Сэйте Мацумото

Стена глаз

Стена глаз

ЗАЛ ОЖИДАНИЯ НА СТАНЦИИ ТОКИО

1

Было уже начало седьмого, а начальник отдела всё не возвращался на своё место. С час назад он отправился в кабинет управляющего, который в то же время возглавлял и производственный отдел. Кабинет его располагался в другом помещении.

За окном смеркалось. Закатное небо казалось удивительно чистым. В комнате стало темно, и включили свет. Человек десять сотрудников сидели за столами над раскрытыми бухгалтерскими книгами. Но никто уже не работал. В пять часов рабочий день кончился. В других отделах осталось всего несколько человек. Только в бухгалтерии горели лампы, и все продолжали оставаться на местах. На лицах нельзя уже было прочесть ничего, кроме желания отдохнуть.

Заместитель начальника отдела Хакидзаки Тацуо решил, что начальник может ещё задержаться, и, обращаясь к сотрудникам, сказал:

— Начальник, видимо, запаздывает. Так что можно заканчивать.

Все оживились, будто только этого и ждали, и стали собираться. Один за другим сотрудники выключали свои настольные лампы, покидали помещение и выходили на улицу, уже залитую вечерними огнями.

— Хакидзаки-сан, а вы ещё не уходите? — спросил кто-то.

— Нет, я ещё немножко поработаю, — ответил Тацуо.

Сигаретный дым клубился над его единственной непогашенной лампой.

Тацуо представлял себе, чем занят начальник. Завтра наступал срок платежа по векселю на крупную сумму. Это совпало с днём зарплаты. При сопоставлении завтрашних платежей с денежным вкладом фирмы в банке выяснилось, что не хватает около шестидесяти миллионов иен. Вексель требовал неуклонной оплаты, но зарплату тоже нельзя было задержать. На электротехнической фирме «Сёва дэнгё сэйсакудзё», включая завод и филиалы, работало пять тысяч человек. Задержка зарплаты хотя бы на один день вызовет недовольство профсоюза.

Начальник бухгалтерии Сэкино Токуитиро со вчерашнего дня почти не появлялся на своём месте. В конце месяца ожидались денежные поступления, и он хлопотал о том, как бы раздобыть резервный фонд. Разговоры о сделках подобного рода начальник отдела никогда не вёл со своего телефона. Ему претило, что это могли услышать сотрудники других отделов. Да и в своём отделе он не посвящал в такие дела даже Тацуо, своего заместителя. Пользовался он только телефоном в кабинете управляющего и советовался тоже только с ним.

Такие истории случались и прежде, но на этот раз банк, видимо, заартачился. Банк, с которым фирма имела дело, уже одолжил ей сто миллионов иен и теперь, похоже, колебался. Поэтому начальник отдела изыскивал другие возможности и никак не мог усидеть на месте. Тацуо это понимал.

Но сегодняшняя задержка в кабинете управляющего означала наверняка, что переговоры проходят не гладко. Можно было представить себе, что чувствовали начальник бухгалтерии и управляющий в преддверии завтрашнего дня.

«Да, начальнику бухгалтерии тоже не сладко!» — подумал Тацуо. Он представил себе, как отчаянно мечется сейчас его добродушный шеф. И Хакидзаки не мог позволить себе уйти домой, не дождавшись его возвращения.

На улице стало темно. В окнах отражались неоновые огни реклам. Тацуо посмотрел на настенные часы. Было десять минут восьмого. Когда Тацуо закурил новую сигарету, наконец послышались шаги. Начальник Сэкино вернулся на место.

— А, Хакидзаки-кун![1] Ты ещё здесь? — воскликнул он, увидев одинокую фигуру Тацуо. — Извини меня. Ну, отправляйся домой, — сказал начальник, суетливо убирая со стола бумаги.

— Уладилось? — спросил Тацуо. Вопрос этот имел скрытый смысл.

— Угу. — Сэкино коротко кивнул.

Довольно энергичный ответ. «Значит, удалось», — подумал Тацуо. Начальник, повернувшись к нему тощей спиной, взял из-за ширмы демисезонное пальто и надел его. Затем, похоже что-то надумав, обернулся к Тацуо и спросил:

— Хакидзаки-кун, ты занят сегодня вечером?

— Нет, ничем особенным, — ответил тот.

— Твой дом ведь находится в Асагая?

— Да.

— Значит, туда удобно добираться по железнодорожной ветке Тюосэн. У меня после восьми свидание с одним человеком на станции Токио, ты меня не проводишь?

— Хорошо, — ответил Тацуо.

Всё равно уже поздно. Он согласился, чтобы как-то отвлечь начальника от его забот. Вдвоём они вышли из здания, где теперь оставалась только охрана. Управляющий, видимо, уже уехал — машины у подъезда не было.

Кабачок, который они обычно посещали, помещался на Западной Гиндзе, ближе к Земляному мосту, на ближайшем от фирмы перекрёстке, — удобно.

В тесном заведении было полно народу.

— Как я вам признательна! — возникло в клубах табачного дыма улыбающееся лицо хозяйки.

Она проводила гостей и усадила их за столик в уголке зала. Тацуо заказал себе и начальнику по порции виски с содовой. Ему хотелось поздравить начальника.

— Вот и хорошо, — тихо сказал он.

— Пожалуй.

Взгляд начальника стал чуть озабоченным. Впрочем, он тут же устремил его на желтоватую жидкость в стакане. «Смотри-ка», — подумал Тацуо, заметив это. Чувствовалось, что начальник как-то напряжён. Он явно ожидал чего-то, что беспокоило его. Тацуо подумал, что это наверняка встреча с тем человеком на станции Токио. Нетрудно было предположить, что она связана с предстоящими денежными операциями. Ситуация была совсем непростой.

Тацуо стал заместителем в прошлом году, и лет ему было всего двадцать девять. Продвинулся он быстро, так что все завидовали. Чтобы это чувство не переросло в антипатию, Тацуо старался держаться скромно. Конечно, находились охотники поговорить по углам, но фактически он не пользовался ничьим покровительством, если не считать того, что о нём высоко отзывался управляющий.

Круглолицая, с двойным подбородком хозяйка подошла к ним, улыбаясь во весь рот.

— Что-то вы стеснительно себя чувствуете! Это я виновата…

Тацуо начал болтать с хозяйкой и, воспользовавшись случаем, попытался втянуть в разговор начальника. Тот время от времени растягивал рот в улыбке, но так и не мог полностью расслабиться. Он постоянно посматривал на часы.

Пахло весной. На вечерней Гиндзе было полно народу.

— Порядком потеплело, — сказал Тацуо, надеясь болтовнёй как-то развлечь шефа, но тот ничего не ответил и молча уселся в такси.

За окном машины поплыли огни оживлённых кварталов. Огни мерцали на лице начальника. Засунув обе руки в карманы пальто, он сидел неподвижно, глядя вперёд через ветровое стекло. За окном скользили мимо тёмные громады домов делового центра Токио — Маруноути.

«Да, работа у начальника не подарок», — подумал Тацуо.

Он закурил сигарету.

— Вы сегодня поздно вернётесь домой?

— Похоже на то, — тихо ответил начальник. В его голосе чувствовалась какая-то неопределённость.

— Давно я у вас не показывался, — снова сказал Тацуо.

— Приходи как-нибудь Жена тоже ждёт тебя, — ответил начальник. По дороге от Гиндзы до станции Токио больше они не успели перемолвиться. Как ни хотелось Тацуо поднять настроение шефа, ничего из этого не вышло.

Машина подъехала к станции Токио. Начальник вылез первым и вошёл в здание вокзала. Вокруг сновали пассажиры, царила обычная станционная толчея. Он повернул налево. Через стеклянную дверь струился наружу яркий свет. Это был зал ожидания для пассажиров первого и второго класса.

Начальник открыл дверь и обернулся к Тацуо:

— Здесь у меня назначена встреча…

— Ну, прощайте, — сказал Тацуо.

— Да, — сказал начальник и обвёл помещение взглядом. — Видимо, ещё не пришли. Войдём-ка сюда, — пригласил он Тацуо.

Зал ожидания был отделён от вестибюля перегородкой. Здесь стояли столики, окружённые зелёными креслами. На широкой стене висела карта достопримечательностей Японии. Названия на ней были написаны латинскими буквами. Возникало ощущение, что попал не в зал ожидания, а, скорее, в просторный холл гостиницы.

Здесь было много иностранцев. Оживлённо болтала группа военных в зелёной форме. Трое мужчин что-то выясняли у окошка. Кто-то, удобно устроившись в кресле, читал газету. У всех иностранцев были при себе большие чемоданы.

Японцев здесь оказалось только трое. Они держались вместе и вполголоса разговаривали между собой.

Начальник сел на кресло у стены. Тацуо устроился рядом. Кресла отделял друг от друга маленький журнальный столик.

«Кого ждёт начальник? Какого-нибудь приезжего или, наоборот, человека, который должен сесть в поезд на станции Токио?» — спрашивал себя Тацуо.

— Роскошный зал ожидания, — сказал Тацуо. — Можно подумать, что он сделан специально для иностранцев.

Толкнув дверь, вошли двое японцев.

Начальник продолжал сидеть. Видимо, он ждал не их.

Тацуо взял в руки лежавший на столике американский иллюстрированный журнал и стал рассеянно перелистывать страницы. Когда он посмотрел две-три страницы, начальник внезапно встал. Тацуо проводил его глазами. Начальник довольно медленно шёл по узорчатому полу. Затем остановился у стены напротив под надписью на карте: «Киото» — и отвесил поклон. «Надо же, — удивился Тацуо. — Ведь именно там уселись только что вошедшие двое мужчин. А ведь начальник вроде бы не обратил на них внимания. Значит, он не знал их в лицо».

Как бы то ни было, один из них сидел к Тацуо спиной, а другой боком. Расстояние было порядочное, и, насколько Тацуо мог разглядеть его в профиль, это был мужчина лет сорока, коротко стриженный, с обвисшими красными щеками. На нём были тёмные очки в железной оправе.

Оба мужчины привстали навстречу начальнику и поклонились. Мужчина, сидевший спиной к Тацуо, учтивым жестом предложил ему сесть. Все трое опустились в кресла. Удостоверившись в этом, Тацуо встал и поклонился начальнику, который как раз смотрел в его сторону. Начальник ответил кивком, и краснолицый мужчина тоже бросил на него взгляд. Второй мужчина, сидевший лицом к стене, так ни разу и не обернулся.

Тацуо медленно пошёл к выходу. Тут он заметил, что за дверью стоит женщина. Она была в тёмном, сообразно сезону, европейском платье. Тацуо понял, что женщина высматривает кого-то в зале ожидания.

Но вот женщина двинулась с места и исчезла. Похоже было, что она ушла, увидев приближающегося Тацуо.

Он ускорил шаг, открыл дверь и вышел. В вестибюле было много народу, в том числе масса женщин в тёмных платьях. Как можно было понять, какую из них он только что видел? Руководило ли ею любопытство или она кого-то искала? А если искала, то обнаружила ли?

«Кого же она искала?» Тацуо неожиданно охватило беспокойство. Он поднялся на вторую платформу линии Тюосэн.

2

В двадцать минут двенадцатого начальнику бухгалтерии Сэкино Токуитиро позвонили по телефону.

— Вас спрашивает господин по имени Хоригути-сан, — доложила телефонистка.

— Сэкино-сан? — раздался мужской голос.

— Да, я. А это вы, Хоригути-сан? Спасибо вам за вчерашнее. — По тону Сэкино было ясно, что он ждал этого звонка.

— Не стоит. Давайте продолжим наш разговор. Приезжайте немедленно. Жду вас в доме общественных собраний Т. Я буду в гриль-баре. — Голос звучал вальяжно.

— Дом общественных собраний Т.? — уточнил Сэкино.

Собеседник подтвердил это и закончил разговор.

Сэкино положил трубку и посмотрел на своего заместителя Хакидзаки Тацуо, который оторвал глаза от бухгалтерской книги и тоже кинул понимающий взгляд на начальника. Тацуо понял, о чём был разговор.

— Хакидзаки-кун, не могли бы вы приготовиться к получению наличных денег?

В голосе Сэкино прозвучала уверенность: ну вот, наконец-то мы спасены!

— Трёх больших будет достаточно? — Начальник имел в виду большие чемоданы из дюралюминия. Их использовала фирма для доставки денег из банка.

Тацуо мгновенно представил себе, какой объём будут занимать пачки по десять тысяч иен в каждой.

— Где расположен банк? — спросил Тацуо.

— Главная контора ссудного банка Р., — точно назвал Сэкино. — Как только я позвоню по телефону, пошли двух-трёх людей, и пусть на машине приезжают туда.

— Слушаюсь.

Выслушав ответ Тацуо, начальник встал. Рукой проверил внутренний карман пиджака. Там был конверт. В конверте — вексель на сумму тридцать миллионов иен, приготовленный сегодня утром.

Сэкино взял пальто и пошёл в кабинет управляющего. Тот как раз принимал посетителей, но, увидев Сэкино, встал и подошёл к нему. Управляющий был маленького роста и едва доставал долговязому Сэкино до плеча. Одну руку он держал в кармане.

— Удалось? — тихо спросил он. Несмотря на безразличный вид, управляющий тоже волновался.

— Сейчас вот позвонили. Еду, — так же тихо сообщил Сэкино. Это явно успокоило управляющего.

— Хорошо. Ну, надеюсь на тебя.

Сэкино вышел из кабинета, а управляющий вернулся к гостям. Дорога на машине от фирмы до дома общественных собраний Т. заняла пять минут. Тёплые солнечные лучи ярко освещали квартал административных зданий. Перед машиной бежал экскурсионный автобус, и Сэкино рассеянно наблюдал за сидящими в нём туристами.

Войдя в дом общественных собраний Т., Сэкино по красной ковровой дорожке спустился в гриль-бар, расположенный в подвальном этаже. Там, притулившись на стуле, сидел мужчина и читал газету. Увидев Сэкино, он сложил газету и быстро поднялся.

У него была невыразительная внешность: длинное лицо, маленькие глазки, выступающий нос и толстые губы. Это был Хоригути Дзиро, с которым Сэкино встречался вчера в зале ожидания для пассажиров первого и второго класса на станции Токио.

— Спасибо за вчерашнее, — поблагодарил Сэкино.

Хоригути склонил голову. Опустившись на стул, он предложил Сэкино сигарету. Официантка принесла кофе. Хоригути неторопливо затянулся.

— Я сейчас позвонил в банк. Подождём немного здесь.

Сэкино удивился. Он сразу забеспокоился о том, сколько понадобится времени для того, чтобы, когда он получит деньги, общими усилиями сотрудников бухгалтерии разложить их по конвертам для зарплаты. Поглядел на часы — было уже около двенадцати.

— Не волнуйтесь, он сейчас вернётся, — сказал Хоригути, поняв состояние Сэкино. — Он должен был вернуться через двадцать минут после моего звонка. Я вижу, вы торопитесь, но подождите немного.

— Спасибо. — Сэкино натянуто улыбнулся. Но на душе у него стало спокойнее.

— Вы лучше мне скажите, Сэкино-сан, — Хоригути придвинулся к собеседнику поближе, — то, что вы мне обещали, — это наверняка? — Голос у него был мягкий, но звучный.

— Вознаграждение в размере двухсот тысяч иен. Всё будет сделано. Как обещали, не беспокойтесь, — ответил Сэкино.

— Спасибо, — поблагодарил Хоригути. — Всё-таки пришлось похлопотать, чтобы Оояма-сан оплатил вексель. Что ни говори, сумма большая. Даже Оояма-сан был в нерешительности.

— Вы правы, — кивнул Сэкино.

«Это, наверно, так и есть», — подумал он. Оояма Тосио — имя директора-распорядителя ссудного банка Р. Сэкино заранее уточнил это по справочнику.

— И всё-таки вы помогли нам.

— Нет, это удалось потому, что у вас надёжная фирма. Хотя они и говорят, что возьмут «теневые» проценты, по существу, дело это безопасное. Беспокоиться не о чем. Только вот сумма чуть-чуть великовата.

— Да, это так. Вот почему нам везде отказывали. — Сэкино подчеркнул слово «везде». Он имел в виду первоклассные банки. — До тридцатого числа этого месяца остаётся ещё двадцать дней. Когда мы имеем поступления от торговли, то вкладываем деньги в угольную промышленность. По правде сказать, наш дефицит составляет шестьдесят миллионов иен, но половина этой суммы приходится на ссуды, которые мы должны получить обратно. Так что вполне можно не беспокоиться — резервы у нас настоящие.

— Понятно. Я им это сказал. Ну, впрочем, они ведь хотят получить хорошие «теневые» проценты. Бизнес. Они должны приветствовать вас как надёжного партнёра.

Впервые с начала разговора Хоригути немного отодвинулся от Сэкино.

— Так как вы говорите? Ситуация в угольной промышленности сейчас благоприятная? — громко продолжил он.

— Да. У неё хорошая репутация, и вложения очень быстро окупаются. Между нами говоря…

Пока Сэкино говорил, подошла официантка.

— Кто здесь господин Хоригути?

— Я.

— Вас к телефону.

Хоригути встал и посмотрел сверху вниз на Сэкино:

— Думаю, это Оояма-сан. Видимо, вернулся.

Сэкино проводил взглядом Хоригути, направившегося к телефону, и снова ощупал внутренний карман пиджака. Хоригути тут же с улыбкой вернулся.

Машина подъехала к главной конторе ссудного банка Р., расположенного в районе Нихомбаси. Здание было только что после ремонта, сверкало белизной.

Они вышли из машины. Их уже поджидал молодой человек. На нём был щеголеватый костюм банковского служащего. Увидев Хоригути, он приблизился и почтительно склонил голову:

— Господин Хоригути? Директор-распорядитель ждёт вас. Я провожу. — Молодой человек энергично зашагал впереди и вошёл в здание.

Громадное, как площадь, пространство зала с высоким потолком было заполнено бесчисленными столами и людьми. Во всём чувствовалась организованность. В строгом порядке стояли лампы дневного света. Едва войдя сюда, посетитель сразу же ощущал царящую здесь во всём особую методичность.

Молодой человек по мраморному полу провёл Хоригути и Сэкино в гостиную для посетителей. Обитые белой кожей кресла стояли вокруг стола. На столе в вазе красовались выращенные в оранжерее тюльпаны.

— Сейчас я позову директора-распорядителя. — Коротко извинившись молодой человек быстро вышел.

Двое гостей уселись в кресла. Хоригути вытащил из папиросницы, стоявшей на столе, сигарету и закурил. Сэкино терпеливо ждал, когда же наконец появится директор-распорядитель Оояма. И вот кто-то показался за стеклянной дверью, расположенной напротив входа. Послышался лёгкий стук, и Хоригути торопливо выбросил сигарету в пепельницу.

Вошёл крупный мужчина с красноватым лицом. Серебристо поблёскивали его седые волосы — надо думать, он изрядно заботился о своей причёске. Костюм-двойка из шотландского твида шёл к его массивной фигуре. Он улыбнулся, обнажив белые зубы. Хоригути и Сэкино одновременно встали.

— А-а, это вы. — Оояма прежде всего обратился к Хоригути. Голос его звучал непринуждённо и многозначительно.

— Прошу прощения. — Хоригути вытянул руки по швам и поклонился. Наблюдавшему со стороны Сэкино этот обмен приветствиями сказал о многом.

Хоригути чуть глянул на Сэкино и сказал директору-распорядителю:

— А это — начальник бухгалтерии Сэкино из фирмы «Сёва дэнгё сэйсакудзё». — Затем, обратившись к Сэкино, представил: — Господин Оояма.

Сэкино достал визитную карточку и, вручая её, сказал:

— Сэкино. Мы слишком обременили вас своей просьбой. — Он вежливо поклонился.

— О, да что вы. — Всё так же сверкая улыбкой, директор-распорядитель взял визитную карточку Сэкино.

— Пойду дам указания клерку. А вы, Хоригути-кун, идите следом, — сказал директор, посмотрев на Хоригути. Тот с готовностью наклонил голову.

Директор-распорядитель вышел. Не прошло и пяти минут, как с лёгкостью, напоминающей цирковые трюки, был принят к оплате вексель на тридцать миллионов иен, по которому следовали немалые «теневые» проценты.

— Большой человек! Импозантный мужчина! — одобрительно сказал Хоригути, глядя на дверь, за которой скрылся директор.

— Оояма-сан не случайно не дал вам свою визитную карточку. Что ни говори, а для банка это дело немного щекотливое. Такие вещи всегда делаются конфиденциально. Ведь даже директор не ограждён от различных слухов.

Сэкино кивнул. Кто его знает, может быть, директор-распорядитель Оояма лично заинтересован в получении «теневых» процентов и возьмёт их себе. Но, как бы то ни было, хорошо, что Сэкино удалось наконец раздобыть наличные.

— Ну что ж, Сэкино-сан. — Хоригути затушил в пепельнице очередную сигарету. — Дайте-ка мне вексель. Я отнесу его к господину Оояма.

Сэкино засунул руку за пазуху. Расстегнул пуговицу внутреннего кармана и вдруг ощутил какое-то смутное беспокойство. Нет, опасения излишни и преждевременны — погасил он свои чувства Что же его так волновало? Молодой служащий привёл их в гостиную для посетителей банка. Встреча с директором-распорядителем состоялась. И всё это благодаря посредничеству Хоригути. Если он поймёт, что Сэкино испытывает беспокойство, это расстроит его. Не следует этого допускать. Да и деньги хочется заполучить. Если отвергнуть этот вариант, что тогда? Ведь все пять тысяч сотрудников фирмы во главе с президентом ждут этого. Сэкино осознавал свою личную ответственность.

Он достал белый конверт. Чуть трясущейся рукой вынул из него содержимое.

— Вот, — протянул он его Хоригути. Это был вексель на тридцать миллионов иен, выданный фирмой «Сёва дэнгё сэйсакудзё».

— Так-так. — Хоригути бесстрастно, и бровью не поведя, взял его. Тусклые маленькие глазки мельком остановились на проставленной сумме.

— Точно, — сказал он и встал. — Пойду оформлю получение наличных. Пока подождите здесь.

Размахивая векселем, он вышел через заднюю дверь. Сэкино немного успокоился, что он не пошёл к выходу, а направился туда же, куда и директор-распорядитель.

Теперь Сэкино решил, что надо подготовиться к получению денег. Он подошёл к телефону, стоявшему на столике в углу гостиной, и позвонил в фирму.

К телефону подошёл Хакидзаки:

— Господин начальник?

— Да. Сейчас я получу деньги. Давай готовься и отправляй машину.

— Понятно.

Закончив разговор, Сэкино снова сел в кресло. Взял сигарету, прикурил и стал медленно затягиваться. Так он и выкурил её всю. Но всё же ему было немного неспокойно.

Прошло уже добрых десять минут. «Конечно, на оформление нужно время», — подумал Сэкино. Он снова закурил. По мере того как шло время, спокойствие мало-помалу оставляло его. Он и сам понимал это.

Его начало охватывать нетерпение. В кресле было уже не усидеть, и он встал. Два-три раза прошёлся взад-вперёд по маслянисто-янтарному полу. Курить ему больше не хотелось. Он стал разглядывать тюльпаны на столе. Но их красный цвет лишь усиливал беспокойство. Прошло тридцать минут.

Сэкино выскочил из гостиной.

Снова он оказался в просторном, респектабельном зале банка. Служащие, сосредоточившись, сидели за своими столами. Некоторые из них отвернулись к счётным машинам. У окошка выдачи женщина, веером развернув банкноты, называла сумму денег. Клиент молча ожидал рядом.

Сэкино, облокотившись, нагнулся над зеркально отполированной мраморной стойкой и поспешно сказал клерку:

— Я бы хотел встретиться с директором-распорядителем Оояма-сан. Клерк, зажав в руке самописку, обернулся и вежливо ответил:

— Директор-распорядитель Оояма пять дней назад выехал в командировку на Хоккайдо. Вернётся не раньше чем через неделю.

У Сэкино Токуитиро потемнело в глазах. Все предметы поплыли перед ним. Изо рта его вырвался какой-то странный звук, так что сидевшие поблизости четверо или пятеро клерков разом вскочили.

3

— Конечно, это дело рук мошенников. Бежать, завладев предъявленным к оплате векселем, на языке этой братии называется пакури[2]. За границей тоже часто встречаются такие аферисты, их называют bill-eater[3], — скороговоркой объяснял, сидя в кресле, тщедушного вида мужчина.

Это происходило тем же вечером в директорском кабинете фирмы «Сёва дэнгё сэйсакудзё», когда все сотрудники уже разошлись по домам.

Шло заседание дирекции, хотя присутствовали на нём только президент, управляющий и директор-распорядитель. Иначе говоря, одно лишь высшее руководство. Кроме них, здесь были только юридический консультант фирмы по имени Сэнума и начальник бухгалтерии Сэкино Токуитиро.

Сэкино, с лицом белым, как бумага, сидел потупившись. Казалось, он потерял всякую способность соображать. Шевеля дрожащими губами, он уже в общих чертах рассказал, как всё сегодня произошло. Рассказывал он будто во сне. Он всё ещё не мог осознать, как же случилось, что в одно мгновение у него похитили вексель на тридцать миллионов иен. Он потерял всякое представление о реальности происходящего.

В голове была полная пустота. В ушах стоял какой-то надоедливый звон. «Ах, если бы это оказалось продолжением вчерашнего сна!» — вспоминалась ему фраза из прочитанного некогда в юности зарубежного романа

— Сэнума-сан, — обратился управляющий к адвокату, — если мы справимся в банке, то, видимо, окажется, что этот мужчина не оприходовал вексель и не получил сумму.

— Так-то оно так. Думаю, он не решился на столь опасные действия и не получил там деньги. Но боюсь, что в настоящее время этот вексель переписан на имя третьего лица. И человек, на которого оформлена передаточная надпись, вероятно, открыто обратит вексель в деньги.

Голос адвоката назойливо стоял у Сэкино в ушах.

— А нельзя ли в этом случае законным путём придержать вексель? — снова спросил управляющий. Его лицо тоже побледнело.

— Придержать… что вы имеете в виду?

— Короче, аннулировать. Поскольку это явная афёра. Ведь вексель украден.

— Не получится, — решительно ответил адвокат. — Вексель, говоря юридическим языком, это денежный документ, безусловно подлежащий оплате. Короче говоря, если он попал в руки третьего лица, то имеет силу независимо от того, был ли он прежде предметом афёры или украден. Это не имеет значения. Отправитель векселя вплоть до указанного на нём срока обязан оплатить его. Пусть даже он прекрасно сознаёт, что вексель предъявлен в результате афёры. Если он откажется погасить вексель, его объявят неплательщиком.

То, что сказал адвокат, произвело на всех тяжелейшее впечатление. Все умолкли: и президент, и управляющий, и директор-распорядитель.

Наступила пауза.

— Сэнума-сан, — снова обратился управляющий. На лбу у него выступил пот. — А что, если поместить объявление в газете? Объявление, что украденный вексель нужно считать недействительным. Ну, наподобие объявления об утере чека — они ведь часто публикуются в газетах.

— Пустое дело, — парировал адвокат Сэнума. — Это кончится максимум тем, что третье лицо, которое выставит та сторона, заявит, что оно не прочитало газету. Ничего это не даст. Это всё равно что объявить, что такая-то фирма дала мошеннику возможность обвести себя вокруг пальца и выудить вексель на тридцать миллионов иен. В общем-то, это кардинальный вопрос — что делать: публично объявить об этом деле и передать его в полицию или скрыть происшествие, чтобы не утратить доверия к фирме.

Три высших руководителя фирмы замерли в своих креслах. Чувствовалось, что они ошеломлены и растеряны.

— Сэкино-кун, — впервые обратился к нему президент.

При звуке его голоса Сэкино будто очнулся от оцепенения.

— Да!.. — Он оперся на обе руки, чтобы приподняться с кресла, и повернулся к президенту.

Когда случилось это происшествие, президент отдыхал на озере Хаконэ, и ему пришлось спешно вернуться. Но лицо обычно любезного семидесятилетнего старца сегодня пылало от гнева.

— Из твоего объяснения я более-менее понял, как всё происходило. И я усматриваю здесь небрежность со стороны ссудного банка Р. — Президент старался обуздать свои чувства. — Расскажи-ка ещё раз с того момента, как ты приехал в банк.

— Слушаюсь, — ответил Сэкино Токуитиро. Губы у него пересохли, в горле щипало. Он сглотнул слюну. — Когда я вместе с человеком, назвавшим себя Хоригути Дзиро, прибыл в главную контору ссудного банка Р., нас ждал там молодой мужчина в пиджаке, лет двадцати четырёх — двадцати пяти. Он проводил нас в здание банка.

Голос Сэкино охрип. В этот момент он почему-то вспомнил, как красиво выглядел в ярком солнечном свете голубой пиджак этого молодого человека, когда они стояли перед банком.

— Ты, в общем, запомнил приметы этого человека. И когда ты расспросил о нём служащих банка, оказалось, что никто его не знает?

— Да.

— Это был, видимо, подручный, — проговорил молчавший до того директор-распорядитель.

— Хорошо. Ну а потом? — Президент не обратил внимания на слова директора-распорядителя и не отрываясь смотрел на Сэкино, побуждая его к дальнейшему рассказу.

— Когда мы вошли в гостиную, молодой человек тут же вышел. Вместо него появился некто, назвавшийся директором-распорядителем Оояма. Это бы дородный седовласый мужчина лет пятидесяти четырёх — пятидесяти пяти. Хоригути поблагодарил его за вчерашнюю встречу. После того как Хоригути представил меня, Оояма вышел якобы для того, чтобы отдать распоряжения клерку. Затем Хоригути попросил меня дать ему вексель, чтобы отнести его Оояма. Полностью ему доверяя, я передал вексель.

Однако полностью он не доверял. В момент передачи векселя у него возникло тревожное предчувствие. Когда он вынимал конверт, рука у него тряслась. Но фирма ждала этих тридцати миллионов иен. Вот что заставило его побороть колебания. Эта ответственность и нетерпеливое желание получить деньги побудили его выпустить вексель из рук… Но сейчас Сэкино не мог сказать об этом.

— Хоригути взял вексель и вышел из гостиной. Я остался один и принялся ждать. Так прошло минут тридцать. — Перед мысленным взором Сэкино возникли красные тюльпаны на столе. — Затем я почувствовал тревогу, выскочил из гостиной и попросил служащего устроить мне встречу с директором-распорядителем Оояма. Но мне сказали, что директор-распорядитель сейчас в поездке на Хоккайдо. Я был поражён. Расспросив о приметах Оояма, я узнал, что это худой человек лет пятидесяти двух — пятидесяти трёх, с чёрными волосами и плешью на затылке. Тут мне стало ясно, что меня провели. Я кинулся в администрацию банка Они дали распоряжение охране разыскать мошенников в банке. Но людей, назвавших себя Хоригути и Оояма, нигде не оказалось. Я насмерть перепугался. Пошёл к начальнику отдела векселей, но тот сказал, что не слышал об этой истории. Я описал ему внешность человека, назвавшего себя директором-распорядителем, и спросил, каким образом он мог воспользоваться гостиной банка. Начальник отдела удивился и взялся выяснять, как это случилось. Объяснение дал администратор банка.

Президент слушал рассказ Сэкино, и между бровями у него обозначилась глубокая морщина.

Сэкино продолжал. Он потерял способность рассуждать и лишь равнодушно излагал факты.

Администратор банка взял со стола и показал одну визитную карточку. На карточке было указано: «Ивао Тэрусукэ, депутат парламента от такой-то партии».

— Избран от префектуры Нагано. В партии большим влиянием не пользуется, — прокомментировал адвокат.

— Администратор, — продолжал Сэкино, — сказал, что к нему с визитной карточкой этого депутата в руках пришёл человек и объяснил, что депутат назначил ему встречу в этом банке, но сам, видимо, ещё не пришёл. Они бы хотели провести встречу в гостиной, так что нельзя ли арендовать её на время. Администратор помнил, что этот депутат — знакомый директора, а кроме того, при учреждении ссудного банка Р. он хлопотал об этом в парламенте. И дал согласие. Внешность этого дородного мужчины тоже вызвала доверие администратора. Усевшись на стул для посетителей, он какое-то время болтал с администратором. Вид его вполне подобал человеку, ожидающему встречи с депутатом парламента. Затем вошёл молодой человек лет двадцати пяти — двадцати шести и передал, что депутат только что прибыл.

— Тот самый молодой человек, который ждал вас у входа и проводил в банк? — спросил управляющий.

— Думаю, что да. Администратор решил, что он кто-то вроде секретаря дородного мужчины. Вдвоём они вышли от администратора и направились, как он полагает, в гостиную. Больше дородный мужчина не возвращался, и администратор был уверен, что они проводят встречу в гостиной.

— Три сообщника, — обобщил адвокат, — дородный мужчина, назвавшийся директором-распорядителем Оояма, человек, назвавшийся Хоригути, и человек, игравший роль секретаря. Мошенники использовали гостиную банка. Сравнительно простой трюк.

— Вы ведь наводили справки относительно депутата парламента по фамилии Ивао? — спросил президент, обращаясь к адвокату.

— Я узнавал по телефону. Неделю назад он уехал в свой избирательный округ, в Нагано. Но, возможно, всё это не имеет отношения к депутату Ивао. Думаю, здесь просто использовали его визитную карточку. Мы направили запрос срочным письмом.

— Я тоже так думаю, — кивнул президент. — Как это низко — воспользоваться визитной карточкой постороннего человека для того, чтобы арендовать гостиную. Сделав это, они смогли провернуть свою афёру средь бела дня. Да, со стороны банка здесь тоже есть упущение.

Гнев наконец-то прорвался в голосе президента. Он всё ещё неотрывно смотрел на Сэкино Токуитиро.

— Нельзя ли услышать ещё раз, при каких обстоятельствах ты впервые встретился с этим Хоригути?

— Слушаюсь. О существовании человека по имени Хоригути Дзиро я узнал от Ямасуги Китаро из Адзабу[4]. У Ямасуги, как вы знаете, мы прежде три раза брали в долг деньги.

Президент показал взглядом, что помнит об этом. Ямасуги Китаро возглавлял фирму «Ямасуги сёдзи», содержавшую контору в Адзабу. Ворочал большими деньгами, — таких, как он, в городе можно было пересчитать по пальцам. Сэкино сказал правду: его фирма уже трижды ссужала деньги у Ямасуги. И президент, конечно, знал об этом.

— И на этот раз мы посоветовались с управляющим и решили в поисках средств вновь обратиться к Ямасуги.

Управляющий невозмутимо посмотрел на Сэкино.

— Я обратился к Ямасуги Китаро по телефону. Но, услышав, какая сумма денег нужна, он сказал, что это слишком много и у него в настоящий момент нет такой возможности. И на первый раз отказал.

— Что значит на первый раз?

— Да. После Ямасуги сказал, что, если у нас такая срочность, мы могли бы обратиться к другому человеку. Если мы согласны, то он предложил зайти к нему с этой целью. Минут через сорок я приехал к нему. Ямасуги как раз отлучился, но там была его секретарша.

— Секретарша?

— Не знаю, назвать её секретаршей или как, но, во всяком случае, молодая женщина, исполняющая эти обязанности. Её зовут Уэдзаки. Я знаю её потому, что и прежде, в те три раза, что мы имели с ними дело, эта женщина исполняла секретарскую работу при Ямасуги. Увидев меня, эта дама, Уэдзаки, сказала, что слышала от шефа, короче — от Ямасуги, о моём деле.

— Значит, она познакомила вас с Хоригути?

— Нельзя сказать, что познакомила. К ним в контору частенько заходил от нечего делать этот мужчина, по имени Хоригути. Он — маклер по ссудным делам. Я знаю двух-трёх людей, которым он помог. Вот она и предложила мне, коли я тороплюсь, попробовать поговорить с ним. При этом добавила, что Ямасуги просил передать мне это предложение. Я спросил, заслуживает ли доверия репутация этого Хоригути, но секретарша сказала, что не знает этого и может лишь подтвердить, что прежде он успешно провернул сделки на крупные суммы. Я тут же вернулся в фирму и доложил управляющему. Как бы то ни было, деньги нужны были завтра, так что управляющий решил, что можно разок встретиться с Хоригути и поговорить. Я тоже был такого мнения. Ситуация требовала безотлагательного разрешения, и мы были готовы ухватиться за соломинку. Когда я снова позвонил в фирму «Ямасуги сёдзи», к телефону подошла секретарша и пообещала перезвонить мне. Перезвонила она уже после пяти вечера и сказала, что Хоригути-сан хочет встретиться со мной сегодня вечером, в десять минут девятого, в зале ожидания для пассажиров первого и второго класса на станции Токио. Чтобы я узнал его, он сказал, что положит на столик перед собой экономический журнал.

— Это вам тоже передала секретарша?

— Да. Затем я рассказал об этом управляющему и посоветовался с ним. Управляющий решил, что, во всяком случае, увидеться надо. Ведь нужно было как-то раздобыть деньги! И я отправился на станцию Токио.

Рассказывая об этом, Сэкино вспомнил, что уже тогда испытывал волнение. И своего заместителя, Хакидзаки Тацуо, он взял с собой до станции Токио, чтобы как-то рассеять тревогу. Но ради сохранения тайны фирмы по пути отправил Хакидзаки домой. «Если бы он был со мной до конца, происшествие, возможно, удалось бы предотвратить», — смутно почудилось Сэкино. Что ни говори, он не ощущал тогда ничьей поддержки.

— Ну а затем?.. — Сверкнув глазами, президент потребовал продолжения рассказа.

САМОУБИЙСТВО

1

Понукаемый президентом, Сэкино Токуитиро продолжал рассказ. Взгляд его блуждал, губы пересохли. Время от времени он облизывал их.

— В зале ожидания на станции Токио я встретился с этим Хоригути. Он в это время разговаривал с другим человеком. Я подошёл и назвал себя. Он предложил мне сесть. Поговорили о том о сём, о погоде. Затем второй мужчина понимающе встал и ушёл.

— Тот мужчина, видимо, тоже из числа мошенников, — утвердительно сказал адвокат.

— Когда мы остались вдвоём, Хоригути приступил к деловой беседе. Он сказал, что, в общем, знает всё от Ямасуги. Сказал, что как-нибудь достанет деньги. Я был доволен. В тот момент у меня не было и мысли о том, что он вводит меня в заблуждение. Хоригути предложил обратиться к директору-распорядителю из ссудного банка Р. Он сказал, что давно находится с ним в тесных отношениях и тот создаст благоприятные условия для сделки. Если я согласен платить «теневые» проценты, он мне это организует. Я ответил, что прошу его об этом. Он потребовал себе вознаграждение в двести тысяч иен. Я согласился и с этим. Хоригути сказал, что завтра же поговорит с директором-распорядителем Оояма и уведомит меня по телефону. После чего мы расстались.

Дальнейшее уже было известно, и все молчали.

Теперь президента заинтересовало ещё одно обстоятельство.

— Когда ты понял, что это афёра, ты сразу отправился к Ямасуги?

— Да. Вернувшись из банка, я сразу доложил управляющему. К Ямасуги мы поехали вместе с ним.

Управляющий повернулся к президенту:

— Это так. Рассказ Сэкино-кун меня ошеломил. До того момента Сэкино-кун во всём подробно советовался со мной. Так что я тоже несу ответственность. Мы вместе отправились к Ямасуги.

— Что сказал Ямасуги? — Не глядя на управляющего, президент снова допытывался у Сэкино.

— Ямасуги Китаро был в своей конторе. Мы пришли к нему вдвоём с управляющим и всё рассказали. Лицо у него было очень удивлённое. Он сказал, что крайне сожалеет о случившемся.

— Сожалеет?

— Короче, он сказал, что не несёт ответственности за происшествие. Этот Хоригути частенько заходит к нему поболтать, но не может же он отвечать за него! То же самое сказала и секретарша, Уэдзаки. Она добавила, что не знакомила меня с Хоригути, а лишь объяснила, что есть такой человек. Когда мы спросили, где живёт Хоригути и какова его репутация, Ямасуги ответил, что точно не знает. И ещё он заявил, что хотя тот и захаживает к нему в контору, но сам Ямасуги ни разу не имел с ним дела.

Президент задумался.

Ямасуги Китаро — ростовщик, известный своим умением запугивать. Следует ли принимать на веру его слова, не существует ли невидимой связи между Ямасуги и мошенниками?

Президент обхватил голову руками. У него был вид человека, попавшего в западню.

— Президент! — Управляющий быстро вскочил с кресла. Его низенькое тело вдвое согнулось в поклоне перед президентом. — Допущенная нами халатность поистине непростительна. Приношу глубокие извинения.

Управляющий стоял, в меру почтительный, сложив руки по швам. Чувствовалось, что это пустая дань этикету. Сэкино Токуитиро всё так же равнодушно смотрел на это. В его искреннем рассказе о происшедшем не нашлось места только для слов извинения. Лицо его оставалось бесстрастным. Он взирал на происходящее как сторонний наблюдатель.

— О халатности потом. — Президент поднял руки и подпёр ими подбородок. — Пока что у нас одна проблема — что делать с векселем на тридцать миллионов, который у нас выманили. Надо думать, что мы можем предпринять.

— Тридцать миллионов — это сейчас для нашей фирмы большая сумма, — сказал управляющий. — Я не вижу, где бы их можно было взять. А что, если нам обратиться в судебные органы, пусть они схватят мошенников.

— То, что предлагает управляющий, резонно, — сказал адвокат Сэнума. Он спокойно закурил сигарету. — Однако в результате о происшедшем станет широко известно. Возникнет проблема доверия к фирме. Хотя речь идёт об «интеллектуальном» преступлении, совершено ведь оно очень простым способом. Кстати, именно простота способа и позволяет легче одурачить.

Адвокат хотел сказать, что незамысловатость трюка, на котором была основана афёра, выставит фирму на всеобщее посмешище.

— Так что же, надо погашать вексель, зная, что нас обвели вокруг пальца? — Управляющий посмотрел на адвоката

— Как вы знаете, вексель является безусловным денежным документом, поэтому, если он законным путём будет переписан на третье лицо, не останется ничего другого, как оплатить его. Если же вы хотите предпринять какие-то законные меры для этого, то надо обратиться в полицию, пока вексель в руках у мошенников. Ничего другого не остаётся. Но думаю, что и это бесполезно. Полагаю, они уже сейчас дважды передали вексель из рук в руки. Так что, даже если заявить в полицию, толку от этого ждать нечего. Все только посмеются, и репутации фирмы будет нанесён урон. Советую вам это хорошенько обдумать.

Итак проблема заключалась в том, наносить ли ущерб престижу фирмы или сохранять всё в тайне.

— А случалось ли подобное в других фирмах? — спросил управляющий. Он явно уже более или менее пришёл в себя после того, как произнёс слова извинения.

— Довольно часто. Мне рассказывали по секрету, — ответил адвокат.

— Какие же меры предпринимают в этих случаях? — задал вопрос президент.

— В первоклассных фирмах, — начал объяснять адвокат, — делают из этого совершенную тайну. Как-то одна фирма потерпела ущерб в сто миллионов иен. Но не стала обращаться в судебные органы, опасаясь, как бы это не просочилось наружу.

Больше никто не задавал вопросов. Тягостная тишина воцарилась в директорском кабинете. Слышалось только какое-то недовольное бормотание, исходившее от управляющего.

Президент снова обхватил голову руками и оперся на подлокотник софы. Зрелище это было не из приятных. Чтобы не смотреть на него, остальные присутствующие, за исключением Сэкино Токуитиро, уставились на носки своих ботинок.

Только Сэкино продолжал сидеть с отсутствующим видом.

Вдруг президент отнял руки и поднял голову. Лицо его было пунцово-красным.

— Хорошо. Обращаться в полицию — пустое дело. Оставим всё втайне, — произнёс президент.

Он решил сохранить доверие к фирме. Все ахнули и разом посмотрели на него. Но в налитое кровью лицо невозможно было глядеть Присутствующие отвели глаза и потупились.

— Сэкино-кун! — заорал президент. — Это ты нанёс фирме такой ущерб! Ты должен понести за это ответственность!

Сэкино машинально встал со стула, как мешок опустился на линолеум и раболепно коснулся его лбом.

Когда Сэкино вышел на улицу, уже пошёл девятый час.

На Гиндзе было много народу. Толпы молодёжи и людей постарше медленно текли по улице. У всех были беззаботные, радостные лица. Никому не было дела до несчастного Сэкино, затесавшегося в эту толпу. Сэкино одиноко плёлся среди неё похоронной походкой. Яркие огни витрин освещали его долговязую фигуру.

На перекрёстке возле универмага Мацудзакая он почти бессознательно поймал такси.

Водитель спросил, куда ехать. Но пассажир ответил не сразу. Лишь сев в машину, Сэкино понял, что нужно назвать какой-то адрес.

— Адзабу, — сказал он, не подумав. Это слово как-то само собой сорвалось с губ.

Машина побежала вперёд. Сэкино притулился в уголке и глядел в окошко. От Симбаси они проехали мимо ворот Онаримон и двигались теперь через парк Сибуя. Фары скользили по стволам деревьев. Водитель сказал что-то приятное, но пассажир промолчал.

Когда выехали к железнодорожным путям, водитель спросил, какое место Адзабу нужно. Сэкино, будто пробудившись ото сна, сказал: «Роппонги».

Выйдя из машины, Сэкино не собирался тут же отправляться с визитом к Ямасуги Китаро. Пожалуй, он приехал сюда почти машинально. Но в глубине души ему хотелось ещё раз встретиться с Ямасуги и всё выяснить. Понятно, что это будет впустую. Такой человек, как Ямасуги, ничем ему не обязан. Но судьба Сэкино зависела теперь от Ямасуги, и это не давало ему покоя. Мысли его были в смятении. Ноги сами привели его сюда.

Контора фирмы «Ямасуги сёдзи» располагалась неподалёку. Это было трёхэтажное здание. Света в окнах не видно. Парадный вход, конечно, заперт.

Сэкино вошёл в узкий переулок и обогнул здание вокруг. Было темно. Веяло прохладой. Сэкино увидел звонок и нажал кнопку.

Одно окно на первом этаже осветилось, в нём задвигались тени. Кто-то наполовину открыл створку окна, показалась чья-то заспанная Физиономия.

— Кто там?

Похоже, это был ночной дежурный.

— Меня зовут Сэкино. Нет ли там Ямасуги-сан?

— Если у вас дело, могли бы вы пожаловать завтра? Президент вечером уехал в Кансай. Если у вас деловой разговор, завтра вам кто-нибудь поможет.

Сэкино сделал паузу.

— Не могли бы вы сообщить мне адрес секретарши, её зовут Уэдзаки? Я должен непременно увидеться с нею сегодня вечером по делу.

Ночной дежурный вглядывался в лицо стоявшего в тени Сэкино.

— Вам не удастся посетить Уэдзаки-сан. Потому что она уехала вместе с президентом. Если у вас разговор по работе, сотрудники фирмы завтра к вашим услугам, — с подозрением сказал дежурный и захлопнул окно.

Сэкино взял трубку телефона-автомата, стоявшего перед табачной лавкой.

— Это ваш сосед Сэкино. Всегда причиняю вам беспокойство. Не могли бы вы позвать мою жену? — попросил он.

Минуты три в трубке слышалась музыка. Потом раздался какой-то шум.

— Алло, алло! — Это была его жена Тиёко.

— Тиёко? Это я, — сказал Сэкино.

— Слушаю тебя.

— У меня возникли непредвиденные обстоятельства, и я на какое-то время задержусь. Имей это в виду.

Он заранее подготовил эти слова.

— Алло, алло! И это надолго?

— Не знаю. Во всяком случае, скоро не вернусь.

Жена ещё продолжала кричать «алло!», но он уже повесил трубку. В ушах у него ещё стоял голос жены.

Затем он купил в лавке почтовую бумагу и конверты и попросил завернуть их.

Остановил проходившее мимо такси и поехал на станцию Синагава.

К платформе линии Сёнансэн, сверкая огнями, подошёл поезд, следующий до Атами. Сэкино сел в него. Заняв место, он сразу закрыл глаза, будто для того чтобы заснуть. На лбу выступил холодный пот. За два часа пути он ни разу не взглянул в окно.

Когда он сошёл в Югавара, было уже половина двенадцатого. Выйдя со станции, он впервые заметил, что на небе появились звёзды. У станции выстроились зазывалы гостиниц-рёканов с бумажными фонариками в руках.

— Нет ли мест в «Оку-Югавара»?

Человек из этой гостиницы усадил Сэкино в такси.

Машина ехала вдоль реки, поднялась на холм. Во всех гостиницах ещё горел свет. Сэкино бывал здесь прежде с женой.

В гостинице его проводили в дальнюю комнату.

— Извините, что так поздно, — сказал Сэкино горничной. — Ужин ведь уже закончился, так что не беспокойтесь, — добавил он. Несмотря на то что он сегодня не обедал и не ужинал, голода не чувствовалось.

Искупавшись в о-фуро, он сел за стол и достал почтовую бумагу. Горничная принесла гостиничную анкету, и он вписал своё имя.

— Завтра с утра вам можно не торопиться?

— Нет, я рано встану. Счёт будьте добры сейчас.

Он сказал горничной, что оставит письма на столе, и попросил бросить их в почтовый ящик.

Письма он писал долго. Их было четыре: одно адресовано жене — Тиёко, остальные — президенту фирмы, управляющему и заместителю начальника отдела Хакидзаки Тацуо.

Письмо, адресованное Хакидзаки, было самым длинным. Здесь он подробно описал всё происшествие. Кроме Хакидзаки, он больше никому не рассказал об этом.

Когда он закончил все письма, время было уже к четырём утра. Сэкино положил письма на стол, а рядом — мелочь на марки. Выкурив две сигареты, он переоделся в европейский костюм[5] и встал.

Выйдя из гостиницы, Сэкино Токуитиро отправился от шоссе в горы. Ночь ещё не кончилась, было темно. Слышно было только журчание реки. Шагая по весенней траве, он продирался сквозь лесную чащу…

2

В Токио царила страшная сушь. Стояла ясная погода, и лишь со вчерашнего дня помаленьку начал накрапывать мелкий дождик.

Хакидзаки Тацуо вылез из такси перед конторой фирмы «Ямасуги сёдзи» в Адзабу. Это было старое унылое трёхэтажное здание мутно-серого цвета. Часть букв на латунной табличке у входа уже облупилась. Здесь и была цитадель видного токийского ростовщика Ямасуги Китаро, о котором говорили, что он ворочает капиталом в несколько сот миллионов иен.

При входе была проходная. Там сидела девушка и читала газету. Она подняла глаза на Хакидзаки.

— Я по поводу ссуды. — Хакидзаки протянул свою визитную карточку. Карточка была отпечатана вчера, на ней не фигурировало название фирмы «Сёва дэнгё сэйсакудзё».

Взяв карточку, девушка вошла в контору и, тут же вернувшись, проводила Хакидзаки в гостиную, расположенную рядом со входом. Это была просто обставленная, обветшавшего вида комната. На стене висела наклеенная на картон каллиграфическая картина на золотом фоне. И сама надпись, и подпись художника были начертаны скорописью — Тацуо не смог их прочитать. Казалось бы, подобное украшение дисгармонировало с обстановкой в европейском стиле. Но в покоях ростовщика оно почему-то казалось уместным.

Вошёл служащий лет сорока. В руках он держал визитную карточку Тацуо.

— Вы, кажется, по поводу ссуды? Этим занимаюсь я. Вы мне не расскажете, в чём дело?

— Дня два-три назад я говорил по телефону с президентом. Вы знаете об этом? — ответил Тацуо вопросом на вопрос.

— С президентом?

Служащий снова взглянул на визитную карточку Тацуо, но там значилось только имя, названия фирмы не было и в помине. Удостоверившись в этом, служащий задумался.

— А кто вас представил?

— Нет, это тоже должен знать президент. Как бы то ни было, свяжите меня с президентом, — стал настаивать Тацуо.

— К сожалению, президент вчера уехал в Осака. Пока он мне ничего не сообщал.

Служащий стал довольно любезен. О том, что президент отсутствует, Тацуо узнал сегодня утром по телефону.

— Весёленькое дельце! — Тацуо состроил огорчённую физиономию. — Но, может, кто-нибудь другой из сотрудников слышал об этом от президента?

— Тогда подождите немного. Я спрошу у секретаря.

— Сделайте это непременно, — убедительно попросил Тацуо. А про себя он в этот момент подумал: «Выгорело!» Правда, может случиться, что вместо секретарши придёт другой человек или просто снова вернётся этот же служащий.

Прошло минут пять. Наконец за стеклянной дверью показалось что-то синее, раздался лёгкий щелчок. «Пришла!» — подумал Тацуо.

Дверь отворилась, и в комнату вошла статная молодая женщина. Чёрные глаза её сразу цепко уставились на Тацуо. Взгляд у неё был подчёркнуто деловой.

В руке женщина сжимала визитную карточку Тацуо.

— Я исполняю обязанности секретаря президента, — сказала она, прежде чем сесть.

— Имя моё вам известно, — сказал Тацуо.

— Да, спасибо. — Женщина положила карточку Тацуо на край стола.

— Простите, как вас зовут?

— Уэдзаки. — Она протянула ему маленькую визитку. «Уэдзаки Эцуко», — бросилось Тацуо в глаза.

Синий костюм красиво облегал её фигуру. Устроившись на стуле, она снова требовательно посмотрела на Тацуо, как бы призывая его приступить к делу.

— Я бы хотел получить взаймы три миллиона иен.

Тацуо изучал черты лица Уэдзаки Эцуко. Большие глаза с чёрными зрачками. Тонко очерченный нос. Маленькие, поджатые губы. В линии щёк и подбородка было ещё что-то детское. Это как-то не вязалось с волевым взглядом и упрямыми губами.

— У вас был разговор с президентом? — спросила она.

— Состоялся. Дня два-три назад, по телефону. Он пригласил меня зайти в контору.

— Простите, вы ведёте какое-то дело?

— Оптовая торговля стеклянной посудой. Приближается срок платежей фирме-производителю.

— У вас есть чья-то рекомендация?

— Нет.

— Можете ли вы предложить что-то в залог?

— Лавку в Сибуя и товары. И ещё дом в Нагано, где я сейчас живу.

Тацуо говорил наобум. При этом он не отрывал глаз от лица женщины. Уэдзаки Эцуко чуть опустила глаза. В тени ресниц они показались ещё более чёрными.

— Я ничего не слышала об этом от президента. — Женщина сразу подняла глаза и проговорила это всё тем же деловым тоном. — Завтра вечером президент планирует вернуться. Когда он вернётся, я спрошу у него. Но даже и без него дело представляется мне ясным. Вам нужно три миллиона иен.

— Да, это так.

— Вы позвоните или же можно попросить вас ещё раз прийти для переговоров?

— Как вам будет угодно.

Тацуо и секретарша одновременно встали по обе стороны стола. Она была стройная. Её синий костюм ярко выделялся на фоне грязноватой стены гостиной.

Тацуо вышел на улицу. Дождь продолжал слегка накрапывать. Перед его глазами всё ещё стояло лицо Уэдзаки Эцуко.

Он и пришёл сюда, чтобы его запомнить. Ему надо было во что бы то ни стало узнать, как выглядит эта Уэдзаки. И он добился своего.

Тацуо посмотрел на часы. Было около трёх. Он заметил в доме напротив маленькое кафе и перешёл улицу, по которой бешено мчались машины.

В кафе было пусто. Сидела только одна пара, мужчина и женщина Тацуо устроился возле окна, выходившего на улицу. На окнах висели занавески из белого тюля. Но в щели между ними хорошо было видно, что происходит напротив Это место как нельзя лучше подходило для наблюдения за конторой фирмы «Ямасуги сёдзи».

Когда принесли заказанный кофе, Тацуо стал пить его как можно медленнее, растягивая время. Сейчас три часа, значит, до пяти, когда закончится работа в «Ямасуги сёдзи», остаётся ещё два часа. Он был полон решимости провести это время здесь. Удачно, что тут оказалось кафе.

Женщина поставила пластинку. Музыка была шумной. Мужчина и женщина, приблизив лица друг к другу, разговаривали тихими голосами. Разговор, похоже, был сложный. Мужчина что-то втолковывал ей. Женщина время от времени подносила к глазам платок.

Тацуо опустошил чашку кофе. Он принёс с собой газету и делал вид, что читает её, но на самом деле не отрывал глаз от окна. Ведь Уэдзаки Эцуко могла выйти и до пяти часов. Он непрерывно наблюдал за обшарпанным мутно-серым зданием.

Женщина в конце концов уткнулась лицом в носовой платок. Мужчина чувствовал себя неловко. Девушка-официантка краем глаза наблюдала за ними.

Видя, как плачет посетительница, Тацуо вспомнил, как жена начальника отдела Сэкино рыдала над трупом мужа.

Останки Сэкино Токуитиро были обнаружены в лесу близ «Оку-Югавара». Их нашёл вышедший на прогулку курортник. В кармане обнаружили визитную карточку, и сразу стало ясно, кто это такой.

Полиция послала уведомление в два адреса домой и на службу. Президент, как и следовало ожидать, был поражён.

— Что же он наделал! Не предполагал я, что он такое надумает.

Реакция на властные слова порицания: «Ты должен понести ответственность!» — оказалась слишком серьёзной. Слабая натура Сэкино не смогла всё это выдержать.

Он оставил предсмертные письма не только семье, но и президенту, управляющему и Хакидзаки Тацуо. Все письма пришли по почте. Сэкино Токуитиро написал их той ночью, когда принял решение покончить с собой. В посланиях, адресованных президенту и управляющему, он просил прощение за причинённое фирме немалое беспокойство.

Но вот в письме, направленном Тацуо, было подробно рассказано, как всё произошло. Сэкино хотелось, чтобы только Тацуо, которому он давно доверял, знал это.

То, о чём Тацуо лишь смутно догадывался, благодаря этому письменному свидетельству, впервые стало известно ему во всех деталях. Ему стало ясно то, что, несомненно, составляло строжайшую тайну фирмы. Но всё-таки смерть Сэкино Токуитиро казалась ему бессмысленной. И не просто бессмысленной. Сэкино при жизни достаточно доверял ему. Быть может, кажущееся в наши дни старомодным желание отплатить за это добро охватило Тацуо. Нелепость случившегося вызвала его негодование. Выяснить, что же произошло на самом деле, можно было только с помощью полиции. Но такой путь был закрыт. И тогда Тацуо решил в одиночку распутать эту историю.

Но заниматься столь серьёзным расследованием и одновременно ходить на службу было невозможно. И Тацуо немедленно попросил дать ему месячный отпуск. Обычно фирма предоставляла ежегодный отпуск на двадцать дней, но занятость не позволила Тацуо воспользоваться им ни в прошлом, ни в позапрошлом году. Правилами фирмы не запрещалось получить отпуск на тридцать дней, но вопрос заключался в том, предоставит ли фирма такой срок единовременно. Но Тацуо сказал управляющему, что, если это не будет сделано, он уволится.

— Ты плохо себя чувствуешь? — спросил управляющий.

Если бы он ответил, что болен, пришлось бы предъявить медицинскую справку. Так что Тацуо с самого начала настаивал на «личных обстоятельствах».

— Если ты сейчас надолго пойдёшь в отпуск, трудно нам придётся. Но раз тебе надо, ничего не поделаешь. Постарайся как можно скорее вернуться, — уступил управляющий. Он уже давно приметил Тацуо. Да и начальник отдела Сэкино всегда положительно его характеризовал.

Тацуо сделал выписки из предсмертного письма Сэкино и тщательно изучил их. Для того чтобы узнать местопребывание мошенника, именующего себя Хоригути, надо непременно прощупать Ямасуги Китаро. И хотя Ямасуги говорит, что не знакомил Сэкино с Хоригути, невидимая связь между ними наверняка есть.

В конце концов фирме не оставалось ничего другого, кроме как погасить вексель на тридцать миллионов иен. Конечно, вексель уже дважды перекочевал из рук в руки. Очень большие убытки. Если говорить о конъюнктуре в мире экономики, то положение фирмы «Сёва дэнгё сэйсакудзё» никак нельзя назвать хорошим. Тридцать миллионов иен — большая потеря! С этой точки зрения такой пустяк, как самоубийство какого-то там начальника отдела, для фирмы ничего не значило. Не более чем «собачья смерть», как говорится в подобных случаях.

Когда управляющий сказал Тацуо, что он поставит фирму в затруднительное положение своим долгим отпуском, в этом был свой резон. Но Тацуо не мог не попытаться отыскать человека, который довёл Сэкино до самоубийства.

Ямасуги Китаро — известный ростовщик. Он ссужает деньги фирмам. Говорят, у него есть связи и в политическом мире. Конечно, что стоило такой старой лисе вынюхать чужую тайну!

И Хакидзаки Тацуо занялся его секретаршей — Уэдзаки Эцуко. Он хотел с её помощью обнаружить уязвимые точки Ямасуги. Теперь надо было сблизиться с нею.

Растянуть чашку кофе на два часа не удалось Тацуо заказал ещё чаю. Мужчина и женщина как-то незаметно исчезли.

На улице всё ещё накрапывало. Дождь был какой-то унылый, будто уже настал сезон дождей. Машины мчались, разбрызгивая лужи. Мостовая здесь, как и везде в Токио, была плохая.

Тацуо напряг зрение. Он увидел, что у мрачно-серого дома напротив плавно остановилась машина. Тацуо взглянул на часы. Не было ещё и четырёх. До конца работы Уэдзаки Эцуко оставалось больше часа, но Тацуо как-то странно заволновался. Он заплатил за невыпитую чашку и вышел на улицу.

С видом неторопливо прогуливающегося прохожего он продолжал следить за домом. Машина всё ещё стояла. Это был роскошный белый лимузин с отполированным до блеска кузовом. В машине сидел только водитель. Видно было, что он кого-то ждёт.

Через долгие пять минут из подъезда показалась знакомая женщина в белоснежном плаще. Тацуо увидел, как повернулся водитель, чтобы открыть дверцу.

Тацуо посмотрел по сторонам. Мимо, разбрызгивая грязь, проезжала маленькая машина. Из-за пасмурной погоды особенно отчётливо был виден горевший красный огонёк[6]. Тацуо поднял руку. Удачно, что машина подвернулась сразу.

— Куда?

Тацуо сел в такси как раз в тот момент, когда большой лимузин тронулся с места.

— Следом за той машиной. — Тацуо показал пальцем сквозь ветровое стекло.

Водитель кивнул и нажал на газ. Машина впереди двигалась через Аояма к линии городской электрички. Справа виднелся парк при синтоистском храме Мэйдзи.

— Господин из полиции?

— Хм, что-то в этом роде, — вынужден был ответить Тацуо. Чем ещё было объяснить, что он преследует чужую машину?

Первая машина, остановившись ненадолго у светофора, продолжала путь. От Синдзюку она выехала на шоссе Оомэ. Неловко было следовать прямо за ней по пятам, поэтому они немного поотстали.

«Но я ведь еду в «рено», — подумал Тацуо. — «Рено» в случае чего запросто может быстро набрать скорость и нагнать». Водитель будто угадал его мысли и произнёс:

— Всё в порядке, господин. По пути из Синдзюку в Огикубо двенадцать светофоров. Даже если мы немножко отстанем, они всё равно не потеряются.

И действительно, всякий раз, как первая машина останавливалась у светофора, они нагоняли её. Сквозь заднее стекло автомобиля проглядывал белый плащ.

— Смотрите-ка, там женщина. А, господин? — Водитель явно заинтересовался.

Первая машина доехала до Огикубо и свернула к югу, в тихий квартал особняков. Глядя на женщину сквозь заднее стекло автомобиля, Тацуо вдруг вспомнил отражение дамы в стеклянной двери зала ожидания станции Токио, куда он пришёл вместе с начальником отдела Сэкино.

3

Первая машина бежала по кварталу особняков.

— Это «додж», — обернувшись, пояснил водитель.

Дождь, шедший со вчерашнего дня, освежил деревья, и они блестели яркой листвой. Только махровая сакура уже увяла и поблекла. После того как проехали Тэкигайсо — бывшую виллу принца Коноэ, и прохожих и машин стало очень мало. Дорога блестела от дождя.

— Смотри-ка, остановились, — сказал Хакидзаки Тацуо.

Действительно, машина сбавила скорость, свернула направо и исчезла. В том направлении, куда она свернула, дороги не было.

— Прикажете остановиться здесь? — Водитель посмотрел на счётчик. — Дом-то какой громадный!

Таксист, судя по всему, всерьёз заинтересовался преследуемым «доджем».

— Спасибо за труд. — Тацуо расплатился.

— Не сдавайтесь, господин, — бросил на прощание водитель, развернулся и уехал. Тацуо в душе усмехнулся.

На вымокшей дороге не было ни души. Тацуо подошёл к дому, куда заехала машина, и как ни в чём не бывало стал его разглядывать.

Дом окружала каменная ограда метров двадцать длиной. Перед домом был разбит газон, на котором в изящном беспорядке цвели азалии. Деревьев здесь тоже было порядочно, так что из-за них выглядывала только часть крыши.

Особняк был сравнительно большой. За полуоткрытыми воротами виднелась уходящая в глубину участка извилистая дорожка, посыпанная гравием, и садовые посадки.

Пройдя один раз мимо ворот, Тацуо прошагал ещё кэнов[7] семь-восемь и повернул обратно. Голосов слышно не было. Заиграло фортепиано, но звук доносился из противоположного дома. Старая табличка на столбе у ворот гласила: «Вилла Фунэдзака». Надпись была сделана вычурными иероглифами. Табличка тоже блестела от дождя.

Тацуо снова дошёл до угла и повернул обратно. Других прохожих не было, так что приходилось вести себя осторожно. Вроде бы его не заметили. Но он всё равно волновался, не наблюдает ли кто за ним.

Третья попытка рассмотреть дом тоже не дала ничего особенно нового. Тацуо размышлял над тем, ждать ли ему, пока опять покажется Уэдзаки Эцуко. Когда это произойдёт, было неизвестно. Уже начало темнеть. У Тацуо не хватало терпения ждать без конца. Но как уехать? Поймать здесь такси было совершенно невозможно.

Интересно, какое положение занимает хозяин виллы, этот Фунэдзака? Судя по размаху, с каким выстроен дом, достаточно высокое. Богач, наверное. Зачем приехала к нему Уэдзаки Эцуко? Либо по делу, связанному с её работой у ростовщика Ямасуги, либо по какой-то личной надобности.

Нельзя было понять и то, принадлежит ли «додж» фирме «Ямасуги сёдзи» или же он собственность владельца виллы. Какая оплошность, что он не запомнил номера машины. Всё-таки в последний момент она ускользнула!

Кто же такой этот Фунэдзака?

Обо всём этом размышлял Тацуо, пока не вышел к станции Огикубо.

В аптеке перед станцией был телефон-автомат. Вдруг Тацуо, что-то подумав, вошёл в аптеку.

— Дайте мне телефонный справочник.

Взяв толстый том, он нашёл там нужное место. Фунэдзака — фамилия редкая, здесь она повторялась всего три раза.

…Фунэдзака Хидэаки. Район Сугинами, Огикубо, квартал и номер дома такие-то.

«Это он», — подумал Тацуо, достал записную книжку, переписал все данные, а заодно и телефон.

Фунэдзака Хидэаки. Наверно, это имя владельца виллы. Чем же он занимается? Из телефонного справочника понять это, конечно, нельзя.

Делать было нечего, Тацуо зашёл в оказавшуюся на пути книжную лавку и принялся стоя перелистывать справочник «Кто есть кто» — приложение к энциклопедическому ежегоднику. Имени Фунэдзака Хидэаки там не было. Тут Тацуо обратил внимание, что ежегодник опубликован газетной редакцией, и это навело его на одну мысль.

На следующий день после полудня он навестил в редакции газеты своего школьного приятеля Тамура Манкити. Позвонил ему из прихожей, и тот, накинув пиджак, спустился с третьего этажа в вестибюль

— А, редкий гость! — воскликнул Тамура Манкити, завидев Тацуо. — Фирма твоя неподалёку, а ты почти не заходишь.

— Ты сейчас занят? — Спросил Тацуо и получил ответ, что минут тридцать у них есть. — Я пришёл спросить тебя кое о чём.

— Вот как? Ну давай хоть чаю выпьем где-нибудь поблизости.

Они зашли в кафе неподалёку от редакции. Посетителей там было немного. Тамура снял очки и распаренным полотенцем хорошенько протёр лицо[8].

— О чём ты хочешь меня спросить? — Он, как всегда, был нетерпелив.

— Это покажется тебе немного странным. Но не знаешь ли ты, кто такой Фунэдзака Хидэаки? — понизив голос, спросил Тацуо.

— Не знаю. Я с ним не знаком. Он что, тоже кропает танка?[9] — сразу спросил Тамура. Он знал, что Тацуо пишет стихи.

— Нет, это не так. Я имею в виду, не знаешь ли ты его как газетный журналист?

— Так как его зовут?

— Фунэдзака Хидэаки.

— Фунэдзака Хидэаки… — Тамура дважды задумчиво повторил это имя. — Где-то я о нём слышал, — проговорил он, глядя в потолок и обращаясь как бы к самому себе. — Он связан с тобой по работе? — снова спросил Тамура.

— Хм, в какой-то степени, — кивнул Тацуо.

— Нет, я о нём точно слышал. Но это не университетский профессор. И не человек искусства… Подожди, подожди. Попробую-ка я позвонить одному парню из нашей редакции.

Тамура встал, даже не прикоснувшись к поданному кофе. Тацуо вытащил сигарету, но не успел он её докурить, как, улыбаясь, вернулся Тамура.

— Всё понятно, — сказал он, помешивая начавший остывать кофе.

— Что ты говоришь! Спасибо. Чем же он занимается? — Тацуо заглянул Тамура в лицо.

— Мне казалось, что я где-то слышал его имя. Выясняется, это было довольно давно. Последнее время о нём ничего не слышно. Ну, об этом Фунэдзака Хидэаки.

— Хм.

— Короче говоря, это один из боссов правых сил.

— Что? Правых?..

— Ну, не из самых крупных. Три года назад он был арестован по обвинению в вымогательстве. Вот почему я помню его имя.

Какие отношения могут быть между боссом правых и Уэдзаки Эцуко? Тацуо был ошарашен.

Увидев это, Тамура спросил:

— Что с тобой?

Его начало одолевать любопытство.

— А более подробно ты об этом Фунэдзака ничего не знаешь? — спросил Тацуо, не отвечая на вопрос.

— Вот оно что. — Тамура, выпив кофе, закурил и, чуть улыбаясь, поглядывал на Тацуо. — Ну ладно. — Тамура легонько кивнул. — Сейчас я позвоню по телефону и позову сюда человека, у которого я наводил справки. Он должен знать подробности об этом деле. В своё время он подготовил специальный выпуск «Движение правых в наши дни». Там есть и об этом типе. Так что он знает ситуацию. Подожди, я пойду позвоню.

Тамура снова встал и направился к телефону. Почти сразу же он вернулся назад.

— Сказал, что придёт.

— Надо же. Извини, что задерживаю тебя.

Тамура перевёл разговор на другую тему. Они поговорили о старых друзьях. Не прошло и двадцати минут, как вошёл длинноволосый, седой мужчина.

— Это Утино-кун. Он, как и я, работает в отделе социальной жизни, — представил вошедшего Тамура. — Этот парень, — Тамура показал на Тацуо, — хотел бы поподробнее узнать про Фунэдзака Хидэаки. Ты не мог бы рассказать об этом?

— Извините, что отвлекаю вас, — сказал Тацуо.

Утино смущённо улыбнулся в ответ.

— Я раньше немного собирал материал о правых силах. Что касается Фунэдзака Хидэаки, то многого я о нём не знаю. Непосредственно с ним не встречался, — начал Утино тихим голосом. — Особенно большого влияния он не имеет. Его нельзя сравнить, скажем, с… — Тут Утино назвал имя известного деятеля этого направления. — Тот-то ещё с довоенных времён видная фигура. Но если говорить о Фунэдзака, то он человек несколько иного плана и даже отошёл от ортодоксальной линии правых. Его следует назвать выкормышем этой партии, но, сформировавшись в их среде, он образовал свою собственную фракцию. Он, можно сказать, поссорился со своими наставниками и как бы отлучён ими. Толком я этого не знаю. Но характер его в этом проявился достаточно.

— А в чём заключалось дело о вымогательстве? — вступил в разговор Тамура.

— А-а. Он шантажировал угледобывающую фирму, поссорившись

из-за получаемых от неё дотаций.

— Надо же! — Тамура посмотрел на часы и встал: — Ну, простите, меня работа ждёт.

После того как Тамура Манкити ушёл, Утино продолжал рассказ:

— Ходили слухи, что Фунэдзака изрядно занимался подобным шантажом. Но человек он довольно способный и среди деятелей, вышедших на арену в послевоенную пору, всё больше и больше набирал силу. Я занимался этой темой года два назад, а сейчас он выдвинулся на ещё более заметные роли. И последователей у него достаточно. А раз силы его растут, значит, кто-то обеспечивает его капиталом.

При слове «капитал» Тацуо вздрогнул.

— А каким образом создаётся этот капитал? — энергично спросил он.

— В случае с Фунэдзака деньги появились благодаря тому, что он стал запугивать уголовников. Получивший известность инцидент — это, вероятно, лишь наводная часть айсберга. Думаю, что многое ещё не вышло на поверхность

— Главным образом, это связано с фирмами?

— Да, думаю, что так. Потому что больше всего денег он получил от фирм.

— А афёры тоже случались? — с расстановкой спросил Тацуо.

— Ну, хорошенько я не знаю. Но с Фунэдзака исключить это нельзя.

— А что, средства к нему поступали только такими неправедными путями?

— Чтобы утверждать это, у меня нет никаких доказательств. Но никому не известные новые деятели правых, вроде Фунэдзака, сами средств, конечно же, не имеют. Так что, естественно, вероятность того, что они прибегают к незаконным действиям, весьма велика.

— Само собой.

— Но в настоящее время у Фунэдзака, видимо, денег достаточно. Оттого и поддержка ему растёт.

— А каково его происхождение?

— Кажется, он из крестьянской семьи, живущей в Хокурику[10]. Школу не окончил, самоучка. Но это тоже слух. Терпеть не может фотографироваться. Совершенно не подпускает к себе фотографов. Поэтому, я думаю, его фотографий и нет ни в одной газете. Лет ему сорок шесть — сорок семь. Теоретической платформы не имеет. Формально считается верноподданным патриотом, преданным императору.

— Дом его расположен ведь в Огикубо, — сказал Тацуо.

— Да. Я слышал, что в тех краях, — ответил Утино, а затем многозначительно засмеялся. — Вы знаете бар «Красная луна» на задворках Западной Гиндзы?

— Ну, Западную Гиндзу я знаю хорошо. В каком это месте?

— Если идти по алее в сторону Симбаси, — объяснил Утино.

Но Тацуо, небольшой любитель спиртного, бара под названием «Красная луна» не знал. Когда он сказал это, Утино понизил голос.

— Ходит слух, что содержательница этого бара — на самом деле последняя любовница Фунэдзака Хидэаки…

Расставшись с Утино, Тацуо побрёл из Юракутё в сторону Гиндзы. Пожалуй, именно побрёл. Шёл он без особой цели. Просто ему надо было пройтись, чтобы лучше думалось.

