дело. Некогда тут распивать, пока дело не закончено». Двое других посмотрели на Малони, и один из них сказал:

— Гауд, это не тот покойник.

— Сам знаю, — ответил бородатый джентльмен.

Значит, его зовут Гауд, подумал Малони, и вздрогнул, когда тот добавил:

— Ничего, этот тоже сойдет.

— А где же настоящий покойник? — спросил второй.

На нем был твидовый пиджак с кожаными нашлепками на локтях, и он очень смахивал на сельского сквайра из Уэльса.

— Он выскочил из машины на Четырнадцатой улице, — ответил Гауд.

Малони нашел его ответ очень остроумным, хотя по лицу Гауда с уныло опущенными уголками глаз не скажешь, чтобы он был горазд на шутки.

— Не важно, О'Брайен, — продолжал Гауд, — из этого джентльмена тоже получится отличный покойник.

О'Брайен, тот парень в пиджаке с кожаными заплатами, уставился на Малони с явным интересом, даже несколько патологическим. Решив, что настал момент ознакомить присутствующих со своим собственным отношением к теме, Малони сказал:

— Джентльмены, лично я не думаю, что из меня получится отличный покойник.

— Не бойтесь, зато у вас все отлично получится, — ободрил его Гауд.

— Нет, серьезно, джентльмены, — настаивал Малони, — я знаю десятки других людей, у которых это выйдет гораздо лучше. Если угодно, я могу хоть сейчас назвать вам троих, с которыми только сегодня встречался по небольшому финансовому вопросу и которые действительно намного лучше меня подойдут на эту роль.

— Он слишком длинный, — раздумчиво протянул О'Брайен, не обращая на слова Малони ни малейшего внимания.

— Верно, я слишком длинный, — охотно подтвердил Малони. — И кроме того, учтите, что мой дядя — судья.

— Так кто-нибудь хочет шнапсу? — спросил гравер.

Третий человек, находившийся в конторе, до сих пор не проронил ни слова. Он сидел на краю стола, одетый в превосходно сшитый костюм, на его шелковом, в тон темно-синему костюму, галстуке блестела крохотная золотая заколка в форме буковки «К». Он молча изучал Малони холодными голубыми глазами. Малони тут же пришел к заключению, что это босс.

— Что вы думаете, босс? — оборачиваясь к нему, спросил О'Брайен.

— Полагаю, он подойдет, — сказал босс низким тихим голосом.

Все боссы так говорят, подумал Малони, и выглядят точно так же, как этот К., — маленького роста, худой, как стилет, со своим инициалом на галстучной заколке, с бесстрастным взглядом и редеющими волосами, зачесанными поперек разрастающейся лысины. Да, этот парень типичный босс.

— А если у него и вправду дядька судья? — засомневался О'Брайен.

— У него вообще нет никакого дядьки, не то что судьи, — заметил К.

— А выглядит он так, что его дядька вполне может быть судьей или по меньшей мере олдерменом.

— Так оно и есть, — с достоинством сказал Малони.

— И вообще, откуда мы знаем, может, он сам судья, или олдермен, или детектив?

— Вот именно, — сказал Малони, — вы же этого не знаете…

— Представляете, в какую историю мы можем вляпаться, если случайно схватили какую-то важную шишку?

— Да, — сказал Малони, — поразмыслите об этом.

К, задумчиво изучал Малони, размышляя над этим предположением, и наконец сказал:

— Никакой он не шишка.

— Я попросил бы! — оскорбленно воскликнул Малони.

— В любом случае, — сказал О'Брайен, — он слишком долговязый.

— Для гроба? — спросил Гауд, и Малони снова содрогнулся.

— Нет, для костюма.

— Можно отпустить брюки.

— Вообще на меня очень трудно подогнать одежду, — сказал Малони. — Правда, джентльмены, я бы не хотел, чтобы у вас возникали из-за меня какие-либо проблемы. Если костюм мне не подойдет…

— Он ему подойдет, — очень тихо и зловеще сказал К.

— Да он треснет на нем по швам.

— Ему только долететь до Рима.

— Не надо было упускать того типа, — сказал О'Брайен Гауду. — Костюм был сшит специально для него.

— Он вдруг выскочил из машины, — сказал Гауд и беспомощно развел руками. — Что же мне было делать? Гнаться за ним по Четырнадцатой улице, когда самолет вот-вот улетит? — Он пожал плечами. — Ну, мы и схватили первого попавшегося. — Оценивающе осмотрев Малони, он сказал:

— Тем более, по-моему, из него получится вполне нормальный покойничек.

— Нужно было подыскать кого-нибудь поменьше ростом, — раздраженно сказал О'Брайен.

— Не было там никого поменьше ростом, на том углу, — сказал Гауд и тяжело вздохнул. — Кажется, я бы выпил немного шнапсу.

— Сейчас не до шнапса, — сказал К.

— Верно, — сразу согласился Гауд, — сейчас не до шнапса. Где костюм, О'Брайен?

— Ступай принеси костюм, — сказал О'Брайен мужчине, который предлагал всем шнапс.

Тот покорно направился в соседнюю комнату, бросив через плечо:

— Он ему не подойдет.

Остальные молча сидели, ожидая, когда он вернется. Лысый водитель чистил ногти длинным лезвием ножа. Что за жуткая привычка, брезгливо подумал Малони.

— Как вас зовут? — спросил он водителя.

— Питер, — ответил тот, не отрываясь от своего занятия.

— Очень рад с вами познакомиться.

Водитель только коротко кивнул, словно находил бесполезным пускаться в разговоры с человеком, которому вскоре предстояло умереть.

— Послушайте, — сказал Малони, обращаясь к К. — я действительно не хотел бы стать покойником.

— У вас нет выбора, — сказал К. — У нас нет иного выхода, а следовательно, его нет и у вас.

Это звучало достаточно логично. Малони был восхищен логикой, но отнюдь не самой мыслью.

— Все же… мне всего тридцать шесть лет, — сказал он, убавив себе два, нет, почти три года.

— Порой машины сбивают даже маленьких детишек, — сказал Питер, продолжая чистить ногти. — Подумайте о них.

— Я им очень сочувствую, — сказал Малони, — но сам я надеялся дожить до почтенного возраста.

— Надежда — хрупкая вещь, имеющая свойство разбиваться, — произнес К., с таким видом, словно он цитировал какое-то произведение, но Малони не мог его припомнить.

Гравер вернулся в комнату, неся на плечиках черный костюм.

— Рубашку я оставил, — сказал он. — Она определенно ему не подойдет. Какой размер рубашек вы носите? — спросил он Малони.

— Пятнадцатый, — сказал Малони. — А рукав — пятый.

— Пусть остается в своей рубашке, — сказал К.

— Я бы предпочел остаться и в своем костюме, — сказал Малони, — если это вас устроит.

— Нас это не устроит, — сказал К.

— Вообще-то, — продолжал Малони, — я бы хотел пойти домой или лучше поехать на «Эквидакт». Если вас интересует, джентльмены, у меня есть самые свежие сведения о лошадке по имени…

— Ладно, пусть остается в своей рубашке, — перебил кандидата в покойники К.

— В желтой рубашке?! — возмущенно переспросил О'Брайен.

— С чего ты взял, что она желтая? — сказал К. — Какого цвета ваша рубашка?

— Она кремовая.

— Вот видишь, она не желтая, а кремовая, — сказал К.

— Но выглядит желтой!

— Ничего подобного, она настоящего кремового цвета.

— Оденьте его в костюм, — распорядился К.

— Джентльмены…

— Давай одевайся, — сказал Гауд и сделал угрожающий жест своим «люгером».

Малони принял костюм из рук О'Брайена.

— Где мне переодеться? — спросил он.

— Здесь, — сказал Гауд.

Малони надеялся, что белье на нем чистое, мать приучала его следить, чтобы нижнее белье и носовой платок всегда были чистыми. Он снял свои брюки, сразу ощутив холодный апрельский воздух, задувающий в щель под дверью.

— У него трусы в горошек, — сказал Питер и издал короткий звук, обозначавший у него смех. — Труп в трусах в горошек — лихо, ничего не скажешь!

Брюки костюма оказались слишком узкими и короткими. Малони не смог застегнуть их на поясе.

— Просто поднимите «молнию», насколько это возможно, — сказал К. — Этого будет достаточно.

— Они будут спадать, — сказал Малони, перекладывая свое имущество в двадцать центов в новые брюки.

— Вы все равно будете лежать, так что они не будут спадать, — сказал О'Брайен и протянул ему пиджак.

Пиджак был из той же черной ткани, что и брюки, но на подкладке, поэтому казался значительно тяжелее. Впереди у него были три крупные черные пуговицы размером с пенни, а на рукавах — по четыре пуговицы меньшего размера. Пуговицы напоминали шляпки грибов, но не круглые, а ограненные сверху и по бокам — что и говорить, пиджак казался весьма франтоватым благодаря этим не совсем обычным пуговицам.

Малони натянул его на плечи и попытался подтянуть среднюю пуговицу к соответствующей петле. В плечах было слишком тесно, под мышками жало, Малони выдохнул воздух и сказал:

— Все-таки он мне слишком мал.

— Отличный пиджак, — сказал К.

— Из какого он сшит материала? — спросил Малони. — Он шуршит.

— Это шелк, — сказал О'Брайен и посмотрел на К.

— Он так приятно шуршит, словно что-то нашептывает, — сказал Малони.

— Это вы слышите шелест ангельских крыльев, — сказал Питер и снова выдал свою имитацию смеха.

Остальные тоже засмеялись, кроме Гауда, который, как показалось Малони, вдруг стал очень бледным.

— Ну ладно, — сказал он, — давайте с этим кончать, времени осталось совсем ничего.

— Уложите его в гроб, — сказал К.

— Послушайте, — запротестовал Малони, — я женатый человек! — что не вполне соответствовало истине, поскольку он развелся год назад.

— Мы пошлем вашей жене венок, — сказал Гауд.

— У меня двое детей!

Это уже было абсолютной ложью. У них с Ирэн не было детей.

— Очень сожалею, — сказал К. — Но к несчастью, на этой земле горе не щадит даже маленьких детей. — И снова это прозвучало как цитата, которую Малони не смог узнать.

— Я — уважаемый профессор Сити-колледжа, — сказал Малони, что было весьма близко к правде, так как он был продавцом энциклопедий. — Могу вас уверить, что по мне будут глубоко сожалеть.

— О тебе вообще никто не станет сожалеть, — сказал Гауд, что было полным вздором.

В это мгновение кто-то стукнул Малони по затылку. Это Питер, в последнюю секунду подумал он, грязная крыса Питер.

Глава 2

КРЮГЕР

Определенно, это запах хлороформа.

Когда Малони было шесть лет и ему должны были удалять гланды, отец пообещал ему после операции кучу мороженого, но ни словом не упомянул об анестезии хлороформом. Он навсегда запомнил тот отвратительный запах и сейчас сразу угадал его присутствие в гробу. Конечно, сказал он себе, нужно радоваться тому, что остался живым, если только действительно не умер. Но нет, он действительно ощущал себя живым. Он мог дышать, хотя и с трудом из-за сжимающего грудную клетку тесного пиджака.

Малони заметил, что кто-то чуть сдвинул крышку гроба, оставив небольшую щель. Кто бы то ни был, он поступил в высшей степени предусмотрительно, иначе Малони давно задохнулся бы.

Затем он сообразил, что, вероятно, его и не собирались убивать, потому что в противном случае тот неожиданный удар по затылку, который лишил его сознания, следовало бы признать бесполезной и бессмысленной тратой сил. Он вспомнил, что сразу после удара, когда у него потемнело в глазах… хотя, точнее, это была не тьма, а бешено вращающиеся разноцветные круги, — он успел с ликующей радостью осознать, что его не хотят по-настоящему убить, после чего замертво рухнул на пол.

Если не считать мерзкого запаха хлороформа, внутри гроб был вполне приличным, просторным и удобным, обитый шелковой материей, которую он мог осязать, но не видел из-за темноты, так как в щель под сдвинутой крышкой свет совсем не проникал. В общем, ему пришлось признать, что, несмотря на то, что он не умер, предоставленный ему гроб оказался не менее роскошным, чем у Файнштейна. Став его невольным обладателем, Малони испытывал самолюбивое удовлетворение при мысли, что в некотором отношении его гроб даже лучше файнштейновского. Он не знал, находится ли еще в самолете по пути в Рим, так как не представлял, сколько времени лежал без сознания. Содрогания корпуса самолета он не ощущал, вероятно, благодаря надежному закреплению гроба на полу салона.

Он лениво размышлял, почему человек, первоначально выбранный на роль покойника, сбежал из лимузина на Четырнадцатой улице, а также о том, кто же были эти люди в конторе гравера, люди, которым бы не мог отказать в присутствии вкуса, если судить по прекрасному дорогому гробу и по превосходно сшитому костюму.

Лежать в гробу было удобно и спокойно.

Постепенно ему начинало нравиться лежать в нем. С комфортом вытянувшись на шелковом ложе во весь свой рост, он мог спокойно предаваться размышлениям — роскошь, которой он лишился с тех пор, как на ипподроме «Янкер» впервые решился поставить на рысаков. Это было два года назад, и, к несчастью, он сразу выиграл сто долларов. Но что толку понапрасну сожалеть о прошлом? Во всяком случае, он не оказался бы сейчас на пути в Рим (или, может, уже в нем, насколько ему кажется), не будь он хастлером, играющим на скачках, которого Хиджоу спустил с лестницы, в результате чего он оказался на углу улицы напротив супермаркета Клейна. Он не находился бы сейчас здесь, если бы не был Эндрю Малони, кем только и стоит быть на этом свете и чье существование стало еще более приятным, поскольку он оказался обладателем такого роскошного гроба. Готов побиться об заклад, что не многим людям повезло иметь подобный гроб, вот бы Ирэн увидела его сейчас.

Поскольку у него было полно времени, а место оказалось весьма подходящим для размышлений, он всерьез задумался об Ирэн и, как всегда, обнаружил, что время не внесло никаких изменений в ее образ. Они познакомились за два года до свадьбы и потом прожили в полной супружеской гармонии (во всяком случае, он так полагал) еще семь лет до того, как развелись год назад в феврале, — что ни говори, срок довольно большой. Но она всегда представлялась ему такой, какой была во время их первой встречи на танцах, которые устраивались «Сыновьями Ирландии» на Фордхем-роуд, — с копной рыжих волос, с сияющими зелеными глазами и озорной улыбкой на свежем розовом лице — самой типичной из всех ирландских девушек, чьи юбки когда-либо взлетали в такт задорному ритму танца в тавернах Дублина.

Вот было бы здорово, если бы Ирэн очутилась с ним рядом, им никогда не приходилось заниматься любовью в гробу. Они занимались любовью в купе ночного поезда, возвращаясь из Квебека, куда ездили на несколько дней отдохнуть; они занимались любовью в подвале своего дома, дожидаясь, когда машина выстирает их белье; а однажды они чуть было не занялись любовью в кабинке на колесе обозрения, только Ирэн испугалась, что они не заметят, как кабинка опустится и остановится, и они окажутся в таком виде перед всем честным народом, гуляющим в Пэлисейд-парке. И все же они чуть было не приступили к делу.

Ладно, чего там, подумал Малони, чуть-чуть не считается, лошадь, которая чуть было не добежала до финиша первой, не приносит вам выигрыша. Тем не менее тогда, в той кабинке, они были готовы заняться любовью. Наверное, в гробу это тоже было бы здорово. То есть не именно в этом, потому что здесь пахнет хлороформом, но любой гроб, вроде файнштейновского, отлично подошел бы для этого занятия.

Ирэн Файнштейна не знала, у Малони было много друзей, которых она никогда не видела, в основном потому, что он сам познакомился с ними только после их развода. Хотя, возможно, кое-кто из них понравился бы ей, взять хоть самого Файнштейна, настоящего великого игрока с удивительным чувством юмора и с редко встречающимся в наши дни благочестием, что и стало причиной его смерти, но это уже другая история.

Его снова заинтересовало, не прибыли ли они уже в Рим, и он решил попробовать поднять крышку гроба — блестящая идея, не посетившая его раньше, — до такой степени он погрузился в воспоминания об Ирэн и о невероятной цепочке событий, приведших Файнштейна к гибели. Он попытался сдвинуть крышку — в глубине души немного сожалея, потому что в самом деле получил огромное удовольствие от пребывания в своем убежище, — и обнаружил, что она довольно легко подается. Что ж, философски подумал он, все хорошее когда-нибудь да кончается, и, полностью сдвинув крышку, сел в гробу и огляделся.

Перед его взором оказалась комната с двумя окнами. У дальней ее стены помещался туалетный столик, над ним висел портрет бородатого старика, кажется, Зигмунда Фрейда, а на нем стояла лампа. У другой стены напротив туалетного столика он увидел сидящего на стуле человека.

Человек этот здорово походил на Эверета Дирксена, будь тот итальянцем. У него были белоснежные седины, как у Дирксена, и такие же доброжелательные глаза под припухшими веками. Даже галстук повязан так же небрежно, как случалось видеть на Дирксене по телевизору во время его особенно жарких диспутов с Чаком Хантли. Единственное, что отличало этого человека от сенатора Дирксена, это оружие в его руке — огромный автоматический кольт 45-го калибра, если только Малони не ошибался.

— У-у-у! — завыл он, уверенный, что человек упадет в обморок, как это происходило в фильмах ужасов, когда гроб внезапно открывался и из него появлялся живой человек.

Но Дирксен только посмотрел на него своими добрыми, слегка припухшими глазами и кивнул, как будто он все время знал, что Малони просто находится без сознания и рано или поздно должен очнуться. Малони вздрогнул. Дирксен встал со стула, вышел из комнаты и через секунду снова появился с другим мужчиной, тоже удивительно похожим на Дирксена.

— Е desto, eh? — спросил новенький.

— Si, — ответил первый. — A questo momento.

— Va bene, — сказал новенький и подошел к гробу. — Вылезайте оттуда, — сказал он Малони на английском. — Вылезайте из ящика.

Гроб стоял на высоких козлах. Малони с огромным трудом выкарабкался из него, осторожно перекинув через борт гроба сначала одну ногу, потом другую, напряженно ожидая, что в любую секунду его тесные брюки с треском лопнут.

— Где деньги? — спросил один из мужчин.

— Вы это мне? — спросил удивленный Малони.

— Да, да! Где деньги?

— Какие деньги? — сказал Малони и сразу понял, что сказал что-то не то.

У человека, который обращался к нему, вдруг появилось на лице зловещее выражение, как будто он говорил: «Ах, вот как?

Значит, ты намерен притворяться, что якобы не понимаешь, о чем идет речь? Что ж, тогда мне придется показать тебе, на что я способен, потому что ты прекрасно понимаешь, о каких деньгах я спрашиваю». Вот что прочел Малони у него на лице, и оба парня сразу совершенно перестали походить на сенатора Дирксена, а выглядели опасными людьми, которым нипочем изуродовать его, если он не скажет им, где находятся эти проклятые деньги.

— Генри, он, видишь ли, не знает, где деньги, — сказал первый.

— Да, Джордж, он понятия не имеет, где они, — сказал второй.

На их лицах, до мельчайших черточек похожих друг на друга, появилось болезненное сожаление, словно они ужасно огорчались тем, что им предстояло сделать. Ясно было, что у них нет иного выхода, как поколотить его на свой, итальянский, манер. Малони подумал, что его и так то и дело бьют — последний раз, когда Хиджоу столкнул его с лестницы, и у него не было ни малейшего желания, чтобы его и дальше колошматили. В то же время, поскольку он не знал, где находятся деньги и даже о каких деньгах идет речь, у него не было возможности ответить на их вопрос. Положение складывалось абсолютно безнадежное. И он решился спросить об инициаторе всей этой затеи.

— Где Гауд? — спросил он.

— Гауд умер, — сказал Генри.

— Не правда, я совсем недавно видел его.

— Он был тогда жив? — спросил Джордж.

— Конечно.

— Ну, а теперь он — покойник, — сказал Джордж.

— Почему — покойник?

— Потому что погиб в страшной автокатастрофе, — сказал Джордж и взглянул на своего близнеца.

— Да, в страшной катастрофе, — эхом повторил Генри.

В комнате наступила гнетущая тишина. Малони с трудом откашлялся.

— Что ж, — сказал он, — очень об этом сожалею.

— Понятно, — сказал Джордж. — Так где же деньги?

— Я не знаю, — повторил Малони.

— Мы считали, что они должны быть в гробу, — сказал Генри.

— Тогда они, наверное, там и лежат.

— Нет, мы уже смотрели.

— Вы как следует все осмотрели?

— Да уж постарались. Мы даже вынули тебя и положили на пол, — сказал Генри. — В гробу денег точно нет.

— Тогда где же они? — спросил Джордж.

— Я сказал вам, что не знаю.

— Давай лучше отвезем его к Крюгеру, — предложил Джордж.

— Это тот низенький человечек, у которого на галстучной булавке золоченая буковка «К», верно? — спросил Малони.

— Нет, он умер.

— Умер?!

— Они все погибли, — сказал Генри.

— Автокатастрофа, — подтвердил Джордж.

— Ужасная авария, — эхом подхватил Генри.

— Бери его, — сказал Джордж, и этот сукин сын Генри снова стукнул его по голове.

* * *

Что хорошо в том, когда тебя бьют по голове, думал Малони, придя в себя, так это то, что почти не чувствуешь боли. Это случается так быстро и внезапно, что еле успеваешь понять, что произошло. И тогда перед глазами появляются разноцветные огни, которые вспыхивают, мелькают и плавают вокруг, словно праздничный фейерверк в Гринвич-Виллидж, только все куда с большим размахом. Но что ужасно, когда тебя бьют по голове, продолжал рассуждать Малони, сидя в летящем на бешеной скорости автомобиле, это то, что хотя в момент удара боль почти не ощущается, зато потом голова мучительно, чертовски болит.

Малони застонал, потирая затылок, и мысленно внес имя Генри в список грязных крыс, которым грозила расправа.

— Зачем вы это сделали? — спросил он.

— Чтобы отвезти тебя к Крюгеру, — сказал Генри, который вел машину.

— Если вам нужно было отвезти меня, так бы и сказали.

Я человек благоразумный, и достаточно было просто попросить меня поехать с вами.

Он не знал, где именно в Италии они находятся. В настоящий момент они проезжали по пригородной местности, очень похожей на Нью-Джерси, скорее всего, это предместья Рима. У него сильно болела голова, и он был страшно зол на Генри и не меньше на Джорджа, который молча сидел на заднем сиденье большой итальянской Бог-его-знает-что-за машина это была, держа на коленях абсолютно не итальянское оружие — «смит-и-вессон» 38-го калибра, предназначенный для вооружения полиции, которое его кузены-мафиози из отделения в Бронксе наверняка достали из кобуры какого-нибудь убитого копа и переслали в Рим в коробке из-под конфет.

— Это у вас что за револьвер? — спросил Малони.

— Хороший револьвер, — ответил Джордж тоном, не оставляющим надежду на продолжение беседы.

— А машина какой марки? — осведомился Малони у Генри.

— «Кадиллак», — коротко ответил Генри.

— Превосходный автомобиль, — сказал Малони.

Он помрачнел, начиная чувствовать себя совершенно лишним в этом обществе угрюмых молчунов. Пожалуй, лучше отсюда исчезнуть, подумал он и стал в уме разрабатывать план, согласно которому в ближайшие несколько секунд он двинет Джорджа в челюсть, выхватит у него револьвер и треснет его рукояткой по голове Генри, а заодно выяснит, как он примет удар по затылку.

А пока что Малони считал необходимым немного отдохнуть и набраться сил. «Может, мне лучше ударить Джорджа по ноге, — думал он. — И когда он наклонится, чтобы схватиться за больное место, я швырну его на пол, отниму оружие и потом дам старине Генри пару тумаков по затылку, бам!» Ну как, Генри, тебе понравился этот ударчик по medulla ablongata?[3] Эти итальянские мафиози захотели одурачить Эндрю Малони; что ж, они просто не знают, с кем имеют дело. Может, ему стоит поставить их в известность, что он был единственным среди выпускников Сити-колледжа в Нью-Йорке, который отжимался по семьдесят четыре раза подряд, в то время как большинство ребят занимались политикой? Или, может, рассказать им, как однажды он заехал в челюсть одному здоровенному парню на Мэдисон-авеню-сквер за то, что тот, во-первых, недвусмысленно заявил, будто все девушки с рыжими волосами чертовски страстные (каковой и была Ирэн, но это не его поганого ума дело), а во-вторых, что у людей, которые зарабатывают на жизнь продажей энциклопедий, не все в порядке с головкой. Малони врезал ему сокрушительный апперкот. И хотя этот парень не потерял сознание, голова у него закружилась, это точно, там было полно свидетелей, которые охотно подтвердили бы сей факт, если бы Малони пожелал с этим возиться. Так что эти молодые мафиози, что везут его по предместьям Рима, не представляют себе, что за тигр сидит рядом с ними. Что ж, скоро он им покажет, на что способен. А тем временем, отдыхая и набираясь сил для атаки, он бесконечно изумлялся тому, до какой же степени, оказывается, американская культура овладела Европой. Рекламные щиты вдоль шоссе прославляли американский бензин, надписи на английском заботливо помогали ориентироваться американским туристам. Ах, где ты, былая слава Древнего Рима! Машина стремительно приближалась к Риму, вдали уже виднелось бриллиантовое сияние огней великого города. Малони был в восторге от того, что оказался за границей, даже при том, что ему приходилось ехать в одной машине с двумя бандитами на встречу с неким Крюгером (похоже, эти проклятые боссы разбросаны по всему миру!). Он не мог дождаться момента, когда наконец выйдет из машины и ущипнет за щечку первую встречную в своей жизни настоящую итальяночку. Однажды он видел фильм с Жаном-Полем Бельмондо, где тот выскакивает из роскошного автомобиля, мчится по Елисейским Полям в Париже и на бегу вскидывает юбчонку одной из прохожих девиц ей на голову. Вот это был номер, ребята! Правда, Ирэн эта шальная выходка не понравилась. «А если бы бедная девочка оказалась без трусиков?» — сказала она. Это было еще до их развода, когда по вечерам они вместе ходили в кино или еще куда-нибудь. Но он навсегда запомнил, как этот крепкий орешек Бельмондо лихо бежит по Елисейским Полям. Эй, красотка, держи свою юбку! По мере того как огни Рима становились все ближе и ближе, в Малони нарастало возбуждение, которое, очевидно, так хорошо было знакомо Бельмондо. Он смажет Джорджа прямо в la panza, потом выхватит у него револьвер и даст Генри такого тычка! — О Боже, он едва мог дождаться этого сладкого момента. Потом он выскочит из машины, помчится по какой-нибудь улице наподобие Елисейских Полей, у первой же встречной красавицы итальянки забросит юбку на голову и, смеясь, побежит дальше. Затем он ущипнет еще какую-нибудь молоденькую итальяночку, словом, повеселится напоследок как следует, потому что, когда выяснится, что он ничего не знает о деньгах, ему не поздоровится.

Да, насчет этих денег, подумал он, продолжая глядеть на далекие огни Рима и удивляться, до чего похожими выглядят все эти большие города. Да, но как же насчет денег? — и этот Рим, Рома Белла, все приближающийся и поразительно напоминающий Нью-Йорк… Все-таки что же я им скажу насчет денег, когда они снова спросят меня и начнут пытать, загоняя под ногти бамбуковые палочки? Господи, этот Рим как две капли воды похож на Нью-Йорк, еще раз подумал он, а затем узнал будки постовых, взимающих плату за проезд, и понял, что они приближаются к туннелю Линкольна.

— Что за чертовщина! — воскликнул он, испугав Джорджа, который, похоже, задремал.

— А? Что? В чем дело? — заорал Джордж спросонья. — Что случилось, я спрашиваю?

Одно дело, когда тебя беспрерывно колотят по голове, но лишиться поездки в Рим — это уж слишком!

— Я только хочу знать, где мы находимся?!

— Мы едем повидать Крюгера, — сказал Джордж. — Не поднимай шум, когда мы проезжаем рядом с постом.

— Это Нью-Джерси? — спросил проницательный Малони.

— Да, Нью-Джерси, ну и что?

— И вы даже не итальянцы! — вскричал Малони.

— Конечно! — возмутился оскорбленный Джордж.

— Сиди тихо, когда проезжаем мимо копов, — сказал Генри, — а то получится еще одна страшная автокатастрофа.

Малони возмутился, о Боже, как же он рассердился! На сей раз они действительно пробудили в нем буйный ирландский темперамент. Сначала его ударили по голове, так что он долго мучился от головной боли, а затем обманули с поездкой в Рим.

Злость его была безгранична. Разумеется, он не мог винить во всем Генри и Джорджа, пустые обещания были даны ему другими людьми, но и обвинять тех, кто их давал, нелепо, ведь все они, по словам Джорджа, погибли. И тем не менее он распалился вовсю, неуемный гнев всех его ирландских предков кипел в его крови, заставляя судорожно сжиматься желудок. Через две минуты, как только они проедут посты (он не хотел подвергать опасности невинных людей, если вдруг завяжется стрельба), он даст волю своему гневу, рванет револьвер у Джорджа, отколошматит его по голове и засунет дуло ему в глотку: ну, парень, на этот раз ты не на того нарвался! Они проехали будки постовых и приближались к самому туннелю, стены которого были выложены белой и синей плиткой в шахматном порядке. К туннелю, сияющему неоновыми огнями, с копами на узком бортике, подгоняющими жезлами поток автомашин.

Малони решил выждать, не желая создавать пробку в туннеле, что неминуемо произойдет, когда он нападет на этих дешевых гангстеров и обезвредит их.

Автомобили катили по шоссе почти непрерывным потоком, ведь это был вечер накануне выходных. Он помнил множество подобных вечеров в прошлом, когда они с Ирэн составляли крохотную частичку оживленной толпы людей, устремившихся на поиски развлечений, но сейчас он постарался выкинуть Ирэн из головы, потому что воспоминания о ней всегда вызывали в нем грусть, а он не хотел расслабляться, он лелеял свое ожесточение, чтобы в нужную минуту решительно и безжалостно расправиться с этими грязными бандитами! Машина не сбавляла скорости до окончания туннеля, а ему все не подворачивался момент, когда бы он мог наброситься на них. И вдруг автомобиль плавно затормозил у высокого здания из бурого кирпича на Западной Шестидесятой улице, и тогда он понял, что они прибыли на место назначения и что уже слишком поздно что-либо предпринимать. Тем более его злость к этому моменту куда-то испарилась.

Вылезая из машины, он думал: «Они снова начнут меня расспрашивать о деньгах, надо бы что-то придумать. Интересно, о какой сумме идет речь? Наверное, не меньше нескольких тысяч, иначе они не стали бы так волноваться». Они поднимались по лестнице к парадному входу, и Джордж грубо тыкал ему в спину дулом своего револьвера. Малони обратил внимание, как весело заливалась смехом на другой улице девушка в зеленом платье, слушая болтовню своего приятеля. Генри позвонил в дверь.

В ответ загудело сигнальное устройство, и они вошли внутрь.

— Поднимайся наверх, — сказал Джордж.

Здесь царила полная тишина. Бесконечные ступеньки, покрытые ковровой дорожкой и поскрипывающие под их ногами, вели наверх. На площадке второго этажа с потолка свешивались лампы Тиффани, поблескивая желтовато-зеленым светом. Когда Генри проходил под ними, его лысина заблестела всеми цветами радуги, придавая ему вид задумчивого пьяницы. На третьем этаже на стене висело потускневшее зеркало в богатой резной раме с растительным орнаментом. Джордж мимоходом взглянул в него и поправил галстук, продолжая подниматься и тихо насвистывая веселенькую мелодию. На площадке четвертого этажа рядом с дверью, окрашенной в серый матовый цвет, стояла банкетка, обтянутая красным бархатом. Генри пригладил пятерней волосы и позвонил в дверь.

Дверь распахнулась.

У Малони прервалось дыхание.

Этот неведомый Крюгер оказался женщиной.

В сумрачном холле она была подобна лучу весеннего солнца, с длинными золотистыми волосами, ласково касающимися ее нежного округлого лица с огромными васильковыми глазами, глядящими на вошедших с легким смущением. Она могла быть сказочной принцессой, таинственным образом возникшей из воздуха в цветущем саду, окружающем старинный замок, чьи островерхие башенки украшены разноцветными флажками, трепещущими под дуновением благоуханного ветерка. Обернувшись к Малони, она вперилась в него пристальным взглядом, на ее прелестных свежих губах играла улыбка, выдающая любопытство к результату своей утонченной шутки: а вы, мол думали, что Крюгер — мрачный всесильный босс, ан нет, Крюгер — это я, молодая прелестная женщина! Именно такой нежной и прекрасной девушке Малони посвятил когда-то стихи.

Однажды, когда он был еще маленьким мальчиком и верил в сказки , — 'он написал стихи о нежных девушках, которые пролетают над цветущими полями, словно бесплотные ангелы, оставляя за собой волшебный, головокружительный аромат, уносящий с собой души мужчин. Когда год назад он уходил от Ирэн, она спросила (он никогда не забудет ее лица с потупленными глазами: ей было стыдно задавать ему этот вопрос): «Энди, у тебя есть другая женщина?» Он ответил ей: «Нет, Ирэн, нет у меня другой женщины». И так оно и было, и все же он сказал не правду. Другая женщина, женщина, ради которой он год назад оставил Ирэн, была, и эта женщина — Крюгер, возникшая в дверном проеме с застенчиво вопрошающим взглядом, с блестящими, как лен, волосами, схваченными черным бархатным обручем. И вот теперь эта неизвестная ему Крюгер стояла перед ним в маленьком платье из черного бархата (он знал, что она будет именно в черном бархатном платье), кружевной воротничок лежал на белых ключицах, изящным изгибом поддерживающих стройную шею.

Очарованный женской красотой, он буквально впитывал в себя нежно-округлые линии ее бедер, слегка выпуклые очертания живота, точеные ножки в черных туфлях на высоком каблуке…

Она возникла из сумрака холла, и у Малони захватило дыхание, а сердце замерло.

Эта девушка принадлежала к таинственному и неотразимо влекущему миру азартного риска.

Он пытался объяснить Ирэн, не вполне отчетливо понимая это сам; то, что он собирается совершить, выше него. Он пытался объяснить ей, что в этих несчастных энциклопедиях, которые он продает школам и библиотекам, столько всего о мире и о жизни людей, чего ему не пережить и за тысячу лет. «Вот смотри, — говорит он ей, — возьмем хотя бы этот том — от БА до БЛ, просто давай откроем его наугад и, смотри, вот тебе:

«Балты — народ, населяющий восточное побережье Балтийского моря». Ты когда-нибудь видела этих балтов с восточного побережья Балтийского моря, Ирэн? Понятно, не видела, и я тоже, вот что я пытаюсь сказать тебе, вот что я имею в виду, дорогая, когда говорю об игре и о риске».

«Я не понимаю, о чем ты говоришь», — сказала она.

«Я говорю об игре, об азарте, — сказал он, невольно впадая в пафос и переходя на крик, он понимал, что перебарщивает, но не мог с собой справиться и продолжал говорить о том, что хочет бросить вызов жизни, все поставить на карту и рискнуть. Рискнуть, Ирэн, чтобы вырваться отсюда и увидеть все, что только есть в мире, своими собственными глазами».

«Ты не любишь меня», — сказала она.

«Нет, Ирэн, я тебя люблю, — сказал он, — я правда очень люблю тебя, милая моя, славная моя девочка, но я должен рискнуть. Я должен увидеть, что происходит в этом мире и где все это происходит, я должен найти эти места, о которых я только читал, я должен добраться до них. Милая моя, дорогая, я хочу жить, а так я умираю. Я умру, пойми. Ты хочешь, чтобы я умер?»

«Да, — сказала Ирэн. — Если ты оставишь меня, тогда я хочу, чтобы ты умер».

Ну кого сейчас волнует проклятие? Разве только старых ирландских леди, замерших в проеме узких окон в своих каменных замках у моря. Он знал, что где-то существуют смелые люди, которые всегда выходят победителями из жестоких схваток с опасностями, что где-то бродят отважные загорелые мужчины, обнимающие прекрасных женщин, подобных этой Крюгер, и женщины нежно шепчут что-то на ухо своим мужчинам и в сиянии солнечного дня занимаются с ними любовью на неведомых песчаных пляжах, а потом играют в баккара, бесшабашно выкликают «Вапсо!», а с наступлением ночи танцуют до утра и пьют розовое шампанское из высоких хрустальных бокалов. Он знал, что эти люди существуют, знал, что мир азарта и приключений ждет, чтобы его завоевали, и он бросился его завоевывать.

И проиграл.

Проиграл, возможно, потому, что Ирэн сказала: «Да, я хочу, чтобы ты умер», и вот он медленно умирал, это так же верно, как то, что умер Файнштейн (хотя это произошло очень странно и комично). С безудержной страстью он бросился играть, выбросил на ветер все, что у него было, абсолютно все, целые ночи напролет проводил у игорных столов, вышвыривая на зеленое сукно скопленные гроши и выходя поутру из притонов с воспаленными от бессонницы глазами и опустошенной душой, и так день за днем весь год, где угодно и как угодно рискуя целый год, а в результате — проиграл, безнадежно проиграл эту азартную схватку. Этим утром он докатился до того, что у него в кармане позвякивали всего только двадцать центов, и оказался перед лицом полной невозможности занять хоть сколько-нибудь в замечательном городе Нью-Йорке, и вдобавок его сунули в какой-то гроб, не очень заботясь о его согласии. Он по-настоящему проиграл эту игру, он оказался до конца побежденным.

До настоящего момента.

Сейчас он смотрел на Крюгер, стоящую в дверях квартиры, и понимал что у него еще есть шанс, он узнал это по ее лицу, понял, что она была той самой женщиной, искать которую он отправился в тот февральский день, год, или, может, чуть больше года назад. Он никак не мог вздохнуть: ведь еще никогда в жизни он не находился так близко от своей мечты.

А затем, поскольку мечтам не свойственно длиться долго, за спиной Крюгер прозвучал чей-то голос:

— Это вы, ребята?

Малони перевел взгляд в глубину квартиры и увидел безобразнейшего, похожего на дьявола мужчину, и наконец до него дошло, что прелестная блондинка вовсе не была Крюгер. Крюгером оказался жирный боров, который вперевалку ковылял к двери в своем красном шелковом халате, с грязными ногтями и жесткими волосами, пучками покрывающими его грудь, руки, тыльную сторону ладоней и даже пальцы. «Вот какой этот Крюгер, — с упавшим сердцем подумал он, — и если я не скажу ему, где находятся деньги, он не задумываясь бросит меня на съедение крокодилам». Ты снова проиграл, Малони, подумал он, а девушка сказала:

— Проходите, пожалуйста.

И они все вошли в квартиру.

Он не мог отвести взгляда от девушки. Он следил за каждым ее движением, замирая от ужаса, потому что не хотел, чтобы его тайные взгляды на девушку заметил Крюгер, способный согнуть колесом стальную балку и изрыгать огнедышащее пламя. Но девушка в ответ сама украдкой поглядывала на Малони, она была подобна призраку удачи, порхающему вокруг игрального стола, когда идет большая игра и вы не можете остановиться и только снова и снова крутите колесо, а этот дразнящий призрак удачи порхает вокруг и наблюдает за вами со странной, сладкой и задумчивой улыбкой. Девушка передвигалась так плавно, что казалась действительно призраком, сотканным из прядей невесомого тумана.

Крюгер откусил кончик своей сигары, выплюнул его в камин, где горели настоящие дрова, и сказал:

— Где деньги?

Началось, подумал Малони. От Крюгера исходил какой-то дьявольский запах, сильный, как запах чеснока, крепкий и удушливый, он плыл через всю комнату, пропитывая собою дым пылающих дров. Казалось, Крюгер мог убить быка одним лишь взглядом; он был сильным, жестоким и опасным, и Малони боялся его, и боялся тем больше, что не мог отвести взгляда от хрупкой светловолосой девушки.

— Я не знаю, где находятся деньги, — сказал Малони. — А вы, случайно, не знаете, кто сегодня выиграл четвертый заезд на скачках в «Эквидакте»?

— Понятия не имею, кто его выиграл, — сказал Крюгер.

— Вот и я — понятия не имею, где находятся эти ваши деньги, — сказал Малони.

— А я думаю, сэр, наоборот, вы его имеете, и предлагаю вам все рассказать, или нам придется вас убить.

Для заросшей шерстью гориллы у него был несколько странный голос и манера говорить образованного человека, но это каким-то образом только усиливало впечатление страшной опасности, исходящей от него, подобно клубам черного вонючего дыма, поднимающегося в небо из труб сталелитейного завода, повисающего в воздухе и роняющего частички черной сажи на безупречно белые воскресные церковные ризы. Он воткнул сигару в рот, не зажигая ее, и у Малони возникло впечатление, что он намерен целиком заглотнуть ее.

Девушка стояла у окна, глядя на улицу, по временам оборачиваясь, чтобы посмотреть на Малони все с той же печальной милой улыбкой. Интуитивно он понял: она хочет, чтобы он вырвал ее из цепкой хватки Крюгера. Она хочет, чтобы он затеял драку, разбросал этих парней, а потом повел бы ее в казино, где он поставит двадцать тысяч франков на семнадцатое красное, а затем они, возможно, побегут босиком по Транд-Корниш, весело хохоча и крепко держась за руки, — вот чего она ждала от него. Она ждала, чтобы он стал тем, кем хотел стать год назад, когда сжег за собой все мосты, отправляясь на поиски призрачной свободы, но ничего не нашел, кроме бездушных игральных костяшек, вымотанных лошадей, последними притащившихся к финишу, безнадежных взяток и похороненного счастья, ухитрившись при этом потерять Ирэн, единственную, кем он дорожил в своей прежней жизни. Теперь и сейчас, в этой комнате, все, о чем он мечтал, оказалось так близко, что можно было схватить рукой. Но для этого необходимо было стать наконец героем.

В этих обстоятельствах от него только и требовалось проявить себя настоящим героем, отважным борцом за свое счастье.

— Если вы меня убьете, — словно со стороны услышал он свой голос, — вы никогда не узнаете, где спрятаны деньги.

— Вполне логично, — сказал Крюгер.

— Я так и думал, что вы — человек рассудительный, — сказал Малони и улыбнулся, как подобает отважному герою.

— О да, я очень рассудительный человек, — сказал Крюгер. — Надеюсь, сэр, и вы также достаточно благоразумный человек, ибо, думаю, вы представляете, каким безрассудным может стать человек при мысли о возможности обладания полумиллионом долларов.

— Да, конечно, — сказал Малони и с запозданием спросил:

— Вы говорите, полмиллиона долларов?

— Именно, а вы что, не знали, что речь идет о такой большой сумме?

— Нет, не знал, конечно, я и не думал, — сказал он и сразу понял: вот она, невероятная удача, неожиданно свалившаяся на него, шутка ли, полмиллиона долларов могут стать его, если только он сможет проявить себя героем.

Он сразу напрягся, инстинктивно понимая, что должен собрать все свои способности, весь ум, если собирается выйти из этой комнаты, получив грандиозный куш. Когда он вошел сюда, у него было только одно желание — остаться живым, но теперь он твердо желал заполучить прелестную блондинку, не говоря уже о деньгах.

И неожиданно для себя он вдруг догадался, где они.

— Я знаю, где деньги, — сказал он вслух и страшно удивился, услышав себя.

— Я и не сомневался в этом, сэр, — сказал Крюгер.

— И я бы с удовольствием достал их для вас…

— Очень хорошо.

— Но… — Он замолчал, не решаясь продолжить.

У противоположной стены лицом к нему стоял Крюгер, его единственный партнер в этой игре. Малони держал полмиллиона новеньких, хрустящих долларовых банкнотов, тепленьких, надежно и аккуратно спрятанных, — лучшую ставку, которую он когда-либо держал. Он чуть не расхохотался. Легко касаясь стройным телом штор, девушка стояла у окна, молчаливо наблюдая за ним и ожидая, когда он откроет свою карту.

— Но я должен пойти за ними один, — сказал Малони.

— Об этом не может быть и речи, — решительно сказал Крюгер.

— Тогда вам лучше забыть о них.

— Ну уж нет, мы этого так просто не оставим, — сказал Крюгер и позвал:

— Джордж!

Джорд шагнул к Малони.

— Это вам нисколько не поможет, — сказал Малони.

— Может, и нет, но мне кажется, поможет. , — Что ж, если вы такой умный… — сказал Малони и больше абсолютно ничего не мог придумать.

Джордж подошел к нему почти вплотную. Сверкнула синеватая сталь револьвера, когда он вскинул его, целясь в грудь Малони. По его лицу бродила безотчетная улыбка — большинство негодяев именно так улыбаются, собираясь мучить свою жертву, бессознательно отметил про себя Малони.

— Сэр? — сказал Крюгер.

— Только троньте меня этой пушкой… — сказал Малони.

— Неужели вы не понимаете…

— Только дотроньтесь до меня…

— Что мы запросто можем сбросить вас в Гудзон…

— Это я понимаю.

— Разрезанным на мелкие кусочки.

— Какая разница, на маленькие или большие? — пожал плечами Малони.

— Так что я предлагаю вам сказать мне, где находятся деньги, и немедленно!

— А я предлагаю вам рискнуть своими деньгами, — сказал Малони, — и немедленно.

— Простите?

— Или выходите из игры.

Крюгер изумленно уставился на него.

— Ну? — сказал Малони.

Крюгер хранил молчание, изучая вдохновенное лицо Малони, затем коротко вздохнул:

— Это далеко? — Что именно?

— Ну, то место, где находятся деньги.

— Нет, оно недалеко, даже близко, можно сказать, — сказал Малони.

— Возьмите с собой Джорджа, — предложил Крюгер.

— Об этом не может быть и речи.

— Тогда Генри?

— Никого из них. Я уйду один.

— Почему?

— Поставьте себя на мое место, — сказал Малони, совершенно не понимая, что он несет. — Я должен подумать о своей безопасности. Я не возражал бы отказаться от пяти сотен тысяч долларов, — черта с два, подумал он, — в конце концов, это всего лишь деньги. Но вы не можете требовать, чтобы я рисковал своей жизнью, добывая их, потому что это совсем другое дело, чем быть убитым здесь же, в этой комнате! — Он нес эту несусветную чушь, но, видимо, этот бред имел какой-то смысл, потому что мужчины серьезно слушали и взвешивали каждое его слово, и девушка посматривала на него ободрительно и одобряюще, четко вырисовываясь в своем черном платьице на фоне красных штор. — Если Джорджа или Генри кто-нибудь узнает, думаю, не надо вам рассказывать, что будет со мной, — продолжал Малони, не имея ни малейшего представления, что могло ему угрожать, особенно после гибели К. и всей его банды, но находя не лишним вставить страшное предсказание, если имеешь дело с людьми, которые способны с легкостью обратить эти предсказания в ужасную действительность. — Подумайте о моем положении.

— Он говорит дело, — сказал Крюгер, продолжая сверлить Малони пристальным взглядом. — Но и вы подумайте о моем положении, — рассудительно сказал он. — Какие у меня гарантии, что вы вернетесь?

— У вас нет и не может быть никаких гарантий, — сказал Малони, — только мое слово.

Крюгер тактично покашлял.

— Боюсь, мне этого недостаточно, — сказал он.

— Ну, что я могу сказать? — Малони беспомощно пожал плечами.

«Давай, Крюгер, — думал он, — ты идешь прямо в расставленную западню, ну же, подойди поближе. Я жду, чтобы сам на нее набрел, ну же, давай, беби, скорее».

— Нет, — сказал Крюгер, — я не любитель игры при неравных шансах.

— В нашей игре единственный стимул — риск.

— Вы забываете, что я могу положить ей конец в любой момент.

— И потеряете все деньги.

— Да я буду идиотом, если позволю вам выйти отсюда одному!

— Вы будете еще большим идиотом, если бросите на ветер полмиллиона долларов.

— А если я отпущу вас, я совершу сразу обе глупости.

— Нет, поскольку я даю слово вернуться.

— Скажите пожалуйста! — сказал Крюгер и, заложив громадные ручищи за спину, начал расхаживать перед камином.

Скрывая нетерпение, Малони ждал, когда же наконец его осенит та идея, к которой он исподволь подводил его. Но Крюгер продолжал задумчиво расхаживать взад-вперед, покачивая головой.

— Допустим, с вами пойду я, — наконец предложил он.

— Нет, не могу.

— Меня здесь знает не так уж много народу, — сказал Крюгер.

— Нет, я не могу так рисковать, — сказал Малони, ожидая проблеска его мысли, поражаясь, сколько же еще предположений и комбинаций должен будет обдумать Крюгер, прежде чем попасть в силки, расставленные у самых его ног.

— Знаю! — воскликнул Крюгер и повернулся спиной к камину. Малони затаил дыхание.

— Девушка! — сказал Крюгер. — Вы возьмете с собой девушку.

Ну, наконец-то, с облегчением подумал Малони.

— Нет, это абсолютно невозможно.

— Почему? — нахмурясь, спросил Крюгер.

— Это все равно что пойти с вами или с одним из ваших ребят.

— Нет, — сказал Крюгер, — это совсем не все равно. Прошу прощения, но это не все равно. Девушку не знает ни один человек в городе.

— Я очень сожалею, — сказал Малони. — Мне неприятно, что я кажусь вам таким неуступчивым и упрямым, но или я иду один, или остаюсь.

— А я говорю, или вы берете с собой девушку, — сказал Крюгер, нависая над ним всей своей бычьей тушей, черной, волосатой, угрожающей и мечущей огненные искры из своей дымовой трубы, — или останетесь здесь, в гробу.

— Я ведь прибыл сюда в гробу, — отвечал Малони, — так что прекрасно могу и остаться в нем.

— Ладно, Джордж! — сказал Крюгер, — пристрели его.

— Ладно, — быстро сказал Малони. — Будь по-вашему, я пойду с девушкой.

— Хорошо, Джордж, дай ей пушку.

Джордж извлек из верхнего ящика шкафа маленький пистолет 22-го калибра с перламутровой ручкой, показал его девушке и спросил:

— Знаешь, как им пользоваться?

Девушка кивнула, взяла пистолет и опустила его в свою сумочку.

— Если он сразу же не пойдет за деньгами, — сказал Крюгер, — стреляй в него.

Девушка кивнула.

— Если он попытается с кем-нибудь связаться или обратится в полицию, — стреляй в него.

Девушка снова кивнула.

— Если он достанет деньги, а потом откажется возвращаться сюда, — сказал Крюгер, — убей его.

Девушка послушно кивнула.

— Ну, хорошо, идите. — Они двинулись к выходу, но Крюгер сказал:

— Нет, подождите. — Он подошел вплотную к Малони и добавил:

— Надеюсь, вы мне не лжете, сэр. Надеюсь, вы действительно знаете, где спрятаны эти деньги.

— Я не лгу, я действительно знаю, где они находятся, — сказал Малони чистую правду.

— Очень хорошо. Постарайтесь принести их сюда. Вы же понимаете, мы достанем вас любой ценой, если вы этого не сделаете.

— Понимаю, — сказал Малони.

Крюгер открыл дверь. Малони с девушкой вышли в коридор, и дверь захлопнулась за ними.

— Привет, милый, — прошептала девушка и усмехнулась.

Глава 3

МЕРИЛИ

Было девять часов вечера накануне уик-энда, и все охотники до развлечений высыпали на улицу.

Малони с девушкой окунулись в бурлящую толпу, заполняющую центральную часть города. Он чувствовал себя юным первокурсником, членом этого нищего братства: манжеты слишком коротких брюк болтались выше щиколотки, тесный пиджак угрожал треснуть по швам, большие черные пуговицы едва держались на ниточках, а кремовая рубашка легкомысленно контрастировала с траурным костюмом. Студенческое братство поручило его заботам самую очаровательную девушку на свете, а затем отправило его в шум и сутолоку предпраздничного Нью-Йорка добыть сказочное богатство в полмиллиона долларов. Ему не нужно было особенно утруждаться: и деньги, и девушка уже принадлежали ему, так что секрет заключался в том, каким образом подольше продлить это восхитительное состояние предвкушения, отдалить самый момент освобождения — да, вот оно, подходящее определение! — освобождения сначала денег, а потом девушки и его самого. Тем временем они неторопливо шли по улице, он в своем одеянии в стиле Айчебода Крейна, и она — в черном бархатном платьице с кружевным воротничком, держа его под руку изящной ручкой с тонкими пальчиками, в касании которых ему чудилось глубокое понимание его настроения, казалось, она тоже предпочитала немного подождать.

Со всех сторон их окружали игроки, или, теперь уже можно было уверенно сказать, проигравшие игроки. В течение всей недели они экономили каждый пенни, чтобы поставить их на кон в пятницу вечером, и теперь эти простофили широким жестом швыряли свои жалкие гроши, которых только и хватало на один-единственный поворот рулетки, как самую крупную ставку, испытывая при этом такое волнение страстей, которое и не снилось иному богатею, вроде Крюгера. Они надеялись выиграть (Малони не сомневался в этом) все то, что он сам мечтал выиграть, когда год назад бросился в эту жизнь, но они желали получить свой выигрыш тотчас же, за один поворот колеса рулетки и забрать его с головокружительным чувством триумфа. За этим единственным оборотом колеса их ждали безудержное веселье и беззаботная жизнь, ослепляя картинами невероятного богатства, немыслимой роскоши. И вот они маршировали, все, как один, в костюмах Роберта Холла, и их воображение наполняли видения .изысканных одежд из тончайшего кашемира, подбитого шелком, роскошных машин с мягко урчащим мотором, прекрасных женщин, страстно льнущих к их широким плечам, дарящих им огненно-нежные ласки, подобных которым, они, казалось, не могли знать в своей прежней жизни. Все ждало, все неудержимо манило, все должно было принадлежать победителю. Всего только один счастливый поворот колеса, и у них будет сила и власть метать гром и молнии, бурно растрачивать себя в жаркой страсти… О, дальше вся жизнь станет бесконечным праздником!

А он, Малони, уже стал победителем, он выиграл в той квартире, когда решился на блеф с Крюгером. Деньги и девушка принадлежали ему, он мог взять их, когда бы ни пожелал. Все остальные, все окружающие были жалкими неудачниками, не сознающими своего проигрыша.

— У тебя есть деньги? — спросил он у девушки.

— Нет, — сказала она, и они рассмеялись.

— А у меня полмиллиона, — сказал он.

— О, я знаю, беби!

— А знаешь, где они?

— Нет, а где? — сказала она смеясь.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Сначала скажи, где деньги.

— Нет, сначала назови свое имя.

— Мерили, — сказала она.

— Очень похоже на мое, — сказал он. — Меня ведь зовут Малони.

— И правда, здорово похоже, — сказала девушка.

— Мы с тобой будем очень близки, Мерили.

— О, конечно, — сказала она. — Мы будем очень близки.

— Мы будем заниматься любовью на постели из полумиллиона долларов. Ты когда-нибудь делала это на такой постели?

— Нет, но это звучит грандиозно! — сказала девушка. — Где же она, эта постель?

— Твоя чудная попка станет совсем зеленой, — сказал Малони и засмеялся.

— Да уж, на такой постели станет. Все эти бумажки будут елозить подо мной, и я буду в восторге от этого цвета. Где же они?

— Интересно, они в десятках, сотнях или в тысячных купюрах? — сказал Малони.

— А ты и не знаешь?

— Я не узнаю, пока не увижу их. Однако у меня такое ощущение, что они в самых крупных банкнотах.

— Ощущение?

— Да, — сказал он, — такое теплое, окутывающее ощущение, — и усмехнулся понятной только ему одному шутке.

— Знаешь что? — сказала она.

— Что?

— За нами следят. Нет, не оборачивайся!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Это Генри с Джорджем.

Девушка оказалась права, близнецы следовали за ними сзади. Малони метнул на них быстрый взгляд, когда взял ее под руку и повел на Мэдисон-авеню, и затем снова заметил их, когда они проходили мимо выставочного зала фирмы «Ай-би-эм» на Пятьдесят седьмой улице. Он проигрывал в уме идею устроить для близнецов что-нибудь неожиданное, сыграть с ними какой-нибудь фантастический трюк, чтобы оставить их с носом, но в голову не приходило ничего по-настоящему остроумного и сокрушительного. Поэтому они продолжали идти по Пятьдесят седьмой улице в сторону Пятой авеню, потом свернули на нее, а он все время пытался придумать что-нибудь хитрое и ловкое, чтобы надуть Генри и Джорджа, которые следовали за ним по пятам, торопливо шаркая ногами, о, эти грязные крысы!

Скудость собственного воображения начала раздражать Малони. Он считал, что человек, чье сердце согревают полмиллиона долларов, не говоря уже о прекрасной молодой леди, идущей с ним рука об руку…

— Сколько тебе лет? — вдруг поинтересовался он у девушки.

— Двадцать два, — сказала она. — А тебе?

— Тридцать один, — солгал он.

— Вот и не правда, — сказала она.

— Верно, на самом деле мне тридцать три.

— Ну и врешь же ты, парень, — сказала девушка.

— В августе мне исполнится сорок, — признался Малони.

— А выглядишь ты старше, — сказала девушка.

— Это потому, что у меня полмиллиона долларов. Когда человек обладает таким богатством, у него на лице появляются морщины от тревоги за него.

— Да, пожалуй, станешь беспокоиться о таких деньжищах, — сказала девушка.

Так вот, ему казалось, что если человек обладает таким богатством и юной подругой (ей всего двадцать два, что за восхитительный возраст, чтобы заниматься с ней любовью, ощущая ее по-весеннему упругое и свежее тело!), любой, кто стал обладателем всей этой роскоши после целого года постоянных крушений надежд, черт возьми, просто невероятно, чтобы такой счастливчик не мог придумать один-единственный блестящий трюк, способный потрясти этих назойливо плетущихся позади близнецов.

— Послушай, ты любишь азарт и риск?

— Я готова на все, что угодно, беби.

— Не имеет значения, что я предложу?

— Все равно!

— Ну а стала бы ты заниматься любовью в кабинке на колесе обозрения?

— О, этим я готова заниматься хоть на русских горках! — сказала она.

— Тогда вперед, прелесть моя! — сказал он и, схватив ее за руку, побежал по Пятой авеню.

Он мельком оглянулся через плечо и увидел, что их внезапное бегство застало близнецов врасплох. Теперь необходимо было воспользоваться их замешательством, вовлечь их в веселую охоту в переполненном толпами оживленных людей Нью-Йорке, а потом высвободить все эти хрустящие бумажки из гнездышка, где они так тепло и уютно устроились, уложить свою прелестную стыдливую красотку на банкноты, торжествуя, оседлать ее, прижав попкой к простыне из зеленых бумажек, всю ее окрасить в зеленый, начиная от сосков и кончая пупком, посыпая ее ими, как елку в апрельский вечер, и безумствовать и торжествовать от страсти и счастья. Деньги и секс, победитель получает все, но сначала нужно ловко использовать эффект растерянности преследователей.

Первым элементом трюка оказался «Мерседес-Бенц», остановившийся у светофора на углу Пятьдесят пятой и Пятой авеню.

Малони рванул заднюю дверцу, втолкнул девушку на кожаное сиденье и крикнул водителю:

— Быстрее трогай!

— Ненормальный, — весело сказал водитель и нажал на газ. — Ты что, ограбил банк?

— Не говори ему, — сказала девушка и захихикала.

— Леди, вы великолепны! — сказал водитель. — Куда ехать-то?

— Главное — подальше отсюда, — сказал Малони.

— Вот ненормальный, — сказал водитель. — Может, нам махнуть в Филадельфию?

— Нет, только не в Филадельфию, — возразила девушка.

— Видать, вам приходилось слышать байки про нее, верно?

— Я их все наизусть знаю.

— На самом деле это все не шутки, а чистая правда.

— Я знаю.

— Леди, вы просто грандиозны! — сказал водитель.

— И я занимаюсь этим на русских горках, — сказала девушка и снова захихикала.

— Сидя лицом вперед или назад? Это большая разница.

— Они за нами, — вдруг сказал Малони.

— Кто?

— Генри с Джорджем.

— Сдается мне, я таких не знаю, — задумчиво сказал водитель.

— Это киллеры, — сказала девушка.

— В самом деле?

— Конечно.

— Ну, леди, вы просто потрясающая девушка!

— Высадите нас на следующем углу, — сказал Малони.

— Высадить? Да вы только сели!

— Главное — внезапность и непредсказуемость, — сказал Малони, — вот в чем секрет.

— Секрет чего? — спросил водитель, но они уже выскочили из машины.

Малони видел, как за ними к тротуару подкатило такси с близнецами.

— Бежим! — крикнул он Мерили, и они снова помчались, истерично хохоча и задыхаясь.

Он боялся, что шов на спине пиджака может лопнуть, потому старался как можно больше развернуть плечи, чтобы уменьшить натяжение ткани, но все равно пиджак грозил с минуты на минуту не выдержать и разорваться.

— Они все еще не отстают, — выкрикнула на бегу Мерили. — Вот потеха!

— Нужно придумать какой-нибудь хитрый ход, — сказал Малони.

— Так придумай же! — сказала она.

— Главное, неожиданный!

— Да, да, чтобы неожиданный. Обожаю всякие сюрпризы!

— Бежим в твою квартиру! — сказал он.

— Вот это ловко придумано, — сказала она, — они никогда не додумаются искать нас там.

— Правильно!

— Потому что я живу у Крюгера.

— О!

— Вот именно, о!

Они достигли уже Шестой авеню, и на углу он на секунду остановился, держа девушку за руку и раздумывая, продолжать ли им путь прямо на запад и влететь в какой-нибудь дешевый кинотеатр или повернуть в центр города, где полно всяких магазинов, а значит, много народу, домчаться до Центрального парка, а там…

— Скорее думай! — сказала она.

— Да-да…

— Они приближаются.

— Да, понимаю.

— А мы не можем пойти к тебе?

— Нет, — сказал он.

— Почему?

— Вчера моя хозяйка выгнала меня из квартиры.

— Ради Бога, скорее! — закричала она.

— Главное — неожиданность, — нашелся он, дернул ее за руку и, изменив направление, помчался навстречу Генри и Джорджу, рысью приближающимся к углу. На углу Шестой авеню и Сорок второй улицы была невероятная толчея, но никто, казалось, не обращал внимания на бегущих Малони и девушку и даже на Генри с Джорджем, которые вдруг остановились как вкопанные, а затем растерянно закружились на месте, увидев, что их дичь несется прямо на них. Про близнецов никак не скажешь, что они худощавы и проворны, они тяжело пыхтели и отчаянно хватали ртом воздух, когда наконец возобновили преследование. У Малони появилась новая блестящая идея, которую он решил осуществить, если положение окажется слишком опасным, а именно, снова бежать по Пятой авеню к Даблдей на Пятьдесят седьмой улице, где он заманит близнецов в одну из будок для прослушивания стереодисков и запрет их там — пусть себе наслаждаются записями Барбры Стрэйзанд.

Но он решил сохранить эту козырную карту на крайний случай, с которой он пойдет, если Публичная библиотека уже закрылась, хотя он надеялся (опять приходилось надеяться), что она еще открыта. Он рассчитывал, точнее, надеялся на то, что близнецам и в голову не придет, что они скрылись в Публичной библиотеке: какой же здравомыслящий человек пойдет в библиотеку в пятницу вечером?

— Ты сумасшедший, — сказала девушка. — Я люблю тебя, потому что ты совершенно ненормальный.

Последний раз он оглянулся через плечо перед тем, как перебежать улицу, уворачиваясь от стремительно несущихся машин, и они снова оказались на Пятой авеню. Таща за собой девушку, он взлетел наверх по широким мраморным ступеням библиотеки, промчался мимо мраморных статуй львов и нырнул в галерею, ведущую к боковому входу, а там — через вращающиеся двери они попали в лабиринт высоких пустынных коридоров с мраморным полом. Он мчался вперед, желая, чтобы у него было хотя бы по мелкой монетке за каждый проданный им по всей стране экземпляр энциклопедии (конечно, когда-то он получал больше, чем по пенни за каждый проданный том, но это было год назад). Он скользнул глазами по вывеске, извещавшей, что библиотека закрывается в десять вечера, а потом увидел огромные стенные часы, которые показывали девять тридцать семь, а значит, у него оставалось ровно двадцать три минуты, чтобы заняться деньгами, а может, и меньше, если близнецы нападут на их след. Он хорошо представлял себе устройство библиотек, хотя и не конкретно этой, и знал, что здесь должно быть книгохранилище. Поскольку публичная библиотека Нью-Йорка была крупнейшей библиотекой мира, он решил, что здешнее книгохранилище должно быть огромным и располагаться под всем помещением, поэтому он на бегу распахивал подряд все двери, выходящие в коридоры, торопливо заглядывал внутрь, натыкаясь на длинные ряды столов, за которыми сидели погруженные в чтение каких-то толстенных филиантов согбенные седовласые старцы, и наконец добрался до двери с табличкой; «Только для персонала», сообразив, что уж эта дверь наверняка ведет в пропитанное пылью книгохранилище; он был совершенно в этом убежден и очень удивился, когда за ней обнаружил заваленную грудами книг комнату с сидящей за единственным столиком старой леди в пенсне.

— Извините нас, — сказал он, — мы ищем книгохранилище.

Да, думал он, книгохранилище будет самым подходящим местом для символического освобождения хранилища банкнотов, к которым он все время был так близок, а теперь оказался в еще большей близости, практически в пределах досягания пальцами, кончики которых покалывало от нетерпеливого возбуждения, еще чуть-чуть — и пятьсот тысяч долларов станут его неоспоримой и явной добычей. Ладонь девушки, сжимающая его руку, вспотела, пока они стремительно шли по мраморным коридорам, словно и она чувствовала, что он готов столкнуть вниз эту лавину денег, окрасить ее ягодицы в зеленый, как и обещал, позволить ей барахтаться в этих грудах презренных бумажек. Он заметил еще одну дверь с табличкой: «Персонал» и толкнул ее, но она оказалась запертой, и он продолжал бежать дальше, зажав в своих потную, горячую руку девушки; обоих окутывал дурманящий запах больших денег, он нетерпеливо тыкался во все двери, ожидая, когда от его толчка одна из них распахнется, и за ней появятся бесконечные ряды книг, пылящихся на высоких, до самого потолка, стеллажах, за которыми они позволят банкнотам скользить меж пальцев, бесшумно струиться на пол в торжественной тишине, если только раньше их не настигнут Генри с Джорджем.

А затем, совершенно неожиданно (именно так, как и должно быть) одна дверь открылась под его рукой, являя их потрясенным взорам бесчисленные строгие стеллажи, доверху заполненные книгами, ряды стеллажей тянулись вдали, насколько хватало глаз. Шагнув с девушкой внутрь, он запер дверь и повел Мерили за руку между стен из книг, гадая, есть ли среди них те самые энциклопедии, которые он продавал до того, как предался жизни, полной азартного риска, жизни, которая наконец готова расплатиться с ним половиной миллиона восхитительных долларовых банкнотов.

— О Господи, — прошептала девушка, — да здесь, наверное, бродят привидения.

— Tcc! — зашипел он и крепко сжал ее горячую ладонь.

Он услышал в отдалении чьи-то шаги, вероятно, библиотекарь искал еще одну толстую древнюю книгу для ученых старцев, замерших над столами в читальном зале, отделанном дубовыми панелями. Он повел Мерили подальше от этих шагов, увлекая ее все глубже и глубже в лабиринт стеллажей, сомневаясь, сможет ли потом найти дорогу к выходу, но сейчас это его не особенно тревожило, потому что в воздухе висел всепобеждающий запах огромных денег, смешиваясь с затхлым ароматом старинных фолиантов. Звук шагов замер где-то вдали.

Неожиданно беглецы оказались в глухом тупике, уединенном, словно они попали в дремучий лес, со всех сторон их окружали высоченные стеллажи с книгами, а где-то над входной дверью смутно виднелся красный огонек, обозначая направление побега, если это им понадобится.

— Ты хочешь уложить меня прямо здесь? — спросила девушка.

— Да, — сказал он.

— Но сначала деньги, — сказала она.

Его покоробило ее требование, потому что эта фраза исстари произносилась во всех притонах от Панамы до Мозамбика, и он не ожидал услышать ее от девушки, которая заявила, что готова на любой риск.

— Деньги у меня есть, — сказал он.

— Где?

— Они у меня есть, — настаивал он.

— Да, я верю тебе, беби, но где они?

— Прямо здесь, — сказал он и поцеловал ее.

Целуя ее, он думал, что, если она станет настаивать, чтобы сначала получить деньги, он, наверное, достанет их, потому что ведь деньги на то и существуют, чтобы за них получить все, что хочешь и в чем нуждаешься. И все же, думал он, целуя ее, насколько было бы приятнее, если бы она не требовала денег, а предложила бы ему всю себя во всей своей чернобархатной утонченной красоте, предложила бы себя свободно и охотно, не ожидая выполнения обещаний, отдалась бы ему, просто отдалась — безо всякой надежды получить что-либо взамен, да, думал он, целуя ее, это было бы куда приятнее. Он едва не растаял от этого единственного поцелуя, едва не начал доставать деньги в тот момент, когда вдруг их бедра соприкоснулись, потому что деньги перестали казаться чем-то важным и значительным, единственно значительным была неизъяснимая сладость ее нежных губ. Наверное, девушка тоже наслаждается поцелуем, прижимаясь к нему с такой страстностью, которой он никак не ожидал в ней, обнимая его, как в кино, широко расставленными пальцами одной руки обхватив его шею, чего он никогда не испытывал (даже Ирэн так не обнимала его, хотя была по-настоящему страстной, и при этом порой очень застенчивой).

Девушка всем телом крепко прижалась к нему, он ощущал ее живот, груди, бедра, и все это вдруг задвигалось вдоль его тела, жарко и охотно, именно так, как ему и хотелось.

— Деньги, — прошептала девушка.

Он прижал ее спиной к стене и поднял черную юбку, обнажив стройные ноги, и потянулся к ней трепетными, страстными руками. Она слегка раздвинула ноги, когда он попытался придвинуться к ней, а потом выгнула спину и всем телом вильнула в сторону, стараясь избежать его толчка, даже привстала на цыпочки, тихо посмеиваясь, когда ей удавалось увернуться, и вдруг ойкнула, когда случайно опустилась на его пику во время новой атаки.

— Деньги, — не уставала повторять она. — Деньги, деньги.

И попыталась снова увернуться от его нападения, снова привстала на цыпочки, чуть не потеряв туфельку, а в результате оказалась захваченной в плен новым бурным натиском.

— Деньги, — стонала она, — деньги…

И сама обхватила его движущиеся бедра, как бы желая оттолкнуть его от себя, но неожиданно обнаружила, что движется в такт его бедрам, принимая его ритм, помогая ему, и наконец страстно притянула его к себе. Обмякшая, она опиралась на стену, одной рукой держась за его шею, а другую безвольно свесив вдоль тела, пока он стелил свой пиджак на полу, затем в истоме опустилась на него, словно не замечая, что из ее пересохших губ вырывается все тот же стон:

— Деньги… деньги…

Смяв на животе ее черное бархатное платье, он полностью обнажил ее тело до талии, упиваясь чистотой его линий, благоговейно и страстно касаясь его. Она сжала ноги, словно еще хотела избежать его, пытаясь отодвинуться в сторону. Наконец, обессиленная, она резко что-то воскликнула и поднялась навстречу его настойчивой руке, как бы ударив его, а затем, выдохнув, окончательно сдалась, качая головой, расслабив бедра, только продолжала истово шептать:

— Деньги… деньги…

Всем телом она потянулась к нему, притягивая его к себе, на себя и в себя.

— Окрашу тебя в зеленый, — прошептал он.

— Да, да, пусть я стану зеленой, — твердила она.

— Ты растаешь, как мед, — шептал он.

— Да, да, пусть я растаю, — повторила она.

И он ринулся на нее с силой и уверенностью, о которых столько мечтал, и слышал, как она прошептала:

— Ох, негодяй, ты же обещал мне…

Но он не нарушил своего обещания. Он сказал ей, что уложил ее на зеленую лужайку, и он именно так и сделал, хотя и не посвятил ее в свою тайну, потому что даже любовники должны хранить про себя свои маленькие тайны. Но он совершенно буквально сделал то, что обещал ей. И вдруг его охватил приступ хохота. Прижимая девушку к себе, прижимаясь губами к ее горлу, он начал безудержно смеяться, и она сказала:

— Прекрати, ненормальный, щекотно же.

— Ты хоть знаешь, что мы сейчас делаем? — спросил он и сел.

— Да уж знаю, — ответила Мерили, неловко оправляя юбку.

— А знаешь где?

— Прямо в Публичной библиотеке Нью-Йорка.

— Правильно. А знаешь, на чем?

— На полу.

— Не правильно.

— Извини, на твоем пиджаке.

— Неверно.

— Тогда на чем же?

— На пятистах тысячах долларов, — сказал Малони, встал на ноги, отряхнул брюки и протянул девушке руку.

— Могу я попросить тебя встать?

— Конечно, — озадаченно сказала она и дала ему руку.

Он помог ей подняться и, усмехаясь, взял пиджак. Вытряхивая из него пыль, он сказал:

— Ты что-нибудь слышишь?

— Нет. — Послушай внимательно.

— Все равно я ничего не слышу.

— Ну, слушай же, — сказал он и намеренно провел ладонью по пиджаку долгим движением, счищая пыль со спины, плечей и рукавов и склонив голову набок, усмехаясь ничего не понимающей девушке, которая смотрела на него так, словно после всего он повредился в уме.

— Ничего я не слышу.

— Не слышишь, как шуршит шелк?

— Нет.

— И не слышишь, как шелестят крылья ангелов?

— Нет!

— Неужели ты не слышишь, прелесть моя, как шуршат деньги?

— Говорю тебе, я ничего такого не слышу.

— У тебя есть нож? — спросил он.

— Нет.

— А ножницы?

— Тоже нет.

— А случайно в твоей сумочке нет маникюрного набора?

— Все, что у меня там есть, это водительские права и тот пистолет. Где деньги?

— Мне нужно распороть этот шов.

— Зачем?

Малони усмехнулся и повертел пиджак в руках. Он чувствовал плотный слой денег, зашитых под подкладку, мог прощупать очертания каждой пачки, спрятанной между тканью и подкладкой. Он раздумывал, вынимать ли ему пачки одну за другой и по очереди бросать их на пол к ногам Мерили или лучше просто подпороть шов внизу и позволить пачкам падать на пол как попало, чтобы это походило на денежный дождь. Он решил, что будет очень приятно видеть, как идет дождь из денег, поэтому ласково усмехнулся Мерили, которая внимательно и настороженно следила за ним, сощурив глаза, и чувственное выражение совершенно исчезло с ее лица. Пиджак был превосходно сшит, он-то сразу понял, что К, и его компания обладала отличным вкусом. Пиджак не только отличался элегантным фасоном, но и сшит был на совесть. Стежки шва плотно прилегали друг к другу, все было сделано от руки, все было предусмотрено, чтобы обеспечить сохранность клада при любом несчастном случае по пути в Рим. Наконец Малони удалось разорвать нитки первых нескольких стежков зубами, что мама категорически запрещала ему делать, после чего он втиснул палец в образовавшуюся дырку и стал распарывать нитки вдоль всего шва, придерживая полу пиджака, чтобы деньги не выпали раньше, чем он не устроит из них настоящий дождь. Распоров шов до конца, он встал с корточек, все еще удерживая пиджак так, чтобы из него ничего не выпало, протянул его вперед на обеих руках и сказал:

— Сейчас пойдет дождь из денег, Мерили.

— О, пусть он скорее пойдет! — сказала Мерили.

— Это будет настоящий ливень из пятисот тысяч долларов.

— О да! Да! Да!

— Он зальет весь этот пол.

— Пусть себе зальет, беби! — сказала девушка.

— А потом мы снова займемся любовью, — сказал Малони.

— И не один раз, а полмиллиона раз, — сказала девушка. — По одному разу за каждый доллар.

— Ты готова?

— Я готова, беби, — сказала она, сияя глазами.

— А вот и они! — сказал Малони. — Вот они — пятьсот тысяч долларов в настоящих американских бумажках! Кап-кап-кап! — И он отпустил подкладку пиджака.

Глава 4

КОЛЛАХЭН

Пачки посыпались на пол дождем, как и ожидал Мелони — кап, кап, кап, — большие крупные капли денежного дождя шлепались на каменный пол, вздымая густые облака вековой пыли, поначалу затруднявшие видимость, почему он и решил, что ему просто почудилось то, что он увидел. Плюх, шлеп, плюх, шлеп, продолжали выскальзывать из пиджака пачки, усеивая все вокруг, а они с девушкой, как зачарованные, смотрели на восхитительный дождь из денег… Постепенно пыль осела, и они не могли отвести ошеломленных взглядов от груды пачек, и Малони отчаянно захотелось плакать.

Все эти бесчисленные пачки стоили ровно десять центов, то есть столько, сколько стоит пятничный номер «Нью-Йорк тайме»: ведь они были из нее изготовлены. Малони продолжал глядеть на пачки, которые кто-то очень старательно нарезал по размеру банковских купюр, а затем сложил и аккуратно стянул каждую пачку резинкой, стараясь, чтобы каждая пачка была достаточно тонкой, чтобы ее можно было зашить под подкладку похоронного пиджака. Он не отводил глаз от пола, потому что попросту боялся встретиться с взглядом девушки.

— Кажется… это газета, — смущенно закашлявшись, сказал он.

— Да, это она, — сказала Мерили.

Они молча смотрели на нарезанные стопки газетной бумаги.

— Господи! — выдохнул он.

— Газета, — сказала она.

— Боже мой!

— Кажется, это «Нью-Йорк тайме», — сказала девушка. — Я ее даже не читаю.

— О Господи!

— Знаешь, кто это мог сделать? — спросила она.

— Кто?

— Тот, кто читает «Нью-Йорк тайме».

— Точно, — сказал Малони.

— О Боже! — сказала девушка. — Господи Боже ты мой!

У Малони вырвался болезненный стон.

— Боже мой!

Они снова замолчали.

В тишине раздался неестественно громкий звонок, до такой степени напугав Малони, что он отпрянул к стене и с удивлением обнаружил, что весь дрожит. До этого самого момента он еще не осознал, что ничего не стоящая груда газетной бумаги, расползшаяся у его ног, означает нечто большее, чем просто конец его мечты игрока. Это ворох бумаг, содержащий отчеты о вчерашних матчах бейсбола и военных столкновениях, обзоры вчерашних котировок акций и театральных пьес, эта никчемная груда искромсанной газеты, поверженная в пыль, содержала также, если бы Малони пожелал вдуматься, траурное сообщение, извещающее о безвременной кончине самого Эндрю Малони, которая воспоследует в не столь уж отдаленном будущем. Одно дело убежать от Зловонной Трубы Крюгера, когда у тебя полмиллиона долларов и прекрасная девушка. И совершенно другое, когда перед тобой лежит груда искромсанной вчерашней газеты и блондинка, лицо которой приобрело откровенно подлое выражение.

Он не мог этого понять, но это выражение проступало в брезгливой складке ее губ и в каком-то отстраненном взгляде внезапно ставших холодными глаз. О Господи, подумал Малони, кажется, я скоро могу оказаться в довольно сложной ситуации. Врожденный оптимизм не позволял ему признать, что ситуация уже была хуже некуда.

— Вот поэтому и нужно сначала всегда брать деньги, — сказала девушка, словно подводила итог своим размышлениям.

— Наверное, — сказал Малони.

Он все еще держал пиджак в руках. Кисло усмехнувшись, он швырнул его на пол, пиджак упал в пыль, безжизненный и никчемный. Он сердито пнул его ногой.

— О Господи! Ведь Крюгер тебя убьет! — сказала Мерили.

— Гм-м…

— Он точно убьет тебя теперь.

— Постой, ты слышала звонок? — сказал Малони.

— Что?

— Звонок. Несколько минут назад. Наверное, они закрываются. Давай скорее выберемся отсюда.

— Я думаю, тебе лучше убраться из Нью-Йорка, — сказала девушка, — а еще лучше — вообще исчезнуть с лица земли, если хочешь моего совета, потому что Крюгер не успокоится, пока не убьет тебя.

— Что ж, — начал Малони и нерешительно замолчал, потому что хотел произнести речь, а ему редко приходилось это делать.

Он собирался произнести речь, потому что ошибочно решил, что все кончилось, тогда как все только начиналось, и он подумал: будет уместно и приятно сказать что-нибудь значительное, чтобы отметить это событие. Он думал, что же все-таки сказать, пока вел девушку к красному огоньку, горящему в конце лабиринта над выходом. К тому моменту, когда они достигли дверей, он понял, что хотел ей сказать, и мягко положил руку ей на плечо. Девушка обернулась и посмотрела на него, ее льняные волосы пылали огнем, отражая красный свет лампочки, большие серьезные глаза как нельзя лучше соответствовали моменту.

— Мерили, — сказал он. — Я действительно думал, что в пиджаке спрятаны настоящие деньги. И не могу выразить, как мне жалко, что там оказались только бумажные обрезки. Но несмотря на это, я помню и ценю то, что произошло между нами. Мерили, до того, как я распорол пиджак. Я помню тебя. Мерили.

И поэтому, что бы ни случилось дальше, это не имеет никакого значения, ничто не имеет значения — ни разочарование, ни опасность, грозящая моей жизни, ничто, кроме того, что случилось между нами. Это было прекрасно, Мерили, я этого никогда не забуду, потому что это было настоящим и честным, и, Мерили… ведь действительно это было просто великолепно, правда?

— Нет, — сказала девушка. — Это было противно.

* * *

Сторож у выхода из библиотеки разворчался, что они торчали здесь дольше всех, и теперь ему придется открывать для них двери, когда он уже закрыл их на ночь… Они воображают, что ему больше делать нечего, как только открывать и закрывать эти проклятые двери, да? Малони понимал, что у старика еще много дел, поэтому не стал с ним спорить, а кротко позволил ему выпроводить их на улицу, спустился по мраморной лестнице, а затем остановился у одного из львов, решив, что им пора прощаться. Она вернется к Крюгеру, а сам он и не знал, куда пойдет.

— Ну… — сказал он.

— Знаешь, я ведь должна была застрелить тебя, — сказала девушка.

— Могла бы и сделать это, — ответил он.

— Ужасно сожалею, что наше партнерство не состоялось, — сказала она.

— Я тоже очень сожалею.

— Но я не думаю, что могла бы выстрелить в тебя.

— Спасибо, — сказал Малони.

— Когда они тебя поймают — понимаешь, они ведь обязательно тебя поймают…

— Я знаю.

— Просто скажи им, что ты сбежал от меня, хорошо? Я им так и скажу.

— Хорошо, я скажу им, что сбежал.

— Что ж, — сказала девушка и оглянулась назад.

— Было очень приятно с тобой познакомиться, — сказал Малони.

— Да, конечно, — ответила она и ушла.

Мы снова встретимся, думал он, глядя ей вслед, не очень-то этому веря в глубине души. Он засунул руки в карманы слишком коротких брюк и зашагал по Пятой авеню. Ветер усилился, и ему было холодновато, ведь у него больше не было подбитого бумагой пиджака. Он начал размышлять об этом пиджаке. У него неплохо получалось оценивать шансы лошади, исходя из состояния беговой дорожки, количества перерывов и количества ее побед и Поражений, веса жокея, его опыта и тому подобного. Он также с легкостью мог вычислить реальные возможности победы после любого поворота колеса рулетки или прикинуть вероятность, скажем, вытянуть бриллиант и поставить его на флеш, словом, в подобных вещах он неплохо разбирался, а в результате за последний год проигрался в буквальном смысле до последней рубашки. Эта рубашка кремового цвета как раз сейчас и была на нем, слишком тонкая для холодного апрельского вечера. На самом деле он не считал себя плохим игроком, просто ему не везло.

Таким образом, вооруженный холодным расчетливым рассудком, способным просчитать различные комбинации, перестановки и все прочее в этом роде, он приложил его к размышлениям относительно пиджака и неожиданного факта, что под подкладкой оказалась вчерашняя «Нью-Йорк тайме», а не полмиллиона долларов, как все предполагали.

Прежде всего, совершенно очевидно, что Крюгер не знал о том, что деньги, или их подделка, были зашиты в пиджак. Генри или Джордж, кто-то из них упомянул, что деньги должны были находиться в гробу, но, тщательно обыскав его внутри, они и не подумали обыскать человека, находящегося в нем. Логично заключить, что тот, кто сказал им про деньги в гробу, забыл уточнить, что они зашиты в пиджак покойника.

Хорошо, Малони, сказал он себе, ты подошел очень близко, вопрос только — к чему?

Итак, Крюгер знал, что деньги в гробу, но не знал, что они в пиджаке.

Отлично.

С другой стороны, К., О'Брайен и вся их компания знали, что деньги зашиты в пиджак, но, вероятно, не знали, что это всего лишь порезанная на кусочки газета. Они разработали сложный план, согласно которому приготовили гроб и тело (должен ли был там находиться настоящий покойник? А если да, то тогда становится понятным, почему первоначальная жертва сбежала из лимузина на Четырнадцатой улице!) к отправке в Рим, где предупрежденные ими подельники должны были открыть гроб, извлечь тело и распороть швы на пиджаке, после чего разбогатели бы еще на полмиллиона долларов. Но где-то в процессе осуществления этого плана кто-то решил сыграть с ними шутку, заменил деньги полосками газетной бумаги, не ставя об этом в известность К. и его бравых парней, тихонько унес свою добычу, после чего зашил в пиджак газету.

Очень хорошо.

Теперь, размышлял Малони, мы подходим к самому трудному пункту, потому что Крюгер и его бандиты ничего не рассказали мне, за исключением страшной аварии на дороге. Будет ли справедливо заключить, что катафалк и гроб были похищены по дороге в аэропорт Кеннеди, перевезены в Сикокус или какой-то другой пригород, где они стали ожидать воскрешения покойника? Но, прежде всего, каким образом Крюгер узнал про деньги?

И кто подменил их газетной бумагой?

Внезапно Малони вспомнил кое-что, что заставило сладостный запах денег снова коснуться его носа. Он вдруг вспомнил, что О'Брайен посылал кого-то другого принести костюм из соседней комнаты, и вспомнил, кто это был: человек, который так назойливо предлагал всем выпить шнапсу. Гравер или кто он там, не знаю. Точно, это он выходил в смежную комнату и принес костюм, оставив там рубашку, которая, по его мнению, не подходила Малони по размеру. А в таком случае нельзя ли допустить, что этот камнерезчик, или кто он там, и был тем самым хитрым пронырой, который додумался сыграть шутку с газетой?

Пожалуй, вполне допустимо. Единственная проблема заключалась в том, что Малони не знал адреса конторы гробовщика, в которой находился утром, помнил только, что коттедж соседствовал с каким-то кладбищем. Минутку, а не было ли там какой-нибудь приметы, кажется, мне попался на глаза какой-то знак, который заставил меня вспомнить про похороны Файнштейна (все-таки это ужасно смешная история, его смерть), да, да, надгробие на заднем дворе, роскошный памятник, из-за него-то я и вспомнил про Файнштейна! На одном из этих мраморных камней было выгравировано какое-то имя, вспоминай же его… сейчас… такая большая черная глыба мрамора и на ней золотыми буквами… «В память…»

В память кого же?

В память обо всех удовольствиях, которыми больше я не смогу наслаждаться на этой прекрасной зеленой земле…

«В… память…»

Вот оно, имя! Оно всплыло перед его глазами:

«В память Мартина Коллахэна, любимого мужа, отца и дедушки, 1896-1967». Отлично!

Оставалось надеяться, что этот камень не был поставлен во дворе просто для ознакомления заказчиков с образцом гравировки, а действительно стоял над могилой несчастного Коллахэна.

На Тридцать восьмой улице Малони нашел открытую аптеку, где начал искать Мартина Коллахэна в телефонном справочнике Манхэттена. Он обнаружил двух Мартинов Коллахэнов, не так много, это уже хорошо, подумал он. «У меня есть двадцать центов, а телефонный звонок стоит десять, а поскольку их только двое, все в порядке». Он прошел в телефонную кабинку, набрал номер первого Мартина Коллахэна и долго ждал, пока кто-нибудь подойдет. Ответа так и не последовало. Если этот парень жив, он вполне мог в пятницу вечером куда-то уйти. Малони повесил трубку, извлек драгоценную монету, составлявшую половину его состояния, и набрал номер второго Мартина Коллахэна.

— Алло? — отозвался женский голос.

— Здравствуйте, — сказал он. — Меня зовут Эндрю Малони.

Сегодня утром я был на кладбище…

— И что? — сказала женщина.

— Да, и случайно увидел прекрасное надгробие вашего мужа…

— Да? — сказала женщина.

— Ваш муж был Мартином Коллахэном, так ведь?

— Да, он умер месяц назад, упокой Господи его душу, — сказала она.

— Видите ли, я хотел бы заказать такой же камень, как у него, — сказал Мелони, — но не могу вспомнить, где я его видел. Вы не могли бы назвать мне имя гравера?

— Это Фил? — спросила женщина.

— Нет, это Эндрю Малони.

— Потому что, если это ты, Фил, то твоя шутка не кажется мне удачной.

— Да нет, что вы, это не Фил.

— Я ждала, что ты придешь утром, — сказала вдова Коллахэна.

— Но поймите, я вовсе не Фил!

— Я все приготовила, ждала тебя, — расстроенно сказала женщина.

— Пожалуйста, не могли бы вы вспомнить имя того гравера, мэм? — сказал он. — Видите ли, для меня это очень важно.

— Значит, вы настаиваете, что вы не Фил?

— О, конечно, мэм, я действительно не Фил. Меня зовут Эндрю Малони, мэм, Эм-а-эл-о…

— О! — воскликнула женщина и помолчала, — имя гравера — Роджер Мак-Рэди, он хозяин конторы «Гравировка надгробий» в Куинсе, — «сказала она и повесила трубку.

— Спасибо! — с опозданием сказал Малони.

Поскольку он здорово проголодался, он решился истратить последние десять центов на шоколадку «Херши», которую и проглотил в три приема. Затем он вышел на улицу и зашагал через весь город в сторону моста Куинсборо. У него не сложилось никакого определенного плана. Конечно, лучше бы ему поскорее скрыться, но немного времени у него в запасе есть, пока Мерили одолеет обратную дорогу в квартиру Крюгера на Восточной Шестьдесят первой улице. Поэтому он решил особенно не торопиться и поглядывал по сторонам на разряженных потаскушек, высыпавших на Лексингтон-авеню, на гомиков, толкущихся на Третьей авеню, и на пьяниц, шумно дерущихся на Второй авеню, и все это время думал, что за прекрасный город Нью-Йорк, если у человека есть деньги, чтобы тратить их на развлечения.

Ирэн была из тех, кого совершенно не волновал вопрос денег, ее абсолютно не интересовало, зарабатывал он десять тысяч в год (чего не было) или двадцать тысяч (чего и быть не могло). «Самое главное в жизни — это свобода», — любила она напевать, убирая квартиру, пока он выписывал чеки на гору счетов, которая, казалось, накапливались каждый месяц. «Мир любит влюбленных, а я люблю тебя!» — или что-то в этом роде пела она, и ему казалось это болтовней счастливой шизофренички. Он грыз карандаш, размышляя о свободе и о том, кто как ее понимает, вспоминая о нескольких своих походах на скачки, где ему случалось выигрывать, или о покере со ставками по пять или десять центов, когда он все время проигрывал, но однажды, к огромному удивлению своих друзей, он выиграл целых тридцать два доллара, нет, бормотал он себе под нос, бежать, бежать от этой жалкой жизни, сорвать с себя опостылевшие цепи и с головой ринуться в бурлящий водоворот страстей и риска, где на каждом шагу тебя ожидает Удача!

И вот он, великий игрок, только что потерявший полмиллиона долларов, но снова несущийся за ними по горячему следу. По крайней мере, по горячему следу гравера, который, возможно, знает разгадку фокуса, благодаря которому в пиджаке оказалась газетная бумага, а не деньги. Но в настоящий момент перед Малони возникла проблема маршрута. Он остановился у моста с табличкой «Пешеходный переход на Уэлфейр-Айленд» и сообразил, что можно перейти на остров, пересечь его и уже по другому мосту добраться до Куинса. Идея столь длинной прогулки поздним вечером не очень его привлекала, но, как ему представлялось, другим путем можно было только пройти по Сто двадцать пятой улице, потом перейти в Куинс по мосту Трайборо, но это было еще дальше. Поэтому он двинулся вперед по вымощенной плиткой дорожке под аркой моста и задержался у лестницы, ведущей на мост. На каменной стене висели несколько табличек.

Одна из них, выполненная белыми буквами по красному эмалевому полю, гласила:

«СТОЯНКА ЗАПРЕЩАЕТСЯ В ЛЮБОЕ ВРЕМЯ ДНЯ»

На соседней табличке черными буквами по белому полю было написано:

«ЗАПРЕЩЕН ПРОХОД С ДЕТСКИМИ КОЛЯСКАМИ.

ЗАПРЕЩЕН ПРОЕЗД НА ВЕЛОСИПЕДАХ И НА РОЛИКОВЫХ КОНЬКАХ.

ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕШЕХОДОВ!»

Он стоял, внимательно вчитываясь в эти предостережения, когда сзади подъехала полицейская машина с двумя патрульными.

Тот, что сидел рядом с водителем, опустил стекло и спросил:

— Вы не можете прочитать эту вывеску?

— Какую вывеску, офицер?

— Вот эту, справа от вас, — сказал патрульный и указал на нее пальцем. — Кажется, он не умеет читать, Фрэдди.

Малони обернулся и снова прочитал табличку. У него не было ни детской коляски, ни собаки, он не был велосипедистом, он даже не имел роликовых коньков, поэтому никак не мог понять, с чего вдруг полицейские остановились и задают ему вопросы.

— Разумеется, я прочитал табличку, — сказал он, — но я не понимаю…

— Не эту, другую табличку, — сказал Фрэдди.

— А, ясно, — сказал Малони и снова обернулся посмотреть на нее. — На ней значится: «Стоянка запрещена в любое время».

— Смотри-ка, понимает, — сказал Фрэдди. — Прочитал, что стоянка запрещена в любое время.

— Ага, Лу, понимает, — сказал Фрэдди, и они оба показались вдруг Малони чем-то похожими на Генри и Джорджа, хотя вовсе не были близнецами. — Ну а что же вы тогда здесь делаете?

— Я только…

— Разве вы не стоите здесь?

— Да, но…

— Разве здесь не ясно сказано: «Стоянка запрещена в любое время»?

— Да, но это относится к авто…

— Тогда почему вы здесь стоите? — спросил Лу.

— Мне нужно добраться до кладбища, — сказал Малони правду.

И все же он решил немного расцветить эту правду, опасаясь, что Лу и Фрэдди могут забрать его за то, что он остановился в неположенном месте, или за бродяжничество, или за то, что он охотится за попутной машиной, или за то, что он может переехать мост на коньках, хотя у него не было роликовых коньков, или за совершенное где-то кем-то изнасилование, ведь была пятница, и ребятам, видимо, нечем было развлечься.

— Видите ли, месяц назад умер мой старый друг, — сказал Малони. — Его зовут Мартин Коллахэн. Несколько минут назад я разговаривал с его вдовой, и она была очень расстроена, потому что его памятник уже готов, а она в таком тяжелом состоянии из-за этой утраты, что не может поехать посмотреть его. Поэтому она попросила меня проверить, правильно ли написано его имя и все такое, и я пообещал ей, а сам, как последний дурак, забыл бумажник в пиджаке. В гимнастическом зале, в шкафчике.

— В гимнастическом зале? — спросил Лу.

— Ну да, я хожу туда заниматься разными играми в мяч. Понимаете, работа у меня сидячая, так что мне прописали эти занятия для исправления позвоночника.

— Какой это зал?

— Да вы его знаете, это на Пятьдесят третьей, — сказал он, понятия не имея, есть ли там вообще какой-то зал.

— А, верно, есть там такой, — сказал Фрэдди. — А какой работой вы занимаетесь?

— Продаю энциклопедии, — сказал Малони.

— Вот как?

— Да. Так что я пообещал ей, что съезжу туда сегодня и взгляну на этот камень, но мне не хочется возвращаться в зал, поэтому я решил пойти пешком и перейти мост.

— Очень интересная история, — сказал Лу.

— А отчего он умер?

— Кто?

— Ну, этот ваш приятель, Хулиган.

— Вы хотите сказать, Коллахэн.

— Ну да, Коллахэн.

— Ну… — начал Малони и замолк, так как не мог им поведать, отчего умер Коллахэн, но прекрасно помнил, как умер Файнштейн и решил что вполне может рассказать им его историю, раз уж им так понравилась его первая байка. — Вообще-то, — сказал он, — это довольно забавная история, как он…

— Да ладно, не важно, — сказал Лу, — мне неинтересно слушать, как умер этот парень. Забирайтесь в машину, мы подбросим вас до кладбища.

— Благодарю вас, — сказал Малони, усаживаясь в патрульную машину. — Собственно, я направляюсь в мастерскую гравера как раз рядом с кладбищем. Она называется «Гравировка надгробий Мак-Рэди».

— Я знаю, где это, — сказал Фрэдди.

— Он думает, это такси, — сказал Лу.

— Точно, — сказал Фрэдди, — он думает, это такси.

Но, будучи истинными нью-йоркцами, несмотря на насмешки и шутки, они все-таки отвезли его через мост в Куинс и там высадили как раз перед мастерской «Гравировка надгробий МакРэди».

Глава 5

МАК-РЭДИ

На кладбище носился холодный ветер, яростно налетая на надгробия и траурные урны, с силой сотрясая черную металлическую ограду и воя — то поднимаясь до дикого визга, то понижаясь до рыданий, до горестного плача, полного неизъяснимого ужаса, напоминающего безутешные причитания родственников у края могилы.

Продрогшему и голодному Малони стало по-настоящему страшно.

В коттедже гравера горел свет, Малони осторожно крался вокруг дома, с трепетом вслушиваясь в оглушительный шум гравия под ногами, зябко поеживаясь от резких порывов ветра, треплющих его тонкую рубашку. Он знал, что на кладбищах существуют привидения — наводящие ужас гигантские призраки в развевающихся белых саванах, с пустыми глазницами и цепкими костлявыми пальцами. Чаще всего это бывают тощие скелеты женщин с запавшими в беззубые рты синими губами; казалось, это именно они хохочут, и их жуткие голоса звучат в воздухе в унисон с тоскливыми завываниями ветра. Когда Малони, крадучись, приблизился к освещенному окну, деревянные ставни вдруг стукнули два раза подряд, сердце у него бешено заколотилось и он едва не бросился наутек. Сквозь угрюмый вой ветра вдруг прорезалось трепетание первых нежных листочков, опушивших голые ветви деревьев, раздался отчаянный кошачий вопль, и внезапно наступила полная тишина.

Стуча от страха зубами, Малони заглянул в окно.

Хозяин заведения Мак-Рэди сидел за столом и предавался самому настоящему обжорству. Он уничтожал громадный сандвич и запивал его спиртным из коричневой бутылки. Малони жадно наблюдал за каждым движением старика. Вот он снова впился желтыми от табака зубами в теплую мякоть сандвича, видимо невероятно вкусного. Малони видел, что в громадный кусище французского батона было напихано несколько сортов мяса и сыра. Приступ острого голода снова накатил на него, и он с завистью проводил глазами очередной кусок с золотистой хрустящей корочкой, исчезнувший в пасти Мак-Рэди. Тяжелые челюсти гравера быстро заработали, прожевывая кусищи с непристойной прожорливостью, затем он запрокинул бутылку и отхлебнул изрядную порцию виски. Жадно чавкая, старик вытер рот рукой и снова поднес сандвич ко рту.

Замерзший, голодный и напуганный Малони философски заключил, что жесточайшие преступления в этом мире совершаются людьми, оказавшимися в его положении, однако осмысление этого факта не помешало ему самому задумать некий неблаговидный план.

Он уже возложил вину за пропавшие деньги на Мак-Рэди, считая, что сейчас уже обладал бы огромным богатством, если бы не ловкость рук этого типа. Но даже хуже этого подлого трюка с подменой денег представлялось Малони эгоистическое потворство своим слабостям, которым в уединенном коттедже на краю кладбища предавался презренный старик. Обжорство Мак-Рэди носило характер настоящей оргии. Он не переставал жевать и глотать, отхлебывать, облизывать губы и сыто рыгать. «Что я с тобой сделаю, — разгораясь от злости и зависти, думал Малони, — так это сначала до смерти напугаю: мерзкий ты старикашка. Я постучу в окно, будто я — одно из привидений, неприкаянно слоняющихся по кладбищу, которое явилось сцапать тебя за твои неисчислимые грехи, среди коих не последнее место занимает подмена денег на клочки бесполезной бумаги и грубое пиршество, которому, подлая свинья, ты предаешься, лакая вино и пожирая пищу на глазах умирающего с голоду хастлера». Он разрабатывал свой зловещий план, испытывая злобу и наслаждение, предвкушая его исполнение. Посмеиваясь, он присел под окном так, чтобы можно было следить за Мак-Рэди, оставаясь незамеченным. «Ну, парень, — подумал он, — это будет недурная шутка, клянусь Господом!» Он поднял руку и громко постучал костяшками пальцев по стеклу.

Мак-Рэди поднял голову.

На его лице не отразилось ровно никакого испуга, как и на лицах Генри и Джорджа, когда Малони хотел напугать их, с воем восстав из гроба. Он просто кивнул, потом откусил новый ломоть сандвича, положил его на тарелку и встал. Не переставая жевать, он вразвалку подошел к двери и открыл ее. С набитым едой ртом он спросил:

— Кто там?

— Это я! — взвыл Малони и шагнул в полосу света, падающего из комнаты.

— А, привет, — невозмутимо сказал Мак-Рэди. — Заходите. — Он отступил от двери, пропуская неожиданного гостя в дом. — Паршивая погодка, верно?

Малони вошел. Мак-Рэди прикрыл за ним дверь и вернулся к столу.

— Садитесь, — сказал он. — Присаживайтесь. Я как раз решил немного поесть, просто чтобы скоротать вечер. — Он взял с тарелки остаток своего сандвича и уничтожил его двумя громадными глотками. Наливая новую порцию виски в свой стакан, он спросил Малони:

— Может, немного шнапсу?

— Благодарю вас, — сказал Малони.

Гравер встал и направился к небольшому стенному шкафчику. Малони обратил внимание, что стена, на которой он висел, оклеена плакатами, рекламирующими памятники из мрамора и гранита. Рядом со шкафчиком помещался календарь, пестреющий словами «Элегантно… Экзотично… Вечно…», и фотография, кажется, саркофага Тутанхамона. Мак-Рэди вернулся к столу с высоким пластиковым стаканом. Налив его почти до краев, он поднял свой стакан и сказал:

— Будем здоровы.

Они выпили.

Мак-Рэди утер губы и сказал:

— Очень рад, что вы решили навестить меня. Я все гадал, что с вами случилось.

— Охотно верю, — сказал Малони.

— Когда я услышал по радио об этой аварии…

— Неужели о ней сообщали по радио?

— Конечно, случай-то ведь страшный.

— Они все погибли?

— Говорят, все.

— Я знаю, кто их убил, — сказал Малони.

— А-а.

— Человек по имени Крюгер.

— А-а.

— И те, что работают на него, Генри и Джордж.

— А-а.

— Вы их знаете? — спросил Малони.

— Выпейте-ка еще шнапсу, — сказал Мак-Рэди и снова доверху наполнил пластиковый стакан.

Мужчины подняли стаканы.

— За ваше здоровье, — сказал Мак-Рэди.

Они выпили. Виски было хорошим, и сидеть в теплом коттедже стало очень уютно. Снаружи завывал ветер и носились неугомонные кладбищенские демоны, но внутри пахло вкусным сыром и хорошим виски, а затем и ароматным табаком, когда Мак-Рэди раскурил свою трубку и выпустил изо рта облачко дыма. Малони расслабился. День выдался долгим и трудным, и, вероятно, ночь ему предстояла такая же долгая и тяжелая, но сейчас они пили виски и…

— Простите, у вас есть еще сыр? — спросил он.

— Ну, конечно, — сказал Мак-Рэди. — Вы же, наверное, проголодались, бедняга.

— Умираю от голода, — признался Малони.

Мак-Рэди снова встал и двинулся к маленькому холодильнику, стоящему под снятой с петель дверью, которая, видимо, служила ему кухонным столом: один ее конец опирался на холодильник, а другой поддерживался зеленым шкафчиком с выдвижными ящиками. Он нагнулся, достал из холодильника большой кусок сыра и длинную палку салями, извлек из одного из ящиков нож и принес все это к столу. Без лишних церемоний Малони приступил к трапезе.

— Люблю смотреть, как едят люди, — сказал Мак-Рэди.

— Угу, — промычал Малони, занятый едой.

— Вы, может, знаете, что случилось с пиджаком? — спросил Мак-Рэди.

— Ага.

— И что же с ним стало?

Малони запил еду глотком виски.

— В нем оказалась только «Нью-Йорк тайме», — сказал он.

— А-а.

— О чем, думаю, вы знали, — сказал Малони.

— А?

— Говорю, вы наверняка знали об этом.

— Вы имеете в виду, про газету?

— Да.

— Нарезанную по размеру купюр?

— Да.

— И зашитую в пиджак?

— Вот именно.

— Ничего об этом не знаю, — сказал Мак-Рэди.

— Это вы ведь тогда принесли мне пиджак.

— Верно.

— И в нем должны были находиться полмиллиона долларов.

— Я смотрю, после аварии вы много чего узнали, — сказал Мак-Рэди и подозрительно посмотрел на Малони, сощурив глаза.

До сих пор он производил впечатление добродушного старика с лысеющей головой и бахромой седых волос, завивающихся около ушей; красноватый кончик его толстого носа выдавал в нем закоренелого пьяницу; лениво попыхивая трубкой — пуф-пуф — и попивая виски, он казался просто радушным хозяином, угощавшим проголодавшегося гостя и ведущим с ним неспешную вечернюю беседу, когда за стенами дома воет пронзительный ветер и стонут привидения, не желающие найти упокоение в своих могилах. Но стоило ему вот так сощуриться и уставиться на Малони с этаким пронзительным подозрением, как невольно являлись другие мысли, а что, собственно, делает в таком уединенном месте приятный старик по имени Мак-Рэди, гравер по профессии, и не он ли в свободное от работы время занимается тем, что заменяет деньги аккуратно нарезанными кусками газетной бумаги? Наверняка это его виски отравлено или напичкано наркотиком, подумал Малони, что не помешало ему отпить новый глоток.

— Да, вот так — полмиллиона долларов, — повторил он.

— Так-таки ни дать ни взять несколько сот тысяч, — сказал Мак-Рэди и затянулся трубкой, по-прежнему настороженно наблюдая за Малони. — Кто же вам об этом рассказал?

— Крюгер.

— А-а.

— Вы так и не сказали, знаете ли вы его, — сказал Малони.

— Я его знаю.

— Он хочет получить деньги, — сказал Малони. — И я тоже.

— Это с какой же стати вы заявляете на них права? — рассудительно спросил Мак-Рэди.

— Из-за них я чуть не стал покойником.

— Это от вас никуда не убежит, — сказал Мак-Рэди, снова проявляя трезвость мышления.

Он казался вполне здравомыслящим парнем, если не считать того, как он зловеще суживал зрачки, не отрывая пристального взгляда от Малони. В коттедже наступила тишина. За его стенами на холодном ветру выли и стонали неприкаянные привидения, наводя тоску и уныние. Малони снова отхлебнул виски.

— Не желаете ли послушать мои предположения? — спросил он.

— Конечно, с удовольствием, — согласился Мак-Рэди.

— Я считаю, что это вы заменили деньги на ничего не стоящую бумагу.

— Я?

— Да.

— Нет, — сказал Мак-Рэди, — вы ошибаетесь.

— И предполагаю, что эти пятьсот тысяч долларов находятся у вас.

— Нет, — сказал Мак-Рэди, отрицательно покачивая головой и пуская из трубки дым. — Нет.

— Мне стоило больших трудов разыскать вас, — сказал Малони и допил оставшееся в стакане виски.

Мак-Рэди снова наполнил его до самых краев. Малони поднял стакан и сказал:

— Кстати, должен сказать, это отлично сделанная работа — гравировка надгробия Мартина Коллахэна.

— Спасибо, — сказал Мак-Рэди.

Малони выпил.

— Итак? — сказал он.

— Что — итак?

— Если не вы зашили под подкладку пиджака эти куски газеты, то кто же?

— Не знаю, но ведь там, где лежит сыр, всегда появляется и крыса, — сказал Мак-Рэди.

— И что это должно означать?

— Это только значит, что такая сумма, как полмиллиона долларов, может любого ввести в искушение.

— Да, конечно, вполне может, — согласился Малони. — Если бы эти деньги стали моими, я поехал бы в Монте-Карло и поставил их на семнадцатое красное.

— Черное, — сказал Мак-Рэди.

— Что?

— Семнадцатое — это черное число.

— Не важно, — сказал Малони. — Но я бы здорово сыграл, если бы получил эти деньги.

— К сожалению, их у вас нет.

— А у вас?

— Пока тоже нет, — сказал Мак-Рэди.

— Что это значит — пока нет?

Мак-Рэди что-то пробурчал и затянулся трубкой.

— Зачем вы собирались отправить их в Рим? — спросил Малони.

— А-а.

— Вы все состоите в крупной международной банде, да? — проницательно заметил Малони. — Это какой-то громадный преступный картель, верно? Готовилась крупная операция с героином, я правильно говорю? Или торговля белыми рабами?

Ну, я прав, Мак-Рэди?

— Ошибаетесь, — сказал Мак-Рэди.

— Тогда что же это за история? — спросил Малони и вдруг осознал, что он пьян.

— Не ваше это дело, — сказал Мак-Рэди, — вот что.

— Нет, это мое дело, потому что вы втянули меня в него.

Мак-Рэди положил трубку на стол. Малони заметил, что его рука находится очень близко от лежащего на столе ножа, очень длинного и острого кухонного ножа, чего он не заметил, когда нарезал салями. Глаза Мак-Рэди оставались зловеще суженными. Малони вдруг пришло в голову, что, может, он просто близорукий.

— Я хочу задать вам несколько вопросов, — сказал Мак-Рэди.

— О, в самом деле? — сказал Малони, неожиданно почувствовав себя отчаянным и смелым, как во время разговора с Крюгером на Шестьдесят первой улице, очень похожим на героя, хотя и подвыпившего.

— Да, и хотел бы, чтобы вы на них ответили.

— Что ж, может, отвечу, а может, и нет, — сказал Малони.

— Посмотрим, — сказал Мак-Рэди.

И Малони тотчас уверился, что он был членом международного преступного картеля, потому что всем им была свойственна банальная привычка вот так зловеще разговаривать, как будто их обучали способам запугивания в одной и той же школе под руководством Феджина или еще какого-нибудь отврати, тельного злодея-грабителя. «Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять, — вспомнил детскую считалку Малони, подразумевая под зайчиком гравера, — вдруг охотник выбегает…»

Однако руки Мак-Рэди по-прежнему находились в опасной близости со страшным ножом.

— Значит, вы распороли пиджак? — спросил Мак-Рэди.

— Да.

— И обнаружили в нем обрезки бумаги?

— Да.

— Где?

— Внутри пиджака. Они были зашиты под подкладку.

— Я имею в виду… где вы совершили это открытие?

— О, не важно, я это сделал, и все, — сказал Малони. — Я достал их, дружище. Можете меня пытать, я никогда не скажу вам, где я бросил эти пропитанные героином обрывки газеты. Или это был ЛСД? А? Этот номер «Нью-Йорк тайме» был пропитан, верно? Чем, ЛСД? Я бы ни капельки не удивился.

— У вас слишком пылкое воображение, — сказал Мак-Рэди.

— Где это вы научились так говорить? — спросил Малони. — Это вас Феджин учил разговаривать в своей преступной международной школе, да, он учил вас всем этим зловещим приемчикам?

— Мистер Малони…

— А, так вам, оказывается, известно мое имя?

— Да, мы узнали его из ваших водительских прав.

— Значит, мы, да? Крупная криминальная организация, да?

Ну, давайте, пытайте меня, я могу вынести любую пытку. Однажды мы с Ирэн жили в квартире, буквально кишевшей миллионами тараканов, и ничего. Думаете, я боюсь пыток? Я ни за что не скажу вам, где оставил эти клочки газеты!

— Мне все равно, где вы их оставили, — сказал Мак-Рэди. — Меня интересует, где вы оставили пиджак.

— Вот в чем дело! — сказал Малони. — Так это сам пиджак имеет для вас такое огромное значение! Можете пытать меня, сколько пожелаете!

— Выпейте немного шнапса, — быстро сказал Мак-Рэди.

— О нет, не стоит! — выпалил Малони. — Вы хотите напоить меня, чтобы я выболтал вам все, что знаю! Нет, не получится, — заявил Малони, но сам же налил себе виски, поднял стакан и сказал:

— Ваше здоровье, дружище, сегодня на «Эквидакте» я мог бы здорово выиграть, если бы вы, паршивцы, не появились и все мне не испортили… Вы, случайно, не знаете, кто сегодня выиграл четвертый заезд?

— Нет, не знаю.

— Наверное, Джобоун?

— Понятия не имею.

— И все-таки я думаю, что она, — сказал Малони. — Джобоун! Я это знал!

— Где вы оставили пиджак?

— Ха-ха! — вызывающе сказал Малони, независимо откинулся на спинку стула и чуть не упал с него.

Он отодвинулся от стола, обожженный внезапным стыдом.

Не потому, что опьянел, а потому, что напился в присутствии человека, который ему не нравился. Существует множество способов напиться, и все они по-своему хороши, кроме одного — когда ты это делаешь в неподобающей компании. Мак-Рэди нравился ему не больше, чем К., или Гауд, или Крюгер, или любой другой из их громадного преступного картеля, а может, даже этих банд было две (значит, вам очень важен сам пиджак?

Ни слова не скажу вам о нем!), и при этом он позволил себе нализаться в присутствии этого человека, что было низко и достойно всяческого презрения.

Самой невероятной пьянкой в его жизни, которую он действительно выделял из бесконечного ряда других, больших и маленьких, была та, в которую они пустились с Ирэн в тот день, когда она обнаружила загашник. А обнаружила она его, потому что в тот день они объявили непримиримую войну полчищам тараканов, которые нагло делили с ними их квартиру на Восточной Шестнадцатой улице. Следовательно, им пришлось открывать все шкафчики и сыпать внутрь порошок от тараканов, поднимать всю посуду, горшки и сковородки и разбрызгивать отраву из аэрозольного баллончика в темные углы и ниши, наблюдая суматошное бегство насекомых. В загашнике было четыре бумажки по десять долларов, которые она спрятала в кастрюлю на черный день[4] и совершенно о них забыла. А тогда она наклонила кастрюлю, чтобы он мог получше нацелить струю из пульверизатора на гнездо маленьких суетливых негодяев, прячущихся за ней в углу, и из нее неожиданно посыпались деньги. И буквально в следующую минуту на улице забарабанил дождь. К этому времени они уже обрызгали все, что могли, и поскольку начался дождь, а деньги Ирэн припрятала именно на черный день, Малони предложил посвятить вторую половину субботы заслуженному отдыху. Ирэн, вконец замученная борьбой с ордами насекомых, бесцеремонно слоняющихся по их кухне и туалету, нашла эту идею великолепной. Они домчались на такси до Забара на углу Восемнадцатой и Бродвея, купили там банку черной икры, затем вернулись в свой квартал и приобрели две бутылки польской водки и коробку крекеров, и оставшееся время провели за кутежом, выпив всю водку. Это была воистину роскошная, потрясающая пьянка. Несколько раз они пытались заняться любовью, но у них ничего не получалось, потому что они буквально изнемогали от смеха, катаясь по полу. Они пили за изгнание тараканьего войска, за битлов, недавно появившихся на эстраде, пили за королеву Елизавету («Да здравствует Ирландия!» — кричала Ирэн). А еще за Хрущева — Малони снял свой башмак и треснул им по столу, не столько изображая русского лидера, сколько пытаясь прихлопнуть одурманенного ядом таракана, который, шатаясь, пробирался к мойке, — и промахнулся. И еще они пили за Дж. Д. Сэлинджера, за то, что он составил список ингредиентов в медицинских кабинетах Зу, или Фрэнни, или еще кого-то, без чего литературный подвиг американских писателей не был бы таким блестящим… О, это была бесподобная пьянка.

А эта выпивка была отвратительной, потому что происходила в обществе подлого Мак-Рэди, это было просто тупое безрадостное отравление алкоголем. Единственное, что оправдывало ее, это то, что в разговоре с безнадежно пьяным Малони покуривавший свою трубку Мак-Рэди случайно проговорился, что пиджак имеет самостоятельное и важное значение, именно сам пиджак, хотя Малони и под дулом револьвера не догадался бы почему.

— Мне нужен воздух! — вскричал он, внезапно пожелав отрезветь, и, пошатываясь, пересек комнату и распахнул окно.

В комнату ворвался свежий резкий ветер с кладбища, порыв холодного воздуха из открытых могил, пропитанный запахами гниения и разложения. Входная дверь за его спиной вдруг распахнулась от сквозняка. Несмотря на опьянение, Малони подумал, что от такого порыва дверь скорее должна была бы захлопнуться. С трудом удерживая равновесие на нетвердых ногах, он обернулся посмотреть, как она могла раскрыться вопреки всем законам физики, и сразу понял, что это не струя воздуха распахнула ее, его продрала дрожь и пронзил холодный ужас, когда он увидел на пороге комнаты привидение.

Глава 6

К.

Возникший в дверях призрак К, был ужасен. Его покрывала изодранная в клочья грязная одежда, на смертельно бледном лице застыло выражение крайней усталости, почти полного истощения, ценой которого, видимо, ему и удалось совершить невероятно трудный побег из чистилища. Наводящий ужас призрак К. застыл в дверях и медленно поднял руку, обвиняющим жестом указывая на Малони костлявым бескровным пальцем. За распахнутым окном Малони слышались злобные завывания других привидений, грозный стук их костей, позвякивание цепей, словом, все те ужасные звуки и образы, которые бабушка вызывала в его воображении, когда он был маленьким мальчуганом, робко прижимавшимся к ее груди. В комнату врывалось отвратительное зловоние отверстых могил, из которых восстали эти бесплотные призраки и теперь безумно метались между надгробными плитами, в то время как один из них, оборванный и истощенный, имел смелость явиться сюда, где горел свет и сидели живые люди, о Господи милостивый, спаси меня, ведь он же погиб в автокатастрофе, он мертв, но вот же он, он здесь, он медленно закрывает дверь, петли которой жалобно пискнули, и делает шаг в комнату и снова указывает прямо на Малони длинным тощим пальцем.

Малони стоял у окна, пьяно покачиваясь, и чувствовал за спиной шорохи и смутное движение остальных членов этого жуткого братства, тянувших в ночи свою пронзительную погребальную песнь.

Он буквально вылетел в окно — вперед головой, вытянув вперед сложенные руки, как будто совершал прыжок с вышки в плавательном бассейне в Уилсон-Вуде, который они с Ирэн посещали еще до того, как поженились. Он упал на дорожку из гравия прямо на руки, после чего перекувыркнулся, вскочил на ноги и очертя голову бросился бежать. Скорее, подальше от этого страшного места, скорее на улицу, только чтобы не слышать этих визгливых, меланхолических голосов, завывающих над кладбищем, но состояние опьянения еще усугубилось отчаянным прыжком из окна и кульбитом, который он произвел с достаточной ловкостью и грацией, и он вдруг с ужасом обнаружил, что мчится не к открытым воротам заведения Мак-Рэди, а, наоборот, к кладбищу. С трудом затормозив на полной скорости, он метнулся в обратную сторону и увидел, как дверь коттеджа открылась и в полосу света вступил К, в своей оборванной одежде, он быстро сбежал по ступенькам и кинулся через двор к Малони.

И нечего бояться, сказал себе Малони, пытаясь обмануть себя, и круто повернул к кладбищу, предпочитая встретиться с тысячами жутких, но, вероятно, безвредных призраков, чем с одним определенно разъяренным демоном, которым был К. Он пытался убедить себя, что бабушкины сказки были всего лишь выдумкой, рассчитанной на то, чтобы поразить воображение доверчивого мальчика («Ты просто маленький трусишка», — смеясь, говорила она, обнаружив, что он намочил штанишки, сидя у нее на коленях и слушая очередную побасенку), но стремясь на бегу оправдать старушку, отрицая ее злонамеренность, он начинал думать, что в ее историях содержалась и крупица правды. Перед ним в темноте возникали зияющие ямы, молчаливые камни двигались под его ногами, деревья тянули к нему скрипучие корявые ветви и подставляли подножки выпирающими из-под земли корнями, вокруг плыли в хороводе жуткие лица, в ушах у него звучал дьявольский хохот, ночь пронзали дикие вопли и вой собак, летучие мыши беззвучно парили над его головой, едва не задевая своими кожистыми крыльями, в призрачном свете луны дергались в танце какие-то скелеты, бесплотные призраки летели по ветру. О Господи! Все его существо трепетало и замирало от невыразимого ужаса.

«Не к этому я готовился, когда говорил, что хочу жить жизнью рискованной и азартной, — думал он, мало-помалу трезвея и еще больше цепенея от страха. — Я готовился не к этим ожившим ведьминым сказкам, не к оскалу обезьяньих клыков. Я мечтал о жизни, полной прекрасных, романтических приключений, а вовсе не о преследовании призрака зловещего К., облаченного в траурные церемониальные лоскутья, страшного, как сам дьявол. Я не готовился ко всем этим ужасам, я вообще не хочу ужаса в своей жизни, я хочу мира, счастья и спокойствия, я хочу, чтобы наконец рассвело, чтобы все эти смутные крадущиеся тени убрались в свои норы. Господи, сделай так, чтобы вдруг засияло солнце…» «…Или я буду стрелять!»

До его сознания наконец дошел смысл слов, определенно их выкрикнул сам К., и, когда он снова прокричал их своим громовым голосом, Малони понял все предложение: «Стой, или я буду стрелять!» В первую секунду он растерялся: как может стрелять привидение? Однако в следующее мгновение окончательно протрезвел и понял, что К, не был привидением. Еще он понял, что если кто-нибудь убьет его, К., Крюгер или кто-то другой, то никто никогда не узнает, где он оставил пиджак, который, оказывается, имел для них чрезвычайно важное значение, хотя сам он постичь этого не мог, особенно теперь, когда пиджак так бесцеремонно распорот, выпотрошен и валяется в пыли на полу книгохранилища. Он же так и остался лежать между стеллажами Публичной библиотеки, где недавно занимался с Мерили любовью, и будет лежать там до завтрашнего утра, до открытия библиотеки. Тогда я должен думать не о том, чтобы остаться живым, потому что вряд ли они станут убивать единственного человека, которому известно местонахождение их драгоценного пиджака…

А Мерили, вдруг сообразил он. Мерили тоже это известно.

Ну, ничего, все нормально, потому что ведь Крюгер знал только, что деньги должны были находиться в гробу, не в пиджаке.

Значит, можно быть уверенным, что он не в курсе тайны пиджака, так же как и я. Кроме того, он может думать, что пиджак все еще на мне, если только Мерили не отважилась рассказать ему о нашем стремительном и восторженном (во всяком случае, для меня) эпизоде на полу библиотеки. Но волей-неволей приходится допустить, что он поинтересовался, отчего это ее бархатное платье помято и в пыли, а она обо всем ему рассказала… гм… впрочем, это сомнительно, зачем ей вообще упоминать о пиджаке, если только не для описания того, как я подпорол шов и нашел за подкладкой только нарезанную на кусочки газету. Зачем ей упоминать о том, что я оставил его там, когда она не больше чем Крюгер подозревала о его тайне?

Все казалось страшно сложным, к тому же в этот момент К. снова выкрикнул: «Стой, или я буду стрелять!» — хотя Малони прекрасно понимал, что он этого не сделает.

И тут грянул выстрел.

Ветер подхватил звук выстрела, разметал его на тысячи дробных кусочков звучащего эха, обратил в бегство воющие привидения ночи, развеял пороховую вонь, унося ее вдаль, и оставил после себя тишину и покой, более соответствующие представлениям о кладбищах. Этот выстрел предназначен только для того, чтобы напугать меня, подумал Малони, но теперь, когда он знал о пиджаке, он решил не поддаваться страху, тем более что вдруг стал отчетливо понимать то, что всегда смутно подозревал, а именно: его бабушка была всего-навсего глупой и суеверной старухой, она сама верила в привидения, которых на самом деле не существовало ни на кладбище, ни вне его. А поскольку несуществующие привидения не могли нанести ему вред и поскольку К, не решится даже ранить единственного обладателя информации о местонахождении пиджака, Малони надумал прибегнуть к тому же трюку, который принес ему такую пользу на Сорок второй улице. Он решил переменить тактику, самому напасть на К., ткнуть его головой в землю и тут же выбежать на улицу и исчезнуть, пока не наступило утро.

Яростный ветер набросился на него, когда он повернулся в обратную сторону, парусом надувая его рубашку вокруг тела. К. замер футах в двадцати от него и снова вытянул обвиняющим жестом руку с револьвером, поблескивающим синеватой сталью.

«Ты не испугаешь меня, парень», — подумал Малони, и даже усмехнулся, бросившись навстречу К. В темноте ночи вспыхнул оранжевый огонь, прозвучал выстрел, раздался свист разрезаемого пулей воздуха, и Малони с удивлением увидел маленькую круглую дырочку, появившуюся в его надутой парусом рубашке, — всего дюймах в трех от сердца. Его это страшно поразило, ведь если человек стрелял, чтобы запугать свою жертву, он должен был бы взять значительно правее. Неужели К, не знает, что Малони — источник ценной информации? Ведь только ему известно, где находится пиджак!

В воздухе прогремел третий выстрел, на этот раз пуля просвистела над самым ухом Малони. Он решил, что пора ему сбить К. с ног, пока тот не натворил такого, о чем потом будет жалеть, например, убьет Малони и никогда не узнает о пиджаке. Малони отскочил влево, следуя тактике нападения, о которой вычитал в энциклопедии, том БА — БО, и сделал это как нельзя более вовремя, потому что К, снова выстрелил и снова промахнулся.

Тогда Малони мгновенно встал в боевую позицию, плечо вниз, ноги широко расставлены, двинул К, ногой в бок, отчего тот рухнул на землю, и револьвер в его руке дико взревел в пятый раз, пожалуй, магазин револьвера должен был бы уже опустеть, если это было шестизарядное оружие из револьверов системы «Смит-и-Вессон» или кольт, или роджер, о, дьявол их ведь до черта, смотри том ПА — ПЛ, а еще «Ручное оружие», «Револьверы», «Оружие» и «Война».

И Малони кинулся бежать. Он мчался, испытывая неудержимое ликование, легко перепрыгивая через могилы, хохоча в ночи, восхищенный осознанием наивности, если не глупости собственной бабушки, восхищенный своим ловким ударом, сбившим с ног К., восхищенный тем, что был единственным в мире человеком, знавшим о важности пиджака и о его местонахождении, словом безмерно восхищенный тем, что был самим собой, великим Эндрю Малони.

* * *

Было странно и даже забавно то, как буквально в следующие несколько минут Малони превратился в беглеца, скрывающегося от представителей власти. Это, конечно, не так смешно, как смерть Файнштейна, но все-таки довольно забавно по тому роковому способу, который заставил его потом размышлять о причудах и силах судьбы, противостоящих внутреннему стремлению человека к истине.

Он удалился уже кварталов на шесть от заведения гравера, когда понял, что его преследует какой-то автомобиль. Оглянувшись, он увидел в темноте улицы, в полквартале позади, только свет его передних фар. Он ускорил шаг, но машина сохраняла ту же дистанцию, медленно двигаясь вдоль тротуара. Он находился уже в пригородной зоне, застроенной небольшими коттеджами на две семьи, которые однообразными рядами тянулись вдоль улицы, начиная от кладбищенской ограды. Во многих домах горел свет, но не мог же он постучаться в один из них и объяснить хозяевам, что его преследует машина с людьми, которые хотят выяснить, где он оставил пиджак, в котором они сунули его в гроб! Кроме того, когда машина проезжала под уличным фонарем, Малони отчетливо разглядел ее зеленый и белый цвета и фонарь на крыше, который вдруг зажегся и стал вращаться, посылая в темноту проблески, словно какой-нибудь марсианский межпланетный корабль, и до него дошло, что это полицейская машина.

— Эй, вы! — крикнул сзади чей-то голос, по которому Малони узнал одного из копов, подобравших его у моста Куинсборо. — Вы, со своим рассказом о похоронах! — продолжал кричать человек, как будто Малони нуждался в дополнительном подтверждении, что в машине находились его старые друзья Фрэдди и Лу, вернувшиеся исправить недосмотр, допущенный ими час назад. Эта оплошность, как ее понимал Малони, заключалась в том, что они тогда же не арестовали его. Наверняка, высадив его у милого заведения Мак-Рэди, они зашли в кафе перекусить и за чашками с горячим кофе обсуждали встречу с парнем в одной кремовой рубашке, который выглядел очень подозрительным, вполне возможно, что он был вооружен и опасен, что его разыскивают Бог знает сколько штатов за самые разные преступления. Допив свой кофе и съев по бутерброду с сыром, они вернулись в Куинс, чтобы выследить его, проверили сначала двор Мак-Рэди, полный привидений, а затем принялись курсировать по опустевшим улицам, где, на его беду, не представляло особого труда заметить человека в одной рубашке.

И теперь они ехали за ним в машине с вращающимся наверху фонарем и вдобавок включили прожектор, омывая Малони лучами яркого света, как будто он был преступником, совершающим побег через стену Синг-Синг, и кричали:

— Эй, вы! Вы, со своей нелепой историей! Стойте, или мы будем стрелять!

Что-то последнее время все повадились кричать ему одно и то же, подумал Малони, у которого не оставалось иного выхода, как быстро завернуть за угол, опять в сторону кладбища, перепрыгнуть через ограду и снова бежать между могилами, на этот раз без страха, но и без ликования. Теперь он уже был опытным бегуном по кладбищам, целиком сосредоточась на беге с препятствиями, ловко огибая надгробные плиты, ныряя, уворачиваясь, подскакивая, держа направление к дальней ограде, за которой виднелся большой квартал высоких жилых домов с освещенными окнами. Он не имел представления, где могут находиться Лу и Фрэдди, может, они покинули свою машину и решили преследовать его пешком, или просто едут вдоль кладбища, ожидая, что он снова выскочит им навстречу. Он должен иметь в виду эту возможность. Он был уверен, что они прибыли в Куинс, чтобы арестовать его, и укрепились в своем намерении, когда заметили его простреленную К, рубашку. Поэтому он продолжал мчаться вперед, инстинктивно стараясь не споткнуться о древние, вросшие в землю каменные плиты, думая только о том, что нужно поскорее покинуть кладбище и исчезнуть из поля зрения Лу и Фрэдди, потому что завтра утром он рассчитывал вернуться в Публичную библиотеку, забрать пиджак и вытрясти из него его тайну. Значит, его цель заключалась в том, чтобы остаться живым и незамеченным до завтрашнего утра, до девяти или десяти, черт его знает, когда эта библиотека открывается (он постарается добраться до нее к восьми, чтобы быть уверенным), а это означало, что он должен держаться подальше от ребят К., от ребят Крюгера, а теперь еще и от полицейских, потому что он не желал, чтобы его арестовали как праздношатающегося, в результате чего ему придется провести несколько дней на Райкерс-Айленд. Человека можно считать праздношатающимся, если он не знает, что ему делать. А Малони точно знал, что должен делать, или по крайней мере, думал, что знает.

Он несся, пока наконец не стал задыхаться, и тогда остановился передохнуть за одним из больших памятников (хотя и не таким большим, как у Файнштейна), а затем опять помчался к дальней ограде, за которой мигали огни домов. Добежав до нее, он снова перевел дыхание, присев на корточки за большой мраморной глыбой и прислушиваясь. Кроме стрекота одинокого сверчка, ничего не было слышно. Через улицу в сверкающем огнями великолепии высился жилой квартал, а за ним располагалась обширная территория района Куинс, в которой нетрудно спрятаться. Он осторожно влез на ограду и спрыгнул, приземлившись на корточки. Настороженно прислушиваясь, он несколько секунд сидел, не меняя положения. Затем поднялся во весь рост.

И в ту же секунду вспыхнул ослепительный свет прожектора.

— Вот он! — крикнул Лу.

— Стреляй в него! — закричал Фрэдди.

Малони бросился бежать, прожектор поймал его в свой луч, и он чувствовал такое же возмущение, которое бушевало в нем, когда Хиджоу столкнул его с лестницы своей бильярдной; он готов был обернуться и сказать этим парням, что дело патрульных — охранять и защищать горожан вроде него, а не ослеплять их своими проклятыми прожекторами и не… О Господи, они стреляют! Они оба стреляли в него, один из них стоял рядом с машиной и целился из пистолета, опираясь на согнутую в локте руку, а другой манипулировал прожектором, сидя в машине и время от времени стреляя, но куда им до К., ни одна из их пуль и близко не пролетела. Задыхаясь от возмущения и усталости, но вовсе не напуганный, Малони проскочил через улицу и — влетел в ближайший подъезд дома, увидел открытые двери лифта, хотел прыгнуть внутрь, но они закрылись перед самым его носом. Он взглянул вверх на огоньки индикатора, которые показывали медленный подъем лифта, тут же сообразил, что Лу и Фрэдди решат, что это он в лифте, и пришел к выводу, что нужно подниматься пешком. Он отыскал служебный вход на лестницу, открыл дверь с табличкой «В целях защиты от пожара держите эту дверь закрытой» (стоило бы добавить, подумал он, «и для защиты от полиции») и взбежал по ступенькам на третий этаж. Там он открыл другую пожарную дверь и шагнул в коридор.

Что же делать дальше, думал он, тяжело дыша.

Из конца коридора доносились музыка и веселый разноголосый смех. У них вечеринка, понял он, можно попробовать явиться на нее без приглашения, но, пожалуй, рисковать не стоит: они могут позвонить в полицию и пожаловаться, что какой-то незнакомец пытается испортить им отдых. Тогда за ним станут гоняться не только Лу и Фрэдди, а вся полиция Куинса, кроме того, ему было не до вечеринки. Впрочем, постояв некоторое время в пустом коридоре, дыша, как загнанный заяц, он вдруг еще больше рассердился и возмутился, что счастливые обитатели Куинса могут вот так беззаботно веселиться, пить, смеяться и танцевать, в то время как его, Эндрю Малони, преследуют по всему городу вооруженные люди всех мастей. За всю свою жизнь ему ни разу не удавалось успешно проникнуть зайцем на чужую вечеринку, но сейчас от злости в нем пробудилась решимость. Сердитый и возмущенный до глубины души, он уверенно зашагал по коридору, поражаясь тому, как легко человек может придумать предлог, когда это позарез необходимо. Успокоенный тем, что знает, как попасть в эту квартиру, он постучал в дверь и стал ждать.

Внутри по-прежнему звучала музыка и шумные веселые голоса, затем он услышал приближающуюся дробь высоких каблучков, кто-то снял цепочку и повернул в замке ключ.

Дверь открылась.

— Я живу в квартире под вами, — сердито и возмущенно сказал Малони, — а вы так шумите, что я не могу заснуть!

— Так заходите к нам, милый, и выпейте с нами, — сказала девушка:»

Глава 7

МЕЛАНИ

Девушка была возрожденной Нефертити, она была ожившей Клеопатрой. Девушка была цветной, у нее была золотисто-коричневая кожа, сверкающие черные глаза, красивой формы головку облегали густые курчавые волосы, в ушах блестели крупные золотые серьги, полные губы приоткрылись в очаровательной задорной улыбке, показывая ряд великолепных белоснежных зубов., «Так и хочется тебя съесть, дорогая!» — написал он когда-то в сонете, посвященном подобным девушкам.

За ее спиной слышался вкрадчивый ритм джазовой мелодии Телониуса Монка или Хэмптона Хейвза, за ее спиной все было погружено в дымный сумрак, безразличный к тому, что происходило вне его, слышалось ленивое позвякивание льда в стаканах с виски и смех, фальшивое мурлыканье яркой блондинки в пурпурном платье, треск карточной колоды в пальцах высокого негра в темно-синем костюме, за ее спиной висел густой запах тел, смешанный с ароматом духов… И в то же время всю ее окутывал чистый, нежный запах, наплывающий откуда-то сзади, казалось поднимающийся из таинственных глубин неведомого и невидимого измерения, где существовал неуловимый мир с благородным рыком львов, потрясающим безмолвие бархатно-черной ночи, с вознесенной ввысь величавой вершиной Килиманджаро, всю ее, словно блистающим плащом из призрачного тумана, окутывал дивный, благоуханный и целомудренный запах, о чем она и не подозревала, стоя напротив Малони, легко касаясь дверного косяка тонкой рукой с бронзовым отливом и приветливо улыбаясь ему. Экзотическим красавицам, подобным этой улыбчивой незнакомке, он посвящал сонеты, в которых писал о волшебном аромате, выдающем их неслышное приближение.

— Ну, заходите же, милый, пожалуйста, — сказала она, повернулась и направилась в комнату.

Он последовал за ней, предварительно заперев дверь, преграждая доступ Лу и Фрэдди, метко стреляющему К., Вонючей Трубе Крюгеру, воспоминанию о Мерили, интересу к тайне пиджака.

Все это он отринул от себя, словно обернулся в теплый защитный кокон, и с восхищением смотрел на плавно покачивающиеся бедра девушки в узком платье от Риччи, когда она шла перед ним через комнату.

Она грациозно повернулась, подняла руку и помахала в воздухе тонкой кистью, привлекая внимание своих гостей, после чего сообщила:

— Этот парень живет внизу. Он не может из-за нас уснуть.

— Так дай человеку выпить! — сказал кто-то, и Малони подумал, ну вот, опять выпить!

— Это у вас случайно не дырка от пули на рубашке? — спросила девушка — Да, — сказал он. — Но как вы догадались?

— Если вам хоть раз приходилось видеть дырку от пули, — сказала она, — вы ее всегда определите Садитесь и расскажите мне, как это вас угораздило получить ее.

Он опустился в кресло рядом с окном, за которым на фоне великого сияния Манхэттена мерцали огнями жилые кварталы Куинса: ведь была ночь накануне уик-энда, и люди могли наконец расслабиться. А девушка присела рядом на подлокотник кресла в своем узком шелковом платье от Риччи, оказавшись совсем рядом с его плечом, и он ощущал исходивший от нее сильный дурманящий аромат, так что ему и не нужно было пить виски, стакан с которым кто-то сунул ему в руку.

— Понимаете, я чистил свой револьвер… — начал он.

— Ах, вот как! Вы чистили свой револьвер, — сказала девушка.

— Да, и он вдруг выстрелил.

— Вам следовало быть более осторожным, — сказала девушка. — За вами гонятся копы, верно?

— Да, — честно признался он.

— Я так и подумала, потому что в квартире под нами живет очень старая леди, лет семидесяти, не меньше, которая еле ходит из-за сильнейшего артрита, а вовсе не мужчина в красивой кремовой рубашке, к тому же простреленной пулей.

— Если вы знали, что я не из квартиры под вами, то почему же впустили меня?

— Скажем, я неравнодушна к голубым глазам.

— Но они у меня карие.

— Ну, вот поэтому я и позволила вам войти.

— Но вы только что сказали…

— Я ведь пьяная, кто знает, что я там говорила?

— Как вас зовут?

— Роза.

— В самом деле? Мою маму звали…

— Нет.

— Что, нет? Вас зовут не Роза?

— Нет, мое имя Абигайль.

— Хорошо. Почему же все-таки, Абигайль, вы впустили меня?

— Не называйте меня Абигайль. Меня зовут Мелани.

— Это правда?

— Абсолютная правда. Мелани — это греческое имя, оно означает — черная.

— Но это действительно ваше имя?

— Кажется, я только что сказала это, разве не так?

— Но вы еще сказали, что ваше имя Роза и Абигайль.

— Правильно, Мелани Роза Абигайль. Вам нравится это имя?

— Нравится.

— Которое из них?

— Они все хороши.

— А мне больше нравится Мелани.

— Почему вы позволили мне войти в вашу квартиру, Мелани?

— Я не хотела, чтобы вас сцапали копы. Правильно, вот так и зовите меня: Мелани, скажите — Мелани. Мне не нравится, когда копы кого-то ловят, даже если это убийцы. А вы — убийца?

— Нет, Мелани.

— Тогда почему же за вами гонятся копы?

— Наверное, потому, что я кажусь им подозрительным.

— Вы и в самом деле подозрительно выглядите.

— Это потому, что по натуре я игрок и потому что у меня на рубашке дырка от пули.

— Нет. Потому что у вас тревожный вид человека, который что-то ищет, а мама всегда учила меня относиться к таким людям с недоверием и подозрением.

— Вы именно так и относитесь ко мне?

— Конечно. Кто продырявил вам рубашку?

— Человек по имени К.

— Видно, он неважный стрелок.

— Не думаю, чтобы он хотел задеть меня.

— Зачем же тогда он в вас стрелял?

— Чтобы напугать.

— И напугал?

— Нет, ему это не удалось.

— А что вы ищете?

— Полмиллиона долларов.

— Вы сможете заплатить за чистую рубашку без дырки от пули?

— А у вас она есть?

— Вы не ответили на мой вопрос.

— Если у вас найдется такая рубашка, я заплачу за нее. Через некоторое время.

— О Господи, чего еще захочет этот человек! — округлив выразительные глаза, сказала Мелани и протянула ему руку. — Пойдемте.

— Куда?

— Туда, где у меня лежат рубашки.

— А где это?

— Все вопросы, вопросы… Вы что, не доверяете мне?

— Полиция, наверное, уже в доме. Я могу вам довериться?

— Милый, кому же еще вы можете довериться? Когда сюда ворвется полиция, что, видимо, обязательно произойдет, раз они уже в нашем доме, неужели вы хотите, чтобы они застали подозрительного мужчину в одной рубашке, к тому же опаленной пулей, или все-таки предпочтете встретить их прилично одетым, в костюме, в белой рубашке с галстуком, которые висят у меня в шкафу в спальне и которые принадлежат одному гитаристу, которого я выставила вон месяц назад, хотя он и не был белым. Вы хотите, чтобы они застали здесь человека в штанах, которые как будто сели после стирки и стали на три размера меньше, или будет лучше, чтобы на вас был прекрасно отутюженный костюм в стиле Ива Лига, сшитый для моею друга, который играл на бас-гитаре в Чипсе? Так что же вы выбираете и можете ли вы позволить себе не довериться мне?

— Я вам верю, — сказал Малони.

— Отлично, — сказала Мелани, — потому что лично я не верила ни одному белому человеку за всю жизнь.

— Почему же тогда вы решили мне помочь?

— Это все из-за ваших голубых глаз, — сказала Мелани. — Кроме того, мне нравятся игроки.

— Но у меня карие глаза.

— Да, но я пьяна, не забывайте!

— Вероятно, только поэтому вы и помогаете мне.

— Нет. Просто мне не нравится, что у вас такой настороженный, загнанный вид. Я хочу, чтобы вы выглядели довольным, понимаете, удовлетворенным.

— И как мы этого добьемся? — спросил Малони.

— Не было еще такого, чтобы мужчина, которого я поцеловала, выглядел бы неудовлетворенным.

— О, так вы собираетесь поцеловать меня? — спросил Малони.

— Милый, я собираюсь живьем вас проглотить, — сказала Мелани.

* * *

Он чувствовал себя превосходно одетым в безукоризненно отутюженных брюках, в строгом пиджаке с белой рубашкой и при шелковом галстуке в золотисто-черную полосу, которые выдала ему Мелани, одетым очень строго и даже академично, хотя он никогда так не одевался во время обучения в Сити-колледже с 1949-го по 1951 год и снова с 1954-го по 1956 год, с перерывом на двухлетнюю службу в армии. Он скучал по своему старому коричневому свитеру, который в те дни ежедневно надевал на занятия, и так же тосковал по всему, что олицетворял этот свитер — по состоянию духа, которое надеялся возродить, когда год назад круто изменил свою жизнь, по социальному положению, занимаемому им в те годы, олицетворением которого и был тот самый свитер, протершийся на локтях и начинавший распускаться на манжетах, свидетельством коего служил тот факт, что у него был один-единственный ключ, да и тот не открывал ничего, лично ему принадлежащего, — это был ключ от квартиры его матери, Розы. Ему недоставало коричневого свитера, бездумного и беззаботного отношения к жизни, полного отсутствия каких-либо серьезных обязанностей, за исключением необходимости в должное время получить распределение или непременно пользоваться презервативом во время ночных свиданий с одной смешной и несчастной девчонкой из Хантера. Сегодняшний костюм в стиле Ива Лига был отлично сшит и выглядел просто великолепно, но не шел ни в какое сравнение с его уютным и жизнерадостным коричневым свитером.

Ему не хватало его кремовой рубашки, которую подарила ему на день рождения Ирэн, когда ему исполнилось тридцать восемь лет, и которую он нежно любил больше полутора лет, даже почти два года. Коричневый свитер давным-давно исчез, так же, как все остальные старые, поношенные вещи и связи, а теперь в его любимой рубашке появилось отверстие от пули, и ее тоже пришлось заменить сшитым для незнакомого гитариста великолепным костюмом, и вдобавок Мелани пообещала проглотить его живьем.

Неопределенность положения угнетала его.

Поначалу эта неопределенность состояла из двух моментов: опасности, что в любую минуту здесь могли оказаться Лу и Фрэдди, и возможности, что Мелани в любой момент пожелает выполнить свою угрозу. Все-таки странная она девушка, эта Мелани: сказала ему, что совершенно не доверяет белым мужчинам, а сама не выпускала его из виду, не избегала его рук, при каждой возможности касалась его своим гибким, как у кошки, телом. Он начал подозревать, что она ничего не носила под своим узким, плотно облегающим фигуру платьем, и мысль о возможности познать тайну золотисто-темного тела, угроза Мелани заживо проглотить его, как во тьме веков и дремучих лесов делали ее далекие предки, притом, что он чувствовал, что она одновременно и ненавидела и желала его, — вся эта невероятная путаница мыслей и ощущений мучила, дразнила и безумно возбуждала Малони. Но, совершенно несовместимо и противоречиво с этим возбуждением, в глубине души он ужасался тому, что она действительно может поглотить его своей чернотой, может целиком принять его в унаследованное от прародительниц бездонное лоно, может заставить его полностью исчезнуть, проглотить его заживо, как и обещала.

В дополнение к нервному состоянию неопределенности его терзало стремительно утекающее время. Он появился здесь минут двадцать первого, прошло уже около часу, а усердные ищейки Лу и Фрэдди не давали о себе знать. Конечно, здание многоэтажное, и если они последовательно стучатся в каждую дверь, поиски займут у них много времени, прежде чем они наконец доберутся до квартиры Мелани, а к тому времени она может уже вдоволь попировать над его телом и выпить всю его кровь. Или, что еще хуже, Лу и Фрэдди могут ворваться в кульминационный момент из близости, застанут их на месте преступления, таким образом, добавят к списку его правонарушений и непристойное. поведение, надумают еще выдать его штату Алабама, где к нему применят обратную силу закона о запрете кровосмешения между белыми и неграми… Да что там! Теперь, когда он скрывается от полиции, у закона полно возможностей привлечь его к ответственности.

К этому времени гости Мелани, среди которых были как белые, так и черные (присутствие белых смутило его: он не мог понять, как человек, не доверяющий белым, приглашает на свою вечеринку троих белых мужчин и двух белых женщин) стали прощаться и расходиться, кто куда, исчезая в ночи. Теперь он уже удостоверился, что под своим шелковым платьем Малани была обнаженной. Он случайно коснулся ее груди, и под тонкой тканью ощутил острые соски, а она отпрянула от него и улыбнулась озорно и подбадривающе, и он отчетливо увидел на ее лице смешанное выражение ненависти и желания, и он сам хотел любить ее и хотел уничтожить ее, и вся эта неразбериха чувств приводила его в крайнее замешательство.

В какой-то момент он даже надеялся, что сейчас появятся Лу и Фрэдди со своими револьверами наготове и с наручниками и заберут его от этой опасной, полной ненависти каннибалки, которая вполне может его погубить. Но уже в следующую секунду он искренне желал, чтобы они никогда его не нашли, чтобы он мог овладеть этой прекрасной, страстной и возбуждающей женщиной, неоднократно опустошить ее, ненавидеть и любить ее, обладать ею, полностью с ней слиться, стать с ней одним целым, стать неразличимой путаницей губ, рук и ног, основать здесь, на ее постели, движение за гражданские права без помощи какого-нибудь Мартина Лютера Кинга, смыть ненависть и оставить одну любовь, и все же знать, что это невозможно, потому что слишком много всего здесь было замешано на взаимной ненависти.

Непредсказуемая Мелани взяла его руку в свои мягкие, нежные и жаркие ладони, поднесла ее к своим губам и стала слегка покусывать кончики его пальцев, в то время как он исподволь поглядывал на часы. На помощь, приятели, где вы, Лу и Фрэдди, ну, почему полицейских никогда нет рядом, когда в них так остро нуждаются!

Вдруг он заметил в кресле рядом с магнитофоном очень толстую негритянку, шаркающую по полу в такт музыке скрещенными толстыми ногами в тапочках. Ей было лет пятьдесят, может, пятьдесят пять, одета она была в черное му-му[5], полное горло облегала нитка жемчуга, круглая голова покрыта жесткими короткими кудряшками, типично африканской прической.

Она отбивала ритм, как будто в исступлении втаптывала в землю белого миссионера, на глянцевито-черном лице сверкали ослепительно белые зубы, черные, как маслины, глаза зорко наблюдали за тающей кучкой гостей. Наконец (было уже без четверти два) в комнате остались только Мелани, очень черная и потому зловещая женщина в му-му и он сам, Эндрю Малони.

Он уже понял, что этой ночью Лу и Фрэдди не доберутся до него, поэтому начал смиряться с возбуждающей и пугающей перспективой заняться любовью с Мелани. Однако состояние легкой неопределенности все же нравилось ему, он считал, что взамен Лу и Фрэдди, новым фактором этой неопределенности является эта женщина в му-му. Уж не собирается ли она остаться здесь на ночь? Как бы поделикатнее это выяснить?

Мелани избавила его от затруднений, сказав:

— Не думаю, чтобы вы встречались с моей мамой.

— Вряд ли, — сказал Малони. — Очень приятно с вами познакомиться.

— Белый мужчина — это осел на двух ногах, — сказала мать Мелани, по-видимому, не имея в виду конкретно Малони.

— Не обращайте на нее внимания, — сказала Мелани. — Вы не поможете мне вынести мусор?

— Белый мужчина только на то и годится, чтобы выносить мусор, — сказала мать Мелани.

— Не слушайте ее, — сказала Мелани. — Мусоросжигательная печь у нас в коридоре.

— Белый мужчина очень подходит для мусоросжигательной печки, — сказала мать Мелани, и по спине Малони пробежала дрожь.

Они забрали из кухни мешки с мусором и понесли их к выходу. У двери Мелани сказала:

— Мам, почему бы тебе не пойти спать?

И та коротко ответила:

— Я не хочу спать.

— Хорошо, — вздохнув, сказала Мелани и открыла дверь.

Она провела Малони по пустому коридору к маленькому закутку с печью. Он открыл дверцу топки, и она столкнула мешки с мусором по наклонному желобу. Внизу, где-то в недрах здания, ощущалось, только что не гудело и не пахло, пламя, трепещущее в невидимой скважине сжигания различных отходов города. Он отпустил ручку, и дверца со стуком упала на место. Здание подрагивало от жадного всепожирающего пламени, от глухого непрерывного рокота, от которого вибрировал пол под ногами и содрогалось все тело.

— Поцелуй меня, — сказала Мелани.

Это часть той жизни, на которую я отважился год назад, подумал Малони, обнимая девушку, именно поэтому я стал игроком, рад ту вот этого момента в этой комнатушке, чтобы держать в объятиях эту девушку, здесь и сейчас, ведь я писал сонеты о таких девушках. Я стал игроком, чтобы заниматься с женщинами любовью на пыльном полу книгохранилища среди стеллажей Публичной библиотеки, чтобы любить женщин в закутке для сжигания мусора, не важно, черных или белых, желтых или красных, для этого я стал игроком, думал он, опуская ее на пол и задирая ее шелковое платье, обнажая ее коричневые бедра и проникая рукой в густую курчавую поросль, сразу обнаружив розовое влажное чудо, готовое принять его.

— Я тебя ненавижу, — сказала она.

— Да, — сказал он. — Люби же меня!

И она обхватила его своими длинными ногами.

— Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя!

Она укусила его в губы, он почувствовал солоноватый вкус крови и подумал: она убьет меня, но ведь это игра, это азарт и риск, и вспомнил, как однажды, когда он служил в армии, он занимался любовью, нет, не любовью, а повалил, влез сверху и попросту трахал негритянку, проститутку в жалкой придорожной хижине, пока его товарищ ждал снаружи, и тогда он не считал это игрой. Позже он сказал Ирэн, что однажды имел цветную девушку, и она ответила: «Ну и повезло же тебе!» — и он не понял, шутит она или нет. Здесь и сейчас, здесь, с гудящим где-то внизу пламенем, здесь, с девушкой, которая снова и снова повторяла, пока он двигался внутри нее: «Я тебя ненавижу, я ненавижу тебя, я тебя не-на-ви-жу!» — он в первый раз за прошедший год всерьез задумался о смысле игры, и из-за этого достиг экстаза, не дождавшись ее. «Я тебя ненавижу», — сказала она, на этот раз имея достаточно вескую причину. Я очень сожалею, сказал он, что было чистой правдой и что он считал необходимым заявить, будучи честным американцем. Она опустила платье, скрыв от его взгляда длинные коричневые ноги, и встала.

Она принимает его извинения, сказала она, но тем не менее он разочаровал ее, так как она ожидала найти в нем искусного и достаточно рискованного партнера, который готов был этим заниматься ну хоть на колесе обозрения.

— Да я с готовностью занялся бы этим и на русских горках! — закричал он, стремясь защитить свою честь, но спохватился и понизил голос: ведь было еще раннее утро. — Мне действительно очень жаль, Мелани.

— Да, — сказала она, стряхивая пыль со своего платья от Риччи и пряча грудь в вырез, — но ты должен признать, что есть в белом мужчине нечто, возбуждающее недоверие и ненависть.

Белый человек веками только брал и брал, он не знает, что значит давать, и даже брать не умеет красиво и благородно, понимаешь? Белый человек (ему начинало казаться, что он находится в плену у индейцев племени сиуксов) знает только, как хватать, и поэтому у тебя на лице было именно такое выражение, о котором меня всегда предупреждала мама, — но он не знает, чего на самом деле он хочет и даже почему он хватает все подряд. Белый человек — это Использователь, Захватчик и Хвататель, и он будет продолжать это делать до тех пор, пока ничего не останется, когда ему уже нечем будет поживиться, кроме своих внутренностей, чем он и станет наслаждаться, как гиена, — ты знаешь, что гиена пожирает свои внутренности?

— Нет, я этого не знал, — вздрогнув от отвращения, сказал пораженный Малони.

— Это малоизвестный факт, — сказала Мелани — но это правда. Ты не должен думать, что я злюсь на тебя, или буду питать к тебе какие-то дурные чувства, или искать, как бы тебе отомстить, помимо того, что не разрешу тебе ночевать у себя, что невозможно в любом случае, поскольку здесь мама. Она презирает белых, как ты мог заметить. Мне же, наоборот, белые нравятся, правда, нравятся. То есть как народ. И хотя это правда, что я не встречала ни одного, в которого могла бы влюбиться, это вовсе не мешает тому, чтобы они мне нравились как народ. Например, я остро разочаровалась в тебе лично, но это не может испортить мое суждение о народе в целом, понимаешь? Я даже считаю, что должна быть тебе благодарна, потому что ты еще раз доказал мне, насколько ненадежны белые, разумеется, как индивидуумы. Попробуй доверься ему, позволь ему поступать с тобой по-своему, и он оставит тебя с пустыми обещаниями, хотя лично я никогда бы не пошла маршировать по Вашингтону с какими-то избитыми лозунгами, думаю, ты понимаешь, что я имею в виду. И сейчас, мне кажется, ты думаешь, что я попрошу тебя вернуть эту одежду и выставлю тебя на улицу в одной твоей тонкой рубашке, да еще с дыркой от пули, но нет, я не из тех, кто мечтает о мести или способен питать какие-то дурные чувства, как я уже сказала тебе. Мне нравятся белые мужчины, правда. Так что можешь оставить себе этот костюм, который когда-то принадлежал негру, который был настоящим человеком, не то что ты, хотя я не хотела бы ни оскорбить, ни расстроить тебя. Но, может, он будет напоминать тебе о том, как ты шел по жизни и однажды взял цветную девушку в комнате для мусора, схватил, взял и использовал ее, и оставил ее без ненависти к тебе в ее душе, это правда так, но тем не менее с чувством острого разочарования в тебе, к которому мне следовало бы подготовиться. И все же я благодарна тебе за дополнительное подтверждение этого к моему огромному удовлетворению. Можно уверенно сказать, что я полностью удовлетворена. Твой поступок был именно таким, как я и ожидала, поэтому я удовлетворена своим разочарованием, понимаешь, о чем я?

— Да, конечно, — с облегчением сказал Малони.

— Ну, тогда все хорошо, — сказала Мелани и протянула ему руку, — Удачи тебе, надеюсь, копы тебя не поймают, я приняла таблетку.

— Извини, я не понял.

— Я приняла таблетку, так что не беспокойся, и надеюсь, что копы не схватят тебя.

— Спасибо, — сказал Малони.

Копы поджидали его снаружи у дома.

Лу или Фрэдди, а может, оба, ударили его по голове дубинкой или каким-то похожим оружием, а может, двумя сразу.

Глава 8

БОЦЦАРИС

В восемь часов утра в субботу Малони и восемь других задержанных, с которыми он провел ночь в полицейском участке, ввели в просторный, освещенный двумя большими окнами кабинет начальника.

Лейтенант Боццарис сидел за своим письменным столом, попыхивая сигарой и внимательно рассматривал арестованных, пребывавших в различных стадиях тревоги. Его лицо поражало удивительной симметрией, создавалось впечатление, что оно было вырезано из сложенного пополам листа бумаги. Черные прямые волосы ровно посередине разделял четкий пробор, от него через высокий плоский лоб к межбровью спускалась глубокая вертикальная морщина, переходящая в горбинку длинного острого носа, под которым точно в центре узкогубого рта торчала сигара, а под ней так же прямо посередине крутого подбородка проходила такая же глубокая, как и на лбу, бороздка.

— Что ж, ребята, — сказал он, — не знаю, кто из вас знаком с процедурой', принятой в нашем великом городе Нью-Йорке, но на всякий случай я решил посвятить вас в нее для вашей же пользы, а также потому, что я всегда был достаточно независимым субъектом, так сказать, сам себе голова, чему свидетельство мое имя.

Малони никогда не встречался с именем Боццарис, и сделал в уме зарубку при первой возможности посмотреть его значение в энциклопедии.

— Года три назад здесь, в штате и городе Нью-Йорке, существовало положение, которое сейчас, к сожалению, отменено, но, на мой взгляд, было очень полезным. Я имею в виду небольшую процедуру предварительного опознания правонарушителей и ознакомления с составом их преступления. Думаю, многие из вас слышали о ней, потому что всего два-три года назад эта славная процедура регулярно проводилась в каждом участке. Предварительное опознание и дознание было очень полезной штукой.

Повторяю, даже очень полезной, потому что давало возможность патрульным полицейским всего города приезжать в управление полиции на Центральной улице, чтобы взглянуть на всех людей, которые совершили какие-либо преступления за прошедшие сутки на всей территории города. Это и было целью процедуры.

Должен сказать, что на эту церемонию приглашались исключительно участники уголовных преступлений, а не какие-нибудь пьяницы и дебоширы или разгулявшиеся сопляки. А уголовные преступления наказываются очень серьезно, то есть смертью или заключением в тюрьму. Так что можете мне поверить, у нас здесь каждое утро с понедельника по четверг устраивалось настоящее серьезное шоу. Но как бы то ни было, это положение сейчас не действует, что я расцениваю как очень существенное упущение, поскольку смотрю на это с собственной точки зрения, не будь я Боццарисом.

Далее, хочу поставить вас в известность, что, хотя департамент полиции Нью-Йорка и покончил с этим, лично лейтенант Александер Боццарис во вверенном ему участке не отказался от пользования преимуществами, которые дает эта важная процедура.

Каждое утро, перед тем как отвезти вас в здание криминального суда для разбирательства, я устраиваю здесь собственное дознание для всех уголовников, которых поймали накануне, чтобы облегчить тяжелую работу своим патрульным. Еще считаю своим долгом сообщить вам, что это несколько неофициальное мероприятие, и, придерживаясь порядка, принятого в Верховном суде нашего штата, я вынужден упомянуть о некоторых ваших правах, которыми вы, возможно, пожелаете воспользоваться. Прежде всего, информирую вас, что вы не обязаны отвечать на мои вопросы и что все, что вы скажете, может быть использовано в суде против вас, хотя, уверен, вы знаете, что мы не пользуемся этим бесчестным преимуществом, нет, джентльмены. Затем, в соответствии с правом на защиту, предоставленным вам Пятым дополнением к нашей Конституции, которое в том числе дает вам право говорить или молчать, вы также можете потребовать предоставить вам адвоката, а если кто из вас не в состоянии оплатить его услуги, штат обязан предоставить вам его бесплатно, хотя, я полагаю, никому из вас на этом нашем неофициальном сборище адвокат не понадобится. И наконец, хочу, чтобы вы знали, что, если вы сделали какое-либо заявление в отсутствие адвоката, обязанность доказать, что вы отказались от своих прав на него, лежит именно на нас. Так что можете видеть, крылья у нас подрезаны довольно коротко, и я уверен, что никто из вас не имеет возражений против нашей маленькой неофициальной процедуры дознания. Есть возражения?

Малони мог бы возразить, но видя, что остальные молчат, решил не портить картину общего согласия.

— Ну, раз возражений нет, — сказал Боццарис, — а я способен это оценить, ребята, тогда, думаю, мы можем приступить к делу. Пожалуйста, займите вон ту скамью у стены, а я приглашу своих парней, и мы начнем развлечение, тем более я надеюсь, что вы как следует отдохнули в наших уютных камерах.

Боццарис нажал кнопку у себя на столе, и в дверях появился полицейский.

— Все в порядке, Сэм, — сказал лейтенант, — позови остальных ребят и начнем.

— Есть, — сказал Сэм, вышел и через пару минут вернулся еще с пятью детективами, которые кивком поздоровались с лейтенантом, а затем занялись подготовкой к привычной процедуре.

Один из них опустил зеленые занавеси на зарешеченных окнах, другой выключил верхний свет, третий развернул на противоположной от лейтенантского стола стене белый экран. Даже в полумраке Малони разглядел, что полотнище экрана в высоту размечено черточками: пять футов четыре, пять футов шесть, пять футов восемь и так далее. Сэм включил прожектор, от которого на экране загорелось ослепительно-яркое пятно, и тогда лейтенант прочистил горло и сказал:

— Ну-с, давайте начнем.

— Мы готовы, сэр, — сказал Сэм.

Боццарис снова откашлялся.

— Что ж, давайте посмотрим, что мы на сегодня имеем, — добродушно и даже дружелюбно сказал он и назвал имя и возраст первого задержанного.

Мужчина, вставший со скамьи и приблизившийся к экрану, был одет в аккуратный темно-коричневый костюм, белую рубашку, желтый галстук и начищенные коричневые ботинки. Он немного походил на жокея. Он остановился у экрана, и Малони увидел, что его рост как раз пять футов шесть дюймов. Все тем же добродушным тоном Боццарис рассказал полицейским, за что тот был арестован, а затем объявил: «Заявления нет», из чего Малони заключил, что при аресте узник ничего не сказал, так же как и он сам накануне ночью, потому что его арест и удар по голове дубинкой совпали по времени, после чего он немедленно потерял сознание.

— Итак, — сказал Боццарис, — насколько я понимаю, вчера вечером ты, Джерри, запустил руку в чей-то карман, это так?

— Нет, — сказал Джерри, — я невиновен.

— Однако двое детективов, — продолжал спокойным благожелательным тоном Боццарис, — видели, как ты сунул руку в карман одного джентльмена и вытащил из него бумажник. Разве этого не было, Джерри?

— Нет, я невиновен, — сказал Джерри.

Малони показалось, что, наверное, было бы лучше, если бы Джерри не повторял одну и ту же фразу с таким напором.

— Но, Джерри, — сказал Боццарис, — когда тебя арестовали, в кармане у тебя нашли мужской бумажник, а в нем — визитную карточку с именем Дэвид Гросс. Ведь тебя зовут не Дэвид Гросс, верно, Джерри?

— Нет, меня зовут Джерри Кук, — изображая искреннее удивление, сказал допрашиваемый.

— Как же тогда этот бумажник с водительскими правами на имя Дэвида Гросса, с карточкой «Дайнер-клуб» на имя Дэвида Гросса, со всеми этими удостоверениями личности Дэвида Гросса оказался у тебя? Ты, случайно, не знаешь этого, Джерри?

— Откуда мне знать? Понятия не имею, — сказал Джерри.

— Если только ты не вытащил этот бумажник из его кармана, верно, Джерри?

— Не знаю.

— Ну и как ты это расцениваешь, Джерри?

— Я считаю себя невиновным.

— То есть ты не крал бумажник у мистера Гросса?

— Нет, сэр, я этого точно не делал.

— Джерри, ты ведь, кажется, карманник?

— Да, сэр, и без ложной скромности скажу, очень профессиональный и ловкий.

— Видишь, Джерри, вот здесь у меня есть некий лист «Б» с данными о твоей биографии, и, полагаю, всем этим джентльменам будет интересно узнать, что тебя трижды арестовывали за карманные кражи, и по двум из них ты был осужден, так что еще можно поспорить, такой ли ты ловкий карманник. Так ты стащил бумажник мистера Гросса или нет?

— Нет, сэр, я невиновен.

— Джерри, тебе предстоит получить новое предписание, — сказал Боццарис. — Следующий.

Один из детективов проводил Джерри за руку к двери, где его ждал полицейский, чтобы вывести в другое помещение. Малони наблюдал за происходящим с растущим интересом, прекрасно зная, что уж он-то не совершал никакого преступления, а тем более уголовного, и только ожидал возможности заявить об этом Боццарису. Но в комнате оставалось еще семь задержанных, кроме него (как он теперь увидел, среди них одна женщина), и он не знал, когда до него доберется Боццарис.

— Гаррисон Рэндольф, двадцать шесть лет, — сказал Боццарис, — ударил мужчину по голове битой для крикета. Заявления нет.

Гаррисон поднялся со скамьи и подошел к белому экрану, защищая глаза рукой и избегая смотреть на яркий луч прожектора. Это был человек среднего роста, одетый в спортивный клетчатый пиджак и синие спортивные штаны. Белая рубашка без галстука была распахнута у ворота.

— Ну, — сказал Боццарис, — Рэнди, расскажи нам, почему ты ударил человека по голове крикетной битой?

— Кто сказал, что я его ударил? — спросил Рэнди.

— Во-первых, человек, которого ты ударил.

— Если я вообще его ударил, а я этого не делал, то уж во всяком случае не битой.

— А чем же?

— Рукояткой биты.

— Объясни нам, какая разница между рукояткой биты и самой битой?

— Это очень просто: крикетная бита разбирается на две части — на саму биту и на ее рукоятку. У меня была снятая с нее ручка, а меня обвиняют в том, что якобы я ударил его битой.

Так что, если я ему и врезал, то именно рукояткой биты, а вовсе не битой.

— Как бы то ни было, объясни, почему ты его ударил?

— Если я его и ударил, чего я не делал, то это из-за подсказки.

— Какой подсказки?

— Из-за подсказки, на какую лошадь надо ставить.

— Ты ему дал совет насчет какой-то лошади?

— Нет, это он отказывался назвать мне нужную лошадь.

— Поэтому ты его ударил, верно?

— Я только хотел убедить его, чтобы он дал мне информацию.

— А о какой лошади шла речь? — спросил Боццарис, и Малони увидел, как он взял карандаш и подвинул к себе небольшой блокнот.

— Ну, не знаю, имею ли я право делиться конфиденциальной .информацией, — сказал Рэнди, — тем более, когда меня обвиняют в том, что я ударил человека.

— Кто знает, может, это обвинение будет снято, — сказал Боццарис.

— Действительно, кто знает, — сказал Энди. — Но с другой стороны, с чего я стану разглашать сведения о такой отличной лошадке, которая должна была бежать вчера, но ее сняли со скачек, и теперь она будет участвовать в забеге, который состоится сегодня от двенадцати до часу дня.

— От двенадцати до часу, говоришь? — спросил Боццарис.

— Да, именно так, — сказал Рэнди.

По комнате пронесся дружный шелест бумаги. Малони с удивлением наблюдал, как собравшиеся детективы достают свои черные блокноты, предназначенные для записей данных о преступниках и их позорных деяниях, и держат наготове ручки и карандаши.

— И где же будут эти бега? — спросил Боццарис.

— На ипподроме «Эквидакт».

— Который, ты говоришь, заезд?

— Второй.

— А кличка лошади?

— Нет, ну это просто безобразие, — выдвинуть против меня такое несправедливое обвинение, — сказал Рэнди.

— Конечно, — согласился Боццарис, — но обычно, когда речь заходит о шансах какой-нибудь лошади, люди всегда выходят из себя, спорят и ругаются, так что кто знает, что ему там влетело в голову? Лично я, например, и представить себе не могу, чтобы человек мог пострадать от удара ручкой биты. У меня такое впечатление, что на этого человека все-таки напали с целой битой, а это уже совершенно другое дело.

— Да, сама бита может быть страшным орудием, — согласился Рэнди.

— Конечно. Но я не понимаю, каким образом может быть опасной простая ручка от биты.

— Вот и я не понимаю.

— Спросите у него кличку лошади, — подсказал один из полицейских.

— Кстати, как там зовут эту лошадку? — спросил Боццарис.

— Я скажу вам по секрету, если вы обещаете не разглашать его, — сказал Рэнди.

— К чему, к чему, а к чужим секретам я всегда отношусь с полным уважением, — сказал Боццарис.

Рэнди подошел к столу, наклонился и что-то прошептал на ухо лейтенанту. Боццарис кивнул и нацарапал что-то в блокноте. Малони попытался разглядеть написанное, но в комнате было слишком темно, а стол стоял слишком далеко от него.

— Спасибо, — сказал Боццарис, — можешь мне поверить, я и в самом деле ценю доверительность.

— Передайте от меня привет районному прокурору, — сказал Рэнди.

— Следующий, — сказал Боццарис. — Майкл Хейли, пятьдесят семь лет, и Диана Райан, пятьдесят пять лет. Ограбление ювелирного магазина на Западной Сорок седьмой улице. Заявления нет. Так что там с вами было, ребята?

В комнате поднялась волна нового возбуждения, и Малони понял, что оно не имеет никакого отношения к подсказке, которую Рэнди только что сообщил лейтенанту, старательно закрывающему запись большой ладонью. Детективы алчно подались вперед, устремив глаза на женщину и мужчину, вставших у белого экрана. Малони тоже невольно вытянул шею, внимательно разглядывая этих людей и пытаясь понять, чем они могли вызвать такой ажиотаж среди полицейских. На вид они казались самой обычной пожилой супружеской парой: мужчина худощавого сложения с прямыми, спадающими на плечи седыми волосами стоял очень прямо, засунув руки в карманы темно-зеленого плаща, с застывшим на лице удивленным выражением; женщина с короткими вьющимися темными волосами, с сильно накрашенным лицом, в помятом синем платье и с таким же выражением изумления в карих глазах. И тем не менее они привлекли особое внимание всех присутствующих, даже голос Боццариса заметно понизился, так что могло показаться, будто он непринужденно и дружески беседует со своими гостями, вроде начальника с супругой, в своей гостиной, с бокалом вина, в котором отражается уютное пламя камина.

— Майк, что ты делал в этом ювелирном магазине? — спросил Боццарис.

— Просто искал, — сказал Майк.

— Что же ты там искал?

— Кольцо, — смущенно потупившись, сказал Майк. — Для Дианы.

— Для кого?

— Для Дианы.

— Для меня, — пояснила женщина. — Он искал кольцо для меня.

— В три часа утра? — сказал Боццарис.

— Да, — сказала Диана и покраснела.

— Почему в это время?

— Потому что мы только что решили пожениться, — сказала Диана и застенчиво улыбнулась.

— В три часа утра?

— Да, то есть нет. Пожениться мы договорились в половине третьего и Майк сказал, что нам необходимо кольцо.

— Вот мы и отпарились его искать, — сказал Майк.

— Но ведь все магазины были закрыты, — уточнила Диана.

— Поэтому вы решили открыть один из них, — сказал Боццарис.

— Верно, — сказал Майк. — Но мы не думали делать ничего дурного.

— Давайте; попробуем прямо взглянуть на это дело, — сказал Боццарис. — Вы решили пожениться…

— Я люблю тебя, дорогой, — сказала Диана.

— Я тоже люблю тебя, любимая, — сказал Майк.

— ..вчера ночью в половине третьего и решили, что вам нужно кольцо…

— Да, чтобы скрепить помолвку. Я люблю тебя, милый.

— О, дорогой, я тоже очень тебя люблю.

— Ну, достаточно! — сказал Боццарис. — Вам не повезло, оказывается, существует закон, запрещающий проникновение в чужие ювелирные магазины.

— Что могут понимать в любви ювелиры? — сказал Майк.

— Или, например, полисмены, — сказала Диана.

— Так или иначе, лучше вам послушать меня, потому что история довольно серьезная, и я хочу получить от вас честные ответы.

— Лейтенант, до сих пор мы отвечали вам совершенно честно и откровенно, — сказал Майк и послал Диане воздушный поцелуй.

— Отлично, надеюсь, и в дальнейшем так будет, потому что мы здесь очень ценим правдивость, верно, ребята?

Детективы подтвердили это одобрительным гулом.

— Я тебя люблю, — сказал Майк.

— Обожаю тебя, — отозвалась Диана.

— Вот что я хочу спросить, — сказал Боццарис, — и я буду рад получить правдивый ответ. Вы знали, что в четверг ночью обокрали тот большой ювелирный магазин, что на Сорок седьмой улице?

— А какое отношение это имеет к прошлой ночи? — спросил Майк.

— Я люблю тебя, — сказала Диана.

— Вчера же была пятница, — сказал Майк.

— Это верно, и я рад, что вы по-прежнему откровенны со мной, — сказал Боццарис. — Но я спрашиваю вас о ночи с четверга на пятницу и хочу знать, были вы или нет в курсе той информации, которую я только что вам дал?

— Какой информации?

— О том, что в ночь с четверга на пятницу был ограблен большой ювелирный салон на Сорок седьмой улице?

— Нет, я об этом не знал, — сказал Майк.

— А теперь, когда ты узнал об этом, что ты думаешь, Майк?

— Я ничего об этом не знаю, — сказал Майк.

— Я тоже, — сказала Диана. — Я знаю только, что люблю его, о, как я его люблю!

— Если я вам скажу, что в ночь на пятницу из этого магазина были похищены несколько чрезвычайно дорогих камней, вас это удивило бы?

— Разумеется, удивило бы, — сказал Майк, — потому что мне ничего не известно об этой краже.

— Я тебя обожаю, — сказала Диана.

— Украденные камни — это бриллианты, Майк.

— Очень интересно.

— Украли три очень крупных бриллианта, Майк, каждый около десяти каратов, а также восемь бриллиантов поменьше, от пяти до шести каратов каждый.

— Очень жаль, — сказал Майк, — но какое отношение это имеет к любви?

— Майк, речь идет об очень большой сумме.

— Разве любовь можно купить за деньги, даже очень большие? — спросил Майк.

— Я тебя боготворю, — сказала Диана.

— Майк, когда наш патрульный примчался на сигнал тревоги, он обнаружил в ювелирном магазине тебя и Диану, вы набивали себе карманы кольцами, пустяки по сравнению с тем, что украли накануне, может, карата по два или чуть больше, всего тысяч на двадцать, так, чепуха. Но не кажется ли тебе, Майк, что можно предположить, что тот, кто обокрал тот ювелирный салон в ночь на четверг — и скрылся со своей добычей — на следующую ночь решил снова пойти на ту же улицу и на этот раз обокрасть другой магазин?

— Что ж, вполне можно допустить, — сказал Майк. — То есть вы хотите сказать, что это я ограбил тот магазин в четверг?

— Ты сам только что сказал, что это возможно.

— С чего бы мне это делать?

— А почему нет?

— В четверг ночью мы даже не были помолвлены. Больше того, мы даже не виделись с Дианой той ночью.

— Поцелуй меня, — сказала Диана.

— А зачем вам понадобилось столько колец? — спросил Боццарис.

— Простите?..

— У вас в карманах обнаружено семь или восемь колец. Зачем вам столько?

— Ну, женщина вроде Дианы должна иметь выбор, — сказал Майк.

— Он по мне с ума сходит, — сказала Диана.

— Я с ума по тебе схожу, — сказал Майк.

— Значит, по-вашему, вы ничего не знаете о том ограблении, так? — сказал Боццарис.

— Какой цвет ты любишь больше всего? — спросил у Дианы Майк.

— Желтый, — сказала она. — А ты?

— Синий. А кто твой самый любимый певец?

— Синатра. А твой?

— О, конечно, он, Синатра. Ты хочешь, чтобы у нас были девочки или мальчик?

— Трех девочек и троих мальчиков.

— Уведите их отсюда, — сказал Боццарис.

— Тебе нравится гулять под дождем?

— Очень. А с чем ты любишь больше всего пироги?

— С черникой.

— Я люблю тебя.

— Обожаю тебя;

Малони наблюдал, как помолвленную пару выводили из комнаты, и соображал, как бы ему незаметно проскользнуть к столу Боццариса и подсмотреть имя лошадки, нацарапанное на листке блокнота и скрываемое рукой лейтенанта. Если это была честная подсказка и если пиджак, что лежит в библиотеке, в самом деле может подсказать ему местонахождение полумиллиона долларов…

— ..тридцати девяти лет, — говорил Боццарис. — Обвиняется в краже со взломом первой степени. Заявления нет.

В комнате царило молчание. Никто не вставал со скамьи, чтобы подойти к экрану.

— Он здесь? — спросил лейтенант.

— Эндрю Малони, — выкликнул Сэм. — Вы здесь?

— Присутствует! — сказал Малони и вскочил на ноги.

— Хорошо, Энди, подойди вон туда, — сказал Боццарис.

Малони кивнул и направился к экрану. Луч прожектора слепил его, он мог видеть только ближайшего к экрану полицейского, все остальное тонуло в сумраке. Из этого сумрака донесся благожелательный голос Боццариса.

— Прочитать все снова, Энди?

— Да, пожалуйста, — сказал Малони.

— Энди Малони, тридцати девяти лет, — сказал Боццарис. — Ты обвиняешься в краже со взломом первой степени. Хочешь что-нибудь сказать по этому поводу?

— Я не понимаю обвинения, — сказал Малони.

— Могу объяснить статью, или, по крайней мере, то, что к тебе относится, — сказал Боццарис. — Ты обвиняешься в нарушении статьи 402 Уголовного кодекса штата Нью-Йорк, кража со взломом первой степени, что означает: «Человек, который с намерением совершить какое-либо преступление взламывает дверь и проникает в ночное время в частное жилище другого человека, находящегося в это время у себя дома, и который во время осуществления данного проникновения или во время совершения другого преступления в данном помещении или во время побега из оного, нападает на какого-либо человека». Это обвинение, которое касается тебя, Энди. Что скажешь?

— Никакую дверь я не взламывал и ни какому в жилище не проникал, — сказал Малони.

— Около двенадцати часов прошлой ночью ты взломал дверь и проник в коттедж, принадлежащий мистеру Роджеру МакРэди, хозяину мастерской граверных работ, что находится в муниципальном районе Куинс.

— Меня пригласили зайти в этот коттедж.

— Ты взломал дверь и ворвался в ночное время в жилище, где в это время находился его хозяин, Роджер Мак-Рэди. И в попытке убежать из его жилища ты напал на друга мистера Мак-Рэди, когда он гнался за тобой по кладбищу, что выразилось в том, что ты свалил его на землю. Что ты теперь скажешь, Энди? Такое правонарушение карается лишением свободы от десяти до тридцати.

— Лет? — спросил Малони.

— Да, лет, не месяцев же.

— Это очень большой срок.

— Вот именно. Что ты можешь сказать, Энди?

— А в заявлении говорится, с какой целью я якобы совершил этот взлом?

— Здесь указано, что ты ворвался туда с целью украсть значительное количество виски, а также очень дорогой сыр и колбасу.

Это твой первый привод в полицию, Энди?

— До сих пор у меня не было проблем с полицией, — сказал Малони.

— Если это твой первый привод, — сказал Боццарис, — суд может удовлетвориться денежным залогом. Так что мы отведем тебя в город, чтобы сфотографировать тебя для нашего досье, а потом — в уголовный суд, где произведут судебное разбирательстве, и назначат дату для вынесения приговора. Ты можешь что-нибудь сказать до того, как выйдешь отсюда?

— Да, но я хотел бы сказать вам это по секрету, — сказал Малони, — если вы обещаете сохранять конфиденциальность.

— Я чрезвычайно уважаю доверительность, — сказал Боццарис.

Малони подошел и склонился над столом. Он специально встал слева от Боццариса, чтобы тому пришлось слегка от-. клониться, и его рука съехала с блокнота, где было записано имя лошади. Малони приблизил губы к уху лейтенанта и кинул молниеносный взгляд на написанное карандашом слово:

Джобоун.

— Я совершенно невиновен, — прошептал Малони.

— Там разберутся, — сказал Боццарис.

Кличка Джобоун вспыхивала и гасла в мозгу Малони, пока его вели к выходу из кабинета, огромные буквы в десять футов высотой: Джобоун, Джобоун… кличка кобылы, которая должна. была бежать вчера в четвертом заезде, но которую вычеркнули из списка участников, согласно заявлению Гаррисона Рэндольфа, двадцати шести лет, и которая вместо этого побежит сегодня во втором заезде от двенадцати до часу дня. Если этот пиджак в библиотеке действительно сможет указать ему, где находятся пятьсот тысяч долларов, и если «Эквидакт» сможет принять все деньги, которые он сможет поставить за время получасового перерыва между заездами, — Малони был до такой степени погружен в свои мечты, не забывая благодарить Бога за удачу, что покорно позволил арестовать себя, так глубоко ушел в подсчеты выигрыша, который могла ему принести эта замечательная, исключительная Джобоун, что едва замечал, как его вместе с остальными задержанными посадили в полицейский фургон и доставили на центральную улицу в управление полиции, где их сфотографировали, сняли у каждого отпечатки пальцев… Джобоун, Джобоун, Джобоун… и затем отконвоировали через улицу в помещение суда. Председательствующий судья был очень похож на Спенсера Трейси из картины «Процесс в Нюрнберге». Очевидно, видя в Малони Генриха Гиммлера, он сурово зачитал обвинение и спросил, понял ли его Малони. Малони сказал, что понял. Тогда судья спросил, признает ли он себя виновным. Малони заявил: не виновен. Судья спросил, может ли он пригласить адвоката, потому что в противном случае суд предоставит ему бесплатного адвоката из общества юридической помощи. Поблагодарив судью, Малони сказал, что наймет собственного адвоката, имея в виду Марвина Питкина, который так превосходно защищал Файнштейна до его комической кончины. Тогда судья сказал, что лично он считает кражу со взломом первой степени отвратительным преступлением, потому что виновный нарушает святую святых человека — неприкосновенность его частного жилища, его обиталища, и к тому же в ночное время… Все это Малони уже слышал и поэтому чуть не задремал от скуки. Принимая во внимание всю серьезность преступления, сказал судья, он считает необходимым установить самую высокую сумму залога — при этом учитывая первый привод обвиняемого в полицию, — которая выражается в сумме в пятьсот долларов. Малони хотел доверительно сообщить судье, что он не только в глаза не видел, но и не надеется когда-либо увидеть такую огромную сумму, когда из глубины зала кто-то выкрикнул:

— Ваша честь, я внесу залог за этого человека!

— Ваше имя, сэр? — спросил судья.

— Артур Пэрсел, ваша честь, — сказал человек.

Малони обернулся и увидел Пэрсела — симпатичного светловолосого мужчину лет тридцати, в сером костюме, белой рубашке, при черном галстуке, который шел по проходу между рядами стульев к столу судьи. Судья предложил оформить это дело с бейлифом, и Пэрсел тут же направился к правой стене зала, где бейлиф деловито перебирал разные гербовые бумаги, разложенные перед ним на столе. Малони наблюдал, как Пэрсел сунул руку в задний карман брюк и достал бумажник, и в этот момент судья выразительно покашлял, и Малони снова обратился к нему.

Судья сообщил ему, что он должен будет предстать перед судом семнадцатого мая, а если он не явится, залог будет аннулирован и конфискован, а на его имя будет выписан ордер на арест. Он спросил, понял или нет Малони это предупреждение, и Малони ответил, что все полностью понял. Очень хорошо, сказал судья, тогда вы освобождаетесь под залог в пятьсот долларов до семнадцатого мая, и постарайтесь до этого срока не попасть в какую-нибудь историю. Малони заверил его, что будет очень стараться, продолжая размышлять о пиджаке в библиотеке и о том, сколько билетов ему купить на Джобоун и как он потратит такие бешеные деньги плюс свой выигрыш на жизнь, полную романтических приключений где-нибудь в Монако или Рио-де-Жанейро, а может; даже в Джакарте. Когда он, как в тумане, двигался к обитой кожей двери зала, его нагнал Пэрсел.

— Спасибо вам огромное, мистер Пэрсел, — сказал Малони. — Я очень ценю вашу щедрость и доброту.

— Благодарите не меня, — сказал Пэрсел и придержал дверь, пропуская его вперед в мраморный холл.

— Кого же мне благодарить? — поинтересовался Малони и сразу увидел стоящего у окна К.

К, уже не был одет в грязное рванье, как накануне. Теперь на нем был тщательно отутюженный синий костюм. Он выглядел в высшей степени суровым, хотя и очень аккуратным, маленькая золотая булавка в виде буквы «К» по-прежнему сверкала в его галстуке. Он поманил Малони пальцем, и Малони решил, что не имеет смысла спорить с ним сейчас, тем более что пиджак Пэрсела очень выразительно оттопыривался слева, причиной чего не мог быть бумажник: Малони помнил, что он держал бумажник в заднем кармане брюк. Не мог он забыть и того, что К, лично продырявил его любимую кремовую рубашку, чего он никогда не сможет ему простить. Кто-то, кажется, Файнштейн, однажды посоветовал ему никогда не спорить с людьми, у которых имеется оружие, поэтому Малони решил просто поболтать и отчаянно пытался придумать, с чего завязать беседу, которая помогла бы стереть слишком зловещее выражение с лица К. Пэрсел тоже уже не выглядел добрым приятелем, пришедшим на помощь попавшему в беду другу.

— Я слышал, что вы погибли, — наконец сказал Малони.

— Нет, я выжил, — уверил его К.

— Да, вижу.

— Вот так. в своей шахте. Проигнорировав присутствие среди пассажиров нескольких дам, он первым выскочил из лифта, как только двери начали раздвигаться, и поспешил к выходу. Он не оглядывался, пока не достиг угла Леонард-стрит, и тогда увидел К, и Пэрсела, торопливо сбегавшего по лестнице Здания суда. «Лошади на треке! — сказал он про себя, подражая Фрэдди Капоселла. — Приближается время старта!» Он глубоко вздохнул, произнес вслух: «Марш!» — и побежал.

Денек был вполне подходящим для бега.

Если уж человеку приходится бежать, думал Малони, трудно желать лучшей погоды. Он вспомнил, как однажды ночью ловил голубых крабов на пристани в Файе-Айленд. Ирэн освещала крабов фонариком, а он совком собирал их в сеть, и они продолжали это восхитительное занятие, пока не начался дождь. В ту ночь им пришлось убегать, потому что дождь обрушился на них сплошным стремительным потоком и они испугались, что утонут, если останутся на пристани. Дом, который они сняли на август, находился в самом конце длинного настила из досок, проложенного по берегу, оба были босиком и боялись насажать заноз, оба были одеты слишком легко для такого ливня с грозой: когда они собирались ловить крабов, небо было совершенно чистым, только луна и звезды. Тем не менее они мчались под хлещущим по спинам дождем и за минуту промокли до нитки.

И тогда сразу не стало смысла спасаться бегством, все равно с них и так уж ручьями стекала вода. Ну и черт с ним, сказали они, взялись за руки и медленно пошли по настилу, они смеялись и пели, разбудили по меньшей мере двоих возмущенных их легкомыслием соседей, которые орали на них, требуя тишины, и тем самым разбудили еще нескольких. Они промокли и продрогли до самых костей, пока наконец добрались до дома, и дрожали от холода на крыльце, пока Малони пытался вытянуть ключ из мокрого кармана джинсов. Они выпили бренди, чтобы не заболеть, и Малони решил развести огонь в старом камине, отчего весь дом наполнился едким дымом, и они снова, захлебываясь от хохота, выскочили под дождь.

Он всегда с огромным удовольствием вспоминал их тогдашний побег от дождя, и сейчас подумал, что, пожалуй, в тот раз они сделали самое разумное, разве не разумно было остановиться и продолжать мокнуть под дождем, ведь им уже нечего было терять… в отличие от него. Сейчас он мог потерять жизнь.

И снова он пытался догадаться, что же за тайна скрыта в пиджаке, брошенном на полу Публичной библиотеки, и никак не мог.

Понятно, ему надо поскорее вернуться в библиотеку, пока кто-нибудь не нашел его там, но он не мог на это решиться, когда за ним по пятам мчались К, и Пэрсел. Поэтому он продолжал бежать на восток, удаляясь от вожделенного пиджака, выскочил к Чайнатаун и помчался на северо-восток, пока не влетел на Хьюстон-стрит, где понесся мимо тележек уличных продавцов, промтоварных магазинов, ресторанов, кафе, кулинарий и гастрономов и, оглядываясь назад, все время видел позади К., и Пэрсела, причем постепенно дистанция между ними сокращалась. Ему грозила реальная опасность быть пойманным. И в первый раз с прошлой ночи в коттедже Мак-Рэди, когда ему показалось, что он увидел Призрак К., он познал страх — страх, что попадет к ним в руки и это будет концом всего, концом всех его надежд. Он не сможет скрыться от них, у него не хватит сил обежать весь город, запутывая следы, чтобы одному вернуться в библиотеку, и завладеть пиджаком, и раскрыть его тайну. Он никогда не поставит этой сумасшедшей суммы на Джобоун и не полетит ни в Рио, ни в Джакарту, и смуглые черноглазые девушки не будут кормить его с руки янтарным виноградом…

И вдруг какой-то бородатый человек встал у него на пути.

У мужчины были черные густые брови, нависающие над горящими черными глазами. Борода у него была растрепанная, тоже черная, и весь он был одет в черное, за исключением белого платка, завязанного на ковбойский манер вокруг шеи: черное пальто, черная шляпа, черные туфли и черные носки. Малони охватил панический ужас. Он слышал тяжелый топот башмаков К, и Пэрсела, быстро приближающихся к углу улицы, а здесь ему загородил дорогу этот ужасный черный человек. Это международная банда, в отчаянии подумал он, мне некуда бежать, они окружили меня!

Человек схватил Малони за руку и наклонился к нему.

«Он убьет меня, — подумал Малони, — сейчас он убьет меня и в доказательство отдаст мою голову К.».

— Вы еврей? — спросил его человек.

— Да! — крикнул Малони, надеясь, что тот оставит его и пройдет мимо.

— Очень хорошо, — сказал черный мужчина. — Пойдемте, вы нужны нам для миньяна[6].

Глава 9

СОЛОМОН

Торопливые шаги слышались уже на тротуаре пустынного переулка, когда, мягко шурша, дверь синагоги закрылась за Малони и его черным провожатым.

— Сюда! — донесся крик К.

— Где он? — кричал Пэрсел. — Куда он делся?

— Сюда, сюда!

Тяжело дыша, закрыв глаза, Малони прислонился спиной к двери, с замиранием сердца прислушиваясь к затихающим в отдалении шагам.

— Куда же он мог деться? — снова раздался крик Пэрсела.

Малони открыл глаза.

Бородатый человек внимательно смотрел на него.

— Gouim?[7] — спросил он.

И поскольку Малони почувствовал, что gouim означает «враг», а К, и Пэрсел были для него именно врагами, он кивнул и судорожно вздохнул. Оба молча стояли, прислушиваясь. Голоса на улице отдалялись. К, что-то кричал, но слов было не разобрать. Они продолжали напряженно прислушиваться. Наконец шум на улице затих. Бородатый человек улыбнулся, в его спрятанной черной бороде сверкнули белоснежные зубы. Он поманил Малони рукой, и тот последовал за ним вниз по длинной лестнице, начинающейся сразу за входной дверью.

До сих пор ему только однажды пришлось побывать в синагоге — во время похорон Файнштейна — и то была богатая синагога, что полностью соответствовало положению Файнштейна при жизни. Подземный храм, где Малони оказался на этот раз, был маленьким и сумрачным, с двумя высокими окнами на уровне тротуара и двумя другими, выходящими на каменную стену многоквартирного дома. Около трех десятков раскладных деревянных стульев стояли перед резным деревянным столиком с канделябром, в котором горели шесть свечей, — это алтарь, заключил Малони. За алтарем на стене помещалась, как сначала ему показалось, картина, но, приглядевшись, он понял, что это цветное окно-витраж, расположенное очень высоко на стене, тоже на уровне тротуара. Он не мог бы сказать, что изображено на стекле, казалось, это просто красивое сочетание голубых и зеленых пятен, перемежающихся с темно-синими и черными, прорезанное желтым переплетом оконной рамы. Справа от окна и почти на таком же уровне горела свеча — во всяком случае, ее пламя мерцало в небольшом металлическом сосуде, свисающем с потолка на медной цепи. Ниже и сзади этого сосуда со свечой виднелись тяжелые складки бархатного занавеса, а полка на соседней стене была завалена какими-то шарфами из шелка с бахромой.

— Меня зовут Голдман, — неожиданно представился бородатый и протянул Малони черную круглую шапочку, которую тот принял и растерянно посмотрел на старика.

— А ваше имя? — спросил Голдман.

— Малони, — сказал он.

— Пойдемте, Мелински, вы должны познакомиться с остальными.

— Малони, — поправил он старика.

— Пойдемте, и возьмите талис[8], мы ждали вас все утро. Чтобы собрать миньян в этом районе, у вас должен быть большой богатый храм. Пойдем, Мелински, поторопимся.

— Мистер Голдман…

— Это Мелински, — сказал Голдман, обращаясь к собравшимся в комнате людям. — Соломон, дай ему Сидур[9] и давайте начнем.

Остальные, человек восемь — десять, все старики преклонного возраста с морщинистыми лицами, кое-кто с бородой, кое-кто бритый. Они собрались кучкой перед полкой с шелковыми шарфами. Малони наблюдал, как старики разобрали эти шарфы и накинули их себе на плечи. Шарфы были одинаковыми, белыми с бледно-голубыми полосками, украшенными по краям длинными узловатыми кистями. И вдруг он догадался, это были не шарфы, а молитвенные платки, и понял, что больше не может обманывать этих людей.

— Мистер Голдман, — начал он, но тот уже повернулся к нему спиной и направился к алтарю.

— Ему нужно кричать, — сказал кто-то рядом. — Он плохо слышит.

Малони обернулся на голос и никого не увидел, тогда он посмотрел вниз и обнаружил старичка очень маленького роста в белой шапочке, прикрывающей макушку его лысой головы. Старичок приветливо улыбался, улыбалось все его морщинистое лицо, включая глаза за толстыми стеклами очков. У него были крохотные седые усики, красиво гармонирующие с белым молитвенным платком на плечах. Он был в коричневом костюме с коричневым галстуком и желтым жилетом под пиджаком. Продолжая улыбаться, он протянул свою морщинистую лапку.

— Меня зовут Соломон, — сказал он.

— Рад познакомиться, — сказал Малони, — мистер Соломон…

— Пойдемте, я дам вам Сидур, — сказал Соломон. — Вы живете где-то рядом?

— Нет. Дело в том…

— Вы меня Простите, Мелински, — сказал Соломон, — но вы забыли надеть свою ермолку. — И он похлопал себя по голове.

Малони секунду колебался. Но затем, подумав, что обнаженная голова может осквернить храм, и совершенно не желая оскорбить ни Соломона, ни тем более Бога, он поспешно надел шапочку и сказал:

— Мистер Соломон, понимаете…

— Знаете, мы ведь ортодоксы, — сказал Соломон.

— Нет, я этого не знал.

— Да, ортодоксы. И вы, наверное, думаете, что особенно здесь было бы легко найти десять человек для миньяна, верно?

— Да, так мне кажется, — сказал Малони.

— Особенно на шабат[10].

— Да, тем более на шабат.

— На самом деле это очень трудно. Поверьте мне, вы представляете собой настоящую митсва[11].

— Гм…

— Вы еще не взяли талис. Возьмите его поскорее. У Голдмана не хватает уже терпения. Мы здесь ждем с семи часов утра.

В наше время религия — трудное дело. Всем все равно, никто не приходит молиться, только старики, которые постепенно вымирают. Смотрите, нам пришлось уже послать кого-нибудь на улицу найти еврея, чтобы мы могли помолиться! — Он сокрушенно покачал головой.

— Понимаю, — сказал Малони, до которого действительно стали доходить их сложности, вызывая его искреннее сочувствие.

Соломон снял с полки один из шелковых платков и накинул ему на плечи.

— Не стесняйтесь, — сказал он, — мы все знаем, что вы здесь чужой. — Он улыбнулся. — В том, чтобы помолиться с чужим человеком, нет греха.

— Да, наверное, — сказал Малони.

— Я дам вам Сидур, — сказал Соломон, семеня к полке с книгами у левой стены комнаты. — Вы помните древнееврейский?

— Ну… нет… нет. К сожалению, не помню. Дело в том, мистер Соломон…

— Ну, это не важно, здесь есть параллельный текст на английском, так что вы сможете следить за службой. Кроме того, вы все это вспомните. Вы даже удивитесь, до чего легко вы вспомните древнееврейский.

— Действительно, если это произойдет, я сильно удивлюсь, — сказал Малони.

— Почему? Когда последний раз вы были в храме?

— Когда умер Файнштейн.

— Исидор Файнштейн из Вашингтон-Хейтс?

— Нет-нет, Абрахам Файнштейн из Гран-Конкур.

— Я вам скажу: для того чтобы человек молился, не нужно ждать, пока кто-то умрет. Тогда уже слишком поздно, вы меня понимаете?

— Полагаю, вы правы, — сказал Малони.

— Пойдемте, пора начинать. Голдман хорошо читает молитвы. Он мог бы быть хазаном[12].

— Мистер Соломон, — сказал Малони. — Все-таки я считаю, что должен вам сказать…

И вдруг он услышал вверху, на улице, тяжелые шаги. Он замер. Старики уже расселись по стульям и наблюдали за Голдманом, стоявшим спиной к ним перед алтарем и положившим на него большую книгу. В комнате царила благоговейная тишина, все ждали начала молитвы. И в этой тишине раздался голос не Голдмана, а К., доносящийся с улицы через открытое окно.

— Куда делся этот ублюдок? — кричал он, и эта фраза прозвучала непристойно и кощунственно в молитвенной тишине.

— Может, он вон в том магазине, вон там, на той стороне? — спросил Пэрсел. — Как думаешь, он не там?

— Не знаю, давай посмотрим.

— Подожди… А это что за дверь?

Малони затаил дыхание.

— По-моему, синагога, — сказал К.

— Тес…

— Я ничего не слышу, — сказал К.

— В том-то и дело. Разве синагоги не для того, чтобы в них молились?

И в этот момент (Малони готов был расцеловать его!) Голдман начал нараспев декламировать первые слова службы. Его старчески дребезжащий голос звучал ясно и торжественно, казалось, самый воздух помещения вибрировал в такт ритму древнего языка. Слова молитвы возносились над головами стариков, покрытых своими молитвенными платками, улетая к небесам сквозь высокие открытые окна.

— Я говорил тебе, что это синагога, — сказал К.

— Все-таки давай проверим этот магазин, — сказал Пэрсел.

Малони облегченно перевел дух.

— Страница одиннадцатая, — прошептал рядом с ним Соломон.

Малони напряженно прислушивался к удаляющимся шагам.

Заглушая их, поднимался кверху звучный голос Голдмана и ответные песнопения старых иудеев. Он открыл одиннадцатую страницу. Каждая страница, оказывается, была разделена на две части: справа текст был напечатан на древнееврейском, слева — на английском.

— Вот здесь, — сказал Соломон и указал нужную строчку в английском тексте.

Малони сразу понял, что, несмотря на английский перевод, ему будет трудно следить за службой: его отвлекала мелодия незнакомого языка, на котором Голдман возносил древние молитвы Богу, отчасти перебиваемый невнятными ответами молящихся, — он вдруг подумал, а где же раввин, разве в синагоге не должно быть раввина? Соломон, исполненный горячего желания помогать пришельцу, переворачивал за Малони страницы, указывая ему на нужные строчки, и Малони каждый раз кивал и пытался вчитаться в английский перевод молитвы, пока наконец совсем отчаялся уследить за смыслом. Тогда он решил вести свою собственную службу, потому что ему было неприятно, что суббота проходит впустую. Он стал наугад листать сборник молитв и выяснил, например, что молитвенный платок на его плечах называется «талит» (хотя в произношении и Голдмана и Соломона оно звучало как «талис»). Он был поражен значимостью чисел в нитях бахромы, оказалось, четыре нити отделялись от остальных, затем плотно обвивались вокруг оставшихся семи, после чего завязывался двойной узел. Затем получившийся шнур обвивался еще восемь раз и закреплялся вторым двойным узлом; еще одиннадцать раз и снова узел, еще тринадцать раз и последний двойной узел. Оказывается в этой таинственной хитроумной системе нитей, перехватов и узлов был заложен глубокий смысл. Он упорно пробивался сквозь дебри приводимых древнееврейских символов и наконец понял, что в этой системе зашифровано самое главное понятие иудаизма, а именно: «Бог един», и что в общем количестве нитей и узлов содержится указание на число 613, что составляет сумму 248 позитивных и 365 негативных заповедей Торы[13]. Что такое Тора, он не знал, но был невероятно изумлен высокой математической точностью и логикой этой религии. Он так увлекся сведениями о талите (нужно будет сказать Соломону, как правильно его произносить), что не заметил, как молящиеся встали, и присоединился к ним, только когда Соломон потянул его за рукав.

Как же я всегда наивно и без рассуждений верил в Бога, думал Малони, овеваемый таинственным звучанием непонятного языка, я был легкой добычей для раскрашенного идола католической церкви, куда с детства ходил с бабушкой и мамой, восхищенно глазея на роскошные облачения священников (приходится признать, что католики больше разбираются в шоу-бизнесе, чем евреи, во всяком случае, что касается ритуальной одежды, нечего и сравнивать эти талиты (а не талисы, надо же так изуродовать слово!) с теми сверкающими, затейливо расшитыми золотой нитью одеяниями, в которые облачались во время мессы священники и прислуживающие у алтаря мальчики. С другой стороны, католическая церковь не возлагала на своих сынов такого непосильного бремени, как 248 позитивных и 365 негативных заповедей Торы, что бы это слово ни значило. Даже сейчас он помнил и ему недоставало здесь, в этом скромном храме, во время субботней службы, густого запаха ладана, священника, размахивающего кадилом и торжественных слов «et cum spintu tuo», он с удовольствием ощутил бы сейчас аромат ладана, подумал он и заметил, что старики снова усаживаются на жесткие деревянные стулья.

— Страница двадцать шестая, — шепнул Соломон и, когда Малони нашел ее, ткнул пальцем в строчку английского текста.

«Каким был Ты от сотворения мира, — читал про себя Малони, — таким Ты остался после его сотворения, таким будешь Ты и в мире грядущем». Это пророчество не могло его привлечь, потому что как бы отрицало мотивацию его решения стать игроком; если ничто никогда не меняется, если ты сейчас и всегда остаешься все тем же, какой же тогда смысл… он снова перечитал тексты и увидел, что этому абзацу предшествовали слова: «Благословенно будь во веки веков ЕГО СВЯТОЕ ИМЯ», и понял, что они относятся к Богу, и снова вспомнил о ладане, вздымающемся над алтарем и плывущем над скамьями, заполненными благочестивыми прихожанами, и торжественное «et cum spintu tuo».

И оказывается, так просто принять, не задавая вопросов, почему мир становится таким сложным, думал Малони. Что ж, он становится сложным, потому что рано или поздно тебе приходится сказать: «Нет», приходится покачать головой и сказать: «Нет, я этого не приму, это не может захватить меня, я хочу быть свободным». И вот, несмотря на огорченный взгляд старой матери (ох уж эти молчаливо кричащие от боли глубокие карие глаза, всей своей набожной ирландской душой она наверняка надеялась, что я стану священником, как мой дядя Син в графстве Уклоу), ты говоришь ей «Нет», зная, что разбиваешь ей сердце, «Нет, моя дорогая, любимая мама, прости, но в это воскресенье я хочу хорошенько выспаться, а потом написать один-два сонета, после чего хотел бы отправиться побродить в парке над рекой и мечтать, строя воздушные замки на берегах неведомого теплого моря, вот чем сегодня я хочу заниматься» — да, иногда тебе приходится сказать: «Нет». А может… не знаю, ведь я еще новичок в этой жизни азартной игры, я участвую в ней только год, и все время проигрываю, но, может, мне стоит быть более стойким и непоколебимым, не позволять себе оглядываться назад и сожалеть о прошлом, а снова и снова повторять прежней, привычной жизни решительное «Нет!», наверное, нужно по-настоящему, всей душой предаться новой жизни, полной отчаянного риска, неустрашимо нестись навстречу ветру и буре, чтобы обрести то, что так неудержимо тебя влечет? Ведь ты — не Всемогущий и Благословенный Господь, ты всего лишь Эндрю Малони, и ты не был таким до сотворения мира и не останешься прежним в грядущем мире… И вот ты говоришь «Нет» Ирэн, которая молит тебя остаться, сидя в кресле с поджатыми ногами и плача, отчего по ее щекам стекают струйки слез, смешанные с тушью для ресниц. Она до боли напоминает тебе беспомощную девочку, влезшую в материнские туфли и намазавшуюся ее косметикой, когда ты бросаешь на нее последний взгляд, и хочешь что-то сказать, и не можешь, потому что слишком уж бесповоротно сказать «Прощай» тому, кого любишь, а ты любишь эту женщину, тогда любил и сейчас любишь, а сказать «Адью» или «Чао» — слишком неуместно и легкомысленно, я в жизни так не прощался, так что эти слова прозвучали бы в моих устах просто издевательством. Что же остается? «До встречи» или «Пока»? Это было бы недопустимой бестактностью по отношению к женщине, подарившей мне семь лет очень счастливой жизни… Но иногда приходится говорить «Нет», ты должен сказать «Нет» или умереть, а я не хотел умирать, даже ради тебя, Ирэн, любовь моя!

Итак, Соломон, где же мы остановились? Куда ты тычешь своим бесплотным старческим пальцем? Что ты пытаешься показать мне в своей древней книге (она и есть Сидур, да? Я прав, Сидур означает книгу молитв, или требник, или еще что-то в этом духе.)?

Где мне сейчас читать? Пусть эта книга говорит со мной, Соломон, потому что я был и есть наивная овца паствы Божией, хотя теперь еще и игрок.

— Вот здесь, — сказал Соломон.

Малони стал читать. «И в субботний день приносите Господу в жертву, сжигаемую целиком, двух телят, и одного барана, и семерых годовалых ягнят без порока…» Снова цифры, подумал Малони, «и куропатку на грушевом дереве»… он вспомнил их третье совместное Рождество, его с Ирэн, когда он подарил ей целых двенадцать маленьких подарков, символизирующих «Двенадцать дней Рождества», про которые пелось в детской праздничной песенке. Он вынашивал эту идею целый месяц до двадцать пятого декабря, он до сих пор помнил слова той несчастной песенки, можно сказать, она буквально сводила его с ума весь декабрь! Но какая же радость осветила славную ирландскую мордочку Ирэн, когда в рождественское утро она открывала все двенадцать коробочек, аккуратно обернутых и соответственно пронумерованных. Номер один, конечно, была куропатка на грушевом дереве, он купил маленькое игрушечное деревце груши, украшенное цветами, и крошечную матерчатую птичку с проволочными ножками, которые он старательно укрепил на веточке. Для «Пятого дня» он купил в Уолворсе пять золотых колец, большие кольца с рубинами и бриллиантами, очень похожие на настоящие, наверное, как коллекция драгоценных камней, выкраденная в ночь на четверг из салона на Сорок седьмой улице — «Речь идет об очень больших деньгах», — сказал Боццарис, а он тогда заплатил всего два доллара девятнадцать центов, зато лицо Ирэн с сияющими от счастья глазами стоило миллион долларов, когда она открыла коробочку и из нее покатились сверкающие кольца. На «Восьмой день» он подарил ей восемь книжек в бумажных обложках с самыми грудастыми полуобнаженными красотками, каких только мог найти, с девушками, чьи молочные груди распирали деревенские кофточки, с невообразимыми названиями типа «Верхом на Мейбл Коуз». Он чувствовал себя настоящим извращенцем, покупая эти книжонки в книжных лавках Таймс-сквер, где какие-то гнусные типы жадно перебирали фотографии длинноногих девиц в черном белье, и он — рядом с ними, он — порядочный человек, зарабатывающий на жизнь продажей энциклопедий! Да, «Двенадцать дней Рождества», от первого до двенадцатого, каждая коробочка с номером и каждый подарок сделан с изобретательностью и фантазией, хотя и не дорогой, потому что в то время ценилось, когда подарок сделан с душой и с выдумкой, хоть и не поражал потраченной на него суммой. С тех пор он терпеть не мог эту детскую песенку, ведь чтобы вспомнить, например, что «Девятый день» — это девять барабанщиков, ему приходилось пропеть в уме все с самого начала… Господи, какое же в тот раз у них было счастливое Рождество!

— Они хотят, чтобы вы показали Тору, — сказал Соломон.

Мужчины раздвинули красные бархатные занавеси под висячим подсвечником и извлекли из деревянного ящика большой — сначала он даже не понял, что это, — красный бархатный ящик или футляр с двумя резными серебряными ручками, торчащими сверху. Затем кто-то снял бархатный футляр, но Малони все равно не понимал, что это, пока Соломон не сказал:

— Это Священная книга, они хотят, чтобы вы показали им ее.

— Зачем? — спросил Малони.

— Это очень большая честь, — пояснил Соломон.

— Спасибо большое, я это очень ценю, — сказал Малони, — но нет, не могу. Благодарю вас, но я не думаю, что это будет правильно. Для чужака, — поспешно добавил он. — Спасибо, мистер Соломон, но, думаю, я этого не достоин.

Соломон что-то произнес на идише старику, который с волнением тянулся к ним. Старик улыбнулся, кивнул и затем выбрал другого и пригласил его подойти к алтарю. Старый еврей почтительно приблизился, взял Тору за обе ручки и торжественно воздел ее над головой, чтобы благоговеющие прихожане могли увидеть Священное писание. Видимо, служба подходила к концу. Кто-то еще читал на древнееврейском молитву, Малони больше не пытался следить за текстом по английскому переводу, несколько стариков начали нетерпеливо снимать с себя талиты (смотри-ка, подумал Малони, я уже выучил это слово!). А затем Тору (еще одно новое слово!) бережно убрали в футляр, уложили в деревянный ящик, задернули бархатными занавесками, и бормотание молитв утихло, все стали подниматься со стульев, и Соломон сказал:

— Не так уж было плохо, а, Мелински?

— Да, было очень даже хорошо, — сказал Малони.

— Конечно, может, и не так роскошно, как в большом красивом храме, — подмигнув ему, сказал Соломон, — но не так уж плохо для кучки старых евреев, вы согласны?

— Вовсе не плохо, — сказал Малони, подмигивая в ответ и направляясь за ним к левой стене храма, где остальные снимали с себя молитвенные платки и складывали их на полку. Мерцающее пламя свечи, подвешенной на длинной цепи к низкому потолку, бросало танцующие тени на их морщинистые лица. Малони приблизился к ним следом за Соломоном, стараясь полностью копировать способ, которым тот сложил свой талит, древнееврейскими буквами справа, хотя вовсе не был уверен, что это часть ритуала.

— Не хотите ли немного выпить? — спросил Соломон, и Малони неожиданно вспомнил о Мак-Рэди, обвинении во взломе его жилища и о пиджаке, поджидавшем его на пыльном полу Публичной библиотеки.

— Видите ли, мне действительно нужно идти, — сказал он.

— Пойдемте, — сказал Соломон, — это же бирох[14].

Малони покорно проследовал за Соломоном к круглому столу в дальнем конце храма, накрытому белой скатертью. Рядом с небольшим блюдом с печеньем стояла бутылка вина «Четыре розы». Две дюжины сверкающих бокалов, перевернутых вверх дном, окружали бутылку. Один из стариков уже наливал вино для присутствующих.

— Пойдемте, — пригласил Соломон, — это очень полезно для кишечного тракта.

— Ну, если только чуть-чуть, — сказал Малони.

Он все еще был в ермолке и не знал, нужно ли ее снять теперь, когда служба закончилась. Однако никто из стариков и не думал их снимать, поэтому он еще раз коснулся рукой своей ермолки, чтобы удостовериться, что она не упала, поправил ее и принял протянутый Соломоном бокал. Ему показалось, что в синагоге вдруг потемнело, неужели здесь было так темно, когда он вошел в нее?

— Лехаим[15], — сказал Голдман. — За жизнь.

— Лехаим, — повторили все остальные и подняли свои бокалы.

— За жизнь, — вслух сказал он и выпил.

Неожиданно цветное окно над алтарем озарилось ярким сиянием, на мгновение залив комнату ослепительными разноцветными лучами. (Земля была бесформенной и пустой, подумал в это мгновение Малони, тьма расстилалась над глубинами, и Божий Дух носился над водами, и Господь сказал: «Да будет свет!» — и был свет), по комнате пробежали голубые, зеленые, пурпурные и золотистые лучи, придав странно праздничный вид жалкой группке стариков, поднесших бокалы к губам. И тут же снова все погрузилось во мрак, а воздух потряс оглушительный взрыв, раздавшийся как раз над низким потолком храма, и Малони подумал, от страха втянув голову в плечи: «Они пришли выкурить меня отсюда бомбами и гранатами, все, мне конец!»

— Дождь, — сказал Голдман и покачал головой. — Почему это всегда на шабат идет дождь?

— Так хочет Бог, — сказал Соломон, поглядывая наверх сквозь толстые стекла очков, склонив голову набок и прислушиваясь к дробному стуку дождя по жестяной крышке. Мужчины молча отхлебывали вино. Новый раскат грома и молния снова осветила волшебный витраж, перекатывающиеся волны голубого и зеленого моря залило белое сияние, сквозь которое мерцал темно-синий, как чернота зарождающегося мира, но его прорезал ослепительно желтый луч — да будет свет! И снова мощный раскат грома. Дождь усилился, и его струи оглушительно стучали по крыше старого строения. Соломон налил еще вина в бокал Малони и сказал:

— Вы знаете, что случилось с моим дядей Ароном, да упокоится его душа с миром?

— Мы все знаем, что случилось с твоим дядей Ароном, — сказал Голдман.

— Но хошевер гаст[16] не знает.

— Хошевер гаст не хочет знать, — сказал Голдман. — Он уже сто раз рассказывал нам эту историю. Коухен, ну?

— Тысячу раз, — сказал Коухен. — Спроси Горовица.

— Миллион раз, — сказал Горовиц и протянул свой бокал, чтобы ему налили еще вина.

— Если бы Господь не пожелал, чтобы пошел дождь, он пошел бы? — спросил Соломон.

— Дождь не имеет никакого отношения к…

— Стала бы сверкать молния и грохотать гром, если бы Господь этого не пожелал, ну? — спросил Соломон.

— Господь специально работает на нашего Соломона, — сказал Коухен. Господь устроил всю эту шумиху только для того, чтобы наш Соломон мог рассказать нам про своего дядю Арона из Белостока.

— Из Белополья, — поправил его Соломон.

— Все равно, где это было, а ты и не думай рассказывать нам все снова, потому что нам пора домой.

— Вы пойдете под дождем? — недоверчиво спросил Соломон.

— Лучше промокнуть под дождем, чем еще раз слушать твою историю.

— Так вы хотите ее слушать или нет? — сказал Соломон. — Послушайте, если вы не хотите, поверьте, я не стану ее рассказывать.

— Мы не хотим ее слушать, — сказал Горовиц.

— Так вы хотите ее слышать или нет, я вас спрашиваю еще раз, — спросил Соломон.

— Он тебе уже сказал, что нет.

— Потому что если не хотите, то я не буду, — сказал Соломон.

— Я ее уже слышал, — Сказал Коухен.

— Да, но ведь хошевер гаст ее не слышал!

— Вы слышали эту историю? — спросил Коухен у Малони.

— Нет, — сказал Малони, уверенный, что ему не приходилось ее слышать.

— Может, ему будет интересно послушать? — сказал Соломон.

Старики обернули к нему лица, на которых ясно читалась надежда, что он их поддержит. Но глаза Соломона за толстыми линзами очков так умоляюще смотрели на него.

— Да, конечно, — вежливо сказал Малони, — я бы с удовольствием послушал вашу историю о дяде Ароне, мистер Соломон.

— Э, он просто ненормальный, — сказал Горовиц и выпил свое вино.

— Так случилось, что мой дядя Арон, да упокоится его душа, был не очень благодетельным человеком: он обманывал женщин, плутовал в карты, всю жизнь играл, словом, был настоящим игроком, что запрещено Священной книгой…

— Где это сказано? — спросил Коухен.

— Не знаю где, но это запрещено, можешь мне поверить.

А иначе в каждом еврейском гетто были бы игорные дома, ты что, думаешь, евреи не любят играть?

— Лично я как раз не люблю играть, — сказал Горовиц и передернулся, — и так случилось, что я как раз еврей.

— А я как-то разок сыграл в карты, да простит меня Господь, — сказал Голдман.

— Ну, про моего дядю не скажешь, что он однажды сыграл, потому что у них там, в России, не было такого количества рулеток, как в Нью-Йорке, а кроме того, он еще играл в карты и на скачках, поскольку там многие играли на бегах.

— Где это там у них были бега?

— Я не знаю точно где, но в 1912 году в России были настоящие большие ипподромы, как и во всем мире, ты что, думаешь, они не были цивилизованным народом?

— Я спрашиваю, где у них были ипподромы?

— У царя был свой ипподром, ну?

— Где?

— В Москве.

— А в Москве где?

— Я не знаю, но могу это выяснить. Если бы здесь был рэбби, он бы нам сказал, потому что он как раз сам из Москвы.

— Как раз сейчас рэбби в Ливингстон-Мэннор, — сказал Коухен.

— Когда он вернется, он тебе скажет, где были эти бега. Ты очень возражаешь, Коухен, чтобы я продолжал свой рассказ?

— Пожалуйста, продолжай, только я уже тысячу раз его слышал.

— И тысячу раз ты все так же прерываешь меня.

— Прости меня, Соломон, — сказал Коухен, картинно кланяясь, — и вы, Мелински, тоже простите меня. — Новый поклон в сторону Малони.

— И вот мой дядя Арон в тот роковой день 1912 года, он играл в карты с двумя купцами из своей деревни…

— Белосток — это большой город, — сказал Коухен.

— Надо знать, — поправил его Соломон, — что Белосток — в Польше, Тогда как Белополье — в России, и это не город, а маленькая деревня.

— Белополье тоже большой город.

— Мы спросим рэбби, когда он вернется из Ливингстон-Мэннор.

— Конечно спросим, — сказал Коухен.

— Так или иначе, в пятницу вечером мой дядя Арон вел большую игру, которая продолжалась до тех пор, пока уже зажгли свечи для шабат. И в деревне все знали, что игра продолжается, но ни дядя, ни его друзья не бросали игру, потому что дело уже дошло до очень крупных ставок. Мелински, вы знакомы с карточными играми?

— Немного, — сказал Малони.

— Вы знаете, иногда ставки доходят до очень больших сумм, — сказал Соломон.

— Я знаю.

— Так вот, в этой игре, где участвовал мой дядя, ставки были очень высокими, и они играли и играли до полуночи, уже пробило час, два, три…

— Ну, ладно, хватит уже, — сказал Горовиц.

— Четыре, — продолжал Соломон, — пять, игра еще продолжается, шесть часов…

— Господи, пусть уже наступит утро! — сказал Голдман.

— Семь часов, и наконец игра закончилась. Так угадайте, кто больше всех выиграл?

— Твой дядя Арон, — сказал Коухен.

— Правильно! А попробуйте догадаться, что он решил сделать?

— Он решил пойти в храм и поблагодарить Бога за удачу.

— Правильно! — сказал Соломон. — К тому времени уже совсем рассвело, это был замечательный весенний день, дело ведь было в апреле… петухи кукарекали, птички пели, коровы мычали, а в деревне было тихо…

— В большом городе, — упрямо вставил Коухен.

— И мой дядя шел по пыльной дороге к маленькому храму, где собирались на службу несколько десятков старых верующих евреев вроде нас с вами.

— Эту часть я уже слышал, — сказал один из стариков и вдруг решительно отставил свой бокал и зашагал к выходу.

— Мендель, подожди! — крикнул ему вслед Соломон, но тот покачал головой, сделал рукой жест, как будто стреляет в Соломона, и потащился вверх по лестнице.

Соломон обернулся к Малони, его голубые глаза сияли за очками энтузиазмом рассказчика и искренним стремлением довести-таки рассказ до кульминации. Малони с нетерпением ждал продолжения. Соломон пригладил крохотные усики, приложил к щеке морщинистый палец и сказал:

— Вы помните, что солнце ярко светит, когда мой дядя направляется к храму. Он надевает свою ермолку и талис — он не несет с собой мешочек для талиса, потому что это шабат, и ему ничего нельзя нести, хотя его карманы полны денег, которые он выиграл…

— Тьфу! — сказал Голдман с негодованием и сплюнул бы, если бы не находился в храме.

— Конечно, — сказал Соломон, — я же сказал вам, что он был нечестивцем, разве я не говорил этого с самого начала?

— Все равно, нести деньги в кармане в шабат! — с гримасой отвращения сказал Голдман и коснулся своего платка, как бы в подтверждение благочестия.

Малони вдруг понял, что платок был завязан на шее, потому что им ничего не разрешалось носить в субботу в карманах.

— Ну вот, значит, надевает мой дядя свой талис, — сказал Соломон, — и уже говорит: «Благослови, Господи, мою душу! Да будет благословенно твое имя в веках!» и все такое, как вдруг совершенно неожиданно в открытое окно храма влетает молния, такая яркая, что можно было ослепнуть, и сразу за этим раздается удар грома, какого вы никогда не слышали, и начинается дождь. Мой дядя смотрит вверх, и молния все еще висит внутри храма, она не движется, она висит в воздухе как раз рядом с окном, через которое влетела, как будто ищет того, ради кого она сюда влетела, ферштейн? И ради кого же она влетела, ну? И вот, друзья мои, в следующую минуту эта молния начинает двигаться прямо по направлению к моему дяде Арону, который всю жизнь только тем и занимался, что играл и обманывал женщин, который в шабат принес в кармане деньги, она гонит его по храму, а все остальные евреи разбегаются от нее, и наконец она выгоняет его прямо в двери храма, а оттуда на улицу! И там, на виду у жителей всей деревни, на открытом месте, чтобы каждый мог это видеть, перед лицом Господа — трах! Эта молния ударяет ему прямо в голову и убивает его, и все деньги, выигранные им в ту ночь, выкатываются из его карманов на дорогу! Вот как все это было, или пусть меня так же поразит гром небесный, как моего дядю Арона!

— Я этому не верю, — сказал Коухен.

— Но это правда, истинная правда, — отчаянно кивая, сказал Соломон.

— Все равно я тоже не верю, — сказал Горовиц.

— А я верю, — с жаром сказал Малони.

— Вы верите? — обрадовался Соломон.

— Да. Потому что точно такая же история приключилась с моим другом Файнштейном.

— Точно такая же, неужели? — спросил пораженный Соломон.

— Да! Хотя нет, не совершенно такая же. Это произошло в Лас-Вегасе, рядом с Сэндс, где в это время пел Эдди Фишер. Но действительно, Файнштейн тоже играл всю ночь напролет, и его выгнало на улицу, и он был убит молнией. Правда, потом, конечно, появились слухи, говорили, что его убило не молнией, а просто какой-то подозрительный тип стрелял в него из кольта 45-го калибра. Но лично я всегда считал, что его убило молнией, хотя свидетели утверждали, что во время игры Файнштейн вслух молил Бога, чтобы он послал ему туза, что, конечно, могло довести его партнера до бешенства, особенно если у него отсутствовало чувства юмора или если он не был так набожен, как Файнштейн.

— Исидор Файнштейн из Вашингтон-Хейтс?

— Нет, это был Абрахам Файнштейн из Гран-Конкур.

— Не думаю, что я знаю его, — сказал Соломон и вдруг повернулся к лестнице.

Удивление было общим и внезапным, ему предшествовал только скрип ступеньки, единственный предвестник нежданных гостей, который заставил обернуться Соломона. Лестничный пролет располагался за задней стеной храма, и К, с Пэрселом крадучись вышли из-за угла, вытягивая револьверы, в точности как это делают в кинофильмах детективы, охраняющие банк. Малони увидел их в ту же секунду, когда они заметили его, и все трое чуть не вскрикнули от неожиданности и едва не подскочили на месте, Малони — в ужасе ожидая выстрела, К, и Пэрсел — обрадованные тем, что наконец-то выследили свою жертву.

— Вот он! — крикнул Пэрсел, что, на взгляд Малони, было совершенно лишним: и так ясно, что он здесь, перед ними, да еще в западне, потому что единственный выход из этого подвального помещения был надежно заблокирован его врагами.

Увидев у них в руках оружие, Голдман закричал «Погром!», и все остальные старики, всполошенные его криком, вспомнили о диких зверствах по отношению к евреям в русских и польских местечках, а может даже, они вспомнили страшные сцены из своего далекого детства и с криками «Погром, погром!» заметались по храму между Малони и его преследователями, которые растерянно застыли на лестнице с револьверами наготове, не решаясь стрелять в обезумевших стариков, которые носились по комнате, хватаясь за свои седины, и все, как один, восклицали это страшное слово. Малони, который тоже не хотел, чтобы кого-нибудь убили, и меньше всего — его самого, схватил складной стул и швырнул его в Пэрсела, но промахнулся, он никогда не был особенно ловким, чтобы сбить человека таким неудобным метательным орудием. Старики вдруг перестали метаться, вероятно сообразив, что целью преследователей были не они, а Малони. Они сразу обрели присутствие духа и, видимо, пришли к выводу, что из пустой беготни ничего хорошего не выйдет, самое действенное — это воспротивиться насилию и принять бой, даже если жертвой оказался незнакомец, давший им возможность совершить установленные в шабат молитвы. Соломон схватил с алтаря канделябр с горящими свечами и с пронзительным визгом, который сделал бы честь боевому кличу индейцев, бросился на К, и ударил его по руке, отчего тот выпустил револьвер. Револьвер, подскакивая, покатился по полу, а горящие свечи разлетелись в разные стороны. О Господи, подумал Малони, здесь же все загорится!

— Бегите, Мелински! — крикнул Соломон. — Спасайтесь!

Но Малони не мог убежать, когда на деревянном полу валялись горящие свечи. Он бросился гасить их ногами и заметил, что Пэрсел обернулся и целится в Соломона, который нагнулся над К., готовясь нанести ему еще один удар, на этот раз по голове.

Коухен заорал: «Соломон, обернись!» — схватил с полки охапку талитов и швырнул их на голову Пэрсела, которые окутали его, словно сетью. Малони продолжал торопливо затаптывать свечи.

Грянул револьверный выстрел, от которого задрожало цветное стекло, это выстрелил наугад Пэрсел, ничего не видя из-под шелковых шарфов.

— Перевес на нашей стране! — крикнул Соломон. — Спасайтесь, Мелински!

— Спасибо, — сказал Малони, а может, только подумал, и выскочил на лестницу.

Он вылетел в город, омытый только что прошедшим дождем, так что асфальт стал черным и блестящим, а воздух благоухал сказочной свежестью, сквозь редеющие черные тучи торжественно изливались на освеженную землю ослепительные лучи солнца, отражаясь в мокром асфальте. Малони промчался мимо захлебывающегося от восторга босоногого мальчишки, который шлепал по лужам, разбрызгивая сверкающие брызги. Свернув на Первую авеню, Малони держал направление на библиотеку, в сторону от центра.

С окончанием грозы народ высыпал на улицы, где царило праздничное настроение, отчасти потому, что сегодня была суббота, отчасти — испытывая настоящий восторг от того, что благодатный дождь унес копоть и пыль с улиц этого грязнейшего в мире города. Кроме того, была весна, и никогда дождь не был таким благословением для душного пыльного города, как весной, когда он приносит аромат невидимой зеленой свежести через каньоны Центрального парка, мягко пронизывая им каждое новое дуновение свежего ветерка, прохладного и мучительно сладкого. В Нью-Йорке можно дышать только весной, подумал Малони, можно вдыхать воздух полной грудью, особенно после дождя. Солнце окончательно рассеяло мрачные тучи и теперь заливало весь город своими яркими лучами. Малони бежал, уже не опасаясь погони, ему начинало нравиться вот так мчаться по сверкающему благоуханному городу, ощущая себя таким же смелым и бесшабашным, как, вероятно, чувствовал себя Бельмондо на Елисейских Полях. Это настроение до такой степени овладело им, что, приметив на углу улицы пожилую леди в цветастом халате с хозяйственной сумкой в руках, он подбежал к ней и подбросил вверх край ее халата, обнажив полные ляжки в розовых панталонах. «О Господи!», — воскликнула леди и ошеломленно уставилась ему вслед. Он мчался дальше на встречу с пиджаком, ожидавшим его в библиотеке. На полу пыльного подземелья, где он с Мерили занимался любовью, лежала тайна несметного богатства, часть которого он поставит на Джобоун. Что за счастливый я человек, думал он! Что за поразительно удачливый парень несется по этому весеннему городу, как Джесс Оуэне или Гюнтер Хэгг!

Но, поскольку ему вот-вот должно было стукнуть сорок лет, вскоре он утомился от этого приступа весеннего легкомыслия и, тяжело дыша на бегу, подумал, что, видно, стоит раздобыть двадцать центов, чтобы добраться до библиотеки надземкой, пока он не рухнул на этой прекрасной весенней улице от сердечного приступа. Он остановился, чтобы отдышаться и подумать. Просить милостыню, будучи прилично одетым человеком, было бы странно и безуспешно, кроме того, это было недостойно одежды, ранее принадлежавшей настоящему человеку, как заявила Мелани, а у него не было причин сомневаться в этом утверждении. И, поскольку мысль о краже денег вызывала в нем природное отвращение, он одобрил неожиданно возникшую у него идею, успокоив свою совесть, что обязательно потом вернет деньги, которые, согласно этой идее, намеревался вытянуть у некоего простака.

Он внимательно прошелся по улице, выбрал самую многолюдную закусочную, где устроился за столиком у дальнего конца стойки. Рассудив, что раз уж он попал сюда по делу, то можно и поесть, он заказал себе горячий сандвич с сыром и стакан кока-колы. Он неторопливо жевал сандвич, низко склонившись над столом, избегая встретиться взглядом с официанткой, изредка поглядывая на кассира, сидящего за противоположным концом Стойки, в результате чего его наблюдения лишь подтвердились.

Кассир, плотный пожилой человек в очках, читал «Спорте иллюстрейтед». Закончив еду, Малони взял чек, выданный ему официанткой, и направился в сторону кассы, но миновал ее и вошел в телефонную кабинку. Он снял трубку, сделал вид, что бросил в щель монетку, набрал телефон Ирэн, первый, который пришел ему в голову, и стал вести с ней воображаемый разговор, наблюдая за кассиром.

Касса помещалась на дальнем правом конце длинной стойки, где под стеклом были выложены сигареты. Кассир сидел за аппаратом на высоком стуле, поворачиваясь вправо, как только подходил клиент, чтобы оплатить чек, складывал на машинке стоимость блюд, указанных в чеке, принимал деньги и выдавал сдачу, после чего оборачивался налево, чтобы наколоть чек. Затем он неизменно возвращался к чтению своей газеты, отрывался от него только когда перед ним вырастал очередной клиент.

Малони продолжал притворяться, что болтает по телефону, ожидая подходящего момента.

По его мнению, этот момент наступил, когда к кассе подошли сразу трое отобедавших. Малони тут же покинул кабинку, подошел к стойке и, стараясь не привлекать к себе внимания, встал слева от кассы. Кассир повернулся к клиенту вправо, принял от него чек и склонился над ним, подсчитывая колонки цифр, Малони решительно поднял обе руки с зажатым в них своим чеком и быстро наколол его на иглу, после чего метнул взгляд на кассира посмотреть, не заметил ли он его движения.

Но нет, кассир занимался привычным делом: он вставил в кассу ключ, выдвинул ящик с деньгами, выдал сдачу первой клиентке, пухлой леди в шляпке, украшенной цветами, а затем повернулся влево и наколол оплаченный чек поверх чека Малони.

Казалось, операцию Малони заметил только один человек — это был мужчина из очереди с ястребиным носом, который только недоуменно пожал плечами и отвернулся. Малони подождал, пока все клиенты, особенно этот клювоносый тип, расплатятся и покинут закусочную. Вот кассир снова откинулся на спинку стула и погрузился в чтение любимой «Спорте иллюстрейтед». Малони вежливо кашлянул.

— Да? — Кассир поднял голову.

— Простите, я могу получить сдачу? — сказал Малони.

— Что? — спросил кассир и в первый раз прямо посмотрел на Малони.

— Могу я получить свою сдачу?

— Какую сдачу?

— Я дал вам чек и бумажку в пять долларов, но вы не дали мне сдачу.

— Что значит, вы дали мне чек?

— Пять минут назад. Вы накололи его вон на ту штуку, но сдачи мне не дали.

— Как это, наколол вон на ту штуку?

— Да вы посмотрите, — сказал Малони. — Я брал горячий сандвич с сыром и колу, мой чек вон там у вас.

— Вот здесь?

— Да.

Кассир недовольно поджал губы, покачал головой и подвинул к себе стопку наколотых чеков. Он излучил верхний чек, переданный ему остроносым мужчиной, посмотрел чек под ним, который ему вручил парень в сером свитере, а затем чек дамы в шляпе с букетом цветов, все время невнятно бормоча себе под нос: «Никаких сандвичей с сыром, вы просто ненормальный», и наконец наткнулся на чек Малони, настоящий чек, пронзенный длинной стальной иглой. Он снял его, поднял очки на лоб, поднес чек поближе к глазам, близоруко воззрился на него и сказал:

— Горячий сандвич с сыром и стакан колы, вы это брали?

— Да, сэр.

— И вы дали мне пять долларов?

— Да, проверьте вашу кассу. Я стою здесь минут десять, ожидая своей сдачи.

— А почему же вы не сказали мне об этом сразу?

— Я видел, что вы заняты.

— Вам следовало сказать, — сказал кассир. — Вы ничего не добьетесь в жизни, если будете стоять и молча ждать.

Малони смущенно промычал что-то, наблюдая, как кассир выдвинул ящик и набрал четыре долларовых бумажки и пятьдесят пять центов для сдачи, сандвич стоил тридцать центов, а кока — пятнадцать, всего получалось сорок пять центов.

— Вот, — сказал кассир, — четыре пятьдесят пять. Правильно?

— Правильно, спасибо, — сказал Малони.

— Извините, что заставил вас ждать, — сказал кассир.

— Ничего, все в порядке, — сказал Малони.

Он двинулся к выходу, оставил на стойке двадцать пять центов чаевых для официантки, кивнул кассиру и вышел на улицу» поклявшись себе, что вернется сюда отдать деньги, как только его корабль достигнет гавани удачи.

* * *

Он никак не мог найти тот вход в книгохранилище.

Он толкал подряд все двери, но, словно волшебство закончилось, ни одна из них не открылась в лабиринт книжных стеллажей, в глубине которых скрывалось то укромное местечко, где лежал пиджак и где он уговаривал девушку отдаться ему, обещая за это все блага мира. Измученный и растерянный, потерявший всякую надежду, он вдруг обнаружил за очередной дверью место, которое показалось ему знакомым, и пошел между бесконечными рядами книг, вздымая нетерпеливыми шагами пыль, где-то вдали увидел смутно поблескивающий красный огонек над запасным выходом, резко свернул в сторону и оказался в памятном убежище-тупике и тут же увидел свой пиджак. Так и не тронутый, он лежал на полу, окруженный клочками газетной бумаги, извлеченной из его подкладки.

Малони поднял его подрагивающими руками.

Ничего особенного в нем не было, в этом совершенно обыкновенном пиджаке, сшитом из черной шерсти или из ткани, похожей на шерсть, он никогда особенно не разбирался в тканях, с четырьмя круглыми черными пуговками на каждом рукаве и с тремя большими пуговицами впереди, пиджак как пиджак, ничем не отличающийся, чтобы рекомендовать купить его для какого-то торжественного случая, разве только для собственных похорон. Он задрал черную шелковую подкладку и проверил все внутренние швы в надежде, что настоящие банкноты каким-то образом были прикреплены к ним, но ничего там не обнаружил.

Он сунул руку в нагрудный карман, затем полез в боковые карманы и проверил оба внутренних, но все карманы были пусты.

Он потеребил лацканы пиджака, проверяя, не в них ли зашиты деньги, но не ощутил ни малейшего их признака, однако, чтобы быть полностью уверенным, он зубами надорвал шов лацкана, распорол его до конца, но нашел там только плотную прокладку и ничего больше. Тогда он застегнул на пиджаке все пуговицы и внимательно осмотрел его в застегнутом состоянии, затем расстегнул его и снова вперился в пиджак настойчивым пытливым взглядом, но проклятый пиджак упорно не желал выдавать свою тайну.

Он отложил его в сторону и поднял один из обрывков «Нью-Йорк тайме», не зная, что должен найти и даже не зная, что ищет, но втайне надеясь, что один из этих кусочков подскажет ему ключ к разгадке секрета пиджака. Он начал методично изучать каждый кусочек газеты, не вчитываясь в текст, а только просматривая его, в поисках какого-нибудь слова, взятого в кружочек или отмеченного каким-либо другим способом, но ничего подобного ему не попалось. Переворачивая каждый клочок, он вспомнил, как сказал в ту ночь Мак-Рэди: «Где есть сыр, там так и жди, что появится крыса». Черт, что он хотел этим сказать? Он тяжело вздохнул; пол густо усеивали обрывки газеты, имитирующие деньги. Наконец он расстелил их на полу по возможности в один слой и стал внимательно рассматривать их, поднимая к глазам то один, то другой обрезок, и в результате длительной проверки убедился, что ни на одном нет никаких особых примет, ни один уголок не был загнут, или зазубрен, или срезан.

Ну, все, устало подумал он, не знаю, просто не знаю, что за тайна может здесь скрываться.

Он поднял пиджак и перебросил его через руку, пусть вот так висит себе, пока меня не осенит какая-нибудь блестящая догадка. Сейчас-то это кажется маловероятным, но посмотрим… А тем временем он решил поторопиться в «Эквидакт», пока он не пропустил второй заезд. Он не задумывался о том, что ехать туда бессмысленно, так как у него осталось всего четыре доллара и десять центов. После того как он заплатит за проезд двадцать центов и за входной билет два доллара, у него не останется даже двух долларов, чтобы поставить на Джобоун.

Ладно, сказал он себе, поеду, а там посмотрю.

Он покинул библиотеку тем же путем, каким и попал сюда, только теперь на его согнутой руке болтался черный пиджак. По пути к станции «Гранд-Сентрал» он проходил мимо череды крупных магазинов и перед одним из них увидел двух пикетчиков.

Один парень улыбнулся, приблизился к нему и сказал:

— Не желаете взять пакет для вашей покупки, сэр?

— Спасибо, — сказал Малони.

Это был большой белый полиэтиленовый пакет, на одной стороне которого крупными буквами было написано: «Рабочие Джуди Бонд, все на забастовку!» Не будучи членом какого-либо профсоюза, но тем не менее искренне сочувствуя рабочему люду всего мира, Малони принял пакет, бросил в него пиджак и поспешил к станции надземки.

Глава 10

МОНА ГЕРЛ

Сорок пять минут заняла у него дорога от станции «Гранд-Сентрал» до «Эквидакта», через линию Лексингтон-авеню до станции «Фултон-стрит-Бродвей», где он пересел на поезд «А», домчавший его до Эвклид-авеню в Бруклине, там он снова сделал пересадку на поезд «Рокэвей», который и доставил его до станции «Эквидакт», примыкающей к ипподрому, так что с перрона открывался прекрасный вид на беговое поле.

За последний год он посещал «Биг-Э», как называли между собой игроки этот великолепный ипподром, бесчисленное множество раз и каждый раз его охватывало невероятное возбуждение. Вот и сейчас на его лице появилась безотчетная улыбка, когда он приближался к грандиозному зданию современной архитектуры, окруженному аккуратно подстриженными газонами, с клумбами ярких цветов, над которыми носился легкий ветерок с залива Флэшинг-Бей, относя в сторону радужный дождик, сеющий из автоматической системы разбрызгивателей. Неся в руке бесплатный пакет с обращением Джуди Бонд, он легко взбежал по бетонной дорожке, поднимающейся к ипподрому. Он заплатил человеку в будке два доллара за входной билет, приобрел у мальчишки-разносчика программку бегов и «Морнинг телеграф», отдав двадцать пять центов, и поднялся по эскалатору на второй этаж.

Высоко в небе над трибунами парила легкая алюминиевая конструкция навеса, а под ней висело видное отовсюду огромное полотно электронного табло, где ежесекундно менялись светящиеся цифры, отражая непрерывно изменяющиеся суммы ставок на фаворитов сегодняшних бегов. Казалось, устроители ипподрома специально использовали на табло спокойную гамму огоньков, от бежевого до мягкого кораллового, чтобы несколько уравновесить пылающее возбуждение толпы, заполняющей этаж, где принимались ставки.

Часы на табло показывали 1:10, а первый заезд должен был начаться в 1:36. Это означало, что у Малони оставалось чуть больше сорока пяти минут, чтобы раздобыть денег на ставку во втором заезде. Он жадно осматривал лица толпящихся людей в надежде увидеть знакомых. Однако сегодня был выходной, и игроки, которые в обычные дни составляли процентов десять ежедневного числа посетителей бегов, сегодня терялись в густой гудящей толпе из продавцов и бизнесменов, приехавших из пригорода, путем жестокой экономии в течение недели скопивших несколько долларов, клерков, горящих желанием швырнуть свою недельную зарплату на какую-нибудь надежную кобылку.

В шумной толчее можно было заметить опытных хастлеров с биноклями, висящими у них на шее, и блондинками, виснущими у них на руке; девушек из колледжа, вернувшихся домой на весенние каникулы; военнослужащих в отпуску, леди с Паркавеню в роскошных норковых манто, зазывал и проституток, букмекеров и их шлюх, жалких старушек, помешавшихся на бегах, которых здесь звали Сумасшедшие Анни, проводящих целые дни за обшариванием пола в поисках выброшенного кем-нибудь по ошибке выигрышного билетика, изредка попадались молодые ребята в черных кожаных куртках с намалеванными на спине белой краской черепами со скрещенными костями в подражание какому-нибудь крутому герою боевика. Сегодня просто невозможно найти знакомых, с отчаянием думал Малони, придется смотреть очень внимательно, и в этот момент раздался четкий голос диктора, доносящийся из громкоговорителя и на миг прорезавший многоголосый гул:

— Лошади на треке!

Вот это да, подумал Малони! Они уже на треке, готовые к первому заезду:, а я еще не нашел денег, чтобы купить хоть двухдолларовую ставку. Он на минутку опустил пакет с пиджаком на пол, облокотился на перила и открыл программку. Во втором заезде лошади бежали на расстояние шесть восьмых мили, объявленная сумма ставок составляла четыре тысячи двести девяносто пять долларов. На него допускались только лошади, достигшие четырех лет и старше, которые за период с одиннадцатого декабря хоть раз выигрывали в заезде с минимальным выигрышем в две тысячи двести девяносто пять долларов. В программке отмечалось, что лошади, не бравшие приза, купленные после скачек, заявленные к участию без предупреждения и сбившиеся со старта, не рассматриваются как дисквалифицированные, в списке лошадей второго заезда Джобоун числилась под номером три, утренние ставки на нее были двадцать к одному, достаточно обнадеживающие. Она принадлежала к конюшне Тардж, и ее жокеем будет Джонни Линго, одетый в цвета этой конюшни — красное с белым. Малони знал Джонни как прекрасного опытного наездника. Он довольно кивнул, развернул «Морнинг телеграф» и нашел список заездов, в которых участвовала Джобоун. Судя по статистике, она хорошо бежала по влажной дорожке, а сегодня после дождя дорожка определенно еще не просохла, но ей ни разу не удалось выиграть ни в одном из последних заездов, каждый раз во время гонки она лидировала, но в результате полностью выбивалась из сил и вообще не показывала выигрышных результатов. Она была лучше любой лошади, попавшей в число фаворитов, например четвертой лошади по кличке Гуд Сол (ставки два к одному) и даже ближайшей к нему из этого подбора неудачников — кобылки под номером восемь, Фелисити (ставки десять к одному), что нечего было и сравнивать с высокими ставками на Джобоун.

Она может победить, размышлял Малони, особенно если бы ей немного подыграли. А если ей не собираются помочь выиграть, тогда почему его дружок Чарли только вчера подсказал ему поставить на нее и почему потом Джобоун была вычеркнута из списка? И почему эта подсказка оказалась действительной и на сегодня?

Вполне вероятно, казалось Малони, что эта кобылка вчера должна была получить некую помощь, но какие-то тайные пружины не сработали, так что ее вычеркнули еще до 8:30, что считается официальным пределом времени в течение недели для снятия лошади со скачек. Это означает, что ее владельцы имеют время до 10:15 в пятницу, чтобы внести ее в списки участников скачек на субботу, и, поскольку в сегодняшних бегах участвуют четырнадцать лошадей, имеются шансы, что ей достанется выгодная позиция на старте, если только в ее заезде не будет слишком много лошадей. Очевидно, все именно так и развивалось, и Малони казалось, что сегодня она вполне может получить необходимую помощь. Ведь обычно намек букмекера не переносится с одного дня на другой, и кроме того, такой ценной подсказкой не разбрасываются хулиганы с крикетной битой (надо же, этот тип нагло твердил, что не важно, чем он ударил несчастного парня — только рукояткой или всей битой!), если об этом, судя по всему, твердо договорились, если только эта маленькая помощь будет оказана в самый нужный момент, да, сэр, Джобоун выглядит по-настоящему здорово! Он окончательно определился, что поставит именно на Джобоун.

Оставалось добыть денег.

Он подхватил свой пакет и начал циркулировать по шумному залу, изучая длинные очереди в кассы, увидев среди них несколько человек, которых знал, однако не достаточно хорошо, чтобы попросить взаймы, затем услышал громкий голос комментатора:

«Наступает момент старта!» И через секунду: «Они пошли!».

Малони вышел на трибуны, без особого интереса наблюдая за заездом. Голос комментатора тонул в диком вое болельщиков: «Давай, четверка!», «Ну, Байдаби, наддай!», «Давай, двойка, давай!». Всякий хотел, чтобы именно его лошадь «давала», хотя четвероногие, конечно, не понимали, чего от них хотят все эти ненормальные, а если бы и понимали, то не обратили бы на их понукания ни малейшего внимания, ведь лошади известны своим вредным нравом, им ничего не стоит ни за что ни про что укусить человека за ногу, чего он терпеть не мог. Все зрители в едином порыве вскочили на ноги, когда лошадь под номером пять, бежавшая четвертой, неожиданно вырвалась вперед, обгоняя своих соперников, и первой примчалась к финишу. Малони наблюдал, как проигравшие с досадой и ожесточением рвали на клочки свои билеты, затем взглянул на табло и увидел, что этот заезд занял всего минуту тридцать восемь секунд, и время сейчас… он ждал, пока поменялись электронные цифры… сейчас 1:39.

У него оставалось меньше получаса, чтобы успеть разжиться деньгами. И вдруг он с восторгом заметил в толпе Лестера Бома и обрадовался еще больше, увидев, что, в отличие от многих, Лестер Бом крепко сжимал в руке два десятидолларовых билета на победившую пятую лошадь. На табло уже показывали официальный результат заезда и цену, установленную на лошадь под номером пять в размере семнадцати долларов двадцати центов.

Это означает, что поставивший на нее игрок получал эту сумму за каждые два доллара, внесенные в кассу. Два десятидолларовых билета Лестера теперь стоили по восемьдесят шесть долларов, так что существовала вероятность уговорить его выделить Малони некую толику денег. Доверительно улыбаясь, Малони пробрался к Бому.

— Привет, Лестер, — сказал он.

— А, это ты, — ответил Лестер.

Это был красномордый приземистый плотный парень в клетчатом пиджаке и в шляпе а 1а профессор Хиггинс. Он всегда таскался с тростью, и ходили слухи, что эта трость служила ножнами для рапиры и что однажды Лестер пустил ее в ход, расправившись с одним букмекером в Чикаго, который не вернул ему долг. Однако Малони не мог этому поверить, Лестер был таким симпатичным и солидным парнем, ему и в голову не пришла бы мысль кого-то зарезать, тем более теперь, когда он держал два выигрышных билета. Лестер был женат пять раз и сейчас содержал уже шестую жену, «моя персональная русская рулетка», как он с усмешкой называл ее. Он был превосходным хастлером на скачках и очень часто выигрывал, хотя иногда ему приходилось и проигрывать. Он был именно тем человеком, которого очень кстати было встретить на треке, когда тебе позарез нужны деньги, во всяком случае, так думал Малони, который до сих пор ни разу не занимал у него.

— Я вижу, ты выиграл прямо с налету, — сказал Малони.

— Да, — сказал Лестер. — В чем дело, Малони?

— Что значит — в чем дело?

— Что ты от меня хочешь?

Холодный тон Лестера сначала удивил Малони, но потом он вспомнил, что первые слова Лестера были: «А, это ты», с ударением на слове «ты», как будто он увидел что-то невыразимо мерзкое на белой скатерти, расстеленной на зеленой травке для пикника. Никогда Малони не находил в себе ничего неприятного и мерзкого, и сейчас тоже не мог о себе так думать. Просто он был не очень удачливым игроком, что как раз сегодня могло круто измениться, стоит ему купить билет на Джобоун. Но реакция Лестера сразу поставила его в унизительное и глупое положение, потому что ему пришлось догонять этого упитанного коротышку, который с достоинством шествовал к окошку кассы. Малони чуть вообще не оставил охоту за деньгами, едва не сказал себе:

«Ну и черт с ним, нечего мне тут делать! У меня сегодня не то настроение, чтобы выпрашивать денег взаймы». Но что-то внутри него заставляло его продолжать свои поиски, возможно, уверенность в том, что он не может иметь ничего общего с отвратительным насекомым, ползущим по скатерти, разложенной на солнечной поляне, вызывая ужас участников пикника, и отчаянная необходимость убедить в этом Лестера. «Я вполне приличный парень, — сказал себе Малони, — просто мне немного не везет, но, ради Бога, мне так нужно достать несколько баксов, чтобы поставить их на лошадь, которая наверняка сегодня выиграет. Нет, ради Бога, не надо считать меня вечным и безнадежным неудачником! Это не так!»

— Послушай, — сказал он, и, обернувшись, Лестер поднял к нему свое толстое красное лицо с холодным взглядом голубых глаз. — Послушай, ты не думай, что я какой-нибудь неудачник, — торопливо сказал Малони, чувствуя, что не должен этого говорить маленькому подлому человечку, который заколол чикагского букмекера и который вел грязную, распутную жизнь с этими своими женами, включая последнюю, несчастную «русскую рулетку». Господи, с какой стати я говорю ему это?

— Ах, значит, ты вовсе не неудачник, — сказал Лестер, который опирался на трость и смотрел на Малони с застывшим бесстрастным лицом. — Ну и что? Дальше что?

— Я знаю победителя во втором заезде, — сказал Малони.

— Все знают победителя во втором заезде.

— Но это действительно верное дело.

— У всех верное дело, — сказал Лестер.

— Лестер, я ведь ни разу не попросил у тебя ни пенни, — сказал Малони, — верно?

— Правильно, ни разу.

— А сейчас мне позарез нужно пятьсот долларов. Это верное дело, Лестер, поверь мне.

— Вот как, значит, тебе нужно пять сотен, да?

— Лестер, послушай. Я знаю, последнее время мне не везло, но, поверь мне, эта лошадь придет первой, я это точно знаю, и, думаю, мне можно дать взаймы.

— О да, конечно, — сказал Лестер.

— Мне просто не везло, вот и все. Ты же игрок, Лестер, так рискни же!

— Значит, пятьсот долларов?

— Да, пятьсот. Я верну их тебе раньше, чем через полчаса, я отдам тебе пятьсот твоих и еще пятьсот в придачу. Ты не можешь требовать большего, Лестер.

— Да уж, лучших условий и просить нечего.

— Так как же?

— Что — как же?

— Одолжишь мне пять сотен? Терпеть не могу просить, но…

— Да, понимаю, тебе просто не везло, вот и все.

— Верно, Лестер. Лестер, поверь, мне очень тяжело, что я вынужден просить у тебя взаймы, поверь мне.

— О, охотно верю. Верю, что тебе было очень тяжело, когда приходилось просить взаймы у всех этих ребят весь этот год, так ведь?

— Правда.

— Но ты имеешь в виду подаяние, а не заем. Насколько мне известно, ты ни цента не вернул из того, что занимал, и, должен сказать, это очень дурная привычка. Я слышал, в Чикаго закололи одного парня, который не вернул денег, которые он у кого-то занял.

— Лестер, я заплачу всем, у кого брал, я всегда намеревался их вернуть.

— Но ни разу не вернул.

— Но верну, обязательно верну! Лестер, что ты обо мне думаешь?

— Ну, не знаю, что и сказать, Малони. Может, ты мне сам скажешь, что ты за человек?

— Я… — Он колебался, чувствуя себя исключительно нелепо и глупо. — Думаю, я вообще-то неплохой парень, — сказал он.

— Да, конечно.

— Лестер, одолжи мне пятьсот долларов.

— Я дам тебе взаймы два доллара, — сказал Лестер и потянулся к бумажнику.

— Слушай, Лестер, не валяй дурак. Сам знаешь, двух долларов недостаточно, чтобы…

— Хорошо, я дам тебе четыре доллара. Ты можешь купить себе два выигрышных билета, идет?

— Если не можешь дать все пятьсот, дай четыреста, хорошо?

Я верну их обратно сразу после второго заезда, четыреста плюс еще четыреста, в качестве комиссионных.

— В качестве комиссионных, да? Я дам тебе десять баксов, согласен? Сможешь купить себе хороший выигрышный билет, Малони.

— Триста баксов, Лестер, ладно? На тех же…

— Двадцать баксов, — сказал Лестер, — и точка. Больше ни цента.

Малони молча посмотрел на него и покачал головой.

— Нет, Лестер, не надо, — сказал он. — Ладно, забудем об этом.

— О'кей, давай забудем, — сказал Лестер.

— У меня еще есть гордость, — сказал Малони, чувствуя себя глупо, как никогда. — Вот об этом не забывай, Лестер. У меня еще есть гордость.

— Конечно, — сказал Лестер и направился к кассам.

— У меня еще есть гордость, — прошептал ему вслед Малони.

Он чувствовал себя невыразимо жалким и униженным. О, не потому… ну… нет, нет, не только потому, что Лестер отнесся к нему, как к нищему, превратил его честную просьбу дать взаймы в… в мольбу о куске хлеба, как будто он какой-нибудь опустившийся пьяница из тех, что таскаются по улицам с протянутой рукой. «Черт тебя побери, — думал Малони, — когда-то я зарабатывал на жизнь честным трудом, продавал энциклопедии, тебе это известно? Я в жизни никого не зарезал, я не прячу рапиру в трости, я только один раз был женат, ублюдок несчастный, и развелся не потому, что разлюбил ее, я развелся только потому, что должен был стать игроком, должен был вырваться из этой устоявшейся обыденной жизни и зажить по-настоящему, не считай меня бездельником, Лестер, даже не смей считать меня лодырем и подлецом». Но ему было тяжко не только потому, что Лестер прихлопнул его, как отвратительное насекомое, заставив его выдавить из себя жалкие остатки его достоинства, — да, достоинства и гордости, вот именно! — но еще и потому, что он подошел к Лестеру, на все сто процентов уверенный в победителе следующего заезда, подошел и сказал: «Послушай, мне нужно пятьсот долларов». «Стал бы я просить ради ненадежной лошадки? Я собираюсь получить самый громадный выигрыш, я подошел и попросил у тебя пятьсот долларов, потому что на карту поставлена моя жизнь, потому что, если я не сделаю этого сегодня… если я… если я не поставлю на нее сегодня… я… я не знаю, что я тогда сделаю. Ты можешь объяснить мне разницу между обычным займом, когда парень хочет просто выиграть пять баксов на лошади, и займом, от которого зависит жизнь человека?

Моя жизнь, Лестер.

Моя жизнь».

Неожиданно у него увлажнились глаза.

Он вытер их кулаком, ну, ну, сказал он себе, кончай, ты же взрослый мужик, перестань, и шмыгнул носом. Сконфуженный, он обернулся посмотреть, не заметил ли кто его слез, но никто его не замечал, все игроки суетились в холле, каждый погружен в свой собственный мир забот и переживаний, поглядывали на табло, где каждые несколько секунд появлялись новые цифры ставок, совершенно безразличные к Эндрю Малони и его проблемам. Он поднял голову. На табло ставки на Джобоун повысились до тридцати к одному. У него потекло из носа. Он потянулся за платком, но в кармане было пусто, у меня нет даже несчастного носового платка, подумал он, и снова чуть не заплакал от жалости к себе, но взял себя в руки, заставил себя выпрямиться, расправить плечи, поднять голову, твердо решив найти в толпе кого-нибудь, кто даст ему денег на Джобоун. Он с вызовом вытер нос тыльной стороной ладони (давай, коп, смотри из-за угла!) и отер ее о брюки. Смотри, мир, это Эндрю Малони, восставший с белой скатерти, когда этот подонок думал — ха, ха! — что пришлепнул его! Нет, джентльмены, не вышло!

Нужно быть мужественным и стойким, подумал он.

— Лошади на треке! — возвестил диктор.

О Господи, пошли мне мужества и удачи, взмолился он.

И в этот момент он увидел Мерили.

Он увидел ее за металлической решеткой, отделяющей общие трибуны от секции для членов клуба, она сидела рядом с самим Крюгером, обещавшим убить его, если он не вернется с деньгами. На ней было черное — опять черное! — платье, но не то бархатное, которое он задрал ей до талии, чтобы распять ее на ничего не стоящем пиджаке. Он посмотрел на свой пакет — «Рабочие Джуди Бонд, все на забастовку!» — и на скомканный пиджак внутри, и попытался снова проникнуть в его загадку, и подумал, вот будет смешно, если на этот раз он попросит денег у нее, таким образом вывернув вчерашнюю историю наизнанку. «Сначала деньги, — стонала она, — сначала деньги», и в ответ на свои мольбы была взята безвозмездно!

Табло показывало текущее время — 1:55 и время старта — 2:06.

Времени в обрез, подумал Малони.

«Если даже мне удастся привлечь ее внимание так, чтобы меня не заметил Крюгер, если даже это у меня получится и меня не застрелят, почем знать, есть ли у нее в сумочке хоть какие-то деньги? В прошлый раз у нее оказались там только водительские права и изящный пистолет с рукояткой, отделанной перламутром. Что ж, это риск, на который я должен пойти, потому что заезд начнется через… взгляд на табло… ровно через десять минут, а ставки сейчас… снова взгляд вверх… двадцать шесть к одному, значит, в кассу уже стали поступать большие деньги, хотя и не настолько большие, чтобы полностью изменить соотношение ставок. Если они будут поступать таким же темпом, ставки будут держаться приблизительно на десяти или пятнадцати к одному, что довольно неплохо, особенно для лошадки, которой достаточно немного помочь… как же мне обратить на себя ее внимание с тем, чтобы этого не заметил Крюгер?»

Крюгер поднес к глазам бинокль, изучая лошадей, которые парадом вышагивали по треку. Мерили, инстинктивно или потому, что именно в этот момент ее щеки коснулся солнечный зайчик, повернула голову, взгляд ее упал прямо на Малони, стоявшего за решеткой, она быстро кивнула ему, отвернулась, тронула Крюгера за руку, что-то сказала ему и поднялась со своего места. Ее светлые, золотистые волосы сверкали на макушке, напомнив ему белую ермолку Соломона, которую тот надевал в синагоге. Черное платье было узким в талии, с расклешенной юбкой, которая взлетала над длинными стройными ногами, обутыми в черные туфельки на высоких каблуках, которые звонко постукивали, когда она направлялась к воротам между двумя секциями. На плече у нее болталась на ремешке маленькая черная сумочка, где, как надеялся Малони, помимо водительских прав и пистолета, находилось еще кое-что. Сторож у дверцы поставил ей на кисть маленький штампик невидимой краской, чтобы при возвращении в секцию для членов клуба она просто поднесла ее к устройству с ультрафиолетовым лучом вместо пропуска. Она прошла в воротца, подмигнула Малони и торопливо промелькнула мимо него прямо к лестнице, виляя маленьким округлым задиком и постукивая каблучками. Нет, никогда не забудет он прошлый вечер в библиотеке, хотя она и сказала, что ей не понравилось.