До сих пор он считал, что между мошенниками и Ямасуги Китаро существует невидимая связь. Теперь же вскрылась ещё одна ниточка, которую надо было распутать.

Не пошли ли эти тридцать миллионов иен в фонд правых в лице Фунэдзака Хидэаки?

Правые… Тацуо бы ошеломлён. В том, что он столкнулся с этой проблемой, было что-то нереальное, призрачное.

…Значит, это не примитивный мошеннический трюк. За этим трюком что-то стоит. Тацуо внезапно почувствовал глубину и сложность этой проблемы. Вот они опять выползли, эти правые — дикая, необузданная сила!

Тацуо почувствовал нерешительность. Эта нерешительность переходила в страх. Будто на мгновение блеснул перед ним обнажённый клинок непреклонного варвара.

Тут опасно заходить слишком далеко. События могут выйти из-под контроля. Но одно обстоятельство занимало его. Перед глазами стояла стройная фигурка. Та, которую он видел в конторе ростовщика. Та, которую он видел из машины. Искрящиеся глаза придавали этой женщине особую выразительность. Тонко очерченная линия носа. Что-то детское в губах. Сверкающая кожа щёк.

Входит ли эта женщина в их сообщество? В этих сомнениях было для Тацуо что-то спасительное. Так успокаивает пассажиров тонущего корабля то обстоятельство, что рядом с ними находится красивая женщина. Пока она рядом, это служит каким-то утешением.

Зловещее впечатление, которое производили на Тацуо правые, как-то скрашивалось благодаря присутствию Уэдзаки Эцуко. Страх отступил, и Тацуо собрался с духом.

Собрался с духом, потому что надо было найти тех, кто довёл до самоубийства Сэкино. И потому, что хотелось выяснить, кто она — Уэдзаки Эцуко. Теперь это бессознательно подогревало его необычайный интерес к происходящим событиям.

БАР «КРАСНАЯ ЛУНА»

1

Погода улучшилась. И всё-таки, несмотря на апрель, вечер выдался довольно холодный.

Бар «Красная луна» был расположен в оживлённом месте Западной Гиндзы. Хакидзаки Тацуо плечом толкнул тяжёлую почерневшую дверь и вошёл.

Лампы мерцали в клубах табачного дыма. Стоявшая у входа официантка повернула белое личико к Тацуо и громко приветствовала его. Сразу по правую руку возвышалась стойка. В глубине зала виднелись кабинки для посетителей. Все они были заполнены гостями и обслуживающими их девушками. Два музыканта пели в сопровождении гитары, а посетители с девушками танцевали под эту музыку. Пройдя через узкий зал, Тацуо сел у стойки. Полка за нею была уставлена бутылками с иностранными спиртными напитками. Бармен встряхивал сосуд для смешивания коктейлей. Рядом с ним стояли две девушки: одна — в японском наряде, другая — в европейском платье.

— Что вы будете пить? — спросила большеглазая девушка, красивая и молодая. Похоже, она ещё не совсем освоилась здесь.

— Виски с содовой. И газируйте, пожалуйста.

Три или четыре девушки, проводив гостей, подошли к Тацуо:

— Добро пожаловать к нам.

Тацуо уже тем временем немного отпил из стакана. Одна из девушек присела с ним рядом. Оценивающе посмотрев на неё, Тацуо спросил:

— Ты — хозяйка? Девушка рассмеялась:

— К сожалению, нет. «Мама» красивее меня. Вон она.

Девушка повернула голову и показала глазами. Три женщины в кабинке окружили подвыпившего посетителя. Гость, опьянев, обнимал их за плечи. По направлению взгляда девушки нельзя было понять, которая же из них хозяйка. Тацуо решил переспросить, но тут вдруг одна из женщин обернулась в эту сторону. Затем, зажав пальцами сигарету, встала.

— Вот, вот. Хозяйка идёт сюда, — сказала девушка рядом с Тацуо.

Хозяйка была статная женщина в кимоно. Она оказалась моложе, чем думал Тацуо. Прищуренные глаза на продолговатом лице. Тёмное кимоно из Сиодзава с редким узором, подпоясанное жёлтым поясом «оби». Одета она была изысканно. Хозяйка подошла к ним грациозной походкой и, глядя на Тацуо, сказала:

— Добрый вечер. Впервые имею честь лицезреть вас, — и засмеялась. — Ах, зачем я это говорю! — И, обращаясь к сидящей рядом девушке, добавила: — Не только потому, что опьянела. Наверно, с возрастом стала забывчива.

Хозяйка повернулась вполоборота, и Тацуо бросился в глаза её хорошо очерченный профиль. Девушка рядом с Тацуо попыталась встать, но хозяйка взглядом оставила её на месте. Коснувшись плеча Тацуо, чуть наклонилась к его уху и произнесла:

— И всё-таки я вижу вас в первый раз.

— Да, это так. О вашем заведении мне рассказал приятель, вот я и пришёл. Вы весьма процветаете.

Взяв стакан, Тацуо повернулся к хозяйке.

Хлопнув дверью, вошли трое посетителей. «Мама, Мама!» — закричали официантки за спиной Тацуо. Хозяйка, а с нею и сидевшая рядом девушка поспешили встречать гостей.

Вот оно что! Значит, это и есть любовница Фунэдзака Хидэаки…

Пузырьки углекислого газа лопались во рту. Потягивая желтоватую жидкость, Тацуо рассеянно размышлял. Лицо женщины всё ещё стояло у него перед глазами. Ему хотелось ещё разок взглянуть на неё

Тацуо не обратил внимания, как поближе к нему пересел мужчина, до этого болтавший неподалёку с официанткой.

— Ты тут впервые? Я тоже сегодня здесь всего в третий раз. — Он посмотрел на Тацуо мутными от алкоголя глазами.

Мужчина был в берете, на вид — мелкий служащий лет тридцати дух — тридцати трёх. До этого он пил в одиночестве.

Тацуо одолели сомнения. Его не оставляла мысль следить за Уэдзаки Эцуко. Но с появлением на горизонте Фунэдзака Хидэаки ситуация изменилась. Происходящее стало приобретать более широкие масштабы. Очевидно, тридцать миллионов иен перекочевали в кассу правых.

До сих пор он был убеждён, что Ямасуги Китаро просто ловкий мошенник. Но это, видимо, не так. За спиной этого мошенника — правые в лице Фунэдзака Хидэаки. Зная, что фирму «Сёва дэнгё сэйсакудзё» время от времени лихорадит из-за нехватки наличных, Ямасуги, очевидно, запродал эту информацию Фунэдзака. Ямасуги лишь сделал наводку, а руководил заговором босс правых Фунэдзака В этом случае становится понятной и та подсобная роль, которую сыграл в ссудном банке Р. мошенник по имени Хоригути. Кстати, и то, как они воспользовались визитной карточкой депутата парламента Ивао Тэрусукэ, тоже весьма характеризует методы этой братии.

Из предсмертного письма Сэкино обстоятельства происшествия были детально известны Тацуо. Оттуда он знал и о визитной карточке депутата Ивао, и теперь ему не терпелось выяснить, кто он такой, этот депутат парламента.

Главного мошенника, по имени Хоригути, Сэкино описал так: «Мужчина лет тридцати с продолговатым лицом». Никаких особых примет. Но нельзя же исходить только из того, что это «мужчина лет тридцати с продолговатым лицом». Такие приметы мог иметь кто угодно.

Когда Тацуо пришёл в «Красную луну», им вдруг овладело смутное предчувствие, что он встретит здесь Хоригути. Ожидание это было связано с тем, что хозяйка заведения — любовница Фунэдзака.

Конечно, примет Хоригути Тацуо не знал. Но тот мог появиться в этом баре просто потому, что был связан с Фунэдзака. У него не было необходимости ни бежать, ни скрываться. Полиция его совершенно не разыскивала. Он мог спокойно и свободно разгуливать по городу. Не исключено было его появление и здесь, в «Красной луне». Тацуо почему-то казалось, что, увидев Хоригути, он непременно узнает его.

Интерес к Уэдзаки Эцуко как-то ослабел. Линия фирмы «Ямасуги сёдзи» стала второстепенной, на первый план выступило основное — надо обнаружить Хоригути. Тацуо интуитивно чувствовал, что идти следует этим путём.

Но возникло одно основание для беспокойства. Оно заключалось в существовании Фунэдзака Хидэаки. Даже более того — в существовании особой организации правых. Ведь если они взяли под своё крыло и скрывают Хоригути, попробуй достань его.

Впрочем, может, Хоригути всего лишь обычный мошенник?.. Тацуо предпочитал исходить из этого. Хоригути не является важным членом организации. Его только использовали, не более. Он обретается сам по себе. На это и надеялся Тацуо.

Опасения заключались, скорее, в другом. Если он станет преследовать Хоригути, не вызовет ли это противодействие группы Фунэдзака? Вот чего боялся Тацуо. «Послевоенная группа» — так можно назвать фракцию Фунэдзака — это новое направление в движении правых. Когда Тацуо думал об этой чудовищной организации, холодок пробегал у него по коже.

Но вот зачем Уэдзаки Эцуко побывала в особняке Фунэдзака Хидэаки? Просто чтобы передать какое-то сообщение? Или речь идёт об особых отношениях? Тацуо не знал этого.

Мужчина, сидевший рядом с Тацуо, высоко поднял стакан виски с содовой, предлагая выпить.

— Если не станешь тут постоянным посетителем, девушки развлекать тебя не будут.

В самом деле, возле него не сидело ни одной девушки. Это был парень крепкого телосложения с впечатляющей физиономией: большой нос, выпученные глаза, плотная, «кабанья», шея. Всё это не производило импозантного впечатления. Да и одет он был не с иголочки. Только берет как-то странно красил его. Короче, он был отнюдь не из того сорта мужчин, которых привыкли развлекать девушки в этом баре- Тацуо пришлось для вида поддакнуть ему.

— Смотри-ка, а хозяйка малость попивает! Кем она прежде была? Из грязи в князи!

Затем он забормотал что-то нечленораздельное, голова его непроизвольно дёрнулась вниз. Стукнув стаканом по стойке, он потребовал ещё вина.

Тацуо невзначай взглянул в сторону хозяйки. Она сидела в кабинке рядом с только что пришедшими гостями и расточала улыбки.

Среди этих женщин хозяйка выглядела самой элегантной. Гости держались с нею по-дружески. Время от времени она поглядывала, что делается за другими столиками, и в эти моменты взгляд её становился пронзительно-острым. Позвав проходившую мимо официантку, она попросила её принести выпивку. Получив стаканы, гости зашумели. Но сама она неусыпно следила, как идут дела в баре. Тацуо показалось, что хозяйка лишь притворялась оживлённой.

Как бы между прочим Тацуо осмотрел по очереди все места в баре.

«…Мужчина лет тридцати с продолговатым лицом…»

Других точек отсчёта для поиска не было. Поначалу он думал, что этого недостаточно. Но неожиданно оказалось, что всё же это критерий. Потому что мужчины за сорок таким образом явно исключались. Значит, поскольку здесь много пожилых мужчин, отсев можно сделать без труда. С лёгкостью следует пренебречь и седовласым, и лысым. Отставить в сторону всех, кому явно за пятьдесят. Тацуо стал отсеивать гостей по этому принципу.

Освещение здесь было слабое, и видно плохо. Кроме того, плотной пеленой стояли клубы табачного дыма. Заглядывать в тёмные кабинки, рассматривая посетителей, было негоже. Но одно обстоятельство беспокоило Тацуо больше всего.

От описания Сэкино — «мужчина лет тридцати с продолговатым лицом» — веяло какой-то заурядностью. Видимо, человек этот не произвёл на Сэкино особого впечатления. Очевидно, во внешности этого Хоригути действительно не было ничего броского. Вот почему его трудно было описать.

Эта бледность впечатления отражена в смутной неопределённости выражений — будь то «лет тридцати» или «продолговатое лицо». Но впечатление о возрасте у разных людей бывает разное. Часто приходится слышать, что реальный возраст отличается от того, который назвал свидетель. «Продолговатое лицо» — тоже описание достаточно туманное. Лицо может и не быть таковым на самом деле.

Удастся ли всё-таки распознать его на основании этого?

Тацуо снова уткнулся в свой стакан и рассеянно погрузился в размышления, облокотившись на стойку. Подвыпивший сосед тихим голосом что-то напевал.

В следующий раз Тацуо пришёл в «Красную луну» вечером на второй день. В начале десятого.

В баре было всё так же полно народу. Когда Тацуо вошёл, все девушки обернулись на него. Увидев, что это не постоянный посетитель, а случайный гость, они сразу отвернулись к своим партнёрам.

Бегло окинув помещение взглядом, Тацуо увидел, что хозяйки нет. У стойки сидело пять или шесть гостей, в том числе уже знакомый ему «Берет». Но на этот раз по обе стороны от него примостились две девушки. Видимо, он стал постоянным клиентом. Всё так же в подпитии, он о чём-то болтал с девушками.

Когда Тацуо присел, к стойке подошла женщина с широким лицом и обратилась к нему:

— Добро пожаловать! Что бы вы хотели?

Он попросил виски с содовой и поинтересовался, где хозяйка. «Слишком быстро я полез с этим вопросом», — обеспокоенно подумал Тацуо.

— Хозяйка, — женщина внимательно посмотрела на него прищуренными глазами, — вышла ненадолго. Скоро вернётся, — и, поджав тонкие губы, засмеялась.

Потягивая виски с содовой, Тацуо, так же как и в первый вечер, изучал помещение.

Кабинок было пять. В одной седовласый господин, обхватив рукой за плечи девушку, угощал её сакэ. С ним сидели ещё четыре девушки: гость, видимо, был знатный. В другой кабинке — пожилой человек и с ним трое молодых мужчин. Старший по службе привёл с собой подчинённых. В следующей кабинке громко беседовали и хохотали двое пожилых мужчин. В четвёртой — сидели трое ещё бодрых старичков — с виду служащих. С одного взгляда было понятно, что это влиятельные деловые люди. В последней, самой дальней кабинке было темно и разглядеть что-либо трудновато. Там сидел, похоже, только один посетитель. С ним были три девушки. Гость по виду уже изрядно выпил и как-то скрючился. Приглядевшись хорошенько, Тацуо увидел, что он обнимает девушку.

«…Удастся ли мне обнаружить здесь Хоригути?»

Тацуо снова забеспокоился. Его тревожило, не совершает ли он бессмысленных поступков. Не попусту ли он тратит время и усилия.

Кто-то сзади похлопал его по плечу, и Тацуо обернулся. «Берет» держал стакан в руках и улыбался.

— Ну, добрый вечер. Пришёл!

Пошатываясь, он сел рядом с Тацуо. Толстые губы расплылись в улыбке, обнажив жёлтые зубы. Возле крупного носа собрались морщинки.

— Вот и я, наконец, стал пользоваться здесь популярностью, — довольно сказал он. — Эй! — позвал он девушек.

— Что ж, славно! — Тацуо поднял стакан.

— Ха-ха-ха! Тебе-то легко. Ты красавчик. Тебя обхаживают, не то что меня. — Он, ухмыляясь, глядел Тацуо в лицо. — Ты, я вижу, положил глаз на хозяйку?

Это заявление несколько поразило Тацуо. Вроде бы обычные слова, но не вложен ли в них какой-то смысл? Как их следует понимать? Тацуо на миг заколебался.

В это время входная дверь отворилась. Кто-то вошёл. Тацуо внезапно посмотрел в ту сторону. Невольно у него перехватило дыхание. Вошла Уэдзаки Эцуко.

2

Тацуо моментально склонил голову к стойке. Сделал вид, будто он потягивает виски из стакана. Ему не хотелось сейчас встречаться с Уэдзаки Эцуко.

Он ведь сказал ей во время встречи в фирме «Ямасуги сёдзи», что президент согласен дать ему ссуду. И теперь, когда Ямасуги Китаро, наверно, уже вернулся из командировки, выяснилось, конечно же, что Тацуо соврал. Так что было бы совсем некстати столкнуться с девушкой сейчас. Да и вообще, лучше было не привлекать внимания к тому, что он ею интересуется. К счастью, Эцуко не пошла в эту сторону, а уселась у края стойки. Между нею и Тацуо оказалось ещё три или четыре человека, так что оба они не могли друг друга видеть. Только напрягшись, Тацуо слышал, что говорила девушка

— Где Мама? — спросила она официантку. По её непосредственному тону было понятно, что она привыкла тут бывать.

— Вышла ненадолго. Скоро вернётся, — ответила официантка.

— Дайте мне джинфиз[11].

— Слушаюсь. — Аккуратно причёсанный бармен, приятно улыбнувшись, поклонился Эцуко: — Добро пожаловать! — Он стал потряхивать сосудом для приготовления коктейлей.

Мужчина в берете, сидевший рядом с Тацуо, повернувшись, стал смотреть в сторону Эцуко.

— Кто это такая? — тихо спросил он у соседней девушки.

— Приятельница хозяйки.

— Хм, наверно, тоже хозяйка какого-нибудь заведения?

— Да нет. — Девушка лишь посмеялась в ответ и не стала вдаваться в объяснения.

Убедило это парня в берете или нет, но он стал молча потягивать виски.

Как понял Тацуо из слов официантки, между Эцуко и хозяйкой бара всё-таки существует какая-то связь. А значит, есть связь и с Фунэдзака Хидэаки. И где-то между ними затесался мошенник, захвативший тридцать миллионов. Где же он, собственно, обретается? Пусть тридцать миллионов иен перекочевали дальше и не остались у него, но даже двадцать процентов от этой суммы в виде вознаграждения составляют шесть миллионов иен. Пятнадцать процентов — четыре с половиной миллиона. Пусть он даже поделился с подручными, но всё равно в кармане у него осталось миллиона три.

Тацуо не мог себе вообразить, чтобы человек, получивший такие шальные деньги, затаился где-то в тиши. Хотя, конечно, люди Фунэдзака имели возможность его спрятать. Но ведь полиция не разыскивает его, и почему бы ему не разгуливать запросто где вздумается. Так что, пожалуй, отдыхает он сейчас где-то на горячих источниках, прихватив с собой какую-нибудь женщину. Или же кутит в токийском ресторане или кабаре.

Из-за этих денег Сэкино оставил семью и покончил с собой. В то время как один человек сводит счёты с жизнью, другой прожигает жизнь, наплевав на всё. Размышляя об этом, Тацуо весь вскипал от гнева. Он решил во что бы то ни стало отыскать мерзавца.

Конечно, это будет трудно. За ним стоят монстры из лагеря правых. Всё это тревожило Тацуо, но он решил не терять присутствия духа.

«Как бы то ни было, — думал он, — мошенник, называющий себя Хоригути, непременно появится в этом баре. Ведь «Красная луна» — одна из точек на линии, связывающей Фунэдзака и Ямасуги. Хоригути должен появиться в этой точке…»

— Ямамото-кун, — раздался голос одного из посетителей.

— Слушаю, — с приветливой улыбкой обернулся бармен.

— Ты ездил сегодня в Футю? — спросил посетитель, смакуя джинфиз. Лица его Тацуо не видел.

Бармен улыбнулся:

— Да, ненадолго.

— Проиграл?

— Хм-м. В выигрыше не оказался, — ответил бармен, наливая в стакан виски.

— Это никуда не годится. Ты ведь говорил, что бросишь.

— О-хо-хо! — Добавив в стакан газировки, бармен с деланным ужасом обхватил руками голову.

— Играешь на бегах? — вступил в разговор парень в берете.

Бармен посмотрел на него:

— А вы, господин, тоже играете?

— Я тоже сегодня ездил в Футю.

— Надо же. Ну и как? — Бармен глянул на него через стойку.

— Я выиграл.

— А какие вы делали ставки?

— В третьем заезде на шестёрку и двойку.

— А-а. Значит, на Хаман и Миндокисики. Не ожидали, что Хаман придёт первым. Выигрыш — семьсот пятьдесят иен.

— А в следующем заезде — на третий и пятый. Выиграл десять тысяч иен.

— Вот это здорово! Да, это тоже большой выигрыш. Если быть точным, на один билет — восемьсот сорок иен. А я сделал наоборот и проиграл.

— Хорошо ты всё помнишь!

— Да как забудешь, если сделал ставку и проиграл!

— Часто ты туда ходишь?

— Не так часто. Если зазеваешься, можно без зарплаты остаться.

— И так бывает. Но что-то я не встречал у тотализатора таких красавчиков, как ты.

— Ха-ха-ха!

В самом деле, бармен, уже изрядно помятый на вид, в молодости, наверно, был любимцем женщин. Его облик дисгармонировал с общей приподнятой атмосферой бара, и, заметив это, Тацуо почувствовал к нему какое-то сожаление.

Отворилась входная дверь. Официантки обернулись в ту сторону.

— Добро пожаловать, — проговорили они хором.

Две девушки, сидевшие рядом с «Беретом», тоже встали. Бармен издали отвесил поклон.

Тацуо тоже невзначай повернулся и посмотрел. Крупный мужчина с красиво причёсанными седыми волосами в сопровождении молодого человека прошёл в кабинку. На нём был хороший костюм. Молодой, судя по его виду, был кем-то вроде секретаря.

Несколько официанток сразу же окружили нового посетителя. Несомненно, это был весьма желанный гость.

Одна из женщин подошла к стойке.

— Ямамото-сан, приготовьте сэнсэю.

— Слушаюсь, понял. — Бармен с готовностью кивнул, взял с полки серую бутылку с американским виски и стал готовить коктейль Несомненно, он знал вкус пришедшего.

«Сэнсэй»? Тацуо навострил уши.

Кто же он, этот «сэнсэй»? Здесь, в барах Западной Гиндзы, часто появляются так называемые деятели культуры. Но этот седовласый джентльмен вроде бы не принадлежит к их числу. Как только он пришёл и было произнесено слово сэнсэй, Тацуо подумал, уж не явился ли Фунэдзака Хидэаки. Но сразу отверг это предположение. Фунэдзака ещё нет и пятидесяти.

Та кабинка была на порядочном расстоянии от Тацуо. О чём там говорили, ему было не расслышать. Но разговор, похоже, шёл о пустяках. Непрестанно доносился смех. Всё это происходило за спиной Тацуо. Обернуться он никак не мог.

«Берет» всё так же продолжал с барменом разговор о скачках.

Тацуо подал знак бармену.

— Слушаю. — Бармен прервал разговор и подвинулся к Тацуо.

— Кто этот посетитель? Мне кажется, я его где-то видел.

Но бармен только засмеялся в ответ, показав белые зубы. Отойдя в сторону, он снова продолжил с «Беретом» беседу о бегах. Видимо, ему не хотелось называть имя постоянного посетителя какому-то случайному человеку.

Вошли двое с гитарой. Зазвучала гитара, и вошедшие запели. Тут-то Тацуо впервые смог обернуться.

Лицо сэнсэя было прямо перед ним. Седые волосы, краснощёкое лицо. Сидевший рядом с ним человек казался несколько субтильным. Уэдзаки Эцуко уселась возле пожилого и болтала с хозяйкой, устроившейся напротив. Тацуо видел со спины её тёмное кимоно. Там же устроились официантки — их платья были другого цвета.

Посредине помещения стоял толстый певец с гитарой. Позади — долговязый парень с аккордеоном.

Посмотрев на них, Тацуо повернулся обратно.

Кто же этот седовласый мужчина? Он хорошо знаком и с Уэдзаки Эцуко, и с хозяйкой бара. Можно предположить, что он имеет отношение к линии Фунэдзака — Ямасуги. К тому же, раз его называют сэнсэй, это не простой человек. Да в нём и на самом деле была какая-то импозантность.

За спиной Тацуо продолжали петь. Теперь одна за другой исполнялись модные песенки. Официантки хором задорно подпевали. Остальные посетители с интересом глазели на разгулявшуюся кабинку.

Это продолжалось минут пятнадцать. Под конец затянули строевую песню. Затем в кабинке начали собираться. Гости встали, намереваясь уходить. Тацуо украдкой посматривал в ту сторону. Он обратил внимание, что Уэдзаки Эцуко уходит вместе с сэнсэем.

Тацуо засуетился и попросил счёт.

— Ты уже уходишь? — обернулся к нему «Берет».

— Да. Прошу прощения, что оставляю вас.

— Ну что же, до скорого, — сунул «Берет» свою руку на прощание.

Тацуо этого не ожидал, но пришлось ответить рукопожатием. Пальцы у «Берета» были такие крепкие, будто он специально тренировал их.

«Сэнсэй», молодой человек и Эцуко, провожаемые официантками, вышли за дверь. Хозяйка шла за ними по пятам, продолжая болтать. Тацуо надо было торопиться. Ему хотелось узнать, куда отправятся сэнсэй и Эцуко.

Хозяйка вышла в переулок и дошла с ними до улицы, где ходили машины. Следом за этой компанией брёл и Тацуо.

Остановили такси, и троица уселась в него. Хозяйка с официантками стояли на тротуаре и на прощание махали руками.

Тацуо оглянулся вокруг — нет ли ещё машины. Но свободного такси не было. Его охватило раздражение. Машина тронулась. Перед глазами мелькнул задний номерной знак: 3-14-362. Пока автомобиль не скрылся в общем потоке, Тацуо несколько раз пробормотал цифры номера. Вытащив записную книжку, он записал их, остановившись у ярко освещённой витрины с выставленными на ней тортами.

На некотором расстоянии за этим наблюдал мужчина в белой рубашке и галстуке-бабочке. Тацуо не обратил на него внимания. Когда Тацуо снова побрёл дальше, мужчина торопливо исчез в переулке.

Тацуо шёл не спеша. Он всегда делал так, когда надо было поразмышлять. Но голова варила плохо. Он никак не мог решить, за какую ниточку ухватиться. Казалось, что если он засядет в «Красной луне», то дождётся появления там мошенника по имени Хоригути. Да и какова хозяйка заведения — любовница Фунэдзака, ему тоже хотелось разобраться. Но когда придёт Хоригути, он не знал. Даже род занятий этого человека определить было не так просто. Кроме того, это означало просто ждать, не предпринимая никаких действий.

Если действовать, то тогда объектом следовало избрать Уэдзаки Эцуко. Хотя и тут, если поразмыслить, нельзя говорить о чём-либо категорично. Утверждать, что у неё были какие-то счёты с Хоригути, оснований почти не было.

Тацуо стал терять присутствие духа Ему казалось, что он мечется без всякого толку.

Проходя мимо какого-то бара, он заскочил в него. Настроение было несносное, и новая порция виски не помогла.

В этом баре тоже было темновато и тесно. Посетителей было мало. К нему подсела девушка, но болтать не хотелось. Девушка истомилась от скуки и принялась чистить печёные каштаны.

Дверь открылась. Вошли двое с гитарой. Это были те же, что пели только что в «Красной луне». Тацуо запомнил полного мужчину в клетчатой рубашке. Ничего странного в том, что они зашли сюда, не было. Они просто обходили все бары в этом квартале.

Посетители заказали песню.

Тацуо захотелось уйти. Расплатившись, он стал продвигаться по узкому проходу к выходу. Но путь ему загораживал гитарист в клетчатой рубашке. Похоже, он специально делал это и даже выставил ногу на середину прохода.

Звук гитары стих.

— Послушай, ты чего мешаешь работать? — не дал он Тацуо и рта раскрыть.

Клетчатый навалился на него своим громадным телом и схватил за воротник. Силища у него была здоровая.

— Пойдём-ка выйдем, — сказал он.

Долговязый с аккордеоном тоже пришёл ему на помощь и схватил Тацуо за руку. Посетители бара и официантки вскочили, но никто не вмешивался. Тацуо вытащили на улицу.

У входа поджидали ещё трое. Чтобы не привлекать внимания прохожих, они окружили Тацуо. Здесь была одна молодёжь, но разглядеть их лица у Тацуо не было возможности.

Окружив Тацуо, они потащили его. На взгляд со стороны это была какая-то тихая компания. Затащив Тацуо на задворки, где и люди-то не ходили, они стали неистово избивать Тацуо. Недвижимый, он упал на землю.

— Смотри не валяй дурака, — бросил один из парней и сплюнул Тацуо на голову.

Тацуо понял, что проучили его не случайно и совсем не потому, что он не понравился гитаристу.

За этой сценой в отдалении наблюдал парень в берете.

3

Тацуо пришёл в полицейскую службу организации движения. Обратился в окошко к дежурному.

— Если я назову номер машины, вы мне скажете, кто её владелец?

— Можно разузнать, — сказал дежурный, глядя Тацуо в лицо. — А что, случилось какое-то происшествие?

— Происшествия не случилось. Просто я ехал в машине и, мне кажется, забыл в ней вещь.

— В такси?

— Да.

— Какой номер?

Тацуо назвал номер, который он позавчера вечером пометил в записной книжке. Дежурный стал перелистывать учётную книгу.

— Если номер правильный, машина принадлежит таксомоторной фирме в Мэдзиро. Относительно забытого предмета мы можем с ними связаться, — сказал дежурный.

— Нет, спасибо. Я ехал и в другой машине, так что мне трудно вспомнить, где именно я её оставил. Я сам поеду и спрошу.

Солнце на улице слепило. Вдоль канала, опоясывающего императорский дворец, прогуливались прохожие.

Вчера целый день Тацуо не вставал. Всё у него болело, но серьёзных травм он не получил. Половина физиономии опухла. До самой ночи он прикладывал холодный компресс, и наконец опухоль прошла. Поскольку его катали по земле, на руках и ногах были ссадины. На пояснице кровоподтёк. Костюм забрызган грязью, рубашка порвана, рукава в крови. Сегодня утром, превозмогая боль, Тацуо встал.

Гитарист слишком уж подчёркивал, что хочет проучить Тацуо. Если бы дело было только в этом, всё бы обошлось гораздо спокойнее. Но гитарист специально загородил узкий проход. Он с самого начала предвидел развитие событий.

Непосредственная причина поведения гитариста заключалась совсем не в Тацуо. Для этого проявления агрессии существовали некие незримые мотивы. Неясная тревога, которую испытывал Тацуо, получила наконец своё первое воплощение.

Этот гитарист пел в «Красной луне». Один из парней, избивавших Тацуо в тёмном переулке, сплюнув ему на голову, бросил: «Не валяй дурака!» Но что же сделал Тацуо в «Красной луне»? Ничего особенного. Просто выпил виски с содовой и ушёл. Он ничем не отличался от обычных посетителей. Разве было в его поведении что-то, что позволило бы его распознать?

Но, поразмыслив, Тацуо вдруг понял. Да, это так. Решив броситься вдогонку за сэнсэем и Уэдзаки Эцуко, он очень разволновался. Возможно, он выглядел в этот момент неестественно, и кто-то это заметил. Затем Тацуо запомнил номер машины, на которой уехали эти двое, и остановился у освещённой витрины, чтобы пометить его в записной книжке. Всего этого было достаточно, чтобы обратить на себя внимание.

Да, но и враги тоже проявили себя, подумал Тацуо. Теперь уже нет сомнения, что «Красная луна» — это чьё-то гнездо. Но чьё, пока было неясно…

Удивительно, что, пока тревога, которую продолжал испытывать Тацуо, не обернулась реальностью, он чувствовал некий страх. Но достаточно было случиться тому, что произошло позавчера вечером, как он неожиданно ощутил прилив мужества. Его гораздо более пугала неизвестность. И теперь он бы полон решимости продолжить поиски и узнать, куда же уехали сэнсэй и Уэдзаки Эцуко.

Придя в таксомоторную фирму Мэдзиро, Тацуо обратился к дежурному, назвал номер машины и сказал, что хотел бы встретиться с водителем, который работал в такой-то день. Под тем предлогом, что, кажется, забыл в машине какую-то вещь.

Дежурный посмотрел в график выхода на работу и сказал:

— Этого водителя зовут Симада. Сейчас он выехал на той же машине. Но забытых вещей он не оставлял, — недоуменно произнёс дежурный.

Тацуо в душе посочувствовал водителю.

— Да нет, я точно не могу утверждать, что оставил вещь у него, поскольку ехал и в другой машине. Но всё-таки хотелось бы у него спросить.

— Тогда пойдите к станции Мэдзиро. Он её обслуживает и если не выполняет заказ, то, значит, стоит там.

Тацуо пошёл к станции.

Видимо, он попал в самое неурочное время. Перед станцией выстроилось целых пять такси. Как раз в середине стояла, сверкая в солнечных лучах, нужная ему машина с номером 3-14-362.

Водитель, откинувшись в кресле, читал еженедельник.

— Симада-кун? — обратился к нему Тацуо, и водитель тут же встрепенулся.

— Это я.

— Хочу спросить вас об одном пустяке. Везли ли вы позавчера вечером, часов около десяти, с Западной Гиндзы мужчину и женщину?

Водитель был несколько озадачен, но всё-таки принялся вспоминать.

— Хм-м. Мужчина — джентльмен уже в годах, а женщина — молодая и красивая.

— Верно. Не помните ли вы, где вышли эти двое? По правде говоря, я — из семьи этой женщины. Она с позавчерашнего вечера не возвращалась домой, и мы её разыскиваем.

Тацуо был вынужден сочинить всё это.

Водитель, видимо, вошёл в его положение и сразу рассказал:

— Женщина вышла у станции Юракутё. Я видел, как она пошла к контрольному входу.

— Юракутё. — Тацуо решил, что Эцуко, очевидно, поехала электричкой. — А как эти двое вели себя в машине? Ну, скажем, может быть, было заметно, что у них чрезвычайно близкие отношения?

— Н-да-а, — водитель задумался, — я как-то не обратил внимания. Что ни говори, от того места, где они сели, до Юракутё минуты три ехать.

Это действительно было так.

— А докуда доехал мужчина?

— До Митакэдзака. Вышел у гостиницы для депутатов парламента.

— Гостиница для депутатов парламента…

Тацуо вдруг осенило. Не означает ли обращение сэнсэй то, что это был член парламента? Да, возможно. И если так, то понятно, почему к нему обращались сэнсэй. Тацуо всучил водителю Симада, хотя тот и отказывался, двести иен. Затем вошёл на станцию и купил билет до Юракутё. Ослепительно светило весеннее солнце. Деревья шелестели свежей листвой. Белые облака сверкали отражённым светом. Тацуо любовался этой картиной, но на сердце у него было неспокойно.

Несомненно, что депутат парламента — это Ивао Тэрусукэ. В самом начале этой истории его визитную карточку уже использовали в ссудном банке Р.

Надо поделиться всем этим с Тимура

На всём пути от станции Юракутё до вестибюля редакции Тацуо только об этом и думал.

— Опять я тебе надоедаю. На этот раз я бы хотел увидеть фотографию депутата парламента Ивао Тэрусукэ, — сказал Тацуо, Усевшись в со вкусом обставленной гостиной редакции напротив Тамура Манкити.

— А что, опять в связи с этим же делом?

Страдавший от излишней потливости Тамура был в одной рубашке, и всё равно лоб у него был влажный. Он изучающе посмотрел на Тацуо. «Следует ли принимать твои слова всерьёз?» — как бы говорил его взгляд.

— Хм, я с тобой об этом хотел посоветоваться. Но всё-таки, покажи мне фотографию депутата Ивао.

Тамура энергично вскочил со стула и вышел. Не прошло и десяти минут, как он вошёл обратно и выложил на стол три или четыре фотографии.

— Это фото из нашего архива всё, что у нас есть.

Тацуо сразу взял в руки одну фотографию. Без сомнения, это было лицо сэнсэя, которого он видел в «Красной луне». Вот в профиль, вот он на общей фотографии, вот во время выступления.

— Понятно. Спасибо тебе. — Тацуо положил фотографии обратно. Всё оказалось, как он и предполагал.

— Понятно, да не совсем, — сказал Тамура. — Раз ты изучаешь фотографии какого-то рядового члена парламента, не имеет ли это отношения к делу Фунэдзака? Говори-ка лучше начистоту. Обещаю, что я в газете об этом ни слова не напишу. Давай я помогу тебе. Не знаю, что уж ты собрался предпринять, но тебе, дилетанту, в одиночку это дело никак не уладить.

Тамура закурил, его прищуренные глаза за клубами дыма заинтересованно поблёскивали.

Слова его встревожили Тацуо. Действительно, он прав. Поначалу Тацуо казалось, что он сумеет докопаться до истины своими силами. Но когда выяснилось, что это не просто мошенничество, Тацуо поразили глубокие корни этой афёры. По существу, он всё ещё вертится на месте, разве не так? Но если он обратится за помощью к Тамура, придётся открыть ему тайну фирмы, а это ставило Тацуо в затруднительное положение.

— Я не буду писать об этом в газете, если это вызовет осложнения. Могу обещать.

Взгляд Тамура оставался таким же пристальным. «Разве это не я дал тебе фотографии депутата парламента?» — как бы говорил он. «Не стану писать в газете» — это оказалось последним аргументом, который в конце концов привёл Тацуо к решению согласиться.

— Дело связано с тайной фирмы, — начал он.

— Я так и думал.

— Не пиши об этом, пожалуйста.

— Хорошо. — Тамура решительно кивнул.

— В фирме не хотят, чтобы это выплыло наружу. И если что, меня ждут неприятности. Из-за этого уже покончил с собой мой бывший шеф.

— Ух ты! — Тамура придвинулся поближе. Лицо его ещё сильнее заблестело от пота.

Затем Тацуо приступил к изложению сути дела. Тамура слушал с большим вниманием, то скрещивая руки на груди, то подпирая рукой щёку, то кусая пальцы. Когда Тацуо закончил рассказ, Тамура тяжело задышал, раздувая ноздри.

— Да-а, интересно, — взволнованно проговорил он. — Фирм и магазинов, которые одурачили мошенники, выудив вексель, в Токио полно. Некоторые из них, видимо, понесли ущерб до ста миллионов иен. И никто, подобно твоей фирме, не сообщил об убытках. Поэтому, что там происходило на самом деле, уловить трудно. Наш начальник собирает материал на эту тему для специального выпуска — Тамура посмотрел Тацуо в лицо. — Не беспокойся, я сдержу обещание. В данном случае интересно то, что за спиной мошенников, которые облапошили твою фирму, стоят правые и деньги уплыли к ним. Ладно, я тоже постараюсь приложить руки к расследованию этой истории.

Редакционная машина летела вдоль канала, окружающего императорский дворец. Перед входом в него остановилось несколько экскурсионных автобусов. Видно было, как из них выходят туристы, приехавшие из провинции.

— Как только я позвонил депутату Ивао, он тут же согласился на встречу. Эти рядовые депутаты всегда рады увидеться с прессой. Он сказал, что после заседания парламента поедет на дружескую встречу в отель Т., и попросил прибыть туда, — объяснил Тамура, прежде чем они с Тацуо сели в машину.

Они решили увидеться с депутатом и спросить у него, как получилось, что его визитную карточку использовали в ссудном банке Р.

— Этот вопрос — своего рода приманка. Депутат Ивао — человек достаточно подозрительный. Посмотрим, как он отреагирует.

Тацуо подумал, что в Тамура прежде всего говорит газетчик. Но кто же такой этот Ивао?

— Один раз избран от префектуры Нагано. Происходит из родовой общины. Учитывая его связи с общиной, контакт с правыми в деле Фунэдзака вполне объясним, — рассказывал Тамура, пока они ехали до отеля.

Они от портье позвонили депутату, и он попросил их подождать в холле.

Впрочем, ждать не пришлось. В холл размеренно вошёл весьма уверенный в себе крупный мужчина с хорошо причёсанными седыми волосами. И впрямь это был сэнсэй, которого Тацуо видел в «Красной луне».

Тамура проворно сунул ему свою визитную карточку.

— Ивао-сэнсэй?

— Верно. — С высоты своего роста он посмотрел на низенького Тамура сверху вниз. На устах у него играла самодовольная улыбка.

— Извините, что всё так второпях. Десятого марта в ссудном банке Р. с векселем одной фирмы была совершена афёра. Попросту говоря, мошенничество. Ущерб составил довольно крупную сумму денег.

Улыбка исчезла с лица депутата Ивао. Тацуо не сводил с него глаз, боясь что-нибудь пропустить.

— При этом была использована ваша, сэнсэй, визитная карточка Вы знаете об этом?

— Не знаю. Лицо депутата стало жёстким. Настроение у него явно ухудшилось.

— Но ведь визитная карточка сэнсэя была использована…

— Не знаю. Кто это сделал, мне неизвестно.

— Тип, получивший вашу карточку, совершил дурной поступок. С учётом этого, может быть, вы вспомните, кто это мог быть?

— Вы для этого со мною встретились? — Депутат явно покраснел.

— Да.

— Послушайте! Я каждый день вручаю разным людям несколько десятков своих карточек. Разве мне всех упомнить?

Злобно посмотрев на Тамура, пылающий гневом депутат Ивао повернулся к ним широкой спиной и ушёл. Самоуверенность, с которой он явился, исчезла бесследно.

— Смотри-ка. Похоже, он имеет к этому отношение, — проводив депутата взглядом, сказал Тамура, на губах которого появилась едва заметная усмешка.

Тацуо был того же мнения. Только что происшедшая перемена настроения депутата, как и позавчерашнее появление его в «Красной луне», — всё это подтверждало имевшиеся опасения.

Но, выйдя вместе с Тамура на ярко озарённую солнцем улицу перед отелем, Тацуо вдруг остановился как вкопанный.

…Если депутат Ивао и вправду таков, он ведь расскажет друзьям о сегодняшней встрече, не так ли?

УБИЙЦА

1

Экспресс «Голубь» отправлялся со станции Токио в двенадцать часов тридцать минут.

Тацуо пришёл проводить управляющего, отъезжавшего в Осака этим поездом. И без того низенький управляющий, окружённый пришедшими его проводить, казался ещё меньше ростом. Они весело болтали о том о сём, коротая время до отхода, но, присмотревшись внимательнее, можно было почувствовать, что атмосфера здесь царит безрадостная.

Управляющего переводили на должность директора осакского филиала. Это было понижение. Он понёс ответственность за афёру с тридцатимиллионным векселем.

Провожали его, конечно, сотрудники фирмы «Сёва дэнгё сэйсакудзё». Особого оживления среди них не наблюдалось. Все делали вид, будто ничего не случилось, и застенчиво поглядывали на отъезжающего. А кое-кто кидал на него злобные взгляды. Время от времени вспыхивал смех, но искренности в нём не было.

Тацуо стоял позади основной группы, ещё ни словом не перемолвившись с управляющим. Чем говорить пустые напутствия, он предпочитал проводить его молча.

Поезд тронулся. Все замахали руками, в окошке появилась фигура управляющего. Он тоже стал махать рукой, и тут его взгляд на мгновение задержался на стоявшем позади Тацуо. Управляющий высоко поднял руку. И тогда Тацуо впервые отчаянно замахал.

Когда показались красные хвостовые огни поезда, провожающие стали расходиться. Над платформой воцарилась какая-то тягостная тишина. Все лениво, вразброд потащились к лестнице на выход.

Тацуо сегодня вечером хотел написать прошение об отставке. Время отпуска подходило к концу. Несмотря на весь первоначальный пыл, ему так и не удалось напасть на след. Всё свелось к каким-то тщетным поискам впотьмах. И когда наконец отыщется верный путь, сказать было нельзя. Но теперь уже он не мог махнуть на это рукой. Оттого и надумал уйти в отставку. Ему хотелось во что бы то ни стало найти этого прячущегося в тени человека, из-за которого один уже совершил самоубийство, а другого выгнали с должности. Может быть, это упрямство, но он никак не мог простить этого типа, который сейчас разгуливает на свободе. И ненависть Тацуо разгорелась ещё больше, когда удручённый, поникший духом управляющий скрылся из глаз.

«Как-нибудь прокормлюсь, — решил Тацуо. — Слава богу, что я не женат. А одному худо-бедно выходного пособия хватит на год. Всё-таки молод пока», — подумал он, и эта мысль ещё больше укрепила его в принятом решении.

Вдруг кто-то легонько хлопнул его по плечу. Рядом стоял и улыбался бодрый пожилой человек в прекрасно сшитом костюме. Тацуо сразу не узнал его. Это был юридический консультант фирмы адвокат Сэнума. Сэнума постоянно мелькал в директорском кабинете, но поговорить с ним Тацуо никогда не доводилось. Поэтому теперь, когда тот фамильярно похлопал его по плечу, Тацуо с озадаченным видом поклонился.

— Ну что ж, наконец-то управляющий отправился в Осака, — сказал Сэнума, зашагав рядом. Он тоже приходил на проводы.

— Спасибо вам, что пришли, — выразил Тацуо благодарность от лица фирмы.

Сэнума ответил поклоном и внимательно посмотрел на Тацуо.

— Что-то последнее время вас в фирме не видно? — всё тем же тоном продолжил Сэнума.

— Да, решил немного отдохнуть.

Они вдвоём неторопливо брели в общем потоке спешащих пассажиров.

— Заболели чем-нибудь? — спросил Сэнума.

— Нет, просто взял отпуск.

— А, ну тогда хорошо.

Тацуо показалось, что светская беседа уже закончилась, когда адвокат вдруг сказал нечто неожиданное:

— Берегите себя. Вы ещё молоды. Так что, насколько возможно, сторонитесь опасности.

Тацуо посмотрел на него, но тут адвокат громко засмеялся. Смех у него был деланный. Чуть ссутулившись, Сэнума лживо засеменил впереди Тацуо. Снующая толпа поглотила его сгорбленную фигуру.

У Тацуо было такое ощущение, будто его ни с того ни с сего ударила чья-то невидимая рука. Как истолковать смысл этих странных слов? Тацуо был не просто озадачен. Его это потрясло. Дело было не в том, как проанализировать сказанное. Некое предчувствие охватило его.

«Этот адвокат знает о моих делах».

Предостережение это или сигнал?

Тацуо не знал, исходит ли это от друга или от врага.

Поразмыслив, Тацуо решил: вполне логично, что адвокат осведомлён о том, что он предпринимает. Возможно, слышал об этом от управляющего. Но коли так, почему не стал прямо его отговаривать? Удивительно, что это было облачено в такую загадочную форму.

«А если он не мог назвать вещи своими именами? — пришло в голову Тацуо. — Вполне возможно. Открыто сказать об этом нельзя. Адвокату, видимо, была свойственна большая осмотрительность».

Проходя через контроль, Тацуо почти машинально отдал свой перронный билет и тут почувствовал впервые, что в горле у него пересохло. Стояла страшная духота. Площадь перед вокзалом была ярко озарена солнцем.

Вдруг он остановился. Как-то неожиданно перед ним снова возникла сутулая спина Сэнума. Адвокат повернул направо, неторопливо дошёл до двери и исчез за нею. Тацуо не было нужды читать табличку у двери. Это был зал ожидания для пассажиров первого и второго класса.

Тацуо заволновался. Было ли это случайное совпадение?

Вечером накануне происшествия он пришёл сюда вместе со своим начальником Сэкино. И вот сутулый Сэнума тоже зашёл в этот злополучный зал ожидания.

Хотя что может быть странного в том, что кто-то заходит в зал ожидания? Но Тацуо прицепился к этой мысли и теперь не мог сдержать своего волнения. Он остановился и, чтобы никому это не показалось странным, стал закуривать. Пальцы у него дрожали — верный признак сильного волнения.

Минуту или две он стоял спокойно, а затем, потеряв терпение, медленно подошёл к двери. Стараясь по возможности остаться незамеченным, Тацуо заглянул через стекло.

Иностранцы в зелёной военной форме группами стояли или сидели на диванах. Всё было совершенно так, как в тот вечер, когда они пришли сюда с Сэкино. Но вот Тацуо затаил дыхание.

Он увидел сутулую спину адвоката. Напротив него стоял знакомый мужчина. Лицо его было видно наполовину. Но больше, чем физиономия, в глаза бросался его головной убор. Он был в берете. Несомненно, этот парень в берете, знакомец Тацуо по бару «Красная луна».

Адвокат, ссутулившись ещё больше, слушал, что говорил ему парень в берете.

Стоя, они продолжали разговор. Тацуо не отрывал от них глаз. Но, продолжая пристально наблюдать за ними, он вдруг вспомнил, как тем вечером вот так же через стекло вглядывалась женщина в тёмной одежде. Это невольное воспоминание привело его к неожиданному открытию: за Сэкино тоже подглядывали! Несомненно, это так. Но причина была неясна. Тацуо смутно предполагал, что это могла быть Уэдзаки Эцуко или хозяйка «Красной луны»…

Разговор, кажется, закончился, и адвокат тяжело опустился на диван. Парень в берете сразу направился к выходу. Тацуо отошёл от двери.

Взяв поначалу резвый темп, он сообразил, что это может показаться странным со стороны, и медленным шагом двинулся в сторону перрона.

Вдруг за его спиной послышались шаги.

— Эй! — раздалось у него над ухом.

«Меня заметили», — понял Тацуо и обернулся. Суровая физиономия парня в берете расплылась в улыбке. Совершенно так же, как это бывало в баре «Красная луна».

— А-а, добрый день, — вынужден был ответить Тацуо.

— Простите. Но я запомнил ваш костюм. Потому и окликнул.

— Действительно! — горько усмехнулся Тацуо. — Ничего тут не поделаешь, я всегда в одном и том же костюме.

— Вы совсем перестали заходить. А я там почти каждый вечер. — «Берет» взглянул на Тацуо. Он говорил о «Красной луне».

— Ну, там и так полно народу, — засмеялся Тацуо. — Бедному служащему это не по карману. Дороговато.

— Дорого, — откликнулся «Берет». — Но вот благодаря вам девушки стали меня обхаживать. Ха-ха-ха, правда, средства на это нужны. — Смеясь, он показал щербатые и жёлтые от табака зубы.

Тацуо держался настороже, но собеседник, похоже, не имел никаких задних мыслей.

— Вы иногда играете на скачках?

Этот внезапный вопрос напомнил Тацуо разговор о бегах, который «Берет» вёл в «Красной луне» с барменом.

— Нет, совсем не играю.

— А вот это жаль. — Лицо «Берета» стало и впрямь сокрушённым.

Тацуо пристально посмотрел на него.

— Я сейчас еду в Футю. — «Берет» вытащил из кармана измятое расписание скачек и, размахивая им, сказал: — Сегодня будет интересная борьба. Ну как, может, поедем вместе — просто посмотреть?

— Нет, спасибо. Меня это не интересует.

— Думаю, будет интересное и для вас. Может, всё-таки решитесь — и поедем? — «Берет» продолжал упрямо настаивать. «Для вас», — как-то особенно подчеркнул он.

— По правде сказать, у меня другие дела, — с раздражением ответил Тацуо.

— Вот как? Ну ничего не поделаешь. Жаль!

«Берет» наконец примирился, приветственно поднял руку и, расставшись с Тацуо, поспешил по лестнице на вторую платформу. Костюм у него был дешёвый и притом потрёпанный. Но деньги, очевидно, водились. Что же это за человек? И какая невидимая нить связывает его с адвокатом Сэнума?..

Забежав в какое-то кафе, Тацуо залпом выпил стакан сока. В горле у него страшно пересохло.

В кафе звучала музыка, но Тацуо слышал её лишь краем уха. Закурил сигарету. В голове роились разные мысли.

Перед глазами всё ещё стояла одинокая фигура управляющего, которого они только что проводили. Вдруг вспомнился Сэкино накануне самоубийства. Тацуо отчётливо представил, как продирался несчастный сквозь лесную чащу близ Оку-Югавара.

Но и сам Тацуо будто продирается сквозь что-то. Пока он так ничего и не знает.

По существу, Тацуо продолжал толкаться на месте. Впрочем, не совсем так. Какого-то результата он добился. Разве его не избили неизвестно почему, когда он вышел из «Красной луны»? Только тогда ему впервые дали понять, что враги — это не плод его воображения. Так что, несмотря на трудности, он не потерял надежды. Направление поисков было правильным. Ему как бы дали знать об этом.

Продолжая размышлять, он вдруг открыл для себя неожиданное. Поначалу ему казалось опрометчивым посещение депутата Ивао. Но это, несомненно, было не так. Если депутат действительно принадлежит к тому лагерю, он предупредит своих об опасности. И в результате они как-нибудь проявят себя. Так, видимо, должно произойти. И эта встреча с депутатом неожиданно может способствовать их обнаружению. Славно. Вот так опрометчивость оборачивается иногда успехом. Сердце у Тацуо учащённо забилось.

Он встал и пошёл к телефону. «Может быть, — подумал он, — Тамура уже удалось почувствовать их беспокойство».

Тамура сразу подошёл к телефону.

— Ты вовремя позвонил. Я как раз думал, как с тобой связаться. — Тамура говорил тихо, но голос был взволнованный.

— А что? Что-то случилось? — всполошился Тацуо.

— Нет, случиться не случилось, но я кое-что понял.

— Что именно? Если по телефону сказать нельзя, я сейчас приеду к тебе.

— Нет, можно и по телефону. Да, лучше по телефону. Мы уже кончаем работу.

— Ну, говори.

— Я всё об этих пресловутых мошенниках. Я понял, где они встречаются для заключения сделок.

— И где же?

— В зале ожидания на станции Токио. Я имею в виду, что они в основном используют зал ожидания для пассажиров первого и второго класса. Там они, видимо, и обделывают свои делишки. Информация точная. Вот и всё. Алло, алло! Ты понял? Алло, алло!

Зал ожидания для пассажиров первого и второго класса на станции Токио!

Тацуо бы настолько ошарашен, что забыл повесить трубку.

Именно туда пришёл Сэкино в первый вечер всей этой истории. Но мало того. Тацуо вспомнил, как адвокат Сэнума всячески пытался на заседании дирекции фирмы удержать происшествие в секрете (об этом Тацуо узнал из предсмертного письма Сэкино). Вспомнил Тацуо и о том, как сам подвергся хулиганскому нападению сразу после того, как вышел из «Красной луны», где сидел за выпивкой парень в берете.

Разве эти двое — адвокат и «Берет» — не обсуждали что-то совсем недавно всё в том же зале ожидания?

Значит, всё-таки слова адвоката были предупреждением.

Тацуо казалось, что он окружён врагами.

Но больше всего он сожалел о том, что, по неведению, отказался от предложения «Берета» поехать на скачки.

2

Солнце стояло в зените. Огромные гималайские кедры своими тенями едва прикрывали собственные корни. По разбросанным на земле бесчисленным обрывкам бумаги слонялись люди. Когда парень в берете приехал сюда, у окошек тотализатора царило затишье. Возле комнаты инспекторов тоже было мало народу. «Берет» медленно побрёл к скаковому кругу. Лошади бежали на длинную дистанцию. На взгляд профана, это была какая-то бессмысленная скачка. Комментатор через микрофон оглашал ход соперничества. «Берет» принялся оглядывать трибуны.

Тысячи лиц пристально следили, как проходит забег. Отыскать среди них его лицо было непростым делом. Засунув обе руки в карманы, «Берет» медленно двигался дальше. На взгляд стороннего наблюдателя, он был вялым и апатичным.

Толпа волновалась, раздавались крики. Лошади группой финишировали. Публика повалила с трибун.

Стояла хорошая погода. За белой изгородью вдали виднелись озарённые солнцем крыши крестьянских усадеб.

«Берет» закурил и пошёл в другую сторону. Но глаза его всё так же постоянно искали его.

У окошек тотализатора столпились люди. «Берет» вклинился в толпу. Но руки всё так же оставались в карманах — желания купить купон не было. Он влез только потолкаться. Пробираясь через это скопление людей, он внимательно рассматривал лица присутствующих.

Окошек было много. У одних было многолюдно, у других — затишье. «Берет» двигался вдоль них, делая вид, что никак не может решиться купить купон.

Когда сюда нахлынули люди с трибун, стало ещё оживлённее. «Берет» начали теснить. Но глаза его рыскали всё так же.

Вдруг взгляд его остановился на какой-то точке. Там тоже было окошко тотализатора, на которое он до этого не обратил внимания. Народу здесь было немного. «Продажа купонов по тысяче иен», — гласила табличка.

«Берет» переместился туда и стал поджидать его.

В глазах появилась уверенность: сюда-то он придёт.

Толпы у окошек стали таять. Время принятия ставок кончалось. Люди, покупавшие купоны, заторопились. Прозвенел колокол, оповещая, что осталось пять минут до закрытия касс. Он не появлялся.

«Берет» направился было к скаковому кругу. Но внезапно остановился.

К кассам мчался мужчина. На нём был ярко-голубой костюм. Ринувшись к окошку, суетливо сунул туда руку. Затем рука появилась снова, уже с зажатыми в ней шестью или семью купонами.

Парень в берете, улыбаясь, легонько хлопнул «Голубой костюм» по плечу:

— Смотри-ка, пришёл!

Пришедший на какое-то мгновение уставился в лицо «Берета», затем на губах его появилась улыбка.

— А-а, добрый день. Господин тоже здесь!

— Дела, видимо, не очень хороши, — сказал «Берет», понимающе взглянув на зажатые в руке собеседника тысячеиеновые купоны.

— Ну не так уж плохи. Один парень из конюшни дал мне кое-какую информацию. Вот я и примчался сломя голову сделать ставки.

— Вижу. Верняк, которого никто не ждёт!

Они вдвоём направились к скаковому кругу. Рядом с парнем в берете шёл тот, кого он искал.

Забег начался. Выстроившись в одну линию на прекрасном, как в парке, газоне ипподрома, лошади пустились вскачь. Они бежали по кругу.

От волнения он не мог спокойно устоять на месте и начал топтаться. Рёв толпы вокруг напоминал шум прибоя.

— Скотина!

Он выбросил купоны, смешавшиеся со множеством тех бумажек, что валялись под ногами. Люди вокруг уже пришли в движение, а он продолжал с надеждой смотреть на пришедших к финишу лошадей.

— Не вышло? — сочувственно спросил «Берет» у спутника, потерявшего семь тысяч иен.

— Ерунда какая-то, — щёлкнул он языком от досады.

— Тот парень специально вынюхивает, какая лошадь — неожиданный верняк?

— Да вроде нет. Эх, я думал, сведения точные. — Он наконец тронулся с места, и «Берет» зашагал за ним.

— А как ты поставил?

— На тройку и пятёрку. И всё — прахом!

— В самом деле! — подтвердил «Берет», не высказывая своего мнения.

— А что вы, господин? — спросил он.

— У меня сейчас передышка. С утра сегодня не повезло, вот теперь и осторожничаю.

— Стойкий вы человек!

Вдвоём они подошли к трибунам. Лошади вяло кружили по ипподрому. Он достал из кармана измятое расписание скачек и стал выяснять, какой заезд сейчас будет. Лицо его стало серьёзным. На носу показались капельки пота.

— На кого мне поставить? — вдруг спросил он.

На лице «Берета» отразилось лёгкое замешательство.

— Давай-ка на двойку и четвёрку. По-моему, есть смысл, — неуверенно предложил «Берет».

— Ух ты! Господин тоже бьёт на неожиданного верняка, — сказал он без особого интереса.

Вернувшись к тотализатору, они обнаружили, что у касс, принимавших ставки на двойку и четвёрку, никого нет. Кассирши скучали.

Туда, где продавались купоны по сто иен, он даже не взглянул. Подошёл к тысячеиеновой кассе, сунул руку в окошко и взял, как заметил «Берет», десять купонов. Затем он направился к трибунам. «Берет» всё так же был рядом.

— Ну а вы сделали ставки?

— Три купона по сто иен. У меня, как и у тебя, дела не блестящие.

Он презрительно ухмыльнулся и обратил взор на поле — как раз лошади выходили на старт. Но когда этот забег кончился, десять купленных купонов пришлось разорвать. Десять тысяч иен превратились в никому не нужные бумажки.

— Опять мимо. — Он ещё громче, чем прежде, два раза щёлкнул языком. И на этот раз он даже переменился в лице. — Такие вот дела. Не выходит сегодня, — облизал он пересохшие губы. — Не выпить ли нам, господин, хоть пива где-нибудь поблизости?

В лавчонке было пусто.

— Пива две бутылки, — потребовал он, расплатился и, чиркнув спичкой, закурил. По резким движениям было понятно, что настроение у него близкое к отчаянию.

— Ну и сколько ты сегодня спустил? — спросил «Берет», наливая пиво.

Он показал три пальца:

— Тридцать тысяч иен. Малость проигрался.

«Берет» прищурено посмотрел на него:

— У тебя всегда с собой такие деньги?

— С собой у меня пятьдесят тысяч.

— Пятьдесят? Пятьдесят тысяч иен — это много. Да, где мне с тобой равняться! — восхищённо воскликнул «Берет». Пивная пена налипла у него в уголках рта. — У тебя всё-таки кошелёк набит!

— Скопились деньги от прежних выигрышей, — ответил он, грызя предложенный на закуску горох. — Так вот и крутимся — то ты возьмёшь, то у тебя возьмут.

— Играть-то ты умеешь! — похвалил «Берет».

Из-за двери лавчонки были видны прохожие на улице.

— Будешь теперь играть?

— Ну, отдохну немножко. Надо чуточку перевести дух, — сказал он, хлебнув из стакана.

— Ты говоришь — отдохнёшь. А что, ваше заведение сегодня вечером не работает? — спросил «Берет». Он посмотрел на ручные часы.

— Как можно. Уже время Я и так опаздываю. Как бы мне не отказали от места.

Он встал и спросил у девушки-официантки, где телефон. «Берет» пристально поглядел ему вслед и налил пива.

Он стал звонить по телефону. Но разговор до «Берета» не доносился. Поначалу он стоял прямо, потом как-то весь ссутулился и жадно слушал, что ему говорил собеседник. Какое у него при этом было выражение лица, «Берет» на расстоянии разглядеть не мог. Но что-то в нём переменилось.

Положив телефонную трубку, он некоторое время задумчиво стоял на месте. Это продолжалось с минуту. Глаза его уставились в какую-то точку на стене. Затем, будто по инерции, он повернулся и снова подошёл к столику.

«Берет» посмотрел ему в лицо. Нет, ничего неожиданного в нём не было.

— Заведение сегодня не работает.

Неожиданными были эти слова. Но «Берет» воспринял их спокойно.

— Да, не работает?

— А, всё равно!

— Ты расстроился?

— Как сказать. Ну что, господин, будете ещё играть?

— Ещё не знаю, — неопределённо ответил «Берет».

— А я уже пошёл. Хочу где-нибудь выпить. Извините, что оставляю вас.

— Подожди, подожди. — «Берет» шумно поставил стакан. — Не бросай меня. Я тоже что-то приуныл. Пойду-ка я с тобой.

— Со мной? — В глазах его вспыхнул огонёк, но «Берет», допивавший последний стакан, не заметил этого. — Ладно. Ну, пошли.

Тем временем снова начался забег. Комментатор что-то болтал в микрофон. У тотализатора опять никого не было. Тени от гималайских кедров удлинились. Мусорщики убирали территорию.

Вдвоём они вышли из ворот ипподрома. Он направился к стоянке такси.

— В Синдзюку, — сказал он водителю, забравшись в машину.

— Синдзюку? О, ты предпочитаешь выпить в Синдзюку? — спросил «Берет», усаживаясь рядом.

— Да. Мне там нравится. А вы, господин? Всё туда же, на Гиндзу?

«Берет» медлил с ответом.

— Знаешь, что? Поеду-ка я тоже в Синдзюку. Выпью вместе с тобой. Что скажешь, хорошо?

— Да, согласен. — На мгновение в его глазах блеснул огонёк. И тут же погас.

Машина бежала по шоссе. Вечерело.

— Ну как у вас настроение, господин?

— Ты имеешь в виду скачки? — ответил «Берет» вопросом на вопрос

— Да. Получили сегодня барыш?

— Ничего не вышло. С утра всё не везло.

— А в четвёртом заезде на кого-нибудь поставили?

— В четвёртом заезде… — «Берет» немного задумался. — Что же там было? Помнится, на тройку и пятёрку.

— Тройка. Это, значит, на Хинотэкаппу. К сожалению, она проиграла, — сказал он.

Услышав это, «Берет» облегчённо вздохнул.

— Это сильная лошадь, и она хороша в трудных состязаниях. Вот, скажем, в Накаяма шёл дождь, там она и выиграла Она резвая. А пятёрка — это Минэхикари.

— Верно.

— Она пришла четвёртой, отстав от Такаити на шесть корпусов. Такая вот большая разница. Вы видели её раньше в Футю?

— Нет, я тогда не ходил.

— Она финишировала тогда почти ноздря в ноздрю с Хамакадзэ. Силы у неё есть, но, если устала, сразу слабеет. Ну а в пятом заезде на кого поставили?

«Берет» едва заметно состроил кислую физиономию.

— Вроде бы на двойку.

— На двойку?

— Нет, на шестёрку.

— Значит, на Цукио. Темп у неё неплохой.

— Да именно на шестёрку. И на тройку, — уверенно сказал «Берет».

— Тройка — это Хосимото. Её прижали на третьем повороте, и она не смогла пройти через него. Когда её объезжали, она давала хороший темп, а на ипподроме удивительно плохо показала себя.

— Да, говорят, — поддакнул «Берет». У него как-то не было уверенности, в чём же слаба эта лошадь.

— Господин тоже, видимо, хорошо разбирается в лошадях.

— Вообще-то да. Я ведь люблю это дело.

В его глазах проглянул некий холодок. На губах слегка заиграла какая-то странная усмешка. Тем временем машина подъезжала к центру района Синдзюку.

3

Войдя в закусочную, расположенную в квартале Кабукитё, он и парень в берете заказали сакэ. На улице уже стемнело. В закусочной было полно народу — служащие, зашедшие по дороге с работы, и мужчины, специально приехавшие в Синдзюку поразвлекаться.

Перед ними поставили три бутылочки сакэ и закуску на маленьких тарелочках: морских ежей и маринованные овощи.

— Я думал, ты предпочитаешь только западные напитки. А ты и это попиваешь! — сказал «Берет», наклоняя бутылочку над его чашечкой для сакэ.

— А вы, господин, тоже любите и то и это?

— Да. Мне по нраву сакэ. Давай сегодня не торопиться.

— Не торопиться? Вот как? — Он пристально посмотрел на парня в берете. — Я собирался скоро уйти.

— У тебя какие-то дела?

— Да ничего такого. Просто как-то нет настроения.

— Не такой уж ты простофиля, чтобы приходить в уныние от одного проигрыша. Давай ещё выпьем. Если напьёшься, я тебя провожу. Ты где живёшь?

— Где я живу? В Мэгуро.

— Хм, а в какой части Мэгуро?

— Похоже на форменный допрос.

«Берет» смутился.

— Ну, понял. Я спросил, потому что хотел проводить тебя на машине. Я ведь в Синагава живу, в том же направлении.

— Мой дом расположен у храма Ютэндзи.

«Берет» кивнул и больше не пускался в расспросы.

— Если ты особенно не спешишь, давай ещё немного выпьем. Мне тоже тоскливо одному возвращаться. Я заплачу.

— Нет, деньги у меня есть.

И действительно, когда они выпили ещё две бутылочки сакэ, он энергично расплатился по счёту, достав из кармана тысячеиеновую банкноту. Судя по всему, пачка денег была засунута в карман просто так.

Вдвоём они вышли из закусочной. На улице было полно народу и шумно. Повсюду виднелись бродячие музыканты, путешествующие из кафе в кафе, и весёлые компании мужчин.

— Как оживлённо! Хочешь домой? — спросил «Берет».

— Хочу. Можете меня не провожать, — ответил он.

— Ну давай ещё немного выпьем. Ты ещё не пьяный. Нет желания напиться? Вместе со мной?

— Что хорошего в том, чтобы напиться? — спросил он с лёгкой усмешкой.

— Напьёмся — и море по колено, — настаивал «Берет». — Хороший ты парень. Не хочу с тобой так расставаться. Я — запойный пьяница. Ну ещё чуть-чуть поддержи компанию. В Икэбукуро есть местечко, где подают такое славное сакэ! Пошли, я тебя там угощу.

— Разве мы уже не выпили? — немного упрямился собеседник, но «Берет» увидел проезжавшее мимо свободное такси, энергично поднял руку и, схватив его за грудки, посадил в машину.

— Я тебя не отпущу, — уже пьяным голосом вопил «Берет».

Он молчал. На плече у него лежала рука парня в берете. Он смотрел на проносившиеся мимо городские огни, и на лице его застыло какое-то задумчивое выражение.

Обойдя парочку питейных заведений возле западного входа на станцию Икэбукуро, они уже совершенно напились. Он даже побледнел.

— Я пьяный. Спать хочу. Господин, я домой, — сказал он по выходе из последнего заведения.

— Вот как? Возвращаешься? Ладно, я провожу. — Шатаясь, «Берет» похлопал его по спине.

— Можете не провожать. Сам доберусь, — отказался он.

— Это ещё почему? Ты пьян. Я обещал. Провожу!

— Да ладно! Я один.

— Нет, не говори так. Пошли провожу.

— Это ужасно далеко. Не беспокойтесь.

— Ты говоришь — далеко, но мне по дороге. Доведу тебя прямо до дому.

Маленькая перепалка между собутыльниками закончилась тем, что «Берет» запихнул его в остановившееся такси. При этом он почувствовал, что «Берет» исключительно силён.

— В Мэгуро, — кинул «Берет» водителю.

Машина ехала по кольцевой дороге. Тёмную трассу прорезали лишь яркие лучи автомобильных фар. Проехав порядочное расстояние, они снова попали в полосу огней оживлённой части Синдзюку.

Когда миновали перекрёсток возле универмага Исэтан, он, дремавший до того на заднем сиденье, вдруг быстро поднял голову.

— Стоп! — крикнул он.

Завизжав тормозами, машина остановилась.

— Что случилось? — тоже всполошился «Берет».

— Я выхожу. Здесь.

Открыв дверь, он хотел выставить ногу. «Берет» подвинулся к нему.

— Ты что, не будешь возвращаться в Мэгуро?

— Мне захотелось здесь выпить. Прощайте.

— Подожди. — «Берет» следом за ним вылез из машины. — Ну так я тоже выпью. Мы ведь теперь с тобой запросто. Так что не помешаю.

— Господа, будьте добры за проезд, — потребовал водитель.

— Ладно, — буркнул «Берет» и достал из кармана штанов две смятые бумажки по сто иен. Другой рукой «Берет» придерживал его.

— Не навязывайтесь, господин, — прищёлкнул он языком от досады. Но «Берет» бы спокоен.

— Не говори так. Тебе нельзя оставаться одному, когда ты пьяный. Где ты хочешь ещё выпить?

Он ничего не ответил и решительно тронулся с места. Настроение у него явно испортилось. «Берет» неотступно шёл следом.

— Здесь?

Он пересёк широкий проспект, затем ещё несколько улиц. Несмотря на опьянение, шёл он широкими шагами. Удивительно, что и «Берет» не отставал.

Они вошли в тёмный проход. По обеим сторонам узкой улочки свисали рядами разрисованные фонарики. Маленькие кабачки жались один к другому. Дома были грубо сколочены из дерева. У входных дверей стояли женщины.

— Братец, — тихо позвала одна из них и подошла поближе. Всего их было три или четыре.

— Интересное местечко, — сказал «Берет» и повёл носом. Аромат жареного смешивался с запахами уборной. Поблизости размещался общественный туалет.

Он зашёл в одно из заведений. «Берет», разумеется, последовал за ним. Женщина средних лет с сигаретой в зубах, стоя за круглой стойкой, приветствовала их: «Добро пожаловать!» Здесь едва могло поместиться пять-шесть человек. Посетителей было уже двое. Один, с виду рабочий, с загорелым лицом, пил низкосортную водку сётю. Рядом, повернувшись сюда в профиль, сидела молодая девушка.

— Что будете?

— Пива, — сказал он.

— Мне того же, — сказал «Берет».

Достав сигарету, он строго обозрел помещение. Тесная комнатка использовалась до последнего уголка Тут же за перегородкой готовили пищу. Над стойкой полка с напитками. Сбоку приткнулся телевизор.

— Слушаюсь. Пиво.

Хозяйка подала две кружки пенистого напитка. Отпив немного пива, он поманил девушку рукой и что-то прошептал ей на ухо.

Хозяйка, не обращая на это внимания, предложила «Берету» ещё пива и наполнила его кружку.

Девушка, поглядывая на парня в берете, приветливо улыбнулась.

— Хорошо. Там? — сказала девушка.

Он похлопал девушку по руке. Медленно поднявшись, она невозмутимо прошла через зальчик и скрылась в заднюю дверь.

— Господин, — сказал он тихим голосом, обращаясь к «Берету». — Я сейчас немного пообщаюсь с этой девушкой на втором этаже. Вы здесь подождёте? Или уйдёте? — Он улыбнулся.

«Берет», задрав голову, злобно созерцал потолок. В лице отразились растерянность и колебание.

— А нельзя ли и мне после тебя? — спросил «Берет», но он только рассмеялся. — Вот как! Ну, я подожду. Хорошая кожа у неё. Сколько тебе понадобится?

— Минут тридцать.

— Буду ждать. Вместе поедем.

Он встал с маленького стульчика и поначалу вышел на улицу через парадную дверь. Затем прошёл вдоль дома, завернул в узенький простенок между двумя лавчонками и скрылся за боковой дверью. «Берет» проследил за ним и вернулся в заведение.

Хозяйка захохотала так, что у глаз собрались морщинки.

— Будете ждать? Или замените его? «Берет» снова взял пива.

— А здесь в округе все заведения такие?

— В общем, да. Вам это не нравится? Все так говорят.

— Ну почему же не нравится? Этот мужчина часто сюда приходит?

— Он? Он впервые.

— Правда?

— Правда, — серьёзно ответила хозяйка.

— И тем не менее хорошо осведомлён обо всём.

«Берет» задумался и посмотрел на ручные часы. Прошло уже десять минут. «Берет» всё грыз горох и пил пиво. Когда он ещё раз посмотрел на часы, прошло уже двадцать минут.

— Ух ты, ух ты! Прямо вам невтерпёж! — бросила хозяйка.

— Да бросьте эти дурацкие разговоры!

Когда прошло минут тридцать, «Берет» стал нервничать. Вдруг он стукнул кружкой.

— Слушай! В этом доме только два выхода?

Хозяйка с изумлением посмотрела на него. Взгляд у него стал сверлящий.

— Только два.

Хозяйка переменилась в лице — она догадалась, кто перед нею.

— Ладно. — «Берет» поднялся, отшвырнув стул.

Слышно было, как загремели по деревянным ступеням его шаги.

Сразу у лестницы, как поднимешься, стояла раздвижная перегородка — фусума. «Берет» решительно постучался. Дешёвенькая фусума затряслась.

— Послушай-ка!

Ответа не было. Он снова постучал.

— Слушаю вас, — раздался женский голос.

— А ну-ка, открой!

— Пожалуйста.

Рывком он раздвинул фусума. Стоя возле японской постели — футон — из ткани с цветочным рисунком, девушка застёгивала юбку. Его не было видно.

— А где мужчина?! — заорал «Берет».

— Ушёл, — сказала женщина, подняв глаза.

«Берет» осмотрел комнату. Площадь её составляла не больше трёх татами, так что достаточно было одного беглого взгляда. Полкомнаты занимала постель. Маленький столик и над ним — полка для традиционных японских кукол. На стене развешаны фотографии киноактёров. Тумбочка с бельём. За окном виднеется красная неоновая вывеска соседнего заведения.