Он поспешил вверх за ней, предварительно оглянувшись, чтобы убедиться, что за ними не следит Крюгер, и догнал ее на четвертом этаже, как раз у ресторана «Кают-компания».

— Привет, милый, — улыбнувшись, сказала она. — Знаешь, он хочет тебя убить и послал Генри с Джорджем искать тебя.

Не нужно было вчера говорить про «Эквидакт», он это запомнил.

— Что ж, человеку приходится иногда рисковать, — сказал Малони в манере К, и вдруг сообразил, что если упоминал про этот ипподром при Крюгере, то уж при К, наверняка.

Итак, нужно поскорее поставить на Джобоун, забрать свой выигрыш и уносить отсюда ноги.

— У тебя есть при себе немного денег? — спросил он.

— Да, немного есть.

— Сколько?

— О, совсем немного. Он дает мне денег немного поиграть.

Вообще он очень добрый и даже щедрый, хотя я его терпеть не могу.

— Ты можешь дать мне немного взаймы?

— Чтобы купить билет на самолет до Бразилии?

— Нет, чтобы поставить на одну лошадку.

— О, это было бы ужасной ошибкой, — сказала Мерили, — дать кому-то взаймы на игру.

— Но эта лошадка — верное дело.

— Кроме того, — сказала она, — я никогда не одалживаю денег незнакомцам.

— Мы вовсе не незнакомцы. Мерили, — с мягким упреком сказал Малони. — Мы были с тобой близки.

— Действительно, были. — Она снова улыбнулась. — Но все же…

— Если лошадь выиграет, я поделюсь с тобой выигрышем.

— Ты же сказал, что она верное дело.

— Так оно и есть.

— Тогда при чем же здесь «если»?

— Я хотел сказать, когда она выиграет.

— Когда занимаешься любовью, — сказала Мерили, — можешь болтать, что в голову взбредет, но когда речь идет о деле, говори именно то, что имеешь в виду.

— Я и имел в виду, когда она выиграет, когда!

— И какой будет выигрыш, когда она выиграет?

— Это зависит от того, сколько мы поставим и какие будут ставки, когда мы купим свои билеты.

— Ну нет, — сказала Мерили, — для меня это слишком сложно.

— Это вовсе не сложно, — сказал Малони. — У тебя сколько денег?

— Немного, — сказала она. — А сколько мне причитается от выигрыша?

— Ну, скажем, пятьдесят процентов, — сказал Малони.

— Нет, давай лучше скажем, семьдесят пять процентов.

— Шестьдесят, и договорились.

— Только потому, что мы были любовниками, — сказала Мерили и застенчиво потупила глаза.

— Так сколько у тебя есть?

— Триста долларов.

Малони взглянул на табло. Ставки на Джобоун упали до двенадцати к одному.

— Триста долларов нам подойдет, — сказал он и снова посмотрел на табло: до старта оставалось пять минут.

— По-моему, здесь могут возникнуть некоторые осложнения, — сказала Мерили.

— Какие осложнения?

— Допустим, твоя лошадь выиграла, а они убьют тебя до того, как ты получил в кассе свой выигрыш.

— Они могут убить меня в любой момент, но я уверен, что они этого не сделают, — сказал Малони, отнюдь не так уж уверенный в этом.

— Ну, тогда может случиться так, что твоя лошадь выиграла и ты уже забрал свой выигрыш, но они убьют тебя до того, как ты отдашь мне мою долю.

— Если тебя это беспокоит, оставайся со мной, — сказал он.

— Что ты имеешь в виду?

— Мы вместе посмотрим заезд. Если Лошадь выиграет, мы получим деньги и я сразу же отдам тебе твою долю. Ну, как ты на это смотришь?

— О Господи, по-моему, это очень рискованно, — сказала Мерили. — Я сказала ему, что иду в туалет. Он может послать кого-нибудь найти меня.

— А мы будем следить за заездом из ресторана. Он начнется через… Он снова посмотрел на табло, — через четыре минуты.

За это время он не успеет без тебя соскучиться. Мерили, пожалуйста, давай скорее деньги, нужно сделать ставку, пока еще не поздно.

— Как зовут твою лошадь? — спросила она.

— Сначала деньги.

— Нет, сначала назови ее кличку.

До старта оставалось всего три минуты.

— Мерили…

— Кличку! — сказала она.

— Мерили, давай не будем…

— Кличку.

Малони вздохнул.

— Нет, — сказал он, — я не могу рисковать.

— А я думала, ты игрок.

— Да, но…

— Сначала всегда нужно узнать, как зовут лошадь.

— Это тебе не вечеринка с коктейлем, — сказал он, — это бега! — Он кинул взгляд на табло. — Мерили, кассы закроются через две минуты, ради Бога, ты можешь дать мне деньги?

— Вообще-то ты очень ненадежный человек, — сказала она, но открыла сумочку и извлекла триста долларов в двадцатидолларовых бумажках и тут же вручила их ему. — А теперь ты мне назовешь ее кличку?

— Ее зовут Джобоун, — сказал он и бросился бежать к окошку, годе продавались билеты по сто долларов.

— Какое милое имя! — крикнула она ему вслед. — Джобоун!

Он купил три билета по сто долларов и в последний раз взглянул на табло, перед тем как они вошли в ресторан. Ставки уже были десять к одному. Если Джобоун выиграет, они получат три тысячи долларов, и его доля составит тысячу двести, что ровно на тысячу двести долларов больше того, что он имел вчера утром. Вполне достаточно, чтобы начать играть в Гарлеме, достаточно, чтобы купить сотни хороших покерных ставок, переломить эту проклятую тенденцию вечных проигрышей и начать наконец выигрывать. «Кают-компания» был роскошным рестораном с двенадцатью телеприемниками, размещенными вдоль четырех стен просторного помещения, что позволяло посетителям обедать, не упуская волнующих подробностей скачек. Малони с девушкой вошли внутрь, когда комментатор объявил: «Лошади ни старте!» Малони решил занять столик в дальнем углу, подальше от входа на случай, если Генри и Джордж еще на охоте. Они уселись и посмотрели на ближайший экран как раз в тот момент, когда всадники на лошадях вырвались из ворот и комментатор закричал: «Они на треке!»

— Господи, пошли нам удачу! — прошептал Малони.

— О да, пожалуйста, Господи! — сказала девушка, стиснув на столе кулачки.

— Старт прошел отлично, — говорил комментатор, — без каких-либо срывов. Вперед стремительно вырвалась Джобоун, вплотную за ней бежит Год Сол, Малышка идет третьей, отставая от него на корпус, на четвертом месте в ведущей группе — Фелисити. Вот они приближаются к повороту…

— Пока вроде все хорошо, — сказал Малони.

— О да, хорошо, — отвечала девушка.

Ее голубые глаза сверкали от возбуждения, она облизнула пересохшие губы и вцепилась в кулак Малони, лежащий на столе.

— Джобоун по-прежнему ведет гонку, Малышка бежит уже голова в голову с Год Солом, Фелисити замыкает четверку лидеров…

— Давай, Джобоун! — прошептал Малони.

— Наддай, Фелисити! — закричал кто-то за другим столиком.

— Вот они прошли поворот, — быстро говорил комментатор, — Джобоун на корпус впереди Год Сола, ей удается сохранять эту дистанцию… Смотрите! В борьбу вступает Фелисити!

— Давай, Джобоун, давай! — заорал Малони.

— Давай, Джобоун, миленькая! — визжала рядом девушка.

— Впереди по-прежнему Джобоун, хотя теперь она опережает Год Сола только на голову, и… Вот она, Моно Герл! Она отрывается от отставшей группы… стремительно набирает скорость… догоняет уже четвертую из лидирующей группы… она миновала Фелисити! Делает сильный рывок, вот она идет уже голова в голову с Год Солом!

— Джобоун! — отчаянно кричал Малони.

— Идут последние десятки футов перед финишем, — взволнованно частил комментатор. — Борьба происходит между Джобоун и Моной Герл, остальные безнадежно отстали… Мона Герл рвется вперед… Мона Герл уже впереди на корпус! Она опережает Джобоун на два корпуса! Она мчится к финишной линии, она все время впереди… Мона Герл обогнала Джобоун на три корпуса!.. Мона Герл пришла первой!

— Мона Герл? — недоуменно сказал Малони.

— Сначала всегда нужно выяснить, как зовут лошадь, — разочарованно вздохнув, сказала Мерили.

Глава 11

РОЛЛО

— Ты — неудачник, — сказала Мерили, — ну, точно, ты самый настоящий неудачник!

Малони думал о том же, глядя на табло, где высвечивались результаты заезда. Да, так оно и есть, первой пришла Мона Герл:

Джобоун — второй, а на третьем месте — Фелисити. Значит, его билеты стоили столько же, сколько стоила бумага, на которой они были напечатаны, в точности как те деньги из газеты, обнаруженные в пиджаке. Да, я проиграл этот заезд, этот особенный заезд, но это совсем не значит, что я безнадежный неудачник, просто я попал в полосу ужасного невезения, вот и все. Неблагоприятная пора его жизни, на которую он возлагал всю ответственность за свои временные неудачи, казалось, решила доказать ему, что и не думает отступить в пользу полосы сплошных удач и благополучия, а, напротив, резко потянула его под уклон, свидетельством чего послужило внезапное появление в ресторане неразлучной парочки знаменитых ищеек. Генри и Джордж принялись внимательно осматривать зал. Господи, пронеси, в отчаянии взмолился Малони.

Он впал в форменную депрессию, действительно ощутив себя злосчастным неудачником, как заявила ему Мерили, он слишком упал духом, чтобы броситься наутек. Кроме того, он решил, что за последнее время достаточно побегал, спасибо, хватит, что толку теперь в этом его блестящем трюке, который позволил ему с Мерили убежать от близнецов. На этот раз он попал в западню и предпочел оставаться на месте и смирно ждать, пока усердные сыщики не заметят его. И даже после этого он продолжал спокойно сидеть за столом, поджидая, когда они приблизятся к ним. Мерили, которая тоже заметила парней, только сказала:

— О Господи, они тебя убьют, ты окончательно пропал!

Малони сомневался, чтобы они решились стрелять в него в переполненном людьми ресторане, не такие уж они идиоты.

Неожиданность, подумал он, вот в чем секрет.

— Привет, ребята, — весело сказал он. — Рад снова вас видеть.

— Могу себе представить, — сказал Генри.

— Вот именно, — сказал Джордж.

— Думаю, тебе лучше пойти с нами, — сказал Генри. — Тебя хочет видеть Крюгер.

— Я тоже не прочь бы повидать его, — сказал Малони.

— Охотно верю, — сказал Джордж.

Они вывели его из ресторана и у решетки, разделяющей секторы, заплатили контролеру разницу между стоимостью билета на общие трибуны и в сектор для членов клуба, что было очень любезно с их стороны. После чего доставили его к Крюгеру. На лужайку уже вывели лошадей, участвующих в третьем заезде, и Крюгер внимательно рассматривал их в бинокль. Малони усадили рядом с ним, а Мерили опустилась в кресло по другую сторону от Крюгера. Близнецы же поместились сзади, откуда при необходимости могли пальнуть Малони прямо в голову. Мерили скрестила стройные ноги, и внимание нескольких зрителей немедленно переместилось с лошадей на девушку. Однако Крюгера это не отвлекло, и он продолжал держать бинокль у глаз, не оборачиваясь ни к ней, ни к Малони.

— Вы не вернулись, как обещали, — сказал Крюгер.

— Да, это так, — сказал Малони.

— Я вам поверил, а вы не вернулись.

— Я обещал вернуться с деньгами, но их там не оказалось.

— Мерили так мне и сказала, — проговорил Крюгер, не опуская бинокль. — И что вы можете сказать по этому поводу?

— Ну, право, не знаю, — сказал Малони. — Пиджак здесь, при мне, можете осмотреть его, если хотите. Но поверьте мне на слово…

— Я больше не могу верить вашему слову, — сказал Крюгер. — Вы можете не сдержать его, сэр, и должен сказать, вы меня глубоко оскорбили прошлым вечером. Дайте мне пиджак.

Он опустил бинокль и взял пакет у Малони, который уныло наблюдал, как Крюгер осматривает пиджак, вертит и мнет его в руках, прощупывает швы, обыскивает карманы, проверяет пуговицы, все время что-то бормоча себе под нос. Наконец он скомкал его и бросил снова в сумку.

— Бесполезно, — сказал он, и Малони убедился в том, что все время подозревал: ни Крюгер, ни его доблестные парни не знали секрета пиджака. Это знал только К. Значит, сам К, и был ключом к разгадке.

— Если вы объясните, в чем здесь дело, — сказал Малони, — возможно, я смогу вам помочь.

— Дело в полумиллионе долларов.

— В американской валюте или итальянской?

— В американской, — сказал Крюгер.

— Предполагалось, что они спрятаны в гробу?

— Да.

— Как вы об этом узнали?

— С какой-стати я буду вам что-то рассказывать, раз вы уже подорвали мое доверие к вам? — холодно сказал Крюгер и снова принялся изучать стати рысаков.

— Потому что тогда я, может, и смогу вам помочь.

— Каким это образом? Вы же типичный неудачник. Так сказала мне Мерили.

— Когда она вам это сказала? — сказал Малони, бросая быстрый взгляд на Мерили, которая за это время не проронила ни слова и сидела, скрестив ноги, сложив изящные руки на коленях и не отрывая взгляда от грациозно вышагивающих по зеленой лужайке лошадей.

— Вчера вечером, после вашей неудавшейся попытки заняться с ней любовью, — сказал Крюгер, и Малони готов был провалиться сквозь землю.

Он совершенно смешался, не зная, как реагировать на это предательство, а Крюгер продолжал:

— Кроме того, я нахожу просто неприличным то, что вы приставали к чужой девушке.

— Я очень сожалею, — пробормотал Малони.

— Это действительно достойно сожаления, — заметил Крюгер.

— Я и в самом деле сожалею, — сказал Малони, думая про себя, что поистине сожалеет об очень многом, только не о том, что приставал к Мерили. «Черт возьми, если желаете знать, мистер Крюгер, то это было нечто более серьезное, чем просто приставание, это была не попытка заняться любовью, а состоявшийся акт, может, и не очень понравившийся Мерили, хотя сомневаюсь, чтобы она сказала вам об этом. Полагаю, тогда вы бы не расщедрились на триста долларов, которые она была вольна проиграть на скачках и которые по собственной воле сразу же передала неудачнику, как вы говорите, но она не считала меня таковым, иначе не доверила бы мне эти деньги. Что вы на это скажете, мистер Крюгер? Не думаете ли вы, уважаемый мистер Крюгер, что она считала меня незаурядным, интересным и рискованным парнем, что бы там она ни говорила вам или мне? Ведь она охотно и без принуждения предоставила мне триста долларов, а это деньги, которые не валяются на улице. Можете поразмыслить об этом, мистер Крюгер, пока пялитесь в свой бинокль и рассматриваете лошадей, в которых ни черта не понимаете, ни в лошадях вы не разбираетесь, ни в женщинах, а меня и вовсе не понимаете, так что вы сами и есть законченный неудачник и простофиля!»

Но его мучила мысль о предательстве Мерили.

Она обещала ни о чем не рассказывать, обещала только сказать, что он убежал, и все же рассказала ему все или почти все, во всяком случае, достаточно, чтобы поставить его в дурацкое положение. Не стоило тебе делать этого, огорченно думал он, после того, как мы занимались любовью, потому что при этом ты целиком и полностью раскрываешь себя перед партнером, а это возможно только при таком доверии к нему, что не постесняешься показаться ему глупым. «Покажи и расскажи» — это игра для детского садика, а не для взрослых людей.

Он вдруг подумал об Ирэн (которая после их развода наверняка встречалась с другими мужчинами), рассказывала ли она кому-нибудь из них о том, например, как он, бывало, становился обнаженным перед зеркалом и напружинивал мускулы рук, зверски выпячивал подбородок и разворачивал якобы могучие плечи, изображая героев современных кинобоевиков. Или о том, что как-то раз вечером он зарычал, как дикарь, падая на нее, лежащую в постели и закатывающуюся хохотом. А еще однажды утром он лежал обнаженный, вытянувшись во весь свой рост и прикрыв шляпой восставший член, а когда она вошла, он вдруг снял шляпу и сказал: «Доброе утро, мадам, могу я предложить вам кое-что в шляпе?» Словом, он гадал, рассказывала ли Ирэн хоть кому-нибудь о том, что он, Эндрю Малони, временами по-ребячески дурачился, выставляя себя полным идиотом.

Мысль о такой возможности расстроила его.

Чтобы отвлечься от размышлений о предательстве Мерили и о возможном предательстве Ирэн, он снова вернулся к вопросу о деньгах, хорошо, что вопрос денег способен отвлечь человека от неприятных мыслей.

— Так как же вы узнали про деньги? — спросил он Крюгера.

Крюгер положил бинокль на колени, повернулся всем телом в кресле и посмотрел Малони прямо в глаза. Он смотрел и молчал довольно долго. Потом наконец сказал:

— Я намерен, сэр, быть с вами откровенным.

— Пожалуйста, я вас слушаю, — сказал Малони.

— В группе К, один человек работал на меня.

— Кто именно?

— Гауд.

— Гауд? — переспросил Малони, вспомнив изречение МакРэди: «Где есть сыр, там жди и крысу».

— Да, — сказал Крюгер. — К сожалению, он погиб в страшной автокатастрофе, вы, вероятно, слышали о Ней…

— Да, знаю.

— Я так и предполагал. Так или иначе, он погиб, когда уже ничего не мог сделать для нас.

— Это он вам сказал, что деньги будут спрятаны в гробу?

— Он сделал больше.

— Что же?

— Ему было поручено зашить под подкладку пиджака эти газетные обрезки.

— Гауду?

— Да.

— Я думал, это сделал Мак-Рэди.

— Нет, подменой денег занимался Гауд.

— Понятно, деньги заменил он.

— Именно.

— А что же произошло с настоящими деньгами?

— Он переправил их нам.

— Простите?

— Он передал деньги нам.

— Пятьсот тысяч долларов?

— Да, не больше и не меньше.

— Он их вам передал?

— Да, я же сказал вам, что он работал на нас.

— Он дал вам деньги и заменил их газетой, вы это хотите сказать?

— Именно это.

— Тогда, выходит, деньги уже у вас!

— Увы, нет.

— Нет?

— Нет.

— А у кого же они?

— Думаю, у К.

— Но если их отдали вам…

— Да, мы их получили. Но, видимо, кто-то узнал, что Гауд работает на меня, кто-то разнюхал, что он их подменил, и кто-то старательно проделал двойной трюк.

— Я не понимаю.

— Деньги, которые передал мне Гауд, оказались фальшивыми.

— Просто с ума сойдешь, — сказал Малони.

— Пожалуй, — согласился Крюгер.

— То есть они узнали, что Гауд собирается украсть эти деньги, и поэтому…

— Я нахожу слово украсть слишком сильным, — сказал Крюгер.

— Хорошо, значит, они узнали, что он собирается организовать передачу вам этих денег, — сказал Малони, — поэтому заменили настоящие банкноты фальшивыми, которые Гауд и ук… передал вам, положив на их место нарезанную газету?

— Да.

— Я не понимаю, — сказал Малони. — Зачем им нужно было возиться со всей этой отправкой гроба в Рим, если они знали, что в пиджаке только ничего не стоящая бумага?

— Не знаю, — задумчиво сказал Крюгер. — Но именно поэтому мы и отбили у них гроб. Когда мы обнаружили, что нас надули, мы решили, что они спрятали настоящие деньги в гробу. Как вам известно, их там не оказалось.

— И в пиджаке тоже, — сказал Малони.

— Ну, нельзя, однако, сказать, что для нас это явилось полной неудачей. В моем деле даже фальшивые деньги на что-нибудь сгодятся. — Крюгер помолчал. — Сэр, у вас есть какая-нибудь идея насчет того, где могут находиться настоящие деньги?

— Нет.

— Мне так не кажется.

— Нет, правда, даже представить себе не могу.

— Гм-м…

— Однако меня беспокоит кое-что еще… — сказал Малони.

— Да?

— Откуда появились эти огромные деньги?

Крюгер несколько минут молча смотрел на него, затем снова занялся своим биноклем.

— Мистер Крюгер, — сказал Малони, — откуда же эти деньги…

— На этом, полагаю, наш разговор окончен, — сказал Крюгер.

— Простите?

— Думаю, вам придется покинуть ипподром в приятном обществе Генри и Джорджа.

— Что?

— Да.

— Но вы сказали, что доверяете мне!

— Нет, я сказал, что намерен быть с вами откровенным.

— Но это одно и то же!

— Не совсем, — сказал Крюгер. — Вчера в этой аварии на дороге погибло несколько человек, как вы знаете…

— Да, но это…

— Чтобы быть точным, погибло трое. Полиции известно только то, что на скоростную дорогу Ван-Уик вылетел красный трейлер и на полном ходу врезался в катафалк с гробом, в результате чего трое мужчин скончались на месте. К сожалению, четвертому удалось сбежать, скрывшись в кустах, за дорогой.

— Должно быть, это К., — сказал Малони.

— Да, это был К. Так что, видите ли, мы не хотим, чтобы полиция еще что-нибудь выяснила.

— Понимаю.

— И мы не хотим, чтобы она узнала, например, что к этой истории имеем какое-то отношение я или мои ребята.

— Понимаю, — снова сказал Малони.

Крюгер отнял бинокль от глаз, обернулся к Малони и улыбнулся. Малони приготовился услышать какую-то шутку.

— Болтун — находка для шпионов, — сказал Крюгер.

— Думаю, я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал Малони.

— Надеюсь.

— Но вам не о чем беспокоиться. Видите ли, у меня самого проблемы с полицией.

— В самом деле? — холодно сказал Крюгер и снова схватился за бинокль.

— Да. Так что вряд ли я пойду к ним доносить, раз я сам у них на крючке, вы же понимаете.

— Понимаю, — отозвался Крюгер.

— Да.

— Да, но все равно я думаю, что сейчас вам придется нас оставить.

— Я не понимаю, — сказал Малони.

— Чего уж тут не понимать, — сказал Крюгер.

— Я вам правду сказал, — настаивал Малони. — У меня действительно в настоящее время неприятности с полицией.

— Да, конечно.

— Я был арестован за кражу со взломом!

— Уведите его, — сказал Крюгер.

— Лошади на треке! — громогласно объявил комментатор.

— Тебе кто-нибудь из них нравится? — спросил Крюгер, опустив бинокль и обращаясь к Мерили.

— Послушайте, мистер Крюгер…

— Вставай, — сказал сзади Джордж.

— По-моему, лошадь под номером семь выглядит довольно симпатичной, — сказала Мерили.

— Мистер Крюгер, уверяю вас…

— Идем, — сказал Генри и подтолкнул его в спину чем-то твердым, вероятно, дулом револьвера, который он прятал в кармане пиджака.

Малони поднял свой пакет.

— К сожалению, — сказала Мерили, — я проиграла все свои деньги во время предыдущего заезда.

— Но тебе в самом деле нравится эта лошадь?

— О да, правда, она кажется очень резвой.

— Мистер Крюгер, я хотел бы…

— Уберите его отсюда! — рявкнул Крюгер, и Генри снова двинул Малони в спину.

— Хорошо, только без грубости, — сказал Малони.

— Давай шевелись! — сказал Генри.

— Ладно, ладно, идем… — сказал Малони.

Прижав к груди пакет, он стал пробираться между сиденьями, но остановился на полпути и повернулся к Крюгеру, который опять глазел в бинокль.

— Вы еще не все знаете обо мне, мистер Крюгер, — сказал он.

— Не думаю, — коротко ответил Крюгер и обратился к Мерили, — так какая, ты говоришь, понравилась тебе?

— Вон та, под номером семь, — ответила девушка.

— Да, похоже, неплохая лошадка, — сказал Крюгер.

— А на мой взгляд, она похожа на клячу! — раздраженно сказал Малони.

— А вас никто не спрашивает.

— А что касается вас, — сказал Малони, обращаясь к Мерили.

— Да? — Девушка подняла на него взгляд голубых глаз.

— Имейте в виду, я вовсе не безнадежный неудачник, — заявил Малони.

— Но ведь вы проиграли, мой милый, — сказала она, — значит, вы — именно неудачник, а иначе кто же?

— Ну, шевелись, говорю! — снова пробурчал Генри.

Малони двинулся дальше по проходу, больше не оглядываясь ни на Крюгера, ни на Мерили, чувствуя на спине между лопатками твердое давление револьвера Генри.

Как это хорошо, размышлял он, что человек всегда может определить наличие оружия по этому ощущению, даже если оно скрыто в кармане злоумышленника. На самом деле он ни на минуту не допускал мысли, что они всерьез собираются убить его, но эта банда выглядела очень грозно, особенно Генри с Джорджем, которые, не отступая ни на шаг, сопровождали его на эскалатор и дальше к выходу, откуда они все двинулись к станции надземки.

— Поедем на машине? — сказал Генри.

— Нет, она понадобится Крюгеру, — сказал Джордж.

Затем с угрюмым молчанием они проследовали к кассе, где взяли жетон и для Малони (еще один вежливый жест с их стороны), прошли с ним через турникет и спустились на платформу, где остановились ждать поезда в Манхэттен.

— Куда вы собираетесь меня везти? — спросил Малони.

— В одно милое местечко, — сказал Генри.

— В очень даже милое, — подтвердил Джордж.

— Ты его всегда будешь помнить, — сказал Генри.

— И воспоминание о нем ты унесешь с собой в могилу, — зловеще усмехнувшись, сказал Джордж, но Малони не увидел ничего забавного в этой шутке.

Когда подошел поезд, они вошли в вагон и молча уселись, поместив Малони между собой. Пакет с несчастным измятым пиджаком Малони опустил на пол между своими башмаками.

— Ну, и как мы это сделаем? — спросил Генри.

— Не знаю, — сказал Джордж; — А ты что-нибудь придумал?

— Может, сбросим его в реку?

— Вечно одно и то же, надоело! — с отвращением сказал Джордж.

Зажатый между ними Малони сообразил, что они говорят о нем, и в глубине души просто диву давался подобной бестактности.

— А у тебя есть идея получше?

— Может, столкнем его на рельсы?

.. — Где?

— В надземке. Когда доберемся до города. Будет выглядеть как несчастный случай. Как считаешь?

Генри сосредоточенно обдумал это предложение.

— Нет, — наконец сказал он, — мне это не нравится.

— А что же тебе нравится? — спросил Джордж.

— Не знаю, — сказал Генри. — Сам-то ты что думаешь?

— Как-то раз я видел фильм, где парня убили лазерным лучом, — сказал Джордж.

— Да, но у нас нет лазерного луча.

— Знаю, я просто так сказал.

— Можем столкнуть его вниз с Эмпайр-Стейт-Билдинг, — предложил Генри. — Подумают, что он спрыгнул, чтобы покончить с собой.

— Я никогда не поднимался на Эмпайр-Стейт-Билдинг, — сказал Джордж.

— Я тоже.

— Терпеть не могу лезть куда-то, где до этого никогда не бывал, — сказал Джордж.

— Я тоже.

— Ну, и как нам это закончить?

— Понятия не имею. А ты?

— Черт его знает… Может, просто пристрелить его? — сказал Джордж.

— Наверное, придется, — сказал Генри.

— Хотя это уже тоже надоело.

— Ага.

— Ну что, придумал что-нибудь?

— Пока нет. А ты?

— Знаешь, я читал одну книжку, так там устроили так, будто парень принял сверхдозу героина.

— Да, но тогда нам придется тащиться к Гарафоло, а у него может ничего не оказаться, зато мы можем наткнуться на сыщиков, которые охотятся за нар код ельцами, а дело того не стоит.

— Да, верно.

Они миновали уже три станции и подъезжали к четвертой — «Грант-авеню», как успел прочитать Малони. Нужно поскорее уносить отсюда ноги, думал он, потому что самый верный способ, который пока не пришел в голову близнецам, это просто застрелить его тут же, в поезде. При том порядке вещей, который существует здесь, в Нью-Йорке, никто из пассажиров не обратил бы на это ни малейшего внимания. Интересно, когда они до этого додумаются, размышлял Малони, двери вагона раскрылись, и он подумал, успеет ли добежать до них, но понял, что они выстрелят ему в спину раньше, чем он сделает два шага. Двери снова бесшумно сдвинулись, и поезд помчался дальше.

На «Эвклид-авеню» они сделали пересадку. В этом вагоне было полно народу, кто-то читал газеты, кто-то пялился на рекламные проспекты, которыми были утыканы стены вагона, кто-то стоял, держась за поручень и лениво глядя в окно. Поезд бешено мчался вперед, приближаясь к Манхэттену. Малони подумала что, если встать и объявить, что вот, мол, эти два человека в данный момент серьезно обсуждают способ, как лучше прикончить его, но пришел к выводу, что его слова вызовут восторженный смех и аплодисменты пассажиров, готовых набросать ему полную шляпу мелочи, как только он ее протянет. Он внимательно обвел глазами ближайшее пространство вокруг себя, заметил напротив очень полную темноволосую женщину, сидящую рядом с курносой дочкой, а затем взглянул в открытое окно над ним, пытаясь определить, через какой район Бруклина они проезжают. Неожиданно ему пришло в голову, что он может попробовать выскочить через центральные двери вагона, что находились справа от него, и решил проследить, сколько времени уходит на открывание и закрывание дверей. Поэтому, как только поезд остановился на следующей станции, он начал считать: раз, два, три… двери уже открыты… четыре, пять, шесть, семь… они все еще открыты, одни пассажиры выходят на платформу, другие входят в вагон… одиннадцать, двенадцать тринадцать, четырнадцать! Двери плавно закрылись, и поезд снова тронулся в путь. Что ж, подумал, Малони, упражнение было очень увлекательным, хотя неизвестно, насколько оно поможет, когда настанет момент побега.

— Я придумал, как нам с ним покончить, — сказал Джордж. — Выбросим его на эту громадную свалку, где сжигают мусор, на Ист-Ривер-Драйв.

— Ты что, там такая вонь, что не подойдешь! — сказал Генри.

— Точно, я об этом и не подумал.

— Слушай, знаешь что? — сказал Генри.

— Ну?

— Мы можем отвезти его в тот маленький парк, что рядом с Юнайтед-Нэйшн-Билдинг, знаешь его?

— Ну?

— Ну вот, а там привести его в то место, где этот парк выходит на реку, понимаешь?

— Так, а дальше что?

— А там треснуть его по башке и сбросить с берега.

— Да ну! Опять получается, что снова — река! — сказал Джордж.

— Да-а.

— Тут со всех сторон, куда ни глянь, эта чертова река.

— Да уж, — уныло протянул Генри. — И что же ты предлагаешь?

— Не знаю, — сказал Джордж. — А ты?

— Тоже ничего в голову не приходит.

Малони услышал завывание саксофона и сначала решил, что кто-то в вагоне включил транзистор. Жители Нью-Йорка удивительные музыкальны, поют и танцуют где бы то ни было, прямо как легкомысленные и жизнерадостные итальянцы, которые, кажется, все без исключения прекрасно поют и играют на всевозможных музыкальных инструментах. Обернувшись на звук, он, однако, увидел настоящего живого музыканта, который вошел в дальнюю дверь и теперь, время от времени останавливаясь, продвигался по вагону сюда, где сидел Малони в окружении своих потенциальных убийц.

Музыкант оказался слепым.

Это был высокий худой старик в старом коричневом свитере, похожем на тот, который Малони таскал в студенческие годы, в темных очках с длинными прямыми волосами. Старик сжимал в губах мундштук видавшего виды саксофона, чье металлическое тело было испещрено пятнами облезшей позолоты. Кожаный поводок, прикрепленный к его поясу, тянулся к ошейнику огромного немецкого шеферда, медленно шедшего впереди своего хозяина и присаживающегося через каждые два-три шага, пока тот продолжал выдувать странную мелодию, в которой смешивались знакомые напевы шлягера «Ты заставила меня полюбить себя» и «Сентиментального путешествия». Несмотря на слепоту, которая предполагает обострение слуха, старик играл ужасно плохо, не выдерживал такты и то и дело срывался на хрип. Слушать его было просто мучительно. Собака, привычно присаживаясь на пол через каждые несколько шагов, казалось, тоже страдала от фальшивой музыки, во всяком случае, на ее смышленой морде застыло выражение какого-то болезненного оцепенения.

Слепой раскачивался в такт движению поезда, продолжая терзать нервы пассажиров варварским исполнением, а те вставали и бросали мелочь в маленькую кружку, свисавшую ему на грудь на кожаном ремешке, связанном с другим, который поддерживал саксофон. Собака также таскала ношу: у нее на шее болталась табличка со сделанной от руки надписью:

«Меня зовут Ролло.

Не надо меня гладить.

Спасибо»

Вот слепой достиг центральных дверей. Собака послушно опустилась на пол все с тем же выражением страдальческого терпения на огромной морде. Почему это, подумалось Малони, такая симпатичная псина предупреждает окружающих, чтобы ее не гладили. Поезд подкатил к очередной станции, и люди бросились выходить и входить, то и дело толкая слепого, который прервал свою игру. Но как только двери закрылись и поезд полетел дальше, он начал наигрывать некое подобие бравурной мелодии «Эб Тейд», которая потом сменилась «Грозовой погодой», разнообразя ее визгливыми срывающимися звуками, отчего у пса стал еще более печальный и страдающий вид. Они пробирались по проходу, медленно приближаясь к Малони и его спутникам. Тут он сообразил, что не подумал сосчитать, сколько времени поезд идет от одной станции до другой, экий досадный промах!

Слепой и собака снова остановились, уже невдалеке, фальшивые взвизгивания саксофона заглушали озабоченное перешептывание близнецов, которые так и не пришли к согласию относительно вида казни Малони. Время от времени кто-то из пассажиров вставал, осторожно пробирался в тесном проходе, чтобы бросить в оловянную кружку несколько монет в благодарность за сомнительное удовольствие, а Ролло и его хозяин делали несколько шагов, останавливались, снова немного продвигались вперед, опять останавливались и теперь были уже футах в трех от Малони, который смог как следует разглядеть могучего пса. Да он, наверное, злой, догадался он. Конечно, ведь он служит своему хозяину не только поводырем, но и защитником. Наверное, он способен оттяпать кому-нибудь руку до самого локтя, стоит только протянуть ее, чтобы погладить его по голове. Замедляя ход, поезд подкатил к станции. Ролло и слепой продвинулись еще немного вперед, оказавшись от Малони уже в двух футах, и тут поезд остановился, и собака села в проходе как раз перед Генри.

Малони чувствовал себя виноватым перед почтеннейшей публикой, забившей вагон, готовясь оскорбить благородную традицию помощи нашим нищим братьям, но не мог придумать иного способа спасти свою жизнь, как только воспользоваться беспомощным слепым человеком. Он начал вести счет с того момента, как поезд остановился: раз, два, три… двери раскрылись, у него оставалось всего одиннадцать секунд, чтобы осуществить побег, победа или поражение, жизнь или смерть! Он внезапно и резко схватил Генри за правую руку, круто рванул ее на себя, в результате чего Генри с воплем слетел с диванчика. Собака сидела у самых ног Генри, и Малони, не переставая считать про себя — пять, шесть, семь, восемь… двери начнут сдвигаться на четырнадцатой секунде! — толкнул Генри прямо на чудную тоскливую морду Ролло, услышал, как его челюсти автоматически отдернулись назад в тот момент, когда Генри налетел на его нос, услышал, как глубоко в глотке Ролло рождается грозный рык… девять, десять, одиннадцать! — он бросился к дверям, Джордж вскочил на ноги, вытаскивая револьвер… двенадцать, тринадцать… «Стой», — заорал Джордж за его спиной, но он уже в дверях, четырнадцать! — и двери сдвинулись за ним. Через открытые окна вагона он слышал яростное рычание Ролло, набросившегося на Генри, в то время как слепой, будто не слыша схватки, снова начал играть нечто среднее между «Незнакомцем в ночи» и «Таксидоу-Джанкшн». Джордж по пояс высунулся из окна, когда поезд начал отходить от платформы. Он дважды выстрелил в Малони, который метался по платформе зигзагами, а затем полетел вниз по лестнице пересчитывая телом все ступеньки, не обращая внимания на удары, а только думая: «Слава Богу, он промахнулся!». Он слышал, как поезд с шумом покинул станцию и даже аплодисменты пассажиров, пока Ролло потрошил беднягу Генри. Докатившись до низа лестницы, Малони вскочил на ноги и тут же кинулся бежать, не оглядываясь назад. «Наконец-то я свободен, — пела в нем каждая жилка, — я свободен от всех них!» Он промчался мимо будки размена монет, взлетел по одному пролету лестницы, затем по другому и выскочил на улицу, не имея представления, в каком районе находится, в Бруклине или Куинсе, думая только о своем чудесном освобождении, почувствовал под собой твердые надежные плиты тротуара, бросил взгляд на зеленый огонек светофора и двинулся через улицу, смешавшись с толпой пешеходов.

И вдруг, оказавшись уже на середине улицы, он вспомнил, что забыл в поезде свой пакет Джуди Бонд!

Он буквально застыл на месте, ошеломленный своей потерей, а с двух сторон от него с грозным ревом неслись в противоположном направлениях бешеные потоки машин. Итак, оценка Мерили оказалась точной, он действительно неудачник! Всего минуту назад он чувствовал себя победителем, блестяще проделав трюк с близнецами, в результате чего они остались с носом.

И вот он здесь, в безопасности, но без пакета, в котором лежал скомканный невзрачный пиджак, содержащий ключ к местонахождению невероятного богатства. Ну и черт с ним, с досадой подумал Малони, легко достался, легко и ушел, и в это мгновение его чуть не сбил с ног красный автомобиль с откидным верхом, который вильнул в сторону, резко взвизгнув тормозами, и водитель обернулся к нему, беззвучно изрыгая какие-то проклятия по его адресу, и едва не врезался в громадный молоковоз, с грохотом промчавшийся в другую сторону. Еще не хватало, чтобы его сбила машина, с опаской подумал он, это привлекло бы к нему внимание полиции, а над ним ведь висит обвинение в краже со взломом. Поэтому он продолжал смирно стоять на середине улицы, дожидаясь зеленого света.

Только тогда он вернулся на тротуар, твердя себе: черт с ним, с этим пиджаком, достаточно я набегался за этим сказочным горшком с золотом, я уже дошел до точки, и тут же без всякой последовательности от души возмутился упорством пиджака, хранящего свою тайну. Ему нравилось видеть в себе игрока, действующего по четкой системе, и в качестве такого он определенно способен проникнуть в хитроумную уловку, состряпанную ловким обманщиком К, и его бандой.

Наилучшая система, которую он когда-либо изобретал, была основана на удваивании ставки в геометрической прогрессии.

Он исходил при этом из теории, при которой, каждый раз удваивая проигранную ставку, например ставя четыре доллара, если проиграл два, и восемь, если проиграл четыре, а в следующий раз — шестнадцать и так далее до тех пор, пока наконец не выиграешь — ты получаешь назад все свои прежние ставки плюс два доллара чистого выигрыша. Основанная на этой надежной предпосылке, его собственная система (которую он мечтал опубликовать отдельной брошюрой в яркой обложке под названием «Система Малони», если найдет издателя) была разновидностью системы удваивания ставок, сочетая в себе метод прогрессивно-регрессивный, при котором ставка последовательно удваивается только четыре раза, после чего начинается обратный процесс — ставка уменьшается наполовину, затем вчетверо, и так далее, пока сумма не сравняется с первоначальной ставкой в два доллара. Затем она снова начинает удваиваться.

Теория основывалась просто на здравом смысле игры: Малони знал, что длительный проигрыш порой может закончиться очень крупным выигрышем. Он и разрабатывал свою систему в надежде, что в длительный процесс игры по прогрессивно-регрессивному методу может втянуться достаточное количество игроков, так что он сможет иметь постоянную прибыль, не важно, большую или маленькую, лишь бы благодаря ей он мог держаться на плаву, лишь бы он имел возможность продолжать играть, играть и делать ставки.

Хотя, нужно признать, до сих пор эта замечательная система работала не слишком эффектно.

И все равно, чтобы человеку, сумевшему изобрести такую сложную систему, человеку, с великим усердием просчитавшему ее с карандашом в руке, не хватило ума и сообразительности раскусить тайну какого-то несчастного пиджака! Он решительно стиснул кулаки и сбежал вниз по лестнице, направляясь на перрон надземки, полностью сознавая, что за это время Генри и Джордж вполне могли успеть сойти на следующей станции, вернуться назад и сейчас могли пристрелить его… Но что ж, думал он, если хочешь чего-нибудь добиться, приходится рисковать!

Про женщину, сидящую в разменной будке, можно было сказать, что ее всю распирало от силы и здоровья. У нее было крупное толстое лицо, тяжелые, нависшие над глазами веки, накрашенные зелеными тенями, коротко стриженные тщательно завитые волосы, что заставило Малони подумать, что женщина собиралась на какое-то торжество по окончании рабочего дня. Небрежно обрезанные у локтя рукава коричневого жакета открывали могучие руки, мускулы которых так и перекатывались под кожей, когда она методично и ловко собирала жетоны в маленькие столбики. На запястье одной руки виднелась синяя татуировка с именем Майк и сердцем, пронзенным стрелой.

— Простите, мэм, — сказал Малони, — но…

— Мисс, — поправила она его, не отрывая взгляд от жетонов.

— Видите ли, я забыл в поезде свой пакет с покупкой, — сказал он.

— В контору утерянных вещей, — сказала она, не поднимая глаз.

— Спасибо. — Он двинулся было прочь, но тут же вернулся и спросил:

— А где это, мисс? Контора утерянных вещей?

— В телефонном справочнике, — буркнула она, не прерывая своего занятия.

— Благодарю вас, — сказал он.

В конце платформы у газетного киоска он нашел телефонную будку и быстро отыскал указатель по Манхэттену. Сначала он решил проверить рубрику «Срочных перевозок Интерборо», обнаружил там «Интерборо клок компани» и «Интерборо трэкинг К°. Инк.», но там нужной организации не было. Тогда он попробовал поискать в разделе «Перевозки Бруклин Манхэттен» и нашел «Бклн Мнхтн Товар К°.» и «Бклн-Ман-Хэтн Испытательные перевозки Кансил Асе. Инк.», но в них тоже не значилась контора утерянных вещей. Тогда он просмотрел рубрику «Независимая система надземного сообщения» и нашел там «Независимая городская служба подземного сообщения г. Нью-Йорка», позвонил туда, но ответа не дождался. Он начал снова листать справочник, надеясь встретить контору утерянных вещей в рубрике «Транспортная сеть г. Нью-Йорка», но нашел только «Патрульную службу полиции транспортной системы г. Нью-Йорка», которая не могла ему помочь. Раздраженно захлопнув книгу, он снова направился к разменной будке. Женщина по-прежнему собирала жетоны в столбики, которых он насчитал штук тридцать.

— Простите, — сказал он.

— Да? — пробормотала она, не поднимая головы.

— Я не смог найти эту контору в телефонном справочнике.

— Ищите в рубрике «Нью-Йорк», — сказала она. — Город Нью-Йорк.

— Извините?

— В рубрике «Город Нью-Йорк», — повторила она, продолжая свое важное занятие.

— А, понятно, спасибо, — сказал он.

Он вернулся в телефонную будку и нашел в справочнике, всего за три страницы перед «Патрульной службой полиции транспортной сети г. Нью-Йорка», не меньше тысячи строк о различных службах города, включая часто набираемые горожанами телефонные номера организаций вроде «Городские тюрьмы» и «Транспортные лицензии», а среди них и телефон конторы утерянных вещей — МА-5-6200. А, чтоб тебе, выругался он в сердцах! Ясно, что в наше время тысячи людей забывают свои вещи в транспорте. Он выудил из кармана монетку, набрал номер и выслушал не меньше десяти длинных гудков, после чего разочарованно повесил трубку. Выловив монету из аппарата, он снова двинулся к неразговорчивой даме в разменной будке. Та в торжественном молчании продолжала вершить свой трудовой подвиг, результатом чего были уже около пятидесяти столбиков из жетонов.

— Простите, пожалуйста, — сказал он.

— Да? — бесстрастно молвила дама, упоенно складывая очередной столбик.

— Я позвонил туда, но они не отвечают.

— Кто?

— Контора утерянных вещей.

— Все правильно, — сказала она. — По субботам они не работают.

— О, — уныло протянул он. — И что же мне тогда делать с моим пакетом?

— Попробуйте обратиться в Сити-Холл.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответила она.

Он отошел от будки. Что ж, ничего не поделаешь, подумал он, я честно пытался найти пиджак, сделал все, что мог, а теперь пусть оно все катится ко всем чертям! Хотя… строго говоря, нельзя признать, что ты действительно сделал все, что мог, пока не использовал абсолютно все возможности… ведь на кону полмиллиона долларов, может, ты забыл об этом? Он вытащил из кармана оставшиеся деньги и сосчитал их. Осталось доллар и пятнадцать центов. Интересно, насколько хватит этих денег, если взять такси? Ну, во всяком случае, он сможет достаточно далеко на них уехать. Он спустился на улицу, махнул первому же такси и сказал шоферу:

— Поезжайте вдоль надземки.

— Что? — спросил шофер.

— Поезжайте вдоль линии надземки.

— То есть вдоль вон той линии, что наверху?

— Правильно.

— Докуда?

— Я пока не знаю, мне надо кое-кого найти.

— Кого же?

— Точно не могу сказать. Кого-то с полиэтиленовым пакетом в руках.

Водитель молча уставился на него, затем сказал:

— Мистер, мне нужно знать место назначения. Я должен указать его в своем путевом листке.

— О'кей, тогда запишите «Радио-Сити Мюзик-Холл».

— Вы туда хотите ехать?

— Нет, но вы можете сказать, что я попросил вас отвезти меня туда. А потом я передумаю, как только замечу кого-нибудь с моим пакетом. Мне же не запрещено передумать?

— Нет, конечно, вы имеете полное право передумать.

— Вот и хорошо, тогда пишите «Радио-Сити».

— А как вы собираетесь найти этого типа со своей сумкой?

— Ну, не знаю… Буду смотреть во все глаза, пока мы не нагоним поезд.

— Какой еще поезд?

— Который направляется в Манхэттен.

— Мистер, в Манхэттен ходят сотни поездов.

— Да, но я говорю о том, который отошел от станции несколько минут назад. Уверен, что мы можем его нагнать.

— Мистер, — сказал шофер, — честно говоря, я уже ехал в гараж, понимаете? Так что почему бы мне не помочь вам догнать ваш поезд, верно?

— Ну, это было бы просто прекрасно, — сказал Малони и протянул водителю ладонь, на которой лежали все его монеты. — Это все, что у меня осталось, здесь доллар с четвертью.

Вы просто поезжайте вперед, пока счетчик не настукает девяносто пять центов, а двадцать оставьте себе. А тогда — что ж, ничего не поделаешь, мы же пытались, верно? Не можем же мы гоняться по всему городу за этим горшком с золотом, правда?

— Да уж правда, во всяком случае, не на бакс с четвертью, — сказал водитель.

— Правильно. Так что, поехали?

— Поехали, только так мы не окажемся в Радио-Сити, — сказал шофер, включая сцепление.

— Знаю, но ведь я и не собираюсь туда ехать, вы же помните?

— Да, конечно, — сказал шофер.

— Вы забыли выбросить свой вымпел, — сказал Малони.

— Да, помню, — сказал шофер.

— Вы не скажете, сколько времени?

— Без четверти четыре, — сказал водитель. — А разве вы не знаете, что, как только я выброшу вымпел, на счетчике сразу появится тридцать пять центов?

— Знаю, конечно.

— Я хочу сказать, что на ваши деньги вы далеко не уедете. Я, правда, не знаю, какого там хлыща вы думаете догнать, но на эти деньги вы проедете совсем немного, вот что я хочу сказать.

— Я понимаю, но это только шанс, который я должен использовать, вот в чем дело, — сказал Малони. — В жизни часто случаются ситуации, когда людям приходится хвататься за малейшую возможность, чтобы достичь того, чего они хотят, вы со мной согласны?

— Ну, если вы так считаете, — сказал водитель и включил счетчик.

— Пожалуйста, поезжайте как можно медленнее, — сказал Малони. — Я должен внимательно смотреть на пешеходов, вдруг у кого-то из них окажется мой пакет.

— Мистер, вы себе представляете, сколько народу живет в Бруклине?

— Нет, точно не знаю, а сколько?

— Я сам здесь жил, — сказал водитель, — поэтому знаю, о чем говорю. В этом районе живет больше двух миллионов человек, и по субботам да еще в такую солнечную погоду можете быть уверены, что добрая половина высыпала на улицу. А из них не меньше половины — с разными пакетами в руках. Так как же вы надеетесь найти…

— Пожалуйста, медленнее, — сказал Малони.

— В этой толчее человека со своим пакетом?

— Это очень заметный пакет, — сказал Малони.

— Вот как? На нем что, ваше имя?

— Нет, на нем написано имя Джуди Бонд.

— А кто такая эта Джуди Бонд? Случайно, не родственница Джеймса Бонда? — сказал водитель, прыснув от смеха. Решив, что Малони не расслышал его остроумной шутки, он повторил:

— Я говорю, она не родственница Джеймса Бонда? — И опять весело расхохотался. — Мистер, между прочим, на счетчике уже сорок пять центов.

— Я вижу, — сказал Малони.

— Это уже почти половина ваших денег, — сказал водитель.

— Я знаю.

Как и говорил шофер, улицы были полны народу, но Малони никого не видел со своим пакетом. Он отчаянно надеялся, что пакет остался в вагоне и что он успеет его догнать, прежде чем кончатся его деньги. На счетчике было уже пятьдесят пять центов, отметил он с растущим отчаянием. Тогда он вскочит в этот поезд, хотя где же ему взять для этого денег? — заберет пакет и как следует поломает голову, чтобы вырвать у пиджака его тайну. Больше всего он надеялся именно на эту возможность, и он рассчитывал, что его деньги не кончатся до тех пор, пока он не сможет осуществить ее. На счетчике выскочила цифра шестьдесят. Но существовала и другая вероятность: его пакет схватил кто-то из пассажиров, вышел на станции и теперь торопится с ним домой, предполагая, что нашел нечто ценное, вряд ли догадываясь, что в пакете всего лишь измятый пиджак с распоротой подкладкой. Поэтому Малони зорко следил за мелькающими мимо пешеходами, переводя взгляд с них на счетчик и обратно, и вдруг где-то впереди завыла полицейская сирена.

Он напряженно подался вперед, всматриваясь в поток машин через ветровое стекло, уголком глаза заметив, что на счетчике уже семьдесят центов: ничего-то у меня не получится, все пропало!

Вокруг лестницы, ведущей на эстакаду подземки, собралась целая толпа. У тротуара стояла машина «Скорой помощи», а за ней только что подкатила и остановилась та самая полицейская машина, которая оглашала воем своей сирены все окрестности.

— Пожалуйста, потише, — сказал он водителю.

Тот послушно замедлил ход, когда они поравнялись со «скорой». Двое санитаров кого-то несли на носилках, спускаясь с платформы по лестнице. Малони не было видно человека на носилках, но зато он узнал Джорджа, шедшего рядом с ними с мрачным, расстроенным лицом. Значит, на носилках бедняга Генри, подумал Малони и злорадно улыбнулся, обрадованный, что теперь ему нечего опасаться преследования близнецов, у которых впереди совершенно другие проблемы: больница «Скорой помощи» и все такое. Сам Крюгер перестал казаться таким уж грозным, когда его гориллы оказались выведенными из строя.

Усмехаясь, Малони проговорил:

— Значит, двоих вычеркиваем.

— Простите? — сказал водитель.

— Да нет, это я про себя, — продолжая усмехаться, сказал Малони. — Поехали дальше. И помните — нельзя сказать, что скачка закончилась, когда на треке осталась хоть одна лошадь!

— Что касается вашей скачки, то она закончится ровно через двадцать центов, — сказал водитель.

— Пусть будет как будет, — сказал Малони.

— А вы, случайно, не коп? — вдруг спросил водитель.

— Нет, что вы! — сказал Малони.

— Мистер, на счетчике уже восемьдесят центов.

— Да, да, — сказал Малони. — Что ж, видно, мне так суждено, да и всего не получишь.

— Вы сказали, ваш пакет с Джуди Бонд? — спросил водитель.

— Да, а что?

— Да я только что видел девочку с таким пакетом.

— Что?! Где?

— Да вон там, впереди. Хотите, чтобы я остановился?

— Да. Где она? Где вы ее видели?

— Прямо вон там, — указал водитель. — Только ее уже не видно.

— Высадите меня, — сказал Малони.

— Минутку, сэр, — сказал водитель и положил руку на плечо Малони.

— Послушайте, я не могу потерять этот…

— Эта поездка стоила вам восемьдесят центов, а вы дали мне девяносто пять плюс двадцать на чай, — сказал водитель. — Так вот, двадцати центов больше чем достаточно за такую короткую поездку, и если вы не возражаете, я хочу дать вам пятнадцать центов сдачи.

— Хорошо, хорошо, — сказал Малон, — только пожалуйста…

— Одну минутку, сэр, пожалуйста, — сказал водитель, извлек монеты из специального устройства для мелочи и передал их Малони.

— Спасибо, — сказал Малони. — Вы сказали, это была девочка?

— Да, она несла как раз такой пакет, который вы описывали.

— Спасибо, — сказал Малони и выскочил из машины.

Он сразу помчался в указанном водителем направлении, но не видел никого со своим пакетом. Много людей несли в руках пакеты с самыми разными надписями и рекламными картинками, но среди них не было его пакета, где лежал этот проклятый пиджак.

Он бежал по тротуарам, прокладывая себе дорогу сквозь оживленную толчею, и думал: «В Нью-Йорке проблема в том, что здесь слишком много народу, это такой громадный город.

И если захочешь прогуляться, то сразу заметишь, до чего же разные районы его похожи друг на друга, за исключением, пожалуй, Манхэттена и Стейтен-Айленда. Возьми хоть этот тротуар, по которому я сейчас бегу, пробираясь между детскими колясками, ребятами, разъезжающими на роликовых коньках, старушками, остановившимися поболтать, со стайками хохочущих подростков (понятия не имею, что это за улица!), возьми хоть эту улицу и добавь сюда мясные лавки, кулинарии, бакалейные магазины, добавь обувные мастерские, галантереи, закусочные, магазины грампластинок и видеозаписей, ювелирные, овощные палатки, фотоателье, мебельные, булочные, добавь их все и получишь не неизвестную тебе улицу в Бруклине, скрытую от солнца нависающей эстакадой надземки, а какую-нибудь улицу в Куинсе под такой же эстакадой или в Бронксе — они все, конечно, разные, и все же ужасно похожи друг на друга. Я вполне мог бы искать эту девочку с пакетом Джуди Бонд на одной из этих улиц (какая жалость, что я никогда не ухаживал за девушкой, живущей в Бруклине, сейчас я бы лучше здесь ориентировался, — ведь мой Бронкс так далеко отсюда, дорогие мри, словно находится на другом конце света!)».

И все равно они так похожи между собой.

Чертовски похожи, подумал он, и вдруг его мозг пронзила такая внезапная пугающая мысль, что он встал как вкопанный посреди тротуара, чуть не забыв о своем пакете, позволяя толкать себя потоку прохожих, от изумления замерев на месте с остановившимся взглядом… «Господи! Наверняка и в Риме есть такие же улицы, затененные вот такими же эстакадами, и в Лондоне, и в Париже, не обязательно эстакадами с линией надземки, ведь у них там может и не быть таких, как у нас, красивых сооружений, поддерживающих сеть городского надземного сообщения, но я уверен, там можно увидеть то же самое, и люди там точно такие же. И точно знаю, что даже в Иокогаме точно такие же эстакады, потому что я видел это в каком-то фильме, уверен, там точно такие же люди. О Господи! Я чувствую, как будто меня размножили под копирку!»

Неужели и в Джакарте все точно так же, с ужасом подумал он.

И вдруг в суетливой толпе он увидел, как его пакет, болтающийся в чьей-то руке, заворачивает за угол. Он рванулся вперед, обогнав мальчишку на роликовых коньках, чуть не сбив двух пожилых леди в соломенных шляпках и с хозяйственными сумками, ловко увернувшись от парня, на ходу запрокинувшего голову И подставившего открытый рот под струю пива, льющегося прямо из бутылки, и увидел только исчезающий за углом дома кончик пакета, но не заметил, кто его нес, успел увидеть, только часть последнего слова из надписи: « — овку!». Он бросился к этому дому, едва не сбив с ног мужчину, тащившего елку… — что?! он обернулся на бегу — точно! В середине апреля мужчина нес елку! С ума сойти! Мимо мелькнула витрина магазина садовых принадлежностей на самом углу улицы, в витрине — сосны и елки в огромных кадках (что это? Рождество в Джакарте?), он поспешно извинился перед дамой в шелковых брюках и в туфлях на высоких каблуках, внезапно перенесясь воображением в Брентвуд, Лос-Анджелес, 49, штат Калифорния, где жила тетка Ирэн и где в 1962 году они провели все лето на отдыхе, наблюдая вот таких же пожилых леди в вечерних брюках и в туфлях, расшитых блестками, купленных в супермаркетах, все то же самое, везде то же самое! Он добежал до угла, завернул за него, и перед ним открылась огромная пустынная площадка земли, на которой стоял единственный высокий многоквартирный дом — но, увы! — никаких признаков своего пакета он не увидел.

Его пакет, который несла какая-то девочка, которую он так и не увидел, бесследно исчез.

Глава 12

ЛАДРО

Остановившись напротив, Малони насчитал в жилом доме тринадцать этажей, затем начал считать окна, чтобы прикинуть, сколько в нем квартир, получилось по десять окон на каждом этаже с фасада и, вероятно, столько же с тыльной стороны дома.

Если на каждую комнату два окна, значит, на каждом этаже минимум десять квартир, умножить на тринадцать (несчастливое число!), получается сто тридцать квартир! А что, если пакет с Джуди Бонд, который он заметил, вовсе не его пакет? Он начнет стучать во все сто тридцать квартир. Задавая их хозяевам один и тот же вопрос и натыкаясь на их недоуменные взгляды, и в результате выяснит, что кто-то из жильцов принес в таком же пакете только что купленную пижаму или женский халат! Кроме того, если он все же наткнется на свой пакет, ведь он так и не знал, что ему делать с пиджаком. Это знают К, и его бандиты, но, когда он их видел в последний раз, у них были кое-какие свои проблемы в синагоге. Остается Мак-Рэди, подумал Малони, и тут же подозвал новое такси, хладнокровно решил пойти на некоторый обман водителя, но… «на войне как на войне», и Малони назвал шоферу адрес мастерской Мак-Рэди в Куинсе.

Этот визит будет последним звеном в цепи расследования, решил он.

«Если я видел именно свой пакет, то я знаю, где мне его найти — здесь только одно жилое здание, и девочка могла войти только в него, или просто растворилась в воздухе. С другой стороны, тайна пиджака известна К., Мак-Рэди и Пэрселу. Так что лучше всего предложить им равноправное партнерство: я говорю вам, где добыть пиджак, а вы мне — как получить деньги, о'кей? Чем не сделка?

Ну уж нет, скажут они, и проломят мне голову.

Но в этом случае не получат своего драгоценного пиджака.

Будем надеяться, что они предпочтут обладать им, а не моей головой».

— У вас какое-то горе? — спросил водитель.

— Нет, во всяком случае, это случилось не сейчас.

— Я подумал, что у вас умер кто-то из близких, раз вы направляетесь в мастерскую гравера.

— Нет, я еду туда, чтобы довести до конца одну очень крупную сделку.

— А, вы тоже занимаетесь этим бизнесом.

— Нет, я… — Малони в нерешительности замолчал.

Он чуть было не сказал: «Я продаю энциклопедии», хотя не занимался этим больше года.

— Я игрок, — быстро сказал он.

— Можно сказать, я тоже каждый раз пускаюсь в рискованную игру, когда беру пассажира, — сказал водитель, отчего Малони ощутил сильное чувство неловкости. У него в кармане было всего пятнадцать центов, а на счетчике уже натикало сорок.

— В самом деле? — спросил он.

— Конечно, вы бы мне просто не поверили, скажи я вам, сколько раз в году меня надувают, — продолжал водитель. — Вы и представить себе не можете, что за подлецы живут в этом мерзком городишке!

— Нет, правда?

— Чистая правда, сэр. Вот как-то раз сажаю я парочку парней, — сказал водитель. — Выглядят они вполне респектабельными джентльменами, одеты чисто и опрятно, ну как вот вы. Приезжаем мы на место, они выходят и говорят, что сразу же вернутся, и просят меня подождать, а сами — фрр! Исчезают! Все, нет их!

— Неужели? — поперхнувшись, выговорил Малони. Он думал исчезнуть точно таким же образом, но сейчас уже сомневался, хватит ли у него смелости на этот трюк. — И что же… и что вы обычно делаете, когда случается что-нибудь подобное?

— Я-то? Жду пассажира, а что мне еще делать?

— Сколько же времени вы его ждете?

— А сколько придется, пять минут, десять, двадцать, иногда даже полчаса, пока до меня не дойдет, что меня снова провели. — Водитель пожал плечами. — Ну а тогда, ясное дело, уезжаю. А что еще прикажете делать? Эта проклятая работа — сплошной риск.

Уж лучше бы я гравировал надгробия, как вы.

— Да нет, я же не занимаюсь этим делом, — сказал Малони.

— А, ну да, — сказал водитель. — И вы думаете, наш мэр хоть немного о нас думает? Мы вынуждены буквально зубами выдирать все, что нам достается в этом проклятом городе, мы вроде китайских кули, не хватает только их соломенных шляп, а так мы таскаем на себе людей, чуть не подыхая на каждом шагу, будь оно все проклято! А вы каким делом занимаетесь, сказали вы?

— Я игрок.

— Играете на скачках, да?

— Да, на скачках, и не только там.

— А где же еще?

— В карты играю, в рулетку. — Малони пожал плечами. — Да вы, наверное, сами знаете.

— Хоть иногда выигрываете? — спросил водитель.

— Разумеется, — сказал Малони.

— А какой у вас был самый крупный выигрыш?

— Ну… — Малони снова замялся. Как-то раз он выиграл целых сто шестьдесят пять долларов на Дейли-Дабл в Юнкер-Рейсвей, это и был его самый большой выигрыш. — Однажды я выиграл… гм… около трех тысяч в Хайэли. Я ездил туда зимой. — Он помолчал и добавил:

— Я каждую зиму туда езжу.

— Вот это жизнь! — сказал водитель.

— Да, такая жизнь по мне, — сказал Малони.

— Вы женаты?

— Нет, нет, — сказал Малони.

— У меня есть старуха, которую я готов вам уступить за жетончик на подземку, — сказал водитель и засмеялся. — А еще три мальчишки-шалопая, один возится с мальчишками, другой — со своим горшком, а третий пока сам с собой. — Он снова засмеялся. — Их я даю в придачу к своей старухе за тот же самый жетончик.

— О нет, благодарю, — смеясь, сказал Малони, — Я предпочитаю свою свободную и независимую жизнь.

— Да уж, видать, она у вас и в самом деле легкая и беззаботная, — сказал шофер.

— Что верно, то верно.

— Надо же, три тысячи долларов, а? Недурно!

— Простите?

— Ну, этот ваш выигрыш в Хайэли.

— А, да, — сказал Малони. — Мне ведь еще один раз здорово повезло в Черчилль-Даунс, там я выиграл целую кучу денег.

— Это где-то в Англии? — спросил водитель.

— Нет, — сказал Малони, — Черчилдь-Дауно в Кентукки, я туда каждый год езжу на Дерби.

— А, ну, конечно, это в Кентукки, — сказал водитель. — Вот уж вы поездили по стране, верно?

— Да, все время в разъездах.

— Сказать правду, я вам завидую, мистер, — сказал водитель, — Правда, завидую. Я тут на днях прихожу домой, а мой сын, проклятый гомик, сидит на коленях у другого парня, представляете, прямо у меня в гостиной! Так я чуть не убил его. «Эй ты, гнусный щенок, — говорю я, — убирайся из моего дома со своим шелудивым извращением». И вы знаете, что он мне ответил? «Что ты понимаешь в любви, отец?» Что я понимаю в любви, представляете? А кто его создал, этого фрукта?

— Такое услышать — похуже, чем получить укус змеи, — сказал Малони.

— То-то и оно, — сказал водитель.

Они ехали уже вдоль церковной ограды, приближаясь к мастерской Мак-Рэда. Малони ужасно не хотелось добавлять неприятностей водителю, но ему ничего не оставалось, как только в свою очередь надуть его. Неожиданно у него мелькнула блестящая идея, или он убедил себя в этом, совершенно забыв, что только что собирался обмануть водителя.

— Послушайте, — сказал он. — Я собираюсь сразу же вернуться, вы не могли бы подождать меня?

— Чтобы вы меня облапошили? — сказал водитель и засмеялся.

— Ну, что вы, — смущенно сказал Малони. — Я действительно вернусь. Но если вы предпочитаете, чтобы я заплатил вам до того как выйду…

— Ладно, чего уж там, думаю, я могу узнать настоящего джентльмена по внешности, — сказал водитель. — Это ваше заведение прямо здесь, впереди, да?

— Да, вон там.

— Вы ведь там недолго пробудете?

— Да нет, всего несколько минут.

— Я вас подожду, — сказал водитель. — Все равно мне возвращаться в гараж, а он в Саттере. Вы ведь знаете Бруклин?

— Не очень хорошо.

— Ну, не важно, это как раз недалеко от того места, где я посадил вас. Но только постарайтесь недолго, ладно? Уже… — Он взглянул на часы. — Уже без двадцати пять, я должен был вернуться в гараж десять минут назад. О'кей?

— Хорошо, — сказал Малони и открыл дверцу. — Спасибо вам за ваши добрые слова.

— За какие слова?

— Насчет… ну, вы сказали, по мне сразу видно джентльмена. Спасибо.

— Да ладно, чего там, — сказал водитель, смущенно улыбаясь.

Малони двинулся по дорожке, усыпанной гравием, размышляя, не слишком ли он рискует, собираясь вот так внезапно нагрянуть к Мак-Рэди, не предупредив его о визите по телефону.

А что, если в коттедже находится К, и Пэрсел, которые начнут палить из револьверов, как только он откроет дверь? Он заметил, что окно, из которого он выскочил накануне, так и осталось распахнутым, и, не желая терять время на поиски телефонной будки, решил подкрасться к окну и произвести рекогносцировку на местности. На цыпочках покинув дорожку, он нырнул под окно, а потом осторожно поднял голову, заглядывая в комнату поверх подоконника.

В комнате находился один Мак-Рэди.

Он стоял у календаря с гробницей Тутанхамона, где рядом на стене висел телефонный аппарат, держа у уха трубку и напряженно слушая. Время от времени он кивал, потом наконец закричал:

— Да, да, сеньор Ладро, я понимаю! Но… — Он снова замолчал, слушая собеседника. — Да, — сказал он, — это непростительно — упустить покойника, я с вами полностью согласен. Но, синьор Ладро, должен сказать, что тоже не могу оправдать ваш звонок. Я думал, мы договорились… да, да… да, но… да… что?

Разумеется, покойник был одет соответственным образом. Да, конечно, и костюм тоже пропал. Да, включая пиджак. Но я уже сказал вам, что мы принимаем все меры, чтобы найти покойника. Ну, конечно, и пиджак тоже.

Малони весь обратился в слух. Продолжай, думал он, говори, Мак-Рэди. Расскажи этому милому джентльмену — который определенно один из боссов вашей международной банды, судя по твоему подобострастному тону, — расскажи ему все о пиджаке.

— Восемь, — сказал Мак-Рэди.

Восемь, повторил про себя Малони.

— Нет, от пяти до шести, — сказал Мак-Рэди.

От пяти до шести, запоминал Малони.

— Верно, три, — сказал Мак-Рэди.

О, теперь — три, повторил Малони.

— Нет, десять, одиннадцать и девять, в таком порядке.

О Господи, думал Малони, как бы все это запомнить!

— Синьор Ладро, я действительно считаю, что обсуждать… да, я прекрасно понимаю вашу тревогу, но мы думаем, лучше не поддерживать связь… да, понимаю. Но здесь, в Нью-Йорке, это дело довольно сложное. Несчастный случай произошел всего две ночи назад, понимаете, и можно сказать, тело еще не остыло, вы меня понимаете? Хорошо, я этому рад.

О чем они, гадал Малони. Черт побери, Мак-Рэди, о чем ты толкуешь?

— Ну, все, что я могу сделать, это еще раз заверить вас, что мы делаем все возможное, чтобы найти их. Да, прикреплены совершенно надежно, так что на этот счет не беспокойтесь. Кроме того, синьор Ладро, вы же знаете, что мы провернули небольшой трюк, так что абсолютно уверены, что все цело. Нет, на все сто процентов мы не можем быть уверены, но все же… Что? Мы их продырявили. Да, каждый.

То есть как это, недоумевал про себя Малони.

— Нет, конечно, прежде чем покрасили, — сказал Мак-Рэди.

Ерунду какую-то несет, нахмурившись, подумал Малони.

— Конечно в черный, — сказал гравер.

Чертова тарабарщина!

— Правильно, — сказал Мак-Рэди, — разумеется, вы все получите, синьор Ладро, только придется немного подождать. Мы отправим вам гроб, как только все снова организуем… Мы понимаем, что таково требование семьи, и изо всех сил стараемся его выполнить. Спасибо. Спасибо, синьор Ладро. Да, я вам очень благодарен. Мне тоже приятно было вас слышать, синьор Ладро. Спасибо. Пожалуйста, передайте от меня привет Бианке. Чао.

Мак-Рэди повесил трубку, достал из заднего кармана брюк носовой платок и вытер пот со лба. Стоя снаружи, Малони лихорадочно размышлял. Мак-Рэди назвал ряд чисел: восемь, три, девять, одиннадцать, которые с трудом запоминались: не был ли это какой-то условный код? А когда он сказал: «От пяти до шести», что он имел в виду, какой-то отрезок времени? Если да, то говорил он о нью-йоркском времени или о римском? И как же все эти цифры связаны с пиджаком или с клочками газеты? Просто голову сломаешь…

Стоп! Ведь Мак-Рэди сказал, что несчастный случай произошел две ночи назад! Значит, он говорил не о той аварии, в которой погибли Гауд и его помощники, потому что это случилось только накануне вечером. Следовательно, он имел в виду нечто другое, какую-то историю, которая «еще не остыла», если я правильно запомнил, и которая здесь, в Нью-Йорке, считалась очень сложным делом. Что же это могло быть?

Еще он сказал, что они их продырявили, причем каждого. Не говорил ли он о тех троих, что погибли во время автокатастрофы?

Но нет, как он мог говорить о них! Ведь это ребята Крюгера подстроили ту аварию и стреляли в пассажиров, сопровождающих гроб. Может быть, еще какая-то перестрелка, вроде гангстерской разборки или обмена заказными убийствами: мы убиваем кого-то здесь, в Нью-Йорке, а вы — кого-то в Риме, этакая взаимопомощь… Но зачем тогда им понадобилось хватать на Четырнадцатой улице какого-то случайного прохожего на роль покойника, почему не воспользоваться настоящим трупом? Тем более, что у них определенно был выбор: в результате предположительной перестрелки у них оказалось несколько трупов, ведь Мак-Рэди четко и ясно сказал: «Мы их продырявили»; не его или ее, а их. И с какой стати было красить в черный жертвы перестрелки?

Мак-Рэди сказал: «Конечно в черный».

Мелани на греческом обозначает «черная».

Что значит черный?

Черным был пиджак, черной была подкладка и пуговицы, гроб был…

— О Господи! — ахнул Малони. — Восемь и три!

О Святая Богородица! Ах ты, сукин сын Малони, умница какая, ты подумай! Восемь — от пяти до шести! Ну и гений же ты, Малони, ты снова поймал фортуну за хвост! Все-таки ты сумел разгадать их хитрость, ты проник в их тайные замыслы, ты понял все, что они сделали и собирались еще сделать! Ну и ловкач же ты!

От избытка чувств он выпрямился, встал с корточек.

«Итак, необходимо срочно вернуться в Бруклин и отыскать там девочку, у которой мой пакет. Вы мне больше не понадобитесь, уважаемые господа, ни ты, Пэрсел, ни ты. К., благодарю вас и прощайте!»

Нуждались в них или нет, но именно в этот момент зловещие сообщения появились в начале подъездной дорожки в том самом черном «кадиллаке», который подхватил Малони на Четырнадцатой улице. Малони показалось, что после схватки с Соломоном и его единоверцами они выглядели весьма потрепанными.

«Я слишком близко к победе, подумал он, чтобы остановиться, несмотря на опасность. Я прошел все стадии игры по своей системе, удваивал ставку и отступал, снова увеличивал и еще дальше отступал, но сейчас я решительно намерен добраться до самой Джакарты, где по этой же знаменитой „Системе Малони“ стану играть на тараканьих бегах и на регате китайских джонок, сейчас я готов на все, джентльмены, и вам меня не остановить!»

Он бросился бежать к такси, ожидавшему его на улице.

К, и Парсел уже заметили его и дали задний ход, пятясь к выезду, когда он рванул дверцу такси и скрючился на заднем сиденье.

— Это бандиты, те парни в «кадиллаке»! — сказал он водителю. — Скорей увезите меня отсюда, скорее!

Водитель тут же выжал сцепление и рванул машину с места, по-видимому, в полном восторге от неожиданного приключения, которое хоть ненадолго могло отвлечь его от горьких размышлений о своих неудачливых сыновьях.

— А что, они что-нибудь стащили? — спросил он.

— Они украли порядка полмиллиона долларов, кажется, в Италии.

— Неплохая пожива, — сказал водитель.

— Что и говорить, — сказал Малони. — Дружище, если вы увезете меня туда, где мне не будет грозить опасность быть схваченным и убитым этими бандитами, я дам вам вознаграждение в пять тысяч долларов, что составляет пять процентов от всей суммы, думаю, это будут самые крупные чаевые за всю вашу жизнь.

— Заметано, — сказал водитель.

— Поделим это богатство, — сказал Малони, — какого черта!

Вы бывали в Джакарте?

— Я не был даже в Питтсбурге.

— Джакарта гораздо лучше.

— Охотно верю, — сказал водитель. — А где она, эта Джакарта?

— Джакарта в Индонезии, — сказал Малони. — Это столица Индонезии, которая находится в основании треугольника, вершина которого упирается в Филиппины и указывает на Японию. — Малони вспомнил том энциклопедии «Д — ДР». — В Джакарте существуют потрясающие тараканьи бега, — У меня на кухне эти самые тараканьи бега можно наблюдать каждую ночь, — сказал водитель.

— Смотри, приятель, они нагоняют нас, — сказал Малони, взглянув в заднее окно.

— Не беспокойтесь, не догонят, — сказал водитель и выжал газ до отказа.

Потрясающая гонка, подумал Малони, если только в результате меня не убьют. Почти такая же волнующая, какая была в моей жизни только однажды, но с тех пор прошло много времени, и тогда на карте не стояла моя жизнь и полмиллиона долларов. Тогда единственной ставкой была Ирэн. Она оказалась в роли преследуемой дичи, а я — охотника, и это была настоящая безумная охота, которая началась на углу Уэст-Энд-авеню и Семьдесят восьмой улицы, где жила Ирэн, и закончилась в Клойстерсе.

Интересное совпадение — та охота началась почти так же, как сейчас — с неожиданного появления двух мужчин. Разумеется, те двое, что оказались в тот день в квартире Ирэн, были ни К, и ни Пэрсел, а двое преподавателей философии, с которыми она познакомилась месяц назад, когда в начале лета ездила к своей тетке в Брентвуд. Лос-Анджелес, 49. Это было в июле, я даже помню точную дату — суббота 20 июля, и у Ирэн тоже были достаточно веские причины помнить этот день, потому что именно тогда мы с ней заключили нерушимое, как мы думали, соглашение, которое позднее оказалось очень легко разорвать, как И вообще всякий мирный договор. Но в то время я этого не знал, тогда я был холостяком двадцати девяти лет и с удовольствием вел весьма беззаботную жизнь. Я только что начал работать в «Эдьюкейшн энциклопедия компани» после окончания двухлетнего срока службы в армии и выпуска (ха!) из Сити-колледжа, после того как сменил несколько совершенно не связанных между собой мест работы. С Ирэн я познакомился в апреле на танцах, которые устраивали «Сыновья Ирландии» на Фордхемроуд, и с того вечера два или три раза приглашал ее на танцы, потом провожал в аэропорт, который тогда назывался Айдлуайлд, когда она улетала, нанося свой ежегодный визит к тетушке Бренвуд, как мы ее называли, не подозревая, что там она познакомится с этими очень милыми преподавателями философии из университета Лос-Анджелеса. Тем более не предполагая, что в июле они прилетят в Нью-Йорк и, естественно, вспомнят о веселой рыжеволосой девушке, которую они учили виндсерфингу на пляже в Санта-Монике однажды в субботу, когда тетушка Брентвуд вышла за покупками в своих золотистых слаксах и в туфлях на высоком каблуке.

Нью-Йорк в июле — настоящий летний праздник даже без внезапного визита двух преподавателей. В семь утра в тот июльский день было плюс семьдесят девять градусов и ожидалось, что к концу дня температура повысится до плюс девяноста пяти. В соединении с влажностью жара стояла непереносимая (не столько жара, сколько влажность), даже если бы Бюро погоды не придумало свой «индекс дискомфорта», ужасный эвфемизм! Малони проснулся в половине одиннадцатого во влажной постели со сбившимися простынями и сразу же позвонил Ирэн, чтобы спросить, не хочет ли она пойти на пляж, усмехнулся, когда она сказала: «О Господи, конечно!» — и отправился на кухню, где не торопясь позавтракал апельсиновым соком, яичницей-болтуньей и кофе с тостами.

Затем он надел плавки, свои старые армейские брюки, спустился вниз к старенькому «шевроле», успев выехать до того, как улицу плотно забили паркующиеся на день машины, и подкатил к Уэст-Энд-авеню как раз в тот момент, когда Ирэн выходила из дома в сопровождении двух загорелых красавцев, которые, как он позже узнал и сначала не мог этому поверить, преподавали философию в университете Лос-Анджелеса.

Он не мог понять, почему она вышла из дома, не дождавшись его, хотя он и опоздал на целый час (он постоянно опаздывал на свидания, она уже это знала). Двое стройных, широкоплечих мужчин шли по бокам, сопровождая Ирэн как военный конвой (уж не похитили ли ее, в панике подумал он) и вели ее к поставленному в запрещенном месте у пожарного крана синему «крайслеру» с откидным верхом, который в данный момент был опущен. Затормозив у тротуара, пораженный до глубины души Малони растерянно окликнул ее, но она только обернулась, помахала ему рукой и улыбнулась, затем забралась в «крайслер», который, оказывается, имел калифорнийские номера и лисий хвост, привязанный к торчащей из машины антенне. Радио извергало оглушительную мелодию в стиле кантри-вестерн, предтечи сегодняшнего рок-н-ролла, бесцеремонно взрывая тишину улицы, придавленной июльским зноем. Мягко заурчав, «крайслер» отъехал, рассыпая в стороны, словно брызги калифорнийского прибоя, дикие ритмы рок-н-ролла, увозя самоуверенных загорелых богов, наглых похитителей ирландской девушки, демонстрируя мощь и элегантность своей колесницы. У Малони вырвалось только растерянное и жалкое восклицание.

Он вылез из своей видавшей виды машины и остановился посередине улицы, глядя вслед удаляющемуся авто. «Они увозят мою девушку!» — подумал он, и с этого мгновения охота началась.

В рыке моторов охота неслась по Уэст-Энд-авеню до Девяносто шестой улицы, старенький «шевроле» отчаянно состязался с легким на ходу, овеянным музыкой «крайслером», что ему удавалось только потому, что калифорнийские преподаватели (только через три недели он смирился с тем фактом, что они действительно были преподавателями философии) не успели ознакомиться с работой светофоров в Нью-Йорке и почти на каждом перекрестке останавливались перед красным светом, в то время как Малони чуть придерживал скорость, дожидаясь зеленого, и неуклонно нагонял их — вот где таился зародыш «Системы Малони!» Он не упускал из виду развевающиеся на ветру золотисто-рыжие волосы Ирэн, которая время от времени оборачивалась, уверенная, что он едет позади, и требовала от своих ученых друзей нажать на газ, от души наслаждаясь этой гонкой, тогда как он втихомолку проклинал все на свете и только молился, чтобы не перегрелся мотор.

«Крайслер» свернул на Девяносто шестую и понесся под уклон прямо к Генри-Гудзон-Парквэй, оставляя за собой шлейф пыли, от которой Малони расчихался, но тут же взвизгнул тормозами и остановился, когда с правой стороны дороги из гаража неожиданно выкатил бензовоз. Это произошло перед самым виадуком, и Малони снова нагнал их, хотя его очень тревожило, что на Парквэе они смогут развить полную скорость, на которую способен их роскошный лимузин. Он с силой нажал на педаль акселератора — охота становилась все более захватывающей и волнующей. Ирэн начала представляться ему прекрасной лесной феей, похищенной грубыми варварами, которую он должен спасти, у него были стихи, посвященные девушкам с лукавой улыбкой и огненно-рыжими волосами — и услышал, как его храбрый «шевроле» взревел всеми шестью цилиндрами, и подумал: «Ну, давай, Бесси! (он впервые обратится к своей машине по имени), давай, мы должны догнать эту чертову субмарину!» Субмарина летела впереди, разбрасывая вокруг удалые звуки кантри-мьюзик». которая наверняка ловилась на коротких волнах откуда-то издалека, вероятно, из Калифорнии, распустив по ветру лисий хвост, предоставив «шевроле» Малони беспомощно рычать и извергать дым у знака «Полный стоп».

Они были очень умными, эти жалкие преподавателишки из Калифорнии, и забыли только одно, но очень существенное положение, когда на всем скаку вылетели на Парквэй, где слева сверкал под солнцем Гудзон, а впереди висел мост Джорджа Вашингтона, стрелой пронзающий Нью-Йорк и Нью-Джерси, они забыли простой закон Форда, который гласит, что движение автомобиля находится в прямой зависимости от количества бензина в его баке.

Они использовали весь запас бензина, не дотянув ярдов пятьсот до заправочной станции, и оба парня выскочили, как сумасшедшие, из автомобиля и помчались по обочине дороги, рискуя попасть под колеса машин, несущихся стремительным потоком, оглядываясь назад и крича что-то ободряющее Ирэн, которая весело хохотала, встав на переднее сиденье «крайслера», когда на запыхавшемся «шевроле» появился Малони. Взглядом опытного охотника он сразу оценил ситуацию: загорелые боги оказались без горючего и теперь трусили к заправочной станции, чтобы наполнить канистры, Ирэн осталась в автомобиле одна, он только сейчас разглядел, что на ней было ярко-желтое платье, во встрепанных ветром рыжих волосах вилась желтая ленточка, а на лукавой мордашке порхала дерзкая и веселая улыбка — она поддразнивала его, эта прелестная ирландская ведьма, она подзадоривала его на то, чтобы выкрасть ее у похитителей.

Что он и сделал!

Он остановил свою старенькую скромную машину рядом с блестящей калифорнийской субмариной, рывком распахнул дверцу, ворвался внутрь и схватил в охапку свою смеющуюся добычу, взлетела юбка, мелькнули белые трусики, она взвизгнула от восторга (о, он готов был заняться с ней любовью прямо здесь, у обочины оживленного Парквэя!), раз — он обежал нос «крайслера», два — он швырнул Ирэн на переднее сиденье своей машины, три — машина сразу же рванулась с моста, и четыре — ф-р-р — они умчались, оставив за собой густое облако выхлопных газов — ищи ветра в поле!

— Эй! — жалобно взвыли стройные красавцы, как недавно сам Малони у дома — Ирэн.

— Хо-хо! — крикнул Малони, когда «шевроле» вихрем промчался мимо них с Ирэн, задыхающейся от смеха, со сверкающими зелеными глазами и длинными прядями огненных волос, которые ветер озорно швырял ей в лицо.

— Я люблю тебя! — крикнул Малони, и она вдруг перестала смеяться.

— Прости? — сказала она.

— Ты, прелестная колдунья и ведьма, я люблю тебя! — сказал он. — Я схожу с ума от тебя!

— Ну и ну, — сказала она и притихла, пока он бешено мчался по шоссе, поглядывая в зеркальце заднего обзора и заметив отъезжающую от тротуара длинную синюю субмарину. «Но они не знают Нью-Йорка, справедливо заключил он, эти отважные калифорнийские пловцы на сэрфборде, они не подозревают о существовании укромной бухточки под названием Клойстерс, ага! — подумал он, — я собью их со следа!»

— Я умчу тебя от твоих калифорнийских сэрфбордистов! — сказал он Ирэн.

— Да они преподаватели, — ответила она, — Ха, как же, поверил я!

Клойстерс изнемогал под жаркий июльским солнцем, накалившем древние скалы, над яркими цветами, пестреющими на зеленой лужайке, в звенящей тишине лениво жужжали насекомые. Они с Ирэн занимались любовью на холме в тени стен старинного храма, обращенного провалами окон к Гудзону, что выглядело отчасти кощунственно, но вместе с тем безумно смело и рискованно.

— Я обожаю тебя, м-м-м, я схожу с ума от твоих губ, твоих глаз, твоих ног, твоих маленьких дерзких грудей…

— Маленьких?! — возопила она.

— О, ты вся — персик и сливки, мягкая, округлая и совершенная, о, я хочу на тебе жениться! — сказал он.

— Когда? — спросила она.

— Сейчас, — сказал он.

— Сейчас лучше просто люби меня, — сказала она. — И думай только об этом. Ты сможешь жениться на мне потом, если хочешь.

Вот какая это была великолепная гонка, вот как он ее закончил — жарко обнимая Ирэн в желтом шелковом платье, задравшемся до талии, в то время как их могли видеть с автодороги, расположенной внизу, но тогда это их не волновало, хотя позже, намного позже Ирэн не решилась заняться любовью на колесе обозрения. Тот день был самым захватывающим в его жизни, в тот день он впервые познал головокружительное возбуждение, исходящее от Ирэн, тот день до сих пор так и остался самым восхитительным и волнующим, даже сегодня, когда его преследовали два бандита в сверкающем черным лаком «кадиллаке», пытаясь помешать ему стать обладателем пиджака стоимостью в полмиллиона долларов.

— Они все еще сзади? — спросил водитель.

— Нет, кажется, они нас потеряли, — сказал Малони, не вполне в этом уверенный.

Глава 13

МЕЛИССА

Малони попросил водителя подождать и направился в подъезд жилого дома, раздумывая, откуда лучше начать поиски пакета — с первого или с верхнего этажа. Часы в вестибюле показывали двадцать пять минут шестого, а значит, каждая уважающая себя домохозяйка уже готовила обед для своего семейства. Не очень-то подходящее время звонить в квартиры и отрывать их от дела, но его подстегивало преследование бандитов. Он начал жалеть о данном водителю обещании поделиться с ним богатством. В конце концов, ведь это именно он подвергался всем опасностям, связанным с поиском пиджака, он сам догадался, почему пиджак представляет такую ценность, он поставил на пиджак со вчерашнего утра, какого же черта он должен подарить водителю целый процент от громадной суммы только за то, что тот отвез его из Бруклина в Куинс и обратно? Ладно, решил он, мы еще пересмотрим нашу договоренность после того, как я обнаружу пиджак, сейчас главное — это найти его.

«И все-таки, с какого же этажа мне лучше начать, — гадал он. — Пожалуй, всегда целесообразнее начинать снизу, а затем двигаться наверх, так что начну-ка я с самого низа, то есть с подвала.

Я могу застать там какую-нибудь женщину, которая не успела управиться со стиркой белья, и, поговорив с ней, таким образом избегну повтора, что может произойти, если я спущусь в подвал в конце обхода дома, — я могу наткнуться там на того, кого уже спрашивал. Да, самое лучшее — начать с подвала, что я и сделаю.

Какая-то смутная, тревожная мысль мелькнула у него в мозгу, но он не успел осознать, какая именно. Вместо этого он уже прикидывал, куда ему лучше отправиться, когда он добудет пиджак — в Джакарту, Монте-Карло или в Лондон (где, так уж случилось, беби, играют решительно во все!). А может, уехать на Сицилию, где сможет жить как король всего на два доллара в неделю, играя в Боссе с тамошними мафиози. Все эти блистательные идеи роились у него в мозгу, но, понятно, сначала необходимо завладеть пиджаком. И все же за этими мечтами его беспокоило нечто неопределенное, но он никак не мог додуматься, что это могло быть.

Однако что-то было. Что-то непонятное и тревожащее.

В подвале он застал только одну женщину, которая доставала из стиральной машины влажное белье. Он приблизился к ней и спросил, не подбирала ли она сегодня утром в вагоне подземки пакет с Джуди Бонд, потому что этот пакет принадлежит ему, и он с удовольствием предложил бы вознаграждение за его возврат, потому что находящийся в нем пиджак дорог ему как память (он воспользовался ироничным объяснением К.). Женщина была очень приятной внешности, немного похожей на Ирэн, тоже ирландского типа, но не такой красивой, ей было лет тридцать пять и вокруг ясных глубоких глаз уже появилась сеточка морщинок. «О Господи, — сказала она, — я бы с радостью вам помогла, сэр, но, видите ли, сегодня я встала в половине шестого, чтобы приготовить завтрак мужу, который собрался половить рыбу на Лонг-Айленд-Саунд, так вот я приготовила ему завтрак, подняла детей накормила и одела их, чтобы они пошли в Проспект-парк, где их школа устраивала пикник, и еще сделала им бутерброды и завернула их, чтобы дети взяли с собой завтрак.

А потом вытерла в квартире пыль, и тут моя свекровь спустилась к ленчу, который я должна была сделать для нее, она очень любит жареную курицу, так что я приготовила ей ленч, а потом поменяла чехлы на мебели, вывела пятно с ковра в гостиной, которое посадила наша собака, и еще ждала электрика, который должен был прийти и починить дверцу холодильника, там не выключался свет, когда дверца закрывается, а он не приходил до трех часов и сделал ее только к четырем, мне это стоило пять долларов за вызов и доллар семьдесят за починку. А тут как раз вернулся муж и принес такую замечательную камбалу, так что мне пришлось почистить ее и положить в холодильник, а там опять не выключается свет, а ведь прошло только десять минут, как ушел электрик, вы подумайте! Ну и потом, уже около половины пятого я спустилась сюда постирать и, как видите, я только вынимаю последнюю партию белья, а мне еще нужно развесить его, потом подняться к себе и приготовить обед на всю семью, а дети должны вернуться уже к шести, если автобус приедет за ними вовремя, так что, как видите, сегодня я никуда не выходила и не ездила, тем более подземкой, и не находила там вашего пакета, который вам так дорог, честное слово, мне ужасно жалко».

Малони поблагодарил ее и двинулся было к выходу, как вдруг услышал голоса, доносящиеся из маленькой комнатки рядом с шахтой мусоросжигательной печки. Он решительно направился туда, ожидая увидеть там еще нескольких женщин, болтающих о своих дневных заботах, и был очень разочарован, застав там только трех девочек, сидящих за низеньким столиком и увлеченно играющих в джеки[17]. Комнатка была побелена известкой и увешана забавными картинками, изображающими героев детских мультфильмов, здесь были Том и Джерри, Скрипи и старый король Коул и Белоснежка со своими веселыми гномами, и много чего еще. Голая электрическая лампочка свисала на шнуре над столом, ножки которого оказались подпиленными, чтобы за ним можно было поставить четыре маленьких детских стульчика. Сам стол был выкрашен в ярко-желтый цвет, а стулья — в ярко-розовый. Девчушкам было лет по восемь, на них были синие платьица, которые приятно сочетались с желтым столом, розовыми стульями, белыми стенами и яркими картинками из детских сказок. Они азартно вскрикивали, целиком поглощенные игрой, и не обращали ни малейшего внимания на остановившегося в дверном проеме и наблюдающего за ними Малони. Он собирался так и уйти незамеченным, но в последний момент заметил что-то знакомое на полу рядом с розовым стульчиком в конце стола, который занимала темноволосая девочка.

Это был пакет с Джуди Бонд.

У него бешено подпрыгнуло сердце.

Он сразу узнал шуструю курносую девочку, которая сидела напротив него со своей толстой мамашей в вагоне подземки. Он шагнул в комнату и теперь заметил, что девочка крепко сжимает ручки пакета маленькой пухлой ручкой. Она взглянула на него, когда он нерешительно затоптался на месте, ее темные глаза холодно и медленно осматривали его, словно оценивая.

— Привет, — неуверенно сказал Малони.

— Привет, — прочирикали две другие девчушки, но эта темноволосая не ответила на приветствие, а, наоборот, продолжала напряженно и подозрительно наблюдать за ним, все так же крепко вцепившись в пакет.

— Извини меня, девочка, — сказал он, — но это твой пакет?

— Да, мой, — не отрывая от Малони взгляда, ответила она высоким тонким голосом, который, казалось, исходил из ее курносого носика, так как рот оставался плотно сжатым.

— А ты уверена, что не нашла его в вагоне подземки? — спросил Малони и улыбнулся.

— Да, я нашла его там, но все равно теперь он мой, — сказала она. — Что упало, то пропало, ко мне на руки попало!

— Правильно, Мелисса, — сказала одна из ее подружек. — Что упало, то пропало.

Малони хотелось придушить ее, но вместо этого он кисло улыбнулся и постарался взять себя в руки.

— Ты, случайно, не нашла в этом пакете пиджак? — спросил он.

— Нашла, — сказала Мелисса.

— Так этот пиджак — мой, — сказал Малони.

— Нет, мой, — ответила она. — Что упало, то пропало.

— Правильно, ко мне на руки попало, — сказала та же девочка.

Это была тостушка с веснушками на носу и с проволочкой для исправления зубов. Она сидела справа от Мелиссы, как какой-нибудь адвокат своей подружки, и, уперев полные ручки в бедра, смотрела на Малони с нескрываемой враждебностью.

— Этот пиджак имеет для меня сентиментальную ценность. — Малони постарался придать своему голосу трогательную патетичность.

— Что это значит — сентиментальная ценность? — спросила третья девочка.

— Ну, понимаешь, у меня с ним связаны некоторые воспоминания, поэтому он мне очень дорог, — сказал Малони.

— Мне он тоже дорог, — сказала Мелисса.

— Он ей тоже дорог, — пропищала ее добровольная заступница.

— Спасибо, Фрида, — сказала ей Мелисса.

— Ну, сама подумай, — сказал Малони как можно спокойнее и убедительнее, — как может быть тебе дорог чужой пиджак с разорванной подкладкой и…

— Из него можно много чего сделать, — сказала Мелисса, не отводя пристального взгляда от его лица.

Он считал, что такой немигающий взгляд свойствен только змеям (см, том ЗА — ЗЯ), но, очевидно, у Мелиссы было подобное им строение глаз с кожистой складкой над ними, она совершенно не моргала и ни на минуту не ослабляла мертвую хватку своего кулачка, держащего пакет.

— Назови мне хоть одну вещь, которую ты сможешь сделать из моего пиджака, — сказал Малони.

— Я могу разрезать его на лоскутки, — сказала Мелисса и неприятно захихикала.

— Точно, она может нарезать из него лоскутков, — так же с торжеством засмеявшись, сказала Фрида.

— На что разорвать его? — спросила третья девочка, очевидно, слегка глуховатая.

— Да на лоскутки, Хильда, — продолжая посмеиваться, сказала Мелисса.

— Да на лоскутки! — сказала Хильда и рассмеялась.

Все три девочки весело смеялись, тогда как Малони глупо торчал у дверей, стараясь сохранить трогательный вид и отчаянно потея. В крохотной комнатке, расположенной в подвале, не было окна, и он чувствовал, как пот стекает у него по лбу и вискам, струится под мышками и на груди.

— Что ж, — сказал он, — если ты все равно собираешься разрезать его на свои лоскутки, почему бы тебе не вернуть его мне, зная, как он мне дорог?

— А может, я и не стану его разрезать, — сказала Мелисса.

— И что же ты сделаешь?

— Я срежу с него все пуговицы.

— Зачем? — спросил Малони.

— Пришью их на платье Дженни.

— Кто это — Дженни?

— Моя кукла.

— Ну, не станешь же ты пришивать такие большие черные пуговицы кукле на платье! У куколок должны быть яркие маленькие пуговки.

— Я могу их покрасить в какой-нибудь красивый цвет, — сказала Мелисса. — Все равно это мой пиджак, и я могу делать с ним все, что захочу. Что упало, то пропало, ко мне на руки попало.

— А потерявший плачет! — сказала Фрида.

Хильда засмеялась.

— Послушай, — сказал Малони, — я могу заплатить тебе за пиджак, хочешь? Я действительно очень к нему привык, понимаешь, и я…

— Сколько? — спросила Мелисса.

— Пятнадцать центов, — назвал Малони всю имеющуюся у него на этот момент сумму.

— Ха!

— А сколько же ты хочешь?

— Я хочу полмиллиона!

— Он… он столько не стоит, — сказал Малони, пораженный удивительным совпадением. — Это просто старый пиджак с оторванной подкладкой, он не годится на… — Он облизнул пересохшие губы. — Послушай, Мелисса… Тебя ведь так зовут, верно?

— Да, это мое имя.

— Я скажу тебе, что я сделаю…

— Мистер, — сказала Фрида, — мы хотим продолжить свою игру, вы не возражаете?

— Разумеется, я не хотел бы мешать вам, но, думаю, вы все же не понимаете, как много для меня значит этот пиджак, — сказал он сам не понимая, почему он пытается договориться с какими-то первоклашками вместо того, чтобы просто схватить пиджак и ретироваться. Конечно, учитывая то, как эта немигающая рептилия Мелисса вцепилась в пакет, заодно придется прихватить и ее, и можно себе представить, какой визг поднимет эта упрямая девчонка.

— Мистер, — сказала Фрида, — почему вы не идете домой?

— Потому что мне нужен мой пиджак, — несколько раздраженно ответил Малони.

— Теперь твоя очередь ходить, Хильда, — сказала Мелисса.

Хильда собрала металлические звездочки, потрясла их в кулачке, после чего бросила на стол. Десять Джеков покатились по столу, подскакивая и кружась, и наконец остановились. Хильда критически осмотрела их расположение.

— Ну, давай, — сказала Мелисса.

— Подожди, дай примериться, — ответила Хильда.

— Нечего тебе так долго примериваться, — сказала Фрида.

— Будешь примериваться, когда перейдешь к четверкам, пятеркам или шестеркам. А что же так копаться с однушками?

— Как вы в них играете? — вдруг спросил Малони.

— Ой, мистер, уходите, пожалуйста, — сказала Мелисса.

— Нет, серьезно, — с внезапным интересом сказал он, — объясните мне, как вы играете?

— Подбрасываете мячик вверх, он подскакивает на столе, — сказала Мелисса, — и, если у вас однушки, вы должны успеть схватить один джек, прежде чем поймаете мячик, и так все десять джеков. А если у вас двушки, нужно хватать каждый раз по два джека.

— И так далее, — сказала Фрида.

— А кто считается выигравшим? — спросил Малони.

— Тот, кто добрался до десятка, — сказала Мелисса.

— До десятка?

— Да, это значит, что вы должны подбросить мячик и схватить все десять Джеков сразу до того, как поймаете его.

— А ты хорошо играешь?

— Я играю лучше всех в нашем доме.

— Она лучший игрок во всем Бруклине! — сказала Фрида.

— А может, даже во всем мире, вот! — сказала Хильда.

— Гм-м, — пробормотал Малони, затем расстегнул пиджак, снял его, бросил на стол и сказал:

— Видишь этот пиджак? Его надевали всего три-четыре раза, он совсем новый, его запросто можно продать за пятьдесят долларов.

— Вижу, — сказала Мелисса.

— Хорошо. Так вот, ставлю этот пиджак на тот, что в пакете, который порван и ничего не стоит и который ты все равно собираешься разрезать на лоскутки.

— Что вы имеете в виду?

— Я буду играть с тобой на пиджак в пакете.

— Во что играть?

— В джеки.

— Я вас обставлю, — сказала Мелисса.

— Она вас запросто обыграет, — сказала Фрида.

— Она разгромит вас, — сказала Хильда.

— Ну, так что ты скажешь — мой пиджак против того, что в пакете?

Мелисса серьезно обдумывала предложение. Она сжимала и разжимала свободную руку, губы ее шевелились, но взгляд ее темных глаз по-прежнему оставался недвижимым и немигающим.

В комнате повисла тишина. Подружки выжидательно смотрели на нее. Затем она едва заметно кивнула и сказала:

— Что ж, давайте сыграем с вами в джеки, мистер.

Малони в жизни не играл в джеки, но сейчас серьезно настроился на игру ради выигрыша в полмиллиона долларов.

— Возьму и срежу с него все пуговицы, — сказала Мелисса, эта хитрая бестия со змеиными глазками.

Малони пристроился на низенький стул, чуть не касаясь коленями подбородка, и посмотрел на стол.

— Кто играет первым? — спросил он.

— Уступаю очередь своему противнику, — сказала Мелисса, и ему показалось, что он попал в группу опытных хастлеров по джеки.

— А как… как ты это делаешь? — спросил он.

— Он продуется, — сказала Фрида.

— Она его обставит, вот увидишь, — сказала Хильда.

— Возьмите джеки в одну руку, — сказала Мелисса.

— Так? — сказал он, собрав в ладонь джеки.

— Да, теперь поднимите руку, вот на такое расстояние от стола, и киньте их. Просто разожмите пальцы и пусть они упадут.

— О'кей, — сказал он, разжал кулак, и джеки покатились по столу.

— О, очень плохой бросок, — сказала Фрида.

— Вы пропали, мистер, — сказала Хильда.

— Замолчите и дайте мне спокойно играть, — сказал он. — Что я должен делать дальше?

— Вы бросаете мячик так, чтобы он ударился о стол и подскочил, и тогда вы должны схватить один джек и поймать мячик той же рукой.

— Это невозможно, — возразил Малони.

— Но это такая игра, мистер, — сказала Мелисса. — Такие у нее правила.

— Ты не сказала мне, что ловить мячик нужно той же рукой, — сказал Малони, — Это полагается делать только одной рукой, — сказала Фрида.

— Конечно, одной и той же рукой, — сказала Хильда.

— Такие у нас правила, — Это такая игра.

— Тогда почему же ты не сказала мне об этом, когда я тебя спрашивал? — сказал Малони.

— Потому что эти правила знает каждый дурак, — сказала Мелисса. — Значит, вы выходите из игры?

— Выхожу?! — сказал он. — Леди, я только начинаю!

— Тогда бросайте мячик и начинайте игру, — сказала Мелисса.

— Не торопи меня, — сказал Малони.

Он осмотрел поле. Игра, конечно, очень простая, если в нее умеют играть эти малышки, черт, он даже видел, как в нее играли девчушки пяти-шести лет, безусловно, в ней не было ничего такого, что оказалось бы не по силам профессиональному игроку.

— Hy! — сказал он, подбросил красный резиновый мячик, схватил ближайший джек, поймал мячик и — упустил его и выронил джек. — О черт! — вырвалось у него, и он поспешно извинился.

— Твоя очередь, Мелисса, — сказала Фрида.

— Спасибо, — чинно сказала Мелисса.

Малони следил, как она старательно собрала в левую ладонь все десять Джеков, как она небрежно раскрыла ладонь и жетончики покатились по столу с металлическим звоном, смотрел, как она спокойно осмотрела их расположение, подбросила красный мячик, схватила один джек, сомкнула пальцы той же руки вокруг падающего мячика, снова подбросила его, схватила другой джек, мяч — вверх, новый джек, мяч — вверх, другой, еще один, еще один. «О Господи, — подумал Малони, — это же настоящий разгром, она собирается от однушек сразу перейти к десяткам, не давая мне возможности снова вступить в игру».

— Это были однушки, — сказала Мелисса и собрала джеки со стола, готовясь вновь раскидать их.

Он неотрывно следил, как она разжала пальцы, пытаясь определить, нет ли какого-либо секрета в способе бросать джеки, но пришел к выводу, что, во всяком случае, эта часть игры зависела только от случая, а затем сконцентрировал все внимание на том, как она подбирает их с поверхности стола. Ее действия были очень быстрыми и четкими, мячик взлетал кверху, ее рука стремительно выбрасывалась вперед, как змеиный язык (она и впрямь ужасно похожа на какую-нибудь гадюку или ужа!), тут же отдергивалась назад как раз вовремя, чтобы поймать падающий мячик, цап — два джека за раз в ее руке (правильно, ведь она проходит двушки. Господи, она почти заканчивает этот кон!), мяч снова вверху, рука делает почти неуловимое хватательное движение, один немигающий взгляд следит за снижающимся резиновым мячом, она хватает джеки и ловит мяч.

— Это — двушки, — сказала Мелисса.

— Все равно, до конца тебе еще долго, — сказал Малони.

— Она выиграла у Сельмы Кранц, — сказала Фрида.

— Она победила даже Розали Кранц, — сказала Хильда.

— Ну, играй дальше, — сказал Малони.

— Тройки, — объявила Мелисса, как будто собиралась от них перейти сразу к четверкам и дальше — к пятеркам, коротко объявляя начало каждого нового конца, и так победным маршем к десяткам, после чего заберет пиджак, перешедший к Малони от негра, который был настоящим человеком (во всяком случае, так гласила легенда), а потом поднимется домой обедать, до свидания, Малони, скажи «прощай» своему драгоценному пиджаку, если только ты не готов совершить убийство.

Он задумался, способен ли он пойти на это.

Тем временем Мелисса схватила три джека, затем следующие три и три последние, после чего на столе остался только один джек.

— А с этим что делать? — спросил Малони.

— Когда что-нибудь остается, — сказала Мелисса, — если общее количество джеков не кратно кону, то его просто подбирают отдельно.

— А, понятно.

— Да.

— Это такие правила, — сказала Фрида.

— Такая игра, — сказала Хильда.

— Понимаю.

— Четверки! — провозгласила Мелисса.

От четверок она с непостижимой быстротой перешла к пятеркам и шестеркам, и Малони следил за нею во все глаза, решив, что должен во что бы то ни стало научиться этой проклятой игре, потому что, если она потеряет мячик, что пока казалось невероятным, ему придется снова вступить в игру, и этот раз окажется его последим и единственным шансом. Он начал страстно желать, чтобы она уронила мячик или джек, или промахнулась и не поймала мячик, или подхватила только шесть Джеков, когда должна была взять семь, но ему не везло: флик — летит ее рука, пальцы сжимают семь джеков, бам — мячик падает в ее подставленную ладонь. На столе осталось три джека. Она подхватила их при следующем подскоке мяча и объявила:

— Восьмерки!

Малони машинально провел рукой по взмокшему лбу.

— Здесь очень жарко, — сказал он.

— Будет еще жарче, мистер, — хихикнув, сказала Мелисса.

Обе подружки дружно поддержали ее.

— Ну, играй же, — раздраженно сказал Малони.

Когда Мелисса собрала джеки и бросила их на стол, Малони с удивлением обнаружил, что молится, чтобы она проиграла, так же отчаянно и истово, как тысячу раз молился во время игры за прошедший год — молился за очко, когда ставил деньги на выигравшего в стрельбе, молился за «молоко», когда ставил против стрелка, молился, чтобы он, Эндрю Малони, хоть однажды сорвал большой куш, весь банк, хоть один-единственный раз. А сейчас с гулко бьющимся сердцем и с холодным потом, выступившим на лбу, он всей душой молился, чтобы эта восьмилетняя девочка выронила джеки, упустила мячик, все уронила, только чтобы выиграл он, только чтобы выигрыш ценой в полмиллиона долларов выпал ему!

Одним махом она сгребла восемь Джеков и ловко поймала мячик.

Оставшиеся два джека лежали довольно далеко друг от друга.

Мелисса изучала их все тем же немигающим взглядом, но он почувствовал ее неуверенность, потому что она больше обычного не решалась снова подбросить мячик. Он понял, что она прикидывает расстояние между Джеками и время, необходимое для того, чтобы подхватить их и успеть поймать мячик.

Необходимо было сделать это молниеносно, она понимала это, и Малони — тоже, и он напряженно улыбнулся в первый раз с начала игры.

— Давай, — сказал он, — играй.

Мелисса кивнула. Ее язык метнулся наружу, облизнув губы (все-таки она поразительно напоминала смертельно опасную змею). Карие глаза метались между двумя Джеками. Глубоко вздохнув, она подкинула мячик в воздух. Мячик ударился о стол и подпрыгнул. Со скоростью пули она выкинула вперед руку, ударила по одному джеку открытой ладонью, отчего тот скользнул по поверхности стола к своему товарищу, мячик летел вниз, она сгребла оба джека, накрыв их рукой, схватила со стола, выбросила руку влево, чтобы поймать мячик, и — промахнулась!

— Ты промахнулась, — прошептал Малони.

— Знаю, — сказала она.

— Теперь ваша очередь, — сказала Фрида.

— Начинаете с однушек, — сказала Хильда.

— А Мелисса уже на восьмерках!

— Я намерен выиграть, — прошептал Малони.

— Вот смех-то, — сказала Фрида.

— Я намерен выиграть, девочка, — прошептал он. — Впервые за всю свою жизнь я собираюсь победить.

— Играйте, — сказала Мелисса.

Он полностью сконцентрировался на Джеках и красном мячике. Он не обращал внимания на злорадные взгляды девочек, сидевших вокруг него за столом с подпиленными ножками, не обращал внимания на удушающую жару и неудобство своей позы на низеньком стульчике, не думал о том, что на кон поставлено полмиллиона долларов, он весь, целиком сосредоточился только на необходимости выиграть.

Он оказался неловким игроком. Он слишком жадно хватал джеки, слишком отчаянно сжимая пойманный мячик, но все-таки ничего не уронил, и к тому моменту, когда перешел к двойкам, начал осваиваться с приемами игры. Он не позволял только что обретенной уверенности ослабить свою сосредоточенность.

Двойки — это самое элементарное удваивание, вы ставите на двух лошадок, имеющих шансы на выигрыш, а потом — на двух следующих, и еще раз на двух, и прежде чем вы успели это осознать, на столе остаются последние два джека, и вы хватаете их и неуклюже вцепляетесь скрюченными пальцами в падающий резиновый мячик, но все-таки ловите его, да, смыкаете вокруг него пальцы, ловите его и готовы перейти к тройкам.

Тройки для него означали следующее: первая тройка — победители забега, вторая — занявшие одно из призовых мест, третья — пришедшие последними в этом заезде. Вот так, и на столе остается только один джек, это уже просто, прыг-скок — мячик подскакивает, хватаешь джек, ловишь мячик, гоп-ля! Мои дорогие.

— Я намерен выиграть, — просипел он.

— Играйте дальше, — прошептала Мелисса.

Он не обращал внимание на их твердые взгляды, на их злобное молчание, пронизанное страстным ожиданием его проигрыша, он попросту игнорировал их и успешно перешел к четверкам, причем с каждым разом у него получалось все легче и легче, нужно было только схватить четыре джека, а потом еще четыре, проще пареной репы, он зажал в руке оставшиеся два, поймал в нее мячик, усмехнулся девочкам и снова заявил, на этот раз в полный голос:

— Я намерен выиграть, дорогие мои.

— Вы проиграете! — спокойно и холодно сказала Мелисса, глядя на него своим странным немигающим взглядом.

— Вы слышали! — сказала Фрида.

— Вы обязательно проиграете! — сказала Хильда.

— Да, проиграете, — сказала Мелисса.

— Посмотрим, — сказал он. — Перехожу к пятеркам.

— Играйте, — сказала Мелисса.

Он кинул джеки на стол. Подхватил пять и поймал мячик, подхватил пять оставшихся и снова ловко поймал мячик.

— Шестерки, — сказал он.

Этот кон он прошел быстро, чувствуя все большую уверенность, совершенно не замечая ни Мелиссу, ни ее преданных подружек, все внимание сосредоточив на игре, затем с блеском прошел семерки, восьмерки и девятки, после чего сделал паузу, чтобы отдышаться.

— Играйте же, — сказала Мелисса.

— Этот кон — последний, — сказал он. — Если я его пройду, я выиграл.

— Правильно, — сказала Мелисса.

— Но сначала вам надо его пройти, — сказала Фрида.

— Сначала вы должны выиграть, мистер.

— А вы еще можете проиграть, мистер.

— Заткнитесь вы! — сказал он.

Девочки умолкли.

Он собрал джеки. «Я должен выиграть, — сказал он себе. — Я обязан выиграть». Он бросил джеки на стол. Девять из них чудесным образом легли рядом меленькой кучкой. Десятая покатилась по Столу и замерла футах в двух от остальных.

— Очень плохо, — сказала Мелисса. — Вы выходите из игры?

— Я это сделаю, — сказал Малони.

— Это будет посложнее, чем у меня, — сказала Мелисса.

— У меня получится.

— Посмотрим, — сказала она.

— Да, посмотрим.

«Сначала хватаю эту кучку из девяти, потом тот один, а после ловлю мячик, — прикидывал он. — Нет! Сначала толкну этот один ладонью к кучке, как это делала Мелисса, затем хватаю все десять и ловлю…

Нет!

Минутку, думай спокойно!

Да, да, это единственно верный способ».

— Ну! — сказал он.

— Неудачи вам! — хором сказали девочки, и он подбросил мяч в воздух.

Казалось, его рука действовала страшно медленно, подтолкнув отдельно лежащий джек к остальным, мячик же опускался так быстро, нет, ему никогда этого не сделать, вот уже все десять Джеков под его хватающими пальцами, он закрывает ладонь, глаза метнулись к снижающемуся мячику, хватает джеки со стола, мячик подскакивает, он скользнул рукой по столу, раскрыл ладонь, пошире растопырив пальцы, хватает мячик, снова закрывает ладонь и чувствует, что мячик выскальзывает из его пальцев.

Нет, воскликнул он в душе, нет!

Он сжал мячик так сильно, что чуть не сломал себе пальцы.

Он стискивал кулак с такой отчаянной силой, как будто хватал ся за жизнь, удерживая в нем мячик и джеки, не давая им выскользнуть, и наконец медленно опустил сжатый кулак на стол.

— Я выиграл, — сказал он, не разгибая пальцев.

— Вы гадкий! — сказала Мелисса и швырнула пакет на стол.

Затем она вскочила с низенького стульчика, отбросила назад длинные темные волосы и стремглав выбежала из комнаты.

— Противный, гадкий! — крикнули Фрида и Хильда и побежали вслед за Мелиссой.

Он сидел, совершенно измученный и опустошенный, опустив голову на колени, все еще крепко сжимая в кулаке свою добычу.

Наконец он раскрыл ладонь, джеки высыпались на стол, а мячик подкатился к краю стола, упал на бетонный пол и, подскакивая, полетел в угол комнаты.

В маленькой комнате наступила тишина.

Малони вытряхнул из пакета Джуди Бонд пиджак. Он потрогал большие пуговицы спереди и более мелкие на рукавах, затем поднял со стола один из Джеков и поднес его к средней из больших пуговиц. Острым концом металлической звездочки он поскреб пуговицу. Черная клейкая стружка краски потянулась за острием. Комочки черной краски усеяли ярко-желтую поверхность деревянного стола. Он улыбнулся и стал ожесточенно сдирать краску с пуговицы. Значит, впереди три пуговицы, каждая около десяти каратов, как сказал Боццарис, точнее, десять, одиннадцать и девять, в таком порядке (он продолжал соскребать и выколупывать краску из неровной поверхности пуговицы), и по четыре маленьких на каждом рукаве, всего восемь по пяти-шести каратов каждая. «Выходит, я — Рокфеллер, — думал Малони, — я обладаю бриллиантами на сумму около полумиллиона долларов».

Наконец ему удалось удалить всю краску со средней пуговицы.

Он ухватился за нее двумя пальцами и поднял вместе с пиджаком к голой лампочке. Пуговица сверкнула ослепительным блеском. «Эта красавица каратов в одиннадцать, не меньше, она немного крупнее двух остальных, господи, я богач, — подумал он, — наконец-то я выиграл!»

— Положи его! — произнес за спиной чей-то голос.

Малони обернулся.

В дверях стояли К, и Пэрсел. Малони и не думал выпускать пиджак из рук, но это не имело никакого значения, потому что Пэрсел в мгновение ока оказался рядом и ударил его прямо в лицо рукояткой револьвера.

Глава 14

ИРЭН

Над кладбищем мечутся дикие фурии, оглашая окрестности неистовыми жуткими воплями. «Я сплю или уже умер?» Сквозь гул в голове до Малони доносятся раздраженные голоса К, и Пэрсела.

— Нужно было убедиться, что он умер, прежде чем отправиться в аэропорт.

— Мы подумали, что он наверняка задохнется в закрытом-то гробу!

— А он и не подумал задыхаться!

— Мы же не думали, что гроб у нас отобьют и откроют.

— Вам следовало бы быть более предусмотрительными.

— Кто здесь главный, ты или я?

— Вы, но…

— Тогда заткнись.

— Вот новые брюки. — Это уже другой голос, принадлежащий Мак-Рэди.

Малони не смел открыть глаза. Неужели они снова вернулись в коттедж гравера? Что-то мне становится дурно при одной мысли, что нахожусь рядом с кладбищем, подумал Малони, или это оттого, что меня так часто били по голове.

— Нам не пришлось бы возиться со всем этим дважды, если бы вы с самого начала сделали все как следует, — ворчал Пэрсел.

— Но бриллианты-то мы вернули, — сказал Мак-Рэди, — так что какое это имеет значение?

— На этот раз мы убедимся, что он мертв, — сказал К.

— Сними с него ботинки, — сказал Мак-Рэди.

— Зачем?

— Чтобы надеть на него брюки.

— Он еще без сознания?

— Да.

— Тащите его туда, поближе к гробу.

Чьи-то руки схватили его за лодыжки и поволокли по полу. Он слышал, как скриипят половицы под тяжестью его тела, слышал противный звук, когда ткань одежды цеплялась за неструганые доски. Они не связали его, руки и ноги были у него свободны, он еще мог побороться за свою жизнь или попытаться убежать.

Как же им удалось выследить его в том подвале, гадал он и вдруг вспомнил, что попросил водителя такси подождать его у дома, это была грубая ошибка, роковой промах. «Я наделал слишком много ошибок за эти два дня, — думал он, — и ужасно устал. Лучше убейте меня и положите в этот проклятый гроб, только поскорее кончайте с этим».

— Стаскивай с него брюки, — сказал Мак-Рэди.

Пэрсел стянул брюки. На полу коттеджа было холодно лежать, под дверь задувал пронзительный студеный ветер. Почему это рядом с кладбищем всегда так холодно и неуютно, лениво думал Малони.

— У него трусы в горошек, — расхохотался Пэрсел, — просто умереть можно.

— Вот, надевай, — сказал Мак-Рэди.

Пэрсел натянул на него новые брюки.

— А ремень нужно?

— Нет, петли пояса будет скрывать пиджак.

— Нам повезло, что пуговицы остались целыми, — сказал Пэрсел.

— Мы их надежно пришили, — сказал Мак-Рэди.

— Мы просверлили дырочки в павильоне каждого бриллианта…

— В чем?

— В павильоне, — сказал К. — В той части бриллианта, что под горкой. А разве ему не нужен другой галстук?

— Конечно, повяжем ему черный, — сказал Пэрсел. — А знаете, ведь камни могли треснуть.

— Этим занимался опытный специалист. У нас есть черный галстук, Мак-Рэди?

— Если бы треснули эти крупные…

— Я знаю.

— Они бы страшно упали в цене.

— Пойду посмотрю в другой комнате.

— Мы не можем положить его в гроб в полосатом галстуке, — сказал К.

— Сколько, вы сказали, они стоят? — спросил Пэрсел.

— Эти три большие?

— Да.

— Девять тысяч долларов за карат.

— А маленькие?

— По пять тысяч за карат.

— Кажется, не получается полмиллиона долларов.

— А никто этого и не говорил.

— Вы как раз говорили.

— Я сказал, четыреста девяносто тысяч долларов.

— Вы сказали, полмиллиона.

— Я не говорил точно полмиллиона.

— Ты нашел галстук, Мак-Рэди?

— Я нашел только черную бабочку, — сказал Мак-Рэди.

— Разве людей хоронят в бабочках?

— А почему нет?

— Это красивый черный галстук, только бабочкой, — сказал Мак-Рэди.

— Интересно, что случилось с его желтой рубашкой?

— С кремовой, — уточнил Мак-Рэди и хохотнул.

— Вот именно, с кремовой, — сказал К, и тоже засмеялся.

— Давай, повяжи ему галстук, — сказал Пэрсел.

— Нужно выстрелить ему в затылок, — сказал К., — а то будет видно.

— Да, — согласился Пэрсел. — И все-таки, говорю вам, нужно было это сделать с самого начала.

— А я говорю тебе, ведь никто не знал, что гроб умыкнут.

— Нужно было это предусмотреть.

— Почему это? — сказал Мак-Рэди. — Гауд думал, что мы уже сбыли краденое и получили деньги.

— Как завязывать эту бабочку? — спросил К.

— Там есть застежка?

— Кажется, нет… Хотя нет, это она?

— Да, это застежка, — сказал Мак-Рэди.

— Никогда не видел, чтобы людей хоронили в бабочках, — сказал Пэрсел. — Обычно их надевают на свадьбу.

— Придется оставить так, — сказал К. — Ты что-то слишком разнылся, Пэрсел.

— Терпеть не могу неряшливую работу.

— Гауд тоже ко всему придирался, — сказал Мак-Рэди.

— Да, но я не работаю на Крюгера.

— Надеемся, — сказал Мак-Рэди.

— Что значит, — надеемся?!

— Успокойся, — сказал К.

— А вы скажите ему, чтобы он не намекал.

— Не лезь к нему со своими намеками, — сказал К.

— Это не моя вина, что вы все так небрежно сделали, — сказал Пэрсел.

— И вовсе не небрежно.

— Мы хотели, чтобы Гауд решил, будто мы уже получили деньги.

— Мы хотели, чтобы он стянул их.

— Мы хотели, чтобы он думал, будто бы мы, ничего не подозревая, отправили в Рим полмиллиона долларов из газетной бумаги.

— Да, — кисло сказал Пэрсел, — единственная проблема, что этот ваш план не сработал.

— Почти сработал.

— «Почти» ничего не значит, — сказал Пэрсел. — Точно так же, как четыреста девяносто тысяч вовсе не значит полмиллиона.

— Мы понятия не имели, что Крюгер обо всем догадался.

— Эти — «фальшивые деньги были подделаны очень здорово, — сказал К.

— Даже отлично, — сказал Мак-Рэди, — они до того были похожи на настоящие, что мне не хотелось с ними расставаться.

— А где вы их достали? — спросил Мак-Рэди.

— Их передали люди Ладро в Нью-Йорке.

— Он был просто в бешенстве, когда я с ним разговаривал, — сказал Мак-Рэди.

— Ничего, зато завтра утром он будет просто счастлив, — сказал К. — Давайте наденем на него пиджак.

— Сначала нужно его пристрелить, — сказал Пэрсел.

— Ты так думаешь?

— Конечно, а иначе весь пиджак будет в крови.

— Мак-Рэди, а ты как считаешь?

— Мне все равно, давайте уже с этим кончать.

Господи, как же быть, с ужасом подумал Малони и чуть было сразу не пошевелился, но тут снова у него в мозгу всплыла какая-то смутная беспокойная мысль, которая начала его тревожить еще в подвале того дома в Бруклине до его игры с Мелиссой, но и сейчас она по-прежнему ускользала от него. Лучше тебе двигаться сейчас, Малони, сказал он себе, лучше сделать это сейчас и побыстрее, а потом уже подумать о том, что тебя тревожит, потому что иначе тебе придется размышлять об этом уже в гробу, и на этот раз мертвым, а смерть от выстрела в затылок — не очень-то приятная штука. Бабушка что-то говорила мне об этом, хотя, как выяснилось, в отношении некоторых вещей она заблуждалась.

— Подними-ка его, — сказал К.

— Зачем? — спросил Мак-Рэди.

— Чтобы Пэрселу было удобнее выстрелить ему в затылок.

— А, понятно, — сказал Мак-Рэди, — сейчас.

Мак-Рэди потянул Малони за обе руки, переводя его в сидячее положение. Он слышал, как Пэрсел зашел ему за спину.

— Поосторожнее там, — сказал К.

— Что вы имеете в виду?

— Стреляй аккуратнее, чтобы пуля не попала в меня сквозь его голову.

— А-а, ладно.

— Направь дуло вверх, к потолку.

— Хорошо, — сказал Пэрсел.

Малони так и не открывал глаз, когда почувствовал прикосновение холодного дула к своему затылку.

— Нет, задери дуло повыше, — сказал К.

— Так?

— Ты что, сам не видишь?

— Если только сесть на корточки…

— Ну и садись.

— Не похоже, чтобы ты был профессионалом, — сказал МакРэди.

— Скажите ему, чтобы он не лез под руку со своими замечаниями, — сказал Пэрсел.

— Оставь его в покое, — сказал К.

Револьвер отодвинулся от головы Малони, и в ту же секунду он вырвал свои руки у Мак-Рэди и резко крутнулся вокруг своей оси как раз вовремя, чтобы достать опускающегося на корточки Пэрсела. Ударом кулака он свалил его на пол. Теперь он заметил, что на револьвер был надет глушитель, благодаря чему его оказалось легче схватить, хотя от этого он не стал менее опасным. «Они могут убить меня здесь, в коттедже, — подумал Малони, — и выстрел прозвучит тихо, как шепот в церкви». Он потянулся к револьверу, но промахнулся. Раздался короткий приглушенный выстрел. Осколки выбитого стекла со звоном посыпались на пол. Он схватил Пэрсела за кисть, крепко стиснул ее обеими руками и со всего маху грохнул кулаком Пэрсела по полу, отчего тот выпустил оружие. Малони бросился к револьверу, не выпуская Пэрсела из мертвой хватки, вцепился в револьвер и круто обернулся к троим бандитам, нацелив на них оружие.

— Ну, вот и финиш, — сказал он и усмехнулся.

— Отдай мне револьвер, Малони, — сказал К.

— Ха-ха! — сказал Малони. — Не смешите меня!

— Дай мне револьвер!

— Нет. Лучше вы дайте мне пиджак. — Он протянул вперед левую руку.

— Пиджак наш, — сказал К.

— Правильно. И все равно давайте его мне.

— Бриллианты тоже наши, — сказал К.

— Нет, они принадлежат одной ювелирной фирме, чей магазин на Сорок седьмой улице, — сказал Малони, и только теперь сообразил, что именно все время его беспокоило. Бриллианты не принадлежали ни К., ни ему самому. Они были крадеными.

Он нахмурился:

— Я… — и замолчал в нерешительности. — Я хочу получить этот пиджак, — сказал он.

— И ты готов за него убить? — спросил К.

— Что?

— Потому что тебе придется сделать именно это, — сказал К. — Тебе придется убить нас троих.

«Это несправедливо, — подумал Малони. — Вот полмиллиона долларов в бриллиантах, пришитых к этому пиджаку, какое мне дело до того, украдены они или нет? Я ведь все время сознавал это, разве не так? Эти люди — воры, бандиты и убийцы.

Я все время понимал это, что не мешало мне строить планы насчет Монте-Карло, Лондона или Джакарты, так почему сейчас я должен об этом думать? Нужно убить их, ведь они социально опасные элементы, убить их и убраться отсюда с добычей. Кого волнует их судьба? Ты победитель, Малони, наконец-то ты держишь выигрышную взятку!»

Он весь покрылся потом, револьвер в его руке дрожал. Он видел пиджак, висящий на руке К., со средней пуговицей, заново покрашенной в черный цвет, невинный с виду пиджак, который будет отправлен в Рим в обмен на четыреста девяносто тысяч долларов, сумму, достаточную чтобы прожить миллион и одну арабскую ночь — убей их, думал он, возьми пиджак, победи!

Да. Малони, убей их. Ты достаточно натерпелся за эти два дня, чтобы стать полноправным обладателем драгоценного пиджака, ты просил, унижался, занимал, лгал, воровал, обманывал, ты использовал людей, хватал и хватал, какое имеет значение, если сейчас ты совершишь еще один, чуть менее достойный поступок, прежде чем сядешь в самолет и улетишь на край земли, какое к черту это имеет значение!

Убей их, сказал он себе.

Что упало, то пропало, ко мне на руки попало, победитель получает все; только нужно убить их.

Он не мог нажать на спусковой крючок.

Он стоял, глядя на них, не желая проиграть еще один раз, но понимая уже, что проиграл, потому что был не в состоянии спустить курок, не мог пойти на этот шаг, который положил бы конец игре, не мог убить, даже если в противном случае это стоило бы ему жизни.

— Нет, — сказал он.

— Что? — спросил К.

— Можете оставить себе свой пиджак.

— Что? — сказал Пэрсел.

— Но в покойники поищите себе кого-нибудь другого.

— Что? — сказал Мак-Рэди.

Малони готов был расплакаться, но не желал проявлять слабость в присутствии этой шайки бандитов с ее высокими связями в Риме и Бог знает где еще, не хотел, чтобы они тоже поняли, что он — законченный неудачник. Поэтому он изо всех сил закусил изнутри губы, прием, которому он научился в детстве, когда бабушка рассказывала ему страшные истории, так было легче удержаться от слез. Он отступил к выходу, держа револьвер наведенным на троих мужчин, свободной рукой распахнул за спиной дверь, впустив внутрь яростный порыв ветра.

— Буду вам очень обязан, — сказал он, стараясь произносить слова спокойно, независимо и добродушно, хотя понимал, что окончательно проиграл, понимал, что был прирожденным неудачником, — буду вам очень обязан, если вы снимете с меня обвинения в краже со взломом.

К, посмотрел на него долгим, изучающим взглядом и сказал:

— Мы подумаем, Малони.

— Чао, — сказал Малони и вышел наружу.

* * *

Он выбросил револьвер в сточную канаву за кладбищем, а потом неторопливо зашагал прочь, в первый раз за последние два дня он шел медленно и спокойно, надеясь, что они не погонятся за ним, впрочем, не очень тревожась на этот счет. Пожалуй, ему удалось прощанье. «Чао» — сказал он, проиграв эту игру и все же сумев продемонстрировать благородство, вот так, приподнять шляпу, помахать рукой. «Чао», и все кончено. «Чао», и весь прошлый год коту под хвост, к чертям все, что казалось ему таким важным.

«Чао» — прощайте. Монако и Монте-Карло, прощайте, Лондон и Эпсон-Даун, прощайте, Индонезия со своей столицей Джакартой, где, как он сказал водителю, устраиваются захватывающие тараканьи бега, хотя он не очень в этом уверен. Нужно будет проверить это, подумал он и вспомнил, что квартирная хозяйка выгнала его.

Где же ему провести сегодняшнюю ночь теперь, когда закончилась игра, где проводить ему все остальные ночи теперь, когда стало ясно, что он типичный безнадежный неудачник, обреченный вечно проигрывать. Что ж, подумалось ему, по крайней мере, Ирэн найдет в этом что-то забавное, она усмехнется над всей его историей своей лукавой ирландской усмешкой, если вообще когда-нибудь узнает, что ее бывший муж все проиграл меньше чем за год, разумеется', она посмеется, рассказывая своим новым и, несомненно, более удачливым ухажерам, что ее муж был круглым дураком и неудачником до мозга костей.

Нет, подумал он.

Только не Ирэн.

Правда, она не решилась заниматься с ним любовью на колесе обозрения, но он был уверен, что Ирэн не станет над ним смеяться, а наоборот, позволит ему поныть и пожаловаться, если ему этого захочется, как вот сейчас, но нет, он не заплачет, у него по-прежнему крепко сжаты губы. «Готов поставить любые деньги, — подумал он, — даю двадцать против одного, сто против одного, что Ирэн не обрадовалась бы моему поражению, Ирэн сказала бы: „Да, Энди, это ужасно, мне так жалко“.

Интересно, все же говорила ли она кому-нибудь, как он при ней дурачился.

Он вошел в телефонную будку на углу улицы, достал из кармана монетку и набрал номер Ирэн. Сначала ему показалось, что уже слишком поздно для звонка, но в домах вокруг кладбища еще горел свет, так что, возможно…

— Алло? — раздался в трубке ее голос.

— Алло, Ирэн? — сказал он.

— Да?

— Это Энди, — сказал он.

— Энди?

— Да.

— А, привет, Энди, — сказала она.

— Я тебя не разбудил?

— Нет, я смотрела телевизор, — сказала Ирэн.

— Сколько сейчас времени?

— Около половины одиннадцатого, — сказала она.

— А-а…

— Что случилось, Энди? Почему ты звонишь?

— Ну, знаешь, — сказал он, — ты была права.

— Насчет чего?

— Видишь ли, — сказал он, — я все проиграл, Ирэн. Это заняло у меня почти год, Ирэн, но я все промотал. После этого звонка у меня в кармане осталось пять центов, вот и все. Теперь я совершенно нищий, хотя должен сказать, что несколько минут назад я чуть не получил полмиллиона долларов.

— Правда, Энди? — сказала она. — Полмиллиона?

— Да, я мог бы их иметь, действительно мог бы… — Он осекся. — Ирэн, на самом деле, я даже близко не подошел к тому, чтобы получить их.

— Ну, что ж, Энди, — сказала она. — Это ужасно, мне так жалко.

— Я знал, что ты так и скажешь, Ирэн.

— Правда?

— Да.

Линия умолкла.

— Ирэн! — сказал он.

— Да, — сказала она. — Я здесь.

— Ирэн, ты кому-нибудь рассказывала про тот мой номер с шляпой?

— Нет, — сказала она.

— Ты понимаешь, о чем я?

— Да, конечно.

— Ирэн…

— Да?

— Ирэн, ты помнишь ту ночь на Файе-Айленд, когда нас застал дождь?

— Да, — сказала она. , — А ты помнишь, как мы травили тараканов?

— Да, да.

— И нашли твой загашник?

— Да, и мы напились.

— Да, — сказал он.

— И пытались заниматься любовью.

— Да. — Он помолчал. — Ирэн, а ты стала бы заниматься этим на колесе обозрения?

— Нет, — сказала она.

— Ирэн!

— Да?

— Я тоже не стал бы.

Они снова замолчали.

— Ну, — сказал он и вздохнул.

— Ну… что же… что ты собираешься теперь делать? — спросила она.

— Не знаю.

— У тебя есть какие-нибудь планы?

— Нет… Я думал… — Он нерешительно замялся. — Сам не знаю, что я думал.

— Но что же ты все-таки думал, Энди?

— Не знаю.

— Энди, почему ты позвонил?

— Я думал…

— Да?

— Я хотел спросить тебя, Ирэн, не хотела бы ты…

— Да?

— Поставить.

— Поставить?

— Да, на меня.

Он сказал это так тихо, что она не расслышала.

— Что? — сказала она.

— На меня, — повторил он.

— А-а!

«Она скажет „нет“, — думал он. — Она скажет „нет“, и я пойду бродить в ночи с пятью центами в кармане, что на целых пятнадцать центов меньше, чем было у меня вчера утром. Пожалуйста, Ирэн, не говори „нет“, только не говори „нет“!

— Ирэн?

— Что, Энди?

— Пожалуйста, не говори «нет»! Я знаю, что я дурак, что я…

— Нет, нет! — сказала она. — Ты…

— Ирэн, ты говорила кому-нибудь, что я дурак?

— Энди, я вовсе не считаю тебя дураком.

— Но это так, Ирэн, я круглый дурак.

— Нет, Энди. — Пауза. Затем она снова заговорила, только очень тихо. — Энди, ты очень милый, — сказала она, — тебе бы только повзрослеть.

— Ирэн… — сказал он.

— Да?

— Ирэн…

— Я не игрок, Энди.

— Я тоже не игрок, — сказал он и не услышал ответа. Он испугался, что она положила трубку, и с тревогой ждал, чтобы она снова заговорила, а затем сказал:

— Ирэн? Ирэн, ты…

— Я… я здесь, — сказала она.

— Слушай… Послушай, ты не плачешь? Ирэн…

— Энди, Энди, — сказала она.

— Я… я могу приехать?

Она не отвечала.

— Скажи «да», Ирэн.

Она все молчала.

— Ирэн? Скажи «да». Пожалуйста!

Он услышал ее вздох.

— Да, — сказала она.

— Да?

— Да, приезжай, — сказала она. — Наверное, я ненормальная.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Хорошо, — сказала она.

— Буду у тебя через минуту, — сказал он.

— Хорошо.

— То есть, конечно, не через минуту, потому что у меня всего пять центов. Так что немного позже, это займет некоторое время.

— Время у нас есть, — сказала она.

— Да, — ответил он, — время у нас есть.

— Но все равно поторопись, — сказала она и положила трубку.

Он повесил трубку на рычажок и присел на корточки в будке, чувствуя, как сырой апрельский ветер задувает внутрь, глядя на замусоренный клочками бумаги пол будки. Он долго сидел так рядом с грязными обрывками старой газетной бумаги, которые ветер швырял к его ногам, и думал об игре, которой отдался всей душой и в результате оказался полностью проигравшим, и ему нестерпимо хотелось плакать. А затем он подумал о той игре, которой собирался заняться теперь, о самой крупной и важной игре из всех возможных, и тогда он коротко кивнул себе, встал на ноги и, покинув будку, зашагал, направляясь назад, в Манхэттен.

Маленький плут и няня

Глава 1

БЕННИ НЭПКИНС

Эта пятница в августе выдалась просто чудесной – подобных летом в Нью-Йорке бывает не так уж много. Она напомнила Бенни Нэпкинсу о старых добрых временах в Чикаго. Дело было в шестидесятых, он тогда еще и не думал о том, чтобы перебраться в Нью-Йорк. Конечно, скучал он не по ночам в Чикаго, нет, благодарю покорно! Сказать по правде, ночи он вспоминал с содроганием – да и что приятного в том, чтобы мертвой хваткой цепляться за тросы, тянувшиеся к зданиям контор и офисов, иначе тебя, того гляди, размажет в лепешку прямо по Мичиган-авеню! Кому, к дьяволу, понравится такой ветрище?! Но он еще не забыл, да и вряд ли когда-нибудь забудет, летние деньки, когда человека так и тянет читать стихи, нежный ветерок, дующий с озера, бренчание гитар и шумные праздничные шествия.

Впрочем, что толку сейчас предаваться воспоминаниям? Прошлое осталось в прошлом. К чему с тоской вспоминать прошлое, когда прямо сейчас можно наслаждаться великолепием чудесного августовского дня, таять от счастья, глядя в голубые, как летнее небо, глаза Жанетт Кей, казавшиеся синими на фоне изумрудно-зеленой листвы деревьев?

Он любовался деревьями через ветровое стекло красного «фольксвагена». «Не думал, что увижу я, – давно забытые строки вдруг сами собой всплыли в его памяти, – столь дивное виденье». Вдавив в пол педаль газа, он машинально бросил взгляд на зеркальце заднего вида. Не тот это был день, чтобы портить его объяснением с каким-нибудь олухом из дорожной полиции. Только не сегодня, нет, сегодня он не мог позволить себе такую роскошь, как дать возможность какому-нибудь представителю закона нарушить его планы. «Не сегодня», – как заклинание повторил он.

Потому что сегодня позвонила Нэнни[18] и сказала, что стряслась беда.

– Что еще за беда? – спросил он.

– Настоящая беда, – ответила она.

– Да, да, понимаю, но в чем все-таки дело?

– Только не по телефону.

– Если не можешь объяснить по телефону, для чего тогда звонишь?

– Попросить, чтобы ты сейчас приехал сюда.

– Я еще в постели, – проворчал Бенни. – Между прочим, сейчас еще ночь.

– Сейчас половина десятого утра!

– Жанетт Кей еще спит. Бог свидетель, Нэнни, она спит в моей постели!

– Ну так что с того?

– А то, что не может же мужчина вот так, ни с того ни с сего вылезти из постели среди ночи и испариться, даже не сообщив своей возлюбленной, что уходит!

– Так разбуди ее и скажи, – резонно предложила Нэнни.

– Ну уж нет! Я хочу, чтобы она как следует выспалась.

– Тогда оставь ей записку.

– Жанетт Кей не станет ее читать.

– Почему?

– Она не любит читать.

– Оставь совсем коротенькую.

– Все равно не станет. Даже коротенькую.

В трубке повисло тяжелое молчание. И потом Нэнни на исключительно правильном английском, которым пользовалась только в тех редких случаях, когда желала напомнить своему собеседнику, что покинула Лондон всего лишь пару лет назад, вдруг произнесла:

– Уверена, мистер Гануччи, когда вернется, с немалым интересом услышит, что один из его наиболее близких друзей отказался помочь, когда его просила об этом няня его сына.

И вновь воцарилось молчание.

– Ладно, – проворчал Бенни, – сейчас приеду. Только оденусь.

– Да уж, пожалуйста, – ответила Нэнни и бросила трубку.

Сейчас на часах было уже десять сорок пять, а это означало, что час с четвертью назад Бенни вылез из теплой постели, швырнул на пол черную шелковую пижаму, побрился, залпом проглотил стакан грейпфрутового сока, за которым последовала чашка кофе, накинул легкий костюм из шерсти с синтетикой (дополнив его синими носками в тон, узким, в полоску галстуком, белой рубашкой и черными ботинками), рысью промчался пять кварталов, отделяющих его квартиру на Третьей авеню от Двадцать четвертой улицы, перебежал на другую сторону, где накануне оставил свой «фольксваген» в гараже Ральфа Римессы, того самого, с которым свел знакомство еще в Чикаго, в шестидесятых, и который в память о тех деньках брал с него в месяц лишь половину обычной платы, вывел машину и примчался сюда.

Куда, интересно? Всю дорогу он следил за указателями, стараясь понять, где же он. Впрочем, где бы он ни был, хоть бы и в Ларчмонте, все равно, приехал он на редкость быстро, особенно если учесть его габариты и немалый вес.

Хотя какие у него габариты?

На самом деле рост у него – пять футов восемь и три четверти дюйма. Бенни поморщился, вспомнив, как пытался уговорить упрямого клерка в бюро дорожной службы поставить в его водительских правах отметку «пять футов девять дюймов». Но клерк, очевидно, принадлежал к той мерзкой категории твердолобых тупых служак, которые решительно все делают по инструкции, так что, сколько Бенни его ни уговаривал, все было напрасно. По правде говоря, он до сих пор не в силах понять, почему ему так и не удалось убедить этого сладкоречивого клерка – ну, скажите на милость, разве какая-то четверть дюйма так уж важна, когда тебе суют в карман сорок новеньких зеленых? Но как бы там ни было, а в водительских правах осталось «пять футов восемь и три четверти дюйма», значит, так оно и есть, такой вот у него рост, не слишком и большой.

Конечно, много лет назад, когда он был еще сопливым мальчишкой, в том районе, где прошло его детство, пять футов восемь и три четверти дюйма и могли бы считаться приличным ростом, особенно если учесть, что вокруг жили только иммигранты из Неаполя, среди которых мало кто мог похвастаться особенно высоким ростом (кроме разве что Софи Лорен, а она, как подозревал Бенни, вряд ли бы обрадовалась, если бы ее причислили к этой группе населения). Но и ребенком он никогда не был особенно рослым.

Собственно говоря, только раз в жизни он мог отзываться о своих габаритах без иронии – это когда вдруг резко прибавил в весе, набрав сразу тридцать фунтов, но это было в те дни, когда то и дело приходилось угощаться в разных ресторанах. В те старые добрые времена друзья звали его Толстяк Бенни Нэпкинс.

Естественно, за спиной. Но длилось это недолго – только до того дня, когда он случайно услышал, как Энди Пизелли издевается над этим прозвищем. Вскоре с Энди произошел на редкость неприятный эпизод, после чего все друзья-приятели стали снова называть Бенни просто Бенни Нэпкинс, или даже Бен Нэпкинс, что ему нравилось больше.

Он ехал и улыбался. Солнце то и дело выглядывало из-за сплетенных над его головой ветвей деревьев, листья кидали дрожащую кружевную тень на ветровое стекло машины. Да, денек и вправду выдался чудесный, и сейчас Бенни был даже рад, что его разбудили и заставили вылезти из постели раньше, чем обычно.

В такой день, как сегодня, только полный идиот может чувствовать себя несчастным. Вспомнив до конца стишок, который с утра крутился у него в голове, он принялся перебирать в памяти все, что сегодня позволяло ему ощущать полное довольство собой. Причин для этого было немало – ему принадлежала чудесная квартирка на Двадцать четвертой улице, которую Жанетт Кей столь любезно соглашалась разделить с ним. А маленький загородный коттедж в Нью-Джерси, где он разводил кукурузу, такую сладкую, что даже при одном воспоминании о ней начинали ныть зубы? Был у него и прекрасный «фольксваген» 1968 года выпуска, который еще ни разу не доставил ему ни малейших хлопот, безмерно радуя Бенни тем, что всегда заводился с полоборота, даже зимой. Была у него и работа, не требовавшая долгих часов сидения в пыльной конторе и не отнимавшая так уж много времени, за которую к тому же совсем неплохо платили.

А сейчас он едет в Ларчмонт, на душе у него радостно, потому что день сегодня чудесный, а дорога в «Клены» – еще лучше.

Оставалось только придумать, как помочь Нэнни, но и это не проблема. Ему льстило, что из всех, с кем можно посоветоваться, она выбрала именно его, тем более что ему всегда нравилось ее слушать. Нэнни – истинная леди, леди до мозга костей, а голос ее, в котором все еще чувствовался мелодичный английский акцент, был нежным, как пение жаворонка.

– Маленький паршивец куда-то подевался, – сказала Нэнни.

Они устроились в гостиной возле большого мраморного камина. Гордость Гануччи – коллекция часов – украшала всю стену.

Часы стояли и на каминной полке, и по обе стороны камина (сейчас закрытого цветочными горшками). Все они безостановочно тикали, отсчитывая минуты и секунды, с треском швыряя их в комнату, будто искры от горящих поленьев. Было уже около одиннадцати. Няня сидела в строгом черном платье с крохотным белоснежным воротничком. Ее тонкие руки бессильно сложены на коленях. Страх, боль и растерянность искажали лицо.

– Давай начнем с самого начала, – предложил Бенни.

– Так это и есть начало!

– Да нет, скорее это похоже на конец. Когда ты обнаружила?..

– Ради Бога, извини, я так растерялась, просто голова идет кругом. Сама не знаю, что…

– Тихи, тихо, – успокаивающе сказал Бенни.

– Но ведь говорю же тебе – он пропал, а я чуть было с ума не сошла! Вот поэтому и позвонила тебе.

– Ну что ж, я, конечно, чрезвычайно ценю твое дове…

– …А не кому-нибудь другому, властям, например, – продолжала Нэнни. – Подумала, если я позвоню властям, мистер Гануччи уж непременно пронюхает, что стряслось.

– Ах вот как!

– Поэтому я и решила – позвоню кому-нибудь… какой-нибудь мелкой сошке.

– Понятно.

– Вот поэтому-то я и вспомнила о тебе… впопыхах подумала, что ты самый мелкий из всех.

В эту самую минуту все часы в комнате, словно сговорившись, принялись бить. Нэнни испуганно вздрогнула. Шипение и звон наполнили комнату, где до этого слышалось лишь громкое тиканье. Ровно одиннадцать. Прикинув, что пройдет немало времени, прежде чем это светопреставление подойдет к концу и они смогут вновь вернуться к разговору, Бенни воспользовался представившейся ему возможностью, чтобы хорошенько переварить то, что только что услышал. Да, с огорчением был вынужден признаться он, похоже, более мелкую сошку и впрямь трудно найти. Особенно если сравнивать с другими, а таких, надо честно признать, было большинство. (Одно из качеств, за которое Бенни особенно себя уважал, была его бескомпромиссная объективность.) Впрочем, мысль, что все вокруг считают его мелкой сошкой, не особенно его огорчала. Когда-то давно, в Чикаго, он был большим человеком, очень большим, а свое нынешнее незавидное положение, ничуть не унывая, привык считать прямым следствием ошибки, допущенной еще в 1966 году. Но кто из нас не ошибается, обычно спрашивал себя Бенни, скажите, кто?!

Бесчисленные часы ревели, как оглашенные, будто изголодавшиеся звери, требуя есть. Нэнни раздраженно заткнула тоненькими пальчиками уши и терпеливо ждала, когда же эта какофония подойдет к концу. Закончилось все так же внезапно, как и началось. Только что вокруг гремели иерихонские трубы, и вот в комнате воцарилась блаженная тишина, прерываемая лишь громким тиканьем.

– Проклятые часы! – всхлипнула Нэнни. – Как будто и без них мало неприятностей!

– Давай-ка лучше вернемся к твоим неприятностям, – предложил Бенни. – Когда ты обнаружила, что он исчез?

– Утром, часов в восемь. Вошла в его спальню, а его нет.

– А обычно он в это время бывал еще в постели?

– В постели? Ты хочешь сказать, в восемь утра? Конечно, а как же?!

– Но этим утром его там не было.

– Да, не было. И до сих пор нет. Как, впрочем, и в самом доме. И около дома тоже. Я точно знаю, поскольку все уже обыскала.

– А может, он просто прячется? – предположил Бенни. – Или играет?..

– Не думаю… вряд ли. Это на него не похоже. Ты его не знаешь – это весьма серьезный маленький негодник.

– А кстати, сколько ему? – поинтересовался Бенни.

– В прошлом месяце исполнилось десять.

– Понятно.

– Отец на день рождения подарил ему часы.

– Понятно…

– Своего рода дань уважения человеку, которым он восхищается.

– Понятно, – снова протянул Бенни, стараясь не выдать своего любопытства. – Я просто подумал, будь Льюис немного постарше, может, у него была бы подружка… тогда он мог бы отправиться повидать ее, и все такое…

– Нет! – отрезала Нэнни.

– Да, понимаю.

– Нет! Льюис просто исчез. Просто исчез… растворился в воздухе. Если мистеру Гануччи станет известно, что произошло…

– Тихи, тихо, – повторил Бенни. – В конце концов, Гануччи сейчас в Италии. Как он обо всем узнает? Да и потом, Льюис ведь в любую минуту может вернуться, верно? И все твои страхи останутся позади.

– Надеюсь! Этот маленький негодник просто сводит меня с ума!

– Знаешь, – решил успокоить ее Бенни, – мой брат однажды выкинул такую же штуку. Мы с ним тогда еще были мальчишками, жили в Чикаго. Так вот, он как-то исчез из дома на целый день! Анжело. Мой брат.

– И где же он был?

– Кто?

– Твой брат.

– Ах Анжело? Представь себе, сидел в гараже! Как тебе это нравится? – Бенни звонко хлопнул себя по ляжкам и расхохотался. – В металлическом гараже, который стоял на нашем заднем дворе, представляешь? А когда вернулся домой… Господи, как же от него воняло!

– Так он все-таки вернулся?

– Господи Боже, ну конечно! И вот увидишь, маленький Льюис тоже вернется! Ты же знаешь, какие они, эти мальчишки, им бы только дурака валять!

– Может быть, только вот Льюис не такой. Он, знаешь ли, не любитель приключений, – неуверенно протянула Нэнни.

– Пусть так. Тогда, может быть, ему просто взбрело в голову пойти погулять или еще что… Да что ты с ума сходишь, в самом-то деле?! Может, он сейчас в лесу, наблюдает за муравьями… или еще за кем-нибудь! Да Бог с тобой, Нэнни, ты что, мальчишек не знаешь, что ли?!

– Может быть, – с некоторой ноткой сомнения протянула Нэнни.

– Так что не волнуйся, все будет в порядке, вот увидишь.

Слушай, а можно от тебя позвонить?

– Да, конечно. Телефон в кабинете мистера Гануччи.

Она грациозно встала со стула и вышла из гостиной, Бенни за ней. Пройдя через холл, Нэнни толкнула тяжелую дверь, и та распахнулась. Кабинет был обставлен неброско, но со вкусом.

Бенни потянул носом. Этот запах он любил: пахло дорогой кожей и немного пылью – судя по всему, книгами здесь пользовались часто. Сквозь «фонарь» окна в дальнем конце комнаты в кабинет лился солнечный свет. Золотой луч, в котором кружились пылинки, осторожно касался кожаной поверхности письменного стола, растекаясь по нему ослепительной лужицей.

– Телефон на столе у мистера Гануччи, – проговорила Нэнни. – Если не возражаешь, я на секунду оставлю тебя одного.

Сейчас уже одиннадцать, в это время обычно приносят почту.

Она бесшумно прикрыла за собой дверь, и Бенни остался один. Заинтересовавшись библиотекой Гануччи, он приблизился к книжным шкафам, полностью занимавшим одну из стен кабинета, и с удивлением обнаружил, что все книги, стоявшие на полках, были в дорогих кожаных переплетах ручной выделки. Пожав плечами, он резко повернулся на каблуках и направился к письменному столу. Потом уселся в коричневое кресло на колесиках и довольно зажмурился – кожа приятно скрипнула под ним, когда он шевельнулся, устраиваясь поудобнее. Бенни снял трубку и быстро набрал хорошо знакомый ему номер в Манхэттене. Жанетт Кей взяла трубку только после третьего звонка.

– Алло? – услышал он ее голос.

– Это Бенни, – сказал он. – Наверное, я тебя разбудил. Ты спала?

– Нет, – пропела она, – Только-только встала.

– Записку мою нашла?

– Какую записку?

– Я оставил тебе записку на дверце холодильника.

– Нет, я ее не видела.

– А к холодильнику ты подходила?

– Сейчас как раз стою возле него, – фыркнула Жанетт Кей.

– Отлично. Так ты видишь мою записку?

– Да, конечно вижу. А что в ней?

– Я написал, что собираюсь уехать в Ларчмонт.

– Ах вот оно что! Ладно. А когда ты едешь?

– Я уже здесь.

– Где?

– В Ларчмонте.

– А-а-а… а я решила, ты хочешь предупредить, что уезжаешь в Ларчмонт.

– Но ведь когда я писал тебе записку, я же еще только собирался уехать, верно? Я-то ведь еще был там, а не здесь!

– О! – откликнулась Жанетт, немного поколебалась, потом недовольным тоном произнесла:

– Вот поэтому-то я и ненавижу разные записки!

– Ладно, проехали. Так вот, я скоро вернусь, но сначала мне придется заскочить ненадолго в Гарлем, взять кое-какую работенку, так что дома буду во второй половине дня – О'кей! – откликнулась Жанетт. – Мы идем куда-нибудь?

– А тебе хотелось куда-нибудь пойти?

– Не знаю. А какой сегодня день?

– Среда.

– Среда… но в среду же Беверли…

– Вовсе нет – в понедельник.

– И в среду тоже! Ой, Бен, только не спорь!

– Ладно, так что ты решила?

– Не знаю, – протянула она, – надо подумать. Да и потом, все равно покажут еще раз, верно?

– Ладно, я еще позвоню.

– Пока, – ответила она и повесила трубку. Бенни аккуратно положил трубку на рычаг, позволил себе еще несколько восхитительных минут понежиться в мягком кожаном кресле, затем решительно встал и направился к дверям кабинета. Он был уже в холле, когда вдруг заметил Нэнни – она как раз вошла в дом, держа в руках почту. Бенни вдруг заметил, как у нее дрожат руки.

– В чем дело? – резко спросил он.

Нэнни будто онемела. Молча протянула ему охапку писем и бумажек. Бенни подхватил всю эту кипу и быстро проглядел: счет из электрической компании, еще один – из Клуба едоков, и еще – от «Лорда и Тэйлора», открытка с яркой картинкой…

Он поспешно перевернул ее и прочел:

«Дорогая Нэнни!

Ну вот мы и приехали. Наконец-то мы на Капри. Можешь сама убедиться, как тут красиво! Пользуемся случаем немного поболтать на родном итальянском (ха-ха!), но скучаем по твоему изысканному английскому. Хорошенько приглядывай за маленьким Льюисом. В конце месяца увидимся.

Кармине и Стелла Гануччи».

Бенни недоумевающе пожал плечами. Открытка как открытка, все ясно и понятно. Если не считать обещания Гануччи вернуться в конце месяца (надо надеяться, к этому времени маленький негодяй все-таки вылезет из гаража, или где он там еще прячется!), Бенни никак не мог понять, что могло так потрясти Нэнни. А в том, что она была либо сильно напугана, либо расстроена, не было никаких сомнений. Бессильно прислонившись спиной к входной двери, девушка застыла, как изваяние, одна трясущаяся рука прижата ко рту, в темных глазах – ужас. Бенни бросил взгляд на последний оставшийся в руке конверт. Странное письмо, невольно подумал он. Такое редко найдешь в утренней почте – ни марки, ни адреса, ничего. Вскрыв его, Бенни вытащил листок бумаги, осторожно развернул и увидел вырезанные и наклеенные на бумагу слова. Поморгав, он прочел:

«Ваш сын у нас в руках. Мы согласны вернуть его, если получим взамен 50 000 долларов. Приготовьте деньги как можно скорее! Скоро мы дадим вам знать».

– Боже ты мой! – ахнул Бенни.

Глава 2

ГАНУК

На боковой улочке, идущей в сторону от базарной площади в Неаполе, за столиком в компании двух мужчин, старавшихся объяснить ему подробности какой-то сложной финансовой махинации, сидел Кармине Гануччи. Одного из его собеседников звали Джузеппе Ладрунколо, другого – Массимо Труффаторе.

Ладрунколо на вид было лет шестьдесят пять, лицо его украшали длинные, закрученные вверх усы, похожие на велосипедный руль, которые он осторожно вытирал рукой после каждого глотка красного вина. На нем был костюм в полоску и белая рубашка без галстука. Труффаторе выглядел куда более элегантно. Ему было уже за сорок. Племянник Ладрунколо со стороны матери, он считал себя законодателем моды и самым шикарным мужчиной не только в Неаполе, но и во всей южной Италии. (В Сицилии ему, правда, бывать не доводилось.) Сейчас на нем был темно-коричневый костюм из акульей кожи, бледно-зеленая рубашка, желтый галстук, желтые носки с зелеными стрелками и коричневые с белым туфли. Как и у дяди, глаза у него были темно-карие, а волосы почти черные. Но, в отличие от Ладрунколо, Труффаторе был чисто выбрит, жесты его были скупыми и осторожными – поднося ко рту стакан с вином, он брал его лишь двумя пальцами.

– Не уверен, что все правильно понял, я имею в виду детали, – сказал Гануччи. Он был явно раздражен – вместо того чтобы забыть о делах и хорошенько отдохнуть, ему пришлось приехать в Неаполь. И если Ладрунколо и Труффаторе ему просто не нравились, то Неаполь он ненавидел всей душой. В Неаполе когда-то давно родился его отец, у которого в свое время хватило ума смыться оттуда, как только ему стукнуло четырнадцать. Ладрунколо и Труффаторе выдворили из Штатов за чересчур бурную деятельность. Правда, с тех пор немало воды утекло, но это не меняло того прискорбного факта, что обоим пришлось вернуться в Неаполь, когда в Италии было полным-полно чудесных мест. По мнению Гануччи, на такое способны только слабоумные идиоты. И, что самое неприятное, от них воняло.

– Все очень просто, – сказал Труффаторе.

– Да? Ну, тогда объясните, – проворчал Гануччи.

– В нашем распоряжении находятся десять тысяч шестьсот шестьдесят пять серебряных образков, – сказал Труффаторе. – Каждый весом примерно три восьмых унции.

– Великолепно, – проворчал Гануччи, – и что с того?

– С восхитительным изображением Девы Марии на каждом, в плаще, покрытом синей эмалью, – продолжал Труффаторе.

– Замечательно, – буркнул Гануччи.

– И мы бы хотели отправить все эти десять тысяч шестьсот шестьдесят пять серебряных образков морем в Нью-Йорк, в «Новелти энд сувенир компани», что на углу Бродвея и Сорок седьмой улицы.

– Так отправьте, – отрезал Гануччи. – Что такого криминального в том, чтобы отправить чертову бездну серебряных образков в магазин новинок?! Никаких сложностей, пошлина будет ничтожной, все легально! Какого дьявола вы тратите мое время?

– На самом деле эти медальоны золотые, – понизив голос до шепота, сказал Ладрунколо.

– Так вы же только что сказали, что они серебряные?!

– Только сверху. Под тонким слоем серебра внутри золото.

– Это дело другого рода, – проворчал Гануччи. – И сколько же в этом случае будут стоить эти ваши десять тысяч шестьсот шестьдесят пять медальонов?

– Курс золота на сегодняшний день тридцать пять долларов за унцию, – ответил Труффаторе. – Само собой, это не совсем обычное золото, так что мы готовы скинуть немного.

– Само собой, – кивнул Гануччи. – И сколько же они будут стоить, эти ваши медальоны, с учетом вашей скидки?

– Ну, мы подсчитали, что четыре тысячи унций…

– И что?.. – нетерпеливо буркнул Гануччи.

– Сорок девять миллионов шестьсот тысяч лир – наше последнее слово.

– В долларах, – возразил Гануччи, – это мое последнее слово!

– Восемьдесят тысяч долларов.

– А откуда у вас это самое золото? – спросил Гануччи.

– Из Банко ди Наполи, хапнули всего месяц назад. Мы поехали туда забрать двенадцать тысяч наличными, да и прихватили его. – Труффаторе пожал плечами. – Когда брали из сейфа денежки, увидели прямо на полке десять золотых слитков, представляете? Ну, мы их и взяли, не оставлять же, в самом деле, такое добро?!

– А потом переплавили, – вставил Ладрунколо.

– И велели сделать эти самые образки, – продолжал Труффаторе. – А теперь их надо переправить в Нью-Йорк. Это вроде как оплата.

– Оплата? За что?

– За груз жемчужных белил, который нью-йоркская контора «Новелти энд сувенир» заказала для нас в Японии.

– Не много ли за жемчужные белила, а?

– Не много, если учесть, что внутри было три с половиной килограмма чистого героина, который мы планировали распродать мелкими партиями прямо здесь, после того как получим груз.

– И где же он теперь?

– Прибудет в Неаполь в следующую субботу. Пароходом из Токио.

– Ясно, – кивнул Гануччи. – Итак, если я вас правильно понял, суть этой сделки в том, что вы желаете переправить в Нью-Йорк большую партию серебряных медальонов, точнее, образков, с изображением Пречистой Девы Марии, внутри которых…

– С прелестным синим плащом, покрытым эмалью, не забудьте, – перебил Труффаторе – …Внутри которых чистое золото на сумму восемьдесят тысяч долларов, переплавленное из похищенных вами же в Банко ди Наполи золотых слитков. Все это предназначено для оплаты груза жемчужных белил, который прибудет морем из Токио в следующую субботу. Внутри груза – три с половиной килограмма чистого героина. Все верно?

– Именно так, – кивнул Ладрунколо.

– А что вам от меня-то надо? – полюбопытствовал Гануччи.

– Мы бы хотели поручить это вам.

– Это как же?

– Дело в том, что у «Новелти энд сувенир компани» сейчас довольно-таки туго с деньгами, поэтому они не могут ждать, пока получат наши серебряные образки. Они согласны продать нам свой груз чуть дешевле, но только в обмен на наличные. Или грозятся реализовать его на месте, но уже без нас.

– И сколько они хотят?

– Шестьдесят две тысячи.

– Это ж куча денег! – воскликнул Гануччи.

– Само собой. Но за это мы отправим эти самые образки вам, а не в «Новелти энд сувенир компани»! Судите сами – вы вкладываете шестьдесят две тысячи наличными, а, когда образки прибудут в Нью-Йорк, получаете восемьдесят. Неплохо, верно? Получше, чем ссуда в банке!

– Нет, не пойдет, – отрезал Гануччи. – Сегодня у нас что, среда?

– Среда.

– А шестьдесят две тысячи вам нужны к субботе?

– Ну, такую сумму вам-то достать раз плюнуть!

– Раз плюнуть… если бы я был в Нью-Йорке!

– Золото – на редкость удобная штука, – убеждал его Труффаторе. – Реализовать его ничего не стоит – соскрести серебро, расплавить, и его у вас с руками оторвут! Хоть в Нью-Йорке, хоть где! И ни одна живая душа в мире никогда не вынюхает, откуда это золотишко!

– Это верно, – протянул Гануччи.

– К тому же вы на этом деле имеете восемнадцать тысяч чистыми.

– Тоже верно, – кивнул Гануччи. – Похоже, со сделкой все в порядке. Только вот деньги… вот что меня смущает немного.

Учтите, парни, я ведь сюда приехал отдыхать, меня тут ни одна душа не знает.

– Подумаешь, большое дело! Аль Каноне вообще руководит делами из Алькатраса.

– Таких людей, как Аль Капоне, нынче осталось немного, – подтвердил Гануччи, почтительно закатив глаза.

– Это верно, но и о вас мы слышали немало добрых слов, – возразил Ладрунколо.

– Шестьдесят две тысячи долларов, – повторил Гануччи.

И скорбно покачал головой.

– Давайте взглянем на это дело с другой стороны, – предложил Труффаторе. Насколько я знаю, вы вложили большие деньги в шоу на Бродвее. Но ведь то, что мы предлагаем, куда безопаснее, чем все эти шоу.

– Да, я и вправду вложил кое-какие деньги в одно или даже два шоу, – кивнул Гануччи, – но только из-за жены. Видите ли, моя жена Стелла была когда-то давно связана с этим бизнесом, ну вот… думаю, она до сих пор неравнодушна к своим бывшим коллегам.

– Так что вы надумали? – напомнил о деле Труффаторе.

– М-м-м… может быть, мне и удастся достать эти деньги к субботе.

– Отлично, значит…

– …Если, конечно… – многозначительно повторил Гануччи.

Труффаторе с Ладрунколо переглянулись.

– Если что?.. – спросил Ладрунколо.

– Если договоримся о дополнительной скидке.

– На сколько?

– Помнится, вы упомянули, что, когда брали тот самый банк, прихватили с собой еще двенадцать тысяч наличными, верно?

Так вот, вычтите эту сумму из шестидесяти двух тысяч, и будем считать, что мы с вами договорились.

– Так этих денег давно уже нет!

– Вот как? Так когда же вы взяли банк?

– В прошлом месяце.

– А раз так, то денежки эти еще «горячие»! Времени-то ведь прошло не так уж много, – заявил Гануччи. – Ладно, джентльмены, будем считать, что договорились. Я к субботе достаю для вас пятьдесят тысяч долларов, а взамен получаю весь ваш груз образков с изображением Пречистой Девы Марии, если вы гарантируете, что он и в самом деле стоит восемьдесят тысяч.

Договорились? Только не перепутайте – вы мне за это поручились! Наверное, не стоит напоминать, что случится, если вдруг в Нью-Йорке выяснится, что эти образки чисто серебряные?

– На этот счет можете не волноваться – все чисто, без обмана.

– Так да или нет? – спросил Гануччи.

– Уж больно много вы хотите, – запротестовал Труффаторе.

– Да или нет? – повторил Гануччи. – Решайте.

– Договорились, – кивнул Ладрунколо.

– Договорились, – подтвердил Труффаторе.

* * *

Стелла Гануччи обожала солнце.

Скорее всего, думала она, это все потому, что много лет назад, когда она еще выступала в музыкальном шоу, ей строго-настрого запрещалось выходить на солнце. Это была высокая, с хорошей фигурой женщина, пяти футов девяти дюймов ростом, белокурая, с голубыми глазами. В старые добрые времена, когда она еще выступала на сцене, ей все время твердили одно и то же: люди платят такие бешеные деньги за то, чтобы, придя сюда, увидеть на сцене красивую женщину, а не вареного красного рака. Конечно, это было давно, тогда она еще выступала в Майами. Стелла спорила до хрипоты, доказывала, что может обсыпаться пудрой с головы до ног, даже пыталась это сделать. Но вынесенный ей приговор был предельно прост – никакого солнца!

Как-то раз, набравшись смелости, она все-таки улучила момент и спросила мистера Падрони, который заведовал клубом на Коллинз-авеню:

– Мистер Падрони, почему так бывает: ни солнца для солнца, ни звезд для звезды?

Но тот только вытаращил на нее глаза:

– О чем это ты толкуешь, черт возьми?! – И на этом дискуссия была окончена.

Положим, сама-то Стелла прекрасно понимала, о чем она спрашивает. Она еще не забыла, что на итальянском «Стелла» значит «звезда», ну а звезда, это ведь почти то же самое, что и солнце, верно? Поэтому ей и казалось чертовски несправедливым и гадким, что по каким-то дурацким правилам не может быть ни солнца для солнца, ни звезд для звезды – вот именно это она и имела в виду, когда задала свой вопрос.

Но все это было давно. Сейчас она нежилась в лучах послеполуденного солнца, уютно устроившись возле бассейна в отеле «Квисисана» на Капри, гадая про себя, почему люди никогда не понимали ее. Самой Стелле всегда казалось, что она объясняет все на редкость понятно. Ну конечно, не здесь, а дома, ведь она ни слова не говорила по-итальянски. То есть, конечно, не здесь, не в «Квисисане», поскольку здесь жили почти исключительно американцы. По-итальянски говорили только бои – мальчики, разносившие зонты на пляжи, да еще те, кто подносил к автобусам и такси багаж постояльцев… ну и еще разве что портье. Но попробуй она заговорить с кем-нибудь из них, и Кармине оторвет ей голову! Он был страшно щепетилен в этом отношении.

Сам он всегда понимал свою жену. Вернее, почти всегда.

А вот Нэнни почти никогда не понимала, что Стелла имеет в виду. Точнее, просто никогда! И от этого вечно возникали какие-то сложности. Это непонимание между двумя женщинами возникло почти сразу же, и виновата, скорее всего, была Стелла, которая искренне не могла взять в толк, для чего ее восьмилетнему сыну гувернантка.

– Учить его разным вещам, – объяснил Кармине.

– Это каким же, интересно знать?

– Культуре… манерам, наконец.

– Этому и я могу его научить.

– Можешь, конечно, – ответил Кармине. – Только как насчет английской культуры, а?

– Культура везде одинакова, – упрямо возразила Стелла.

– Она отличная гувернантка, – отозвался Кармине. – Давай попробуем, а там видно будет.

Нэнни поселилась у них два года назад, заняв комнату на втором этаже, раньше служившую кладовкой. Если выйти из ее комнаты и спуститься вниз, то вы попадете в так называемую фотолабораторию Кармине. Говоря по правде, Стелла не замечала, чтобы в Льюисе за эти два года произошли какие-то перемены.

На ее взгляд, культуры в нем не слишком прибавилось. Однако в глубине души ей пришлось признать, что Нэнни удалось придать их дому некий налет аристократизма, что, собственно, было и неудивительно, учитывая ее превосходные манеры и изысканный английский выговор. Но постоянное присутствие Нэнни оказалось для Стеллы настоящим испытанием – уже нельзя было позволить себе чертыхнуться, а порой так хотелось. В присутствии Нэнни об этом и подумать было страшно. И хотя Стелла никогда не считала себя сквернословкой (да Кармине бы ей голову оторвал!), но и ей случалось ловить себя на том, что с ее языка не раз срывалось ее любимое крепкое словечко. Но так бывало, лишь когда она была совершенно уверена, что никто ее не слышит. А теперь, когда Нэнни с утра до вечера сновала по дому, Стелла никогда не чувствовала себя в одиночестве.

Она и сейчас была не одна. Да и как можно было оставаться в одиночестве, лежа возле бассейна, да еще в таком отеле, как «Квисисана»? Впрочем, Стеллу это не волновало – ругаться она не собиралась.

– Ваш муж отправился в Неаполь вертолетом? – спросила Марсия Ливитт.

На Марсии было то самое бикини, которое она купила за неделю до этого в Сен-Тропезе. Изящная, хрупкая брюнетка с крошечной, упругой грудью.

– Да, вертолетом, – ответила Стелла.

– А ему нравится Неаполь? – продолжала Марсия.

– Не очень, – замялась Стелла.

– Я просто ненавижу Неаполь! – воскликнула Марсия.

– Не думаю, что Кармине вообще это волнует, – пожала плечами Стелла.

– Этот город я терпеть не могу! Во всем мире нет второго такого! – добавила Марсия.

– Моему мужу он тоже не слишком нравится.

– Я его презираю, – захлебывалась Марсия. – Увидеть Неаполь и умереть! Вот это верно! Достаточно только приехать туда, чтобы тут же отдать концы!

– Мой муж…

– Меня просто тошнит от него! – воскликнула Марсия. – И что только ваш муж нашел в этом мерзком городишке?! Может, у него там дела?

– Нет, он уже удалился от дел, – ответила Стелла.

– О, неужели? А чем он занимался?

– Безалкогольными напитками, соками и так далее. Прежде у него была фабрика по производству безалкогольных напитков.

А сейчас он, так сказать, отошел от дел.

– О, правда? Как интересно! А что он выпускал, может, я знаю?

– Не думаю. Его продукция в основном отправлялась на Средний Запад.

– Наверное, кока-кола или что-то вроде этого?

– Нет.

– Пепси-кола?

– Нет.

– А куда именно на Среднем Западе?

– В основном в Чикаго.

– Я не так уж хорошо знаю Чикаго. – Марсия перекатилась на живот. Потом завела руки за спину, расстегнула застежку бюстгальтера и, испустив облегченный вздох, блаженно закрыла глаза. – Сама-то я из Лос-Анджелеса.

Стелла не ответила. Когда-то давно она была в Лос-Анджелесе на гастролях. Имя ее красовалось на афишах рядом с именем Сэнди Роулс, которая тогда жила с парнем по имени Дэн Бирайо.

В те старые добрые времена в Чикаго, когда Кармине занимался производством пива, Бирайо был его партнером. Насколько могла судить Стелла, они выпускали на редкость хорошее пиво, хотя никто от них ничего подобного не требовал. Но если и было на свете что-то, во что Кармине верил, как в Святую Троицу, так это именно качество. И не важно, каких расходов оно потребует, он всегда упрямо стоял на своем, следя, чтобы солод и хмель, которые закупались, были первосортными, даже если бы для этого пришлось доставлять их с другого конца света. Сэнди однажды похвасталась Стелле, что Дэн никогда не ляжет спать, не сунув под подушку пистолет. Когда Стелла, в свою очередь, рассказала об этом Кармине, с которым они еще не были тогда женаты, он коротко буркнул: «У парня отвратительные манеры», – что, кстати, было абсолютно верно. Все те годы, которые она была знакома с Кармине, ему и в голову никогда не приходило сунуть под подушку пистолет.

Нет, вспомнила, однажды было и такое. Но то особый случай. Это случилось сразу же после свадьбы его сестры, когда они боялись, что эти подонки из Бруклина подложат им свинью. А пистолет был совсем маленький, будто игрушечный, Кармине носил его в кобуре, прикрепленной к щиколотке, под брючиной. И попросту позабыл отстегнуть его, когда собрался спать. Так и улегся в постель с пистолетом на ноге. Правда, хихикнула Стелла, Кармине тогда здорово перебрал. Дело было на свадьбе Терезы, к тому же ему рассказали, что с теми парнями из Бруклина стряслась пренеприятная история – кто-то швырнул бомбу в кондитерскую, куда они так любили заходить.

Ей так недоставало маленького Льюиса.

Вдруг, сама не зная, что было тому причиной – сладкий ли запах масла для загара от спины Марсии, приглушенный ли звук голосов, разморенных солнцем и жарой над поблескивающей поверхностью воды в бассейне, негромкое ли звяканье серебряных ложечек в баре или певучий итальянский, на котором болтали мальчики-бои, а может, всему виной был смутный рокот самолета над головой, – но только Стелле вдруг мучительно, до боли захотелось увидеть десятилетнего сына. Такого безумного отчаяния она не помнила с тех пор, когда впервые вышла на сцену старого театра Триборо, что на Сто двадцать пятой улице – тоненькая как тростинка шестнадцатилетняя девчушка, с чересчур пышной для своего возраста грудью. Лучи прожекторов выхватили из темноты ее изящную фигурку, и тут она вдруг заметила, что ее набедренная повязка почему-то не светится в темноте, как обещал ее менеджер, а значит, вдруг поняла она, в темноте никому не удастся полюбоваться ее стройными бедрами. Вскоре после этого Кармине навестил менеджера Стеллы в больнице, куда тот попал по досадной случайности – вывалился в темноте с балкона второго яруса. Кармине принес ему дюжину роз и пожелал скорейшего выздоровления.

Стелла и в самом деле скучала по сыну. Может быть, если она постарается, ей удастся уговорить Кармине поскорее вернуться домой?

Лучше всего прямо завтра.

Глава 3

ЛЮТЕР

Большую часть времени Лютер Паттерсон разговаривал сам с собой, причем во весь голос, но это лишь потому, что его жена Ида была на редкость тихой и кроткой женщиной. Тихой же она была потому, что никогда не могла понять, к кому он обращается: к ней, к Симону или к Левину. Восторг и благоговейное восхищение Лютера перед Симоном и Левином были безграничны, и поэтому большинство его монологов в действительности было адресовано одному из этих двух гигантов мысли. Добрую половину дня Лютер посвящал тому, что вел воображаемый диалог либо с одним, либо с другим, стараясь догадаться, как бы они отнеслись к ситуации, которая на этот раз стояла перед ним, Лютером.

Ни Симон, ни Левин не были популярными певцами. (Как-то раз, когда Лютер вдруг вообразил, что музыка и есть его истинное призвание, он даже решился написать Саймону и Гарфункелю. Правда, это уже совсем другая история.) Симон и Левин были двумя величайшими в Штатах критиками.

Больше всего на свете Лютер хотел стать похожим на одного из них. Стоило ему только вспомнить уникальное сочетание аристократической изысканности и едкой желчи, характерное для стиля обоих его идолов, как он тут же начинал чувствовать себя просто жалким неудачником на избранном поприще, при этом не испытывая ни тени зависти или обиды. Несколько месяцев назад он завел себе два альбома для наклеивания вырезок, один – для «Избранных трудов Джона Симона», а другой – для «Избранных трудов Мартина Левина». Он часами штудировал оба альбома, стараясь впитать в себя уникальные ценности, которые оба великих человека вкладывали в свои работы и которые, по его глубочайшему убеждению, означали не что иное, как истинную и несомненную гениальность. При случае он даже воображал, что Джон Симон и Мартин Левин на самом деле один человек. А почему бы и нет? Разве кому-нибудь удавалось видеть их вместе хотя бы на одном телевизионном шоу? И почему так идеально совпадают их обзоры и критические эссе, почему они так безумно похожи друг на друга – литературным стилем, насыщенностью, скрупулезно подобранными фактами, своей дотошностью, кропотливой и трудоемкой работой, которая угадывалась в каждом слове, эрудированностью, язвительностью, – в общем, всем, причем настолько, что казалось, будто они были творением одного и того же могучего ума?

– Признайся мне, Джон Симон, ты и вправду Мартин Левин? – воскликнул Лютер.

Ида, уверенная, что и на этот раз он обращается не к ней, предпочла промолчать.

– Думаю, нет, – ответил сам себе Лютер. – Это все равно что убеждать всех, будто Шекспир и Марло – один и тот же человек.

И почему только люди не могут смириться с тем, что два литературных гения не могут существовать одновременно, трудиться и откликаться на те же самые явления одинаково пылко и чувствительно, как если бы они были одним человеком? Я тебя спрашиваю, Мартин Левин.

Боже, если бы он только мог писать, как Левин, подумал Лютер. Вздохнув, он подошел к книжной полке, достал «Избранные труды Мартина Левина» и принялся проглядывать их в надежде подметить удачные штрихи, которые помогли бы ему самому в его критических работах. В глаза бросались выражения типа «удручающе скучные», «превратили его героя в одиозную фигуру, не сделав при этом интереснее» или «грандиозно, просто грандиозно». Или «сюжет романа тяжело ползет вперед, при этом оставаясь на том же крайне низком литературном уровне». Господи, многое бы он отдал, чтобы из-под его пера когда-нибудь появилось нечто подобное! В состоянии, близком к экстазу, Лютер потянулся к полке и вытащил второй альбом – «Избранные труды Джона Симона». Подобранные с таким же величайшим тщанием вырезки обещали блаженство, и не важно, на какую из них падал взгляд читателя, – наслаждение, которое испытываешь, соприкасаясь с гениальным творением мастера, было для него лучшей наградой. Откинув голову, Лютер принялся читать вслух:

– «И остерегайся мятежного духа, присущего юности; социальные и политические убеждения без убеждения в поэзии будут мало значить для мира, превратившись со временем всего лишь в чудовищную какофонию, свободно и равно оглупляющую все вокруг себя».

Слова эти гремели в гостиной Лютера, эхом отражаясь от высоких потолков и стен. «Свободно и равно оглупляющую все вокруг себя» – фраза, которую сам Лютер, не будь он столь современным человеком, с удовольствием бы использовал как своего рода девиз. «Свободно и равно оглупляющие все вокруг себя» – вывел бы он на стене буквами цвета небесной лазури, да еще, может быть, обвел все это красным.

В каком-то безумном приступе фамильярности Лютер вдруг возопил:

– Эй, Джонни, как тебе эта идея? – Не дождавшись ответа, он водрузил оба пухлых альбома снова на полку и отправился в кухню, где Ида готовила ленч. Приподняв крышку над горшком, который пыхтел на раскаленной плите, он зачерпнул половником и, устремив глаза в потолок, громко спросил:

– Джон Симон, а известно ли тебе, что я получил докторскую степень в Принстоне, понимаешь ты это, Джон? Да знаешь ли ты, что я закончил курс третьим? Эх, малыш Джон, выпить бы нам с тобой в один прекрасный день по рюмочке – после того как я все закончу, посидеть бы в рубке на моей яхте, обмениваясь легкими колкостями и остротами… эх, как бы я этого хотел! – Прикрыв крышкой горшок, он положил половник на край плиты и, будучи все-таки критиком, брюзгливо заметил:

– От супа воняет, – после чего вернулся в гостиную.

Если была на свете вещь, обладанием которой Лютер Паттерсон гордился превыше всего, то это, несомненно, его огромная библиотека. Одной из причин, по которой он решился снять эту громадную квартиру на десятом этаже на Вест-Энд-авеню (кроме низкой арендной платы, разумеется), послужило то, что гостиная в ней была длиной со средних размеров туннель, а стены от пола до потолка сплошь покрыты книжными полками, на которых размещались сотни и сотни книг, каждую из которых Лютер читал и смог по достоинству оценить. За эти книги ему не нужно было платить. Наоборот, ему платили за то, что он читал их, а потом высказывал свое мнение. Много читать он не любил, да и кто это любит? В этом отношении он испытывал жгучую зависть к своему коллеге, Джону Симону (Лютер осмеливался произносить слово «коллега» лишь мысленно, как если бы совершал святотатство, соизмеримое по своей чудовищности разве что с попыткой сравнить себя с Джорджем Бернардом Шоу). Но Симон не только читал книги.

В силу выбранной им профессии он также посещал театральные постановки и премьеры фильмов (разумеется, бесплатно), а потом с важностью высказывал свое просвещенное мнение.

Вот в этом-то и состояло несомненное преимущество его профессии, с удовольствием думал Лютер. То есть профессии Симона, а не его. Лютер писал критические эссе только на книги. Исключительно на книги. В никому не нужные журналы. Проклятые книги, мрачно размышлял он, все время книги!

А для него единственный способ бесплатно попасть на премьеру – это воспользоваться рассеянностью билетера и проскользнуть в темный зал, если, конечно, повезет и найдется свободное место. Он никогда не осмеливался на это рядом с Идой.

Ида не выносила никакой нечестности. И она, прямо скажем, была не в восторге, когда он похитил Льюиса Гануччи.

Вот сейчас, сидя в своей уставленной книгами гостиной, под высокими потолками, и глядя из окна на шумную Вест-Энд-авеню, Лютер сдвинул кончики пальцев, гадая, что же в эту минуту поделывает малыш Гануччи? Заперев сына удалившегося от дел фабриканта безалкогольных напитков в задней комнате, он успокоился. Вздумай мальчишка кричать, звать на помощь, все его вопли упрутся в глухую кирпичную стену примыкающего к его дому здания. После этого он ненадолго вышел из дома – взял свой «шевроле» выпуска 1963-го, быстренько смотался в Ларчмонт и опустил краткое письмо с инструкциями в почтовый ящик Кармине Гануччи. И когда плотный белый конверт с легким шорохом проскользнул внутрь, по всему его телу пробежала дрожь ликования. Конечно, не столь упоительного, как в те минуты, когда он составлял из обрезков это письмо, но почти такое же, как в прошлую ночь, когда, бесшумно прокравшись в дом миллионера, зажал мальчику рот и увез его к себе. Да, подумал он, ничего подобного он в жизни не испытывал.

– Это и вправду было восхитительно, Мартин, – громко произнес он. – Поистине трогательно, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

По правде сказать (и ему придется это признать, потому что если в его характере и была черта, достойная всяческого уважения, так это его неизменная объективность), самым волнующим моментом в его незабываемой авантюре были минуты, когда он, крадучись, пробирался по саду и дому Гануччи. Ему до сих пор еще не доводилось бывать в столь исключительно несуразном месте, как особняк Гануччи. Впрочем, презрительно хмыкнул он, чего еще ждать от человека, нажившего состояние на производстве сладкой или безвкусной водички, которую он гнал куда-то на Запад? Каждому, конечно, свое, но в этом занятии было что-то оскорбительное для чувств Лютера, и поэтому он нисколько не был удивлен, когда увидел особняк миллионера, словно какую-то пародию на барокко, уродливо раскорячившийся посреди зеленой лужайки…

– Как бы ты его назвал, Джон? – громко спросил Лютер. – «Зеленые Луга»?

Но самое удивительное было даже не это. Как ни странно, но уродливый старый дом с его нагловатой роскошью действовал на него завораживающе. Опьяняющее, будто звон золотых монет, богатство, просто-таки бившее в глаза, вдруг вскружило ему голову. И потом, уже после того, как все было кончено, то же самое головокружительное сознание значительности богатства молоточками стучало у него в висках, усиливаясь при мысли того, что часть его скоро будет принадлежать ему, Лютеру.

Вначале, перед тем, как он пробрался во двор, тенью скользя между стволами кленов, вытянувшихся в струнку, словно безмолвные часовые (неплохо, одобрительно подумал он, очень даже неплохо, Лютер), и оказался на лужайке прямо напротив архитектурного чудища Гануччи, он намеревался попросить за благополучное возвращение мальчика никак не меньше десяти тысяч. Но на обратном пути, не в силах избавиться от воспоминаний обо всех этих бесчисленных миллионах, нажитых – Господи, спаси и помилуй! – на каких-то дурацких безалкогольных напитках, когда истинно талантливый человек, вроде него хотя бы, бьется как рыба об лед, дабы заработать себе на жизнь, Лютер передумал. Именно тогда он решил поднять сумму выкупа до двадцати тысяч – в конце концов, разве недели скрупулезных исследований этого не стоят?! Но к тому времени, как он вернулся к себе на Вест-Энд-авеню, запах денег настолько вскружил ему голову, что пришлось не менее трех раз переделывать злосчастное письмо с требованием выкупа – сумма его все росла до тех пор, пока он не заставил себя остановиться на окончательном варианте – пятьдесят тысяч.

Такой подход к делу можно было, по меньшей мере, считать оригинальным. Первым делом он отправился поглядеть на особняк, выглядевший так, будто с самого начала был предназначен для семьи, у которой на роду написано стать жертвой ограбления. (Нет, «ограбление», пожалуй, чересчур сильное слово. По правде говоря, до сих пор оно даже никогда не приходило ему на ум, и сейчас Лютер с раздражением выбросил его из головы.

В конце концов, он же не собирался причинять какой-то вред мальчишке – просто надеялся получить разумную плату за проделанную работу.) Он чисто случайно набрел на «Клены», с помощью карты Эссо начертив круг с радиусом в двадцать пять миль, центром которого был Нью-Йорк. К этому времени он уже успел основательно прочесать Нижний Вестчестер, а вслед за ним и Ричбелл. «Клены» показался ему вполне подходящим местом для реализации его планов. Кроме этого, осторожно наведенные им справки в магазинах и на заправках, в ресторанах и барах, в бутиках известных модельеров и в галантерейных лавках позволили ему удостовериться, что Кармине Гануччи один из самых богатых людей в этом небольшом городке и уважаемый член школьного совета. Но больше всего заинтересовал его тот факт, что у богатого Кармине Гануччи есть десятилетний сын по имени Льюис.

Ну а теперь оставалось еще одно дело (может, не столь срочное, но уж после ленча надо было непременно этим заняться – если, конечно, ему удастся заставить себя проглотить этот суп) – позвонить Гануччи в его особняк и поинтересоваться, приготовили ли они деньги, А после этого пообещать связаться с ними в самое ближайшее время и сообщить, куда и когда доставить требуемую сумму.

Настроение у него было отличное. В душе пели птицы.

– Думаю, по этому поводу стоит выпить. Джон, Мартин, а вы что скажете? – полюбопытствовал он. Подойдя к бару напротив книжного шкафа, Лютер смешал себе мартини покрепче. Если уж ему и не суждено стать столь блестящим критиком, как Левин и Симон, то уж удачливым похитителем он станет непременно.

И это обрадовало его еще больше.

Глава 4

КОРСИКАНСКИЕ БРАТЬЯ

Было уже почти три, когда Бенни оказался в нижней части города, на Сорок четвертой улице.

Он покинул «Клены» в полдень, потом поехал в Гарлем – надо было выполнить данное ему поручение. Это заняло куда больше времени, чем он рассчитывал, поскольку клиент требовал, чтобы он поставил пятьдесят центов на 311-й номер еще вчера. Как раз этот номер и выиграл, и это несмотря на то, что Бенни давно уже из верных источников знал – выиграет 307-й, а не 311-й. Впрочем, такая путаница была обычным делом, барышники и игроки вечно бубнят себе под нос «семь – одиннадцать», так что это уже никого не удивляет.

Само собой, выигрышный номер появился на табло всего через полчаса после заключения пари. Любой полицейский (которому в силу выбранной им профессии волей-неволей приходится быть подозрительным), обнаружив в чьем-то кармане корешки билетов числовой лотереи, мигом бы сделал вывод, что ты по самые уши завяз в этом деле. А ставку сделал Уолтер Энсиано – приятный пожилой джентльмен. Сейчас ему уже под семьдесят, и в лотерею он играл с незапамятных времен, чуть ли не с того самого дня, когда пятьдесят три года назад приехал в Штаты из родного Палермо. Ставки делались ежедневно, полдоллара пять дней в неделю. За все это время выиграл он всего лишь раз – почти три сотни.

Бенни ужасно не хотелось терять постоянного клиента, да еще такого, как старый Уолтер Энсиано. Поэтому пришлось объяснить старику, что произошла какая-то ошибка – а почему бы и нет? Ведь это и слепому ясно! И верно, объяснил Бенни, благодаря устроенной проверке быстро выяснилось, что к чему: пропавшую бумажку, на которой его рукой были написаны номера 307 – 50, обнаружили у букмекера. Стало быть, старый Энсиано поставил на 307-й, а вовсе не на 311-й. Букмекер клялся и божился, что записал номер, как только оказался на улице, и что готов голову заложить: старик Энсиано назвал ему 307-й. Кому из них верить? Один твердил одно, другой – другое. Во всяком случае, сказал старику Бенни, при таких условиях они не смогут выплатить выигрыш. Однако, добавил он, поскольку он и его друзья – люди справедливые и относятся к мистеру Энсиано со всем уважением, то готовы всю следующую неделю принимать у него обычные ставки бесплатно. Немного поломавшись для вида, старик согласился. Впрочем, этому немало способствовали несколько стаканчиков виски, которым Бенни угостил его в местном баре. Умасливая старика Энсиано, он и задержался сегодня.

Страшно подумать даже, содрогнулся Бенни, что, пока он возился с упрямым стариком, малыш Льюис умирал от страха в руках каких-то негодяев! Шайка кровожадных бандитов, вот они кто! Похитить ребенка, чтобы потребовать выкуп! Да еще сына не кого-нибудь, а самого Кармине Гануччи! Не иначе как маньяки какие-то!

Единственное, в чем он был полностью согласен с Нэнни, так это в том, что вся эта история ни в коем случае не должна дойти до ушей Гануччи… упаси Боже! Иначе – и по спине Бенни поползли мурашки – страшно даже подумать, что может случиться! Конечно, погода нынче прекрасная, как раз для купания, да только вот с цементным блоком на шее долго не поплаваешь! А самым лучшим способом скрыть все это от Гануччи было бы устроить так, чтобы никто из тех, кто наверху, не пронюхал о случившемся с Льюисом. Только как это сделать? Может быть, поскорее выплатить этому негодяю пятьдесят тысяч кусков, которые он просит? Именно об этом Бенни и торопился поскорее потолковать с Корсиканскими братьями.

К тому времени как Бенни наконец разыскал их, Винни и Альфред только-только начали свой необыкновенный танец с куклами. Заметив Бенни, Альфред, тот из близнецов, что был моложе другого на целых четырнадцать часов, игриво подмигнул ему и только потом начал свой знаменитый монолог – своего рода прелюдию к их танцу, шедевру хореографического мастерства.

– А теперь, леди и джентльмены, – объявил он, – хоть мне и известно, что все вы после тяжелого трудового дня торопитесь поскорее домой, где вас ждут близкие и родные, но, умоляю – уделите мне всего лишь минуту вашего драгоценного времени, и я покажу вам нечто совершенно замечательное, то единственное, что вам захочется немедленно унести домой, чтобы порадовать тех, кого вы любите. Вот тут, у моих ног, как вы видите – картонная коробка, а в ней – всего несколько кукол, но не просто кукол, а тех, которые умеют танцевать! И всего лишь по пятьдесят центов за штуку… пятьдесят центов, господа! К тому же вы сейчас легко убедитесь сами, что эти замечательные куклы стоят в десять раз дороже! Никакой механики, леди и джентльмены, вы только взгляните на них – маленькие, изящные, в кармане уместятся! А сколько радости вашим близким, друзьям, соседям, всем и каждому, кто только будет иметь удовольствие увидеть это замечательное представление! Если бы я мог позволить себе отнять хотя бы еще минутку вашего драгоценного времени, то непременно достал бы из коробки одну из этих восхитительных танцующих кукол, чтобы показать, на что она способна!

Сцена, на которой обычно выступали Корсиканские братья, напоминала дорожку фута четыре в длину и три в ширину. Задним фоном чаще всего служил обычный задник сцены, задрапированный чем-то черным. Аудитория, состоявшая в основном из приехавших на лето курортников, любителей походить по магазинам да посидеть в кино (обычно являвшихся поглазеть на представление через несколько минут после того, как в дешевых киношках заканчивался последний сеанс, – по четвертаку за билет) и не превышавшая, как правило, двух дюжин зрителей, затаив дыхание, смотрела, как Альфред копается в коробке. Бенни, устроившись слева от толпы, не сводил с него глаз.

А справа, по другую сторону от тех, кто стоял прямо напротив стены, засунув руки в карманы, устроился Винни – гений, непревзойденный постановщик всего этого представления, но гений скромный, предпочитавший оставаться в тени, не мечтавший ни об аплодисментах, ни о том, чтобы его узнавали в толпе. Самому себе он отвел особую роль – молчаливого, никому не известного наблюдателя, все время, пока шло представление, остававшегося в тени и никем не узнанного. А напротив него соловьем разливался Альфред. У ног его стояла коробка с чудесными танцующими куклами, а Винни с его удивленным видом и руками в карманах легко можно было принять за одного из обычных зевак.

– Конечно, их легко принять за обычных кукол из папье-маше, – продолжал Альфред, – впрочем, как вы можете убедиться сами, головы у них сделаны из картона, руки и ноги – тоже, и все это обклеено тончайшей шелковой бумагой. Да ведь это обычные куклы, скажете вы, как же они могут танцевать?

И ошибетесь, потому что есть одна удивительная вещь, о которой вы даже не подозреваете. Да и как вам догадаться, каким загадочным образом вот эта самая куколка, в которой от макушки до пяток всего шестнадцать дюймов, может танцевать?! А ведь так оно и есть, и сейчас вы сами убедитесь в этом!

Более того – не только я, а все вы можете заставить ее танцевать, причем танцевать часами, без устали, и никаких тебе севших батареек, никаких запчастей, и все потому, что здесь нет никаких чудес механики! Да и откуда им взяться, спрашиваю я, когда все эти чудесные, удивительные куклы сделаны из бумаги и обыкновенного картона?! Ничто не сломается, ничто не выйдет из строя! Да, уважаемые леди и джентльмены, самая обыкновенная бумага и самый обыкновенный картон, но… одна маленькая хитрость! Они обработаны так, что притягивают к себе электрический заряд прямо из воздуха, которым мы все дышим! Он накапливается, накапливается, стекает в их крошечные, изящные ножки и вот… о чудо! Вы видите, они даже не могут стоять на месте, они притопывают от нетерпения, куклы готовы пуститься в пляс и танцевать, танцевать часами! Минутку терпения, уважаемые дамы и господа, сейчас я покажу вам, как они танцуют, но сначала позвольте объяснить, почему мы решили продавать их по столь смехотворно низкой цене. Тут все просто – ведь наши куклы из картона, сделать их почти ничего не стоит, ну а мы сами, что называется, люди скромные. Да и вообще, много ли нам надо – лишь бы доставить людям радость! А заряд, что заставляет их танцевать, и вовсе ничего не стоит, так что, сами видите, вам одна выгода. Не то что прежде, когда стоимость всех этих сложных механизмов тяжким бременем ложилась на плечи покупателей. Ну, а теперь позвольте мне показать наших замечательных кукол!

Альфред, ухватив двумя пальцами куклу за голову, наклонился вперед так, что ее болтающиеся картонные ножки почти коснулись земли. Наступила тишина. Подождав немного, он легонько потряс куклу, потом еще и еще раз.

– Собираю электрический заряд, – охотно объяснил он. – На этот раз он тряхнул куклу изо всех сил. – Один, два, три раза, каждый раз по-разному, все в зависимости от погоды, – сообщил он, – а встряхивать их необходимо, потому что только так они могут накопить количество энергии, достаточное, чтобы привести ее в действие. А теперь смотрите!

Пальцы его разжались, и он выпустил из рук голову куклы. Та закачалась, потом вдруг подпрыгнула, будто живая. Альфред незаметно отодвинулся в сторону, а кукла, никем не поддерживаемая, принялась скакать и вертеться, вскидывая вверх тоненькие ножки, словно радуясь той энергии, которую она, по словам Альфреда, получила прямо из воздуха. Толпа восторженно зашумела, и никто не заметил, – да и как было заметить, если вся задняя стенка задрапирована черным! – что к ручкам и ножкам картонной плясуньи были привязаны тонкие черные нитки, тянувшиеся туда, где со скучающим видом зеваки, заглянувшего полюбопытствовать, что тут происходит, стоял Винни. Нитки спускались прямехонько в его карман и были туго намотаны на указательный палец его правой руки. Винни незаметно дергал за веревочку, она в свою очередь дергала куклу за ножки, и та танцевала, как живая. А Альфред блестяще справился со своей долей работы – прежде чем поставить куклу на пол, незаметно зацепил нитки за крохотный крючок на затылке кукольной головы. Окинув взглядом зрителей, круглыми от изумления глазами таращившихся на сцену, Альфред подхватил куклу на руки.

– Ну, леди и джентльмены, кто купит первую? Их очень мало, напоминаю вам, господа, и всего только по пятьдесят центов за каждую. Так кто первый?

По толпе пролетел недоверчивый шепоток. Все переглядывались, пока наконец чей-то хриплый голос не спросил:

– А откуда нам знать, что все ваши куклы умеют танцевать, а, мистер? Может быть, это всего одна?..

– Все мои куклы умеют танцевать, – уверенным тоном заявил Альфред, – просто потому, что их делают из специального материала, который позволяет накапливать находящуюся в воздухе энергию. Но если вы мне не верите, давайте сделаем так: пусть один из вас подойдет и сам достанет из этой коробки любую понравившуюся ему куклу! Пусть убедится собственными глазами, что в куклах нет ничего необычного. Все они одинаковые… одинаково удивительные. Прошу вас, господа! Может быть, вы, мадам, окажете нам эту честь? – предложил он, поворачиваясь к пожилой женщине, сидевшей с важным видом министерской вдовы, и это отнюдь не означало, что на самом деле она не ушедшая на покой уличная проститутка. Впрочем, кто она, не играло никакой роли – Альфред видел ее в первый раз в жизни.

К тому же, утверждая, что все куклы похожи одна на другую, он говорил чистейшую правду. Старуха подошла и, покопавшись в коробке, извлекла еще одну куклу.

– А теперь, мадам, встряхните ее так же, как раньше делал я, – попросил Альфред.

Старуха слегка потрясла куклу.

– Еще раз и, умоляю вас, посильнее. Спасибо, мадам. А теперь вы, сэр, – обратился он к тому мужчине, который позволил себе усомниться в его честности, – вы тоже должны встряхнуть куклу пару раз. Мадам, позвольте мне… – Взяв куклу из рук пожилой дамы, он поклоном передал ее мужчине. Тот с самым недоверчивым видом повертел ее перед глазами, несколько раз с силой встряхнул и вернул куклу Альфреду. Отвесив глубокий поклон, Альфред с самой очаровательной улыбкой обвел взглядом публику. – Ну, встряхнем еще пару раз для ровного счета, – хохотнул он и незаметно зацепил за крохотный крючок нити, концы которых прятались в кармане его брата Винни.

Поставив куклу на пол, Альфред демонстративно отошел в сторону, а та принялась подскакивать и кружиться, будто живая! Все скептики, а их в толпе было немало, оказались посрамлены! Конечно, здравый смысл подсказывал, что кукла из крашеного картона и бумаги, чем бы там ее ни обрабатывали, попросту не может танцевать, потому что это противоречит законам физики. Но она танцевала! К тому же и пожилая леди, и ворчливый скептик из толпы держали ее в руках! Каждый из них встряхнул куклу, потом передал ее Альфреду, который тоже всего лишь потряс ее – и вот она кружится и подпрыгивает перед их глазами! По толпе пролетел чуть слышный шелест, и в каждом вспотевшем от волнения кулаке, как по команде, появилась долларовая бумажка. Альфред засуетился, отсчитывая сдачу и передавая кукол из рук в руки, в то время как пальцы Винни продолжали шевелиться, а крохотная куколка на сцене к восторгу и удивлению всех продолжала неутомимо двигаться под музыку. Еще пара минут, и все до единой были бы распроданы, если бы Винни не издал пронзительный свист, давший знать брату, что на горизонте появились копы. Подхватив на руки куклу, Альфред небрежно бросил ее в коробку к еще не распроданным товаркам и вежливо поклонился.

– Благодарю вас, леди и джентльмены. Доброй ночи! – И растворился в толпе вслед за братом, который уже торопливо шагал прочь, незаметно бросив на землю спутанный моток хлопчатобумажных ниток – свое единственное орудие производства.

– Ну, парни, с каждом разом все лучше и лучше! – десять минут спустя заявил им Бенни, когда все трое оказались в небольшом кафе на углу Сорок четвертой улицы и Восьмой авеню. – Какое представление! Класс, да и только!

– Что ж, спасибо, – смутился Альфред и слегка кивнул.

– Спасибо, – словно эхо, повторил Винни.

– Замечательно! – восторгался Бенни. – Но что меня всегда поражало, так это то, что вам это каждый раз сходит с рук!

– То есть? – не понял Альфред.

– Ну, я хочу сказать, что никто из этих остолопов до сих пор не усек, что вы, так сказать, заодно!

– Да откуда им?.. – хмыкнул Альфред.

– Да ведь вы похожи, как две горошины!

– О-о-о! – протянул Альфред.

– Конечно, вы ведь близнецы.

– А-а, – вторил Винни.

– Настоящие близнецы, – пояснил Бенни.

– Видишь ли, – откашлялся Альфред, – все дело в том, что мы как-то никогда не думали о себе, как о близнецах.

– То есть?..

– Да, – кивнул Винни, – какие там близнецы – целых четырнадцать часов разницы!

– Тоже мне – близнецы! – фыркнул Альфред.

– Мы с ним просто необычное явление, – продолжал Винни, – а вовсе не близнецы.

– А я думал, близнецы, – протянул Бенни.

– Повитуха Милли тоже так нам сказала, – объяснил Винни. – Она-то была уверена, что все закончилось. И мамаша тоже так считала. Милли приняла меня, отдала матери, а потом отправилась в киношку. Это было вечером, часов в семь. Шел фильм «Где кончается асфальт» с Даной Эндрюс и Джиной Тирни.

– Классный фильм, – одобрительно кивнул Бенни.

– Точно. На прошлой неделе сам смотрел его по телику, – согласился Винни.

– И Жанетт Кей тоже.

– Как она поживает? – осведомился Винни.

– Чудесно, спасибо.

– Да, так вот. На следующее утро матушка снова послала за Милли и сказала, что чувствует себя как-то странно. «Что значит „странно“?» – возмутилась Милли. Мамаша и говорит – дескать, чувствую, будто внутри, в животе, кто-то толкается.

Тут Милли живо поняла что к чему, и они решили состряпать malocchio. Знаешь, что такое malocchio?

– Дьявольский глаз? – предположил Бенни.

– Правильно, – кивнул Винни, – То есть Милли всего-то и сделала, что капнула немного масла в тарелку с водой. Если масло делится на кружочки и те останавливаются поблизости друг от друга, как глаза, стало быть, кто-то навел malocchio на мою мать. Так они и сделали. Только когда вслед за этим вдруг родился я, им стало понятно, почему ей казалось, что кто-то толкается у нее в животе.

– То есть никакого malocchio и в помине не было, – закончил Альфред.

– Верно. Да и масло к тому же просто разлилось по поверхности воды, словно большая желтая монетка: никаких глаз!

Тогда Милли и сказала матушке: «Знаешь, Фанни, дай-ка я тебя на всякий случай осмотрю». А этим случаем как раз и оказался Альф.

– Я, – осклабился Альфред.

– Своего рода феномен в медицине, – кивнул Винни.

– Так что никакие мы не близнецы, – покачал головой Альфред.

– Но почему вы так уверены, что вы не близнецы? – удивился Бенни.

– Ну, будь мы близнецы, кто бы звал нас Корсиканские братья, верно? А ведь нас так и зовут, так что какие ж мы близнецы?

– Но Корсиканские братья и в самом деле были близнецы!

– Верно, – согласился Винни, – а мы нет. Честно говоря, мы вообще не с Корсики. Никто из наших родственников там даже никогда не бывал, хочешь – верь, хочешь – нет. Вся эта история – сплошная лажа.

– Вот и я так думаю, – подтвердил Альфред, – просто мамаша зачала дважды. Подумаешь!

– И возможно, оба раза от папаши, – хмыкнул Винни.

– Только с интервалом в четырнадцать часов, – добавил Альфред.

– Тогда все понятно, – хихикнул Винни.

– Скорее всего, так оно и было, – подытожил Альфред.

– Так что, сами видите, ничего такого особенно удивительного во всем этом нет. Людям приходится принимать нас такими, какие мы есть. В конце концов, когда речь идет о таких ярких и запоминающихся личностях, как мы с ним, разве может броситься в глаза какое-то незначительное сходство? И вообще, Бен, мы с ним совершенно разные люди.

– Ничуть не сомневаюсь.

– Хотя, конечно, во многом похожие.

– Но разные, – вмешался Альфред.

– Разные, но не очень, – запротестовал Винни.

– Конечно, не очень, и все-таки разные, – упрямо заявил Альфред.

– Вот, к примеру, – пояснил Винни, – я тут с тобой болтаю как ни в чем не бывало, а выведи меня на сцену – буду молчать, будто язык проглотил. Стесняюсь, понимаешь? Поэтому молоть языком приходится старине Альфу! Заметил, наверное?

– Заметил, – кивнул Бенни.

– А с другой стороны, – продолжал Винни, – я бы в жизни не смог начертить прямую линию, тогда как старина Альфред у нас просто талант!

– Вот и отлично. Именно поэтому-то я вас И искал.

– Зачем? – поинтересовался Альфред.

– Мне срочно нужны пятьдесят тысяч долларов… фальшивых, разумеется.

– Ничего не выйдет, – замотал головой Альфред. – Я с этим покончил.

– В самом деле? – удивился Бенни. – Почему?

– Ну что ж, могу рассказать, если хочешь, – кивнул Альфред. – Первый заказ, который я получил, был на десятидолларовые банкноты. Да только тем парням, что решили сбыть их с рук, малость не повезло. Вот и придется им задарма целых десять лет гнуть спину, причем не где-то там, а в Синг-Синге![19].

– Господи ты Боже мой! – сочувственно присвистнул Бенни. – А что же случилось?

– Я сделал одну маленькую ошибку, – смущенно признался Альфред. – Видите ли, дело было так: у меня случилось сразу два заказа, поэтому приходилось одновременно работать с двумя клише – для пяти – и десятидолларовых купюр. Ну и запутался совсем – воткнул старика Линкольна на десятидолларовую!

– Что ж, все мы ошибаемся, – философски покачал головой Бенни.

– Во-во! Так и ребята мне сказали, когда я пошел их навестить!

– Жаль… очень жаль это слышать. А я-то рассчитывал, что ты мне поможешь.

– У меня и инструмента-то не осталось, – пояснил Альфред, – уж сколько лет прошло, как я продал и пресс, и все остальное.

– И кому продал?

– Косому Ди Страбизме.

– Почему бы тебе не попытать счастья у него? – предложил Винни. – Держу пари, он с радостью поможет!

– Да… возможно, – пробормотал Бенни. – Да, кстати, если вдруг ненароком услышите, что у кого-то есть на продажу фальшивая «капуста», притом недорого, дайте мне знать, идет?

– А позволь спросить, чего это ради ты вдруг заинтересовался таким товаром? – полюбопытствовал Винни. – Или это… кхм… личное?

– Нет… это связано с выкупом за ребенка. Его похитили, а теперь требуют деньги.

– А чей ребенок?

– Мальчишка Гануччи.

– Господи! – ахнул Альфред. – Какому идиоту взбрело такое в голову?!

* * *

– Слушайте меня внимательно, – прогнусавил в трубке чей-то голос.

– Да, – пробормотала Нэнни.

– Вы знаете, кто я?

– Нет, а кто?

– Я – тот самый, кто похитил мальчишку. С кем я говорю?

– Это Нэнни… его гувернантка.

– Отлично. А теперь пригласите к телефону мистера Гануччи. И быстро!

– Мистера Гануччи сейчас нет дома.

– А где он?

– Его… он уехал. Его нет в городе.

– А, старая уловка! – просипел голос. – И куда же он поехал?

– В Италию.

– В Италию? – повторил голос. – Вот как? А я, к вашему сведению, говорю на семи языках, так что даже не пытайтесь обвести меня вокруг пальца! Так где же он сейчас?

– На Капри.

– Чушь! Позовите его к телефону сию же минуту, или я избавлюсь от этого мальчишки!

– Нет, прошу вас! – взмолилась Нэнни, – Клянусь, он…

– У меня тут голодный доберман-пинчер, который перегрызет парню горло, стоит мне только приказать, да так быстро, что вы и опомниться не успеете! И все, что мне для этого нужно, это скомандовать «Фас!» Так что прекратите валять дурака и быстренько позовите мистера Гануччи.

– Но, говорю же вам – он в Италии!

– Мадам…

– Прошу вас, подождите! Мы как раз стараемся собрать деньги. Нужно только немножко времени.

– Кто это мы? – недовольно переспросил голос, – Вы что, позвонили в полицию?

– Нет, – в ужасе залепетала перепуганная Нэнни. – А вы?

– Я… что?! Не звонил ли копам?! Да вы, мадам, никак, рехнулись!

– Простите, ради Бога, я…

– А теперь слушайте, только внимательно, – оборвал ее голос. – Даю вам время до завтра, до пяти вечера, чтобы приготовить эти деньги. В пять я вам позвоню и скажу, куда и когда их привезти. Понятно? Да… и хотите маленький совет, мадам?

– Прошу вас, – заискивающе пробормотала Нэнни.

– Надеюсь, у вас хватит ума дать телеграмму вашему хозяину… где он там – на Капри? Посоветуйте ему вернуться, и поскорее!

Глава 5

КОСОЙ

– Кто там? – раздался за дверью чей-то голос.

– Это я, Бенни Нэпкинс.

– Секундочку, – проворчал голос.

Зазвенела цепочка, с легким шорохом приоткрылся дверной глазок, и Бенни представилась возможность полюбоваться одним из необыкновенных глаз Косого. Через мгновение глаз исчез и Бенни услышал, как в замке повернулся ключ. С лязганьем упала цепочка, и дверь распахнулась.

– Как дела, Бен? – спросил Косой.

– У нас большие проблемы, – поспешно пробормотал Бенни.

Он шагнул в прихожую. За его спиной раздался скрип и скрежет, потом снова загрохотала цепочка – это Косой торопился закрыть дверь. Чердак, на котором он жил, казалось, простирался в бесконечность. До недавних пор его занимал один скульптор, чьей страстью было копировать самые разные части человеческого тела, только делал он их не в натуральную величину, а куда больше. Собравшись съехать, скульптор решил оставить в квартире кое-что из своих самых ранних работ. И теперь прихожую загромождали чудовищных размеров носы самой разной формы – крючковатые, приплюснутые, прямые, плоские, как утиный клюв, изогнутые, сломанные, как у боксера, носы картошкой и кнопкой. Связки носов свешивались с потолка и гроздьями украшали стены, на пьедесталах тут и там красовались исполинские переносицы, а в пластиковых коробках на полу раздувались огромные ноздри. Пока они пробирались через завалы, у Бенни почему-то возникло странное и неприятное чувство, будто кто-то огромный дышит ему в шею. Он облегченно вздохнул, только когда они взобрались на самый верх. Здесь на металлическом столе, где Косой обычно резал клише, одиноко стоял его пресс. Напротив, в нише, образовавшейся в результате причудливого замысла архитектора, Косой поставил старый диван и колченогий столик. Посреди длинной полки на горячей плитке красовалась миска, вместо крышки накрытая чем-то, в чем Бенни с содроганием узнал еще один чудовищный нос.

– Это все, что осталось от того парня? – удивился Бенни. – Он что – только носы и делал?

– Еще пупки, – с мрачным видом заявил Косой, – но их он забрал с собой, когда уехал, – и вдруг что-то вспомнил:

– Постой, один остался. В ванной висит.

– Господи помилуй, для чего они ему?!

– Понятия не имею. – Косой пожал плечами. – Может, надеялся в один прекрасный день сложить всю эту дребедень вместе, чтобы получился второй Колосс Родосский?!

Бенни с некоторым сомнением покосился в сторону огромного носа.

– Узнаешь его? – кивнул Косой, в сторону носа.

– Нет, – вздрогнул Бенни. – А чей он?

– Нюхалки. Знаешь его?

– Шутишь!

– Я серьезно. Явился раз сюда, да давай вынюхивать, что да как… в общем, ты его знаешь. Уж такая у него привычка. А случилось это как раз перед тем, как тому парню пришло время съезжать и он носился как шальной, пакуя в коробки эти самые свои пупки. Взглянул он, значит, на Нюхалку, и его будто током шибануло. «Я обязан вылепить этот нос!» – заорал он. Ну вот, слово за слово, дал он, значит, Нюхалке пятерку, чтобы тот посидел на стуле с задранным кверху носом, – и Косой опять бросил задумчивый взгляд в сторону чудовищного органа обоняния, – так, значит, ты его сперва даже не признал?

– Еще бы… такого-то размера, – пробормотал Бенни.

– Именно пропорции наполняют новым значением знакомые с детства предметы, – заявил Косой, все еще не в силах оторвать задумчивого взгляда от носа, – кофе хочешь?

– Чашечку выпью с удовольствием, – кивнул Бенни.

Подойдя к плитке, Косой поставил на нее чайник.

– У меня только растворимый. Ничего, ты не против?

– Ну что ты!

– Вот и славно. Так что тебя привело ко мне? – с интересом спросил Косой, облокачиваясь на колченогий столик.

– Мне нужно пятьдесят тысяч зеленых, – заявил Бенни.

– Большой заказ, – поцокал языком Косой. – А когда надо, скоро?

– Немедленно.

– Какими купюрами?

– Не важно. Не имеет значения. Но, думаю, лучше мелкими.

Обычно все они так и требуют.

– А кто клиент? – осведомился Косой.

– Честно говоря, я точно не знаю.

– Кто-то из наших друзей?

– М-м-м… я бы так не сказал.

– Поскольку, если речь идет о ком-то из наших, я бы сделал скидку. В общем, ты понимаешь…

– А сколько ты обычно берешь за пятьдесят косых и к Тому же , в мелких купюрах? – спросил Бенни.

– Одну десятую процента, – ответил Косой, – точнее, пятьдесят хрустов, – и замялся, – но это в зависимости от риска.

Если риск велик, то больше. – Он снова помолчал и вдруг спросил:

– А позволь поинтересоваться, для чего тебе вдруг понадобились деньги?

– Заплатить выкуп за похищенного ребенка.

– 0-хо-хо, – закряхтел Косой. – Это кого ж похитили, интересно знать?

– Сына Кармине Гануччи.

У Косого с хрустом отвалилась челюсть.

– Во-во, – многозначительно подмигнул Бенни.

– Сына Кармине?! – едва шевеля губами, пролепетал Косой.

– Точно.

– Господи, да какому ненормальному это понадобилось?! Он что, самоубийца?!

– Говоришь, ненормальному? – задумчиво произнес Бенни.

Вскочив с дивана, он принялся расхаживать из угла в угол. – Сам Гануччи сейчас в Италии, слава тебе Господи хоть за это! И если удастся вернуть мальчика прежде, чем он пронюхает об этом…

– Бенни, будь я проклят, если решусь вмешиваться во что-то, что имеет хоть самое отдаленное отношение к мальчишке Гануччи!

– Но ты уже вмешался! – жестко заявил Бенни.

– Вмешался? Я?! Это как?!

– Ты уже слышал, что я сказал. А мне сегодня утром позвонила Нэнни…

– Нэнни? Вот оно что! – протянул Косой.

– Да, Нэнни. Она рассказала мне, и вот как я попал в эту историю. А теперь пришел к тебе, и, следовательно, ты тоже теперь с нами заодно. И если, не дай Господи, что-то случится с сыном Гануччи…

– Господи помилуй! – возопил Косой, округлив свой вечно таращившийся в небеса глаз.

– …тогда любой из тех, кто замешан в этом деле, горько пожалеет, что вообще услышал о нем. Можешь мне поверить.

– Я так уже жалею, – проворчал Косой.

– Точно. Да и я тоже, – подхватил Бенни, – но в этом и есть, так сказать, ирония судьбы.

– Это как же?

– Ну, это когда человек вроде тебя, который, кажется, никак с этим не связан, и вдруг на тебе – оказывается, увяз в этом деле по самое это самое! И если такое, упаси Господи, дойдет до кого-нибудь наверху…

– Боже упаси! – опять округлив глаз, взвизгнул Косой.

– Так что, сам понимаешь, надо поворачиваться да вернуть его парнишку домой. И молиться, чтобы все закончилось, пока сам папаша в отъезде. А иначе просто не знаю…

– Само собой, Бенни. Деньги будут ждать тебя завтра, в это самое время.

– Вот и хорошо. Задаток нужен?

– Только не от такого старого приятеля, как ты.

– Ага, – Бенни кивнул и уже светским тоном поинтересовался:

– А над чем ты последнее время работал?

– Делал долларовые купюры, – ответил Косой. – Возни с ними немного, но чтобы напечатать, уходит чертова бездна времени. А последнее мое творение видел, Бенни?

– Нет, не пришлось, – покачал головой Бенни. – А если честно, то и вообще ни одного не видел. Но с радостью бы посмотрел, если не возражаешь…

– Я как раз печатал, когда ты пришел, – кивнул Косой и направился к прессу. – Сейчас покажу. А потом будем пить кофе. – Осторожно, двумя пальцами он снял с валика еще влажную долларовую купюру. – Мокрая еще, – досадливо поморщился он, – так что, гляди, осторожнее. – В глазах его сверкала гордость истинного творца, он протянул банкнот Бенни. – Только взгляни, – самодовольно усмехнулся он.

Бенни посмотрел на влажный банкнот. Выглядел он как настоящий. Поморгав, он снова взглянул на него, на этот раз внимательнее. И ему вдруг почему-то сразу расхотелось кофе. На Бенни будто снизошло прозрение, он понял, что вызволить у бандитов мальчишку Гануччи будет куда более сложно, чем он полагал вначале, рассчитывая просто привезти пятьдесят тысяч фальшивых банкнотов и забрать Льюиса. Он ведь почти ничего не знал об этих ненормальных. Ужас приковал его к месту, и Бенни застыл, тупо разглядывая на влажном еще банкноте портрет генерала Джорджа Вашингтона.

– Ну, и что ты о нем думаешь? – пыжась от гордости, спросил Косой.

– М-м-м… – промычал Бенни, – слушай, а тебе не; кажется, что он у тебя слегка того? Немного косит?..

– Честно? – изумился Косой и поднес к глазам банкнот. – А ну-ка, покажи…

Глава 6

НЮХАЛКА

Во вторник с утра пораньше Нэнни отправилась повидать Нюхалку Делаторе, питая в душе слабую надежду, что, может, юн слышал, кто похитил маленького Льюиса. Конечно, надежды на это было мало, поскольку похищение произошло совсем недавно и вряд ли кто успел уже рассказать об этом Нюхалке.

Но Нэнни, в жутком отчаянии, готова была ухватиться за любую соломинку. Звонок от Бенни Нэпкинса прошлым вечером развеял ее последние иллюзии насчет этого дела. Оказалось, что раздобыть в этом городе фальшивые купюры, да еще в таком количестве, вовсе не так просто, как они рассчитывали. Бенни сказал, что ему придется заняться другим делом, а с нее взял обещание немедленно дать ему знать, как только вымогатель позвонит и скажет, куда и когда доставить деньги. Она и понятия не имела, что это за другое дело, а Бенни ей не сказал.

Честно говоря, Нэнни уже потихоньку начинала жалеть, что вообще связалась с ним.

Вскоре она уже жалела и о том, что пошла к Нюхалке Делаторе. Разговаривать с подобным типом было делом нелегким. Да и потом ее не раз предупреждали – упаси Бог забыться и наговорить лишнего, рассказывая о чем-то такому человеку, как Нюхалка, если, конечно, она не хочет, чтобы все это в виде рапорта прямехонько попало на стол начальника полиции. Нэнни с самого начала твердо настроилась не говорить ему больше, чем необходимо.

Но она не учла, с кем имеет дело. Нюхалка, считавший благородное занятие добывания информации не только делом чести, но и призванием, решил вытянуть из Нэнни все, что та знала.

Итак, они вдвоем сидели на залитой солнцем скамейке в парке Плаза, рассеянно поглядывая на сплошной поток машин, двигавшийся через Ист-Ривер, и разговаривали. Если бы кто-нибудь мог подслушать их разговор, ему бы показалось, что эти двое, так сказать, ходят вокруг да около.

– Так объясни, Бога ради, для чего я тебе понадобился, – сказал Нюхалка.

– Хотела узнать, может, ты что-нибудь слышал, – ответила Нэнни.

– О чем? – удивился Нюхалка.

– Ну… обо всем.

– М-да… ну что ж, слышал кое-что кое о чем, – протянул Нюхалка, что было откровенным враньем, поскольку он вообще не понимал, о чем это она. – Только не знаю, что именно тебя интересует.

– Я не могу сказать, что меня интересует, до тех пор, пока не узнаю, что ты знаешь, – несколько туманно объяснила Нэнни.

– Угу, – протянул Нюхалка. – Понятно. Но как мне знать, что именно ты хочешь знать, если я не знаю, что ты знаешь?

Нэнни уставилась вдаль, на реку, туда, где тяжело груженная угольная баржа натужно пыхтела от напряжения, выплевывая огромные клубы дыма прямо в нежно синеющее небо. Она вдруг вспомнила родную Темзу и с тоской подумала, какой ничем не омраченной, простой и бесхитростной была когда-то ее жизнь.

В те времена она жила в Мэйфере. Может быть, положение у нее было не столь блестящее, как теперь, в «Кленах», но тогда ей, по крайней мере, не приходилось иметь дело с такими типами, как Нюхалка.

– То, что меня интересует, – наконец после секундного колебания произнесла Нэнни, – касается одного преступления.

– Какого преступления? – насторожился Нюхалка.

– А о каких именно преступлениях тебе известно?

– А какие именно тебя интересуют?

– Любые, о которых ты что-нибудь знаешь.

– А я знаю о многих.

– О каких именно?

– Сначала скажи, какие тебя интересуют.

– Любые, о которых тебе хоть что-то известно.

– М-м-м, в конце концов, в этом городе совершается немало преступлений, – промямлил Нюхалка, – раз ты здесь, значит, тебе известно, что я как раз и есть тот самый человек, которому положено знать о каждом из них. Так что если ты имеешь в виду что-то конкретное, какое-то определенное преступление, о котором хочешь разузнать поподробнее, то скажи, что именно тебя интересует. А уж я покопаюсь в кладовой своей памяти и вытащу именно то, что надо. Так о каком преступлении идет речь?

– А почему бы тебе не покопаться в кладовой своей памяти вслух? – предложила Нэнни. – И когда ты дойдешь до того, что мне надо, я так и скажу.

– Нэнни, ты такая милая девушка, настоящая леди, – процедил сквозь зубы Нюхалка, – но ты даром тратишь мое время.

Или мы с тобой придем к какому-то согла…

– Есть у тебя сведения о каком-то преступлении, которое было совершено совсем недавно, скажем, в течение последних двух дней?

– То есть вчера?

– Да, вчера или позавчера.

– Позавчера? То есть ты хочешь сказать, во вторник?

– Именно.

– То есть, если я правильно понял, тебя интересует преступление, совершенное во вторник?

– Да.

– Утром или вечером?

– Вечером.

– Очень хорошо, – удовлетворенно кивнул он, – это уже кое-что. Осталось еще немного сузить круг наших поисков, и мы у цели. Преступление серьезное или так себе, не очень?

– Серьезное.

– Серьезнее, чем, скажем, обычное нарушение?

– Да.

– Серьезнее, чем преступление категории А?

– Да.

– Стало быть, если я тебя правильно понял, речь идет о тяжком уголовном преступлении?

– Да.

– Очень хорошо, – кивнул Нюхалка. – Теперь мне бы хотелось, чтобы ты ясно поняла одну очень важную вещь: есть преступления и преступления. То, о котором идет речь, тяжкое или не очень?

– Тяжкое.

– Тогда ответь мне на такой вопрос: то, о чем мы говорим, карается лишением свободы на срок более двадцати лет или менее?

– Думаю, более.

– Понятно. Иначе говоря, мы можем смело исключить такие преступления, как вооруженное нападение, подлог и кража в особо крупных размерах. Если основываться на твоих словах, то все это тяжким уголовным преступлением не считается.

– Да.

– Стало быть, то, о чем идет речь, либо вооруженное ограбление, либо поджог, либо убийство, либо и то и другое вместе.

Или что-то вроде этого.

– Да.

– Так, пошли дальше. Преступление, о котором идет речь, относится к одной из перечисленных мной категорий?

– Нет.

– Ясно. Тогда в связи с этим позволь задать тебе один вопрос, – попросил Нюхалка.

– Конечно.

– Ты ведь уже несколько лет служишь в доме мистера Гануччи. Почему бы тебе не обратиться прямо к нему, раз тебе так уж до смерти хочется разузнать об этом преступлении?

– Мистер Гануччи сейчас в Италии.

– Позвони ему, – предложил Нюхалка.

– Не хочу прерывать его отдых. Ему это не понравится.

– Ну и зря! Уверен, он был бы только рад помочь тебе докопаться…

– Не уверена, что он был бы так уж рад, – перебила его Нэнни.

Нюхалка впился изучающим взглядом в ее лицо. И вдруг глаза его подозрительно сузились.

– Похоже, это что-то такое, – прошипел он, – о чем мистеру Гануччи лучше вообще не знать? Я угадал?

– О чем это ты?

– Например, о преступлении, совершенном кем-то из его людей, особенно если этот человек из тех, с кем мистер Гануччи связан тесными деловыми отношениями… да еще совершенном без его санкции, либо так, что ему об этом вообще ничего не было известно. Может, это что-то такое, что вызвало бы его крайнее раздражение, случись ему узнать о нем.

– Нет, – покачала головой Нэнни.

– Нет? Значит, я ошибся? – разочарованно протянул Нюхалка.

– Нет.

Стащив с головы шляпу, Нюхалка растерянно почесал в затылке.

– Черт, ну и задала ты мне задачку! – пробурчал он.

– Так, значит, ты ничего не слышал?

– Во всяком случае, ничего похожего на то, о чем мы сейчас с тобой говорили.

– Думаю, мы с тобой поняли друг друга, – сказала Нэнни.

– Придется поразнюхать, что к чему, – задумчиво сказал Нюхалка.

– Стало быть, пока говорить не о чем, – подытожила Нэнни.

– Пока да. Попытаюсь что-нибудь разузнать.

– Спасибо. – Нэнни встала. Одернув юбку, она повернулась к нему:

– До свидания, мистер Делаторе, – и быстрыми шагами направилась в сторону Первой авеню.

Провожая девушку задумчивым взглядом, Нюхалка чертыхнулся про себя, пытаясь понять, о чем они, собственно, говорили все это время.

Глава 7

ГАРБУГЛИ

Но уже к половине двенадцатого Нюхалка и думать забыл обо всей этой истории и о Нэнни в том числе. У него на уме были куда более важные дела. А более важными, чем какое-то гипотетическое преступление, были (соответственно): его бывшая жена Роксана (сучка паршивая), человек из Амарилло, штат Техас, работающий сейчас самым обычным зазывалой на Бродвее, и несусветные алименты, которые по-прежнему пыталась выманить у него бывшая жена – и это несмотря на то, что давным-давно жила с тем мерзким типом из Техаса, который не стеснялся курить собственноручно скрученные сигареты!

– Где же тут справедливость?! – возопил Нюхалка. – Мистер Гарбугли! Платить этой шлюхе, которая Бог знает сколько времени уже согревает постель другому?!

– Согласен, справедливостью тут и не пахнет. Но закон есть закон, – возразил Вито Гарбугли.

Он был очень занятым человеком и ни за что на свете не согласился бы уделить какому-то Нюхалке хотя бы минуту своего драгоценного времени (да и кто бы согласился?!), если бы не звонок из полицейского управления. Звонил лейтенант Александер Боццарис, в прошлом не раз оказывавший ему разного рода услуги и попросивший сейчас оказать ответную услугу «одному из особо доверенных консультантов полицейского управления».

Поговорив с лейтенантом, Гарбугли прошел по коридору в соседнюю комнату, где был кабинет его партнера Аззекки, чтобы спросить, известен ли ему человек по имени Фрэнк Делаторе.

– Так это небось Нюхалка Делаторе! – воскликнул Аззекка. – А тебе зачем? – Естественно, пришлось во всех подробностях рассказать про звонок из полиции. Аззекка, выслушав до конца, возмущенно покачал головой:

– Крыса он, этот самый Делаторе!

Надо было отказаться, вот и все!

Ничего не оставалось, как напомнить взбеленившемуся Аззекке, что как-то раз Джо Дириджере, директор страховой компании, пожертвовал семь тысяч четыреста долларов на столь любимую Боццарисом благотворительность, за что тому пришлось отдать приказ выпустить на свободу всех, кого задержали во время ночного полицейского рейда. «Какая к черту услуга», – считал здравомыслящий Гарбугли, и Аззекке пришлось с ним согласиться. Ты – мне, я – тебе, обычная коммерческая сделка! Слава Богу, вздохнул он, что этот Нюхалка, хоть и крыса, так по крайней мере не самая опасная. К этому выводу, правда, он пришел нескоро, предварительно убедившись, что их новый клиент не сказал ничего такого, что могло бы заинтересовать полицию.

Услышав, что его так напугало, Гарбугли равнодушно пожал плечами:

– Он пришел просто посоветоваться относительно алиментов для бывшей жены. Вот и все.

Да и потом, признался он, по сути дела все десять минут Нюхалка не переставая горько сетовал на легкомыслие бывшей супруги, положившей глаз на этого зазывалу, при этом заламывал руки да мученически заводил глаза, время от времени вскрикивая: «Разве это справедливо?! Мистер Гарбугли?!»

– Все то время, пока ваша бывшая супруга официально считается незамужней, – объяснил Гарбугли совсем сникшему Нюхалке, – она будет иметь право претендовать на алименты.

– Но она же живет с этим громилой-техасцем! – негодующе завопил Нюхалка.

– Да Бога ради! Хоть со всеми семью гномами разом! – пожал плечами Гарбугли. – Все равно вам придется платить.

– Платить я не буду, – заупрямился Нюхалка.

– В этом случае она пошлет вам вызов в суд, а потом вы попадете за решетку. И пока вы будете любоваться небом в крупную клетку, ваша бывшая женушка продолжит наслаждаться жизнью с этим парнем! Хотите услышать мой совет? Заплатите!

– Но это несправедливо! – возопил Нюхалка.

– Мой добрый друг, – вздохнул Гарбугли, – в наше печальное время в том мире, в котором, увы, мы с вами живем, существует много… очень много несправедливостей! Но что делать?

Нам всем приходится нести свой тяжкий крест.

– Мистер Гарбугли… – вдруг начал Нюхалка.

– Да?..

И в эту минуту раздалась пронзительная трель, телефонного звонка.

– Простите, – пробормотал Гарбугли, поднимая трубку. – Вито Гарбугли слушает, – сказал он. – Что? О, конечно, я буду, Марио! – Бросив трубку, он вскочил со стула и проворно выбежал из-за стола. – Мой партнер. Простите, я на минутку. Сейчас вернусь, – пробормотал Гарбугли на ходу.

Дверь, отделявшая его кабинет от кабинета Аззекки, с шумом захлопнулась. Нюхалка тяжело вздохнул и поудобнее устроился в кожаном кресле, с тоской размышляя о том, сколь много несправедливостей в этом мире. Так прошло не меньше пяти минут. Он уже начал было подумывать, что Гарбугли и вовсе не намерен возвращаться – само собой, это стало бы еще одной несправедливостью, от которых не застрахован никто! Но тут дверь широко распахнулась, и длинноногое, очаровательное рыжеволосое создание в коротюсенькой кремовой юбке и зеленой блузке проскользнуло в кабинет, промаршировало прямо к письменному столу Гарбугли, уронило на него сложенный вчетверо желтый листок, кокетливо вильнуло кругленьким задом, улыбнулось оцепеневшему Нюхалке и направилось к двери. Хлопнула дверь, и в кабинете воцарилась тишина.

Нюхалка встал и подошел к окну. Там, далеко внизу, честные люди вроде него самого весело и беззаботно торопились по своим делам. Им не надо было портить себе кровь, платить алименты наглой шлюхе, которая не считает зазорным ложиться в постель с верзилой-техасцем, без конца дымящим собственноручно свернутыми сигаретами. Он вдруг хмыкнул. Подумать только – семеро гномов! А у этого адвоката с чувством юмора все в порядке! Нюхалка покосился в сторону желтой бумажки, оставленной секретаршей на столе Гарбугли. Похоже на телеграмму, вдруг подумал он. И, движимый исключительно самым невинным любопытством, сунул в нее нос.

«Телеграмма

Вестерн Юнион

АЗЗГАР (Аззекка & Гарбугли)

Очень важно и срочно – немедленно переведите пятьдесят к субботе 21 августа уведомлением

Кармине Гануччи».

Ну конечно, горько усмехнулся Нюхалка, Гануччи даже на отдыхе рассылает телеграммы по всему свету, и его мальчики срываются с места как ошпаренные, тогда как горемыкам вроде меня приходится платить бешеные деньги женщине, которую я вряд ли еще увижу. Господи ты Боже мой, неужели я был женат на ней целых шестнадцать месяцев?! Он снова уселся в кожаное кресло. За окном монотонно и приглушенно жужжал кондиционер. Прождав еще немного, он неожиданно для себя задремал.

Когда запыхавшийся Гарбугли наконец вернулся в кабинет, то первое, что он услышал, был храп его клиента. На столе он обнаружил телеграмму от Гануччи. Быстро сунув ее в карман, он нетерпеливо потряс храпевшего Нюхалку за плечо и, дождавшись, пока тот проснется, спросил, хочет ли он обсудить с ним еще что-нибудь. Нюхалка не сразу пришел в себя. Вначале ему показалось, что он снова в Чикаго и ему снова пришлось пережить несколько самых страшных минут в своей жизни, когда его разбудили посреди ночи, чтобы спросить, почему у него такой большой рот. Он тогда еще возмутился: «У кого это большой рот?» И чей-то голос в темноте рявкнул: «У тебя!

У кого же еще!» – «Да пошел ты! С чего ты взял?» – ответил тогда Нюхалка. Поморгав, он наконец сообразил, где находится, уверил Гарбугли, что выяснил все, что хотел (умолчав, само собой, что не собирается платить ни цента дрянной шлюхе), еще раз с жаром поблагодарил адвоката за совет и откланялся.

Внизу, у столика, за которым восседала очаровательная рыжеволосая красотка, которой он уже имел счастье раз полюбоваться, он прикурил сигарету, подмигнул и вышел на улицу.

День обещал быть жарким.

Интересно, а как сейчас в Италии? – подумал он. Тоже, наверное, жарковато. А может, и нет. Что это за пятьдесят, которые Кармине Гануччи просит перевести, и почему это так важно и срочно? Пятьдесят чего? Ведь не долларов же, в самом деле? В этом он был абсолютно уверен. Да вся телеграмма небось обошлась ему раз в десять дороже. Особенно срочная, да еще из Италии. Может, имеется в виду пятьдесят тысяч? И почему тогда так важно, чтобы Кармине Гануччи получил эти пятьдесят тысяч именно к субботе? Это ведь чертова пропасть денег! В конце концов, пятьдесят кусков в канаве не валяются.

И к тому же… и к тому же гувернантка, пользующаяся доверием Гануччи, тоже ведь не приходит к нему каждый день и не цепляется, как репей, выспрашивая про все тяжкие преступления, совершенные во вторник вечером.

Длинный нос Нюхалки, зашевелился, учуяв запах жареного.

.То же самое восхитительное чувство он испытывал в незабываемый день 14 февраля. Дело было в 1929 году в Чикаго. Он тогда едва удержался, чтобы не пуститься в пляс прямо на Уоллстрит. Да, тогда в воздухе тоже пахло жареным, еще как пахло!

Да и сейчас Нюхалка прекрасно знал, кто отдаст все на свете, лишь бы услышать об этом!

И если бы не финансовые затруднения, он непременно взял бы такси, чтобы добраться до Антуана.

* * *

А над его головой, в адвокатской конторе, Марио Аззекка и Вито Гарбугли пытались разобраться, что же все-таки происходит. Вернее, разобраться пытался один Аззекка, а Вито Гарбугли в основном слушал. Свидетельницей Аззекки была Мария Пупаттола, длинноногая, рыжеволосая секретарша, которая и принесла телеграмму в офис его партнера, чтобы просто оставить ее на столе. Мария испуганно приоткрыла рот, слегка ошеломленная градом вопросов, которыми забросал ее Аззекка. Ко всему прочему у бедняжки как раз были «критические дни».

– Так он спал, когда вы вошли? – спрашивал Аззекка.

– Угу… а вообще я не помню, – заикаясь, ответила Мария]

– Так попробуйте вспомнить! – заорал он. – Так спал он или нет, когда вы вошли? Вот в этом самом кресле?!

– Ну, ну, советник, – примирительным тоном протянул Гарбугли.

– Я не помню, – промямлила Мария, отлично между тем помнившая, что Нюхалка не спал. Да и с чего бы она стала ему улыбаться?! У нее вовсе не было привычки улыбаться людям, которые спят!

– Глаза у него были закрыты?

– Может быть.

– Так были они закрыты или же открыты, черт вас возьми?!

– Иногда, – глубокомысленно изрекла Мария, – у кого-то глаза закрыты, а он вовсе и не спит.

– Так у него они были закрыты или открыты?!

– Похоже, закрыты, – промямлила она. Чистейшая ложь – еще как открыты, особенно когда он перехватил на лету посланную ему улыбку.

– Стало быть, вы уверены, что он спал?

– Может быть, и спал, – неуверенно ответила она, – ох, ей-богу, не знаю.

– Как вам кажется, Мария, он мог прочесть эту телеграмму?

– Ей-богу, не знаю, – пробормотала Мария, – да и с чего бы он стал ее читать?

– Да потому что вы оставили ее на столе прямо у него перед носом! А он был один в кабинете черт знает сколько времени!

– Тише, тише, советник, – пробормотал Гарбугли.

– Мог ли он прочесть ее? – недоумевающе протянула Мария. – Вы имеете в виду, если бы он спал?!

– Так он все-таки спал?! Или нет?!

– Он определенно спал, – пробормотала она – Так вы уверены в этом?

– Ну, я же вижу, спит человек или нет, верно? – Она вздернула брови.

– Спасибо, Мария, – сказал Гарбугли.

– Не за что, – ответила она, подарив ему такую же сияющую улыбку, как незадолго до этого Нюхалке, и отправилась к себе.

– Ну и что ты думаешь? – поинтересовался Гарбугли.

– Уверен, что девчонка врет, как нанятая. Будь я проклят, если он спал, и будь я трижды проклят, если Нюхалка не сунул в нее свой длинный нос, – проворчал Аззекка.

– Во-во, – мрачно кивнул Гарбугли. – Слушай, может быть, позвонить Нонаке и попросить его проследить за нашим приятелем Делаторе?

– От Нонаки меня просто в дрожь бросает, – признался Аззекка. – Ладно, об этом после. Так что делать с деньгами, которые вдруг позарез понадобились Гануччи?

– Послать, – пожал плечами Гарбугли.

– Интересно, для чего ему вдруг понадобилось столько денег и при этом непременно к субботе?

– Не знаю, – вздохнул Гарбугли. – Но если уж он решился дать телеграмму с Капри, стало быть, дело срочнее срочного…

– Если это он послал телеграмму, – с некоторой долей сомнения в голосе протянул Аззекка.

– Подписано Кармине Гануччи, советник.

– Это же не его подпись, – махнул рукой Аззекка. – Просто листок бумаги, который мог послать кто угодно и подписаться «Кармине Гануччи». Господи, да я сам знаю полсотни таких, кто мог устроить такую штуку! Даже в полиции, черт возьми!

– Полиции Неаполя, ты имеешь в виду?

– А почему бы и нет?!

– Да потому что полиция Неаполя по-итальянски-то с трудом пишет, а уж по-английски!..

– Бог с ней, с полицией! Я просто хотел сказать, что все это запросто может оказаться обычной западней.

– Какой еще западней?

– А мне откуда знать? Знай я об этом заранее, уж, наверное, не полез бы в нее.

Гарбугли пожал плечами:

– Может, Гануччи просто решил сделать Стелле подарок… купить какую-то побрякушку?

– Стелле?! – поразился Аззекка.

– Ты ее недооцениваешь, а зря, – ответил Гарбугли. – Сиськи у нее что надо!

– Тут ты прав, – причмокнул Аззекка, – с удовольствием бы и сам за них подержался! Да только прежде бы подумал, стоят ли они по двадцать пять кусков за штуку!

– Ладно, думаю, в любом случае нам ничего не грозит, – пробормотал Гарбугли. – Предположим, мы переведем ему деньги, а телеграмму сохраним… на всякий случай. Если что не так – вот она, можете полюбоваться сами, и подпись его имеется.

– Но, предположим, послал ее все-таки не он. Что тогда?

– А нам-то что? С нас взятки гладки.

– И все равно я бы сначала проверил.

– А время? Сегодня уже четверг, а он требует, чтобы деньги были у него не позже субботы. Послать ему телеграмму? Так сколько времени пройдет, пока она попадет к нему в руки? Да ему еще к тому же придется телеграфировать ответ. Да еще надо где-то найти эти деньги…

– С этим проблем нет – в сейфе в Даунтауне лежит куда больше, чем пятьдесят тысяч, только налом.

– Надо еще провести эту сумму через Поли Секундо.

– Да это в любом случае пришлось бы сделать.

– Так что ты предлагаешь?

– Думаю, стоит все-таки дать Гануччи телеграмму в «Квисисану», пусть подтвердит, что та телеграмма от него. Если это так, то все в порядке, а если он ее не посылал, так, черт возьми, он сам помчится сломя голову выяснять, что нам надо.

– Точно. Ну что ж, советник, давайте составлять телеграмму, – кивнул Гарбугли.

* * *

Пробираясь узкими улочками в Антаун, Лютер Паттерсон мысленно составлял новое послание Гануччи.

Вчера, разговаривая по телефону с гувернанткой Гануччи, которая произвела на него на редкость приятное впечатление (этот изысканный акцент, и такая выдержанная – настоящая леди), он пообещал, что сегодня около пяти вечера позвонит еще раз – сообщить, куда и когда доставить деньги. И вот теперь, усевшись наконец за свой письменный стол, притулившийся в углу заваленной книгами гостиной, он вставил лист бумаги в пишущую машинку и задумался. Если и был на свете человек, на которого он смог бы положиться в подобную минуту, так это лишь Джон Симон. А если в мире их двое, то вторым был Мартин Левин. Имея таких советчиков, человек не нуждается в ком-то еще. Лютер Паттерсон верил в них всем сердцем. И если случалось так, что Муза вдруг оставляла его, то один из этих титанов (а то и оба сразу) приходил ему на помощь.

Лютер бросил взгляд на электронные часы, стоявшие перед ним на столе. Слава Богу, что японцы наконец стали выпускать электронные часы, на которых вместо проклятых стрелок мерцали цифры – Лютер до сих пор чувствовал свою беспомощность перед обычными часами. Обычно он объяснял это тем, что в детстве часто намеренно путал время, чтобы позлить сестру. Когда они были совсем маленькими, Лютер мог из чистой вредности сказать, к примеру, что на часах без пятнадцати пять (ха-ха!), когда на самом деле было почти половина девятого, и все только лишь для того, чтобы позлить эту маленькую паршивку, которая почему-то никогда не путала время и с самого раннего детства прекрасно управлялась с висевшими в их комнате часами в виде огромного Микки Мауса. Бог знает почему, но плутовка никогда не ошибалась, и Лютера невероятно это бесило. С тех пор минуло немало лет, и былая детская ненависть к сестре давно исчезла. Правда, уверенно пользоваться часами Лютер так и не научился. Поэтому-то он был просто счастлив, когда наконец появились электронные, с такими привычными и понятными цифрами, мигающими на табло.

Он вздохнул и водрузил на нос очки, без которых уже не мог обходиться.

Время… 1.56.

– Джон, – громко произнес Лютер, – Мартин, нам с вами надо написать очень важное письмо.

Он еще пока не решил, каким образом доставит это второе письмо. Не исключено, что прислуга Гануччи уже сообщила в полицию и копы не спускают с дома глаз, хотя… хотя та обаятельная девушка, которая сказала, что она гувернантка мальчика, клялась и божилась, что не делала этого. Само собой, он ей не верил. Но с другой стороны, пока что все было тихо: ни шума в газетах, ни объявлений по радио, ни телевизионных репортажей, которые неминуемо появились бы, если бы стало известно о похищении ребенка. А может, решил он, ему повезло и он настолько запугал эту безмозглую девчонку вместе с ее хозяином, этим почтенным торговцем безалкогольными напитками, что они и пикнуть боятся, поэтому предпочитают молчать. Да, скорее всего, сам Гануччи потребовал, чтобы все хранили тайну до тех пор, пока ему не вернут мальчика.

Но почему же тогда гувернантка продолжала твердить, что Гануччи в Италии? Или это все-таки правда? А вдруг они стараются тянуть время, вот и решили сказать, что его нет? Ладно, решил он, в конце концов, это уже не так важно. Лютер нисколько не сомневался, что, будь у него собственный сын и попади он в руки бандитов, которые отказываются вернуть его без выкупа, уж он бы вернулся домой откуда угодно, хоть с Северного полюса, не то что из какой-то Италии. Так что он нисколько не сомневался, что, даже если Гануччи и отдыхает где-то там на Капри, сейчас-то уж наверняка он примчался домой. Небось, злорадно размышлял Лютер, уже слазил в свою кубышку, собирает наличные, пятьдесят кусков. Одна мысль о том, какой переполох царит, наверное, в роскошном дворе удалившегося от дел миллионера, заставила его улыбнуться. И в то же время его охватила странная печаль. Вот уже почти четырнадцать лет, как он женат на Иде, и у них нет детей… нет вообще никого, кроме старого пекинеса, которого они завели еще в 1969 году. И сейчас Ида тряслась над мальчишкой Гануччи, будто это ее собственный сын, требовала, чтобы на ночь ему оставляли свет, каждое утро пекла для него оладьи с черничным джемом (Лютер считал, что они совершенно несъедобные, и в рот их не брал, и поэтому был страшно удивлен, увидев, с каким аппетитом уплетает их Льюис), а кроме того, то и дело таскала молоко и пакетики снэков в заднюю комнату, где был заперт мальчишка. Отсутствие детей заставило Лютера вспомнить его любимое место в одном из эссе Джона Симона. Вот и сейчас он снял с полки альбом «Избранных трудов», привычно открыл его на странице, замусоленной от того, что ее бесконечно читали и перечитывали, и в который раз прочел так полюбившиеся ему строки:

«Рассказ или поэма, которым явно не хватает длины, должны выигрывать за счет другого – глубины, возвышенности… следует делать основной упор на внутренние взаимоотношения, пользоваться такими приемами, как повторы и эзопов язык, использовать любой способ заполнить пространство между строчками.

Надо заставить повествование закручиваться вокруг себя – только так можно добиться необходимой содержательности».

Лютер украдкой смахнул со щеки непрошеную слезу.

Только так и можно работать! Даже если создаешь будущий шедевр, что может быть сложнее первоначального, чернового наброска? Ведь со временем именно ему суждено будет служить краеугольным камнем будущего великолепного творения! И кто лучше гениального Джона Симона понимал всю важность такой работы?

Воодушевленный тем, что он только что прочитал, уверенный, что ему самому никогда в жизни не удастся создать что-либо подобное, и тем не менее жаждущий хотя бы попробовать, Лютер вернул альбом на прежнее место и снова сел за стол. Он уже готов был приступить к сочинению второго угрожающего письма насчет выкупа, когда вдруг в его мозгу молнией сверкнула потрясающая идея. Ринувшись обратно к книжным полкам, он сгреб «Избранные труды» свои кумиров, любовно прижал их к животу и устремился к столу, прихватив по пути ножницы и клеящий карандаш.

* * *

Если и было в мире что-то более сложное, чем составить срочную телеграмму в Италию по двадцать шесть с половиной центов за слово, то ни Аззекка, ни Гарбугли об этом не имели ни малейшего понятия. Они проклинали все на свете – чтобы написать один лишь адрес, понадобилось целых пять слов!

– Сколько уже получилось слов? – спросил Гарбугли Аззекку, сражавшегося с пишущей машинкой. Тот со вздохом опустил руки на клавиши.

– Пять, – ответил он.

– Двадцать шесть с половиной центов за слово – да ведь это же форменный грабеж! – проворчал Гарбугли.

– Ладно, тогда давай писать покороче, – не стал спорить Аззекка. – Так даже лучше. Если это сам Гануччи послал телеграмму, то ему не слишком-то понравится, что мы с тобой швыряем деньги на ветер. И все только ради того, чтобы убедиться, что это он и есть.

– Правильно, советник, – кивнул Гарбугли.

– Послушай, как это звучит, – перебил его Аззекка. – «Посылали ли вы телеграмму? Аззекка – Гарбугли».

– Как-то немного безлично, тебе не кажется?

– Да. Зато кратко.

– Во-во! К тому же из нее непонятно, получили ли мы ее или нет. Может, Гануччи телеграфировал кому-то еще, сестре, например? И что тогда? Предположим, мы с тобой получим ответ: «Конечно посылал». Поди догадайся, какую именно он имеет в виду. Ведь это вовсе не будет означать, что ту прислал именно он!

– Да, я понимаю, что ты имеешь в виду, – кивнул Аззекка. – А как тебе это: «Посылали вы сюда телеграмму, которую мы получили?»

– Нет, лучше вот как: «Посылали ли вы нам сюда телеграмму?»

– Да, это короче, – обрадовался Аззекка, – а вот это: «Это телеграмма сюда – ваша?» Здорово, верно? Совсем коротко!

– Да, только для чего непременно повторять, что эта самая телеграмма – сюда?

– Погоди минутку, – попросил Аззекка, – по-моему, я придумал, – и застучал по клавишам машинки.

Гарбугли, расстегнув пиджак, подставил солнцу Фи-Бета-Каппа ключ, который получил, еще когда учился в городском колледже. Как-то раз в этом самом кабинете Кармине Гануччи спросил его:

– Что это еще за чертовщина такая?

– Как же, это мой Фи-Бета ключ, – с немалой гордостью ответил он.

– Вот как? – только и сказал тогда Гануччи.

– Да, конечно.

– И что он означает? – поинтересовался шеф, на этот раз у Аззекки.

– Фи-Бета-Каппа.

– А это еще что такое?

– Общество. Попасть в него – большая честь.

– Итальянское, что ли?

Само собой, это случилось много лет назад, задолго до того, как в старом доме в Ларчмонте поселилась Нэнни для того, чтобы придать ему новый лоск. Теперь Гануччи уже, конечно, знал, что значит ключ Фи-Бета-Каппа. Совсем недавно он, словно в шутку, спросил Гарбугли, где ему удалось стянуть свой ключ, а в глазах его сверкала настоящая зависть – вне всякого сомнения, он многое бы отдал, лишь бы и у него был такой. Сложив пальцы на внушительном животе, Гарбугли с удовольствием любовался своим ключом, сверкавшим и переливавшимся в лучах солнца, заливавших золотом кабинет. За спиной слышался яростный стук клавиш – Аззекка печатал как одержимый. Так прошло секунд тридцать. Наконец стук резко оборвался. Аззекка шумно откинулся на спинку стула.

– Готово! – закричал он и выдернул листок из каретки.

– Ну-ка, ну-ка, посмотрим, – пробормотал Гарбугли.

Его партнер с гордым видом передал ему листок, на котором было напечатано следующее:

«Кармине Гануччи, отель „Квисисана“, Капри, Италия Наша телеграмма ваша?

Аззекка, Тарбугли».

– Видишь, я даже додумался написать обе наши фамилии в одну, будто это одно слово, – гордо заявил Аззекка. – Сэкономил двадцать шесть с половиной центов! – Тут он осекся и посмотрел на партнера. Гарбугли пытливо перечитывал телеграмму. – Ну и что ты думаешь? – спросил Аззекка.

– Знаешь, давай-ка лучше позвоним ему по телефону, – предложил Гарбугли.

Глава 8

БОЦЦАРИС

Александер Боццарис не был проходимцем. Он был копом.

По его мнению, между этими понятиями существовала огромная разница. Только один-единственный раз в жизни ему случилось пострадать из-за того, что его приняли за другого, – когда он пытался изнасиловать собственную жену. Собственно говоря, это была шутка. Решив попугать ее, он раз вечером переоделся бродягой, неслышно прокрался в свой собственный дом (даже сейчас, вспомнив об этом, он порой улыбался) и набросился на собственную жену. Конечно, его тут же арестовали, а потом продержали почти три часа в полицейском участке Бронкса. И это несмотря на то, что он всем до единого показал свой полицейский значок, пригрозив при этом, что подаст на них жалобу, если его немедленно не освободят. Однако его жена поклялась, что никогда в жизни не видела этого ужасного человека, что он вломился к ней в спальню с криком «Изнасилование!», и это решило дело. Таким образом, им оставалось самим решать, кому верить: очаровательной молодой еврейке или какому-то ужасному извращенцу. И Боццарису пришлось сидеть под замком, пока в участке не появился капитан О'Рурк собственной персоной, знавший его в лицо. Он-то и подтвердил, что Боццарис действительно коп. Только тогда его неохотно отпустили на свободу.

Он как раз собирался взять трубку трезвонившего телефона, когда открылась дверь и в его кабинет вошел Нюхалка.

– Привет, Нюхалка, – буркнул он. Указав на стоявший возле стены стул с прямой спинкой, Боццарис потянулся к телефону. – Боццарис, – рявкнул он. Помолчав секунду, он проворчал:

– Ладно, погодите немного, сейчас возьму листок бумаги, – выдвинув верхний ящик письменного стола, он вытащил листок с надписью «Департамент полиции», придавил его поудобнее локтем, взял карандаш и буркнул в трубку:

– Слушаю!

Нюхалка уселся на стул, задумчиво уставился на свои ноги, скрестил их, полюбовался немного и вернул в прежнее положение. С тех пор как счастливая случайность позволила ему наткнуться на такую потрясающую новость, он мечтал только о том, как бы поскорее попасть в уборную. И сейчас с нетерпением дожидался, пока Боццарис закончит разговаривать по телефону.

– Хорошо, – произнес тот наконец. – Где? Да, понимаю, наш человек, тот, что в «Вестерн Юнион». Что? Ладно, ладно, просто прочитайте, что в этой телеграмме. Минутку, не так быстро, я записываю. Кому, вы говорите? Да, да, конечно! Я понял.

Давайте дальше.

Нюхалка закинул ногу на ногу.

– Правильно, – продолжал Боццарис. – С Капри, вот как?

И что там, в телеграмме?

Нюхалка скрестил ноги.

– «Очень важно и срочно, – повторил Боццарис, – немедленно переведите пятьдесят к субботе 21 августа уведомлением».

Нюхалка открыл было рот, быстро разнял ноги и невольно вытянулся вперед.

– А подпись? – спросил Боццарис.

– Кармине Гануччи, – быстро подсказал Нюхалка.

– Что? – удивленно переспросил Боццарис, не веря собственным ушам.

– Ничего, – буркнул тот и поспешно покинул кабинет.

– Эй, эй, погоди минутку! – завопил Боццарис вдогонку.

Поспешно буркнув в трубку: «Я перезвоню вам попозже!» – он выскочил из-за стола и устремился вслед за Нюхалкой. К счастью, тот не успел далеко уйти и Боццарису удалось перехватить его в комнате детективов, где его подчиненные, сочиняя рапорты, пыхтели каждый над своей пишущей машинкой.

Больше всего эта комната напоминала пустой картонный стаканчик из-под кофе. В 1919 году помещение полицейского управления решено было покрасить в цвет незрелого яблока.

С тех пор прошло немало лет, пару раз его перекрашивали, но зеленовато-бурый цвет стен оставался неизменным. И почему-то никому не приходило в голову, что под слоем въевшейся в него грязи этот цвет на редкость непривлекателен. Да и отпечатков самых разных пальцев на этих стенах было явно куда больше, чем в папках с делами, выпиравших во все стороны из шкафов с документами. Несколько кабинетов было обшито деревом. В других стены были металлическими, для контраста выкрашенными в темно-зеленый цвет. Стоит ли удивляться, что и письменные столы, за которыми сидели детективы, являли собой странное и причудливое сочетание исцарапанного дерева и облупившейся краски. Весь угол занимала огромная металлическая клетка для особо буйных задержанных, прекрасно гармонировавшая с общим унылым видом комнаты. К стене, примыкавшей к кабинету лейтенанта, была прикреплена доска, сплошь увешанная циркулярами, служебными записками и объявлениями; особое место между ними занимал красочный плакат, возвещавший начало ежегодного турнира по гольфу на первенство полицейского управления. Именно возле этой доски Боццарис и настиг Нюхалку. Крепко ухватив своего осведомителя за локоть, он заставил его остановиться.

– Что за спешка, парень? – проворчал он.

– Ну, – неуверенно протянул тот, – никакой спешки. Просто зашел, вот и все. Гляжу, а вы заняты по горло. Ну вот и ушел.

Что толку путаться под ногами?

– Я не занят, Нюхалка. Для тебя я всегда свободен, – ухмыльнувшись, возразил Боццарис. – Так рассказывай, для чего я тебе понадобился.

Искренность, звучавшая в его голосе, не была наигранной. Честно говоря, лейтенант Боццарис по-своему был даже привязан к Нюхалке, считая его чертовски полезным человеком, одним из лучших осведомителей, которыми могло похвастаться полицейское управление. К тому же уважение, которое он испытывал к этому человеку, имело довольно глубокие корни. Боццарис никогда не забывал, как в 1929 году в Чикаго именно Нюхалка додумался послать в полицейское управление открытку с поздравлением в День святого Валентина, а в ней, между прочим, сообщал нежно любимым представителям закона, что в гараже на Норт-Уэллс-стрит намечается крупная разборка. Он допустил только одну ошибку – кровавая перестрелка между гангстерами, о которой шла речь, произошла на Норт-Кларк. Но в конце концов, кто из нас не ошибается, верно? Так же, видимо, считали и чикагские копы. Желая вознаградить Нюхалку, немало удрученного тем, что допустил целых две ошибки, они решили устроить вечеринку с пивом, весь доход от которой должен был пойти на оплату больничных счетов их любимого осведомителя. К чекам единогласно решено было добавить парочку новеньких костылей.

Вскоре после этого Нюхалка и решил переехать в Нью-Йорк.

Нью-йоркским «мальчикам» было отлично известно, как Нюхалка в тот раз чуть-чуть было не попал в «яблочко», поэтому, дабы не повторять опыт чикагских парней, они считали бессмысленным связываться с подобным типом. И в первое время беседовали с ним исключительно о погоде. Да и позже старались держать рот на замке, если рядом сшивался Нюхалка. Теперь же, когда тот давний случай в Чикаго стал почти что легендой, большинство из них уже считали Нюхалку на редкость скучным парнем и по мере сил и возможностей вообще старались избегать его. В эти печальные дни если кто и поддерживал отношения с Нюхалкой, так только нью-йоркские копы, до сих пор еще восхищавшиеся невероятным чутьем этого субъекта. Они упрямо продолжали верить, что тогда, в Чикаго, парню просто не повезло, а потому щедро платили за любую информацию, никогда не брезговали поговорить с ним по душам, а порой даже выдавали что-то вроде премии за успешную работу – по сути дела, обычные взятки, но благодаря которым Нюхалка «все время оставался перед ними в долгу». И при этом еще был наверху блаженства, пребывая в постоянной уверенности, что раскапывает секреты, которым буквально нет цены, и абсолютно не замечая того, что ему давно уже никто не доверяет.

– Что-нибудь удалось разнюхать? – поинтересовался Боццарис.