— Когда ушёл?

— Только что.

«Берет» сбежал с лестницы. Выскочил к главному входу, осмотрелся. Среди прохожих похожей фигуры не было видно. «Берет» хотел было пойти в одну сторону, но вдруг остановился.

Он что-то вспомнил. В той комнате есть стенной шкаф. «Берет» медленно повернул обратно и, пригнувшись, вошёл в простенок. Когда он снова влезал в боковую дверцу и поднимался по лестнице, уличный певец в кабачке под аккомпанемент гитары завёл быструю мелодию мамбо. Гости захлопали в ладоши и принялись подпевать.

«Берет» неожиданно отодвинул фусума. На постели всё так же никого не было. «Берет» вошёл в комнату.

Краем глаза он заметил, как метнулось что-то белое. «Берет» попытался отступить, но было уже поздно. Он схватил его. «Берет» почувствовал, как в бок упёрлось что-то твёрдое.

— Ну подожди! — гневно закричал «Берет».

Внизу продолжали увлечённо петь и отстукивать ритм.

Он не говорил ни слова. Да в этом и не было надобности. За него говорил приставленный к телу собеседника пистолет. Выстрел прозвучал глухо.

Парень в берете свалился на постель. Он пристально посмотрел на своего спутника. Поверженный, тот ещё пытался подняться. Руки и ноги шевелились, как лапки у насекомого.

Пение под гитару продолжалось. Аплодисменты кончились, кто-то стал говорить.

Он уселся верхом на поверженного мужчину. Тот глядел на него снизу полными страха глазами.

— Скотина! Ты ведь шпик! В лошадях ты ничего не понимаешь! Только болтаешь попусту. Дерьмо!

Обливаясь потом, он прижал рукой лицо парня в берете и дулом пистолета попытался открыть ему рот. Тот не давал сделать это, сжав губы и стиснув зубы.

Будто орудуя специальным инструментом, он стал выламывать «Берету» зубы. Протолкнув язык, всунул дуло в рот. Теперь пистолет торчал у «Берета» изо рта. На этот раз выстрел прозвучал громче. Кровь изо рта прыснула так, как бывает, когда треснет плод граната

Звук гитары оборвался. Он сбежал с лестницы. Сбив с ног девушку, которая шла посмотреть, что за шум наверху, он, пригнувшись, выбежал в переулок и припустил со всех ног.

Сразу вслед за этим поднялась суматоха.

ПОХИЩЕНИЕ

1

Где-то вдалеке послышался голос. «Хакидзаки-сан, Хакидзаки-сан!» — чётко доносились слова. Хакидзаки Тацуо открыл глаза.

Хозяйка пансиона[12] стояла рядом с его постелью на коленях. Она была в хафи[13], накинутом поверх ночного халата. Плечи её освещала электрическая лампочка, которую на ночь обычно выключали. Тацуо стал просыпаться.

— Хакидзаки-сан, Хакидзаки-са-ан!

Из-за спины хозяйки выглядывал Тамура Манкити.

— А, это ты? — Тацуо посмотрел на ручные часы, которые лежали у изголовья. Было начало четвёртого утра.

— Крепко ты спишь!

Полноватый Тамура пристроился у постели. Лицо у него было красное, так что Тацуо подумал, уж не пьян ли он. Но оказалось, что это не так. Лоб у Тамура был в поту. Он сопел носом, как бывало всегда в минуты возбуждения.

— Само собой, я сплю. Зачем в такое время врываться в чужой дом!

Увидев, что Тацуо встаёт, хозяйка стала спускаться вниз.

— Ну что у тебя на этот раз?

— Произошло нечто чрезвычайное. Вот смотри-ка сюда. Сразу проснёшься.

Тамура достал из кармана сложенную вчетверо газету, сам развернул её и ткнул в нужное место указательным пальцем.

— Это утренний выпуск, который только печатается. Ещё пахнет типографской краской. Да вот здесь, здесь!

Тацуо стал вглядываться. Над статьёй в четыре столбца бросался в глаза заголовок, набранный крупными иероглифами:

УБИЙСТВО ИЗ ПИСТОЛЕТА В НОЧНОМ СИНДЗЮКУ.

СЫЩИК — СОТРУДНИК АДВОКАТСКОЙ КОНТОРЫ

Двадцать пятого апреля вечером, в одиннадцать часов пятьдесят минут, госпожа Удо Тамаэ, сорока одного года, владелица кабачка «Тамаэ», что расположен в Синдзюку на такой-то улице, обнаружила, что из поднявшихся на второй этаж заведения посетителей один убит из пистолета, а другой — видимо, преступник — бежал. Поначалу эти двое — один в голубом костюме, лет около тридцати, а другой — примерно сорокалетний, в берете — вместе выпивали. Затем более молодой позвал на второй этаж поразвлечься официантку Т., восемнадцати лет, а мужчина в берете остался ждать. Минут через тридцать он тоже поднялся на второй этаж и позвал из-за фусума своего молодого собутыльника. По рассказу официантки Т., молодой признался, что спутник надоел ему, и спрятался в шкаф, а девушку попросил сказать, что он уже ушёл.

Услышав об этом, мужчина в берете поначалу вышел на улицу. Молодой поблагодарил Т., дал ей тысячу иен и предложил спускаться вниз. Т. пошла вниз, а тем временем наверх снова поднялся тот, который был в берете. Раздались выстрелы. Т. пошла посмотреть, что случилось, но у двери на лестницу её сбил с ног сбежавший со второго этажа молодой парень, который умчался в переулок. Поднявшись на второй этаж, девушка обнаружила, что мужчина в берете лежит застреленный на постели. Из «Тамаэ» последовал звонок по телефону 110 в полицию. На место происшествия выехал следователь Ягути из первого следственного отдела, которым руководит Сатомура. Труп представлял собой чудовищное зрелище: один выстрел был сделан в живот, другой — в рот. Жертву удалось опознать — благодаря визитной карточке, найденной у него в кармане: «Тамару Тосиити, служащий адвокатской конторы Сэнума. Район Минато, квартал Адзабу». Оба мужчины, как говорят, появились в «Тамаэ» впервые. Полицией создан штаб по розыску преступника при отделении в Ёдогава. Адвокат Сэнума в настоящее время находится в путешествии и отсутствует в Токио. По словам ночного дежурного из его конторы, сыщик Тамару поступил к ним на работу пять лет назад. Что касается официантки Т., то сведения относительно неё выясняются. Похоже, она занимается проституцией. Орудием убийства, по-видимому, был пистолет кольт. Сегодня в результате вскрытия из тела будут извлечены пули, на основании анализа которых будет вынесено более точное суждение».

— Эта статья поступила в два часа ночи, когда работа над утренним выпуском уже совсем заканчивалась. Я просто поразился, когда получил её от нашего корреспондента, дежурившего при полицейском управлении. Адвокат Сэнума — это ведь юридический консультант твоей фирмы, не так ли?

Тацуо не смог даже сразу ответить — голос пропал. Сон как рукой сняло. Он старался как-то собраться с мыслями.

— Действительно адвокат Сэнума? — повторил Тамура.

— Да.

— Мужчина в берете! Тацуо встречался с ним в баре «Красная луна», видел его в зале ожидания на станции Токио. Вот оно что! Тогда «Берет» и впрямь говорил о чём-то с адвокатом Сэнума.

— Я подумал, что это может иметь какое-то отношение к делу о мошенничестве, связанному с вашей фирмой. Думаю, имеет непосредственное отношение. Это моё предчувствие. У тебя есть соображения на этот счёт?

Тамура говорил так энергично, что брызгал слюной.

— Подожди-ка… — Тацуо обхватил руками голову.

До сих пор он просто считал, что адвокат Сэнума работает на «них». Но это, видимо, не совсем так. Если «Берет» — сыщик, то, скорее всего, является секретным агентом, которому Сэнума поручает расследовать находившиеся у него в производстве дела. А значит, «Берет» что-то выслеживал по поручению Сэнума… Перед глазами Тацуо живо возникла фигура этого парня. Вот он сидит в баре «Красная луна», вот он в зале ожидания на станции Токио. О чём говорил с ним адвокат в зале ожидания — обсуждал ли какую-то проблему или слушал доклад?

— Такие дела… Не могу сказать, чтобы у меня совсем не было соображений на этот счёт, — медленно ответил Тацуо, всё ещё продолжая размышлять.

— Слушай! Ведь адвокат Сэнума расследует это дело! Упорно занимается этим, хоть ты про это и не знаешь. Он отправил сыщика следить за преступником, но всё обернулось так, что преступник его и убил.

«Похоже, так оно и было, — подумал Тацуо. — Пока я как бы на ощупь продираюсь в тумане, адвокат ухватил существо дела. Вот она — разница между дилетантом и профессионалом».

Тацуо сознавал своё бессилие. Какое бы рвение он ни проявлял, силы, в конечном счёте, были ограниченны.

— Сэнума с вечера уехал в Атами. У него там встреча с приятелями-адвокатами. Когда о случившемся стало известно, я сразу позвонил адвокату из редакции, — сказал Тамура.

— И что, дозвонился до него? — поднял глаза Тацуо.

— Да. Он сам подошёл к телефону.

— И что он сказал?

— Ему уже сообщили об этом из полиции. Он сказал, что Тамару Тосиити действительно работает у него. Но идёт ли речь именно о нём, сможет сказать, лишь когда приедет на место и осмотрит труп. Завтра утром, то есть уже сегодня утром, он вернётся в Токио ранним поездом. Так он сказал.

Услышав это, Тацуо немного удивился. Из Атами можно было примчаться и на такси. Значит, он счёл, что нет нужды торопиться. Утром… Возможно, убийство собственного сотрудника не кажется ему столь уж крупным событием?

— А спросил ли ты его, что он думает о причинах, по которым убили этого Тамару?

— Конечно. Адвокат сказал, что ничего не думает. Но этот ответ уже не успел попасть в газету.

Конечно, он лжёт, что не имеет представления о причинах. Ведь этот сыщик работал по его приказу. Он дал такой ответ просто потому, что собеседник был газетчик, раздражавший его. Наверняка адвокат знает правду.

Видимо, адвокат выслеживал мошенника, похитившего вексель на тридцать миллионов иен. Делал ли он это по просьбе фирмы или по каким-то другим мотивам?

Как бы то ни было, Сэнума тоже столкнулся с правыми, связанными с Фунэдзака Хидэаки. Вот почему он предупредил Тацуо: «Сторонитесь опасности!» — когда встретил его на проводах управляющего на станции Токио. Он знал, чем занимается Тацуо. И знал, что это опасно.

Откуда? Этому есть два объяснения. Во-первых, Сэнума мог узнать об этом от управляющего. Если не от него, то от кого же? А это значит, что адвокат действовал по поручению фирмы.

Во-вторых, оказавшийся сыщиком «Берет» засел в баре «Красная луна» и, видимо, как следует раскопал всё, что связано с Фунэдзака Хидэаки.

Сыщик насторожил преступника. Поняв, что его выслеживают, он сам застрелил своего преследователя. Но почему всё-таки дошло до убийства?

Тамура снова заговорил, прервав размышления Тацуо:

— Сегодня рано утром, как только рассветёт, Сэнума приедет в Токио. Он явится в оперативный штаб, опознает труп и что-то заявит. Хотел бы я послушать, что именно. Что ни говори, произошло убийство. Полицейское управление тоже будет досконально расследовать это дело.

— Почему же он убил его?

— Потому что тот его преследовал.

— Так ведь речь идёт всего-навсего о махинациях. К тому же преследовал его не полицейский и не кто-нибудь, а просто сотрудник адвокатской конторы. Зачем надо было убивать? — возразил Тацуо.

— В этом-то и заключается, очевидно, вся сложность. Когда Сэнума откроет рот, надо будет попытаться нащупать ключ к тайне.

Сказав это, Тамура глубоко вздохнул. По заблестевшим глазам было видно, как одолевает его честолюбие газетчика.

Вскоре Тамура заторопился и ушёл. Тацуо проводил его до входной двери, вернулся в свою комнату и взглянул на часы. Шёл пятый час. Он снова лёг, но сразу было не заснуть.

Вдруг Тацуо вспомнил одну вещь. Это произошло, когда они с Тамура посетили депутата Ивао. «Не проинформирует ли депутат своих сообщников, чтобы они предприняли какие-то действия?» — подумал тогда Тацуо. Может, убийство и является последствием этого?»

«Подожди-ка, — сказал себе Тацуо и закрыл глаза. — Допустим, ситуация складывается так, что преступника преследует сыщик. Преступнику становится это известно. Его должны схватить. Но тут возникает опасность разоблачения не только его самого, но и той организации, которая за ним стоит. Ему надо любым путём спастись. Невольно он теряет голову и стреляет из пистолета. Разве нельзя это себе представить? И если предположить такое, то оказывается, что этот инцидент не был запланирован и произошёл случайно. А коли случайно, то и они, конечно, сейчас в замешательстве. Потому что для них это непредвиденное чрезвычайное происшествие. Интересно. Может, они теперь предпримут какие-то действия в поспешных попытках это уладить?.. Но всё же, почему сыщик Тамару начал разыскивать мошенников? Видимо, речь идёт о человеке по имени Хоригути, обведшем вокруг пальца начальника отдела Сэкино. Но как сыщик доискался до этого Хоригути?» Этого Тацуо не понимал и, более того, восхищался человеком, который смог это сделать. Такое было выше способностей самого Тацуо, и он испытывал нечто похожее на чувство неполноценности, возникающее у обычного человека при виде работы мастера.

Перед глазами Тацуо возникло строгое лицо парня в берете. Он жаловался в «Красной луне», что не имеет успеха у девушек. Когда они встретились в следующий раз, «Берет» радовался, что девушки уже обращают на него внимание. С этаким наивным видом он похаживал сюда каждый вечер. А на самом-то деле кого-то выслеживал! Как и Тацуо, «Берет» знал, что хозяйка «Красной луны» женщина Фунэдзака Хидэаки. Но в отличие от Тацуо, который занимался слежкой спустя рукава, «Берет» взялся за дело основательно. Это уж точно.

Тацуо закурил ещё одну сигарету. Он разглядывал клубы голубого дыма, а в голове возникла новая мысль.

Покойный Тамару вчера на станции Токио похлопал его по плечу и предложил: «Не поехать ли нам сейчас вместе на скачки? Там будет кое-что интересное». Два раза он повторил: «Интересное». Тогда Тацуо не понял, и только теперь смысл дошёл до него. Короче, «Берет» хотел сказать, что Тацуо сможет увидеть человека, которого разыскивает. Иными словами, этот сыщик знал, чем занимается Тацуо. К тому же он слышал об этом, наверное, от адвоката Сэнума. Надо было тогда пойти с ним! Тогда он показал бы преступника. И сам сыщик в берете тоже не был бы убит. Да, жаль! Досадно, что он не понял намёка. Ещё одно поражение». Однако… однако — разговоры о скачках были и прежде. Тацуо сидел рядом, когда «Берет» вёл их. С кем же он говорил?

Тацуо вдруг загасил сигарету в пепельнице.

Да. Это был бармен из «Красной луны»!

В тот вечер газеты напечатали дальнейшие подробности об убийстве в Синдзюку:

Адвокат Сэнума Сюндзабуро утром двадцать шестого числа вернулся из командировки в Атами в Токио. Он сразу же явился в штаб расследования, находящийся в полицейском отделении Ёдобаси. Опознав убитого сотрудника своей адвокатской конторы Тамару Тосиити, тридцати восьми лет, он затем в отдельной комнате ответил на вопросы начальника первого следственного отдела Сатомура. Однако, против ожидания, заявление адвоката не касалось существа происшедшего. В связи с чем органы расследования решили отпустить его пока, учитывая усталость, домой, с тем, чтобы о случае необходимости вызвать для дачи показаний ещё раз.

Рассказ адвоката Сэнума: «…Я поручал Тамару-кун расследовать различные дела. Мне сейчас трудно понять, чем вызвано происшедшее на этот раз неожиданное несчастье. Мы должны всячески соблюдать тайну при расследовании порученных нам дел, поэтому я бы хотел избежать опрометчивых заявлений».

2

Вечером того же дня адвокат Сэнума Сюндзабуро встретился дома с тремя журналистами. Они представляли разные газеты, но прибыли примерно в одно время.

— Сэнума-сан, вы не имеете представления о том, почему был убит Тамару-сан? — спросили журналисты.

— Вы меня уже спрашивали об этом, когда я днём вышел из полиции, — неприветливо ответил адвокат.

— Какую работу выполнял Тамару-сан в качестве вашего сотрудника? — спросил один из журналистов.

— Никакой определённой работы… Ну, скажем, различные поручения.

— Приходилось ли ему в том числе заниматься расследованием дел, порученных вашей конторе?

— Это тоже бывало.

— Однако разве занятием Тамару-сан не было собственно ведение расследований специальными методами — он ведь был сыщиком?

— Хотя его и называли сыщиком, я не поручал ему специфических заданий. Это ваши домыслы, — недовольно ответил адвокат.

— Какое расследование вы поручили ему в самое последнее время?

— Я не могу этого здесь сказать. Я должен сохранить тайну в отношении того человека который поручил мне это дело.

— Вас расспрашивали об этом, когда вы сегодня побывали в полиции?

— О чём меня расспрашивали, я вам не отвечу, поскольку это профессиональная тайна. Так что мои объяснения вам относительно допроса в полиции тоже будут ограничены определёнными рамками. Прежде всего, я не знаю, почему он был убит. Может быть, по личным причинам. На худой конец, это могла быть даже пьяная драка.

— Ну, какая там драка! — рассердившись, воскликнул один из журналистов. Это был Тамура. На лбу у него выступил пот. — По словам хозяйки этого кабачка, Тамару-сан явно следил за своим спутником. Так что это наверняка имеет отношение к порученному ему делу, ведь так?

— Это твоя фантазия, — энергично парировал адвокат, пристально уставившись на Тамура.

Тамура очень хотел порасспросить об этом деле, но тут присутствовали другие журналисты, и он сдержался: не следовало вводить их в курс событий. Делать было нечего, и он просто злобно посмотрел на адвоката.

— Ну, видимо, вам трудно говорить, — с иронией заметил другой журналист.

— Я ничего особенно на скрываю. Просто не хочу говорить, пока ситуация немного не прояснится, — сказал адвокат каким-то робким тоном.

— Что вы имеете в виду — «ситуация прояснится»? — вцепился один из журналистов.

— Я имею в виду — когда продвинется полицейское расследование.

— Но ведь для этого полиция нуждается в вашем чистосердечном рассказе. Может быть, вы почему-либо боитесь говорить?

Этот вопрос страшно донимал и Тамура.

Он произвёл эффект. Адвокат испуганно посмотрел на Тамура. На какое-то мгновение сомнение отразилось в глазах адвоката, но он тут же отбросил его.

— Завтра вас вызывают в полицию?

— Особого разговора об этом не было. Но если вызовут, я пойду. Когда интервью закончилось, журналисты покинули дом адвоката. Все были недовольны. «Странно», — сказал кто-то из них. Остальные подтвердили, что у них такое же впечатление.

Впоследствии они поняли, что адвокат Сэнума трусил.

Адвокат Сэнума Сюндзабуро в восемь часов вечера выехал из дому на своей машине, чтобы принять участие в буддийском всенощном бдении у гроба убитого сотрудника Тамару Тосиити.

Дом Тамару Тосиити располагался в Оосаки. Чтобы добраться туда, адвокату потребовалось двадцать пять минут. Как показал водитель, адвокат в тот вечер молчал, хотя обычно обращался к нему с двумя-тремя словами. Водитель решил, что он размышляет о чём-то, и не придал этому значения.

Труп ещё находился на вскрытии, поэтому в доме Тамару Тосиити на буддийском алтаре стояла только его фотография. Панихида проходила без гроба, и в этом было что-то ущербное. Останки должны были доставить со вскрытия прямо в крематорий.

Тем не менее в тесном домике Тамару было полно народу: осиротевшая семья, родственники, знакомые, соседи. Все разместились кое-как, касаясь друг друга коленями. Пришли и товарищи покойного, работавшие с ним вместе в адвокатской конторе.

Сэнума поклонился фотографии на алтаре и вежливо выразил соболезнование вдове Тамару Тосиити. Рядом с нею находились шестнадцатилетний сын и одиннадцатилетняя дочь. Плача, вдова поклонилась Сэнума — патрону мужа. Адвокат сообщил, что хочет сделать денежное подношение семье умершего.

Покинув вдову, адвокат уселся среди гостей, пришедших на панихиду. Как раз в этот момент началась буддийская церемония, и Сэнума, закрыв глаза, принялся слушать, как священник читает молитву.

Тем временем к машине адвоката, поджидавшей у подъезда, быстро приблизился мужчина. Водитель позже сказал, что он вышел из дома Тамару и был одет в тёмный костюм. Других примет водитель не запомнил. Вечером уличные огни светили плохо. Водитель ничего не заподозрил.

— Вы приехали вместе с Сэнума-сэнсэем? — спросил мужчина через окошко.

Задремавший было водитель встрепенулся и поднял голову.

— Да, — ответил он.

— Сэнсэй, видимо, останется на панихиде до утра. Он велел вам возвращаться, — чётко сказал мужчина. Судя по голосу, ему было лет тридцать. — Сэнсэй сказал, что завтра утром прямо отсюда поедет в анатомический театр университета на вскрытие. Полиция пришлёт за ним машину, так что вы можете не приезжать. Вот что он просил передать вам.

Выслушав это, водитель поклонился и сказал:

— Я понял. Спасибо.

Он завёл машину и через двадцать пять минут вернулся к дому адвоката и передал всё это его домашним.

Адвокат же ещё минут тридцать слушал чтение молитвы. Затем возле его уха раздался тихий голос.

— Сэнума-сэнсэй, — обратился к нему кто-то.

Адвокат открыл глаза. Рядом преклонил колени мужчина в тёмном костюме с траурной повязкой на рукаве.

— Я бы хотел немого посоветоваться с вами. Не могли бы вы пройти в другую комнату?

Говорил он тихо и учтиво.

Адвокат подумал, что это кто-то из родственников, и сразу решил, что речь, конечно, пойдёт о денежном подношении семье умершего. Он кивнул, встал и тихонько вышел из тесной гостиной в японском стиле вслед за этим мужчиной.

Все это видели. Присутствовавшие сотрудники адвокатской конторы подумали, что Сэнума пошёл поговорить с кем-то из родственников покойного. Члены семьи умершего решили, что он вышел по делу с кем-то из своих сотрудников.

Больше эти двое не возвращались. Те, кто был на панихиде, за исключением близких родственников, после двенадцати разошлись. Ни у кого не вызвало подозрений, что адвокат Сэнума ушёл в одиночестве.

Однако два или три человека видели его последними. Это были соседи Тамару, жившие рядом. В тот вечер, двадцать шестого числа, они случайно стояли перед домом несчастного и разговаривали. И тут с чёрного хода вышли трое мужчин. Они двигались не по отдельности, а как бы взявшись за руки. Присмотревшись пристальнее, можно было заметить, что двое по бокам ведут третьего. Мужчина посредине был ниже ростом, чем остальные, но крепкий на вид. Из-за темноты лицо было не разглядеть, только по ссутуленной спине можно было понять, что это адвокат Сэнума. Время было часов девять.

Троица шла молча и, пройдя некоторое расстояние, уселась в поджидавшую машину. Дверцу открыл шофёр. Машина была большая, но иностранной марки или японской — не разглядеть. В темноте нельзя было даже понять, частная это машина или наёмная. Она приехала минут за двадцать до этого и стояла с погашенными огнями. Когда троица погрузилась в неё, машина тронулась в сторону шоссе — кокудо[14].

Конечно, соседи глазели на всё это, полагая, что видят перед собой гостей траурной церемонии.

Семья адвоката Сэнума, получив от него известие, не ждала его возвращения до утра. Они решили, что с панихиды он поедет на вскрытие в университет, а оттуда к себе в контору.

На службу Сэнума приходил обычно после десяти, но в тот день домашние его сообщили, что он задержится. Так что служащие не удивились, что он не появился ни после двенадцати, ни после часу. Они подумали, что, возможно, он задерживается в университете.

Часа в два в контору позвонили из полицейского отделения в Ёдогава и сказали, что хотели бы задать Сэнума ещё несколько вопросов по делу. Вот тут-то и начался переполох.

— Сэнсэй на вскрытии тела Тамару-кун в университете. Вскрытие, кажется, проводит полиция, — сказал служащий, подошедший к телефону.

— Проводит полиция? Что-то не понимаю. Во-первых, вскрытие уже проведено, и тело сегодня утром передали семье покойного, — сказали на том конце провода.

— Но нам сообщили об этом домашние сэнсэя.

— Хм. Ну, я позвоню ему домой.

Полиция позвонила адвокату домой, и жена Сэнума объяснила ситуацию по телефону. Чтобы убедиться окончательно, связались с университетом, но, конечно же, адвокат Сэнума там не появлялся.

Таким образом, с момента его исчезновения накануне вечером, в девять часов, уже прошло семнадцать часов. Дежурный по штабу расследования спешно отправился к адвокату домой, расспросил водителя и оттуда поехал в дом Тамару Тосиити.

— Я подумала, что Сэнума-сэнсэй вызвал его сотрудник. Лицо его мне незнакомо, — объяснила вдова Тамару.

Присутствовавшие на панихиде сотрудники сказали: «Мы думали, что это родственник покойного». Остальную информацию полицейский получил от соседей, которые стояли у чёрного хода в дом.

Попытались обнаружить следы шин пресловутой машины, но в течение четырёх или пяти дней стояла хорошая погода, земля была сухая, и экспертиза ничего не дала.

Возникло предположение, что кто-то обдуманно выманил адвоката Сэнуму и увёз его на машине. Из показаний соседей, видевших троих мужчин, стало ясно, что адвоката запугали, под руки отвели к машине и посадили в неё, так что он не мог даже пикнуть.

Похитители имеют отношение к убийству Тамару Тосиити. К такому выводу единодушно пришли в штабе расследования.

Что адвокат Сэнума кем-то похищен и исчез, в полиции установили в половине четвёртого. Было сделано предложение не афишировать это и вести расследование в строжайшей тайне. Но потом решили, что, если дать сообщение в газетах, может быть, объявятся какие-то свидетели. Поэтому часов около четырёх о случившемся было рассказано журналистам.

Конечно, в вечерний выпуск эта информация уже не успела.

Как раз в это время Хакидзаки Тацуо пришёл в фирму «Сёва дэнгё сэйсакудзё».

Начальником бухгалтерии вместо Сэкино уже был назначен человек, возглавлявший прежде какой-то другой отдел. Тацуо вручил новому начальнику вложенное в конверт заявление об уходе.

— Что это? — Начальник заглянул в конверт и удивился.

— Заявление об уходе, — поклонился Тацуо.

— По какой причине? — Рядом были другие сотрудники, поэтому начальник говорил тихим голосом.

— Со здоровьем немного неважно. Нужен длительный отдых, и я боюсь этим обременить вас. Поэтому хотел бы уйти, — сказал Тацуо.

Начальник приблизил к нему своё лицо.

— Я слышал в общих чертах о причинах, побудивших вас уйти в отпуск, от президента Он принял близко к сердцу самоубийство Сэкино-сан. Не надо было так его распекать, считает президент. Похоже, он раскаивается.

Тацуо впервые слышал об этом. «Что ж, может, так и есть», — подумал он.

— Президент сейчас отсутствует. Но, во всяком случае, я спрячу это пока у себя. — Начальник отдела положил конверт поглубже в ящик стола.

— Хорошо. Прошу вас об этом.

— Ну, раз дело решённое, освободите, пожалуйста, свой письменный стол.

Тацуо, усмехнувшись, кивнул. Возможно, кого-то уже присматривают на его место. Он почувствовал всё-таки какое-то волнение.

— Ну как, всё хорошо?

— Как ты себя чувствуешь?

Ни о чём не подозревавшие сотрудники оглядывали его и похлопывали по плечу. Внешней причиной отпуска Тацуо было «восстановление сил после болезни».

Одиночество навалилось на Тацуо, когда он вышел из вестибюля фирмы. Если ему не позволят продлить отпуск, придётся увольняться. «Бросить работу сейчас не просто жалко, а даже глупо, — подумал он. И всё-таки это не повлияло на принятое решение. — В конце концов, пока молод, проживу и так, пусть это даже глупо».

На Гиндзе смеркалось. Уже засверкали неоновые огни.

Тацуо остановился и окинул взглядом толпы прохожих. Затем пересёк улицу и зашагал к перекрёстку, где располагался бар «Красная луна». Чувство одиночества угасало. В сердце появилась какая-то надежда.

3

Толкнув входную дверь «Красной луны», Тацуо вошёл внутрь. Было ещё рано, и посетителей оказалось немного.

— Добро пожаловать! — встретили его девушки.

Одна из них, с широким лицом, подошла и сказала:

— Давненько вы у нас не были!

Она, видимо, запомнила Тацуо.

— Прошу вас сюда. — Девушка проводила его в незанятую кабинку. Благодаря раннему появлению и места ещё были, и девушки вокруг него собрались — их оказалось трое или четверо.

— Что прикажете подать?

— Виски с содовой хорошо бы.

— Слушаюсь.

Распаренным полотенцем Тацуо вытер лицо и затем как бы невзначай посмотрел в сторону стойки. Он увидел там двух мужчин в белых костюмах. Более молодого он помнил, а вот другой был новый.

Новый. Совсем новый. Бармен был другой. Полный мужчина лет за сорок в очках потряхивал серебристого цвета сосудом для приготовления коктейлей. Тридцатилетнего с продолговатым лицом, которого Тацуо здесь прежде видел, не было. Не было того самого мужчины со сверлящим взглядом, который болтал с «Беретом» о скачках.

«Так я и думал!» Сердце у Тацуо заколотилось.

— Вы нас совсем забыли, — сказала широколицая девушка.

— Ну, у вас, наверное, посетителей хватает!

Этого полного, средних лет, конечно же, только что взяли на работу. А тот уволился.

Тацуо колебался — спросить об этом или не надо. Если он спросит сразу же, это произведёт странное впечатление.

— Хватает. Вот чуть попозже будет полно народу.

— Славно.

Обернувшись, Тацуо увидел, что хозяйка отсутствует.

— А где хозяйка?

— Скоро уже вернётся. Вы не торопитесь?

Вернётся? Значит, видимо, куда-то вышла. Куда же она пошла? Это тоже забеспокоило Тацуо.

— Я вижу, за это время, — решился спросить Тацуо, — бармена-то взяли другого? — Он кивнул в сторону стойки. Тацуо хотел, чтобы это прозвучало между прочим, но от волнения вынужден был сглотнуть слюну.

— Да, прежний уволился, — коротко ответила девушка.

— И когда? — Этот вопрос тоже не оставлял Тацуо равнодушным.

— Два дня назад. Он как раз был выходной и с тех пор так и не появлялся.

Два дня назад… Тацуо стал мысленно подсчитывать. Значит, в тот День, когда сам Тацуо повстречал «Берета» на станции Токио. В тот вечер «Берет» был убит.

— А почему он уволился?

— Я не знаю. А вы были хорошо знакомы с Ямамото-сан?

Вот как! Значит, Ямамото. А не Хоригути. Конечно, он пользовался разными именами.

— Не могу сказать, что хорошо знаком. Просто он был приветливый бармен. А где он теперь работает?

— Не знаю. Бармены, как и официантки, переходят из бара в бар. Может, скоро узнаем, что он готовит коктейли в каком-нибудь баре.

— В самом деле.

Видимо, эта широколицая девушка больше ничего не знает про бармена. Лучше прекратить расспросы. Тацуо хлебнул виски с содовой.

После восьми стало полно посетителей. Официантки разбежались по постоянным гостям, и рядом с Тацуо осталась одиноко сидеть только ещё не освоившаяся здесь тихая девушка.

Появилась возможность предаться размышлениям.

У Тацуо было предчувствие, что именно бармен Ямамото и есть преступник, убивший сыщика в берете. Он же, видимо, и мошенник по имени Хоригути. Нет, настоящая его профессия — бармен, и лишь волей каких-то обстоятельств он превратился в мошенника. Вероятно, ему по природе присуще коварство. Но вертит им некий более могущественный человек…

Посетителей всё прибавлялось. Сидеть так до бесконечности одному было нельзя. Тацуо встал. В голове продолжали вертеться разные мысли.

Он вышел из бара. В узком переулке сновали прохожие, приглядывая питейное заведение по вкусу.

Когда Тацуо прошёл к более широкой улице, где ходил транспорт, прямо перед ним с визгом остановилось такси. Тацуо невзначай глянул на выходившую из него женщину. Ему захотелось протереть глаза. Он быстро спрятался за угол.

Без сомнения, это была Уэдзаки Эцуко. Она стояла возле машины и, видимо, получала у шофёра сдачу. Шофёр замешкался, и Эцуко с минуту топталась на месте.

Причудливые огни улицы отражались на её лице. Статная, тонкая фигурка. «Прелестная женщина!» — как бы впервые открыл для себя Тацуо. Эта мысль на какое-то время овладела им.

Эцуко поспешно вошла в переулок, где располагалась «Красная луна». Такси продолжало стоять. Водитель вписывал в путевой лист маршрут пассажира. Вдруг Тацуо что-то пришло в голову, и он подошёл к машине. Водитель поднял на него глаза и быстро открыл дверцу:

— Вам куда?

— На Аояма.

Такси тронулось. От Хибия поехали по тёмной улице, и Тацуо искоса стал поглядывать на водителя. Это был спокойный, средних лет мужчина.

— Простите, пожалуйста, — начал Тацуо, — где сел пассажир, которого вы сейчас высадили на Гиндзе?

— Вы имеете в виду женщину? — спросил водитель, повернувшись к Тацуо. — В Ханэда.

— В Ханэда? Она ехала из аэропорта?

— Верно. Села у выхода с местной авиалинии.

Откуда же вернулась Эцуко в аэропорт? Ведь когда она выходила из машины, при ней не было даже маленького чемоданчика.

— Значит, она прилетела?

— Думаю, что нет. Наверно, провожала. В это время нет прибывающих рейсов. А в семь тридцать вылетает рейс в Нагоя. Думаю, она приехала его проводить.

— Ух ты! Вы хорошо осведомлены об аэропорте.

— Моё такси прикреплено к стоянке в аэропорту.

— А, вот оно что!

Кого же провожала Уэдзаки Эцуко? Нагоя, Нагоя… Тацуо принялся бормотать под нос: «Нагоя», и водитель подумал, что он хочет что-то сказать.

— А? — переспросил водитель и немного сбавил скорость.

Доехав до Юракутё, Тацуо приказал повернуть обратно и вышел у здания редакции газеты. Это решение пришло ему в голову моментально.

Думая, окажется ли Тамура на месте, он вошёл в вестибюль. Вместо девушки-дежурной там сидел охранник. По просьбе Тацуо он позвонил в отдел. Оказалось, что Тамура на месте.

Тацуо облегчённо вздохнул и вытащил сигарету. Не успел он докурить её до половины, как сверху спустился, тяжело дыша, Тамура Манкити. Очки немного сползли с его заблестевшего носа.

— Славно! — Он похлопал Тацуо по плечу. — Ты вовремя пришёл. Хочу поговорить с тобой.

— Я тоже. — Тацуо дружески подтолкнул Тамура. — Сейчас сразу же поедем в Ханэда.

Глаза у Тамура округлились

— Ч-ч… Что? В аэропорт?

— Очевидно, это связано всё с тем же происшествием. Поговорим в машине. Тебе сейчас не отлучиться?

— Не имеет значения, коли это связано с тем делом. Возьмём редакционную машину. Подожди немного, я скажу администратору.

Не прошло и десяти минут, как они уже сидели в редакционной машине.

— Ну что там в Ханэда? — немедленно спросил Тамура.

— Кто-то, видимо связанный с этим делом, самолётом местной авиалинии вылетел в Нагоя. Сейчас девять часов, значит, это произошло полтора часа назад, в семь тридцать.

— Мужчина или женщина?

— Этого я не знаю. Сейчас поедем в Ханэда и проверим список пассажиров. Для этого нужна твоя визитная карточка корреспондента газеты.

Когда Тацуо сказал это, у Тамура перехватило дух.

— Откуда тебе это стало известно?

Естественный вопрос. Но Тацуо не хотелось говорить правду. Не было желания называть имя Уэдзаки Эцуко. Тацуо был как-то не расположен делать это. Можно сказать, с этого момента в его душе как-то бессознательно возникло стремление заступиться за девушку, выгородить её.

— Потом поговорим об этом обстоятельно. Ну а сейчас надо действовать.

И всё-таки Тацуо не удалось сохранить хорошую мину при плохой игре, и ответ вышел какой-то неловкий, Тамура остался немного недоволен, но больше не касался этого.

— Когда ты говоришь — «человек, имеющий отношение к этому делу», ты имеешь в виду преступника, убийцу сыщика? — задал он вопрос по существу.

— Определённо сказать нельзя, но создаётся такое впечатление. Думаю, что убийца и мошенник — одно лицо.

Перед глазами Тацуо возникла физиономия бармена из «Красной луны». Но он пока решил не говорить об этом Тамура. Это ещё следовало обдумать.

Тамура задумался.

Дело становится интересным. Нагоя. Что же там, в Нагоя?

Но и Тацуо этого не знал. Он имел лишь самое общее предположение: кто-то в Нагоя собирается спрятать этого человека. Этот кто-то и посылал его совершить мошенничество.

— А о чём ты хотел поговорить со мной? — спросил Тацуо.

— Вот о чём! Слушай! — брызгая слюной, начал Тамура. — Адвоката Сэнума похитили!

— Ну-у! Точно?

— Ты думаешь я вру? Это будет в завтрашних утренних газетах.

На дорогу от Юракутё до Ханэда потребовалось целых тридцать минут. За это время Тамура рассказал подробности исчезновения Сэнума.

— Ну что ты думаешь об этом? — спросил он под конец.

— Надо же. Я думаю, адвокат точно знает, почему убили сыщика. Ведь он сам поручил ему это расследование, — сказал Тацуо, скрестив руки.

— А что это за расследование?

— Конечно же, дело о мошенничестве. До сих пор я думал, что адвокат — их человек. Но это не так. Ведь он в самом деле вёл расследование. И в ходе этого расследования столкнулся с преступником. А это значит, что он одновременно столкнулся и с правыми в лице Фунэдзака Хидэаки. Увидев, что преследовавший преступника сыщик убит, адвокат понял, кто это сделал, и испугался. Прочитав утренние газеты, где было сказано об убийстве сыщика, я удивился поведению адвоката. Ведь когда произошло такое чрезвычайное происшествие, ему следовало той же ночью выехать из Атами машиной.

— Адвокат струсил.

— Думаю, что так. Он даже предупредил меня, чтобы я бросил это дело — опасно. Он знает, насколько страшен враг.

— Но и они его боятся. Ведь они не знают, что он может сболтнуть. Поэтому и схватили его.

— А знает ли полиция, что это связано с правыми?

— Пока, видимо, не знает. С похищением адвоката до них, очевидно, наконец дошло, что дело это кошмарное. В штабе расследования сейчас, наверно, всё бурлит.

— А знают ли они о том, о чём знаешь ты? — Тамура тихонько засмеялся. — Соревнуемся с полицией. Я их ещё за пояс заткну. Вот интересно.

Машина вырвалась из жилых кварталов на тёмное широкое пространство полей. Это было предместье Токио. За полями вдалеке виднелось казавшееся совсем маленьким ярко освещённое здание. Рядом с ним вытянулись в ряд огни лётного поля. В окно автомобиля дул сильный ветер.

— Вон Ханэда, — подняв голову, сказал Тамура.

Машина бежала, огибая край взлётной полосы. Здание аэропорта, по мере приближения, росло на глазах. Подъехали к ближнему выходу — там размещалась местная авиалиния. Время приближалось к десяти, и в конторе ещё горел свет. Они вдвоём выскочили из машины и быстро вошли в здание.

Вдоль длинной стойки протянулось расписание авиарейсов. За столиком сидел только один дежурный. Увидев вошедших, он встал. В такое время посетителей здесь обычно не бывала.

Тамура подал свою визитную карточку.

— Не могли бы вы показать список пассажиров рейса, вылетевшего сегодня в семь тридцать в Нагоя?

Молодой дежурный по очереди посмотрел на визитку и на потное лицо Тамура

— Это зачем-то нужно для газеты?

— Да, мне непременно надо посмотреть.

ПРОФЕССИОНАЛЫ И ДИЛЕТАНТЫ

1

Услышав, что это надо для газеты, молодой дежурный взял со стола список пассажиров.

— Вот все, кто улетел рейсом в семь тридцать.

Хакидзаки Тацуо и Тамура, нагнувшись над стойкой, стали рассматривать список. Он был составлен по форме и содержал графы: фамилия, возраст, место жительства, номер телефона.

— Сколько здесь всего? — спросил Тацуо, оценивающе оглядывая список.

— Двадцать семь. Полная вместимость самолёта — тридцать один. Но на линии в Нагоя всегда бывает около восьмидесяти процентов загрузки.

Тамура вытащил блокнот с грифом газеты и карандашом принялся переписывать список. Привычно быстрым почерком он помечал всё: и фамилию, и возраст, и номер телефона.

— Полетел кто-то из знаменитостей? — спросил молодой дежурный, но Тамура только улыбнулся в ответ, продолжая писать.

Через двадцать минут Тамура закончил работу. Затем они оба с Тацуо ещё раз проверили, всё ли правильно.

Кто из пассажиров представляет интерес, они не знали. Если речь идёт о бармене Ямамото, которого они считают преступником, то надо взять на заметку людей в возрасте около тридцати. Но и тех, кому за сорок, тоже нельзя оставить без внимания. А может, речь идёт вообще о какой-то «теневой» фигуре?

Тацуо подумал, что Эцуко, конечно, пришла проводить кого-то из пассажиров этого рейса. А что, если назвать приметы? Но ему не хотелось делать это в присутствии Тамура. Он ведь не пропустит это мимо ушей. А Тацуо хотелось уберечь Эцуко от чьих-либо глаз. К тому же на проводы приходит так много молодых девушек, что это всё равно ничего не даст.

— А как зовут стюардессу на этом самолёте? — спросил Тамура, подняв голову.

Дежурный вернулся к столу, уточнил и тут же снова подошёл к ним.

— Танака Митико. Двадцать один год.

Тамура счёл в этом случае информацию о возрасте излишней и записал только фамилию.

— А когда эта стюардесса вернётся сюда? — спросил Тамура.

— Завтра утром. Она вылетит из Нагоя первым рейсом и будет здесь в девять сорок.

— Так. Ну, спасибо за любезность.

Поблагодарив дежурного, они вышли из опустевшей конторы. По сравнению с ярко освещённым залом на улице было темно. Только мерцали вдали огни взлётной полосы.

Усевшись в поджидавшую их редакционную машину, Тамура сказал:

— Я голодный.

У Тацуо тоже было пусто в желудке.

— Давай где-нибудь перекусим?

— Доедем до Гиндзы и зайдём куда-нибудь, — предложил Тацуо.

— Нет, выйдем в Синагава. Синагава рядом.

Видно, Тамура совсем уж изголодался.

— Я буду есть и работать, — сказал он.

— Работать?

— Да. Вот над этим. — Он похлопал по карману, в котором лежал список. — Я обзвоню всех, кто здесь указан. Действовать надо скорее.

Тацуо подумал, что он прав.

Машина подвезла их к китайскому ресторанчику перед станцией Синагава.

Когда они вошли в ресторанчик, Тамура Манкити тут же обратился к официантке с вопросом, есть ли телефон. Он оказался в углу стойки для раздачи блюд.

— Дайте нам то, что не надо долго готовить. Поджаренный варёный рис и мясные клёцки.

Сделав заказ, Тамура достал блокнот из кармана и, глядя в свои записи, начал крутить диск.

— Алло, алло. Это дом господина такого-то? Говорят из редакции газеты. Это кто-то из ваших вылетел сегодня самолётом в семь тридцать в Нагоя? А-а, это ваш муж? Спасибо большое. Нет, ничего не случилось. Не беспокойтесь.

Положив телефонную трубку, Тамура сделал отметку возле фамилии в списке. Затем позвал официантку.

— Мне придётся сделать ещё моего звонков. Потом подсчитаете, сколько я наговорил, — я всё заплачу.

Он продолжал неустанно крутить диск, набирая всё новые и новые номера из списка. В кафе не смолкал голос Тамура: «Алло, алло! Это господин такой-то?» Всякий раз, повесив трубку, он делал отметку в списке.

Когда еда была готова, он поставил тарелку перед собой и, взяв ложку, принялся есть одной рукой. Он так и не сел и лишь поудобнее расставил ноги. Официантка с удивлением смотрела на него.

«Вот уж действительно газетчик!» — подумал Тацуо. Это было неподражаемо.

Когда Тамура сделал последний звонок, его тарелка была пуста.

— Непонятно только с этими двумя, — ткнув пальцем в список, Сказал Тамура и вытер лоб и рот грязным носовым платком. — У пятерых нет телефона. Завтра пойду и выясню с ними. Трое из провинции. Туда, делать нечего, пошлю запросы срочной почтой.

Тацуо посмотрел, кто же те двое, относительно которых ситуация была непонятной. Мужчина тридцати трёх лет и женщина двадцати семи. И номера телефонов, и фамилии, и адреса не совпадали.

— Я позвонил по указанным телефонам, но оказалось, что людей с такими фамилиями там нет. Так что имена на самом деле вымышленные, — сказал Тамура. — Но из этого ещё трудно что-либо заключить. Потому что бывают люди, которые вынуждены тайком летать самолётом, — засмеялся он. — Ну, пока мы не проверим оставшихся, нам ничего не будет ясно, — заключил он, сняв очки.

— Провинциалов тоже не скинешь со счетов, — сказал Тацуо. — Тех, у кого нет телефонов, ты собираешься обойти завтра?

— Конечно. После обеда рассчитываю закончить. Надо будет воспользоваться редакционной машиной.

— А потом чем займёшься?

— Поеду в Ханэда, встречусь со стюардессой Танака.

— Меня возьмёшь с собой?

— Я и думал, что мы вместе поедем. — И Тамура громко засмеялся. — Я жду, что мы что-то узнаем от стюардессы. Ведь она в самолёте получает билеты пассажиров. А значит, должна знать, кто есть кто. Я назову ей имена тех, кого мы взяли на заметку. Думаю, у неё отложилось в памяти, как они выглядели и как себя вели.

«Как ловко этот Тамура ловит всё на лету! — подумал Тацуо. — Но я располагаю сведениями, о которых он не знает. А значит, я в лучшем положении, чем он».

— Ну что ж, план хороший, — похвалил приятеля Тацуо. — Я непременно отправлюсь с тобой.

— Ладно. Тогда жду около двух часов в вестибюле редакции.

Договорившись, они расстались. Тамура на редакционной машине вернулся в газету. А Тацуо на метро в свой пансион.

Утром Тацуо в постели читал газету.

«ПОХИЩЕН АДВОКАТ СЭНУМА», — был набран крупным шрифтом заголовок статьи. Тацуо прилежно изучил её содержание, но ничего особенно нового по сравнению с тем, что рассказал ему вчера вечером в машине Тамура, не обнаружил. Полиция сообщала, что похищение, вероятно, имеет отношение к убийству в Синдзюку и что ведётся тщательное расследование.

Ни о бармене из «Красной луны», ни о стоящих за спиной всего этого правых политических деятелях пока не сообщалось. Было непонятно, в какой степени осведомлена полиция. Тацуо понимал ограниченность своих возможностей как детектива-любителя. Возможно, профессионалы обгонят его. Право, обгонят. На этот счёт он был спокоен. Даже если он не сообщит им то, что знает, они скоро докопаются сами. Это его утешало.

И всё-таки он решил действовать, как надумал. Возвращаться с полдороги нельзя. Даже если он окажется Дон-Кихотом, раскаяния не будет.

Встреча с Тамура назначена была на два часа. Тацуо завтракал сегодня поздно.

— Хакидзаки-сан, вам срочная почта! — Снизу поднялась хозяйка и вручила Тацуо письмо.

Это был жёлтый конверт с грифом фирмы «Сёва дэнгё сэйсакудзё». Увидев фамилию отправителя, Тацуо широко раскрыл глаза. Собственноручная подпись президента фирмы. Тацуо овладело некое предчувствие.

Вскрыв конверт, он обнаружил в нём вместе с письмом своё заявление об уходе, оставленное вчера начальнику отдела. Тацуо поспешно развернул письмо.

«…Прочитав ваше заявление об уходе, пишу вам ответ. Меня побуждает это сделать тот факт, что вы не хотели бы расставаться с фирмой. Я слышал о том, чем вы занимаетесь, от бывшего управляющего, который ныне возглавляет наш филиал в Осака. Поймите те чувства, которые овладели мною, когда я это узнал. Я считаю, что и наша фирма разделяет ответственность за несчастную судьбу Сэнума-кун. Во всяком случае, делайте, что вы задумали. Я немедленно предоставлю вам четырёхмесячный отпуск. Сегодня вечером я уезжаю на Хоккайдо. Берегите себя…»

Предчувствие совершенно не оправдалось. Некоторое время Тацуо ошеломлённо сидел с письмом в руках. Заявление об уходе упало на пол.

Тацуо вспомнил слова нового начальника отдела о том, что президент глубоко сожалеет о самоубийстве Сэкино. Президент раскаивается. Очевидно, чувствует свою ответственность.

Президент написал, что знает от бывшего управляющего о том, чем занят Тацуо. Эти слова равносильны пожеланию продолжать расследование. Он чувствует ответственность и за судьбу адвоката Сэнума. Значит, и адвокату он тоже поручил расследовать это дело. Хотел ли президент сказать, что несчастья обрушились на адвоката из-за порученного ему расследования? Похоже, что президент, который поначалу намеревался сохранить всё в тайне, после самоубийства Сэкино передумал и поручил адвокату разобраться в истории с мошенничеством. А когда адвоката похитили, решил приободрить Тацуо.

Тацуо охватили несколько странные чувства. То, что он предпринимал, он делал, чтобы отплатить за добро Сэкино. Этого несравненно Доброго человека довели до смерти. Как прискорбно! Можно ли после этого предаваться беззаботному существованию? Дело было не в некоем абстрактном чувстве справедливости, а в простой человеческой привязанности к Сэкино. Принятое решение расследовать это дело было продиктовано не логикой, а чувствами. Заодно Тацуо хотелось воздать за добро бывшему управляющему, которого отправили теперь с понижением в Осака.

Президент ни о чём не просил его. То, что президент испытывает такие чувства, по меньшей мере устраивает Тацуо. Предоставить отпуск сразу на четыре месяца — такое решение было вполне в духе президента.

Точно в два Тацуо был в вестибюле редакции. Тамура ещё не пришёл. Тацуо сел в кресло, предназначенное для посетителей, закурил сигарету и принялся ждать.

Прошло десять минут, но Тамура всё не появлялся. «Может, он занят?» — подумал Тацуо и попросил дежурного на проходной позвонить в отдел.

— Тамура-сан, видимо, вышел из редакции. Когда вернётся, неизвестно, — сообщила дежурная.

«Наверно, ещё ходит по домам, где нет телефонов», — решил Тацуо. Но вчера Тамура обещал закончить это к полудню. Он, конечно, придёт, учитывая его стремление поехать сегодня в аэропорт Ханэда. И, твёрдо намерившись его дождаться, Тацуо снова сел в кресло.

Постоянно входили какие-то люди. Самые разные люди. Тацуо наблюдал за ними, и это как-то скрашивало скуку ожидания. Кто-то был в безупречном костюме, кто-то в испачканной рабочей одежде. И старики, и дети — словом, люди самого разного возраста. Какие дела привели их сюда? Все они подходили к дежурной на проходной и просили связаться с кем-нибудь в редакции по телефону. Одни после этого поднимались наверх, другие так и уходили восвояси. Попадались и знаменитости, известные по фотографиям в прессе.

Наиболее интересными были посетительницы. Вот барышня, видимо из хорошей семьи, сунула спустившемуся сверху сотруднику какую-то бумагу и причёсывает волосы. Вот женщина — похоже, из бара. Когда она ушла, говоривший с нею газетчик попросил дежурную сказать при следующем визите, что он в командировке. А вот пришла дурно выглядящая женщина средних лет и с величественным видом прошествовала в отдел объявлений.

Прошло уже сорок минут, а Тамура не появлялся. Тацуо с сигаретой в зубах, пользуясь случаем, принялся сочинять стихотворение.

Вот возникают роем чьи-то глаза,

Но исчезают

В весенний полдень.

— Извини, что заставил ждать, — шумно влетел Тамура Манкити.

— Ну что, поехали? — спросил Тацуо.

— Поехали, поехали. Только что спешно отдал статью в номер.

Тамура буквально схватил Тацуо, вытащил на улицу и посадил в поджидавшую машину.

— В Ханэда, — сказал Тамура водителю и вытер пот.

— Ну как, расследование продолжается? — спросил Тацуо, подставив лицо свежему ветерку, струившемуся из окна машины.

— В общем, да. Но ты послушай! — вдруг посмотрел на него Тамура. — Полиция заявляет, что напала на след преступника.

— Да ну? Правда?

— Правда. Это заявление сделано во все газеты. Вот копия, — сказал Тамура и достал из кармана смятый лист бумаги.

«…В связи с расследованием убийства, совершённого двадцать пятого апреля вечером в злачном квартале Синдзюку, следствием установлено, что преступником является человек, известный под именем Ямамото Кадзуо, тридцати одного года, уроженец префектуры Ниигата, бармен из «Красной луны» (владелица — Умэи Дзюнко). Объявлен его розыск по всей стране. Указанный человек скрывается, начиная с вечера совершения убийства. По словам владелицы бара, он поступил на работу около года назад по рекомендации кого-то из числа содержателей подобных заведений. Как это произошло, в настоящее время уточняется следствием. Благодаря тому, что убитый сыщик Тамару-сан носил берет, свидетель, увидевший их обоих вместе на скачках в тот самый день и знавший Ямамото в лицо, обратил на это внимание и сообщил в полицию. Ямамото увлекался скачками и часто появлялся на состязании в Накаяма и в Токио».

2

Машина миновала Синагава и бежала по шоссе Токио — Иокогама.

Тацуо вчитывался в опубликованное сообщение штаба расследования. Перед глазами плыли иероглифы: «Человек, известный под именем Ямамото Кадзуо, уроженец префектуры Ниигата, бармен из «Красной луны» (владелица — Умэи Дзюнко)». Тацуо впервые узнал, что хозяйку зовут Умэи Дзюнко.

— Ну, что скажешь? — спросил Тамура, поглядывая на собеседника. — Имел ты понятие, что это преступник? — задал он вопрос, поставивший Тацуо в затруднительное положение.

Тацуо ведь скрывал, что ему это известно, и теперь не мог ответить Утвердительно. Его мучили угрызения совести, что приходится притворяться.

— На бармена я не обратил внимания. Хотя и считал, что он — тёмная личность.

— Из-за слухов о том, что хозяйка Умэи Дзюнко — любовница Фунэдзака Хидэаки?

— В общем, да. Я прослышал об этом, оттого и похаживал в бар время от времени.

— Ты ходил туда и не догадывался, что бармен подозрителен?

— Бармен… едва ли. Я обращал внимание только на постоянных посетителей.

Тацуо сказал полуправду, и это его мучило. Ему было неловко перед дотошным Тамура.

— Видимо, нет сомнений в том, что преступник — этот Ямамото; — насупившись, задумчиво пробормотал Тамура.

Сомнений в этом не было. Пока что знал об этом только Тацуо, но вот полиция уже быстренько догнала его. Такой профессионализм поистине достоин восхищения, ничего не скажешь!

— Хакидзаки. — Тамура пристально уставился на Тацуо. — А как ты обратил внимание на самолёт, вылетающий в Нагоя? — спросил он строго, будто на допросе.

Вопрос был резонный. Вчера Тацуо отвертелся от него, а сегодня, видно, не проскочишь.

— А-а, ты об этом… Ну… это…

Ему никак не хотелось называть имя Уэдзаки Эцуко. Было желание сохранить его в тайне до последней возможности. И вдруг Тацуо вспомнил, что в тот момент в баре отсутствовала и хозяйка.

— Да просто я узнал, что хозяйка провожала кого-то в. Ханэда и вернулась.

Он подставил хозяйку на место Уэдзаки Эцуко, а всё остальное, включая разговор с водителем такси, оставил как было. И всё-таки эта маленькая ложь заставила его нервничать. Остался какой-то нехороший осадок.

Но славный Тамура вполне удовлетворился таким объяснением и не стал допытываться, почему Тацуо не сказал этого вчера.

— Ну и ладно. — Его узкие глаза сверкнули под очками. — Наверняка хозяйка спровадила в Нагоя бармена Ямамото. Для Фунэдзака опасно держать под боком этого типа, он и решил отправить его подальше. Ведь этот инцидент может стать своего рода толчком, который вызовет крах всей их партии.

Тацуо был того же мнения. Паникёр Ямамото допустил оплошность и убил сыщика. И теперь Фунэдзака Хидзаки вынужден мобилизовать все средства для защиты.

— Эй, послушай, — скороговоркой начал Тамура, — а ведь полиция, видимо, до сих пор не знает, что это дело связано с правыми. Они заявляют, что напали на след преступника, но, по существу, речь идёт просто о показаниях свидетеля, который видел, как этот человек пришёл вместе с пострадавшим. Мы-то на сегодняшний день опережаем полицию.

Когда они вошли в контору местной авиакомпании, ситуация там была совсем не та, что накануне вечером. Пассажиры кишмя кишели в зале ожидания, да и служащих было полно. Тамура быстрыми шагами направился к стойке, над которой висела табличка «Нагоя». Вчерашний дежурный, запомнивший Тамура в лицо, улыбаясь, встал со своего места:

— Добро пожаловать!

— Спасибо за вчерашнее. Вы помогли нам.

— Не стоит благодарности. Ну как, разобрались, что к чему?

— Вот в чём дело, — сказал Тамура, — я бы хотел увидеть стюардессу Танака Митико.

Дежурный, чуть кокетничая, склонил голову набок.

— К сожалению, Танака сегодня свободна и отдыхает.

— Как отдыхает? — Тамура подавленно посмотрел на дежурного.

— Да, после вчерашнего последнего рейса

— Вы хотите сказать, что она осталась в Нагоя?

— Вчера она заночевала в Нагоя. Там есть общежитие для стюардесс. Но сегодня утром она первым рейсом вылетела из Нагоя и вернулась сюда. До полудня она оставалась в аэропорту, заканчивала свои дела, а после полудня отправилась домой. Теперь она до завтра не выйдет на работу.

Ждать до завтра было нельзя. Тамура пошарил в кармане и достал записную книжку.

— Мне надо срочно увидеться с Танака Митико. Простите, но я бы хотел узнать её домашний адрес.

Дежурный попросил немного подождать и принялся перелистывать справочник. Служащие у соседних стоек озадаченно посматривали: что же происходит?

— Нашёл. Район Минато, Сибуя, Нихон-Эноки.

Тамура пометил адрес в записной книжке и, сделав знак стоявшему за ним Тацуо, поспешил к выходу.

— Поезжайте, пожалуйста, в сторону Сибуя, — попросил Тамура водителя и с облегчением вытер лицо носовым платком. — Пока всё без толку, — сказал он.

— Послушай! Ты хочешь спросить у стюардессы про этих пассажиров? — поинтересовался Тацуо.

— Конечно. Другой цели у меня нет.

— А ты взял их на заметку?

— Спрашиваешь! Вот смотри сюда.

Тамура раскрыл грязную и растрёпанную записную книжку.

— Включая тех, кого я опросил по телефону, и тех, кого я обежал сегодня утром, получается четверо таких, кто по указанному адресу не значится. С первыми двумя ситуация стала ясной после вчерашних телефонных звонков.

— В самом деле.

Тацуо взял в руки записную книжку.

«1) Район Аракава, квартал Огу… Господин Такахаси Кэйити, тридцати трёх лет.

2) Район Синдзкжу, квартал Ёдобаси… Госпожа Нисимура Ёсико, двадцати семи лет.

3) Район Сэтагая, квартал Фукадзава… Господин Маэда Канэо, тридцати одного года.

4) Тот же адрес… Госпожа Маэда Масако, двадцати шести лет».

— С последними двумя выяснилось, когда я сегодня отправился проверять на машине. Их тоже не оказалось по указанным адресам. Имена, я думаю, также вымышленные, — объяснил Тамура. — Но я обнаружил кое-что общее между ними. Интересно, ты обратил на это внимание?

— Ты имеешь в виду, что у двоих мужчин возраст примерно тот же, что и у бармена Ямамото?

— Да, — Тамура широко улыбнулся, — попробуем выяснить у стюардессы, как они выглядели.

В Синагава машина свернула на север и въехала в район Готанда.

Утром того же дня у пассажирского дежурного по станции Токио зазвонил городской телефон.

— С вами говорят по поручению группы туристов, приехавших в Токио из префектуры Гифу. У нас один человек внезапно заболел. Мы бы хотели отправить его на носилках. Наш поезд отправляется из Токио в тринадцать часов тридцать минут. Не могли бы вы нам помочь?

— А в чём именно? — спросил дежурный.

— Ну, скажем, отправить нас спальным вагоном третьего класса.

— Спальным вагоном не получится. Билеты в спальный вагон продаются за неделю, ни одного уже нет. А чем он заболел?

— Язва желудка. Моментально стало плохо, как его теперь доставишь? А в больницу положить и самим домой ехать тоже не годится. Вот положение.

Тогда дежурный попросил немного подождать и пошёл посоветоваться к начальнику вокзала

— Спального вагона всё-таки нет. А что, если вы положите его на сиденье в обычном вагоне, а кто-нибудь будет его сопровождать?

Когда дежурный сделал такое предложение, на том конце провода ненадолго замолчали.

— Придётся сделать так. Но вот ещё что. Если вносить носилки через обычный вход на станцию, другие пассажиры ещё невесть что подумают. Нельзя ли воспользоваться каким-нибудь другим входом?

Надо сказать, что и прежде на станцию случалось проносить носилки с больными.

— Ну что ж, можете воспользоваться воротами багажного отделения, что рядом с центральным входом. Они расположены в подземном переходе, — предложил дежурный обычный для такого случая вариант.

— Ворота багажного отделения? — уточнил собеседник.

— Да. Пусть кто-нибудь перед отправкой поезда приедет сюда и предупредит нас.

— Я вас понял.

На этом телефонный разговор закончился.

В тринадцать часов тридцать минут отправлялся следующий до Сасэбо экспресс «Западное море». После одиннадцати перед окошком пассажирского дежурного по станции появился полный, средних лет мужчина.

— Я звонил вам сегодня утром по поводу носилок с больным, — сказал он. На рукаве его неказистого костюма висела повязка с надписью: «Синъэнкай».

Дежурный стал расспрашивать, что же случилось, и мужчина рассказал следующее:

— Я — настоятель буддийского храма Синъэндзи в Гифу. Собрал своих активных прихожан, членов буддийской общины при храме, и привёз на экскурсию в Токио. «Синъэнкай» — это название нашего религиозного общества. Но, к несчастью, у одного из прихожан в гостинице началась кровавая рвота, мы пригласили врача, и он определил язву желудка. Мы не можем положить его здесь в больницу и решили все вместе отвезти его домой. Во всяком случае, врач прописал ему максимальный покой. Он очень слаб, так что мы хотим внести его в поезд на носилках. Извините, что причиняем вам беспокойство, но помогите нам по возможности.

Мужчина выглядел совсем как священник, и говорить он тоже явно умел.

— Понятно. Носилки можете внести через ворота багажного отделения, как мы и договаривались по телефону, — сказал дежурный. — Значит, я свяжусь со станцией Гифу. Поезд прибудет туда в девятнадцать часов пятьдесят две минуты.

Настоятель храма Синъэндзи поблагодарил дежурного и вышел.

Примерно за два часа до отправления экспресса «Западное море» У контрольного входа выстроилась очередь пассажиров. Человек двадцать в самом начале этой очереди составляли мужчины с нарукавными повязками «Синъэнкай». Они расселись на чемоданах в ожидании посадки. Привычная картинка, которую приходится наблюдать на столичных вокзалах: провинциалы ждут возвращения домой.

Ничего особенного в них не было. Группа эта была обычной на вид, разве что в ней отсутствовали женщины и старики. Но даже если на это обратить внимание, что уж тут такого?

Когда время приблизилось к тринадцати часам, открыли контрольный вход. Очередь, изнывавшая от долгого и томительного ожидания, наконец смогла подняться по лестнице на платформу. Те, кто был впереди, имели теперь возможность вознаградить себя за терпение и выбрать места по вкусу, насладившись своей привилегией. Те, кто был сзади, нервничали, достанутся ли свободные места.

Группа с нарукавными повязками «Синъэнкай» находилась в начале очереди. Они не торопясь зашли в один из вагонов третьего класса и организованно расселись. При этом четыре места рядом оказались свободными. Но когда опоздавшие пассажиры кидались было на эти места, сидевший по соседству мужчина с повязкой останавливал их:

— Нет, здесь занято.

В доказательство этого на синее сиденье была положена свёрнутая газета. А тот, кому заняли место, двигался в этот момент по подземному переходу к воротам багажного отделения. Двое мужчин всё с теми же нарукавными повязками с видимым усилием тащили носилки. На носилках лежал больной, укрытый до самых глаз шерстяным одеялом. Глаза были прикрыты. Перед носилками шёл один из дежурных по станции, показывая дорогу к вагону.

Когда носилки появились на платформе, трое или четверо пассажиров, увидав их в окно, выскочили из вагона, чтобы помочь тащить. Вчетвером носилки с трудом занесли в вагон. Бережно, чтобы не причинить вреда спящему больному, его перенесли с носилок на специально занятое сиденье. Под голову ему подсунули надувную подушку. Шерстяное одеяло всё так же прикрывало его до носа.

Пришёл главный кондуктор. Оглядел больного:

— До Гифу дотянет?

— Дотянет, — ответил ему мужчина средних лет, представившийся настоятелем храма Синъэндзи. — Ему стало легче, вот он и заснул. Вы уж извините за беспокойство. Мы тут как-нибудь поухаживаем за ним.

— Да уж смотрите, — сказал кондуктор и торопливо ушёл.

Другие пассажиры поначалу глаз не могли оторвать от этой компании с больным, но когда поезд тронулся, занялись каждый своим делом.

В назначенное время, двадцать восьмого апреля, в три часа сорок минут пополудни, точно по расписанию, экспресс «Западное море», в вагоне которого лежал больной, миновал станцию в префектуре Сидзуока. Это как раз был тот час, когда автомобиль с Хакидзаки Тацуо и Тамура мчался в район Готанда, направляясь к дому стюардессы Танака Митико.

3

С проспекта, вдоль которого в Нихон-Эноки ходил местный трамвай, машина въехала в квартальчик, состоящий из узких переулков. Водитель лавировал по ним в поисках нужного номера дома. Наконец он остановился на углу возле питейной лавки.

— Где-то здесь. — Водитель навёл справки в кабачке и, вернувшись, открыл дверь.

Дом Танака Митико оказался третий от угла. Из-за чёрного забора выглядывал декоративный кустарник.

Когда Тамура предъявил визитную карточку журналиста из газеты, родители девушки, встретившие их, слегка всполошились:

— Что-то случилось?

— Нет, ничего. Я только хотел немного порасспросить Митико-сан о пассажирах, летевших в самолёте. Она дома?

— Да. Будьте добры, проходите.

— Нет, давайте прямо здесь. Она ведь отдыхает.

Тамура и Тацуо присели в узкой прихожей.

Вошла Танака Митико. У неё была короткая стрижка, и выглядела она года на двадцать три — двадцать четыре. На лице — заученная улыбка стюардессы.

— Меня зовут Танака Митико, — бойко произнесла она.

— Извините, что потревожили вас. — Тамура поправил очки и торопливо раскрыл записную книжку. — Вы ведь летали вчера последним рейсом в Нагоя?

— Да, я обслуживала этот рейс.

— Хочу вас спросить о пассажирах этого рейса.

— Хорошо.

— Не помните ли вы этих двоих?

В записной книжке были подчёркнуты красным фамилии Такахаси Кэйити и Маэда Канэо.

Танака Митико мельком поглядела на них большими глазами, но взгляд её остался безучастным.

— Может, они и летели этим рейсом, но я ведь не имею понятия о том, кто мои пассажиры. Так что ничего не могу сказать.

— Как же это? — Тамура от удивления широко раскрыл глаза. — Разве вы не сличаете в самолёте билеты?

— Нет, я этого не делаю, — с улыбкой ответила Митико. — У меня есть копия списка пассажиров, где значатся их имена. Но я не сличаю по списку, кто есть кто. Я только подсчитываю общее число пассажиров.

— Ах вот оно что.

Тамура был разочарован.

— Но вам в самолёте достаточно приходится общаться с пассажирами?

— Да. Я ведь обслуживаю их. Раздаю конфетки, разношу чай.

— Не обратили ли вы внимание на странное поведение какого-нибудь мужчины?

Митико задумалась.

— Ну-у…

— Попробуйте вспомнить. Это ведь было только вчера. Может, что-то вспомнится, — подсказывал Тамура. Ему отчаянно хотелось получить от стюардессы хоть какую-нибудь зацепку.

— Нет, ничего особенного не осталось в памяти, — ответила Митико, поразмыслив.

«Нельзя на этом успокоиться, надо её ещё порасспрашивать», — подумал Тацуо.

— Этот пассажир — мужчина лет тридцати. Таких там было несколько человек.

— Да, верно. — Танака Митико подняла на него свои большие глаза: — А какое у него было лицо?

— Продолговатое. Объяснить трудно, так как особых примет у него нет. В общем, некрасивое. Очки обычно не носит, но мог и надеть.

— А какая одежда?

— Ну, этого я не знаю.

Митико подпёрла щёку рукой и задумалась. Мужчина лет тридцати. Она, видимо, старалась вспомнить, где он сидел.

— А какая у него профессия? — задала Митико встречный вопрос Она, очевидно, привыкла, глядя на пассажиров, определять, кто они по профессии.

— Что-то вроде бармена в ресторане, — сказал Тацуо.

Митико снова задумчиво склонила голову. Она явно была девушка рассудительная.

— Может, кто-то излишне суетился и нервничал? — добавил Тацуо.

— Он сделал что-то нехорошее? — спросила Митико.

— Да, что-то в этом роде. По правде говоря… — Тацуо не мог открыть девушке, что речь идёт об убийстве. — Этот человек замешан в одном преступлении.

Только теперь Митико, очевидно, поняла, почему к ней пожаловал корреспондент газеты.

— Не знаю, был ли он неспокоен, — начала Митико, — но этот человек очень интересовался, успеет ли он на поезд. Ему как раз было лет тридцать.

Тацуо и Тамура невольно насторожились и посмотрели на Митико.

— Успеет ли на поезд?

— Да. Он сказал, что хочет сесть на поезд, выходящий из Нагоя в десять десять. Самолёт прибывает в аэропорт Комаки в половине десятого, и он непрерывно спрашивал, не опоздаем ли мы. Ему надо было ещё тридцать минут добираться на автобусе, вот он и бормотал: «Эх, хорошо бы успеть!»

— А куда идёт этот поезд со станции Нагоя?

— Этого он не сказал, так что я не знаю.

— Он отправляется из Нагоя в десять десять? — уточнил Тацуо.

Зная время отправления, можно было справиться в расписании. — А кроме этого вы ничего не заметили?

— Нет, больше ничего не вспомнить.

Они поблагодарили девушку и встали. Танака Митико проводила их до ворот. У неё была стройная фигурка, и можно было представить, как идёт ей форма стюардессы.

— К сожалению, все мои вчерашние и сегодняшние разыскания по списку пассажиров пошли прахом, — сказал Тамура с горькой усмешкой, садясь в машину.

— Ну что ты, это пригодится, — утешил его Тацуо. — Хотя бы одно то обстоятельство, что обнаружены пассажиры с вымышленными именами.

— Но отыскать их я не смог!

— Так теперь сможешь. Слушай, давай-ка остановимся перед каким-нибудь книжным магазином.

— Ну, давай.

Минут через пять они заметили, что проезжают мимо книжного магазина, остановили машину, и Тамура побежал покупать расписание поездов.

— Так, значит, Нагоя… — Тамура тут же принялся листать его.

— Главная ветка линии Токайдо. Отправление со станции Нагоя в двадцать два часа пять минут. Обычный поезд, следует из Токио. Может, это он. Разница с указанным временем всего пять минут. А вот поезд, идущий в Токио. Отправление в двадцать два часа тридцать пять минут. Это совсем не то.

Тамура принялся листать дальше.

— Линия Кансай. Поезд, следующий до Канэяма, отправление в двадцать два часа ровно. Это тоже сомнительно, всё-таки на десять минут раньше. Так, остаётся ещё линия Тюосэн.

Тамура торопливо стал искать нужную страницу.

— Так, так… Нагоя, Нагоя… — водил он пальцем по расписанию и вдруг толкнул Тацуо коленом: — Слушай, есть! Вот смотри. — Он показал нужную строчку пальцем с траурной каймой под ногтем и сунул набранное мелким шрифтом расписание Тацуо под нос. — Двадцать два десять. Обычный поезд.

Тацуо впился глазами в строчку расписания, а Тамура сопел у него над ухом. Тацуо кивнул:

— В самом деле. Может, действительно линия Тюосэн? — пробормотал он.

— Но поезд какой-то странный. Он следует до станции под названием Мидзунами.

— Так, так. А может, этот человек сошёл где-то по пути.

Тамура пересчитал станции от Нагоя до конечного пункта Мидзунами.

— Основных станций семь. Возможно, он и сошёл на какой-то из них, — сказал он.

Тацуо улыбнулся:

— Ты уже считаешь этого человека преступником?

— Ну, я допускаю, что он может быть преступником, — сказал Тамура.

Тацуо не возражал против такого допущения. Ему казалось очевидным, что это бармен Ямамото, он же мошенник Хоригути.

— А позже поездов нет? — спросил Тацуо, и Тамура снова уткнулся в расписание.

— Потом только два местных экспресса.

— Хм. Вот как. Значит, ему обязательно надо было успеть на этот обычный поезд в двадцать два десять.

— Почему же было необходимо успеть именно на этот поезд?

— Слушай, а как называются эти семь станций?

— Та-ак. Тикуса, Оосонэ, Касугаи, Кодзодзи, Тадзими, Тосоцу, Мидзунами, — прочитал Тамура.

— Но ведь до ближних к Нагоя станций можно доехать и на автобусе. Практически только поездом надо добираться до станций, начиная с третьей.

— Да ну? Вот это здорово. Значит, остаётся пять станций. Уже легче. Ну давай начнём с того, что проверим эти пять станций.

— Ты хочешь поехать туда и проверить на месте? — Тацуо впился глазами в полное решимости лицо Тамура.

— Хочу поехать. Попрошу начальника отдела. В Нагоя тоже есть корпункт нашей газеты, они должны мне помочь. — Глаза Тамура засверкали.

Тацуо изучал названия этих пяти станций.

Касугаи. Кодзодзи. Тадзими. Тосоцу. Мидзунами.