– И немало, – подмигнул Нюхалка, отчаянно надеясь на то, что не все еще потеряно, пусть даже Боццарису каким-то непостижимым образом удалось проведать о бесценной телеграмме, посланной Гануччи.

– Тогда пошли ко мне в кабинет. Я прикажу, чтобы сварили кофе, – предложил Боццарис. – Сэм! – рявкнул он, обращаясь к одному из коллег. – Две чашки кофе, лучше двойных!

– У нас кофе весь вышел, лейтенант! – рявкнул Сэм.

– Так наскреби где-нибудь, – посоветовал Боццарис, жестом приглашая Нюхалку в свой кабинет. – Присаживайся, – сказал он и радушно указал на удобное кресло, которое, по слухам, придерживал только для самого комиссара полиции, окружного прокурора или важных шишек из муниципалитета. Впрочем, увы, никому из них и в голову бы не пришло заглянуть к Боццарису.

Нюхалка принял его предложение с таким же достоинством, с каким некогда президент Никсон – специальную каску из рук строительных рабочих.

– Как тебе удалось пронюхать, кто послал телеграмму? – спросил наконец Боццарис, решив, что пора перейти к делу.

– М-м-м… вы же знаете, у меня свои методы, – пробормотал Нюхалка.

– А для чего Кармине Гануччи понадобились эти деньги? – поинтересовался Боццарис.

– Как вам сказать… во вторник вечером было совершено тяжкое преступление, – уклончиво ответил Нюхалка.

– Да? Ладно, пусть так, – согласился Боццарис. – Однако я не вижу особой связи между…

– Вы знакомы с той леди, что живет в «Кленах»?

– Ты имеешь в виду Стеллу Гануччи?

– Нет, – помотал головой Нюхалка.

– Эта Стелла Гануччи – пикантная штучка! – вздохнул Боццарис. – А какая грудь!

– Да, да, согласен. Но я имел в виду леди, которая живет там сейчас и заботится о мальчишке Гануччи.

– Я еще помню, как Стелла Гануччи выступала в Юнион-Сити, – продолжал Боццарис не в силах остановиться. – Я тогда был еще совсем мальчишкой! В те времена она была Стелла Стардест[20]. Прожектор выхватывал из темноты только самый кончик каждой титьки… ну, скажу я тебе, это было зрелище! До сих пор в пот кидает, как вспомню, как они сияли в темноте!

– Воображаю! Но я имел в виду леди, которую зовут Нэнни.

– Право, не помню, чтобы я имел удовольствие слышать о ней.

– Нэнни приходила ко мне этим утром. Хотела разузнать о каком-то тяжком преступлении, которое якобы было совершено во вторник вечером.

– И что ты ей сказал?

– Ничего. Но голову даю на отсечение, что телеграмма насчет денег напрямую связана с этим самым делом. Иначе зачем бы Гануччи такие деньги? Да еще срочно.

– Интересно, что за преступление она имела в виду? – задумался Боццарис.

– Пока не знаю, – отозвался Нюхалка, – но наверняка это что-то серьезное! Держу пари на что угодно!

– М-м-м… – пробурчал Боццарис и скрестил руки на груди.

Подумав немного, он откашлялся, прочистил горло, наклонился вперед, облокотившись о стол, и бросил вопросительный взгляд на своего собеседника. – Уверен, Нюхалка, ты знаешь, какая у меня репутация. Да это все здесь знают, не ты один. Я – боец, и, помяни мое слово, всем в участке это известно. Я был таким еще в незапамятные времена, когда до лейтенантских нашивок мне было как до Луны. Тогда я был еще простым патрульным, исшагавшим весь Стейтен-Айленд вдоль и поперек. И оставался им все эти годы, иначе шиш бы добрался из Стейтен-Айленда до этого кресла! Но даже сейчас, добившись всего, что хотел, могу сказать, что есть на свете одна вещь, которую я не терплю – это зло! Для меня зло – это нечто, совершенно противоположное добру. Это смерть, а я люблю жизнь. Скажи, Нюхалка, ты никогда не замечал, что слово «зло», если его прочитать задом наперед, означает «жить»?[21].

– Да что вы? – удивился тот. – Вот никогда бы не подумал!

– А ты попробуй, – посоветовал Боццарис.

– Точно, – хмыкнул тот, – теперь-то я и сам вижу. Вот здорово!

– Да, так вот, – продолжал Боццарис, – но если есть на свете что-то такое, что я ненавижу еще больше, так это преднамеренное зло. Зло, которое человек творит собственными руками, при этом отлично понимая, что делает. Так вот, для меня Кармине Гануччи и такие, как он, и есть это самое преднамеренное зло.

Послушай, Нюхалка, сейчас я скажу тебе то, чего не говорил еще никому. В душе я всегда был бунтарем, черт бы меня подрал! И мне всегда казалось дьявольски несправедливым, что такие подонки, как Кармине Гануччи, которые творят одно только зло, гребут деньги лопатой. Да, да, они, брат, купаются в золоте, можешь мне поверить! А я, лейтенант полиции, у которого к тому же в подчинении целый участок… знаешь, сколько я зарабатываю в год?! 19 781 доллар и 80 центов! Девятнадцать гребаных тысяч, Нюхалка, чтоб я сдох! Как ты считаешь, это справедливо?

– Думаю, это чертовски несправедливо, лейтенант, – совершенно искренне ответил тот. – Но с другой стороны, кто сказал, что в нашей жизни все всегда по справедливости? И все равно мы… каждый из нас, лейтенант, должен смиренно нести этот чертов крест…

– Нюхалка, – перебил его Боццарис.

– Да, лейтенант?

– Послушай, ты что, забыл, что я терпеть не могу богохульства?

– Простите, – сконфуженно пробормотал тот.

– Богохульство, сквернословие и зло всегда идут рука об руку.

– Я, откровенно говоря, вообще редко чертыхаюсь, – потупил глаза Нюхалка.

– Вот и молодец, – похвалил его Боццарис, – давай и дальше так. Так ты понял, что я хотел тебе сказать?

– Нет… не совсем, – с сомнением протянул Нюхалка.

– Как ты считаешь, почему этот человек из «Вестерн Юнион» связался со мной?

– Ну… чтобы дать вам знать об этой телеграмме, что послал Гануччи. Разве нет?

– Да, верно, но почему именно мне? В конце концов, он один из наших лучших, самых доверенных осведомителей, вроде тебя, Нюхалка. Естественно, не такой уважаемый, как ты, но весьма и весьма достойный человек. А теперь подумай и скажи: почему он все-таки связался именно со мной, а не, скажем, с кем-нибудь из Особого отдела, к примеру?

– Ну и почему? – спросил Нюхалка.

– Да потому, что ему хорошо известно, что я поклялся до последнего вздоха вести непримиримую войну с силами зла, – объявил Боццарис.

– Ax, вот оно что! – протянул Нюхалка., – А Кармине Гануччи и есть живое олицетворение зла. Так что когда наш человек в «Вестерн Юнион» перехватил телеграмму, которую этот пособник дьявола послал своим поверенным, он и позвонил не кому-то, а мне! Он-то хорошо знает, что я сделаю! Я не эти парни из Особого отдела, которые настолько обленились, что день-деньской боятся оторвать свои жирные задницы от теплого кресла! Господи, прости мою душу грешную!

– Понятно, – пробормотал Нюхалка.

– Еще бы не понятно, – кивнул Боццарис. – А кроме того, ему хорошо известно, что за такую информацию я плачу двадцать пять долларов. Столько же – двадцать пять зеленых – получишь и ты, если, конечно, то, что ты разузнал, действительно важно.

– Да? – сразу же заинтересовался Нюхалка. – Правда? Вы готовы заплатить мне двадцать пять долларов? Вот здорово! А то у меня сейчас туго с наличностью.

– Был бы счастлив вручить тебе эти двадцать пять долларов прямо сейчас, – кивнул Боццарис. – Вся беда только в том, что ты мне не принес ничего нового, верно? То, с чем ты пришел, мне уже и так известно.

– Ну, не совсем так, – возразил Нюхалка. – Вернее, не все…

– А что, к примеру? – заинтересовался Боццарис.

– А то, что вы и понятия не имели ни о каком тяжком преступлении, которое было совершено вечером во вторник, верно? – подмигнул Нюхалка.

– А-Я?! Да знаешь, сколько тяжких преступлений было совершено только в этом самом районе? Четыреста десять! И о каждом из них мне известно.

– Да. Но вы не знаете, что как раз это тяжкое преступление может быть напрямую связано с…

– И что же это за преступление? – улыбнулся Боццарис. – Ты ведь понимаешь меня, Нюхалка, верно? Увы, пока что ничего конкретного ты не сказал.

– А что же именно вы хотите узнать? – уныло спросил Нюхалка. – За кем оно, верно?

– Знаешь, мне все эти тяжкие преступления уже просто как кость в горле, – пожаловался Боццарис, – я уже слышать о них не могу! Да тут шагу не шагнуть, чтобы не услышать о чем-то подобном! Думаю, не без гордости могу поклясться в том, что в моем районе совершается куда больше тяжких преступлений, чем в целом городе! Так что не рассказывай мне об этом! Я уже по горло сыт всей этой пакостью!

– Ладно, – покладисто сказал Нюхалка, – а что тогда вас интересует?

– Плоды, так сказать, сознательного зла, – ответил Боццарис. – Деньги. А больше всего на свете я бы сейчас хотел перехватить эти пятьдесят тысяч прямо под носом у Гануччи. Во всяком случае, пока они еще не добрались до Неаполя.

– Позвольте, лейтенант, – несмело вмешался Нюхалка, – я, конечно, человек необразованный, не то что вы… что-то я не врубился, о чем это вы? Что там за плоды зла и все такое? Не знаю уж, что вы там подумали, но, держу пари, эти парни наверняка отправят в Неаполь чек.

– Осмелюсь с тобой не согласиться, – изысканно возразил Боццарис. – Конечно, тебя извиняет твое, кхм… невежество, но что ж поделать – ведь ты же не посвятил всю свою жизнь борьбе с тем злом, что таится в самом человеке. Не то что я. Ну да ладно! Так вот, весь мой опыт подсказывает мне, что никакого чека не будет – такие люди никогда не выписывают чеки! Никогда! Можешь считать, это у них основное правило.

– Да? Ну что ж, может, и так, – не стал спорить Нюхалка. – А может, за всем этим вовсе ничего не стоит – так, обычный перевод денег из одного банка в другой, из Нью-Йорка – в Неаполь. А что касается этого вашего организованного зла… конечно, я не так уж много обо всем этом знаю, тут вы верно сказали.

Но в одном я совершенно уверен, лейтенант: других таких организованных парней, как Гануччи, надо еще поискать!

– Ладно, пусть так, – согласился Боццарис, – да только ты поищи среди них тех, кто любит оставлять такие следы! А уж записей о крупных суммах, которые по их приказу переводятся из одного района в другой, ты и вовсе не найдешь. А тут ведь из одной страны в другую! Тут, братец, прямая опасность, что парни из Интерпола мигом почуют запах жареного. И хвать тебя за жирную задницу! Помнишь, приятель, как все это вышло с Аль Капоне? То-то!

Сообразив, Нюхалка согласно кивнул головой.

– Наличные, – протянул Боццарис, – вот в чем сила организованной преступности! Звонкая монета, зеленые «хрусты» – вот чего у них хватает! Хочешь знать, о чем я думаю?

– О чем? – с интересом спросил Нюхалка.

– Держу пари, кому-то позарез понадобились денежки! И вот очень скоро надежный человек сядет в самолет, полетит в Неаполь и отдаст пятьдесят штук прямо в жирные лапы самого Кармине Гануччи. Вот что я думаю.

– Что ж… вполне возможно, – подумав, согласился Нюхалка.

– И если тебе удастся разнюхать, когда и как будут отправлены эти самые пятьдесят штук, или кто повезет их в Италию, или еще что-нибудь интересное, за что работающему в поте лица лейтенанту полиции не жалко отвалить двадцать пять долларов, тогда приходи. К тому же денежки эти он платит из собственного кармана.

– Да?! А я и не знал!

– А об этом вообще мало кто знает, – усмехнулся Боццарис, – но это чистая правда. А кроме всего прочего, если тебе удастся раздобыть интересующие нас сведения, ты не только получишь деньги, Нюхалка, – тогда, думаю, мы с тобой будем в расчете. И я готов буду забыть об одной очень интересной записи, которая есть в твоем деле.

– Какой еще записи? – пересохшими губами прошамкал Нюхалка, и лицо его стало мертвенно-бледным.

* * *

В Италии был уже девятый час вечера, когда Кармине Гануччи позвали к телефону. Они со Стеллой и одним удалившимся от дел специалистом по ринопластике[22] из Нью-Джерси ужинали у Фраглионе. Гануччи вызвали из-за стола как раз в тот момент, когда подали раков, что и привело его в немалое раздражение.

Взяв трубку, он недовольно буркнул: «Гануччи!» – и, услышав на другом конце голос Гарбугли, немедленно задохнулся от возмущения.

– В чем дело, Вито? – проревел он.

– Вы посылали телеграмму? – спросил Гарбугли.

– Да.

– Нам?

– Конечно вам, а кому же еще?!

– Так это так и есть? То, о чем вы просили в телеграмме?

– Все до последнего слова.

– И как вам это отправить?

– С надежным человеком. Как же еще?!

– И когда?

– Пусть вылетает самолетом до Рима, и не позднее завтрашнего вечера!

– А я было понял, будто вы хотите, чтобы мы переслали вам это в Неаполь!

– Да ведь нет же прямых рейсов из Нью-Йорка в Неаполь! – рявкнул Гануччи. – Твоему парню волей-неволей придется сделать пересадку в Риме. Ты слышишь? В Риме пересадка, так ему и скажи!

– Хорошо, хорошо, только не волнуйтесь.

– И не забудь, ладно? А то этот болван ни за что не догадается!

– Скажу, обязательно скажу, не волнуйтесь!

– Да, и дайте мне знать, когда он прилетит, хорошо? Тогда я устрою, чтобы в субботу его встретили.

– Хорошо. Тогда попозже я вам перезвоню и скажу, когда точно…

– Дай мне телеграмму, только после одиннадцати, чтобы по льготному тарифу, – велел Гануччи.

– Хорошо, так и сделаю.

– Как там малыш Льюис?

– Понятия не имею. Хотите, чтобы я позвонил вам домой и узнал, что и как?

– Нет, нет, это еще двадцать пять центов. Не знаешь, Нэнни получила нашу открытку?

– Ей-богу, не знаю. Если хотите, я могу позвонить…

– Я пишу ей почти каждый день, – проворчал Гануччи. – Знаешь, сколько стоит послать открытку авиапочтой? Сто пятнадцать лир, ничего себе, а? Ладно. У тебя еще что-нибудь?

– Нет, ничего.

– Тогда вешай трубку, нечего попусту тратить деньги, – буркнул Гануччи и бросил трубку на рычаг.

* * *

Стрелка часов, висевших на стене того отделения Первого национального городского банка, что на углу Лексингтон-авеню и Двадцать третьей улицы, как раз остановилась на 2.37, когда Бенни Нэпкинс исчерпал свой счет в этом банке. Вернее, почти исчерпал, поскольку там еще оставались шестнадцать долларов. А черный день для него настанет, решил Бенни, если Придурок сегодня вечером вдруг облажается. И не то чтобы он всерьез предполагал, что такое случится, нет. Просто ему уже не раз приходилось убеждаться, что людям свойственно делать ошибки. Поэтому Бенни решил оставить при себе достаточно денег на билет до Гонолулу – просто на случай, если что-то пойдет не так, как он хотел. Не складывай все яйца в одну корзину, подумал он и обратился к кассиру:

– Прошу вас, четыре тысячи по сотне и две – по доллару.

– Две тысячи – долларовыми купюрами? – уточнил кассир.

– Да. Именно так, – подтвердил Бенни.

Кассир принялся пересчитывать деньги.

Бенни, конечно, догадывался, что его план, скажем так, не совсем законный. Но с другой стороны, успокаивал он себя, разве это ему пришла в голову сумасшедшая мысль украсть мальчишку Гануччи?! Разве он просил Нэнни обратиться к нему за помощью? Зато он взялся за это грязное дело хладнокровно, как и подобает настоящему профессионалу. И вот сегодня в десять часов вечера, если все пойдет по плану, в его распоряжении окажется сумма, вполне достаточная для выкупа. А может быть, и немного больше… в виде компенсации за труды. Предположим, в игре участвует Селия Месколата… только она не узнает об этом до половины шестого.

А пока что он получил толстенькую пачку наличных – две тысячи долларовыми банкнотами и в придачу сорок по сотне, попросил у кассира резинку, чтобы перехватить всю пачку, свернул ее в некое подобие толстого рулона, туго обмотал резинкой, поблагодарил и вышел из банка.

Некоторое время он раздумывал, не стоит ли еще раз позвонить Придурку – просто, чтобы убедиться, что тот до конца понял, в чем состоит его план. В конце концов. Придурок никогда не отличался острым умом. Да что уж тут говорить, когда он и свой-то номер телефона запомнил с большим трудом.

С другой стороны, вряд ли так уж умно лишний раз давить на человека, раз уж он согласился участвовать. Хороший наездник не станет погонять хлыстом доброго скакуна. И пусть Придурок в своей жизни не так уж много знал, но в одном он понимал толк – в воровстве.

До своей квартиры на Лексингтон-авеню Бенни решил пройтись пешком. Он сильно нервничал и даже под конец решился спросить Жанетт Кей, не настроена ли она… Выяснилось, что очень даже настроена, поэтому, когда к четырем часам они закончили, было как раз время начала сумерек.

А Нэнни с завистью рассматривала яркую красивую открытку. Перевернув ее, она прочла:

«Мисс Нэнни Пул,

«Клены»

Ларчмонт, Нью-Йорк, 10 538,

США

Дорогая Нэнни, здравствуй.

Мы все еще на Капри. Здесь так красиво! Мы все время фотографируемся, и я жду не дождусь, когда напечатаю снимки.

Как там малыш Льюис? Уверены, что он в полном порядке, тем более в таких заботливых руках, как твои! С наилучшими пожеланиями,

Кармине и Стелла Гануччи».

Нэнни еще раз пробежала глазами карточку, потом еще раз… сердце у нее заколотилось. Он ничего не написал по поводу возвращения домой, и это уже само по себе было здорово. А если… она быстро сверилась с расписанием поездки, которое Гануччи специально для нее оставил на письменном столе в своем кабинете – правильно, они со Стеллой собирались пробыть в Италии до воскресенья. Это 29 августа. Даст Бог, ничего не случится и им не понадобится срочно менять свои планы. Это немного успокоило ее, хотя ненадолго. Открытка пробыла в пути никак не менее четырех-пяти дней, а стало быть, Гануччи вполне мог бы уже стоять на крыльце и звонить в дверь, добравшись до дома одновременно с собственной корреспонденцией. Если, конечно, им придет охота вернуться неожиданно. Представив эту картину, Нэнни похолодела. Господи, а что, если у них изменятся планы, что, если им вдруг почему-то разонравится Италия или (Господи спаси и помилуй!) они вообще уже едут?! Колени у нее подкосились – будто наяву она увидела, как на пороге, загорелые и улыбающиеся, с чемоданами, стоят хозяева и зовут маленького Льюиса…

От одной этой мысли ей стало дурно.

А не позвонить ли снова Бенни Нэпкинсу? Войдя в кабинет хозяина, она плотно прикрыла за собой дверь, будто боясь, что ее подслушают (хотя дом стоял совершенно пустой), и подошла к письменному столу. Сняла трубку и набрала номер манхэттенской квартиры Бенни. Был уже вечер. Сквозь створчатые окна в комнату лился мягкий солнечный свет. В трубке долго слышались длинные гудки, но Бенни все не подходил. Это было не похоже на него. Потом вдруг что-то щелкнуло, и затем его недовольный голос прорычал:

– Какого дьявола! Кто это?!

Как невежливо, недовольно сморщилась Нэнни.

– Алло? Это Нэнни.

– О!.. – ворчливо протянул он. – О, здравствуй, Нэнни. Послушай, а ты не могла бы перезвонить попозже… ну, скажем, минут через десять? А? Что? – донесся до Нэнни его приглушенный голос, и у нее сложилось отчетливое впечатление, что он на минуту отвернулся от телефона. Потом его голос отчетливо произнес:

– Нет, лучше через четверть часа, ладно, Нэнни?

– Я очень беспокоюсь, – пробормотала Нэнни.

– Да, я понимаю. Но возьми себя в руки. Обещаю, все будет хорошо, – заверил ее Бенни. – Слышишь, Нэнни? Волноваться не о чем. Послушай, Нэнни, давай созвонимся попозже, минут через десять – пятнадцать и спокойно все обсудим, хорошо?

– Я хотела обсудить все это прямо сейчас, – сказала Нэнни.

Наступило долгое молчание. Потом вдруг до нее снова донесся голос Бенни.

– В чем дело, Нэнни? – спросил он, и девушка удивилась глубокой усталости, которая звучала в его голосе.

– Тебе удалось что-нибудь сделать?

– Я договорился сегодня вечером поиграть в покер. Нет, не совсем так. Короче, мне удалось договориться с одной своей приятельницей, а уж она все устроит. Она как раз должна была мне перезвонить – сказать, получилось у нее или нет. Послушай, Нэнни, по-моему, мне пришла в голову неплохая мысль.

Давай ты перезвонишь мне… скажем, в полшестого или даже в шесть, а? К тому времени я уже буду точно знать, играем мы сегодня или нет, а тогда…

– В покер, говоришь?

– Да, в покер.

– Господи, да как ты можешь даже думать о картах, когда случилось такое?! – всхлипнула Нэнни.

– Послушай, ты не права. Если все пойдет как надо, у меня на руках окажется пятьдесят тысяч, – возбужденно проговорил Бенни. – Знаешь, давай об этом потом. Это не телефонный разговор. Да и потом в наши дни никогда не знаешь, не подслушивает ли тебя кто.

– Может быть, ты позвонишь мне после игры?

– Хорошо. Обязательно позвоню. А этот ненормальный больше не пытался с тобой связаться?

– Пока нет. Помнишь, он сказал – в пять часов.

– Тогда ладно. Так я сам тебе позвоню, хорошо? Часов в пять, может, в шесть. Тогда и поговорим. Ты согласна, Нэнни?

– Да, чудесно, – ответила повеселевшая Нэнни.

– Ладно, – коротко буркнул он и повесил трубку.

Глава 9

АЗЗЕККА

Когда в пять пятнадцать раздалась пронзительная трель телефонного звонка, Нэнни ничуть не сомневалась, что звонит негодяй, похитивший Льюиса. Скорее всего, чтобы сообщить, как и когда передать выкуп. Ее изящная ручка мелко-мелко дрожала, когда она сняла трубку и поднесла ее к уху.

– Да, – прошелестела она.

– Нэнни? – Это был Бенни Нэпкинс. – Все устроилось. Ты слышишь? Все устроилось, говорю. Да, сегодня. Я тебе позвоню, когда игра закончится. Будем надеяться, что к тому времени у меня будут деньги.

– Понятно, – пробормотала Нэнни.

– Этот негодяй тебе звонил?

– Нет.

– Так и не позвонил?

– Нет.

– А в почтовый ящик ты не заглядывала? Может быть, он прислал инструкции в письме?

– Даже он не мог свалять такого дурака, – возразила Нэнни.

– Так он же маньяк! – воскликнул Бенни. – Чего ты от него хочешь?! Давай-ка сходи и загляни в ящик, а потом и перезвони мне, ладно?

– Ладно, – кивнула она и повесила трубку.

Как и предполагал Бенни, письмо от похитителя поджидало ее в почтовом ящике. Подобно первому, оно было составлено из аккуратно разрезанных на отдельные слова газетных статей, потом наклеенных на лист белой бумаги, какую обычно покупают машинистки. Нэнни, само собой, не знала, да и не могла знать, что все эти слова похититель Льюиса благоговейно вырезал из статей своих обожаемых кумиров. Сгущались сумерки. В слабом свете заходящего солнца Нэнни застыла возле почтового ящика и громко читала слово за словом, и они, как подхваченные ветром осенние листья, летели по дороге к «Кленам»:

«Этот вид… обмена… представляет собой… условно… живую эклектику… (а также достаточно большие отрывки)… эрудитом…

Конспект… является веселым и непритязательным, словно простенькая бутоньерка… букетик полевых цветов.

Давайте сделаем это следующим образом: …вы можете и дальше заниматься этой буффонадой… или… навлечь… изощренное… ужасное несчастье… сдержать стремление к насилию… достаточное количество денег… испытывать нехватку… с… доставкой…

Что нам требуется немедленно, так это… хотя меня и приводит в содрогание необходимость даже упоминать об этом… выгодная… капитализация…

Или… буду… считать себя вправе терроризировать, лишать права выкупа или даже убить…»

Нэнни направилась к дому. Подняв трубку, она набрала номер Бенни.

– У меня в руках еще одно письмо от него, – сказала она.

– Да? И что там? – воскликнул Бенни.

– Понятия не имею, – растерянно ответила Нэнни.

* * *

Тем же самым вечером, часов в семь, один из детективов Боццариса задержал неизвестного человека. Этот тип показался подозрительным по нескольким причинам сразу. В первую очередь потому, что лицо его было совершенно незнакомым, а стало быть, парень вообще был не из их района. Вторая же причина состояла в том, что он, широко расставив ноги, стоял над распростертым на земле человеком и, больше того, обрабатывал его кулаками, занимаясь этим на самом виду – прямо на дорожке, ведущей к кафе, не более чем в двух кварталах от полицейского участка. Драчун, не переставая, твердил детективу, который его арестовал, что он, дескать, лишь защищался, но тот за свою жизнь успел повидать слишком много убийц, чтобы сейчас ошибаться. Он приволок его в участок, и только тут, при обыске, вдруг обнаружилось, что у незнакомца при себе огромная сумма – 10 000 долларов, причем наличными.

Незнакомец назвался Вильямом Шекспиром.

– И что, ты рассчитываешь, что я в это поверю? – хмыкнул Боццарис.

– Это мое имя, – на правильном английском, что уже само по себе выглядело достаточно подозрительно, подтвердил незнакомец.

– Вот как? И где же ты живешь, Вилли?

– В Даунтауне. На Мотт-стрит.

– Это с какой же стати?

– Мне нравятся китаяночки.

– Ладно, пусть так, – не стал спорить Боццарис. – Тогда объясни, что ты делал на территории моего участка? Если, конечно, не считать того, что чуть ли не насмерть забил этого несчастного. Кстати, беднягу пришлось отправить в больницу.

– Этот бедняга, как вы его называете, чуть было не прикончил меня, – заявил Вилли, – а я лишь пытался спасти свою жизнь и свои сбережения.

– В моем районе среди бела дня еще никогда не убивали и не грабили, – усмехнулся Боццарис.

– Значит, сегодня был бы первый случай, – возразил Вилли, – если бы мне не удалось этому помешать.

– В соответствии с одной теорией криминальных расследований, – сказал Боццарис, – тот, кто своими действиями подтолкнул другого к нарушению закона, является преступником в той же мере, как и тот, кто нарушил этот закон. Так считали в древней Иудее. Ты, наверное, знаешь об этом, если, конечно, читаешь на древнееврейском.

– Нет, – покачал головой Вилли.

– Жаль. Что ж, тогда поверь мне на слово. И если человек повсюду таскает с собой десять тысяч долларов, то он, можно сказать, напрашивается, чтобы его ограбили. Ты не согласен?

– Мне были нужны деньги, – ответил Вилли. – Именно для этого я и пришел сюда – чтобы снять сбережения со своего счета.

– Для какой цели тебе понадобились деньги? – полюбопытствовал Боццарис.

– Для личной.

– Это какой же?

В эту минуту кто-то осторожно постучал в дверь кабинета лейтенанта.

– Войдите, – крикнул Боццарис. На пороге появился детектив. Кивнув, он подошел к столу и положил какую-то бумагу. – Спасибо, Сэм, – сказал Боццарис и поднес ее к глазам. – Чем ты зарабатываешь на жизнь, Вилли? – спросил он.

– Выпускаю косточки для игры в маджонг. Эта игра и китайские девочки мне полюбились, еще когда я много лет назад был резидентом в Гонконге.

– Вилли, – сказал Боццарис, подняв на него глаза, – если верить вот этой бумаге, которую я держу в руках, ты самый известный игрок как в пятом, так и в девятом полицейском участке. Ну, так как? Можешь что-нибудь сказать по этому поводу?

– Ну что… – Тот пожал плечами. – Отпираться не стану.

Действительно, люблю иногда перекинуться в картишки. А что тут такого?

– Ничего. Да только вот тебя не раз уж арестовывали за букмекерство, за содержание карточного притона, за то, что ты принимал ставки на игру, а еще за жульничество с денежными ставками. Что скажешь?

– Да, иной раз бывало, – скромно признался Вилли.

– Много раз. Во всяком случае, так говорится в этой бумаге, и каждый раз за одно и то же. Одни обвинения, которые тебе предъявлялись, составляют весьма внушительный список.

Боюсь, у тебя могут быть неприятности, – Боццарис покачал головой, – а если учитывать, что все это происходило в последнее время, то ты вполне можешь загреметь за решетку.

– Этот человек собирался меня ограбить, – высокопарно заявил Вилли. – Скорее всего, этот проходимец успел заметить пачку денег, когда я расплачивался по счету в кафетерии, и решил пойти за мной. В конце концов, разве это преступление – защищаться, когда на тебя нападают?

– Может быть, и так, – не стал спорить Боццарис, – но, думаю, в офисе окружного прокурора вряд ли кто-то сочтет преступлением сунуть в кутузку известного картежника и шулера, за которым тянется хвост длиной в целую милю! Особенно если патрульный доложит, что застукал его в тот момент, когда он зверски избивал беспомощного человека, который почти без сознания, избитый и окровавленный, лежал на дорожке возле кафе!

Попытка преднамеренного убийства, да еще второй степени – это тебе не шутка! А именно так, возможно, и будет звучать выдвинутое против тебя обвинение! Знаешь, сколько тебе светит?

Пять лет! И это если не учитывать предыдущих нарушений закона, которых у тебя хватает! Ведь у тебя уже три привода, Вилли, правильно? Так что на четвертый раз, парень, отвертеться не удастся. Быть тебе за решеткой, Вилли!

– Это просто смешно! – фыркнул тот. – Этот человек и в самом деле пытался украсть мои деньги!

– Ладно, пусть так. Тогда объясни, для чего тебе понадобилось иметь при себе такую сумму денег?

– Они были нужны моей сестре.

– Для чего?

– Моя сестра, которую зовут Мэри Шекспир и которая проживает в…

– Нас тут совершенно не интересует твое генеалогическое древо, – буркнул Боццарис.

– Моя сестра собиралась отправиться в Сан-Франциско, чтобы подать там протест.

– Против чего?

– Условий, – объяснил Вилли, – которые, и вы сами это знаете, никуда не годятся. Подать протест стоит очень дорого.

Она обратилась ко мне за помощью, и я согласился отдать ей собственные сбережения.

– Это самое чистейшее собачье дерьмо, о котором я когда-либо слышал!

– Богом клянусь, это чистейшая правда!

– Ладно, пусть так. А теперь выкинь это из головы и объясни еще раз, для чего тебе понадобилось иметь при себе такую сумму. Для чего ты снял деньги со счета?

– Это не имеет никакой связи с карточной игрой, – заявил Вилли.

– С какой такой карточной игрой? – насторожился Боццарис.

– А вы обещаете мне забыть обо всех вздорных обвинениях, выдвинутых против меня в этой вашей бумажке, если я все расскажу? Не говоря уже о том досадном недоразумении, что случилось сегодня, тем более что на этот раз я сам стал жертвой бандитского нападения?

– Я не имею права брать на себя подобные серьезные обязательства, – пожал плечами Боццарис.

– В таком случае и я не имею права брать на себя определенные обязательства и сообщить вам сведения о карточной игре.

– Какой карточной игре? – вскинулся Боццарис.

– Какой карточной игре? – передразнил его Вилли.

– О той самой, – буркнул Боццарис. – Сам небось знаешь о какой. Если информация, которую ты мне сообщишь, будет иметь какое-то значение, хотя лично я в этом сомневаюсь, может, мне и придет охота забыть о длинном хвосте преступлений, которые тянутся за тобой, словно шлейф кометы. А также о том, как сегодня ты избивал этого парня. Конечно, если бедняга не отдаст в больнице концы. Сам понимаешь, в этом случае, как ни печально, но тебе, Вилли, придется ответить за убийство.

– Ну а теперь мне можно идти? – спросил Вилли.

– Только если расскажешь мне о карточной игре, – сказал Боццарис.

– Что вы хотите знать?

– Когда?

– Сегодня вечером. Ровно в восемь часов.

– Где?

– У Селии Месколаты.

– Блэк-джек?[23].

– Нет. Покер.

– Какие ставки?

– Очень высокие.

– Сколько игроков?

– Шестеро.

– М-м-м… – задумчиво протянул Боццарис.

* * *

Откуда-то слышалась музыка.

Как обычно, они после обеда прогуливались по Виа Квисисана, потом остановились выпить по стаканчику на Пьязетта.

И теперь, распахнув настежь окна спальни, чтобы впустить свежий ночной ветерок, Стелла напрасно пыталась уснуть. Кто-то неподалеку терзал струны гитары, явно корчась в муках неразделенной любви. К тому же делу отнюдь не помогал оглушительный храп Кармине.

– Кармине? – шепотом позвала она.

– М-м-м?..

– Ты спишь?

– Да.

– Кармине!

– М-м-м?..

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Говорю же тебе, я сплю!

– Кармине, у меня дурное предчувствие. Мне кажется, что-то случилось с Льюисом.

– Спи. Что с ним могло случиться?

– Откуда нам знать, что с ним ничего не произошло?

– Нэнни прекрасно известно, где мы и как нас найти. Если бы что-то случилось, она бы позвонила. Но ведь она не звонила, верно? Поэтому я уверен, что с ним все в порядке.

– И все же…

– Спи, Стелла!

– Ладно, Кармине. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Стелла.

Стелла лежала и слушала, как в темноте рыдала гитара. Жаль, что она не знает ни слова по-итальянски. Тридцать лет назад, когда Кармине предложил ей выйти за него замуж, Стелла простодушно возразила:

– Но, Кармине, ведь я не знаю ни слова по-итальянски!

– Но какое это имеет значение? – удивился он. – Ведь мы же любим друг друга!

– Представь, что к тебе придут твои друзья. Они начнут говорить между собой по-итальянски, а что тогда делать мне?

– Я попрошу их говорить по-английски, – ответил Кармине.

– Да, конечно… но захотят ли они?

– Непременно захотят, – твердо сказал он, выразительно подмигнув ей, и это окончательно убедило Стеллу. Кармине, который был старше ее на целых двадцать лет, уже тогда вызывал ее восхищение тем, что всегда твердо держал свое слово.

Так было и на этот раз. Когда бы его приятели, забывшись, ни переходили в ее присутствии на итальянский, он тут же останавливал их: «Говорите по-английски!» И вот вам результат – за все эти годы Стелла так и не выучила ни слова по-итальянски. И не то чтобы она так уж жалела об этом… разве что в такую ночь, как эта, когда она отчаянно тосковала по дому, а в темноте звенела и плакала гитара и чей-то голос пел о том, чего она не могла понять.

– Кармине! – окликнула она.

– М-м-м…

– Кармине, я так хочу домой…

– Спи. Вернемся домой в конце месяца.

– Кармине, а ты разве не тоскуешь по дому?

– Нет.

– А по Льюису ты скучаешь?

– Да. Но не до такой степени.

– А тебе не хотелось бы оказаться дома?

– Разве что в темной комнате, – ворчливо ответил он.

Слушай, спи давай!

* * *

Марио Аззекка жил на Саттон-Плейс в меблированной квартире. В его доме было двое швейцаров – специально для того, чтобы никто не осмелился потревожить покой жильцов и чтобы ни один из этих жильцов не застрял случайно в лифте. Кроме швейцаров, в доме был еще и лифтер, а это означало, что все бастионы были под охраной в любой час дня и ночи.

Поли Секундо, имевший при себе пятьдесят тысяч (все хрустящими стодолларовыми бумажкам) и авиабилет в Неаполь с пересадкой в Риме, появился в квартире Аззекки двадцать минут девятого. Его приветствовал швейцар, предложивший подняться наверх… да, да, сэр, лифт налево… седьмой этаж, сэр, квартира 7Ж, как Жорж.

Марио Аззекка, сидя в гостиной, поджидал, когда заработает фонтан Делакорте. Обычно его включали каждый вечер, в половине девятого, и тогда из него вдруг на добрую сотню метров вырывалась вверх мощная струя воды, и так каждые несколько минут часов до десяти. Из гостиной Аззекки открывался великолепный вид через Ист-Ривер на южную оконечность острова Вест-Фэйр, где когда-то Делакорте воздвиг свой знаменитый фонтан, стоивший ему не меньше чем триста тысяч долларов. Ходили упорные слухи, что фонтан этот обходится еще в добрые двадцать пять тысяч каждый год. Но какое это имело значение, когда фонтан призван был радовать взоры и поражать воображение делегатов ООН. Впрочем, Марио Аззекка никогда бы с этим не согласился. Он искренне и непоколебимо верил, что фонтан был построен исключительно ради его удовольствия. И день за днем он с неослабевающим интересом мог сидеть у окна, наблюдая за феерическим зрелищем, никогда ему не надоедавшим. Это было даже интереснее, чем следить за непрерывным потоком машин, двигавшимся по мосту Куинсборо, что, впрочем, всегда ему нравилось. По правде говоря, появление Поли Секундо всего за несколько минут до того, как сверкающая в свете прожекторов водяная стрела взовьется в ночное небо, даже слегка вывело его из себя.

– Принес деньги? – брюзгливо спросил он.

– Да, принес, – ответил Поли. Поли до сих пор говорил с отчетливым итальянским акцентом, и почему-то это всегда безумно раздражало Аззекку. Будучи сам итальянцем, Аззекка ничего не имел против того, чтобы общаться со своими соплеменниками… иногда. Но он всегда проводил отчетливую черту между этими жирными макаронниками и самим собой… конечно, исключая те случаи, когда они занимали весьма важное положение в Организации. А Поли Секундо был очень важной шишкой. И если уж строго придерживаться законов иерархии (которые под южным солнцем всегда почему-то соблюдаются строже), то, вдруг пришло в голову Аззекке, не мешало бы ему быть чуть-чуть полюбезнее. Он сделал над собой усилие и немного смягчился.

– Прости, что доставили тебе все эти хлопоты, Поли, – улыбнулся он, – но Гануччи сказал, что деньги понадобились ему прямо сейчас.

– Ерунда, – отмахнулся Поли, – а он не говорил почему?

– Нет.

Поли пожал плечами:

– Ладно, не важно. Раз ему нужны деньги, он их получит.

– Точно, – кивнул Аззекка, – так тому и быть. – Он поглядел на часы.

– В чем дело? – спросил Поли.

– Фонтан, – коротко объяснил Аззекка.

– О, – удивился Поли и, привстав, выглянул в окно. – Здорово, – кивнул он, впрочем, без особого интереса и отвернулся.

Сунув руку в жилетный карман, он вытащил пухлый белый конверт и бросил его на кофейный столик. Зазвенели стаканы. – Пятьдесят тысяч, – прогудел он, – сотенными. Сойдет?

– Отлично, – кивнул Аззекка.

Поли швырнул рядом буклет авиакомпании и конверт с билетами на самолет.

– Один на рейс Нью-Йорк – Рим, другой – из Рима до Неаполя, – объяснил он. – И обратно, само собой.

– Какая авиалиния? – полюбопытствовал Аззекка.

Поли удивленно вскинул брови.

– А какую бы ты хотел? – с иронией спросил он.

– Кого ты собираешься послать? – поинтересовался Аззекка.

– Уже сделано, – лаконично пояснил Поли.

– Что ты имеешь в виду?

– Билет. На нем должно было быть проставлено чье-то имя.

– И кто же это будет?

– Кто-нибудь помельче. Не особо ценный, так что если что пойдет не так, чтобы ни в коем случае не привел к нам, capisco?[24].

– Да, да, ты прав.

– Отдай ему билеты на самолет и деньги и скажи, что он летит завтра вечером, в десять часов, самолетом компании «Алиталия». В Неаполе его встретят. Это будет в субботу, в два часа. – Поли опять выглянул в окно. – И долго эта самая штука будет вот так плеваться? – удивленно спросил он.

– До десяти…

– Забавно, – хмыкнул он. – Будто кто-то лежит на воде и писает в воздух.

Аззекка собрал со стола буклет, билеты на самолет и конверт с деньгами. Потом, видно, что-то пришло ему в голову, потому-то он открыл конверт, вытащил оттуда билет и бросил взгляд на ту графу, где проставляют имя пассажира.

– Ах да, конечно, – кивнул он, – Бенни Нэпкинс.

Глава 10

ПРИДУРОК

В ту ночь Кармине Гануччи так уже больше и не уснул. Что-то не давало ему покоя. Чем больше он думал о дельце, что предложили ему Труффаторе и Ладрунколо, тем меньше оно ему нравилось. Их затея дурно пахла. Начать хотя бы с того, что, несмотря на все его ухищрения, выгода, которую он должен был получить, была смехотворно мала. Вложив здесь, на месте, пятьдесят тысяч долларов, он получит всего-навсего каких-то тридцать тысяч навара, и то только когда посеребренные образки попадут в Нью-Йорк. Если попадут, прибавил он. И если они и в самом деле золотые – под этим слоем серебра! Потому что если его обманули и никакого золота там нет, то, значит, ухнули его пятьдесят тысяч, ухнули с треском. И не только это – придется напоследок кое с кем расквитаться, а это значит опять дополнительные расходы, поскольку надо будет нанимать людей и, как следствие, доверить личное дело тем, кого он, в сущности, не знал. Но если все в порядке и образки и в самом деле золотые, лишь сверху покрытые тонким слоем серебра, то, даже попав в Нью-Йорк, они доставят ему немало хлопот. Придется их переплавить, а потом искать покупателя на золото. А где его искать, с досадой подумал он, ведь он, в конце концов, не ювелир, а обычный бизнесмен! А ведь если бы он просто дал эти пятьдесят тысяч взаймы, прибыль бы составила куда больше – процентов двадцать в неделю! И через месяц у него на руках оказалось бы сорок тысяч – на десять тысяч больше, чем может принести ему эта сделка в Неаполе. Да и для него куда предпочтительнее было бы иметь дело с кем-то в Нью-Йорке, где все отлично знали, что случается с теми, кто отказывается заплатить или вдруг по рассеянности забывает вернуть должок. И если человек хоть немного дорожит своей головой, вряд ли он осмелится на такое.

А предположим, эти двое слабоумных макаронников, обезумев от жадности, нашпигуют жемчуг наркотиками и потащат его в Италию да попадутся… куда приведут следы? Правильно – к Кармине Гануччи! Да еще повесят на него всех собак: дескать, кто несет ответственность за всю сделку? Он! Конечно он! Ведь если бы не его пятьдесят тысяч, она вообще бы не состоялась.

И он таким вот образом превратится в главаря международного синдиката, промышляющею контрабандой наркотиков! Замечательная перспектива, ничего не скажешь! Всю жизнь мечтал, мрачно хмыкнул он. А кстати, не будет ли грехом переплавлять образки с изображением Пречистой Девы Марии?

Да, вся эта затея дурно пахла.

– Кармине? – позвала Стелла.

– Что?

– Ты спишь?

– Нет.

– Тогда что ты делаешь?

– Думаю.

– Думаешь? – удивилась Стелла.

– Да. Утром надо будет послать еще одну телеграмму. Господи, – вздохнул он, – мне это обойдется Бог знает во сколько!

– А что за телеграмма? – спросила Стелла.

– Моим поверенным. Надо дать им знать, чтобы не суетились.

– Не суетились насчет чего? – удивилась Стелла.

– Насчет всего, – буркнул Гануччи. – Ах да, надо еще будет связаться с агентом по путешествиям.

– Зачем?

– Потому что меня уже тошнит от этого места. Потому что я хочу вернуться наконец домой и напечатать пленки, которые я тут отснял!

У Стеллы на мгновение перехватило дыхание и сердце заколотилось как бешеное. Проглотив вставший в горле комок, она тихонько спросила:

– Когда, Кармине?

– Завтра же, – буркнул муж.

* * *

Ночь была жаркой и душной.

Изнывая от зноя, на улицах толпились люди. Женщины в платьях без рукавов сидели на нижних ступеньках лестниц, лениво гадая, будет ли дождь. А на углу, у входа в пиццерию, кучка мужчин в рубашках с засученными до локтя рукавами по очереди выбрасывала пальцы, предоставляя судьбе возможность решить, кто станет победителем, а кто – побежденным, кому пить сегодня пиво, а кому – нет.

А дальше вверх по улице, на кухне в квартире Селии Месколаты, Бенни Нэпкинс, которому сегодня во весь рот улыбалась фортуна, молил Бога о том, чтобы Придурку не повезло и он закончил бы свои дни под колесами автобуса. Одна мысль, что он может выиграть у таких асов, как Селия или собравшиеся у нее на кухне мужчины, опьяняла его, как крепкое вино. Даже несмотря на то, что в самую последнюю минуту пришлось искать замену Вилли, который так и не появился (а уже один этот факт сам по себе мог расстроить всю игру, ведь Вилли повсюду знали как весьма искусного, даже тонкого игрока), остальные четверо мужчин и Селия вдобавок представляли собой такую команду, обыграть которую Бенни не смел и мечтать. Все они на покере собаку съели, но не это было главным. Объединяло их искреннее, почти религиозное восхищение и преклонение перед самой природой этой изысканной игры, а также то, что все они в любой момент готовы были рискнуть: выиграть или проиграть любую сумму, причем каждый из них проделал бы это с достоинством и благородством священника, собирающего милостыню для бедных.

Даже Селия, которой и пришла охота собрать у себя всю эту компанию и которая к этому моменту успела уже проиграть ничуть не меньше любого из сидевших за столом игроков, казалось, искренне наслаждалась царившим здесь накалом страстей, возбуждением, с которым выкрикивались ставки, покрасневшими от напряжения лицами мужчин, то и дело наполнявших трясущимися руками свои стаканы. Специальностью Селии всегда был блэк-джек, поэтому не далее как сегодня утром она с присущей ей откровенностью заявила Бенни, что, по ее личному мнению, в покере им ничего не светит. Заранее просчитав все возможные варианты (а это было в ее правилах – заранее просчитывать такие вещи, причем времени на это уходило немало, и это притом, что еще девочкой, когда она училась в школе Джулии Ричмэн, Селия была уверена, что на свете нет ничего противнее алгебры. Впрочем, надо признаться, алгебра ей никогда особенно не давалась), она хорошо знала, что решающие взятки при игре в блэкджек, как правило, у нее, поскольку сдававший вначале принимает ставки от остальных, которым в недалеком будущем предстоит проиграться до нитки, получает оговоренные заранее десять процентов и только потом делает ставку сам, так что уже не столь важно, проиграет ли он или нет. И Селия, произведя кропотливый подсчет, сообразила, что ставки (даже после выплаты итогов при ничьей) будут составлять порядка шести процентов в пользу сдававшего. А это было больше, чем ставки в любом банке. Именно поэтому-то она и предпочитала блэкджек.

В тех редких случаях, когда у нее на кухне собиралась компания для игры в покер, она умудрялась порой выручить и больше, и стороннему наблюдателю могло бы показаться, что играть в покер куда выгоднее, но это только на первый взгляд. Селия давно уже сообразила, что за то время, что длится одна партия в покер, в блэкджек можно сыграть и шесть раз. Нетрудно подсчитать (и Селия это сделала), что шесть раз по шесть процентов составят тридцать шесть, а это ведь больше чем десять, верно?

И Селия пришла к окончательному выводу, что блэкджек ей нравится больше.

Но Бенни Нэпкинсу удалось убедить ее, что на этот раз игра пойдет по-крупному. Что за интерес скидываться по пенни с носа?! К тому же он попросил, чтобы она подыскала еще пятерых, готовых поставить по десять тысяч каждый в старый добрый покер. Селия мгновенно подсчитала в уме, что шесть ставок по десять тысяч составят шестьдесят тысяч, стало быть, ее десять процентов (которые она получала как хозяйка) на этот раз округлятся до весьма и весьма аппетитной суммы в шесть тысяч. И даже если она решится сыграть сама (что, собственно, она и сделала) и при этом потеряет то, что поставила на кон (чего она, разумеется, делать не собиралась), то рискует при этом смехотворно малой суммой – какие-то четыре тысячи (свои-то шесть она получит все равно!). И это притом, что в случае удачи она может отхватить одним махом весь лакомый кусочек целиком. А пятьдесят тысяч – очень лакомый кусочек, думала Селия. К тому же, быстро подсчитала она, это будет двенадцать с половиной процентов в ее пользу… конечно, поменьше чем тридцать шесть, которые она стабильно получала при игре в блэкджек, но зато, само собой, больше чем стандартные десять процентов при обычном покере.

Бенни выигрывал и выигрывал. На часах едва перевалило за десять, а удача так и плыла ему в руки. Ставки были уже сделаны. Еще в самом начале, до того, как сдавать, каждый из игроков положил перед собой аккуратную пачку – десять тысяч долларов. (Само собой, никому и в голову не пришло пересчитывать, сколько в каждой пачке, но у Бенни был наметанный глаз. Украдкой окинув взглядом банкноты, он решил, что все остальные игроки, кроме него, понятно, поставили на кон чуть больше чем десять тысяч, добавив заранее оговоренную сумму – комиссионные Селии.) Неприметно улыбнувшись, он поднял голову как раз в тот момент, когда Рикко Локаре, занявший место так и не явившегося Вилли, взялся за колоду с картами. Прикинув на глаз громоздившуюся перед ним пухлую пачку ассигнаций самого разного достоинства, Бенни довольно прищелкнул языком, решив, что в ней сейчас никак не меньше тридцати тысяч. Соответственно, у других игроков пачечки денег таяли на глазах, как снежные сугробы в лучах апрельского солнца.

Было уже почти без трех минут десять, когда Рикко нагнулся к Селии, уговаривая ее сбросить туза.

«Господь всемогущий, – мысленно взмолился Бенни, надеясь на чудо, – если ты есть на свете, если ты хоть чуть-чуть меня любишь, сделай так, чтобы этот проклятый Придурок сломал себе ногу!»

– Сто на туза! – объявила Селия.

– Принимаю, – кивнул Морри Голдстейн.

– Бенни, ты как?

– И сотню сверху, – лениво промурлыкал Бенни.

– Что там у тебя, дьявольщина, пара валетов в рукаве? – проворчала Селия, бросив недовольный взгляд на стол. Там лежал бубновый валет.

– Так и быть, ставлю три сотни, – ухмыльнулся Бенни.

До десяти оставалось всего две минуты.

– Две сотни, Энджи, – заявил Рикко.

– Объявляй.

– Ладно, уговорили, попробую-ка и я тоже попытать счастья, – сказал Рикко, но между бровей у него залегла тревожная морщинка. – Что скажешь, Ральф? – спросил он, повернувшись к тому, кто сидел слева.

– Какого дьявола?! – рявкнул тот, и, вытащив из своей пачки две сотенных, швырнул их на середину стола.

– Ладно, парни, играем, – кивнул Рикко и начал сдавать.

Он сдал Бенни третьего туза как раз в ту минуту, когда часы, висевшие на стене кухни Селии, с хрипом принялись отбивать десять. Бенни молитвенно прикрыл глаза и тут же открыл их снова, услышав, как хлопнула дверь. Долговязый костлявый тип с нейлоновым чулком, закрывавшим лицо (Господи, с тоской вздохнул Бенни, опять этот неизбежный чулок, и обязательно нейлоновый! Ну как им не надоест, честное слово?!), и в дурацкой белой шляпе, нахлобученной чуть не на самый нос, с тяжелым автоматическим пистолетом 45-го калибра замер на пороге.

– Не дергаться, – прохрипел он. Черное дуло пистолета угрожающе шевельнулось – точь-в-точь жерло пушки где-нибудь на берегах Гибралтара!

Все замерли. Стало тихо как в могиле. Впрочем, ничего удивительного – все сидевшие за столом, кроме Селии, оказавшейся у противоположного конца, прекрасно отдавали себе отчет, что оружие в руке незнакомца направлено как раз на них.

А в таких условиях, и это всем известно, лучше не дергаться.

Долговязый незнакомец с чулком на голове проворно обошел стол и сгреб в кучу аккуратные пачечки денег, высившиеся перед каждым игроком, – точнехонько пятьдесят две тысячи, поскольку, как выяснилось, по меньшей мере двое из игроков все же поступили как Бенни и принесли ровно десять тысяч, зажав полагавшиеся Селии комиссионные. Грабитель, лица которого так и не смогли различить, смахнул деньги в хозяйственную сумку с эмблемой магазина А&Р и неторопливо направился к двери, по-прежнему угрожающе поводя пистолетом из стороны в сторону.

Дверь с шумом захлопнулась за его спиной.

От злости и горечи Бенни чуть было не завыл.

* * *

Лейтенант Александер Боццарис неторопливо шел по улице.

Он направлялся к квартире Селии Месколаты, намереваясь накрыть собравшуюся там теплую компанию и хорошенько пощипать игроков, когда вдруг мельком заметил бегущего ему навстречу высокого костлявого мужчину. Боццарис растерянно заморгал – лицо мужчины обтягивал черный нейлоновый чулок, в руках он держал хозяйственную сумку, мотавшуюся на бегу из стороны в сторону. Лейтенант не поверил собственным глазам – из нее сыпались долларовые бумажки. И тогда он понял, что пора принимать меры.

– Стоять! – взревел он. – Полиция!

Глава 11

ДОМИНИК ПО ПРОЗВИЩУ ГУРУ

В тот вечер Доминик был одет в клетчатую рубаху, синие джинсы, коричневые хлопчатобумажные перчатки и черные спортивные ботинки на резиновой подошве – свою обычную униформу. В правой руке он сжимал черный кожаный портфель с орудиями своего ремесла: ручной дрелью и целым набором разных сверл, небольшим ломиком, «фомкой», отмычками всех размеров и видов, пробойником и болванками ключей, ножовкой, кусачками и вагой весьма хитрой конструкции – она разбиралась на три части и занимала совсем немного места. Через левое плечо был перекинут ремень, на котором болталась сумка вроде той, с которой ходят в прачечную, – она была битком набита всем тем, чем ему посчастливилось поживиться нынешней ночью. Обе сумки, понятное дело, весили немало, и Доминик заранее знал, какого труда ему будет стоить одолеть несколько пролетов узкой пожарной лестницы, взбегавшей под самую крышу по задней стене дома, да еще притом, что вместо ступеней на ней были тонкие железные прутья. Но, как философски думал он, каждая профессия имеет свои достоинства и свои недостатки.

Этот дом Доминик облюбовал после трех недель упорных поисков и тогда же решил, что нынешний вечер, четверг, подойдет ему как нельзя лучше. Все дело в том, что в четверг прислуга получала выходной, а это значило, что большинство жильцов будут вынуждены ужинать вне дома. Следовательно, продолжал рассуждать Доминик, квартиры их на какое-то время опустеют, и, возможно, надолго. А значит, их можно будет навестить, причем сделать это спокойно, без спешки и риска, что хозяин вернется домой в самый неподходящий момент, – Доминик, как всякий серьезный и обстоятельный человек и к тому же специалист своего дела, терпеть не мог, когда ему мешали.

Сейчас было чуть больше половины одиннадцатого. К этому времени он успел спокойно обчистить три квартиры и уже подумывал было на этом закончить и отправиться домой. Но поскольку вечер начался так удачно и он нисколько не устал, даже наоборот – чувствовал какой-то удивительный подъем сил (просто забавно, как легко воспрять духом, когда с самого начала все идет как по маслу!), в конце концов, поколебавшись, он решил заглянуть еще в одну квартиру, а уж потом с чистой совестью вернуться домой.

Квартира, на которой он остановил свой выбор, находилась на десятом этаже, с задней стороны здания, и пожарная лестница проходила прямо возле самого окна. Света в нем не было.

Судя по всему, кондиционера в квартире тоже не было, поскольку одна створка окна была приоткрыта. Доминик осуждающе пожал плечами. Разве так можно, подумал он. Наверняка какие-нибудь деревенские простофили, фыркнул он про себя, в городе без году неделя!

Взобравшись по пожарной лестнице к самому окну, он бесшумно проскользнул в комнату. Дверь, которая, судя по всему, вела в коридор, была плотно закрыта. Доминик прислушался – он никак не мог понять, есть кто-нибудь дома или же квартира пуста. Но все было спокойно: ни звука, ни шороха шагов, ни предательской полоски света под дверью, говорившей о том, что хозяева дома. Он немного расслабился и бесшумно двинулся вперед в своих мягких ботинках. Подойдя к двери, приложил ухо к замочной скважине и прислушался. Ни звука, все по-прежнему было тихо. Удовлетворенно вздохнув, Доминик вытащил из кармана крохотный фонарик, включил его и огляделся по сторонам.

Судя по всему, он попал в спальню, но, увы, не хозяйскую.

Доминик разочарованно покачал головой – узенькая постель возле самой стены, над ней какая-то олеография в жалкой, простенькой рамочке. Пустой номер, вздохнул он. Возле противоположной стены – гардероб, на самом верху – простенький будильник. То же самое, уныло подумал он. Стул с прямой спинкой и жестким сиденьем, небольшой диванчик и возле него еще одна закрытая дверь, скорее всего, в чулан. Доминик осторожно приоткрыл ее и посветил внутрь. Три пустые металлические вешалки уныло покачивались посредине. «Здорово!» – подумал он. На полке возле перекладины – сетка для ловли рыбы и серя мягкая мужская шляпа с продольной вмятиной. Прикрыв дверь, он было подумал, а не плюнуть ли на это дело. Но потом решил все-таки для очистки совести заглянуть в другие комнаты. Он уже был возле самой двери, как вдруг услышал в коридоре приглушенные голоса. Поспешно юркнув в чулан, Доминик успел бесшумно прикрыть за собой дверь и затих.

«Успел!» – с ликованием подумал он за мгновение до того, как в комнате вспыхнул свет.

– А почему мне нельзя дождаться и посмотреть Джонни Карсона? – услышал он тонкий мальчишеский голос.

– Потому, что уже пора спать, – ответила женщина.

– А мама всегда разрешает мне посидеть до двенадцати, – возразил мальчик.

– Быть этого не может! А потом, твоей мамы здесь нет.

– Но это правда, я клянусь!

«Мальчишка, вот проклятье», – чертыхнулся про себя Доминик.

– А можно мне стакан молока? – снова спросил мальчик.

– Ты только что выпил, – возразила женщина.

«Ну же, взмолился про себя Доминик, – отправь маленького паршивца в постель!»

– А теперь прочитай вечернюю молитву и залезай под одеяло! – скомандовала женщина.

До слуха Доминика долетел какой-то неясный шорох – возможно, это мальчик залез на постель и стал коленками на ее край, чтобы помолиться. Проклятье, беспомощно вздохнул он, вот уж не повезло так не повезло, ничего не скажешь!

– Спать пора, – начал мальчик, – иду ко сну. Крепко глазки я сомкну. Боже, взгляд твоих очей над кроваткой будь моей!

Благослови, Господи, маму и папу.

Доминик передернул плечами. Что-то зашелестело, потом скрипнули пружины, будто мальчишка ворочался с боку на бок, устраиваясь поудобнее.

– А теперь спокойной ночи, – сказала женщина.

– Спокойной ночи, – откликнулся мальчик.

Шаги направились к двери.

– Ой, я забыл снять часы, – вдруг воскликнул мальчишка. – Терпеть не могу слушать, как они тикают! Заснуть не дают.

«Отлично, – одобрительно кивнул Доминик. – Снимай их, парень, и считай, что видишь их в последний раз!»

Женские шаги прошелестели мимо и замерли возле кровати.

Наступила тишина, потом раздался неясный шорох. Снова шаги: от кровати через всю комнату к гардеробу. Потом снова к двери.

– Спокойной ночи, Ида.

«Спокойной ночи», – прибавил про себя Доминик.

– Спокойной ночи, Льюис, – ответила женщина.

Щелкнул выключатель, и комната погрузилась в темноту. Чуть слышно хлопнула дверь, раздался еще один щелчок, и предательская полоска света под дверью тоже исчезла. Наступила тишина.

Затаившись в темноте, Доминик нетерпеливо ждал. А ведь мог быть уже дома, уныло подумал он, в постели, к тому же с Виргинией, вместо того чтобы корячиться тут в темном чулане, задыхаясь от пыли и чувствуя, как немеет шея, упиравшаяся в острый край полки. Однако, может, не все еще потеряно, и эти часики вознаградят его за все неудобства.

Он прождал еще с полчаса, затаившись в темноте, дожидаясь, пока мальчишка уснет. Потом, тихонько приоткрыл чуть слышно скрипнувшую дверь чулана и прислушался. С кровати до него донеслось ровное дыхание уснувшего малыша. Доминик пошире приоткрыл дверь, выждал еще минут пять и затем решил – пора. Прокравшись на цыпочках через всю комнату, он подобрался к гардеробу и провел рукой по его верхней крышке, на ощупь сгреб часы и не глядя схватил их. Через мгновение он уже перемахнул через подоконник в вязкую темноту за окном. Сумка по-прежнему свисала с плеча, туфли на резиновой подошве он зажал в руке. Похищенные часы мирно покоились в кармане синих джинсов. Он так и не посмотрел на них, пока, минут за десять до полуночи, не оказался наконец у себя дома.

Зевнув, Доминик снова сунул часы в карман и погрузился в сон.

Глава 12

ФРЕДДИ

Выбранного Марио Аззеккой посланца звали Фредди Коррьер. Как было заранее условлено, он появился в офисе на Саттон-Плейс в девять тридцать, получил от адвоката исчерпывающие инструкции и поспешно направился на Двадцать четвертую улицу, в квартиру, которую занимал Бенни Нэпкинс. Ни самого Бенни, ни Жанетт Кей дома не оказалось, поэтому Фредди вышел на улицу, дошел до угла, где был телефон-автомат, и оттуда позвонил Аззекке, спрашивая, что делать дальше. Адвокат велел дождаться Нэпкинса во что бы то ни стало, хоть бы пришлось проторчать у него под дверью до самого утра.

К половине первого Фредди подсчитал, что поднимался в квартиру Бенни раза четыре, не меньше. Бенни жил на четвертом этаже дома, в котором не было лифта. А одолеть пять лестничных пролетов вверх-вниз, к тому же проделать это пять раз за какие-нибудь два с половиной часа – с ума сойти можно! Такая гимнастика заставит кого угодно умирать от жажды. К счастью, неподалеку, на Двадцать пятой улице, был небольшой, но уютный бар, так что между утомительными визитами в пустую квартиру Бенни Фредди мог позволить себе немного отдохнуть в приятной атмосфере, а заодно пропустить стаканчик. Точнее, к половине первого он успел уговорить уже не один, а целых шесть стаканчиков превосходного виски, запив их бутылкой пива. Подумав, приказал принести вторую, дав себе слово снова наведаться к Бенни никак не позже часа – сразу же, как допьет ее.

И как раз в эту минуту в баре появилась Сара.

Фредди знал ее еще по тем временам, когда Сара работала на Бобби Меццано, в его заведении на Сорок пятой улице. Это была долговязая чернокожая девица с вечно взлохмаченной копной иссиня-черных волос, с ослепительно сверкавшими белыми как сахар зубами и весьма привлекательными упругими грудками. На ней было платье из шелкового трикотажа, облегавшее тело как перчатка, а под платьем, по причине летнего времени, а вернее, по неписаным законам ее профессии, не было ничего. Фредди заметил это с первого взгляда.

– Привет, Сара, – окликнул он, – каким это ветром тебя сюда занесло? Я хочу сказать, в эту часть города?

– Кто это? – спросила Сара, вглядываясь в сумрак бара возле стойки, где, нежно поглаживая бутылку с пивом, сидел Фредди.

– Я, – подмигнул он, – Фредди Коррьер.

– Фредди, – обрадовалась она, – привет! – И направилась к нему. – Купишь девушке выпить?

– Конечно, – галантно кивнул Фредди и, повернувшись к бармену, щелкнул пальцами. – Что ты предпочитаешь?

– А я думала, что это мне следует задать тебе этот вопрос, – хихикнула Сара и громко расхохоталась.

– О… конечно! – спохватился Фредди и тоже захохотал.

Правда, смысл ее шутки до него так и не дошел, но какого черта, подумал он. – Так что ты будешь пить? – спросил он.

– Вермут с бальзамом из черной смородины, – ответила Сара.

– Да? – удивился Фредди.

– Что будете пить? – спросил подошедший бармен.

– Вермут с бальзамом из черной смородины, – повторила Сара.

Бармен недовольно скривился, с сомнением посмотрел на нее, покачал головой, но, ничего не сказав, отошел.

– Надо же, вермут с бальзамом из черной смородины! – удивился Фредди. – А я никогда не пробовал ничего подобного!

– Классная штука! Попробуй как-нибудь, сам увидишь, – посоветовала Сара. – Когда принесут, так и быть, дам тебе отхлебнуть глоточек. Согласен? Ма-аленький глоточек из моего бокала. – И она насмешливо подмигнула.

– Идет, – ответил Фредди и незаметно бросил взгляд на часы. – Так ты так и не сказала, каким ветром тебя сюда занесло. Я-то думал, что ты обычно промышляешь в Антуане.

– Чушь! – фыркнула Сара. – Где хочу, там и промышляю!

– Да? – переспросил Фредди.

– Да, – отрезала Сара.

– Один вермут с бальзамом из черной смородины, – прожурчал над ними бармен. Прошу прощения, бальзама из черной смородины не оказалось, так что это, видите ли, чистый вермут.

– А что это за чертовщина такая – бальзам из черной смородины? – удивился Фредди.

– Это ликер, – объяснила Сара.

– Серьезно?

– Да, – подтвердил бармен, – только у нас его нет. – Он хмуро покосился в сторону Сары и вернулся в свой угол за стойку бара, чтобы снова уставиться в экран телевизора.

– Дьявольщина, – выругалась Сара, – сегодня все не слава Богу! – и подняла стакан, словно чокаясь. – Твое здоровье!

– Салют! – кивнул Фредди, щегольнув одним из двух известных ему итальянских слов. Еще одно, которое он знал, представляло на самом деле два, но он этого, к счастью, не знал. – А что еще сегодня не так? – полюбопытствовал он.

– Да все, – буркнула хмурая Сара и сделала большой глоток.

Отодвинув в сторону стакан, она вытащила из пачки сигарету и поднесла ее к губам. – Договаривалась тут встретиться с одним типом еще в двенадцать. Жду его, жду, а этот ублюдок так и не появился.

– Вот как? – Фредди покачал головой.

– Вот так! Уж и комнату сняла, и все…

– Вот как? – повторил Фредди.

– Вот так, – вздохнула Сара.

– Странно! Вот уж никогда бы не подумал, – покачал он головой. – Такая красивая девушка!

– Вот и мне странно, – фыркнула Сара, выпустив изо рта струю дыма, и поднесла к губам бокал. – Стыд и позор, скажу я вам! К тому же и за комнату я заплатила вперед, и все такое…

– Вот как? – протянул Фредди и опять украдкой покосился на часы. Было без десяти час.

– Вот так! – передразнила Сара. – О Боже! – уныло вздохнула она и сделала большой глоток. – Что меня больше всего бесит, так это то, что проклятая комната пропадает. А за нее ведь заплачено!

– А где эта самая комната? – рассеянно спросил Фредди.

– На Двадцать первой.

– Вот как? – удивился он.

– Вот так.

– Так это ж неподалеку!

– Практически за углом, – сказала Сара и задумчиво положила ногу на ногу.

– Мне нужно занести кое-что на угол Двадцать четвертой и Третьей, – сообщил Фредди, немного помявшись.

– Вот как?

– Да. Но после этого я буду свободен как ветер, – продолжал он. – Если мне придет охота провести с тобой часок, – помялся он, – сколько это будет стоить?

– Ну… ты ведь понимаешь, я уже уплатила за комнату.

– Да, да, так сколько? Сколько ты за нее заплатила?

– Двенадцать долларов.

– Вот как?

– Вот так!

– А ты сколько стоишь?

– Я? Двадцать пять.

– Вот как?

– Вот так, – фыркнула Сара.

– Стало быть, все вместе тридцать восемь долларов? – уточнил Фредди.

– Тридцать семь, – поправила Сара.

– Двенадцать и двадцать пять… – повторил Фредди, поднял глаза к потолку и пошевелил губами. – Верно, тридцать семь.

Что ж, неплохо.

– Да уж, в самую точку попал. Многие девушки берут куда дороже.

– Вот как? – удивился Фредди.

– Вот так! – подмигнула Сара.

– Ладно. Послушай, может, прогуляемся вместе до Двадцать четвертой улицы, а? Проводишь меня, я занесу, что мне нужно, а потом отправимся к тебе? Идет?

– Звучит неплохо, – хмыкнула Сара.

– Значит, идет?

– Идет.

Фредди заплатил за выпивку, и они вместе направились на Двадцать четвертую улицу. Сара осталась ждать внизу, а он опять, кряхтя, преодолел пять лестничных пролетов до квартиры Бенни Нэпкинса. Дома по-прежнему никого не было. Тяжело дыша и отдуваясь, Фредди спустился вниз. Прислонившись к двери, Сара невозмутимо курила.

– Все? – поинтересовалась она. – Свободен?

– Нет. Никого нет дома, – пропыхтел он.

– Ну так что за беда? – удивилась она. – Попозже занесешь, верно?

– Ладно, – кивнул он. – Я ведь честно пытался, разве нет?

– Конечно, конечно. А теперь почему бы тебе не заняться мной?

– И верно! – обрадовался Фредди.

Взявшись за руки, они повернули за угол. Не прошло и десяти минут, как возле дома остановилось такси и Бенни Нэпкинс, открыв дверь, помог выбраться Жанетт Кей. Он подобрал ее возле Транс-Люкс на Восемьдесят пятой улице. Жанетт страшно спешила. По пятому каналу вот-вот должно было начаться ее любимое шоу с Барбарой Стенвик и Стерлингом Хейденом, и она ужасно боялась опоздать.

* * *

Придурок упрямо отказывался снять с головы чулок.

– Но ведь это же маска, – втолковывал ему лейтенант Боццарис, – а существует закон, по которому нельзя ходить по улице в маске.

– Это не маска, офицер. Это просто… ну, одежда такая, что ли…

– Нет, что ты там ни говори, а все-таки это маска, – стоял на своем Боццарис.

– Это чулок, – доказывал ему Придурок.

– Чулок не носят на голове. Стало быть, это маска.

– Ага. А надень ты маску на ногу, вот и выйдет чулок, – заржал Придурок.

– Ладно, ладно, ты не больно умничай! – оборвал его Боццарис.

– Я знаю свои права, – высокопарно изрек Придурок. И это было сущей правдой. Конечно, умом он похвастаться не мог, и отлично это понимал, но зато его знания в области уголовного права были фундаментальными и всеобъемлющими.

– Пусть так, – не стал спорить Боццарис, но про себя все-таки решил, что зачитает ему права. Хватит с него постоянных жалоб арестованных уголовников, что детективы не позаботились зачитать им права. – В соответствии с решением Верховного суда по делу Миранды, – начал он, – мы должны ознакомить вас с вашими правами. Именно это я сейчас и собираюсь сделать.

– Правильно, – одобрительно кивнул Придурок.

– Во-первых, вы имеете полное право, если хотите, хранить молчание. Вы меня понимаете?

– Правильно, офицер. Именно это я и делаю!

– Стало быть, вы понимаете, что имеете право не отвечать на вопросы полицейского офицера?

– Ага. И не буду!

– А вы понимаете, что если надумаете отвечать, то…

– Все, что я скажу, может быть использовано против меня!

Ясное дело, конечно, понимаю!

– Я также должен поставить вас в известность, что вы имеете право до или во время допроса в полиции потребовать присутствия адвоката. Вы меня понимаете?

– Само собой! – кивнул Придурок. – А еще я знаю, что если потребую присутствия адвоката, но скажу, что у меня нет денег, чтобы ему заплатить, то мне назначат общественного защитника, который будет защищать меня бесплатно. И я смогу пользоваться его услугами до или во время допроса. Так?

– Так, – кивнул Боццарис.

– Стало быть, вы теперь знаете свои права? – уточнил Придурок.

– Да, – кивнул лейтенант.

– Так вы желаете пригласить адвоката? – спросил Придурок.

– Что? – поперхнулся Боццарис и растерянно заморгал. Глаза его сузились. – Послушай, – грозно предупредил он, – ты не больно-то умничай, понял? Последний такой умник, вроде тебя, которого мы взяли, сейчас парится в Томбсе[25], понял?

– Я хочу видеть адвоката, – заявил Придурок.

– У тебя есть кто-нибудь на примете? Ну, я хочу сказать, ты знаешь какого-то определенного адвоката?

– Да.

– И кого же?

– Марио Аззекку, – заявил Придурок, и Боццарис невольно шмыгнул носом. В затхлой атмосфере полицейского участка на него явственно повеяло запахом денег.

* * *

Когда в два часа ночи стоявший на ночном столике телефон пронзительно зазвонил, Аззекка вместе со своей женой Сибил лежал в постели. Еще не открыв глаза, он догадался: что-то случилось. Какая-то беда. Скорее всего, этот гаденыш, его дорогой сынок, который сейчас как раз учился в Гарварде, попался, когда курил марихуану. Маленький ублюдок!

– Алло, – прохрипел он.

– Это лейтенант Боццарис, – произнес мужской голос на другом конце трубки.

– Да?

– Нам с вами надо кое-что обсудить.

– Это в два-то часа ночи?! – возмутился Аззекка.

– Кто это? – сонным голосом спросила Сибил.

– Никто. Спи! – буркнул он. – Погодите, не вешайте трубку! – Я только перейду в кабинет. – Выбравшись из постели, он влез в халат, осторожно прикрыл за собой дверь спальни и по коридору направился туда, где Сибил – Боже, благослови ее доброе сердце! – согласилась выделить в его полное распоряжение восьмиметровую комнатку (и это в их огромной двенадцатикомнатной квартире!). Взяв параллельную трубку, Аззекка с трудом подавил зевок и спросил:

– Что у вас, лейтенант? Что-то срочное?

– Деньги, – коротко буркнул Боццарис.

– О чем это вы говорите?!

– Я о том типе, при котором мы нашли около пятидесяти тысяч. Он сейчас у нас, – ответил Боццарис.

Телефонная трубка запрыгала в руках адвоката.

– И что же? – насколько мог невозмутимо, спросил он.

– По тем сведениям, которые в настоящее время находятся в нашем распоряжении, можно с некоторой долей уверенности предположить, что эти деньги предназначены для Кармине Тануччи, который в настоящее время пребывает на отдыхе в Неаполе, – вкрадчивым тоном пояснил Боццарис.

И Аззекка мгновенно похолодел – наверняка Фредди Коррьер, решил он. Скорее всего, этот тупой ублюдок каким-то образом попался, когда шел к Бенни Нэпкинсу!

– Вероятнее всего, – вежливо сказал он, – у вас, лейтенант, просто не совсем верная информация. – Он лихорадочно пытался сообразить – почему лейтенант сказал «около пятидесяти тысяч»? Почему «около», черт возьми? Что все это значит?! При Коррьере, в аккуратном белом конверте, для верности еще перетянутом резинкой, было ровнехонько пятьдесят тысяч, а кроме этого, еще и билет до Неаполя.

– Возможно, очень возможно, – не стал спорить Боццарис. – Признаться, у меня, ребята, нет ни малейшей охоты совать нос в ваши дела и ломать голову, чем вы там занимаетесь и как зарабатываете себе на хлеб с маслом, пока в том, что вы делаете, нет ничего криминального. Может быть, вы еще не забыли, как один из моих людей подобрал совершенно на первый взгляд никому не нужную коробку с фигурками. Они, как оказалось, не были связаны ни с каким преступлением, поэтому мы возвратили их законному владельцу, одному благонамеренному господину по имени Джозеф Дириджере, который, в свою очередь, движимый чувством искренней благодарности, пожертвовал семь тысяч четыреста долларов в специальный пенсионный фонд для отставных полицейских.

– Да, я помню, – признался Аззекка.

– Я так и думал, что вы вспомните, – обрадовался Боццарис. – Ну так вот, сейчас перед нами примерно такой же случай. У меня нет ни малейшей возможности узнать, что это за деньги. Я имею в виду эти пятьдесят тысяч наличными. Я знать не знаю, чистые они или нет, хорошие или плохие. Я вообще ничего о них не знаю, и у меня ни единого шанса это узнать.

Да и желания особого нет. По мне – так это обычные деньги, ни грязные, ни чистые, просто деньги, и все! – Боццарис выдержал паузу. – Скажем так, они как бы ничьи.

– И сколько? – спросил Аззекка.

– Столько же, сколько и в прошлый раз, – быстро ответил Боццарис.

– Слишком много!

– Ладно, ладно, не надо спорить с копом, к тому же уставшим до чертиков. Ваша взяла, пусть будет пять тысяч. Так сказать, для ровного счета.

– Немыслимо! – фыркнул Аззекка. – Это просто смешно!

– Ладно, будем торговаться, – вздохнул Боццарис. – Тридцать пять сотен.

– Две тысячи.

– Две с половиной?

– Две тысячи, – твердо повторил Аззекка, – и ни центом больше.

– Договорились, – вздохнул Боццарис. – Куда отправить вашего человека с деньгами?

– Вы имеете в виду Фредди?

– Так его зовут? Он молчал как рыба. Не сказал ни слова. Ах да, у него еще был какой-то дурацкий чулок на голове.

– Всегда знал, что он малость с приветом, – вздохнул Аззекка.

– Так что, послать его к вам, если, конечно, мы договорились?

– Хорошо. Только скажите ему, чтобы оставил пакет у швейцара.

– У швейцара? Стало быть, вы не хотите, чтобы он поднялся наверх?

– Если он попадется мне на глаза, я удушу его собственными руками, прямо здесь, в кабинете, – заявил Аззекка.

– Будем считать, что я этого не слышал, – сказал Боццарис, и до ушей Аззекки донесся приглушенный смешок. – Что ж, приятно было поговорить.

– И не забудьте про билет, – напомнил адвокат.

Но лейтенант уже повесил трубку.

* * *

Без двадцати три, когда Аззекка сидел на кухне, маленькими глоточками потягивая из стакана молоко, пронзительно зазвенел висевший на стене домофон. Адвокат подскочил к нему и нажал кнопку «Говорите».

– Да? – рявкнул он.

– Мистер Аззекка, это Хими, швейцар. У меня для вас конверт.

– Отправьте его наверх, – приказал Аззекка.

– Парень, который его принес, сказал, что очень важно, поэтому я не знал, стоит ли ждать до утра…

– Да, да, все правильно, – нетерпеливо буркнул адвокат, – принесите его.

– …да вот будить вас посреди ночи тоже не хотелось. Так что принести его или как?..

– Будьте так любезны! – проворчал Аззекка.

Пять минут спустя раздался звонок в дверь, и мальчик-лифтер протянул адвокату сумку с эмблемой магазина А&Р. Поблагодарив его, Аззекка закрыл за ним дверь, аккуратно запер ее и направился в гостиную, по пути ломая себе голову, как деньги из конверта, перетянутого для сохранности резинкой, могли попасть в эту нелепую хозяйственную сумку? Перевернув сумку вверх дном, он вытряхнул ее содержимое на кофейный столик и растерянно заморгал. Новая загадка! Он точно помнил, что деньги в конверте были в сотенных купюрах. Откуда же теперь взялась вся эта кипа десяток, двадцаток, сотенных и даже долларовых бумажек?!

Вздохнув, он принялся пересчитывать деньги.

И только потом ему пришло в голову еще одно. Почему лейтенант Боццарис во время их долгой ночной беседы так ни словом и не обмолвился, что деньги, о которых он говорил, эти самые две тысячи, пойдут в специальный фонд для ушедших в отставку полицейских?

Пересчитав мятые бумажки, Аззекка снова задумался. Денег было ровнехонько пятьдесят тысяч… та самая сумма, с которой в девять сорок пять Фредди Коррьер вышел из его кабинета.

Исчез только билет до Неаполя, о котором лейтенант и словом не обмолвился. Наверное, остался у Боццариса. И все. Зачем он ему? – ломал голову Аззекка. Может, собрался отправиться попутешествовать?

Аззекка недоумевающе пожал плечами.

Ладно, завтра он пошлет к Бенни Нэпкинсу кого-нибудь еще.

А к тому времени, подумал он, наверняка любезный лейтенант одумается и позвонит снова. Аззекка рыгнул, одним глотком допил оставшееся молоко и, все еще ломая голову над этой загадкой, отправился в постель.

Глава 13

БЛУМИНГДЕЙЛС

Когда в пятницу утром около десяти в дверь его квартиры позвонили, Бенни Нэпкинс еще спал сном праведника. Осторожно, стараясь не разбудить Жанетт Кей, он выбрался из постели и прошлепал по коридору к входной двери.

– Кто там? – шепотом спросил он.

– Фредди Коррьер.

Бенни осторожно приник к отверстию глазка и выглянул в коридор. И в самом деле это был Фредди Коррьер. Только сегодня он выглядел каким-то усталым, словно выжатый лимон.

Кожа туго обтянула заострившиеся скулы, под глазами обозначились мешки. И тем не менее это был Фредди Коррьер собственной персоной. Бенни отпер два хитроумных замка, отодвинул щеколду, снял дверную цепочку, которую всегда накидывал на ночь, и открыл дверь.

– Можно войти? – спросил Фредди.

– Да, конечно, проходи. Только тихо, не разбуди Жанетт Кей.

Она еще спит.

– Вот как? – по своей привычке переспросил Фредди.

– Да, – ответил Бенни.

– Предполагалось, что я доставлю это тебе вчера вечером, – буркнул Фредди. – Я приходил несколько раз, да только вот никого не было дома.

– Играл в карты, – объяснил Бенни, – а Жанетт Кей отправилась в кино.

– Вот как? – удивился Фредди. – И как, выиграл?

– М-да… можно сказать и так, – поморщился Бенни. Из груди его вырвался тяжелый вздох.

– Понятно. Слушай, а как я вчера провел вечер! Рассказать – не поверишь! – Фредди закатил глаза, сгорая от желания поведать кому угодно, хоть бы и Нэпкинсу, о тех сногсшибательных штучках, которые они накануне проделывали на пару с Сарой.

– Знаешь, я тоже неплохо повеселился, – оборвал его Бенни, – только у меня, увы, сейчас нет ни минуты времени, чтобы обсудить это с тобой. Пора одеваться и бежать в Гарлем. У меня там срочное дело. Да и потом, чувствую, хлопот будет по горло.

Так что извини, как-нибудь в другой раз.

– Да, конечно, – закивал Фредди. – Обязательно!

– А что это такое? – полюбопытствовал Бенни, заметив в руках у Фредди пухлый белый конверт.

– Это для тебя. От Марио Аззекки, – объяснил Фредди. – Инструкции внутри.

– Ты их читал?

– Обижаешь! Разве я похож на человека, который украдкой читает чужие письма?!

– По-моему, нет, – успокоил его Бенни.

– Да и потом, разве я похож на человека, который умеет читать? – Фредди презрительно пожал плечами.

– Ну что ж, спасибо за труды, – кивнул Бенни. И извиняющимся тоном добавил:

– Я бы угостил тебя чашечкой кофе, но Жанетт Кей еще спит, а мне бы не хотелось ее будить.

– О, конечно, – с понимающим видом кивнул Фредди. – Ладно, ничего страшного. Как-нибудь в другой раз. Слушай, погоди минутку, я сейчас расскажу тебе, какую девушку я встретил вчера вечером! Ты не поверишь, я…

– В другой раз, ладно? – перебил его Бенни.

– Ладно, – кивнул Фредди и ушел.

Бенни тяжело вздохнул и вернулся на кухню. Положив на стол пухлый белый конверт, он мрачно и с опаской уставился на него, не решаясь посмотреть, что внутри. Бенни давно и непоколебимо верил в то, что любое задание, если оно исходит от Марио Аззекки, означает лишнюю головную боль, если не сказать хуже. Долив воды в кофейник, он поставил его на плиту, уселся за стол и снова устремил взгляд на злополучный конверт. Бенни до сих пор было немного странно, что Придурок после вчерашнего «ограбления» так и не дал о себе знать. Впрочем, удивляться особенно не приходилось, поскольку любой, знавший Придурка достаточно близко, ничуть бы не удивился, обнаружив, что тот вдруг отправился в Индию или куда-то еще просто подышать свежим воздухом.

Да уж, уныло размышлял Бенни, если и есть кто-то на этом свете, кому доверять просто глупо, так это такому пройдохе.

А уж коли у него, как у Придурка, крыша, что называется, с большим перекосом, так это глупость в квадрате. Скорее всего, Придурку в жизни не доводилось видеть таких денег. Можно представить, что творилось у него в голове, когда такие деньжищи упали, так сказать, с неба, и прямо к нему в руки!

Бенни застонал сквозь стиснутые зубы. Ему представилась ужасающая картина – Придурок, ошалев от счастья, раздевается догола, оставив на голове только свой дурацкий чулок, ложится на диван и с идиотским хохотом осыпает себя хрустящими долларовыми бумажками! А потом укладывает чемодан, спешит в аэропорт и улетает на недельку-другую в Индию.

«Господи, – подумал Бенни, – хотел бы я сейчас сидеть в самолете и лететь в Индию!»

Ну что за невезение, продолжал размышлять он. Еще вчера, только вчера он был почти на волосок от заветной цели! Он мог заработать чертову пропасть денег, причем совершенно легально, если бы… если бы Придурок не был таким придурком, черт бы его побрал! Но, в конце концов, ведь именно он был тем самым ослом, который все это придумал, вспомнил Бенни. Весь этот дурацкий план – его, так что толку винить бедного дурачка за то, что он такой, какой есть? Ведь он только тупо следовал его, Бенни, приказам! Если, конечно, не считать того немаловажного факта, что бедняга, очевидно, под конец просто не смог совладать с соблазном и оставил все награбленные деньги себе. Ну что ж, кто из нас не грешен? Все делают ошибки. Как и сам он когда-то, еще в Чикаго, вспомнил Бенни и снова покосился на пухлый белый конверт, гадая, что еще за новую неприятность придумал для него чертов Аззекка, да еще в такой погожий денек, как сегодня.

Кофейник вскипел. Бенни достал из шкафа чашку и сахарницу и снова уселся за стол. Пухлый белый конверт будто притягивал его. Бенни то и дело бросал на него взгляд, будто опасаясь, что тот вдруг волшебным образом растворится в воздухе.

Но тот памятный случай, что произошел с ним в Чикаго, был не более чем обычной ошибкой, столь свойственной людям. Почему бы раз и навсегда не забыть об этом, будто бы ничего и не было? Налив кофе в чашку, Бенни снова обреченно уставился на конверт. Откуда, черт возьми, ему было знать, что человек, открывший итальянский ресторан «Домицио» был не кем иным, как родным братом самого Кармине Гануччи?!

Бедняга Бенни просто сделал то же, что делал всегда, как только в Чикаго открывался новый ресторан. Появившись на церемонии торжественного открытия, как бы случайно, мимоходом бросал пару слов о том, что кое-кто был бы крайне заинтересован, чтобы забирать из ресторана неизбежные отходы, а заодно и поставлять столовое белье. Но Домицио только буркнул:

«Пшел вон, идиот!» – и в следующую же ночь кое-кто из приятелей Бенни позаботился о том, чтобы мусорный бак со всякой гадостью, вдребезги расколотив великолепное зеркальное окно нового ресторана, оказался внутри, заляпав всякой дрянью роскошное убранство зала. И все было бы чудесно – это маленькое, хоть и досадное происшествие сослужило бы только добрую службу самому Домицио, поскольку коль скоро человека зовут Домицио Гануччи, то какого дьявола, в самом деле, называть себя Домицио Голсуорси?! Что за имя, черт возьми, да еще для хозяина итальянского ресторана?! Да еще такого шикарного! Он же ведь был членом семьи Гануччи – не больше, ни меньше! Нет, иногда Бенни просто отказывался понимать, о чем думают некоторые люди! «Что такое имя? – печально процитировал он про себя, – ведь роза, как ее ни назови, все ж сохранит свой дивный аромат!»[26] Бенни недоумевающе пожал плечами. Он попытался было представить себе, что было бы, если бы это незначительное происшествие обернулось для него по-иному, если бы на следующее утро его бездыханное тело вдруг выловили из Большого Чикагского канала, но так и не смог.

А в действительности Кармине Гануччи лично прилетел из Нью-Йорка только для того, чтобы сообщить: он, дескать, отлично все понимает, каждый может хоть раз в жизни ошибиться, но зеркальное окно обошлось его дорогому брату Домицио ни много ни мало в тысячу двести пятьдесят зеленых, каковую сумму Бенни и надлежит возместить ему из своего кармана. И посоветовал Бенни в будущем заняться чем-нибудь другим. Впрочем, он был так любезен, что предложил Бенни, когда тот окончательно поправится, перебраться из Чикаго в Нью-Йорк, где ему скоро понадобится свой человек для работы в Гарлеме. Если, конечно, Бенни это заинтересует, добавил Кармине. Конечно, много предложить он не может и, скорее всего, на новом месте Бенни будет зарабатывать меньше, чем здесь, но Бенни должен его понять – зеркальные витрины ведь не растут на деревьях, верно?

И хотя лично он всегда ценил хороший юмор, но такому неглупому человеку, как Бенни, не стоит объяснять, насколько глупо было дразнить родного брата самого Кармине Гануччи!

Бенни пришлось признать, что тут он прав.

Вежливо поблагодарив мистера Гануччи за столь щедрое и великодушное предложение, он заверил его, что будет счастлив перебраться в такой замечательный город, как Нью-Йорк, и принять предложенное ему место в столь милом районе, как Восточный Гарлем, – о такой удаче он, дескать, не смел и мечтать! – а потом вышел из дома, прошелся по Тридцать первой улице и долго стоял на берегу канала, глядя вниз. Затем громко, чтобы те, кому надо, могли его услышать, прочел вслух «Богородица, Дева, радуйся!» и ушел.

Да, все мы когда-то делаем ошибки, думал он, но, сколь это ни печально, приходится признать, что в последнее время он явно превысил допустимый предел. Почему, спрашивается, он не нашел в себе сил отказать Нэнни? Надо было прямо сказать – пусть подыщет кого-то другого, еще более незаметного, чем он, чтобы вернуть домой этого маленького негодника, мальчишку Гануччи. Он должен был сразу отказаться, и это было бы самое правильное. Но он этого не сделал. Больше того, совершил еще большую глупость – ввязался в эту дурацкую интригу с карточной игрой и, что уж совсем глупо, доверил самую ответственную роль Придурку, пройдохе и мошеннику, столь же глупому, сколь и изворотливому.

«Хотелось бы мне знать, где этот идиот сейчас», – мрачно подумал Бенни, и вновь бросил затравленный взгляд на лежащий перед ним пухлый белый конверт. Наверное, все-таки лучше открыть его, вздохнул он, и хотя бы посмотреть, что там.

По крайней мере, на банковском счете у него целых двести шестнадцать долларов, а этого хватит, чтобы исчезнуть на время.

Пусть не в Индию и не на Гавайи, а на худой случай в Скенектеди, но и это не так плохо, решил он. У Бенни в Скенектеди жила родная тетка.

Он отпил кофе, отставил в сторону чашку, со вздохом взял в руку конверт и стащил с него тугую резинку.

В конверте лежала целая пачка сотенных купюр – пятьдесят тысяч долларов.

И билет на самолет до Неаполя и обратно.

Кроме этого, была еще записка.

«Бенни Нэпкинсу.

Садитесь на самолет. Вылет в пятницу вечером в десять часов.

Отправляйтесь в Неаполь (не забудьте, что в Риме пересадка), в субботу вы должны передать содержимое этого конверта поверенному мистера Гануччи, который будет встречать вас в аэропорту.

Не провалите все дело!

Марио Аззекка».

Бенни еще раз медленно перечитал записку. Потом во второй раз пересчитал деньги. Снова посмотрел на билет. И тут ошеломляющая мысль молнией вспыхнула у него в мозгу – вот тут, перед ним, как раз те самые пятьдесят тысяч, которые хочет получить сумасшедший маньяк, похитивший мальчишку Гануччи! Они у него в руках! Одна беда – сам Гануччи тоже рассчитывает получить эти деньги, только в Неаполе.

Во второй раз за последние несколько часов Бенни захотелось поднять голову и истошно завыть от злобы и отчаяния.

* * *

Самым известным скупщиком краденого в этом благословенном городе был человек по имени Блумингдейлс (его имя звучало точь-в-точь как название знаменитого магазина, только что апострофа к нему не полагалось). Блумингдейлс (не магазин, конечно, а человек) снимал квартиру на 116-й улице в самом конце Лексингтон-авеню, и любой в этом городе сказал бы вам, что это самое оживленное место во всем районе. Народ стекался отовсюду, порой издалека, только чтобы полюбоваться бесчисленным множеством самых разных товаров, которыми были буквально завалены витрины магазина Блумингдейлса, размещавшегося прямо в его четырехкомнатной квартирке. Ходили упорные слухи, что однажды ему пришло в голову выставить на кухне украденный концертный рояль. Но Доминику по прозвищу Гуру ни разу в жизни не доводилось видеть настоящего, подлинного «Стейнвея», поэтому пришлось принять всю эту байку на веру.

Однако заваленные буквально до самого потолка крадеными товарами комнаты магазина Блумингдейлса произвели на Доминика неизгладимое впечатление, и он вознамерился сделать все, чтобы то, что он принес с собой, также заняло подобающее место на витрине.

Чего здесь только не было! Радиоприемники, телевизоры, тостеры, золотые часы, ручки с золотыми перьями и крохотные золотые карандашики, стереосистемы, зонтики, пальто всех цветов и размеров, шубы, светильники, золотые цепочки и кольца, музыкальные инструменты, шахматные доски, полное собрание сочинений Чарльза Диккенса в переплете из натуральной кожи искусной ручной работы, хрусталь, китайский фарфор, велосипеды и даже мотоцикл «Хонда» – все это и еще многое, многое другое можно было найти в тесном магазинчике Блумингдейлса в любой день недели, поскольку магазин работал без выходных.

Но тщетно стали бы вы искать там серебряные часы, кольца или цепочки – Блумингдейлс не имел обыкновения держать у себя в магазине подобные безделушки, а вместо этого отдавал их в «Сильвер Фоке», хозяин которого, зная толк в серебре, мгновенно определял стоимость каждой вещицы. Для своих многочисленных клиентов он всегда старался раздобыть нечто оригинальное: серебряные соусники, ковши или столовые приборы. В общем, любые предметы роскоши, всех видов и фасонов, лишь бы они были из серебра. Все же остальное, от крохотного транзистора до гигантских размеров посудомоечной машины, от грошовой безделушки, за которую и пятерки жалко, до великолепного раритета, стоимость которого приближалась ко многим тысячам (вроде подлинного «Стейнвея», увидеть который Доминику так и не довелось), размещалось в четырех крохотных комнатушках этого охотника до выгодных сделок. Судя по всему, его не слишком пугало нарушение статьи 1306 Свода законов города Нью-Йорка, звучавшей примерно так: «Скупка, получение, укрывательство или хранение похищенных или добытых иным нечестным путем предметов собственности».

Более того, все без исключения воришки славного города Нью-Йорка – и карманники, и те, кто крал в крупных универмагах, медвежатники и домушники, налетчики и взломщики – все в один голос твердили, что считают за честь для себя иметь дело с таким человеком, как Блумингдейлс, поскольку тот всегда был с ними скрупулезно честен и, больше того, рассчитываясь, неизменно добавлял целый доллар сверх назначенной цены. Доминик тоже остался доволен оказанным ему приемом.

Все было бы просто здорово, если бы с некоторых пор Блумингдейлс не завел себе отвратительную привычку вечно ворчать по поводу экзотической внешности Доминика.

– И почему бы тебе не подстричься? – в очередной раз спросил Блумингдеилс. – Такой славный итальянский юноша, как ты…

– Мне моя прическа и так нравится, – заупрямился Доминик, – Выглядишь ты… словно битник какой-то, – фыркнул Блумингдеилс.

– А вот многим девушкам такая прическа, как у меня, наоборот, нравится, – продолжал стоять на своем Доминик.

– У многих девушек просто с головой не все ладно, – набычился Блумингдеилс. – Постригся бы, сделал бы аккуратную прическу… ну, вот как у меня хотя бы!

– А чем плоха моя прическа? – обиделся Доминик. – У тебя тоже неплохо, но моя мне нравится больше.

– Во-во! – хмыкнул Блумингдеилс. – «Я у мамы вместо швабры»! Если хочешь знать, то с этой копной ты вообще похож на вонючего педераста!

– Да?! А вот многие девушки, наоборот, считают, что я выгляжу на редкость мужественно, особенно с распущенными волосами.

– Многие девушки вообще готовы кипятком писать при одном только взгляде на всяких там вонючих лидеров, – гоготнул Блумингдеилс. – Ты ведь хороший домушник, парень, так почему бы тебе не соорудить себе приличную прическу?

– Послушай, так ты хочешь взглянуть на то, что я принес, или как? – Доминик наконец потерял терпение.

– Знаешь, кто носит такие прически, как у тебя? – не унимался Блумингдеилс.

– Ну кто?

– Малахольные чудики и тронутые гомики, вот кто! – фыркнул Блумингдеилс.

– Послушай, у меня тут навалом товара, и все – один к одному, – сказал Доминик и открыл вместительную сумку, которую с трудом втащил на третий этаж, где находился магазинчик Блумингдейлса.

И верно, он не соврал – сумка была полнехонька. Чего тут только не было: обручальное кольцо с огромным великолепным бриллиантом, радиоприемник с будильником, набор щеток и расчесок из панциря черепахи, короткое золотое колье, серебряный чайный прибор…

– Серебро я не беру, – возразил Блумингдеилс.

– Я подумал, что ты не откажешься выставить это в «Сильвер Фоке». Ты ведь обычно так и делаешь, разве нет?

– Да, обычно так и было. Но не сейчас. Мы с ним Поругались.

– Жаль, очень жаль, – покачал головой Доминик.

– М-м-м… – задумчиво промычал Блумингдеилс. – Он, если хочешь знать, назвал мою сестру паршивой шлюхой.

– Да? Зря это он. Она – шлюха что надо! – возмутился Доминик.

– Ха, а то я этого не знаю! Тогда зачем зря обижать человека?

– Что ж, мало ли что кому придет в голову? – философски сказал Доминик. – Может, он чуток сдвинулся?

– Да он давно уже спятил, если хочешь знать! – заявил Блумингдеилс. – Ладно, как бы там ни было, серебро мне теперь ни к чему, и я его не возьму. Вот это, это и это отнесешь прямо к нему, понял?

– А за все остальное сколько дашь? – спросил Доминик.

Блумингдеилс открыл дверцу шкафчика (одной из немногих законно купленных вещиц в его магазине), выдвинул ящик, вытащил оттуда калькулятор, украденный в свое время в магазине «Голдсмит энд бразерс» и принялся быстро подсчитывать. Прикинул что-то в уме, потом окинул придирчивым взглядом груду вещиц на прилавке, задумчиво кивнул, еще подсчитал, снова задумался и только потом убрал калькулятор на место.

– Двести шесть долларов за все сразу, – сказал он и бросил на Доминика вопросительный взгляд. – Кроме обручального кольца. Его надо оценить отдельно. Рассмотрю получше, тогда скажу.

– Скажи хотя бы приблизительно, – попросил Доминик.

– Ну… думаю, оно потянет сотни на две. Я дам тебе знать, хорошо?

– А я-то надеялся по меньшей мере на три, – разочарованно протянул Доминик.

– Может, и так, – не стал спорить Блумингдеилс. – Ну, так как? Понесешь остальное в «Сильвер Фоке» или нет?

– Может, попозже, – пожал плечами Доминик.

– Тогда передай, что я от души желаю ему попасть под колеса, и побыстрей! Ублюдок вонючий!

– Передам, – великодушно пообещал Доминик.

Сложив груду серебряных вещей обратно в сумку, закрыл ее и терпеливо ждал, пока Блумингдейлс отсчитал ему двести шесть долларов новенькими, хрустящими банкнотами. Блумингдейлс всегда имел обыкновение платить своим поставщикам только новенькими купюрами, что делало общение с ним необыкновенно приятным.

Спускаясь вниз по лестнице, Доминик вдруг спохватился, что забыл показать Блумингдейлсу часы, которые так и остались лежать в кармане его синих джинсов. Поколебавшись, он в конце концов махнул рукой и вышел на улицу.

* * *

В тот же день, в пятницу, в 12.35, во время, когда Доминик неторопливо удалялся по улице от магазинчика Блумингдейлса, возле дома, где жил Бенни Нэпкинс, появился еще один доверенный посланец. Взобравшись по лестнице на пятый этаж, он оказался на лестничной площадке, немного отдышался и постучал в дверь квартиры.

– Кто там? – спросил Бенни.

– Я, – буркнул посланный. – Артур Доппио.

– Чего тебе, Артур? – удивился Бенни.

– Надо кое-что тебе передать, – ответил тот.

– И что именно? – поинтересовался Бенни.

– Поручение от Марио Аззекки.

Бенни со вздохом приоткрыл дверной глазок, выглянул в коридор и увидел Артура Доппио, державшего в руках перетянутый тугой резинкой пухлый белый конверт.

– Секундочку, – пролепетал он. Со скрежетом открыл два хитроумных замка, отодвинул задвижку, снял дверную цепочку, которую обычно накидывал на ночь, и распахнул дверь.

– Разве ты не пригласишь меня войти? – удивился Артур.

– С удовольствием, – ответил Бенни, – только вот Жанетт Кей еще спит, и мне бы очень не хотелось ее будить, – эти слова еще не успели слететь с его губ, как Бенни овладело весьма странное и неприятное чувство – ему вдруг показалось, что все это с ним уже было, причем совсем недавно. Протянув руку, он принял от Артура пухлый белый конверт и даже зажмурился – тот тоже показался ему до противности знакомым.

– Ладно, тогда как-нибудь в другой раз, – миролюбиво согласился Артур, вежливо приподнял на прощанье шляпу и зашагал вниз по лестнице.

Бенни закрыл за ним дверь и по привычке запер ее на все замки. Ощущение, что он во второй раз играет всю ту же сцену, будто еще один дубль в кино, не исчезло, а, наоборот, стало только сильнее. По-моему, думал он, все это уже было. Мы так же стояли и смотрели друг на друга, говорили те же слова, только вот не помню, с кем и когда. Он отнес пухлый белый конверт на кухню, бросил его на стол и сам сел рядом, время от времени бросая на конверт неприязненный взгляд и гадая про себя, что за новую свинью задумал подложить ему Марио Аззекка. Наконец, тяжело вздохнув, он стянул с конверта тугую резинку, открыл его и вытряхнул его содержимое на стол.

В конверте было пятьдесят тысяч долларов… самыми разными купюрами…

Кроме этого, в конверте еще лежал билет до Неаполя и обратно.

И письмо.

«Бенни Нэпкинсу.

Садитесь на самолет. Вылет в пятницу вечером в десять часов.

Отправляйтесь в Неаполь (не забудьте, что в Риме пересадка), в субботу вы должны передать содержимое этого конверта поверенному мистера Гануччи, который будет встречать вас в аэропорту.

Не провалите все дело!

Марио Аззекка».

Бенни, не веря собственным глазам, еще раз перечитал его.

Потом пересчитал деньги. И еще раз взглянул на билет.

Было ясно, что у кого-то окончательно съехала крыша.

Глава 14

СИЛЬВЕР ФОКС

Блестящие очки, в которых морозными искрами сверкали ослепительные блики рассыпанного повсюду серебра, повернулись к нему. Сильвер Фокс сидел за столом, на котором громоздились груды украденного, и внимательно слушал жалобные причитания Бенни. Было уже почти половина второго, а самолет в Рим должен был улететь в десять вечера.

– И что же мне теперь делать? – жалобно спросил Бенни.

Он примчался сюда посоветоваться с Сильвером Фоксом, поскольку считал его самым старым своим другом и самым доверенным советчиком.

– Вначале надо решить, чего тебе делать не следует, – предложил Сильвер Фоке. – Вот этим и нужно заняться в первую очередь.

– Ладно. Тогда что мне не следует делать? – спросил Бенни.

– Тебе нельзя отправлять назад второй конверт.

– Почему нельзя?

– Никто не любит, когда его тычут носом в собственные ошибки, – назидательно сказал его собеседник.

– Но ведь это очень крупная ошибка, – возразил Бенни. – Целых пятьдесят тысяч, с ума сойти можно!

– Точно. И чем крупнее ошибка, тем меньше хочется, чтобы об этом напоминали.

– Наверное, ты прав, – задумчиво сказал Бенни.

– Помню, как-то раз, – продолжал Сильвер Фоке, – мой братец Сальваторе, что на итальянском значит «Спаситель наш , Иисус Христос», сделал одну роковую ошибку, подложив свинью не кому-то, а самому Поли Секундо, который в то самое время жил вместе с ним на Гринвич-авеню. И вот одна девушка, несмотря на то что была ирландкой, разболтала об этом Поли.

А Поли возьми да и намекни одному лейтенанту полиции по имени Александер Боццарис, с которым он был не разлей вода, что, дескать, мой братец Сальваторе пытался изнасиловать девчонку, хотя той не исполнилось еще и шестнадцати. Ну, понятное дело, его арестовали и сунули в Синг-Синг аж на десять лет!

А когда он вышел, то один тип по имени Алонзо с Восемьдесят шестой улицы сделал еще одну роковую ошибку – напомнил моему братцу Сальваторе о том, как девчонка когда-то над ним посмеялась. А братец мой в ответ оскорбился и всадил в него нож, да еще не один раз, а четыре, после чего и загремел в Синг-Синг по новой. А мораль здесь такова – никто не любит, когда ему напоминают о его же ошибках. Вот так-то, Бенни!

– Тогда что же мне прикажешь делать? – растерянно спросил Бенни.

– Знаешь, у меня такое чувство, что ты мне не рассказываешь всего, – задумчиво произнес Сильвер Фоке. – А если я ошибаюсь… что ж, тогда и говорить не о чем. Все и так ясно, как Божий день. Одну пачку – пятьдесят тысяч – отвезешь в Неаполь и отдашь Кармине Гануччи, а другую… что ж, ты и сам знаешь, как ею распорядиться. Поверь мне, Марио Аззекка ни за что на свете никогда не осмелится признать, что допустил такую промашку. А стало быть, тебе ничего не грозит.

– А если ты ошибаешься, Сильвио? Что, если он явится ко мне и потребует назад свои деньги? Что тогда?

– Что? А ты что, язык проглотил? Или стал вдруг заикаться?

Не знаешь, что делают в таких случаях? Вытаращишь на него глаза и спросишь: «Какие деньги?! Вы прислали мне конверт с пятьюдесятью тысячами, я отвез их в Неаполь и передал человеку, который ждал меня в аэропорту. Потом прилетел обратно.

Так о каких деньгах вы говорите?» Гануччи! – вот что ты ему скажешь, понял? Но это в том случае, если он явится к тебе и станет требовать деньги назад. Только я сильно подозреваю, что он на это никогда не пойдет.

– Что ж, может, ты и прав, – нехотя признал Бенни.

– Никаких «может быть»! – Сильвер Фоке сдвинул очки на лоб и через стол бросил строгий взгляд на Бенни. – Что тебя мучает, Бенни? Ты что-то скрываешь от меня, да? Послушай, я твой друг, верно? А это значит, что мне ты можешь сказать абсолютно все.

– Не хочу впутывать тебя в это дело, Сильвио!

– Почему?

– Именно потому, что ты мой друг, а дело это темное… не. дай Бог, у тебя будут неприятности.

– Что ж, для этого, по-моему, и существуют друзья – чтобы делить друг с другом и горе, и радость, – улыбнулся Сильвер Фоке. – Ладно, выкладывай, в чем дело. Так и быть, постараюсь тебе помочь.

– Нет, не стоит. Не хочу прибавлять тебе забот.

– Я ведь твой друг, – настаивал Сильвер Фоке. – И, что бы там ни было, сделаю все, чтобы тебе помочь.

– Нет, – Бенни покачал головой, – нет, не стоит.

– Рассказывай, рассказывай, – подбодрил его Сильвер Фоке. – Мне ты можешь доверять.

– Ну…

– Давай, говори.

– Ладно, – сдался Бенни. – Дело в том, что кто-то похитил сына Кармине Гануччи.

– Господи, для чего ты мне это сказал?! – И Сильвер Фоке как ужаленный взвился в воздух. – Хочешь втянуть меня в неприятности?! Черт возьми, ну какой же ты после этого друг?!

– И они требуют за него пятьдесят кусков. Только тогда вернут мальчишку, – неумолимо продолжал Бенни.

– Не говори, слышишь? Ничего мне не говори! – завопил Сильвер Фоке, заткнув пальцами уши.

– Сначала я думал купить фальшивые доллары и попробовать всучить им, но потом… – снаружи кто-то вдруг постучал.

– Слава Богу! – облегченно вздохнул Сильвер Фоке и ринулся в прихожую, чтобы открыть дверь.

Бенни, понурившись, остался сидеть у длинного стола, сплошь заваленного краденым серебром, рассеянно прислушиваясь к доносившемуся до него негромкому рокоту голосов. Он все еще сомневался, стоит ли так рисковать, как советовал Сильвио. Оставить себе пятьдесят тысяч долларов – дело опасное. Может, конечно, люди и вправду не любят, когда им напоминают о собственных ошибках, но уж коли кто-то сделал первую ошибку, а потом вдруг узнал, что другой… ну вот как он хотя бы… взял, да и сделал вторую, так этот первый, очень может быть, прознав об этом, решит все исправить. «И уж тогда мне не сдобровать», – похолодел Бенни, Правда, к чести Бенни надо сказать, ему и в голову не приходило присвоить эти деньги. Нет, не совсем так – такая мысль мелькнула, но он тут же отогнал ее прочь. Бенни вздохнул. Единственным достойным применением этих невесть откуда свалившихся пятидесяти тысяч было бы отдать их похитителям маленького сына Гануччи, и вот тогда, если все же Марио Аззекка придет к нему и спросит: «Эй, Бенни Нэпкинс, куда ты поде вал мои деньги?» – Бенни сможет с чистой совестью ответить:

«Я отдал их, чтобы выкупить сына мистера Гануччи», – и тому нечего будет возразить.

– Ты знаком с Домиником по прозвищу – Гуру? – раздался вдруг над его головой голос Сильвера Фокса.

Подняв голову, Бенни заметил молодого человека, стоявшего возле дверей в гостиную.

– Да, по-моему, мы встречались, – ответил он, – но раньше. Тогда, мне кажется, у вас еще не было ни бороды, ни длинных волос.

– Верно. Ну и как, правда, так лучше? – спросил Доминик, входя в комнату и обменявшись с Бенни рукопожатием.

– Они здорово отросли, – кивнул Бенни.

– Слишком уж отросли, – буркнул Сильвер Фоке, покачав неодобрительно головой. – Настоящий итальянский юноша.

– Вот и Блумингдейлсу они не нравятся, – сказал Доминик. – А кстати, – добавил он, обернувшись к Сильверу Фоксу, – он просил тебе передать, что желает тебе попасть под колеса, и поскорее!

– Почему? – удивился Сильвер Фоке. – Потому что я назвал его сестрицу никуда не годной шлюхой? Так ведь это всем известно!

– Не знаю. Я просто передал, что он просил, – ответил Доминик.

– Что ты мне сегодня принес? – полюбопытствовал Сильвер Фоке. Заметив, что Доминик бросил недоверчивый взгляд в сторону Бенни, он успокаивающим жестом похлопал Доминика по плечу:

– Не волнуйся, Бенни – мой старый друг. Ему можно доверять.

Доминик смерил Бенни испытующим взглядом, потом, кивнув, вышел в прихожую.

– Так что же мне делать? – свистящим шепотом спросил Бенни.

– Ты насчет чего?

– Насчет мальчишки Гануччи.

– Я ничего не слышал и ничего не знаю. Особенно о том, что касается Гануччи.

– Но я просто сказал…

– Не знаю и знать не хочу, чей он там сын! Может, у него вообще никакого сына нет? Так что ничего мне не говори, идет?

В эту минуту в комнату снова вошел Доминик, держа в руках большую сумку, которую и водрузил на длинный деревянный стол.

– Тут полным-полно всяких славных вещиц, – сказал он и расстегнул «молнию». Сильвер Фоке вытащил лупу и принялся внимательно разглядывать то, что было в сумке.

– А ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное? – спросил Доминик у Бенни.

– А что это? – поинтересовался тот.

– Наручные часы, – ответил Доминик, протянув их ему.

– Славные, – ответил Бенни, окинув их рассеянным взглядом.

– Интересно, чьи это фото внутри? – спросил Сильвер Фоке.

– Скорее всего, вице-президента, – предположил Доминик.

– Герберта Хамфри? Да ну? Вот уж нисколько не похож, – буркнул Сильвер Фоке.

Бенни уже собирался вернуть Доминику часы, когда вдруг, сам не зная почему, не иначе как по наитию свыше, перевернул их и взглянул на обратную сторону. Там было что-то написано. Прищурившись, он прочел:

«Льюису – С днем рождения! – Папа».

– Где ты взял эти часы?! – завопил Бенни.

* * *

В то самое утро Нюхалка ехал в Ларчмонт в голубом «плимуте», позаимствованном на время у старого приятеля Артура Доппио.

Он решил навестить гувернантку Гануччи. Ему было обещано целых двадцать пять долларов в том случае, если он вернется назад с информацией, еще неизвестной Боццарису, а Нюхалка был не такой человек, чтобы упустить двадцать пять зеленых, которые так и просились к нему в руки. Миновав усаженную огромными деревьями подъездную аллею, которая вела в «Клены», он припарковался возле овальной клумбы у великолепного подъезда дома, прошел под каменным портиком особняка, восхищенно оглядел ярко начищенную медную табличку с одним-единственным словом Гануччи, потом позвонил в дверь и принялся ждать.

Нэнни распахнула дверь с такой быстротой, будто давным-давно в нетерпении маялась в прихожей, ожидая только его сигнала, чтобы выбежать на крыльцо. Но стоило ей узнать Нюхалку, как лицо ее омрачилось.

– Да? – вяло спросила она.

– Привет, Нэнни, – поздоровался Нюхалка. – Послушай, кажется, я тут раскопал кое-что относительно того тяжкого преступления, которое случилось вечером во вторник. Помнишь, ты мне рассказывала?

– Вот как? – переспросила она.

– Да. Послушай, можно мне войти? Знаешь, не хотелось бы, чтобы нас подслушали. А тут у вас везде кусты…

– Входи, входи, – кивнула она и пропустила его в дом. Было уже около двух, часы в кабинете начали бить – бонг! бонг! И тут же воцарилась тишина. Нюхалка машинально бросил взгляд на свои наручные часы.

– На три минуты опаздывают, – заметил он и проследовал вслед за Нэнни в кабинет. – Неплохо Гануччи устроился, – одобрительно кивнул он, окинув комнату взглядом. – Я знаю, что тут фигурирует кругленькая сумма – пятьдесят тысяч долларов, – начал Нюхалка, имея в виду ту самую телеграмму, которую он умудрился стянуть со стола Аззекки. Выстрел был сделан наугад, но, заметив, как лицо Нэнни вдруг покрылось смертельной бледностью, он догадался, что попал в яблочко.

Нэнни схватилась за горло.

– Да, это так, – слабым, безжизненным голосом пролепетала она.

– Немедленно и безотлагательно отправьте пятьдесят тысяч до субботы, – зловещим голосом процитировал Нюхалка текст телеграммы, гадая про себя, что за дьявольщина тут творится.

– Это и имелось в виду? Ну… я хочу сказать, в последнем письме? – спросила Нэнни.

– Точно, – кивнул Нюхалка.

Он вдруг сообразил, что сам видел только одно письмо (да и, сказать по правде, не письмо, а телеграмму). К тому же он не имел ни малейшего понятия, было ли это первое письмо, или второе, или вообще неизвестно какое по счету. Но, успев сообразить, что уже в какой-то степени завоевал доверие Нэнни, он решил продолжать в том же духе. Не исключено, вертелось в его голове, что, оставив девчонку в этом убеждении, он и выудит из нее ту информацию, в которой так отчаянно нуждался Боццарис. Да и потом во всей этой загадочной истории было что-то неотразимо волнующее.

Черт подери, с удовольствием подумал он, настоящая интрига!

– Но когда в субботу? – спохватилась Нэнни.

– А разве ты не знаешь?

– Нет, – призналась она. – В последнем письме я вообще ничего не поняла. И Бенни тоже. Я прочитала ему записку по телефону.

– Бенни?

– Да. Бенни Нэпкинсу.

– Ах да, конечно! Так, стало быть, он тоже в курсе?

– Да. Я позвонила ему сразу же, как только обнаружила, что он исчез.

– Понятно, – с глубокомысленным видом протянул Нюхалка, понятия не имея, о чем это она.

– А где ты видел это письмо? – полюбопытствовала Нэнни.

– На письменном столе в кабинете Марио Аззекки.

– Марио… Господи, о нет! – воскликнула она, в ужасе прикрыв ладонью рот. – Так, выходит, он тоже знает?!

– Еще бы! Конечно знает! Оно и было ему адресовано, – сказал Нюхалка.

– Адресовано Марио Аззекке?! Но почему?

– А что тут странного? Предположим, Гануччи срочно понадобились пятьдесят тысяч. Что он делает? Шлет весточку своему поверенному, чтобы тот выслал ему деньги. Вот и все.

– Гануччи?

– Конечно.

– Мистер Гануччи попросил Марио Аззекку выслать ему пятьдесят тысяч долларов?!

– Да, – ответил Нюхалка и недоумевающе пожал плечами.

На лице у Нэнни было такое выражение, будто она вот-вот лишится чувств. Девушка так резко отшатнулась, что чуть было не свалила книжную полку. Когда она нашла в себе силы вновь заговорить, голос ее был больше похож на шепот умирающей.

– Так он знает, – пролепетала она, широко раскрыв глаза.

– Знает… о чем? – удивился Нюхалка.

– Обо всем, – ответила Нэнни. – Бог мой, так хозяину все известно! – Ее пальцы судорожно впились в руку Нюхалки. – Он нас убьет! Обоих убьет! И меня, и Бенни. – Она стиснула ему руку с такой силой, что Нюхалка скривился от боли. – Ты знаешь, где он сейчас? – крикнула она.

– Кто, Бенни? С Жанетт Кей, скорее всего. Он ведь живет с Жанетт Кей, разве не так?

– Да не Бенни! Мальчик!

– Но Бенни ведь… что, Бенни живет с мальчиком?!

– Да нет! Я спрашиваю тебя – ты не знаешь, кто эти похитители? – нетерпеливо оборвала она.

– Что?! – Нюхалка не верил собственным ушам.

– Похитители!

– Что? – растерянно повторил он.

Нэнни возвышалась над ним, и ему ничего не оставалось, как смотреть ей прямо в глаза.

– Нюхалка, говори прямо – ты знаешь, кто похитил сына мистера Гануччи? – спросила она.

Так вот оно что! – молнией промелькнуло у него в голове. Стало быть, вот что она имела в виду, когда говорила о каком-то тяжком преступлении! Что ж, черт возьми, так оно и есть! Ему хотелось немного подумать. Если он не ошибался, от всей этой истории явственно попахивало деньгами, причем большими деньгами. Что ему требовалось сейчас, так это время, чтобы спокойно подумать и решить, как воспользоваться тем, что ему известно.

Только вот, похоже, Нэнни меньше всего настроена была сидеть и терпеливо ждать, пока он размышляет. Пальцы ее сжимали его руку, как стальные клещи. С лихорадочно горящими глазами она встряхивала его за плечо и твердила как заведенная:

– Тебе-известно-кто-похитил-Льюиса?!

– Да, кивнул Нюхалка, а про себя подумал: «Какого черта?

Чем он рискует?»

«Телеграмма

Вестерн Юнион

АЗЗГАР (Аззекка & Гарбугли)

(145 Вест 45 стр.) НИ

Забудьте пятидесяти тысячах возвращаюсь домой

Гануччи».

– Шесть слов, – восхищенно присвистнул Гарбугли. – Шедевр, мать его!

– Это верно, только вот нам-то что теперь делать? – полюбопытствовал Аззекка.

– Позвоним Бенни Нэпкинсу и скажем, чтобы привез деньги назад.

– Правильно, – обрадованно крикнул Аззекка и без промедления ринулся к телефону. Он поспешно набрал номер Бенни, немного подождал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, пока наконец на другом конце не откликнулся заспанный женский голос:

– Алло?

– Алло, кто это? – спросил Аззекка.

– Жанетт Кей. Кто говорит?

– Марио Аззекка.

– Доброе утро, мистер Аззекка. Как поживаете? – проворковала Жанетт Кей.

– Чудесно. Бенни дома?

– Нет. Он ушел.

– Куда ушел?

– Понятия не имею. Наверное, я спала. Проснулась, а его нет.

– Он не в аэропорт поехал, нет?

– Н-нет, не думаю. А для чего ему ехать в аэропорт?

– Передайте ему, чтобы позвонил мне сразу же, как придет!

Слышите – сразу же! Да, и скажите, пусть ни в коем случае не .летит в Неаполь!

– А что ему делать в Неаполе? – удивилась Жанетт Кей.

– Просто передайте ему, и все, – попросил Аззекка и бросил трубку. – Его нет дома, – сообщил он Гарбугли. – Как ты думаешь: он не мог уже уехать в аэропорт?

– Это в три-то часа?! – фыркнул Гарбугли. – Ты забыл, что его самолет улетает только в десять?

– Ну, многие ведь любят приезжать в аэропорт заранее, – нерешительно протянул Аззекка. – Уверяют, что тогда не так волнуются.

– Слушай, а давай позвоним Нонаке. Пусть порыщет по городу.

– Нонаке? А почему именно ему?

– Ну… просто на случай, если вдруг Бенни придет в голову сумасшедшая мысль оставить себе эти деньги.

– Ну, пусть даже так. Но Нонака…

– Для такого дела лучше не найти советчика, – убежденно сказал Гарбугли.

– От одного вида Нонаки меня бросает в дрожь, – признался Аззекка.

– Звони ему, – приказал Гарбугли.

Пожав плечами, Аззекка двинулся к телефону. Он подошел к столу, открыл телефонный справочник, полистал его в поисках нужного номера и снял трубку.

– Алло! – чуть слышно прошелестел в ответ голос на другом конце провода.

– Мне нужно поговорить с Нонакой, – объяснил Аззекка.

– А его нет дома, – прошептал тот же голос.

– Где же он?

– Не знаю.

– Послушайте, вы не можете говорить немного громче? – нетерпеливо буркнул раздраженный Аззекка.

– Могу, только, слава тебе Господи, в этом пока что нет никакой нужды, – донесся чуть слышный голос, и в трубке раздались короткие гудки.

– Его нет дома, – объяснил Аззекка, вешая трубку.

* * *

– Кто это? – спросил свою жену Лютер Паттерсон. Стоя у окна в большой спальне, он разглядывал что-то во дворе. Услышав голос мужа, Ида подошла и тоже бросила взгляд вниз. До земли оставалось еще десять этажей.

– Где? – спросила она.

– Вон там, – кивнул он. – Вон… те трое, видишь, внизу? Ты не знаешь этих людей?

– Я вообще никого не вижу, – удивилась она.

– Смотри, вон там, возле столба, где телефонный провод. Их там трое: какой-то оборванец довольно сомнительного вида, потом бородач и китаец.

– Может, они из телефонной компании, – предположила Ида.

– Чушь, – фыркнул Лютер. – Ты когда-нибудь видела, чтобы в телефонной компании служили китаезы?

– А с чего ты вообще взял, что он китаец?

– Но ведь я его вижу, разве нет?

– На таком расстоянии?

– В очках я вижу прекрасно, – заявил Лютер. – Самый настоящий китаец! – Ему неожиданно пришла одна мысль. – Что по этому поводу сказал Симон? – Что-то он такое говорил… что-то… что-то такое именно о китайцах… или Китае. Что-то говорил. – Забыв обо всем, он галопом ринулся в гостиную, схватил с полки «Избранные труды» и, лихорадочно перелистывая страницы, наткнулся наконец на статью, которую разыскивал. Обернувшись, Лютер громко прочитал вслух:

– «Его стиль по сути своей является китайским, компилируя лакированные экраны парадоксов поверх пагоды гипербол – пусть порой это сооружение и выглядит чересчур схематично, но яркий талант, живость и мастерское исполнение делают его неотразимым».

Лютер восхищенно покачал головой.

– Поразительно, – благоговейно выдохнул он, – просто поразительно! Советую вам ревниво оберегать свои лавры, мистер Апдайк, ваша слава под угрозой, ибо у вас есть соперник.

В комнату заглянула Ида. Обнаружив мужа, она уперла руки в бедра и с понимающим видом склонила набок голову.

– Ну, что по этому поводу говорит Симон? Он и в самом деле китаец?

– Он ничего не говорит, – ответил Лютер. – Но лично я китайца узнаю сразу!

Глава 15

НОНАКА

Тамаичи Нонака был японцем.

Стоя на заднем дворе между Бенни Нэпкинсом и Домиником по прозвищу Гуру, он украдкой поглядывал вверх, туда, на ярко освещенные солнцем окна последнего этажа.

– Трудно сказать, – задумчиво протянул Доминик. – Прошлой ночью я побывал поочередно в нескольких квартирах.

– Нас интересует только одна – та самая, где ты прихватил вот эти часы, – сказал Бенни.

– Да, да, конечно, я понимаю. Но ведь не так-то легко отличить одно окно от другого, да еще на таком расстоянии, верно?

То есть я хотел сказать, отсюда все окна выглядят одинаковыми.

Влезаешь в них, вылезаешь наружу, и все дела! По мне, так они все похожи одно на другое.

– Постарайся все-таки вспомнить, – с нажимом сказал Бенни. – Где-то внутри этого проклятого дома прячут сына Гануччи. Если нам удастся вычислить, где он, а потом освободить мальчишку, мы станем героями. А если нет…

– Послушайте, но меня-то это каким боком касается? – возмутился Доминик. – Мне до этого какое дело? У меня свой бизнес, в конце концов! Я никого не трогаю, в чужие дела не лезу, занимаюсь собственным делом, и нате вам, пожалуйста! Теперь оказываюсь замешанным в дело о похищении ребенка!

– И я тоже, – прибавил Нонака.

– Ты оказался замешанным, потому что в этом замешан я, – уточнил Бенни.

– Да? Вот уж никогда бы не подумал, – сказал Доминик.

– И я тоже, – прибавил Нонака.

– А кроме того, Гануччи снесет нам головы, если проведает, что мы знали дом, где прячут его сына, и прошляпили это дело только потому, что не удосужились выяснить нужную квартиру.

– Может, это было на восьмом этаже, – предположил Доминик, пожав плечами.

– «Может быть» – недостаточно, – изрек Бенни. – Так на восьмом этаже или нет? Вот будет потеха, если мы взломаем дверь квартиры и обнаружим внутри приятную даму, у которой к тому же муж – полицейский. Здорово, верно? Животики надорвешь!

– Эй, послушайте! – вдруг оживился Доминик. – А ведь там и вправду была дама! Я хочу сказать, в той квартире, где прячут мальчишку!

– Он ее как-нибудь называл?

– Точно. Только как? Ирис? Ирен? Как-то на «и»… черт, не помню…

– Ина? – спросил Бенни.

– Нет.

– Илка? – предположил Нонака.

– Нет.

– Ингрид?

– Нет.

– Ирма?

– Нет.

– Изабелл?

– Нет.

– Инесс?

– Нет, нет.

– Исидора?

– Черт, не знаю больше ни одного женского имени, чтобы начиналось на «и», – пропыхтел Бенни. – А ты узнаешь саму квартиру, если снова окажешься там?

– Может быть.

– То есть я хотел сказать, если ты снова вскарабкаешься вверх по пожарной лестнице, заглядывая по дороге в окна, может быть, какое-то из них покажется тебе знакомым?

– Может быть, – с сомнением в голосе протянул Доминик. – Только не рассчитывай, что я, как последний идиот, среди бела дня полезу по пожарной лестнице.

– Сколько сейчас времени? – спросил Бенни.

– Только что было три.

– М-да… а стемнеет не раньше чем в восемь или даже в полдевятого, – вздохнул Бенни.

– А куда торопиться? – невозмутимо спросил Доминик.

– То есть как это – «куда торопиться»?! А что, если они прикончат мальчишку?

– Нужно окончательно рехнуться, чтобы решиться на такое, – покачал головой Доминик.

– Я бы решился, – решив поддержать разговор, вмешался Нонака.

Само собой разумеется, слова его ни в коей мере не относились к сыну Гануччи. Впрочем, вполне возможно, если бы Гануччи вдруг пришла блажь потребовать от него именно этого, то Нонака, не минуты не колеблясь, выполнил бы приказ. Почему? – ужаснулись бы вы. А все было очень просто. Дело в том, что из-за такого пустяка, как грыжа, строгая медкомиссия не пустила Нонаку на фронт. Отгремела война, а Нонаке так и не пришлось сделать ни единого выстрела. И поэтому-то Кармине Гануччи в его глазах был всегда кем-то вроде одного из легендарных рыцарей – ведь он воевал! Он сражался на фронте, добивал фашистского зверя в его логове.

По правде говоря, сам Нонака вовсе не был таким уж кровожадным. И мысль о том, чтобы проломить кому-то голову, ничуть не соблазняла его – с куда большим удовольствием он занимался тем, что голыми руками разбивал в щепы любую дверь. Сердце его в таких случаях трепетало от радости и приятного волнения. Он был несказанно счастлив, когда отводил назад согнутую в локте руку, а потом вдруг резко выбрасывал ее вперед, как таран. Налитая грозной силой рука его врезалась в дверь, воздух разрывал короткий, яростный вопль «Йа-а-аях!» – и тяжелый кулак с треском впечатывался в хрупкое дерево, разбивая его в щепы. Как же он любил все это! И недовольно нахмурился, разочарованный тем, что придется еще какое-то время ждать, пока не стемнеет. Однако он не мог не понимать, что Бенни Нэпкинс совершенно прав – нельзя же, в самом деле, среди бела дня разносить в щепы дверь чужой квартиры, да еще притом, что не знаешь, что ждет тебя внутри.

Однажды, когда Нонака был еще совсем молодым человеком, он по приказу Гануччи отправился в Хиксвилл, на Лонг-Айленд.

Он помнил, как одним ударом кулака согнул и сломал алюминиевую решетку, прикрывавшую входную дверь, а потом с такой силой впечатал кулак в тяжелую деревянную дверь, что почти пробил ее насквозь. Влетев, как ядро, в дом, он по инерции достиг гостиной, уже предвкушая, как сейчас разнесет еще какую-нибудь дверь. Но единственное, что он увидел, ворвавшись в маленькую спальню в задней части дома, были три уже похолодевших трупа. Нонака оцепенел – у его ног скорчились трое незнакомых мужчин, головы их были прострелены, лица залиты кровью, а за окном уже раздавался пронзительный вой полицейских сирен. «Черт! – подумал Нонака. – Похоже, меня опередили! А сейчас, наверное, лучше убираться отсюда, да поживее!»