Тацуо захотелось проехать по этой линии. Маленькие провинциальные станции. Ему казалось, что, если он отправится туда, какая-то ниточка попадёт ему в руки.

Но такой решимости, как у Тамура, у него не было. Тацуо начал колебаться.

Тем же вечером, в восемь часов, пассажирскому дежурному по станции Токио позвонили со станции Гифу.

— Алло, алло. Говорит помощник начальника станции Гифу. Я по поводу больного, который должен прибыть тридцать девятым экспрессом «Западное море» из Токио. Нам сообщили об этом с вашей станции.

— Так, так. Спасибо за беспокойство. Ну что, прибыл благополучно?

— Да вот в чём дело. Мы ждали его, но больной с поезда не сошёл. Двое наших служащих выходили встречать на платформу.

— Как не сошёл?

— А вот так. Все, кто сошёл, были весьма здоровые и бодрые. — В голосе помощника начальника станции Гифу чувствовалось недовольство.

— Вот странно. Они ведь сказали, что выйдут в Гифу. Подождите, пожалуйста. Как же это сказать… Значит, там… А не сошла с поезда группа людей с нарукавными повязками «Синъэнкай»? Двадцать три человека.

— С нарукавными повязками не сошло ни одного пассажира.

— Как? Ни одного не сошло? Странно. Они сказали, что группой поедут до Гифу. Все с нарукавными повязками. Эта группа и несла больного на носилках.

— А они точно отправились тридцать девятым экспрессом?

— Это несомненно.

— В таком случае на нашей станции эти пассажиры не выходили. Вот и всё, что мы можем вам сообщить.

— Вот как. Ну, спасибо за труд. Выясним подробности у главного кондуктора.

Дежурный по станции закончил разговор в большом недоумении. Эти пассажиры столько шумели о том, что выходят в Гифу, и вот надо же, видимо, решили ехать до другой станции. Конечно, на здоровье, пусть выходят, где хотят. Но ведь он специально сообщил в Гифу, и там готовились их встречать. Надо выяснить, что же всё-таки произошло на самом деле.

Экспресс в двадцать два часа прибыл на станцию Осака. Здесь кондуктор должен был смениться.

В двадцать два сорок дежурный по станции Токио позвонил в Осака и позвал к телефону сменившегося кондуктора.

— Алло, алло. Я говорю с кондуктором тридцать девятого экспресса?

— Да, верно.

— Вы знаете про больного, который ехал из Токио до Гифу?

— Знаю. Его ещё разместили на двух сидячих местах. Я присматривал за ним от Токио.

— Он сошёл в Гифу?

— Это самое… — кондуктор немного запнулся, — когда мы отправились со станции Овари-Итиномия, я пошёл посмотреть, и оказалось, что его уже не было.

— Как? Уже не было?

— Ну да. Там уже сидели другие пассажиры.

— Значит, вы не знаете, где они сошли?

— Зазевался и не обратил внимания. — По голосу кондуктора чувствовалось, как он обескуражен. — Немного отвлёкся на другие дела. Но я был спокоен, ведь при больном ехали сопровождающие.

— Эта группа была с нарукавными повязками?

— Когда они сели в Токио, то да. Но когда проехали Одавара, я пошёл проверять билеты и увидел, что все они повязки сняли.

— Значит, вы не знаете, где они сошли?

— До Хамамацу и больной, и группа точно были на месте. Знаю, потому что заходил в их вагон. А что было дальше…

Короче, дело было весьма неясное.

— Странная история, — проворчал дежурный по станции и рассказал о том, что случилось, сидевшим у него в кабинете сослуживцам.

Кстати, рассказ этот случайно услышал сыщик, которого прислали на станцию в связи с расследованием дела о похищении адвоката Сэнума.

ГЛАЗАМИ СЛЕДСТВИЯ

1

Услышав, как дежурный сказал: «Странная история», вошедший сыщик неожиданно обернулся к нему.

— Что-то случилось? — За очками в тяжёлой роговой оправе блеснули глаза.

Дежурный засмеялся и сказал:

— В группе туристов из провинции оказался больной. Надо было отправить его в Гифу на носилках. Мы проявили заботу, связались со станцией Гифу. А сейчас оттуда позвонили и выяснилось, что этот больной на станции не сошёл.

— Не сошёл? То есть в каком смысле не сошёл? — Сыщик достал сигаретку и закурил. Сигареты он из экономии курил коротенькие, разрезая их пополам.

— Короче говоря, они сошли где-то по пути. Эта группа туристов была с нарукавными повязками. Никто из них не вышел в Гифу. Дело началось с того, что их представитель явился к нам и попросил о содействии. Мы сделали всё, что могли, даже попросили подготовиться к встрече на станции назначения.

— Хм. Как же так? Что же это за группа?

— Их возглавляет священник из храма. У них там что-то вроде общества взаимопомощи. Они собрали деньги и приехали в Токио осматривать достопримечательности.

— А-а, такое часто бывает в деревнях. Я сам родом из провинции Сага на Кюсю, у нас это тоже принято. Крестьяне, скажем, в течение полугода или года копят деньги и потом тратят их на такого рода развлечения.

Словоохотливый сыщик ударился в воспоминания. Своими рассказами он явно отвлёк от темы и других. Расспросы прекратились. Всё это привело в итоге к тому, что штаб расследования потерял напрасно два дня.

Следствие пришло к выводу, что существует связь между убийством в Синдзюку и похищением адвоката Сэнума. Расследование обоих случаев вели параллельно.

Что касается преступника, то пока было известно только, что, скорее всего, речь идёт о человеке по имени Ямамото, бармене из «Красной луны». Поначалу в штабе были настроены оптимистически и считали, что, раз известно имя, остальное будет сделать нетрудно. Но оказалось, найти его не так-то просто! Хозяйка «Красной луны» Умэи Дзюнко сказала, что взяла Ямамото по рекомендации Оно Сигэтаро. Оно был этакий повеса, занимался посреднической деятельностью: устраивал на работу в бары Синдзюку и Гиндзы официанток и барменов.

Тридцатидвухлетний бывший учитель танцев, Оно был бледнолиц и изящно сложён. Чувствовалось, что он ведёт беспорядочный образ жизни. На вопросы дежурного следователя он отвечал так:

— Познакомился я с Ямамото-кун с год назад. Он сказал, что родом из префектуры Яманаси, но хорошенько я этого не знаю. Познакомились мы в баре на Гиндзе, куда оба зашли выпить. Он сказал, что одно время работал барменом и сейчас хотел бы устроиться на работу. А меня уже просили в «Красной луне» подыскать им кого-нибудь. О его образе жизни я совсем ничего не знаю. Что ни говори, общались мы только в баре за выпивкой. Настоящее ли его имя — Ямамото, я не знаю.

Как и официантки, бармены подолгу не сидят на одном месте и кочуют из заведения в заведение. А в том, что хозяйка «Красной луны» не знала хорошенько ни где живёт Ямамото, ни как живёт, не было ничего странного.

— Слышала, что он обитает в пансионе недалеко от храма Ютэндзи в Мэгуро, — неопределённо сказала Умэи Дзюнко.

Сыщик тщательно прочесал окрестности храма Ютэндзи, но не смог отыскать нужного пансиона.

— Ямамото-сан работал серьёзно. Друзья его особо не посещали. Подружек тоже не было.

Дзюнко всё время повторяла, что никак не может поверить в то, что такой тихий человек совершил убийство.

В конце концов оказалось, что в поисках Ямамото штаб расследования столкнулся с большими трудностями.

Сыщики с горячностью принялись за розыск Ямамото, сбежавшего после убийства Тамару Тосиити. Но никаких достоверных следов обнаружить не удалось.

Тогда основное внимание было уделено похищению адвоката Сэнума. Решили, что если удастся разобраться с этим, то и линия Ямамото тоже будет разгадана.

По одной из версий, преступник, убивший Тамару, был замешан в неком деле, расследование которого адвокат поручил своим сотрудникам. По другой версии, убийство Тамару произошло внезапно, и адвоката похитили из опасения, что он сможет дать полиции свидетельские показания против преступника. Исходя из мер, принятых преступниками, следовало предположить, что действует довольно значительная группа лиц.

В чём же заключалось дело, расследованием которого занимался адвокат? Полиция допросила сотрудников адвокатской конторы, но никто ничего не знал об этом. Адвокат не поставил их в известность.

— Сэнсэй не имел обыкновения информировать нас о тех делах, ведение которых требовало соблюдения строгой тайны. Подобные случаи адвокат часто поручал Тамару-сан — у него был особый талант такого рода. Прежде Тамару работал сыщиком в одном ведомстве, но адвокат сумел переманить его к себе на службу.

По документам конторы дело это не проходило. Большую тетрадь с секретными материалами адвокат всегда держал при себе. Она наверняка была при нём и в момент похищения.

Короче, не оставалось никакой другой возможности что-либо прояснить иным путём, кроме как поскорее обнаружив адвоката. Главной задачей полиции было узнать, куда увезли его после похищения. Здесь тоже не удавалось нащупать никакой зацепки. По словам очевидцев: адвоката посадили в большой лимузин. Раз лимузин — значит, это была либо частная машина, либо нанятый автомобиль, но никак не такси, курсирующее в поисках случайных пассажиров. Но в то же время показаниям очевидцев следует доверять лишь до известной степени, так что трудно сказать наверняка, что это был именно большой лимузин. К тому же в сумерки вполне можно было и обознаться. Полиция не исключала и того варианта, что речь идёт о машине среднего класса. Опрос владельцев городских такси не дал результата. Напасть на след машины не удалось.

Относительно того, как произошло похищение, возникло две версии. По первой из них, адвоката держат в городе, по второй — отправили в другую префектуру. Поначалу предпочтение отдавалось первой версии, но постепенно всё большее внимание стали уделять второй.

Внешность адвоката Сэнума была хорошо известна. Полиция отпечатала тридцать тысяч его фотографий и разослала по всей стране. Кроме того, на станциях Токио, Уэно, Синдзюку, Синагава дежурило много агентов в штатском. Не исключали возможности, что преступники, продержав адвоката какое-то время в городе, переправят его затем е другое место.

Впрочем, полицию не обескуражил тот факт, что расследование в пределах Токио не дало результатов. Правда, большое неудобство причиняло то, что в последние годы была упразднена система районного сыска. Попробуй-ка найти исчезнувшего человека в таком людском море, как многомиллионный Токио. Всё это побуждало штаб расследования к энергичным действиям.

На всех станциях было установлено строгое дежурство. На входах и выходах постоянно стояли сыщики и пристально вглядывались в лица пассажиров. Когда один из сыщиков, дежуривших на станции Токио, был отозван в штаб расследования, он рассказал среди прочего своим коллегам историю о больном из группы туристов. Прошло уже два дня после того, как это случилось.

— Ну-ка, ну-ка! Расскажи-ка ещё разок этот случай, — попросил более опытный сотрудник.

— Да вот я и говорю, что в группе туристов оказался больной и его пришлось вносить на носилках.

— Когда? Когда это было?

— Значит, так… два дня назад. Следовательно, двадцать восьмого числа.

— Дурак! Что же ты не рассказал об этом сразу же, как услышал! — заорал бывалый сыщик.

Навели справки по телефону у пассажирского дежурного по станции Токио, и выяснилось, что больного на носилках пронесли через ворота багажного отделения и с помощью лифта подняли на платформу. В штабе расследования сразу засуетились. К тому же оказалось, что сопровождавшая больного группа туристов не высадилась на станции назначения — Гифу, а бесследно исчезла. Это вызвало большой переполох.

«Дело швах!» — почувствовали в полиции.

— Они были с нарукавными повязками «Синъэнкай»? — задали вопрос всё тому же пассажирскому дежурному.

— Да. Это общество, по всей видимости, существует при храме Синъэндзи в Гифу. Его представитель, мужчина лет сорока, приходил ко мне похлопотать о больном, — ответил дежурный.

— Раз он был представителем группы, вы, наверное, взяли его адрес и фамилию?

— Нет, не взял. Если состав меньше тридцати человек, мы группы не регистрируем.

— Значит, вы не знаете, сколько там было человек?

— Точно не знаю. Он сказал, что двадцать три.

Кондуктора с поезда тоже вызвали в полицию.

— С повязками было около тридцати человек, и все мужчины. Больного положили поперёк на два сидячих места. Лицо его наполовину было прикрыто одеялом. Казалось, что он спит. А двое сидевших рядом вроде ухаживали за ним. Нарукавные повязки они все почему-то сняли после того, как проехали Одавара. Но вплоть до Хамамацу все точно оставались на своих местах. Когда поезд тронулся со станции Овари-Итиномия, я пошёл взглянуть, и оказалось, что вместо этой группы там уже сидят другие пассажиры. Поезд был переполнен, и освобождавшиеся места сразу же занимали те, кто стоял. Не могу представить себе, на какой станции они вышли. Я постоянно уделял внимание этому больному, но вот невольно отвлёкся на другие дела и какое-то время не заходил в тот вагон, — сокрушённо сказал кондуктор.

Навели справки в Гифу. Оказалось, что ни в самом городе, ни в провинции нет храма под названием Синъэндзи. Более того, стало известно, что в последнее время отсюда не выезжало никаких туристских групп в Токио. Правда, в штабе расследования так и предполагали.

Так полиция узнала, что за спиной похитителей адвоката Сэнума стоит очень большая группа людей. Только в поезде ехало двадцать три человека. Они, видимо, усыпили адвоката и под видом больного пронесли его через ворота багажного отделения, сумев таким образом не попасться на глаза патрулировавшим на станции полицейским.

Стали выяснять, кто из пассажиров экспресса «Западное море», имевших билеты до Гифу, сошёл с поезда раньше. Получилась приблизительно такая картина: в Сидзуока — трое, в Хамамацу — двое, в Тоёхаси — четверо, в Кария — трое, в Нагоя — пятеро. Всего получалось семнадцать человек, то есть далеко не вся группа. Но эту разницу отнесли на счёт недостаточной памятливости станционных дежурных, сообщивших сведения.

Разницу эту в штабе расследования трактовали двояко. Первый вариант: было ли на самом деле в группе двадцать три человека? Кондуктор сказал, что было явно больше двадцати человек, но подлинное число неизвестно.

Второй вариант, если допустить, что в группе было больше двадцати человек, то где же вышли остальные, помимо этих семнадцати (хоть это число и приблизительное)?

Если ограничиться вторым вариантом, то наиболее вероятной станцией, где они могли сойти, является Нагоя, поскольку она самая оживлённая. Здесь легче всего затеряться. В этой связи можно предположить, что в Нагоя из поезда вышло не пятеро, а большее число участников группы.

— Значит, они выходили на разных станциях — в Сидзуока, Хамамацу, Тоёхаси, в Кария и, наконец, в Нагоя, — сказал, хмуро разглядывая донесение, начальник первого следственного отдела полиции.

— Выходили порознь. Рассредоточились, видимо, чтобы не бросаться в глаза на станции назначения — в Нагоя, — вставил руководитель следственной группы.

— Нет, думаю, не так, — возразил начальник отдела. — Они сделали это для того, чтобы вернуться в Токио. Поскольку они сняли повязки, можно было выйти и всем вместе в Нагоя — никто бы не обратил на них внимания. А они стали сходить поближе к Токио. Сходили порознь — из опасений, как бы это не бросилось в глаза на маленьких станциях. Они проявляли очень большую осторожность.

— И где же высадили адвоката Сэнума под видом больного?

— Ясно — в Нагоя! В толчее было незаметно.

— Ну а как же носилки…

— Слушай! Носилки уже не потребовались. Боюсь, что адвокат находился под наркозом, и они повели его, взяв под руки с обеих сторон. Им ведь удалось проскочить даже через станцию Токио. Адвоката они запугали так, что он и не пикнул.

— Но тогда, значит, они оставили уже ненужные носилки в поезде?

— Да. Надо бы их поискать. Наверное, они на конечной станции, в Сасэбо.

Эти слова начальника следственного отдела подтвердились через три дня, когда в полицию поступило заявление о том, что сложенные носилки обнаружили сброшенными с поезда у побережья Манадзуру. Это были самые обычные носилки, которые можно купить где угодно. Полиция начала расследование с того, что попыталась установить, где они изготовлены.

Штаб расследования был взбудоражен тем, что всё это дело стало неожиданно приобретать такой огромный масштаб. В Нагоя были отправлены три сыщика.

— Что же это такое? Что стоит за всем этим? Контрабанда? Наркотики?

— Нет, не похоже. Адвокат Сэнума не специализировался по этим делам. Он занимался проблемами фирм. Ничего не понимаю. Может, это связано с какой-нибудь фирмой? — недоумевал начальник следственного отдела.

Как раз в это время изготовили и принесли показать фоторобот подозреваемого в убийстве Ямамото.

— Надо же, интересный мужчина, — сказал начальник отдела. — Но вот только лицо без особых примет.

— Да. Портрет создан со слов хозяйки и официанток «Красной луны». В лице его настолько уж нет характерных черт — прямо ухватиться не за что! Пришлось изрядно поработать. И всё равно впечатление, говорят, не то, — сказал дежурный полицейский, принёсший фоторобот.

Начальник отдела постучал по фотографии пальцем.

— Где же скрывается сейчас этот тип? — с досадой спросил он.

2

В девять часов в пансион к Тацуо ввалился Тамура с красным от возбуждения лицом.

— Эй, ты здесь?

От него несло спиртным.

— Ты нездоров? — смеющимся взглядом встретил его Тацуо.

— Какое там здоровье! — рявкнул Тамура и плюхнулся на стул. Вид у него бы очень неважный.

— Что случилось? — спросил Тацуо.

— С замом поругался.

— Поругался?

— Ну да! Немножко поцапались. Он на меня взъелся, а я не могу уступить. Оттого и настроение никуда. Вот пришёл к тебе.

Тамура устроился поудобнее и расстегнул на груди рубашку.

— Что у вас был за разговор?

— Сказал, что не пустит меня в Нагоя. Я просился, а он ни в какую.

«Вот оно что!» — подумал Тацуо. Он мог вообразить себе разочарование Тамура, которому так хотелось после беседы до стюардессой отправиться в Нагоя и обследовать железнодорожные станции линии Тюосэн.

— А по какой причине?

— Причина дурацкая. Говорит, что лучше поручить это нашему корпункту в Нагоя. Треплется, что нет денег на командировку. И он думает поручить такое важное дело этим парням из корпункта?! Лепечет, что последнее время редакция ради экономии средств взяла курс на приостановку не вызванных экстренными обстоятельствами командировок и на повышение активности корпунктов на местах. Но если так, как же мы будем отыскивать хорошие материалы? Что ни говори, это интрига зама. Можно подумать, он подозревает, что я хочу прокатиться для собственного развлечения. С досады я вспылил, и мы повздорили. Вот ерунда!

Тамура лёг навзничь на татами и тяжело задышал.

Тацуо смотрел на него. Ну что тут скажешь?

— Не пойти ли нам выпить? — предложил он.

— Ладно, пошли. Пошли. — Тамура мгновенно вскочил. — Мне сейчас просто крайне необходимо выпить. Правда, может, тебе это ни к чему?

— Нет, я тоже собирался куда-нибудь пойти.

Они отправились в Синдзюку и обошли два-три питейных заведения. Когда они зашли в последний кабачок, Тамура был уже совсем пьян.

— Эй, Хакидзаки, — обнял он Тацуо за плечи. — Послушай. Раз я не могу поехать, отправляйся хоть ты в Нагоя. Ну прошу тебя! — завопил он, чуть не плача.

…По правде говоря, Тацуо и сам думал об этом.

Проснувшись утром, он почувствовал солнечный луч на своём лице. Вчера они почти до часу занимались с Тамура возлияниями, так что в затылке до сих пор была тяжесть.

Тацуо привычно развернул газету, которую заботливая хозяйка пансиона, как обычно, положила у изголовья. Заглянув в раздел социальной жизни, он обнаружил маленькую, на три абзаца, статью, в которой говорилось, что на след похищенного адвоката напасть пока не удалось.

Тацуо протянул руку и взял сигарету.

— Ладно, еду в Нагоя! — решил он.

Во-первых, об этом попросил Тамура. Во-вторых, у него самого не было выбора. Правда, возникло какое-то колебание, некое проникнутое робостью опасение совершить ошибку там, в далёком Нагоя, расположенном за сотни километров. Впрочем, экспрессом это всего шесть часов пути.

Приняв решение, Тацуо сразу встал и пошёл в ближайший книжный магазин купить карту префектур Аити и Гифу. Расстелив её на столе, он принялся изучать окрестности станций Кодзодзи, Тадзими, Тосоцу и Мидзунами. В этой местности равнина граничила с горной грядой Мино.

С чего же начать в этих неведомых местах? Вылезать на каждой станции и расспрашивать железнодорожников? Так вроде решили они с Тамура. Но теперь, сидя перед картой, Тацуо чувствовал свою беспомощность. Какой у него был материал для расспросов? Мужчина лет тридцати с продолговатым лицом. Примет особых нет, в чём одет — тоже не известно. Уцепиться не за что. Вон как ломала голову эта молоденькая стюардесса. Тацуо представил себе, как будут усмехаться работники станций и отрицательно мотать головами. Станция Кодзодзи — двадцать два часа пятьдесят четыре минуты. Станция Тадзими — двадцать три часа двадцать минут. Станция Тосоцу — Двадцать три часа двадцать три минуты. Станция Мидзунами — двадцать три часа тридцать одна минута. Слабая надежда, что поздним вечером на какой-то из них сошёл пассажир. Сомнительно, запомнили ли это станционные дежурные и осталось ли это у них в памяти через несколько дней.

Тацуо решительно погасил сигарету и вдруг подумал: «А что делает Уэдзаки Эцуко? Находится ли она в Токио? Что ни говори, она связана со всеми этими событиями». Желая подальше упрятать её от глаз Тамура, сам Тацуо хотел выяснить, что же представляет собой эта девушка Желание это стало своего рода манией.

Поразмыслив обо всём как следует, Тацуо вышел из комнаты и позвонил в контору фирмы «Ямасуги сёдзи».

— С вами говорит человек по фамилии Хираяма. Скажите, госпожа Уэдзаки Эцуко на работе?

Если окажется, что она на работе, Тацуо намеревался как-то увильнуть от разговора с нею.

— Уэдзаки-сан отдыхает, — ответил мужской голос.

— Отдыхает только сегодня? С каких пор её нет?

— Она отдыхает со вчерашнего дня.

Тацуо так и предполагал.

— У неё отпуск со вчерашнего дня, и она какое-то время не будет появляться на службе.

Услышав про отпуск, Тацуо ощутил волнение.

— А куда она уехала в отпуск?

— Этого я не знаю. Алло, алло! У вас какое-то дело?

Не отвечая, Тацуо положил трубку.

Значит, всё-таки отдыхает. Что-то случилось.

И в этот момент Тацуо осенила одна догадка. Охваченный этой мыслью, он вышел на улицу и зашагал, не обращая внимания на то, что творится вокруг.

В Токио её, наверно, нет. Она куда-то уехала.

Перед мысленным взором Тацуо снова возникла карта с обозначенной на ней железнодорожной линией Тюосэн.

Тацуо позвонил в редакцию и попросил к телефону Тамура. Возникло желание посоветоваться с ним по поводу Нагоя. Голос у Тамура неожиданно оказался весёлый.

— Я как раз думал взять машину и отправиться к тебе. Ты где сейчас находишься?

Тацуо сказал, как называется кафе в Сибуя, из которого он звонил.

— Ладно. Еду прямо сейчас. Подожди минут пятнадцать, — торопливо бросил Тамура.

Когда через пятнадцать минут он, хлопнув дверью, вошёл в кафе, вид у него бы несравненно более бодрый, чем вчера. Глядя на его улыбающееся и, как всегда, потное лицо, Тацуо понял, что за эти сутки кое-что переменилось.

— Решилось с командировкой? — опередил друга вопросом Тацуо.

— Да, — Тамура не скрывал воодушевления, — только что. Завотделом сказал: «Поезжай!»

— Завотделом оказался понятливее, чем зам?

— Нет, — Тамура поднял лицо, — слушай! Ситуация получила новое развитие. Вот они и решили послать меня по горячим следам.

— А что такое?

— Напали на след похищенного адвоката Сэнума. В штабе расследования сейчас всё ходит ходуном.

Тамура подробно рассказал, как адвоката на носилках удалось протащить через станцию Токио, как сопровождавшая его под видом группы туристов компания скрылась, не доехав до станции назначения — Гифу. Всё это Тамура почерпнул из сообщения полиции.

— Кстати, прямых доказательств, что это был адвокат Сэнума, нет. Но полиция верит в это. На розыски в район Нагоя брошены три сыщика.

— В Нагоя?

— Да. Полиция полагает, что адвоката высадили в Нагоя. Остальные члены этой группы, рядившиеся под туристов, высадились порознь на других станциях — в Хамамацу, Тоёхаси, Кария. Полиция считает, что, выполнив свою задачу, то есть проводив адвоката, они должны были вернуться в Токио.

Когда Тацуо узнал, что действовало такое большое количество людей, он предположил: всё это осуществлялось под руководством Фунэдзака Хидэаки. Тот мобилизовал своих подручных. Правые провернули широкомасштабную операцию, с тем чтобы переправить похищенного адвоката в тайное убежище. Интересно, случайно ли совпадение маршрута — в Нагоя — с тем самолётным рейсом, которым отправился мошенник Хоригути…

— Это же Фунэдзака. — Тацуо почувствовал, что волнуется.

— Да. Фунэдзака Хидэаки, — подтвердил Тамура, и глаза его заблестели.

— Знают ли об этом в полиции?

— Нет. Не только Фунэдзака, но вообще линия правых у них совершенно отсутствует. Кое-кто из них полагает, что речь, самое большее, может идти о наркотиках или контрабанде. Они пока блуждают в потёмках и не в состоянии понять, в чём дело.

— А ты им не скажешь?

— Ни в коем случае. Если рассказать в полиции, сразу же просочится в другие газеты. Нам тогда самим будет нечего делать. Я даже у себя в редакции ни слова не говорю о правых. — Тамура заговорщически хихикнул.

— Почему?

— Я не хочу и рта раскрывать, пока контуры этого дела не обозначатся намного яснее. Пока что всё достаточно туманно.

Возможно, он прав. И всё-таки Тацуо поразило, насколько честолюбив Тамура.

— А что, не встретиться ли нам теперь с Фунэдзака Хидэаки, чтобы немножко прояснить ситуацию перед поездкой в Нагоя? — предложил Тамура.

Такая лобовая атака была, в общем, вполне, естественна, но Тацуо испытывал некоторые опасения. Ведь, наверно, и жизни адвоката Сэнума, пошедшего на столкновение с ними, угрожает опасность. Убийство в Синдзюку — это для Фунэдзака непредвиденное чрезвычайное происшествие. Он испугался. Возможно, он просто растерян. Похищение Сэнума — свидетельство этого. При встрече с представителем прессы Фунэдзака, у которого нервы и так натянуты, ещё больше запаникует. У Тацуо было дурное предчувствие, чем всё это закончится.

Он попытался высказать своё мнение, но запальчивый Тамура даже не стал его слушать

— Ну ладно, не будем вести с ним разговоры, которые могли бы его взвинтить. Скажем, что приехали поговорить на какую-нибудь другую тему. Во всяком случае, надо с ним увидеться и понаблюдать за ним, — настаивал Тамура.

Это тоже имело свой смысл, и Тацуо уступил.

Они сели в поджидавшую их редакционную машину.

— В Огикубо.

Машина через парк Ёёги выехала на шоссе Оомэ. Солнце уже палило по-летнему.

Доехав до Огикубо, машина свернула на усаженную деревьями улицу. Тацуо вспомнил, как некогда он преследовал здесь автомобиль с Уэдзаки Эцуко. Проехав мимо резиденции Тэкигайсо, машина остановилась. Вот знакомые ворота, и забор, и табличка с надписью: «Вилла Фунэдзака». В тот раз шёл холодный дождь и откуда-то доносились звуки фортепиано. А теперь буйная листва томилась под слепящими лучами солнца. По дорожке, усыпанной гравием, они подошли к парадному входу. Здание было старое, но более просторное, чем казалось с улицы Тамура нашёл кнопку звонка.

На звонок вышел стриженный ёжиком высокий мужчина лет сорока, скуластый и с выпученными глазами. На нём был мышиного цвета китель со стоячим воротничком, какие в наше время уже почти не носят. За пояс было заткнуто полотенце.

— Простите, с кем имею честь? — спросил Тамура.

— Вы обо мне? — Мужчина слегка улыбнулся. — Я тут вроде управляющего.

— Управляющего?

— Ну, если «управляющий» звучит странно, можно сказать — начальник канцелярии. — Мужчина в кителе загадочно улыбнулся.

И правда, должен же быть начальник канцелярии даже в такой маленькой партийной фракции, как у Фунэдзака. Тамура не преминул спросить, как его зовут.

— Меня зовут Ямадзаки, — неожиданно с готовностью ответил тот. Но в глазах его всё так же поблёскивали саркастические огоньки.

Тамура достал визитную карточку и сказал, что хотел бы повидать Фунэдзака-сэнсэй.

— Сэнсэй путешествует, — неприязненно ответил мужчина. Стоявший позади Тацуо, услышав это, от волнения сглотнул слюну.

— Ай-яй-яй, куда же он уехал? — спросил Тамура.

— Посетить храм Исэ.

— Посетить храм? — рассеянно переспросил Тамура.

— В рамках психологической подготовки молодых членов партии он повёз двадцать человек в храм Исэ. Это практикуется у нас ежегодно.

— И когда они возвращаются?

— А что у вас за надобность? — задал собеседник встречный вопрос

— Да так, непринуждённая беседа о том, как обстоят дела, — сказал Тамура.

— Ну, коли так, приходите через неделю. Он уехал шесть дней назад и собирался к этому времени вернуться, — сурово ответил мужчина.

Когда они вышли за ворота и сели в машину, Тамура подтолкнул Тацуо:

— Эй, ты слышал, что сейчас сказал начальник канцелярии? Вот это да!

Тацуо испытывал те же чувства.

— Значит, поехал в храм Исэ?

— Да. Ехать туда надо до станции Удзи-Ямада. Значит, пересадка — в Нагоя. Как видишь, всё сходится в Нагоя. Выехал он шесть дней назад, то есть двадцать восьмого. В тот самый день, когда адвоката Сэнума на носилках отправили экспрессом со станции Токио.

В голове у Тацуо мелькнула мысль всё о той же туристской группе.

— Так, может, сопровождавшие адвоката «туристы из провинции», порознь сойдя с поезда, не вернулись в Токио, как утверждает полиция, а отправились в Удзи-Ямада? Смотри-ка, этот камуфляж был здорово задуман и преследовал двоякую цель.

От волнения у Тацуо учащённо забилось сердце.

3

В половине четвёртого пополудни Тацуо и Тамура экспрессом «Нанива» прибыли в Нагоя.

Со станции Токио они выехали в половине десятого, и, чтобы успеть на этот поезд, Тамура пришлось встать пораньше и поторопиться, так что в поезде он спал и открыл глаза, когда поезд вылетел на побережье Манадзуру.

— Здесь и выбросили носилки, — пробормотал он.

Когда поезд влетел в туннель, он снова заснул и открыл глаза уже в Сидзуока.

— Я не завтракал. Надо позавтракать.

Тамура взял коробочку с дорожным завтраком, купленную на вокзале. Перекусив, он принялся подрёмывать. Тацуо поражался, как хорошо Тамура умеет адаптироваться в любой ситуации.

Когда они вышли на платформу в Нагоя, Тамура устроил лёгкую разминку, приговаривая: «Эх, славно выспался!» Платформа располагалась высоко, и с неё хорошо было видно, как послеполуденное солнце озаряет город своими яркими лучами.

— Ну что делать, надо идти в корпункт, — сказал Тамура. — Хотя бы для того, чтобы через них связаться с полицией. И ты давай со мной.

Тацуо немного подумал и отрицательно замотал головой:

— Нет, пока ты ходишь в полицию, я наведу справки в конторе местной авиалинии.

— А, вот как? Проверь версию насчёт автобусов, — согласился с таким решением Тамура.

Дело в том, что Ямамото, прибыв в аэропорт Комата близ Нагоя, должен был воспользоваться автобусом, чтобы добраться до железнодорожной станции. Тацуо предполагал, что, если порасспросить там, можно напасть на какой-то след.

— Ну как, встретимся через час в зале ожидания на вокзале? — предложил Тамура. — Тогда и обсудим план дальнейших действий.

Тацуо был того же мнения. От станции до корпункта расстояние было изрядное, так что Тамура взял такси. Близился вечер, но солнце пока палило сильно. Тацуо проводил взглядом удалявшееся по шоссе такси, на котором уехал Тамура. Машина, отъезжая, казалась всё меньше и меньше. Тацуо невольно почувствовал вдруг, что он в путешествии. Но чувство это было каким-то бледным, нерадостным.

Наконец он побрёл к конторе авиалинии, расположенной сразу перед станцией. Войдя туда, Тацуо назвал день и час, когда прилетел Ямамото, и сказал, что хотел бы увидеться с кондуктором автобуса, обслуживавшего тот авиарейс.

Было как раз время перерыва, и та самая кондукторша — девушка лет семнадцати — оказалась поблизости.

— Я разыскиваю одного человека, — начал с предисловия Тацуо. — Скажите, это вы встречали пассажиров рейса, прибывшего двадцать седьмого апреля в двадцать один час тридцать минут?

— Да.

— А не было ли в автобусе пассажира, который бы очень волновался насчёт того, успеет ли он на поезд?

Девушка вспомнила сразу же.

— Да, был такой, — ответила она и при этом вылупила глаза. — Он хотел сесть в поезд, отправляющийся в двадцать два часа десять минут, и дважды спрашивал меня, удастся ли успеть. Я потому и запомнила.

— Ну и как, успел?

— Мы приехали на железнодорожную станцию в двадцать один час пятьдесят пять минут. Этот пассажир тут же вбежал в здание вокзала. Конечно, успел, я думаю. Я смотрела на него из автобуса.

Тацуо достал из кармана сложенную газету и показал девушке:

— Скажите, у него было такое лицо?

Это был фоторобот Ямамото, сделанный в полиции. Девушка широко раскрыла глаза, внимательно вгляделась в него и потом сказала:

— Похож, но чем-то отличается.

Когда Тацуо через час вошёл в зал ожидания, Тамура там ещё не было. Он опоздал минут на двадцать и вошёл, отдуваясь.

— Заставил тебя подождать! — Он вытер вспотевший лоб. — Ну как?

— Я быстро справился, — ответил Тацуо. — Пассажир, который в самолёте беспокоился насчёт времени отправления поезда, в автобусе делал то же самое. Похоже, он успел на поезд в двадцать два десять. Кондукторша автобуса видела, как он вошёл на станцию. Тогда я показал ей фоторобот Ямамото, опубликованный в газете. Кондукторша сказала, что он и похож, и не похож.

— Вот как?

— Кстати, этот фоторобот не очень-то хорош. У меня впечатление от этого парня совсем другое. Так что слова кондукторши можно не принимать во внимание. Разве только удостоверились в том, что возраст примерно такой. Боюсь, если и дальше будем показывать кому-нибудь эту фотографию, получится только неразбериха.

Когда Тацуо закончил, настала очередь Тамура отчитываться.

— Парень из местного корпункта, отвечающий за связь с полицией, отвёл меня в полицейское управление. Они сейчас ищут следы группы, похитившей адвоката Сэнума.

— Ну и напали на след?

— Не напали. Где адвокат, тоже неизвестно. В полиции совсем не учитывают линию, связанную с правыми в лице Фунэдзака Хидэаки, оттого они и топчутся на месте. Занимаются только тем, что опрашивают население. Трое детективов, приехавших из Токио, тоже, видно, в отчаянии.

— Надо же! Ну а мы-то что будем теперь делать?

— Во-первых, давай объедем станции линии Тюосэн вплоть до Мидзунами. — Говоря это, Тамура посмотрел на часы и кинул взгляд на висящее в зале расписание поездов. — Вот смотри, поезд в семнадцать сорок. Как по заказу. Поехали! — И он тут же двинулся к контрольному входу на перрон.

Когда они сели в поезд, лицо у Тамура стало какое-то хмурое и беспокойное. Тацуо заметил это и спросил:

— Что такое?

— Хм, хочется всё-таки увидеться с Фунэдзака Хидэаки. Хоть бы разок посмотреть на него. Ведь отсюда до станции Удзи-Ямада всего два часа.

Тамура от нетерпения даже не мог спокойно усидеть на месте и стал нервно трясти ногой.

— А ты думаешь, Фунэдзака всё ещё в Удзи-Ямада?

— Я убедился в этом, позвонив сейчас по телефону в корпункт, расположенный в Удзи-Ямада. Фунэдзака всё ещё живёт в гостинице.

«Да, — подумал Тацуо, — газетчик, конечно, имеет несравненные преимущества перед кем угодно благодаря возможности таким вот образом получать информацию».

— И вот ещё что. Звонили из Токио. Удалось выяснить, где изготовлены носилки. Фирма называется «Саэки идзай», она расположена в Токио, в районе Хонго. Производителей носилок в Японии достаточно много, но по некоторым особенностям изделия удалось определить, кем оно выпущено. Теперь полиция прослеживает, каким путём носилки были проданы.

— В самом деле, может, удастся что-то выяснить?

— Посмотрим, — скептически бросил Тамура. — Ведь сколько им понадобится переворошить всего. И не совершить при этом какой-нибудь оплошности.

Проблема для них состояла теперь в том, с какой станции начать. Решили, как и намеревались, начать с самой ближней — Кодзодзи. Когда они вышли из поезда, на улице уже воцарился полумрак. Станция была маленькая. Пристроившись вслед за всеми сошедшими пассажирами, они миновали контрольный выход и, спросив у дежурного, где начальник станции, прошли в комнату, на которой значилась соответствующая табличка.

Тамура достал визитную карточку и объяснил, в чём дело.

— Хм-м, удастся ли вспомнить, что тогда было? — сказал пожилой начальник станции, листая график сменных дежурств. Найдя нужную страницу, он позвал служащего, бывшего на дежурстве» тот день.

— Речь идёт о пассажирах, которые сошли с поезда, прибывшего в двадцать два часа пятьдесят четыре минуты. Время позднее, так что пассажиров, думаю, было немного. Вы не помните?

Тацуо описал приметы человека, которого они искали, и молодой служащий в раздумье склонил голову.

— Нет, всё-таки не помню. Пассажиров, которые в это время сходят с поезда, я в основном знаю в лицо. Кстати, их много.

— Много местных?

— Да. Среди людей, прибывающих поздним вечерним поездом, гости из других краёв встречаются редко. В основном — местные жители, возвращающиеся после развлечений в Нагоя, — уточнил начальник станции.

— Значит, незнакомых лиц вы не запомнили?

— Как правило, я обращаю на них внимание, но в тот день не упомню.

Итак, на этой станции поиски оказались безрезультатными.

Минут через двадцать подошёл поезд, прибывавший в девятнадцать девятнадцать. Они сели в него и доехали до следующей станции — Тадзими. Становилось уже совсем темно. Городок, окружённый горами, был расположен в маленькой котловине. В вечернем небе торчали бесчисленные дымовые трубы: Тадзими — город фарфоровых мастерских.

— К сожалению, не запечатлелось в памяти, — сказал дежурный по станции.

Через час они попали на следующую станцию — Тосоцу. Этот городок тоже славился керамическими изделиями, и в здании вокзала была устроена выставка чайной посуды.

— Вроде не помню, — неуверенно ответил служащий.

Посещение станций Кодзодзи, Тадзими и Тосоцу ничего не дало. Напоследок осталась только Мидзунами.

— Прошло уже столько дней, вот они и не помнят. А может, Ямамото и не выходил здесь, — сказал Тацуо.

— Может, и не выходил. Время-то было позднее. Если бы выходил, это должны были заметить: ведь пассажиры-то в этот час в основном местные, — ответил Тамура. В нём тоже как-то поубавилось самоуверенности.

Когда они сошли с поезда в Мидзунами, был уже одиннадцатый час. Вместе с ними вышло ещё человек пятнадцать. И все они, проходя через контрольный выход, обменивались с дежурным приветствиями и улыбками.

— Вот так-то, — прошептал, глядя на это, Тамура. — Одни только местные. Если Ямамото сошёл на этой станции, то это было ещё позже, в двадцать три тридцать одну. Пассажиров было ещё меньше. Дежурный не мог не заметить его.

Тацуо кивнул. На маленькой станции большинство огней было уже погашено. Должны были прибыть ещё только два местных экспресса, а потом перерыв до шести утра.

Через окошко контролёра было видно, как ночной дежурный составляет стулья, чтобы разложить на них футон. Только у стола горела одна лампа Тамура постучал в окошко.

— Что такое? — недовольно отозвался дежурный. На вид ему было риг тридцать. — Двадцать седьмого числа дежурил я.

Увидев визитную карточку корреспондента газеты, дежурный быстро преобразился и пришёл теперь в благодушное настроение. На вопросы он отвечал вдумчиво.

— Хорошо помню. С поезда сошло человек сорок. На конечной станции выходит много народу. Все — местные, я их знаю в лицо. И среди них затесался тот, о ком вы говорите.

Как только служащий сказал: «Хорошо помню», и Тамура и Тацуо невольно подались вперёд.

— Расскажите подробнее.

— Его никто не сопровождал, он был один. Это редкий случай, чтобы приезжий прибыл таким поздним поездом. Поэтому я и запомнил, — продолжал служащий. — У него был билет от Нагоя. Лет ему около тридцати, лицо такое немного продолговатое. Он прямо-таки швырнул билет и нервно пошёл к выходу. Я это прекрасно запомнил.

— Лица вы не запомнили? — переспросил Тацуо.

— Как следует не рассмотрел. Но я уже сказал — сильного впечатления не произвело.

Тогда Тацуо решил показать фоторобот, опубликованный в газете.

— Я не помню хорошенько, — откровенно сказал служащий.

— Ну ладно. А во что был одет этот человек? — поменял тему Тамура.

— В белой рубашке. Помнится, на нём был пиджак, а в руке — саквояж.

— Цвет пиджака?

— Вроде бы мышиного цвета. Нет, зелёный. Этого я как следует не помню, — с задумчивым видом ответил служащий.

— Встречающих его не было?

— Нет, не было. Помню, как он быстро вышел один, — последовал решительный ответ.

Тамура немного задумался, потом сказал:

— А сколько здесь гостиниц в японском стиле?

— Три. Но приличная только одна — она называется «Ёнэя» и расположена перед станцией. Две другие находятся подальше и малосимпатичны.

Спрашивать больше было не о чем. Двое друзей поблагодарили служащего и вышли со станции. Напротив, с другой стороны плохо освещённой площади, виднелась вывеска той самой гостиницы.

— Этот парень всё-таки вышел здесь, — бодро сказал Тамура.

— Да. Вполне вероятно, что служащий видел именно Ямамото. Похоже, мы напали на его след, — ответил Тацуо.

«Ёнэя» оказалась маленькой, но опрятной гостиницей. Служанка принесла чай.

— А сколько у вас горничных? — спросил Тамура.

— Я и ещё две, — ответила толстушка.

— Понятно. Я вот о чём хотел спросить… — Тамура назвал день и час прибытия в этот городок Ямамото и поинтересовался, не останавливался ли здесь такой постоялец.

— Нет. Вот уже полгода, как никто не поселялся у нас в столь позднее время, — сразу ответила служанка.

Тамура и Тацуо переглянулись.

В ПРОВИНЦИАЛЬНОМ ГОРОДКЕ

1

— Послушайте, послушайте… — раздался вкрадчивый женский голос. Первым его услышал Тацуо.

В тёмной комнате раздавался храп Тамура. Тацуо зажёг ночник у изголовья. Поняв, что голос женщины доносится из-за раздвижной перегородки, он полупривстал в постели. Взглянул на часы — третий час ночи.

— Послушайте, вы проснулись? Вас хотят видеть из полиции, — сказала служанка.

Тацуо принялся трясти Тамура, пытаясь его разбудить.

— А-а? — открыл тот красные со сна глаза. — Полиция? — Услышав это, Тамура сразу поднялся.

Тацуо зажёг яркий свет и предложил полицейским войти.

— Извините, что помешали.

Раздвинув перегородку, в комнату вошли два сыщика в поношенных пиджаках. Один из них держал в руках регистрационную книгу гостиницы.

— Тут произошло одно происшествие, и мы в этой связи хотели бы вас спросить. Вы зарегистрированы в этой книге под своими настоящими именами? — Говоря это, сыщик переводил взгляд с Тацуо на Тамура и обратно.

— Совершенно верно. Под своими настоящими именами, — ответил Тацуо.

Один из сыщиков пристально уставился на стоявший в углу саквояж.

— Есть у вас с собой какое-то удостоверение личности?

— Визитная карточка и сезонный билет на электричку, — несколько заносчиво ответил Тамура

— Этого достаточно.

Тамура нехотя подошёл к вешалке и достал из пиджака футлярчик для визитных карточек. То же сделал и Тацуо.

Сыщик придирчиво изучил визитки и сезонные билеты. Затем вежливо возвратил их:

— Спасибо. Всё в порядке. Извините, что потревожили вас среди ночи.

— Подождите немного. — Глаза Тамура сверкнули. — А что случилось? Вы говорите, какое-то происшествие?

Сыщики переглянулись.

— Вы из газеты?

— Да.

— Благодарим вас за проявленный интерес, но мы не можем сообщить вам подробности происшествия. Не обижайтесь. Извините, пожалуйста.

Сыщики живо ретировались.

Тамура щёлкнул языком от досады, взял сигарету из пачки, лежавшей у изголовья, и сунул в рот. Протёр глаза.

Стало понятно: раз полиция проверяет постояльцев в гостиницах, ей тоже стало известно про Ямамото. Но когда Тацуо высказал эту мысль, Тамура отрицательно покачал головой:

— Нет, полиция ещё не могла узнать, что Ямамото самолётом вылетел в Нагоя. Нынешняя проверка связана скорее с поисками адвоката Сэнума, — высказал он своё мнение. — Полиция, конечно, тоже пришла к заключению, что адвоката высадили в Нагоя. Так что теперь им, по-видимому, придётся прочесать здесь всё, вплоть до деревушек.

— Значит, полиция тоже не теряет времени зря!

— Да, они тоже в лихорадочных поисках.

Тамура сидел на полу скрестив ноги и курил сигарету.

— Послушай, Хакидзаки! Я, как рассветёт, рвану в Исэ.

— В Исэ?

— Ну, я имею в виду городок Удзи-Ямада. Следы Ямамото теряются на станции Мидзунами. Здесь тоже есть чем заняться, но это я доверяю тебе. Мне всё-таки надо повидать Фунэдзака Хидэаки. Как-то душа не на месте — отчего этот тип прохлаждается там, в Удзи-Ямада?

Тамура сунул в рот новую сигарету и чиркнул спичкой.

Когда друзья, наконец позавтракав, вышли из гостиницы, солнце уже припекало вовсю. На всякий случай они посетили и два других рёкана, но и там им ответили, что в столь позднее время за последние два-три месяца не появлялось ни одного постояльца.

— Значит, Ямамото в рёкан не пошёл, — заключил Тамура, направляясь к станции по тихой провинциальной улочке, занятой рядами лавчонок.

— Но ведь неизвестный пассажир, которого заметил дежурный на станции, — это, конечно, Ямамото. Он сошёл именно здесь, в Мидзунами. Но в гостинице не остановился. Куда же он направился и где заночевал? Ведь стоял поздний вечер. Далеко он не мог уйти.

Тамура согласился с этим суждением.

— Он, несомненно, заночевал где-то в городке. Возможно, так планировалось с самого начала. Обычно ведь люди останавливаются в Нагоя. А он очень волновался, успеет ли на поезд в двадцать два десять. Потому что следующие два экспресса не имеют остановки в Мидзунами, — сказал Тацуо.

— Это так. У него не было необходимости ночевать в Нагоя, поскольку если успевал на поезд, то через полтора часа оказывался уже в месте назначения, то есть здесь. К тому же у него была ещё одна причина не останавливаться на ночлег в Нагоя, — начал Тацуо, но Тамура перебил его:

— Остановись он в гостинице, сразу возникает опасность — как бы не попасться полиции на глаза.

— Вот именно, вот именно. У него был приказ — заночевать в более безопасном месте.

— Приказ?

— Конечно. Это придумал не сам Ямамото. Он передвигался согласно инструкции.

— Ах вот, значит, почему ты едешь прощупать Фунэдзака Хидэаки!

— Фунэдзака руководит Ямамото. Поскольку Ямамото совершил убийство в Синдзюку, задача состоит в том, чтобы упрятать его подальше от полиции. Все последующие действия Ямамото предпринимаются строго по команде Фунэдзака, — сказал Тамура.

Они уже подошли к станции.

— До поезда ещё пятнадцать минут, — пробормотал Тамура, взглянув на часы.

— Я думаю, Фунэдзака совершил ошибку, похитив адвоката Сэнума, — высказал своё соображение Тацуо.

— Почему? — Тамура взглянул на него.

— Сэнума ведь не Ямамото. Это Ямамото преданно следует приказам Фунэдзака, и всё будет спокойно. Адвокат Сэнума так не поступит. Его могли только запугать. Теперь они должны держать ухо востро и не отпускать его ни на шаг. Притом и полиция работает сейчас в этом направлении. Похитителям теперь несладко. Чуть что не так — и провал. Похитить-то они его похитили, а вот где держат?

— Да, интересно, — кивнул Тамура, — всё именно так. Они, конечно, не знают, куда спрятать Сэнума, и, как бы они его ни прятали, всё равно это дело рискованное. Я думаю, Фунэдзака оттого и засел в окрестностях Удзи-Ямада, что занимается и Ямамото, и Сэнума. Мне непременно надо съездить туда и посмотреть своими глазами.

— А как мы будем осуществлять связь? Ты сюда вернёшься? — спросил Тацуо, и Тамура ненадолго задумался.

— Я сегодня отправлюсь в Исэ, завтра поутру встречусь с Фунэдзака и к вечеру надеюсь вернуться в Нагоя. Часов в семь. Давай встретимся в семь часов в корпункте газеты в Нагоя, — решил Тамура.

Проводив Тамура на станцию, Тацуо зашёл в зал ожидания, выбрал скамейку и принялся размышлять. Все, кто здесь был, уселись в только что отошедший поезд, и помещение опустело. Станционный служащий, взяв шланг, брызгал на бетонный пол водой. Направив струю, он распугал резвившихся неподалёку ребятишек.

«Адвокат Сэнума, наверное, в опасности» — эта мысль не покидала Тацуо.

Конечно, Фунэдзака испытывает осложнения с тем, где держать адвоката. Трудно до бесконечности укрывать где-то такого человека, как Сэнума. Не говоря о том, что по следу идёт полиция и ей уже достаточно известно. Но и выпустить Сэнума без осложнений тоже нельзя. Можно себе представить, какое беспокойство испытывают враги в этот критический момент.

…Возможно, Сэнума убьют…

На улице ослепительно сияло солнце. На привокзальной площади стояли автобусы. Водители и молоденькие кондукторши весело болтали, укрывшись от зноя в тени своих машин. У лавки зеленщика покупатель придирчиво выбирал фрукты. Полуголые мальчишки, сидя на корточках, играли в какую-то игру. На взгляд стороннего наблюдателя жизнь шла своим чередом. Никто не догадывался о том, что где-то творится злодеяние.

Тацуо встал и задумчиво вышел на залитую солнцем площадь.

…Этот тип приехал сюда. И сейчас он, наверное, где-то здесь… Куда же он делся? Куда направился? Тацуо вспомнил, что сказал дежурный по станции. Никто ведь не пришёл встретить мужчину, сошедшего с поезда.

…Если никто не встречал, значит, он пошёл один. А коли так, он должен прекрасно знать дорогу…

Из этого следует, что он либо бывал здесь прежде, либо даже жил. Говоря языком полиции, у него было «ощущение местности».

Куда же он, собственно, пошёл?..

Городок маленький. Только одно название, что город, а по существу небольшая кучка домов. Бедные лавчонки и магазинчики. Торговый квартал резко обрывался, и дальше шли запылённые ряды жилых строений. У Тацуо было ощущение, что где-то на тёмных задворках одного из домов городка скрывается этот тип.

За домами текла река. Тацуо глянул с моста вниз — вода была мутно-белого цвета. Из-за каолина, который спускали в реку фарфоровые мастерские.

Дальше виднелась начальная школа. Рядом с нею детишки шумно играли в гольф. За школой уже не было ничего, лишь дорога уходила в горы, да по бокам от неё то там, то здесь располагались крестьянские усадьбы. По дороге бежали машины, гружённые лесом. Вдалеке виднелась какая-то неизвестная Тацуо горная вершина, в небе сверкали белоснежные облака, какие бывают только в начале лета.

Тацуо уже собирался повернуть назад, когда его взгляд вдруг остановился на продолговатой крыше, сверкавшей на фоне тёмного леса

«Что бы это могло быть? Филиал школы?» — подумал Тацуо. Но если филиал, почему он расположен так близко к школе? Тацуо решил непременно подойти поближе.

Подойдя, он увидел три довольно старых здания, построенных одно за другим. Среднее из них представляло собой двухэтажное деревянное строение в европейском стиле. Все здания были довольно мрачного вида. За забором, оцепленным колючей проволокой, виднелись зелёные насаждения и клумбы с цветами. Позади высилась гора да и сами постройки располагались на холме.

Тацуо подошёл к воротам. Он заметил, как через двор прошла девушка в белом и сразу исчезла. На прикреплённой к воротам вывеске значились иероглифы: «Сэйгаэн».

Девушка в белом напоминала медсестру, и Тацуо решил, что это санаторий. Но для санатория как-то мрачновато. Окна маленькие, дома выкрашены в какой-то тёмный цвет. Нестерпимо яркий солнечный свет заливал эту безлюдную усадьбу. Выстроенная прямо в горах, на отшибе, она производила просто зловещее впечатление.

Тацуо снова вернулся к шоссе. Всё так же сияло солнце, но странно — жары не ощущалось. Навстречу попался мальчик-возница, в повозке стояли чаны с нечистотами.

— Скажи, что это за дом? — спросил Тацуо.

Голова мальчика была повязана полотенцем — от солнца Он чуть придержал лошадь и посмотрел в ту сторону.

— Там? Это лечебница для душевнобольных, — ответил он и поехал дальше.

В самом деле, здание и впрямь походило на лечебницу для душевнобольных. Несмотря на то, что стоял полдень, атмосфера вокруг него была мрачной. Тацуо прошёл ещё немного и снова обернулся. За буйной листвой скрылся уже последний уголок крыши.

Бесшумно

Прошла медсестра

Под сверкающим солнцем, —

сложил Тацуо экспромтом, запечатлев увиденное сегодня возле психиатрической больницы. На сей раз Тацуо было особенно тоскливо ночевать в этом городке.

Поутру он отправился на станцию и по дороге обратил внимание на маленькое почтовое отделение. Стеклянная входная дверь была вся в пыли. Тацуо вдруг почувствовал, что он — в путешествии. Кстати, здесь неподалёку Осака. Ему пришло в голову отправить открытку нынешнему управляющему осакским отделением фирмы. С тех пор как состоялись проводы на станции Токио, Тацуо ни разу не посылал ему вестей.

Тацуо толкнул обшарпанную дверь. Купив в окошечке открытку, он уселся за грязный столик в углу и принялся писать. Девушка в окошке говорила с кем-то по телефону.

— Как? Сто тысяч иен? Подождите немножко. — Не вешая телефонную трубку, девушка громко обратилась к мужчине, сидевшему за другим столом: — Тут хотят получить по аккредитиву сто тысяч иен наличными деньгами. Что ответить?

— Сто тысяч иен? — удивлённо переспросил мужчина — Есть ли у нас сейчас такие деньги? Скоро уже три часа. Мы сможем приготовить их завтра после полудня. Скажи, пусть приходят после часу.

Девушка ответила в трубку:

— Извините, сейчас у нас нет наличных. Просим вас прийти завтра после полудня.

Положив трубку, девушка постучала себя кончиком карандаша по подбородку.

— С тех пор как я работаю, впервые кто-то просит выплатить по аккредитиву сто тысяч иен. Вот здорово! — Глаза у неё округлились от восторга

— Какой же это парень имеет такие деньги? — оживился и мужчина-служащий.

— Это не парень. Женщина К тому же, судя по голосу, молодая.

Тацуо невольно слышал этот разговор, столь характерный для захолустной провинциальной почты, но, очевидно увлечённый письмом, он совсем не придал ему значения.

2

Уже на закате Тамура прибыл местным поездом на станцию Удзи-Ямада. Здесь был сильный ветер. На привокзальной площади отдыхала группа студентов, уставших после посещения синтоистского храма.

В Удзи-Ямада располагался корпункт газеты. Тамура достал записную книжку, уточнил адрес и сел в такси. Корпункт располагался в обычном жилом доме. Дом этот стоял между зеленной лавкой и кондитерской. Большая доска с названием газеты выглядела на нём нелепо.

Тамура знал только, что Фунэдзака Хидэаки находится в Удзи-Ямада, но в какой гостинице — это было неизвестно. Ещё выезжая из Мидзунами, Тамура решил обратиться в этой связи в корпункт за помощью.

Раздвинув решётчатую входную дверь, навстречу гостю вышла женщина лет за сорок в переднике.

— Меня зовут Тамура, я из главной редакции газеты. Ваш супруг дома?

Услышав, что посетитель из главной редакции, женщина схватилась за передник и отвесила поклон.

— К сожалению, он вышел.

— По службе?

— Нет. — На лице женщины отразилось замешательство. — Работу он уже закончил. Да вы заходите.

В записной книжке было помечено, что единственного корреспондента в этом городке зовут Аояма. Без разговора с ним было не обойтись, и Тамура поневоле пришлось войти.

Его провели в узкую, площадью в шесть татами, гостиную, в центре которой была расстелена старая циновка. В углу стоял рабочий стол. На нём были в беспорядке разбросаны подшивки газет и клочки бумаги. Книг здесь совсем не было, и это придавало всей обстановке какую-то прозаичную атмосферу.

— Вы знаете, куда он пошёл? — спросил Тамура, хлебнув остывшего чая.

— Да. — Жена состроила озабоченную мину. — Он любит выпить и как закончит работу, так и отправляется куда-нибудь. Если уж пошёл, то до двенадцати не возвращается.

— Плохо дело, — пробормотал Тамура.

Ему хотелось выяснить всё как можно скорее. Как только он узнает, в какой гостинице остановился Фунэдзака. он тут же — прямо сегодня вечером — попытается к нему проникнуть.

— Подождите немного. Попробую его отыскать.

Жена вышла. Тамура слышал, как она стала звонить по телефону в разные места. Так продолжалось минут двадцать.

— Всё-таки не удалось узнать, где он. Вижу, что дело у вас срочное. Не нахожу себе оправдания.

Тамура смирился с ситуацией. Вряд ли стоило здесь дольше засиживаться. Сказав, что зайдёт завтра с утра, он поднялся.

Ничто в этом доме не напоминало ему ту атмосферу, к которой привыкли газетчики. Ему приходилось слышать о царящей в провинции беспечности, и всё-таки какое-то унылое разочарование охватило Тамура. Он реально представил себе мир этого пожилого корреспондента, который вечерами слонялся по пивнушкам.

Тамура заночевал в первой попавшейся гостинице. Ему, привыкшему в ажиотаже гоняться за сенсациями, стало вдруг одиноко. Но вскоре он снова ощутил то воодушевление, которое привело его сюда из Токио.

В девять вечера он позвонил в корпункт, но корреспондент ещё не возвращался. Тамура сообщил, в какой гостинице он заночевал.

Он уже заснул и заливался храпом, когда раздался телефонный звонок. Тамура посмотрел на часы — было ровно двенадцать.

— Извините, пожалуйста, — раздался в трубке пьяный голос корреспондента. — Фунэдзака остановился в гостинице «Кёхасо», что в бухте Футамигаура. Я как раз сейчас уточнил. Вы только это хотели узнать? Вот как? Прошу вас завтра вечером ко мне. Выпьем как следует.

Было ещё десять часов утра, но солнце уже палило, как днём. Оказалось, что «Кёхасо» — перворазрядная большая гостиница. По дорожке, усыпанной мелким гравием, Тамура через палисадник прошёл в вестибюль. Вчерашние сомнения исчезли бесследно, и воодушевление снова овладело им.

В стороне от вестибюля виднелся гараж. Возле него какой-то мужчина с засученными рукавами мыл машину. Но ещё большее внимание Тамура привлекла сама машина — новенький лимузин зелёного цвета. Его, видимо, использовали для встреч и проводов постояльцев гостиницы. Подумав так, Тамура мельком взглянул на белый номерной знак автомобиля. Мельком оттого, что в этот момент навстречу ему вышла горничная.

Взяв визитную карточку Тамура, горничная ушла в дом. Стоя посреди вестибюля, Тамура гадал, откажет ему Фунэдзака Хидэаки или нет.

Через некоторое время из начищенного до блеска коридора гостиницы суетливо вышел стриженный «под ёжик» худощавый мужчина в кителе со стоячим воротником. У него были высокие скулы, морщины у переносицы и вытаращенные большие глаза. Тамура показалось, что они где-то недавно встречались.

— А-а, ну наконец-то вы сюда приехали, — слегка усмехнувшись, сказал мужчина хриплым голосом.

Тамура сразу вспомнил этот голос.

— Ну да, мы же встречались с вами в доме Фунэдзака-сан в Огикуба. Вы — начальник канцелярии Ямадзаки-сан, — сказал Тамура. — Вы тоже сюда приехали?

— Вчера приехал. Так было условлено, — ухмыляясь, ответил Ямадзаки.

— Вот как! Ну что же, тем легче будет разговаривать. Проводите меня к Фунэдзака-сан.

— А что у вас за надобность?

— Хочу расспросить Фунэдзака-сан о его делах. За этим и приехал.

— Так, так. Вы проявляете огромное рвение, — сказал Ямадзака, ухмыляясь. В выражении его лица было что-то саркастическое. — Однако сэнсэй сейчас занят.

— Мне достаточно немного времени. Минут двадцать — тридцать Раз он так занят, я могу здесь подождать, — не отступал Тамура.

— Ух ты! Не думал, что наш сэнсэй так популярен среди газетчиков. Вы меня удивили. — Ямадзаки явно подтрунивал.

Тамура обозлился, но решил с ним не ссориться.

— Во всяком случае, организуйте мне хоть недолгую встречу. Я не отниму много времени. В последнее время много разговоров идёт вокруг возрождения «уроков морального воспитания» в учебных заведениях[15]. Я приехал узнать мнение сэнсэя по этому поводу, — просительно сказал Тамура. Он непременно должен повидать Фунэдзака Хидэаки, пусть начальнику канцелярии это и не по нраву.

— Возрождение «уроков морального воспитания»… В самом деле, — заинтересованно прошептал Ямадзаки. Но на губах его блуждала всё та же ироническая усмешка.

— Ну же, Ямадзаки-сан. Очень прошу вас, — чуть не кланяясь, попросил Тамура.

Наконец скуластое лицо Ямадзаки склонилось в знак согласия.

— Ладно, пойду доложу сэнсэю. Но что он ответит, не знаю. — Глянув на Тамура своими большими глазами, мужчина в кителе, стуча шлёпанцами, удалился в дом.

Затем появилась служанка и преклонила колени на сверкающем полу вестибюля.

— Господин занят и поэтому может принять вас только на десять минут.

«Всё-таки не прогнал», — подумал Тамура. Но надо быть настороже. Он поблагодарил горничную и надел шлёпанцы.

В обставленной на европейский манер гостиной Тамура пришлось подождать. Так запросто Фунэдзака не захотел появляться. Своей задержкой он явно пытался произвести дополнительное впечатление. И действительно, ожидание как-то подействовало на Тамура.

Он беспокойно поднялся и стал разглядывать картину на стене. Это было плохо написанное полотно, изображающее знаменитую сцену восхода в бухте Футамигаура. Тамура разглядывал его как какой-то шедевр, и всё для того, чтобы обуздать волнение. Наконец-то он встречается с главарём. Тамура вдруг почувствовал себя неуверенно, будто начинающий журналист.

В коридоре послышались шаги. Тамура вернулся на место.

Вошедший сразу уставился на посетителя. Он оказался ниже и коренастее, чем предполагал Тамура. Волосы коротко острижены, большие очки в роговой оправе. Лицо красноватое, глаза чуть вылупленные. На тёмное кимоно надета хакама. Фунэдзака Хидэаки производил впечатление человека крепкого, как скала.

Если бы вместо Тамура здесь оказался Тацуо, он, возможно, понял бы, что перед ним один из тех двоих, что встречались с Сэкино в зале ожидания на станции Токио. Но Тамура Манкити не мог этого знать.

— Фунэдзака, — представился вошедший хорошо поставленным голосом. — В чём дело?

Он уселся на белый диван и устроился поудобнее, но глаза сквозь очки неотрывно продолжали следить за Тамура. Взгляд у него был острый, как кинжал.

— Я бы хотел узнать ваше мнение о текущем моменте, но боюсь, что помешал.

Очутившись лицом к лицу с собеседником, Тамура постепенно успокоился.

— Текущий момент? И вы, чтобы услышать об этом, прискакали вдогонку за мной из Токио?

Фунэдзака даже не пытался улыбнуться. Глаза всё так же сверкали из-под очков. В низком голосе было что-то рокочущее.

В этот момент Тамура подумал что Фунэдзака, очевидно, известно о его визите в токийскую резиденцию. Это естественно, раз Ямадзаки находится здесь. Тамура невольно почувствовал какую-то неловкость.

— Я не прискакал вдогонку, а приехал по делам в Нагоя и, пользуясь случаем, решил вас навестить.

Тамура как бы невзначай упомянул Нагоя, чтобы посмотреть реакцию, но лицо Фунэдзака оставалось невозмутимым.

— Так в чём же дело? — Фунэдзака свободно раскинулся на белом диване, удобно положив обе руки на подлокотники.

— Что касается последних тенденций среди молодёжи, то недавно стали говорить о возрождении «уроков морального воспитания». Вы осуществляете психологическую подготовку молодых людей, привозите их в храм Исэ на поклонение. Это как-то связано с упомянутыми тенденциями. Что вы думаете по поводу возрождения «уроков морального воспитания»?

Чтобы выглядеть как можно естественнее, Тамура достал из кармана и приготовил клочок бумаги и карандаш. Ему самому понравилось, каким тоном он начал беседу. Под этим предлогом он мог как следует разузнать то, что хотел.

— Вы говорите, что я привёз сюда молодых людей? Это не так. Я приехал сюда один, — сказал Фунэдзака хмурым, но всё столь же ровным голосом.

— Вот как? Странно. Я слышал, что это именно так.

Тамура понял, что враг пытается улизнуть. Он ткнул карандашом в свой подбородок. Жест, которым он обычно пользовался, когда хотел показать собеседнику, что невольно задумался.

— Слышали? От кого? — Фунэдзака даже не пошевельнулся.

— Слышал он начальника канцелярии, когда в ваше отсутствие побывал в токийской резиденции, — ответил Тамура.

— Вы ошибаетесь. Это неправда, — громко отрезал Фунэдзака.

Тамура не задумывался над тем, как задать следующий вопрос. Если даже последует отрицательный ответ, здесь будет за что зацепиться. И всё-таки Тамура чувствовал какую-то неуверенность. Ещё не наступило время выказать свои намерения. Этот момент ещё не настал.

— Какова цель вашего пребывания здесь?

Вопрос самый обычный. Он прозвучал традиционно, а по существу Тамура пошёл на приступ. Но внешне всё было безыскусно, даже наивно.

— Отдых, — сразу же выпалил Фунэдзака.

— А чем вы заняты?

В этом вопросе заключался скрытый смысл, но Фунэдзака не шевельнул и пальцем.

— Хм, — хмыкнул он в ответ.

Присмотревшись, можно было заметить, что Фунэдзака пожирал Тамура взглядом.

Тамура стало как-то не по себе. Он вдруг очнулся и осознал, кто сидит перед ним. Охватившая было его лёгкость разом исчезла.

Тамура почувствовал растерянность и беспокойство. Им овладело какое-то гнетущее ощущение. По лицу заструился пот. Он нарочно взглянул на часы.

— Спасибо, — заикаясь, сказал Тамура и поднялся: — Извините, что отнял у вас время.

Клочок бумаги упал на расстеленный на полу ковёр. Тамура торопливо поднял его.

— Хм, — коротко ответил Фунэдзака.

Тамура отвесил поклон и собрался выйти из комнаты.

— Послушай, — раздался хмурый голос, — я согласен, что «уроки морального воспитания» надо возрождать. Ты ведь специально приехал из Токио. Вот я и ответил на твой вопрос…

Тамура весь в поту вышел из комнаты. За спиной ещё слышался смех Фунэдзака Хидэаки. В тёмном месте коридора стоял начальник канцелярии Ямадзаки. Он проводил Тамура пристальным взглядом. В его фигуре Тамура тоже почему-то почудилось что-то зловещее.

Тамура вернулся на станцию Удзи-Ямада.

Встреча с Фунэдзака Хидэаки окончилась неудачей. Даже Тамура не хватило опыта для беседы с ним. Столь отталкивающего человека Тамура ещё не приходилось встречать.

Но от охвативших его было чувств не осталось и следа. «Ещё посмотрим, кто кого», — думал Тамура. Прогулка по свежему воздуху быстро вернула ему бодрое настроение.

Со станции Тамура позвонил в корпункт газеты, чтобы выразить свою благодарность.

— Ах, это Тамура-сан? — неожиданно спросил в трубке мужской голос. Он был несравненно бодрее, чем вчера

— Спасибо вам за вчерашнее. Я уже уезжаю, — сказал Тамура.

— Извините, что так получилось.

— Ну что вы, я вам благодарен, — поспешил ответить Тамура, но собеседник явно чувствовал себя неловко.

— Вы побывали в «Кёхасо»? — неожиданно спросил он.

— Побывал.

В трубке воцарилось недолгое молчание.

— В таком случае я бы хотел повидаться с вами ненадолго и поговорить. Вы откуда сейчас звоните?

— Со станции, — ответил Тамура, и собеседник попросил подождать там, сказав, что сразу же выходит.

Не прошло и десяти минут, как корреспондент притащился по жаре на велосипеде. На его небольшой ещё лысине поблёскивали капельки пота.

— Меня зовут Аояма, — представился он, отирая лицо платком.

Они вошли в пустое кафе.

— Вы приехали, чтобы увидеться с человеком по имени Фунэдзака, который остановился в гостинице «Кёхасо»?

— Именно так. Ну и что из этого? — энергично переспросил Тамура. Он решил, что сейчас удастся кое-что узнать.

— Нет, ничего особенного. Просто дня три-четыре назад в этой гостинице останавливался министр Н., и я заходил взять у него интервью. Сюда часто приезжают на поклонение в храм всякие знаменитости, так что подобные интервью в порядке вещей, — с усмешкой сказал Аояма. — Я в тот раз видел его, Фунэдзака — это такой коротко стриженный мужчина лет сорока?

— Да, да. Это он.

— Значит, всё-таки он. Имени его я не знал, вот и не сообразил вчера. Кто же это такой?

Аояма, очевидно, решил выяснить, ради кого специально прибыл журналист из центральной редакции. Сработал профессиональный интерес.

Тамура заколебался.

— Ну, это босс правых сил.

— Надо же! Произошло какое-то происшествие, в связи с которым вы его преследуете? — Глаза Аояма округлились от волнения.

— Нет, ничего значительного. Просто надо было встретиться. Так вы его имели в виду?

— Да. — Пожилой корреспондент облизнул языком сухие губы.

3

Вечером того же дня Хакидзаки Тацуо прибыл в Нагоя и пошёл в корпункт газеты, как и договорился с Тамура. Но Тамура ещё не приходил.

— Скоро придёт, раз обещал. Подождите здесь. Служащий проводил Тацуо в гостиную. Гостиной этом помещение только называлось, а фактически это был отгороженный уголок редакционной комнаты, в котором стояли только стол и стулья. Девушка принесла остывший чай.

Тацуо взял лежавшую на столе подшивку газет и принялся её разглядывать. Здесь был и сегодняшний утренний выпуск. Тацуо открыл полосу раздела социальной жизни. В глаза бросился заголовок на три столбца:

ОБНАРУЖЕН ПРОИЗВОДИТЕЛЬ НОСИЛОК

ДЕЛО О ПОХИЩЕНИИ АДВОКАТА СЭНУМА

Вот что рассказывалось в этой статье:

«…Полиция, ведущая расследование дела о похищении адвоката Сэнума Сюндзабуро, обнаружила, где были изготовлены носилки, на которых адвоката недавно под видом больного пронесли через станцию Токио и посадили в экспресс. Выяснилось, что носилки сделаны фирмой «Саэки идзай», находящейся в квартале Хонго токийского района Бункё. На основании проверки, проведённой самой фирмой, установлено, что носилки входили в партию из двухсот пятидесяти штук, изготовленную в прошлом году. Фирма поставляет носилки не только в больницы и санатории, но и в магазин медицинской техники «Кудзирая», расположенном в квартале Хонго, для продажи в розницу. Адреса крупных оптовых поставок установлены, но и пути розничной реализации через «Кудзирая» тоже в настоящее время выясняются. Поскольку речь идёт о весьма специфичном предмете, выяснение всех обстоятельств является просто вопросом времени, в связи с чем в штабе расследования заметны признаки оживления…»

Статья оказалась короткой, но кое-что из неё можно было заключить. Скажем, если полиция воодушевилась только от того, что напала на след носилок, это явно означало, что расследование зашло в тупик.

«…Пока они не нащупают, что речь идёт о правых в лице Фунэдзака, расследование гладко не пойдёт», — подумал Тацуо. Но желания сообщить о Фунэдзака следствию у него не было. И это не потому, что он не хотел им помочь. Просто не было ни одного Доказательства. Всё опиралось исключительно на воображение. Он только создал некую картину на основании ряда умозаключений, но никаких определённых фактов не было, сплошное нагромождение домыслов. А Тацуо так хотелось доискаться своими силами, кто же погубил Сэкино.

— Эй! — Бодрой походкой вошёл Тамура. — Заждался?

Уже зажгли электричество, и в его свете лицо Тамура казалось красным, будто он выпил сакэ. Стало ясно, что он возбуждён.

— Нет, я только пришёл. — Тацуо протянул ему газету: — Сейчас прочёл вот это.

Тамура, присев, прочитал статью.

— Да, полиция не торопится. Вон где шныряют, — сказал он, постукивая пальцами по газете.

— Медленно, но верно, — сказал Тацуо.

Он и на самом деле так считал. Полиция шаг за шагом продвигалась в расследовании. И шаги эти были основательными и прочными. А все усилия Тамура и Тацуо могут в любое мгновение пойти прахом.

— Значит, медленно, но верно? — проревел Тамура — Согласен, что и мы можем промахнуться. У тебя что-нибудь вышло?

— Нет. — Тацуо отрицательно помотал головой. — В итоге нет никаких следов, указывающих на местопребывание Ямамото.

Тамура кивнул:

— Ну, ничего не поделаешь. Зато мне удалось взять за это реванш. Я встретился с Фунэдзака Хидэаки, — начал Тамура. Произнёс он это с гордостью.

— Ну и как он? — Тацуо уставился на плотную физиономию Тамура.

— Он всё-таки фигура. До войны стал бы великим человеком. Молодой, а уже имеет вес как руководитель одной из партийных фракций. По правде сказать, мне тоже пришлось поджать хвост, — сказал Тамура с несколько смущённым видом, но не стал вдаваться в подробности, чем вызвано это смущение. — Из встречи ничего не вышло. Он полностью спрятал концы в воду и отрицал, что привёз молодёжь в храм. Сказал, что приехал поправить здоровье. Но уже по одному этому притворству можно представить, что он за птица.

— Даёт указания своим подчинённым в Удзи-Ямада?

— В Удзи-Ямада есть корпункт нашей газеты. Я встретился с корреспондентом, и он случайно рассказал мне кое-что, — продолжал Тамура. — Этот сотрудник приехал как-то в связи с другими делами взять у кого-то интервью в гостинице, где остановился Фунэдзака, и увидел его. Тот был в окружении двух или трёх молодых людей, называвших его всё время сэнсэй, сэнсэй. Корреспондент решил, что это университетский профессор или литератор. Он сам надумал расспросить меня, что это за знаменитость, ради которой я нарочно приехал из Токио. Так что это факт — Фунэдзака сопровождают молодые люди.

— Вот как? Значит, всё-таки…

— Но я услышал кое-что и поинтереснее. Эй, Хакидзаки! Как ты думаешь, что я услышал?

Глаза у Тамура заблестели.

— Не знаю.

— К Фунэдзака приходила какая-то красавица. Интересная женщина в европейской одежде. Явно из Токио.

— Приходила? В каком смысле приходила?

— В таком. Когда корреспондент выходил из гостиницы, она подъехала на машине и попросила горничную проводить её к Фунэдзака. Видно, даже такой мужлан, как этот корреспондент, встрепенулся при виде красотки. На следующий день он снова пришёл в гостиницу по делу и обиняками расспросил горничную. Оказалось, женщина ещё не уезжала. Ну, какова история? — Тамура был в приподнятом настроении. — Ясно, что эта женщина приехала к Фунэдзака по какому-то делу. Послушай, это ведь хозяйка «Красной луны», Умэи Дзюнко! Или её двойник! — Тамура радостно улыбнулся. — Кстати, я спросил, как она выглядела. Оказалось, и фигура, и лицо немного отличаются. Хозяйка похудее. Возраст этой дамы — двадцать один — двадцать два года. А ведь хозяйке лет двадцать семь — двадцать восемь. Но может, корреспондент ошибается. Кто знает, какое впечатление способна произвести столичная красотка на провинциального недотёпу!..

Слушая рассказ, Тацуо почувствовал, как у него забилось сердце. Впечатление провинциального корреспондента было правильным. Это была Уэдзаки Эцуко!

И вдруг Тацуо осенило. В ушах снова зазвучал невольно подслушанный разговор на почте в Мидзунами. Туда позвонила молодая женщина и сказала, что придёт получить сто тысяч иен по аккредитиву.

Преступник — аферист. У него, очевидно, достаточно денег. И если он кинулся в бега, то обратил деньги в аккредитивы, чтобы пользоваться ими по мере необходимости. Это самое удобное и безопасное. А Уэдзаки Эцуко помогает ему!

— Когда это было? — Тацуо невольно разволновался.

— Это, — сказал Тамура, — дня четыре назад. Теперь я хочу позвонить в Токио и проверить, на месте ли хозяйка «Красной луны».

Он явно был доволен собой.

СЛЕДСТВИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

1

Через час в гостиную вошёл молодой журналист.

— Тамура-сан, звонят из главной редакции.

Тамура с возгласом энергично вскочил со стула.

— Извини. Сейчас вернусь с хорошими вестями! Улыбнувшись Тацуо, он вышел из гостиной.

Попросив коллег в Токио выяснить, что надо, Тамура принялся ждать. Ответный звонок раздался довольно скоро. Тамура сразу же схватил трубку.

— Да-да. Это я. Спасибо за труд. Ну как?

— Я побывал в «Красной луне», и оказалось, что хозяйка, Умэи Дзюнко, как раз на месте.

— Что-что? На месте? — Глаза Тамура округлились от недоумения. — Послушай, а ты как следует рассмотрел? Ты не перепутал её с какой-нибудь официанткой?

— Я хоть и ношу очки, но каждый день их протираю. Можешь не сомневаться, я не ошибся. Я даже поговорил с хозяйкой.

Тамура разочарованно вздохнул, но тут ему кое-что пришло на ум.

— Подожди-ка, а она всё время там была? Я имею в виду, не отлучалась ли она из Токио в эти четыре-пять дней? Ты не спрашивал?

— Я и сам до этого додумался. Хозяйка сказала, что вот уже два месяца не выезжала из Токио. Конечно, я спросил об этом между прочим. А потом перепроверил у одной официантки, которая в меня влюблена. Всё так и есть.

Тамура промолчал. Лицо у него было расстроенное.

— Алло, алло, — раздался в трубке голос собеседника.

— И это всё?

— Нет, вот ещё у зама есть к тебе дело. Передаю трубку.

— Эй, это ты, Тамура? — раздался мрачный густой голос. — Ну как ты? Всё уладил?

— Нет, осталось ещё немного.

У Тамура никак не складывались отношения с этим замом.

— Ну раз так, сразу же возвращайся сюда. С тех пор как ты уехал, дел невпроворот.

— Ну что за абсурд. Не прошло и трёх дней, как я здесь. Подождите немного.

— Брось прохлаждаться, надо поторапливаться. Расследование этого дела затягивается, пусть им занимается полиция. Под силу ли тебе с ней тягаться? А пока ты раскатываешь, следствие совсем зашло в тупик.

— А публикация насчёт носилок в сегодняшних утренних газетах — это тоже свидетельство тупика?

— Ну, это только видимость. Просто чтобы пустить пыль в глаза. На самом-то деле всё у них стоит на мёртвой точке.

Втайне Тамура разделял такую оценку. То, что даже обнаружение носилок послужило толчком для расследования, указывало на его крайнюю медлительность. С такими темпами интеллектуальное преступление не разоблачишь! За спиной этих событий стоят правые силы. Сказать об этом — так даже у зама настроение переменится. Но пока не удалось нащупать ничего достоверного, рассказывать нельзя.

— А чем вызвана такая спешка?

— Да тут снова дело о коррупции. Без такого способного человека, как ты, нам туго приходится. Возвращайся сегодня вечерним поездом.

Раздосадованный Тамура швырнул телефонную трубку.

Увидев Тамура в плохом настроении, Тацуо решил: что-то случилось.

— Ну что?

— Да ничего. Всё плохо.

Тамура сердито плюхнулся на стул и жадно закурил сигарету.

— Хозяйка «Красной луны» не покидала Токио. Это — первое.

— Надо же.

— Я получил приказ срочно вернуться в Токио. Это — второе. Тамура сидел надувшись.

Тацуо не хотел говорить о том, что Уэдзаки Эцуко причастна к этому делу. Он сам пока не понимал почему.

— Расследование, похоже, ещё не особенно продвинулось, — прервал Тамура размышления Тацуо. — Итак, зам велел мне возвращаться. Это несколько неожиданно, но, ты знаешь, как ни странно, не так уж ужасно.

Тацуо удивился перемене настроения приятеля и взглянул на него. Прежнее суровое недовольство сошло с его лица, на губах заиграла лёгкая улыбка. Тамура был известен непостоянством своих настроений.

— Видишь ли, мне ведь сказали, что Умэи Дзюнко не покидала Токио. Я думаю, это ложь. Этого не может быть. Никто, кроме неё, не мог приехать к Фунэдзака Хидэаки. Вернувшись в Токио, я думаю разоблачить эту ложь. Может, тут-то и откроется их ахиллесова пята.

Глаза у Тамура снова заблестели, и он засмеялся. Тацуо почувствовал себя мерзавцем, но так и не смог сказать другу про Уэдзаки Эцуко. Он сам понимал, как нелепо выглядит.

— Что касается действий Фунэдзака Хидэаки, то я попросил местного корреспондента газеты следить за ним. По правде, если даже я продолжал бы оставаться здесь, ничего конкретного выяснить бы не удалось.

Тамура совсем примирился с тем, что ему надо возвращаться в Токио.

— Ну вот, меня отправляют в Токио, а ты что будешь делать?

— Н-да-а. — Тацуо состроил задумчивую мину, но на самом-то деле он уже принял решение.

Женщина, приезжавшая к Фунэдзака Хидэаки — это, несомненно, Уэдзаки Эцуко. Местный корреспондент описал именно её черты лица и фигуру. Эцуко находится в Мидзунами. Она осуществляет связь между Фунэдзака и Хоригути.

По дням всё совпадает. Приехав из Токио в Удзи-Ямада, Уэдзаки Эцуко получила от Фунэдзака указания и отправилась в Мидзунами. Мидзунами — это станция, где поздним вечером вышел из поезда подозрительный мужчина. Если так, то и сам этот мужчина, называющий себя Хоригути, тоже находится в Мидзунами.

Тацуо захотелось ещё раз побывать в этом маленьком городке. Он слышал на почте, что из-за отсутствия сегодня наличных денег клиентка придёт только завтра около полудня. «Ладно, я тоже отправлюсь на почту, — решил Тацуо. — Попробую встретиться с Уэдзаки Эцуко, которая придёт за деньгами. Конечно же, я встречу её там».

— Да, такие дела. Ну а я попозже вернусь в Токио, — как ни в чём не бывало сказал Тацуо. На самом же деле он сильно волновался.

Тем же вечером Тамура сел в поезд, идущий в Токио. Тацуо провожал его на станции. Тамура высунулся из окошка и махнул рукой.

Тацуо заночевал в гостинице, а наутро снова сел в поезд линии Тюосэн.

Наверно, он встретится с Уэдзаки Эцуко. В полдень она появится на почте. После одиннадцати этот поезд прибудет в Мидзунами. Уже скоро. Уже скоро.

Поезд прибыл в Мидзунами в одиннадцать тридцать две. Возможно, ожидался тайфун, и как его предвестье дул сильный освежающий ветер.

Тацуо сразу же знакомой дорогой отправился на почту. По пути он всё время был настороже — не появится ли где Уэдзаки Эцуко. Но попадались одни лишь местные жители.

Толкнув входную дверь почты, он обнаружил внутри только двух или трёх посетителей. Одни мужчины. Часы на фасаде показывали одиннадцать сорок пять. «Успел», — подумал Тацуо.

Он присел в уголке на стул для посетителей. Спокойно закурил сигарету, но глаза уже неотрывно следили за окошком с надписью: «Аккредитивы». Всякий раз, как открывалась входная дверь, Тацуо кидал в её сторону быстрый взгляд…

Сколько ни хлопала дверь, заходили всё не те люди. Ровно в двенадцать окошко закрылось. Появилась табличка: «Перерыв на тридцать минут». Служащая расставила на столе завтрак. Она пристально поглядывала на Тацуо.

До половины первого делать было нечего, и Тацуо вышел на улицу. Эти тридцать минут показались ему нескончаемо долгими.

Промаявшись полчаса, Тацуо вернулся на почту. К окошку выдачи аккредитивов подходили всё не те люди. Волнение Тацуо усиливалось — он ждал, что вот-вот, стуча каблучками, появится статная Уэдзаки Эцуко.

Настал час дня, затем половина второго. Она не приходила. В конце концов Тацуо это стало казаться странным. Эцуко ведь торопилась. Если было сказано — в полдень, то должна же она была прийти хоть к часу? «Не случилось ли чего?» — мелькнула у Тацуо мысль.

Служащая из-за окошка обратилась к Тацуо:

— Вам что-нибудь нужно?

Её удивило, что он сидит здесь так долго.

Тацуо встал и решился спросить:

— Да вот, жду тут одного человека. Женщину, которая должна прийти получить деньги по аккредитиву на сто тысяч иен.

Круглолицая девушка за окошком с подозрением посмотрела на Тацуо:

— Это ваша знакомая?

— Да. — Тацуо сглотнул слюну.

На лице девушки отразилось колебание. Она, видимо, не могла решиться, сказать или не сказать. Наконец всё-таки сказала:

— Что касается этой госпожи, то она уже приходила до полудня.

Тацуо был поражён. Надо же, какое невезение!

— До полудня? Но я ведь жду с одиннадцати часов сорока пяти минут, — сказал он в отчаянии.

— Она приходила в половине одиннадцатого.

Видимо, на почте сумели пораньше приготовить наличные. Слишком рано. По телефону они сказали — после полудня. Тацуо охватила ни с чем не сравнимая досада.

Оставалась последняя надежда.

— Это была женщина двадцати одного — двадцати двух лет, сравнительно высокая?

— Да, — насторожённо ответила служащая.

— Тонкое лицо, большие глаза, красиво очерченный нос… — Тацуо стал описывать Уэдзаки Эцуко и вдруг невольно понял, что рисует образ красавицы. Эта фраза произвела немного комичное впечатление, и на губах служащей заиграла лёгкая усмешка.

— Да, красивая женщина. Не из местных.

Сомнения не было. Тацуо сделал последнюю попытку.

— Значит, это всё-таки моя знакомая. С этим аккредитивом связаны кое-какие обстоятельства. Не могли бы вы сказать мне, на чьё имя он получен?

Служащая всё ещё была насторожена. Она посмотрела на мужчину, сидевшего за соседним столом. Тот слышал весь разговор. Мужчина встал со своего места и подошёл к окошку.

— Есть правило, запрещающее это делать. Но если у вас сложились какие-то особые обстоятельства, будьте добры вашу визитную карточку. Мы, может, сделаем для вас исключение.

Мужчина, видимо, почувствовал, что здесь возникает необычная ситуация. Тацуо дал ему свою визитную карточку. Служащий посмотрел на неё и сказал девушке: «Покажите». Тацуо поблагодарил его. Девушка достала из пачки две квитанции и показала, на всякий случай придерживая их за края пальцами.

Каждая квитанция была на пятьдесят тысяч иен. Имя получателя Действительно женское, но не Уэдзаки Эцуко.

Тацуо достал записную книжку.

«Ёсино Садако. Префектура Яманаси, уезд Китакома, Бамура-синдзё».

Имя вымышленное, но Тацуо всё-таки записал его. Аккредитивы были выписаны почтовым отделением Токио-Кёбаси — на них стоял круглый штемпель. Дата на штемпеле — конец апреля.

Всё совпадало.

Тацуо ещё раз поблагодарил служащих, вышел и побрёл по городу. Уэдзаки Эцуко пока находится здесь. Всего три часа назад она побывала на почте. Очевидно, она исполняла роль посыльного и получила сто тысяч иен для человека, которого зовут то ли Хоригути, то ли Ямамото. Значит, и этот тип тоже поблизости. Где же они оба?

Собственно говоря, кто же такая Уэдзаки Эцуко? Может, просто связная между Фунэдзака и ростовщиком Ямасуги Китаро, которые имеют какие-то прочные отношения? Или…

Тацуо охватили мрачные чувства. Ему никак не хотелось думать, что Уэдзаки Эцуко состоит в особых отношениях с этими преступниками.

…Тацуо встряхнул головой. Что за чувство овладело им? Неужели он настолько увлечён этой женщиной…

И всё же, эти двое находятся где-то поблизости!

2

Носилки подобрали мальчишки на побережье Манадзура в префектуре Канагава и принесли в полицейский участок. Они лежали сразу под высокой скалой, мимо которой шла железнодорожная линия Токайдо. Мальчишки оказались там около трёх часов пополудни двадцать восьмого апреля и видели, как прошёл поезд, направляющийся в Токио. Носилок под скалой ещё не было. Позже установили, что это поезд-экспресс «Хацусима», следовавший до Ито.

Мальчишки миновали это место и вышли на утёс близ моря, где они играли минут двадцать. Возвращаясь, они обнаружили возле железной дороги носилки. Их явно выкинули из экспресса «Западное море», который проходит через девять минут после экспресса «Хацусима».

Именно в тот день экспрессом «Западное море» был отправлен под видом больного адвокат Сэнума. Получив из полицейского отделения в Одавара эти носилки, штаб следствия счёл их важным вещественным доказательством, способным вывести на след похитителей, и начал тщательное расследование.

Носилки в Токио изготовляли в трёх местах. Сыщики обошли их и установили, что эти носилки — производства фирмы «Саэки идзай», расположенной в токийском районе Хонго. Определили это по качеству холста — разные фирмы использовали разные его виды. Тщательно изучив найденные носилки, сотрудники «Саэки идзай» установили, что они были изготовлены в двадцать седьмом году Сёва[16]. И в самом деле, носилки были старые и обшарпанные.

В тот год фирма «Саэки идзай» произвела двести пятьдесят складных носилок. Сто пятьдесят из них были поставлены большими партиями в больницы и санатории. Оставшаяся сотня была передана для розничной продажи в магазин медтехники «Кудзирая», часть товара отправлена по заказам в маленькие провинциальные больницы, а часть продана покупателям. Кому были проданы носилки, поступившие в свободную розничную продажу, сказать было нельзя, но в основном сделки фиксировались в гроссбухе. Штаб следствия составил списки покупателей как в фирме «Саэки», так и в магазине «Кудзирая» и принялся за их проверку… До этих пор всё шло именно так, как сообщалось в газетах.

Поскольку данные носилки довольно долго были в употреблении, возник вопрос: не имущество ли это какой-нибудь больницы? Чтобы установить это, требовалась гигантская работа. Проверили по списку все больницы, но только ухлопали массу времени. Поскольку носилки были старые, часть из них оказалась сломана и превратилась в утиль, часть как-то незаметно исчезла, хоть и числилась по инвентарным книгам. Выяснение всего этого потребовало от сыщиков большой настойчивости.

Этой работой занялись несколько человек. Как и предполагали, вскорости появились первые результаты.

Сыщик А. проверял больницу Ариёси, расположенную в квартале Камэдзава токийского района Сумида. Администратор больницы сразу же сказал:

— Что касается этих носилок, то у нас действительно украли одни.

Сыщик насторожился.

— Когда это произошло?

Администратор посмотрел в дневник и назвал число. Поняв, что это произошло накануне тайного вывоза из Токио адвоката Сэнума, сыщик заинтересовался. Он поторопился в штаб следствия и вернулся в больницу с. найденными носилками. Теперь его сопровождали ещё трое опытных сыщиков.

— Это, конечно, наши носилки. Их у нас украли, — категорически заявил администратор, лишь взглянув на носилки.

— Но почему их украли? Расскажите подробнее, как это было.

Сыщики приготовили блокноты.

— Эти носилки стояли, прислонённые к стене, рядом с другими носилками, у входа в третье отделение больницы, — сказал администратор и сам провёл сыщиков к этому месту.

Больница была сравнительно большая, и третье отделение помещалось в другом здании. Как и в любой больнице, угол при входе был превращён в своего рода чулан. Тут и стояли пресловутые носилки.

— Вот отсюда-то их и утащили, — сказал администратор и показал пальцем на дверь, ведущую во внутренний больничный дворик: — Вынесли вон туда. На плечах.

— На плечах? — переспросил один из сыщиков. — Откуда вы это знаете? Кто-нибудь видел?

— Видела санитарка Говорит, это был мужчина лет тридцати в белой рубашке и тёмных брюках. Вёл он себя спокойно, так что она приняла его за больничного разнорабочего. В нашей больнице много персонала, и они часто не знают друг друга в лицо. Мужчина вытащил носилки к входу, погрузил в поджидавшее такси, сел сам, и они выехали через центральные ворота.

— Это тоже видела санитарка?

— Нет, одна медсестра. Она тоже ничего не заподозрила — слишком степенно он держался. Мы поняли, что произошло, лишь дней через десять, во время инвентаризации. Поскольку носилки были старые, мы не заявили о пропаже в полицию.

Сыщики записали рассказ, зарисовали место происшествия и доложили обо всём в штаб.

Кража произошла накануне отправки адвоката Сэнума со станции Токио и на следующий день после его похищения со всенощного бдения в доме Тамару Тосиити. Полиция предположила, что кража носилок осуществлена в соответствии с планом и преступники, наверно, с самого начала намеревались вывезти адвоката Сэнума со станции Токио.

— Раз он сел с носилками в такси, водитель, верно, помнит об этом. Надо сразу проверить городские фирмы такси, — приказал руководитель следствия.

Не прошло и двух дней, как водителя обнаружили. Конечно, он запомнил пассажира с носилками.

— Этот пассажир действительно сел в машину около двух часов пополудни в районе Канда-Мисаки. Это был мужчина лет тридцати в белой рубашке. Черты лица его я хорошенько не запомнил. Добравшись до больницы Ариёси, он попросил заехать в центральные ворота и подождать минут десять, после чего вышел. Не прошло и десяти минут, как он появился из больничного корпуса с носилками на плечах. Длинные носилки едва поместились в машине. Пассажир погрузил их, сел сам и велел возвращаться назад, в район Канда. Я был уверен, что он имеет отношение к больнице. В Канда он попросил остановить машину и вышел. Я получил плату за проезд и, уезжая, кинул на него прощальный взгляд. Мужчина стоял, подставив лицо солнечным лучам и обеими руками обхватив поставленные одной стороной на землю носилки. Было очевидно, что он поджидает другую машину. Я в поисках пассажиров поехал к Гиндзе и больше уже не оборачивался.

Согласно этому свидетельству, мужчина собирался пересесть на другую машину в квартале Суругадай. Поиски продолжались во всех таксомоторных фирмах, но пассажиров с носилками больше никто не возил. Ни один водитель не откликнулся.

— Он не стал пересаживаться в другое такси, а сел в частную машину, — заключил руководитель следствия Ягути. — Если бы он приехал на частной машине в больницу, то существовала бы опасность, что, чего доброго, кто-нибудь запомнит номер. Так что он вначале поехал на такси, а в Канда вышел из него. Не было ли очевидцев среди тамошних жителей?

Однако опрос жителей, которым занялось несколько десятков сыщиков, закончился безрезультатно. Никто не видел не только частного автомобиля, но даже самого мужчину в белой рубашке с носилками. В этом районе очень интенсивное движение машин и много пешеходов. Поблизости торговый квартал. Все спешат. Ниточка тут совершенно оборвалась.

Расследование тайно продолжалось в другом направлении. Тайна заключалась в том, чтобы не сообщать газетчикам. Штаб расследования пытался в последнее время, как только мог, сбить журналистов со следа. Когда все этапы следствия шаг за шагом описываются в газете, преступник узнает о предпринимаемых операциях, и это часто приводит к неудаче. Бывают, конечно, и такие случаи, когда полиция, наоборот, использует прессу. Но если уж случаются осечки с прессой, то это приводит к серьёзным осложнениям — теперь ведь нельзя использовать такую удобную меру, как запрет на публикации, практиковавшуюся до войны.

Это тайное расследование началось с изучения револьверных пуль, выпущенных в Тамару Тосиити. Одна из них, прострелив ему живот, засела в половице. Другая, пройдя через матрас, остановилась под циновкой. Опрокинув Тамару навзничь, преступник выстрелил ему в рот. Анализ пуль показал, что стреляли из автоматического пистолета — кольта сорок пятого калибра американского производства. Полиция оживилась. Потому что такими пистолетами были вооружены почти все солдаты американских военных баз. Но преступник был не из их числа. Он явно был японцем. Так что первое, что пришло на ум, — не идёт ли речь о каком-то японском служащем, имеющем отношение к американским базам, скажем о переводчике. И действительно, в стране много опустившихся бродяг из числа бывших переводчиков. Но из этого варианта выжать ничего не удалось.

«Пистолет от американского солдата может попасть не только к тем японцам, которые имеют отношение к базам. Часто случается, что американцы дают пистолет своим подружкам или проституткам в благодарность за утехи, а те, в свою очередь, сплавляют их по дешёвке японцам — за пять или шесть тысяч иен» — эта версия, высказанная одним из сыщиков, возобладала.

Если говорить о проститутках, то они обретались в основном в районе Татикава, и найти что-то можно было именно здесь. Следствие направило свои усилия в эту сторону.

Эта работа с самого начала была трудной. Проститутки в районе Татикава, как только речь заходила об этом происшествии, прочно умолкали, опасаясь, как бы их не втянули в историю. Ведь у каждой из них и так рыльце было в пушку.

Открыть эту устричную раковину удалось одному энергичному, опытному сыщику. Он воспользовался тем обстоятельством, что между проститутками непрестанно происходят свары. В пылу ссоры женщины выбалтывали тайны соперниц. И в прошлом это часто позволяло полиции напасть на след.

Американский солдат отдаёт проститутке в качестве платы за удовольствие пистолет. Проститутка за пять тысяч иен уступает его своему сутенёру или местной шпане. Те, в свою очередь, сбывают его за семь или восемь тысяч иен маклеру, который занимается скупкой американских товаров. Маклер продаёт пистолет уже за десять тысяч иен. Такая вот система.

Распутать эту цепочку почти невозможно. И даже если с большим трудом удаётся поймать сутенёра или маклера, оказывается, что они не знают ни имени, ни места жительства покупателя, и всё заканчивается безрезультатно.

Но полиция не сдавалась. На другие вещественные доказательства рассчитывать не приходилось, и она настойчиво разрабатывала эту версию. Расследование велось тщательно и долго, причём в строжайшей тайне, чтобы не пронюхали газеты. Идущие параллельно поиски адвоката Сэнума и его похитителей заглохли, так как на след здесь напасть не удалось. Штаб испытывал подавленность и беспокойство… Во всяком случае, так казалось посещавшим его журналистам.

Старый сыщик Е. после успешного опроса населения возвращался в штаб. С тех пор как произошло убийство, прошло уже достаточно времени, но, несмотря на это, старик каждый день в любую погоду отправлялся в район Татикава опрашивать народ.

— Говорят, что проститутка по имени Марико получила в феврале этого года кольт сорок пятого калибра от солдата-негра, который постоянно ходит к ней. Я узнал это от подружки Марико, живущей с ней вместе. Они сейчас как раз повздорили, — доложил сыщик Е. руководителю следствия Ягути. — Я допросил Марико, и она сразу же созналась. Пистолет она передала своему сутенёру по имени Ясуко. Она сердита на него за то, что он изменил ей с другой женщиной. Стал я разыскивать этого парня, а он, оказывается, уже завязал с делами и подался неизвестно куда.

Рассказ этот зародил у руководителя следствия сомнение: может быть, Ясуко и есть убийца? Но это сомнение опроверг сыщик Е:

— Я подробно расспросил о приметах Ясуко. Это невысокого роста мужчина лет двадцати двух, он носит сильные очки от близорукости. Я порасспрашивал сутенёров, и оказалось, что Ясуко не особенно водил с ними знакомство. Никто не знает, куда он отправился. Удалось только выяснить, что в апреле он шибко повздорил с пьяным американским солдатом и сломал себе ногу. Наверняка сцепились в драке, не договорившись о таксе за проститутку. Так что вряд ли он завязал с делами, просто где-то отсиживается, вот только где — неизвестно. Я надеялся что-нибудь узнать от его новой подружки и пошёл к ней. А она, кстати сказать, тоже смылась из Татикава, — рассказал старый сыщик. — Порасспросив как следует, я выяснил, что эта женщина переехала поближе к американской базе в Йокосука.

— Ты её там обнаружил? — в нетерпении спросил руководитель следствия.

— Обнаружил. Я уж ног под собой не чуял. Спросил у неё, где Ясуко, и она ответила, что тот сломал ногу и сейчас госпитализирован. Его положили в больницу Ариёси, что в квартале Камэдзава токийского района Сумида.

— Как ты говоришь — больница Ариёси? Она именно так и сказала?

— Да. Я пометил в записной книжке, чтобы не забыть.

Больница Ариёси! Уж не та ли самая, откуда украли носилки?

К тому же третье отделение предназначено для хирургических пациентов!

— Ладно. — Руководитель следствия встал. На его лице отразилось волнение. — Поехали сразу же в больницу Ариёси. Надо встретиться с Ясуко.

Руководитель следствия решил сам допросить его. Он немедленно вызвал машину и, чтобы журналисты ничего не заподозрили, сделал вид, что направился в туалет, а тем временем вышел через чёрный ход. Там к нему сразу же присоединились три сыщика.

3

Руководитель следствия прибыл в больницу, вызвал главного врача и представился ему.

— Его зовут Ясуко. Как фамилия, не знаю, но он сломал ногу в Драке с американским солдатом.

— А-а, есть такой. Вот этот. — Главный врач перелистал книгу регистрации пациентов. — Косиба Ясуо. Перелом левой голени. Госпитализирован в апреле.

— Покажите его нам, пожалуйста, — попросил главного врача руководитель следствия. — Косиба Ясуо, двадцать два года, живёт в Токио, район Кокубундзи, — продиктовал он сыщикам.

И главный врач повёл неожиданных гостей по длинному коридору.

— Подождите-ка, — остановился руководитель следствия. — А откуда украли носилки?

Главный врач показал место. И действительно, там в закутке стояли трое носилок. Руководитель следствия сопоставил, где находится это место и где вход в палату.

— Ну что ж, пошли к Косиба Ясуо, — поторопил главный врач.

В узкой комнате стояли четыре кровати. На трёх из них лежали больные. Главврач показал, кто им нужен, а сам в смущении вышел. Воздух в палате бы спёртый и зловонный. Косиба Ясуо, полуприсев, читал книжку. Поблёскивая очками, он взглянул на необычных посетителей.

— Вы — Косиба-кун? — спросил руководитель следствия тихим голосом, чтобы не потревожить других больных, и показал свою визитную карточку.

Косиба Ясуо, он же Ясуко, посмотрел на неё и несколько переменился в лице.

— Можете не волноваться. Мы пришли сегодня не по вашему делу. Надо спросить об одном человеке, которого вы знаете, — успокаивающе сказал руководитель следствия.

Ясуко послушно кивнул, но насторожился.

— Ты ведь продал американский пистолет сорок пятого калибра?

Ясуко явно струсил.

— Нет, хотя это и незаконно, мы сегодня не будем ругать тебя за это. Скажи, кому ты его продал? — спокойно спросил руководитель

следствия.

— Вам, наверно, Марико сказала? — впервые открыл рот Ясуко. У него был совсем ещё юный голос.

— Ну да.

— Скотина безмозглая!

— Не сердись. Ну так что, скажешь ты нам?

— Хм-м. — Ясуко состроил озабоченную физиономию.

Он не колебался — открыться или нет, а просто, видимо, не знал, как сказать. Сообразив это, руководитель следствия достал из кармана фотографию — фоторобот убийцы из Синдзюку.

Ясуко стал её рассматривать, но взгляд его оставался спокойным.

— Ты не ему продал?

— Нет, лицо незнакомое, — равнодушно ответил Ясуко, но фотографию из рук не выпускал.

— Посмотри хорошенько.

— Господин, а что он сделал этим пистолетом? — спросил Ясуко.

Руководитель следствия уловил в его лице какое-то движение и, решив не таиться, спросил:

— Ты газеты не читал?

— Нет, не читал, с тех пор как попал в больницу.

— Вот оно что. Этот мужчина в Синдзюку убил человека из кольта сорок пятого калибра.

Ясуко какое-то время молчал. Затем повернулся в кровати, неловко волоча загипсованную ногу.

— А сколько ему лет?

— Та-ак. Говорят, около тридцати.

Ясуко снова молча посмотрел на фотографию. Тут руководитель следствия почувствовал, что Ясуко знает этого человека.

— Он производит другое впечатление, чем на фотографии. Я знаю мужчину, который немного походит на этого типа и лицом, и по возрасту. Есть что-то общее и в причёске, и в глазах.

Фоторобот был неудачный.

— В самом деле? Значит, ты ему продал пистолет? Говори, ведь у нас нет намерения тебя прижать за это.

Ясуко сглотнул слюну. Поняв его состояние, руководитель следствия присел на свободную кровать и скрестил руки.

— Проданный пистолет был сорок пятого калибра?

Ясуко молча кивнул.

— Хм. Ну а как фамилия покупателя?

— Его зовут Куроикэ.

Стоящий рядом сыщик насторожился и пометил фамилию в блокноте.

— Куроикэ. Вот как. А дальше?

— Куроикэ… Куроикэ… Как же его звали? Немножко подзабыл.

— Не вспомнить?

— Так это было десять лет назад. Забыл.

— Десять лет назад?

— Да. Мы тогда с учителем Куроикэ…

— Учителем Куроикэ? — удивился руководитель следствия.

— Он был учителем средней школы. А я в то время учился в первом классе, — ответил Ясуко.

Руководитель следствия поменял позу и, чтобы успокоиться, закурил сигарету.

— Вот оно что. Понятно. Значит, этот Куроикэ — твой старый учитель? — начал он. Ему, видимо, хотелось распутать всё по порядку.

— Да. Но он только год преподавал. А потом бросил школу и куда-то уехал.

В лице Ясуко чувствовалась насторожённость.

— А где эта школа?

— В моей деревне. Деревня Харуно в уезде Минамисаку провинции Нагано. Школа называется Харуно-тюгакко.

Сыщик записывал всё в блокнот.

— Это очень красивое место у восточного подножия Яцугатакэ, — сказал Ясуко с любовью, простодушно.

— Надо же! Значит, учитель Куроикэ преподавал у тебя в средней школе в течение года?

— Да.

— Учитель Куроикэ тоже родился в вашей деревне?

— Думаю, что да. Жил он в посёлке Ёкоо и ездил в школу на велосипеде. Ёкоо расположен в горах на расстоянии полутора ри от деревни. Я ведь тогда был ребёнком, так что хорошенько не помню, был ли у Куроикэ там дом.

— Вот оно что! И куда отправился учитель Куроикэ, бросив школу?

— Говорили, будто бы в Токио. Я, по малолетству, не запомнил. Он сильный преподаватель гимнастики. Тогда ему было года двадцать два. Совсем молодой, так что нам он представлялся скорее не учителем, а старшим братом. Мы ему дали прозвище «братец Куро».

Взгляд Ясуко снова подёрнулся пеленой воспоминаний.

— Вот как! И значит, через десять лет ты встретил братца Куро в Токио? — Руководитель следствия перешёл к существу дела.

— Да. Случайно столкнулся с ним на скачках в Футю. Он меня уже забыл, но я-то его помнил. Я к нему отношусь с симпатией и сразу окликнул: «Сэнсэй!» С этого всё и началось. Дело было в феврале. День выдался холодный. Мы остановились в толпе и поговорили.

— В тот раз был разговор о пистолете?

— Да. Учитель Куроикэ спросил меня, что я делаю. Скрывать не имело смысла, и я ответил, что спекулирую американскими товарами. Тут он немного подумал и спросил: «Ну а коли так, тебе, наверно, попадаются пистолеты?» Я удивился. Он криво усмехнулся и сказал, что ради собственной безопасности хотел бы иметь пистолет. Добавил, что работа у него опасная — просто не хочет говорить мне о ней. Деньги есть, и он готов заплатить подороже. Я подумал: ну и дела, даже братец Куро взялся за сомнительную работёнку! Как раз тогда я купил у Марико пистолет и подумал, кому бы его продать. Вот я и ответил Куроикэ, что помогу. На следующий день снова были скачки, и мы договорились встретиться там же.

— И ты продал ему пистолет?

— Да, на следующий день мы встретились, как договаривались, и я передал ему пистолет. Отдал дешевле, за семь тысяч иен, — всё-таки мой старый учитель. Братец Куро надбавил ещё тысячу. Деньги у него, видно, были. А чем он, собственно, занимался? — спросил Ясуко.

— Не особенно чистой работой, — коротко бросил руководитель следствия и продолжил расспросы. — Ты помнишь, когда передал ему пистолет?

— Это было воскресенье во второй декаде февраля. В тот день как раз состоялись скачки. Если навести справки, вам станет ясно.

Оказалось, это было пятнадцатого февраля. За два месяца до убийства в Синдзюку.

— С тех пор вы не встречались?

— Не встречались. Меня только навестил худой парень лет двадцати семи и сказал, что он от учителя Куроикэ. Я ведь сказал учителю, где живу. Этот парень передал мне просьбу Куроикэ — раздобыть ещё один пистолет. Но я не рассчитывал, что мне в руки попадёт ещё один пистолет, и отказал. «Слишком это опасно», — подумал я.

— Когда это было?

— Думаю, в марте.

— Как его звали?

— Он не назвался. У него какой-то неприятный взгляд. Вы знаете, он был так назойлив, что даже приходил сюда, в больницу. Наверно, зашёл вначале ко мне домой, а там сказали, что я здесь. Всё хотел купить пистолет и просил научить, как это сделать. Но я и на сей раз отказал.

— А когда это произошло?

— День точно не помню. Где-то ближе к концу апреля.

Услышав это, руководитель следствия чуть прикрыл глаза в раздумье. Вероятно, этот визит произошёл перед похищением носилок.

— Ты не помнишь номера проданного пистолета?

— Я даже не посмотрел его.

— Вот как? Ну что ж, спасибо.

Руководитель следствия встал. Увидев это, Ясуко снова забеспокоился:

— Господин! А что, учитель Куроикэ из купленного у меня пистолета убил человека?

— Видимо, так. Ты тоже наделал дел, — коротко бросил руководитель следствия и в сопровождении сыщиков вышел из комнаты.

Совещание штаба следствия открылось.

Руководитель следствия, сидя на председательском месте, сделал доклад о сложившейся ситуации, а затем стал высказывать свою точку зрения:

— Преступник, совершивший убийство в Синдзюку, — это, очевидно, Куроикэ. Под именем Ямамото он работал в баре «Красная луна». Куроикэ состоял в шайке, преступления которой расследовал адвокат Сэнума. И когда сотрудник адвоката — Тамару Тосиити — стал настойчиво преследовать Куроикэ, тот потерял голову и убил Тамару. Несомненно, сделал он это из оружия, купленного у Косиба Ясуо. Короче говоря, как установила экспертиза, из кольта сорок пятого калибра американского производства. Затем у Куроикэ или у кого-то из его помощников появилась необходимость раздобыть ещё один пистолет. Вот почему, как свидетельствует Косиба, к нему пришёл с этой просьбой худой парень. Но Косиба ответил отказом. Тем не менее, когда он сломал ногу и лёг в больницу, худой парень посетил его ещё раз и попросил научить, как достать пистолет. Косиба снова отказал. К сожалению, он не помнит, в какой день это произошло. Вероятно, за несколько дней до кражи носилок. Словом, именно тогда тот худой парень увидел, что в коридоре больницы стоят носилки.

Затем Куроикэ убил Тамару и бежал, а его сообщники поняли, что им надо похитить адвоката Сэнума и спрятать его подальше от правосудия. И они задумали свою рискованную операцию: вывезти адвоката со станции Токио под видом больного. На этот раз понадобились носилки. Если бы они отправились покупать новые, они обратили бы на себя внимание столь специфической покупкой. Тогда один из сообщников — худой парень, — очевидно, вспомнил про носилки, которые он видел в больничном коридоре во время посещения Косиба Он сказал, что их легко можно украсть. Сообщники согласились. Осуществить это оказалось ещё легче, чем он думал. Нет сомнений, что именно на этих носилках они протащили адвоката Сэнума через станцию Токио и погрузили в экспресс «Западное море».

Никто не возражал против этой версии руководителя следствия.

Начальник первого следственного отдела Сатомура присутствовал на этом совещании. Он с большим вниманием слушал доклад, а затем как-то подался вперёд и с красным от напряжения лицом сказал:

— Пистолет всё ещё в руках этого Куроикэ. И что он может с ним сделать, находясь в бегах, мы не можем даже представить! Надо срочно поймать его. Теперь, когда мы напали на след, я хочу бросить на это все силы.

Руководитель следствия Ягути склонил голову в знак согласия. В этот момент всем показалось, что впереди забрезжила надежда.

Через два дня от командированного в район Нагано следователя было получено донесение:

«В кадровом журнале средней школы Харуно под фамилией Куроикэ значится Куроикэ Кэнкити, родившийся в 14 году Тайсё[17], в посёлке Ёкоо близ деревни Харуно, уезда Минамисаку провинции Нагано. В 22 году Сёва[18] поступил на работу исполняющим обязанности учителя, в 23 году Сёва[19] уволен».

ТРУП В ЯПОНСКИХ АЛЬПАХ

1

Стоял конец августа.

Главный лесничий обходил угодья Иида, расположенные в казённом лесу Хиросэ, что в уезде Ниситикума провинции Нагано.

Дело было у западного подножия горы Сурикоги. Напротив, через ущелье, высилась гора Минами-Кисотакэ. Девственный лес покрывал весь район Центральных Японских Альп. Здесь росли вперемежку кипарис, орхидея, туопсис, зонтичная сосна, тсуга.

Лесничий совершал обход, чтобы посмотреть, какие разрушения причинила пронёсшаяся вчера вечером буря. Ураган, промчавшийся со скоростью двадцать метров в секунду и давший четыреста двадцать миллиметров осадков, ушёл на восток. В этих краях и так очень дождливо.

Неожиданно лесничий остановил свой взгляд на каком-то предмете, лежащем под кручей. Из-за деревьев виднелась обнажившаяся скальная порода. На белесоватой поверхности гранита было распростано что-то чёрное. После вчерашнего дождя с деревьев ещё капало, стояли лужи. И вдруг посреди всей этой картины обнаружилось что-то, с нею дисгармонирующее.

Лесничий начал спускаться с крутого склона. Лёгкий рюкзак болтался за плечами. Ноги разъезжались: трава была скользкая, и под нею ещё стояла вода. Он спускался осторожно, цепляясь за кусты и корни деревьев.

Спустившись метров на двадцать, он смог разглядеть предмет получше. На узкой и чуть наклонной поверхности камня, раскинув ноги, лежал человек. Он лежал не шелохнувшись, будто прижавшись к скале.

Удостоверившись в этом, лесничий снова поднялся на утёс. Он знал, что этот человек мёртв. Особого страха он не испытывал. Прогулки по глухим горам входили в круг его обязанностей, и происшествия, подобные этому, были здесь делом довольно привычным. Два-три раза в год ему случалось наталкиваться на самоубийцу.

Потребовалось много времени, чтобы спуститься с горы и выйти к человеческому жилью. Посёлок из двадцати домов прилепился, как мох, к краю теснины на высоте тысячи двухсот метров. Единственная Дорога пересекала деревню. Это бы старинный тракт Оодайра, связующий долину Кисо с долиной Ина. Примерно в километре отсюда возвышался пик Кисо высотой тысяча четыреста метров

Придя в посёлок, лесничий рассказал, что в казённом лесу лежит труп. Узнав об этом, местный полицейский приказал старосте отобрать молодых парней для транспортировки трупа. Тем временем сам полицейский остановил грузовик-лесовоз.

— Что случилось? — спросил водитель, голова которого была повязана хатимаки[20].

— Да вот, в горах нашли труп. Надо сообщить в полицию.

Сев в кабину, полицейский сунул в рот сигарету.

— Наверно, сбился с дороги во время вчерашнего тайфуна и свалился с обрыва. О тайфуне дня за три предупреждали в газетах. На кой чёрт было лезть в горы! — воскликнул водитель.

Выслушав его, полицейский невольно с ним согласился. Грузовик, петляя по извилистой дороге, шёл под уклон. По пути они сделали только одну остановку у чайного домика с видом на гору Кисо. Путь до городка Мидоно занял у них полтора часа.

Когда полицейский участок в Мидоно проинформировал вышестоящее отделение полиции Кисо-Фукусима, было два часа пополудни. Потребовалось ещё много времени, пока группа судебно-медицинской экспертизы прибыла на место происшествия: всё-таки расположено оно было далеко и в труднодоступном месте! Полицейская машина двинулась по шоссе Кисо на юг, затем от Цумаго стала ползти в гору по тракту Оодайра. Когда они наконец прибыли в посёлок, расположенный у перевала Кисо, был уже пятый час. Сумерки в горах наступают рано. Вокруг начало темнеть.

В посёлке их поджидала группа из четырёх молодых парней и лесничего. К ним присоединились следователь, два полицейских и судебный врач. Обнаруживший труп лесничий повёл всех за собой. Ничего похожего на дорогу здесь не было. После вчерашнего дождя стало так сыро, что все промокли по пояс.

Чтобы дойти от шоссе Оодайра до того места, где был обнаружен труп, потребовалось около часа. Это было в глухом лесу. Пожилой следователь стал уже задыхаться.

— Вот здесь, — показал лесничий.

Труп лежал всё в той же позе. Один из полицейских стал рисовать схему места происшествия. Другой полицейский и молодые ребята спустились с крутого склона.

Труп принадлежал ещё не очень старому мужчине. Зеленоватая рубашка промокла так, что прилипла к телу.

— Всё-таки он сорвался с обрыва, — сказал спустившийся следом судебный врач, показывая на затылок трупа. Кожа там была разорвана.

— Но крови нет, сэнсэй, — сказал полицейский.

— Наверно, смыло дождём, — ответил судебный врач, осматривая труп. — Он уже окоченел.

Врач предположил, что смерть наступила в результате падения с обрыва примерно тридцать часов назад. Высота кручи была около тридцати метров. За спиной покойника висел сплющенный рюкзак. В нём ничего не оказалось. Открыли походный котелок — он тоже бы пуст.

Труп завернули в приготовленный для этого прорезиненный макинтош, обвязали верёвкой и подняли наверх. Там погрузили на сплетённые из бамбука носилки, которые взяли на плечи четверо парней и потащили с горы. Уже совсем стемнело, пришлось пользоваться фонариками. Вокруг с деревьев раздавались крики обезьян. В этих местах мог повстречаться даже медведь. Кто-то из ребят громким голосом затянул песню.

Труп доставили в полицейское отделение Фукусима поздним вечером. В ярком электрическом свете судебный врач снова осмотрел его и установил, что рана на затылке, полученная в результате падения на камни, была смертельной. Её размеры составляли два сантиметра в длину и пять миллиметров в глубину. Когда труп раздели, оказалось, что ссадины имеются также на руках, на спине и на ногах. Живот был как-то странно вжат. Тщательно осмотрели рубашку, брюки, обувь на погибшем были не альпинистские ботинки, а парусиновые туфли. На дне рюкзака жёлтого цвета, старого и запачканного, оказалась только грязь. В конце концов, так и осталось невыясненным, кто же погиб.

— Смотрите, — тихо вскрикнул начальник полиции, присутствовавший на осмотре трупа — Он ведь похож на разыскиваемого!

— На кого? — переспросил пожилой следователь.

— На пропавшего без вести человека, которого разыскивает полицейское управление в Токио. Какого-то адвоката.

Следователь попросил принести фотографию.

— Действительно, похож, — сказал он. — Возможно, это он. Во всяком случае, надо дать знать в Токио.

Следователь связался с полицейским управлением в Токио.

В штабе следствия получили его сообщение в восемь часов вечера и сразу дали знать семье адвоката Сэнума. Младший брат адвоката согласился приехать на опознание трупа. Время было уже позднее, так что решили отправиться назавтра утренним поездом.

— Странно, как он оказался на перевале Кисо и почему погиб, сорвавшись с обрыва. Может, пострадавший — кто-то другой? — пробормотал в задумчивости руководитель следствия.

Но если всё окажется действительно так и погибший именно тот адвокат, это может послужить ключом к раскрытию всего дела. Вот почему руководитель следствия решил отправить на место своего заместителя Идэ. С ним поехал ещё один сыщик.

Вместе с братом покойного адвоката они отправились на следующее утро восьмичасовым экспрессом со станции Синдзюку. В половине второго экспресс прибыл на станцию Сиодзири, а около трёх часов — на станцию Кисо-Фукусима. Там их и встречал представитель местного отделения полиции.

Труп уже перевезли в муниципальную больницу. Через город Фукусима протекает река Кисо, и больница расположена рядом с мостом через неё.

Полицейские и брат покойного адвоката зашли в палату, где лежал труп. Взглянув на лицо, младший брат, побледнев, вскрикнул:

— Это он!

Следователь Идэ уточнил на всякий случай:

— Ошибки быть не может?

Брат адвоката подтвердил сказанное и добавил, что Сэнума за это время сильно исхудал.

Токийский следователь выслушал от пожилого местного коллеги подробный отчёт о месте происшествия. Ему показали нарисованную сыщиком схему и крупномасштабную карту местности.

Следователь из Фукусима полагал, что потерпевший, застигнутый бурей, не мог спуститься с гор и был вынужден блуждать по ним, пока, оступившись, не свалился с обрыва.

У Идэ возникло сомнение: как адвокат, похищенный и увезённый из Токио экспрессом «Западное море», оказался через много дней после этого в Центральных Японских Альпах и зачем ему надо было в одиночестве скитаться по горам?

— Принадлежат ли господину Сэнума эти рубашка и брюки, а также обувь, рюкзак и котелок? — спросил Идэ брата покойного.

— Нет, не принадлежат. У него не было таких вещей. Я их не помню, — ответил брат.

Но эти предметы не были новыми. Не похоже, что адвокат купил их по пути. Это были старые вещи, которые, видимо, не раз надевали и использовали другие люди. Словом, всё, что было при адвокате в момент смерти, он одолжил или купил у других.

У Идэ возникла догадка, что похитители отвели адвоката в горы и сбросили его с обрыва. Это было вполне возможно.

— Будьте добры, сделайте вскрытие и определите причину смерти, — попросил следователь.

«Эх, если бы это было в Токио! — подумал он — Найдётся ли в этой глухомани врач, сведущий в вопросах судебной медицины, подобный тем специалистам, которые работают в клинике полицейского управления в Токио?» Идэ начал испытывать вполне понятные опасения.

Главный врач, видный мужчина с седоватой шевелюрой, уверенной рукой начал вскрытие, не прекращая по ходу дела диктовать его результаты. Через некоторое время он сказал стоявшему рядом Идэ:

— Похоже, у него в желудке давно пусто.

Он вытащил печень, желудок, сердце, лёгкие и стал характеризовать их состояние.

— Сэнсэй! Хорошенько исследуйте мозг, — сказал Идэ, и хирург в марлевой повязке согласно кивнул.

После внимательного осмотра он сделал заключение:

— Подкожного кровотечения не было. Следов удара не обнаружено.

— Сэнсэй, что это значит? — спросил Идэ.

— Если человек ударяется затылком, обычно возникает подкожное кровотечение. В этом случае оно не обнаружено. Кроме того, поскольку мозг — это мягкая ткань, то при ударе следы его проявляются на противоположной стороне. Здесь этого тоже нет.

— А эти особенности проявляются при сотрясении мозга?

— Да.

— Что же означает их отсутствие?

— Ну, сотрясение мозга бывает и без этих признаков. Обычно сотрясение мозга при вскрытии определить не удаётся. Но вот что означает отсутствие подкожного кровоизлияния?.. При сильном ударе оно должно быть обязательно… Послушай, а какова температура тела? — спросил он ассистента.

Ассистент ответил, и врач слегка кивнул:

— Это симптом смерти от переохлаждения.

— Смерть от переохлаждения? — поразился следователь.

— Температура тела очень низкая. Видите ли, цвет крови различен в левой и правой части организма. В левой он красный, а в правой — черноватый. Это похоже на симптом смерти от переохлаждения.

Следователь вспомнил, что накануне того дня, когда труп был обнаружен, разразился тайфун. Всю ночь на высоте полутора тысяч метров хлестал дождь. Что ж, всё это похоже на правду. Надо будет проверить на метеорологической станции, до какой отметки понизилась тогда температура в окрестностях места происшествия.

— Значит, он умер от переохлаждения? Это не сотрясение мозга? — спросил следователь.

— Утверждать, что это смерть от переохлаждения, пока нельзя. Но похоже на то, — сказал врач, разрезая желудок. — Совершенно пустой желудок. Значит, он был в крайней степени утомления.

Теперь врач взялся за кишечник. В нём тоже ничего не было. Раскрыв нижний раздел толстого кишечника, врач снова удивился, взял пинцет и вытащил оттуда что-то похожее на маленькое чёрное зёрнышко. Их там оказалось бессчётное количество.

— Что это такое? — поинтересовался следователь.

То, что поменьше, — это дикая земляника, а побольше — зёрна акебии, — ответил врач. Немного подумав, он пришёл к выводу: — Идэ-сан, я думаю, этот человек умер от голода. Следователь от удивления вытаращил глаза.

2

Смерть от голода… Этот вариант был для следователя Идэ полной неожиданностью. Он думал, что Сэнума разбился насмерть, упав с обрыва. Ведь у него действительно на затылке рана глубиной пять миллиметров и длиной два сантиметра.

— Голодная смерть. Сэнсэй, не могли бы вы подробнее объяснить, что это значит? — попросил Идэ врача.

«Ведь обстоятельства смерти от ушиба и смерти от голода бывают совершенно разные. А может быть, дело просто в недостатке компетенции у этого провинциального доктора?» — подумал Идэ.

— Во-первых, в желудке ничего нет. И кишечник тоже пуст. В нижней части кишечника тоже лишь какие-то жалкие остатки пищи. Уже одно это указывает на голодную смерть. А вот и доказательства. — И врач показал помещённые в пробирку дикую землянику и зёрна акебии. — Эти зёрнышки так и не были переварены. Понятно, что человек проглотил их на крайней стадии голода. Возможно, он пытался есть и корни деревьев, и лягушек.

— А сколько может прожить человек без пищи?

— Одни люди — больше двадцати дней, а другие умирают после двух-трёх дней голодовки. Всё зависит от обстоятельств.

— Расскажите, почему умирают так скоро? — спросил следователь.

Вопрос прозвучал как-то наивно, и врач улыбнулся одними глазами.

— Скоро умирают в тех случаях, когда человек получает психическую травму. Скажем, от страха, или от беспокойства, или от растерянности.

— В самом деле! — Следователь представил себе, как адвокат Сэнума в одиночестве блуждал по горам.

— Затем, если, скажем, стоит холодная погода, то смерть от голода наступает быстрее. Так что в нашем случае человек, я полагаю, умер очень быстро. Вот почему я сначала подумал, что он скончался от переохлаждения. Температура тела была слишком низкой. Для него пребывание в бурю высоко в горах в течение целой ночи именно так и должно было закончиться.

В это время подошёл сыщик, который связывался с метеорологической станцией, и сообщил, что в ту ночь, когда пронёсся тайфун, температура воздуха в окрестностях Кисо на высоте свыше тысячи метров была около семи градусов.

— Вот оно что! Когда температура опускается так низко, да к тому же идёт проливной дождь… вот всё так и обернулось, — сказал врач, услышав об этом.

Нельзя было поверить, что у Сэнума ничего с собой не было. Он, конечно, нёс консервы, но всё подчистую съел, а пустые банки выкинул. Выходит, он всё-таки умер от голода.

— Сэнсэй! А с момента смерти прошло около тридцати часов? Так ведь сказал врач, осматривавший труп на месте происшествия.

— Да. Часов тридцать, если считать от времени вчерашнего осмотра трупа, — подтвердил главный врач.

Следователь задумался. Если это правда, то адвокат Сэнума умер в день тайфуна, в промежутке от одиннадцати часов утра до полудня. И если он голодал три или четыре дня, то можно предположить, что Сэнума пять или шесть дней скитался по горам.

— Зачем? Зачем он в одиночестве блуждал по столь глухим местам?.. — Следователь Идэ не мог этого понять.

Тем временем врач, продолжавший исследование, пробормотал:

— Интересно!

Чуткий слух следователя сразу уловил этот шёпот.

— Что такое, сэнсэй?

— Да вот, мочевой пузырь, — показал врач. — Очень мало мочи. Когда человек голодает, он должен много пить. Но, несмотря на это, мочи здесь совсем мало. Да и другие внутренние органы почему-то обезвожены.

— Малое количество мочи имеет отношение к причине смерти? — спросил следователь.

— Нет, прямого отношения к причине смерти это не имеет. Но если мало пить, то смерть от голода наступит скорее.

Почему же адвокат Сэнума почти не пил воды? Ведь в ту ночь выпало четыреста миллиметров осадков и воды было предостаточно.

Тут наконец открыл рот следователь из Фукусима, который до того лишь молча слушал диалог.

— Нет, здесь что-то не так. Он, конечно, хотел пить. Но там, где он находился, одни голые скалы и вся вода стекает вниз. Ей негде собраться. Как раз под тем местом, где его обнаружили, расположено болото. Это только моё предположение, но мне кажется, что Сэнума-сан сорвался с обрыва именно потому, что пытался спуститься к этому болоту. Когда у человека пересохло в горле, ему ведь так хочется напиться вволю! Но, что ни говори, он был утомлён и измучен голодом, поэтому оступился и упал со скалы.

«Закономерное предположение, — подумал следователь Идэ, выслушав эту версию. — Упав, он, видимо, получил сотрясение мозга и не смог больше двинуться с места. И холодный ветер ускорил наступление смерти от голода». Но в целом Идэ сейчас занимали более важные вещи, и он не стал сосредоточиваться на этой мысли.

Куда больше он был поглощён размышлениями о том, зачем надо было адвокату Сэнума забираться в горы.

— А что, Сэнума-сан занимался альпинизмом и часто гулял по горам?

— Нет, к этому занятию он был совершенно равнодушен, — ответил младший брат адвоката.

— Может, в этом районе у него что-то было? Скажем, жил какой-нибудь знакомый или ему просто приходилось бывать здесь раньше?

— Нет, ничего такого не было, — всё так же отрицал брат.

«Странно, — подумал следователь. — Не склонный к альпинизму адвокат Сэнума пять или шесть дней гуляет по горам, с которыми его ничто не связывает. Зачем?»

Следователь Идэ бы ещё молод и любил литературу. Размышляя о загадочной смерти Сэнума, он невольно вспомнил предисловие Хемингуэя к «Снегам Калиманджаро»:

«Калиманджаро — покрытый вечными снегами горный массив высотой в 19710 футов, как говорят, высшая точка Африки. Почти у самой вершины западного пика лежит мёрзлый труп леопарда. Что понадобилось леопарду на такой высоте, никто объяснить не может».

…Почему Сэнума совершил этот необъяснимый поступок — забрался в горы и умер там голодной смертью?

Но даже Идэ понимал, что адвокат Сэнума — это не одинокий леопард.

Адвоката похитили из Токио. Значит, и в Центральные Японские Альпы он попал не по своей воле. Надо думать, его насильно привезли сюда.

Идэ получил подробные результаты вскрытия. Их следует отправить в штаб. Кроме того, с помощью фукусимской полиции надо опросить людей в окрестностях места происшествия.

Но какие это окрестности? Это всего лишь несколько домов, разбросанных в горах вдоль тракта Оодайра. Они расположены на достаточном удалении от места происшествия.

Однако опрос населения дал неожиданный результат.

В полицию явилась кондукторша автобуса, курсирующего между городками Мидоно и Иида.

То, о чём она рассказала, произошло за пять дней до ненастья. В одиннадцать часов утра на станцию Мидоно пришёл поезд из Нагоя, и автобус отправился вторым рейсом на Иида. Девушка заметила среди пассажиров человека, похожего на Сэнума. Когда её спросили, почему она так решила, девушка ответила, что запомнила, поскольку он был одет в зеленоватую рубашку.

— Это он? — спросил следователь Идэ, показывая фотографию Сэнума.

Но кондукторша ответила, что лица хорошенько не запомнила.

— Он был не один, — сказала кондукторша. — С ним были ещё человек пять.

— А, значит, он ехал с приятелями! Ну и какого они были возраста?

— Молодые люди. В общем, лет до тридцати. Но лиц их я не запомнила.

— Как они себя вели в автобусе?

— Все болтали. В основном про горы, а что именно — я не помню.

— А человек в зелёной рубашке тоже принимал участие в разговоре?

— Нет. Он бы единственный, кто совсем не разговаривал. И сидел как-то отдельно от всех.

— Вот как? И где же они вышли?

— Возле туннеля под перевалом Кисо. Их было пятеро или шестеро. И человек в зеленоватой рубашке тоже был с ними.

— А затем?

— Они пошли в горы, образовав цепочку. Там ведь тропинка узкая.

— А где шёл человек в зеленоватой рубашке? Впереди или сзади?

— Так, так… Он шёл в середине.

Следователь задумался. Раз в середине, значит, его окружали спереди и сзади. Коли так, понятно, что его насильно затащили в горы те, кто совершил похищение.

Нашли водителя грузовика-лесовоза, который проезжал навстречу в тот момент, когда все они выходили из автобуса. Водитель грузовика подтвердил показания кондукторши.

Следователь задумался. Почему адвокат, которого тащила эта шайка, ни разу — ни в поезде, ни в автобусе — не завопил о помощи? Крикни он — и все бы поняли. Значит, он не мог даже крикнуть.

Но зачем им надо было вытаскивать Сэнума в такое место? Это было непонятно. Для того чтобы он умер от голода, шайка должна была бросить его там.

Кроме того, неужели эти горы — такое глухое и безлюдное место, где можно умереть от голода? Следователь Идэ засомневался в этом, но один сыщик из местных, хорошо знакомый с географией, ответил:

— Там в горах почти нет ничего похожего на дороги. К тому же там бывают густые туманы и очень изменчивая погода. Думаешь, что будет ясно, и вдруг сразу набегают тучи. Так что даже люди, привыкшие к горам, здесь чувствуют себя неуверенно, ну а тем более человек, не имеющий опыта лазания по горам. Потеряв ориентацию, он мог только всё дальше и дальше уходить от человеческого жилья, да ещё в таком густом девственном лесу!

3

Когда следователь Идэ вернулся в Токио, в штабе сразу созвали совещание, как будто только и ждали его появления.

Идэ подробно всё доложил. Начальник первого следственного отдела Сатомура и руководитель следствия Ягути слушали его с большим вниманием и делали записи по ходу рассказа.

Особое их внимание привлекло вскрытие.

— Смерть от голода за четыре-пять дней? — подняв голову, спросил руководитель следствия.

Всё-таки было сомнительно, что это смерть от голода.

Тут Идэ, ссылаясь на производившего вскрытие главного врача фукусимской больницы, сказал, какие обстоятельства могут привести к ускорению смерти от голода. Тогда руководитель следствия молча вскочил со своего места, явно намереваясь позвонить профессору Код-зима, специалисту по судебной медицине, к помощи которого всегда прибегали в сомнительных случаях. Но этот звонок потребовал бы много времени, и руководитель следствия снова с задумчивым видом вернулся на своё место.

— Итак, подведём итоги: что же мы всё-таки знаем об адвокате Сэнума? — заявил руководитель следствия. — Итак, во-первых, Сэнума сел на станции Токио в поезд и поехал по железнодорожной линии Токайдо, очевидно, в сторону Нагоя.

Во-вторых, Сэнума сел в автобус на станции Мидоно (это железнодорожная линия Тюосэн). Тут он появился впервые после своего исчезновения из Токио, и к этому моменту шайка уже довольно долго держала Сэнума под арестом. Но вот где?

В-третьих, первый поезд шёл в сторону Нагоя. Теперь же Сэнума сел в автобус, сойдя на станции Мидоно. Значит, его держали под арестом где-то в районе от Нагоя до Мидоно вдоль железнодорожной линии Тюосэн.

В-четвёртых, зачем шайка притащила Сэнума в горы? Была ли у них с самого начала цель умертвить его голодом?

В-пятых, когда Сэнума оставили в горах одного? Короче, если их целью было умертвить его голодом, то он, безусловно, потерял ориентацию и несколько дней скитался один. Но если это так, то члены шайки должны были оставаться там же, чтобы удостовериться в его гибели. Ведь если бы Сэнума удалось вырваться, это обернулось бы для них провалом.

В-шестых, почему они избрали такой способ убийства? Если уж им надо было расправиться с Сэнума, существуют ведь более простые, обычные способы убийства. Зачем понадобился именно такой?

Совещание принялось за обсуждение поставленных проблем. Стали высказываться различные точки зрения.

Руководитель следствия, дымя сигаретой, внимательно выслушивал всех, но всё-таки не мог примириться с тем, что это смерть от голода. Было тут что-то нелогичное…

И всё-таки оставалось фактом, что Сэнума пошёл в горы и умер. С этим ничего не поделаешь.

Тут до руководителя следствия долетели странные слова, сказанные одним из сыщиков:

— На основании вскрытия установлено, что мочи обнаружено мало и во всех органах отмечен недостаток воды.

Почему же Сэнума не пил воды до тех пор, пока не оказался в таком состоянии?

Два дня подряд токийские газеты публиковали большие статьи под заголовком: «УБИЙСТВО В СИНДЗЮКУ».

В первой из них говорилось о том, что полиция обнаружила, откуда взялись носилки и пистолет, а также установила подлинное имя преступника.

На следующий день была опубликована статья, рассказывающая о смерти адвоката Сэнума.

Хакидзаки Тацуо прочитал эти две статьи у себя в пансионе. Прошло уже три месяца с тех пор, как он вернулся из своей поездки на станцию Мидзунами в префектуре Гифу. Всё это время он не сидел сложа руки, но реальных результатов не достиг.

Неделю назад Тацуо позвонил в редакцию и попросил к телефону Тамура, чтобы спросить его, не удалось ли что-нибудь выяснить.

— Тамура-сан в командировке, — сообщила телефонистка.

— В командировке? Где?

— На Кюсю, — последовал ответ.

— А где на Кюсю?

— Не знаю, — сухо ответила телефонистка. Возможно, это профессиональная тайна.

— Пусть позвонит мне по возвращении, — попросил Тацуо.

Но пока что звонка не было. Тамура, видимо, ещё не вернулся.

Теперь у Тацуо не было другой информации, кроме газетных статей. Если бы Тамура не уезжал, можно было бы узнать у него самые свежие новости.

«Всё-таки дилетант есть дилетант», — ещё раз почувствовал Тацуо, перечитывая газеты. Вот полиция — та работает. Пока он слоняется вокруг да около, полиция трудится на совесть. А все его усилия оказались тщетными. Как ни пытались Тацуо с Тамура, они не смогли добиться такого результата. Перед лицом организованных профессионалов дилетанты бессильны. Тацуо болезненно ощущал ограниченность своих сил и способностей. Где-то в душе вызревало какое-то беспричинное озлобление.

КУРОИКЭ КЭНКИТИ. КУРОИКЭ КЭНКИТИ… Это имя, набранное крупным шрифтом, неотступно преследовало Тацуо.

Этот человек довёл начальника отдела Сэкино до самоубийства Из-за него сместили управляющего фирмой. Связана с ним и странная смерть адвоката Сэнума… Тацуо испытывал гнев оттого, что этот тип до сих пор ходит где-то по земле и дышит тем же воздухом…

Тацуо ещё раз перечитал, где родился Куроикэ: «Провинция Нагано, уезд Минамисаку, деревня Харуно, посёлок Ёкоо…» Но это ни о чём ему не говорило. И вдруг Тацуо чуть не вскрикнул от неожиданности. В голову ему пришла одна догадка.

Тацуо быстро достал из кармана записную книжку, раскрыл её и принялся лихорадочно перелистывать.

«Ёсино Садако… префектура Яманаси, уезд Китакома, деревня Баба, квартал Синдзё». На имя этой женщины были получены деньги по аккредитиву на почте в Мидзунами.

Тацуо показалось, что эти две местности — уезд Минамисаку в провинции Нагано и уезд Китакома в провинции Яманаси — расположены неподалёку друг от друга. Чтобы удостовериться в этом, он сразу же бросился в ближайший книжный магазин и купил карты префектур Нагано и Яманаси. Уезд Минамисаку располагался в южной части префектуры Нагано, граничащей с префектурой Яманаси, у восточного склона хребта Яцугатакэ. Но вот на карте префектуры Яманаси название деревни Баба в уезде Китакома не значилось. Вероятно, как название деревни, так и само имя Ёсино Садако были вымышленные. Тем не менее уезд Китакома располагался в северной части провинции и непосредственно соседствовал с уездом Минамисаку провинции Нагано.

Случайно ли это?

Расстелив перед собой обе карты, Тацуо закурил и погрузился в размышления.

Затаившийся где-то в городке Мидзунами Куроикэ Кэнкити послал Уэдзаки Эцуко на почту получить деньги. Значит, имя и адрес получателя придумал, видимо, сам Куроикэ. Что объединяло этих людей? Почему всё происходило именно так? Это неясно, и всё-таки можно строить предположения.

Во многих случаях человек, даже если он даёт вымышленный адрес, называет какое-нибудь место, название которого хранит память. Попробуем разобраться в психологии Куроикэ Кэнкити. Где ему приходилось жить? На родине да в Токио. Сознавая, что за ним организована погоня, Куроикэ явно колебался, не зная, какую из двух местностей предпочтительнее назвать. Его инстинктивно тревожили опасения — ведь и те и другие места были связаны с его прошлым. Им овладел страх: как ни обширны и префектура Нагано, и Токио, не позволит ли это обнаружить его?

И тогда ему пришло в голову подставить вместо префектуры Нагано префектуру Яманаси. У него возникла идея: если назвать другую провинцию, это будет безопаснее. Что касается префектуры Яманаси, то лучше всего в памяти удержался соседний уезд Китакома. Он не задумываясь указал название этой префектуры и присоединил к нему вымышленное название деревни.

Другого варианта в голову Тацуо не приходило. Место рождения Куроикэ — деревня Харуно в префектуре Нагано — вызвало у Тацуо огромный интерес. Конечно, там сейчас и духом Куроикэ не пахнет. И всё же он прожил в тех местах до двадцати трёх лет и даже замещал преподавателя в школе. Это его родина, с которой неразрывно связана вся прежняя жизнь.

— Ладно, поеду посмотрю, — решил Тацуо.

В газете сказано, что скоро преступника Куроикэ Кэнкити поймают. Возможно, полиция обгонит Тацуо. Но если поймает преступника он, Тацуо, это будет здорово. Своими руками он схватит Куроикэ Кэнкити. Ещё посмотрим, кто выйдет победителем из этого соревнования с полицией! Ведь Тацуо не газетный журналист вроде Тамура. Если Куроикэ попадёт всё-таки прежде в руки полиции, Тацуо не будет разочарован.

Тацуо посмотрел расписание поездов. Как раз в двенадцать двадцать пять со станции Синдзюку отправлялся экспресс. Тацуо собрался и побежал на вокзал. На всякий случай он позвонил Тамура в редакцию.

— Тамура-сан всё ещё не вернулся из командировки, — ответила телефонистка.

«Очень уж долгая командировка», — подумал Тацуо.

4

Проехав через Кофу, поезд в четыре девятнадцать прибыл в Кобутидзава. Чтобы попасть в деревню Харуно в префектуре Нагано, здесь следовало пересесть на поезд линии Коумисэн, следующий до Коморо. Расписание поездов на этой ветке было составлено неудобно, и, зная, что ему придётся ждать около четырёх часов, Тацуо доехал до Фудзими и отправился погулять.

Прогуливаясь по берёзовой роще, Тацуо увидел на склоне противоположного холма красивые ряды красных и зелёных крыш. Это виднелись белоснежные здания санатория Такахара. В окнах сверкали отражённые солнечные лучи. Разглядывая этот пейзаж, Тацуо вдруг вспомнил мрачную лечебницу для душевнобольных, расположенную на холме в окрестностях городка Мидзунами.

Вернувшись в Кобутидзава, Тацуо сел в поезд и добрался до нужной ему станции Уми-но Кути только около десяти часов вечера. Наступившая темнота скрадывала очертания окрестных гор. Перед станцией сверкал огнями только один дом, в котором на первом этаже располагался ресторан, а на втором — гостиница.

Старуха проводила Тацуо в маленькую темноватую комнатку и принесла остывший чай.

— Тётушка, извините, что так поздно приехал. А далеко отсюда до деревни Харуно? — спросил Тацуо.

— До Харуно два ри будет. А какое место Харуно?

— Называется Ёкоо.

— Эх, так вы в Ёкоо едете? Ну, до Ёкоо всего полтора ри.

— Знаете вы там человека по фамилии Куроикэ? Он ещё преподавал в школе Харуно-тюгакко. Это было лет восемь-девять назад, — спросил Тацуо.

Но старуха отрицательно помотала головой в ответ.

На следующее утро Тацуо встал рано. Вчера вечером, когда он приехал, было темно и разглядеть окрестности не удалось. Но теперь он вышел и осмотрелся. В свежем прозрачном воздухе виднелся хребет Яцугатакэ, опоясывающий окрестные луга.

Позавтракав, Тацуо пошёл на автобусную остановку. Он снова подумал о том, как хорошо, что в любом горном захолустье есть автобусы.

Автобус довёз его минут за сорок.

В тёмном помещении маленького административного здания трудились пять или шесть чиновников. Они сидели как тени за своими столами. Тацуо подошёл к окошку с надписью: «Запись актов гражданского состояния» и обратился к пожилому чиновнику:

— Нельзя ли посмотреть журнал записи актов гражданского состояния?

— Кто вас интересует?

— Куроикэ Кэнкити из посёлка Ёкоо.

Тацуо заплатил пошлину в сорок иен, и старый чиновник, взяв из шкафа толстую регистрационную книгу, принялся перелистывать её пухлыми пальцами.

— Вот, нашёл, — показал он запись.

Тацуо посмотрел. «Куроикэ Кэнкити… Родился 2 июля 14 года Тайсё[21]». Отец и мать умерли. Старший брат тоже умер. Сбоку была сделана ещё одна запись, привлёкшая внимание Тацуо. Она касалась матери Кэнкити, которую звали Ясуко. Ясуко была старшей дочерью Умэмура Торамацу и жила в том же посёлке Ёкоо.

— Покажите, пожалуйста, записи, касающиеся семьи этого Умэмура Торамацу, — попросил Тацуо.

Старый чиновник снова поднялся и достал из шкафа другую регистрационную книгу.

— Вот здесь.

У Умэмура Торамацу было двое детей. Старшая дочь — Ясуко и младший — сын. Он умер, но у него остался сын. Тацуо переписал имена в записную книжку. Сына звали Отодзи, он родился семнадцатого апреля третьего года Тайсё[22].

Пройдя полтора ри, Тацуо добрался до посёлка Ёкоо. Лето стояло очень сухое.

В посёлке оказалось около тридцати домов, и расположен он был в ложбине. Все усадьбы выглядели небогато.

Магазина тут, конечно, не было. Тацуо оказался в затруднении: к кому же обратиться с расспросами, но, к счастью, заметил сидящего у дороги старика лет семидесяти с трубкой.

— Вы знаете, где тут дом Куроикэ Кэнкити? — спросил Тацуо, и старик поднял на него взгляд.

— Дом Куроикэ не сохранился. Тут недавно приходил полицейский вместе с господином из полицейского управления в Токио, спрашивали всякое про Куроикэ. Вы тоже из полиции?

— Нет.

— Видно, Куроикэ натворил что-то ужасное. Он ведь уехал в Токио.

— А где дом Умэмура-сан? — переменил тему Тацуо.

— Которого из Умэмура?

— Умэмура Отодзи.

Старик впился глазами в Тацуо.

— Дом Ото тоже не сохранился. Ото было лет шестнадцать-семнадцать, когда он уехал в Токио, и с тех пор про него не слышно, жив ли, умер. Мальчик он был чудесный, а что сейчас с ним стало — но знает.

Пока они так разговаривали, мимо проехал на повозке мужчина. Старик приветствовал его:

— Доброе утро.

— А-а, доброе утро.

В повозке лежали три бочонка для сётю[23], завёрнутые в рогожу. Были они не из дерева, а глиняные, потому и рогожа — для сохранности.

— Что это такое? — спросил Тацуо.