Позже выяснилось, что Гануччи элементарно все перепутал: послал Нонаку в Хиксвилл, а должен был в Суоссет. В результате получилось так, что то дельце, которым должен был заняться Нонака, сделали за него другие. А бездельник по имени Подлюка Оскар – весьма экзотическая личность! – улизнул на Ямайку, где и затаился. На то, чтобы разыскать его, ушел целый месяц. Люди Гануччи рыли носом землю и только через тридцать долгих дней и ночей непрерывных поисков пронюхали, где он залег, да к тому же еще и не один, а с девушкой по имени Алиса. Именно Нонаке и удалось настичь Оскара, который снимал квартирку в меблированном доме. С наслаждением высадив ударом кулака вначале входную дверь, а за ней и дверь ванной, Нонака ворвался внутрь и обнаружил Оскара, резвившегося в ванне вместе с Алисой. Вскоре стало известно, что Оскар, к несчастью, утонул.

– Что ты задумал, Бенни? – полюбопытствовал Доминик.

– Пойдемте куда-нибудь. Пропустим по стаканчику и подождем, пока стемнеет.

– Я бы с радостью промочил горло, – облизнулся Доминик.

– И я тоже, – прибавил Нонака.

* * *

Вылетев из Неаполя в 2.4.0 по местному времени, самолет, на борту которого был Кармине Гануччи, приземлился в лондонском аэропорту Хитроу в 5.05 вечера. Покинув его, мистер Гануччи проследовал к другому самолету, который должен был взлететь в 6.15 по местному времени. Из-за быстрой смены часовых поясов и выкрутасов солнца, которое то вставало, то садилось, он совсем запутался во времени. Поэтому, когда Гануччи мирно похрапывал в самолете, уже несколько часов летевшем над Атлантикой, Нюхалка только-только вернулся в город. И действительно, как было не запутаться? Самолет, в котором летел Гануччи, должен был приземлиться в аэропорту Кеннеди в 9.05 вечера – ровно через шесть часов после того, как Нюхалка, припарковав одолженную у Артура Доппио машину на Второй авеню, неторопливо прошествовал вверх по улице до того дома, где в компании двух кошек и говорящего скворца обитал сам Артур.

Птица неизменно приводила его в восхищение: явно обладавшая куда более обширным словарным запасом, чем ее собственный хозяин, она непрерывно верещала на итальянском, так что даже любители пива, нередко собиравшиеся, чтобы спокойно посидеть у Артура, испуганно вздрагивали, когда над головой раздавался ее пронзительный крик.

Нюхалка и знать не знал, что Кармине Гануччи в настоящее время мирно спит на борту самолета – иначе вряд ли бы решился на такое. Как бы там ни было, войдя в квартиру, он обнаружил Артура, который с увлечением учил скворца новому слову.

– А почему ты хочешь, чтобы он выучил именно его? – удивился Нюхалка.

– Просто я считаю, что это хорошее слово и птичке нужно его знать, – твердо ответил Артур.

– А вот я его вообще никогда не слышал.

– Это я в словаре отыскал, – похвастался Артур.

– Никогда не слышал.

– Скажи, а ты сам-то когда-нибудь слышал о вермуте с черносмородиновым бальзамом? – спросил Артур.

– Никогда, – честно ответил Нюхалка. – Хотя я знаю многое.

– Это такой напиток. Вкусный, наверное. Знаешь, прошлой ночью Фредди Коррьер был с одной девчонкой, так вот она не желала пить ничего, кроме этого самого вермута с черносмородиновым бальзамом. Сказала, что вкуснее этого ничего не знает, представляешь? А Фредди потом рассказывал…

– Прости, не хотел тебя перебивать, – не вытерпел Нюхалка, – но времени в обрез. Как ты смотришь на то, чтобы немного подзаработать? К тому же делать почти ничего не придется.

– А что все-таки от меня потребуется? – полюбопытствовал Артур.

– Я же уже сказал – практически ничего. Неплохо звучит, верно?

– Звучит вроде и в самом деле заманчиво, – задумчиво произнес Артур.

– Все, что от тебя требуется, это сказать, что именно ты похитил мальчишку Гануччи.

– Да ты спятил! – возмутился Артур. – Знаешь, Нюхалка, я всегда любил тебя, как родного брата, но сейчас скажу тебе честно – ты рехнулся, раз предлагаешь мне такое! Выкини это из головы, понял? Лучше послушай, что прошлой ночью вытворяли Фредди и та девчонка. Так вот, он подцепил ее в баре и…

– Что я хочу, – снова перебил его Нюхалка, – так это немедленно отправиться к Нэнни и сказать, что ты и есть тот самый парень, который…

– А кто такая Нэнни?

– Гувернантка сына Гануччи.

– Ах да, вспомнил – та самая, что он выписал из Лондона!

Она англичанка, верно?

– Да.

– Так что ты говорил насчет нее?

– Мы скажем ей, что ты и есть тот самый псих, который похитил мальчишку Гануччи…

– Я не хочу…

– …и что ты готов вернуть его домой в ту же минуту, как она выплатит тебе деньги. Ну как, звучит неплохо, верно?

– Ужасно! Нет, ты окончательно спятил! Если хочешь знать, я ни за какие деньги не согласился бы даже пальцем дотронуться до сыночка Гануччи! Слушай, Нюхалка, ты мне нравишься, но сейчас у тебя явно что-то не в порядке с головой, раз ты предлагаешь мне такое!

– Если боишься, можешь надеть маску, – великодушно предложил Нюхалка.

– Нет у меня никакой маски, – мрачно буркнул окончательно выведенный из себя Артур.

– Тогда натяни на голову черный чулок, лучше всего нейлоновый, – посоветовал Нюхалка.

– И нейлоновых чулок тоже нет!

– Знаю, где можно раздобыть один, – обрадовался Нюхалка. – У Придурка полный шкаф этих самых чулок! И как раз нейлоновых!

– Вот тогда его и попроси!

– Не-е, – с досадой протянул Нюхалка, – слишком уж он тупой! А для такого тонкого дела нужен кто-то с мозгами.

– Я, что ли? – с подозрением в голосе переспросил Артур.

– Верно, – обрадовался Нюхалка.

– А сколько мы получим?

– Пятьдесят тысяч.

– Ух ты! – присвистнул Артур. – Какая прорва деньжищ!

– Точно, – подтвердил Нюхалка. – Стоит только руку протянуть, и они наши! Только надо где-то раздобыть нейлоновый чулок. Будешь разговаривать с Нэнни с чулком на голове. Скажешь ей, чтобы отдала тебе деньги, и пообещаешь немедленно вернуть мальчишку.

– Интересно, как я это сделаю? – полюбопытствовал Артур.

– Что именно?

– Да вот… приведу мальчишку назад. Кстати, а где он на самом-то деле?

– Понятия не имею.

– Тогда как же я его верну? – искренне удивился Артур.

– Ну, нас с тобой это не касается. Это уж пускай у Нэнни голова болит.

– Да нет, уж извини, приятель, но, боюсь, стоит Гануччи пронюхать, что именно я выманил у Нэнни пятьдесят кусков за его сопляка, как голова заболит у меня! Шутишь, что ли?!

Пятьдесят косых!

– Да откуда ему узнать?! Никто об этом не узнает, уверяю тебя! А потом, разве ты забыл, что у тебя на голове будет черный нейлоновый чулок?

Артур, насупившись, несколько минут обдумывал его слова.

Было видно, что в душе его происходит нелегкая борьба.

– А почему бы и нег? – промямлил он наконец.

– Верно, – подхватил Нюхалка, – почему бы и нет?

Скворец разразился воплями.

* * *

Как странно! Можно, оказывается, видеть человека день за днем и не замечать его, хотя он рядом – стоит только руку протянуть. Вот как, к примеру, Марию Пупаттолу.

– Возьми бумагу, Мария, – велел Аззекка, – я продиктую тебе письмо.

– Да, мистер Аззекка, – кивнула она.

Она сидела на стуле напротив него по другую сторону письменного стола, длинные ноги изящно скрещены, темно-рыжие волосы отливают медью в лучах послеполуденного солнца, щедро заливавших кабинет. Как обычно, на ней была короткая юбочка, которую Мария изредка скромно натягивала на колени. Но порой, увлекшись, забывала о ней, позволяя Аззекке вволю налюбоваться стройными бедрами. Странно, подумалось ему, что до сих пор он почти не обращал внимания на эту девушку!

– Как давно ты работаешь здесь? – спросил Аззекка.

– Вы имеете в виду – с письмом? – удивилась Мария.

– Нет, я хотел спросить – вообще.

– Я работаю у вас почти семнадцать месяцев, мистер Аззекка, разве вы забыли?

– Нет, нет, что ты! Я хорошо помню, что с тех пор прошло уже больше года. Но не знал, что целых семнадцать месяцев.

– Да, – кивнула Мария, застенчиво одергивая юбку.

– Ты очень хорошенькая девушка, Мария.

– Ой, спасибо вам, мистер Аззекка! – вспыхнула она.

– Почему бы тебе не сесть ко мне на колени? – предложил он.

– Для чего, мистер Аззекка! – искренне удивилась она.

– Так тебе будет гораздо удобнее, чем на стуле, – объяснил он, – к тому же мне не придется повышать голос, когда я диктую тебе письмо.

– Мне и на стуле очень удобно, – уверила она, – а потом, я прекрасно вас слышу, мистер Аззекка.

– Разве я тебе не нравлюсь? – удивился он.

– Вы – замечательный хозяин, мистер Аззекка, – сказала она.

– Тогда почему ты не хочешь пересесть ко мне на колени?

– О… не знаю, – протянула она и пожала плечами.

– Ты очаровательная девушка, Мария. Впрочем, я, кажется, это уже говорил?

– Да, мистер Аззекка. Вы сказали это всего пару минут назад.

– Странно, что я раньше как-то никогда этого не замечал. Не замечал до той самой минуты, когда вчера вечером ты солгала насчет телеграммы, которую якобы не видел Нюхалка.

– Я никогда не лгу, мистер Аззекка!

– Ты солгала, Мария. Больше того, ты солгала, когда речь шла об очень серьезных вещах. Я знавал людей, которых пристрелили только из-за того, что те обманывали своих хозяев, если речь шла о чем-то очень серьезном и важном… как вчера, например.

– Ах… но ведь я не обманывала! Мистер Делаторе крепко спал, когда я положила эту телеграмму к вам на стол. Богом клянусь, так оно и было!

– Не упоминай имени Божьего всуе, Мария, – сухо предупредил Аззекка.

– Что ж… если это правда! – И она снова пожала плечами.

– Иди-ка, сядь ко мне на колени, Мария.

– Послушайте, может быть, вы лучше продиктуете мне письмо? – предложила девушка.

– Мария, мне нужно кое-что тебе сказать. А известно ли тебе, Мария, что вот уже двадцать семь лет, как я состою в законном браке с одной и той же женщиной?

– Нет. Я этого не знала, мистер Аззекка, – удивилась она.

– Да, так оно и есть. Целых двадцать семь лет! Подумать только – двадцать семь лет прошло с тех пор, как я женился на этой ирландской девушке, Сибил. Моя жена – ирландка. Ее девичье имя Сибил Броган. А хочешь знать, что мой покойный отец – мир праху его! – сказал мне, когда узнал, что я собираюсь жениться на ирландской девушке?

– И что же он сказал, мистер Аззекка?

– Он спросил: «Ты хочешь жениться… на ком?!»

– А что вы ответили, мистер Аззекка?

– Я ответил: «На ирландке».

– И что же он сказал?

– Ничего не сказал. Только сунул голову в духовку. – На губах Аззекки появилась усмешка. – Это шутка, Мария. Никуда он голову не совал. Тем более в духовку. Я просто решил пошутить.

– Ox, – вздохнула Мария.

– А на самом деле отец сказал: «Послушай, Марио, тебе пришел конец!»

– Господи, как ужасно! – содрогнулась Мария.

– Ужасно, – согласился Аззекка. – А хочешь, я скажу тебе еще кое-что?

– Что?

– Он оказался прав.

– Ой, мистер Аззекка! – воскликнула Мария.

– Да, Мария, мой старик оказался прав. Что верно, то верно, отец не ошибся, когда сказал, что мне пришел конец. Двадцать семь лет жизни с одной и той же женщиной, а что я получил взамен? Что, спрашиваю я? Кабинет, где и кошке было бы тесно, и это в двенадцатикомнатной квартире! Ты, наверное, мне не веришь, Мария?

– О, как это ужасно, мистер Аззекка, – сочувственно прошептала она.

– Ужасно? Ужасно?! Это просто кошмарно, вот что я тебе скажу! А ты знаешь, Мария, что я люблю больше всего не свете?

– Что, мистер Аззекка? , – Наблюдать за фонтаном Делакорте.

– О, прошу вас, мистер Аззекка, перестаньте, Я сейчас расплачусь.

– Я просто самый обычный человек, Мария, как все вокруг.

И, как любому человеку, мне нужно, чтобы меня любили. Разве каждый из нас не нуждается в любви, скажи, Мария! Скажи мне правду. Разве я не прав?

– О конечно, мистер Аззекка.

– Тогда будь хорошей девочкой – иди сюда и посиди у меня на коленях.

– Не думаю, что мне стоит это делать, мистер Аззекка, – Стоит, стоит. Вот увидишь, стоит. Иди сюда, и давай попробуем.

– Нет, думаю, все-таки не стоит, – с сомнением в голосе сказала Мария и покачала головой. Закинув одну ногу на другую, она снова застенчиво одернула юбку. – Почему бы нам с вами не заняться письмом, мистер Аззекка? По-моему, это было бы самое разумное, разве нет?

– Кажется, я понимаю, о чем ты думаешь, Мария. Ты считаешь, что так делать не следует. Я угадал?

– Да, да, верно.

– Ты настоящая итальянка, славная, набожная католичка.

Наверное, ты ко всему прочему до сих пор еще девственница…

– Да, возможно…

– …и поэтому ты считаешь, что не стоит связываться с мужчиной, который женат, да еще целых двадцать семь лет, к тому же на одной женщине и вдобавок ирландке. Вот, о чем ты думаешь, Мария. Ты считаешь, что не должна так поступать.

– Да, это так, мистер Аззекка.

– Но почему ты так уверена, что это будет не правильно, Мария?

– Просто не правильно, и все, – ответила Мария, пожав плечами.

– Ты ошибаешься, Мария, это будет восхитительно. Все так делают, поверь мне. Тысячи, миллионы одиноких людей в этом городе… да что там – во всем мире как-то устраиваются, договариваются друг с другом, возникают связи… потому что все нуждаются друг в друге, Мария. Люди не могут друг без друга, вот в чем дело. Да, кстати, ты когда-нибудь читала такую книгу – «Связи»?

– Боюсь, что нет, мистер Аззекка.

– Жаль… чудесная книга, Мария. Она как раз и посвящена связям. Вот и я тоже хотел бы условиться о… договориться с тобой, Мария.

– Ой… спасибо большое, мистер Аззекка, но, думаю, может быть, мы все-таки лучше перейдем к вашему письму? Время уже позднее, знаете ли, а у меня еще куча дел. Продиктуйте мне письмо, хорошо?

– Послушай, Мария, я знаю людей, о которых ты бы никогда такого не подумала. И у всех у них есть связи. Честное слово, Мария.

– Да? – воскликнула Мария. Глаза ее загорелись любопытством. Она навострила уши и даже совсем позабыла про юбку.

– Ей-богу! Бенни Нэпкинс хотя бы. У него связь с Жанетт Кей Пецца.

– Ах, вы о нем! Это я знаю.

– А Поли Секундо имеет связь с одной немкой-стюардессой.

Она родом из Дюссельдорфа, работает на тамошней авиалинии.

– Из Дюссельдорфа! – недоверчиво протянула Мария.

– А бывшая жена Нюхалки Делакорте. – с одним крикуном из Амарилло, что в Техасе!

– Амарилло, Техас! – выдохнула Мария.

– Если хочешь знать, даже у самого Кармине Гануччи есть связь! – понизив голос до таинственного шепота, произнес Аззекка.

– У самого Кармине Гануччи!

– Да, да, настоящая любовная связь! – прошептал Аззекка. – С очаровательной крошкой, которая на самом деле зарабатывает кучу денег, побольше, чем иная высококлассная шлюха! Вот так-то, Мария. Видишь, какие бывают связи! Я еще немало могу тебе порассказать о таких вещах.

– Ой, нет, не рассказывайте, мистер Аззекка. Я не хочу этого знать!

– Иди, Мария, посиди у меня на коленях.

– Ладно, мистер Аззекка. Хорошо, мистер Аззекка, я согласна. Только… есть тут одна проблема…

– А что такое, Мария? Ты боишься?

– Нет.

– Или тебя смущает тот факт, что у тебя будет связь с мужчиной, который к тому же является твоим хозяином?

– О нет, это не так. На самом деле…

– Да Мария?

– Видите ли, я, так сказать, уже состою в связи… И как на грех этот мужчина в то же самое время является моим хозяином.

С Вито то есть… Надо же, какое совпадение, верно? С мистером Гарбугли. С вашим собственным партнером.

– Понятно, – протянул Аззекка.

– Да, – вздохнула Мария.

– Тогда вернемся к этому письму, – вздохнул Аззекка.

* * *

– Привет, Нэнни, – поздоровался Нюхалка.

– Слушаю.

– Это я, Нюхалка.

– Да, Нюхалка, здравствуй. Слушаю тебя.

– Помнишь, о чем мы с тобой вчера разговаривали? Так вот, я тут кое-что разнюхал… потолковал кое с кем…

– Да.

– Так вот, этот парень согласился потолковать с тобой. Но только он говорит, что хочет остаться, так сказать, инкогнито.

– Идет, – согласилась Нэнни.

– Отлично. Да, и он хочет сегодня же получить деньги.

– Сегодня? А когда?

– Думаю, он собирается приехать в Ларчмонт, как только стемнеет. Ты легко его узнаешь – у него на голове будет черный нейлоновый чулок. А потом… впрочем, сама увидишь. Парень постарается не привлекать к себе внимания.

– Понимаю. И когда же он будет в Ларчмонте?

– В восемь… восемь тридцать, где-то так. Ты успеешь к этому времени достать деньги?

– Они у меня уже на руках, – ответила Нэнни.

– Чудесно. Тогда никаких проблем, – заверил ее Нюхалка.

– Думаю, что никаких, – согласилась Нэнни. – Буду с нетерпением ждать приезда твоего друга.

– Послушай, Нэнни, никакой он мне не друг и даже не приятель, – возмутился Нюхалка. – И, прошу тебя, запомни это хорошенько. Если что-то подобное когда-нибудь дойдет до ушей самого Гануччи, я хочу быть уверен, чтобы все знали, – все, что я делаю, я делаю только лишь из уважения к нему. Если хочешь знать, я этого самого типа в жизни никогда не видел. А поскольку, как я уже сказал, на нем будет черный нейлоновый чулок поверх головы, то ни я, ни ты никогда не узнаем, кто этот парень на самом деле.

– Я поняла.

– И еще кое-что, Нэнни. Я не преследую выгоду. Все это я делаю, поверь, только из-за искренней любви и глубочайшего уважения, которое я питаю к этому необыкновенному человеку, Кармине Гануччи.

– Уверена, что в один прекрасный день мистер Гануччи сможет оценить такой великодушный поступок, – сказала Нэнни. – Как бы там ни было, большое тебе спасибо. Так, значит, сегодня вечером я жду твоего приятеля.

– Да, часов в восемь – полдевятого, – напомнил Гануччи.

– А с мальчиком все в порядке? – спохватилась Нэнни.

– Послушай, может, ты хочешь сама поговорить с ним? Этот парень сейчас как раз возле меня.

– Да, да, конечно. Передай ему трубку.

– Знаешь, у него и сейчас на голове этот дурацкий чулок, – сказал Нюхалка, – так что ты не удивляйся, если он будет говорить немного невнятно.

– Хорошо, хорошо, я поняла, – сказала Нэнни.

– Алло? – произнес чей-то незнакомый голос.

– Так вы и есть тот самый человек, с которым мы уже и прежде имели дело? – первым делом поспешила убедиться Нэнни.

– Точно, – подтвердил мужской голос.

– Насколько я поняла, вы готовы подъехать сюда часов В восемь, в половине девятого. Это так?

– Правильно.

– С мальчиком все в порядке?

– Да.

– После того как мы с вами покончим с нашими делами, он должен быть возвращен. Надеюсь, вы это понимаете? – Да.

– Это случится скоро?

– Да.

– Тогда, если я вас правильно поняла, вы согласны привезти мальчика с собой?

– Верно.

– Алло, Нэнни, – это снова был Нюхалка, – извини, но я никак не мог не слышать, что тут говорилось. Ты же сама понимаешь, что этот тип хочет обезопасить себя, не так ли? Поэтому мальчик пока побудет здесь, в этом самом месте, пока вы не договоритесь. А когда с делами будет покончено, его привезут. Понимаешь, так обычно и делается. Ради его собственной безопасности, так он говорит. Хотя, надо признать, тут я с тобой согласен: этот тип – настоящий мерзавец!

– Понимаю, – сдержанно отозвалась Нэнни.

– Вот и хорошо. Тогда пока, – буркнул Нюхалка и бросил трубку.

* * *

Нонака мало-помалу основательно опьянел. Впрочем, похоже, никто из сидевших за столом этого не замечал, постольку поскольку все они, как один, были еще пьянее Нонаки. Бар, где они сидели, носивший название «Усадьба», находился на углу Девяносто шестой улицы и Коламбус-авеню. Сидя возле огромной стеклянной витрины бара, через которую наискось было написано его название, Нонака вдруг несказанно удивился, прочитав его, как Абь-дасу, что вдруг показалось ему почти японским. Впрочем, он уже был в той стадии, когда все вокруг казалось ему японским. Даже сидевший напротив Бенни Нэпкинс выглядел вылитым японцем.

– В этом деле основная проблема – это вопрос, так сказать, этики. Этакая дилемма, – сказал Бенни. – По крайней мере, я так все это себе представляю.

– И как же ты это представляешь? – перебил его Доминик. – Послушайте, давайте-ка еще по одной, идет?

– Ладно, – охотно согласился Бенни. – Бармен! – крикнул он и помахал рукой.

– Японцы не могут выговорить букву «л». А вы об этом знаете? – спросил вдруг Нонака.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Дилемма, – объяснил Нонака, – ни один японец не выговорит слово «дилемма», потому что в нем есть «л».

– Да? – страшно удивился Бенни, – а я этого не знал!

– Что будете пить? – спросил подошедший бармен.

– То же самое, – ответил Бенни.

– Слушайте, парни, притормозите, не то как бы вас не развезло, – дружески посоветовал бармен.

– Вот вам, пожалуйста, еще одно, – подмигнул Нонака, – «развезло», слышали? Ну, какой японец выговорит «развезло»?

Или там – «поплывете»?

– Во-во! – обрадовался бармен. – Сначала вас развезет, а потом и поплывете! Счастливого плавания! – И, повернувшись, пошел к себе за стойку.

– Нет, парни, вся проблема не в этой самой дилемме, а в том, что у моей вилки вдруг появился близнец, – хмыкнул Бенни. – Вот так штука – двухвилочная дилемма! Нет, двухдилеммная вилка!

– Две вилки… ну и что? – не понял Доминик.

– Не две вилки, а двойная вилка… они близнецы, – пояснил Бенни. – Что тут непонятного? Близнецы! По пятьдесят тысяч за вилку! Близнецы они, вот в чем штука!

– «Долларов»! Вот и еще одно слово, – добавил Нонака.

– А вы знаете, сколько у меня при себе денег? – хвастливо спросил Бенни.

– И сколько? – полюбопытствовал Доминик.

– Целая сотня! Сто тысяч долларов, – напыжился Бенни.

– Долларов, – словно эхо, отозвался Нонака, слабо, покачав головой, – ни за что не выговорить!

– Так это же целая куча денег! – удивился Доминик. – А вы, парни, знаете, сколько, самое большее, я за свою жизнь видел денег?

– И сколько? – с любопытством спросил Бенни.

– Одним банкнотом, я хотел сказать.

– Вот и еще одно слово…

– Так сколько?

– Тысячу, – объявил Доминик, – А, кстати, вы, ребята, можете сказать, кто нарисован на тысячном банкноте?

– Кто? – заинтересовался Бенни.

– Гровер Кливленд.

– «Кливленд», скажите на милость! – возмутился Нонака. – Ну кто такое выговорит?! Тоже мне язык, черт возьми! Одни сплошные «л»!

– Так знаете, кого обычно изображали на тысячедолларовой купюре?

– Нет, а кого?

– Александра Гамильтона…

– А вы, ребята, знаете, как японец скажет «Александр Гамильтон»? – спросил Нонака.

– И как же?

– Арександр Гамирьтон, – глаза его сузились еще больше.

– И почему он так скажет? – удивился Доминик.

– Не знаю, – ответил Нонака, пожав плечами.

– Ну что ж, у каждого из нас есть свои проблемы, – заметил Доминик.

– Нет, вы только послушайте! – возмутился Нонака. – В этом языке кругом одни проклятые «л»!

Бенни покорно прислушался, но ничего особенного не заметил.

Кроме того, у него и собственных проблем хватало. Впрочем, сейчас перед ним стояла только одна, простая и в то же время сложная: что делать, если, обшарив все здание сверху донизу, они так и не обнаружат мальчишку?! Отдать ли тогда Нэнни одну из пачек, в которой было ровнехонько пятьдесят тысяч, а другую отвезти в Неаполь, как было ему поручено? Или оставить ее себе и к дьяволу Гануччи, к дьяволу всех!.. Всех, всех к дьяволу! Взять с собой одну только Жанетт Кей, отвезти ее в Гонолулу, валяться на горячем песке и сладко грезить, уткнувшись носом в ее упругие титьки! А проблема, в сущности, в том, что в жизни всегда хватает проблем, особенно когда у парня в кармане пятьдесят тысяч, которые, того и гляди, прожгут там дырку.

– Мальчик, – вдруг сказал он.

– Ты это сказал, – отозвался Доминик.

– И я тоже, – добавил Нонака.

Бармен принес им еще по одной. Теперь мужчины пили молча. Лениво поглядывая на улицу через зеркальное стекло в окне бара, Бенни видел, как из подземки высыпала толпа мужчин в деловых костюмах. Был ранний вечер, все они, как ему казалось, спешили домой, к любящим женам и детям, домой, где уже витали вкусные запахи горячего ужина. Они торопливо шагали домой, предвкушая, как проведут уик-энд, как весело им будет – особенно после долгих часов тяжелой работы в своих офисах, которых в Манхэттене полным полно. И на одно короткое мгновение Бенни вдруг отчаянно позавидовал этим людям, пожалев, что никогда не был таким, как они, – честным, добропорядочным гражданином.

* * *

В тот же самый вечер Лютер Паттерсон дождался семи часов, набрал номер «Кленов» и попросил позвать к телефону Кармине Гануччи.

– Мистера Гануччи сейчас нет дома, – сказала Нэнни. – Он еще не вернулся из Италии.

– А, вы опять решили рассказать мне ту же самую сказочку об Италии? – хмыкнул Паттерсон.

– Кто это? – переспросила Нэнни.

– Похититель детей! – представился Лютер.

– Никакой вы не похититель! – возмутилась Нэнни.

– Это вы мне будете доказывать?! – обиделся в свою очередь Лютер. – Мэм…

– Я разговаривала с настоящим похитителем всего лишь пару часов назад, – продолжала гнуть свое Нэнни.

– Интересно, как это вы могли разговаривать со мной всего пару часов назад, когда в это самое время я спокойно сидел себе…

– Всего два часа назад у меня появилась такая возможность.

«Если хотите знать, один из моих самых близких друзей разыскал похитителя и помог мне поговорить с ним по телефону. Больше того, мы даже договорились, где и когда встретимся. А вы… впрочем, я понятия не имею, кто вы такой, сэр!

– Я?! Я кто такой?! – взорвался Лютер. – Между прочим, я и есть этот самый ваш похититель!

– Так я и поверила! – фыркнула Нэнни.

– Мэм, вас нагло обманывают! Этот человек… он самый настоящий мошенник! Самозванец! Кто бы там ни уверял вас, что именно он и похитил вашего мальчика…

– Прощайте, сэр, – проворковала Нэнни и бросила трубку.

Лютер тупо уставился на умолкнувший телефон. Мысли вихрем кружились у него в голове. Наконец не на шутку разозлившись, он снова набрал тот же самый номер. На этот раз Лютеру пришлось подождать несколько минут, пока на том конце сняли трубку.

– «Клены», – послышался голос Нэнни.

– Мэм, я еще раз предупреждаю вас, что…

– Если вы не прекратите звонить по телефону и беспокоить меня, – рассердилась Нэнни, – то мне придется сообщить о вашем поведении в полицию!

– Мэм, надо ли говорить, что вы ведете очень опасную игру!

В ваших руках – жизнь невинного ребенка… В трубке раздался щелчок, а вслед за ним – долгие гудки.

Лютер медленно положил трубку на рычаг. Потом встал, вышел из-за стола и принялся расхаживать взад и вперед по комнате. Прошло немного времени. Подумав, Лютер подошел к телефону, поднял трубку, нерешительно посмотрел на нее несколько секунд и со вздохом вернул на прежнее место. Потом снова снял, подержал в руке и наконец с грохотом бросил трубку на рычаг. Он был в ярости.

– Какого дьявола?! – прорычал он. – Что происходит?!

– Ты что-то сказал? – донесся из кухни голос Иды.

– Приведи сюда мальчишку! – взревел Лютер.

Глава 16

МАЛЕНЬКИЙ ЛЬЮИС

Ткнув пальцев во вращающееся кресло, стоявшее рядом с давно не работавшим электрокамином, Лютер повелительно буркнул:

– Садись!

Льюис вскарабкался в кресло, уселся, послушно сложив руки на коленях, и обвел взглядом комнату. Лютер свирепо уставился на него из-за своего письменного стола. В дверях, вытирая фартуком мокрые руки, стояла Ида. Прошло несколько минут. Лютер все так же сверлил взглядом Льюиса. Было слышно, как за стеной, в кухне, тикали часы.

– У меня куда-то пропали часы, – сообщил Льюис.

– Забудь о часах, – велел Лютер. – Слушай меня внимательно – я хочу задать тебе несколько вопросов.

– Они лежали на шкафу, а сегодня их не было, – словно не слыша его, продолжал Льюис.

– Я, кажется, сказал, забудь о них! – прорычал Лютер. – Я хочу поговорить о твоем отце.

– А это он как раз и подарил мне часы, – ответил Льюис, – на день рождения.

– Мне плевать, что он там тебе подарил, – буркнул Лютер, – я хочу знать, где он сейчас.

– Кто?

– Твой отец!

– В Италии.

– Тогда, значит, это правда, – вздохнул Лютер и печально уставился в потолок. – Слышишь, Джон, это правда. Он действительно в Италии.

– А кто такой этот Джон? – озадаченно спросил Льюис, в свою очередь уставившись в потолок.

– Где именно – в Италии? – спросил Лютер.

– На Капри.

– Так это правда, – простонал Лютер, – Боже милостивый, это правда!

– У вас есть уборщица? – ошарашил его неожиданным вопросом Льюис.

– У нас есть… кто?

– Я спрашиваю потому, что, может, это она стащила мои часы, – объяснил Льюис.

– Никто не брал эти чертовы часы! Ладно, Бог с ними! И кто там у вас за главного?

– Где?

– В Ларчмонте. У вас дома. Как его там? В «Кленах». Кто присматривает за тобой, пока отца нет дома?

– Нэнни.

– Она сможет узнать тебя по голосу?

– По голосу? Конечно. Само собой, она знает мой голос.

– Ладно. Тогда я хочу, чтобы ты позвонил ей и поговорил с ней по телефону.

– Для чего?

– Да просто потому, что иначе она мне не верит. Я хочу, чтобы ты сам поговорил с ней. Скажи, что ты жив, здоров и все отлично, только не забудь предупредить, чтобы живо собрала деньги и держала их наготове, понял? Скажи, что мы тут не в игрушки играем. Все запомнил?

– Какие деньги? – поинтересовался Льюис.

– Те самые, которые послужат гарантией, что ты вернешься домой целым и невредимым.

– А что будет, если ей не удастся достать деньги? – вдруг вмешалась Ида.

– Не беспокойся, она их достанет, – успокоил ее Лютер.

– Ответь мне, Лютер.

– Я, кажется, уже ответил.

– Ты ведь не собираешься причинить ему вред, правда?

– Я собираюсь раздобыть деньги, – ответил Лютер.

– Потому что, если ты тронешь его хоть пальцем…

– Прошу тебя, прекрати, Ида! Успокойся.

– Если ты осмелишься коснуться его… если поднимешь на него руку…

– Тихо, тихо!

– Я тебя убью, – мягко предупредила Ида.

– Замечательно! – фыркнул Лютер. И снова устремил негодующий взгляд в потолок. – Самый подходящий разговор для любящей жены, верно, Мартин? Даже сердце замирает!

– Я не шучу, – предупредила Ида.

– Никто никого не собирается убивать, – сердито буркнул Лютер. – Мы…

– Мой отец вполне может, – вмешался Льюис. – У него полным-полно знакомых крутых парней.

– У твоего отца нет и не может быть таких знакомых, – возразил Лютер.

– А вот и нет! Есть!

– А вот и нет! – передразнил его Лютер. – Когда я был таким же маленьким, как и ты, я тоже считал, что у моего отца полным-полно знакомых крутых парней, но на самом деле ничего подобного, конечно, не было. Все эти парни просто-напросто собирались, чтобы пропустить с ним по стаканчику. А мне только казалось, что они крутые, и все потому, что я был мягким, чувствительным мальчиком…

– Нет, – убежденно перебил его Льюис, – эти парни и вправду крутые! Я сам их видел, – похвастался он.

– Все, хватит! Не собираюсь больше тратить время на то, чтобы противопоставлять глупые детские фантазии объективной реальности. Ты меня понял? – спросил Лютер.

– Нет.

– Сейчас я наберу твой домашний номер телефона…

– Они и вправду крутые. У них и пистолеты есть, и еще много чего такого.

– Кхм, – поперхнулся Лютер. – Значит, пистолеты, говоришь? И еще много чего? – Он встал и подошел к телефону. – Когда к телефону подойдет твоя няня, сразу же возьмешь трубку, понял? Я хочу, чтобы ты сам поговорил с ней.

Оскорбленный Льюис надулся и не соизволил даже ответить.

– Ты меня слышал?

Тот, с мрачным выражением лица, коротко кивнул.

– Хорошо, – буркнул Лютер и начал набирать номер.

– Их даже копы немного боятся, – вдруг сообщил Льюис.

– Кхм, – кашлянул Лютер и прижал трубку к уху, дожидаясь, пока его соединят с «Кленами».

– Когда они приходят к нам домой, – продолжал гнуть свое Льюис, – я хочу сказать, копы, вот как в прошлом году…

– Да, да, – раздраженно буркнул Лютер и нетерпеливо забарабанил пальцами по диску телефона.

– Все приятели моего отца тогда пришли, – не сдавался Льюис.

– Угу, – буркнул Лютер, – и, разумеется, пистолеты тоже не забыли с собой прихватить!

– Разумеется! У них у всех пистолеты с собой, если хочешь знать! А если не веришь, можешь посмотреть в «Дейли ньюс».

Там об этом писали.

В трубке щелкнуло.

– «Клены», – откликнулась Нэнни на другом конце.

У Лютера отвалилась челюсть. Что-то промелькнуло у него в голове… внезапное озарение. Он так выпучил глаза, что, если бы не толстые стекла очков, они непременно выпали бы на пол.

В горле у него пискнуло. Онемев от ужаса, он уставился на мальчика, спокойно сидевшего напротив, а в ушах похоронными колоколами звенел голос гувернантки – «Клены», «Клены»… И тут вдруг он вспомнил, почему название дома всегда казалось ему смутно знакомым. Бог ты мой, ошарашенно подумал Лютер, о Боже, Боже!..

– «Клены», – повторила Нэнни, будто нарочно, с дьявольской насмешкой в голосе растягивая слова. Перед глазами Лютера завертелись, будто змеи, черно-белые круги и, развернувшись, вытянулись в две строки, оказавшись двумя черными газетными заголовками. И Лютер вдруг окончательно вспомнил – именно эти самые заголовки еще совсем недавно кричали со страниц всех газет. Первый из них, напечатанный жирным черным шрифтом, который почему-то всегда предпочитают городские таблоиды, вдруг вытянулся перед помутившимися глазами Лютера, словно живой:

«АРЕСТЫ В „КЛЕНАХ“

Второй заголовок, напечатанный тем более изысканным, косым шрифтом, которому отдают предпочтение утренние городские газеты, сообщал уже более подробно:

«ПРЕСТУПНЫЙ МИР УСТРАИВАЕТ КОНФЕРЕНЦИЮ. ПОЛИЦЕЙСКАЯ ОБЛАВА»

Оба заголовка издевательски мерцали перед мысленным взором Лютера. Потом, подмигнув ему в последний раз, свились в тугую спираль и ледяным обручем сжали похолодевшее от ужаса сердце. В ушах у него по-прежнему гудел похоронный колокол.

«Клены», ну конечно! О Бог мой! Кармине Гануччи! Господи, спаси и помилуй!

– Боже милостивый! – очнувшись, простонал он в полный голос и швырнул трубку, будто она обожгла ему руки. С трудом добравшись до кресла, Лютер рухнул в него, в отчаянии обхватил руками гудевшую голову, безумными глазами уставился в потолок и заорал:

– А вы что, газет никогда не читаете, черт возьми?!

– Что такое? – перепугалась Ида. – В чем дело?!

– Надо немедленно отвезти его домой, и чем скорее, тем лучше! – простонал Лютер. – Бог мой, ты хоть представляешь, чьего сына мы с тобой похитили?!

– Кармине Гануччи, – ответил за нее Льюис.

Глава 17

АРТУР

Как только самолет, качнув крыльями, оторвал колеса шасси от взлетной полосы аэропорта Хитроу, Кармине Гануччи, удовлетворенно вздохнув, перевел стрелки наручных часов на нью-йоркское время. Теперь они показывали 7.50 вечера, а это значило, что меньше чем через час их самолет приземлится в аэропорту Кеннеди. Кармине покосился на жену. Стелла, мирно посапывая, сладко спала в соседнем кресле. Вот и хорошо, удовлетворенно подумал он. Он всегда с нетерпением ждал, когда Стелла отправится спать. Это позволяло ему без помех предаваться размышлениям о своей любовнице.

Как ни странно, думая о себе, Гануччи представлял себе этакого Гэри Купера. Соответственно его возлюбленная представала перед его мысленным взором в виде Грейс Келли, И вовсе не потому, что в реальной жизни она и в самом деле была похожа на знаменитую актрису, хотя, по мнению Гануччи, у него самого было много общего с Гэри Купером, по крайней мере во взгляде (если бы он еще мог говорить точь-в-точь как Гэри Купер, но тут уж ничего не поделаешь!). Самое главное, считал он, такие встречи, как у него с его возлюбленной, бывают только в кино!

Прикрыв глаза, он как будто слышал шуршание страниц, когда оба листали сценарий, видел, как они по очереди поглядывают в напечатанный текст, прежде чем произнести очередную фразу:

Гэри: Простите, что беспокою вас, мисс, но что такая хорошенькая девушка, как вы, делает в подобном месте, да еще одна?

Грейс: А чем плохо это место?

Гэри: Место вполне приличное, но только не для такой девушки, как вы!

Грейс: А по-моему, здесь очень мило!

Гэри: Я тоже так думаю. Пожалуйста, не поймите меня превратно… просто мне кажется, что у вас самая очаровательная мордашка, которую я когда-либо видел в этом городе. Нет, во всем мире!

Грейс: Тогда чем вы недовольны?

Гэри: Недоволен? Кто недоволен? Разве я говорю, что я недоволен? Наоборот, я всем доволен. Я самый довольный покупатель в мире.

Грейс: Только не говорите об этом мне. Скажите лучше мадам Гортензии.

Гэри: В этом-то все и дело!

Грейс: Боюсь, я чего-то не понимаю.

Гэри: Я сейчас думаю о более постоянном соглашении.

Грейс: Это и есть постоянное соглашение.

Гэри: Я думал, что, если вы оставите ее ради более постоянной договоренности…

Грейс: Если я оставлю ее, мадам Гортензия оторвет мне голову.

Гэри: А если вы не уйдете, то я сам оторву ей голову. Да и вашу в придачу.

Грейс: Я как-то никогда об этом не думала. И что за соглашение вы имеете в виду?

Гэри: Я подразумевал такое соглашение, в результате которого вы выйдете отсюда вместе со мной, чтобы уже никогда не возвращаться назад. И вам больше никогда не придется выслушивать от мадам Гортензии указания, как вам быть и что делать.

Все это буду делать я.

Грейс: Что-то я не вижу особой разницы.

Гэри: А разница в том, что я – Кармине Гануччи.

Грейс: Ах!

Кармине Гануччи почувствовал, как в нем волной поднимается знакомое возбуждение. Вызвав звонком стюардессу, он спросил, не сможет ли она принести ему Алка-Зельтцер. Стюардесса говорила с английским акцентом, который отнюдь не способствовал взаимопониманию. Она сочувственно осведомилась, не страдает ли он от головной боли.

* * *

А Бенни Нэпкинс между тем постепенно начинал думать, что если человек с детства не был приучен ходить босиком, то задача взобраться на крышу по пожарной лестнице, даже при дневном свете, может оказаться для него непосильной. Что же говорить о том, когда приходится заниматься подобным делом ночью, в полной темноте, да еще когда все без исключения предметы, как нарочно, наотрез отказываются стоять прямо? От Нонаки пользы было мало. Пока они с черепашьей скоростью карабкались вверх по узким железным прутьям пожарной лестницы, прикрепленной к задней части дома, Нонака беспечно распевал «Хорошенький зонтик и веер». Добравшись до третьего этажа, они решили передохнуть, но тут какая-то леди, высунув голову в окно, чуть не столкнулась лбом с Домиником по прозвищу Гуру.

– О! – изумленно выдохнула она.

– О! – в тон ей ответил Доминик и прибавил:

– Софтбол, леди! – после чего невозмутимо продолжал взбираться на четвертый этаж.

За его спиной Нонака, вознамерившись приветствовать даму изысканным поклоном, едва не сорвался с пожарной лестницы, но, с трудом удержав равновесие, снова принялся во весь голос горланить ту же песню. А Бенни все гадал, сколько людей по ночам падают в Нью-Йорке с пожарных лестниц – больше ли, чем, скажем, с мостов, или нет.

Доминик с интересом заглянул в следующее окно.

– Узнал? – пропыхтел снизу Бенни.

– Вперед, – скомандовал Доминик. – Назад!

– Кто это? – На них с удивлением воззрился незнакомый мужчина в пижаме.

– Газовая компания, – бодро отрапортовал Доминик.

– А что, утечка газа?

– Да, утечка, – не стал спорить Доминик.

– Доброго вам вечера, сэр! – раскланялся снизу Нонака.

– И вам, – совершенно сбитый с толку, отозвался мужчина.

Нонака снова запел.

– А где ваши удостоверения? – строго спросил мужчина у Бенни, когда тот, пыхтя, прополз мимо его окна, явно собираясь карабкаться дальше.

– Внизу, в машине, – через плечо бросил Бенни.

– А, все понятно, – кивнул тот и задернул шторы.

* * *

Нюхалка Делаторе был твердо уверен в одном: пятьдесят тысяч зеленых – очень большие деньги. Впрочем, и все это знали.

Даже Артур Доппио в этом не сомневался. А еще Нюхалка надеялся, что если им повезет, то может быть… очень может быть, Артуру и удастся уговорить Нэнни расстаться с этими деньгами в их пользу. А еще он до сих пор наизусть помнил пословицу, которую крестная мать, качая его на коленях, часто повторяла ему в детстве: «Prendi i soldi е corri», что по-английски звучало примерно как «Бери денежки и тикай». И если пятьдесят тысяч долларов в его представлении были сказочной суммой, о которой если и мечтать, так только во сне, то двадцать пять зеленых в твердой валюте, то есть новенькими, хрустящими купюрами, казались ему вполне достижимой реальностью.

Стало быть, все озабочены тем, как заработать деньги – вопрос только в том, какую сумму кто-то считает достаточной для того, чтобы быть счастливым. Его незабвенная крестная благодарила Бога, если у нее в кармане было пять долларов, а на столе – большое блюдо макарон. Если учитывать тот факт, что с тех лет прошло немало времени, а также помнить о неизбежной инфляции, то придется признать, что Нюхалка был абсолютно прав, считая двадцать пять долларов справедливым вознаграждением за секрет, который, впрочем, уже был известен всем и каждому в округе, включая и Бенни Нэпкинса. Именно по этой причине он и отправился на поиски лейтенанта Боццариса, который в свое время пообещал ему эту скромную сумму, если Нюхалка снабдит его какой-нибудь свежей и интересной информацией.

– Могу я вам помочь? – спросил один из подчиненных Боццариса, заметив Нюхалку, который прохаживался в коридоре полицейского участка.

– Мне бы повидаться с лейтенантом, – сказал Нюхалка, – надо кое-что сообщить.

– Что именно?

– У меня для него информация, – объяснил Нюхалка.

– Ах вот оно что! – догадался тот. – Так ты дятел![27].

Нюхалка не потрудился ответить. Что ж, обиженно подумал он, оскорбляйте меня, оскорбляйте. А двадцать пять зеленых – это все же двадцать пять зеленых! Замкнувшись в высокомерном молчании, он терпеливо ждал, пока детектив разыщет лейтенанта Боццариса. Вдруг дверь кабинета широко распахнулась, и Боццарис собственной персоной, сияя улыбкой и радушно протягивая руку, вышел поприветствовать Нюхалку.

– Так-так, – пророкотал он, – вот так приятный сюрприз! – Обернувшись к детективу, стоявшему у него за спиной, он привычно рявкнул:

– Сэм! Две двойные порции кофе!

– У нас весь кофе вышел, лейтенант! – проревел тот в ответ.

– Вот, полюбуйся! – сокрушенно развел руками Боццарис. – В этом клоповнике даже кофе и того нет! Ну да ладно! Так что ты сегодня припас для меня, Нюхалка?

– Сведения об особо тяжком преступлении, – торжественно изрек Нюхалка.

В ту же секунду на столе у лейтенанта пронзительно заверещал телефон.

* * *

Добравшись до окна десятого этажа, когда они, можно сказать, были уже под самой крышей, Доминик вдруг присмотрелся и удовлетворенно кивнул:

– Вот она!

– Ты уверен? – спросил Бенни.

– Совершенно.

Трое мужчин, цепляясь за ступеньки, устроились под окном, жадно вглядываясь в окно. Темнота, казалось, сгустилась вокруг них, и все звуки вдруг обрели неведомую до сей поры четкость и стали куда слышнее, чем прежде. Ночь вдруг ожила – из полуоткрытого окна доносились звуки работающего телевизора, было слышно, как в туалете спускали воду, как где-то негромко смеялась женщина. Кто-то играл на фортепиано, а снизу, как из глубокого колодца, доносилось пронзительное стаккато громыхающих мимо переполненных автобусов и стремительно проносившихся автомашин. Нонака ностальгически полузакрыл глаза, вслушиваясь в звуки ночного города, и опять принялся мурлыкать ту же песенку.

Спустя несколько минут они толпой ввалились в квартиру.

Первым внутри оказался Доминик. Перевалившись через подоконник, он чуть было не сшиб стоявший возле окна торшер.

– Ш-ш-ш, – откуда-то сзади как змея зашипел Нонака.

– Ш-ш-ш, – вторил ему Бенни.

Подхватив Доминика подмышки, они поставили его на ноги, поправили торшер и долго стояли молча, ожидая, пока глаза немного привыкнут к темноте.

– Точно! – облегченно вздохнул Доминик. – Это та самая комната! Вон там кровать. А вон шкаф, с которого я и прихватил те часы!

– Тогда где же мальчишка? – прошептал Бенни.

– Понятия не имею, – тоже шепотом ответил ему Доминик.

Они застыли в темноте, прислушиваясь.

– Похоже, тут никого нет, – наконец прошептал Доминик.

– Откуда ты знаешь?

– Еще бы мне не знать, я ведь профессиональный домушник, ты что, забыл? Я точно знаю. Могу спорить на что угодно – квартира пуста. Тут нет ни одной живой души. Пошли, – скомандовал Доминик и щелкнул выключателем.

Бенни и Нонака, стараясь не дышать, проследовали за ним в коридор. Свет, лившийся сквозь приоткрытую дверь в спальню, выхватил из темноты ряд заключенных в рамочки абстрактных гравюр. Их было не меньше полудюжины, в основном выполненных в голубовато-зеленой гамме. Они неплохо сочетались с висевшей на стене картиной, изображавшей пожилую леди в тот момент, когда она набирала воду из колодца. Портрет был написан маслом. Возглавлявший процессию Доминик снова щелкнул выключателем. Висевшая под потолком люстра, кокетливо прятавшаяся за поддельным абажуром «от Тиффани», залила коридор изумрудно-янтарным сиянием. Лицо пожилой леди на портрете позеленело, словно в приступе морской болезни, а взгляд почему-то стал затравленным.

На противоположной от портрета стене, тоже в аккуратных рамках, висели фотографии четырех мужчин, которых Бенни Никогда не видел и о которых тем более ничего не слышал, В самом низу каждой рамочки красовались такие же аккуратные, как и сами рамки, медные таблички, по всей вероятности удостоверявшие личности джентльменов. Вблизи оказалось, что это и в самом деле так: на каждой табличке каллиграфическим почерком косой вязью были выведены их имена, вне всякого сомнения принадлежавшие весьма достойным и заслуживающим всяческого уважения личностям, – Гилберт Милстейн, Лестер Горан, Ричард Брикнер и Нат Фридленд. На стене над дверью в следующую комнату крест-накрест висела пара сарацинских мечей. Даже на почтительном расстоянии было заметно, что оба они остры как бритва. Доминик с видом дворцового факелоносца предупредительно щелкал выключателями, освещая им дорогу.

Пройдя под мечами, троица оказалась в следующей комнате.

Это была гостиная… или библиотека, а скорее всего, и то и другое. Впрочем, они так и не поняли, куда попали. Их ошеломило количество книг – от пола до потолка тянулись бесконечные книжные полки. Они занимали всю стену, обегая комнату, и тянулись по противоположной стене до самого окна. У окна, отчаянно стараясь ухватить хотя бы кусочек дневного света, робко проникавшего сюда оттуда, где шумела Вест-Энд-авеню, притулился письменный стол. Доминик зажег стоявшую на столе лампу, и свет ее выхватил из темноты пару ножниц, клеящий карандаш, рулон белой, плотной, как ватман, бумаги, пишущую машинку и бесчисленное количество скрепок, поблескивающих повсюду среди неровных обрезков бумаги.

– Все верно. Должно быть, это и есть то самое место, – сказал Бенни, усаживаясь на вращающийся стул. – Наверное, вот здесь, за столом, он и мастерил эти свои письма.

– Сцена преступления, – пробурчал Доминик, кивнув головой, и удобно устроился в кресле напротив.

Нонака, угрюмо осклабившись, прислонился плечом к стене рядом с неработающим камином. Ужасная мысль сверлила его мозг – не будет ни взломанных замков, ни выбитых дверей. И от этого на душе было горько и тоскливо. Было такое чувство, будто его обманули.

– Чудеса! – фыркнул Доминик. – Из всех квартир, которые я обчистил на своем веку, эта первая, где я вот так рассиживаюсь! Обычно-то все по-другому: туда, сюда, хвать, что плохо лежит, и давай Бог ноги!

– Да уж, – задумчиво протянул Бенни. – Стало быть, остается только одно!

– Это что же? – подозрительно спросил Доминик.

– Лететь в Неаполь!

– Правильно, – согласился Доминик.

Бенни кивнул и сунул руку в карман пиджака.

– Доминик, – попросил он, – у меня есть для тебя важное поручение. Вот этот конверт отвезешь в Ларчмонт, в дом Гануччи, и отдашь Нэнни, но только в собственные руки! – Вытащив на свет Божий один из пухлых белых конвертов, он с тоскливым вздохом взвесил его на руке, вдруг вспомнив, что в нем все-таки пятьдесят тысяч, и сообразив, что своими руками отдает эти деньги тому, кто, по его собственному признанию, был самым настоящим вором! И вдруг ему стало стыдно. Какого черта! – подумал он. – Скажи Нэнни, пусть с Божьей помощью попытается все-таки освободить малыша из лап этого кровожадного маньяка, – грустно сказал он.

– Аминь, – провозгласил Доминик.

Вся троица гуськом направилась к двери. Вдруг Нонака как-то весь подобрался, из груди его вырвался душераздирающий вопль «Храааааааааааах!» и кулак его, мелькнув в воздухе, будто пушечное ядро, с оглушительным треском впечатался в дверь возле самого замка. С треском полетели щепки. На лестнице какая-то заспанная женщина в бигуди изумленно вытаращила на них глаза, когда все трое молча продефилировали мимо.

– Что это было? – пролепетала она.

– Полиция нравов, – не останавливаясь, буркнул Доминик. – Плановая операция, мэм.

* * *

А в это самое время Лютер с мальчиком были уже в «Кленах».

Притаившись возле самого крыльца, они подняли головы к одному из окон первого этажа.

– Вот оно, – прошептал Льюис. – Там моя спальня.

– Ты уверен?

– Совершенно, – уверенно ответил мальчик.

– Ладно. Раз так, сейчас попробую подсадить тебя, – кивнул Лютер, – но вначале давай-ка снова вернемся к условиям нашего соглашения, идет? Ты ни единой живой душе не обмолвишься о том, где ты был в последние дни…

– Ладно, – согласился Льюис.

– …и никогда не станешь рассказывать, у кого был, понял?

Ты нас не видел, мы тебя не видели, идет?

– О'кей, – не стал спорить Льюис. – Послушайте, я бы и так не стал этого делать. К тому же мы с Идой подружились. Она – мой друг, понимаете?

– А я? – задетый за живое, спросил Лютер.

– Вы?! – хмыкнул Льюис.

Покачав головой, он водрузил ногу на подставленные ладони Лютера, вскарабкался на подоконник и легко спрыгнул вниз.

* * *

Прижав к уху телефонную трубку, Боццарис то и дело повторял «угу». Он висел на телефоне с той самой минуты, как, обменявшись рукопожатием с Нюхалкой, провел его в свой кабинет.

Невольно, просто по старой привычке прислушиваясь к разговору, Нюхалка в конце концов решил, что, скорее всего, звонят из полицейской лаборатории. Наверное, так оно и было, поскольку, кроме бесконечных «угу», лейтенант задал только один-единственный вопрос: «А что насчет пятен спермы?» – и снова посыпались «угу». Наконец он кивнул:

– Ладно, – пробурчал Боццарис, – вы с этим еще поработайте, а завтра утром я загляну, тогда и поговорим, – и бросил трубку на рычаг. – Прости, что заставил тебя ждать, Нюхалка, – сказал он, – но дела есть дела, ты же понимаешь. Не город, а сплошная клоака. Все насквозь прогнило, все куплены снизу доверху. Вот и приходится крутиться. А преступления ведь не выбираешь, верно? – Лицо лейтенанта расплылось в широкой улыбке.

Поставив локти на стол, он сцепил пальцы в замок и удобно устроился, положив на них подбородок. – Ну вот, теперь я тебя слушаю, – объявил он. – Так что это за тяжкое преступление, о котором ты собирался мне рассказать?

– А ваше предложение… насчет двадцати пяти долларов? Оно пока что остается в силе? – поинтересовался осторожный Нюхалка.

– Конечно!

– Речь идет о похищении ребенка!

Боццарис широко открыл глаза и удивленно присвистнул.

– Да ну? И кого же похитили?

– Сынка Кармине Гануччи.

С губ Боццариса сорвался протяжный свист. Вот уже второй раз за последние несколько дней с ним случалось одно и то же: достаточно было только упомянуть это имя, как приятный запах новеньких, хрустящих долларов защекотал ноздри и ударил в голову. В горле вдруг отчаянно запершило, и лейтенант с трудом подавил в себе желание раскашляться. И не только потому, что похищение сына самого Гануччи уже само по себе было событием весьма и весьма значительным – лейтенант прекрасно знал, что в этом случае сумма выкупа должна была стать почти астрономической. Просто похищение с целью выкупа, Да еще ребенка, само по себе было величайшим злом. А лейтенант был глубочайшим образом убежден в том, что борьба с этим самым злом и есть его основная, более того – святая обязанность. Более того, такой же обязанностью он считал и необходимость завладеть деньгами, коль скоро они получены нечестным путем, ведь даже ребенок знает, что грязные деньги никогда не расходуются на добрые дела, а, стало быть, в будущем послужат лишь тому же злу.

Корни, вдруг пришло ему в голову. Обрубите корни, выдерните из земли, выбросите прочь, и только тогда погибнет могучее древо коррупции. Только после этого другое дерево, олицетворявшее в глазах Боццариса его любимое детище – специальный пенсионный фонд для ушедших в отставку полицейских, станет могучим и прекрасным. Только тогда оно сможет безбоязненно расправить свои ветви, протянуть их к щедрому летнему солнцу… и, может быть, начнет плодоносить куда раньше, чем все рассчитывали.

– Да, – кивнул Боццарис, – эти сведения стоят двадцати пяти долларов.

– Спасибо, – скромно потупился Нюхалка.

– Ты – хороший парень и классный работник, – продолжал Боццарис, выдвигая верхний ящик письменного стола.

– Спасибо, – повторил Нюхалка.

– Надеюсь, ты ничего не имеешь против долларовых купюр?

– Ничуть. Меня это вполне бы устроило. Большое спасибо, – кивнул Нюхалка.

– Дело в том, что за последний месяц мы по всему городу насобирали таких чертову бездну, – продолжал Боццарис. Закрыв ящик, он протянул Нюхалке пачку смятых долларовых бумажек.

– Спасибо, – расчувствовался Нюхалка.

Взяв всю пачку, он машинально принялся их пересчитывать, и вдруг что-то привлекло его внимание. Он бросил осторожный взгляд на один из банкнотов, растерянно поморгал, протер глаза и всмотрелся повнимательнее. Со смятого доллара на него насмешливо косил глазом генерал Джордж Вашингтон.

– Спасибо, – кисло сказал Нюхалка, с тоской подумав про себя, что зло никогда не вознаграждается.

* * *

А в гостиной «Кленов» Нэнни удивленно разглядывала мужчину с черным нейлоновым чулком на голове, гадая про себя, долго ли еще ей удастся удерживать его здесь. Она уже, вежливо извинившись и сославшись на какой-то наспех выдуманный предлог, четыре раза выходила, торопливо бегала на кухню и оттуда звонила Бенни Нэпкинсу. И каждый раз натыкалась на Жанетт Кей, которая, опять услышав в трубке голос Нэнни, злилась все сильнее. Нэнни не понимала, в чем дело. Она и не подозревала, что по телевизору идет очередная серия «Ночи в пятницу» и что ее звонки по какой-то нелепой случайности совпадают с самыми волнующими сценами.

А Артур Доппио в этом идиотском чулке на голове чувствовал себя на редкость мерзко. И лишь мысль о том, что ради пятидесяти тысяч долларов стоит немножко и помучиться, удерживала его на месте. Украдкой наблюдая за Нэнни, он в свою очередь гадал, когда же проклятая гувернантка наконец перестанет мельтешить перед глазами и перейдет к вопросу о деньгах. А та, вместо того чтобы заняться серьезным делом, только теребила его дурацкими расспросами о мальчишке, все пыталась выведать, где он сейчас, да то и дело куда-то выбегала.

– Простите, – немного смущенно в который раз пролепетала Нэнни и чуть ли не бегом выскочила из комнаты, хлопнув дверью.

Озадаченный Артур немного подумал и в конце концов пришел к выводу, что у девчонки, должно быть, расстроился желудок.

* * *

– Вы не могли бы ехать немного побыстрее? – недовольно буркнул Бенни, обращаясь к таксисту. – У меня самолет в десять. Я боюсь опоздать.

– У вас еще куча времени, – проворчал таксист.

– Но ведь регистрация, по-моему, начинается за час до посадки.

– Они всегда так говорят, – проворчал таксист. – Дерьмо собачье! Только и делают, что вешают людям лапшу на уши!

Какого дьявола вы там будете околачиваться целый час?! Кому это нужно, черт побери?!

– Я думал, мне, – ответил Бенни.

* * *

– Алло! – чуть слышно пролепетала Нэнни в телефонную трубку.

– Его пока еще нет, – недовольно бросила Жанетт Кей. Раздался резкий щелчок, и вслед за ним – длинные гудки. Жанетт бросила трубку.

Нэнни с тяжелым вздохом положила трубку на рычаг, потопталась на месте и нерешительно направилась в гостиную. Выйдя из кухни, она оказалась в коридоре. Чтобы попасть в гостиную, надо было миновать дверь в бывшую спальню Льюиса. Проходя мимо, Нэнни не могла удержаться, чтобы не заглянуть туда. Но то, что она увидела, приоткрыв дверь, заставило ее моментально врасти в пол. На миг Нэнни решила, что сошла с ума, уютно свернувшись калачиком на своей постели, Льюис безмятежно читал очередной комикс. Услышав шорох, мальчик поднял голову.

– Привет, Нэнни, – рассеянно сказал он.

* * *

Доминик вел машину крайне осторожно, все время напоминая себе, что сидит за рулем новехонького «фольксвагена» Бенни в первый раз. Кроме всего прочего, у него никогда не было водительских прав, и сейчас ему меньше всего хотелось бы свалять дурака и на глазах у какого-нибудь копа нарушить одно из бесчисленных правил дорожного движения. Поэтому, услышав за спиной пронзительный вой полицейской сирены, Доминик изрядно струхнул. На мгновение он даже решил: а вдруг Бенни случайно все забыл и обвинил его в краже машины? Но патрульный полицейский автомобиль с включенной мигалкой пронесся мимо, и очень скоро оглушительный вой его сирены стих вдали.

Доминик на мгновение задумался. Что патрульная машина с нью-йоркскими номерами делает здесь, в округе Вестчестер? Но очень скоро выкинул это из головы, правда почему-то сбросив скорость.

– Вы же понимаете, – роясь в чемодане, сказал таможенник, – что все это не более чем самая обычная процедура. Не правда ли, мистер Гануччи?

– Понимаю, – ответил тот.

– Мы часто практикуем выборочный досмотр граждан, которые возвращаются в страну.

– Понимаю, – откликнулся Гануччи.

– Отводим их в служебное помещение, просим раздеться донага и обыскиваем и их самих, и одежду – точь-в-точь как проделали с вами.

– Да, я понимаю, – кивнул Гануччи.

– Особенно если имеются подозрения, что кто-то из них везет с собой героин, или краденые драгоценности, или что-то в этом роде, – продолжал таможенник.

Гануччи раскашлялся.

* * *

– Вон! – взвизгнула Нэнни. – Немедленно убирайтесь! Он дома!

– Кто дома? – в ужасе переспросил ничего не понимающий Артур. – Гану к?

– Мальчик!

– Слава тебе Господи! – благочестиво воскликнул Артур.

– Вон! – И Нэнни повелительным жестом указала ему на дверь.

* * *

Выруливая на подъездную дорожку к особняку Гануччи, Боццарис был вынужден прижаться к обочине, пропуская голубой «плимут» – седан, который только что отъехал от дома. Быстро обернувшись, он бросил беглый взгляд назад, успев заметить силуэт мужчины за рулем.

– Послушай, это ведь нарушение? – спросил он сидевшего за рулем патрульной машины полицейского. Тот был еще совсем новичком, а потому почитал за великую честь возить самого лейтенанта.

– Какое именно нарушение вы имеете в виду, сэр? – почтительно спросил молодой полицейский.

– Водить машину, когда на голове – черный дамский чулок?

– Это что, вопрос на засыпку, сэр? – подозрительно осведомился молодой полицейский.

– Господи, и куда только катится мир и этот чертов город вместе с ним?! – в отчаянии скрипнул зубами Боциарис. Тяжело вздохнув, он покачал головой. – Уже разъезжают повсюду, нацепив чулок на голову, и ничего! Психи чертовы! Нет, думаю, это все-таки нарушение!

– Где прикажете остановить машину, сэр? – осведомился дисциплинированный полицейский.

– Черт! – снова выругался Боццарис. – Разумеется, перед дверью, – процедил он сквозь зубы, – где же еще?!

Выбравшись из машины, он прошел по дорожке к крыльцу и позвонил. Дожидаясь, пока ему откроют, Боццарис задумчиво разглядывал прикрепленную возле двери медную дощечку с надписью «Гануччи», попутно с грустью рассуждая о том, как же все-таки несправедливо устроен мир, если такой прожженный мошенник и гангстер является владельцем великолепного особняка вроде «Кленов». А представители закона, вот как он, к примеру, ютятся в убогом домишке на две семьи где-то на задворках Бронкса.

– Кто там? – спросил из-за двери женский голос.

– Офицер полиции, – буркнул Боццарис. – Будьте так добры, отоприте дверь, мэм.

Дверь широко распахнулась, и на пороге появилась хорошенькая молодая женщина в строгом черном платье с приколотым к нему крохотным ослепительно белым фартучком и с любопытством взглянула на него.

– Что вам угодно?

– Детектив лейтенант Александер Боццарис, – представился офицер, небрежно помахав у нее перед носом своим значком. Тут он вспомнил, что на полицейском жаргоне это называется «блеснуть жестянкой», и с трудом подавил улыбку. – По имеющейся у нас достоверной информации, – начал он, – мы подозреваем, что на территории, принадлежащей мистеру Гануччи, недавно было совершено особо тяжкое преступление. Я прибыл сюда, чтобы провести расследование на месте.

– А что за преступление? – с любопытством спросила молодая женщина.

– Был похищен ребенок, – ответил лейтенант.

– Чепуха! – отрезала женщина.

– По имеющимся у нас достоверным данным, – возразил Боццарис, – во вторник вечером из этого дома был похищен сын мистера Гануччи. Вы позволите мне войти, мэм?

– Я гувернантка мальчика, – представилась молодая «женщина, – а сам он сейчас в постели, читает комиксы.

– Если это правда, – выдавил из себя ошеломленный Боццарис, – могу я увидеть предполагаемую жертву преступления?

– Следуйте за мной, – скомандовала гувернантка.

Боццарис проследовал за ней в дом. Мысли вихрем кружились у него в голове. Только взгляните на это, думал он, взгляните на плоды зла! Богатство, добытое нечестным путем, просто бросалось в глаза на каждом шагу. Нечестивое зрелище, подумал он.

– Льюис, – окликнула гувернантка, – познакомься – это лейтенант Боццарис. Детектив лейтенант Александер Боццарис.

– Добрый день. – отозвался воспитанный Льюис.

– Тебя кто-нибудь похищал? – спросил Боццарис.

– Нет, – покачал головой Льюис.

– Очень хорошо, – кивнул лейтенант, с грустью констатируя, что зло опять торжествует.

* * *

«Фольксваген» Доминика свернул на подъездную аллею, ведущую к «Кленам», когда мимо него пронеслась уже знакомая ему патрульная машина. Издалека заметив синюю мигалку, испуганный Доминик панически шарахнулся в сторону, так что его миниатюрный автомобильчик чуть было не съехал в кювет. Подавив в себе желание укрыться между высоких деревьев и подождать, пока копы проедут, Доминик с трудом заставил себя ехать вперед, поскольку ничуть не сомневался, что любому полицейскому покажется подозрительным, если он, словно затравленный кролик, метнется в рощу. Объехав овальную клумбу перед самым крыльцом, он заглушил мотор и вышел из машины. Уже остановившись возле дверей, Доминик выждал несколько минут, своим чутким ухом вора-домушника пытаясь уловить звуки сирены удалявшейся в сторону города патрульной машины. Наконец она стихла вдали. И только после этого, окончательно убедившись, что опасность миновала, Доминик позвонил в дверь.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Доминик Дигрума, – это было его подлинное имя.

– Минутку, – попросила женщина. Щелкнул замок, и дверь открылась.

– Вы – Нэнни?

– Да. Нэнни – это я, – ответила женщина.

Доминик сунул руку в карман и вытащил пухлый белый конверт.

– Это просил передать вам Бенни Нэпкинс, – пробормотал он. – И еще… он просил вам сказать, что молит Бога, чтобы он помог вам вызволить малыша из лап кровожадного маньяка.

– Спасибо, – улыбнулась Нэнни.

– Рад был помочь, – кивнул Доминик.

Нэнни закрыла дверь. Прижавшись к ней, она затаила дыхание.

Из-за двери доносились шаги Доминика. Она слышала, как под его ногами шуршал гравий, когда он торопливо шел по дорожке к автомобилю. Через некоторое время громко взревел мотор. Скрипнув тормозами, машина развернулась, зашуршали шины, и «фольксваген» унесся прочь. Звук работающего мотора становился все тише, пока наконец окончательно не стих вдали. Нэнни прождала еще несколько минут, чтобы быть полностью уверенной, что он уехал, и только тогда осмелилась заглянуть в конверт.

Глаза ее удивленно расширились. В конверте была толстая пачка денег – никак не менее пятидесяти тысяч долларов.

Кроме денег, в конверте лежал еще билет на самолет до Неаполя и обратно.

Нэнни лукаво усмехнулась.

* * *

Бенни Нэпкинс уже собирался войти в терминал «Алиталии», даже не подозревая, что через несколько секунд ему суждено испытать величайшее потрясение в своей жизни. В мужчине, махавшем рукой в сторону такси, который у него на глазах только что быстрым шагом вышел из здания аэропорта, ему вдруг почудилось что-то страшно знакомое. За ним по пятам семенила женщина с невероятно пышным бюстом и в изящном, строгого покроя платье явно от известного модельера. Вслед за ними носильщик катил тележку, на которой громоздилось не менее дюжины объемистых чемоданов.

Человек этот как две капли воды был похож на Кармине Гануччи.

– Эгей! – завопил он вдруг, заметив остолбеневшего Бенни. – Эй ты, чучело!

Бенни, казалось, прирос к земле. Даже если это не были бы те же самые слова, которые в незабываемом 1966 году он услышал из уст разгневанного Гануччи, когда тот собственной персоной прилетел в Чикаго разобраться с ним, Бенни, после разгрома, учиненного в ресторане его брата, то уж голос этот не смог бы спутать ни с каким другим. В глазах у Бенни помутилось.

И снова, как много лет назад, перед его внутренним взором пронеслись ужасающие картины: его собственное изувеченное до неузнаваемости тело, которое сбрасывают с моста в канал. Страх охватил его с такой силой, что он понял только одно: Ганук дома!

Вероятно, он все-таки каким-то непонятным образом пронюхал о том, что случилось с его сыном!

Вспотев от ужаса, Бенни забормотал молитву святому Иакову и Пресвятой Богородице, молясь о том, чтобы Доминик, упаси Господи, без помех добрался до Ларчмонта и чтобы пятьдесят тысяч долларов наличными были благополучно вручены Нэнни.

С трудом выдавив на лице страдальческую улыбку и покачиваясь на подгибающихся ногах, он подошел к Гануччи, чтобы поздороваться.

– Добрый день! Здравствуйте, миссис Гануччи! Какая встреча! Какими судьбами? А я почему-то был уверен, что вы еще в Италии!

Сделав вид, что не замечает робко протянутую ему руку, Гануччи проворчал:

– А ты что здесь делаешь?

– Лечу в Неаполь, – пролепетал Бенни.

– За каким чертом, интересно знать?

Бенни понизил голос.

– Передать кое-что, – пробормотал он.

– Кому?

– Вам.

– Ну, вот он я, – нетерпеливо буркнул Гануччи. – Валяй, передавай.

Непослушными пальцами Бенни нащупал в кармане второй из переданных ему пухлых конвертов с деньгами, подумав про себя, что будет только справедливо, если пятьдесят тысяч долларов вернутся к их истинному хозяину.

– Спасибо, – проворчал Гануччи, – молодец! – Сунув конверт к себе в карман, он отвернулся от Бенни и оглушительно заорал:

– Такси! г-Машина возникла как из-под земли. Гануччи сунул голову в приоткрытое окно. – За город возите? – спросил он.

– Нет, – ответил таксист.

– Ну конечно возите, – кивнул Гануччи и открыл заднюю дверцу:

– Полезай, Стелла!

А в уже знакомой гостиной, в квартире на Вест-Энд-авеню Лютер налил себе выпить и уселся в любимое кресло за письменным столом. Ему было о чем подумать. Нет, ему чертовски о многом надо было подумать… понять хотя бы для начала, кто разбил в щепки их дверь. Не мог же он, обезумев от желания поскорее доставить мальчишку в Ларчмонт, разнести ее сам?! Впрочем, Бог с ней, с дверью, устало решил он. Консьерж уже поднялся наверх, сокрушенно качая головой, осмотрел разбитую дверь и пообещал, что утром все будет в порядке.

А уже перед уходом посоветовал на ночь заклинивать дверь стулом – никогда ведь не знаешь, что может случиться, да еще когда по ночам на улицы выползает всякое отребье, верно?

Лютер со вздохом глотнул из стакана.

Да, нелепо было бы отрицать, что это необыкновенное приключение так и останется без последствий. Нет, тут было о чем подумать. И Лютер решил, что постарается извлечь из случившегося полезный урок.

– Ты собираешься спать? – окликнула его с порога Ида.

– Да. Чуть погодя, – ответил он, только сейчас заметив, что на ней та самая черная нейлоновая сорочка, которую он лет шесть назад купил жене у «Констэбла».

– Только недолго, – попросила она и, прикрыв за собой дверь, направилась в спальню.

Лютер задумчиво уставился на стакан. Если кто и выиграл в результате этого нелепого происшествия, так только Ида. Он со вздохом покачал головой. Ничего подобного он никогда не видел. Вдруг проснувшийся в ней страстный материнский инстинкт поставил его в тупик. И теперь Лютеру было о чем поразмыслить на досуге. Впрочем, он уже сейчас понимал, что так просто все это не кончится. И даже в какой-то степени смирился с этим.

Оставалось понять, что ждало его впереди. Станет ли вскорости он сам отцом и, охваченный родительскими чувствами, будет так же страстно защищать этого пока еще не родившегося ребенка, как прежде – драгоценное детище своего разума, план похищения?

Даже сейчас Лютер верил в то, что держался замечательно от начала и до конца. Впрочем, он всегда гордился собственным хладнокровием и смелостью, умением с честью выйти из любой неприятности. И так бывало всегда; точно так же умело и ловко Лютер справился бы с чем угодно, не говоря уж о таком пустяковом деле, как сделать Иду матерью.

Отставив стакан, он встал и медленно направился к книжным полкам. Не глядя, привычным жестом протянул руку и нащупал знакомый тяжелый альбом – «Избранные статьи и эссе» Мартина Левина. Раскрыв его, Лютер нетерпеливо перелистал несколько страниц, скользя глазами по строчкам. Наконец взгляд его наткнулся на давно знакомый абзац. Но только сейчас Лютер наконец понял глубинный смысл, заложенный в этих нескольких строках. Как верно, как точно они отображали то, что произошло с ним совсем недавно! И с какой замечательной прозорливостью предсказывали, что ждет его в ближайшем будущем!

«Загадочное обаяние, заложенное в каждом представителе сильного пола, чувствуется здесь особенно отчетливо. Мужество, хладнокровие, стремление пожертвовать собой, милосердие и сострадание, а также прочие добродетели, неизменно остающиеся в тени до тех пор, пока в них не возникнет нужда».

Закрыв книгу, он со вздохом поставил ее на полку и вернулся к столу. Помолчал немного, потом, подняв стакан, встал и, обратившись куда-то вверх, где пребывал его незримый собеседник, громко сказал:

– Тут нам всем есть чему поучиться, верно, Джон? Что скажешь, Мартин? Преступление не всегда бывает наказано.

Одним глотком опрокинув в себя содержимое стакана, он отправился в спальню, где его ждала Ида.

* * *

К тому времени как Бенни вернулся домой и на цыпочках прокрался в квартиру, Жанетт Кей уже спала. Украдкой бросив взгляд на спящую девушку, он бесшумно удалился на кухню сделать себе бутерброд. И застыл на месте. Жанетт Кей терпеть не могла оставлять записки. И все же превозмогла себя – на двери холодильника, прикрепленная к ней магнитной скрепкой в виде маргаритки, красовалась записка, написанная ее почерком. У Бенни появилось нехорошее предчувствие. Взяв ее в руки, он прочел:

«Дорогой Бенни,

Нэнни позвонила еще раз. Просила поблагодарить тебя за труды – мальчик, слава Богу, снова дома. Пожалуйста, не буди меня, поскольку я сейчас не в том настроении, чтобы общаться с такой задницей, как ты, которая не стесняется исчезать из дому на целый день.

С дружеским приветом,

Жанетт Кей».

Ладно, с облегчением вздохнул Бенни, по крайней мере, хоть тут все уладилось. Слава тебе Господи, мальчишка снова дома, а, стало быть, Гануччи не из-за чего сходить с ума. Только разве что из-за вторых пятидесяти грандов. Ладно, подумал Бенни, он подождет до утра, а там попробует разыскать Придурка. Мысль о том, что в эту самую минуту Придурок блаженствует где-то, нежась в мягкой постели посреди всей этой кучи денег, из которых шесть тысяч были его кровными, привела Бенни в ярость.

«Ну да ладно, – решил он, – у меня найдется что сказать этому ублюдку!» Только сначала он возьмет себя в руки, а потом спокойно объяснит этому недоноску, что, хотя мальчик вернулся и все, слава Богу, обошлось, «преступление есть преступление и зависит вовсе не от цепи случайных событий, а от дурных намерений отдельных личностей».

Сделав себе бутерброд, он с наслаждением проглотил его, а потом отправился в постель.

* * *

– Сюрприз! – гаркнул Кармине Гануччи.

– Сюрприз! – вслед за ним звонко пропела Стелла. – Мы дома, мы дома! А где же Льюис?

– У себя в спальне, мадам, – почтительно ответила Нэнни.

– Ох, просто дождаться не могу, когда увижу его! – прошептала Стелла. Торопливо сняв шляпу, она бросила ее на подзерхальник и помчалась бегом в задние комнаты, где была спальня Льюиса.

– Привет, Нэнни, – улыбнулся Гануччи.

– Здравствуйте, мистер Гануччи, – кивнула Нэнни.

– Знаешь, я немало поснимал, пока мы были в Италии, – похвастался он.

– Прекрасно, – улыбнулась она.

– Кармине, – послышался голос Стеллы. – Иди же, поздоровайся с сыном!

Гануччи вышел в коридор и поспешно зашагал туда, где была спальня Льюиса. Стелла, крепко обнимая сына, устроилась на краешке постели. На лице Гануччи расплылась широкая улыбка.

Парнишка, хоть и не был ни капельки похож на Гэри Гранта, с каждым днем все больше напоминал его самого.

– Ну, как ты тут жил без нас, Льюис? – спросил он и ласково взъерошил мальчику волосы. Затем в свою очередь сжал сына в объятиях и от избытка чувств расцеловал в обе щеки.

– Неплохо, папа, – улыбнулся тот. – Жалко, только часы потерял – Да наплевать – махнул рукой Гануччи. – Что за беда?

Другие купим.

– Ты скучал без нас? – перебила Стелла.

– Еще бы! – воскликнул Льюис.

– Да неужели? – лукаво улыбнулась Стелла.

– Ну вот мы и дома наконец, – сказал Гануччи, – и я чертовски этому рад! Стелла, а ну, угадай, чем мне сейчас хочется заняться?

– И чем же, Кармине?

– Проявить и напечатать то, что я снимал в Италии.

– Прямо сейчас?

– Прямо сейчас, дорогая, – поцеловав на прощанье мальчика, он шепнул ему на ухо:

– До завтра, малыш! – и с этими словами вышел из спальни. В коридоре возле кухни он чуть было не столкнулся с Нэнни, которая явно поджидала его. – Нэнни, – сказал он, – я хотел бы напечатать пленки, которые привез из Италии.

– Прямо сейчас? – спросила она – Прямо сейчас. Ты не могла бы пойти со мной в «темную комнату» и помочь мне немного?

– Что ж, с удовольствием, мистер Гануччи, – сказала она, – конечно.

Она последовала за ним, шагая неслышно, точь-в-точь также, как всегда ходил он сам По губам Нэнни скользнула усмешка при мысли о пятидесяти тысячах, надежно спрятанных на самом дне одного из ящиков в ее гардеробе. Лежал там и билет до Неаполя с пересадкой в Риме, который она без проблем смогла бы обменять на билет до Лондона, если жизнь в «Кленах», скажем, вдруг ей наскучит. Да и мадам Гортензия, подумала она лукаво, наверняка примет ее с распростертыми объятиями.

– Кармине! – окликнула его Стелла с верхней ступеньки лестницы – Так ты что же, собираешься заниматься пленками всю ночь?

– Нет, дорогая, – светил он, – напечатаю парочку, и все! – Предупредительно распахнув дверь перед Нэнни, он галантно пропустил ее вперед и шагнул вслед за ней в темноту.

Дети джунглей

Сборник рассказов

Первое обвинение

Он сидел в полицейском фургоне, подняв воротник кожаной куртки. Серебряные заклепки резко выделялись на фоне черной кожи. Ему было семнадцать. Волосы спадали темной копной. Он ходил с высоко поднятой головой. Знал, что у него хороший профиль. Рот — одна упрямая линия, тонкая, словно лезвие складного ножа, готового при малейшей провокации раскрыться, будто надавили на потайную кнопку. Руки глубоко засунуты в карманы куртки, а в серых глазах замерло возбуждение, почти праздничное волнение. Он пытался убедить себя, что у него лишь небольшие неприятности, но ничего не получалось. Он постепенно спускался до отрицания очевидного, словно по спирали, которая медленно вращалась в тумане пережитого: страха, когда фонарик полицейского остановился на нем; слепой паники, когда он бросился бежать; возмущения, когда твердая рука полицейского сомкнулась на рукаве его кожаной куртки; презрения, когда копы заталкивали его в патрульный фургон, а потом упрямства, когда его регистрировали в местном полицейском участке.

Дежурный сержант-ирландец оглядел его с любопытством и в то же время со странным отчуждением во взгляде.

— В чем дело, толстый? — дерзко спросил он. Сержант уставился на него тяжелым взглядом.

— Заприте его на ночь, — последовал его приказ. Он проспал ночь в камере предварительного заключения полицейского участка и проснулся в том же странном возбуждении, пульсирующем в его тощем теле. Из-за этого возбуждения он никак не мог убедить себя в том, что у него неприятности. Неприятности, черт побери! Конечно, неприятности случались и раньше, но тогда он не испытывал ничего подобного. Сейчас совсем другое дело: похоже на праздник. Словно тебя посвятили в какое-то тайное общество в каком-то секретном месте. Его презрение к полиции выросло еще сильнее, когда ему отказали в бритье после завтрака. Ему только семнадцать, но у него росла на удивление замечательная борода. Мужчине же необходимо бритье по утрам, черт побери! Но из-за нереальности происходящего даже борода добавила ему отчаяния, придавая зловещий вид. Что ж, у него неприятности, но неприятности романтические, и он окружал их ореолом лжи, в которую верил сам. Он считал себя каким-то сказочным героем. Его час пробил! Его поймали и посадили за решетку. Ему нужно было бы испугаться, но вместо страха он испытывал лишь странное возбуждение.

В камере с ним находился еще один заключенный, парень, который, как и он, провел ночь в кутузке. Парень этот — явно бродяга, от него разило дешевым вином, но он был единственным собеседником.

— Эй! — сказал он.

Сосед по камере поднял глаза.

— Это ты мне?

— Ага. Что с нами будет дальше?

— Предварительное слушание, сынок, — ответил бродяга. — Это твой первый случай?

— Меня поймали в первый раз, — уточнил он вызывающе.

— Все правонарушители сперва проходят предварительное слушание, — пояснил ему товарищ по несчастью. — Так же, как и совершившие уголовно наказуемые деяния. Ты совершил уголовно наказуемое деяние?

— Ага, — сказал он, надеясь, что его ответ прозвучал достаточно безразлично.

Интересно, за что посадили сюда этого бездельника? За то, что спал на скамейке в парке?

— Ну, значит, тебе придется пройти предварительное слушание. Они соберут сюда своих ребят, чтобы на тебя полюбоваться. Чтобы детективы запомнили твою физиономию на всякий случай. Тебя выведут на сцену, прочитают обвинение, а главный начнет засыпать тебя вопросами. Как тебя зовут, сынок?

— А тебе-то какое дело?!

— Не умничай, придурок, а не то сломаю тебе руку, — пригрозил бродяга.

Он с любопытством посмотрел на бедолагу. Тот был здоровенным парнем, с отросшей щетиной на подбородке и мощными плечами.

— Меня зовут Стиви, — сказал он.

— А я — Джим Скиннер, — представился бродяга. — И когда кто-то дает тебе добрый совет, не хорохорься.

— Ну и какой же будет совет? — презрительно осведомился Стиви, не желая сдаваться окончательно.

— Когда тебя туда приведут, ничего не говори. Будут задавать вопросы, а ты не отвечай. Ты давал показания на месте преступления?

— Нет, — ответил он.

— Хорошо. И теперь не давай. Они не смогут тебя заставить. Просто держи рот на замке и не рассказывай им ничего.

— А чего мне рассказывать? Они и так все знают, — сказал Стиви.

Бродяга пожал плечами и замолчал: хватит метать бисер перед свиньями!..

* * *

Стиви сидел в фургоне, посвистывая в такт шуршанию шин, прислушиваясь сквозь уличный шум к таинственному биению своей крови. Он сидел, окутанный покрывалом собственной значимости, греясь в ее теплых лучах, втайне наслаждаясь. Рядом с ним сидел Скиннер, прислонившись спиной к стенке фургона.

Когда они прибыли в полицейский участок на Центральной улице, их разместили по камерам. Следовало дождаться предварительного слушания, которое должно было начаться ровно в девять. Без десяти девять Стиви вывели из камеры, и полицейский, который его арестовывал, повел его в специальный лифт, предназначенный для заключенных.

— Как тебе нравится работа лифтера? — ехидно поинтересовался он у копа.

Тот угрюмо промолчал.

Они поднялись в просторный зал, где должно было проходить предварительное слушание, прошли мимо каких-то мужчин, сидящих на складных стульях перед сценой.

— Милое собраньице, не так ли? — заметил Стиви.

— Ты что, ни разу не видел водевиля? — ответил ему вопросом на вопрос коп.

Занавески в зале еще не были задвинуты, и Стиви мог все как следует рассмотреть: сцену с микрофоном, свисающим с узкой металлической трубки наверху; ростомеры — четыре фута, пять футов, шесть футов — позади микрофона на широкой белой стене. Он знал, что все сидящие здесь мужчины — детективы, и его чувство собственной значимости вдруг резко возросло, когда понял, что все эти легавые собрались сюда со всего города, только чтобы полюбоваться на него. Позади полицейских была воздвигнута платформа с подобием лекционной кафедры. На кафедре лежал микрофон, а позади стоял стул, и Стиви решил, что там будет сидеть главный коп. Всюду виднелись полицейские в форме, а за столом на сцене сидел мужчина в гражданском.

— Кто это? — спросил Стиви копа.

— Полицейский стенографист, — ответил тот. — Будет фиксировать твои слова для потомков.

Они прошли за сцену. Здесь к ним присоединились остальные подозреваемые в уголовных преступлениях, собранные со всего города. Среди них Стиви заметил одну женщину, но все остальные были мужчины, и он внимательно рассматривал их в надежде перенять манеру поведения, поймать нечто неуловимое в выражении их лиц. Однако все они не слишком были похожи на преступников. Он выглядел гораздо лучше их, и эта мысль доставляла ему видимое удовольствие. Он будет звездой этой маленькой вечеринки. Коп, который его конвоировал, отошел поболтать с толстой теткой, которая, очевидно, тоже была полицейским. Стиви осмотрелся, заметил Скиннера и подошел к нему.

— И что сейчас будет? — поинтересовался он.

— Через несколько минут они опустят шторы, — стал объяснять Скиннер. Потом включат прожектора и начнут предварительное слушание. Прожектора тебя не ослепят, но ты не сможешь видеть лица сидящих тут легавых.

— Да кому нужны их рожи? — возмутился Стиви. Скиннер пожал плечами.

— Когда назовут твое дело, офицер, который тебя арестовывал, встанет рядом с шефом детективов, просто на случай, если тот захочет услышать от него какие-нибудь подробности. Шеф зачитает твое имя и округ, в котором тебя замели. За округом последует номер. Например, он скажет: Манхэттен-один или Манхэттен-два. Это просто номер дела из этого округа. Если ты первый, то получишь номер один, сечешь?

— Ага, — кивнул Стиви.

— Он расскажет легавым, за что тебя замели, а потом произнесет: обвинение предъявлено или не предъявлено. Если в твоем случае обвинение предъявлено, то он не станет задавать много вопросов, потому что не захочет, чтобы возникли противоречия уже сказанному тобою. Если же обвинения не предъявлено, то он начнет засыпать тебя вопросами, как из пулемета. Но ты не должен ему ничего отвечать.

— И что потом?

— Когда он закончит, тебя поведут вниз фотографировать и снимать отпечатки пальцев. А потом отвезут в уголовный суд для окончательного обвинения.

— Так, значит, меня будут фотографировать? — удивился Стиви.

— Угу.

— Как думаешь, тут есть репортеры?

— Кто?

— Репортеры.

— А-а-а. Может быть. Все представители средств массовой информации находятся в здании через дорогу, там, куда подъезжали полицейские фургоны. Тут есть полицейское радио, и они получают сведения сразу по горячим следам на случай, если захотят ее огласить. Возможно, какие-то репортеры тут тоже есть. — Скиннер помолчал и подозрительно взглянул на Стиви. — А тебе-то какое дело? Что ты такого натворил?

— Да ничего особенного, — ответил тот. — Я просто поинтересовался, не попадем ли мы в газеты. Скиннер удивленно посмотрел на него:

— Набиваешь себе цену, что ли, а, Стиви?

— Черт побери, нет! Ты что, думаешь, я не понимаю, что влип?

— Может, ты просто еще не до конца осознал, как сильно ты влип? — покачал головой Скиннер.

— О чем это ты, черт побери?!

— Все не так уж замечательно, как ты думаешь, сынок. Можешь мне поверить.

— Еще бы! Ты на этом деле собаку съел!

— Скажем, немного попробовал, — сухо уточнил Скиннер.

— Конечно, спать на скамейке в парке — большое преступление. Я знаю, что у меня неприятности, не волнуйся.

— Ты убил кого-нибудь?

— Нет, — ответил Стиви.

— Изнасиловал?

Стиви не удостоил его ответом.

— Что бы ты ни сделал, — советовал Скиннер, — и не важно, как долго ты этим занимался прежде, чем тебя замели, делай вид, что с тобой это в первый раз. Сперва признайся, а потом скажи, что не отдавал себе отчета в своем проступке и что больше никогда не будешь. Можешь отделаться условным наказанием.

— Ну да?!

— Конечно. Только потом ни во что не лезь, и все будет в порядке.

— Ни во что не лезть! Ну, парень, и насмешил ты меня! Скиннер крепко схватил Стиви за руку.

— Сынок, не будь дураком, черт тебя подери! Если у тебя и есть шанс выйти сухим из воды, пользуйся им сейчас! Я сто раз выпутывался, а сейчас осечка вышла. Поверь мне, это совсем не пикник! Бросай, пока это не вошло у тебя в привычку!

Стиви сбросил руку Скиннера.

— Да отстань ты! — раздраженно бросил он.

— Кончайте препирательства, — вмешался коп. — Все готово, можно начинать!

— Посмотри на своих соседей, — прошептал Скиннер. — Внимательно посмотри. А потом выпутывайся, как только можешь!

Стиви скорчил гримасу и отвернулся от Скиннера. Скиннер силой развернул Стиви к себе, на его небритом лице застыла гримаса какого-то молящего отчаяния, в покрасневших глазах — немая просьба.

— Сынок, — прошептал он, — послушай меня. Воспользуйся моим советом. Я уже…

— Разговорчики! — снова предупредил их коп. До Стиви вдруг дошло, что занавески опустили и в зале стало темновато. Установилась мертвая тишина, и он надеялся, что его вызовут первым. Он был уже почти в лихорадочном состоянии и не мог дождаться момента, когда его вызовут на сцену. О чем это там разглагольствовал Скиннер, черт бы его подрал! «Посмотри на своих соседей!» У бедняги от страха крыша поехала. Какого черта полиция нянчится со старыми алкашами?

Полицейский в форме вывел на сцену какого-то мужчину, и Стиви немного подвинулся влево, чтобы получше видеть. Он надеялся, что копы не станут запихивать его в задние ряды, откуда ничего не видно. Его коп и женщина в полицейской форме все еще разговаривали, не обращая на него никакого внимания. Стиви улыбнулся, не зная, что его улыбка больше походила на гримасу, и принялся внимательно следить за мужчиной, поднимающимся по лесенке на сцену.

У этого человека были маленькие глазки, и он моргал ими не переставая. На затылке — обширная лысина. Одет он был в морской бушлат и темные твидовые брюки. Глаза у него покраснели, и выглядел он здорово невыспавшимся. Он достал до отметки пять футов шесть дюймов по ростомеру у стены сзади и стоял, пялясь на копов, непрестанно моргая. — Азией, — произнес начальник полиции, Огастус. Манхэттен-один. Тридцать три года. Взяли в баре на перекрестке Сорок третьей и Бродвея с кольтом 45-го калибра. Обвинение не предъявлено. И что ты на это скажешь, Гас?

— Насчет чего? — спросил Азией.

— У тебя было при себе огнестрельное оружие?

— Да, была пушка.

Похоже, Азией только сейчас почувствовал, что стоит с опущенными плечами, — он неожиданно их расправил и встал прямо.

— И где, Гас?

— В кармане.

— И что ты делал с этим револьвером, Гас?

— Просто носил при себе.

— Зачем?

— Послушайте, я не собираюсь отвечать на ваши вопросы, — сказал Азией. Вы подвергаете меня допросу третьей степени. Я отказываюсь отвечать. Требую адвоката.

— Тебе еще представится случай потребовать адвоката, — сказал начальник полиции. — И никто тут не устраивает тебе допрос третьей степени. Мы просто хотим знать, как ты собирался использовать оружие. Ты ведь знаешь, что иметь оружие незаконно, верно?

— У меня есть разрешение на ношение, — сказал Азией.

— Мы проверили в отделе, выдающем разрешения на оружие. Там говорят, что разрешения-то у тебя и нет. Это ведь морской револьвер, верно?

— Угу.

— Что?

— Я сказал: да, морской.

— И как ты собирался его использовать? Зачем ты носил его при себе?

— Мне нравится оружие.

— Почему?

— Что «почему»? Почему мне нравится оружие? Потому что…

— Почему ты носил его с собой?

— Я не знаю.

— Ну, у тебя должна быть очень веская причина для того, чтобы носить при себе заряженный сорок пятый. Револьвер ведь был заряжен, верно?

— Угу, заряжен.

— У тебя есть еще оружие?

— Нету.

— А мы нашли у тебя в комнате тридцать восьмой. Как насчет него?

— Никак.

— Что?

— Тридцать восьмой.

— Объясни, что ты имеешь в виду.

— У него спусковой механизм сломан.

— А тебе нужен был стреляющий револьвер, верно?

— Я этого не говорил.

— Ты сказал, что тридцать восьмой не годится, потому что он не стреляет, верно?

— Ну а какой толк от пушки, если она не стреляет?

— А зачем тебе нужен был стреляющий револьвер?

— Я просто носил его при себе. Я же никого не застрелил, так или нет?

— Нет, не застрелил. А что, хотел кого-нибудь застрелить?

— Конечно, — усмехнулся Азией. — Вынашивал планы.

— И кого же?

— Не знаю, — саркастично ответил Азией. — Все равно кого. Первого парня, который мне встретится! Довольны? Или всех перестрелять! Вас устраивает такой ответ? Я вынашивал планы уничтожения всего человечества.

— Ну, допустим, ты планировал не уничтожение всего человечества, а так, мелкую кражу, а?

— Нет, убийство, — уперся Азией. — Я собирался перестрелять весь город. Что? Теперь довольны?

— Где ты взял оружие?

— На флоте.

— Где?

— На своем корабле.

— Так ты украл револьвер?

— Нет, нашел.

— Значит, кража государственной собственности, верно?

— Я его нашел.

— Когда ты уволился с флота?

— Три месяца назад.

— Работал где-нибудь?

— Нет.

— Где тебя списали на берег?

— В Пенсаколе.[28]

— И ты там украл револьвер?

— Я его не крал!

— Почему ты оставил флот? Азией надолго замялся.

— Так почему же ты оставил флот? — повторил начальник полиции.

— Меня оттуда выперли! — выпалил Азией.

— Почему?

— Так захотели! — заорал он.

— Почему?

Азией не ответил.

— Так почему же?

В темном зале установилась тишина. Стиви внимательно смотрел в лицо Азией, на подергивающийся рот, на его непрестанно моргающие глаза.

— Следующий! — сказал начальник.

Стиви проследил, как Азией прошел через сцену и спустился по лесенке с другой стороны, где его встретил полицейский в форме. Он вел себя достойно, этот Азией. Они немного заболтали его в конце, но в целом он справился неплохо. Что с того, что парень таскал при себе пушку? Он был прав, разве нет? Он же никого не застрелил, к чему вся эта шумиха? Ох уж эти копы! Им просто делать нечего, вот они и рыскают по всему городу в поисках парней, которые таскают при себе артиллерию. К тому же бедняга служил на флоте, вот что интересно! Но он вел себя достойно, даже несмотря на то, что нервничал, и очень заметно нервничал.

Мимо Стиви прошли мужчина и женщина и поднялись на сцену. Мужчина был очень высоким — доставал головой до отметки в шесть футов. Женщина была пониже. Выбеленная блондинка, склонная к полноте.

— Их замели вместе, — прошептал Скиннер. — Поэтому и представляют вместе. Считают, что они обычно работают в паре.

— Как тебе этот Азией? — прошептал в ответ Стиви. — Здорово он обвел этих копов вокруг пальца, не так ли? Скиннер не ответил. Начальник полиции откашлялся:

— Макгрегор Питер, сорок пять лет, и Андерсон Марсия, сорока двух лет. Бронкс-один. Взяли в припаркованном автомобиле в Гранд-Конкорсе. Заднее сиденье машины было завалено предметами, включая чемодан, пишущую машинку, портативную швейную машину и шубу. Обвинения не предъявлено. Так как насчет этого барахла, Пит?

— Оно принадлежит мне.

— И шуба, конечно, тоже.

— Нет, шуба Марсии.

— Вы не женаты, точно?

— Нет.

— Живете вместе?

— Сами знаете! — сказал Пит.

— И как насчет этого барахла? — снова повторил свой вопрос полицейский.

— Говорю же, — набычился Пит, — добро наше.

— А почему оно было в машине?

— Ну… мы… ну… — Мужчина надолго замолк. — Мы собирались на прогулку.

— И куда же?

— Куда? Ну… ну, в…

Он снова замолчал и насупился, а Стиви ухмыльнулся, подумав, что за клоун этот парень! Хотя это представление лучше, чем аттракционы на Кони-Айленде. Этот малый не может соврать, если не пораскинет мозгами часок-другой. А его тупая подружка ему под стать. Ради этого стоило сюда попасть!

— Ну… — сказал Пит, все еще путаясь в словах. — Ну… мы направлялись в… ну… в Денвер.

— Зачем?

— Просто поехали отдохнуть, знаете ли, — сказал он и попытался улыбнуться.

— И сколько у вас было денег, когда вас задержали?

— Сорок долларов.

— Вы ехали в Денвер с сорока долларами?

— Ну, у нас было пятьдесят. Да, у нас было скорее пятьдесят долларов.

— Продолжайте, Пит. Что вы собирались делать с тем барахлом в машине?

— Я же говорю. Мы отправлялись в путешествие.

— Ну и ну! Со швейной машинкой? И много вы шьете, Пит?

— Шьет Марсия.

— Это правда, Марсия?

— Да, — заговорила блондинка высоким пронзительным голосом, — я шью много.

— А шуба, Марсия? Она ваша?

— Конечно.

— На подкладке инициалы «Джи Ди». Ведь это не ваши инициалы, Марсия?

— Не мои.

— А чьи?

— Откуда мне знать! Мы купили манто в скупке.

— Где?

— На Миртл-авеню в Бруклине. Вы знаете, где это?

— Да, знаю. А как насчет чемодана? На нем те же инициалы. И эти инициалы не принадлежат ни вам, ни Питу. Как вы это объясните?

— Мы купили его там же.

— А пишущая машинка?

— Она принадлежит Питеру.

— Вы умеете печатать на машинке, Пит?

— Ну, балуюсь понемножку, знаете ли.

— Мы проверим все это добро по списку украденных вещей. Вам ведь известно, что вещи краденые, не так ли?

— Мы все купили в скупке, — упрямо забубнил Пит. — Если эти вещи и были украдены, мы ничего об этом не знаем.

— Вы тоже ехали с ним в Денвер, Марсия?

— Конечно.

— И когда вы решили туда поехать? Несколько минут назад?

— Мы решили это еще на прошлой неделе.

— Вы собирались попасть в Денвер через Гранд-Конкорс?

— А?.. — не понял Питер.

— Ваш автомобиль был припаркован в Гранд-Конкорсе. Что вы там делали с машиной, набитой крадеными вещами?

— Они не краденые, — возразил Пит.

— Мы ехали в Йонкерс, — вмешалась женщина.

— А я думал, в Денвер.

— Да, но нам нужно было сперва починить машину У нас была какая-то поломка в.. — Она замялась и обратилась к Питу:

— В чем там было дело, Пит? Что у нас сломалось?

Пит долгое время соображал, прежде чем ответить.

— Ну… да… ну… маховик, да! Точно. В Йонкерсе есть гараж, где их хорошо чинят. Эти самые маховики.

— Если вы собирались в Йонкерс, тогда почему остановились в Конкорее?

— Ну, у нас возникли разногласия.

— И какого же рода разногласия?

— Ну, не совсем чтобы разногласия. Просто что-то вроде спора.

— О чем?

— О еде.

— Что?!

— О том, что поесть. Я хотел съесть что-нибудь китайское, а Марсия хотела стакан молока с куском пирога. Поэтому мы никак не могли решить, идти нам в китайский ресторанчик или в кафетерий. Вот почему мы и остановились в Конкорее.

— Мы нашли бумажник в вашем плаще, Пит. Он ваш, верно?

— Нет.

— А чей же?

— Не знаю. — Он помолчал, а потом поспешно добавил:

— В нем не было денег.

— Нет. Но там были документы. На имя некоего мистера Симона Грейнджера. Откуда у вас бумажник, Пит?

— Подобрал на обочине. В нем не было денег.

— Может, и все остальное вы тоже подобрали на обочине?

— Нет, сэр. Купил. — Он помолчал. — Я собирался вернуть бумажник, но позабыл сунуть его в почтовый ящик.

— Были слишком заняты планированием поездки в Денвер?

— Да, так оно и было.

— Когда в последний раз вы честно заработали хоть один доллар, Пит?

Пит ухмыльнулся:

— О, это было около трех лет назад, я полагаю.

— Вот перечень их отсидок, — сказал полицейский. — Марсия, 1938 год уголовное наказание, 1939 год — за сокрытие улик, 1940 год — за хранение наркотиков. Вы все еще на игле, Марсия?

— Нет.

— 1942 год — нарушение общественного порядка, 1943 год — снова наркотики, 1947 год… Достаточно, Марсия? Марсия ничего не ответила.

— Пит, — продолжал главный коп, — 1940 год — попытка изнасилования, 1941 год — отказ от воинской повинности, 1942-й — нарушение общественного порядка, 1943 год — попытка ограбления, 1945 год — сутенерство, 1947 год — нападение с нанесением телесных повреждений, отбыл два года заключения в Оссининге.

— Я никогда не сидел, — сказал Пит.

— Судя по этому документу, сидел.

— Никогда я не сидел, — настаивал тот.

— В 1950 году, — продолжал начальник полиции, — нанесение телесных повреждений несовершеннолетнему. — Он замолчал. — Что можете рассказать нам по этому поводу, Пит?

— Я… ну… — Пит сглотнул. — Мне нечего сказать.

— Неужели вам стыдно? Пит ничего не ответил.

— Уведите их отсюда, — распорядился начальник.

— Видел, как долго он их тут мариновал? — зашептал Скиннер. — Он знает, кто они такие, и хочет, чтобы каждый легавый в городе узнавал их с первого взгляда…

— Пошли, — сказал полицейский, беря Скиннера под руку. Стиви смотрел, как Скиннер карабкается по ступенькам на сцену, и размышлял. Парочка была та еще! А посмотришь на них, никогда и не подумаешь, что они такие мошенники. Ну надо же!

— Скиннер Джеймс. Манхэттен-два. Возраст — пятьдесят один год. Бросил мусорный бак в стеклянную витрину магазина «Одежда» на Третьей авеню. Арестовавший его офицер обнаружил его в магазине с кучей пальто. Обвинение не предъявлено. Все правильно, Джеймс?

— Я не помню, — сказал Скиннер.

— Неужели?

— Помню только, как проснулся утром в камере.

— Не помните, как запустили мусорный бак в витрину?

— Нет, сэр.

— Не помните, как брали те пальто?

— Нет, сэр.

— Но вы ведь делали это, как думаете? Дежурный полицейский нашел вас в магазине с кучей пальто в руках.

— Верю вам на слово, сэр.

— На мое слово можно положиться. Особенно если тебя обнаружили в магазине с полными руками товара.

— Не помню, сэр.

— Вы бывали там раньше, верно?

— Не помню, сэр.

— Чем вы зарабатываете на жизнь, Джеймс?

— Я безработный, сэр.

— И когда вы в последний раз работали?

— Не помню, сэр.

— Вы что-то много чего не помните, верно?

— У меня память плохая, сэр.

— Может быть, ваше личное дело напомнит вам кое-что, Джеймс? — спросил начальник.

— Может быть, сэр. Не могу сказать.

— Прямо не знаю, с чего начать, Джеймс. Вы не были идеальным гражданином.

— Неужели, сэр?

— Наш город не хуже других. Итак, в 1948 году — нападение и ограбление, 1949 год — появление в обществе в непристойном виде, 1951 год — кража со взломом, 1952 год — опять ограбление с нанесением телесных повреждений. Вы не такой уж и простой парень, а, Джеймс?

— Как скажете, сэр.

— Да уж скажу. Так что насчет того магазина?

— Я ничего не помню про магазин, сэр.

— Зачем вы туда полезли?

— Я не помню, как лез в магазин, сэр.

— Э-э-э. А это что еще? — вдруг сказал начальник.

— Сэр?..

— Стоит посмотреть чуть пораньше, а, Джеймс? Вот ваше дело. Запись 1938 года. Обвинение в убийстве первой степени, приговорен к смертной казни.

Все собравшиеся легавые принялись перешептываться. Стиви нетерпеливо подался вперед — ему хотелось получше рассмотреть бездельника, который давал ему советы.

— Так что случилось, Джеймс?

— Где случилось, сэр?

— Вас же приговорили к смертной казни, нет? Как получилось, что вы до сих пор с нами?

— Обратился с апелляцией.

— И вторичного слушания не было?

— Нет, сэр.

— Вам здорово повезло, верно?

— Верно, если вы меня спрашиваете.

— Вам удалось избежать электрического стула, и вы еще обижаетесь на судьбу? Ну, на этот раз закон не промахнется!

— Я плохо разбираюсь в законах, сэр.

— Не разбираетесь, говорите?

— Нет, сэр. Одно знаю, если хочешь поднять на ноги весь полицейский участок, нужно только купить бутылочку дешевого винца и распить ее, не вмешиваясь в чужие дела.

— На себя намекаете, Джеймс?

— Именно этим я и занимался, сэр.

— И вы не помните, как залезли в тот магазин?

— Я ничего не помню.

— Хорошо, следующий!

Скиннер медленно повернул голову и встретился глазами со Стиви. И снова во взгляде была та же безмолвная мольба. Потом он отвернулся и поплелся со сцены, вниз по ступеням в темноту.

Рука копа сомкнулась на бицепсе Стиви. На какое-то мгновение он не понял, в чем дело, но потом до него дошло, что он — следующий. Он стряхнул руку копа, расправил плечи, поднял голову и стал подниматься по лестнице.

Стиви тут же почувствовал себя как бы выше ростом. Он ощущал себя актером, выходящим на сцену, чтобы сыграть по собственному сценарию. Над сценой и темным залом с сидящими в нем копами висела аура какой-то нереальности.

Начальник полиции стал читать о нем информацию, но Стиви ее не слушал. Он смотрел на лампы, которые на самом деле не были такими уж яркими и не слепили его. Неужели у них нет ламп поярче? Почему они не направили на него побольше света, чтобы все могли рассмотреть его, когда он будет рассказывать свою историю?

Стиви сделал попытку всмотреться в лица детективов, но не мог их ясно разглядеть. Он слышал голос главного копа, но не различал отдельных слов, улавливая лишь интонацию. Он посмотрел через плечо, хотел увидеть, до какой отметки ростомера достает, но потом встал, расправив плечи, поближе к подвешенному микрофону, потому что хотел, чтобы все услышали, когда он начнет говорить.

— Обвинения не предъявлено, — сделал вывод полицейский. Последовала продолжительная пауза, и Стиви ждал затаив дыхание.

— Тебя задержали в первый раз, Стиви? — спросил коп.

— А вы не знаете? — съехидничал Стиви.

— Я тебя спрашиваю.

— Да, в первый раз.

— Хочешь рассказать нам все?

— А нечего рассказывать. Вы и так все уже знаете.

— Конечно, но мы хотим выслушать твою версию.

— О чем это вы?

— Расскажи нам все, Стиви.

— Хотите прогреметь на весь штат из-за обыкновенного ограбления? У вас что, времени полно?

— Мы никуда не торопимся, Стиви.

— А вот я тороплюсь.

— Куда, интересно? Куда это ты собрался, сынок? Давай рассказывай.

— Что рассказывать-то? Произошло ограбление кондитерской, только и всего.

— Это ты ее ограбил?

— А это вы еще должны доказать.

— Нам уже известно, что это ты.

— Тогда не задавайте глупых вопросов.

— Зачем ты это сделал?

— У меня кончились сигареты.

— Продолжай, сынок.

— Я сделал это, потому что мне так захотелось.

— Зачем?

— Послушайте, вы поймали меня с поличным, поэтому оставим это, а? Зачем напрасно терять время?

— Мы хотим выслушать все, что ты можешь нам рассказать. Почему ты выбрал именно эту кондитерскую?

— Выбрал, и все! Положил в шапку бумажки и вытянул одну.

— Да неужто? Ты ведь не делал этого, Стиви?

— Нет, конечно не делал. Я выбрал эту кондитерскую, потому что там работает только один старый хрен, и я решил, что это будет плевым делом.

— И во сколько ты вошел в кондитерскую?

— Старикан уже сказал вам об этом, не так ли? Послушайте, я понимаю, что стою здесь, чтобы меня могли как следует рассмотреть. Ладно, смотрите, и давайте покончим с этим.

— Так во сколько, Стиви?

— Я не буду ничего вам говорить!

— За исключением того, что нам уже известно.

— Тогда почему вы хотите услышать это от меня? Десять часов вас устроит? Подходит?

— Немного рановато, так или нет?

— А как насчет одиннадцати? Может, эта цифра подойдет?

— Давай остановимся на двенадцати. Это больше подходит.

— Останавливайтесь на чем хотите, — сказал Стиви, довольный, как он справляется. Им все прекрасно известно, поэтому он может себе позволить покрасоваться, показать, что его на пушку не возьмешь.

— Ты вошел в магазин в двенадцать, верно?

— Если вы так говорите, шеф.

— У тебя было огнестрельное оружие?

— Нет.

— А что было?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Я напугал его до смерти своим пронзительным взглядом, вот и все.

— У тебя был автоматически складывающийся нож, не так ли?

— Вы нашли его при мне, зачем спрашиваете?

— Ты воспользовался ножом?

— Нет.

— Разве ты не говорил старику, чтобы он открыл кассу, иначе ты его порежешь? Разве ты этого не говорил?

— Я не записывал на магнитофон все, что говорил.

— Но ведь ты же угрожал ему ножом! Ты заставил его открыть кассу, приставив ему нож к горлу.

— Думаю, да.

— И сколько денег ты взял?

— Вы же отобрали мою добычу. Разве вы не посчитали?

— Уже посчитали. Двенадцать долларов, верно?

— Я не успел сосчитать. Появились представители закона.

— И когда появились представители закона?

— Когда я уже уходил. Спросите легавого, который меня замел. Он знает, когда.

— Однако кое-что еще произошло, прежде чем ты собрался уходить.

— Ничего не произошло. Я обчистил кассу, а потом смылся. Дал тягу.

— На твоем ноже была кровь.

— Да ну? Я вчера вечером разделывал им цыплят.

— Ты ударил ножом владельца магазина, верно?

— Я? Да я никогда в жизни и пальцем никого не трогал!

— Почему ты ударил его ножом?

— Я этого не делал!

— Куда ты его ударил?

— Я его не трогал.

— Он начал кричать?

— Не понимаю, о чем это вы.

— Ты ударил его ножом. Мы это точно знаем.

— Что за чушь!

— Не умничай, Стиви.

— Разве вы уже этого не знаете? Что вам еще от меня надо, черт побери?!

— Нам надо, чтобы ты рассказал нам, почему всадил нож во владельца магазина.

— А я говорю, что этого не было!

— Он вчера был госпитализирован с шестью ножевыми ранениями в грудь и живот. Что ты на это скажешь, Стиви?

— Оставьте свои вопросы для полицейского участка. Я вам больше ничего не скажу.

— Ты получил свои деньги. Зачем ты ударил его ножом? Стиви ничего не ответил.

— Ты испугался?

— А чего бояться-то? — заносчиво ответил Стиви.

— Ну, я не знаю… Испугался, что он расскажет, кто его ограбил. Испугался, что он начал кричать. Чего ты испугался, сынок?

— Да ничего я не испугался! Я велел старому негодяю держать рот на замке. Ему нужно было меня послушаться!

— А он открыл рот?

— Спросите его.

— Я тебя спрашиваю!

— Да, он не стал молчать. Он начал вопить. Сразу после того, как я обчистил кассу. Идиот чертов, из-за каких-то двенадцати долларов начал вопить как резаный!

— И что ты сделал?

— Велел ему заткнуться.

— А он не послушался?

— Да, не послушался. Поэтому я его ударил, а он все орал. Поэтому… поэтому я и пощекотал его ножичком.

— Шесть раз?

— Я не знаю, сколько раз. Просто… ударил, и все. Ему не нужно было вопить. Спросите его, сделал ли я ему что-нибудь плохое. Давайте, спросите! Он вам скажет. Я и пальцем к нему не прикоснулся, пока он не начал вопить. Пойдите в больницу и спросите его, тронул ли я его пальцем. Давайте, спросите его!

— Мы не можем, Стиви.

— Поче…

— Он умер сегодня утром.

— Он…

На мгновение мысли у Стиви перепутались. Умер? Коп сказал — «умер»?

Теперь зал притих в удивленном молчании. И до этого все слушали его внимательно, но сейчас тишина была какая-то другая, и от этой тишины ему стало вдруг холодно, и он посмотрел на свои ботинки.

— Я… я не хотел, чтобы он умер, — пробормотал Стиви. Полицейский стенографист поднял голову:

— Чего он не хотел?

— Чтобы он умер, — шепотом повторил какой-то полицейский в форме.

— Что? — снова не расслышал стенографист.

— Он не хотел, чтобы он умер! — завопил коп. Его голос эхом отозвался в тишине зала. Стенографист наклонил голову и принялся что-то царапать в своем блокноте.

— Следующий! — сказал начальник полиции. Стиви сошел со сцены. В голове у него было на удивление пусто, ноги почему-то стали свинцовыми. Он прошел за копом до двери, а потом потопал вместе с ним к лифту. Они оба молчали, пока двери лифта не закрылись.

— Для первого дела ты серьезно влип, парень, — сказал коп.

— Он не должен был умирать! — отчаянно крикнул Стиви.

— А тебе не нужно было тыкать в него ножом, — заметил полицейский.

Стиви попытался вспомнить, что говорил ему Скиннер до предварительного слушания, но шум лифта мешал ясно мыслить. Он вспомнил лишь одно слово «соседи», когда лифт опустился в подвал, чтобы Стиви присоединился к ним.

Порочный круг

Все было слишком просто. Замок я открыл почти за десять секунд, а воспользовался-то всего-навсего пилочкой для ногтей! Я вошел в дом с холода, тихонько прикрыл дверь за собой и замер, прислонившись к двери спиной. Я никуда не спешил. Вытащил свой сорок пятый из кармана пиджака и проверил обойму. Потом вставил ее на место. В темноте прихожей раздался легкий щелчок.

Комнаты располагались по обе стороны от прихожей: с одной стороны – кухня, с другой – гостиная и спальни. Я знал расположение дома наизусть, потому что мистер Уильяме раз сто прошелся со мной по плану.

– Это дело стоящее, Мэнни, – приговаривал он. – Настоящее. Сделаешь, можешь считать себя одним из нас. Одним из нас.

Мне это здорово понравилось. Он выбрал для дела именно меня, и я знал, что дело это важное. Он мог бы выбрать любого из парней, но он хотел, чтобы все было сделано как надо, поэтому-то и пришел к Мэнни Коулу, то есть ко мне. И теперь я попаду наверх, тоже стану боссом. Поэтому все должно быть сделано на высоте.

В гостиной темнота, как и предупреждал меня мистер Уильяме. Я спустил свой сорок пятый с предохранителя и ступил на толстый ковер, которым была устлана прихожая. В задней части дома из-под узкой щели под дверью одной из спален пробивался янтарный свет и растекался по ковру тонкой, теплой лужицей. Я медленно прошел через гостиную, мимо спинета[29], стоящего у одной стены, мимо большого, как витрина, окна с задернутыми занавесками. Я прошел прямо к музыкальному центру, покрутил пару секунд ручки настройки, а потом включил его на полную мощность.

В комнате, расплескав тишину дома, завопил ритмичный свинг. Я отрегулировал звук почетче, прислушиваясь к высоким завываниям трубы, прорывающимся через ударные.

Дверь спальни распахнулась, и оттуда вышел Галлахер.

Он был в трусах и майке. Трусы в синюю полоску топорщились у него на толстом животе. Он вразвалку проковылял вперед. Его пальцы-сосиски шарили по стене в поисках выключателя, а на лице было написано удивление. Наконец послышался тихий щелчок, и гостиная наполнилась светом. При освещении он выглядел еще хуже.

По всему лицу у него была размазана помада, и я знал почему, но в данный момент меня это не трогало. Меня занимал только сам Галлахер. Его голубые глазки были широко расставлены и глубоко сидели в складках мясистого лица. Когда он увидел у меня в кулаке сорок пятый, рот у него раскрылся, да так широко, что я даже подумал, как бы у него вставная челюсть не вывалилась. Потом лицо Галлахера побледнело, и его стала бить дрожь, так что жир его дрожал, словно желе.

– Кто.., кто вы такой? – еле выговорил он.

– Меня послал мистер Уильяме, – не удержался я от смешка.

– Уильяме! – вырвалось у него, словно взрыв, и лицо его стало еще бледнее. Он понял, что за этим последует.

– Мистеру Уильямсу не нравится, как вы справляетесь с делами, – сказал я.

Галлахер облизнул губы.

– И что именно ему не нравится?

– Многое, – поведал я. – Например, вчерашнее ограбление мехового магазина. Ему не нравится, когда дела делаются таким образом.

– Эти меха – мои! – заорал Галлахер, стараясь перекричать вой трубы. – И Барт об этом знает!

– А мистер Уильяме говорит, что его, – покачал головой я. Музыка прекратилась, заговорил диктор. Его голос в тишине комнаты звучал довольно странно.

– Итак.., итак.., что вы собираетесь делать?

– Собираюсь убить тебя, Галлахер.

– Ради Бога, мальчик, ты не можешь…

– Еще как могу, – сказал я ему, – как только музыка опять начнется. Если веришь в Бога, молись!

– Послушай, мальчик, ради…

– Галлахер, это моя работа. Как уборка мусора или чистка ботинок. Только и всего. А что касается тебя, то я глух. Понимаешь? Ровным счетом ничего не слышу. Я глухой.

Тут опять по радио стали передавать музыку, и на лице Галлахера отразилась настоящая паника. Он увидел, как потяжелел мой взгляд, развернулся и бросился бежать в спальню. И тогда-то я и нажал на спусковой крючок. Я держал револьвер низко, приподняв дуло, так что пуля должна была уйти чуть вверх.

Первая попала ему как раз над почками, развернула и припечатала к стене. Похоже, он растерялся – не знал, то ли унимать кровь, то ли прикрыться руками. И пока он решал, как поступить, я всадил в него еще пару слив. Они попали ему в лицо, чуть было не оторвав голову.

Он упал на пол, и до того, как он затих, его жиры колыхались еще пару секунд.

Я долго смотрел на образовавшуюся под его головой кровавую лужу. Потом отвернулся.

– Давай выходи! – сказал я.

Из спальни послышалось тихое всхлипывание, но никакого движения не последовало.

– Давай, давай!

Я услышал шлепанье босых ног по ковру, а потом в дверном проеме появилась она. Она накинула на себя халат, и, видимо, в спешке, потому что еще завязывала поясок на талии. Очевидно, халат принадлежал Галлахеру, поэтому не слишком-то прикрывал ее. На кармане были инициалы “Р. Г.”, но сам карман находился совершенно не на том месте. Он располагался где-то справа от ее округлого плеча.

На голове у нее было воронье гнездо из волос угольного цвета, и прядь закрывала ей один глаз. Ее губы носили следы поцелуев, так бывает, когда помада въедается в кожу. Еще несколько минут назад ее взгляд был, возможно, капризным, но теперь в нем стоял лишь страх. Губы ее слегка приоткрылись, глаза быстро стрельнули на сорок пятый, а потом на Галлахера. Она вобрала в себя воздух и отступила на шаг.

Она не сказала ничего, только смотрела на меня с ужасом во взгляде широко раскрытых карих глаз и продолжала отступать назад, двигаясь к кровати. Она чуть было не споткнулась о свои шелковые чулки и белье, кучкой лежавшие на полу. Быстро взглянув вниз, она восстановила равновесие, а потом запахнула на груди халат.

Мгновение колебалась, с трудом сглотнула, и ее рука замерла на полужесте.

– Такого жирдяя, как Галлахер, – заговорил я, качая головой, – нельзя было не пришить. Она смотрела на меня во все глаза.

– Но ты же.., ты еще совсем ребенок!

– Заткнись!

– Послушай, я… Да мне этот Галлахер шел и ехал! Я просто была тут, понимаешь? Я пришла по вызову. Это – моя работа, как ты сказал Галлахеру. Моя.., мой бизнес.

– Конечно, – сказал я, ухмыльнулся и сделал шаг к ней. – Ты боишься, беби?

– Н-н-нет.

– А стоило бы! Стоило бы, черт побери, бояться!

– Малыш, пожалуйста. Я сделаю все, что ты захочешь. Все. Все, что скажешь, малыш. Только…

– Только – что?

– Только… Все, что ты скажешь.

– Хочешь убраться отсюда живой? – поинтересовался я. – Верно?

Она улыбнулась и сделала шаг ко мне, теперь уверенная в себе, в своем теле и в том, что оно ей поможет.

Когда я выстрелил, улыбка все еще была у нее на лице. Я убрал ее быстро и чисто. Одним выстрелом. Пуля попала ей в переносицу. Она умерла еще до того, как упала на ковер.

Быстро и тихо я вышел из дома.

***

Бетти меня не поняла. Не взяла в толк ничего из того, что я ей сказал. Она сидела, держа перед собой газету в левой, а чашку кофе – в правой руке. Пар от кофе поднимался перед ее носом ароматной волной.

Она не понимала и не одобряла этого. Об этом говорил ее рот.

– Когда ты дуешься, у тебя препакостный вид, – сказал я ей.

– Тогда этот препакостный вид у меня будет еще долго, – огрызнулась она.

Бетти была блондинкой почти девятнадцати лет с коротко стриженными волосами, подчеркивающими овал ее лица. У нее зеленые глаза, которые в данный момент метали в меня молнии, и мелкие белые зубки. Ее родители разошлись, когда ей исполнилось семнадцать, и она поступила на работу в деловой части города и сняла себе отдельную квартиру. Она была моей девушкой, а к тому же лакомым кусочком, когда не злилась, как сейчас.

– Послушай, беби… – начал я.

– Не называй меня беби, Мэнни. Не смей!

– Ну какого черта ты хочешь? – Я тоже начал слегка раздражаться. Серьезно, черт побери! С меня хватит!

– Ты прекрасно знаешь, чего я хочу, – огрызнулась она.

– Не знаю и знать не желаю!

Выражение ее лица смягчилось. Такая она мне всегда нравилась. Да и голос ее звучал теперь по-другому.

– Когда этому наступит конец, Мэнни?

– Не понимаю, о чем ты? Она опять вспыхнула гневом.

– Ты прекрасно знаешь, о чем я, черт тебя подери!

– Ладно. Знаю. Это никогда не кончится. Довольна?

– И кто у тебя следующий на очереди? Кого ты собираешься убить?

– Никого, – огрызнулся я. – Я не собираюсь никого убивать. И не убивал никогда. Заруби себе на носу!

Она ударила по газете тыльной стороной руки.

– Этот Галлахер и девушка…

– Я ничего не знаю об этом Галлахере. И я ничего не знаю о его шлюхе, черт побери!

Бетти посмотрела на меня через стол и медленно покачала головой:

– Ну и дурак же ты, Мэнни! Какой же ты дурак!

Я резко встал и так сильно отодвинул стул, что он упал.

– Не хочу слушать этот вздор! Чтоб мне провалиться!

– И куда ты отправляешься? – спросила она.

– Не твое дело! Черт побери!

– К своим дружкам? К своему дорогому мистеру Уильямсу?

– Думай что хочешь! – сказал я ей, хлопнул дверью, вышел на улицу и пошел к “шевроле”, стоящему у обочины.

Я рванул дверцу, чуть было не оторвав ручку, и плюхнулся на сиденье. С такой, как Бетти, разве поладишь, черт возьми! Она не понимает, что через несколько лет я буду ездить уже на “кадиллаке”, что у нас будет все самое лучшее! Она не понимает, что меня тошнит от Броуксвилля, что я хочу быть в первых рядах, хочу наслаждаться славой. Или, может, она думает, что это совсем просто? Стоит подойти к какому-нибудь парню и сказать: “Слушай, мне надо выдвинуться. Дай мне какое-нибудь поручение”.

Конечно, она думает, что так оно и есть!

Черт возьми! В этом мире приходится бороться за все. За твоей спиной всегда ждет другой, готовый попасть на твое место, стоит лишь один раз оступиться. Но я не дам ему такой возможности. Мистер Уильяме выбрал меня. Он поручил мне убрать Галлахера, несмотря на то, что дюжина парней уже потирали руки и облизывались в предвкушении. Уж можете мне поверить!

А она еще и наезжает на меня! Не понимает, что я делаю это ради нас двоих и что Мэнни Коул скоро будет большим человеком, почти таким же влиятельным, как мистер Уильяме.

Я включил зажигание, завел тачку и отъехал с обочины. Она поймет. Когда ко мне денежки потекут, она быстренько запоет по-другому. Как только к нам денежки потекут!

***

Когда я отыскал Терка, тот был под марафетом. Он несколько секунд пялился на меня остекленевшими глазами, а потом в конце концов выговорил:

– Эй, Коул! Как делишки?

Я вспомнил времена, когда Терк был важной птицей в организации. Вспомнил, сколько мне стоило, чтобы приблизиться к нему, и все только для того, чтобы оказаться рядом с мистером Уильямсом. Теперь он уже не такая важная птица.

– Что слышно, Терк? – спросил я.

– Слышал, ты отлично провентилировал Галлахера, – сказал он. – Очень даже неплохо. Я поплевал через плечо.

– Смотри, – сказал я, – а то еще сглазишь!

– Ну что ты, Коул, что ты!

Его глаза снова приобрели сонное выражение. Он уже давно сидит на игле. Мне стало жалко этого неудачника. А ведь когда-то был большим человеком! До того как упала его популярность и до того как он впервые попробовал героин. Теперь он обслуживал попойки, жарил цыплят для больших шишек, когда они того требовали, и все такое прочее. У него на руках следы от внутривенных уколов идут в два ряда, и он уже начал второй ряд на ногах. И на этого парня несколько лет назад я смотрел снизу вверх в восхищении!

А где все? – спросил я.

– А? Что такое, Коул? – Остекленевшие глаза открылись, глубоко запавшие на некогда полном лице.

– Парни где?

– А-а-а. Думаю, у Джула. Точно, играют у Джула.

– Спасибо, Терк.

– Не за что, – вежливо отозвался он, закашлялся и добавил:

– У тебя есть пятерка, Коул? Могу налить пару стаканчиков за пятерку. Я не пробовал дури с ледникового периода.

Я вытащил свой бумажник и открыл его, не давая Терку заметить, что все содержимое моего кошелька составляла пятерка и две бумажки по доллару. Вытянув пятерку, я выложил ее прямо перед ним.

– Вот! Задури себе башку.

– Большое спасибо, Коул. Миллион благодарностей. Еще раз спасибо.

Я оставил его разглядывать пятерку, залез в “шевроле” и направился в берлогу к Джулу. Джул теперь вращался среди шишек, а ведь начинал точно так же, как и я. Мистер Уильяме его тоже жалует. Но с тех пор, как на сцене появился я, Джулу больше не поручают больших дел. Я полагаю, Джулу осталось года два, не больше, а потом – прости прощай! Все время нужно держать ухо востро, а Джул расслабился и дал мне втереться. Поэтому-то карьера Джула уже на закате.

Я припарковал автомобиль между Второй и Третьей улицами и пошел к Джулу пешком. Он все еще живет на широкую ногу, хотя это и несправедливо. Он из ниоткуда, этот Джул. Удивляюсь, как это ему удалось подобраться так близко к верхушке. Я постучал в дверь и увидел один глаз Кэппи, появившийся в щели шириной в десятицентовик.

– А, Коул! – сказал он.

Дверь широко распахнулась, и я вошел в комнату.

– Привет, Кэппи. Как жизнь?

– Комси комса[30], – сказал он и скорчил гримасу.

– Где идет игра? – осведомился я.

– В спальне. Ты играешь?

– Ну, не знаю, – небрежно сказал я. – Ставки большие? Кэппи пожал узкими плечами.

– Я не играю, – сказал он.

Он плюхнулся на стул у двери, а я направился в спальню. Когда я вошел, ребята, сидящие за столом и стоящие рядом, все подняли головы.

– Привет, Коул! Смотрите, парни! Кто к нам пожаловал!

– Как жизнь? Давай рассказывай по порядку!

– Слышал, прошлой ночью тебе пришлось проделать пару дыр!

– Отличная работа, Коул.

И все в этом роде, пока не встрял Джул:

– Мы в карты играем или расточаем приветствия всяким соплякам?

Все ребята заткнулись, словно Джул закрыл им рты ладонью. Я посмотрел на него через стол. Он держал карты тугим веером, и его черные брови были сдвинуты вместе над карими глазами-пуговицами. У него был тонкий нос с горбинкой, а сигара торчала изо рта так, что едва не касалась кончиком его носа. На меня он не смотрел. Он не сводил глаз с карт, пока ребята ждали, что я отвечу.

– В чем дело, Джул? – спросил я.

– Ты же слышал, Коул. Ты мешаешь игре.

– Похоже, я мешаю только одному тебе, Джул. Тогда он поднял глаза, и брови его тоже приподнялись. Неспешно и аккуратно он положил карточный веер на стол.

– Да, – сказал он, – возможно, ты мешаешь только мне одному.

– Ну, ты же знаешь, что делать в таких случаях, Джул.

– И что же, Коул?

– Можешь засунуть свое недовольство себе в…

Он встал из-за стола так быстро, что я не уверен, успели ли часы отсчитать секунду. Он быстро обошел игроков и, протянув свою мощную лапу, схватил меня за лацкан пиджака. Другой рукой он размахнулся и ударил по лицу кастетом. Голова у меня откинулась назад, и тогда он заехал мне в другую скулу.

Этого мне и нужно было!

Я резко ударил Джула кулаком в живот. Ясно, он здорово удивился. Он так удивился, что отпустил мой пиджак и полез было рукой к себе под мышку, как раз в тот момент, когда мой второй кулак обрушился ему в челюсть. Рот у него открылся, и губы выплюнули сигару. Рука у него все еще тянулась к заветному оружию, но я быстренько согнул ногу в коленке и ударил его в сокровенное. Джул сложился пополам, словно автоматический нож с выдвигающимся лезвием, когда нажмешь на кнопку. Я прилично съездил ему кулаком по шее сзади, достаточно сильно, чтобы перебить пару позвонков. Он рухнул вперед, словно пьяный матрос, поцеловал пол, а потом разлегся, и больше ничего в мире его уже не волновало.

Джул вышел из игры.

Я на всякий случай пнул его в ребра ногой. Хотел было сломать парочку, но потом подумал, а вдруг мистеру Уильямсу не понравится, как грубо я с ним обошелся.

– Уберите отсюда эту мразь, – сказал я. – Как вы можете играть с этим вонючкой?

Ребята заржали, а потом кто-то выволок его из спальни. Я уселся за карточный стол и сыграл пару конов только для того, чтобы дать им понять, что в любой день могу сесть на место Джула. Проиграв свои два доллара, я ушел.

***

Через два дня слух об этом происшествии дошел до мистера Уильямса. Мне сказал об этом Терк, и на минуту я подумал, что он под марафетом и несет какой-то бред. Потом я решил, что такое Терку и во сне не могло привидеться, не важно, что он сдвинутый, поэтому я быстренько отправился повидать мистера Уильямса.

Он сидел за большим столом: светлые волосы, бесцветные брови с ресницами и бледно-голубые глаза, взгляд которых пришпиливал тебя к стене.

– Привет, Мэнни, – сказал он. – Пододвигай стул. Я уселся и пробежал глазами по сшитому на заказ костюму, в котором он был, по сверкающему на мизинце перстню, наманикюренным ногтям. Он был главным. Боссом. Шишкой. Он прикурил сигарету от тонкой золотой зажигалки.

– Мелкие неприятности, Мэнни, – сказал он.

– Чем могу вам помочь, мистер Уильяме?

– Да все дело в том, что неприятности-то у тебя, – сказал он и выдохнул дым тонкой струйкой, а потом снова вперил в меня свой взгляд.

– А-а-а, – сказал я невпопад, – вы, наверное, имеете в виду Джула. Я…

– При чем тут Джул! – поморщился мистер Уильяме. – Он получил то, что заслуживает. Я рад, что ты поработал над этим.

– Ну, спасибо. Я…

– Дело в твоей подружке, – сказал мистер Уильяме.

– В моей.., подружке?

– Она была здесь, Мэнни. Только что.

– Бетти? Здесь?..

– Она бросалась угрозами, Мэнни. Сказала, что пойдет в полицию. Сказала, что ее тошнит от того, что ты выполняешь приказы какой-то шишки на ровном месте. – Он помолчал. – Ты тоже считаешь, что я шишка на ровном месте, Мэнни?

– Нет. Нет, мистер Уильяме! Вы уж извините Бетти. Она еще ребенок. Иногда она…

– Нет, Мэнни, – холодно сказал он. – Больше никаких “иногда”. Боюсь, все зашло слишком далеко.

– Что.., что вы этим хотите сказать, мистер Уильяме?..

– Я хочу сказать, что она слишком много болтает. Она заявила, что дает нам неделю, Мэнни. Потом она пойдет в полицию и расскажет им все о Галлахере и той девице. И обо всех остальных.

– Она.., неужели она так и сказала?

– Мне это не нравится. Совсем не нравится. Конечно, навредить она нам не сможет, Мэнни. Ей еще нужно будет все это доказать. Но у меня на тебя большие виды. Ты молод, парень, и ты один из моих лучших ребят. Однако истеричная девица в мои расчеты не входит.

– Я… Мне жаль, мистер Уильяме. Я с ней переговорю. Я…

– Переговоришь? – переспросил он. – Что за чушь! Неужели ты думаешь, тебе удастся ее разубедить?

Теперь он слегка разволновался. Встал и начал шагать по комнате взад-вперед перед столом.

– Если баба начала распускать язык, ее от этого не отучить. Разговорами дела не исправишь.

– Но…

– Если ты хочешь занять престижное место в нашей организации, ты знаешь, что делать. Растолковывать тебе не нужно, я надеюсь.

– Я.., я не понимаю…

– У тебя неделя, Мэнни. После этого твоя барышня откроет рот, и нам придется целый месяц отбрехиваться от полиции. Подобные мелочи выбивают меня из колеи.

– Неделя, – тупо повторил я.

– Плохо, что ты так к ней привязан, Мэнни. Очень плохо. Такие женщины тяжелым жерновом висят на шее мужчины. Если только вовремя не предпринять меры.

Я кивнул и встал. Когда уже дошел до двери, мистер Уильяме сказал:

– Ты можешь стать большим человеком в нашей организации, Мэнни. Настоящим боссом. Подумай хорошенько.

И я хорошенько подумал. Я думал об этом четыре дня, потом пытался поговорить с Бетти. Но мы так ни до чего и не договорились.

– И слушать не хочу, – сказала она. – Либо ты завязываешь с этим своим мистером Уильямсом, либо я иду в полицию. Вот так, Мэнни! С меня хватит!

– У тебя ничего не выйдет, – сказал я. – Беби, мы разбогатеем. Мы переедем отсюда. Мистер Уильяме…

– Я сейчас закричу! – громко предупредила она. – Если только ты еще раз упомянешь об этом мистере Уильямсе, я закричу!

– Беби…

– Заткнись! Заткнись, Мэнни! – Тут она начала плакать, а я никогда не знал, что делать с ревущими девчонками, поэтому оставил ее в одиночестве и пошел побродить по улицам.

Я нашел Терка и купил у него несколько сигарет с марихуаной. Для Терка марихуана означала кокаин. Никакого кайфа он от марихуаны уже не чувствовал, а продавал сигареты только для того, чтобы у него была возможность подставить свои лапы под шприц. Я закурил одну из сигарет, всасывая марихуану губами, смешивая ее с воздухом, чтобы глотнуть побольше. Улица стала длиннее, а дома, казалось, слегка наклонились, но кроме этого, я не почувствовал ровным счетом ничего.

Я закурил еще одну сигарету, докурил ее до мундштука, а потом поворошил в нем карманным ножом с автоматическим лезвием и сделал последнюю, самую крепкую затяжку. Теперь я просто летел по улице и позабыл совсем и о Бетти, и о ее длинном языке. Я словно сидел на большом облаке, а город был игрушечным городишком подо мной. И мне было так здорово. Черт, просто потрясно!

Но это длилось недолго. Ты кайфуешь, сперва тебя сильно забирает, но потом все проходит, и к тебе снова возвращаются старые проблемы. Если, конечно, ты не Терк. Тогда у тебя только одна большая проблема: где достать дурь, которая приносит забвение.

На шестой день я уже знал, что делать.

Вечером она ушла в киношку, а я бродил по улицам, прикидывая и так и эдак. Около одиннадцати я встал на пост в аллее рядом с ее домом. Я знал, по какой дороге она будет возвращаться домой. Армейский сорок пятый лежал у меня в кармане. Он был тяжелым, и моя ладонь вспотела, держа рукоятку из орехового дерева.

Я услышал стук каблучков и понял, что это Бетти, когда она была еще за квартал до меня. Она перешла улицу под светофором, и его свет танцевал в ее волосах, отбрасывающих маленькие искорки. Она шла как королева, расправив плечи, и ее точеные высокие груди топорщились под пальто. Ее каблучки стучали по асфальту, она подходила все ближе и ближе, и я вытащил револьвер из кармана.

Когда она вошла в аллею, я ласково шепотом позвал: “Бетти!"

Она узнала мой голос и оглянулась. Брови ее удивленно приподнялись, а губы слегка раскрылись. Я выстрелил дважды. Только дважды.

Револьвер дрогнул у меня в руке, и я увидел, что пули попали ей прямо в лоб, и она упала не вскрикнув, безо всякого шума. Я не оглянулся. Я перешел аллею и пошел к Восьмой авеню. Выбросил пушку в канализационный коллектор, а потом пробродил по улицам остаток ночи. Это была долгая, очень долгая ночь.

***

Вечеринка была в полном разгаре. Всю ночь я провел рядом с мистером Уильямсом, и он называл меня “мой мальчик”, а все парни ходили и посматривали на меня, и я мог читать их мысли:

"Этот Коул – крутой мужик и большой человек”.

На мне сшитый на заказ костюм, за который я выложил две сотни зеленых. На мизинце у меня перстень с белым прозрачным камнем, и плевать, что я купил его в ломбарде. Вечеринка была классная, все большие боссы присутствовали, и один из них – Мэнни Коул. Все меня боятся и уважают. Даже Джул. Возможно, Джул уважает меня больше остальных.

Обыкновенная шпана отиралась тут тоже, голодная, запавшая на мистера Уильямса, ждущая своего часа кого-нибудь пришить. Ведь именно это могло бы вывести их сюда, наверх. Мистер Уильяме представил мне сопливого нахала по имени Дэвис. Джордж Дэвис или что-то в этом роде. Сказал, что к этому парню стоит присмотреться, что он уже неплохо выполнил несколько поручений. Я внимательно рассматривал сопляка и несколько раз встречался с его столь же пристальным взглядом, и в его глазах мелькал голодный блеск.

Домой я попал не раньше пяти утра. Серый рассвет с ленивой медлительностью выползал за грань ночи.

Я стоял на кухне в своей погруженной в тишину квартире. Теперь у меня были деньги, чтобы переехать отсюда, но все как-то времени не находилось. Я отодвинул занавеску и посмотрел на крыши домов, как обычно делал в те давние времена, когда Бетти приходила навестить меня. Когда мы с ней были моложе. Когда Бетти была еще жива.

В квартире зябко. Холод проникал сквозь мою кожу, стыл в моих костях. Я отпустил занавеску, подошел к телефону и открыл блокнот. Я записывал только важные номера, еще когда сам был таким же сопляком, как Джордж Дэвис, если только этот номер принадлежал какому-нибудь парню наверху.

– Алло? – отозвался усталый голос, совсем не похожий на голос большой шишки.

– Привет, Терк, – сказал я. – Это Мэнни Коул.

– О, здравствуйте, мистер Коул! Как поживаете? Чем могу быть полезен?

Я криво ухмыльнулся.

– Терк, пришли мне девчонку. Мне одиноко, Терк.

– Девчонку? – переспросил Терк. – Ну, конечно, мистер Коул. Какую предпочитаете?

Опять “мистер Коул”. Моя кривая ухмылка превратилась в широкую улыбку.

– На твое усмотрение, Терк. Ты знаешь, какие мне нравятся.

– Конечно, мистер Коул. Будет сделано.

– Терк, случайно…

Но на другом конце линии раздался щелчок, и я понял, что он уже повесил трубку. На самом деле мне нечего было ему сказать, просто хотелось с кем-нибудь поговорить. Я медленно положил трубку на рычаг.

В квартире тихо, очень тихо. Я прошел в спальню и встал у туалетного столика, смотря на фотографию Бетти в рамочке. Я долго на нее смотрел.

Потом подошел к телефону и уселся рядом с ним, раздумывая, кому бы позвонить, чтобы поговорить. Прикурил сигарету и уставился на ее тлеющий кончик.

Я знал, с кем мне хотелось поговорить.

Я выбросил ее из головы и принялся размышлять о другом, подумал о Джордже Дэвисе, сопляке, который поедал меня глазами на вечеринке. А затем подумал обо всех этих парнях, бросавших на меня горящие взгляды, смотревших как голодные волки. Юнцы, готовые пойти на убийство, готовые на все.

Я долго о них размышлял.

Зазвонили у двери – это пришла девчонка. Я знал, что это она, и никто другой, однако мне потребовалось довольно много времени, чтобы открыть дверь. И когда я ее открыл, то правой рукой держался за сорок пятый, лежащий у меня в кармане. Я весь вспотел, но не от испуга.

Я вспотел от мысли, что мне еще тысячу раз придется открывать дверь и днем и ночью…

И однажды мне придется открыть дверь вовсе не улыбающейся девушке.

«Маленькое» убийство

Ее личико было маленьким и пухленьким, глазки голубые, невинные и круглые, но они уже ничего не видели. Она лежала на деревянной скамейке, и одна ручка неловко подвернулась под тельце.

Пламя свечей у алтаря трепетало и отбрасывало танцующие тени на ее личико. Она была завернута в выцветшее розовое одеяльце, а на бескровном горлышке отчетливо проступали сизые синяки, свидетельствовавшие о том, что ее задушили.

Ее ротик открылся, и были видны два крошечных зубика. Третий только что начал прорезываться.

Ей было явно не больше восьми месяцев.

Церковь казалось тихой и огромной. Сквозь витражи окон пробивался утренний солнечный свет. Пылинки порхали в длинных косых лучах солнечного света, а у другого конца церковной скамьи высилась темная мрачная фигура отца Бэррона. Солнце касалось его волос ангельским поцелуем.

– Вы нашли ее именно в таком положении, святой отец? – спросил я.

– Да. Именно в таком.

Карие глаза священника ярко выделялись на мелово-бледном лице.

– Я к ней не прикасался.

Пэт Траверс почесал подбородок, встал и сунул руку за блокнотом в заднем кармане брюк. Губы у него сложились в твердую прямую линию. У Пэта трое своих детей.

– Во сколько это было, святой отец?

– Около половины шестого. Месса у нас в шесть, и я пришел проследить, подготовлен ли алтарь. Понимаете ли, наши мальчики, прислуживающие у алтаря, ходят в школу и обычно появляются в самый последний момент. Обычно я лично готовлю алтарь.

– Церковного сторожа нет?

– Как же, у нас есть сторож, но он появляется каждое утро к восьми. По воскресеньям приходит немного раньше.

Я кивнул, а Пэт в это время что-то строчил в своем блокноте.

– Как вы ее нашли, святой отец?

– Я прошел через церковь, чтобы открыть двери. Увидел что-то на скамье, и я.., ну, сначала я подумал, что это сверток, который кто-то позабыл. Когда я подошел поближе, то увидел, что это.., это младенец.

Он глубоко вздохнул и покачал головой:

– Двери были заперты?

– Нет. Нет, они никогда не запираются. Вы же знаете, это – Божий дом. Они были просто прикрыты. Я шел, чтобы их открыть. Обычно я их открываю утром, перед первой мессой.

– И они остаются незапертыми всю ночь?

– Да, конечно.

– Понятно. – Я снова посмотрел на малышку. – Вы ведь.., вы ведь не знаете, кто она, не так ли, отец? Отец Бэррон снова покачал головой.

– Боюсь, что нет. Не исключено, что ее здесь крестили, но, знаете ли, все младенцы на одно лицо. Если бы я видел ее каждое воскресенье, тогда другое дело. Но… – Он беспомощно развел руками.

Пэт кивнул, не сводя глаз с мертвой малышки.

– Мы пришлем ребят сделать фотографии и снять отпечатки пальцев, святой отец. Надеюсь, вы не станете возражать. К тому же придется очертить мелом скамью. Это не займет много времени. А труп мы заберем как можно скорее.

Отец Бэррон бросил взгляд на мертвую малышку, потом перекрестился и произнес:

– Да благословит Господь ее душу! В участке мы подготовили рапорт, а потом заказали кофе. Пэт к тому времени уже проинструктировал ребят, которые будут снимать отпечатки и делать фотографии. Нам же оставалось только ждать, пока они закончат, а также результатов вскрытия трупа.

Когда на моем столе зазвонил телефон, я потягивал горячий кофе. Снял трубку с рычага и сказал:

– Левине слушает.

– Дейв, не зайдешь ко мне на минутку? Это лейтенант.

– Конечно, – сказал я ему.

Я поставил чашку, сказал Пэту, что скоро вернусь, и направился к кабинету Скиппера.

Он сидел за столом и держал в руках наш рапорт. Когда я вошел, он поднял от него глаза и произнес:

– Присаживайся, Дейв. Черт знает что, верно?

– Ага, – согласился я.

– Я постараюсь, чтобы это не попало в газеты, Дейв. Если попадет, то каждая сердобольная мамаша будет нам названивать. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Вы хотите, чтобы все было сделано быстро.

– Не просто быстро, а чертовски быстро! Я снимаю с дел еще шестерых на помощь вам с Пэтом. Я не буду просить помощи у других полицейских участков, потому что чем больше слухов, тем быстрее об этом разнюхивает пресса. Надо, чтобы все было сделано тихо и без шума, а кроме того – быстро. – Он замолчал, покачал головой и буркнул себе под нос:

– Черт знает что!

– Сейчас мы ждем, когда привезут тело, – сказал я. – Как только получим бумаги, возможно, сможем…

– А ты-то сам что думаешь?..

– Удушение. Я об этом писал в рапорте.

Лейтенант взглянул на листок в своей руке и буркнул:

– М-да… – А потом добавил:

– Пока ждешь, лучше бы занялся проверкой списков пропавших.

– Этим сейчас занимается Пэт, сэр.

– Ладно, ладно. Ты сам знаешь, что делать, Дейв. Просто найди разгадку этого дела, и побыстрее.

– Мы сделаем все, что в наших силах, сэр.

Он откинулся на спинку своего кожаного кресла.

– Крошечная малышка, да? – Он покачал головой. – Что за черт! Что за черт! – Он, не переставая, качал головой, просматривая рапорт, потом бросил бумагу на стол, сказал:

– Вот те ребята, с которыми вы будете работать.

И вручил мне напечатанный список с фамилиями.

– Всего хорошего, Дейв. Жду результатов.

– Постараюсь не обмануть ваших ожиданий, сэр.

***

Когда я вернулся, у Пэта на столе уже лежал список пропавших. Я быстренько пробежал его глазами. Здесь числились дети более старшего возраста, к тому же прилагались заявления отчаявшихся мамаш, которым в первую очередь не мешало бы следить за своими чадами получше.

– А это что такое? – осведомился я, указывая пальцем на звонок, зарегистрированный в восемь пятнадцать.

Некая миссис Уилкес сообщала, что оставила своего малыша в коляске, а коляска пропала.

– Ребенок нашелся, – сказал Пэт. – Просто ее старшая дочь повезла его на прогулку. Тут не за что зацепиться, Дейв.

– Скиппер ждет от нас быстрых действий, Пэт. Снимки еще не сделали?

– Как же, вот! – Он показал на стопку глянцевых фотографий у себя на столе.

Я взял их. Малышка со всевозможных ракурсов, и среди всех фото пара неплохих снимков ее личика. Я бросил фотографии на свой стол, и они рассыпались веером. Потом набрал номер лаборатории. Голос Капуто я узнал тотчас же.

– Что хорошего, Каппи?

– Это ты, Дейв?

– А кто же?

– Ты спрашиваешь о малышке?

– Ага.

– Парни притащили уйму всего. На скамье столько отпечатков, Дейв!

– Ничего подходящего?

– Я сейчас их просматриваю. Если найду что-нибудь, дам тебе знать.

– Ладненько. Сделайте отпечатки ступней малышки и начинайте их рассылать в каждую больницу штата.

– Хорошо. Хотя, если она родилась в другом штате, это мало что нам даст.

– Может, повезет… Давай запускай и не забудь предупредить всех, что мы ждем немедленного ответа.

– Я позабочусь об этом, Дейв.

– Вот и замечательно, Каппи. Нам пригодится любая информация, какую только сумеем извлечь. Поэтому…

– Сделаю все, что в моих силах.

– Спасибочки. Дай мне знать, если найдешь что-нибудь.

– Дам. Пока, Дейв. Приступаю к работе.

Он повесил трубку, а я откинулся в кресле и закурил сигарету. Пэт взял одну из фотографий малышки и вперил в нее угрюмый взгляд.

– Когда его поймают, ему следует оторвать все…

– Он сядет на электрический стул, – сказал я. – Будь уверен.

– Я сам поверну выключатель. Лично. Только попроси. Только попроси, и я сам, своими руками сделаю это! Я кивнул:

– Одна неувязочка, Пэт…

– Какая еще?

– Его нужно сперва поймать.

***

Когда я зашел к доку Эдвардсу, малышка лежала распростертая на длинном белом столе. Тело было прикрыто простыней, а док был занят тем, что строчил отчет. Я заглянул ему через плечо.

"Полицейское управление города Нью-Йорка

Дата: 12 июня 1953 года

От: Дежурного офицера Чарльза Р. Брэндона, 77-й участок

Кому: Главному мед, эксперту

Предмет: Смерть младенца женского пола (неидентифицированного)

Представьте информацию по перечисленным ниже пунктам в связи со смертью вышеназванного.

Тело найдено: 12 июня 1953 года в церкви Св. Девы по адресу: Бэнсон-авеню, 1220, Бронкс, Нью-Йорк

Проведено ли вскрытие или первичный осмотр: да

Кем: Доктором Джеймсом Л. Эдвардсом, в морге больницы Фордхама

Когда: 12 июня 1953 года

Где: Округ Бронкс

Причина смерти: сломана шея”.

Доктор Эдвардс поднял глаза от пишущей машинки.

– Ничего хорошего, Дейв.

– Да, совсем ничего хорошего.

Я увидел, что он приготовился вписывать в графу “Результат химического анализа”.

– Ничего нового?

– Не разбежишься. Следы высохших слез на лице. Следы мочи наживете, ягодицах и гениталиях. И еще следы присыпки. Вот и все.

– Время смерти?

– Я полагаю, около трех. Вчера ночью.

– Угу.

– Хочешь знать, что я думаю?

– Еще бы!

– Кому-то не понравилось, что младенец нарушает его сон. Я лично так думаю. Я кивнул:

– Кому понравится, когда нарушают его сон, док? А что это за присыпка? Это нормально?

– Естественно. Многие матери этим пользуются. В основном от небольшого раздражения. Сыпь от пеленок, и все в этом роде.

– Понятно.

– Дело не слишком трудное, Дейв. Ты еще не установил, кто эта малышка?

– Мы сейчас над этим работаем.

– Ну, желаю удачи!

– Спасибочки.

Я развернулся, чтобы уйти, а док Эдвардс принялся долбить по клавишам пишущей машинки, заполняя отчет о вскрытии мертвой девочки.

В участке меня поджидали хорошие новости. Пэт бросился ко мне с улыбкой от уха до уха и с плотным листом бумаги в руках.

– Вот счастливый билетик, – сказал он.

Я взял бумагу. Это была фотокопия свидетельства о рождении.

Госпиталь военно-морских сил Сент-Албанс, Нью-Йорк

СВИДЕТЕЛЬСТВО О РОЖДЕНИИ

Настоящим удостоверяю, что Луиза Энн Драйзер родилась у Элис Драйзер в вышеназванном госпитале в 16 час 15 мин в 10-й день ноября 1952 года

Вес 7 фунтов 6 унций

В присутствии нижепоименованных свидетелей данное свидетельство было выписано и удостоверено их подписями и печатью госпиталя

__________________________________________

(подпись, должность)

М.П.

Грегори Фриман, лейтенант 2-го ранга, морская пехота военно-морских сил США

(штатный врач госпиталя)

Фредерик Л. Манн, капитан, морская пехота военно-морских сил США

(командир части Военно-морских сил США)

– А вот что еще у них есть, – сказал Пэт, вручая мне еще одну фотокопию.

Я быстро пробежал ее глазами. Это была оборотная сторона свидетельства о рождении.

Отпечатки младенца (служат для идентификации личности)

Отпечаток левой стопы

Отпечаток правой стопы

Пол младенца: женский

Вес при рождении: 7 фунтов 6 унций

Данное Свидетельство о рождении следует хранить как ценную бумагу, необходимую в будущем для:

1. Определения родственных связей

2. Установления возраста при поступлении в школу

Далее приводилось еще несколько веских причин для хранения свидетельства о рождении в потайном месте, а потом шла следующая запись:

Официально зарегистрировано по адресу: Арчер-авеню, 148-15, Ямайка, L.I., Нью-Йорк

______________________________________________________________

Отпечаток большого пальца левой руки матери

Отпечаток большого пальца правой руки матери

– Элис Драйзер, – сказал я.

– Это мамаша. Отпечатки и все такое. Я уже послал копию Каппи, чтобы сверить с теми отпечатками, которые они сняли с церковной скамейки.

– Замечательно. Выбери одного из парней из списка, который дал нам Скиппи, Пэт. Прикажи ему разузнать все, что можно, об Элис Драйзер и ее муже. В госпиталь военно-морских сил обычно кладут моряков или их родственников, верно?

– Ага. Во всяком случае, нужно иметь доказательство своей причастности к военно-морским силам.

– Замечательно. Найдите последний адрес этого парня, и мы попробуем отыскать женщину или их обоих. Разузнайте все, что можно, ладно?

– Ладно. Только зачем привлекать еще кого-то? Я и сам могу этим заняться.

– Нет. Я хочу, чтобы ты проверил телефонный справочник, не числится ли там Элис Драйзер. А я тем временем займусь одеждой младенца.

– Ты будешь в лаборатории?

– Ага, звони туда, Пэт.

– Ладно.

***

Когда я пришел в лабораторию, Капуто уже раздел ребенка и прицепил к одежде ярлычки.

– Ты не много извлечешь информации, – сказал он мне.

– Не повезло, а?

Он протянул мне розовое одеяльце:

– “Блэк ривер миллз”. Звучное имя. Продукцию этой фирмы можно купить в любом магазине розничной продажи, Он взял крошечный розовый свитерок с перламутровыми пуговицами.

– “Тодолерс инкорпорейтед” – то же самое. На носочках Вообще нет этикетки. Распашонка от Гилмана, здесь, в городе. Это самый большой универмаг в мире, поэтому можешь представить, сколько такого товара они продают там каждый день. Хлопчатобумажные ползунки куплены там же.

– Башмачков не было?

– Не было.

– А что насчет пеленки?

– А что насчет пеленки? Пеленка как пеленка. Этикетки нет. У тебя есть дети, Дейв?

– Один.

– Ты когда-нибудь видел пеленку с этикеткой?

– Не могу припомнить.

– Если вспомнишь, значит, ребенка туда еще не заворачивали. По пеленкам обычно ни черта не узнаешь, Дейв.

– А может, эта из прачечной?

– Может. Попробуй проверь.

– Безопасные булавки?

– Две. Никаких зацепок. Похожи на обычные, за пять долларов и десять центов.

– Никаких отпечатков?

– Есть. На булавках смазанные отпечатки, но на кнопке ползунков имеется отличный отпечаток большого пальца.

– Чей?

– Соответствует правому большому пальцу на присланной фотокопии. Принадлежит миссис Драйзер.

– Угу. Ты сверил ее отпечатки с теми, что сняты с церковной скамьи?

– Ничего, Дейв. Во всяком случае, там ее отпечатков нет.

– Ладно, Каппи. Большое спасибо. Каппи пожал плечами.

– Мне за это платят, – сказал он. В коридоре я встретился с Пэтом, который шел в лабораторию за мной.

– Что стряслось?

– Я звонил в госпиталь военно-морских сил. Там мне дали последний адрес этого парня. Его зовут Карл Драйзер. Жил в доме 831 на Западной Двести семнадцатой улице в Бронксе, когда родился ребенок.

– И какое отношение он имеет к военно-морским силам?

– Служил писарем, работал в деловой части города на Черч-стрит. Жил с женой, получил назначение. Сам знаешь, как это бывает.

– Угу. И что дальше?

– Я послал Арти проверить адресок. Он уже должен был бы позвонить.

– А что с морячком?

– Я позвонил в контору на Черч-стрит, поговорил с начальником. Капитаном… – он сверился с клочком бумаги, – с капитаном Тибетом. Этот Драйзер работал там в прошлом ноябре. Назначение получил в январе на борт “Ханфилд-00-981”, приписанного к военной верфи в Бруклине и вышедшего в поход пятого января того же года.

– И где он теперь?

– В этом-то и загвоздка, Дейв.

– Какого рода?

– “Ханфилд” затонул у Пхеньяна в марте.

– О!..

– Драйзер числится в списке без вести пропавших.

Я ничего не сказал, только кивнул и ждал продолжения.

– Миссис Драйзер была послана телеграмма на адрес в Бронксе. Военно-морская канцелярия утверждает, что телеграмма была доставлена адресату и Элис Драйзер расписалась в ее получении.

– Давай подождем звонка Арти, – предложил я. Мы заказали себе еще раз по кофе и стали ждать. Пэт проверил телефонный справочник, но ни Карла, ни Элис Драйзер в нем не числилось. В свой список, который получился длиннее моей руки, он занес всех Драйзеров в городе.

– А почему ты не поинтересовался у моряков, кто были его родители? – спросил я.

– Поинтересовался. Они умерли.

– А в списке родственников кто числится после родителей?

– Его жена. Элис Драйзер.

– Замечательно!

Через полчаса позвонил Арти. По бронкскому адресу Элис Драйзер не проживала. Хозяйка сообщила, что она жила там до апреля и выехала, не оставив нового адреса. Да, у нее был маленький ребенок. Дочка. Я приказал Арти вести наблюдение за домом, а потом позвонил Джорджу Табину и велел проверить почтовое отделение на предмет поиска нового адреса. Через двадцать минут он позвонил и сказал:

– Ничего, Дейв. Ровным счетом ничего.

***

Мы задействовали всех людей, что были в нашем распоряжении, и мне удалось выклянчить у лейтенанта еще четверых. Половина начала проверять всех Драйзеров, числившихся в телефонном справочнике, а остальные принялись за прачечные, специализирующиеся на стирке пеленок.

В первой же прачечной, куда я заглянул, менеджеру не хватало только бороды, чтобы быть точной копией Санта-Клауса. Он любезно меня поприветствовал и предложил свою помощь. К несчастью, у них никогда не было клиента по имени Элис Драйзер.

С четвертой попытки мне удалось нащупать ниточку. Я переговорил непосредственно с вице-президентом фирмы, и он меня внимательно выслушал.

– Возможно, – сказал он, – возможно.

Это был большой мужчина с широкой талией, опутанной золотой цепочкой от часов. Он наклонился и нажал кнопку внутренней связи.

– Да, сэр?

– Принесите мне список наших клиентов. Начиная с ноября 1952 года.

– Сэр?

– Начиная с ноября 1952 года.

– Да, сэр.

Мы болтали о пеленочном бизнесе, пока не принесли список. Потом он вручил его мне, и я начал проверять фамилии. В прачечной числилось чертовски много клиентов. Наконец в списке за декабрь я наткнулся на имя Элис Драйзер. Адрес был тот же, что мы уже проверили в Бронксе.

– Вот она, – сказал я. – Можно отыскать ее квитанции? Вице-президент посмотрел на имя:

– Конечно, минуточку.

Он снова переговорил с секретаршей, сказал ей, что ему надо, и несколько минут спустя она принесла пожелтевшие карточки. Они и поведали мне, что Элис Драйзер пользовалась услугами прачечной до февраля. Она опоздала внести плату за февраль и отказалась от услуг в марте. Ей доставили пеленки на первую неделю марта, но она их не оплатила. При этом она не уведомила компанию о своем переезде и не вернула пеленки, которые прислали ей на первую неделю марта. Компания не знает ее местонахождения.

– Если вы найдете ее, – сказал мне вице-президент, – дайте мне знать. Она нам должна.

– Всенепременно, – сказал я и откланялся.

Отчеты о поисках Драйзеров поджидали меня в участке. Джордж нашел семейную пару, которая утверждала, что они приходятся Карлу дядей и тетей. Им известно, что он женился. Они сказали, что девичья фамилия Элис – Грант. Сказали, что она живет где-то на Уолтон-авеню в Бронксе или, по крайней мере, жила там, когда Карл с ней познакомился. Нет, они не виделись с Карлом и Элис вот уже несколько месяцев. Да, им известно, что у четы Драйзеров родилась дочь. Они узнали об этом из открытки. Но они никогда не видели малышку.

Мы с Пэтом принялись разыскивать Грантов, живущих на Уолтон-авеню, обнаружили некоего Питера Гранта и отправились навестить его вместе.

Дверь открыл лысый мужчина в нижнем белье со свисающими брючными подтяжками.

– Кого надо? – спросил он.

– Полиция, – сказал я. – Нам нужно задать вам несколько вопросов.

– О чем еще? Покажите свои значки. Мы с Пэтом помахали у него перед носом своими удостоверениями, а лысый внимательно осмотрел их.

– И какие вопросы вы хотите задать?

– Вы Питер Грант?

– Ага. Точно. А в чем дело-то?

– Можно нам войти?

– Конечно, входите.

Мы прошли за ним в квартиру, и в маленькой гостиной он указал нам на стулья.

– Ну и в чем дело-то? – спросил он.

– Элис Драйзер приходится вам дочерью?

– Да, – подтвердил он.

– Вы знаете, где она живет?

– Нет.

– Да ну, мистер, – вмешался Пэт, – вы не знаете, где живет ваша собственная дочь?

– Не знаю, – огрызнулся Грант, – и мне чихать на это.

– Почему? Чем она вам не угодила?

– Ничем. Ничем. Это не ваше дело.

– Очень даже наше, – сказал я. – Ее дочери свернули шею.

– Да мне на нее… – начал было он. Потом замолчал и уставился прямо перед собой. Его брови сдвинулись вместе в хмурой напряженной гримасе.

– Мне жаль. Но я все равно не знаю, где она живет.

– А вы знали, что она вышла замуж?

– За этого матроса? Да, знал.

– А вы знали, что у нее родилась дочь?

– Не смешите меня! – сказал Грант.

– А что в этом смешного, мистер? – удивился Пэт.

– Знал ли я, что у нее родилась дочь? Черт возьми, почему же она тогда вышла замуж за этого матроса? Не смешите меня!

– Когда ваша дочь вышла замуж, мистер Грант?

– В прошлом сентябре.

Он изучающе посмотрел на мое выражение лица и добавил:

– Давайте подсчитывайте. Ребенок родился в ноябре.

– Вы виделись с ней после свадьбы?

– Нет.

– А малышку вы видели?

– Нет.

– У вас есть фотография дочери?

– Думаю, есть. У нее неприятности? Вы думаете, это она сделала?

– Мы еще не знаем, кто это сделал.

– Может, и она, – тихо сказал Грант. – Может, и она. Я дам вам ее фотографию.

Через несколько минут он вернулся с фотографией довольно простенькой девушки в шляпке. Светлые глаза, прямые волосы, напряженно-серьезное личико.

– Она вся пошла в мать, – сказал Грант. – Да упокой Господь ее душу!

– Ваша жена умерла?

– Да. Эта фотография была сделана, когда Элис закончила школу. Она закончила школу в июне, а вышла за матроса в сентябре. Она.., ей сейчас только девятнадцать, знаете ли.

– Можно нам взять это с собой? Он заколебался и сказал:

– У меня она единственная. Она.., она нечасто фотографировалась. Она не была.., красавицей.

– Мы вернем вам фото.

– Ладно, – сказал он. Взгляд его стал взволнованным. – Она… Если у нее неприятности.., вы.., вы дадите мне знать, ладно?

– Мы дадим вам знать.

– Дети.., дети.., иногда делают ошибки. – Он резко встал. – Дайте мне знать.

Копии фотографии мы разослали по всем церквям, находящимся рядом с той, где была обнаружена малышка. Мы с Пэтом взяли на себя церковь Святой Девы, потому что подумали, что подозреваемая, скорее всего, вернется туда.

Мы почти не разговаривали. В церквях есть какое-то достоинство, отчего больше тянет к размышлению, чем к разговорам. Мы с Пэтом приходили туда каждый вечер около семи, а потом нас сменяли ночные дежурные. Каждое утро ровно в семь мы уже были на своем посту.

Она появилась через неделю.

Это была худенькая девушка с телом ребенка и заостренным усталым личиком. Она остановилась перед церковной колонной, опустила руку в святую воду и перекрестилась. Потом подошла к алтарю, остановилась перед образом Девы Марии, зажгла свечу и встала на колени.

– Это она, – шепнул я.

– Пошли, – сказал Пэт.

На мгновение глаза Пэта встретились с моими.

– Конечно, – кивнул он.

Она долго стояла на коленях перед образом, потом медленно поднялась на ноги и вытерла глаза. Прошла по проходу, остановилась у дверей, перекрестилась, а потом вышла из церкви.

Мы настигли ее на углу. Я подошел к ней с одной стороны, а Пэт – с другой.

– Миссис Драйзер? – спросил я. Она остановилась.

– Да?

Я показал ей свое удостоверение.

– Полиция, – представился я. – Мы хотим задать вам несколько вопросов.

Она долго смотрела мне в лицо. Потом сделала прерывистый вдох и сказала:

– Это я ее убила. Я… Карл мертв, видите ли. Я… Я знаю: он мертв. Это несправедливо. То есть я хочу сказать, несправедливо, что его убили. А она плакала.

– Хотите рассказать это в участке? – спросил я. Она безучастно кивнула:

– Да, все было так. Она просто все время плакала, не понимала, что я внутри обливаюсь слезами. Вы не знаете, как я плакала внутри! Карл… Он был для меня всем. Он – единственное, что у меня было. Я… Я больше просто не могла. Я велела ей замолчать, а когда она не замолчала, я.., я…

– Пойдемте с нами, мэм, – сказал я.

– Я принесла ее в церковь.

Она кивнула, словно все вспомнив.

– Ведь она была невинной. Поэтому я принесла ее в церковь. Вы нашли ее там?

– Да, мэм, – сказал я. – Именно там мы ее и нашли. Казалось, она была довольна. Слабая улыбка коснулась ее губ.

– Я рада, что вы нашли ее.

***

Она пересказала всю эту историю лейтенанту. Мы с Пэтом отметились об уходе, и по пути к метро я спросил его:

– Ты все еще хочешь повернуть выключатель электрического стула, Пэт?

Он ничего мне не ответил.

В любое время могу бросить

На крыше было ужасно жарко.

Солнце висело в небе мутным желтым шаром, палило на растопленный гудрон крыши, смотрело с алюминиевых небес и отражалось от значков на груди двух полицейских.

Второй коп перегнулся через кирпичную стену на краю крыши и смотрел вниз на аллею. У него была жирная задница, и его синяя униформа чуть не лопалась на широких и мощных ягодицах. Первый коп тоже был жирным, но не настолько, как второй. Он держал меня за локоть своей пухлой лапищей.

– Ну, петушок, говори, куда ты это дел? – сказал коп.

– Куда я дел – что? – спросил я.

– Шприц и наркотики. Нам известно, что они у тебя были. Ты бросил их отсюда, с крыши?

– Я не понимаю. Что это еще за шприц такой? – попытался вывернуться я. – Неужели вы пользуетесь этим шприцем, чтобы обороняться от врагов?

Второй коп подошел к нам и сказал:

– Он у нас оказался мудрецом, Томми. Хитрый типчик. Томми кивнул и сжал кулаки.

– Советую тебе и дальше поступать столь же мудро, – сказал он мне. – Продолжай в том же духе. Мы знаем, что ты на игле, сынок, и сделаем все, чтобы поймать тебя с поличным. Тебя арестуют за хранение.

– За хранение чего? – осведомился я.

– Говорю же тебе, – буркнул второй коп, – он – хитрый тип.

– Ты сейчас под кайфом? – спросил Томми, пронзая меня взглядом.

– Не понимаю. Что значит “под кайфом”?

– Он не понимает, что значит быть под кайфом, – передразнил меня второй коп.

– Вы здесь болтаете о каких-то шприцах, о каком-то кайфе, а я ничего ровным счетом не понимаю. Вы, ребята, что, вообще не говорите на английском? – сказал я.

– На английском говорят в деловой части города, – угрожающе произнес Томми. – Ты узнаешь об этом, когда мы в первый раз заметем тебя за косяк героина.

– А что это такое – героин? – осведомился я.

– Пошли отсюда, мы напрасно теряем время, – сказал второй коп. – Он спрятал зелье и иглу.

– Ребята, вы говорите тут на каком-то иностранном языке, – пожал я плечами.

Томми печально покачал головой:

– Ты идешь по скользкой дорожке, сынок. Стыдно.

– Ага, мне даже его жалко, – подхватил второй.

– А мне жарко, – сказал я им, – от этого чертова солнца.

– Держи свой нос чистым, петушок, – предупредил меня Томми. – Запомни, если только мы поймаем тебя с косяком, будешь париться за решеткой.

– Не пугайте меня, дяденьки! – сказал я. – Вы еще Лексингтоном погрозите!

– А ты что, вдруг стал понимать иностранные языки, сынок? – спросил второй коп.

– А вы что, нашли у меня героин? – ответил я вопросом на вопрос. – Вам есть в чем меня обвинить? Если нет, то почему бы вам не спуститься вниз и не порегулировать городским транспортом?

– Ах вы, чертовы наркоманы… – начал было он.

– Что еще за наркоманы? – невинно осведомился я. Второй коп буркнул:

– Ах ты! – и отвел руку назад, словно собрался отвесить мне пощечину.

Томми схватил его и сказал:

– Пошли. Пусть этот негодяй завязнет в этом дерьме, как муха. Я проследил, как они открывают металлическую дверь, ведущую на крышу, а потом выходят на улицу. Я смотрел через кирпичную стенку, пока не увидел, как они усаживаются в свой “воронок”, а потом подошел к той стороне, что выходила на аллею, и посмотрел вниз. Шприц все время лежал у кирпичной стены, должно быть, коп совсем слепой, что не заметил его. Где-то там внизу, на цементе, лежал косячок с героином, поджидая циркового клоуна. Я подумал о косяке, и мои ладони чуть вспотели, но я тут же сказал себе:

– Парень, прекращай себя вести, словно ты пристрастился к наркоте!

Я прошел к той стороне крыши, которая выходила на улицу, вгляделся и увидел полицейскую патрульную машину, которая вливалась в транспортный поток. Я улыбнулся, а потом пошел к металлической двери, вниз по ступеням до первого этажа здания. Когда я оказался внизу, то постучал в дверь квартиры номер 11 и стал ждать.

– Кто там? – спросил женский голос.

– Это я, Джой.

– Что тебе надо? – спросила она.

– Открой, Анни! Ради Бога, открой!

Я услышал шаркающие шаги за дверью, потом дверь приоткрылась, и в дверном проеме появилась Анни, завернутая в шелковый халатик. Она туго запахивала халат на талии, но он впереди все равно распахивался, обнажая длинные ноги Анни, а над талией – кремовые груди там, где их не прикрывал шелк.

– В чем дело, Джой? – спросила она.

Она была блондинкой, Анни, с зелеными глазами, и эти глаза сказали мне, что она под сильным марафетом, в таком состоянии, в каком и мне бы хотелось быть.

– Впусти меня, – сказал я. – Полиция на хвосте. Она отступила назад, не говоря ни слова, а потом, когда я вошел, громко хлопнула дверью и заперла ее на замок.

– Ты под кайфом, сестренка? – спросил я.

Анни посмотрела на меня остекленевшим взглядом. Она почти входила в ступор – просто стоя тут. И отвечать ей было не нужно, потому что ответ был написан на ее лице.

– Еще под каким, парень! – сказала она.

– Ты же вчера вечером была пустая, – заметил я. – Откуда дровишки?

– Оттуда, – произнесла она сонно. – Я что, должна тебе докладываться?

– Ты мне ничего не должна, – возразил я, – ровным счетом ничего.

– А ты не шутишь, мистер?

Анни рухнула на кровать, широко раскинув ноги, халатик оказался под ней, словно шелковая простыня. Она начала вырубаться, поэтому я растолкал ее и спросил:

– Какое из твоих окон выходит во двор?

– А что?

– У меня там косяк. Давай, Анни, очнись!

– Окно рядом со шкафом, – сказала она. – Как тебя понимать? Ты хотел сказать, что твой косяк во дворе?

Я был уже у окна, открыл его и выглянул во двор. И тут же увидел шприц, лежащий на бетоне у стены. До него было еще футов десять. Прямо под окном проходила сточная труба, забетонированная в решетку из спаянных стальных прутьев. Придется прыгать с решетки, и вероятно, мне потребуется помощь Анни, чтобы забраться обратно.

– Ты подашь мне руку на обратном пути? – спросил я. – Тогда мы поделим дурь. Согласна?

Я посмотрел на Анни, лежащую на кровати. Она теперь по-настоящему вырубилась, поэтому я заорал:

– Эй, голова садовая!

Глаза у нее тут же открылись, она посмотрела на меня, а я повторил:

– Согласна?

– Ага, – сонно ответила она. – Конечно согласна.

Тут она снова откинулась на подушки, а я приготовился к прыжку.

Мне бы нужно было свеситься с подоконника, но тогда я не подумал об этом. Я просто прыгнул вниз. Полагаю, мне слишком не терпелось добраться до косяка и шприца. Я не промахнулся – попал на решетку.

Моя нога проскочила прямо между двумя железными прутьями бетонной стенки сточной трубы, и я упал прямо на задницу, чуть было не разорвавшись надвое.

Сначала боль была настолько сильной, что я просто не мог пошевелиться. Я корчился с открытым ртом, а пах у меня горел огнем. Я не смог бы заорать, даже если бы захотел. А потом, некоторое время спустя, боль в паху исчезла, но ее сменила на этот раз другая боль – боль в ноге. Я попытался было слезть с решетки, но было такое ощущение, словно нога отрывалась при каждом моем движении.

Я заглянул в сточную трубу, и меня чуть было не вырвало, когда я увидел свою ногу. Она была вывернута под странным углом, а кость пробила штанину и торчала вбок. Шерстяная ткань вся пропиталась кровью.

– Анни! – заорал я. – Эй, Анни!

Я подождал несколько минут, а потом снова завопил:

– Анни!

Она не отвечала, и я вспомнил, что она только что укололась и вырубилась. Я подумал, надолго ли ее забрало и через сколько времени она придет в себя.

– Анни! – заорал я еще раз, а потом заткнулся, потому что не хотел, чтобы из окон повысовывались ее соседи.

Я видел шприц в углу рядом с кирпичной стеной, а в паре футов от него – косячок с героином. Анни была на игле, но остальные люди в этой дыре – нет. И если кто-нибудь заметит меня со сломанной ногой, то наверняка вызовет копов. А если копы приедут, они точно найдут шприц и героин, и тогда прощай, Джой!

Мне ничего не оставалось, только ждать, когда Анни придет в себя.

Все было бы не так уж и плохо, если бы нога не болела так сильно. А еще шприц, который лежит совсем рядом! Я попробовал дотянуться до него, но нога отзывалась резкой болью на каждое мое движение. Я не мог вытащить ногу из решетки, не задев прутьев сломанной костью, а для этого у меня не хватало решимости.

Мне нужен какой-нибудь болеутолитель, а косяк с героином лежит в нескольких футах от того места, где я попался в ловушку. А к тому же внизу, на расстоянии какого-нибудь фута, лежит шприц с иглой, а я не могу добраться до них!

Хорошо, что я еще не пристрастился к зелью. Я только шесть месяцев сижу на героине, вот и все. Перед этим немного марихуаны, но всем и каждому известно, что марихуана не вызывает привычки. Я знаю парней, которые перед каждым ужином вместо коктейля накуриваются травкой до одурения. Это все домыслы полицейских, но законники ничего не смыслят в кайфе, поверьте мне. Я сел на героин, потому что мне так нравится, вот и все. То есть я хочу сказать, что между наркоманом и парнем, который принимает дурь для удовольствия, – большая разница. Вот Анни – она пристрастил ас', это ясно с первого взгляда. Она так долго на игле, что употребляет наркоту в завтрак, в обед и в ужин, а также в перерывах и качестве легкой закуски. Анни – совсем другое дело. Она – самая что ни на есть наркоманка, а я – нет. Анни из тех, кого тянешь в постель, а она даже не понимает, что с ней происходит. Она думает только об игле, а не обо мне. Для меня – это лишь удовольствие, чистое и простое. Я могу бросить героин в любой момент, это мне все равно что чихнуть, но я не хочу. Зачем, если получаешь от этого такой кайф?

Поэтому меня это не слишком-то и беспокоило, то есть я хочу сказать – то, что косяк лежит так близко. Если бы я был наркоманом, то все было бы по-другому, то есть я имею в виду героин. Просто мне нужно снять боль в ноге, потому что она чертовски болит, чтоб мне провалиться! Одному только Богу известно, когда Анни вновь увидит белый день.

Кровотечение остановилось после того, как я сделал жгут из своего носового платка, просунул руку сквозь прутья и перевязал ногу. Во дворе было прохладно, и за одно это уже можно было бы благодарить Бога. На крыше солнце было просто ужасным, то есть я хочу сказать, жара стояла страшная!

Я принялся поносить копов за то, что они привязались ко мне, загнали на крышу и мне пришлось выбросить зелье. Если бы не они, я не прыгнул бы из окна Анни за дурью. Косяк был хорош, я получил его от Гарри по прозвищу Конь, а уж Гарри-то разбирается в героине, как в собственной заднице. Он три срока отбыл в Лексингтоне, и каждый раз ему говорили, что он вылечился, а он выходил из лечебницы и на следующий же день уже каруселил. У Гарри всегда можно купить наркоту. Он – настоящий друг, хотя и наркоман, и он знает, через что приходится проходить человеку, когда у него ломка. Поэтому стоит только подержаться за живот или слегка блевануть перед Гарри, и он выложит тебе косячок бесплатно. Это просто здорово, и ты всегда можешь быть уверен в том, что зелье у Гарри отменное.

Косячка, который лежит здесь, на бетоне, хватило бы на два укола, а мне сейчас просто необходимо уколоться, из-за ноги. Я сидел, проклинал сломанную ногу, и смотрел на блеск от шприца в углу. Ломки у меня не было, вы же понимаете, но я уже запланировал уколоться – так тут появились эти чертовы полицейские! А теперь у меня нога сломана, и все из-за этих копов!

Не знаю, как долго этот малыш сидел у окна, но я только сейчас его заметил. Он перепугал меня до смерти – сидел и смотрел во все глаза. Его окно находилось прямо напротив окна Анни, и малышу было не больше пяти лет. Светловолосый мальчик с голубыми глазами. Он таращился на меня через закрытое окно, а я улыбнулся ему и сказал:

– Открой окошко, малыш!

Он меня не слышал. Вылупился, словно на какого-нибудь зверя в зоопарке. Я показал ему рукой, чтобы он открыл окно, и он в конце концов понял – поднял оконную раму, не отводя от меня взгляда.

– Твоя мама дома, малыш? – спросил я.

Он отрицательно замотал головой, но ничего не сказал.

– А папа?

Он снова замотал головой.

– Ты один дома, малыш?

– Да, – сказал наконец он. – Они пошли в магазин.

– Хорошо. Хорошо. Послушай, малыш, хочешь конфетку?

– Нет, – сказал он.

– А что ты хочешь, мальчик? Мороженого? Мячик? Змея? Что ты хочешь?

– Ничего, – сказал он.

– Послушай, малыш, видишь вон ту штучку в углу? Вон ту, с иголкой?

– Ага, – сказал малыш.

– Видишь вон ту дверь в стене, малыш? Она наверняка ведет в подвал. Хочешь спуститься в подвал и принести мне вон ту иголку?

– Нет, – сказал он.

Я закусил губу и спросил:

– Как тебя зовут, сынок?

– Майк.

– Хорошо, послушай, Майк, ты приносишь мне иглу и вон тот маленький пакетик, а я куплю тебе большой пакет леденцов. Как насчет этого, Майк?

– Я не хочу леденцов.

– А что ты хочешь? Я куплю тебе все, что ты захочешь.

– Электрический поезд, – сказал он.

– Отлично. Ты его получишь. Спускайся в подвал и принеси мне иглу и… "

– Я не могу, – сказал малыш.

– Почему? Ради Бога, я куплю тебе этот чертов поезд! Я же тебе сказал! Давай, малыш!

Я ругал себя на чем свет стоит за то, что сразу не разобрался, что дверь подвала ведет во двор. Если бы я только знал об этом, мне не пришлось бы прыгать из окна Анни! Как трудно уговаривать этого мерзкого постреленыша!

– Так что ты скажешь, Майк?

– Мама велела мне сидеть дома, – сказал он.

– Я ей все объясню, когда она вернется. Давай, малыш. Выходи и поищи дверь в подвал, а потом спускайся и открой дверь, ведущую во двор. Ладно, Майк?

– Нет, – сказал Майк.

– Почему же нет, маленький ты негодяй?! Какого черта ты…

– Это ругательства, – сказал Майк. – Моя мама говорит, что это ругательства.

Я заткнулся на минутку и принялся размышлять.

– Послушай, Майк, у меня есть другой план. Тебе не нужно будет спускаться в подвал. Ты ведь боишься подвала, верно?

– Нет, – сказал Майк.

– Послушай, просто выйди и постучись в одиннадцатую квартиру. Это в другом конце коридора, Майк. Просто постучись туда и спроси Анни, а потом скажи ей, что я тут. Ладно, Майк? Сделаешь? И тогда я куплю тебе целую железную дорогу.

– Мама велела мне сидеть дома, – сказал он.

– Почему? Какой вред будет от того, если ты…

– Я простужен, – сказал Майк. – Меня не выпускают из дому, пока я не поправлюсь.

– Тебе же не нужно будет выходить из дому, Майк. Тебе просто нужно будет пройти по коридору, не выходя из здания, и постучаться в одиннадцатую квартиру. Ты не ослушаешься свою маму.

– Не могу, – сказал Майк. – Я должен сидеть дома.

– Ах ты, маленький сукин сын! Как только Я выберусь отсюда…

Я услышал, как хлопнула дверь, и заткнулся. Женский голос закричал:

– Майк! Что ты делаешь у окна?

Я прилип к стене, потом увидел, как чья-то рука схватила Майка и оттащила его от окна. Женщина опустила раму, не взглянув во двор, и я подумал, расскажет ли ей Майк обо мне. Я надеялся, что не расскажет, потому что следующим ее шагом будет звонок в полицию, а я вовсе не горю желанием, чтобы на меня завели дело.

Жаль, что я сдал в заклад свои часы, потому что мне нужно узнать время. Два месяца назад мне очень нужно было купить дури, а Гарри-Конь в то время парился в лечебнице, и я не мог раздобыть зелье в долг. Я попытался было украсть кошелек, но та старуха начала кричать, поэтому в конце концов мне пришлось заложить часы, а это были отличные котлы, черт побери!

Сейчас наверняка довольно поздно, потому что копы привязались ко мне около трех, и к тому времени, как они забрались на крышу, прошло еще добрых полчаса. Приплюсуем еще тридцать минут, которые я провел в этом чертовом дворе. Возможно, сейчас около четырех. Стоит сентябрь, поэтому я могу рассчитывать, что еще, возможно, часа три будет светло.

Но сколько времени Анни будет находиться под кайфом?

Вопрос так вопрос!

И как долго я еще смогу терпеть боль в ноге?

Я снова посмотрел на шприц, и у меня в желудке возникло это странное ощущение, какое у меня всегда возникало перед уколом. Я ведь кололся просто ради удовольствия, но даже у меня возникало определенное ощущение перед тем, как вонзить иглу. Я представил, как игла втыкается мне в руку, попадает прямо в пульсирующую синюю вену, я давлю на поршень шприца, и героин смешивается в шприце с моей кровью, а потом я отправляю его в вену, снова и снова давя на поршень.

Меня слегка прошиб пот. Нога здорово опухла, а штанина от засохшей крови заскорузла. Я совсем не чувствовал ногу ниже колена, если бы не эта проклятая боль! Я стал думать, что мне повезло, что я не покалечился еще сильнее, упав так на задницу. Я попытался дотянуться рукой до косячка героина, но малейшее движение приносило адскую боль, к тому же я никак не мог до него достать, несмотря на то, что почти наполовину сполз с решетки.

Я думал о том, как все хорошо сложилось бы, если бы копы не устроили облаву. Я заглянул бы к Перри и, возможно, поделил бы косячок с ним, а может быть, завалился бы к Анни и поделился с ней дурью и побаловался бы кое-чем еще, несмотря на то, что она становится невменяемой, когда дело доходит до постели. Хотя кто сказал, что она должна получать от этого удовольствие? В мире есть только один человек, который что-то значит для Джоя Анджели – это сам Джой Анджели. И даже если Анни лежит бревном, она сложена словно резиновая кукла и гораздо лучше тех, кто под тобой извивается и пытается тебя вытолкнуть. Я стал думать об Анни, о ее теле, о ее сонном взгляде и о том, как у нее раскрываются губы, когда она втыкает иглу.

Я стал думать об этом, и через некоторое время боль в моей ноге прекратилась. Теперь я чувствовал лишь онемение ниже колена, словно у меня там совсем не было ноги. Только онемение и еще сильную пульсацию, словно что-то билось внутри о череп. Довольно приятный ритм: бум-бум! И я прислушивался к этому биению и не сводил глаз со шприца, который своей острой иглой указывал в противоположную от кирпичной стены сторону. И размышлял, что мне сейчас просто необходима очередная доза.

***

Когда я проснулся, уже стемнело. В окнах домов, выходящих во двор, горел свет, словно свечи в церкви. Я посмотрел на окно Анни, но оно было темным. И тут я заметил, что оно закрыто.

Закрыто!

Кто-то закрыл это проклятое окно, пока я спал. Анни, вероятно, закрыла его и вышла на поиски наркотиков. Я обозвал себя безмозглым болваном, потому что позволил себе заснуть, в то время как мне нужно было следить за Анни. А теперь вот она ушла, а я остался совершенно один в этом проклятом дворе в полной темноте! Ощущение было такое, словно ногу ниже колена мне отрезали. Я взглянул вниз, чтобы удостовериться, что она все еще на месте.

Без света из окна Анни решетка сточной трубы была погружена в темноту, и я был благодарен за это – по крайней мере никто с верхних этажей меня не увидит. Широкий луч света падал на шприц на бетоне, я посмотрел на него и облизнул губы. Сейчас нога у меня совсем не болела, только пульсировала и онемела, но внутри меня была боль иного рода, и я понял, что прошло чертовски много времени с последней дозы. Слишком много времени. Я укололся около полудня, но доза была слишком маленькой – только одна капсула, да и дурь была не очень хорошего качества, так всегда бывает, когда берешь у случайных продавцов. Но мне нужна была заправка, а Сэм сказал, что есть один человек, поэтому-то я его и нашел. Мне пришлось заложить свой портативный радиоприемник, чтобы получить капсулу, а когда зелье почти не подействовало на меня, я был готов задушить этого грязного негодяя, который всучил мне подделку. Позднее, когда я раскатал Гарри-Коня на бесплатную порцию, то забыл об этом говенном торговце и действительно был готов из шкуры выскочить, когда нагрянули копы.

Значит, прошло двенадцать часов, и один Бог знает, сколько теперь времени. Судя по поту у меня на лбу, было довольно поздно, черт побери! По дрожи в руках, твердому комку в желудке и тику, который начинал дергать уголок моего рта, по зуду в спине можно было судить, что прошло довольно много времени. Словно обезьяна начинала скрести своими когтями, точно, обезьяна! Она весила двадцать пять фунтов, сидела у меня на плечах и царапалась, и единственный способ стряхнуть эту обезьяну – ввести косячок героина, лежащий на бетоне, шприцем, который примостился с ним рядом в углу, блестя иглой в луче света.

Если бы я был наркоманом, то с ума бы сошел оттого, что вижу этот желанный косячок и не могу до него дотянуться. Ко мне потихоньку начала подкатывать тошнота, а потом стал прошибать пот, горячие липкие капли стекали у меня по подбородку, по шее и по позвоночнику. Я не мог сидеть спокойно, но и двигаться тоже не мог из-за того, что нога моя, застрявшая в решетке, была словно свинцовая. Я стал чесать спину, потом лицо, у меня зудело все тело, а комок в желудке начал переворачиваться. В конце концов рвотные массы вырвались у меня изо рта прямо на решетку сточной трубы, на штанины. От омерзительной вони меня снова вырвало, только на этот раз в желудке у меня уже ничего не осталось, и тело мое сотрясалось от тщетных рвотных позывов, пот лился ручьем. Ощущение было такое, словно я заболел малярией.

Через некоторое время это состояние прошло, как обычно. Однако я знал, что оно не исчезло навсегда, потому что обезьяна все еще сидела у меня на плечах и царапалась, и у меня клацали зубы. Я попытался поддержать нижнюю челюсть, но, черт побери, не смог. Я думал, что, услышав щелканье моих зубов, все жители близлежащих домов бросятся к окнам, и все время благодарил Бога за то, что я не наркоман, потому что тогда мне бы несладко пришлось.

Я пытался собраться с силами, прислонился спиной к стене. Моя нога теперь так распухла, что ни за что не пролезла бы через прутья решетки. Я прислонился спиной к стене и посмотрел вверх на освещенные окна, занавешенные шторами, на которых видел танцующие тени, словно образы в наркотическом сне, как те тени, что я наблюдал однажды, когда один фрукт из другого района угостил меня опиумом. Вот это, я вам скажу, было ощущеньице! Только у того фрукта были такие желтые зубы и кожа как пергаментная. Я подумал и решил после того вернуться к доброму старому героину. Но все-таки это было клево, со звуками которых я никогда прежде не слышал, как будто классный оркестр дул в свои трубы и бил в свои барабаны, и звуки были ясные и чистые, я даже мог различить нежный разговор труб и низкое подвывание тромбонов. А еще там были цвета, словно они танцевали в ритм со звуками, – ярко-красные вспышки, отчаянно-алые и нахально-желтые. Они так и мелькали у меня перед глазами. Этот опиум был силен, я вам скажу, лучше, чем понюшка кокаина, который я однажды попробовал, и даже лучше морфия, который Гарри-Конь давал мне давным-давно.

Я наблюдал за тенями на занавесках, а потом за одной тенью, которая не была тенью вовсе. Оконные занавески были незадернуты, и девушка стояла перед окном. Это была высокая, темная мулатка с изящным гибким телом в шелковом платье, которое облегало ее выпуклые груди и натягивалось на плоском животе.

Она взялась рукой за подол своего платья, а потом стянула его через голову, и я слегка подался вперед, не спуская с нее глаз. Окно находилось на втором этаже, и я мог видеть все совершенно ясно. Я сидел, прислонившись к стене в темноте, смотрел и знал, что девушка не может меня видеть, и от этого у меня возникло приятное чувство, словно она раздевается только для меня одного.

На ней была розовая комбинация, и темный цвет ее тела казался мягким на фоне шелка. Она сняла комбинацию через голову. Я не сводил с нее глаз. Она подошла к окну и долго там стояла, и ее груди тяжело вздымались каждый раз, как она вдыхала в себя воздух. Девушка смотрела вниз, в темноту, ее взгляд был устремлен прямо на меня. Я зажмурился, чтобы белки глаз не выдали меня в темноте, а когда открыл глаза снова, то занавески были уже задвинуты, а за ними мелькала лишь ее тень.

Меня снова прошиб пот. Такой оборот дела снова заставил меня вспомнить об игле, лежащей в углу. Я попытался высвободиться из решетки. Я тянул ногу, пока, опухшая, она не застряла между прутьями, а потом резко опустился лицом к бетону.

Я вытянул руку, и мои пальцы потянулись к косячку героина. Я видел целлофан, почти ощущал сладковатый вкус порошка в пакетике, почти чувствовал, как он разливается по моим венам. Но я не мог прикоснуться к нему. Мои пальцы скребли бетон, но я не мог дотянуться до героина. И я начал ругаться про себя, а потом без сил снова лег на стену.

Я лежал, тяжело дыша, и смотрел вверх на зашторенное окно, в котором раздевалась та сучка. Я размышлял, видела ли она меня, а потом удивился, почему это ей вздумалось раздеваться у открытого окна, и отметил про себя, что нужно будет заглянуть к ней, когда выберусь из этой ловушки.

Когда дверь подвала открылась, я все еще размышлял об этой шлюшке. Я услышал скрип петель, и страх пронзил и расколол мне череп. Позади здоровенного мужика, стоящего в дверном проеме, горел свет. У него были широкие плечи и массивная грудь, а руки сжаты в кулаки. Он ни минуты не колебался. Закрыл за собой дверь, а потом подошел прямо к тому месту, где томился я, пойманный решеткой.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответил я ему.

– Ты что, застрял? – спросил он. – Джуни увидела тебя из окна. Говорит, ты тут застрял.

В темноте его лицо казалось бледным. У него были голубые глаза и копна рыжих волос на голове.

– Не можешь сдвинуться с места, а? – сказал он, и тут же у него на лице появилась улыбка, которая мне совсем не понравилась, как и прищур его глаз.

– Послушайте, – сказал я, – не могли бы вы позвать мою подружку? Квартира номер…

– А копов тебе не позвать? – спросил он, все еще улыбаясь.

– Не надо, – поспешно ответил я хриплым голосом. – Нет, копов не надо.

– У тебя неприятности с полицией?

– Нет. Но полицию вызывать не надо.

Он улыбнулся, размахнулся и вмазал мне по лицу.

– Эй, какого черта…

– Заткнись, сопляк! Заткнись или получишь еще!

– Ну что за…

– Говорю, заткнись!

Он оттянул мою голову за волосы и ударил ею о цементную стену, а потом начал шарить у меня по карманам.

– Эй…

– Молчи! – сказал он, снова ударив меня. – Где твои деньги?

– У меня их нет.

– Где они, придурок?

– Это что, ограбление? Вы ошиблись номером, мистер. Вы…

– Как ты тут оказался?

– Прыгнул.

– Зачем?

– Я.., это не ваше дело.

– Ты сюда что-то обронил?

Он пристально посмотрел на меня, разозлившись, потому что у меня не было при себе денег.

– Так? Ты уронил сюда что-то ценное? Я ничего не ответил.

– Значит, точно. Ну, давай посмотрим.

Он принялся искать во дворе, осматривая бетон. Я следил за ним взглядом, а одним глазом смотрел на шприц, лежащий в углу, и изо всех сил надеялся, что он его не найдет. Он обыскал бетон, потом заметил блестящий металл и сказал:

– Ясно. Теперь понятно. Наркоман проклятый! Он поднял шприц и положил его себе на ладонь, иглой направив на меня.

– Ты за этим сюда полез, наркота? За этим?

– Отдайте мне шприц, – выдавил я из себя. Он засмеялся, а потом сказал:

– У тебя есть то, что идет в комплекте со шприцем?

– Нет. – Я неуверенно замотал головой.

– Дурь тоже тут внизу, а? Бросил сюда, а? Так вот почему ты не хочешь встречаться с копами, а?

Он снова стал искать на бетоне, и не прошло и двух секунд, как он нашел косячок.

– Ну-ну, – сказал он. – Может, в конце концов, это и не такая уж ценность. Сколько мне за это дадут? Пятерку? Десятку?

– Послушайте, – сказал я. – Отдайте это мне! Мне очень нужно, поверьте. Я.., я вам заплачу. Я.., я все сделаю, что вы скажете.

– Говоришь, тебе очень нужно, а? Так ты без этого не можешь, сынок?

– Черт, конечно же могу! – возмутился я.

– Тогда зачем тебе?

– Я просто…

– Я собираюсь разобраться с этим порошком, – сказал он. – Тогда мы с Джуни сможем сходить и посмотреть какое-нибудь шоу. Тебе понравилась Джуни, мальчик? Она сказала, что ты пялился на нее, когда она раздевалась.

– Послушайте, мистер, пожалуйста! Отдайте мне порошок, и я…

– Заткнись! – рявкнул он.

Он взял шприц и отнес его к кирпичной стене, а потом всадил иглу прямо в кирпич, согнул и перекрутил ее.

– Не надо! – умолял его я. – Не надо! Вы же… Он закончил калечить шприц, а потом швырнул его на дальнюю стену двора, и я услышал, как разбилось стекло, когда шприц ударился о кирпич.

– А теперь я это продам, – сказал он. – Ты знаешь, наркоманам это может понадобиться?

– Ах ты, негодяй! – прохрипел я. – Грязный, вонючий, гадкий сукин сын, мерза…

Тут он меня ударил ногой, и я упал на бетон, все еще обзывая его. Он прошел к двери в подвал, и на какое-то мгновение свет опять заполнил двор. А потом дверь со скрипом захлопнулась, и он ушел с моим героином, а мой шприц остался лежать во дворе, разбитый на мелкие кусочки.

Я начал плакать, а когда перестал, меня снова начало рвать, и я давился от рвотных позывов до тех пор, пока солнечный свет снова не залил двор, и именно тогда меня нашла Анни.

***

Чтобы вытащить меня из решетки, пришлось распиливать прутья. Доктор загипсовал мне ногу и сделал укол, чтобы не развилась гангрена. Когда он ушел, я лежал на кровати и смотрел на Анни в ее голубом шерстяном платье, и снова думал о том рыжеволосом гаде и о его девчонке Джуни, и прикидывал, за сколько он продал мой героин.

Но сейчас это не имело никакого значения. Похоже, ничего вообще уже не имеет значения. Потому что Анни держит в руке ложку, с верхом наполненную героином, а спичка под ложкой горит маленьким желтым огоньком, помогая смешивать героин с водой.

– Ты многое перенес, Джой, – сказала она.

– Неужели? – Наблюдая, как растворяется горка героина, я облизнул губы.

Она нажала на шприц, чтобы вытолкнуть воздух, а потом набрала зелье, а я смотрел, как молочного цвета вещество поднимается по размеченному шкалой стеклянному цилиндру.

– Хочешь, беби? – спросила Анни.

– Ты спрашиваешь, хочу ли я дышать?

– Парень, ты точно влип. Завяз по самые уши.

– Кто? Я? Да я могу бросить в любой момент! – сказал я.

– После всего, что тебе пришлось пережить, ты должен бы ненавидеть эту дурь. Тебе бы захотелось плевать каждый раз, как только ты ее видишь. Ты подсел на иглу, дружок.

– Только не я! – возразил я. – Я могу бросить, если будет нужно.

– Тогда почему не бросаешь?

– А чего ради? – удивился я. – Кому от этого вред? Эй, так ты дашь мне или нет?

Она принесла набранный шприц к кровати и вколола так, как только Анни умеет ввести наркотик. Она наполняла мою вену зельем до тех пор, пока у меня глаза чуть не вылезли из орбит. И я позабыл и о сломанной ноге, и о том, что произошло во дворе. Я думал только о героине, вливающемся в эти набрякшие толстые вены, и радовался, что не сижу на игле, потому что парень, который сидит на игле, просто никуда не годится.

И тогда я стал вырубаться. А потом принялся прикидывать, где раздобыть новую дозу, размышляя, созрел ли Гарри-Конь до того, чтобы пожалеть меня и опять дать героин бесплатно.

Преследователь

Он опять шел за ней вечером.

Она заметила его краем глаза сразу же, как только сошла с автобуса, но когда обернулась, он – высокий молодой человек с широкими плечами и узкими бедрами – нырнул в черную тень большого дуба на углу улицы.

В этот вечерний час было еще не совсем темно, но приближалась осень, и она знала, что через несколько недель темнеть будет рано. Она быстро шла в сгущающихся сумерках, стуча каблучками по тротуару и слыша позади себя шаги парня, отдающиеся в такт ее шагам тихим эхом. От автобусной остановки ее дом отделяло пять многоэтажных домов и пять заброшенных, поросших сорной травой участков. Растущие на них громадные деревья отбрасывали огромные, зияющие чернотой тени.

В этот вечер она чуть ли не бегом миновала последние два дома, прислушиваясь к звукам шагов, ускорившихся позади нее, как только она пошла быстрее.

Она рывком открыла дверь, вбежав в дом, захлопнула ее за собой, а потом прижалась к двери спиной. У нее даже ладони вспотели от страха. Дрожь спускалась по позвоночнику, словно капля холодной воды. Но, почувствовав крепость двери за собой, она глубоко вздохнула и прошла в гостиную.

– Это ты, Элла? – спросил Боб из своего кабинета.

– Да, дорогой.

Она положила пальто на подлокотник кресла, бросила перчатки и сумочку на сиденье. Остановилась перед продолговатым зеркалом над кушеткой, взбила волосы, а потом вошла в кабинет.

Боб поднял глаза от стола, а она подошла к нему и легонько чмокнула в щеку.

– Эй, разве так здороваются с любимым мужем?! – пожаловался он.

Он притянул ее к себе, усадил на колени, поцеловал в губы, а потом отстранился и с удивлением посмотрел на нее.

– Что-нибудь случилось, милая?

– Нет-нет, – поспешно ответила она и заметила, как его брови нахмурились, притушив синеву его глаз. – Ну ладно, Боб. Кое-что случилось. Я.., ты подумаешь, что это глупость, но…

– Снова тень? Она резко встала.

– Не смейся над этим, Боб!

– Прости, Элла. Что произошло на этот раз?

– Он.., он опять был здесь.

– На автобусной остановке?

– Да.

– И?..

– Снова шел за мной. Он.., он шел следом всю дорогу.

– Всю дорогу до дома?

– Да.

Боб отодвинул стул и высвободил ноги из-под стола. Потом прошел мимо Эллы в гостиную. Остановился у окна, раздвинул полоски жалюзи. Элла взволнованно наблюдала за ним.

– Не вижу снаружи ровным счетом никого, – бросил он через плечо.

– А ты что думаешь, он всю ночь будет тут торчать? Боб глубоко вздохнул и отпустил жалюзи.

– Нет, не думаю.

– Боб, мы должны что-то с этим делать. Через каких-то пару недель будет темнеть рано, а я.., я боюсь, он может со мной сделать что-нибудь.

– Элла, – сказал Боб, – не глупи, милая.

– А что в этом глупого? Я молода и.., ну, довольно привлекательна, и…

– Ты просто красавица! – поправил ее он, потом подошел к ней и взял за обе руки.

– Милая, я бы и сам шел за тобой следом!

– Но здесь реальная опасность, Боб! Разве ты не понимаешь этого?

– Элла, если бы я счел, что тебе грозит опасность… – Он замолчал и неожиданно отпустил ее руки. – И где же этот твой таинственный подросток? Когда ты мне сказала о нем в самый первый раз, я тут же бросился на улицу и обыскал все окрестности. На улице не было ни души, за исключением старика соседа, мистера Джегера.

– Это никакой не мистер Джегер! – твердо сказала она. – Это мальчишка. Ему не больше девятнадцати.

– Хорошо, милая, – искренне сказал он, – но кто же он? Где он? Я трижды встречал тебя с автобуса, с тех пор как ты предположила…

– Предположила? Ты не веришь мне, Боб?

– Конечно же верю! Я просто неточно выразился. Я просто хотел сказать.., ну, каждый раз, как я встречал тебя с автобуса, я не видел никого, кто бы прятался или просто выглядел подозрительно.

– Это еще ничего не значит. Возможно, он увидел, что ты ждешь меня, и просто ушел.

– Возможно. Но в последний раз, когда тебя встречал, я появился за три секунды до прибытия автобуса. У него определенно не было времени выследить меня и удрать. Если только он не живет в одном из многоэтажных домов рядом с автобусной остановкой. Милая…

– Может, он просто не пришел в тот вечер. Ты же знаешь, он появляется не каждый раз.

– Дорогая, – сказал Боб, – а не можешь ты просто о нем забыть? Разве ты не понимаешь, что все эти газетные статьи о подростках, конечно, удручающие, но…

– Как это можно забыть?! – закричала она. – Как я могу забыть о нем, если слышу его шаги за собой? Боб, он пугает меня до смерти! Как подумаю, что скоро станет рано темнеть…

– Ах, малышка, малышка, – ласково сказал он и обнял ее. – Давай больше не будем об этом. Послушай, как только станет рано темнеть, я буду встречать тебя на остановке каждый вечер. Как ты на это смотришь?

– А как же с твоей работой? Ты же так много должен делать вечерами, – нерешительно начала она.

– Не думай о моей работе! Вместо нее я буду тебя встречать, хорошо? Может быть, это просто тень…

– Ты опять шутишь, – сказала она.

– Но не о том, чтобы встречать тебя. Я буду на остановке каждый вечер. Тебе от этого лучше? – Он приподнял ее лицо за подбородок согнутым указательным пальцем. – Лучше?

– Да, – призналась она.

– Прекрасно. Давай поедим. Я умираю с голода.

***

Зима наступила быстро, стало рано темнеть, и Элла испытывала леденящий душу страх. Боб встречал ее каждый вечер, и они болтали всю дорогу, пока шли мимо пяти многоэтажных домов к себе домой.

Они не замечали ни души.

Тротуар рядом с пустырями был безлюдным, и звуки шагов, которые они слышали, принадлежали только им. Теперь она начинала чувствовать себя в ужасно глупом положении, особенно когда Боб, по обыкновению, начинал над ней шутливо подтрунивать. Тем не менее она не могла позабыть свои прежние страхи. Боб не жаловался. Он регулярно встречал ее каждый вечер, несмотря на то, что терял ценное рабочее время, которое ему приходилось наверстывать по ночам. Она часто об этом думала и неоднократно боролась с соблазном сказать ему, чтобы он больше ее не встречал.

Но одну неделю сменяла другая, а она так и не могла забыть молодого человека, как он ловко исчезал из виду, когда она оборачивалась. Она до сих пор помнила шелестящий хруст подошв его башмаков по асфальту и ужас, который душил ее, пока она проделывала в одиночестве путь по пустынным улицам от остановки до своего дома. Страх не покидал ее до сих пор, и поэтому она не могла сказать Бобу, чтобы он перестал ее встречать.

Они больше не говорили о ее страхах. Когда недели сложились в месяц, а потом в другой, встречи на автобусной остановке с Бобом превратились в ритуал, почти в ухаживание, поэтому она с нетерпением ждала каждого вечера. Она надеялась, что он уже забыл причину, по которой встречает, что и он с таким же нетерпением ждет вечерней прогулки с ней.

До января не произошло ничего.

Однажды Боб позвонил ей на работу. Небо хмурилось и обещало снег, гряды зловещих туч кучились на горизонте. Когда она услышала его голос, Боб почти мгновенно развеял ее меланхолическое настроение.

– Дорогой! – сказала она. – Какой сюрприз!

– Привет, милая! Как ты себя чувствуешь?

– Мне немного грустно, но в остальном все прекрасно. Она замолчала, а потом в тревоге спросила:

– Что-нибудь случилось, Боб?

– Ну, не то чтобы случилось. Но может случиться кое-что очень даже хорошее.

– И что же, Боб?

– Мне сегодня нужно увидеться с вице-президентом фирмы “Томас Пол и сыновья”. Они думают о том, не воспользоваться ли нашими услугами.

– Это же замечательно!

– Конечно, если мы сумеем подсуетиться. Вот почему я и звоню, милая. Мне придется пойти туда прямо из конторы. Я не смогу встретить тебя с автобуса.

На линии повисло продолжительное молчание.

– О, – наконец произнесла она.

– Милая, оставь свои глупости, ладно? Действительно, Элла, тут нечего бояться. Неужели ты думаешь, я оставил бы тебя одну, если бы тебе грозила реальная опасность?

– Нет, не думаю, – сказала она.

– Честно, дело наклевывается выгодное, милая. Если только я сумею надавить на нужные кнопки, то я действительно смогу…

– Знаю, знаю, – быстро перебила его она.

– И ты не возражаешь?

– Нет, конечно нет. Боб. Поступай как должен, – говорила она, а сама думала о пустынной улице, о неосвещенных пустырях и об огромных деревьях. – Я.., я справлюсь.

– Ты уверена, милая? Только слово скажи, и я…

– Не надо, Боб. Со мной будет все в порядке.

– Ты согласна?

– Да, да.

– Я приду домой не поздно, – пообещал он, – но не жди меня ужинать.

– Хорошо.

– Пожелай мне удачи.

– Удачи тебе, дорогой!

– Пока, милая.

– Пока.

Она услышала в трубке щелчок, но еще долго после того, как умолк его голос, не клала трубку на рычаг.

***

Когда она в тот вечер сошла с автобуса, то сразу же увидела молодого человека, стоящего на углу.

Паника схватила ее за горло, и она хотела было развернуться и снова сесть в автобус. Но двери с шумом захлопнулись позади нее, взревел мотор, и автобус поехал по улице. Она нервно посмотрела на многоэтажный дом через дорогу. Молодой человек опять прятался в тени дуба. Она облизала губы и пошла, молясь, чтобы ей встретился хоть кто-нибудь.

Улицы были пустынны.

Ее каблучки цокали по асфальту, а позади она слышала равномерный шелест шагов преследователя. Руки у нее начали дрожать, и она сцепила их, чтобы унять дрожь. Она пыталась проглотить болезненный ком ужаса, застрявший у нее в горле, и продолжала идти, прислушиваясь к ускоряющимся шагам позади.

Она ступила на заросший старыми деревьями участок пути. Деревья – высокие и мощные, их ветви – голые, но тяжелые. Они сплетались над тротуаром, заслоняя лунный свет. Она ускорила шаг, прислушиваясь к стуку своих каблучков и к ударам собственного сердца, отдающимся в ушах.

Слезы брызнули у нее из глаз и потекли по щекам. Она закусила нижнюю губу и почувствовала соленый вкус крови во рту. Шаги все так же раздавались позади нее.

Она неожиданно остановилась, и ее преследователь тоже остановился.

Вокруг была только темнота и тишина, а глубоко внутри ее – ужас.

Она снова пошла, напрягая слух, и услышала упрямый шорох подошв прямо позади себя. Неужели он подошел так близко? Кажется, его шаги совсем рядом!

Она снова остановилась, резко развернулась и закричала:

– Не подходи ко мне!

И услышала эхо собственного голоса на пустынной улице. Она в отчаянии всхлипнула, вглядываясь в темноту.

– Уходи! Убирайся, или я закричу! Ответа не последовало. Она чувствовала, что он выжидает в темноте, молча наблюдая за ней.

– Убирайся! – закричала она.

А потом этот ее крик превратился в плач, высокий и пронзительный. Она слушала его, потрясенная, пока не осознала, что он исходит из ее собственного горла. Она снова услышала шаги, которые обратились в быстрый бег, и опустилась на тротуар, плечи ее затряслись, волна облегчения омыла ее тело. Но тут она услышала другие шаги, бегущие к ней, и чуть было снова не начала громко кричать, пока не раздался голос, который сразу же узнала:

– Миссис Брант? Это вы, миссис Брант? Она попробовала говорить, но ее голос прерывался рыданиями. Она тупо кивнула, подождала, пока мистер Джегер подойдет к ней.

– Миссис Брант, с вами все в порядке?

Она снова кивнула, закрывая лицо руками. Она чувствовала себя глупой девчонкой. Сидела посреди тротуара и рыдала перед стариком.

– Ну-ну! Не надо. Пойдемте, я провожу вас домой. Голос у него был добрым, но в нем явно слышалось недоумение. Он помог ей подняться на ноги, и она еще раз посмотрела вдоль длинной темной улицы перед тем, как они повернули к ее дому. Улица была пуста.

***

Мистер Джегер и его жена побыли с ней, пока Боб не вернулся домой. Когда он вошел в гостиную и увидел их там, то сразу бросился к Элле.

– В чем дело? – спросил он. – Что произошло? Элла, дорогая, милая, что случилось?

– Я нашел ее сидящей посреди тротуара, – вставил мистер Джегер. – Просто сидела там и плакала. На пустыре, знаете ли.

– Вы видели кого-нибудь? – быстро спросил Боб.

– Да нет. Она была одна. Я услышал, как она закричала, и выбежал. Но я никого не видел. – Мистер Джегер покачал головой в подтверждение своих слов. – Она сидела там совершенно одна.

Боб глубоко вздохнул и обнял ее крепче.

– Большое спасибо, мистер Джегер, – сказал он. – Я вам так благодарен.

– Рад был помочь, – ответил мистер Джегер. – Пошли, Марта, нам лучше пойти спать.

Они попрощались, и Боб закрыл за ними дверь. Потом провел рукой по волосам, снял пальто и спросил устало:

– Ну ладно, милая, что же все-таки произошло?

– Молодой.., молодой человек. Он снова меня преследовал. Я… Боб, пожалуйста, Боб.

– Какой еще молодой человек? О каком молодом человеке идет речь?

– О том, что поджидает меня у автобусной остановки. Ты же знаешь. Боб. Подросток. Тот, который… Он подошел к ней и обнял ее.

– Дорогая, – ласково сказал он, – у автобусной остановки нет никакого подростка.

Она высвободилась из его объятий и пристально посмотрела на него.

– Но.., нет, есть! Он преследовал меня, Боб! Правда. Он шел за мной. Я его слышала. Боб, ради Бога…

– Послушай меня, дорогая, – сказал он. – Пожалуйста, послушай меня. Этот.., этот твой преследователь… Он.., он – просто твое воображение. Темнота, тени, все вместе заставляет тебя думать, что там кто-то есть, когда на самом деле…

Она вдруг начала всхлипывать:

– Боб, пожалуйста, поверь мне! Если ты не поверишь мне, я не знаю, что я сделаю! Там действительно кто-то был! Он преследовал меня, Боб! Я закричала, а он убежал.

– Тогда почему мистер Джегер не видел его, дорогая?

– Он убежал еще до того, как появился мистер Джегер. – Она изучающе посмотрела на него. – Боб, неужели ты думаешь, что я все это себе вообразила?

Их глаза на мгновение встретились, и она заметила напряженное выражение его лица, в котором ясно чувствовалось недоверие.

– Боб, там действительно был молодой человек!

Он снова обнял ее и ласково погладил по волосам.

– Когда я был ребенком, милая, то долго боялся спускаться в подвал нашего дома. Однажды моя мама оставила меня дома одного. Я двадцать раз кряду спускался и поднимался по лестнице, ведущей в подвал, чтобы доказать себе, что там нечего бояться.

– Боб…

– Элла, сделай мне одолжение.

– Какое? Какое одолжение, Боб?

– Скажи, что попробуешь в течение нескольких дней возвращаться домой одна. Просто для того, чтобы…

– Нет! – вырвалось у нее. – Я не могу! Боб, я.., я…

– Только несколько дней. Я хочу, чтобы ты сама убедилась, что тебя никто не преследует. После этого, если ты будешь настаивать.., хорошо, там посмотрим. Обещай мне, что попробуешь, милая, ладно?

– Боб, – пробормотала она, – пожалуйста, не заставляй меня. Пожалуйста, Боб. Пожалуйста!

– Я скажу всем соседям, чтобы они не вмешивались, милая. Пусть они оставят тебя в покое. Ты будешь совершенно одна. Так лучше всего. Если ты закричишь, они не прибегут тебе на помощь. Ты будешь знать, что надеяться нужно только на себя. Что скажешь, Элла? Ты попытаешься?

Она замотала головой, словно старалась прояснить свои мысли.

– Боб, ты не понимаешь! Ты просто не понимаешь!

Она продолжала качать головой, сдерживая слезы отчаяния.

– Ты попробуешь?

Она сделала глубокий вздох.

– Попробуешь? – повторил он.

Она посмотрела ему в лицо и увидела хмурую решимость. Она поняла, что он никогда не сможет ее понять, и от этого вдруг сопротивление ее было сломлено, и она почувствовала себя одинокой.

– Хорошо, – устало сказала она. – Хорошо, Боб.

***

На следующий же вечер преследователь опять был на остановке. Она услышала его шаги, как только пошла по безлюдному отрезку тротуара через пустырь. Когда она достигла участка, засаженного деревьями, он был уже рядом с ней.

Она ускорила шаг и услышала, что он тоже пошел быстрее, нагоняя ее.

На какое-то мгновение она подумала было, уж не игра ли это ее воображения, в конце концов, удивляясь, неужели Боб был прав, неужели газетные истории просто…

А потом чья-то рука закрыла ей рот, так, что она не могла ни закричать, ни вообще издать ни одного звука. Рука была грубой и большой, она так сильно зажала ей рот, что ей стало больно. Она почувствовала, что ее тащат в кусты, подол ее юбки цеплялся за кустики куманики. Другая рука шарила в вырезе ее блузки с неумелой, по-юношески страстной неловкостью.

Тогда она попробовала закричать, но только открыла рот, он ударил ее кулаком, и крик ее захлебнулся, превратившись в приглушенный бессильный всхлип, когда он повалил ее на землю.

Сломать стену

Когда Ричард Дадье подошел, чтобы дать свой пятый урок английского языка, дверь в 206-ю аудиторию была заперта. Он подергал несколько раз ручку, вгляделся в стеклянную дверную панель, а потом жестом показал Серуби, чтобы тот открыл ему дверь. Серуби, сидящий на месте у двери, невинно пожал плечами и осклабился. Ричард снова почувствовал смешанное ощущение страха и отвращения, которое ощущал перед каждым уроком.

"Спокойно, – сказал он себе. – Успокойся”.

Он сунул руку в карман и вставил большой ключ в замочную скважину. Распахнув рывком дверь и ударив ею о выступ в стене, он поспешно прошел к своему столу.

Высокий фальцет откуда-то с дальних парт тут же взвизгнул:

– Дэдди[31]!

Ричард Дадье занялся учебником, не глядя на класс. Он до сих пор помнил, что, когда в первый раз называл им свое имя: “Мистер Дадье”, то выговаривал его нарочито четко. Один из парней выкрикнул: “Дэдди!” – и класс одобрительно загудел. С тех пор к нему и пристало это прозвище.

Он быстро оглядел класс, выкладывая карточки, проверяя присутствующих. Как обычно, половина отсутствовала. Он втайне был даже этому рад. Чем их меньше, тем легче с ними справляться.

Наконец Ричард перевернул последнюю карточку и подождал, пока ребята успокоятся, хотя прекрасно знал, что сами по себе они не успокоятся никогда.

– Протянув руку вниз, он вытащил тяжеленную книгу из своего портфеля и, взвесив ее на ладони, без предупреждения бросил ее на стол.

– Молчать! – заревел он, словно раненый бык. Класс, простонав, погрузился в молчание, явно пораженный внезапной вспышкой гнева.

"Сейчас, – подумал он. – Сейчас я на них надавлю. Удивление плюс фактор внезапности плюс превосходство. Как на войне. Целый день я веду военные действия. Смешно!"

– Задание на завтра, – бесстрастно провозгласил Ричард. Послышался гул. Грегори Миллер, семнадцатилетний темноволосый здоровяк с ленивой ухмылочкой и тяжелым взглядом светлых глаз, сказал:

– Вы слишком много работаете, мистер Дэдди. От этого прозвища Ричарда передернуло, и он почувствовал, как крошечные иголки дурного предчувствия поползли вверх по его позвоночнику.

– Успокойся, Мюллер, – сказал Ричард, чувствуя удовлетворение от того, что переврал его фамилию. – Задание на завтра. В “Новых горизонтах”…

– В чем? – переспросил Ганиган.

"Мне следовало бы предвидеть, – напомнил себе Ричард. – Мы ведь только два месяца учимся по этому учебнику. Разве можно ожидать, что они запомнят его название? Нет, конечно”.

– В “Новых горизонтах”, – повторил он нетерпеливо, – в синей книжке, по которой мы учимся в этой четверти. – Он помолчал, чтобы взять себя в руки. – Так вот, в этой самой синей книжке, – продолжал он тихо, – прочтете первые десять страниц “Армии муравьев в джунглях”.

– Здесь, в классе? – уточнил Хеннеси.

– Нет. Дома.

– Господи! – пробормотал Хеннеси.

– Это на странице двести семьдесят пять, – пояснил Ричард.

– На какой? – выкрикнул Анторо.

– На двести семьдесят пятой.

– Какая страница? – спросил Леви.

– Двести семьдесят пять, – ответил Ричард. – Боже мой, да что это с вами?

Он быстро развернулся и размашисто написал цифры на классной доске, медленно повторяя число:

– Двести семьдесят пять.

Услышав позади себя злорадный смешок, он быстро повернулся. Все ребята сидели с невозмутимым видом.

– Завтра будет небольшой тест по домашней работе, – зловредно предупредил он.

– Что, еще один? – лениво осведомился Миллер.

– Да, Маллер, – подтвердил Ричард. – Еще один. Он одарил его гневным взглядом, но Миллер только осклабился ему в ответ.

– А теперь, – продолжал Ричард, – приготовьтесь к тесту, который я обещал вам вчера.

По классу пробежал ропоток.

"Быстро, – подумал Ричард. – Пользуйся преимуществом. Наноси удар. Не жди. Всегда опережай их на шаг. Действуй быстро, и они не поймут, что происходит. Занимай их, чтобы у них не было времени на озорство”.

Ричард принялся писать тест на доске. Он повернул голову и рявкнул через плечо:

– Все учебники убрать! Финли, раздай листки. “С ними можно только так, – думал он. – Я все вычислил. Единственный способ справиться с этими чудовищами – давать им контрольную каждый Божий день. Чтобы у них на пальцах были мозоли от писанины”.

– Начинайте немедленно, – деловитым тоном сказал Ричард. – И не забудьте шапку.

– Что это еще за шапка такая? – удивился Баско.

– Фамилия, класс, предмет, фамилия преподавателя, – устало пояснил Ричард.

"Семьдесят два, – подумал он. – Семьдесят два раза я повторил это с тех пор, как начал здесь преподавать два месяца назад. Семьдесят два раза!"

– А кто наш преподаватель? – спросил Баско. Его физиономия выражала решительное недоумение.

– Мистер Дэдди, – совершенно отчетливо произнес Воута. Воута был ширококостным, мускулистым, длинноногим семнадцатилетним подростком. Волнистые светлые волосы свисали на его прыщавый лоб. Выражение его глаз было по-мужски серьезным, а улыбка – по-мальчишески простодушной. И он был дружком Миллера. Ричард не забывал об этом ни на секунду.

– Ваш преподаватель – мистер Дадье, – объяснил Ричард Баско. – И между прочим, Вито, – он поедал взглядом Воуту, – тот, кто неверно напишет мою фамилию в шапке, лишится десяти баллов, – Еще чего! – возмутился разозленный Воута.

– Я тебя предупредил, – бросил Ричард.

– Ну и как же пишется “Дэдди”? – спросил Воута, и простодушная улыбка снова появилась на его губах.

– Решай сам, Воута. Не мне же нужны лишние десять баллов! Ричард в сердцах слишком сильно нажал на мелок. Он сломался надвое, и Ричарду пришлось взять еще один кусочек мела с полочки на доске. Громко скрипя мелком, он дописал оставшееся задание к тесту.

– И никаких разговоров! – предупредил он и, усевшись за стол, принялся подозрительно следить за классом. Недоуменная гримаса исказила лицо Миллера.

– Я не понял первого вопроса, преп, – заявил он. Ричард откинулся на спинку стула и посмотрел на доску.

– Все очень просто, Мильцер, – сказал он. – На доске всего десять слов. Некоторые написаны правильно, а некоторые не правильно. Если ты считаешь, что слово написано неверно, исправь его. Если считаешь, что правильно, просто перепиши.

– М-м-м-м, – задумчиво протянул Миллер, и его глаза загорелись. – И как же написано второе слово?

Ричард снова отклонился, посмотрел на второе слово и начал было:

– Д-и-с… – потом оборвал себя и произнес недвусмысленно:

– Пиши как хочешь. У тебя же контрольная, а не у меня! Миллер широко ухмыльнулся:

– Ну я же не знаю, преп!

– Узнаешь, когда получишь оценку, Миллер. Ричард отругал себя за то, что правильно произнес фамилию парня. Он уселся поудобнее у доски и посмотрел на класс.

"Ди Паско наверняка будет списывать. Он будет списывать, а я не смогу его поймать. Он такой ловкий! Знает Бог, как я хочу его поймать! И как это ему удается? Где у него шпаргалка? На манжете? Где? Вероятно, он ее в ухо запихал. Мне что же, его обыскивать? Нет, что толку? Он родную мать перехитрит. Прирожденный мошенник. И шпана. Шпана, – размышлял Ричард. – Даже я их теперь так называю. Все они шпана и бездельники. Я должен сообщить Хелен, что не выдержал. Или подождать, пока не родится малыш? Может быть, лучше пока не лишать ее иллюзий? Пускай думает, что я пробую найти с ними общий язык, все еще пытаюсь. Что там говорил Солли Кляйн?

– Система образования – это настоящая выгребная яма. Он стоял в учительской рядом с доской объявлений, тыча своим коротким указательным пальцем в Ричарда.

– А наша работа – сидеть на ее крышке и смотреть, чтобы этот мусор не вываливался наружу.

Тогда Ричард улыбнулся. Он был новичком и думал, что сможет их чему-нибудь научить. До сих пор чувствовал, что сможет вылепить из этого дерьма что-нибудь путное.

Лу Саволди, преподаватель электротехники, тоже улыбнулся и заметил:

– Солли – большой философ.

– Да-да, философ, – улыбнулся Солли. – Знаю одно: я преподаю тут слесарное дело вот уже двенадцать лет и только один раз я нашел нечто ценное в этом дерьме. – Тут он театрально кивнул. – Ведь никто сознательно не выбрасывает ничего ценного в помойку.

Тогда чего мне-то беспокоиться? – размышлял Ричард. – Чему их можно научить? Зачем зарабатывать себе язву желудка?"

– Не подглядывай, Баско, – предупредил он. “Все шпаргальщики – потенциальные воры. Солли прав. Мы не должны допускать их до улицы. Лучше бы они для этого дела наняли полицейских. Вот было бы смешно, – размышлял он, – если бы не было так чертовски серьезно. Как долго можно возиться с мусором, чтобы не впитать в себя его запах? От меня уже воняет”.

– Хорошо, Баско, неси сюда свой тест. Я лишаю тебя пяти баллов, – неожиданно сказал Ричард.

– Почему это? Что я такого сделал?

– Неси сюда контрольную!

Баско нерешительно поплелся вперед и бросил свой листок на учительский стол. Он стоял, засунув большие пальцы рук за пояс своих хлопчатобумажных рабочих штанов, пока Ричард выводил на его контрольной большую пятерку с минусом ярко-красным фломастером.

– Это еще за что? – спросил Баско.

– За подглядывание.

Баско выхватил свой листок и принялся с омерзением его изучать. Он скорчил гримасу и медленно поплелся к своему месту.

Когда он проходил мимо Миллера, тот посмотрел на учительский стол, встретился взглядом с Ричардом и с издевкой произнес:

– Птенчик!

– Что? – спросил Ричард. Миллер сделал изумленное лицо.

– Вы со мной разговариваете, преп?

– Да, Миллер. Что ты только что сказал?

– Я ничего не говорил, преп, – улыбнулся Миллер.

– Принеси мне свою контрольную, Миллер.

– Чего ради?

– Неси сейчас же!

– Я спросил: чего ради?

– Я слышал, что ты сказал, Миллер. А я говорю: неси мне свой листок. И побыстрее. Сию же секунду!

– Не понимаю, почему, – настаивал на своем Миллер, и улыбка стала исчезать с его лица.

– Потому что я так сказал!

Ответ Миллера прозвучал медленно и отчетливо:

– А что, если мне неохота?

И морщинка пересекла его лоб.

Остальные парни, сидящие в классе, вдруг стали проявлять интерес. Головы, склоненные над контрольными, приподнялись. Ричард почувствовал, что все взгляды направлены на него.

"Конечно, они на стороне Миллера. Жаждут его победы. Хотят, чтобы Миллер выказал мне открытое неповиновение”.

Этого позволить он не мог.

Он решительно прошел по проходу и встал рядом с Миллером. Тот бросил на него вызывающий взгляд.

– Встань, – сказал Ричард, стараясь, чтобы его не выдал голос.

"У меня голос дрожит, – сказал он про себя. – Я чувствую, как у меня дрожит голос. Он издевается надо мной, пялится своими угрюмыми глазками. Я должен контролировать свой голос. Это действительно смешно. Подумать только, у меня голос дрожит!"

– Вставай, Миллер!

– Не понимаю, мистер Дэдди, почему я должен это делать, – ответил ему Миллер. Он произнес прозвище нарочито отчетливо.

– Встань, Миллер. Встань и произнеси мою фамилию правильно.

– Вы что, не знаете собственную фамилию, мистер Дэдди? Рука Ричарда сама собой вытянулась и схватила Миллера за воротничок рубашки. Ричард рывком поставил Миллера на ноги, чуть было не оторвав ему воротник. Миллер ростом был лишь на пару дюймов ниже Ричарда. Он стоял, пытаясь высвободиться.

Рука Ричарда еще сильнее вцепилась в воротничок. Он услышал тихий треск разрывающейся материи, пристально посмотрел в полные ненависти глаза и спокойно сказал:

– Произнеси мою фамилию правильно, Миллер. Повисла жуткая тишина. Ни звука. Ричард слышал только свое учащенное дыхание.

"Мне следует его отпустить, – думал он. – Но чем это может закончиться? Как далеко я зашел? Надо от него отвязаться!"

– Вы хотите, чтобы я произнес вашу фамилию, сэр? – переспросил Миллер.

– Ты меня слышал.

– Да пошел ты, мистер Дэдди, в…

Кулак Ричарда выскочил, словно на пружине, и ударил мальчишку прямо по губам. Ричард почувствовал, как костяшки пальцев проскребли по твердым зубам, увидел кровь, выступившую у Миллера на верхней губе тонкой алой полоской, увидел, как глаза того сначала расширились в удивлении, а потом моментально сощурились в бездонной, темной ненависти.

И тут появился наводящий ужас нож, которого никто не ожидал. Длинный и блестящий, нож отражал бледный солнечный свет, косо падающий сквозь высокие школьные окна. Ричард инстинктивно попятился, уважительно взирая на острое лезвие.

"И что теперь? – подумал он. – Теперь выгребная яма превращается в яму для гроба. Мусор переполнил мусорный бак, Теперь я, мертвый и окровавленный, буду лежать на полу в классе, пока этот идиот будет резать меня на ленточки. Теперь…"

– Что ты собираешься делать, Миллер?

"Мой голос совершенно спокоен, – удивился Ричард. – Я наверняка напуган, а мой голос звучит совершенно спокойно. Невероятно!"

– Подойдите чуть поближе и увидите! – буркнул Миллер, и кровь окрасила его зубы в красный цвет.

– Отдай мне нож, Миллер!

"Мне все это снится, – настаивал голос в голове Ричарда. – Наверняка кажется. Это просто веселая, шумная шутка. Утром я умру со смеху. Я умру…"

– Подходите! Получите, что вам причитается, мистер Дэдди! Ричард сделал шаг к Миллеру и увидел, как рука подростка размахнулась, описав угрожающую дугу. Взгляд Миллера был тяжелым и беспощадным.

Тут, совершенно неожиданно, краем глаза Ричард заметил какую-то цветную вспышку. Сзади него кто-то есть! Он инстинктивно повернулся, и его кулак врезался прямо в желудок мальчишке. Когда тот упал на пол, Ричард понял, что это был дружок Миллера – Воута. Воута свернулся в тугой клубок, со стонами катающийся по полу, и Ричард решил, что опасность миновала. Он быстро развернулся к Миллеру с довольной улыбкой на губах.

– Отдай мне нож, Миллер. И сейчас же!

Он посмотрел мальчишке в глаза. Миллер показался ему огромным и опасным. На лбу у него выступил пот. Дыхание – прерывистое и учащенное.

– Отдай мне нож, Миллер, или я наставлю тебе синяков! Он стал медленно подходить к мальчишке.

– Отдавай нож, Миллер! Давай его сюда! Интонация его голоса гипнотизировала, тая угрозу. Казалось, весь класс затаил дыхание. Ни один не двинулся с места, чтобы помочь Воуте, грудой лежащему на полу, схватившись за живот. Время от времени он стонал, корчась от боли.

"Надо следить за Воутой, – решил Ричард. – Возможно, он просто прикидывается. Мне нужно держать ухо востро”.

– Отдай нож, Миллер. Отдай!

Миллер перестал отступать, осознав наконец свое преимущество, поскольку оружие было в его руках. Он опробовал действие кнопки, нажав на нее пару раз, а потом принялся резать воздух перед собой. Согнув спину, низко опустив голову и размахивая ножом, он двинулся в наступление. Ричард замер на месте, выжидая. Миллер осторожно приближался, не сводя глаз с горла Ричарда, его рука с ножом беспрерывно двигалась, угрожающе описывая дугу. Лицо исказила жуткая кровавая ухмылка.

"Стул, – вдруг вспомнил Ричард. – Стул. Я возьму стул и с размаху ударю его. В подбородок. Нет. В грудь. Но только стремительно. Мне нужно действовать быстро, одним броском. Выжидай. Еще не время. Жди. Давай, Миллер! Подходи! Давай!"

Миллер остановился и пристально вгляделся в лицо Ричарда. Он снова ухмыльнулся и начал по мере приближения тихо приговаривать, почти шепотом, словно размышляя вслух:

– Видите нож, мистер Дэдди? Видите это хорошенькое лезвие? Я тебя им тихонечко порежу, мистер Дэдди. Сперва ударю ножичком один разок, потом – второй. Я тебя славно покромсаю. Так, что тебя больше никто на свете не узнает, мистер Дэдди. – Он подходил все ближе, размахивая ножом. – Тебя еще никто никогда не резал, мистер Дэдди? Ты ни разу не резался острым ножом? Этот ножичек очень острый, мистер Дэдди. И я тебя им порежу. Я порежу тебя сейчас, чтобы ты больше никогда нам не надоедал. Никогда больше.

Ричард стал потихоньку пятиться по проходу. Мысли проносились у него в мозгу с невероятной быстротой. “Я заставлю его подумать, что отступаю. Дам ему почувствовать уверенность. Пустой стул есть в третьем ряду. Рядом с Ганиганом. Я приведу его туда. Надеюсь, на этом месте никто не сидит. Во всяком случае, там никого не было, когда я проверял присутствующих. Посмотреть я сейчас не могу. Я нащупаю его рукой. Нужно сохранять невозмутимое выражение лица. Давай, Миллер, иди за мной! Иди за мной, чтобы у меня появилась возможность раскроить твой гадкий череп надвое! Давай, давай, бездельник! Один из нас должен проиграть. А я не собираюсь быть проигравшим”.

– Нет, сэр, мистер Дэдди! Вы больше никогда не будете нам надоедать. Больше никаких тестов, больше никакого шума. Только лицо, мистер Дэдди. Я порежу только лицо, чтобы никто и никогда не захотел на вас смотреть.

"Еще один ряд, – вычислял Ричард. – Еще только один ряд. Протянуть руку. Размахнуться. Еще. Один. Ряд”.

Весь класс затаив дыхание следил за двумя фигурами. Миллер теснил Ричарда по длинному проходу, чуть было не наступая на носки его туфель, и ждал, когда Ричард упрется спиной в классную доску. Воута снова принялся кататься по полу и стонать.

А Ричард считал шаги: “Еще чуть-чуть. Еще один.., еще…"

– Вам не следовало меня бить, мистер Дэдди, – издевался Миллер. – Учителям нельзя бить учеников, мистер Дэдди. Нет, сэр, это невежливо…

И тут стул обрушился прямо Миллеру в грудь, выбив из нее воздух. Удар был быстрым и сильным, как укус змеи. Ричард повернулся, словно хотел обратиться в бегство, и тогда его руки крепко вцепились в стул. Он разрезал воздух ровной мощной дугой, а Миллер инстинктивно закрыл лицо руками. Стул обрушился ему на грудь, отбросив его назад. Он вскрикнул от боли и удивления. Тогда Ричард бросился вслед за стулом ему на грудь. Он прижал плечи Миллера к полу коленями и принялся безжалостно бить его по лицу.

– Вот тебе, вот тебе! Вот! – приговаривал он сквозь сжатые зубы.

Миллер мотал головой из стороны в сторону, пытаясь избежать града ударов, посыпавшихся на его щеки.

"Нож! – вдруг вспомнил Ричард. – Где нож? Что он сделал с…"

Солнечный свет отразил холодный блеск металла, и Ричард тут же посмотрел вверх. Над ним возвышался Воута, крепко зажав в кулаке нож. Он улыбался своей мальчишеской улыбкой, его гнилые зубы скалились на прыщавом худом лице. Он с ненавистью сплюнул на Ричарда, а потом последовала цветовая неразбериха – синева стали, желтизна волос Воуты, красная кровь на губе Миллера, коричневый деревянный пол и серый твид костюма Ричарда. Класс хором вскрикнул, а с губ Миллера сорвалось шипение.

Ричард нанес Воуте удар ногой, почувствовав, как жесткий кожаный ботинок попал мальчишке по коленкам. Миллер уже был на ногах и нетвердыми шагами подбирался к руке Ричарда. Ричард вдруг почувствовал приступ боли в плече, которая быстро спустилась вдоль руки. Ткань подалась с резким треском, и кровь обагрила серый твид.

Ричард с пола увидел нож, сверкнувший в руке Воуты, который приготовился нанести следующий удар. Он увидел твердо сжатые кулаки Миллера и звериное выражение на лице Воуты, а потом снова занесенный нож, острый и грозный, теперь окровавленный. Кровь капала с него на коричневый холодный деревянный пол.

Шум стал громче, и Ричард мысленно представил себе римскую арену. Он попытался встать и почувствовал, как боль разливается по его правому предплечью, когда он инстинктивно схватился за рану.

"Он порезал меня, – подумал он в панике. – Воута порезал меня”.

Шум и крик достигли уже дикого крещендо, руки двигались с ужасной быстротой, глаза горели расплавленной яростью, тела корчились, и ненависть сметала всех и вся в потных, неловких и тесных объятиях.

"Вот оно, – подумал Ричард, – вот оно!"

– Оставь его, болван ненормальный! – орал Серуби. “Кого оставить? – удивился Ричард. – Кого же? Я ведь не…"

– Подлый змееныш! – вопил Леви. – Грязный, подлый змееныш!

"Пожалуйста, – мысленно молил Ричард. – Пожалуйста, быстрее. Пожалуйста”.

Ричард сквозь пелену боли увидел, как Леви крепко схватил Миллера и толкнул к доске. Правая рука Ричарда горела огнем. Он разглядел Баско среди двигающихся и дерущихся тел, того самого Баско, которого он уличил в том, что тот шпаргалит. Баско ударил учебником по руке Воуты, держащей нож. Нож упал на пол со странным звуком. Рука Воуты потянулась за ним, но Ди Паско наступил на нее каблуком своего ботинка. Нож исчез в неразберихе рук, но его больше не было у Воуты. Ричард продолжал смотреть на пустое коричневое пятно на том месте, где лежал нож.

"Кто воспользуется шансом теперь? – думал он. – Чья теперь очередь резать учителя?"

Миллер пытался оторваться от доски, к которой прилепил его Леви. Браун, негр, охаживал Миллера кулаком по носу. Он одной рукой удерживал голову своего более рослого одноклассника, а другой яростно молотил его.

В перепутанных мыслях Ричарда мелькнуло смутное подозрение. Он наблюдал за происходящим словно сквозь туман.

Воута с трудом поднялся на ноги и бросился на Ричарда. Казалось, перед ним встала твердая стена из тел Серуби и Гомеса, которые бросились ему наперерез и отбросили назад. Они оба кинулись к Воуте и, держа за руки, принялись молотить кулаками.

"Они дерутся за меня! Нет, – возразил себе Ричард, – нет. Но да, они дерутся на моей стороне! Против Миллера. Против Воуты. За меня! Господи, они со мной!"

Он заморгал глазами, неловко поднимаясь на ноги.

– Давайте.., давайте отведем их вниз, к директору, – сказал он тихо.

Анторо пододвинулся к нему, и его глаза расширились, когда он увидел лиловатый разрез, проходящий по всей длине рукава Ричарда.

– Вот это порез, братцы! – сказал он.

Ричард слегка дотронулся до своего предплечья левой рукой. Рубашка и пиджак окрасились в буровато-красный цвет, а на ощупь были скользкими и влажными.

– Мой брат однажды получил такую же рану, – вставил Ганиган.

Мальчишки все еще держали Миллера и Воуту, но похоже, эти хулиганы их уже мало занимали.

На мгновение Ричард почувствовал укол паники. На какое-то самое короткое жуткое мгновение он подумал, что парни вовсе не приходили ему на помощь, а просто увидели возможность подраться и не захотели ее упустить. Но он отбросил эту мысль и с трудом начал подбирать слова.

– Я.., я думаю, их лучше отправить к мистеру Степлеру, – еле выговорил он.

Он смотрел на ребят, пытаясь прочесть по их лицам, ища в их глазах то, что сказало бы ему, что он наконец достучался до них, что ему удалось пробиться сквозь стену. Но ничего не увидел. Их лица не выражали ровным счетом ничего, а в глазах не наблюдалось никаких эмоций.

Он подумал, нужно ли их благодарить. Если бы знать! Если бы он только знал нужные слова! Слова, которые могли бы помочь ему закрепить успех.

– Я.., я.., отведу их вниз. Полагаю.., вы.., вы можете идти на обед.

– Это точно подлый удар, – сказал Джулиан.

– Можете идти на обед, – повторил Ричард. – Я хочу отвести Миллера и Воуту…

Мальчики не двинулись с места. Они стояли с серьезными лицами, задумчиво смотря на Ричарда.

– ..к.., к.., директору, – закончил предложение Ричард.

– Чертовски подлый удар, – сказал Гомес. Баско еле выговорил, медленно подбирая слова:

– Может быть.., нам лучше забыть про директора, а? Может, мы все просто пойдем обедать?

Ричард увидел, что на лице Миллера появилась ухмылка, и усталая печаль перехватила ему горло.

Он не стал притворяться, что понимает. Он знал одно: только что они дрались за него, а теперь, следуя какому-то непостижимому кодексу, снова объединились против него. Но он знал, что нужно делать, и надеялся, что в конце концов они поймут, почему он так поступает.

– Хорошо, – твердо сказал он, – давайте пойдем на перемену. А этих двоих я отведу вниз.

Он подтолкнул Миллера и Воуту вперед, ожидая встретить сопротивление новой стены – стены противодействующих тел. Вместо этого парни расступились перед ним и пропустили их. Ричард шел с высоко поднятой головой. Еще несколько минут назад он счел бы это признаком того, что стена между ними сломана. Но это было несколько минут назад.

Теперь же он вовсе не удивился, услышав за спиной высокий фальцет;

– О, Дэдди! Вы настоящий герой!

Козел отпущения

Как нашли девочку, я узнал позднее.

Ей было всего восемнадцать, этой привлекательной блондинке, неспешно созревающей в женщину. Ее тело носило следы физического насилия, одежда порвана, а на лице застыло выражение ужаса от бесполезного сопротивления, а руки, когда ее застала смерть, были все еще сжаты, словно в испуге.

Патрульные, которые обнаружили тело, стояли в темноте тихой улочки, а беспокойные вспышки их фонариков высвечивали синяки на горле и ужас, застывший в безжизненных глазах. Беспощадный свет фонарных лучей обнажал ее молодость, нарушал ее юное уединение, как бывает, когда в него вторгается внезапная, неожиданная смерть.

Один из патрульных покачал головой и сказал:

– Ох уж эти подростки!

Другой ругнулся про себя, а потом сообщил по радио об обнаружении трупа шерифу.

Я узнал эти факты позднее, когда готовил свой отчет. Вначале я только почувствовал тихую панику в голосе Марсии, когда она мне позвонила. Помню, услышал, что зазвонил телефон, а потом Энн толкнула меня в бок и сказала:

– Лучше возьми трубку, милый.

Я спустил ноги с кровати, включил лампу на прикроватном столике. Часы показывали половину третьего ночи.

– Какого черта?! – буркнул я, обращаясь к Энн.

– Ответь, – посоветовала она. – Это лучший способ узнать.

Я с иронией буркнул что-то насчет шутников, которые любят звонить по ночам, но потом все-таки прошел в коридор мимо двери в комнату моей дочери Бэт. Я спустился по лестнице вниз, а телефон все еще звонил. Как только я подошел к аппарату, тут же схватил трубку.

– Алло! – сказал я, вероятно, слишком недовольно.

– Дейв? – спросил женский голос, торопливо и почти в отчаянии.

– Да, – подтвердил я. – А кто это?

– Марсия. Дейв, Харли в беде. Я еще не совсем проснулся.

– Кто? – не понял я.

– Харли, мой муж, – повторила она. – Полиция.., наша нянька…

– Подожди, Марсия. Какая еще беда?

– Они говорят.., говорят, что он убил нашу няньку. Дейв…

– Что?!

– Да, да, Дейв. Его забрали. Он попросил меня позвонить тебе. Он…

– И куда его забрали?

– В управление шерифа, Дейв. С ума можно сойти! Он.., он не мог сделать такого, Дейв! Ты же знаешь! Он…

– Конечно знаю. – Теперь я проснулся полностью. – Я сейчас отправлюсь туда, Марсия. Не беспокойся. Только оденусь и сразу же поеду.

– Спасибо, Дейв. Большое спасибо.

– Мне нужно торопиться. Я позвоню тебе потом.

– Хорошо, Дейв. Спасибо.

Я повесил трубку, поднялся по лестнице и начал одеваться. Энн села в кровати и спросила:

– Куда ты?

– В управление шерифа. Туда забрали Харли. Обвиняют в убийстве их няньки.

– Что за чушь! – возмутилась Энн.

– Знаю. Но похоже, дело серьезное.

– Господи помилуй!

Я закончил одеваться, потом припудрил щетину, которая к половине третьего ночи уже появилась у меня на подбородке. Вернувшись в спальню, поцеловал Энн и сказал:

– Я ненадолго, милая.

– Хорошо, – ответила Энн, – будь осторожен.

Я вышел в коридор и открыл дверь в комнату Бэт. Ей было шестнадцать, но она до сих пор каждую ночь скидывала с себя одеяло и простыню. Я вошел на цыпочках, накрыл ее, потом легонько чмокнул в щечку, как делал с самого ее рождения. Потом вышел и вывел машину из гаража.

***

Когда я приехал в управление, шериф собственной персоной поздоровался со мной. Он сказал, что Харли не разрешается видеться с кем бы то ни было, но я заявил, что я его адвокат, и он разрешил мне переговорить с ним, но недолго. Он провел меня в заднюю часть здания, отпер зарешеченную дверь, ведущую к камерам, а потом проводил до камеры Харли.

Харли не проронил ни слова, пока шериф не ушел. Потом он подошел ко мне и крепко сжал мне руку.

– Дейв, слава Богу, ты здесь! – сказал он.

Харли был худым мужчиной с седеющими висками. Глаза у него серые, губы тонкие, скулы высокие. Я подумал, что знаю его уже больше трех лет.

– В чем дело? – спросил я и предложил ему сигарету, которую он благодарно принял и жадно закурил. Он выдохнул облачко дыма и сказал:

– Дейв, они пытаются сделать меня козлом отпущения.

– Как это?

Он снова затянулся.

– Да девчонка, которую нашли сегодня ночью! Наверное, на них поднажали откуда-то сверху, а теперь они пытаются повесить это дело на самого подходящего козла отпущения. Так получилось, что им оказался я.

– Ладно, выкладывай все по порядку с самого начала. Харли кивнул:

– Конечно. Конечно.

Он сделал глубокий вдох, словно уже неоднократно рассказывал свою историю.

– Сегодня вечером мы с Марсией решили выйти в общество. Ничего особенного. Посмотреть фильм и пропустить пару стаканчиков после. Точнее, мы с ней выпили по три мартини.

– Ладно, продолжай.

– Мы вернулись домой около полуночи. Девочка, которая сидела с нашими детьми, – Шейла Кейн. Мы ее всегда нанимаем, милая малышка. Она спала на кушетке, когда мы пришли. Марсия разбудила ее, я ей заплатил, а потом посадил в свою машину. Она живет на другом конце города, Дейв. Я всегда отвожу ее.

– Дальше.

– Я привез ее прямо домой. Высадил у дома и уехал. Заглянул в бар, чтобы купить пачку сигарет. Потом вернулся к себе. Он замолчал и сделал глубокую затяжку.

– Час спустя копы уже стучат в дверь моего дома. Говорят, что девочка была изнасилована и задушена. Ее родители сказали, что она оставалась с нашими детьми.

– Не понял, – сказал я. – Почему они связали ее убийство с тобой?

– Моя зажигалка. Они нашли ее рядом с трупом. Я пристально посмотрел на Харли.

– И как это получилось? – спросил я.

– Малышка курила, – ответил он, устало пожав плечами. – Черт, Дейв, ей было уже восемнадцать! Она хотела закурить в машине, когда я вез ее домой. Я дал ей свою зажигалку. Она просто забыла мне ее вернуть.

– А в том баре, куда ты зашел потом за сигаретами, тебя кто-нибудь видел?

– Не думаю. В этом заведении обычно идет шоу в маленьком зале. Оно было в разгаре, когда я вошел. Никто не обращал внимания ни на входящих, ни на выходящих. Я купил сигареты в автомате прямо у двери и ушел.

– Когда ты отвозил девочку домой, ты не подождал, пока она войдет в дом? – спросил я.

Харли дымил сигаретой, пытаясь вспомнить.

– Нет, – сказал он наконец.

– А обычно ждал?

– Иногда ждал, иногда нет. Я устал, Дейв. Мне хотелось быстрее попасть домой. Черт, кто знал, что с ней такое произойдет?

– Где обнаружили труп?

– На темной улочке за несколько кварталов от ее дома. Думают, что ее выбросили из машины.

– А твоя зажигалка?

– Лежала рядом с ней на дороге. Они говорят, что я обронил ее, когда выбрасывал девочку из машины. Боже правый! Дейв, разве ты не видишь, что они пытаются повесить это на меня?

– Похоже, – сказал я. – Хотелось бы мне, чтобы кто-нибудь видел тебя в том баре!

– Да Бог с ним, с баром! Я отсутствовал не более пятнадцати минут. Пять минут на то, чтобы довезти девочку до дома, пять минут на обратный путь. Господи Боже мой! Дейв, я не успел бы сделать этого, если даже захотел!

– А кто-нибудь, кроме Марсии, знает, что ты отсутствовал не более пятнадцати минут?

Харли отрицательно замотал головой.

– Даже она не знает этого, Дейв. Она уже спала, когда я вернулся домой. Черт побери, что за чушь!

– Тебя арестовали по подозрению в убийстве?

– Да, – с отчаянием сказал Харли. – Я – их козел отпущения.

– Не волнуйся, – успокоил его я. – Может, мы сумеем выпутаться.

***

Это было одно из самых трудных судебных разбирательств, в котором я выступал защитником. Окружной прокурор устроил все так, что суд присяжных состоял в основном из женщин. Никого женщины не ненавидят и не презирают сильнее, чем насильника. Итак, мне для начала было уготовлено бороться с девятью дамами. В жюри было всего лишь трое мужчин.

Разбирательство шло пять дней, окружной прокурор регистрировал все в своей книге. Он выстраивал косвенные доказательства и делал это так умело, что каждый член суда присяжных мог бы поклясться, что собственными глазами видел изнасилование и убийство.

Когда Харли привели на место для дачи показаний, он поведал ту же историю, что рассказывал мне. Он говорил просто и ясно, а жюри присяжных и собравшиеся зрители слушали его в полном молчании. Тогда я начал задавать ему вопросы.

– Сколько вам лет, мистер Пирс?

– Сорок два, – ответил Харли.

– Вы женаты?

– Да.

– У вас есть дети?

– Да.

– Сколько, мистер Пирс?

– Двое. Мальчик и девочка.

– Сколько им лет?

– Мальчику семь. Девочке пять.

– Вы нанимали покойную Шейлу Кейн посидеть с детьми, пока вы с миссис Пирс проводили вечер вне дома?

– Да.

– Вы всегда так поступали?

– Да.

– Сколько раз вы нанимали мисс Кейн до ночи ее смерти?

– Мы пользовались ее услугами почти год.

– И с ней ничего не случалось до той самой ночи? Ничего, что могло бы…

– Возражаю! – рявкнул окружной прокурор. – Защитник пытается подсказать….

– Принято! – устало сказал судья.

– Вы не могли бы описать внешность мисс Кейн? Харли заколебался.

– Я… Ну, она была блондинкой.

– Да?

– С голубыми глазами, я думаю. Я точно не помню.

– Высокая или маленькая?

– Среднего роста, я полагаю.

– Она носила очки?

– Нет. Никаких очков не было.

– Какой у нее был адрес?

– Я не знаю. Ездил по памяти, наверное. Она в первый раз мне показала, где живет, а потом я возил ее туда просто по памяти.

– Вы называли ее Шейлой, мистер Пирс?

– Да, конечно.

– А как она вас называла?

– Мистером Пирсом.

– Спасибо. Это все.

Окружной прокурор вытаращил на меня глаза, а потом пожал плечами. Полагаю, он не понимал, что я пытаюсь делать. Было ясно, что до него никак не доходит. Я же просто-напросто пытался показать, что у Харли Пирса вожделения и в мыслях не было. Он даже не мог как следует описать убитую. Он даже не знал ее адреса. Они поддерживали обычные отношения взрослого и подростка. Шейла и мистер Пирс.

Окружной прокурор вызвал следующего свидетеля – бармена из бара “Фламинго”, куда Пирс заезжал, чтобы купить сигарет. Бармен показал, что не спускал глаз с двери, пока шло шоу. Ему известно множество баров, которые открыты во время представления, когда никто не обращает никакого внимания ни на стойку, ни на кассовый аппарат. Поэтому он всегда следит за дверью, но той ночью не заметил ни одного входящего. Он не видел, когда вошел Харли Пирс. Окружной прокурор улыбнулся и передал свидетеля мне.

– Когда начинается шоу во “Фламинго”? – спросил я.

– Без десяти двенадцать, сэр, – ответил бармен.

– Вам приходится подавать много напитков у стойки, пока идет шоу?

– Нет, сэр. Большинство посетителей сидят за своими столиками и смотрят шоу.

– Следует понимать, что вы неотрывно следили за входной дверью все это время? Я хочу сказать, ведь вы не подавали напитки.

– Возражаю, – сказал окружной прокурор, вставая.

– Не принимается, – сказал судья. – Продолжайте.

– Вы были заняты именно этим во время представления? – повторил я.

– Ну.., думаю, я тоже смотрел шоу. То есть я хочу сказать, время от времени. Но по большей части я следил за дверью. Много грабителей…

– А за автоматом с сигаретами вы тоже следили?

– Да нет, сэр.

– Тогда не исключена возможность, что кто-то вошел, остановился у автомата и ушел, пока вы время от времени смотрели шоу, не так ли?

– Ну…

– Вы видели меня у стойки бара той ночью? Бармен часто заморгал:

– Вас, сэр?

– Да, меня. Стоящего рядом с блондинкой в норковом палантине. Я пил виски со льдом в высоком стакане, когда началось шоу. Вы меня видели?

– Я.., я не помню, сэр. Я хочу сказать…

– Но я же был там! Вы меня видели?

– Возражаю! – сказал окружной прокурор. – Защитник хочет запутать свидетеля…

– Так вы видели меня или нет?

– Рядом.., рядом с блондинкой, сэр?

– Да, рядом с блондинкой. Так вы видели меня или нет?

– Ну, блондинка там была, и если вы говорите, что стояли рядом с ней… То есть я хочу сказать, я не помню, но…

– Так, значит, вы меня видели?

– Я.., я не помню, сэр.

– Меня там не было! Но если вы не можете вспомнить, был я там или нет, как вы можете утверждать, приходил мистер Пирс за пачкой сигарет или нет, в особенности когда – по вашему собственному признанию – вы все это время смотрели шоу?

– Я…

– У меня, больше нет вопросов, – сказал я.

Я услышал шепоток в зале и понял, что это сработало. Я нанес удар показаниям свидетелей окружного прокурора, и жюри присяжных теперь сомневается. Если окружной прокурор ошибся, не исключено, что он ошибается и в большем. Разве не мог Харли дать девушке свою зажигалку? Разве его рассказ не может быть правдивым от начала и до конца? В конце концов, ведь доказательства окружной прокурор строит на косвенных уликах.

Я вставил все это в свое заключительное слово. Я изобразил Харли честным жителем города, человеком таким же, как я и все остальные, любящим мужем и примерным отцом. Человеком, который нанял девочку посидеть с детьми, ту самую, которую нанимал весь год, и тихо-мирно пошел в кино, пропустил стаканчик с женой, а потом вернулся домой. Он отвез девочку к ее дому, высадил у дверей, а потом вернулся к своей жене. Какой-то неизвестный напал на девушку, когда он уехал. Но это был не Харли. Только не этот человек, сидящий здесь, говорил я им, только не человек, который мог бы быть вам братом или мужем, только не он.

Жюри заседало полчаса. Когда присяжные вернулись, то их вердикт был: “Невиновен”.

***

Мы отпраздновали это в тот же вечер. Харли и Марсия пришли к нам, а с детьми согласилась посидеть его теща. Мы смеялись, пили, а Харли не переставал повторять:

– Им нужен был козел отпущения, Дейв. Но ты им показал! Знает Бог, ты показал им, что нельзя так шутить с невиновным человеком!

Он говорил мне, что я, черт побери, самый лучший адвокат в мире, а потом начал петь песни, а мы все подхватили за ним, а потом снова пили. Вечеринка была в самом разгаре, когда вдруг в комнату вошла Бэт.

У нее было свидание с одним мальчиком, живущим по соседству. Он довез ее до парадной двери, и она вошла в гостиную. Она поздоровалась с Марсией и Харли, когда мы перестали петь, а потом извинилась и стала подниматься по лестнице к себе в комнату.

– Сколько ей теперь, Дейв? – спросил Харли.

– Шестнадцать, – ответил я.

– Милая девочка, – сказал он очень тихо.

Я наблюдал, как Бэт поднималась по лестнице, и наблюдал с гордостью. Она оставалась моей маленькой девочкой, но быстро превращалась в женщину. Она поднималась по ступеням уверенно, быстро, так, как умеют подниматься молодые грациозные девушки, и тут я перевел взгляд на Харли.

Он тоже смотрел на Бэт. Он смотрел на ее ноги, когда она все выше и выше поднималась по лестнице, потом окинул взглядом все ее молодое тело, медленно, методически.

Он не сводил с нее глаз до тех пор, пока она не открыла дверь своей комнаты и не исчезла из виду. А потом он сказал:

– Что еще споем, ребята?

Я посмотрел на Харли, а потом на пустую лестницу и неожиданно почувствовал себя очень глупо. Я почувствовал себя глупцом, наивным глупцом. Наивным и одураченным. Я почувствовал себя тем козлом отпущения, о котором говорил Харли.

И к следующей песне я не присоединился.

Посмотреть, как он умрет

Если ты глава шайки, то тебе полагается первым узнавать все о доносах в полицию. Потом ты скармливаешь новости остальным парням и смотришь на результат, и если это им не нравится, то кому-то может здорово не повезти. Кто-то может оставить этот мир добровольно или с простреленной башкой.