— Серная кислота. У нас на краю деревни — маленькая кожевенная фабрика, там её используют.

Тацуо проводил взглядом повозку, которая двигалась всё дальше и дальше по дороге сред лугов. Воздух был прохладен. Ослепительно сверкало солнце над морем травы.

Бескрайний простор…

Летние луга,

Одинокий круг солнца над ними, —

экспромтом сложил Тацуо. В этом солнечном круге ему вдруг почудилась фигура Уэдзаки Эцуко.

ПОВЕШЕННЫЙ НА ОЗЁРНОМ БЕРЕГУ

1

В уезде Китаадзуми провинции Нагано есть маленькое озеро, называется оно Аоки. Это одно из трёх так называемых озёр Нисина. Окружность его — полтора ри, высота над уровнем моря — восемьсот метров. Вода в нём пресная, но поймать можно лишь корюшку или язя, да и то изредка. С востока и с запада озеро обступают горы. С запада на высоту до трёх тысяч метров возвышаются пики Сироумадакэ, Яригатакэ и Касимаяригатакэ. Эта гряда протянулась с севера на юг.

В то утро молодые люди из посёлка Куросава поднялись на гору высотою около полтора тысяч метров, расположенную между пиком Касимаяригатакэ и озером Аоки, чтобы нарубить там дров, и обнаружили истлевший труп мужчины. Что это мужчина, они поняли по рубашке и брюкам.

Ребята сообщили в полицию, и сотрудники отделения из Оомати приехали осмотреть труп.

Он уже наполовину истлел, плоть оставалась лишь кое-где клочками. Тело было распростёрто на траве, на шее накинута верёвка, уже почерневшая от времени. Обрывок этой же почерневшей верёвки болтался на ветке дерева прямо над трупом.

— Повесился, но верёвка истлела и оборвалась под тяжестью трупа, — объяснил полицейский.

— Со времени смерти прошло месяца четыре, а то и все шесть, — определил пришедший вместе с ним судебный врач.

— Кто же это? — попытались они установить личность покойного. Но ничего, кроме превратившейся в лохмотья рубашки и полинявших синих шерстяных брюк, при нём не оказалось. В кармане было шесть с чем-то тысяч иен.

Но когда труп перевернули, у полицейского от удивления округ лились глаза. Внизу лежал пистолет. Его чёрный ствол поблескивав на солнце.

— Надо же, что у него с собой было!

Полицейский снова взглянул в лицо мертвеца, вернее, в то, что него осталось.

Когда в полиции обследовали оружие, выяснилось, что это автоматический пистолет американского производства калибра сорок пять.

— Подожди, подожди… — Дежурный полицейский стал перелистывать карточки своей картотеки. Он помнил, что с этим пистолетом что-то связано.

…Следственная группа при полицейском отделении в Ёдобаси получила сообщение из полиции в Оомати вечером того же дня.

«В уезде Китаадзуми провинции Нагано в горах обнаружен труп самоубийцы. Возможно, это Куроикэ Кэнкити».

Это сообщение произвело шок в следственной группе. И начальник первого следственного отдела Сатомура, и руководитель группы Ягути были очень взволнованы.

— Чёрт возьми! — Ягути стукнул кулаком по столу. — Только мы с таким трудом установили подлинное имя преступника — и провал. Жаль.

— Ну, всё не так плохо, — утешительно сказал Сатомура. — Ведь ещё не установлено, на самом ли деле это Куроикэ. Рано унывать

— Нет, боюсь, что это Куроикэ. Такое у меня ощущение. Да и пистолет такой же.

Лицо Ягути продолжало оставаться таким же бледным.

— Нельзя так унывать, — успокаивал его Сатомура. — Опознание ещё предстоит. Всё впереди. Ягути-кун, а не поехать ли тебе самому на место происшествия?

— Понял, — ответил Ягути, угадав настроение начальника.

«САМОУБИЙСТВО ПРЕСТУПНИКА, СОВЕРШИВШЕГО УБИЙСТВО В СИНДЗЮКУ» — под таким заголовком поместили газеты сообщение о том, что Куроикэ Кэнкити найден повесившимся.

«..Труп уже наполовину истлел, так как со времени смерти прошло больше четырёх месяцев. Неизвестный повесился на ветке, верёвка уже истлела и оборвалась, труп упал на траву. Личность покойного не была установлена, но из полицейского отделения в Оомати дали знать о пистолете. На место происшествия оперативно выехал руководитель следственной группы Ягути. Для опознания трупа с ним отправились официантка А., двадцати одного года, из бара «Красная луна», где Куроикэ служил барменом, и друг Куроикэ — Косиба Ясуо, двадцати двух лет. Лицо трупа разложилось до неузнаваемости, но официантка А. сказала, что помнит синие брюки, метку прачечной и пряжку на ремне. Она засвидетельствовала, что всё это принадлежит Куроикэ. В тот же день руководитель следственной группы Ягути вернулся в столицу и передал пистолет экспертам главного полицейского управления. В результате баллистической экспертизы установлено, что найденный при трупе пистолет — именно тот американского производства кольт сорок пятого калибра, из которого был убит в Синдзюку сотрудник адвокатской конторы Тамару Тосиити. На основании этого было решено, что труп принадлежит преступнику Куроикэ. Как считает полиция, после преступления в Синдзюку Куроикэ сразу же сбежал из Токио и отправился в префектуру Нагано. В конце концов всё это закончилось самоубийством в горах уезда Китаадзуми. Место, где это произошло — с восточной стороны от пика Касимаяригатакэ близ озера Аоки — очень безлюдное, вот почему труп в течение четырёх месяцев так и не был обнаружен. Кроме того, установлено, что из пистолета сделано только два выстрела. Следственная группа прекратила расследование по делу Куроикэ Кэнкити и сконцентрировала усилия на поисках преступников, похитивших покойного адвоката Сэнума».

Хакидзаки Тацуо читал эту статью в гостинице, расположенной на горячих источниках Юмура близ города Кофу. Читая, он обдумывал каждое слово.

Куроикэ Кэнкити покончил с собой?

Тацуо был не только потрясён и взволнован. Он чувствовал себя как бы оплёванным. Оказывается, дилетанты и профессионалы продолжали своё расследование, а тем временем Куроикэ Кэнкити давно уже ушёл из жизни. Пока все они тут усердно трудились, труп Куроикэ истлевал где-то в горном лесу Синано. Тщетность усилий, которую предчувствовал Тацуо, вдруг воплотилась в такой неожиданной форме.

Но Тацуо всё-таки не мог пока ощутить смерть Куроикэ как реальность. Что-то мешало ему сделать это…

Ах вот что! Некая интуиция, предчувствие, возникшее в результате посещения деревни близ горной гряды Яцугатакэ. Он теперь ясно представлял себе, что за человек этот Куроикэ Кэнкити.

Будем рассуждать логически. После совершения убийства Куроикэ вылетел самолётом в Нагоя. Вполне резонно предположить, что за его спиной стоит Фунэдзака Хидэаки. Так зачем же ему, Куроикэ, кончать жизнь самоубийством где-то в горах Синано? Если экспертиза установила правильно и с момента смерти прошло уже четыре месяца, то получается, что он покончил с собой непосредственно после того, как совершил убийство.

Тацуо верил, что именно для Куроикэ Уэдзаки Эцуко получила сто тысяч иен по аккредитиву на почте в Мидзунами. Это были, конечно, средства на побег.

Куроикэ Кэнкити был не такой человек, чтобы кончать с собой. У него был твёрдый крестьянский характер. Тем более он участвовал в движении правых во главе с Фунэдзака Хидэаки.

Известно, что труп Куроикэ разложился настолько, что лица не узнать. Опознаны только брюки, пряжка ремня и пистолет. Пистолет признан доказательством потому, что именно его использовали для совершения преступления. Нет ли тут жульничества?..

Тацуо попросил горничную купить ему карту. Оказалось, что отсюда можно добраться до места самоубийства Куроикэ, если поехать поездом до станции Янаба. На это понадобится пять часов. И всё-таки отсюда ближе до Янаба, чем из Токио. Тацуо решил съездить туда.

Янаба оказалась маленькой заброшенной станцией. Когда Тацуо вышел из поезда, солнце уже клонилось к закату и на платформе лежали длинные тени.

Тацуо вышел на привокзальную площадь. Перед взором его открылся кусочек озера Аоки, сверкавшего в косых солнечных лучах. Подойдя к табачному киоску, Тацуо купил пачку сигарет и обратился к пожилой продавщице с вопросом:

— Говорят, в этих местах кто-то повесился. Где это случилось? Глаза женщины загорелись.

— Вот прямо на этой горе.

Густо поросшая зеленью гора возвышалась недалеко от озера. Следом за нею виднелась вершина Касимаяригатакэ. От электростанции туда шла тропинка, и Тацуо стал взбираться по ней. Вскоре он оказался на перевале. За горой виднелся маленький посёлок.

Стоявший перед домом старик, видимо, уже давно пристально смотрел на приближающегося Тацуо. Подойдя к нему, Тацуо задал тот же вопрос.

Старик засмеялся, показав щербатые зубы.

— Видно, этот повесившийся очень популярен. Недавно тут ещё один человек спрашивал, так я ему показал дорогу.

Указав на крутой склон по правую руку, старик подробно объяснил, как туда пройти.

— Как подниметесь, увидите большую криптомерию с раздвоенным стволом. Вот как раз возле неё.

Тацуо пошёл, куда было сказано. Там была едва приметная тропинка. На горе действительно оказалась криптомерия с раздвоенным стволом. К северу от неё, метрах в двухстах, и было, как сказал старик, то самое место.

Справа внизу открывался вид на окружённое горами озеро Аоки, похожее отсюда по форме на древесный лист.

Говорили, что место это глухое, безлюдное. Труп могли обнаружить лишь через несколько месяцев.

Продираясь сквозь заросли травы, Тацуо подошёл к месту происшествия. Заметно было, что кто-то топтался здесь. Наверное, полиция. Тацуо посмотрел наверх и увидел густое сплетение бесконечных веток. Которая из них была та ветка, понять было невозможно. Верёвку уже сняли.

«А может, Куроикэ Кэнкити на самом деле умер здесь?» Тацуо снова посетило сомнение — сомнение, постепенно переходящее б уверенность.

Тацуо думал о человеке, который пришёл сюда совершить самоубийство. Вот он подавленно поднимается на кручу по тропинке, плечи опущены…

…Это не Куроикэ Кэнкити. Это был другой человек. Упрямый жизнелюбивый дух Куроикэ не позволил бы ему совершить этот поступок. Если он и выбрал бы смерть, то, несомненно, сделал бы это более Достойным образом. Ведь в Синдзюку, стреляя из пистолета, он затратил всего лишь две пули, и обойма у него пустой не была. Человек с таким характером, попав в безвыходное положение, должен был бы пустить себе пулю в лоб.

И ещё. У него были деньги. Как минимум сто тысяч иен. Имея такую сумму, незачем идти на самоубийство.

Смеркалось. Солнце садилось в горы. Только небо ещё чуть светлело. В этот момент из-за дерева показался какой-то человек, низенький и толстый. Тацуо напряг зрение.

— Эй! — послышался возглас. — Это не Хакидзаки-сан?

Голос, несомненно, принадлежал Тамура Манкити. Тацуо это просто поразило.

— В странном месте нам довелось встретиться. — Тамура, улыбаясь, шёл навстречу по траве.

— Ты, Тамура? — произнёс наконец Тацуо. — Мне внизу, в посёлке, сказали, что кто-то спрашивал сюда дорогу, а это, оказывается, ты!

— Да, это так. Но и я не предполагал, что ты окажешься

здесь.

Глаза Тамура радостно заблистали.

— Я думал, что ты ещё на Кюсю, — удивлённо сказал Тацуо.

— С Кюсю я вернулся вчера. Узнал в редакции про шумиху с этим самоубийством и сегодня утром примчался сюда.

— Захотелось всё-таки увидеть место происшествия своими глазами?

— Да. Захотелось удостовериться.

— Удостовериться? В чём?

— На самом ли деле Куроикэ Кэнкити повесился тут или нет.

«А-а, у Тамура те же мысли, что и у меня», — подумал Тацуо.

— Вот как! Ну и что?

— А ты как думаешь? — ответил вопросом на вопрос Тамура

— Поскольку лицо уже истлело, то установить, Куроикэ это или нет, нельзя. Я думаю, что это не его труп, — сказал Тацуо, и Тамура похлопал его по плечу.

— Правильно. Я тоже так считаю, — воскликнул он. — Всё это пистолет, штаны, пряжку — дали другому человеку. Это ни в коем случае не Куроикэ Кэнкити.

— У тебя есть какие-то верные доказательства?

— Доказательством является то, что Куроикэ пляшет под дудку Фунэдзака.

— В каком смысле?

Тамура сразу не ответил. Он сунул в рот сигарету и посмотрел в сторону озера, мерцавшего в окружении уже тёмного леса.

— Я ездил на Кюсю, — начал он говорить о другом.

— Слышал об этом. Наверно, собирал материал про какое-то дело о коррупции?

— Всякие там дела про коррупцию я пока оставил, — сказал Тамура и тихо засмеялся. — Ты только послушай, зачем я ездил на Кюсю! Выяснить насчёт происхождения Хидэаки!

— Так Фунэдзака Хидэаки с Кюсю?

— Нет, с биографией Фунэдзака Хидэаки ничего не ясно. Говорят, в прошлом он кореец.

— Что? Как ты сказал?

— Чтобы это выяснить, я добрался до корейской общины в Хаката.

2

— Темно стало, давай спускаться, — сказал Тамура Манкити. — Всё равно сегодня в Токио уже не вернуться. Давай заночуем в Оомати. Мне хочется о многом с тобой поговорить.

На озере быстро смеркалось, а в лесу было уже совсем темно. Если задержаться ещё, можно сбиться с тропинки.

Под горой лежал посёлок. С дороги было видно, как жители ужинают при свете электричества. В конце этой дороги начинается подъём на вершину Касимаяригатакэ, популярную среди альпинистов.

В конце посёлка перед низеньким домиком стояла старуха. За плечами у неё висел ребёнок.

— Добрый вечер, — подала она голос, когда Тамура и Тацуо проходили мимо её тёмного домика.

— Добрый вечер. Вам что-нибудь надо, бабушка? — Тамура остановился, и старуха сделала несколько шагов вперёд.

— Вы не из электрической компании?

— Нет, а в чём дело?

— Да дней пять-шесть назад сюда приходили электрики, вот я и подумала, не из них ли вы. Говорят, в скором времени тут будут проводить высоковольтную линию.

— Вот оно что? Нет, мы не имеем к этому отношения, — ответил Тамура и пошёл дальше.

Под холмом дорога делала поворот. Впереди показались огни станции Янаба. Ещё чуть мерцала поверхность озера. Тамура и Тацуо устроились в гостинице и поужинали.

— Ну что ж, продолжим начатый разговор, — предложил Тацуо после того, как они ополоснулись в о-фуро.

— Давай, я как раз собирался. — Тамура протёр запотевшие очки.

— Неожиданно, что Фунэдзака оказался корейцем. Как ты это установил?

— Узнали в правой организации. Я не сам это сделал.

— Не сам? Значит, ты уже не один работаешь? — Тацуо бросил на Тамура пристальный взгляд.

Тот лишь усмехнулся в ответ.

— Я уже не мог бороться в одиночку. Пришлось рассказать всё шефу. Нас теперь работает несколько человек. Ну, не думай обо мне плохо.

Тацуо слышал, что газетчики не признают индивидуальной деятельности и работают бригадами. Значит, и честолюбие Тамура не выдержало конкуренции с этой организованностью.

— Полиция ещё не знает, что Фунэдзака связан с этим делом. Так что этот материал всецело в наших руках. Теперь уже нельзя передать его в другие газеты. У нас там возникло мнение — не сообщить ли в полицию, — но я не сдаюсь, протестую.

Слушая всё это, Тацуо понял, что Тамура не желает признать своё поражение. И при этом хочет оправдаться перед ним, Тацуо. Как бы то ни было, Тацуо стало ясно, что в дело включилась целая газетная махина.

Пока Тамура был один, он не вызывал у Тацуо такого сопротивления. Но теперь возникло опасение, что этот газетный гигант всё сметёт на своём пути… Тацуо думал об Уэдзаки Эцуко.

— Ну так что же, оказывается, Фунэдзака — кореец? — Тацуо всё-таки хотелось услышать дальше.

— Чтобы узнать это, пришлось поехать в Хаката на Кюсю. В Хаката есть корейская община. По сведениям, полученным от правой группировки, находящейся на ножах с Фунэдзака, этот человек родился в Корее. В молодости он прибыл в Хаката и вступил в правую организацию «Гэнъёсё»[24]. Это оказало на него большое влияние, и, перебравшись в Токио, он внедрился в правые круги и стал одним из активных деятелей новой формации. Надо было ехать на Кюсю, на эту командировку нужны были деньги. Я получил одобрение шефа, зама и поехал.

На губах Тацуо уже играла его обычная улыбка.

— Ну и как, удалось выяснить?

— Нет! — Тамура отрицательно помотал головой. — Как я там ни старался, никто из корейцев не знал об этом. Да и люди, связанные с организацией «Гэнъёсё», тоже.

— А он действительно кореец?

— Я думаю, похоже на то, — сказал Тамура. — Фунэдзака Хидэаки лет сорок семь — сорок восемь. Если он принял японское имя года в двадцать два — двадцать три, то, значит, это было двадцать пять лет назад. Тогда шла война, так что установить это теперь трудно.

— Но его противники из числа правых хорошо знают его происхождение.

— Рыбак рыбака видит издалека. Слушай, есть одно обстоятельство, которое говорит в пользу того, что он кореец.

— Какое же?

— Я имею в виду его анкетные данные. Ведь о его биографии совершенно ничего не известно. Ни где он родился, ни где рос, ни какую школу окончил. И сам Фунэдзака не очень-то словоохотлив. Боюсь, что и документов-то нет никаких. На фоне такой таинственности версия о его корейском происхождении начинает звучать.

«Кореец ли всё-таки Фунэдзака Хидэаки?» — подумал Тацуо.

— Да, — спохватился Тацуо, — думаю, об этом знает хозяйка «Красной луны», она ведь его любовница.

— Однако, — огорчённо сказал Тамура, — оказывается, Умэи Дзюнко не находится с Фунэдзака в столь близких отношениях. Конечно, что-то там есть, но Фунэдзака такой мужчина, который близко к себе женщин не подпускает. Ну, может, давал ей немного денег на содержание заведения или устроил там к ней бармена. Сам Фунэдзака её в свой «замок» не пускал, но Дзюнко вполне довольна любовными отношениями и тем, что он ей подкидывает денег. По правде говоря, мы выяснили, что среди посетителей у хозяйки есть любовник. У нас было о ней неправильное представление. Мы ведь думали, что красивая женщина, которая появилась у Фунэдзака в гостинице в Исэ, — это хозяйка. Так вот, это не так. Она в то время совсем не отлучалась из Токио.

Тацуо знал, кто был тогда у Фунэдзака, но ему всё больше и больше не хотелось говорить об этом Тамура.

— У Фунэдзака нет жены. Нет родителей, братьев и сестёр. Он совсем один. Поневоле начинаешь склоняться к версии о его корейском происхождении.

— Однако, — прервал его Тацуо, — а что ростовщик Ямасуги? Не знает ли он, откуда Фунэдзака родом?

— Проверкой Ямасуги занимается другой парень, — ответил Тамура. — Ямасуги знаменит тем, что ссужает деньги под высокие проценты. Вряд ли Фунэдзака ему открылся, их связывают чисто денежные отношения. Да Ямасуги и незачем это знать. Ему достаточно своих профессиональных интересов.

— Ну а тот депутат парламента? Как там его звали… в общем, приятель Фунэдзака. Тот, чью визитную карточку использовали мошенники, когда завладели тридцатью миллионами иен, принадлежавшими нашей фирме. Когда мы с тобой вдвоём встречались с ним, он ещё здорово рассердился.

— А-а, Ивао Тэрусукэ. Сомневаюсь, что он знает. Он, наверно, только получил от Фунэдзака деньги, — сказал Тамура, но вдруг его осенило: — Слушай, а ведь Ивао избран в парламент от этой префектуры.

— Да, кажется, от префектуры Нагано.

Но в тот момент Тацуо пропустил это мимо ушей.

— Слушай, Хакидзаки. Я ведь приехал сюда не прямо из Токио. По правде говоря, вернувшись с Кюсю, я сразу же отправился в Кисо-Фукусима. А здесь оказался уже на обратном пути.

Всякий раз, когда Тамура начинало охватывать воодушевление, его маленькие глазки широко раскрывались.

— Так ты ездил выяснить насчёт адвоката Сэнума?

— Да. О том, что труп Сэнума найден в горах Кисо, я узнал на Кюсю. Меня это поразило. Умер от голода?!

— А ты в этом разобрался?

— Хм. Тут что-то не так. Говорят, четверо или пятеро парней отвели его в горы и бросили. Странно. Он якобы скитался в горах, пока не умер с голоду. В самом деле, чем больше тут узнаёшь, тем больше возникает вопросов. У адвоката Сэнума не было опыта лазания по горам. При сильном тумане он легко мог попасть в болото и уже не выйти из него. А про тайфун я и не говорю. Но все эти опасности его обошли, и он почему-то умер от голода, так и не сумев выйти к человеческому жилью. Немного странно.

— И ты удостоверился в этом, съездив в Фукусима?

— Я встретился с врачом, который проводил вскрытие тела адвоката Сэнума. Смерть от голода наступила неожиданно быстро. Сказались те обстоятельства, которые ускоряют её наступление: психический шок, утомление, низкая температура воздуха, ночь под проливным дождём. Есть ещё одно странное обстоятельство: на затылке трупа обнаружена рваная рана глубиной пять миллиметров. Вскрытие показало, что подкожного кровоизлияния здесь не произошло. Это тоже немного странно.

— Что ты имеешь в виду?

— При такой рваной ране обычно возникает кровотечение. Если человек жив.

— Если жив?

— Короче, если в организме происходят жизненные процессы…

— Вот оно что!

— Если человек жив, кровотечение будет. Если рана нанесена после смерти, то нет.

— Значит, ты думаешь, Сэнума свалился со скалы после смерти?

— Мертвец не может свалиться. Я думаю, его сбросили.

— Подожди. Иначе говоря, шайка, притащившая адвоката в горы, удостоверилась, что он умер от голода, и сбросила его?

— Они удостоверились не в горах. Я думаю, Сэнума умер от голода в другом месте, а затем его принесли в горы и там оставили.

Тацуо невольно уставился на Тамура:

— У тебя есть какие-то доказательства?

— Есть, — уверенно ответил Тамура. — Я расспросил врача. Когда проводили вскрытие, внутренние органы Сэнума оказались сильно обезвожены. Следователь, приехавший из Токио, знал об этом, но, вернувшись, не доложил. Забыл, видимо.

— В чём же дело?

— Я предполагаю, что Сэнума не пил воды, — с победоносным видом сказал Тамура. — В самом деле, в окрестностях места происшествия мало луж. Но ведь разразился тайфун, шёл проливной дождь. Не могу поверить, что там не было воды для питья. Дело не в том, что он не пил, а в том, что ему не давали пить. Потому что, если не пить воды, смерть от голода наступает скорее.

До Тацуо дошёл смысл слов Тамура.

— Значит, Сэнума держали где-то под арестом и не давали ни питья, ни еды, чтобы он умер от голода?

— Именно так. Я верю в это.

— Но при вскрытии у Сэнума обнаружили внутри дикую землянику и зёрна акебии, которые растут в тех местах!

Тамура усмехнулся:

— Это уловка преступников. Они сорвали землянику и акебию и дали их съесть сидящему под арестом Сэнума.

Тацуо ещё раз взглянул на Тамура. Он был восхищён этим открытием.

— Так, значит, человек, похожий на Сэнума, который вместе со всей компанией ехал в автобусе и сошёл на перевале Кисо?..

— Это ещё одна их уловка. Заметь, только у одного из них одежда была другого цвета. Зеленоватая рубашка, шапка и брюки. Специально, чтобы бросилось в глаза. И труп был в той же одежде.

— Подставное лицо?

— Да. В то время, как сам Сэнума ещё содержался где-то под арестом, его как раз там морили голодом.

— Но в этой гипотезе есть одно слабое место, — возразил Тацуо.

— Какое, скажи!

— Зачем им понадобилось всё это городить? Каковы причины?

— Причины простые. Им надо было создать видимость, что Сэнума умер в горах Кисо. У преступников всегда возникают трудности — как поступить с трупом. Выбрасывать его где-то неподалёку было бы неосмотрительно. И тогда они придумали изобразить, будто жертва сама забралась куда-то далеко от настоящего места убийства и там умерла. Идея смерти от голода экстравагантна на первый взгляд, а на самом-то деле выбрана очень умело. Ведь смерть от голода совсем не похожа на убийство.

«Всё именно так», — подумал Тацуо.

— Значит, Сэнума убили где-то далеко отсюда?

— Думаю, да

Глаза у Тамура заблестели.

— Слушай, Хакидзаки! А как ты думаешь, история с самоубийством через повешение тоже связана с этим?

3

Имеет ли к этому отношение история с повесившимся?.. Тацуо задумался.

— Ты имеешь в виду, что это тоже обыграно как самоубийство?

— Да, — ответил Тамура. Это не самоубийство преступника. Куроикэ Кэнкити живёт себе где-то припеваючи и показывает нам язык.

— Значит, — помрачнел Тацуо, — кто же тогда повесился?

— Этого я не знаю. Если бы дело происходило в грошовом детективном романе, то там обычно убивают другого человека и производят подмену. Но я не думаю, что тут так и произошло.

Оба приятеля замолчали, размышляя, чей же труп обнаружен в петле. Со времени смерти прошло по меньшей мере четыре месяца, и труп уже наполовину истлел. Этого человека, конечно, убили и только потом сунули в петлю, но теперь следов этого уже не обнаружить.

— Есть и ещё одна общая точка, — нарушил молчание Тамура. — Этот труп, как и труп Сэнума, уволокли подальше от тех мест, где находится преступник. Короче, они хотели создать видимость, что Куроикэ Кэнкити покончил с собой где-то в стороне.

— Уволокли? Но это не так просто в наше время — уволочь труп.

— Не знаю, как это сделали. Возможно, на поезде. Это место расположено неподалёку от станции Янаба. Это самое вероятное.

Но тут Тамура вроде бы что-то осенило — такое у него стало выражение лица.

— Что такое?

— Нет, ничего.

— Но если труп отправлять в багаже поездом, легко можно засыпаться. Ведь сразу определят по запаху.

— Да! — Тамура всё ещё был рассеян и погружён в какие-то свои мысли.

— А почему им надо было создать видимость, будто Куроикэ Кэнкити покончил с собой? — спросил Тацуо.

— А ты не понимаешь?

— Так почему?

— Разве когда Куроикэ в Синдзюку внезапно совершил убийство, шайка тут же не похитила Сэнума? Здесь тот же почерк. Как только было установлено, что настоящее имя преступника — Куроикэ Кэнкити, шайка тут же почувствовала опасность и решила создать видимость, что Куроикэ исчез. Они сделали это сразу, как только появились сообщения б газетах.

— Значит, это произошло три дня назад. Странно. Ведь он повесился четыре месяца назад. То есть как раз тогда, когда Куроикэ Кэнкити совершил убийство и бежал самолётом из Токио. И они уже тогда приготовили труп этого подставного лица?

Тамура хмыкнул и пригладил рукой волосы.

— Выходит, что так. А ты думаешь, они не могли так хорошо подготовиться?

Тамура сам чувствовал, что оказался в затруднении. Он сознавал уязвимость своих выводов.

— Ну ладно, после подумаем об этом, — бросил он и перешёл на другую тему: — Слушай, Хакидзаки! Видимо, у Сэнума всё-таки был двойник. Как ты думаешь?

— Ты имеешь в виду мужчину в зеленоватой рубашке, который вместе с компанией вышел из автобуса?

— Да, — кивнул Тамура. — Я думаю, этот двойник — Куроикэ Кэнкити.

— Куроикэ Кэнкити? — удивился Тацуо. — Какие у тебя основания так говорить?

— Оснований нет. Это интуиция. Куроикэ Кэнкити именно такой человек, который мог это сделать. Разве не так?

— Хм-м… — Тацуо задумался. Честно говоря, ему и самому так казалось.

— Но это ещё не всё. Я думаю, что историю с повесившимся тоже провернул Куроикэ, — добавил Тамура.

Такое предположение Тацуо тоже разделял. Подобная театральность была вполне в духе Куроикэ.

— Значит, Куроикэ организовал собственное исчезновение?

— С помощью трюка, — сказал Тамура. — Устроить собственное самоубийство — отчаянное дело! Совсем себя уничтожить. Тут он и полицию обвёл вокруг пальца

— Значит, ты думаешь, с Куроикэ Кэнкити всё в порядке?

— Да. Он снова взял себе какое-то другое имя и живёт себе припеваючи.

Тацуо представил себе лицо Куроикэ, которого он видел в роли бармена в «Красной луне». Внешность, совершенно лишённая индивидуальных черт. Вот почему и фоторобот, созданный со слов очевидцев, не уловил сходства. Лицо, которое сразу забывается.

Где сейчас Куроикэ Кэнкити? Когда Сэкино был доведён до самоубийства, Тацуо пылал негодованием, что преступник ещё ходит по земле. Теперь в нём вновь возродилось это чувство.

Так где же Куроикэ Кэнкити?

Но следом перед мысленным взором Тацуо возник образ Уэдзаки Эцуко. Она провожала Куроикэ в аэропорту Ханэда. Она появилась на почте в Мидзунами. И сейчас она тоже с ним.

Что их связывает? Может, Уэдзаки Эцуко просто член этой шайки? И в каких она отношениях с Куроикэ Кэнкити?.. Тацуо предался мрачным размышлениям. Когда дело доходило до Уэдзаки Эцуко, он начинал испытывать странное волнение. Сказать об этом Тамура было нельзя. Эта тайна тяготила Тацуо.

— О чём ты задумался? — спросил Тамура, закуривая.

— Хм, о Куроикэ. О том, куда он сбежал, — ответил Тацуо, очнувшись.

— Да, его надо найти, — поддакнул Тамура, затягиваясь.

— Не спрятался ли он у Фунэдзака?

— Кто знает. Вряд ли у него самого, но, думаю, где-то под его покровительством.

— А стало что-нибудь известно от корреспондента в Исэ, который обещал тебя информировать о действиях Фунэдзака?

— К тому моменту, как я вернулся с Кюсю, от него никаких известий не поступало. Может, он сейчас, пока мы здесь находимся, что-нибудь передал в редакцию.

Судя по тому, что известий не поступало, стало очевидно, что пожилой провинциальный корреспондент забыл о своём обещании. Во всяком случае, по выражению лица Тамура можно было заключить, что надеяться здесь особенно не приходится.

— Чей же труп повесили вместо Куроикэ?

— И где его подготовили?

Труп был подготовлен. Эта подготовка — важное звено в преступлении. Тацуо с Тамура даже не могли предположить, каким образом это было сделано. Приятели задумались.

Утром Тамура разбудил Тацуо. Тамура уже облачился в европейский костюм.

— Чертовски рано! — сказал Тацуо и посмотрел на часы. Не было ещё и восьми.

— Ну поехали теперь вместе на станцию Янаба!

— Станция Янаба?

— Я ещё вчера надумал.

Тацуо сразу стал собираться. Приятели вызвали в гостиницу такси. Как только они выехали из городка, по левую руку открылось озеро Кидзаки. Поверхность его блестела под нежными лучами утреннего солнца.

— Мы поедем на станцию и проверим, не поступал ли туда багаж, в который был упакован труп? — спросил Тацуо в машине.

— Да. Всё-таки здесь была какая-то система.

— Но труп повесившегося пролежал четыре месяца. Значит, и багаж, видимо, отправлен тогда же.

— Четыре месяца назад? Да, — ответил Тамура с какой-то неопределённой интонацией.

Тацуо впервые почувствовал в нём растерянность.

— Хлопотное это дело — проверять багаж за четыре месяца, — добавил Тамура, разглядывая по пути окрестный пейзаж.

— Не слишком хлопотное, учитывая, что нас интересует только такой багаж, в который по размерам могли поместить человеческое тело, — высказал своё мнение Тацуо. — Другое дело, если бы труп разделили на части, но в нашем-то случае он доставлен целиком. Как известно, его можно упаковать либо в корзину, либо в рогожу, либо в чемодан. Исходя из размеров.

— Ну, бывали случаи, когда труп паковали в ящик из-под чая.

— Если исходить из размеров человеческого тела, это ускорит нам проверку.

Машина проехала мимо озера Кидзаки и помчалась вдоль линии железной дороги. Наконец они прибыли на станцию Янаба.

Окошко приёма и выдачи багажа располагалось рядом с контрольным входом. Тамура обратился к помощнику начальника станции, показал свою визитную карточку и сказал, что хочет ознакомиться с регистрационным журналом получения багажа — это надо для написания статьи об одном происшествии.

— Вы хотите проверить за все четыре месяца? — раздражённо поинтересовался помощник начальника станции.

— Нет, достаточно будет бегло просмотреть, — попросил Тамура.

Помощник начальника достал с полки толстый гроссбух и принялся его перелистывать. Тамура и Тацуо принялись жадно просматривать квитанции. За критерий они взяли вес, вид упаковки и объём. Посылок было немного, и все в основном упакованные в рогожу. Сказывалось, что это глухая провинция. Народу здесь жило немного, и помощник начальника станции сказал, что всех получателей багажа знает в лицо.

Кроме того, неподалёку размещалась электростанция, и довольно много посылок с электрооборудованием было адресовано туда. Среди багажа четырёхмесячной давности ничего заслуживающего особого внимания не было. Они постепенно приближались к концу регистрационной книги.

— А посылки месячной давности нас интересуют? — спросил Тацуо.

…К тому времени труп уже разложился. Уже месяц или два назад его нельзя было отправлять из-за ужасного запаха. Возможность отправить его багажом существовала только сразу после смерти, когда запаха ещё не было, иначе говоря, по оценке экспертизы, месяца четыре назад. Так что проверять посылки, полученные в последнее время, смысла не было.

Но Тамура обратил внимание на одну квитанцию.

— Кто пришёл получать вот это?

Тацуо заглянул в квитанцию.

«Один деревянный ящик. 59 килограммов. Содержимое: электрические изоляторы. Отправитель: фирма «Аити сёкай», станция Токицу, префектура Гифу. Получатель: электростанция в деревне Сирамура».

Посылка была получена неделю назад.

— А-а, её получили под вечер два человека, по виду электрики, — вспомнил помощник начальника станции.

Выйдя со станции, Тамура направился по дороге, ведущей в горы.

— Становится всё интереснее и интереснее, — сказал он.

— Ты имеешь в виду этот деревянный ящик?

— Да. Когда мы вчера спускались с горы и вошли в посёлок, к нам обратилась старуха с ребёнком за плечами. Она спросила: «Вы не из электрической компании?» И добавила, что пять-шесть дней назад туда, в горы, приходили электрики. Короче, эти парни, которые получили деревянный ящик, забирались в горы.

— Ты предполагаешь, что труп прислали сюда в деревянном ящике, а затем повесили на дереве? — спросил Тацуо.

— Пожалуй, да.

— Но ведь верёвка, на которой висел труп, прогнила от дождей.

— Ну, это запросто можно подделать.

— А запах трупа? — не сдавался Тацуо.

— А это да, — насупился Тамура. — Я ещё вчера вечером много думал об этом, но так ни до чего и не додумался. Вспомнил внезапно, что говорила старуха, и подумал: странно это! Мы поднимались на гору, чтобы осмотреть место, где повесился человек, и совсем не были похожи на рабочих, которые должны строить высоковольтную линию. Кроме того, чтобы установить здесь высоковольтные опоры, надо было сначала расчистить территорию. Это не сделано. Так что всё очень странно. Когда мы обнаружили квитанции багажа в деревянном ящике, я готов был плясать от радости! Но насчёт запаха я ещё не всё понимаю. Возможно, они чем-то набили этот деревянный ящик, а труп завернули в материю или во что-то ещё — так, чтобы запах не пробивался наружу.

— Кто знает. — Тацуо считал это сомнительным. — Труп разложился бы настолько, что запах стал бы уже нестерпимым. Никто не смог бы к нему и близко подойти — ни на станции отправления, ни на станции получения.

— Но всё-таки мы проверим версию насчёт деревянного ящика. А о деталях, которые не соответствуют логике, поговорим после, — ответил Тамура.

Они прошли тот же путь, что и вчера, и вышли к знакомому посёлку.

— Кажется, вот перед этим домом. — Тамура осматривал низенькую крышу. — Извините! — позвал он. но ответа не было.

После трёхкратного обращения из-за дома показалась старуха. Она гналась за петухом.

— Что такое? — Старуха обратила на пришедших красные, воспалённые глаза.

— Спасибо вам за вчерашнее. Бабушка, вчера вы нам сказали, что пней пять-шесть назад на эту гору поднимались электрики.

— Чего-чего? — Старуха с глупым видом уставилась на Тамура.

— Сколько их было? Двое? Трое?

— Хорошенько не помню. Темно уже было.

— Как? Они пришли в темноте?

— Да. Когда стемнело. Я их спросила: «Вы чего?» А они мне громко ответили: «Строим высоковольтную линию в горах». И полезли наверх.

— Несли они с собой деревянный ящик?

— Ящика вроде не было. Один из прохожих играючи нёс мешок с инструментом.

ДЕРЕВЯННЫЙ ЯЩИК И ХОЛЩОВЫЙ МЕШОК

1

— Деревянного ящика не было… Странно, — пробормотал Тамура, когда они, расставшись со старухой, пошли обратно.

— Мешок, говорит. Мешок — это непонятно.

— Может, старуха не разглядела?

— Она не могла ошибиться. Но вот что он с видимой лёгкостью нёс в мешке — рабочий инструмент, что ли? — пробормотал Тамура.

— Да, странно. Если так, то это действительно электрики. Что-то здесь не то.

Показалось белое здание электростанции. Поблизости от него валялась какая-то железная арматура, увенчанная многочисленными фарфоровыми изоляторами.

— Давай-ка попробуем спросить, — предложил Тамура и зашёл в ворота, за которыми пышно цвела космея.

Усыпанная гравием тропинка вела куда-то вглубь, где виднелась табличка с надписью: «Опасно!» Приятели вошли в здание.

— У вас какое-то дело? — Путь им преградил возникший откуда ни возьмись охранник.

— Позвольте спросить, нельзя ли увидеть директора или управляющего?

Охранник исчез в глубине помещения, откуда вскоре появился высокий человек в спецовке. Из нагрудного кармана у него торчал складной метр. Он представился как управляющий.

— Простите, что отвлекли вас от дела, — начал с извинений Тамура. Шум от турбин был такой, что приходилось кричать. — Неделю назад вам прислали изоляторы из префектуры Гифу?

— Вы говорите — изоляторы? — тоже прокричал управляющий. — Изоляторы мы время от времени получаем, но неделю назад — нет.

— Однако в багажном отделении станции есть запись об этом. Отправитель — «Аити сёкай». А за получением — это был деревянный ящик — пришли какие-то люди, по виду — электрики, — сказал Тамура, заглянув для верности в свою записную книжку.

— Заказ всех нужных материалов мы делаем через наш центральный отдел снабжения, — ответил управляющий. — Но мы никогда ничего не получали из фирмы «Аити сёкай».

— Как?!

— Кроме того, изоляторы не пакуют в деревянные ящики. Большие изоляторы, предназначенные для высоковольтных линий, оборачивают в циновку, а затем обтягивают дощатой рамкой. Маленькие тоже оборачивают в циновку, а затем пакуют в холщовые мешки. Упаковка изоляторов — дело раз и навсегда установленное. Деревянные ящики для этого не используются.

— Странно. — Тамура нарочно сделал вид, что задумался. — Но именно так записано в регистрационной книге на станции. И там сказали, что за багажом приходили электрики.

— Это ошибка, — настаивал управляющий. — Во-первых, от нас никто не ходит за багажом. Нам его доставляет транспортная фирма. Кроме того, у нас нет электриков. Это ведь не строительная площадка. — Управляющий состроил недовольную мину, как будто престижу электростанции нанесён ущерб. — Вас больше ничего не интересует?

Тамура поблагодарил управляющего, и тот деловито пошёл обратно.

— Всё-таки дела обстоят именно так, как я думал, — сказал Тамура, когда они вышли из шумного помещения. — Деревянный ящик был послан не на электростанцию. И в нём находились не изоляторы… В нём был труп повешенного… — Он весил пятьдесят девять килограммов, — продолжал Тамура, выйдя за территорию электростанции. — Если к весу человеческого тела добавить вес ящика, всё сходится.

— Но такой вес могут поднять двое или трое! — сказал Тацуо.

Они уже спустились с холма и повернули к железнодорожной станции.

— Да, это так. Одному не поднять, — кивнул Тамура.

— Но тогда старуха должна была это увидеть. Каким бы плохим ни было у неё зрение.

— Но старуха сказала, что было уже темно, — тихо возразил Тамура. — К тому же старческие глаза могли и не заметить. Часто ведь бывает, что даже молодые свидетели ошибаются.

— Ты хочешь сказать, что она приняла деревянный ящик за мешок?

— Ну, может, это был и мешок. Но она ведь смотрела в темноте с дальнего расстояния — могла и не разглядеть ящик, — сказал Тамура.

— Давай будем точными. Получен был деревянный ящик. И надо проследить его путь. Шайка получила его и в сумерках отнесла в горы. В сумерках — именно для того, чтобы никто не заметил. Но случилось непредвиденное — их заметила старуха из посёлка. И они умело выпутались из ситуации.

Солнце стояло в самом зените, и его лучи скользили по поверхности озера Аоки.

Тамура взглянул на часы.

— Одиннадцать сорок, — сказал он. — Мне надо сегодня уехать в корпункт газеты в Мацумото. Оттуда свяжусь по телефону с коллегами. А затем, если позволят обстоятельства, хочу поехать в Токицу.

— В Токицу?

— Да. Надо уточнить маршрут этого багажа. Может быть, фирма «Аити сёкай» — это фикция. Существует ли она на самом деле? А если и существует, преступники просто могли воспользоваться её названием. Но дежурный по станции запомнил, как выглядел багаж, так что мне есть на что опереться, и я надеюсь непременно что-то разузнать.

— Разузнаешь ли? — невольно засомневался Тацуо.

— Разузнаю! А почему нет? — недовольно переспросил Тамура.

— Мы имеем дело с очень осторожными людьми, вряд ли они на этом засыпятся. К тому же станционный служащий не запомнил примет клиентов. Ему уже примелькались лица людей, и он не обращает на них внимания. Сколько раз случалось, что труп отправляли багажом в мешке. И всякий раз при расследовании выяснялось, что станционный дежурный не запомнил, как выглядели преступники. Так было и на станции Сиодомэ, и на станции Нагоя. Разве нет?

— Да, доля истины в этом есть, — не стал спорить Тамура. — Но именно поэтому мы не можем так это оставить. Я не успокоюсь, пока не проверю. А ты что собираешься делать?

— Я? Я, чтобы не мешать тебе работать, останусь здесь и поеду позже.

Тамура был теперь членом специальной журналистской группы, образованной в связи с этими событиями. Действия свои он обязан был координировать с этой группой, и Тацуо решил остаться в стороне.

Тамура сел в поезд, следовавший до Мацумото, и помахал рукой из окошка провожавшему его Тацуо.

Следом за сошедшими с поезда пассажирами Тацуо подошёл к контрольному выходу и протянул свой перронный билет.

— Эй, послушайте, — остановил его кто-то. Это оказался помощник дежурного, который помогал им с Тамура проверять багажные квитанции. — Вы ведь из газеты? — Памятуя о том, что Тамура показывал ему визитную карточку, железнодорожник явно решил, что и Тацуо тоже газетчик.

Тацуо неопределённо кивнул, ожидая, что же он скажет.

— У вас с этим деревянным ящиком связана какая-то проблема? — Железнодорожник был настроен доброжелательно. Прежней раздражённости как не бывало.

— Да нет, ничего особенного. Просто надо было кое-что уточнить.

— Ах вот как!

Тацуо не стал распространяться, и это несколько разочаровало помощника дежурного, но он всё-таки продолжил:

— По правде говоря, когда вы уже ушли, я вспомнил одну вещь. Ещё до вас приходил и спрашивал про этот багаж один человек.

— Да? Когда это было?

— Два дня назад.

— Да-а? И что это был за мужчина?

— Это был не мужчина. Женщина.

— Женщина? — Тацуо от удивления широко раскрыл глаза. — Неужели женщина?

— Молодая и красивая. Красавица, какие редко сходят на этой станции. Судя по выговору, она, конечно, из Токио.

Уэдзаки Эцуко! Тацуо весь напрягся. Эта женщина приехала сюда…

— Она точно назвала и отправителя, и содержимое посылки. Спросила: «Не получали ли в последнее время изоляторы из Токицу?»

Если она спросила так подробно, значит, ей известно об отправке трупа. Пожалуй, ей известно всё. Тацуо будто ударило током.

— А затем?

— Затем, когда я ответил, что багаж действительно получен и выдан, она вежливо поблагодарила и пошла к выходу.

— Подождите-ка. Это произошло после того, как в горах обнаружили труп повешенного?

— Да-а. Страшный был шум! Даже мы всей семьёй ходили туда посмотреть. Да-а. Да-а. Это было после.

— Хм. Надо же!

Что же проверяла здесь Уэдзаки Эцуко? Тацуо решил ещё раз уточнить.

— А сколько лет было этой женщине и как она выглядела?

— Года двадцать два — двадцать три, стройная, элегантная. Как бы это сказать… Такие в балете танцуют. Только немножко высоковата.

Сомнений больше не оставалось: это была Уэдзаки Эцуко!..

— В последнее время тут у нас открыли сквозное движение поездов вплоть до префектуры Ниигата. Вот и попадаются теперь среди туристов из Токио такие красавицы. Только зачем понадобился ей этот багаж? — недоуменно спросил помощник дежурного. Но этот вопрос интересовал и самого Тацуо.

Выйдя со станции, Тацуо стал раздумывать, куда пойти. Перед станцией располагалась скромная закусочная. Он почувствовал, что проголодался, и зашёл туда.

В этой провинции излюбленным кушаньем была соба. Пока блюдо готовилось, Тацуо присел перед столиком и закурил. Молодой парень из местных развалился в углу на циновке, выставив вперёд ноги, и слушал по радио концерт популярной песни.

…Итак, Уэдзаки Эцуко приехала на эту станцию и спрашивала про багаж. Она знала и про то, что багаж отправлен со станции Токицу и что содержимое составляют «электрические изоляторы». Короче, она знает всё об этом преступлении. От «а» до «я», с самого начала…

Она знает всё. Но зачем же тогда ей понадобилось приезжать и проверять? Удостовериться, что багаж прибыл? Но в этом не было необходимости. Она приехала уже после того, как труп повешенного был обнаружен. А сам факт его обнаружения уже говорил о том, что багаж доставлен.

Принесли собу. Бульон был пересолен. Тацуо нехотя принялся есть, весь погруженный в размышления. Зачем понадобилось ей удостоверяться в прибытии багажа? Видимо, были какие-то причины. Но какие?..

Тацуо съел половину порции и закурил. Вдруг в голову ему пришла одна мысль, и он вскочил с низенького стула.

Солнце стояло в самом зените. Над узкой дорогой поднималась лёгкая пыль. По пути Тацуо встретил молодую пару с рюкзаками за плечами. За поясом у мужчины болталась привешенная крупномасштабная карта местности.

Тацуо снова вышел к знакомому посёлку. Он уже в третий раз приходил сюда.

— Не появлялась ли тут два дня назад молодая женщина? Она приехала из Токио.

В посёлке было двенадцать или тринадцать домов, и Тацуо обошёл их все с этим вопросом. Молодёжь и женщины были на работе. Дома оставались одни старики и дети. Но Тацуо был уверен, что, если Уэдзаки Эцуко приходила сюда, кто-то это заметил.

Опрос дал результаты.

Мальчик лет тринадцати сказал в ответ:

— Она поднималась на гору. Я сопровождал её.

— Сопровождал? А зачем, мальчуган? — Тацуо старался сдержать волнение.

— Потому что она спросила, не видел ли кто выброшенный деревянный ящик. А я заметил его, когда прежде забирался на гору, и вызвался проводить её.

Тацуо попросил мальчика показать это место. Горой назвать его было нельзя. Это были заросли, расположенные метрах в двадцати от дороги. Там лежал брошенный ящик, наполовину разломанный. Он был наполнен осколками фарфора, торчавшими из-за оторванных досок. Фарфор сверкал под солнечными лучами, проникавшими в заросли.

Тацуо заметил висевшую на верёвке багажную бирку. Бирка оказалась порядком замызганной, но разобрать надпись было можно.

«Отправитель: «Акт сёкай». Получатель: электростанция в деревне Сирамура».

Скрестив руки, Тацуо стоял над ящиком.

Значит, Уэдзаки Эцуко приехала удостовериться, что это за багаж…

2

Мальчик как-то незаметно исчез. Тацуо присел на ящик и задумался. Долго сидел он так, подперев щёку рукой. Из-под осколков фарфора выполз какой-то жучок.

Разные мысли роились в голове Тацуо. Надо было успокоиться и ещё раз всё обдумать. Едва только общая картина начинала как будто складываться, как тут же разваливалась. Сомнения одолели Тацуо. Было такое впечатление, что все рассуждения упираются в какую-то невидимую стену.

…Труп повешенного не был отправлен деревянным ящиком. Но как же его транспортировали?

В ящике были осколки фарфора. Вес — пятьдесят девять килограммов. Явно была цель создать впечатление, что внутри — труп. Зачем понадобился этот камуфляж? Каковы причины?..

Зачем Уэдзаки Эцуко понадобилось приехать сюда, чтобы удостовериться насчёт деревянного ящика? Ведь она действительно осматривала закинутый в заросли ящик. Какое у неё при этом было выражение глаз?

Логическая нить спуталась. Где конец этой нити — неизвестно. Обнаружить это трудно, но не невозможно. Где-то он спрятан. Где-то должен быть.

Тацуо устал.

Он поднялся. Тем временем жучок, выползший из-под осколка, забрался на другой кусок фарфора. Двигался он очень медленно, Тацуо невольно следил за ним. И вдруг одна мысль внезапно пришла в голову.

Тацуо сорвал с ящика бирку, положил её в карман и начал спускаться с холма. Под ногами шуршала сухая трава.

Выйдя на дорогу, он заспешил к посёлку, который будто вымер под палящими лучами солнца. Тацуо пересчитал дома.

— Извините! — позвал он, остановившись перед домиком, со стрехи которого свисала нанизанная для сушки хурма, напоминая связку маленьких чёток.

— Что такое? — вышла из дома старуха и уставилась на Тацуо, моргая покрасневшими глазами. «Ну надо же, опять явился!» — явно хотела добавить она.

— Бабушка! Вы говорили, что электрик нёс на плече мешок. Он действительно делал это с лёгкостью?

Старуха не отвечала и продолжала стоять, всем своим видом показывая, как надоел ей Тацуо. Тогда он вынул из-за пазухи две купюры по сто иен и сунул их в морщинистую руку старухи. Та смутилась и занервничала.

— Да-а, хорошенько-то я не помню, но вроде мешок был не так тяжёл, — ответила старуха.

— Значит, с виду лёгкий?

— Да, казалось, что лёгкий. Да, да, припоминаю. Мешок был плотно набит чем-то, но нёс он его одной рукой.

— Как, одной рукой нёс? — переспросил Тацуо.

— Да, он менял положение — то нёс в руке, то закидывал на плечо.

— Вот оно как!..

Тацуо заторопился на станцию Янаба.

Через стеклянную дверь он увидел, что помощник дежурного скучающе сидит у стола. Видимо, был перерыв в движении поездов. Он тоже заметил Тацуо и встал.

— Ну как, разобрались? — спросил помощник дежурного.

— Разобрался. Вот, смотрите. — Тацуо достал из кармана бумажную бирку.

— Это она, это она, — заулыбался ничего не подозревающий помощник дежурного.

— Понимаю, что надоел вам, но хотел бы ещё спросить.

— О чём?

— Я бы хотел узнать, когда этот багаж был погружён в товарный вагон и когда доставлен.

— Товарный вагон? Товарного вагона не было. Он был доставлен пассажирским поездом, — без промедления ответил помощник дежурного.

— Как? Пассажирским поездом? — буквально взвыл Тацуо. Хотя, если поразмыслить, это было логично. Ну конечно же, это само собой разумеется. — Простите за беспокойство, но когда его погрузили?

— Подождите, пожалуйста.

Помощник дежурного вернулся к столу и открыл регистрационный журнал. Он уже не проявлял раздражительности. Сделав пометки на клочке бумаги, помощник дежурного принёс их Тацуо.

— Багаж погрузили на станции отправления утром того дня, когда поезд прибыл сюда. Доставлен экспрессом номер сто двадцать три.

— Во сколько это было?

— В восемнадцать часов двадцать минут. Но давайте по порядку. Со станции Токицу поезд отправился в девять часов тридцать четыре минуты. В Сиодзири прибыл в тринадцать тридцать три, тут пересадка на поезд линии Тюосэн, который отправился в четырнадцать десять. В четырнадцать тридцать семь прибытие на станцию Мацумото, там пересадка на поезд до Оомати, он отправился в пятнадцать тридцать. В шестнадцать тридцать поезд прибыл в Оомати. Здесь пересадка на местную линию, отправление в семнадцать пятьдесят. И наконец, к нам поезд прибыл в восемнадцать двадцать. Замысловатый путь со множеством пересадок. Но на каждой станции оставалась уйма времени до следующего поезда, так что опоздать с погрузкой багажа было просто невозможно, — объяснил помощник дежурного.

— Восемнадцать двадцать… Это значит шесть двадцать, — задумался Тацуо.

В шесть двадцать ещё не совсем темно. В посёлок они пришли в сумерках, так что время совпадает… Тацуо думал не только о багаже, но и о ехавших с ним в одном поезде людях, которые тоже пересаживались на каждой станция. Им было необходимо делать это. Словом, им было необходимо получить деревянный ящик, пока его не отгрузили на электростанцию.

— Господин помощник дежурного! — снова обратился Тацуо. — Среди пассажиров поезда в восемнадцать двадцать, того самого, который привёз деревянный ящик, должен был быть мужчина с мешком. Может быть, дежурный на контрольном выходе помнит его?

— А что за мешок?

— Вероятно, довольно набитый, но лёгкий. Такой, что можно нести одной рукой. Видимо, холщовый.

— Ну, не знаю. Попробуем спросить для верности.

Спросили дежурного на контрольном выходе, но оказалось, что он не помнит.

Тацуо поблагодарил железнодорожников и вышел на привокзальную площадь. Вышел и остановился. Ему пришло в голову: ведь прежде чем выгрузили багаж, на станции сошли люди. Наверно, понадобилось минут двадцать для того, чтобы отнести ящик из багажного отделения вагона в пункт выдачи.

Что делали они в течение этих двадцати минут? Внешне они должны были выглядеть как электрики — им ведь предстояло получить багаж, предназначенный для электростанции.

Внезапно Тацуо обратил внимание на закусочную, расположенную перед станцией. Ту самую закусочную, где он недавно ел собу.

Они прибыли в шесть двадцать вечера и, конечно, были голодны. У них было минут двадцать до получения ящика. Можно представить себе, чем занялись проголодавшиеся путники.

Тацуо сразу направился в сторону закусочной.

Через час Хакидзаки Тацуо ехал поездом, следовавшим до Мацумото. Достав записную книжку, он ещё раз проглядывал свои пометки. Записи были самые разные и о том, что слышал, и собственные умозаключения.

Вот рассказ старухи из закусочной:

«В какой день это произошло, не помню. Но точно, что дней за пять до происшествия с повешенным. Пришли трое мужчин, с виду рабочие, заказали каждый по две порции собы и стали быстро уплетать. Помню, что у них с собой был мешок. Грязный такой мешок из грубого холста. Чем-то он был наполнен и перевязан сверху верёвкой. Думаю, он был не тяжёлый, — мужчина вошёл в заведение, держа его одной рукой. Пока они ели собу, мешок лежал рядом. Выходя, мужчина снова взял его одной рукой».

Затем следовали отдельные пометки:

«Мешок — важно! Лёгкий. Можно нести одной рукой. Килограммов десять?

…В деревянном ящике — осколки фарфора. Вес — пятьдесят девять килограммов. Вес трупа. Видимость. Зачем — видимость? Это — вопрос. Для кого этот камуфляж?

…Уэдзаки Эцуко. В чём она приехала удостовериться? По своей воле? Или по чужой?

…Деревянный ящик отправили со станции Токицу. Это рядом со станцией Мидзунами. Что-то в этом соседстве есть. Ведь и Куроикэ Кэнкити, и Уэдзаки Эцуко явно были в Мидзунами.

…Деревянный ящик и люди в одном поезде.

…Фунэдзака Хидэаки — биография неясна. Кореец. О том, что он кореец, заявили политические противники. Какие основания для этого? Не высказал ли как-то сам Фунэдзака своё происхождение? Известно ли что-нибудь об этом?

…Связь: Фунэдзака Хидэаки — Куроикэ Кэнкити — Уэдзаки Эцуко.

…Место рождения Куроикэ Кэнкити — уезд Минамисаку в провинции Нагано. Труп адвоката Сэнума обнаружен в уезде Ниситикума той же провинции. Труп повешенного появился в уезде Китаадзуми, опять же в провинции Нагано. Мало того, Токицу и Мидзунами тоже расположены поблизости от провинции Нагано. Почему? Предположить несложно».

…Записи были сделаны кое-как, наспех, бессвязно. Но для самого Тацуо они были понятными и чёткими, как карта для полководца. Всё это складывалось для него в единую картину, определявшую сейчас положение дел.

Ясно, чей это труп. Но две недели назад этот человек был ещё жив. Несмотря на это, труп наполовину разложился. Экспертиза не оставляет сомнений, что смерть наступила четыре месяца назад. Непонятно. Как это может быть?

Возникла какая-то глухая стена. Тацуо провёл рукой по волосам. Поезд приближался к станции Мацумото. В домах за окном уже зажигались огни.

Тацуо отправился на поиски корпункта газеты, в которой работал Тамура. На перекрёстке оживлённых улиц он заметил вывеску. Навстречу ему вышел заведующий с растрёпанной шевелюрой.

— Не заходил к вам Тамура? — спросил Тацуо.

— А-а, вы — Хакидзаки-сан? — уточнил заведующий. — Тамура-сан приходил около полудня, связался с корпунктом в Кисо-Фукусима по телефону и отправился туда. Он предупредил, что вы можете прийти, и просил, если у вас есть дела, позвонить ему в корпункт.

Тацуо поблагодарил и спросил:

— Как вы думаете, он уже добрался туда?

Заведующий взглянул на часы, они у него были на толстом кожаном ремешке.

— Добрался. Да вы заходите, пожалуйста.

В комнате площадью шесть татами в углу стоял стол. Здесь царил страшный беспорядок. Заведующий поставил на стол телефон и по срочному тарифу вызвал Кисо-Фукусима.

— Пожалуйста, покороче, а то мне надо передавать по телефону статью, — предупредил заведующий Тацуо и принялся старательно писать что-то на клочке бумаги.

Он, видимо, был достаточно занят и даже не глядел в сторону Тацуо. Сняв с руки часы, газетчик положил их перед глазами.

Невольно Тацуо снова посмотрел на толстый кожаный ремешок. Чёрная кожа казалась негнущейся.

Кожа!.. Внезапная ассоциация пронзила сознание Тацуо. По широкому полю близ горной гряды Яцугатакэ двигается в густой траве повозка. На повозке несколько фарфоровых бочонков, обёрнутых в рогожку. Эта повозка двигается к расположенной в деревне кожевенной фабрике… Воспоминание возникло как сон.

Тацуо ощутил волнение. Но оно было ещё слишком туманным и абстрактным. И вот из-за этой пелены что-то проступает. Нет, скорее это похоже на то, как постепенно настраивается фокус.

Зазвонил телефон. Тацуо очнулся. Заведующий взял трубку, удостоверился, что звонит Тамура, и сразу передал трубку Тацуо.

— Алло, алло, — раздался голос Тамура.

— Ну, удалось тебе узнать что-то новенькое? — спросил Тацуо.

— Я ещё не добрался до станции Токицу. Но узнал много интересного. — Голос у Тамура был оживлённый. Тацуо как бы воочию представил себе физиономию Тамура. — Мне сообщили из корпункта в Исэ — Фунэдзака Хидэаки исчез. Он находился там всё время с конца апреля, но вот неделю назад уехал неизвестно куда.

— Исчез?

— Да. Проверили в Токио — оказалось, домой он тоже не возвращался. Сейчас все силы брошены на его поиски. Как полагают в корпункте Исэ, его, похоже, госпитализировали по поводу душевной

болезни.

— Душевной болезни? Какой?

— Подробно пока не знаю. Есть и ещё одно странное обстоятельство.

3

Телефонистка попыталась их прервать, и Тамура раздражённо закричал:

— Ещё одно странное обстоятельство заключается в том, что Фунэдзака Хидэаки в последние полмесяца стал покупать различные вещи.

— Различные вещи?

— Да. Игрушки, химикаты, драгоценности, посуду, пустые бутылки, детские бейсбольные шапочки.

— Подожди, подожди. Что это значит? — спросил Тацуо.

— Не знаю. Короче говоря, накупив без разбора эту нелепую кучу вещей, он принялся отправлять их домой в Токио и своим знакомым.

— Что бы это значило? — задумался Тацуо, продолжая прижимать к уху телефонную трубку.

— Всё это очень странно. Стали говорить: может, он не в своём уме? Корпункт в Исэ принялся проверять эту версию, и оказалось, что «дядя» действительно заработался.

— В самом деле? И что же, выяснилось, что это душевная болезнь? — спросил Тацуо, продолжая размышлять: «Фунэдзака Хидэаки сошёл с ума? Что-то здесь нечисто…»

— Да, это так. Об этом тоже сообщили из Исэ. К Фунэдзака Хидэаки явился кто-то, очевидно врач, осмотрел его и сразу же отправил куда-то на машине.

— Машина была такси?

— Нет, не такси, это-то и осложняет дело. Приехал частный автомобиль, они сели втроём и уехали. Поскольку один из них был похож на врача, возникла версия психиатрической больницы.

— А какой номер частной машины?

— Это неясно, поскольку обстоятельства стали известны от гостиничной горничной.

— Частный автомобиль принадлежал врачу?

— Похоже, что так. Постой, постой! Частный автомобиль… частный автомобиль… Подожди! — Голос Тамура прервался на три-четыре секунды.

Тацуо понял, что приятель его крепко задумался. Снова возникла телефонистка со своим: «Алло! Алло!» Но её прервал Тамура:

— Да, вот. Вспомнил!

— Что?

— Нет, ладно… Пока ещё как следует не ясно. По телефону долго объяснять, закончим на этом. Итак уже сколько времени проговорили. Дел по горло. Надо продолжать расследование.

Тут же моментально вмешалась телефонистка, металлическим голосом сказала: «Время!» — и разъединила

«Тамура всё так же суетлив», — подумал Тацуо и горько усмехнулся. Как бы то ни было, в историю с помешательством Фунэдзака Хидэаки не верится. В любом случае это не может быть правдой. Здесь какой-то тайный умысел.

Игрушки, химикалии, драгоценности, посуда, пустые бутылки, детские шапочки — говорят, он скупал эти предметы и отправлял их домой и знакомым. Что бы это значило? Между этими предметами нет ничего общего. Именно поэтому и родилась мысль, что у Фунэдзака не всё в порядке с головой.

Заведующий корпунктом, видимо, закончил писать свою статью, отбросил карандаш и победно раскинул руки.

— Всё! — сказал он и, зевнув, озорно взглянул на Тацуо. По глазам стало видно, что он не прочь выпить. — Я сейчас позвоню в редакцию, на передачу статьи мне понадобится минут пять. Потом я быстренько соберусь — хорошо бы пойти и выпить как следует!

Он предложил Тацуо подождать немного, но тот отказался и вышел на улицу. Было уже совсем темно.

Тацуо всё-таки заночевал в гостинице. Планов у него особенных не было, потому и решил сегодняшнюю ночь провести здесь, в городке Мацумото. А назавтра уже заняться делами.

Гостиница располагалась чуть в стороне от центра города, на реке. Открыв сёдзи, он увидел, что река течёт прямо внизу.

Служанка принесла ужин.

— Вы один приехали отдохнуть?

Служанка была располневшая, кругленькая.

— Ну да.

— По горам полазать?

— Нет, не по горам. За покупками.

— Так тут же нет ничего. Что же вы будете покупать?

— Игрушки, химикалии, драгоценности, посуду, пустые бутылки, детские шапочки. Такие вот вещи.

Служанка от удивления широко раскрыла глаза:

— Что это вы говорите?..

— А вы не понимаете?

— Не понимаю.

— Я тоже не понимаю.

Служанка подозрительно заглянула Тацуо в лицо. Она, видимо, подумала, не сошёл ли он с ума. И больше с ним не заговаривала.

Пользуясь указателем, Тацуо прошёл в купальню. Он петлял по длинному коридору, а из головы у него не выходили покупки, сделанные Фунэдзака. Он пытался обнаружить скрытый смысл этих действий.

Заключался ли он в том, чтобы создать впечатление, что человек сошёл с ума? Но, что ни говори, Фунэдзака явно не склонен к сумасшествию. Это хладнокровный человек.

Зачем же ему изображать сумасшествие? Непонятно.

Тацуо забрался в чан с горячей водой и принялся размышлять. Кроме него, в купальне никого не было. В окно доносилось журчание воды на реке.

Внезапно Тацуо пришла в голову мысль.

Неверно усматривать в покупках Фунэдзака какую-то систему. Они совершенно не имеют друг к другу отношения. Он купил одну вещь, которую хотел. А затем, чтобы замести следы, принялся покупать ненужные вещи. Нужный предмет — только один. Остальное было ему без надобности. Эти покупки сделаны лишь для отвода глаз…

В купальню зашёл ещё один посетитель, поздоровался с Тацуо и забрался в чан. Тацуо невольно наблюдал за тем, как он погружается по плечи в горячую воду.

Вдруг Тацуо вскочил. Вода брызнула через край, так что второй купальщик недоуменно посмотрел на Тацуо. Тот же поспешно вытерся, надел кимоно и заторопился к себе в комнату.

Он понял, какая вещь была нужна Фунэдзака. Химикат! Тацуо снова вспомнил повозку, плетущуюся у подножия горной гряды Яцугатакэ. На повозке укутанные рогожей бочонки.

Тацуо снял телефонную трубку и попросил немедленно соединить его с корпунктом в Кисо.

— Вечером линия не загружена, — ответила телефонистка.

Но ожидание показалось долгим. Мысли одолевали Тацуо. Он достал записную книжку и стал проглядывать пометки.

Мешок настолько лёгкий, что его можно поднять одной рукой. Почти полностью разложившийся труп. Глухая деревня в уезде Минамисаку провинции Нагано. Кожевенная фабрика..

Зазвонил телефон. Тацуо схватил трубку.

— Алло, алло. Нет ли у вас Тамура-кун из центральной редакции?

— Его здесь нет, — неприветливо ответили на том конце провода.

— Тамура нет.

— А когда вернётся?

— Откуда я знаю? Все пошли в город выпить, — бесцеремонно ответил собеседник.

Тацуо приуныл.

Наутро он проснулся в девять часов и сразу же заказал телефонный разговор с Кисо. Ожидая звонка, он в спешке помыл лицо и стал завтракать. В это время зазвонил телефон.

Тацуо попросил позвать Тамура, но оказалось, что тот уже уехал. Сегодня отвечал другой голос.

— Уехал? Куда?

— В корпункт Нагоя.

Тацуо пожалел, что вчера не попросил передать Тамура, чтобы он позвонил ему в гостиницу.

Закончив разговор, Тацуо попросил горничную принести телеграфный бланк и написал текст телеграммы:

«Не покупал ли Фунэдзака сернокислый хром? Проверь! Если покупал, сразу сообщи обо всём в полицию, ещё один человек в опасности, завтра после полудня жди на станции Мидзунами».

Тацуо два или три раза перечитал текст и попросил горничную сразу же отнести телеграмму на почту и отправить её в корпункт Нагоя на имя Тамура.

Фунэдзака нужны были химикаты!

Медлить было нельзя. Честолюбие Тамура вполне объяснимо, но проблема уже переросла рамки простой газетной сенсации. Опасность угрожает жизни ещё одного человека. Чтобы его спасти, нужна помощь полиции.

Тацуо сел в одиннадцати часовой поезд, идущий в направлении Токио. Это был экспресс «Белая птица». Среди пассажиров оказалось несколько альпинистов, мужчин и женщин. Все они с интересом вели разговор про горы. Глядя на них, Тацуо вспомнил о группе туристов, отправившихся на гору Сурикоги. Среди них — адвокат Сэнума в зелёной рубашке. Вернее, человек, которого за него принимали.

Может быть, роль адвоката Сэнума играл и не Куроикэ. Но Тацуо был уверен, что человек, который две недели назад был жив, умер по меньшей мере четыре месяца назад…

Это странное противоречие помогла разрешить покупка Фунэдзака. Ни игрушки, ни драгоценности, ни посуда, ни детские бейсбольные шапочки не были ему нужны.

Поезд шёл медленно. И это раздражало Тацуо.

Сделав пересадку в Кобутидзава, Тацуо проехал вдоль подножия гряды Яцугатакэ и сошёл на станции Умино Кути. Было уже начало четвёртого.

Автобусом он добрался до Ёкоо. Вечернее солнце освещало громады гор. В лощине дул ветер. Низенькие крестьянские дома теснились друг к другу, будто крепко обнявшись. Тацуо остановился у домика, на котором висела табличка: «Като Дайрокуро».

В помещении с земляным полом, устланным циновками, сидел старик и плёл соломенные сандалии. Именно его и искал Тацуо. Услышав чей-то голос, старик поднял голову.

— А-а, помню — вы как-то из Токио приезжали расспросить насчёт Кэнкити и Ото.

— Спасибо вам за помощь, — поблагодарил Тацуо.

— Ну, заходите. — Старик встал и застукал башмаками на деревянной подошве.

— У меня есть к вам просьба в отношении Ото-сан, — вежливо начал Тацуо. — Вы, дедушка, хорошо знали Ото-сан?

— Ну так мы же из одной деревни. Всё я про него знал. Чертёнком маленьким на руках держал и писать водил.

— Давно это было?

— Давненько. — Старик, вспоминая, прищурился.

— А вы узнаете Ото-сан в лицо, если сейчас встретите?

— Узнаю. Ото уехал отсюда, из деревни, лет в шестнадцать-семнадцать. Если бы ребёнком уехал, тогда, конечно, не узнал бы. А так — он уже молодым человеком был.

— Дедушка, — Тацуо с надеждой посмотрел на старика, — не мог бы я попросить вас увидеться с Ото?

— Как? С Ото? — Старик удивился. — Ото возвращается сюда?

— Нет, его здесь не будет. В другом месте. Я хочу, чтобы вы поехали туда и увиделись с ним.

Старик пристально посмотрел на Тацуо:

— А этот прохвост, Ото, хочет меня видеть?

Тацуо было трудно дать ответ. Ничего не оставалось, как солгать.

— Ото-сан тоже, увидев вас, дедушка, с нежностью вспомнит о прошлом.

— Ото, наверно, стал большим человеком. Он был с характером и сейчас, конечно, такой же. Когда ты предложил его повидать, мне и самому захотелось. Где же мы встретимся?

— Недалеко от Нагоя.

— Нагоя? Значит, не в Токио?

— Он сейчас там. Вот что, дедушка, оплату проезда и все такие расходы, вы уж простите, я беру на себя. Сегодня вечером мы хорошенько отдохнём на горячих источниках в Камисува, а завтра утром отправимся в Нагоя.

Старик Като снова взглянул на Тацуо:

— А ты его приятель?

— Пожалуй, знакомый, — невольно сказал Тацуо.

— Вот оно что. На горячих источниках я тоже давно не бывал, — с видимым удовольствием сказал старик. — Вот сын с невесткой вернутся с поля — я с ними поделюсь новостью.

СМЕРТЕЛЬНЫЙ РАСТВОР

1

Хакидзаки Тацуо вместе с Като Дайрокуро сошли с поезда на станции Мидзунами в двенадцать часов четыре минуты.

Вчера они приехали в Сиодзири в одиннадцать вечера и остановились в гостинице. Если бы они сошли в Камисува, то не успели б пересесть на нужный поезд, поэтому Тацуо попросил прощения и обещал заехать на горячие источники Камисува на обратном пути. Тацуо опасался, что старик будет роптать из-за того, что вечером пришлось поздно лечь, а утром — рано встать. Но тот был в прекрасном настроении, так как давно уже не совершал путешествия на поезде. Неожиданно оказалось, что здоровье у почти семидесятилетнего старика отменное.

У контрольного выхода со станции их ждал энергичный Тамура Приятели обменялись рукопожатием.

— Телеграмму получил? — сразу спросил Тацуо.

— Получил, получил. Потому и пришёл. — Тамура в волнении обернулся — за ним стояли рядком трое незнакомых мужчин. — Это всё мои коллеги. Специальная журналистская группа, созданная в связи с этим преступлением, — коротко представил Тамура, а затем с удивлением воззрился на старика за спиной Тацуо.

— Это человек из деревни Харуно в уезде Минамисаку провинции Нагано, из той самой деревни, где родился Куроикэ Кэнкити, — решил объяснить Тацуо.

— Где родился Куроикэ Кэнкити? — ещё больше удивился Тамура.

— Да. Ну, как бы там ни было, после поймёшь…

Тацуо пока что усадил старика на скамейку в зале ожидания и предложил передохнуть, а сам тут же вернулся к Тамура.

— Ну как, удалось что-нибудь понять с химикалиями, которые купил Фунэдзака?

— Удалось. Мы быстро отправились в Исэ и, разделившись, проверили это.

Тамура показал записи в блокноте. Фунэдзака в огромных количествах купил концентрированную серную кислоту и тяжёлый хромистый калий.

— Эти химикаты широко не применяются. Их используют исключительно в промышленном производстве. Если бы он стал покупать только их, на это обратили бы внимание. Вот он для отвода глаз и принялся покупать игрушки, посуду, драгоценности и всякое такое Короче говоря, всё это произвело впечатление, что он сошёл с ума. Впрочем, выдать себя за сумасшедшего — это ещё одна цель Фунэдзака, — сказал Тацуо.

— А зачем ему серная кислота и хром? — спросил Тамура.

— Одним словом — для того, чтобы подготовить труп повешенного на берегу озера Аоки.

Тамура и трое других журналистов изумлённо воззрились на Тацуо.

— Как я к этому пришёл, скажу потом. Этот разложившийся труп принадлежит Куроикэ Кэнкити.

— Как? — От удивления у Тамура глаза на лоб полезли. Он как бы хотел сказать: «Возможно ли это?»

Тамура до сих пор считал, что труп этот принадлежит какому-то совершенно постороннему человеку. И вот Тацуо категорично утверждает обратное. Такой оборот поразил даже бывалого Тамура.