Вот почему я разозлился, когда Айелло приперся ко мне, всем своим видом показывая, что хочет сообщить нечто важное. Он стоял в дверном проеме, подняв воротник куртки до носа, и сперва я даже подумал, что он обкурился марихуаной. Потом я понял, что он вовсе не под марафетом, хотя в глазах у него был тот же усталый свет.

– Куда путь держишь, Ай? – осведомился я.

Айелло оглянулся, словно за ним по пятам гнались копы. Он взял меня за руку, вошел в комнату и сказал:

– Дэнни, у меня есть кое-что горяченькое.

– И что же? – спросил я. – Неужели в штанах?

– Успокойся, мужик! – предостерег меня он.

– Тогда выбирай слова, – посоветовал я ему.

– Дэнни, то, что я хочу сказать, действительно важно.

– Тогда выкладывай.

– Дьянго Манзетти, – выпалил он. Он произнес это имя хриплым шепотом. Я посмотрел на него с удивлением и решил, что он все-таки накурился дури.

– И что с ним?

– Он здесь.

– Что ты хочешь сказать? Где это “здесь”?

– По соседству.

– Да ты спятил! – не поверил я.

– Богом клянусь, Дэнни! Я его сам видел.

– Где?

– Я поднимался к Луизе. Ты знаешь Луизу?

– Луизу я знаю.

– Она живет на седьмом этаже. Я заметил этого парня, он поднимался прямо передо мной. Он хромал. Я стал прикидывать, кто из наших парней хромает. Сперва я подумал, что это Карл. А потом я вспомнил Дьянго.

– Тысяча ребят хромает.

– Конечно, только назови мне еще кого-нибудь, парень. Во всяком случае, мне захотелось посмотреть ему в лицо. Это был Дьянго.

– И как же тебе удалось заглянуть ему в лицо?

– Он тоже поднялся до седьмого этажа. Я стучал в дверь к Луизе, а хромой прошел до конца коридора и стал вставлять ключ в замок. Потом он вспомнил, что я остался сзади, и повернулся, чтобы посмотреть на меня, и вот так я увидел его лицо. Это был Дьянго, точно.

– И что ты сделал?

– Ничего. Быстренько унес ноги, чтобы он не подумал, что я за ним слежу. Этого типа разыскивают во многих штатах, Дэн…

– Ты рассказал об этом Луизе?

– Нет.

– Точно?

– Дэн, точно.

Айелло как-то странно на меня посмотрел, а потом отвел глаза.

– А кому ты рассказал об этом, Ай?

– Никому, Дэнни. Клянусь глазами своей матери! Тебе первому говорю.

– И как он выглядит? – спросил я.

– Дьянго? Прекрасно. Он прекрасно выглядит, Дэнни.

– А почему ты только сейчас мне об этом рассказываешь?

– Ну я же только сейчас тебя увидел! – жалобно ответил Айелло.

– А почему ты не разыскал меня?

– Ну, не знаю. Был занят.

– И чем же? Стоял в дверях с поднятым пальцем?

– Я.., я… – Айелло замялся. – Я тебя искал. Я решил, что ты непременно тут появишься.

– Откуда тебе было знать?

– Ну, я решил, если слухи расползлись, ты непременно окажешься поблизости.

– А как могут расползтись слухи, если это известно только тебе одному?

– Ну, я думал…

Айелло оборвал себя на полуслове, а я перестал его слушать. Мы оба одновременно услышали вой сирены патрульной полицейской машины.

– Копы! – сказал я.

А потом мы услыхали еще одну сирену, а потом весь квартал в один миг ожил, сирены выли из каждого закоулка.

***

Уже через каких-нибудь пятнадцать минут все городские полицейские собрались в нашем квартале. Они нагородили баррикад и толпились за своими машинами, решая, как им быть дальше. Я разглядел в толпе полицейских Донлеви, который расхаживал там с самодовольным видом, словно важная шишка. Однажды он зацапал меня, потому что какой-то бездельник из банды “Кровавые короли” получил пулю из самострела, а он решил, что это один из моих ребят, и пытался повесить дело на меня. Я сказал Донлеви, куда он может засунуть свое ложное обвинение, и посоветовал ему не ходить одному в нашем квартале после наступления темноты, а то придется прикреплять его полицейский значок на подушечку, когда его будут хоронить. Он дал мне пинка и сказал, что остерегаться лучше мне, поэтому я плюнул ему на ботинки и обозвал его тем самым словом, которое в таких случаях употребляет мой папаша, а Донлеви был не в курсе дела, поэтому не слишком разозлился, хотя понял, что я его обозвал, но не понял, как именно. Итак, он был тут и изображал из себя важную шишку, приколов свою жестянку к пиджаку, чтобы за версту было видно, что он коп. Все менты носили свои значки на верхней одежде, чтобы их можно было отличить от простых зевак. На улицах теперь было полно народу, и полицейские отгоняли толпу за баррикаду, которую устроили прямо перед домом, где находился Дьянго. Не надо быть Эйнштейном, чтобы понять, что кто-то донес на Дьянго и что копы приготовились его арестовывать.

Я подумал, что они не знают, есть у Дьянго оружие или нет, и поэтому стараются спрятаться за своими машинами и боятся высовывать оттуда свои глупые рожи на случай, если он действительно вооружен! Я уже послал Айелло за ребятами, а сам теперь болтался позади толпы, потому что не хотел, чтобы Донлеви заприметил меня и смекнул, что к чему. К тому же во всем квартале было полно полицейских, и если бы не жестянки, отличить их от простых людей без удостоверения было бы просто невозможно, а ведь удостоверения нигде не продаются. Поэтому, когда коп стоял спиной и не был виден его значок, он выглядел как простой смертный, – но, видит Бог, я не хотел испытывать судьбу, пока не подоспеют мои парни.

К тому же вокруг машин мельтешили полицейские в форме, они обсуждали тактику и высчитывали, кто умрет первым, если у Дьянго действительно есть оружие. Дьянго родился и вырос в этом квартале, и все ребята знали его с тех пор, как он стал заводилой. И Дьянго всегда был при оружии, даже в те времена, будь то медный кастет, или нож с выстреливающим лезвием, или бритва, или самострел. А позже у него появился тридцать восьмой, которым он хвастался ребятам. Это было как раз перед тем, как ему охрометь, – в то самое время, когда он столкнулся с тем гадом из верхнего города. Я помню, что Дьянго так порезал того парня, что тот больше не мог ходить. Клянусь! Точно. Он порезал ему не только лицо. Он порезал его всего, так что потом парень больше не мог ходить. Этот тип здорово пожалел, что связался с таким умельцем, как Дьянго. Такие, как Дьянго; встречаются редко, но если уж в твоем районе есть такой Дьянго, не знать об этом ты не можешь. Ты знаешь об этом и живешь так, чтобы поддержать репутацию, сечешь? Если в твоем районе есть такой Дьянго, тут не до чайных церемоний. У тебя появляются определенные стандарты, полагаю, их можно назвать даже идеалами. Поэтому мы все в определенной степени сожалеем, когда с Дьянго приходится расставаться вот таким вот образом, но к тому времени за ним, конечно, охотятся, и не только местные власти из-за того типа с верхнего города, но и из-за слухов, что он переправил партию девиц в Коннектикут с целью проституции, во всяком случае, именно в этом его обвиняли на предварительном слушании. А я знаком с парнем, который лично в то время присутствовал на нем, поэтому эта информация исходит, как говорится, из первых уст.

Если эти копы еще обсуждают, вооружен Дьянго или нет, я мог бы избавить их от сомнений, если бы только они соизволили спросить у меня. Я сказал бы им, что Дьянго не только при оружии, а что он вооружен до зубов. И если они думают, что просто войдут и арестуют его, то им придется сделать еще одну попытку, а может быть, и не одну. В любом случае какая разница? Потому что у копов такой вид, словно они притащили с собой весь свой арсенал только для того, чтобы вытащить Дьянго из квартиры на седьмом этаже. Улицы уже были заполнены зеваками, копами, репортерами, бригадой “скорой помощи”, и я уж подумал, что в скором времени к нам пожалует сам президент Эйзенхауэр, чтобы поприсутствовать на открытии памятника или чего-то в этом роде. Я уже начинал удивляться, куда, черт возьми, подевались мои парни, потому что крыши довольно быстро заполнялись зрителями, и если между Дьянго и копами будет перестрелка, то мне бы хотелось посмотреть, как он будет их срезать. А если мы не займем удобное местечко на крыше, то дело швах! Я уже собрался было отправиться на поиски Айелло, когда тот появился с Ферди и Бифом.

Ферди был парнем моего роста и телосложения, но у него были прямые черные волосы и карие глаза, а у меня волосы немного вьются, да и глаза не то чтобы карие, а янтарные (так говорит Мэри, а она-то уж знает). Мы с Мэри вместе с тех пор, как нам обоим исполнилось тринадцать, то есть вот уже почти три года, поэтому она прекрасно знает, какого цвета у меня глаза, и если она говорит – янтарные, значит, янтарные, и пусть только кто-нибудь скажет, что они другого цвета, ему не поздоровится!

– Это тут дела намечаются? – поинтересовался Ферди.

Ферди сидел на героине, но мы отучили его, потому что в нашей шайке нет места наркоманам. Мы отучили его, заперев в подвале на пару недель. Даже его родная мать не знала, где он находится. Мы обычно спускались в подвал и кормили его каждый день, и все. Он орал, из кожи вон лез, но мы не давали ему даже сигарету с марихуаной. Ровным счетом ничего до тех пор, пока он не избавился от героиновой зависимости. А он от нее избавился! Он послал ее куда подальше. Больно было видеть этого беднягу, но это было для его же блага, поэтому мы разрешали ему царапаться и орать, все, что угодно, но не выпускали его из подвала. Марихуана – это совсем другое дело. От нее не возникает зависимости, но если кто-то хочет присоединиться к моей компании, у него не должно быть отметок от игл на руках. Он может избавиться от этой привычки в любое время, но стоит показать мне ложку и парня, поклоняющегося “белому богу”, и я готов свернуть ему шею. Это правда, говорящая, каков я сам.

– Дьянго там, наверху, – сообщил я Ферди.

– Как вам это нравится?! – сказал Биф.

Биф, должно быть, весит около двух тысяч фунтов без одежды. Он не очень хорошо говорит по-английски, потому что приехал из какой-то европейской страны и еще не научился говорить как следует. Но он, негодник, здоровый, к тому же отличный парень для шайки, особенно когда приходится обходиться без оружия – например, когда копы проводят зачистку или что-то в этом роде. Это случается время от времени, но это ничего не значит, особенно если ты знаешь место, где можно пересидеть, а терпения у нас хватит.

– Вы, ребята, что-то слишком долго, – заметил я.

– Да я только что подошел, – сказал Ферди.

– Ты настоящий тормоз, – сказал я. – Только посмотри на крыши, черт тебя подери! Откуда мы будем теперь смотреть? Ребята подняли головы и увидели толпу народа.

– Мы втиснемся, – сказал Биф.

– Втискивайся знаешь куда? – ответил я ему. – Там все взрослые. Сунешься к копам, и они засунут тебя в могилу.

– А как насчет Тесси? – спросил Ферди.

– А что насчет нее?

– Ее хаза как раз напротив. Мы пойдем к ней и получим места прямо в первом ряду.

– А ее старики? – кисло спросил я.

– Они оба зарабатывают хлеб насущный, – ответил Ферди.

– Ты уверен?

– Парень, мы с Тесси вот так, – сказал Ферди и скрестил два пальца.

– Кто первый? – спросил Айелло, и мы все бросились к дому Тесси.

***

Она не открывала дверь, пока мы не сказали, кто мы такие. Даже после этого ей не слишком понравилась эта идея. Она играла в кошки-мышки с Ферди, и он принялся ее умасливать:

"Давай, куколка, открой нам” – и все такое прочее, пока я не сказал ей, что, если она не откроет, я снесу эту дверь к чертям собачьим с петель. Она начала ныть, что не одета, поэтому я велел ей накинуть что-нибудь на себя, потому что, если дверь не откроется на счет “три”, я начну ее выбивать.

Тогда она открыла дверь. Она была в свитере и юбке, и я заметил:

– Ты быстро умеешь одеваться, а? Она кивнула, а мне захотелось вмазать ей по губам за то, что она соврала мне. Больше всего на свете я ненавижу лгунов! Мы подошли к окнам и открыли их настежь, а Тесси и говорит:

– С чего весь этот шум?

А Ферди сказал, что Дьянго сейчас находится в квартире напротив и, может быть, мы скоро увидим перестрелку. Тесси испугалась. Она довольно красивая девчонка, только я не запал на нее, потому что я с Мэри, а уж Мэри, могу поспорить, не станет бояться и трястись от страха из-за какой-то там перестрелки. Тесси хотела было смыться, но Ферди бросил ее па диван, и она сидела там дрожа, словно у нее воспаление легких или еще какая-то болезнь. Биф прошел и закрыл дверь на замок, а потом мы все столпились у подоконников.

Было здорово, потому что мы могли видеть квартиру, где засел Дьянго, прямо через дорогу и лишь на один этаж ниже. А кроме того, мы могли видеть противоположную сторону улицы, где мельтешили копы. Я оттуда разглядел лопающегося от важности Донлеви, и у меня возникло такое ощущение, будто я бросаю цветочный горшок ему на голову, но я выжидал, потому что для этого мерзавца копа у Дьянго в запасе было кое-что получше.

Теперь на улице стало довольно тихо. Копы, видно, уже договорились о своих действиях, и толпа смолкла в ожидании грядущих событий. Мы не видели никаких признаков жизни из той квартиры, где окопался Дьянго, но это еще ничего не означало.

– Что это они там делают? – сказал Биф, а я только пожал плечами в ответ.

Потом вдруг совершенно неожиданно мы услышали внизу голос из мегафона:

– Ладно, Манзетти. Ты выходишь?

На улице установилась мертвая тишина. И до этого было довольно тихо, но теперь, казалось, тишину эту можно было потрогать рукой.

– Манзетти? – позвал голос из громкоговорителя. – Ты нас слышишь? Мы хотим, чтобы ты сдался. Мы даем тебе тридцать секунд. Выходи!

– Они что, шутят? – сказал я. – Тридцать секунд! Да за кого они его принимают? За Джесси Оуэнса <Оуэне Джесси (1913 – 1980) – чернокожий легкоатлет, знаменитый бегун, спринтер. Неоднократный рекордсмен мира, олимпийский чемпион на Играх в 1936 г, в Германии. Гитлер во время церемонии его награждения покинул стадион.>?

– Да он все равно не выйдет, и они прекрасно об этом знают, – заметил Ферди.

Тогда, словно в подтверждение слов Ферди, Дьянго открыл окно напротив нас, чуть ниже. Похоже, у него в руках было что-то наподобие карабина, но точно сказать трудно, потому что мы видели лишь дуло. Нам не видно было его голову – только одно дуло, и из окна оранжевыми вспышками посыпались выстрелы.

– Он задел одного! – заорал Биф от другого окна.

– Где, где? – заорал я ему в ответ и бросился туда, где стоял Биф.

Я оттолкнул его в сторону и выглянул. Черт возьми, один коп лежит на тротуаре, кучка легавых столпилась вокруг него, а другие бегут к своим машинам, чтобы вызвать “скорую”, потому что теперь ясно: она им еще понадобится не раз.

– Сукин сын! – говорю я. – Этот Дьянго умеет стрелять!

– Ладно! – донесся голос из мегафона. – Мы идем, Манзетти!

– Идите, гады вонючие! – крикнул им Дьянго. – Я вас жду.

– Идут три копа, – сказал Ферди. Я посмотрел, но увидел только двоих. Они шли к парадной двери.

– Два, – поправил его я.

– Нет. Донлеви пересекает аллею.

Я побежал к окну Ферди. Ну, конечно, Донлеви изображает из себя супермена. Он бесшумно проскользнул через аллею, подобрался к пожарной лестнице и стал карабкаться вверх.

– Можно считать его покойником, – сказал я.

– Не будь так уверен, – возразил мне Айелло. И опять в его глазах появился блеск, словно он смаковал какой-то секрет. – Дьянго оттуда не может видеть пожарную лестницу.

– Да-а-а, – медленно протянул я. – Точно, не видит.

– Я хочу уйти отсюда, – заныла Тесси. – Он может выстрелить сюда.

– Расслабься, – велел ей Ферди.

А потом для верности, чтобы она расслабилась, он уселся на диван и посадил ее себе на колени.

– Отстань, – сказала она, – не при всех же!

– Это же свои ребята, – сказал Ферди и принялся ее целовать.

На улице было тихо. На крышах тоже все замерли.

– Как ты думаешь, он… – начал было Биф, но я ударил его по плечу, чтобы он заткнулся.

Из дома напротив через открытое окно Дьянго были слышны голоса копов. В то время как те двое устраивали засаду перед дверью в квартиру Дьянго, Донлеви карабкался по пожарной лестнице. Он уже был на уровне четвертого этажа, поднимался тихо, как кошка.

– Так что, Дьянго? – заорал коп в коридоре.

И мы прекрасно слышали его через открытое окно Дьянго.

– Входите и арестуйте меня! – крикнул им Дьянго.

– Выходи. Выброси оружие в коридор!

– Не дождетесь, копы!

– Сколько у тебя стволов, Дьянго?

– Войдите и посчитайте!

– Два?

– Пятьдесят два! – огрызнулся Дьянго.

И его ответ здорово рассмешил меня. Я перестал смеяться задолго до того, как Донлеви добрался до пятого этажа. Там лестница делала поворот и вела на шестой этаж.

– Он собирается выстрелить Дьянго в спину, – прошептал я. Коп в коридоре вопил:

– Это только начало, Дьянго. Мы еще не начали нашу игру!

– Ваш дружок, лежащий на тротуаре, так не думает, – отвечал ему Дьянго. – Спросите его, начали мы игру или нет. Спросите у него, что испытываешь, когда в тебе сидит пуля!

Теперь Донлеви был уже на уровне шестого этажа. Он наступал на перекладины пожарной лестницы, словно шел по яичной скорлупе, и я мог видеть полицейский “спешиал”, зажатый у него в кулаке. Я ненавидел этого сукиного сына всеми фибрами своей души. Я чуть было не плюнул на него из окна. Тут он распластался по стене и стал шаг за шагом продвигаться к окну Дьянго, в то время как коп в коридоре задавал Дьянго отвлекающие вопросы, а Дьянго на них отвечал. Вот Донлеви опустился на колени, взял свою пушку в правую руку на изготовку и приготовился шагнуть на подоконник и начать палить.

И тут я заорал.

***

– Окно, Дьянго! Окно!

Донлеви посмотрел вверх, и я увидел удивление на его лице. Тогда он начал пятиться назад, но было слишком поздно. Из окна посыпались пули, пять сряду, словно у Дьянго дома был пулемет. Донлеви закрыл лицо руками, и револьвер выпал из его руки, потом он схватился за живот, развернулся и весь оказался в крови. Он нетвердыми шагами пошел к пожарной лестнице и там рухнул на перила. Казалось, он собрался повисеть на них немного. Толпа на крышах к тому времени вопила и улюлюкала. Но тут Донлеви прошел весь путь к лестнице, а Дьянго палил без передышки из окна, всаживая пули в тело копа. А когда Донлеви стал падать вниз, улюлюканье оборвалось, как по волшебству, и установилась тишина, а потом какая-то женщина на улице начала кричать, и тогда все разом закричали.

– Он достал его! – сказал я, и глаза у меня засверкали, потому что я был чертовски счастлив. – Он достал Донлеви!

– Минус два, – подвел итог Биф.

– Они ему покажут, – сказал Айелло, и теперь взгляд у него стал озабоченным.

– Ты так это сказал, словно сам того хочешь, – сказал я ему.

– Кто?

– Дед Пихто! А кто же еще, как ты думаешь?!

– Я не хочу, чтобы Дьянго взяли.

– Тогда кончай молиться.

– Я вовсе не молюсь, Дэнни!

– Тогда ни один живой коп не сможет взять Дьянго, – поведал я ему.

– Можешь повторить, – сказал Ферди с дивана, где весь вспотел.

Тесси больше ничего не говорила. Она решила, что лучше подчиниться, или Ферди рассердится, а ей было прекрасно известно, что у Ферди в кармане есть финка.

В доме напротив стал звонить телефон. Это был единственный звук, который слышался во всем доме, этот телефонный звонок. А потом Дьянго на секунду высунул голову из окна и помахал рукой. Он не смотрел на нас, он не смотрел на кого-то определенно, просто выглянул, потом крикнул: “Спасибо!” – и его голова исчезла.

– Ты спас ему жизнь, Дэнни, – сказал Ферди.

– И он это оценил, парень, – ответил я.

– Конечно, но что они теперь предпримут? – спросил Айелло, и по его тону я понял, что ему бы хотелось, чтобы они бросили на Дьянго танк “Шерман”.

– Слушай, зануда, – сказал я ему, – держи свою пасть закрытой. Ты слишком много болтаешь!

– А какого черта? Дьянго мне никто! – огрызнулся Айелло.

– Эй, – вмешался Ферди, – как вы думаете, копы не полезут сюда, чтобы нас арестовать?

– Какого черта? Они же не знают, кто крикнул. Это мог сделать любой с крыши.

– Ага, – сказал Ферди и поцеловал Тесси.

После поцелуя Тесси села прямо и одернула юбку, и я должен был признать, что Ферди знает, как выбирать себе девчонок, хотя она все равно не идет ни в какое сравнение с Мэри. Тесси прошла в другую комнату, а Ферди подмигнул мне и пошел за ней. И я решил, что мы теряем хорошего человека для своих дел. Ну что за чертовщина! Теперь в комнате остались только мы с Бифом да Айелло. Мы смотрели в окна, и тут до меня дошли слова Айелло.

– Что ты имел в виду, когда высказался, что Дьянго тебе никто?

– Это и имел в виду, – ответил Айелло.

– Ай, – сказал я ему, – ты напрашиваешься, чтобы тебе башку пробили?

– Я ни на что не напрашиваюсь. Какого черта! Он же убийца! Его разыскивает полиция!

– И что с того?

– Просто он мне не брат. Вот и все. Я лично никого не убивал.

– Он – наш сосед, – сказал я, пытаясь вложить в эти слова угрозу, но Айелло ее не почувствовал.

– Не моя вина, что от такого соседства дурно пахнет.

– “Дурно пахнет”! – Я отошел от окна и подошел к Айелло. – Кто сказал “дурно пахнет”?

– Ну, это ведь не Сатто-Плейс!

– Это еще не означает, что тут дурно пахнет.

– Ну, парни, такие, как Дьянго…

– А что Дьянго?

– Он.., ну, он.., нам ни разу не помог.

– Не помог нам чем? О чем это ты?

– Да ничем! От такого соседства дурно пахнет… Я был готов отвесить ему оплеуху, но тут на улице снова началась стрельба.

***

Я бросился к окну. Выстрелы доносились с улицы, Дьянго на них не отвечал. Казалось, все полицейские в мире стреляли в его окно. Люди на крышах легли – кому охота схлопотать шальную пулю? Я высовывался из окна лишь потому, что мы находились на противоположной стороне улицы.

– Видишь его? – спросил Биф.

– Нет. Он сидит тихо.

– Нельзя, чтобы человек спокойно ходил по улице после того, как убил человека, – сказал Айелло.

– Заткнись, Ай, – посоветовал я ему.

– Но это же правда!

– Заткнись, голова садовая! Да разве ты что-нибудь понимаешь в этом, черт тебя подери?!

– Я понимаю, что это не правильно. Кого он убьет следующего? А что, если он убьет твою мать?

– Да за что ему убивать мою старуху? Ты говоришь, словно газету читаешь…

– Я хочу только сказать, что от такого парня, как Дьянго, дурно пахнет.

– Я с тобой потом разберусь, псих! – пообещал я. – Дай мне спокойно посмотреть!

Копы теперь стали метать баллоны со слезоточивым газом. Два баллончика ударились о кирпичную стену дома и взорвались, их осколки упали на тротуар. Они бросили еще пару баллонов, и один зацепился за подоконник, словно вот-вот упадет в комнату, но сорвался. Четвертый влетел в окно, но снова оттуда вылетел, и я прошептал:

– Ну и молодец этот Дьянго!

Тут полетел еще один баллон и попал прямиком в окно. Думаю, Дьянго не успел выбросить его вовремя, потому что копы в коридоре открыли огонь. Теперь внизу появились пожарные машины, по всей улице растянули пожарные рукава, и я уж было подумал, не собираются ли они выманить Дьянго, подпалив ему хвост. Газ клубился из окна Дьянго и рассеивался на улице, и я сам нюхнул запах цветущих яблонь. Газ действительно напоминал запах цветков яблони и был довольно приятным, но я знал, что Дьянго в своей квартире вряд ли что видит. Он подошел к окну и попытался вдохнуть свежего воздуха, но коп на улице принялся стрелять, стараясь попасть в него, и мне стало чертовски жаль беднягу.

Тогда он открыл огонь и стал выбрасывать из окна всякие вещи – стулья, лампу, электрический утюг, и копы отступили на несколько секунд, а Дьянго удалось вдохнуть свежего воздуха, но не слишком много, потому что полицейские опять принялись бросать баллоны с газом, а в придачу стреляли. И, судя по выстрелам, можно было сказать, что у них пулеметы, потому что ни один тридцать восьмой и ни один карабин не могут так стрелять.

Эх, было бы у меня собственное оружие! Я хотел помочь Дьянго, но у меня словно руки связаны. Что я мог сделать, черт побери?! Я мог только тревожиться, но Дьянго больше не стрелял из окна, и тогда вдруг на улице все замерло, в нашей квартире тоже установилась тишина, и мы могли слышать, что Тесси и Ферди в другой комнате подняли невообразимый шум.

– Дьянго! – закричал коп в коридоре. Дьянго закашлялся и спросил:

– Что?

– Ты выходишь?

– Я убил полицейского, – крикнул в ответ Дьянго.

– Выходи, Дьянго!

– Я убил копа! – закричал Дьянго, и мне показалось, что в его голосе зазвучали слезы – от газа, которым эти негодяи забросали его. – Я убил легавого! Я убил копа! – продолжал он повторять.

– Ты только его ранил, – закричал полицейский.

Тут я не выдержал и завопил:

– Он врет, Дьянго!

– Позовите мне священника! – крикнул Дьянго.

– Зачем это ему понадобился священник? – спросил Биф.

– Это трюк, – объяснил я, – ему нужен заложник.

– Не выйдет, – ответил коп. – Давай, Дьянго, выбрасывай оружие!

– Позовите мне священника!

– Сдавайся, Дьянго!

– Нет! – заорал он. – Нет! Не дождешься, поганец!

– Дьянго…

– Позовите мне священника! – кричал Дьянго. – Боюсь, я.., позовите священника!

– Что он говорит? – спросил я у Бифа.

– Я не понял, – ответил тот.

И тут снова началась пальба.

Она продолжалась по крайней мере минут десять, а потом точно так же, совершенно внезапно прекратилась, как и началась.

– Они его пристрелили, – сказал Айелло.

– Глупости! – ответил я.

Я продолжал смотреть на улицу. Стало темнеть, и копы включили свои фонарики и принялись светить в окно Дьянго. Из квартиры не доносилось ни звука.

– Они его пристрелили, – повторил Айелло.

– Тебе нужно вправить мозги, псих! – сказал я ему. Зажглись уличные фонари, и через полчаса в здание направились еще несколько копов.

– Дьянго! – заорал я от окна. Ответа не было.

– Дьянго!

Потом мы услышали выстрелы в коридоре, а потом снова все смолкло. Затем слышно было, как вышибают дверь, а потом где-то снова зазвонил телефон.

Через десять минут Дьянго вынесли на крыльцо.

Мертвого.

***

Мы допоздна шатались по улицам. Когда вынесли Дьянго, поднялся страшный шум, с крыш кричали и улюлюкали, словно это был бой гладиаторов в Древнем Риме. Они не понимали, каким парнем был Дьянго и как туго пришлось копам, прежде чем они его застрелили.

– Они пришили его, верно, – сказал Ферди, – но это было не так уж и просто.

– Он прихватил с собой на тот свет двоих, – сказал я.

– Уход с этого света такого парня, как Дьянго, запомнишь на всю жизнь! – сказал Ферди.

– Угу, – согласился я.

Мы некоторое время молчали.

– А где Ай? – спросил Биф.

– Не знаю, – ответил я. – Да наплевать на этого психа!

– Действительно, его словно за веревочки кто-то дергает, – сказал Ферди. – Он первый проявил ко всему этому интерес.

– Ага, – согласился я.

Я в это время думал о выражении на лице Донлеви, когда того изрешетили пули.

– Между прочим, а как он об этом узнал?

– Он увидел Дьянго в коридоре. Шел к Луизе.

– А! – сказал Ферди и замолк на минуту. – А Дьянго его видел?

– Угу.

– Ему нужно было быть более осторожным.

– У такого парня, как Дьянго, голова забита всякими важными мыслями. Как ты думаешь, будет он волноваться из-за такого хмыря, как Ай?

– Нет, но я хочу сказать.., ведь кто-то же донес на него копам.

– Конечно, но это еще не означает… – Я оборвал себя на полуфразе. – Эй!

– Что?

– Айелло.

– Что – Айелло?

– Спорим, это он! Могу поспорить, это дело рук маленького сукиного сына!

– Ты хочешь сказать, что это он настучал копам на Дьянго?

– Наверняка! Кто же еще? Этот маленький…

– Попридержи язык, Дэнни. Как ты можешь делать такие выводы?..

– А кто еще об этом знал?

– Да кто угодно!

– Конечно, только кому это было надо?

Я помолчал минуту, поразмыслил, а потом сказал:

– Пошли!

Мы принялись прочесывать окрестности.

Мы заглянули в бильярдную, прочесали зал для боулинга, потом полазили по крышам, но Айелло нигде не было. Мы проверили сходку в церковном подвале, обнаружили там хиппи, но никаких признаков Айелло.

– Может, он дома? – предположил Ферди.

– Спятил ты, что ли!

– Стоит попробовать.

– Ладно, – согласился я.

Мы пошли к дому, где жил Айелло. В коридоре Биф сказал:

– Тут кто-то обоссался.

– Заткнись, – велел ему Ферди.

Мы подошли к квартире Айелло и постучали в дверь.

– Кто там? – спросил он.

– Я, – сказал я, – Дэнни.

– Чего тебе, Дэнни?

– Впусти меня. Открой!

– Я сплю.

– Тогда просыпайся!

– Какая необходимость, Дэнни?

– Давай, у нас с собой марихуана.

– Мне что-то не хочется.

– Отличная дурь!

– Мне не хочется, Дэнни.

– Открывай, ты, псих! – сказал я ему. – Хочешь, чтобы копы замели нас с поличным?

– Дэнни, я…

– Открывай!

Я начал барабанить в дверь. Я знал, что он быстренько соскочит с кровати, если он действительно в ней, потому что его старики – люди тихие и им не нужны неприятности от соседей.

Через несколько секунд Айелло открыл дверь.

Я улыбнулся ему.

– Привет, Ай, – сказал я. – У тебя что, ячмень вскочил?

– Ага, – ответил он и попытался улыбнуться мне в ответ. – Я простудился. Надеюсь, это не вирус.

– Ай-яй-яй! – сказал я. – Это никуда не годится. Мы войдем? Твои старики дома?

– Они пошли… – Тут Айелло замолк.

– В чем дело, Ай?

– Ни в чем.

– Так куда пошли твои старики?

– На.., напротив. У них.., у них там друзья.

– А, значит, в гости? Очень мило с их стороны нанести им визит.

– Ага.

– Как ты сегодня днем нанес визит Луизе, да?

– Ну да, я полагаю, – сказал Айелло.

– Когда ты заметил Дьянго.

– Ага.

– И что ты сделал потом?

– Сказал тебе.

– Ты же вошел в квартиру к Луизе или нет?

– Да, я… – Айелло замолчал, словно пытался вспомнить, что говорил мне раньше. – Нет. Я не входил. Я сразу же пошел на улицу и стал разыскивать тебя.

– Тебе нравится наша компания, Ай?

– Да, нравится, – ответил Айелло.

– Тогда почему ты мне лжешь?

– Я не лгу.

– Ты же меня вовсе не искал.

– Нет, искал.

– Послушай, скажи мне правду. Я – парень справедливый. Меня волнует только одно: не сделал ли ты что-то, чего делать не положено? Я пришел только для того, чтобы поделиться с тобой травкой.

– Я не делал ничего такого, чего не должен делать, – сказал Айелло.

– Так, значит, ты что-то все-таки сделал, а?

– Ничего.

– Выкладывай. Что ты сделал, Ай?

– Ничего.

– Я имею в виду, что ты сделал после того, как ушел от Луизы?

– Пошел тебя искать.

– А до того, как ты меня нашел?

– Ничего.

– Это ты донес на Дьянго?

– Черт, нет!

– Неужели не ты? Послушай, он уже мертвый. Меня волнует только, донес ты или нет? Я же не коп!

– Я на него не стучал.

– Ну же, Ай!

– Он получил то, чего заслужил. Но я на него не стучал.

– Заслужил, говоришь?

– Да. Он был гадом. Любой мерзавец, такой, как Дьянго…

– Заткнись!

– ..заслуживает того, чтобы о нем донесли в полицию…

– Заткнись, я сказал! – Я ударил его по губам. – Так это ты? Он прикинулся валенком.

– Отвечай!

– Нет!

Я снова его ударил.

– Отвечай мне!

– Нет.

– Это сделал ты, ублюдок! Ты позвонил копам и сказал про Дьянго. А теперь его убили! А ты недостоин лизать его ботинки!

– Он был убийцей! – завопил Айелло. – Вот почему я им позвонил. Он мерзавец. Проклятый убийца! От него дурно пахло во всем квартале…

Но я больше его не слушал.

Мы славно отделали мистера Айелло.

Дьянго это бы понравилось.

Дети джунглей

Третий семестр только начался.

Ему придется выдержать и третий семестр, а потом будет еще пять семестров, и вот тогда-то Дейв сможет оставить профессионально-техническое училище в Бернарде и уехать домой. До следующего утра. Это «следующее утро» наступает всегда, но он научился встречать серый восход с презрением.

Он преподавал вот уже целых три года. Он был кротким человеком, не слишком высокого роста, с пристрастием к мятому твиду и шейным галстукам, на которых время от времени появлялись пятна. Фамилия его была Кэмп, и он знал, что дети называли его за глаза «замарашкой», но это его уже нисколько не волновало. Казалось, его больше вообще ничего не волнует, и он частенько размышлял, много ли тридцатилетних мужчин чувствуют то же самое, что и он. Конечно, он должен испытывать совсем иные чувства к профессии преподавателя, а также ожидать отдачи от выбранной профессии, но он давным-давно прекратил ждать чего-либо иного, чем то, что имел. Преподавать — это просто его работа, и ничего больше.

Он старался, чтобы работа его не была слишком утомительной, поскольку усердно избегал неприятных ситуаций с того самого первого дня, как вступил в систему профессионально-технического образования. Это был наилучший выход, и к тому же единственный. Он не был атлетом, который спокойно мог бы наподдать мальчишке, и у него не было ни малейшего желания получить сдачи. Он задавил в себе все побуждения. Он стоял перед классом, убеждая себя в том, что учит детей, и даже сам верил в это.

— Давайте немного успокоимся, — сказал он тихо, прекрасно зная, что ему придется повторить свое предложение по крайней мере трижды, пока мальчишки заткнутся. Но его это совершенно не волновало. Всегда было так, и жизнь приходится принимать такой, какой она есть, особенно в торговом профтехучилище.

— Давайте немного успокоимся, — повторил он, стараясь перекричать громкие мальчишечьи голоса, потом сказал еще раз, а потом повторил еще, и парни наконец обратили на него свое рассеянное внимание.

— Сегодня мы будем учиться писать деловые письма, — сказал Дейв.

Он посмотрел на своих студентов, прекрасно зная, что это предложение будет встречено сопротивлением, но давно смирился с этим.

— Почему это? — спросил Карлтон.

— Потому что я так сказал, — устало огрызнулся Дейв.

— Потому что он так сказал, — передразнил его Карлтон. Он был здоровым парнем с мясистым носом и ярко-рыжими волосами, и Дейв испытывал острую неловкость, когда в первый раз оказался с ним рядом. Грубое, крепкое сложение Карлтона сильно дисгармонировало с изящной фигурой Дейва.

— Ладно, Карлтон, — сказал он, — не начинай.

— Кто, я? — спросил Карлтон, и широкая ухмылка расползлась по его физиономии. — Ну, преп, я на вас удивляюсь! Я же ничего не начинаю!

Дейв кивнул и почувствовал внутри усталую печаль. Он не боялся ни Карлтона, ни ребят, похожих на Карлтона. Нет, совершенно не боялся. Просто… просто масштабы всего, масштабы работы и проблем… Он был лишь маленьким, мягким человеком, окруженным большим училищем с большими проблемами. И возможно, большой человек сумел бы вонзить раскаленный скальпель в нарыв, называющийся училищем, выпустить гной, извести склоки и моральное разложение. Дейв не был настолько большим. Дейв предпочел бы сидеть на галерее и наблюдать за хирургом. Дейв желал оставаться в безопасности. Это было гораздо проще, черт побери!

— Как ты начнешь деловое письмо, Оринго? — спросил он. Оринго смотрел на него пустыми глазами.

— Деловое письмо?

— Да, — подтвердил Дейв. — Как ты его начнешь?

— Ну, дайте подумать. — Оринго почесал переносицу. — Деловое письмо, говорите? Ну, с даты, разве нет, преп? С даты надо начинать, верно?

— Нет, — мягко сказал Дейв. — Начинать нужно… Он услышал звуки потасовки в коридоре и тут же решил, что там происходит кулачный бой. Он старательно избегал кулачных разборок с первого дня своей карьеры преподавателя в Бернарде, Он знал, что не является образцом физической силы, и ему не импонировала мысль о том, что в процессе утихомиривания двух дерущихся учеников ему запросто могут раскроить череп. Он надеялся, что на этот раз это была вовсе не драка, потому что он определенно не смог бы проигнорировать драку прямо за дверью своего кабинета. Когда дверь открылась и в нее просунулась голова Арти Рурка, он с облегчением вздохнул. Рурк улыбнулся и сказал:

— Доброе утро, мистер Кэмп.

Он назвал его официально мистером Кэмпом, как положено преподавателям обращаться друг к другу в присутствии студентов.

Дейв открыл было рот, чтобы ответить, но голова Рурка уже исчезла, и Дейв услышал, как тот сказал кому-то в коридоре:

— Порядок, ребята, заходите!

Лоб Дейва пересекла морщинка. Ему не нравилось, когда прерывали его урок. С него достаточно и учеников, без каких-либо зрителей. Кроме того, он не особенно жаловал Рурка. Рурк преподавал химию. Было что-то общее между трубками и колбами и мощной фигурой Рурка, ростом по крайней мере шесть футов два дюйма, который постоянно хвастался, что «ни один из этих маленьких негодяев» никогда не сможет обвести его вокруг пальца. Дейв внимательно смотрел, как Рурк снова вошел в класс, широко ухмыляясь.

— Давайте, давайте, — сказал Рурк кому-то в коридоре, потом дверной проем заполнился телами и лицами, и морщинка на лбу Дейва стала глубже. Ребята в дверном проеме тоже глуповато ухмылялись. Они не перестали ухмыляться, когда заполонили классную комнату, столпившись у доски на задней стене, продвигаясь к шкафам для раздевания в дальнем углу класса.

— В чем дело? — недоуменно спросил Дейв.

— Это моя химическая группа, — ответил Рурк. Он повернулся к ребятам и сказал:

— Усаживайтесь с ребятами из группы мистера Кэмпа. Живее! Давайте наконец разберемся со всем этим.

— И с чем мы будем разбираться? — поинтересовался Дейв. Он заморгал и поднял глаза на Рурка, а тот подмигнул ему. Мальчишки теперь расселись, подсев к ребятам из группы Дейва. Помещение вдруг сразу переполнилось, казалось, еще немного, и окна сами собой распахнутся. Дейву это совершенно не понравилось. Он подумал о тщательно разработанном плане лекции, и его раздражение начало проявляться в слабом дрожании рук.

— В чем дело, Арти? — спокойно спросил он у Рурка.

— Это показное судилище, Дейв, — ответил Рурк, все еще довольно ухмыляясь. — Будем вешать одного нашего маленького негодника.

Он не сделал себе труда напомнить Рурку, что эти самые «маленькие негодники» все были шестнадцати — или семнадцатилетними подростками и совсем не такими уж и маленькими.

— Вешать? О чем вы говорите…

— Слушайте все! Слушайте все! Слушайте все! — завопил Рурк, словно раненый бык. — Суд в полном сборе. И досточтимый Артур Джей Рурк будет председательствовать.

Очевидно, ребята из химической группы Рурка были в курсе дела. Они сидели с понимающими улыбками на лицах, в то время как мальчишки из группы Дейва явно были в замешательстве. Они недоумевающе посмотрели сперва на Рурка, потом на ребят, усевшихся рядом с ними, а затем обратили свои взгляды на Дейва — за разъяснениями.

Рурк откашлялся и торжественно произнес:

— Дело: народ против, — он сделал драматическую паузу и обвел ребят взглядом, — народ против вора!

— Послушай, Арти, — прошептал настойчиво Дейв, — какого черта ты хочешь? Если сюда заявится Хэмптон…

— Хэмптон сюда не заявится, — уверенно сказал Рурк. — Он развлекает какого-то придурка из попечительского совета. Наш директор в этом деле большой мастак.

— И все-таки…

Ребята загудели на местах. Им прекрасно было известно о воровстве и вымогательстве в коридорах их любимого профтехучилища в Бернарде. И они отлично знали, что и воровство и грабежи, а иногда и поножовщина и даже перестрелки из самодельного оружия при ясном свете луны — все это было неотъемлемой частью их существования. Они прекрасно знали, что Хэмптон-Счастливчик — из тех директоров, которые отворачиваются, когда мимо его кабинета проносят истекающего кровью мальчишку. Им это было прекрасно известно, поэтому они быстренько выучились ходить на цыпочках, отправляться в туалет парами и избегать темных лестничных площадок во время школьных перемен. Воровство и вымогательство считались само собой разумеющимся, если только этого не случалось с ними. Если уж на то пошло, есть нечто завораживающее и возбуждающее, когда видишь, как истекает кровью кто-то другой. Кровь имеет замечательный цвет, особенно если она течет не из твоего разбитого носа.

Итак, они не знали, что собирался сделать Рурк, но проявили к этому интерес.

— Заседание суда продолжается, — объявил тот и стоял с плотоядной ухмылкой на физиономии. — Сегодня мы попробуем допросить и осудить вора, — сообщил он собравшимся парням. — Мы осудим его, потому что у нас наконец имеется достаточное количество свидетелей из наших студентов, которые могут его опознать.

Он замолчал, а потом закрутил головой, обводя глазами класс. Его взгляд остановился на Карлтоне, сидящем в первом ряду. Рурк равнодушно уставился на него и спросил:

— Что ты думаешь об этом, Карлтон?

— Похоже, это неплохая идея, преп, — ответил Карлтон улыбаясь, — если только вам это удастся.

— Удастся, Карлтон, — заверил его Рурк, — можешь даже поспорить, черт побери!

— Конечно, — сказал Карлтон. Он улыбнулся и повернул голову, чтобы посмотреть на остальных парней.

— Приступаем к свидетельским показаниям, да?

— Арти, — вмешался Дейв, — а без этого нельзя? У меня по плану сейчас занятие.

— Проведешь его завтра, — ответил Рурк. — Народ вызывает первого свидетеля: Питера Донато.

Худощавый мальчик, которого Дейв видел прежде в училище, встал со своего места, неловко улыбаясь. Он откинул локон черных волос со лба и вышел вперед, бросая взгляды на Карлтона, а потом отвернулся. Рурк выдвинул стул из-за стола Дейва и предложил его Донато. Донато кивнул и уселся, нервничая и не зная, куда девать руки.

— Успокойся, Донато, — сказал Рурк, — и не дергайся. Донато кивнул и посмотрел на остальных ребят, его взгляд снова застрял на Карлтоне. Карлтон подался на своем стуле вперед со спокойной ухмылкой на лице.

— Ваше имя Питер Донато? — спросил Рурк.

— Да, сэр, — ответил Донато.

— Ваша официальная группа?

Донато помолчал и вдруг словно вспомнил:

— Ах да! Шестьдесят первая, мистер Рурк.

— Хотите рассказать нам, что произошло на прошлой неделе, Донато? Расскажите об этом суду так, как рассказывали это мне.

— Конечно, — начал неловко Донато. Он облизал губы и снова посмотрел на Карлтона.

— Продолжай, — сказал Рурк.

Дейв пристально посмотрел на парня, а когда заметил, что тот смотрит на Карлтона, то тоже переместил свой взгляд на него. Казалось, Карлтон развлекается вовсю. Но Карлтон с самого начала был зачинщиком всех проказ, поэтому совершенно естественно, что он радуется тому, что сорвали урок. Дейв тяжело вздохнул.

— Я шел в туалет, — начал Донато. — Это было в прошлый понедельник. В то время у меня был понос, помните? А мистер Абрахаме… он разрешил мне выйти, вот я и шел в туалет.

Ребята слушали внимательно. Дейв посмотрел на их лица и на мгновение подумал, вот было бы здорово, если бы они с таким же вниманием слушали то, что он говорит на лекции.

— Продолжай, — подтолкнул его Рурк.

— Ну, туалет находится в конце коридора, вы знаете. Поэтому я шел по коридору, направлялся в туалет, как я уже говорил, когда тот парень спустился по лестнице и схватил меня за шиворот.

— Так, и что произошло потом?

— Ну, он припер меня к стенке, не отпуская воротника, а потом и говорит: «У тебя есть деньги, коротышка?»

— И что ты ответил?

— Я сказал, что у меня нету денег. Черт, у меня была четверть доллара на молоко и трамвай, но я не собирался ее отдавать вымогателю. — Донато кивнул в праведном негодовании, — И что произошло потом? — спросил Рурк.

— Парень начал меня колотить, — смущенно сказал Донато.

— Колотить? Как?

— Ну, ударил меня по лицу, просто начал бить, понимаете? А потом, когда я все еще настаивал на том, что у меня нет денег, он коленом пнул меня в… — Донато замолк и посмотрел на Дейва. — Он коленом ударил меня… вот сюда, — продолжил он.

— И что сделал ты?

— А что я мог сделать? — жалобно спросил Донато. — Вас когда-нибудь били по яйцам?

Парни заржали, и Дейв тоже с трудом удержался от смеха.

— Порядок в суде! — рявкнул Рурк, но ребята все-таки просмеялись еще минуту, прежде чем успокоиться. Рурк посмотрел на них грозным взглядом, а потом снова сосредоточил все внимание на Донато. — Ты отдал свои деньги тому парню? — спросил он.

— Ага, — тихо произнес Донато. Он умоляюще посмотрел на Рурка, а потом на ребят, сидящих в классе. — Я не хотел, чтобы мне кости переломали. Я не хотел быть избитым. Я… — Он не закончил предложения.

— Ты отдал ему четверть доллара, которая была у тебя на молоко и трамвайный билет, так или нет?

— Так, — почти прошептал Донато.

В классе стало очень тихо. Рурк отошел от Донато. Дейв внимательно смотрел, что же будет дальше, начиная потихоньку проявлять интерес. Теперь он уже не был против этого судилища.

Рурк вдруг развернулся и уставил указательный палец на собравшихся ребят.

— Смотри сюда, Донато! — сказал он. — Посмотри сюда и скажи, кто этот парень!

Донато внимательно осмотрел приподнятые лица, словно старался узнать своего обидчика.

— Кто это был? — подталкивал его Рурк. — Ты видишь тут этого парня?

— Да, — хрипло сказал Донато, — да, я… я вижу его здесь.

— И кто же это? — спросил Рурк.

Донато заколебался, снова облизнул губы и уставился на ребят. Теперь в аудитории установилась мертвая тишина, словно каждый затаил дыхание.

— Не думаю, что он вспомнит, преп, — медленно проговорил Карлтон.

Он встретился взглядом с Донато и не отвел глаз, но теперь у него на лице больше не было улыбки. Рот его сложился в тонкую линию, и Карлтон продолжал пристально смотреть на Донато, пока тот не опустил голову и не вперил взгляд в пол.

— И кто это был? — повторил Рурк. Донато снова заколебался.

— Я… я не… — начал было он, но потом оборвал себя, почувствовав на себе взгляды ребят.

Дейв наблюдал за ним в полной уверенности, что Донато не сможет теперь пойти на попятный. Он зашел слишком далеко, рассказал о краже, признался, что узнал того парня среди сидящих здесь. Ясно, что тем негодяем был Карлтон, но теперь Карлтон запугал его и заставил замолчать, и если Донато станет и дальше молчать, значит, признается в собственной трусости.

Парень немного поерзал на стуле, а потом выпалил:

— Санчес! Это был Санчес!

У Рурка глаза чуть не выскочили из орбит.

— Санчес? Ты сказал…

— Мне плевать, что я сказал! Это был он, Санчес! — Он указал на парня дрожащим пальцем. — Он! Он! — заорал Донато.

— Это смешно, — вставил Дейв, — Санчес — один из моих лучших…

— Спокойно, — прервал его Рурк. — Успокойся, Дейв. Теперь все ребята заволновались. Они все знали Санчеса, знали как спокойного пуэрториканца, который никогда и никому не причинял никакого вреда. Все головы повернулись в центр класса, где сидел Санчес, широко раскрыв от удивления глаза.

— Я?.. — спросил он. У него на лице появилась дрожащая улыбка, и он принялся отрицательно мотать головой. — Нет, это какая-то ошибка! — Он посмотрел на Донато, потом — на Рурка, а затем перевел взгляд на Дейва. И продолжал мотать головой, а когда снова посмотрел на Донато, то сказал:

— Я не брал у тебя денег, Донато.

— Рассказывай еще! — завопил Донато, пытаясь спасти свое лицо, прибегнув к тактике нападения. — Я что, не знаю, кто меня пинал коленкой? Я что, не знаю, кто…

— Убирайся со стула! — спокойно велел Рурк. Донато замолчал. Он хмуро посмотрел на Рурка, потом встал на ноги.

— Конечно, — сказал он.

Ссутулясь, он прошел в конец класса, уселся, а потом вызывающе осмотрел ребят. В первом ряду сидел Карлтон и улыбался.

— Следующий свидетель, — резко сказал Рурк. Он посмотрел на Дейва, и в его взгляде была странная смесь решимости и гнева. На мгновение Дейв был сбит с толку.

— Дэнни Гилден, — объявил Рурк. И коротышка-блондин, сидящий у окна, встал и подошел к стулу, стоящему рядом с учительским столом.

— Ну и ну! У вас полно свидетелей, — сказал Карлтон ухмыляясь. — Этот вымогатель, должно быть, стал миллионером, а, преп?

— Заткнись, Карлтон, — сказал Рурк. — Разбирательство еще не закончено.

— Не закончено? Черт, а я-то думал, что преступник уже найден! Это ведь Санчес, не так ли?

Санчес был не слишком большим и не особенно умным. Теперь он сидел на своем месте, скорее озадаченный, а не разгневанный, уверенный в том, что стал жертвой ошибки, не осознав, что это было заведомо ложное опознание. Гилден уже уселся на стуле для свидетельских показаний. Ни с того ни с сего Рурк, похоже, вспомнил одну тонкость процедуры судебного разбирательства, о которой он позабыл и отчего Донато было легче солгать.

Теперь он посмотрел на Гилдена и осведомился:

— Клянешься говорить только правду и ничего, кроме правды? Гилден замялся. Он посмотрел на Карлтона, а потом проглотил ком, вставший в горле.

— Валяй, — сказал с издевкой Карлтон, — клянись!

— Вы не могли бы успокоить свою группу? — спросил Рурк, обращаясь к Дейву. — Ради Бога, у меня и так голова забита…

— Успокойся, Карлтон, — миролюбиво сказал Дейв.

— Ну, конечно, преп, — сказал Карлтон. — Я просто пытаюсь помочь. Я, как и все остальные, с нетерпением жду торжества справедливости.

— Хорошо…

— Так что ты скажешь, Гилден? — спросил Рурк. — Ты клянешься?

— Я… да, — ответил Гилден.

— Расскажи нам, как ограбили тебя, — предложил Рурк. — Расскажи суду.

— Ну, нельзя сказать, что это было ограбление, — уклончиво пробормотал Гилден.

— Что ты хочешь сказать? Ограбления не было? Тебя же избили, разве нет?

— Ну да, я полагаю… То есть я хотел сказать, можно и так все это назвать…

— Ты сказал, что у твоего обидчика был…

— У моего кого?

— У парня, который тебя избил. Ты сказал, что у него был самодельный кастет, сделанный из ручки от крышки мусорного бака. Ты сказал, что он бил тебя кастетом по лицу. Разве это не называется избиением?

— Ну да, я полагаю.

— А как еще это можно назвать?

— Думаю, никак.

Класс начал смеяться. Парней стало это невероятно забавлять. Они видели, что Гилден был до смерти напуган, и забавлялись этим. Дейв бросил взгляд на свои часы. До перемены оставалось двадцать минут, и ему хотелось, чтобы они поторопились и успели закончить.

— Так тебе разбили кастетом губу или нет? — спросил Рурк, в раздражении повышая тон.

— Да, у меня был небольшой порез губы, — сказал Гилден.

— Небольшой порез? Который рассек тебе губу надвое, так или нет? — заорал Рурк.

— Ну да, — нерешительно сказал Гилден. — Я полагаю, что да.

— А разве у тебя не было синяка под глазом? Не было?

— Это ерунда, — сказал Гилден. — Чуть-чуть черного и синего, только и всего!

— Тебе поставил синяк грабитель?

Гилден ничего не ответил и посмотрел на Карлтона.

— Да, — выдавил он, словно это слово вырвали у него под пыткой.

— И что этот грабитель получил от тебя? — спросил Рурк.

— Один бакс, — тихо сказал Гилден.

— Он украл его у тебя?

— Я так полагаю.

— Так да или нет?

— Украл, — сказал Гилден. — Я полагаю.

— Кто?

— Грабитель, — ответил Гилден.

— Да, но кто он? Кто из ребят? Гилден молчал как рыба.

— Так кто, Гилден? Кто отделал тебя медным кастетом и отобрал у тебя доллар? Давай, парень, говори!

— Санчес, — сказал Гилден шепотом.

— Говори правду! — заорал Рурк.

— Это правда, — заупрямился Гилден. — Это был Санчес. Он избил меня и отобрал бакс.

Он нетерпеливо кивнул, желая, чтобы его выдумке поверили и посмотрел на Карлтона, ища поддержки.

— Санчес, — повторил Карлтон. Он зацокал языком и покачал головой. — Такой спокойный мальчик.

— Что? — в недоумении переспросил Санчес. — Мистер Кэмп, я не…

— Я дам тебе еще один шанс, — упрямо сказал Рурк. — Кто тебя ограбил, Гилден? Говори правду!

— Санчес, — повторил Гилден.

— Кто?

— Санчес. В чем дело, я что, неясно выразился? Санчес. Я сказал: «Санчес». Сан…

— Ладно, займи свое место! — резко сказал Рурк.

— Санчес. Сколько раз мне повто…

— Садись на место! — рявкнул Рурк и вытер пот с верхней губы. Вид у него был озадаченный. Он нервно облизнул губы и посмотрел на часы.

— Это — напрасная трата времени, — прошептал ему Дейв. — Они все до смерти боятся Карлтона. Тебе не следовало все это начинать, Арти. Вы…

— Заткнись! — оборвал его Рурк.

— Разве ты не понимаешь, что это ни к чему не приведет?

— Заткнись, — повторил Рурк, — заткнись, черт бы тебя побрал, Кэмп!

Он резко повернулся и принялся мерить шагами пол. Гилден был уже снова на своем прежнем месте у окна, и ребята шепотом расспрашивали его. Дейв пристально смотрел в лицо Рурку, размышляя о том, что у того сейчас происходит в голове. Казалось, Рурк усердно о чем-то думает.

— Арти, — сказал Дейв, — давай закончим на этом. Давай забудем обо всем, что произошло.

— Чтобы эти маленькие негодники подняли меня на смех? — прошептал Рурк.

Он нагнулся к Дейву так, чтобы его лицо оказалось как можно ближе к лицу Дейва. Его глаза были на удивление ясными.

— Чтобы эти маленькие негодники разнесли это по всему училищу? Не выйдет! Я сам справлюсь!

Он отвернулся от Дейва, и тот уставился ему в спину. Рурк откашлялся и повернулся лицом к классу.

— Свидетели указывают на Карлоса Санчеса.

— На меня? — осклабился Санчес, испытывая явную неловкость.

— Давай, Санчес, — сказал Рурк на этот раз нетерпеливо, — иди сюда.

Санчес замотал головой и в немой мольбе смотрел на соучеников, пытаясь объяснить этим жестом свою невиновность. Он вышел вперед и уселся на предложенный ему стул.

— Клянешься говорить правду и ничего, кроме правды? — спросил Рурк.

— Si, — сказал Санчес. — Да, сэр, клянусь! Рурк упер руки в бока. Теперь он весь покрылся потом, пот выступал у него на лбу и на губе. Он созерцал Санчеса минуту в полном молчании.

Потом спросил очень спокойно:

— Почему ты избил и ограбил этих ребят, Санчес? Брови Санчеса от удивления взлетели. Он что-то промямлил, и Дейв его прервал, сказав:

— Ради Бога, Арти, этот мальчик…

— Ты замолчишь?! — заорал Рурк. — Почему ты это сделал, Санчес?

— Но я ничего не делал, — ответил Санчес. — Вы же знаете, что я…

— Но они же сказали! — рявкнул Рурк. — Почему, Санчес?

Почему ты избил этих ребят?

— Я? — недоуменно переспросил Санчес. — Я? Мистер Рурк, клянусь, я этого не делал! Матерью клянусь! Клянусь своими глазами!

Дейв посмотрел на Рурка и, увидев выражение лица преподавателя, вдруг понял, чего тот добивается. Рурк и так здорово подмочил себе репутацию допросом свидетелей. Рурк затеял это пустяковое, по его мнению, дело, а оно обернулось совсем не так, как он того хотел. Карлтону удалось запугать свидетелей, и с самого начала затея Рурка была обречена.

Однако Рурк понимал, что дело тут уже не в нескольких случаях вымогательства. Все будущее Рурка в профтехучилище Бернарда стояло на кону. Конечно, он может сейчас пойти на попятную, замять дело, признать, что Карлтон победил. Но все мальчишки будут знать, что победа осталась за Карлтоном, скажут, что Рурк оказался трусом, и поэтому он прибегнул к обратной тактике.

С этой тактикой он был не согласен, когда ею воспользовался Донато. И она стала еще отвратительнее, когда к ней прибегнул он сам. Он понимал, что его аудитория не семи пядей во лбу и только двух ребят избили и отобрали деньги. Остальные действительно понятия не имеют, кто это делал, но ясно как день, что они подозревают в этом Карлтона. Но, не отличаясь сообразительностью, они охотно переменят свое мнение при правильном раскладе карт.

И вся эта карточная игра направлена на то, чтобы свалить всю вину на Санчеса — точно так же, как это сделал Донато, — представив так, что именно его и хотел обличить Рурк.

Догадка поразила Дейва, словно удар молнии. Он переварил ее, потом упрямо замотал головой, размышляя, что сам он может сделать, чтобы положить этому конец. Санчес не виноват, и Дейв прекрасно знал об этом. Но Санчес был небольшого роста, тихий, как и он сам, а именно на маленьких наступают, когда случаются большие неприятности.

— Давай, Санчес, — сказал Рурк, отчаянно пытаясь спасти свою репутацию, — бросай свои отговорки! Два свидетеля тебя опознали. Почему ты сделал это?

— Нет, я этого не делал, — тихо сказал Санчес, бесцельно двигая руками. — Мистер Рурк, честно. Послушайте, послушайте, меня самого били, мистер Рурк! И у меня отбирали деньги. Я бы никогда так не поступил, поверьте мне!

— Ты лжешь, — сказал Рурк. — Когда это тебя избили?

— Месяц, а может, два назад.

— Да врет он, — сказал Карлтон. — Вы разве не видите, преп? Давай, вешай лапшу на уши!

— Нет! — твердо заявил Санчес. — Я не вру. Меня избили и ограбили.

— Где?

— На первом этаже, — сказал Санчес. — На лестнице рядом с аудиторией. Клянусь вам, мистер Рурк!

— Во заливает! — вставил Карлтон, и по рядам мальчишек пробежал шепоток.

— Он врет, — принялись скандировать они. — Он врет, врет, врет…

— Нет! — закричал Санчес. — Мистер Кэмп, вы же знаете!

Вы же знаете, что я говорю правду!

Дейв ничего не ответил. Он облизнул губы и пристально оглядел класс, а потом посмотрел на Рурка. Он никак не мог заставить себя посмотреть на Санчеса.

— Так кто избил и ограбил тебя? — заорал Рурк, сменив тактику. Он знал, что Санчес не осмелится обвинить Карлтона. — Если ты не лжешь, кто это сделал?

Санчес заколебался, смотря на Карлтона.

— Я…

— Кто это сделал? — настаивал Рурк. — Кто? Карлтон лениво сунул руку в карман, вытащил оттуда какой-то предмет и положил на стол. Дейв несколько мгновений разглядывал это, прежде чем понял, что это было. Ручка от крышки мусорного бака, ловко перекрученная так, что надевалась на сжатый кулак. Внешняя поверхность металла была зазубренной и твердой и отражала лучи утреннего солнца. Карлтон толкнул железяку перед собой по столу, явно забавляясь.

— Давай, Санчес! — сказал Рурк. — Мы все знаем, что ты лжешь, поэтому не пытайся…

— Я не лгу, — упрямо повторил Санчес.

Он замотал головой, и у него стали наворачиваться на глаза слезы. Он сжимал и разжимал кулаки, лежащие у него на коленях. Дейв наблюдал за ним, чувствуя сильное сострадание к мальчику, внезапное безграничное чувство братства, но не позволял эмоциям одержать верх над разумом и телом, не позволял нарушить порядок мыслей в голове. Он старательно избегал неприятных ситуаций с тех самых пор, как пришел в профтехучилище, и не хотел ввязываться в неприятности сейчас. До перемены оставалось всего пять минут, и тогда все будет забыто. Рурк загладит свой промах, забудет о Санчесе, и никто не будет обижен.

Возможно, за исключением Санчеса.

Ну, конечно, никаких обид, никаких разбирательств у Хэмптона по одному только подозрению в избиении и воровстве, в чем обвиняют мальчика, который и мухи не обидит, мальчика, тихого, как… тихого, как…

— Кто? — повторил Рурк. Пот градом катился у него по лицу и скатывался на воротничок рубашки. — Так кто, Санчес? Кто ограбил тебя?

Теперь слезы свободно катились по лицу мальчика. Его губа дрожала, и он не мог унять слез, хотя тер кулаками глаза и мотал головой, не отводя взгляда от медного кастета на столе Карл-тона. Понимая, о чем тот его предупреждает кастетом, прекрасно зная, что он им наверняка воспользуется, когда будет бить его по лицу, он продолжал мотать головой и лить слезы, и все его тело начало дрожать, словно что-то в его глубине с трудом старалось выбраться на поверхность. Его худое тело ужасно сотрясалось, и Дейв смотрел на него, снова ощущая острую жалость и стремление помочь и одновременно нежелание вмешиваться.

И тогда вдруг, словно он больше не мог сдерживать то, что было у него внутри, Санчес вскочил на ноги. Его карие глаза сверкали, несмотря на то, что из них текли слезы. Какое-то мгновение он боролся с последним приступом дрожи, а потом то, что было внутри его, поднялось к горлу, его губы раскрылись.

— Нет! — закричал он. — Я не боюсь! Я не боюсь твоего медного кастета!

Дейв увидел, что Карлтон надел ручку от мусорного бака себе на пальцы и сжал кулак. Санчес бросил еще один взгляд на самодельный кастет, а потом, запрокинув голову, заорал:

— Карлтон! — словно освобождал свое тело от чего-то мерзкого и скользкого. — Карлтон избил меня, Карлтон отнял у меня деньги! Это Карлтон!

Карлтон вскочил со своего места и стал выходить к учительскому столу. Кастет блестел в его руке.

— Ах ты, мерзкий сукин сын! — начал он, а Дейв смотрел на него, удивляясь тому, что Санчес бросил вызов Карлтону, удивляясь, что такой маленький мальчик выдержал и бросился на борьбу с несправедливостью, защищая главное в жизни.

Карлтон метнулся мимо Дейва, и тот увидел, как блестит под лучами утреннего солнца, падающими от окна, кастет. И тут Дейв понял, что всю свою жизнь избегал неприятностей, всю свою поганую жизнь!

Дейв увидел, как его рука машинально выдвинулась, а потом оказалось, что от этого Карлтона развернуло. На какое-то мгновение выражение лица Карлтона изменилось. Ненависть сменилась изумлением, а потом изумление исчезло, и его рот скривился в ухмылке именно в тот момент, когда кулак Дейва заехал ему с размаху в челюсть.

Дейв почувствовал, как все его тело пронзило ликование, и понял, что чувствовал Санчес, когда, запрокинув голову, заорал: «Карлтон!» Он увидел, как Карлтон рухнул снопом к его ногам, и неожиданно все ребята в классе принялись орать и улюлюкать в знак одобрения, а Рурк стоял столбом в удивлении, и все лицо его было вымазано этим удивлением, словно кремом для бритья.

— Что ты делаешь? — спросил он. — Дейв, тебе не следовало бить его. Какого черта ты собираешься…

— Заткнись! — прервал его Дейв. Непривычное слово вызвало улыбку на его лице и незнакомый привкус на языке. — Это моя группа, черт побери, и я разберусь с ней сам, а тебя это совершенно не касается! А теперь уводи отсюда своих парней!

— Что? — спросил Рурк. — Что?!

Дейв повернулся к Рурку спиной, а потом подошел к Карлтону и отобрал у него самодельный медный кастет. Он подбросил его на ладони и почувствовал на себе взгляды Санчеса и Рурка, выходящего из аудитории со своими ребятами. Он не обратил ни малейшего внимания на Рурка. Он ответил на взгляд Санчеса, а потом сказал:

— Мы позаботимся о Карлтоне, не волнуйся. Мы отправим его туда, где ему самое место. Если, — он помолчал, — если ты захочешь рассказать директору то, что ты рассказал… на суде.

— Я ему расскажу, — пообещал Санчес и посмотрел на медный кастет, лежащий у Дейва на ладони. — Спасибо вам, мистер Кэмп, — добавил он. — Он мог бы…

Дейв улыбнулся ему в ответ.

— Нет, — сказал он, — это тебе спасибо, Санчес. И Санчес улыбнулся ему в ответ, несмотря на то, что не совсем понял смысл слов учителя.

Эпидемия

Август накрыл жарким пологом все и вся. Август дышал воздухом из жерла раскаленной печи. Все избитые сравнения годились для этого жаркого августа, и город носил август словно грязную фланелевую рубашку.

И в августе в барах вежливой публике, которая напивалась, чтобы избавиться от жары, подавали виски со льдом в высоких стаканах или джин с тоником. Но никто на улице Бауэри не пил, чтобы охладиться. На улице Бауэри все времена года были словно близнецы, слитые в один тяжелый туман нескончаемых воспоминаний. Пьешь, чтобы подавить воспоминания, но алкоголь лишь усиливает их.

И в сообществе приверженцев Бахуса начинаешь чувствовать себя членом определенного братства. Все остальное в прошлом. Любимая девушка – в прошлом, агентство – в прошлом, вся жизнь – в прошлом, все слилось в одну емкость в виде бутылки кислого вина. У других тоже ничего нет. Остальные сначала были лишь лицами, но через некоторое время эти лица обрели значимость, стали членами нашего эксклюзивного братства, касты живых мертвецов. Они стали твоими братьями. Вшивые, бородатые, взъерошенные, потные, потерявшие человеческий облик, они тем не менее стали твоими братьями. Мир над Четырнадцатой улицей существовал лишь в воображении. Улица Бауэри стала твоей жизнью, а ее обитатели – твоими друзьями и соседями.

И если твое имя Мэтт Корделл, то в тебе есть что-то, что делает тебя неотъемлемой частью братства твоих друзей и соседей.

А мое имя – Мэтт Корделл.

***

У моего друга и соседа все лицо было в крови. Моего друга и соседа звали Анджело, и он пытался что-то сказать, но его губы распухли и кровоточили, а все передние зубы были выбиты. Он никогда не был красавцем, этот Анджело, но теперь его лицо стало совершенно неузнаваемым, а слова, которые срывались с разбитых губ, были невнятны, и разобрать их почти невозможно.

– Кто это сделал? – спросил я. Я был лишь одним из окружавших Анджело лиц. Все эти лица погружались в алкогольный туман, но при виде Анджело пьяный ступор словно испарился. Мы сгрудились вокруг него, как будто держали пари в пьяной игре. Он замотал головой, разбрызгивая по сторонам капли крови.

– Не знаю, – пробормотал он. – Не видел. Не мог.

– Как это не знаешь? – удивился Дэнни. Дэнни был высоким и худым пьяницей, который, насколько я помню, уже давно скитался по улице Бауэри. Ходили слухи, что Дэнни когда-то был преподавателем истории в одном богатом колледже для девочек в северной части штата, пока не влип в какую-то историю. Дэнни не выносил насилия, о чем свидетельствовали острый угол его косматых бровей и твердая линия губ.

– Не видел – кто, – пробормотал Анджело и покачал головой. – Вот так-то! Все произошло очень быстро.

– У тебя были деньги? – спросил я. Анджело попытался улыбнуться, но разбитые губы не повиновались ему.

– Деньги? Это у меня-то? Нет, Мэтт. Никаких денег.

– Тогда бутылка? У тебя была при себе бутылка?

– Нет.

– Тогда зачем кому-то понадобилось… – начал было Дэнни.

– Не знаю, – недоуменно сказал Анджело. – Меня ударили по затылку, а когда я оказался на земле…

– То же самое произошло с Фрицем, – сказал Фарво. Фарво был толстяком, который непрерывно моргал. Он все время моргал, потому что старался не видеть картину, стоящую у него перед глазами с тех пор, как его жена пустила себе пулю в голову. Мы все знали, почему он моргает, поэтому никогда не обращали на это особого внимания. Люди становятся добрыми соседями, когда их общая участь – отчаяние.

– И с Диего тоже, – сказал Марти. – Все то же самое, и вокруг никого не было. Очень странно.

– А ты не думаешь, что это копы? – спросил Дэнни.

– Нет, – ответил я.

– Почему?

– Да зачем это копам? У них нет причин для такого повального избиения. Это уже шестой избитый за неделю.

– Копы – мастаки на такие вещи, – сказал Фарво, моргая.

– Только когда у них есть на то причина.

– Копам не нужно никаких причин, – сказал Марти. Ему никто не ответил. Мы поставили Анджело на ноги и потащили его к Профессору. Профессор когда-то был аптекарем, пока не начал употреблять наркотики, к которым у него был доступ. Однако он еще не забыл, как обрабатывать раны. Однажды он мне здорово помог, а теперь помог Анджело. Он закончил перевязку и спросил:

– Что ты собираешься делать, Мэтт?

– Не знаю, – ответил я.

– У нас ведь коммуна, ты знаешь, – продолжал он. – Возможно, это самая дрянная в мире коммуна и, возможно, члены ее – все свиньи, но это еще не причина, чтобы отправить их на скотобойню.

– Ага, – согласился я.

– Ты сталкивался с чем-то подобным прежде? Ты ведь когда-то имел детективное агентство. Тебе никогда не приходилось…

– Нет, мне не приходилось иметь дела ни с чем подобным, – перебил его я.

– Так что же нам делать?

– Держать ушки на макушке, – ответил я. – Мы найдем виновного.

– Думаешь, он оставит нас в покое? – печально спросил Профессор. – Думаешь, у нас нет других забот?

– Именно, – подтвердил я.

Но забот у нас прибавилось. Следующим стал Фарво. Фарво больше не моргал и уже никогда больше не будет моргать. Его забили насмерть.

***

Я начал с того, с чего следовало начинать – с улицы. Я смотрел во все глаза и слушал во все уши, но августовское солнце не помогало моей задаче, потому что август стоял очень жаркий. Когда рубашка грязная, она прилипает к телу, будто клеем приклеивается. Когда подошвы твоих башмаков тонкие, мостовая царапает через них ноги. Когда тебе требуется стрижка, влажные от пота волосы прилипают ко лбу. Я бродил по улицам и думал о джине с тоником и о барах в модных ресторанах. Первым делом я потолковал с Фрицем.

Рука Фрица все еще находилась в гипсе. Лицо его было не сильно покалечено, если не считать переносицы, с которой так и не сошел отек. На затылке у него был прилеплен пластырь на выбритом врачами месте. Они выбрили ему затылок, чтобы добраться до раны.

– Фарво убит, – поведал я ему. – Ты знаешь?

– Угу, – подтвердил Фриц. – Слышал.

– Мы думаем, это дело рук того самого парня, который избил и остальных. Ты согласен?

– Может быть, – сказал Фриц.

– Ты видел этого гада?

– Нет.

– Где это произошло?

– О, на Хьюстон-стрит! У меня была большая добыча, Мэтт. Семьдесят пять центов от одного господина и его барышни. Видел бы ты ту барышню, Мэтт! Бриллиантовые заколки в волосах, а груди так и вываливались из выреза платья! Это она заставила его дать мне семьдесят пять центов.

– Продолжай, Фриц.

– Я раздобыл бутылку, понимаешь? Дешевое барахло, но какого черта, все вино одинаковое!

– И?..

– И я ее раздавил, ну и шел себе по Хьюстон-стрит, но тут моя персона упала.

– Ты видел, кто тебя ударил?

– Говорю же тебе – нет! Я получил удар по затылку. Фриц потянулся рукой к пластырю и осторожно потрогал его.

– А что было потом?

– Я упал, а этот сукин сын пнул мне ногой в лицо. Вот почему у меня теперь такой нос. Удивительно, как это он еще не выскочил у меня на затылке! – Фриц удрученно покачал головой.

– А что потом?

– А потом ничего, если ты интересуешься моим состоянием. А дальше, как говорится, тишина, Мэтт. Я вырубился. Когда очнулся, увидел, что моя рука торчит в противоположном направлении, будто ее приделали к локтю не с той стороны. Мэтт, она болела как черт-те что!

– И что ты сделал?

– Пошел в больницу. Там мне сказали, что у меня сложный перелом. Руку мне вправили и загипсовали. Это был совсем не пикник, приятель!

– У тебя имелись при себе деньги?

– Черт, нет! – сказал Фриц. Он замолк и снова коснулся пластыря на затылке. – И что ты по этому поводу думаешь, Мэтт?

– Господи помилуй! – ответил я. – Откуда мне знать?

***

Лейтенант детективов Томас Рандазо был приятным мужчиной в коричневом твидовом костюме. Коп в форме провел меня к нему в кабинет. Рандазо встал, улыбнулся и протянул мне руку, которую я пожал.

– Корделл, не так ли? – осведомился он.

– Собственной персоной, – сказал я.

– И с чем вы сюда пришли, Корделл?

– Некий Джино Фарво был ночью забит до смерти несколько дней тому назад, – сказал я. – Хотелось бы знать…

– Мы сейчас над этим работаем, – перебил меня Рандазо, все еще приятно улыбаясь.

– Узнали что-нибудь?

– А что?

– Я тоже над этим работаю.

– Вы? – Брови у Рандазо подпрыгнули от презрительного любопытства.

– Да, – подтвердил я. – Именно я.

– А я думал, у вас лицензию отобрали.

– Я работаю над этим в частном порядке.

– Может быть, лучше предоставить это нам? – вежливо предложил Рандазо.

– Я лично заинтересован в этом деле, – настаивал я. – Эти люди – мои друзья. Эти люди…

– Что вы имеете в виду, говоря “эти люди”? – снова перебил меня Рандазо.

– Фарво был не первым, – пояснил я. – Ему просто случайно досталось больше остальных.

– Понятно. – Рандазо замолчал. – Понятно, почему это дело вас заинтересовало.

– Именно. Рандазо улыбнулся:

– Забудьте об этом, Корделл. Мы обо всем позаботимся.

– Лучше уж я…

– Корделл, у вас и так голова болит от полицейского департамента. Нет, послушайте, я серьезно. Не думайте, что я просто умничаю. Мне все известно о том, как вышло с вашей лицензией.

– И какое это имеет отношение к делу?

– Никакого. Она просто хотела поиграть с… Как бишь его имя? Да, с Гартом, вспомнил! Но я понимаю, что это значило для вас. Поэтому вы ударили его своим сорок пятым, а мы отобрали у вас лицензию. Я вам не судья. Возможно, вы поступили правильно. Но…

– Все это давно быльем поросло, – прервал его я.

– Да, поросло, – согласился он. – Прекрасно, Корделл. Пожалуйста, не вмешивайтесь. Я очень ценю ваше предложение о помощи. Правда, очень ценю. Но вы и так достаточно имели дел с полицейскими. Достаточно, чтобы вспоминать об этом всю оставшуюся жизнь. – Он помолчал. – Почему бы вам не перебраться с Бауэри?

– Мне Бауэри нравится, – заупрямился я.

– Вы не пытались снова получить лицензию?

– Нет.

– Почему?

– Это вас не касается. Рандазо, у вас есть какая-нибудь зацепка в деле Фарво? Хоть какая-нибудь? Я сделаю все, что смогу…

Рандазо покачал головой:

– Простите меня, Корделл, но я не хочу, чтобы вы вмешивались.

– Ладненько, – сказал я.

– Вы понимаете, это для вашей же пользы?

– Конечно.

– Не сердитесь на меня. Я просто…

– Я на вас не сержусь.

– Точно?

– Точно. Я сержусь на того, кто убил Фарво.

***

Я переговорил с Диего, которого здорово избили несколько недель назад. Диего был первым, и тогда мы не слишком заострили внимание на этом, пока избиение не приняло форму эпидемии. Диего был родом с Пуэрто-Рико и не слишком хорошо знал английский. К этому времени шрамы на его лице уже зажили, но тот, кто его избил, оставил глубокие шрамы около глаз, которые уже больше никогда не исчезнут.

– По какому поводу ты меня беспокоишь, Мэтт? – спросил он. – Я ничего не знаю. Клянусь.

– Фарво убит.

– И что? Убит-то Фарво, а я еще жив, Мэтт. И я не хочу, чтобы меня избили еще раз. Не втягивай меня в это, Мэтт.

– Диего, – сказал я, – я лишь пытаюсь собрать все концы в один узел…

– А мне плевать на то, что ты пытаешься сделать! Мне не нужны больше неприятности, Мэтт.

– Послушай, глупый ты негодник, почему ты думаешь, что все на этом закончилось?

– А что?

– А то! Разве ты намерен сидеть дома и днем и ночью? И никогда больше не выйдешь на улицу проветриться? Почему ты считаешь, что в безопасности? Почему ты думаешь, что в какую-то ночь, когда ты напьешься и будешь шляться по улицам, тебя опять не изобьют? В следующий раз именно ты можешь оказаться на месте Фарво.

– Нет, – сказал Диего и покачал головой. – Мэтт, я все равно ничего не знаю. Даже если бы я хотел тебе помочь, я не могу.

– Ты не видел того, кто тебя ударил?

– Нет.

– Расскажи, как все было.

– Я не помню.

– Диего, если ты что-нибудь знаешь, лучше расскажи мне. Черт побери, лучше выкладывай! Или я из тебя сделаю отбивную прямо сию секунду, только на этот раз тебе так не повезет!

Диего попытался улыбнуться:

– Да что ты, Мэтт. Не говори так, старик!

– Тогда говори ты, Диего.

Должно быть, он понял по моим глазам, что я не шучу. Он бросил на меня быстрый взгляд, а потом опустил голову.

– Я никого не видел, Мэтт, – повторил он.

– Тебя ударили сзади?

– Да.

– Чем?

– Чем-то тяжелым. Не знаю чем. Твердым как камень.

– Пушкой?

– Я не знаю.

– И что потом?

– Я упал.

– Без сознания?

– Да нет.

– И что было потом?

– Он подхватил меня под руки и потащил с тротуара. Потом стал пинать ногами.

– Оттащил с тротуара и стал пинать?

– Ну, не знаю. Трудно вспомнить, Мэтт. Он сперва тащил меня, а потом я почувствовал удар ногой. А потом еще один. А потом он начал бить меня по лицу и одновременно пинал ногами не переставая.

– Он бил и пинал тебя одновременно?

– Словно у него было десять рук, Мэтт. Избил меня с головы до ног. И сильно.

При этих воспоминаниях Диего опустил голову.

– Он что-нибудь тебе говорил?

– Нет. Хотя погоди-ка. Да, он мне что-то говорил.

– И что же?

– Он сказал: “Попался, алкаш”, а потом засмеялся.

– И какой у него был голос?

– Ну, сперва высокий, а потом он стал несколько ниже.

– Он что, говорил дважды? – удивился я.

– Да. Думаю, что да. Дважды, а может, больше. Трудно вспомнить. Он же все время меня колотил.

– А что он сказал во второй раз?

– Он сказал: “Я его беру”.

– И в этот раз голос у него был ниже? Так?

– Да, ниже. Ниже, чем в первый раз.

– “Я его беру”. Прямо так и сказал? И когда это было?

– Когда он стал бить меня по лицу.

– Он у тебя что-нибудь украл?

– У меня не было ничего, что можно было бы украсть, Мэтт, – ответил Диего.

– Так я и думал, – сказал я. – Ты был под мухой, когда он тебя достал?

– Естественно, – улыбнулся Диего.

***

В течение трех недель случаев избиения не было. Но это нетрудно было предположить. Ясно, что тот, кто убил Фарво, смекнул, что у него земля горит под ногами. А через три недели копы потеряют к этому всякий интерес. Через три недели Фарво станет лишь еще одной могилой с увядшими цветами, лишь еще одним именем в списке нерасследованных убийств. Итак, три недели общество на Бауэри жило своей нормальной жизнью. В течение трех недель моим друзьям и соседям никто не досаждал. Но мы ждали. Мы ждали, потому что знали, что любитель подраться непременно нанесет удар, как только все немного поутихнет. Если установилась определенная линия поведения, то нарушить стереотип довольно трудно.

Я ждал вместе с остальными, но не так, как все. Я ждал, бродя по улицам ночами. Я обходил все темные закоулки, держась подальше от освещенных мест. Я изображал пошатывающуюся походку, прикидываясь пьяным. Иногда я громко пел, словно пьяница, пребывающий в хорошем расположении духа. Я шатался как ненормальный, ища поддержку у стен домов, и лелеял надежду, что кто-то ударит меня по затылку, но напрасно. Представлять собой наживку для хищной рыбы малоприятно. Приятного мало, когда знаешь, что на карту поставлена твоя голова, которую запросто могут раскроить. А если тебя мучают подозрения, какие теперь мучили меня, то приятного еще меньше. Я изображал из себя мишень, поэтому мне приходилось пить днем, чтобы быть трезвым по ночам, когда я так старательно прикидывался пьяным.

В течение трех недель ничего не случилось.

Самый жаркий день в году пришелся на конец августа, словно лето говорило последнее “прости” перед наступлением осени. Это был мерзкий день, и даже спиртное не могло смягчить болезненное ощущение жары. Ночь тоже не принесла облегчения. Ночь, словно влажное одеяло, сомкнулась над городом и накрыла его темнотой. Не было ни ветерка. Жара лежала на крышах домов, вплавлялась в кирпичи, растапливала асфальт. Жара была чумой, которая заразила весь город, – застревала в ноздрях и иссушала горло.

Я вышел в десять.

Я шел своей “пьяной” походкой по улицам, время от времени останавливаясь попрошайничать, чтобы все было достоверно, на случай, если за мной следят. Я не думал, что убийца Фарво из тех, что выслеживают свою жертву, но на всякий пожарный добивался правдивости. От жары хотелось прямо выть. Она забиралась мне за шиворот, в подмышки, в брюки. От жары я чувствовал усталость и жажду, мне хотелось по-настоящему напиться, а не изображать пьяного.

До двенадцати тридцати я не достиг своей цели.

Улица была темной, хоть глаз коли. Она лежала черной ночной полосой между зданиями, темная, прямая и тихая. На улице не было ни души. Я бросил взгляд вдоль улицы, потом на секунду прислонился к стене, словно пьяный, пытающийся прояснить свои мысли, а потом побрел по тротуару, шатаясь и время от времени спотыкаясь. Я миновал проход между домами и тут же остановился, прислонившись к стене в надежде разглядеть что-нибудь в темном проеме. Но ровным счетом ничего не увидел.

Я снова пошел вперед, опять споткнулся, упал, потом поднялся на ноги, рыгнул и буркнул: “Черт побери!” – как пьяный, бранящийся на весь мир без разбору. Изображать пьяного мне было не слишком трудно, я уже вжился в эту роль.

Я миновал второй проход между домами и за мгновение до того, как получил удар обрубком железной трубы по затылку, заметил тень, змеящуюся за кирпичной стеной. Я ждал этого удара в течение трех недель, поэтому сумел немного отклониться, да к тому же мои густые волосы немного ослабили удар, но довольно незначительно. Боль волной разошлась у меня в голове и изверглась наружу в виде желтой вспышки. Однако она закончилась еще до того, как я упал на тротуар, и моя голова была уже ясной, поскольку я ждал, что убийца Фарво повторит удар на бис.

Я лежал словно мертвец. Тут из прохода между домами послышались шаги, я почувствовал, как меня подхватили под руки, а потом высокий голос произнес: “Попался, алкаш!” – и превратился в довольный смех, в смех почти истерического экстаза.

Мои каблуки скребли по асфальту, я напрягся в ожидании последующих действий в полной готовности. Руки, тащившие меня, ослабили хватку, я ударился спиной о бетон, и тут ботинок со всего размаха ударил меня. Удар пришелся мне в плечо, было очень больно, но даже тогда я не выдал себя. Последовал еще один удар, и я попытался откатиться, поджидая удобного момента и прислушиваясь к тишине.

– Я его беру! – сказал другой голос, более низкий. В точности, как рассказывал мне Диего. Но я мог бы поклясться, что этот голос был совершенно не похож на первый. И тогда из темноты раздался третий голос: “Ну давай же! Давай!” – и я решил, что шайка в полном составе, поэтому приступил к действиям.

Тот, кто сказал: “Я его беру”, хотел оседлать меня, приготовившись орудовать кулаками, как тогда с Диего и Фарво, вместе с остальными парнями. Я не стал ждать, когда он это сделает, но и не стал тратить на него слишком много времени. Я резко распрямил ногу и ударил ботинком. Понял, что моя подошва пришлась ему точно в пах. Я был уверен, что расплющил ему мошонку. Он издал изумленный вопль, который постепенно перешел в стон острой боли. Он рухнул на тротуар, согнувшись пополам, а я тем временем поднялся на ноги и сказал:

– Привет, ребята!

Я недооценил их число. Их оказалось четверо, а четверо – это несколько больше, чем я ожидал. Тот, который сказал: “Я его беру”, катался по земле, не в состоянии опять влезть в драку, но остальные трое были очень даже в состоянии, и двое из них уже преградили проход между домами, а третий – высокий крупный парень – встал напротив меня у противоположной стены.

– Развлекаетесь понемногу, мальчики? – осведомился я. Им было не больше восемнадцати или девятнадцати лет. Хорошо развитые физически парни, и от жары на их мускулистых телах в спортивных майках выступил пот.

– Он не пьяный, – сказал один из парней, загораживающих проход между домами.

– Совсем не пьяный, – подтвердил я. – И это испортило вам всю обедню?

– Пошли отсюда, Майк, – сказал другой парень, стоящий в проходе.

Тот, что стоял напротив меня, не отводил от меня взгляда.

– Заткнитесь! – бросил он парням. – Чего вы добиваетесь, мистер?

– А вы, сынки?

– Тут вопросы задаю я.

– Но ведь ответы у меня, сынок. Все. Сперва я решил, что это действует один негодяй. Один сумасшедший мерзавец с сильными кулаками и ногами. Но постепенно картина прояснялась, и я начал думать, что это не может быть делом рук только одного ненормального гада. Я не переставал спрашивать себя: “Зачем?” Зачем избивать пьяниц, парней, у которых к тому же нет ни цента? Ограбить какого-нибудь фрукта или преуспевающего типа из богатого района – это понятно, но зачем избивать жителя Бауэри? Тогда я решил, что просто ради удовольствия, чтобы развеять тоску смертельно скучного лета. И тут я спросил себя: “У кого может быть полно свободного времени летом?” – Я помолчал. – И в какую школу вы ходите, сынки?

– Покажем ему, ребята! – сказал Майк, и те двое бросились из прохода, готовые к драке.

Мальчишки были любителями. Они учились драться в уличных стычках, школьных разборках, но ясно было, что они – всего лишь любители. Мне было почти жаль бить их, но я вспомнил, что они сделали с Фарво. Просто ради забавы, смеха ради, из спортивного интереса избить пьяного, чтобы тот обмочился? И я больше не раздумывал.

Я выдал первому то, что называется “восточным апперкотом”. Когда тот бросился на меня, я упал на одно колено и ударил головой прямо ему в живот. Одновременно обеими руками схватил его под коленки, а потом поднялся с колена и повалил его на мостовую. Он заорал, пытаясь сохранить равновесие, расставив руки, но тут его голова ударилась о цемент, и он уже больше не кричал. Я распрямился как раз в тот момент, когда его приятель повис у меня на спине. И на него я тоже не стал терять времени. Я устроил ему “чертово колесо”, снова упав на колени, до смерти удивив его. Не дав парню оправиться от изумления, я зажал его мизинец руками и оттянул его, насколько было можно, а потом еще чуть-чуть. Он был слишком занят болью в своей руке, чтобы понять, что я тяну его палец или что его тело начинает описывать дугу у меня над головой. Я снова рывком поднялся на ноги, а он рухнул на землю вверх тормашками. Тут я резко вытянул руку и заехал ему в лицо кулаком что было мочи.

Майк прижался к стене. Майк был главарем этих искателей удовольствий, и я приберег для него сюрприз. Я стал медленно подходить к нему, но ему вовсе не понравился ход событий, совершенно не по нраву оказалось быть по другую сторону баррикад.

– Послушайте, – сказал он, – послушайте, мы могли бы…

– Попался, алкаш! – сказал я, а потом подошел к нему вплотную.

***

Лейтенант детективов Рандазо с радостью закрыл дело. Он был так доволен, что осведомился потом, не сможет ли он меня угостить выпивкой. Я вежливо отказался, а потом пошел домой на Бауэри, и всю ночь мы просидели, пуская бутылку с вином по кругу, – я, и Дэнни, и Анджело, и Диего, и Профессор, и Марти, и, конечно, все остальные ребята.

Мои друзья и соседи.

Дитя-убийца

Это был совершенно обычный вызов.

Помню, когда Марелли вошел с бумажкой в руке, мы с Эдом сидели и болтали о фильме, который оба видели по телику.

— Хочешь заняться этим, Арт? — спросил он. Я поднял глаза, скорчил гримасу и осведомился:

— И кто кого пырнул ножом на этот раз?

— Случай пустяковый, — улыбнулся Марелли. Он привычным жестом пригладил усы и добавил:

— Случайный выстрел.

— Тогда почему его спихнули на отдел по расследованию убийств?

— Случайный выстрел, повлекший за собой смерть. Я встал, поддернул брюки и вздохнул:

— И почему это они всегда выбирают самый что ни на есть холодный день в году, чтобы поиграться с военными сувенирами! — Я посмотрел на заиндевевшее от мороза окно, а потом обратился к Марелли:

— Ведь это был военный сувенир, верно?

– «Люгер», — подтвердил Марелли. — Девятимиллиметровый с дулом в тридцать восемь дюймов. Дежурный полицейский проверил.

— Он был зарегистрирован?

— Скажешь тоже!

— Глупый сукин сын! — заметил я. — Думает, законы придумали не для него! — Я снова вздохнул и посмотрел туда, где Эд изо всех сил старался уменьшиться, чтобы его не заметили. — Пошли, Эд, настало время поработать!

Эд с трудом поднялся на ноги. Большой мужчина с ярко-рыжими волосами и с переносицей, сломанной сбежавшим заключенным — еще в 1945-м. Так получилось, что этот самый сбежавший оказался коротышкой около пяти футов, и Эду с тех пор приходилось выслушивать многочисленные подтрунивания насчет его сломанного носа, хотя все мы знали, что зек воспользовался свинцовой трубой.

— Беда с тобой, Марелли, — сказал он глубоким басом, — ты слишком близко к сердцу принимаешь свою работу. Марелли изумился:

— Разве я виноват, что какой-то мальчишка случайно пристрелил своего брата?

— Что? — переспросил я, беря пальто с вешалки и напяливая его. — Что ты сказал, Марелли?

— Это был ребенок, — повторил тот. — Десятилетний мальчишка. Он показывал «люгер» своему младшему брату, а револьвер выстрелил. Ну и… Черт! Сам знаешь, как это бывает!..

Я старательно обернул шею шарфом, а потом застегнул пальто.

— Напрасная трата времени, — сказал я. — И почему полиции всегда приходится вмешиваться в личные драмы?

Марелли остановился у стола и бросил на него листок с вызовом.

— Каждое убийство для кого-то личная драма, — буркнул он. Я вытаращил на него глаза и проводил взглядом до двери. Он махнул нам рукой и вышел.

— Перлы полицейской мысли, — заметил Эд. — Ладно, давай покончим с этим!

* * *

Было жутко холодно, так холодно, что мороз кусал за уши и за руки, и возникало непреодолимое желание прижаться к пузатой печке. Эд поставил «меркурий» позади патрульной машины с белым верхом, и мы выбрались наружу, тут же растеряв тепло автомобильного салона. Патрульный полицейский стоял у выкрашенного белой краской штакетного заборчика, огораживающего маленький домик. Воротник его форменной куртки был поднят, а из глаз и носа текло. Весь его вид красноречиво свидетельствовал о том холоде, который и мы тут же почувствовали.

Мы с Эдом подошли к патрульному, и он приветственно отсалютовал, а потом принялся хлопать руками в перчатках, стараясь согреться.

— Я ждал вас, сэр, — сказал он. — Мое имя Коннерли, это я приехал по вызову.

— Старший детектив Уиллис, — представился я. — А это — мой напарник, Эд Дейли.

— Приветик! — сказал Эд.

— Это Бог знает что, не так ли, сэр?

— Мне это дело не кажется очень уж из ряда вон выходящим, — вставил Эд. — Мальчик просто показывал трофей своего старшего брата. И «бах!» Его младший братишка мертв. Такое случается семь раз в неделю.

— Конечно, сэр, я только хотел сказать…

— Вся семья в доме? — спросил я.

— Только мать, сэр. Это осложняет положение, видите ли.

— И почему же? — уточнил я.

— Ну, сэр, она вдова. Трое сыновей. Старший убит на войне. Тот самый, что прислал домой «люгер». А теперь еще и это. Сэр, вы понимаете, что я хочу сказать.

— Естественно, — сказал я. — Давайте войдем в дом, пока я не превратился в сосульку.

Коннерли проводил нас до двери и постучал в нее. Эд посмотрел на меня украдкой, и я понял, что этот пикник на свежем воздухе радует его не больше, чем меня.

Дверь сразу же отворилась, и перед нами предстала женщина небольшого роста с быстрыми голубыми глазами. В молодости она, наверно, была красавицей, но это было очень давно, теперь ее красота бесследно исчезла, оставив взамен лишь иссушенную, морщинистую оболочку. Остались только глаза, которые свидетельствовали о том, что было когда-то. Глаза, затуманенные сдерживаемыми слезами.

— Это старый детектив Уиллис со своим напарником, миссис Оуэнс, — сказал Коннерли.

Миссис Оуэнс слегка кивнула и сильнее запахнулась в шаль от ветра, который проникал в открытую дверь.

— Можно нам войти, мэм? — спросил я.

Похоже, вдова тут же вспомнила о правилах приличия.

— Ну конечно же! — сказала она. — Пожалуйста, входите. Голос ее оказался значительно сильнее, чем можно было ожидать, и я подумал, что она не так уж и стара, как кажется на первый взгляд. Вдова, один сын которой убит на войне. Известия о смерти еще и не такое делают с людьми! Живые становятся страшнее мертвецов.

— Извините за беспокойство, — сказал я, чувствуя жуткую неловкость, как всегда в подобных ситуациях. — Тем не менее закон требует от нас проведения расследования, и…

— Все в порядке, мистер Уиллис. — Она быстро подошла к дивану и поправила салфеточки. — Присаживайтесь, пожалуйста.

— Спасибо.

Я уселся, и Эд сел справа от меня. Коннерли встал около батареи, заложив руки за спину.

Эд вытащил свой блокнот и деликатно откашлялся. Я принял это за сигнал к действиям и попросил:

— Не могли бы вы нам рассказать, что же здесь произошло? Ее нижняя губа задрожала, и я увидел, что у нее из глаз вот-вот покатятся слезы. Она закусила губу, нагнула голову, и когда снова подняла ее, ей удалось-таки их сдержать.

— Ну, я… я в действительности не знаю точно, как это произошло. Видите ли, я была в кухне, пекла пирог. Сегодня среда, а я обычно пеку пироги по средам. Мальчики… — Она запнулась и снова закусила губу. — Мальчики любят пироги, и я стараюсь печь хотя бы раз в неделю.

— Да, мэм.

— Я… я ставила пирог в духовку, когда услышала… какой-то шум на чердаке. Я знала, что мальчики там играют, и мне и в голову не пришло ничего такого.

— Как зовут мальчиков, миссис Оуэнс?

— Джеффри. Он мой старший. И… и…

— Да, мэм?

— Рональд, — выдохнула она и снова опустила голову. — Рональд — тот, который… Рональд…

— Был застрелен, верно?

Она не ответила. Она просто кивнула, и тут не сдерживаемые больше слезы потекли у нее из глаз. Потом она начала раскачиваться, крепко сцепив руки. Я встал, потому что был чертовски смущен, и принялся расхаживать по комнате. С пианино, стоящего справа, мне улыбались лица с четырех фотографий. Мужчина постарше, очевидно, был покойным мистером Оуэнсом. На второй был запечатлен молодой человек в армейской форме со значками скрещенных ружей на лацканах. С других фотографий улыбались два младших мальчика.

Миссис Оуэнс перестала плакать. Она высморкалась в маленький носовой платочек и подняла глаза.

— Который из них Джеффри? — спросил я.

— Светловолосый.

Я еще раз посмотрел на фото. Джеффри мне показался приятным мальчиком с милой улыбкой и со светлыми, как у матери, глазами.

— А он сейчас дома?

— Да. Он наверху, в своей комнате.

— Мне бы хотелось переговорить с ним.

— Хорошо.

— Но если вы не возражаете, я сначала взгляну на чердак. Похоже, она готова была отказаться, но потом кивнула:

— Конечно.

— Вам не стоит подниматься с нами, миссис Оуэнс, — сказал Эд. — Патрульный нас проводит.

— Спасибо, — отозвалась она.

Мы пошли вверх по лестнице за Коннерли, и он нам шепнул:

— Поняли, что я имел в виду? Господи, какое мерзкое дело!

— А что поделаешь! — философски заметил Эд. Чердак с оштукатуренными стенами и потолком был приспособлен под игровую. Игрушечная железная дорога занимала половину комнаты. В другой половине лежал, прикрытый простыней, юный Рональд Оуэнс. Я подошел, отогнул край простыни и посмотрел на мальчика. Он был очень похож на старшего, Джеффри, вот только волосы у него были темными. У него были такие же светлые глаза, хотя теперь они смотрели на меня ничего не видящим взглядом. Между глазами виднелось аккуратное отверстие, а все лицо превратилось в безобразную массу из смеси крови и пороха. Я снова закрыл его простыней.

— Где оружие? — спросил я у Коннерли.

— Здесь, сэр.

Он выудил из своего кармана аккуратно завернутый в носовой платок «люгер». Я развернул платок и принялся внимательно рассматривать немецкое оружие.

— Ты открывал его, Коннерли?

— Зачем же, сэр? Дежурному патрульному не положено…

— Да брось ты! — сказал я. — Если ты заглядывал в него, то только избавил меня от лишнего беспокойства. Коннерли засмущался:

— Да, сэр, я его открывал.

— Есть другие патроны?

— Нет, сэр.

— Даже в патроннике?

— Да.

— Значит, был всего один патрон. Это странно.

— А что в этом странного? — осведомился Эд.

— Просто у «люгера» патроны вставляются сразу в обойме, — объяснил я. — По восемь штук. Странно, что там был только один-единственный патрон.

Я пожал плечами, возвращая револьвер Коннерли.

— Давайте еще тут посмотрим.

Мы стали обыскивать чердак, сами не зная, что ищем. Думаю, я просто хотел отсрочить разговор с мальчиком, который застрелил собственного братишку.

— Связка книг, — сказал Эд.

— Да ну?

— Угу. Несколько альбомов для наклеивания вырезок. Из старых газет.

— Тут тоже есть кое-что, — вставил Коннерли.

— И что тут у тебя?

— Похоже на обойму с патронами, сэр.

— Да ну? Для «люгера»?

— Похоже, сэр.

Я подошел к тому месту, где стоял Коннерли, и взял с полки коробку. Патрульный не прикасался к ней. Коробка была покрыта тонким слоем пыли. В открытой коробке находилось две обоймы, и они тоже были покрыты тонким слоем пыли. Я вынул одну обойму и посчитал патроны. Восемь. Во второй обойме их было семь.

— В этой только семь, — сказал я.

— Ага, — подтвердил Коннерли. — Вот откуда был взят тот самый патрон, точно.

— Один из этих альбомов посвящен старшему брату, — сказал Эд, сидя на корточках.

— Какой еще альбом? — не понял я.

— С вырезками, Арт. Все о солдате. Он был настоящим героем.

— Неужели?

— Масса подробностей о его смерти. Милая коллекция.

— Что-нибудь еще, Эд?

— Еще несколько неподклеенных газетных вырезок. Ничего особенного… Однако!

— Ну, что еще?

— Черт, это довольно странно! — сказал Эд.

— Что? В чем дело-то?

Он поднялся и подошел ко мне, протягивая вырезку.

— Вот посмотри-ка, Арт!

Это была статья, вырезанная ножницами из одной бульварной газеты. Рассказ о мальчике и девочке, которые играли на заднем дворе с военным сувениром — кольтом 45-го калибра. Сорок пятый выстрелил, снеся девочке половину головы. Там была фотография мальчика в слезах и душераздирающая история о фатальном несчастном случае.

— Какое совпадение! А, Арт?

— Угу, — подтвердил я, — совпадение! — Я вернул коробку с обоймами на полку. — Полагаю, пора поговорить с мальчиком.

Мы спустились с чердака, а Коннерли прошептал что-то о том, что бывают в жизни совпадения. Он позвал миссис Оуэнс. Та пришла и проводила меня в комнату сына на втором этаже дома.

Она легонько постучалась в дверь и тихо позвала:

— Джеффри?

Я услышал рыдания за дверью, а потом мальчик сквозь слезы ответил:

— Да!

— Тут джентльмены хотят с тобой поговорить. Рыдания прекратились, и я услышал шлепанье босых ног по полу. Дверь открыл Джеффри, вытирая слезы с лица. Он был худее, чем на фотографии, с ярко-голубыми глазами и узкими губами. Взлохмаченные волосы падали на лоб, а под глазами и на щеках остались дорожки от слез.

— Вы полицейские, верно? — спросил он.

— Да, сынок.

— Мы просто хотим задать тебе несколько вопросов, — сказал Эд.

— Входите.

Мы вошли в комнату. В ней стояло две кровати, по одной с каждой стороны от большого окна. Шкаф только один, и я подумал, что мальчики делили его между собой. Игрушки были аккуратно сложены в картонную коробку в углу. Стены украшали школьные награды и несколько вымпелов колледжа, а с потолка свисала модель самолета.

Миссис Оуэнс хотела было войти в комнату, но Эд вежливо попросил:

— Не могли бы мы переговорить с ним наедине? Она прижала руку ко рту и невнятно сказала:

— О да. Да, конечно.

Джеффри подошел к своей кровати и уселся на нее, подобрав под себя одну ногу. Он уставился в окно, словно игнорируя нас.

— Не хочешь рассказать, как это случилось, сынок?

— Это был несчастный случай, — сказал он. — Я не хотел, честно.

— Мы знаем, — сказал Эд. — Мы просто хотим выяснить, как это произошло.

— Ну, мы были наверху, играли в железную дорогу, а потом нам надоело. Мы начали баловаться, и тогда я нашел «люгер» Перри. Перри — это мой другой брат, убитый на войне. Я нашел «люгер» Перри, и мы начали с ним баловаться.

— Ты в первый раз увидел оружие, сынок?

— Нет-нет! — Он повернулся к нам лицом. — Перри давно прислал его домой. Еще до того, как его убили.

— Понятно. Продолжай, сынок.

— Ну, потом мы нашли патроны в коробке. Я…

— Значит, ты не знал, где они?

— Нет. — Джеффри снова посмотрел на меня. — Нет, мы нашли их только сегодня.

— А ты знал, где был револьвер?

— Ну… да.

— А ты сказал, что ты его нашел. Разве ты оговорился, сынок?

— Ну, я знал, что он где-то на чердаке, потому что мама его туда положила. Но где точно, я не знал, пока не нашел его сегодня.

— Ага, понятно. Продолжай, пожалуйста. Эд бросил на меня удивленный взгляд, но потом сосредоточил свое внимание на мальчике.

— Мы нашли патроны, я взял один из обоймы, просто поиграть. Я засунул его в револьвер, но тут он выстрелил и… и… Ронни… Ронни…

Малыш отвернулся, а потом упал лицом в подушку.

— Я не хотел! Я не хотел этого, честно! Честно! Револьвер сам выстрелил. Я не знал, что он выстрелит. Если бы я только знал! Я любил своего брата. Я любил его. Теперь мы с мамой остались одни, только вдвоем. Я не хотел, чтобы это случилось! Не хотел! Не хотел!

— Конечно, сынок, — сказал я, подошел к кровати и сел рядом с мальчиком. — Ты сильно любил своего братишку. У меня и у самого есть брат.

Эд снова бросил на меня удивленный взгляд, но я в это время похлопывал мальчика по плечу.

— Да, — всхлипнул Джеффри. — Я его любил. И Перри я тоже любил, но его убили. А теперь, а теперь… это! Теперь мы с мамой остались одни. Все нас оставили. Отец, и Перри, и… и… Ронни. Мы теперь совсем одни. — Он принялся реветь снова. — Это я во всем виноват. Если бы мне не захотелось поиграть с этим старым револьвером…

— Ты не виноват, — сказал я. — Произошел несчастный случай. Такое случается. Никто не сможет тебя обвинить в этом.

Он постепенно прекратил лить слезы и, в конце концов, снова уселся на кровати.

— Вы же понимаете, что я не виноват, верно? — печально спросил он.

— Да, — ответил я, — мы понимаем.

Он попробовал улыбнуться, но безуспешно.

— Это был несчастный случай, — повторил он.

— Конечно, — подтвердил я, поднялся с кровати и сказал:

— Пошли, Эд. Тут нам больше нечего делать.

У двери я оглянулся и еще раз посмотрел на Джеффри. Казалось, он почувствовал огромное облегчение и улыбнулся, когда я подмигнул ему. Когда мы выходили, улыбка все еще была на его лице.

* * *

В «меркурии» было холодно, несмотря на то, что печка работала вовсю. Мы долго ехали в молчании, но Эд, в конце концов, не выдержал:

— Ладно, выкладывай, зачем ты так?

— Что зачем?

— Во-первых, вся эта чепуха о брате. Ты же прекрасно знаешь, черт тебя подери, что ты — единственный, никчемный, испорченный ребенок!

— Конечно, — сказал я. — Просто я хотел услышать из его уст, как сильно он любил своих братьев.

— А во-вторых, какого дьявола ты подвергал малыша перекрестному допросу? Господи помилуй, ему и без тебя досталось!

— Просто мне любопытно было выяснить кое-что, — ответил я. — Только и всего.

— Что еще?

— Во-первых, альбом с вырезками о его старшем брате. Все эти его фотографии и рассказы о его смерти. Почти как собрание критических статей о пьесе или о книге.

— О чем это ты, черт побери?

— Ни о чем! Но эта статья о том, как маленький мальчик случайно убил свою сестренку… Как ты думаешь, почему ребенок хранил такую вырезку?

— Черт, — буркнул Эд. — Ты же знаешь, какие дети. Возможно, она ему просто приглянулась, только и всего.

— Возможно. Может быть, обоймы от «люгера» ему тоже приглянулись.

— Что ты имеешь в виду?

— Мальчишка сказал, что нашел обоймы в первый раз сегодня. Сказал, что вынул патрон из одной обоймы и затолкал его в револьвер. Скажи мне, как ему удалось взять из покрытой пылью коробки патрон, не оставив следов?

— Ну, он…

— Он его не брал — вот ответ. Он взял патрон из обоймы уже давно, Эд. Достаточно давно, чтобы и коробка, и обоймы успели покрыться новым слоем пыли. Это был не минутный порыв. Нет, сэр, вовсе нет.

— Эй, — до Эда вдруг дошло, — к чему, черт тебя подери, ты клонишь? Хочешь сказать, малыш сделал это намеренно? Думаешь, что он и в самом деле совершил убийство собственного брата? Убил его намеренно?

— Они теперь с мамой остались одни, Эд. Только вдвоем. Отца больше нет, нет старшего брата, а теперь нет и младшего братишки. — Я покачал головой и уставился на пар от своего дыхания, туманивший ветровое стекло. — Но попробуй только передать это дело судье, — добавил я. — Попробуй отнести эти домыслы судье, и посмотрим, как быстро он вышвырнет тебя из здания суда.

Больше я ничего не сказал. Пока мы ехали в участок, было чертовски холодно. Просто чертовски холодно.

Твоя очередь!

Парень, сидящий напротив, был врагом.

Парня, сидящего напротив, звали Тиго, и на нем был зеленый шелковый пиджак с оранжевой полосой на рукавах. Этот пиджак говорил Дейву, что Тиго враг. Пиджак же просто кричал: “Враг!Враг!"

– Хорошая штука, – сказал Тиго, указывая на револьвер на столе. – Она стоит почти сорок пять баксов, если покупать в магазине.

Револьвер, лежащий на столе, был “смит-и-вессон” 38-го калибра, полицейский “спешиал”.

Он лежал прямо посредине стола, его укороченный двухдюймовый ствол вносил резкий диссонанс в грацию несущего смерть оружия. Рукоятка револьвера была из орехового дерева, а начищенный ствол отливал синевой. Рядом с револьвером лежало три патрона 38-го калибра.

Дейв бросил на револьвер равнодушный взгляд. Он нервничал и был полон дурных предчувствий, но старался сохранять спокойное выражение лица. Он не мог показывать Тиго свои чувства. Тиго был врагом, и поэтому Дейв нацепил на лицо маску, специально предназначенную для врагов, поднял одну бровь и сказал:

– Я этого барахла видел-перевидел. В этом нет ничего особенного.

– Если не считать того, что мы должны будем с ним делать, – заметил Тиго.

Тиго разглядывал его своими большими карими глазами. Глаза у него были с поволокой. Он довольно привлекательный, этот Тиго, с густыми черными волосами. Возможно, нос у него слишком длинный, но рот и подбородок очень неплохи. Обычно о парне судят по рту и подбородку. Тиго не был виноват в этом скандале между двумя бандами. В этом Дейв был совершенно уверен.

– Почему бы нам не начать? – спросил Дейв. Он облизнул губы и посмотрел на Тиго.

– Пойми, – сказал Тиго, – я против тебя ничего не имею.

– Понимаю.

– Так постановили ребята. Именно так мы должны разрешить наши недоразумения. Без большой уличной драки, сечешь? Но я хочу, чтобы ты понял, я знать тебя не знаю – разве только то, что ты носишь синий с золотом пиджак, так или нет?

– А ты – зеленый с оранжевым, – сказал Дейв, – и этого мне достаточно.

– Конечно, я пытаюсь сказать, что…

– Мы что же, будем сидеть тут и разговаривать всю ночь или начнем вращать эту штуку? – поинтересовался Дейв.

– Я хотел сказать, – продолжал Тиго, – так получилось, что выбрали именно меня, понимаешь? Чтобы уладить дела между нашими группами. Вы должны признать, что ваши парни не должны были приходить на нашу территорию вчера ночью.

– Я не собираюсь ничего признавать, – безразлично сказал Дейв.

– Ну, во всяком случае, это они подняли пальбу в мелочной лавке. Это не правильно. Считалось, что между нами перемирие.

– Ладно, ладно, – сказал Дейв.

– Поэтому.., поэтому мы и решили уладить дело именно таким образом. То есть я хочу сказать, выбрали одного из наших и одного из ваших. Все по чести, по совести. Безо всяких уличных разборок и не втягивая полицию.

– Давай начнем, – сказал Дейв.

– Я только хочу сказать, я никогда прежде не видел тебя на улице. Поэтому между нами нет ничего личного. И не важно, как дело обернется…

– Я тоже тебя не видел, – сказал Дейв. Тиго уставился на него пристальным взглядом.

– Это потому, что ты здесь новичок. Ты вообще откуда?

– Мои старики приехали из Бронкса.

– У тебя большая семья?

– Сестра, два брата, и все.

– Угу. А у меня только одна сестренка. Тиго пожал плечами.

– Ну, – вздохнул он, – значит, так. – Он снова вздохнул. – Начнем, что ли?

– Тебя жду, – сказал Дейв.

Тиго поднял револьвер, потом взял один патрон со стола. Он открыл барабан, вставил патрон в цилиндр, потом защелкнул его и повернул.

– Она все кружилась и кружилась… – как бы пропел он и сказал:

– В барабане шесть патронных гнезд и сейчас только один патрон. Вероятность один к пяти, что патрон окажется в положении выстрела, когда барабан остановится. Сечешь?

– Усек.

– Я буду первым, – вызвался Тиго.

Дейв бросил на него подозрительный взгляд:

– Почему?

– Ты хочешь быть первым?

– Не знаю.

– Я же делаю тебе одолжение, – ухмыльнулся Тиго. – Я могу с первой же попытки разнести себе башку.

– А почему это ты делаешь мне одолжение? – заупрямился Дейв.

Тиго пожал плечами:

– Какая разница, черт возьми?!

Он в последний раз повернул барабан.

– Эту игру придумали русские, знаешь? – спросил Дейв.

– Угу.

– Я всегда говорил, что они сумасшедшие мерзавцы.

– Угу. Я тоже всегда…

Тиго вдруг замолчал. Барабан остановил свое вращение. Тиго сделал глубокий вдох, приставил дуло тридцать восьмого себе к виску и нажал на спусковой крючок.

Собачка щелкнула и зацепила пустое гнездо патронника.

– Ну, это было просто, так или нет? – спросил он и бросил револьвер через стол. – Твоя очередь, Дейв!

Дейв протянул руку к револьверу. В подвальном помещении было холодно, но его сейчас прошиб пот. Он подтянул револьвер к себе поближе, потом оставил его лежать на столе, пока вытирал вспотевшие ладони о брюки. Он взял оружие и уставился на него.

– Аккуратная штучка, – сказал Тиго. – Люблю красивые вещицы.

– Ага, я тоже, – согласился с ним Дейв. – Хороший револьвер или нет, можно сказать только по ощущению в руке. Тиго удивился:

– Точно так я и сказал вчера одному парню, а он подумал, что я спятил.

– Многие парни ничего не понимают в оружии, – сказал Дейв, пожав плечами.

– Я вот думаю, – начал Тиго, – когда стану взрослым, знаешь, я пойду в армию. Мне нравится иметь дело с оружием.

– Я тоже об этом подумываю. Я бы пошел в армию прямо сейчас, да моя старуха не дает разрешения. Требуется ее согласие и подпись.

– Угу, все матери одинаковые, – сказал Тиго улыбаясь. – Твоя старуха родом отсюда или с острова?

– С острова, – ответил Дейв.

– Угу, значит, ты знаешь много всяких старинных обычаев.

– Лучше я воспользуюсь своей очередью, – сказал Дейв.

– Угу, – согласился Тиго.

Дейв повернул барабан ладонью левой руки. Барабан долго вращался, а потом остановился. Дейв медленно поднес револьвер к голове. Ему хотелось закрыть глаза, но он не осмелился. Тиго, враг, не спускал с него глаз. Он вернул Тиго пристальный взгляд, а потом потянул за крючок.

Его сердце пропустило удар, а затем сквозь рев своей крови в ушах он услышал пустой щелчок. Он поспешно положил револьвер на стол.

– Пот прошибает, так или нет? – заметил Тиго. Дейв кивнул, но ничего не сказал. Он наблюдал за Тиго. Тиго смотрел на револьвер.

– Теперь моя очередь, верно? – сказал он, сделал глубокий вдох, а потом взял тридцать восьмой. – Ну, – пожал он плечами. Повернул барабан, подождал, когда он остановится, а потом приставил револьвер к голове. – Бах! – сказал он и нажал на спусковой крючок.

И опять собачка щелкнула, зацепив пустое гнездо патронника. Тиго с шумом выдохнул и положил оружие.

– На этот раз я думал, смерти не миновать, – сказал он.

– Я даже слышал арфы ангелов, – сказал Дейв.

– Знаешь, а это хороший способ похудеть.

Он нервно засмеялся, а потом даже расхохотался, увидев, что Дейв тоже смеется.

– Разве не так? Так можно потерять сразу фунтов десять.

– Моя старуха величиной с бочку, – сказал Дейв смеясь, – ей стоило бы воспользоваться такой диетой.

Он посмеялся собственной шутке, довольный, что Тиго тоже оценил ее.

– Вся беда в том, – сказал Тиго, – видишь на улице хорошенькую девчонку, просто с ума сходишь, так или нет? А потом, когда она повзрослеет и достигнет возраста наших стариков, то станет просто толстухой. – Он покачал головой.

– У тебя есть подружка? – спросил Дейв.

– Угу, есть одна.

– Как ее зовут?

– Да ты ее не знаешь!

– А может, знаю, – настаивал Дейв.

– Ее зовут Хуана. – Тиго пристально посмотрел на него. – Ростом около пяти фунтов двух дюймов, с большими карими глазами…

– Думаю, я ее знаю, – сказал Дейв и в подтверждение своих слов кивнул. – Точно, я ее знаю.

– Она хорошенькая, так или нет? – спросил Тиго.

Он наклонился вперед, словно ответ Дейва был для него очень важен.

– Ага, очень хорошенькая, – сказал Дейв.

– Ребята подшучивают надо мной из-за нее. Знаешь, все, кто.., ну, ты понимаешь, они ничего не смыслят в таких, как Хуана.

– У меня тоже есть девчонка, – признался Дейв.

– Да ну? Эй, может, мы когда-нибудь… Тиго заставил себя замолчать. Он посмотрел на револьвер, и его внезапный энтузиазм, похоже, сразу же испарился.

– Твоя очередь, – сказал он.

– Да пустяки! – отозвался Дейв.

Он повернул барабан, задержал дыхание, а потом потянул за крючок.

Пустой щелчок громко прозвучал в тишине подвального помещения.

– Класс! – произнес Дейв.

– Нам здорово везет пока, так или нет? – сказал Тиго.

– Пока.

– Стоит увеличить вероятность. Ребятам не понравится, если… Он снова заставил себя замолчать, а потом протянул руку к одному из патронов на столе. Он опять открыл барабан, вставил второй патрон в гнездо.

– Теперь у нас тут два патрона, – сказал он. – Два патрона, шесть гнезд. Это значит, четыре к двум, делим, получается – один к двум. – Он помолчал. – Теперь ты согласен?

– Мы тут именно для этого, верно?

– Конечно.

– Тогда порядок.

– Давай, – сказал Тиго, кивая. – А ты храбрый, Дейв.

– Тебе тоже храбрости не занимать, – галантно сказал Дейв. – Твоя очередь.

Тиго поднял револьвер. Он начал безразлично поворачивать барабан.

– Ты живешь в соседнем доме, верно? – спросил Дейв – Угу.

Тиго продолжал поворачивать барабан, который вращался с тихим жужжанием.

– Я думаю, поэтому-то так получилось, что наши пути не пересеклись. К тому же я тут новенький.

– Угу, ну, ты сам знаешь, попадаешь в определенную компанию. Так всегда бывает.

– Тебе нравятся парни из твоей компании? – спросил Дейв, удивляясь про себя, с чего это он задает такие глупые вопросы, одновременно прислушиваясь к жужжанию вращающегося барабана.

– Они нормальные, – пожал плечами Тиго. – Они не особенно настаивали, но эта компания в моем районе… Что поделаешь, так или нет?

Он отпустил барабан. Барабан прекратил вращаться. Он приставил револьвер к голове.

– Погоди! – не выдержал Дейв.

– В чем дело? – недоуменно спросил Тиго.

– Ни в чем! Просто я хочу сказать.., то есть… – Дейв нахмурился. – Я тоже не слишком люблю ребят из своей компании.

Тиго понимающе кивнул. На мгновение их взгляды встретились. Потом Тиго пожал плечами и нажал на спусковой крючок.

И тогда пустой щелчок разорвал тишину подвала.

– Увы, – сказал Тиго.

– Желаю тебе в другой раз повторить это слово.

Тиго подтолкнул револьвер по столу.

Дейв на мгновение заколебался. Ему совсем не хотелось брать револьвер в руки. Он почему-то был уверен, что на этот раз собачка заденет патрон. Он был уверен, что на этот раз оружие сработает.

– Иногда я думаю, что я не такой, как все, – сказал он Тиго, удивившись, что его мысли наконец-то облеклись в слова.

– У меня тоже иногда возникает такое же чувство, – признался Тиго.

– Я этого никогда никому не рассказывал, – сказал Дейв. – Мои ребята будут смеяться надо мной, если я им это скажу.

– Некоторыми мыслями не стоит делиться. В этом мире нельзя доверять никому.

– Но должен же быть кто-то, кому ты можешь доверять! – возразил Дейв. – Черт, моим старикам ничего нельзя рассказывать. Они просто не поймут.

Тиго рассмеялся.

– Старая история!. Но так уж устроен мир. Что тут поделаешь?

– Ага. Но все равно, иногда я думаю, что я не такой, как все.

– Конечно, конечно, – подхватил Тиго. – И не только это. Как иногда.., ну, разве тебя не удивляет, что тебе приходится задевать какого-нибудь парня на улице. Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать? Что тебе до того парня? Зачем ты его бьешь? Потому что он отбил у кого-то девчонку? – Тиго покачал головой. – Иногда все так сложно, так или нет?

– Ага, но… – Дейв снова нахмурился. – Нужно же с кем-то водиться? У меня своя компания, у тебя – своя.

– Конечно, конечно. Нет вопросов. И снова их глаза встретились.

– Ну, так получается, – Дейв поднял револьвер, – это просто…

Он покачал головой, а потом повернул барабан. Барабан закрутился, а потом остановился. Он внимательно смотрел на револьвер, размышляя, выстрелит ли один из патронов, когда он нажмет на спусковой крючок.

И он нажал.

Раздался щелчок.

– Я думал, ты никогда не нажмешь, – сказал Тиго.

– Я и сам так думал.

– Смелости у тебя не отнять, Дейв, – сказал Тиго. Он посмотрел на револьвер. Взял его и раскрыл барабан.

– Что ты делаешь? – удивился Дейв.

– Вставляю еще один патрон, – сказал Тиго. – Шесть гнезд, три патрона. Равный счет, так или нет? Согласен?

– А ты?

– Ребята сказали… – Тиго замолчал. – Угу, я согласен, – добавил он на удивление тихо.

– Твоя очередь, ты знаешь?

– Знаю.

Дейв смотрел, как Тиго берет оружие.

– Ты когда-нибудь катался на лодке по озеру? Тиго посмотрел на него через стол широко раскрытыми глазами.

– Один раз, – ответил он, – мы катались с Хуаной.

– И как это тебе? То есть я хочу сказать, понравилось?

– Угу. Здорово! А ты что, ни разу не катался?

– Не-а! – признался Дейв.

– Эй, это стоит попробовать! – возбужденно сказал Тиго. – Тебе тоже понравится. Попробуй!

– Ага. Я думал, может, в следующее воскресенье. Я бы… – Он не закончил предложение.

– Моя очередь! – устало сказал Тиго. Он повернул барабан. – Уходит из жизни хороший человек, – сказал он, приставил револьвер к голове и нажал на спусковой крючок.

Раздался щелчок.

Дейв нервно улыбнулся.

– Нет отдыха усталым, – заметил он. – Но у Христа все же есть сердце. Не думаю, что мне удастся миновать своей участи.

– Конечно же минуешь, – заверил его Тиго. – Послушай, чего тут бояться?

Он подтолкнул револьвер по столу к Дейву.

– Мы так будем развлекаться всю ночь? – осведомился тот.

– Они сказали.., ну, ты сам знаешь…

– Ну, это совсем неплохо. Черт, я хотел сказать, что, если бы не это, у нас не было бы шанса поговорить, так или нет? – И Дейв слабо ухмыльнулся.

– Угу, – согласился Тиго, и его физиономия расплылась в широкой улыбке. – Это совсем неплохо, а?

– Да. Ну, ты знаешь, наши ребята, разве с ними договоришься?

Он взял револьвер.

– Мы могли бы… – начал было Тиго.

– Что?

– Мы могли бы сказать, ну, что мы.., ну, что мы все время стреляли, но ничего не произошло, поэтому и… – Тиго пожал плечами. – Черт возьми! Не можем же мы сидеть тут всю ночь, так или нет?

– Не знаю.

– Пусть это будет последний раз. Слушай, им это может не понравиться, и они могут бросить жребий, так или нет?

– Я тоже думаю, что им это не понравится. Ведь мы хотели уладить это дело между нашими группами.

– Да пропади они пропадом! – возмущенно сказал Тиго. – Разве мы не можем сами выбирать… – Он никак не мог найти подходящего слова. Когда подобрал, то сказал его тихо, не спуская глаз с лица Дейва:

– Друзей?

– Конечно можем, – в отчаянии сказал Дейв. – Можем, конечно! Почему же нет?

– Последний раз, – подытожил Тиго. – Давай, в последний раз, твоя очередь!

– Понято, – сказал Дейв. – Эй, знаешь, я рад, что у них возникла эта идея. Знаешь? Я действительно рад! – Он повернул барабан. – Послушай, хочешь поехать на озеро в следующее воскресенье? Я хочу сказать, возьмем своих девчонок, а? Мы можем взять две лодки. Или одну, если ты захочешь.

– Угу, возьмем одну, – сказал Тиго. – Эй, твоей девчонке понравится Хуана. Серьезно. Она – шикарная девчонка.

Барабан прекратил вращаться. Дейв поспешно приставил револьвер к голове.

– Тогда до воскресенья, – сказал он и улыбнулся Тиго, а тот улыбнулся ему в ответ.

И тогда Дейв потянул за спусковой крючок.

В подвале прогремел выстрел. Пуля снесла Дейву половину головы, размозжив все лицо. Тихий вскрик вырвался из горла Тиго, а шок острым ножом резанул его по глазам.

Он уронил голову на стол и заплакал.

1

Искаж, англ.: Энд стей аут. — И больше не появляйся здесь.

2

Хастлер — от hastier (англ.) — человек, зарабатывающий деньги, делая ставки на победителя азартной игры или спортивного состязания. Обычно считается незаконным видом заработка.

3

Продолговатый мозг (лат.).

4

Черный день — соответствует в англ яз, выражению «дождливый день». (Примеч. перев.)

5

Му-му — просторное платье свободного покроя, которые носят женщины, преимущественно на Гавайях

6

Миньян («счет») — десять взрослых евреев. Некоторые молитвы в синагоге можно читать только в присутствии миньяна (древнеевр.).

7

Еврей (иврит).

8

Талис — «плащ» — четырехугольное одеяние (обычно шерстяное) с кистями по углам, надеваемое во время совершения молитв.

9

Сидур — книга, в которой собраны различные молитвы.

10

Шабат — здесь: субботние молитвы (иврит)

11

Mитcвa — заповедь, здесь: в смысле «послан Богом» (иврит)

12

Хазан — человек, ведущий общественную молитву (иврит).

13

Тора — древнееврейское название Пятикнижия — первых пяти книг Библии (Бытие, Исход, Левит, Числа, Второзаконие)

14

Бирок — благословение, здесь: обряд благословения (иврит).

15

Лехаим — за жизнь (иврит).

16

Хошевер гаст — уважаемый гость (иврит)

17

Джеки — набор маленьких металлических предметов, на которых изображены шесть точек, используемые в игре — джеки.

18

Игра слов: Нэнни (англ. Nanny) – женское имя, nanny – нянюшка.

19

Синг-Синг – известная тюрьма штата Нью-Йорк.

20

Стардест (англ. stardust) – звездная пыль. Стелла в переводе с итальянского – звезда.

21

Зло – evil (англ.), жить – live (англ.).

22

Ринопластика – пластическая хирургия носа.

23

Блэк-джек – игра в очко.

24

Понимаешь? (ит.)

25

Томбс – городская тюрьма в Нью-Йорке.

26

Шекспир У. «Ромео и Джульетта».

27

Дятел – стукач, доносчик.

28

Пенсакола — город в штате Флорида, США.

29

Спинет – музыкальный инструмент.

30

Комси комса – карточная игра (от фр. comme ci comme ca – “так себе”).

*

Папочка! (англ.)

Content

Эд Макбейн
Дети джунглей

Голова лошади

Глава 1 ДЖОБОУН

Глава 2 КРЮГЕР

Глава 3 МЕРИЛИ

Глава 4 КОЛЛАХЭН

Глава 5 МАК-РЭДИ

Глава 6 К.

Глава 7 МЕЛАНИ

Глава 8 БОЦЦАРИС

Глава 9 СОЛОМОН

Глава 10 МОНА ГЕРЛ

Глава 11 РОЛЛО

Глава 12 ЛАДРО

Глава 13 МЕЛИССА

Глава 14 ИРЭН

Маленький плут и няня

Глава 1 БЕННИ НЭПКИНС

Глава 2 ГАНУК

Глава 3 ЛЮТЕР

Глава 4 КОРСИКАНСКИЕ БРАТЬЯ

Глава 5 КОСОЙ

Глава 6 НЮХАЛКА

Глава 7 ГАРБУГЛИ

Глава 8 БОЦЦАРИС

Глава 9 АЗЗЕККА

Глава 10 ПРИДУРОК

Глава 11 ДОМИНИК ПО ПРОЗВИЩУ ГУРУ

Глава 12 ФРЕДДИ

Глава 13 БЛУМИНГДЕЙЛС

Глава 14 СИЛЬВЕР ФОКС

Глава 15 НОНАКА

Глава 16 МАЛЕНЬКИЙ ЛЬЮИС

Глава 17 АРТУР

Дети джунглей Сборник рассказов

Первое обвинение

Порочный круг

«Маленькое» убийство

В любое время могу бросить

Преследователь

Сломать стену

Козел отпущения

Посмотреть, как он умрет

Дети джунглей

Эпидемия

Дитя-убийца

Твоя очередь!

1