— Расскажу всё с начала. Вероятно, именно Куроикэ Кэнкити и был тем мужчиной в зеленоватой рубашке, который под видом адвоката Сэнума отправился на гору Сурикоги. В то время настоящего адвоката, уже на пороге голодной смерти, кормили где-то в другом месте дикой земляникой и акебией. Для того чтобы создать видимость, что адвокат действительно попал в беду в горах, им надо было показать каким-то посторонним людям, как он живым и невредимым сам отправился в горы. Эту роль и сыграл Куроикэ Кэнкити. Свидетели не запомнили лица этого человека, в памяти отложилось лишь то, как он был одет. Этот трюк удался, — объяснил Тацуо ход своих размышлений. — Оплачивал всё, конечно, Фунэдзака. Умирающего Сэнума, вероятно, глухой ночью на машине отвезли по шоссе Оодайра к перевалу Кисо, а затем шайка отнесла его в горы и бросила там. На следующий день разразился тайфун, подул холодный ветер, и несчастный Сэнума испустил дух.

— До сих пор всё понятно, — сказал Тамура. — Непонятно, что произошло две недели назад. Ведь если этот разложившийся труп принадлежит Куроикэ Кэнкити, то он. должен был умереть четыре месяца назад.

— Этот фокус можно объяснить благодаря химикалиям, — сказал Тацуо.

— Если смешать концентрированную серную кислоту и тяжёлый хромистый калий, получится жидкость, обладающая страшными растворяющими свойствами. Её используют при дублении кож, добавляя глюкозу и разбавив водой, чтобы ослабить растворяющую функцию. Эта жидкость в просторечии называется — концентрированный сернокислый хром. Она способна растворить любое органическое вещество. Если наполнить ею какую-нибудь большую ёмкость, вроде чана Для купания, и поместить в неё труп, то за один вечер вся плоть растворится.

— Так, значит, истлевший труп повешенного!.. — Тамура даже вскрикнул.

— Да. Куроикэ Кэнкити убили, поместили в ванну с сернокислым хромом и вытащили оттуда, когда труп внешне как бы разложился! Затем его вымыли, удалив остатки химического вещества, засунули в холщовый мешок и отвезли на поезде, куда было надо.

— Холщовый мешок? Значит, старуха и вправду его видела?

— Да. Труп был настолько лёгкий, что его можно было нести одной рукой. Вес его уменьшился в семь раз, кроме того, никакого запаха, что позволило везти его в поезде. Всё это было удобно для преступников, — продолжал Тацуо.

Затем они принесли мешок на место и бросили там. Хотя нет, тут они тоже пошли на уловку, надев ему на шею приготовленную заранее истлевшую верёвку, с которой труп вроде бы сорвался. Прошло ещё три дня, и остатки уцелевшей плоти обветрились на открытом воздухе, что довершило картину. Короче, когда труп обнаружили, было установлено, что с момента смерти прошло не менее четырёх месяцев. Они даже судебных медиков ввели в заблуждение.

— Но если так, то для чего понадобился деревянный ящик? — спросил Тамура с удивлением.

— Чтобы кто-то поверил, что они отправили в этом ящике труп со станции Токицу.

— Зачем? И кто этот «кто-то»?

Тацуо неожиданно нахмурился:

— Потом когда-нибудь скажу.

Тамура пристально посмотрел на него и задал следующий вопрос:

— А как ты догадался насчёт сернокислого хрома?

— Это тоже скажу после.

— Ладно, — продолжал Тамура, — а зачем убили Куроикэ Кэнкити?

— Потому что вскрылось его настоящее имя. Шайка преступников, почувствовав опасность, исчезла. А его смерть они представили как самоубийство — и концы в воду.

— Надо же… Вот оно что!

Тут вмешался один из молча слушавших разговор журналистов.

— Токийская следственная группа, похоже, распущена, — сообщил он Тацуо.

— Это и было целью преступников, — ответил на это Тацуо.

— А имеешь ли ты представление, где они находятся?

— Имею.

Сказав это, Тацуо зашёл в будку телефона-автомата на привокзальной площади, взял лежавший там телефонный справочник и принялся его перелистывать. Найдя там чью-то фамилию, он рукой подозвал? Тамура.

Рядом с телефонным номером было написано «Сэйгаэн».

— «Сэйгаэн»? Что это такое?

— Ну так смотри сюда.

Дальше было написано: «Лечебница для душевнобольных, главный врач Ивао Тэрудзи».

Тамура от удивления вытаращил глаза:

— Лечебница для душевнобольных? Смотри-ка!

Но в следующий момент и Тацуо и Тамура удивились ещё больше. …Ивао Тэрудзи… Ивао Тэрудзи…

Депутата парламента, чью визитную карточку использовали при афёре с векселем, звали Ивао Тэрусукэ.

— Значит, главный врач — брат или какой-то родственник депутата парламента Ивао?

Оба приятеля сразу вспомнили, что между Фунэдзака и депутатом Ивао существует связь.

Тацуо моментально почувствовал, как его охватывает раздражение.

— Ты сообщил всё в полицию? — спросил он Тамура.

— Нет, ещё не сообщил. По одной телеграмме я ничего не понял.

В этом был свой резон. Тацуо понимал ситуацию, но теперь ему одному было не справиться. Он подсчитал, сколько человек сейчас на его стороне. Получалось, что пятеро. Ну что ж, надо попытаться, решил он.

— Делать нечего. В крайнем случае ворвёмся все вместе, — объявил о своём решении Тацуо.

— Здесь замешан Фунэдзака. Я понял это, когда узнал, что его госпитализировали в психиатрическую больницу. Ты сообщил в телеграмме, что ещё одному человеку угрожает опасность. Кому это? — спросил Тамура.

— Женщине, — тут же ответил Тацуо.

— Женщине? — удивился Тамура. — Какой же? Вряд ли хозяйке «Красной луны»?

— Как бы то ни было, пойдём и увидим. Мы ведь уже решили поспешить в больницу! — почти закричал Тацуо.

Все заторопились. Тацуо зашёл в зал ожидания и сказал старику Като:

— Дедушка, пошли на встречу с Ото. Надо немного поторопиться, но машины, к сожалению, нет. Пошли пешком?

Старик засмеялся, показывая беззубый рот.

— Ну что ты, я хоть и пожилой, а ещё могу на поле работать — ноги сильные. Вам, городским ребятам, не уступлю! Вот как, значит, Ото здесь?

— Да. Вам обязательно надо его увидеть.

— Ладно, — крякнул старик и поднялся.

Лечебница «Сэйгаэн» находилась далеко от станции. Тацуо со спутниками рванули туда по прямой. Старик не зря хвалился — он был Действительно прекрасным ходоком.

Наконец они перешли через мост, и перед глазами показались запомнившаяся Тацуо знакомая дорога и крыша на холме. Они не заблудились.

Вошли в ворота. Вот оно, это мрачное здание! Шедший впереди Тацуо направился к административному корпусу. Волнение охватило его. Палаты для больных были с маленькими зарешечёнными окнами. На улице никого.

Тамура подтолкнул Тацуо.

— Посмотри туда! — тихо сказал он и показал пальцем.

Рядом с административным корпусом размещался гараж. Из него торчал багажник легкового автомобиля.

— Эту машину я заметил в гостинице в Исэ, где останавливался Фунэдзака, — сказал Тамура. — Позавчера ты звонил мне и сказал про частный автомобиль, и тогда я вдруг вспомнил. Может, именно на этой машине и отвезли умирающего адвоката Сэнума к перевалу Кисо. Я сразу же связался с корреспондентом в Исэ и попросил его устроить проверку в гостинице. И знаешь, что оказалось? За три дня до тайфуна кто-то уехал в этой машине и с тех пор не возвращался. Фунэдзака разъезжал на ней с тех пор, как приехал в гостиницу. Вот как.

— Возможно, всё так и есть, — кивнул Тацуо.

— Наверно, бочонки с серной кислотой и ящики с хромистым калием тоже доставили сюда на этой машине. Тогда всё ясно.

Тацуо энергично толкнул дверь. Пятеро парней и старик разом вошли в неё. Дежурный на проходной удивлённо посмотрел в их сторону.

— Нельзя ли увидеть Фунэдзака Хидэаки-сан?

Дежурный недоумевающе посмотрел на Тацуо:

— Это наш пациент?

— Может быть, и пациент. Во всяком случае, этот человек должен быть у вас. — Но вдруг Тацуо передумал. — Ладно, мы бы хотели увидеться с главным врачом.

— А кто вы?

Стоявший рядом Тамура проворно подал свою визитную карточку:

— Мы из газеты. Нам бы на минуточку его увидеть.

Дежурный взял карточку и ушёл с нею.

Пока они стояли и размышляли, откажут или нет, появился, сверкая стёклами очков, хорошо сложенный мужчина лет пятидесяти в наброшенном на плечи белом пиджаке. Лицо его сразу же чем-то напомнило Тацуо вальяжную физиономию депутата Ивао. Стало понятно, что они братья.

— Я главный врач. — Он пристально оглядел всех вошедших.

— Сюда, очевидно, приехал Фунэдзака-сан. Не знаю, лёг ли он к вам как пациент, но нам бы хотелось его повидать, — напористо начал Тацуо.

— Этот человек сюда не приезжал, — решительно ответил главный врач.

— Может, он выступает под другим именем. Это человек, которого вы привезли на машине из Исэ.

Главный врач как-то напрягся и сглотнул слюну.

— Не знаю. Не помню, чтобы я делал такое.

— Ну ладно, не в этом дело. Проведите нас к Фунэдзака-сан. — Тацуо повысил голос.

— Нет его здесь, этого человека! — злобно крикнул главный врач.

— Он должен быть. Не прячьте его.

— Нет его здесь. Я не знаю такого.

— Он здесь. Мне известно это наверняка.

— Кого нет, того нет.

Их перепалка становилась всё громче. Но тут в глубине помещения распахнулась дверь, и на пороге появился мужчина.

— Эй, вы, что вам нужно? — Звучный голос наполнил комнату.

Тацуо с Тамура да ещё три других журналиста остолбенели.

Это был стриженный под ёжик мужчина в полувоенном кителе с продолговатым скуластым лицом, покрасневшим от гнева.

— Ах, так это вы, начальник канцелярии Ямадзаки! — тут же вскрикнул Тамура.

— Смотри-ка. Это же ты, Ото! Ну да, Ото, Ото! Как приятно тебя видеть! — зашамкал в волнении своим беззубым ртом старик Като и стал пробираться вперёд

— Что вы сказали? Этот человек — Ото? — с удивлением спросил Тацуо. Он, прищурясь, стал разглядывать физиономию Ямадзаки.

Тамура тоже уставился на него с озадаченным видом.

— Вот как! Значит, вы — Фунэдзака-сан!

Разоблачённый наконец Фунэдзака даже не повернулся в ту сторону, где стояли два приятеля. Он лишь изумлённо уставился на старика и две-три секунды смотрел на него.

— Ото! Я вижу — ты многого достиг! Ведь уже больше двадцати лет прошло! — Старик попытался морщинистой рукой любовно погладить мундир Фунэдзака.

— Да. А это ты, дядюшка Като?

— Смотри-ка, вспомнил! Я тоже состарился. Меня привёл сюда вот этот человек, сказал, что я смогу тебя здесь увидеть. — Старик показал на Тацуо.

— А ты кто такой, скотина? — проревел Фунэдзака.

— Сотрудник фирмы «Сёва дэнгё», у которой ты выманил тридцать миллионов иен, — ответил Тацуо, пронзая его гневным взглядом.

Фунэдзака в ответ изучающе посмотрел на него.

— Ловко ты это проделал, — тихо сказал он. — Даже про него пронюхал. — Фунэдзака явно имел в виду старика Като.

— Фунэдзака-сан! Сознайтесь в содеянном!

— Дурак! Ты имеешь в виду афёру с тридцатью миллионами иен? — усмехнулся Фунэдзака.

— Не только это. Ещё по вашему указанию убили адвоката Сэнума и Куроикэ Кэнкити. Куроикэ Кэнкити — это ведь ваш двоюродный брат.

— Скотина! — Лицо Фунэдзака приобрело устрашающее выражение.

— Но и это ещё не всё. Ты хочешь убить ещё одну женщину. Эта женщина здесь. Ты должен выпустить её невредимой!

— Женщина?

— Не валяй дурака! Это младшая сестра Куроикэ. Её зовут Уэдзаки Эцуко.

— Так ты и это пронюхал? — рявкнул Фунэдзака.

На улице завизжали тормоза машины.

— Полиция! — крикнул главврач. Все обернулись.

Из остановившегося грузовика на землю выпрыгивали мужчины в чёрных фуражках и мундирах.

Как оказался здесь отряд полиции? Размышлять об этом было некогда. Надо было бежать за Фунэдзака и главврачом, которые дали дёру.

Пятеро мужчин во главе с Тамура и Тацуо бежали по тёмному коридору, а затем по лестнице, ведущей в подземелье, преследуя человека в кителе. Звуки гулко отдавались под потолком, вокруг, за решётчатыми дверьми, страшно кричали сумасшедшие. Медсёстры в белых халатах забились по углам.

Тацуо заметил, что Фунэдзака забежал в одну из комнат, расположенных в подземелье. Когда Тацуо и Тамура, отшвырнув дверь, тоже влетели туда, послышался всплеск воды и чей-то вопль. Всплеск был какой-то тягучий. В нос ударил запах свежей крови.

— Опасно! — крикнул Тацуо.

Тамура, бежавший следом, чуть не поскользнулся.

Это была ванная комната. Висели белые полотенца. В углу стоял чан для купания, рассчитанный примерно на двоих. Он был до краёв наполнен какой-то чёрной жидкостью, в которую было погружено тело мужчины. Вода пенилась, от тела струился дымок.

— Фунэдзака Хидэаки растворяется! — сказал Тацуо, пристально глядя на происходящее.

Пена забурлила, дымок становился всё гуще. И одежда, и тело Фунэдзака Хидэаки плавились на глазах. Вода постепенно приобретал зеленоватый оттенок.

Вошедшие следом полицейские, хоть и пытались суетиться, вынуждены были в конечном счёте лишь наблюдать происходящее со стороны.

2

На Гиндзе зажглись огни…

Тацуо и Тамура шли в сторону Юракутё. Пройдя через мост Сукиябаси, они сразу свернули на север. Тут как раз начались дорожные работы и царило столпотворение. Миновав толчею, приятели спустились в подземный городок. Здесь располагался ресторанчик, который обычно посещали сотрудники газеты, где работал Тамура. Готовили тут сравнительно вкусно.

— Добро пожаловать! — заулыбалась официантка, увидев Тамура, и сразу подошла к ним. — Тамура-сан, поздравляю вас с успехом, — сказала она.

— А-а, уже знаете? — Глаза Тамура смешливо сощурились за стёклами очков.

— Получить премию главного редактора — разве не здорово? Сколько это?

— Да не так много. Заплатить мой должок вам — сразу половины не будет.

— Ну что ж. Тогда платите скорее, пока есть.

— Дурочка!

Приятели поднялись в отдельный кабинет. Он был маленький, но отделан со вкусом.

Когда подали на стол, Тацуо взял в руку чашечку сакэ и спросил:

— Ты получил премию главного редактора?

— Да, впервые. На седьмом году работы в газете, — улыбнулся Тамура. Во взгляде его чувствовалась гордость за то, что в деле Фунэдзака удалось опередить другие газеты.

Оба приятеля вместе подняли чашечки сакэ.

— Да, долгое это было дело.

— Долгое, — подтвердил Тацуо.

— Помнишь, ещё стояла прохлада. Незаметно полгода пролетело.

— Как неожиданно обернулось дело о мошенничестве. И в голову не приходило, во что это выльется, когда ты впервые рассказал мне, — сказал Тамура, палочками отправляя закуску в рот.

— Ну, про Фунэдзака можно сказать то же самое. Вряд ли он предполагал, куда это его занесёт. Всё пошло в непредсказуемом направлении из-за того, что Куроикэ Кэнкити разволновался и впопыхах выстрелил в помощника адвоката Сэнума. Им пришлось поспешно спрятать Сэнума, а когда прятать больше не могли, они вынуждены были убить его. Затем, когда полиции стало известно настоящее имя преступника, совершившего убийство в Синдзюку, Фунэдзака убил и своего двоюродного брата, Куроикэ Кэнкити. Всё это привело Фунэдзака к краху.

— Кстати, когда ты понял, что Кэнкити — двоюродный брат Фунэдзака?

— Когда ознакомился с записями актов гражданского состояния в деревне Харуно у подножия гряды Яцугатакэ, где родился Куроикэ Кэнкити. Ты как раз в это время был в командировке на Кюсю. Тогда я узнал, что у Кэнкити есть младшая сестра и двоюродный брат. Двоюродного брата звать Умэмура Отодзи, он родился седьмого апреля третьего года Тайсё[25]. Значит, сейчас ему сорок три года. Но тогда я ещё не понял, что это — Фунэдзака Хидэаки. Я был уверен, что Фунэдзака лет сорок семь — сорок восемь.

— А почему у них разные фамилии?

— Потому что мать Кэнкити вышла замуж и сменила фамилию. А отец Отодзи, то есть младший брат матери Кэнкити, остался в семье. Вот посмотри, я тебе набросаю схему.

Тацуо взял карандаш и, заглядывая в записную книжку, изобразил на клочке бумаги:

Умэмура Торамацу

сын Фумио (умер) дочь Ясуко (замужем за Куроикэ Сэнтаро)

Отодзи Садако Кэнкити

— У Кэнкити есть младшая сестра? — спросил Тамура. — Почему ты мне об этом не сказал?

Он пристально посмотрел Тацуо в глаза.

— Потому что я не думал, что это Уэдзаки Эцуко, — ответил Тацуо. — Я совершенно исключал эту младшую сестру из своих рассуждений.

— А как ты понял, что Отодзи — это Фунэдзака Хидэаки?

— Благодаря трупу повешенного. Когда понял, что его вымачивали в сернокислом хроме. Ещё прежде я видел, когда ездил в посёлок Ёкоо близ деревни Харуно, как один из местных жителей вёз этот сильнодействующий химикалий на кожевенную фабрику. Это средство — необходимый компонент кожевенного производства. Но я сообразил, что в этом химикалии можно вымочить труп. Это пришло мне в голову по ассоциации, когда я мылся в о-фуро при гостинице городка Мацумото. Как раз в этот момент пришёл другой постоялец и тоже бултыхнулся в чан для купания. Тут меня и осенило. В моей фирме при производстве аккумуляторных батарей тоже добавляют концентрированную серную кислоту, и как-то один из сотрудников по оплошности обжёгся ею. Так что я имею достаточное представление, что это такое. И мне пришло в голову: а может, труп поместили в концентрированный раствор серной кислоты и он как бы истлел. Вот как я дошёл до сути. Стало понятно и то, почему можно было с лёгкостью нести мешок, в котором лежал труп. Просто он стал таким лёгким! И мне показалось, что, может статься, человек, знающий свойства сернокислого хрома, сам тоже родом из Ёкоо. Это навело меня на мысль, что таким человеком, вероятно, мог быть двоюродный брат Кэнкити, который бесследно исчез с тех пор, как шестнадцатилетним уехал в Токио.

— В самом деле!

— Как ты рассказал мне, ходят слухи, что Фунэдзака Хидэаки кореец. Однако расследование этого обстоятельства не дало чётких результатов. Всё это ещё раз убеждает в том, что прошлое Фунэдзака покрыто мраком неизвестности. И всё-таки я думаю, что слухи о том, что Фунэдзака кореец, скорее всего, распространял он сам.

— Зачем?

— Чтобы порвать все связи со средой, в которой воспитывался Фунэдзака, то есть Умэмура Отодзи. Посёлок Ёкоо даже в округе известен своей бедностью. Отодзи с трудом переносил эту нищету и вырвался из деревни. Что ни говори, в тех местах традиционно бытует презрение к беднейшему крестьянству.

— Какое заблуждение!

— Совершеннейшее! — согласился Тацуо. — Глубокое заблуждение. Но оно породило у Отодзи дух противоречия. Им овладела идея во что бы то ни стало восторжествовать над этим миром, презиравшим его.

— Надо же!

— И тогда он сменил имя на Фунэдзака Хидэаки и примкнул к правым. Он решил с их помощью попытать счастья. В сущности, он был человек живого ума. И неустрашимый. Вокруг него немедленно появились приспешники, он стал одним из главарей. Короче, он сделал первый шаг к тому, чтобы восторжествовать над миром.

— Хм-м.

— Однако у этих малых группировок правых сил, которые появились в последнее время, нет денег, — продолжал Тацуо. — Довоенные правые опирались на секретные фонды милитаристских кругов. У них был большой кошелёк. Но после войны правые потеряли этого патрона Новые правые вынуждены были добывать средства нелегальными способами. Мелкими пожертвованиями здесь не обойтись. Послевоенные правые, беспринципные и бесчестные, занимаются мошенничеством, шантажом, идут на применение силы. Так, например, Фунэдзака, вступив в сговор с ростовщиком Ямасуги, получал от него нужные сведения о фирмах, попавших в тяжёлое материальное положение. Затем он проворачивал афёры, в результате которых эти фирмы вынуждены были оплачивать выданные векселя. Конечно, свою долю получал и Ямасуги. Эти деньги и составляли основу капитала фракции Фунэдзака. На них он содержал более десятка приспешников, готовых пойти за него в огонь и в воду. Возглавлял этих боевиков Куроикэ Кэнкити — двоюродный брат Фунэдзака, то есть Умэмура Отодзи.

О том, что ещё один человек — Уэдзака Эцуко — выполнял функции личного секретаря Ямасуги, Тацуо не сказал ни слова.

Приятелям принесли новую порцию сакэ.

Сакэ оказалось таким горячим, что Тамура пришлось дуть на него.

— Однако, — сказал он, пристально глядя на Тацуо, — я очень удивился, когда ты в психиатрической больнице стал допытываться у Фунэдзака, что с младшей сестрой Куроикэ Кэнкити. Когда ты обратил на неё внимание?

Тамура явно намекал, что ему понятно: Тацуо хотел скрыть от него это обстоятельство.

— Это произошло, когда шайка Фунэдзака прислала на станцию Янаба в деревянном ящике изоляторы под видом трупа, — объяснил Тацуо. — Группа Фунэдзака попыталась представить дело так, чтобы поверили, будто близ озера Аоки повесился действительно Куроикэ. Полиция поверила в эту версию. Но мы с тобой решили, что это не труп Куроикэ, и целью Фунэдзака было создать именно такое впечатление. За несколько дней до обнаружения трупа деревянный ящик с изоляторами был отправлен со станции Токицу на станцию Янаба. Его получили люди, выдававшие себя за электриков, и отнесли в горы, туда, где был обнаружен труп. Они как бы хотели кому-то показать, что труп прислали из другого места. Но кому они хотели это показать? Ты этого так и не узнал, а я, оставшись там после тебя, нашёл то место, куда они выкинули деревянный ящик. Он валялся в зарослях и был наполнен осколками фарфора. В нём никак не мог находиться труп. И тогда я подумал про холщовый мешок, который видела старуха. Кроме того, мне было также известно, что прежде нас с тобою на месте происшествия побывала молодая женщина.

— Надо же!

— Эта женщина расспрашивала про багаж на станции. Она явно приехала за тем, чтобы удостовериться насчёт деревянного ящика. Зачем ей надо было в этом удостовериться? Она приехала проверить, действительно ли в этом ящике прислали со станции Токицу труп. И тогда я решил, что это женщина, которая больше всех заинтересована в судьбе Куроикэ Кэнкити. Первоначально план Фунэдзака, видимо, состоял в том, чтобы использовать для камуфляжа труп постороннего человека. В таком виде план стал известен этой женщине, и её одолели сомнения: на самом ли деле это труп другого человека или же речь идёт о самом Куроикэ? Кого могло это волновать? Тогда я впервые подумал о младшей сестре Кэнкити, упоминание о которой встретил в записях актов гражданского состояния.

— Хм, как-то это довольно сложно….

— Сложно, когда воспринимаешь на слух, а если поразмыслить, то ничего сложного. Когда полиция выяснила подлинное имя Кэнкити, Фунэдзака решил стереть этого парня с лица земли. При этом он надумал выдать чей-то труп за труп Кэнкити и таким образом застопорить следствие, которое должно было прийти к мысли, что Кэнкити покончил с собой. Труп предполагалось выкопать на деревенском кладбище близ городка Токицу и послать на станцию Янаба в деревянном ящике. Таким образом, считалось бы что Кэнкити покончил с собой, а на самом деле — оставался бы жив. Таков был план. Сам Кэнкити согласился с ним, знала о предстоящих событиях и его младшая сестра — Садако, которую теперь называли Уэдзаки Эцуко.

— Понятно, — кивнул Тамура.

— В это время на кладбище в глухой деревушке Сагасима, расположенной в трёх ри от городка Токицу, произошёл странный акт вандализма: вырыли труп человека, умершего незадолго до этого. Но труп украден не был. Этот загадочный инцидент был отражён в коротенькой заметке, опубликованной в местной газете. Такие вот дела. В заметке сообщалось, что труп не был украден. Позволив появиться такой заметке, Фунэдзака допустил просчёт. Вернее, тут плохо сработали его приспешники. Хотя Фунэдзака был его двоюродным братом, Кэнкити не мог оставаться спокойным. Убийство в Синдзюку было опрометчивым поступком. К тому же он не представлял, чем ему заняться в будущем. Он не такой человек, чтобы тихонько осесть где-нибудь на дно. На том основании, что в августе Фунэдзака начинает планомерно скупать сернокислый хром, мы можем полагать что уже тогда Фунэдзака принял решение расправиться с Куроикэ. Возможно, его убили в подземелье психиатрической больницы, а затем вымочили в известном тебе растворе и за несколько часов внешне довели труп до состояния почти полного разложения. Фунэдзака с лёгкостью убил своего двоюродного брата.

Тацуо продолжал:

— Я уже сказал тебе, что Фунэдзака знал о свойствах концентрированного сернокислого хрома. Но в психиатрической больнице это средство отсутствовало. Между тем для того, чтобы вымочить труп, требовалось изрядное его количество. Больница не могла закупить его, это выглядело бы подозрительно. Тогда-то и возникает план Фунэдзака — притвориться сумасшедшим. Он совершает разные бессмысленные покупки. Среди них была и столь нужная ему концентрированная серная кислота. «Сумасшествие» преследовало и ещё одну цель. Благодаря этому он получил возможность попасть в «Сэйгаэн» и осуществить убийство Куроикэ. Казалось бы, не так-то просто проникнуть в столь изолированное от внешнего мира учреждение, как психиатрическая больница. Но, как выяснилось впоследствии, здесь была их подпольная организация.

— Подожди немного. А как ты обратил внимание на «Сэйгаэн»?

— Как-то, ещё когда мы искали Кэнкити, я прогуливался близ городка Мидзунами и заметил эту психиатрическую больницу. Впечатление от неё осталось у меня в памяти.

— А брат депутата Ивао оказался главврачом. Я было подумал, что Фунэдзака поддерживает связь с ним через депутата Ивао, но оказалось наоборот. Именно младший брат состоял в шайке Фунэдзака и сам использовал своего старшего брата, — вставил Тамура.

— Да, это так. Кстати, о том, что на самом деле случилось с Кэнкити, его сестре, Садако, не сообщали. Ей сказали, что он укрылся где-то в другом месте и что план, согласно которому труп надо было похитить на кладбище, удался. Она узнала, что этот труп отправлен под видом изоляторов со станции Токицу на станцию Янаба. Но Садако ситуация мало-помалу начала казаться странной. Видимо, сколько она ни допытывалась, где скрывается Кэнкити, ей давали лишь туманные ответы, не называя точного места. Вероятно, она прочитала в местной газете статью про инцидент на кладбище и стала подозревать Фунэдзака. Тогда Садако приняла решение удостовериться во всём лично и поехала на станцию Токицу, откуда якобы был отправлен ящик. Там действительно оказалось, что ящик с изоляторами отправлен. Тогда она поехала на кладбище, где произошёл акт вандализма. Оказалось, что могилу разрыли, но больше ничего странного не случилось. Садако поехала на станцию, куда был послан ящик. Выяснилось, что он действительно доставлен. И тут обнаружилось, что ящик валяется неподалёку в зарослях, но не пустой, а набитый с самого начала осколками фарфора. В этот момент Садако поняла всё. Её брат Кэнкити мёртв, надежды увидеть его в живых нет.

— Хорошо ты в этом разобрался, — сказал Тамура с несколько странным выражением лица.

— Да, я всё понял, когда сделал одно открытие.

— То, что эта женщина — младшая сестра Кэнкити?

— Да. А отсюда плясал.

— Однако меня просто поразило, как ты догадался, что она сестра Кэнкити, едва узнав, что она приехала удостовериться, получен ли ящик, — криво усмехнулся Тамура. — Или ты уже раньше знал, кто она? Ведь правда?

Это было так. Ведь Уэдзаки Эцуко всегда была рядом с Кэнкити. И когда он улетал в Нагоя из аэропорта Ханэда. И когда надо было получить наличные по аккредитиву на почте в Мидзунами. Но Тацуо не говорил об этом Тамура.

— Почему ты скрывал это от меня?

— Ничего я не скрывал. Именно тогда и понял впервые… — упорствовал Тацуо, но лицо у него покраснело. Он почувствовал, что Тамура раскусил его.

— И ты сразу почувствовал, что ей угрожает опасность? — заговорил Тамура о другом.

— Да. Садако, конечно же, собиралась высказать Фунэдзака, что она о нём думает. Ведь именно старший брат привёл её в шайку, и теперь, когда Кэнкити выпала такая участь, Садако во всём обвиняла Фунэдзака. Это было опасно. Фунэдзака надумал расправиться с нею так же, как и с Кэнкити. Когда мы прибежали в больницу, Садако была уже в одной из палат за решёткой. Расправа предстояла ночью.

— Но Фунэдзака не предполагал, что она уже послала в полицию письмо, где сообщала обо всём?

— Да, это было для него неожиданностью. Он удивился, когда прибыл отряд полиции. Хорошо, что они успели.

— Чан с серной кислотой, в который залез Фунэдзака, предназначался для Садако?

— Да. Это было очень опасно. Ещё несколько часов промедления, и эту женщину ожидала бы та же участь, которая настигла Фунэдзака.

— Да, страшный конец был у Фунэдзака. Мне никогда не забыть этих ужасных мгновений. Хотя по роду занятий мне пришлось повидать немало душераздирающих сцен.

— Неожиданно, что Фунэдзака выдавал себя за какого-то Ямадзаки. Это удивительно.

— Да, меня это тоже поразило. Потому что в Исэ роль Фунэдзака передо мной разыгрывал один из его приспешников.

Тамура пролил немного сакэ из чашечки, которую держал в руке.

— Однако, если подумать, Фунэдзака достоин жалости, — задумчиво сказал Тацуо.

— Согласен, — подтвердил Тамура.

Расставшись с Тамура, Тацуо один бесцельно брёл по Гиндзе, постепенно отдаляясь от центральной, ярко освещённой части квартала. В тихих переулках и прохожих было меньше, и освещение более тусклое. Здания и здесь были строгие, но вид у них был какой-то захолустный, будто располагались они за городом.

Всё завершилось. Будто он вернулся из дальнего путешествия. Казалось, после жестокой бури наступило какое-то полное изнеможение. Завтра надо было выходить на работу. Вчера он встретился с президентом фирмы. В газетах опубликовали полный отчёт о происшедшем. Главарь покончил с собой, восемь членов банды арестованы, среди их одна женщина. Президент сказал, что удовлетворён и благодарит Тацуо за труд. Тамура в своих статьях превознес Тацуо.

Но Тацуо не ощущал удовлетворения. Быть может, он ублаготворил дух покойного Сэкино и вдова его радуется. Казалось бы, достаточно для того, чтобы успокоиться. Но Тацуо чувствовал какую-то пустоту в душе.

В гулкой тишине переулков стучали его каблуки. Мимо проходила пара, мужчина и женщина. Они шли тесно прижавшись друг к другу. Над тёмными высокими зданиями открывалось звёздное небо, дул осенний ветер. Обнявшиеся парочки снова и снова возникали из темноты.

Вдруг Тацуо почудилось, что рядом с ним идёт Уэдзаки Эцуко. Тонкое белое лицо, стройная фигура. Эцуко шла с ним нога в ногу, в тиши раздавался стук её каблучков. Тацуо попытался прогнать наваждение.

Но разве это было так неосуществимо?

Ничего невозможного в этом не было. Надо было ждать, ждать около года. Может быть, меньше, а может, чуть больше. Пока состоится судебное решение. Осознав это, Тацуо впервые почувствовал какое-то удовлетворение.

Он снова вышел на оживлённую улицу. От перемены настроения даже шаг его сделался бодрее. Улица была заполнена прохожими, сияли огни. Он всё ещё представлял, будто Уэдзаки Эцуко рядом.

Вдруг Тацуо сообразил, что проходит мимо лавки европейских сладостей. Он прекрасно помнил этот перекрёсток и осмотрелся. Бар «Красная луна» был закрыт, висело объявление: «Ремонт».

— Владелец сменился, — ответила на его вопрос какая-то женщина, оказавшаяся рядом.

У Тацуо всё ещё было такое чувство, будто он вернулся из путешествия. Равнодушно взирал он на улицы, дома, машины, прохожих. Ощущения реальности всего этого как-то не возникало. Подлинная реальность существовала для него где-то вдали. А сейчас он видел перед собой лишь некую стену, скрывавшую от него эту реальность.

Вокруг, волнуясь, текла толпа. Как-то прочувствовав это, Тацуо сам стал испытывать волнение.

Тонкий профиль Уэдзаки Эцуко всё ещё был где-то рядом.

Призрак женщины

Рядом со мною в ночи…

Аралии нежный цветок…

1957

Послесловие переводчика

«НЕ КРАСОТА, НО ПРАВДА»

(Сэйтё Мацумото и современный японский детектив)

Принято считать, что история японского детектива начинается с творчества Эдогава Рампо, который в 20-х годах опубликовал свои блестящие «таинственные» истории в духе, как он сам любил говорить, Эдгара По. Не случаен даже псевдоним этого первого в истории японской литературы «детективщика»: ЭДОГАВА — это японизированное ЭДГАР, а РАМПО — японизированное ПО.

Впрочем, справедливости ради следует подчеркнуть, что зерно «мрачной тайны», составляющей главную притягательность произведений Эдгара По, упало на благодатную почву — средневековая Япония, с её борьбой кланов, тайными обществами, самурайскими поединками, буквально изобиловала всевозможными сюжетами для детективов на любой вкус.

Не случайно, что первый японский художественный кинофильм, получивший всемирное признание и удостоенный главного приза Каннского фестиваля (а это шедевр Акира Курасава «Расёмон»), представляет из себя подлинный детектив, сюжет которого построен на японских исторических хрониках XII века.

Вместе с тем, конечно, на рождение детективного жанра в японской литературе новейшего времени огромное влияние оказали социальные преобразования, связанные с развитием капитализма в Японии. В результате этого японский детектив стал одним из наиболее распространённых жанров массовой литературы, во многом определяющим тенденции в развитии общественного сознания.

Японский детектив — в лице сильнейших представителей жанра, таких, как Эдогава Рампо, Сэйтё Мацумото, Сэйити Моримура, — это, прежде всего, захватывающая интрига, мастерское преодоление рифов извилистого сюжета, неожиданная концовка. Но наиболее удачные образцы жанра (а к ним, я надеюсь, относятся и включённые в этот сборник повести) несут, помимо того, правдивую и очень «осязаемую», конкретную информацию о том, какие люди японцы, увлекательно и Достоверно рассказывают об их психологии, укладе жизни, привычках, стереотипах поведения. Всё это позволяет таким талантливым писателям, как Сэйтё Мацумото, рельефнее выделить существо явлений, складывающихся в понятие национального характера.

Мацумото известен советскому читателю как автор больших романов, ярко бичующих пороки современного японского общества: «Чёрное Евангелие», «Земля-пустыня», «Поблекший мундир», «Подводное течение». Для японцев же, пожалуй, само понятие детектив неотрывно связано с творчеством этого крупнейшего мастера жанра. Лучшие произведения писателя переиздавались десятки раз, а по их мотивам создано немало кинофильмов и телеспектаклей. Неоднократно приезжавшая в СССР японская актриса Сигэми Яманоути как-то увлечённо рассказывала автору этих строк о своём участии в такой телепостановке, восхищаясь искусством психологического анализа Мацумото.

Начинал Мацумото как «серьёзный» прозаик и, лишь добившись определённого признания, обратился к детективу. Обратился очень удачно — уже первая его повесть «Точки и линии» имела бурный успех у читателя и стала как бы поворотной точкой в истории детективного жанра в Японии. Закончился период господства «чистого» детектива с изобилием хитроумных сюжетных ходов, зачастую имеющих отдалённое отношение к реальной жизни, «прозе бытия». Мацумото принёс в японскую детективную литературу узнаваемые приметы повседневной жизни — случайно одну из своих литературоведческих статей он назвал «Реальность»

Публикация второй повести — «Стена глаз» — подтвердила, что в литературу пришёл новый, свежий талант, сумевший органично соединить в своём творчестве национальное своеобразие, социальную значимость темы и психологическую достоверность образов. Успех к писателю пришёл стремительно и, казалось бы, с лёгкостью. Фактически же признанию предшествовали годы напряжённого труда, в течение которых Мацумото терпеливо набирался опыта, причём далеко не только в сфере литературной работы. Несомненно, ему очень пригодился богатый жизненный опыт.

Сэйтё Мацумото родился 21 декабря 1909 года в городе Кокура на острове Кюсю, в южной части Японии. Когда мальчику был год, семья переехала к деду и бабке, которые занимались выпечкой традиционного японского лакомства — рисовых лепёшек «моти» — и славились этим в округе. По окончании кокурской средней школы Сэйтё устроился посыльным в местное отделение электротехнической фирмы «Кавакита дэнки». Работа оказалась не слишком обременительной и позволила уделять время чтению. В этот период юношу особенно увлекали произведения Акутагава Рюнэскэ и Эдгара По; он и сам начинает пробовать писать и демонстрирует друзьям свои первые литературные опыты. В 1927 году фирма «Кавакита дэнки» терпит банкротство, и Сэйтё, оставшись без работы» становится уличным торговцем — разносчиком лепёшек «моти», которые продолжают печь его родители. В 1928 году Сэйтё поступает учеником печатника в одну из типографий города Кокура. На следующий год его арестовывает полиция, обнаружившая у него левые журналы «Бунгэй сэнсэн» («Литературный фронт») и «Сэнки» («Знамя»). Сэйтё проводите заключении двенадцать дней, и напуганный отец запрещает ему заниматься чтением подобной литературы. К 1933 году Мацумото достигает достаточного мастерства как печатник, и его приглашают на работу» офсетную типографию. Родители его в это время прекратили печь «моти» и принялись торговать рыбой с лотка.

В 1937 году Сэйтё женится, а ещё через год становится внештатным сотрудником отдела рекламы в местном отделении газеты «Асахи» («Утреннее солнце»). В 1942 году его берут наконец в штат отдела рекламы газеты «Асахи». Однако уже на следующий год, в июне, Мацумото призывают в армию в качестве санитара. Он ждёт отправки в Новую Гвинею, но из-за нехватки судов его подразделение задерживается в Сеуле. Семья его в это время эвакуируется к родителям жены в префектуру Сага. До конца войны Мацумото так и продолжает служить в Корее, а по возвращении на родину снова поступает на работу в «Асахи» оформителем, совершенствуется как рисовальщик и постоянно принимает участие в конкурсах туристских плакатов, которые устраивает одна из японских железнодорожных компаний. В 1950 году Мацумото узнаёт, что еженедельник «Сюкан-Асахи» объявляет конкурс на лучший рассказ, и, решив принять в нём участие, впервые пробует себя в этом жанре. К этому времени Мацумото идёт уже сорок первый год. Присланный им рассказ одобрен редакцией, на следующий год он выходит в свет. Рассказ признан несомненной творческой удачей начинающего автора и удостоен престижной премии Наоки. Многие известные писатели шлют ему свои ободряющие письма. Впервые в жизни Мацумото приезжает в Токио. Удача сопутствует ему и на основной работе: он становится главным художником-оформителем отдела рекламы, а кроме того, представляет свою работу на всеяпонскую выставку туристских плакатов и получает поощрительную премию.

В 1952 году в журнале «Мита бунгаку» (Объединение литературной группы Мита»)[26] появляется новый рассказ Мацумото — «Некий дневник из Кокура», сразу же отмеченный премией имени Акутагава. Именно в этот момент газета «Асахи» принимает решение перевести его на работу в столицу. Мацумото с семьёй переезжает в Токио и в 1956 году уходит из газеты, всецело посвятив себя литературной работе. Теперь наряду с жанрами «исторического рассказа» и «рассказа из современной жизни» начинающий автор обращается и к детективу. Он публикует рассказы «Лицо», «Храп», «Голос». В марте 1957 года (отметим, что Мацумото идёт сорок восьмой год) он удостаивается премии Клуба японских писателей детективного жанра. В этом же году выходит целый ряд произведений Мацумото, среди которых повести «Точки и линии» и «Стена глаз», появление которых вызвало настоящий бум детективной литературы в Японии. Мацумото пишет одно произведение за другим. В 1959 году в числе других выходят в свет в Японии повести «Чёрное Евангелие» и «Флаг в тумане».

В I960 году Мацумото обращается к публицистике, к документальным жанрам. В сборнике «Чёрный туман над Японией» Мацумото как бы предвосхищает ту роль публициста-разоблачителя, которая позже стала столь популярна на Западе (вспомним известные журналистские исследования обстоятельств убийства Джона Кеннеди, Уотергейтского скандала, а позже, скажем, дела «Локхид»). Тщательное, основанное на фактах и документах расследование приводит Мацумото к мысли, что за спиной ряда загадочных и трагических событий, имевших место в Японии, стоит работа американских спецслужб. В частности, речь идёт о кораблекрушении судна «Юпитер». Случившаяся трагедия, считает Мацумото, произошла в результате неправильных действий командования одной из американских военных баз. Кстати, впоследствии удалось окончательно установить истину, и выводы Мацумото подтвердились: газета «Акахата» («Красное знамя») сообщила, что катастрофа произошла в результате столкновения судна с американским военным самолётом.

Почти одновременно с «Чёрным туманом над Японией» выходят две большие повести Мацумото — «Звериная тропа», рассказывающая о нравах политических деятелей, и «Поблекший мундир», разоблачающая реваншистские устремления японской военщины.

В 1963 году Мацумото избирают генеральным секретарём Ассоциации японских писателей детективного жанра. Снова и снова обращает он свой взор к актуальным проблемам современной Японии, публикует эссе «О современной бюрократии», выступает с многочисленными статьями по вопросам политики, правопорядка, судебной системы. В 1964 году выходит его книга «Раскопки эпохи Сева», в которой писатель критически рассматривает современное устройство своей страны. С 1966 года Мацумото начинает серьёзно заниматься древней историей Японии, что помогает ему создать целый ряд произведений в жанре исторического детектива. В 1967 году он получает ещё одну литературную премию — имени Ёсикава Эйдзи. В 1969 году Мацумото отправляется на Кубу для участия в Международном конгрессе деятелей культуры. Затем он совершает поездку по Северному Вьетнаму — путевые очерки об этой поездке публикуются одновременно в буржуазном еженедельнике «Сюкан-Асахи» и газете Компартии Японии «Акахата».

В своих произведениях Мацумото затрагивает различные сферы жизни, различные слои и классы общества, показывая социальные и психологические корни преступлений. Не случайно автор монографии «Проблемы детективной литературы» Мандзи Гонда утверждает, что только Мацумото можно назвать автором социальных детективов в подлинном смысле этого слова[27]. Детективы Мацумото тесно связаны с послевоенной демократизацией японского общества и нарождением нового самосознания населения страны, нашедшим яркое проявление во всевозможных демократических движениях и формах протеста, в активизации роли прессы.

В своём эссе «Реальность» Мацумото размышляет об истоках и природе жанра детектива. Сущность детективного произведения, считает он, неизменна со времён Эдгара Аллана По, Конан Дойла, Честертона и до нашего времени: «разгадка тайны», на пути которой должна лежать серия трюков, уловок, загадок. Именно поэтому Мацумото уподобляет автора детективов изобретателю трюков, благодаря которым произведение становится своего рода ареной интеллектуального состязания между писателем и читателем. Но всё-таки, считает Мацумото, такого рода читателей, скажем, воспитанных на произведениях Агаты Кристи, этаких асов детектива, сравнительно немного, это до известной степени избранная, элитарная публика. Вместе с тем японская детективная литература — начиная от Эдогава Рампо и вплоть до середины 50-х годов — представляла собой именно это направление: состязание искушённого читателя с хитроумным автором, причём используемые трюки становились всё изощрённее, всё искусственнее, всё дальше от жизни. Но, по мнению Мацумото, трюки нельзя изобретать бесконечно. Заслуживают похвалы только трюки выдающиеся, те, которые производят ошеломляющее впечатление, но при этом воспринимаются совершенно естественно.

Между тем, по мнению Мацумото, задача состоит в том, чтобы завоевать «среднего» читателя, который умело сконструированным трюкам предпочитает узнаваемость человеческих характеров, психологическую глубину, образную повествовательность стиля. Мацумото считает, что детектив должен строиться на изображении реальной жизни, поскольку малейшая неточность или недостоверность могут вызвать ощущение неправды у читателя и плохо сказаться на восприятии произведения. Автор не должен нагнетать всевозможные ужасы и страсти и изображать какие-то сверхъестественные личности, которые от произведения к произведению всё больше и больше становятся похожими на манекены, а создавать естественное напряжение, описывая события, сходные с теми, которые случаются в обыденной жизни. Короче говоря, следует апеллировать к повседневному опыту читателя, завоёвывая тем самым его доверие. Собственно, этим путём и идёт сам Мацумото.

Конечно, увлекательное повествование привлечёт к этой книге всех поклонников детективного жанра. Но для советского читателя этот сборник может представить интерес ещё и тем, что попутно с захватывающим «действием» происходит знакомство с нравами, обычаями, привычками японцев. Бытовые зарисовки, всевозможные пейзажи (а действие романа постепенно переносится в разные, в том числе красивейшие, уголки Японии), динамика жизни городов, и прежде всего Токио, — всё это складывается в живое полотно, имя которому — современная Япония.

Занимательный сюжет «Стены глаз» не должен заслонять от читателя основной социальной проблемы, которую исследует в этом произведении Мацумото. Стержневой «узел» повести — это финансовая афёра. Не случайно по выходе повести автор получил множество писем от самых различных людей, оказавшихся жертвами подобных авантюристов. Да, собственно, и сам сюжет повести пришёл из жизни — он был подсказан автору одним из современников, которому приходилось сталкиваться со многими случаями такого рода «интеллектуальных» преступлений.

Как показывает в одном из своих эссе сам автор, под «стеной глаз», вероятно, имеется в виду та стена общественного мнения, которая противостоит мафии и позволяет в конечном счёте разоблачить её в нелёгкой, а подчас и неравной борьбе. И действительно, могущество мафии, изображённое на страницах этой книги, поражает. Поражают и масштабы её деятельности, которые, благодаря искусно построенной Мацумото интриге, вырисовываются постепенно, как бы выплывают из тумана, из тени. Собственно, в другой повести сборника грандиозный механизм мафии, восходящей к самым верхам общества, так и остаётся в тени — отсюда и название этого произведения.

В обеих повестях обращают на себя внимание кое-какие общие мотивы. Но если, скажем, образ загадочной прелестной женщины (Эцуко из «Стены глаз» и Рэйко из «В тени») позволяет создать дополнительное напряжение и вносит некую романтическую струю, то образ молодого (а то и не очень молодого) напористого журналиста, ведущего самостоятельное расследование, — не просто стереотип, кочующий из произведения в произведение. Это — дань реальному могуществу прессы в общественной жизни Японии. Именно поэтому столь часто в японской литературе последнего времени «частный сыщик»- необходимая в детективе «функциональная фигура», действующая наперекор официальной полиции и придающая дополнительную остроту сюжету, — это журналист, человек, как правило, независимый и мужественный. Иногда он гибнет в борьбе (старый «барсук» Кинами из повести «В тени»), иногда одерживает заслуженную победу, хоть и не всегда однозначную (Тасиро из «В тени» и Тамура из «Стены глаз»), но бывает, что дальнейшая судьба его неясна и самому автору (так, например, в романе Тоору Миёси «По законам железных людей», где юный герой патетически восклицает в конце: «Но мне по душе так жить. Или так умереть…»). Этот роман Миёси, опубликованный в 1988 году, наследует лучшие традиции «социального» направления в японском детективе. Тоору Миёси, подобно Мацумото, пришёл в литературу из газеты «Йомиури», где он долгое время проработал журналистом-международником.

Если социальная тематика произведений Мацумото нашла своё продолжение в творчестве Тоору Миёси, то психологизм ряда его произведений имеет перекличку с творчеством писателя Сэйити Моримура. Вспомним хотя бы такой его рассказ, как «Снежный светлячок» (1977), в котором делается попытка проникнуть в тайны японского женского характера. Главная героиня замышляет убийство любовницы своего мужа, успешно осуществляет его, после чего следует совершенно непредсказуемый финал. Тщательная психологическая мотивированность поступков героини делает всю эту совершенно немыслимую по жестокости ситуацию (любовница беременна) предельно достоверной. Автор приоткрывает бездны женской души. Возвышенный строй чувств героини («снежный светлячок» — реальное насекомое, являющееся ключом к раскрытию преступления, и вместе с тем образ из знаменитого стихотворения, воспевающего похожих на парящие снежинки светлячков) сочетается с криминальными наклонностями, формирующимися исподволь и неотвратимо приводящими к преступлению. Между прочим, совершив своё чудовищное убийство, героиня в упоении декламирует стихотворение, посвящённое «снежным светлячкам». Отмечу, что во время моих поездок в Японию мне случалось в прессе и по телевидению знакомиться с конкретными случаями из текущей полицейской хроники, когда благонравные с виду «хозяйки дома» хладнокровно совершали фантастические по жестокости преступления и продуманно заметали следы.

Сэйити Моримура продолжил и антивоенные тенденции, заложенные, скажем, в таком романе Сэйтё Мацумото, как «Поблекший мундир». Действие повести Моримура «Смертельная любовь камикадзе» развивается в двух временных пластах. В первом из них содержится повествование о спецотряде камикадзе. Это повествование построено на контрастирующих сценах юношеской любви, мечтаний о мирной послевоенной жизни и сценах беспощадной муштры, солдафонской грубости начальства. Любовь (к женщине, к жизни вообще) и смерть — лейтмотив этого временного пласта повести.

Лейтмотив второго временного пласта, переносящего читателя в наши дни, — возмездие за совершённые военные преступления. Один из героев, бывший юноша-камикадзе Одзаки, ставший через тридцать лет после войны главой крупного концерна, случайно встречает своего бывшего начальника, омерзительного капитана Нодо, расстрелявшего в самом конце войны друга героя — тоже камикадзе, летевшего на задание и попытавшегося спастись на своём самолёте вместе с возлюбленной, ждавшей от него ребёнка. Встреча с Нодо, уже обрюзгшим и облысевшим, всколыхнула в душе Одзаки воспоминания юности и вызвала в нём неотвратимое желание отомстить… По ряду своих художественных особенностей эта повесть продолжает лучшие антимилитаристские традиции послевоенной японской литературы, а необходимый детективный элемент, мастерски вкраплённый в повествование, делает почти символические образы героев ещё рельефнее и достовернее.

Надеюсь, нам хотя бы отчасти удалось показать читателю, насколько многообразна японская детективная литература. Надо сказать, многие её аспекты остались за рамками этого короткого послесловия — скажем, интереснейший пласт повестей и рассказов так называемой «шпионской» серии, посвящённых, например, «тайной войне» на Ближнем Востоке или в регионе Юго-Восточной Азии (Тайвань, Макао, Гонконг).

И всё-таки в заключение можно попытаться сжато сформулировать основные художественные принципы японского детектива, в чём нам может помочь интервью, которое дал Мацумото журналу «Бунгэй» («Художественная литература»). Писателя попросили дать определение своего творческого кредо, и он коротко ответил: «Не красота, но правда».

Георгий Свиридов

Земля - пустыня

1

Сэцуко Асимура сошла с электрички на станции Нисиноке.

Прошло немало лет с тех пор, как она приезжала сюда в последний раз. С радостным чувством смотрела она на трехэтажные пагоды храма Якусидзи, которые были видны даже с железнодорожной платформы. Нежаркое осеннее солнце уже заходило за сосны, росшие вокруг пагод. Станцию с храмом соединяла прямая дорога. По пути Сэцуко зашла в закусочную, где заодно торговали старинной утварью. На полках, как и восемь лет назад, лежали образцы старинной черепицы.

Небо начали заволакивать тучи, подул пронизывающий холодный ветер, но на душе у Сэцуко было приятно и легко. Давно она не ходила по этой дороге, давно не посещала храм, куда сейчас шла.

До Киото она ехала вместе с мужем, которому весь день предстояло провести на заседании научного конгресса. Уже несколько лет они никуда не выезжали вместе и еще в Токио договорились, что Сэцуко съездит в Нару в те часы, когда муж будет занят на конгрессе.

Миновав ворота, Сэцуко остановилась перед храмом. Она вспомнила, как была огорчена в прошлый приезд, когда пагоды ремонтировали. Теперь они стояли во всей красе, и это обрадовало Сэцуко.

Сегодня, как обычно, посетителей в храме почти не было. Приезжавшие в Нару туристы сюда не добирались.

Когда Сэцуко, вдоволь налюбовавшись искусной резьбой в главном храме, вышла наружу, было уже за полдень.

Дорога, соединявшая храм Якусидзи с храмом Тоседайдзи, была у Сэцуко одной из самых любимых. Восемь лет назад она приезжала сюда в конце весны, когда ярко светило солнце и за глинобитной оградой, тянувшейся вдоль дороги, цвели магнолии.

Сейчас дорога была безлюдна, с полуразрушенной ограды свисали плети дикого плюща.

Подойдя к храму Тоседайдзи, Сэцуко заметила, что ворота храма основательно подновлены. В прошлый приезд ей сразу бросилось в глаза, что воротные столбы растрескались, их нижняя часть подгнила, а опирающаяся на столбы крыша ворот, крытая старой черепицей, — поросла мхом и угрожающе накренилась. Еще ей тогда запомнилось удивительное сочетание цветов росшей здесь дикой вишни и блекло-красной краски, сохранившейся на столбах и вызывавшей ощущение чего-то очень древнего.

Длинная дорожка, по обе стороны которой росли высокие деревья, привела ее к храму. Она заглянула в маленький киоск у входа в храм, где были разложены цветные открытки и сувениры. В киоске сидел тот же старый привратник, который был здесь и в прошлый ее приезд.

Сэцуко остановилась перед храмом и долго любовалась его неповторимой архитектурой. Любовь к древним храмам привил ей покойный дядя, Кэнъитиро Ногами, младший брат матери. Он был дипломатом, во время войны занимал пост первого секретаря в японском представительстве в одной нейтральной стране и перед самым концом войны внезапно там заболел и умер.

Сэцуко помнила, что мать страшно горевала и удивлялась, как это могло случиться — ведь Кэнъитиро был такой здоровый мужчина. И теперь, как только она вспоминала дядю, в ее памяти всплывали эти слова матери.

В самом деле, Ногами был удивительно здоровым человеком, занимался дзю-до еще в средней школе, а в университете уже имел третий дан. Он выехал из Японии к месту назначения, когда война была в самом разгаре. Сэцуко с матерью приехали проводить его на токийский вокзал. Вокзал был едва освещен: власти ввели правила светомаскировки.

В ту пору в Европу можно было попасть только через Сибирь. Америка вела маневренную войну и наносила Японии чувствительные удары. В Европе Германия и Италия терпели одно поражение за другим. Сэцуко думала, что за дядю можно не беспокоиться, только бы добрался до места службы — до нейтральной страны. Но нежданно-негаданно именно там его и настигла смерть.

С каждым днем положение Японии, Германии и Италии становилось все более угрожающим, и на своем дипломатическом посту дядя не знал ни сна, ни отдыха. Организм у него ослаб, болезнь поразила легкие и вскоре довела его до могилы.

Сэцуко до сих пор помнила сообщение в газете о его смерти: «Находясь в нейтральной стране, в условиях сложной политической обстановки в Европе, Кэнъитиро Ногами отдавал все силы осуществлению японской внешней политики военного времени и скончался на боевом посту».

Понимать красоту древних храмов научил ее именно дядя. Еще в студенческие годы он нередко посещал старинные храмы в Наре и продолжал увлекаться этим и после того, как поступил на службу в министерство иностранных дел. Возвращаясь на родину из Тяньцзиня, куда его впервые направили вице-консулом, а затем из различных европейских стран, где он служил впоследствии, Ногами прежде всего отправлялся осматривать древние памятники Японии.

Дядя не раз обещал Сэцуко взять ее с собой в такие поездки, но ему так и не удалось выполнить свое обещание.

Присылая Сэцуко из-за границы красивые открытки, он никогда не описывал тамошние красоты, а всегда интересовался, ездила ли Сэцуко в Нару, выражал сожаление, что не мог вместе с ней побывать там, и всячески внушал ей любовь к седой старине Японии.

Осмотрев храм, Сэцуко направилась к выходу. Она заглянула в киоск с намерением купить что-нибудь в подарок своей двоюродной сестре, Кумико, дочери дяди. Пока старый привратник заворачивал выбранные ею сувениры, Сэцуко обратила внимание на лежавшую на прилавке книгу посетителей, в которой расписывались побывавшие в храме гости. Книга была довольно объемистая. Сэцуко пробежала глазами раскрытую страницу и сразу узнала несколько фамилий известных искусствоведов и профессоров. По-видимому, именно такого рода люди, а не простые туристы посещали этот храм. Она взглянула еще на одну страницу, предыдущую. Страница вся была испещрена неразборчивыми подписями — к сожалению, в последнее время мало кто серьезно занимался каллиграфией.

Но одна подпись невольно привлекла к себе внимание Сэцуко: Коити Танака. Фамилия ей была неизвестна, но почерк был удивительно знаком. Где она видела такие иероглифы?

— Извините, что заставил вас ждать. — Старик с поклоном передал Сэцуко завернутые в бумаги сувениры и, заметив, что она внимательно разглядывает книгу, сказал: — Не желает ли госпожа занести свое имя?

Сэцуко взяла кисточку, расписалась, потом снова стала внимательно разглядывать привлекшую ее внимание фамилию. Нет, не столько фамилию, сколько почерк.

Да-да, думала она, очень похоже на почерк покойного дяди. Дядя еще в молодости увлекался каллиграфией и прекрасно писал. Написание иероглифа «ити» в его имени очень походило на «ти» в имени неизвестного, линия, как и у дяди, чуть-чуть поднималась вправо, и утолщение на конце при остановке кисти было удивительно похоже. А дядя учился по образцам знаменитого китайского каллиграфа эпохи Сун — Ми Фэя.

Сэцуко решила, что это галлюцинация, и вызвана она пребыванием в храме, где так любил бывать ее дядя. По-видимому, сегодня она слишком много думала о нем. Правда, в этом мире немало найдется людей с одинаковыми почерками, и все же ей было приятно это случайное совпадение: посетила храм, о котором часто рассказывал дядя, и увидела почерк, столь похожий на его. Кто же этот человек, расписавшийся в книге посетителей? Откуда он?

На всякий случай Сэцуко спросила у привратника:

— Должно быть, этот господин приехал сюда издалека?

Старик безразлично взглянул на подпись.

— Не могу знать, — ответил он.

— Не скажете ли, когда сделаны эти записи? — спросила Сэцуко, указывая на интересующую ее страницу.

— Хм-м, — промычал старик, разглядывая фамилии. — Пожалуй, дней десять назад.

В таком случае привратник должен был бы помнить внешность посетителя. Ведь сюда не так уж часто заглядывают туристы.

Однако в ответ на ее вопрос старик сказал:

— В последние дни как раз было много народу, разве всех упомнишь.

Сэцуко поблагодарила привратника и прежней дорогой отправилась на станцию. Почему-то именно сегодня мысли о дяде не давали ей покоя. Слов нет, это он привил ей любовь к неповторимой красоте старых храмов, и мысли о нем были вполне естественны, но… А может, это осенний пейзаж навеял на нее грустные воспоминания?

Сэцуко договорилась встретиться с мужем в гостинице. Он должен был после конгресса в Киото приехать в Нару к восьми часам вечера.

Она пришла на станцию и собиралась уже было вернуться в Нару, но неожиданно переменила свои планы, отказавшись от первоначального намерения пройти по старинной дороге Саходзи. У нее не выходила из головы подпись Коити Танаки, сделанная таким знакомым почерком.

Глубоко задумавшись, стояла Сэцуко на платформе. Подошла электричка на Нару, но она ее пропустила. Потом, решительно тряхнув головой, перешла на другую сторону и села в поезд, идущий в противоположном направлении.

Она вышла на станции Касиварадзингумаэ и взяла такси.

Эти места были ей знакомы. По обе стороны дороги тянулись поля, среди которых то тут, то там виднелись крестьянские домики. Вскоре показалась белая ограда храма Татибанадэра. Сэцуко попросила шофера подождать и стала подниматься к храму по высоким каменным ступеням.

Сэцуко нравилось, как звучит название этого небольшого храма. Она сразу подошла к киоску, где привратник продавал открытки и сувениры. Купив несколько открыток, она поискала глазами книгу посетителей, но ее нигде не было видно.

— Я бы хотела расписаться в книге посетителей, — набравшись смелости, обратилась Сэцуко к привратнику, который внимательно изучал древние прописи.

Привратник мельком взглянул на Сэцуко и подал спрятанную в ящике стола книгу.

Сэцуко быстро перелистала последние заполненные страницы, но фамилии Коити Танака не нашла.

— Благодарю вас, — сказала она и поспешила к машине.

— К храму Ангоин, — бросила она шоферу.

Дорога пролегала среди скошенных рисовых полей. Вскоре они въехали в небольшую рощу и остановились перед воротами с надписью «Ангоин».

Храм этот славился статуей будды Асука, изваянной, как говорили, мастером Торибуцу. В любой книге по истории искусства Японии можно всегда видеть фотографию этой статуи. На этот раз Сэцуко не спешила замереть в молитвенной позе перед «Улыбающимся буддой». Ее прежде всего интересовала книга посетителей. В привратницкой было пусто, но Сэцуко, должно быть, заметили, потому что вскоре появился пожилой монах в белом одеянии.

— Желаете осмотреть храм? — спросил он.

Сэцуко покачала головой. Она сразу увидела книгу посетителей, но сначала приобрела несколько сувениров и лишь после этого обратилась к монаху:

— Видите ли, я приехала издалека, из Токио, поэтому мне хотелось бы расписаться в книге посетителей.

— Пожалуйста, — улыбнулся монах и стал растирать в тушечнице тушь.

Пока он этим занимался, Сэцуко быстро перелистала книгу и чуть не вскрикнула: на предпоследней странице стояла фамилия Коити Танака, написанная тем же самым чеканным почерком. Указывая на эту фамилию, Сэцуко, сдерживая волнение, спросила монаха:

— Не припомните ли, когда этот господин посетил ваш храм?

Монах наклонился, внимательно посмотрел на подпись и, задумчиво покачав головой, ответил:

— Точно не припомню. В последнее время было много посетителей. По-видимому, дней десять назад.

— Может быть, вы запомнили его внешность?

— Нет, не помню, — ответил монах. — А вы что, с ним знакомы?

— Да, и очень хорошо, — неожиданно для себя ответила Сэцуко. — Я посмотрела на подпись и вспомнила человека, с которым давно не виделась.

— Очень сожалею, но ничем не могу вам помочь.

Сэцуко еще раз взглянула на подпись. Невероятно, но почерк прямо-таки дядин.

Сэцуко хранила дома несколько образцов его каллиграфии, подаренных ей еще в детстве. Как жаль, что у нее с собой нет ни одного образца — можно было бы сейчас на месте сличить.

В Нару Сэцуко возвратилась вечером, когда в городе зажглись огни. Реити — так звали ее мужа — уже принял ванну и дожидался жену в номере. Он сидел, закутавшись в теплый халат, и читал газету.

— Извини, что задержалась, — сказала Сэцуко.

— Ничего. Ванну примешь?

— Попозже.

— Тогда давай ужинать. Я зверски проголодался. — Реити по-ребячьи постукал себя ладонью по животу.

Сэцуко заказала ужин.

— Ты покончил с делами раньше, чем предполагал? — спросила она.

— Да, заседание кончилось в первой половине дня. Друзья пригласили отметить это событие в ресторане, но ты же знаешь, к спиртному я равнодушен, да и не хотелось заставлять тебя дожидаться. Поэтому я отказался и сразу выехал в Нару.

Сэцуко почувствовала раскаяние.

— Еще раз прости, что заставила тебя ждать, — сказала она.

— Ничего страшного. Лучше расскажи, как прошло твое паломничество. — Реити несколько иронически относился к увлечению жены.

Принесли ужин, и Реити стал поспешно уничтожать одно блюдо за другим.

— Ты в самом деле сильно проголодался, — сказала Сэцуко, с улыбкой глядя на мужа.

— Днем не удалось даже перекусить, и, пока ехал в Нару, почувствовал такую пустоту в желудке, что решил: еще немного, и отправлюсь от голода к праотцам. — Муж Сэцуко был доцентом на кафедре патологии в университете Т. — Ну так как же, удалось тебе выполнить намеченную программу? — повторил он.

— В общем, да, — неопределенно ответила Сэцуко. Ведь она посетила не совсем те места, где намеревалась побывать сначала.

— Ну и как Саходзи?

Реити спросил именно о Саходзи, поскольку ему нравилось само название старинной дороги. Кроме того, он гордился тем, что наизусть помнил стихотворение из «Манъесю»[28], посвященное этой дороге:

Ты пишешь:

С восхищением любуюсь ивами Саходзи.

О, как хотелось бы и мне

Туда перенестись,

Хотя б коснуться их ветвей зеленых.

В юности Реити зачитывался литературными памятниками.

— Туда я не добралась, — ответила Сэцуко.

— Почему? — спросил Реити, удивленно глядя на жену. — Ведь ты мечтала побывать именно там.

— Верно. Но по пути планы мои изменились. Зато я посетила Ангоин и Татибанадэра.

— В странные места тебя потянуло.

Сэцуко решила рассказать мужу все без утайки.

— Дело в том, что в книге посетителей храма Тоседайдзи мне бросилась в глаза фамилия, написанная почерком, очень похожим на почерк дяди. И что-то меня толкнуло проверить, нет ли такой же подписи и в других храмах.

— Почерк дяди?! — Реити удивленно поднял брови.

— Почерк был очень похож на дядин, и мне почему-то взгрустнулось.

— Ну, это объяснимо, ведь Ногами был в некотором смысле твоим наставником. Это он привил тебе любовь к старинным храмам, — улыбнулся Реити. — Итак, ты решила взглянуть на книги посетителей в других храмах… Но почему ты выбрала храмы близ Асука?

— Дяде они особенно нравились, он часто упоминал о них в письмах, будучи за границей.

— Ну и ну? — воскликнул Реити. — Но ты, надеюсь, объездила эти храмы не в поисках самого дяди?

— Конечно, нет. Ведь дядя умер семнадцать лет назад. И все же в храме Ангоин я нашла ту же фамилию, написанную тем же почерком.

— Н-да, — протянул Реити. — Женская интуиция — страшная штука! А как фамилия того человека, который присвоил себе почерк покойного Ногами?

— Коити Танака. Нет, в самом деле, почерк удивительно похож, а ведь почерк у дяди особый, свойственный лишь образцам знаменитого китайского каллиграфа.

— Если господин Коити Танака учился по образцам того же каллиграфа, то он, прямо скажем, нехорошо поступил по отношению к тебе: заставил переменить планы и уклониться далеко в сторону, — усмехнулся Реити. — Думаю, своим усердием ты угодила покойному дяде.

Отель окутала ночная тишина. По козырьку над окном застучали капли дождя.

Хотя Реити и высмеял ее предположения, подпись Коити Танаки так и стояла перед глазами Сэцуко. В тот день, как никогда прежде, ее охватили воспоминания о дяде, умершем в Европе много лет назад.

2

На второй день по возвращении в Токио Сэцуко отправилась в гости к тетке, вдове Ногами.

Дом, куда она шла, находился в районе Сугинами, где местами еще сохранились небольшие рощи японского дуба, а соседний особняк, принадлежавший старинной аристократической фамилии, был окружен настоящим лесом.

Сэцуко нравилась эта дорога. Правда, в последнее время тут появилось много новых домов и деревьев стало меньше, но по-прежнему вокруг аристократического особняка высились могучие дубы и пихты.

Осенью здесь было особенно красиво. Путь пролегал по узкой тропинке, которая причудливо извивалась между живыми бамбуковыми изгородями.

Сэцуко остановилась у входа в небольшой дом и позвонила. Дверь сразу же открыли, и на пороге появилась тетушка Такако.

— Заходи, рада тебя видеть, — сказала она. — Спасибо за открытку из Нары.

Сэцуко вдруг вспомнила день бракосочетания тетки и дяди. Кажется, это было накануне назначения-дяди вице-консулом в Таньцзинь. А спустя год ее мать получила от них первое письмо. Сэцуко и сама получала потом чудесные открытки, написанные красивым почерком тетки, с изображением различных китайских пейзажей.

Дядя, который с юношеских лет увлекался каллиграфией, не раз говорил матери Сэцуко: «Презираю женщин, не умеющих писать, и уж если женюсь, то только на девушке, обладающей красивым почерком».

Так оно и вышло.

— Сколько дней ты провела в Наре? — спросила Такако, наливая племяннице чай.

— Один день, — ответила Сэцуко, доставая подарки.

— Жаль, что так мало.

— У Реити ведь занятия в университете, поэтому побыть там подольше не было возможности.

— Ах, так…

— Приехали в Нару рано утром, собиралась осмотреть храмы вдоль Саходзи, но по странному стечению обстоятельств отправилась в другую сторону, в Асука.

— Почему? — недоуменно спросила тетка.

Сэцуко колебалась: стоит ли сейчас рассказывать о сделанном ею открытии? При других обстоятельствах ей нетрудно было бы с улыбкой поведать тетке об этом, но подпись Коити Танаки вдруг снова всплыла у нее перед глазами, и ее предположение показалось настолько реальным, что она испугалась… Нет, она не сумеет в шутливой форме сказать об этом Такако, которая в последние годы уже успокоилась, храня в памяти образ мужа, умершего давно на чужбине.

— В храме Тоседайдзи, — вдруг решилась Сэцуко, — я обнаружила в книге посетителей фамилию, написанную почерком, очень похожим на почерк дяди.

— Да? — В возгласе Такако не почувствовалось волнения, только в глазах мелькнуло любопытство. — Странно, я думала, что такого почерка, пожалуй, ни у кого теперь нет.

— Похож как две капли воды! Я ведь прекрасно помню почерк дяди, и, хотя фамилия была другая, я чуть не вскрикнула от удивления.

Такако продолжала спокойно улыбаться.

— Тогда я решила отправиться в Асука в надежде отыскать хотя бы еще одну подпись этого Танаки. Дядя часто говорил мне, что ему особенно нравятся древние храмы в Асука.

— И что же? — заинтересовалась наконец Такако.

— И нашла еще! В книге посетителей храма Ангоин.

— Так-так, — усмехнулась Такако. — По-видимому, ты слишком много думала о дяде, вот тебе и показался почерк знакомым.

— Может быть, — решила не возражать Сэцуко. — Но когда я глядела на те иероглифы, мне невольно захотелось сравнить их.

— Узнаю тебя.

— Не смейтесь, тетя. Будь эти храмы поближе, я готова была бы хоть сейчас вновь отправиться туда вместе с вами.

— Это невозможно! Да я и не стала бы смотреть. Мой Кэнъитиро давно умер. Вот если бы он был жив… По-видимому, привидение водило рукой человека, что оставил в книгах посетителей свою подпись.

— Рейхи говорит то же самое. Когда мы встретились с ним в Наре в гостинице, он сказал: «Тебя целый день водил дух покойного дяди».

— Он, безусловно, прав, и давай больше не будем об этом говорить, — отрезала Такако.

— Ну, а как поживает Кумико? — переменила разговор Сэцуко. — Здорова ли, как у нее дела на службе?

— Спасибо, хорошо, — улыбнулась Такако.

— Немало, тетя, вы положили на нее сил. Но теперь все позади. Должно быть, скоро и жених объявится. Сколько ей сейчас?

— Двадцать три исполнилось.

— Есть кто-либо на примете?

— Я как раз хотела с тобой посоветоваться. Понимаешь, у Кумико появился новый знакомый, она его даже раза два приглашала в гости.

— Вот как! А что он за человек?

— Работает в газете. Мне он показался положительным юношей. Хорошо бы и тебе на него взглянуть.

— Обязательно. В следующий раз, когда он придет, пригласите и меня. Ну, а что вы думаете?

— Не знаю, что и сказать, — ответила Такако, но по выражению ее лица было видно, что она уже согласна на этот брак.

— Как время летит, — задумчиво сказала Сэцуко. — Сколько Кумико было лет, когда умер дядя?

— Шесть.

— Как бы он радовался, если бы дожил до ее свадьбы. — Сэцуко расчувствовалась. Вот и Кумико стала взрослой, видимо, и замуж скоро выйдет. А ведь совсем недавно… Сэцуко часто вспоминала свою сестренку, когда та была маленькой.

Кумико было всего четыре года, когда они вместе однажды отправились в Эносима на морское побережье. Девочка так увлеклась игрой в песочек, что никак не хотела возвращаться Домой. И сейчас, будто все было только вчера, перед глазами Сэцуко стояла крошечная девчушка в красном платьице, присевшая на корточки на песчаном берегу у самой воды.

— Муж безумно любил дочь, — тихо сказала Такако, — и в письмах из-за границы только о ней и спрашивал, в последнем письме тоже. Кажется, я тебе его показывала?

— Да, но я совсем забыла, что он тогда писал. Хотелось бы взглянуть на письмо еще раз? — сказала Сэцуко.

Конечно, ей было приятно снова почитать письмо дяди, но, помимо этого, она хотела воспользоваться случаем и взглянуть на его почерк.

Такако с готовностью встала и вышла из комнаты. Воспоминания о муже ее всегда как-то будоражили — она оживлялась и словно сбрасывала с себя груз своих лет. Вскоре она вернулась, прижимая к груди письмо.

— Вот оно! — Такако протянула конверт.

На конверте была наклеена иностранная марка. На штемпеле можно было разглядеть дату: 3 июня 1944 года. Плотный конверт был изрядно потрепан — по-видимому, его уже много раз держали в руках, Сэцуко вытащила из конверта листок почтовой бумаги, потертый на сгибах.

Письмо было отправлено из швейцарской больницы, где лежал заболевший дядя.

Сэцуко быстро пробежала глазами письмо:

«Вдали от родины сильнее ощущаешь беду, нависшую над ней. Человек чувствительнее воспринимает реальность, когда находится в отдалении и не вовлечен непосредственно в водоворот событий. Точно так же, как свидетели харакири испытывают больший страх, чем человек, его совершающий. Сейчас я нахожусь в Швейцарии, в больнице, и все время думаю и беспокоюсь о вас. Никогда я так сильно не волновался за вашу судьбу. В газетах чуть не ежедневно сообщают о бомбардировках, которым подвергается Япония. Всякий раз, когда я читаю об этом, меня охватывает страшное беспокойство за Кумико, хотя в такой момент, может быть, и нехорошо думать исключительно о своей семье…

Надо что-то предпринять, чтобы вернуть Японию к мирной жизни. Я с содроганием думаю о том, что, пока лежу здесь, на больничной койке, каждое мгновение сотни, тысячи жизней уходят в небытие. В окно палаты светит яркое веселое солнце. Должно быть, у вас сейчас такого мирного солнца нет и в помине. Вы, наверно, прячетесь в бомбоубежищах и со страхом ожидаете очередного налета американских бомбардировщиков.

Я понимаю, что на тебя, жена, легло тяжкое бремя ответственности за нашу Кумико. Будь же терпелива, и да хранит вас обеих моя любовь.

Молюсь о том, чтобы скорее в Японию пришел мир и ничего не случилось с Кумико».

Зная о жесткой военной цензуре, надо отдать должное смелости дяди, который написал такое письмо. Должно быть, эту смелость придавала ему любовь к жене и дочери и беспокойство за их судьбу, подумала Сэцуко и принялась разглядывать почерк. Безусловно, иероглифы, написанные пером, отличались от написанных кистью, но и здесь явно прослеживались индивидуальные особенности почерка Ногами.

— Прочитала письмо, и сразу захотелось зажечь поминальную палочку, — сказала Сэцуко, возвращая Такако письмо.

— Спасибо тебе, — поблагодарила Такако и провела ее в комнату, где находился домашний алтарь. На алтаре стояла фотография Ногами того времени, когда ему присвоили звание первого секретаря. На его губах застыла легкая улыбка, сквозь узкие веки смотрели живые глаза.

— Кто доставил останки дяди в Японию? — спросила Сэцуко.

— Господин Мурао. Он служил в том же представительстве, что и муж. Теперь он начальник отдела в департаменте стран Европы и Азии.

— Вы встречались с ним с тех пор?

— По приезде в Японию он дважды заходил, зажигал поминальные палочки.

По-видимому, этот Мурао навестил семью своего сослуживца по обязанности, а потом, вероятно, закрутился на работе и забыл о них, подумала Сэцуко.

Такако в свое время рассказывала Сэцуко, о чем тогда говорил господин Мурао, передавая ей урну с прахом покойного мужа.

В последние месяцы, когда поражение Японии становилось все более очевидным, Ногами, по его словам, развил в нейтральной стране активную дипломатическую деятельность. Одна из стран оси — Италия — уже капитулировала перед армией англичан и американцев, Советский Союз наносил один за другим мощные удары по германской армии. Ситуация складывалась так, что при всем желании нельзя было и предположить, будто у Японии оставались какие-либо шансы на победу. И задача Ногами состояла в том, чтобы действуя через нейтральную страну, постараться добиться выгодных для Японии условий мира. Предполагалось достигнуть этой цели путем переговоров с союзными державами.

Однако почти все, с кем вел переговоры Ногами, были на стороне противника и не сочувствовали Японии. Отсюда можно понять, какие трудности испытывал японский дипломат. И он не выдержал. Болезнь поразила легкие, и, когда Ногами поместили в больницу, от этого еще недавно цветущего человека остались лишь кожа да кости.

Извещение о его кончине было передано японскому представительству через министерство иностранных дел Швейцарии. Господин Мурао, специально отправился туда за останками Ногами, но шла война, и на дорогу потребовалось немало времени. Когда он прибыл в Швейцарию, Ногами уже кремировали, и Мурао передали только его прах.

В больнице Мурао сказали, что умер Ногами спокойно, но в последние дни очень тревожился за судьбу своей страны.

Вместе с прахом ему вручили и завещание покойного, адресованное жене. В завещании главным образом говорилось о воспитании Кумико, однако покойный давал в нем совет и жене — выйти замуж вторично. Сама Сэцуко этого завещания не читала, но ее мать, видевшая его, подробно пересказала ей его содержание.

Спустя несколько дней после того, как Сэцуко навестила тетку, ей позвонила Кумико.

Она поблагодарила за подарки и спросила, правда ли, что Сэцуко видела в книге посетителей фамилию, написанную почерком отца.

— Правда, — ответила Сэцуко и улыбнулась: Кумико, должно быть, хочет все узнать из первых рук.

— Расскажи мне все подробно, — попросила Кумико.

— К моему сожалению, больше того, что я говорила твоей маме, я ничего не знаю, — как можно мягче ответила Сэцуко, боясь разочаровать девушку, безумно любившую отца.

— Тогда разреши прийти к тебе завтра, если я, конечно, не помешаю твоему мужу.

— Завтра его не будет, у него какие-то дела в университете.

— Вот и прекрасно, это даже лучше, что его не будет. Есть одно дело, о котором мне неудобно при нем говорить.

— Что-нибудь случилось?

— Нет-нет! Просто я хотела зайти вместе со своим другом. Он работает в газете и очень заинтересовался тем, что ты обнаружила в Наре.

— Он работает в газете?

— Противная! Мама ведь тебе уже все сказала! — воскликнула Кумико.

Повесив трубку, Сэцуко встревожилась: почему это газетный репортер вдруг проявил интерес к ее открытию?

Когда она вечером поделилась своим беспокойством с Реити, тот, развязывая галстук, недовольно поморщился:

— Вот что бывает, когда начинают болтать глупости. Нынешних газетчиков хлебом не корми — только подавай сенсацию.

Но Сэцуко не считала, что подобное происшествие может послужить темой для сенсации.

— Так-так, значит, у Кумико появился возлюбленный. — Реити заинтересовался именно этой новостью.

3

— Сегодня, кажется, придет Кумико со своим репортером, — вспомнил Реити, собираясь в университет.

— Постарайся пораньше вернуться, чтобы их застать, — попросила Сэцуко.

— Очень жаль, но как раз сегодня мне придется задержаться. Ты извинись за меня, — сказал Реити и, взяв свой старый портфель, ушел.

Соэда оказался совсем не таким, каким Сэцуко рисовала в своем воображении газетного репортера. На первый взгляд он смахивал на обычного служащего какой-нибудь фирмы. Отличали его лишь косматые, небрежно причесанные волосы. Держал он себя учтиво, с достоинством и довольно сдержанно.

Соэда подал свою визитную карточку, из которой Сэцуко узнала, что зовут его Сеити и служит он в солидной газете. Одет он был скромно, но со вкусом. Высокий рост и мужественное лицо создавали впечатление определенной надежности. Он вовсе не был похож на тип газетчика, готового погнаться за любой сенсацией.

После того как хозяйка и гости перекинулись несколькими словами о погоде и обменялись последними новостями, Кумико заговорила о цели их визита:

— Сестрица, я тебе уже говорила, что Соэда заинтересовался тем, что тебя поразило в Наре. Тебе не трудно все это повторить?

— А вам мое открытие не показалось странным? — спросила Сэцуко у Соэды.

— Нет, просто меня оно очень заинтересовало, — серьезно ответил юноша.

Сэцуко взглянула на Соэду, большие глаза юноши излучали доброжелательность.

— Кое-что о судьбе господина Ногами мне удалось выяснить, — продолжал Соэда. — Нашел я и официальное сообщение о его кончине, и, полагаю, это сомнения не вызывает. Тем не менее рассказ Кумико о том, что вы обнаружили в нарских храмах, вызвал у меня странное чувство.

— Почему? — удивленно спросила Сэцуко.

— В общем-то, серьезной причины нет, — спокойно ответил Соэда, — но меня удивило совпадение: фамилия, написанная почерком Ногами, обнаружена именно там, где он любил бывать при жизни. И мне захотелось услышать от вас подробности вашего посещения Нары.

Почему этот юный репортер заинтересовался Ногами, соображала Сэцуко. Может, он просто хочет больше узнать об отце своей невесты? Но тогда зачем ему было искать встречи с ней? Обо всем, что он хотел узнать, он мог бы спросить у Кумико и ее матери.

— Но все-таки, почему вас это заинтересовало? — спросила Сэцуко.

— Для меня важно все, что касается людских судеб, — ответил Соэда.

Сэцуко эти слова не показались высокопарными, может потому, что гоноша держался удивительно скромно, а может благодаря серьезному тону, каким они были сказаны.

В самом деле, задача газетчика, видимо, в том и состоит, чтобы изучать человеческие судьбы. И Сэцуко показалось, что этот юноша испытывает то же самое странное чувство, какое охватило ее, когда она увидела так поразивший ее почерк. Правда, чувство это, вероятно, возникло у него по другой причине, в результате хладнокровного анализа фактов. И хотя у Сэцуко не было каких-то особых оснований для такого предположения, она поверила в это инстинктивно, приглядываясь к Соэде.

В общих чертах Соэда уже кое-что знал со слов Кумико, но только в общих чертах, и Сэцуко ничего не оставалось, как подробно рассказать о своем путешествии в Нару. Соэда слушал внимательно, делая иногда короткие заметки в блокноте.

— Любопытно, что фамилия, написанная почерком, столь похожим на почерк господина Ногами, обнаружена в тех храмах, какие он больше всего любил. Я, конечно, не думаю, что отец Кумико жив. И все же у меня возникло желание более подробно узнать о его последних днях, — сказал Соэда, выслушав рассказ Сэцуко. — Дело в том, что я уже давно хочу заняться исследованием деятельности японских дипломатов во время войны и ваш рассказ вновь возбудил профессиональное любопытство репортера к этой теме.

Из этих слов Сэцуко сделала вывод, что Соэду в первую очередь интересует не лично Ногами, а связанные с ним проблемы внешней политики того периода.

— Пока о работе, которую вели японские дипломаты в нейтральных странах, еще ничего не написано, — продолжал Соэда. — После окончания войны прошло уже шестнадцать лет, и было бы интересно послушать тех, кто еще жив, а затем написать об этом.

— Прекрасная мысль, — сказала Сэцуко, — и вам, несомненно, удастся написать увлекательную книгу.

— Это не так просто, — покачал головой Соэда.

— Нет-нет, я уверена, у вас получится замечательная книга! — горячо воскликнула Сэцуко.

— Я решил начать с господина Мурао из министерства иностранных дел, — сказал Соэда. — По словам мамы Кумико, он больше чем кто-либо осведомлен о последних днях господина Ногами. Ведь они работали вместе, и именно Мурао привез его прах в Японию. Жаль, конечно, что только прах. Уж если господину Ногами было суждено умереть, то лучше, чтобы это произошло в Японии, а не на чужбине.

Соэда как будто подслушал мысли Сэцуко. Ведь и она часто так думала. Кумико не вмешивалась в разговор сестры с Соэдой, она только слушала, печально опустив голову.

Было уже три часа, когда Соэда и Кумико простились с хозяйкой дома. Освещенные осенним солнцем деревья отбрасывали длинные тени. Сэцуко долго глядела юноше и девушке вслед, пока они не скрылись за поворотом изгороди, увитой красным амарантусом…

На следующий день Соэда попытался добиться приема у господина Мурао. К телефону подошел секретарь и спросил, по какому делу ему нужен Мурао. Соэда ответил, что хотел бы встретиться по личному вопросу.

— Господин Мурао сейчас очень занят, поэтому прошу изложить суть дела мне. Тогда я смогу выяснить, когда он сможет вас принять, — настаивал секретарь.

— О цели встречи я хотел бы сообщить самому господину Мурао, — упорствовал Соэда.

Секретарь, по-видимому, переключил аппарат, потому что в трубке раздался другой голос:

— Мурао слушает. По какому делу вы хотите со мной встретиться?

— Я хотел бы получить у вас кое-какую информацию, — сказал Соэда, назвав себя и газету, которую он представлял.

— Навряд ли я смогу быть вам полезен. По сложным вопросам внешней политики вам лучше обратиться к более высокому начальству.

— На мой вопрос можете ответить только вы, — настаивал Соэда.

— Что же это за вопрос? — Голос Мурао звучал не слишком дружелюбно, таким тоном говорят обычно чиновники — вежливо, но холодно.

— Я собираю, — заторопился Соэда, — материалы для книги о дипломатах военных лет. Вы, господин Мурао, в те годы тоже были на дипломатической работе в нейтральной стране.

— Был.

— По этому делу мне и хотелось бы с вами встретиться.

— Н-да, — протянул Мурао, должно быть обдумывая ответ. — Не уверен, что сумею сообщить вам что-либо интересное. — Тон его несколько смягчился. — Но если вы настаиваете, прошу вас зайти сегодня в три. К сожалению, могу уделить вам не более десяти минут, — сказал он после паузы, потребовавшейся, наверно, чтобы взглянуть на расписание дня.

— Благодарю, — ответил Соэда и повесил трубку.

В условленное время Соэда вошел в здание министерства иностранных дел. И в лифте, и в коридорах четвертого этажа, куда он поднялся, было много иностранцев. Несколько человек, пришедших с какой-то петицией, слонялись по коридору.

Девушка провела его в приемную и попросила подождать. Соэда подошел к окну и поглядел вниз. По улице нескончаемым потоком мчались машины. Красиво выделялись резные листья каштанов в лучах осеннего солнца.

Вскоре послышались торопливые шаги и в приемную вошел довольно полный мужчина в отлично сшитом костюме. У него был холеный вид, редкие волосы были аккуратно зачесаны.

— Мурао, — представился он, принимая от Соэды визитную карточку. — Прошу.

— Извините за беспокойство, — сказал Соэда, усаживаясь напротив Мурао.

Бесшумно вошла девушка, поставила чашечки с чаем и так же бесшумно удалилась.

— Итак, что вас интересует?

— Вы, кажется, находились в нейтральной стране до конца войны?

— Да, — подтвердил Мурао.

— Как раз в то время посланник вернулся в Японию и его функции были возложены на первого секретаря представительства Кэньитиро Ногами?

— Совершенно верно.

— Господин Ногами скончался за границей?

— Да, к сожалению, — тихо произнес Мурао.

— Ему приходилось много работать?

— Очень. — Мурао закурил сигарету. — Именно непосильная работа сократила ему жизнь. Я в ту пору служил под его началом, и нам пришлось потратить немало сил на осуществление целей дипломатии военного времени.

— Кажется, именно вы привезли прах господина Ногами на родину?

— Вы, я вижу, прекрасно осведомлены. — Мурао пристально посмотрел на Соэду, и взгляд его стал жестче.

— Об этом сообщалось в свое время в газетах.

— Да, это верно, — согласился Мурао.

— Господин Ногами еще в студенческие годы увлекался спортом, особенно дзю-до…

— Да, у него был даже третий дан.

— Я слышал, он обладал весьма крепким здоровьем.

— Чрезмерное увлечение спортом в юности сказывается впоследствии на легких.

— Значит, Ногами умер от туберкулеза?

— Да. В сорок четвертом году. Ногами серьезно заболел. Врачи обнаружили у него туберкулез и предложили сменить климат. При такой болезни работать на износ, как работал он, было нельзя. Это угрожало уже самой жизни. Однако Ногами упорствовал. Тогда мы все, чуть не насильно, отправили его в Швейцарию.

Мурао говорил медленно, прикрыв глаза, словно припоминал подробности тех давних дней.

— И там, в Швейцарии, Ногами скончался?

— Да. Когда нас известили об этом, я поехал за его останками. В ту пору добраться до Женевы стоило большого труда.

— Вам удалось встретиться с врачами и узнать подробности?

На мгновение с лица Мурао исчезла улыбка и доброжелательное выражение сменилось почти враждебным. Но он постарался сразу же взять себя в руки, понимая, что Соэда внимательно за ним наблюдает.

— Безусловно, я расспросил их, — сказал Мурао после довольно длительной паузы. — Ногами пролежал в больнице три месяца. Как ни печально, но отправлять его в Японию в том состоянии не представлялось возможным. Тем более что у нас не нашлось бы даже необходимых лекарств, а в Швейцарии их было больше чем достаточно, — добавил Мурао, опустив глаза.

— Вы прибыли в больницу уже после кремации?

— Да, Ногами скончался за две недели до моего приезда, и его, естественно, кремировали. Прах передал мне главный врач больницы. Имени его сейчас не припомню.

Наступила пауза. Соэда некоторое время разглядывал висевшую на стене картину с изображением Фудзиямы.

— Как чувствовал себя Ногами в последние дни? — спросил он, оторвав взгляд от картины и внимательно наблюдая за Мурао.

— Мне сказали, что он был спокоен и лишь сожалел, что выбыл из строя в столь ответственный момент. Оно и понятно — Япония находилась на грани катастрофы.

— В сообщении, опубликованном в газетах, говорилось, что господин Ногами, замещая посланника, отдавал все силы осуществлению целей японской дипломатии военного времени в условиях сложной политической ситуации на Европейском континенте. Не можете ли вы более конкретно рассказать, в чем заключалась его работа?

— Н-да, — произнес Мурао, и на его лице появилась та неопределенная улыбка, какая бывает, когда человеку не хочется отвечать на вопрос. — О его конкретной работе мне, собственно, ничего не известно.

— Но ведь вы работали вместе!

— Это верно, но Ногами действовал самостоятельно, не посвящая меня в свои дела. Учтите, тогда работа отличалась от дипломатии мирных дней. Связь с Японией из-за препятствий, чинимых противником, была нерегулярной, и Ногами, как, впрочем, и всем остальным сотрудникам, приходилось подчас действовать на свой страх и риск, полагаясь исключительно на собственное разумение.

— И все же, — упорствовал Соэда, — вы работали под непосредственным руководством Ногами и в целом должны были представлять, в чем заключалась его дипломатическая деятельность. Я не спрашиваю вас о подробностях, скажите хотя бы в общих чертах.

— Затрудняюсь вам что-либо ответить, — на этот раз без обиняков сказал Мурао. — Еще не время раскрывать перед всеми нашу деятельность.

— Но ведь речь идет о событиях шестнадцатилетней давности.

— И все же не время. Ведь еще живы участники тех событий, и мы поставили бы их в крайне затруднительное положение. — Мурао вдруг прикусил язык, сообразив, что сказал лишнее. Улыбка мгновенно исчезла с его лица.

— Есть люди, которые оказались бы в затруднительном положении? — ухватился за эти слова Соэда. Возникла та самая ситуация, когда один старается поскорее захлопнуть дверь, а другой, просунув в щель ногу, не дает этого сделать. — Что это за люди? Разве им теперь еще что-то грозит? Или до сих пор существуют какие-то тайны?

Мурао вроде бы и не рассердился. Он просто поднялся с кресла, давая понять, что аудиенция окончена. Как раз в этот момент вошла секретарша.

— Время истекло, извините, — сказал Мурао, демонстративно глядя на часы.

— Господин Мурао, — остановил его Соэда. — И все же кого конкретно поставила бы в затруднительное положение публикация материалов о дипломатической деятельности, которую в то время вел Ногами?

— Если я назову имя человека, вы ведь сразу же отправитесь к нему? — насмешливо улыбаясь, спросил Мурао.

— Конечно. Если обстоятельства позволят.

— В таком случае назову, а уж вы постарайтесь сами взять у него интервью, если он, конечно, согласится.

— Постараюсь.

— Тогда обратитесь к Уинстону Черчиллю.

Соэда ошалело глядел вслед Мурао, пока тот не скрылся за дверью. Перед его глазами все еще стояла презрительная ухмылка, искривившая тонкие губы чиновника.

4

Соэда покидал здание министерства иностранных дел, не на шутку разозлившись.

«Каков нахал, — возмущался он. — „Обратитесь к Уинстону Черчиллю“! За дурака меня, что ли, считает! И еще эта чиновничья ухмылка».

Соэда завернул за угол. К нему подъехала Машина с флажком его газеты.

— Куда поедем? — спросил шофер.

— К парку Уэно, — на минуту задумавшись, ответил Соэда.

В газету возвращаться не хотелось. Возникло желание пройтись, побыть в одиночестве, но шоферу он об этом не сказал: в транспортном отделе машин не хватало.

— Высадите меня у Библиотечной улицы и возвращайтесь, — сказал Соэда.

Он задумчиво постоял у входа в библиотеку. Собственно, в библиотеке у него никаких дел не было. Он просто решил пройтись по этой, знакомой еще со студенческих лет улице, освободиться от неприятного чувства, которое оставила встреча с Мурао. Соэда собирался уже было двинуться вдоль улицы, как вдруг неожиданная мысль заставила его изменить свое намерение, и он вошел в библиотеку.

Получив разовый пропуск, он направился в отдел каталогов, перебрал несколько карточек, заказал список государственных служащих за тысяча девятьсот сорок четвертый год и пошел в читальный зал.

Вскоре ему принесли нужную книгу. Полистав довольно увесистый том, он нашел список сотрудников представительства Японии в нейтральной стране, где служил Кэньитиро Ногами.

В ту пору Япония имела свои представительства в Европе всего лишь в пяти странах. В интересовавшем его представительстве тогда работало только пять человек. Соэда аккуратно переписал фамилии себе в блокнот:

Посланник: Ясумаса Тэрадзима.

Первый секретарь: Кэнъитиро Ногами.

Помощник секретаря: Есио Мурао.

Стажер: Гэньитиро Кадота.

Военный атташе: подполковник Тадасукэ Ито.

Из перечисленных лиц Тэрадзима и Ногами умерли, у Мурао он был, значит, только Кадота и Ито могли пролить свет на интересовавшие его события.

«Обратитесь к Уинстону Черчиллю» — эти насмешливо брошенные слова не только разозлили Соэду, но и подстегнули его в стремлении докопаться до истины.

Выйдя из полутемного зала библиотеки, Соэда невольно зажмурился. Постояв немного, он пошел вдоль длинной, кое-где обвалившейся ограды. Постепенно он успокоился и стал обдумывать, что следует предпринять дальше. Отыскать Кадоту он сумеет через министерство иностранных дел, а вот найти бывшего военного атташе Ито явно будет нелегко.

На следующий день Соэда выяснил, что бывшего стажера Кадоты уже нет в живых.

— Кадота умер. После окончания войны он вернулся в Японию и вскоре скончался у себя на родине, в городе Сага, — сообщил Соэде сотрудник министерства иностранных дел.

Оставался военный атташе Ито, но пока что-нибудь определенное узнать о нем не удалось. Было даже неизвестно, жив ли он. Кстати, оказалось вообще не просто получить какие-либо сведения о судьбе бывших военных. Соэда выяснил только, что Ито — выходец из города Фусэ Осакской префектуры. Он связался с осакским отделением газеты и попросил навести справки в муниципалитете города Фусэ. Оттуда ответили, что никаких сведений об Ито у них нет и, где он находится в настоящее время, неизвестно. Розыски Соэды зашли в тупик; Мурао не хотел внести ясность в обстоятельства смерти Ногами; военный атташе Ито — последняя надежда — исчез в неизвестном направлении; безрезультатно окончилась и попытка навести справки через знакомого корреспондента, у которого были обширные связи среди бывших военных.

Однажды приятель Соэды обратил внимание на его озабоченный вид.

— Что с тобой? — спросил он. — Чем это ты так озабочен?

Приятель был надежный, и Соэда поведал ему обо всем, не упомянув только фамилии Ногами.

— Послушай, у меня есть идея, — сказал он. — Ты все время ограничиваешься розысками среди служащих представительства. А не попробовать ли найти кого-либо из японцев, находившихся в то время в нейтральной стране?

Однако Соэда отверг эту мысль: навряд ли с деятельностью такого правительственного органа, как дипломатическое представительство, знакомили японцев, проживавших тогда в этой стране. Тем более они ничего не могли знать о Ногами.

— Вот если бы можно было отыскать человека, близко стоявшего к представительству, — сказал Соэда.

— Есть такой человек! — воскликнул находчивый приятель.

— Кто же это?

— Корреспондент. Хотя корреспондент и не дипломатический работник, он по своей должности обязан часто бывать в представительстве, получать там информацию. Такой человек, безусловно, должен быть в курсе дела.

Разве газеты имели своих спецкоров в Европе в сорок четвертом году? — выразил сомнение Соэда.

— Был такой. И довольно известная личность.

— Кто же?

— Господин Таки. Ресей Таки.

— Неужели? — удивился Соэда.

Таки в свое время занимал пост главного редактора газеты, в которой работал Соэда. Пять лет назад он ушел в отставку и занял пост директора-распорядителя Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами.

— Пожалуй, Таки располагает нужной информацией и тебе не откажет — все же вы в некотором роде бывшие сослуживцы.

— Ты подал мне хорошую мысль, — сказал Соэда. — Постараюсь как можно скорее с ним встретиться.

Соэда лично не был знаком с Таки. К тому же он был обыкновенным репортером, а Таки в те времена — газетным асом, главным редактором! Поэтому он счел не лишним запастись подходящей рекомендацией и обратился за ней к заведующему справочным отделом, который прежде работал в непосредственном контакте с Таки. Тот написал рекомендательное письмо прямо на обороте своей визитной карточки и посоветовал пойти к Таки на службу — в Дом зарубежной культуры, где Таки бывал ежедневно.

Дом зарубежной культуры находился в тихом районе Токио, поблизости от посольств и консульств иностранных государств. Вымощенная камнем дорога, повторяя мягкие очертания холмов, постепенно поднималась вверх. Большие участки были обнесены увитыми вьющимися растениями оградами, за которыми среди деревьев виднелись европейского типа дома с развевающимися на них иностранными флагами. Экзотическое зрелище!

Дом зарубежной культуры был обставлен тоже на европейский лад. Сюда приезжали в основном иностранцы, причем, как правило, высокопоставленные. Прежде это здание принадлежало одному из старых концернов дзайбацу[29].

Соэда толкнул вертящуюся дверь и вошел в приемную, полную посетителей. Ему пришлось подождать, пока один из служащих наконец подошел к нему.

— Чем могу быть вам полезен? — спросил он.

— Мне хотелось бы встретиться с господином Таки, — сказал Соэда, протягивая ему визитные карточки — свою и начальника справочного отдела.

— Прошу вас пройти в холл, наверх, — сказал служащий, предварительно позвонив куда-то по телефону.

Соэда поднялся на второй этаж. Внизу за окном виднелся ухоженный японский сад с большими, удивительной красоты декоративными камнями. По-видимому, прежний владелец дома приобрел их за большие деньги.

В холле находились одни иностранцы.

Таки заставил себя ждать не менее получаса. Он появился, когда у Соэды от нечего делать возникло странное желание поскользить по гладкому мраморному полу холла.

Таки был высокого роста и крепкого телосложения. Его лицо прорезали глубокие морщины, волосы с проседью были аккуратно зачесаны. Весь его облик, дополненный очками без оправы, напоминал скорее иностранца, нежели японца. В общем, внешность господина Таки была столь внушительной, что смутила Соэду.

Он держится с таким достоинством, что, пожалуй, ни в чем не уступит иностранцам, среди которых вращается, подумал Соэда.

— Таки, — представился директор-распорядитель, беря визитную карточку Соэды. — Прошу вас. — Он указал на кресло исполненным достоинства жестом. — Чем могу быть вам полезен? — спросил он, минуя всякие церемонии. Кстати, в этом тоже проявился подход к делу, характерный для иностранцев.

— Хотел бы спросить вас о некоторых событиях, имевших место в пору вашего пребывания в Женеве, — сказал Соэда, глядя Таки прямо в глаза.

— Неужели вас интересует такая давняя история? — Вокруг глаз Таки за сверкающими стеклами очков собрались добродушные морщинки.

— Меня интересует первый секретарь представительства Кэнъитиро Ногами, который, как известно всем, в сорок четвертом году скончался в женевской больнице.

Соэде показалось, что глаза Таки за очками без оправы холодно блеснули — холодно и настороженно.

Он не спешил с ответом. Его рука медленно потянулась к карману, из которого он вынул сигару.

— Вы ведь находились в то время там и были знакомы с Ногами?

Таки слегка наклонил голову и, щелкнув зажигалкой, закурил.

— Фамилию Ногами слышал, но непосредственно с ним знаком не был, — сказал он наконец, выпустив струйку дыма.

— Но вы, вероятно, знали о том, что Ногами скончался в швейцарской больнице?

— Да, я слышал об этом.

— Что вы можете сказать о последних днях Ногами? Он, кажется, очень много работал и заболел от переутомления?

— Видимо, так.

— Будучи специальным корреспондентом, вы были достаточно информированы о внешней политике Японии в то время. Ногами, который вынужден был замещать уехавшего по болезни в Японию посланника, приходилось нелегко. Ведь он должен был проводить внешнюю политику Японии, находясь между двумя лагерями: союзными державами и странами оси.

— Совершенно верно. Он умер как раз в самое тяжелое время — за год до окончания войны. — В голосе Таки звучало едва скрываемое безразличие.

— Чем занимался господин Ногами в последние дни перед своей кончиной?

— Не знаю, — поспешно ответил Таки, — да и не должен был знать. Я был спецкором, в мои обязанности входила исключительно информация о ходе войны, которую я передавал газете через нейтральную страну. Меня абсолютно не интересовали последние дни одного из дипломатов, да и в представительстве никто меня не информировал об этом.

Соэда понял, что здесь, как и при встрече с Мурао, он натолкнулся на глухую стену, от которой все его вопросы отскакивают, словно горошины. Таки сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и глядел на Соэду так, будто едва удостаивал его своим присутствием.

С первой минуты встречи Соэде стало ясно, что все его надежды развеялись в прах. А он-то думал, что бывший сослуживец, старший по положению, с пониманием отнесется к корреспонденту той же газеты, где работал и он.

На деле же Таки отнесся к нему, мягко говоря, безразлично. Мало того, Таки не проявил никакого желания хоть в чем-то ему помочь. Теперь Соэда даже сожалел, что пошел на свидание с этим человеком, и сунул вытащенный было блокнот в карман.

— Извините за беспокойство, — сказал он таким тоном, каким корреспондент обычно благодарит за официальное интервью.

— Послушай, — вдруг обратился к нему Таки, вставая, — для чего тебе это нужно? Затеял статью написать? — В голосе Таки появились мягкие нотки.

Соэда хотел ответить, что это его не касается, но потом решил повести себя, как Таки: по-чиновничьи — вежливо, но холодно.

— Хочу собрать и исследовать материал, а если он окажется интересным — опубликовать.

— Но что именно? — спросил Таки, внимательно глядя на Соэду.

— Что-нибудь вроде ретроспективного взгляда на внешнюю политику Японии военных лет.

Таки сжал сигару зубами и закрыл глаза. На короткий момент Соэде показалось, что он увидел перед собой своего главного редактора газеты.

— Извини, но это пустая затея.

— Почему?

— Во-первых, неинтересно. Во-вторых, в наши дни не имеет значения. Получится никому не нужный, покрытый плесенью опус.

Соэда не на шутку рассердился. Если бы перед ним сидел не Таки, не старший по возрасту коллега, он, пожалуй, полез бы на него с кулаками.

— Ваше мнение я приму во внимание, — холодно сказал Соэда и резко поднялся.

Осторожно ступая по начищенному до блеска полу, Соэда вышел на улицу и сел в ожидавшую его машину. Он едва сдерживал охватившее его негодование. Таки вел себя благопристойно, но отчужденно. Именно такой благопристойностью и отчужденностью веяло от особняков иностранных посольств, мимо которых Соэда сейчас проезжал. Даже не верилось, что Таки когда-то был главным редактором их газеты. Если бы Соэда заранее знал, что встретиться с холодным чиновником, он отнесся бы к этому спокойнее. Но ведь он рассчитывал на понимание. И так ошибся!

В машине Соэде вдруг пришло в голову, что и Мурао, и Таки, словно сговорившись, ничего не хотели рассказывать о смерти Ногами. Мурао отделался шуткой, так больно уколовшей Соэду, а Таки, по существу, отказался с ним разговаривать, причем сделал это с ледяной вежливостью.

Почему они оба так старательно избегают разговора о смерти Ногами? Соэда вдруг с особой силой почувствовал необходимость докопаться по истины.

5

Соэда позвонил Кумико. Трубку взяла ее мать.

— Что-то вы давно у нас не появлялись, — сказала она. — Я уже начала беспокоиться, не случилось ли чего.

— Много работы в газете. А Кумико дома?

— К сожалению, нет. Ее пригласили в гости. Сказала, что вернется не поздно. У вас к ней что-нибудь срочное?

— Нет, просто хотел узнать, как у нее дела.

— Может быть, заглянете к нам вечером? К тому времени и Кумико возвратится.

— Спасибо, — поблагодарил Соэда. Он действительно рад был бы повидать Кумико. Теперь, когда он окончательно решил узнать все связанное со смертью ее отца, ему особенно хотелось почаще с ней встречаться, хотя он и понимал, что ничего нового она об отце не скажет.

Когда он подъехал к дому Ногами, уже было темно. У дверей его встретила Такако.

— Входите, я вас давно поджидаю, — приветливо сказала она, провожая его в дом.

Соэда снял ботинки и вошел в гостиную.

— К сожалению, Кумико еще не пришла, — сказала Такако, ставя на столик чайные чашки.

Соэда уже бывал в этом доме, но вечером пришел впервые, и, поскольку Кумико все еще не было, чувствовал себя неловко.

— Располагайтесь поудобней, думаю, она скоро придет, — сказала Такако, догадавшись о его состоянии.

— Откровенно говоря, я сегодня нарушил ваш покой не только из-за Кумико. У меня и к вам есть дело, — сказал Соэда, отхлебнув из чашки.

— Интересно, что это за дело? — улыбаясь, спросила Такако, ставя чашку перед собой.

— Может быть, моя просьба покажется вам странной, но мне хотелось бы взглянуть на почерк вашего мужа. С тех пор как я узнал об открытии Сэцуко в Наре, мне это не дает покоя…

— Пожалуйста, — с готовностью сказала Такако. — Муж любил писать кистью. Обычно он клал красный коврик, расстилал на нем бумагу и писал, а я растирала тушь.

Она вышла из гостиной и вскоре вернулась, неся свернутую в трубку бумагу.

— Вот, это написано еще не так красиво, но тоже выразительно, — сказала она, осторожно расстилая перед Соэдой полоски бумаги. Тщательность и осторожность, с которой она это делала, свидетельствовали о почтительных чувствах, какие она испытывала к покойному мужу. Она радовалась лишней возможности прикоснуться к тому, что составляло частичку ее воспоминаний о дорогом человеке.

Соэда взглянул на исписанные листки. В самом деле, своеобразный почерк, ни с каким другим не спутаешь, подумал он.

Каллиграфия была любимым увлечением мужа, — сказала Такако. — Вам, кажется, не понравилось?

— Нет, что вы! Просто необычна форма иероглифов. Чем-то они привлекают, но в то же время не вызывают чувства сопереживания, что ли, — уж слишком четко они выведены.

— Вины мужа здесь нет. Просто он следовал образцам китайского каллиграфа. Муж не раз говорил, что ему нравится подражать этому каллиграфу, в его иероглифах, мол, отражается суть религии дзэн. Я же, сколько ни глядела, ничего такого в них не находила, за что меня муж даже поругивал… Но объясните все же, господин Соэда, почему вы принимаете близко к сердцу все, что касается моего мужа? — спросила Такако.

— В конце войны ему пришлось усиленно работать на дипломатическом поприще в нейтральной стране. А меня это интересует. Если бы он в полном здравии вернулся на родину, представляете, как много интересного он мог бы рассказать.

— Верно. А знаете, муж очень любил посещать древние наши храмы. Да и к литературе у него было влечение. Он рассказывал, что в юности принимал участие в издании студенческого журнала. Как видите, и перо и кисть были ему не чужды, и если бы он вернулся в Японию, возможно, и описал бы свою жизнь за границей.

— Уверен, что была бы интереснейшая книга. И очень нужная! — подхватил Соэда.

В самом деле, до сих пор не опубликовано ни одной книги о деятельности японских дипломатов накануне поражения, которую написал бы очевидец, находившийся в тот период в нейтральной стране, подумал Соэда.

— Судьба вашего мужа, — продолжал он, — натолкнула меня на мысль попытаться изучить деятельность японских дипломатов в конце войны. Мне кажется, что их работа заслуживает внимания.

Отчего же и Мурао, и Таки всячески старались избегать разговора о деятельности Ногами, думал Соэда. Стоило мне завести о нем разговор, как лица их каменели. Вот передо мной сидит его вдова, мы говорим о ее муже, но лицо у нее какое-то просветленное. Наверно, это различие в выражении лиц проистекает из того, что те двое знают всю правду о смерти Ногами, а Такако остается в неведении.

— Странно, Кумико все еще нет — забеспокоилась Такако, глядя на часы. — Вы уж извините нас, ведь вы специально приехали с ней повидаться.

— Ничего страшного — сказал Соэда. — С Кумико я смогу встретиться в другой раз, а вас позвольте поблагодарить за доставленное удовольствие увидеть каллиграфию вашего мужа.

Когда-нибудь я обязательно доберусь до истины, думал Соэда, но об этом пока ничего не надо говорить Такако. Что-то со смертью Ногами не так, что-то не так…

— Конечно, у вас с Кумико будет еще немало возможностей повидаться. Кстати, господин Соэда, любите ли вы театр?

— Какой?

— Например, Кабуки. Нам прислали два билета. Может быть, пойдете с Кумико послезавтра вечером?

Мать проявляет естественную заботу о дочери, решил Соэда. Такако и впрямь, думая о будущем дочери, была довольна таким женихом, как Соэда.

— Дня два назад эти билеты неожиданно прислали из министерства иностранных дел. До сих пор ничего подобного не случалось, и я очень удивилась, получив билеты. А Кумико обрадовалась и настаивает, чтобы я пошла. Но я не особенно люблю Кабуки и хотела бы предложить вам пойти с Кумико.

— Благодарю вас, — ответил Соэда и, слегка помедлив, спросил: — Вы сказали, что билеты в театр вам прислали впервые?

— Да.

— А не помните ли фамилию того, кто послал вам эти билеты?

— На конверте стояла фамилия, но человек этот мне незнаком. По-видимому, кто-то из бывших подчиненных мужа. Время от времени какие-то люди вдруг оказывают нам знаки внимания. Когда я интересуюсь, кто они такие, мне отвечают, что, мол, мой муж в свое время оказал им услугу. Вот я и думаю, что все они бывшие сослуживцы мужа.

— Извините за нескромный вопрос: как зовут господина, приславшего вам билеты?

— Одну минуту. — Такако вышла в другую комнату и вскоре вернулась с конвертом. — Вот. — Она протянула конверт Соэде.

Соэда взглянул на конверт. На нем красивым почерком было выведено: «Министерство иностранных дел. Сабуро Иноуэ».

— А письма не было? — спросил Соэда.

— Нет, в конверте были только билеты.

— Странно, в таких случаях полагается написать хотя бы несколько слов.

— А то вдруг кто-то присылает ценный подарок и даже обратного адреса не пишет. По-видимому, и имени и адреса не сообщают из скромности, а может, не хотят обременять меня необходимостью писать благодарственные письма.

Довольно странный способ дарить подарки, подумал Соэда. Не исключено, конечно, что это делают бывшие Подчиненные Ногами, кому последний в свое время оказывал услуги, но вряд ли можно усматривать скромность в нежелании написать хотя бы короткое письмо при этом. Впрочем, всякое бывает.

Тем не менее эти два билета в театр заинтересовали Соэду.

— Благодарю вас за приглашение, но позвольте мне им не воспользоваться.

— Почему же? — Такако удивленно взглянула на Соэду.

— Думаю, приславший вам билеты надеется, что именно вы и Кумико пойдете в театр. Это будет воспринято им как благодарность за оказанный вам знак внимания.

— Может быть, вы правы, — сказала Такако после некоторого раздумья. — Пожалуй, я схожу в театр с Кумико.

— Вот и прекрасно, а я в любое время смогу достать себе билет, если понадобиться вас сопровождать. Разрешите взглянуть на билеты. Так, партер, сектор пятый, места двадцать четвертое и двадцать пятое… Хорошие места, почти в самой середине.

— Что же это случилось с Кумико, почему ее до сих пор нет? — снова забеспокоилась Такако. Она виновато поглядела на Соэду, словно извиняясь за то, что заставила его напрасно дожидаться дочь.

Как раз в этот момент раздался телефонный звонок. Звонила Кумико.

— Откуда ты? — спросила Такако. — От Сэцуко? Но ты могла бы пораньше сообщить об этом. У нас в гостях Соэда, он тебя весь вечер ждет… Хорошо, хорошо, сейчас передам трубку.

— Извините, господин Соэда, — послышался приглушенный голос Кумико. — Меня пригласил на ужин муж Сэцуко.

— Ничего страшного. Я ведь пришел к вам без предупреждения. Да и время позднее, мне пора уходить. Передайте сердечный привет госпоже Сэцуко.

— Обязательно, до свидания.

В тот вечер Соэда пораньше закончил работу в газете и отправился в театр. Ему с трудом удалось достать билет в последнем ряду поблизости от бокового выхода. Но зато отсюда хорошо были видны места, на которых сидели Такако и Кумико. На Кумико был элегантный красный костюм, который очень ей шел. Такако была одета в темной расцветки хаори[30]. Он лишь жалел, что в этот вечер не может к ним подойти и, напротив, будет вынужден всячески избегать встреч с ними.

Со своего места Соэда мог видеть всех зрителей первого яруса. Когда занавес поднялся, все, естественно, повернули головы к сцене. Со своего наблюдательного пункта Соэда рассчитывал заметить, что кто-то из зрителей вместо сцены станет глядеть на Кумико и Такако.

Накануне он потратил целый день на изучение списка сотрудников министерства иностранных дел, но не обнаружил в нем никого по имени Сабуро Иноуэ. Поинтересовался о нем и у знакомых корреспондентов, связанных с министерством, но никто из них тоже не знал такого. Соэду это нисколько не удивило, этого он и ожидал. Он рассчитывал, что кто-нибудь наверняка будет наблюдать за Кумико и Такако, и даже не исключено, что заговорит с ними. Поэтому он должен быть начеку и смотреть в оба.

Однако пока никто в их сторону не глядел. Правда, со своего места Соэда не видел всех зрителей, особенно сидевших в задних рядах и над ним.

Первое действие окончилось без происшествий. Кумико и Такако с увлечением следили за развитием сюжета, время от времени заглядывая в программу и о чем-то перешептываясь. Пьеса, по-видимому, им нравилась.

Последовал десятиминутный перерыв. Большая часть зрителей покинула свои места и вышла в фойе. Кумико и Такако тоже встали и направились к боковому выходу, где сидел Соэда. Он поспешно поднялся с места и юркнул в дверь.

Такако и Кумико уселись в фойе на диван и весь перерыв просидели там. Соэда следил за ними издали, но никто из проходивших мимо к ним не подходил и не заговаривал с ними. Соэда равнодушно разглядывал публику. Посетители театра Кабуки всегда создают в нем своеобразный колорит. Вот прошла группа девушек в ярких кимоно с длинными рукавами, вот вслед за ними идут какие-то важные гости в сопровождении изысканно одетых гейш. Некоторые пришли в театр всей семьей, в отделении стояла группа людей с красивыми лентами через плечо — должно быть, служащие фирм, получившие от начальства билеты в благодарность за службу…

Прозвенел звонок, перерыв кончился, и все вновь заняли свои места в зале.

Подходило к концу второе действие. Соэда то обводил взглядом ярусы, то снова смотрел на красный костюм Кумико и темное хаори Такако, и, разумеется, у него не хватало времени на то, чтобы следить за развитием событий на сцене.

Но может быть, человек которого он ищет, сидит как раз над ним, во втором или третьем ярусе? Соэда тут же хотел вскочить и мчаться наверх, но спохватился: во время действия его бы туда все равно не пустили.

Окончилось второе действие, а Соэде так ничего и не удалось заметить. Ему вновь пришлось спрятаться, чтоб Такако и Кумико его не заметили. На этот раз мать и дочь пошли в буфет выпить чаю. Соэда с удовольствием последовал бы за ними, но подавил в себе это желание и, остановившись у входа в буфет, наблюдал за ними издали. Фойе снова заполнилось разодетыми женщинами, напыщенными франтоватыми мужчинами, служащими, пришедшими коллективно смотреть спектакль.

Соэда закурил и присел на диван, откуда можно было наблюдать за буфетом.

Спустя минут пять в дверях появилась Кумико, и Соэда едва успел спрятаться.

— Вот так встреча, — неожиданно услышал он чей-то голос за спиной.

Соэда обернулся. Рядом стоял знакомый сотрудник, и ему ничего не оставалось, как ответить на приветствие сослуживца.

К несчастью, знакомый был из болтливых. Соэда часто отвечал ему невпопад, так как одновременно старался не упустить из виду красный костюм Кумико и хаори ее матери. Внезапно они куда-то исчезли. Торопливо простившись со знакомым, Соэда кинулся их разыскивать, но женщины как сквозь землю провалились. В смятении он поспешил в зал, но их места были свободны. Не было их и среди публики в фойе.

Соэда прошел в коридор и вдруг остановился как вкопанный: в конце коридора стояла Кумико, рядом с ней — Такако, но был с ними еще кто-то третий, с кем они беседовали. Соэда вгляделся… и узнал Мурао.

Соэда переменил позицию и спрятался за большой красной колонной. Мурао был оживлен, он, видимо, рассказывал женщинам что-то веселое. Куда девалась его холодная усмешка, которая не сходила с его лица во время встречи с Соэдой! А собственно, как же иначе он мог себя вести с близкими Ногами, у которого он некогда был в подчинении и чей прах привез в Японию. Вероятно, Мурао один пришел в театр. А может быть, не один.

Такако однажды сказала Соэде, что давно не виделась с Мурао. Выходит, они встретились впервые за последние годы. Насколько Соэда мог заключить, Такако была рада этой неожиданной встрече. Кумико скромно стояла рядом с матерью и с приветливой улыбкой слушала Мурао.

Прозвенел звонок, и Мурао вежливо поклонился женщинам.

Коридор быстро пустел, и Соэда поспешил ретироваться: женщины, простившись с Мурао, шли в его сторону. На их лицах еще не угасли улыбки от радостной встречи со старым другом отца и мужа.

Началось последнее действие. Соэда продолжал то внимательно глядеть в сторону Кумико, то обводить взглядом зал, однако его ожидания были напрасны — ничего не произошло.

Случайно ли Мурао оказался в театре, думал Соэда, и не он ли прислал билеты, подписавшись другим именем? Навряд ли. Уж кто-кто, а Мурао поставил бы свою подпись. И связывать эти билеты с его появлением в театре было бы несколько опрометчиво. Кстати, его нигде не было видно. Наверно, он сидел все-таки где-то наверху.

Соэда осторожно встал и, хотя во время действия хождение запрещалось, вышел, затем поднялся на второй ярус и потихоньку отворил дверь центрального входа. Отсюда прекрасно просматривался весь ярус. Соэда прислонился к двери и обвел взглядом зал. Все зрители, увлеченные пьесой, смотрели только на сцену.

Наконец он нашел Мурао, занимавшего место в первом ряду. Слева от него сидела молодая женщина, которая время от времени переговаривалась с соседом, невидимому с мужем, справа сидела гейша, держа за руку своего спутника. Они, несомненно, никакого отношения к Мурао не имели. Значит, в театр он пришел один.

К Соэде подошла женщина в униформе и попросила его сесть.

— Я разыскиваю одного человека, разрешите побыть здесь еще немного, — извинился Соэда.

Женщина посветила фонариком и сказала:

— Простите, но во время действия вставать со своих мест запрещается.

Соэде пришлось покинуть свой наблюдательный пункт. Возвращаться в зал не хотелось, и он спустился в фойе. Спектакль должен был окончиться минут через десять-пятнадцать, тогда ему некоторое время еще придется понаблюдать за Кумико и ее матерью, а пока он решил отдохнуть. Соэда закурил, разглядывая висевшие на стене фотографии известных актеров.

6

Хотя население Токио возросло и город раздался вширь, в этой части района Сэтагая кое-где еще сохранились сады и небольшие поля, а в одном месте темнела густая роща, рядом с которой пролегало шоссе, соединявшее Рокакоэн и Сосигаяокура — две станции, расположенные на разных железнодорожных линиях.

Тринадцатого октября около восьми часов утра местный крестьянин обнаружил здесь труп мужчины. Труп лежал ничком на тропинке, примерно в пятистах метрах от шоссейной дороги. На нем было черное недорогое пальто. В коротко постриженных волосах проглядывала седина. Смерть наступила от удушения. По-видимому, его задушили пеньковым шнурком, оставившим на шее довольно глубокий след.

Сотрудники следственного отдела полицейского управления, обследовав труп, пришли к выводу, что смерть наступила часов десять назад, то есть между девятью и десятью вечера двенадцатого октября. Убитому на вид было лет пятьдесят. Роста он был выше среднего, одежда на нем выглядела довольно поношенной, сорочка несвежая, галстук залоснившийся. Судя по всему, человек этот не имел особого достатка.

Во внутреннем кармане пиджака у него нашли бумажник с тринадцатью тысячами иен. Значит, версия об убийстве с целью ограбления отпадала. Было выдвинуто предположение, что его убили из мести.

Тщательный осмотр одежды для того, чтобы установить имя убитого, ничего не дал; по всей вероятности, она была сшита не на заказ, а куплена в магазине готового платья, причем, судя по устаревшему покрою, лет десять назад. У убитого не нашли ни визитных карточек, ни каких-либо других документов.

Вскрытие подтвердило предварительное заключение: убийство произошло за десять-одиннадцать часов до обнаружения трупа. В полицейском управлении была создана группа розыска, которая сразу же приступила к делу.

Место, где нашли труп, окружали небольшие поля и мелколесье. Тут было безлюдно и в вечернее время редко встречались прохожие.

По шоссе, правда, непрерывно проезжали машины, но тропинка на меже, где лежал убитый, находилась от шоссе на значительном расстоянии, кроме того, поле зрения резко ограничивали заросли мелкого леса. Отсюда можно было предположить, что очевидцев убийства быть не могло.

Группа розыска прежде всего приступила к выяснению личности убитого. С этой целью полицейское управление обратилось за помощью к органам информации. Бывает, правда, что газеты в погоне за сенсацией становятся помехой для расследования, но иногда, как это произошло в данном случае, они оказывают существенную помощь.

Сообщение было помещено в вечерних выпусках, и на следующее утро это уже дало результаты. Владелец небольшой гостиницы у станции Синагава, Кэндзабуро Цуцуй, сообщил полиции, что описание убитого, опубликованное в газетах, совпадает с внешностью постояльца его гостиницы. Цуцуи пригласили в морг, где он опознал убитого. По словам Цуцуи, убитый снял комнату в гостинице за день до убийства, то есть одиннадцатого октября, и провел там одну ночь.

Был сразу же проверен регистрационный бланк, заполненный самим постояльцем. Там значилось: «Префектура Нара, город Корияма, владелец галантерейного магазина Тадасукэ Ито, 51 год».

Итак, личность убитого была установлена. Окрыленная первым успехом, группа розыска немедленно связалась с полицейским отделением города Корияма.

Спустя час оттуда сообщили, что в Корияме действительно проживает владелец галантерейного магазина Тадасукэ Ито, пятидесяти одного года, вдовец. Вместе с ним живут его приемный сын с женой. Они заявили, что Тадасукэ Ито вечером десятого октября неожиданно выехал в Токио, сказав, что ему «надо повидаться в Токио с одним человеком».

Затем группа розыска попросила отделение в Корияме выяснить личность приемного сына и его жены, а также опросить друзей и знакомых убитого, если такие найдутся. На следующий день газеты напечатали сообщение полиции, что личность убитого установлена.

В тот день Соэда проснулся позже обычного и еще в постели начал просматривать, утренние газеты. Вечер накануне он провел в театре. Посещение театра его разочаровало, но, с другой стороны, успокоило. И все же остался неприятный осадок: нехорошо, что он действовал втайне от Кумико и ее матери. Потом он хотел было рассказать им, ради чего приходил в театр, но так и не решился.

Он принялся за газету, и прежде всего за политические статьи. Потом стал просматривать другие колонки и наткнулся на заголовок: «Личность убитого в Сэтагая установлена».

Сообщение об убийстве он прочитал еще вчера вечером, но оно не привлекло его внимания, и сейчас он лишь подумал: ага, значит, личность убитого установлена.

Он собрался уже было встать с постели, как вдруг подумал, что где-то уже встречал имя убитого: «Тадасукэ Ито», — повторил он про себя.

По работе Соэде приходилось встречаться с множеством людей, и вряд ли стойло запоминать их имена. Должно быть, это имя ему встретилось на какой-либо визитной карточке, решил Соэда и отправился в ванную. Однако почему оно продолжает вертеться у него в голове? Это начинало его уже злить.

Соэда умылся и, вытирая лицо, вдруг вспомнил. Ну конечно же! Тадасукэ Ито — подполковник, бывший военный атташе в той стране, где первым секретарем был Ногами! Он чуть не вскрикнул, обрадовавшись своей находке.

Соэда выехал к месту преступления на машине. Был ясный осенний день. Белая лента шоссе пересекла участок, заросший мелколесьем, чуть поодаль остались небольшие поля и отдельные крестьянские домики.

Соэде сразу же показали место, где произошло убийство. Это было в полукилометре от дороги, поблизости от парка Рока.

Начиналась золотая осень, и листья на деревьях кое-где уже отливали багрянцем.

Соэда задумался. С какой стороны сюда явился Тадасукэ Ито? Он мог либо выйти на станции Рокакоэн и сесть в автобус, либо добраться сюда пешком с противоположной стороны, от станции Сосигаяокура. Это в том случае, если он пользовался электричкой. Но ведь он мог приехать и на машине.

Далее вставал вопрос: почему его убили именно тут? То ли это было задумано заранее, то ли произошло случайно в этом безлюдном месте?

Если он приехал сюда специально, значит, хотел кого-то навестить. Не исключено, что и преступник жил здесь поблизости. Преступление было совершено вечером. Соэда остановился и попытался представить себе место преступления в вечерние часы: темно и безлюдно… Едва ли Ито по своей воле согласился бы прийти в это мрачное место вместе с преступником. Трудно также поверить, что его завлекли сюда силой. Остается одно: как убийцу, так и Ито привели сюда какие-то их общие связи.

Не исключена и другая версия: Ито убили не здесь, а сюда труп привезли на машине и тащили его от шоссе на руках, так как тропинка, идущая от шоссе, не проезжая.

Соэда склонялся к второй версии: ведь ночью тут можно было совершенно незаметно бросить труп.

Соэда вернулся на шоссе, к машине.

— Куда теперь? — спросил шофер.

— В Синагаву, — ответил Соэда.

Глядя в окно на дорогу, Соэда невольно подумал о том, что, может быть, именно этим путем ехал сюда Тадасукэ Ито.

«Цуцуия» оказалась небольшой дешевой гостиницей, стояла она неподалеку от станции, в глухом, мало приметном переулке.

Владелец гостиницы — худощавый мужчина лет пятидесяти в дешевом джемпере — вежливо поздоровался с Соэдой.

В гостинице неожиданно оказался довольно большой холл, куда хозяин и провел Соэду. Полная служанка принесла чай и тут же вышла.

Хозяин выслушал просьбу Соэды.

— Ко мне уже несколько раз приходили из полиции, расспрашивали о постояльце, — натянуто улыбаясь, сказал он.

— Сколько дней жил у вас господин Ито? — спросил Соэда.

— Два дня.

— А вы не заметили чего-нибудь необычного в его поведении?

— Нет. Он лишь часто повторял, что ему надо повидать в Токио одного человека. Для этого, мол, он и приехал сюда. Накануне ушел из гостиницы утром и возвратился только к вечеру.

— Вы не знаете, кого он разыскивал?

— Нет, у нас не принято расспрашивать постояльцев. Да мы его почти и не видели. В первый день он вернулся в гостиницу около десяти вечера. Вид у него был очень усталый.

— А куда он ездил?

— Говорил, что был в Аояме.

— В Аояме? — Соэда сделал пометку в блокноте. — Только там? Ведь его не было до позднего вечера.

— В первый вечер он вернулся расстроенный, сказал, что завтра выйдет пораньше, иначе нужный ему человек уйдет на службу.

Это была новая деталь. Значит, тот, кого хотел повидать Ито, где-то служит.

— Вы случайно не поинтересовались, где он живет? — спросил Соэда.

— Нет. Правда, господин Ито спрашивал прислугу, как лучше доехать до Дэнэнтефу, но это ведь не значит, что тот человек обязательно живет в этом районе.

Итак, Аояма и Дэнэнтефу!

Кто же интересовал Ито в Аояме и Дэнэнтефу? Кто тот служащий? Было над чем поломать голову.

Соэда взял двухдневный отпуск.

Экспресс отправлялся из Токио в Осаку в двадцать два часа. Перед отъездом Соэда вновь посетил место происшествия в Сэтагая. Было семь часов вечера.

Он специально приехал вечером, чтобы посмотреть, как выглядит это место в часы, когда примерно было совершено убийство. Соэда оставил машину на шоссе и пошел по узкой тропинке к роще.

Как он и предполагал, все здесь казалось иным, чем в дневное время: роща черной полосой нависала над равниной, вокруг были поля, и лишь кое-где вдалеке мерцали огоньки. Вечером расстояние до ближайших домов казалось значительно большим.

Вряд ли кто решился бы в одиночку идти по этой тропинке в темноте. Тем более сомнительно, что Ито, приехавший в чужой город, сам пришел сюда в такие часы. Место было безлюдное, а в крестьянских домах, где рано закрывают ставни, едва ли кто-нибудь услышал бы даже громкие крики о помощи. Да, без особой причины Ито никогда не пришел бы сюда по своей воле, подумал Соэда.

Экспресс прибыл в Осаку чуть раньше девяти, и Соэда сразу же пересел на электричку, идущую в Нару. Он давно не был в западной части Японии и с удовольствием глядел на поля со снопами сжатого риса. Осень уже вступила в свои права. Во всей красе стояли багряные клены.

Соэда сделал пересадку на станции Сайдайдзи и вскоре прибыл в Корияму. Со станции он пошел к торговым рядам. Мимо промчались на Нару несколько экскурсионных автобусов. Как хорошо было бы отправиться с ними, подумал Соэда, представив себе это путешествие.

Дом с вывеской «Магазин Ито» представлял собой небольшую галантерейную лавку, которую, судя по всему, покупатели не особенно жаловали своим посещением. У окна сидела молодая женщина лет тридцати, с бледным, нездоровым лицом и бездумно глядела на дорогу. Соэда сразу догадался, что это жена приемного сына Ито.

Когда он вручил ей свою визитную карточку и изложил цель визита, у женщины от удивления округлились глаза.

— Неужто из самого Токио приехали?

Она никак не могла поверить, что корреспондент газеты специально прибыл из столицы сюда, в захолустный городишко, только для того, чтобы с ней побеседовать.

— Навряд ли я смогу рассказать что-нибудь интересующее вас. Лучше бы вам поговорить с мужем, но он сразу же выехал в Токио, как только его известили о смерти отца, — ответила женщина на вопрос Соэды. — Я уже говорила тем, из полиции, что отец был в тот день чем-то взволнован и очень спешил. Только и сказал, что ему нужно повидаться в Токио с одним человеком. Мы спросили: кто этот человек? Он ответил, что один его знакомый, больше, сказал, ничего пока не могу говорить. Вот вернусь, тогда все узнаете. Отец наш добрый человек, но он ведь бывший военный и потому страшно упрямый.

— Он внезапно решил ехать в столицу?

— Да, сразу поднялся, словно птица, и полетел.

— Не приходит ли вам в голову, что заставило его вдруг отправиться в Токио?

Женщина задумалась.

— Право, не знаю, что сказать… Дня за два до отъезда он побывал в соседних храмах.

— В храмах, говорите?

— Да. Отец вообще любил посещать храмы вокруг Нары и время от времени обходил их один за другим. А в последние дни он бывал там особенно часто. Накануне отъезда он вернулся из Нары поздно вечером, заперся у себя в комнате и долго не показывался. Потом вышел и говорит: еду в Токио!

— Какие храмы он посещал?

— Разные, ему особенно по душе были древние храмы, а какие — точно назвать не могу.

— Вы сказали, будто господин Ито был военным. Вы знали, что он служил за границей?

— Слышала, но отец не любил рассказывать о своем прошлом. Мы ведь не кровные родственники ему. Мужа он взял в приемыши, а я и вообще десятая вода на киселе. Чего уж ему было говорить нам про свою службу, а нам тоже вроде бы неудобно расспрашивать.

— Так-так, понятно, — протянул Соэда, обдумывая слова женщины.

На чашке с чаем, к которой он даже не притронулся, отражались тусклые лучи осеннего солнца.

— А вы сами не догадываетесь, кто мог совершить это убийство?

— Люди из полиции тоже не раз меня об этом спрашивали, — ответила женщина. — Только ничего я сказать не могу. Отец был очень добрый человек, и даже не верится, что к нему могли питать злобу. И смерть его для нас как гром среди ясного неба.

Соэда поехал на такси к храму Тоседайдзи. Дорога была пустынной. Безлюдны были и тропинки, уходившие в глубь леса. Соэда вышел из машины. У входа в храм стоял киоск, где можно было приобрести сувениры и цветные открытки. Соэда заглянул в киоск, но там никого не оказалось. Видимо, посетителей было мало, и привратник куда-то отлучился.

В поисках привратника Соэда направился к главному храму. В окруженном деревьями внутреннем дворе царила тишина. Красные колонны расположенного рядом храма проповедей мягко отражали лучи осеннего солнца. На каменных ступенях сидел юноша, по-видимому начинающий художник, и делал зарисовки.

Соэда в задумчивости обошел весь внутренний двор, тишину которого время от времени нарушал грохот проходящих электричек. Мысли Соэды вернулись к Тадасукэ Ито. К кому он поехал в Токио? Где служит тот, кто живет в районе, названном ему владельцем гостиницы в Синагаве?

Ито ничего не сказал своим о причине, побудившей его поехать в столицу. Женщина сообщила, что он поехал в Токио после того, как двумя днями раньше побывал в нарских храмах. Есть ли тут какая-либо связь? Соэде казалось, что есть. Может быть, в Наре Ито кого-то встретил? Не исключено, что с этим человеком он решил встретиться вновь и потому отправился в Токио. Кто бы это мог быть?

Соэда вернулся к киоску. Старик привратник был уже там.

Соэда приобрел у него несколько цветных открыток.

— Простите за нескромность, — сказал Соэда, оглядывая киоск и не видя книги посетителей. — Уж раз я приехал сюда, позвольте мне расписаться в книге посетителей.

— Пожалуйста. — Старик вытащил откуда-то из-за спины толстую книгу и подал ее Соэде.

Соэда полистал несколько страниц, нашел фамилию Сэцуко Асимуры. Его охватило такое чувство, будто он повидался с ней самой.

Сдерживая волнение, Соэда снова стал листать книгу в надежде встретить фамилию Коити Танаки, о которой говорила Сэцуко. Но такой фамилии нигде не было. Тогда, не обращая внимания на удивленный взгляд привратника, Соэда стал внимательно, страницу за страницей, листать книгу.

Вдруг он чуть не вскрикнул от удивления. Одна страница была аккуратно вырезана. Судя по едва заметному следу, ее отрезали лезвием бритвы. Сомнений не было: кто-то изъял именно ту страницу, на которой стояла подпись Коити Танаки.

Соэда оторвался от книги и бросил взгляд на привратника. Нет, не стоит его расспрашивать. Тем более что, скорее всего, он ничего об этом, и не знает. Вопрос Соэды мог причинить старику излишнее беспокойство.

Расписавшись, Соэда поблагодарил привратника и пошел к машине.

— Куда теперь? — спросил шофер.

Машина помчалась в южном направлении. Шоссе большей частью шло параллельно железной дороге. Миновали храм Хорюдзи, расположенный посреди сосновой рощи. Вскоре машина свернула с главного шоссе и по узкой дороге въехала в деревню, через которую протекала небольшая речушка. Перед зданием сельского управления была прибита доска с надписью: «Деревня Асука».

Миновав деревню, машина выехала на дорогу, которая заканчивалась у старых ворот, на крыше которых сквозь черепицу пробивалась трава. От ворот тянулась полуразвалившаяся ограда храма Ангоин.

Соэда вернулся в Осаку и ночным экспрессом выехал в Токио. Он занял сидячее место в первом классе и, задумавшись, глядел на убегающие огни Осаки.

Результаты осмотра книги посетителей в храме Ангоин его не удивили. Как он и ожидал, страница с фамилией Коити Танаки, как и в храме Тоседайдзи, была аккуратно вырезана.

Кто это сделал? — размышлял Соэда. Это сделал, видимо, тот, кого нашли убитым на окраине Сэтагая. Значит, бывший военный атташе, владелец галантерейной лавки Тадасукэ Ито несколько дней назад, во время посещения храма, случайно обнаружил в книге посетителей фамилию Коити Танаки, написанную почерком, удивительно похожим на почерк Ногами. Более того, не исключено, что еще до отъезда в Токио ему где-то удалось повстречаться с человеком, расписавшимся в книге посетителей. По-видимому, какие-то обстоятельства помешали им побеседовать. Во всяком случае, ясно одно: Ито его видел. Далее, у Ито возникло намерение с ним увидеться вновь, причем это настолько было необходимо, что он не поленился отправиться в Токио. По прибытии в Токио Ито сразу же направился туда, где предположительно мог остановиться этот человек. По словам владельца гостиницы, Ито интересовался двумя районами: Аояма и Дэнэнтефу. Кого он там разыскивал?

И еще: зачем понадобилось Ито вырезать из книги посетителей именно те страницы, где стояла фамилия Коити Танаки? Очевидно, он взял их с собой. Но с какой целью?

Экспресс миновал Киото. За окном промелькнули огни Оцу. Соэда задремал. Он проснулся, когда экспресс подъезжал к Нумадзу. Было чуть больше семи утра. Море, вдоль которого пролегала железная дорога, было затянуто утренней дымкой.

Соэда не спеша умылся и закурил сигарету. Через два часа — Токио, подумал он. В половине восьмого экспресс остановился у станции Атами. В утренних лучах сверкали крыши домов. В вагон вошло несколько пассажиров с принадлежностями для игры в гольф. Соэда посмотрел в окно, и тут кто-то сел рядом с ним. Соэда повернул голову.

— Вот так встреча! — воскликнул он. Рядом с ним сидел бывший главный редактор его газеты Таки.

— Доброе утро, вот уж не ожидал здесь встретить вас, — пробурчал Таки, видимо чувствуя неловкость из-за холодного приема, какой он на днях оказал Соэде. В следующую минуту на его прорезанном глубокими морщинами лице появилась ироническая улыбка. — Извините, что нарушил ваш покой, — сказал он и отвернулся.

— Рановато вам пришлось сегодня подняться, — сказал Соэда, глядя на холеное лицо Таки.

— Так уж получилось.

— В Кавану ездили? — Соэда попытался завязать с Таки разговор в надежде нащупать почву для возможной встречи в будущем.

— Да, — коротко ответил Таки и вытащил из кармана сигару.

Соэда поспешил щелкнуть зажигалкой.

— Благодарю. — Таки нехотя прикурил.

— После гольфа по-настоящему и не отдохнешь, коль приходится вставать в такую рань. Но что поделаешь, вы ведь человек занятой, — продолжал Соэда.

— Вы правы, — ответил Таки. Он оглянулся в поисках свободного места. Всем своим видом он давал понять, что дальнейший разговор ему неприятен. Однако свободных мест не было, и он, дымя сигарой, демонстративно уткнулся в какую-то иностранную книгу. И все же, чувствуя себя, очевидно, неспокойно рядом с Соэдой, он через несколько минут захлопнул книгу и, коротко извинившись перед Соэдой, направился к своим друзьям, присел на подлокотник крайнего кресла и непринужденно включился в общую беседу.

По прибытии в Токио Соэда в тот же день решил навестить Кумико.

— Заходите, заходите, — радостно улыбаясь, встретила его девушка.

Когда Соэда стал-снимать в прихожей ботинки, вышла Такако. Она прошла с ним в гостиную, а Кумико юркнула на кухню.

— Разве сегодня Кумико не была на службе? — спросил Соэда.

— Она взяла отгул за воскресную работу, — ответила Такако.

Соэда хотел сначала рассказать о своей поездке в Нару, но потом решил, что это было бы преждевременным.

Кумико принесла кофе.

— А мы с дочерью тогда все же пошли в театр. Помните? Пьеса нам очень понравилась, и места были прекрасные.

— Мама, — обратилась к матери Кумико. — Вам так и не удалось узнать, кто прислал билеты?

— Нет, — ответила Такако.

— Не понимаю, — с недовольной миной сказала Кумико. — Зачем скрывать свое имя? Тем более если это кто-то из старых знакомых отца.

— Наверно, кто-то из его знакомых. И все же приятно, когда люди не забывают добра.

— А мне неприятно получать подношения от анонимов, — стояла на своем Кумико.

В какой-то мере Соэда разделял недовольство Кумико. Но сейчас его занимала другая мысль — знают ли они о смерти Такасукэ Ито, хотя имя это им, конечно, ничего не говорит, даже если они и прочли об убийстве в газетах.

— Простите, пожалуйста, за нескромный вопрос; знакомо ли вам имя Тадасукэ Ито? — спросил он.

— Тадасукэ Ито? — переспросила Такако.

— Да, этот человек был военным атташе в представительстве, где служил ваш муж.

— Нет, этого имени я не знаю. Муж в своих письмах никогда не писал ни о работе, ни о сослуживцах. А почему вы меня об этом спрашиваете?

— Ничего особенного, просто хотел узнать, были ли вы с ним знакомы.

7

На следующий день из общего отдела принесли список сотрудников газеты на первое октября. Список этот обновлялся ежегодно, и каждый мог из него узнать о различных передвижениях по службе, увольнениях и уходах На пенсию.

Соэда рассеянно стал листать список. В конце числились фамилии почетных служащих — это звание присваивалось сотрудникам, ушедшим на пенсию и занимавшим должность не ниже начальника отдела. Там значилась и фамилия Таки. «Ресэй Таки, в настоящее время директор-распорядитель Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами. Проживает по адресу: Токио, Ода-ку, Дэнэнтефу, 3—571», — прочитал Соэда.

Значит, он живет в районе Дэнэнтефу, подумал Соэда и в следующий момент буквально привскочил на стуле. Да ведь это один из районов, которыми интересовался Тадасукэ Ито! Владелец гостиницы так и сказал: «Господин Ито спрашивал, как проехать в Дэнэнтефу».

Было бы, безусловно, преждевременным связывать Таки с Ито, исходя лишь из такого совпадения, но Соэду не оставляла мысль, что Ито по приезде в Токио в первую очередь посетил именно Таки. На это были определенные основания. Оба они — и спецкор газеты, и военный атташе — в конце войны находились в одной и той же нейтральной стране, и их связывало не просто шапочное знакомство.

И Соэда в конце концов утвердился в мысли, что Ито на следующий день по приезде в Токио сразу же направился к Таки.

Если бы в этом районе проживали его родственники или друзья, он, во-первых, перед отъездом сказал бы об этом приемному сыну, а во-вторых, остановился бы у них, а не снимал номер в гостинице. Напрашивался и следующий вывод: человек, которого Ито посетил в Дэнэнтефу, не настолько был ему близок, чтобы он мог остановиться у него в доме, а дело было настолько важным и не терпящим отлагательства, что по приезде Ито сразу пошел по этому адресу.

Обнаружив в книге посетителей подпись Коити Танаки, чей почерк был поразительно похож на почерк Ногами, а может, и столкнувшись случайно с этим человеком, Ито решил, обязательно повидать его в Токио. Но он не знал, где тот мог остановиться, и, вполне естественно, решил навести справки у их общего знакомого — Таки.

Этот ход мыслей привел Соэду в сильное возбуждение. Попробуем отыскать еще одно доказательство, подумал он и направился в информационный отдел.

— Покажите мне последние должностные списки государственных служащих, — попросил он.

Соэда присел в уголке и начал листать довольно объемистый том, который принес ему работник отдела. Отыскав департамент стран Европы и Азии министерства иностранных дел Японии, он прочитал: «Есио Мурао, домашний адрес: Минато-ку, Акасака, квартал Аояма, 6—741».

Итак, его догадка подтвердилась — это был второй адрес, где побывал Ито. Значит, после Таки он отправился к Мурао.

Мурао был помощником первого секретаря представительства. После отъезда посланника все трое — Мурао, Ито и Таки — работали под руководством Ногами. Значит, можно предположить, что Ито, не получив у Таки нужных сведений, пошел к Мурао.

В сильном волнении Соэда покинул информационный отдел. Его буквально подмывало тотчас же встретиться с Таки у Мурао и задать им один и тот же вопрос: «Чем закончилась ваша недавняя встреча с бывшим военным атташе Тадасукэ Ито?»

Он представил при этом их физиономии. В то же время он понимал, что желаемого ответа не получит и, следовательно, встреча с Таки и Мурао сейчас преждевременна, она только насторожила бы их! Следует подождать более подходящего момента.

Безусловно, и тот и другой прочитали в газетах об убийстве Ито, но, по-видимому, сознательно не захотели помочь группе розыска в выяснении обстоятельств убийства.

Итак, факт встречи Ито с Таки и Мурао следует считать доказанным. Затруднительно, конечно, в точности представить себе, о чем они говорили, но именно после этой встречи в районе Сэтагая был обнаружен труп Ито; пока неясно одно — непосредственно ли связана их встреча с последовавшим за ней убийством. Не исключено, что подобная связь существует. Во всяком случае, приезд Ито в Токио привел его к трагической гибели.

Соэда зашел в отдел социальных проблем.

— Меня интересуют отели, где обычно останавливаются иностранцы.

— В Токио их наберется чуть больше десятка. Для чего это вам? — спросил сотрудник отдела.

— Хочу отыскать фамилию одного постояльца, а для этого надо просмотреть регистрационные карточки в отелях с десятого по пятнадцатое октября.

— Задача не из легких. Ведь владельцы отелей, соблюдая коммерческую тайну, даже корреспондентам газет не показывают регистрационных карточек.

— Мне это очень нужно. Подскажите какой-нибудь способ, — попросил Соэда.

— Если придете просто с улицы, ничего не добьетесь. Надо действовать через полицию.

— Не годится, — нахмурился Соэда.

— Тогда через Ассоциацию владельцев отелей. Если заручиться рекомендательным письмом от кого-нибудь из членов правления, все будет в порядке. У вас есть среди них знакомые?

— К сожалению, нет, — покачал головой Соэда.

— В таком случае лучше всего обратиться к А. в отдел зарубежной информации. Он ведь не пропускает ни одного именитого иностранца, приезжающего в Японию, без того, чтобы не взять у него интервью. Само собой, его должны знать и владельцы отелей, где останавливаются иностранцы.

Соэда тут же поднялся на четвертый этаж в отдел зарубежной информации и изложил А. свою просьбу.

— Фамилия иностранца вам известна? — спросил тот.

— Нет. Знаю только, что это японец, приехавший из за границы.

— Каким образом, объясните, вы отыщете в регистрационных карточках фамилию, которую не знаете? — удивился А.

— Затрудняюсь сказать, но надеюсь, — отыщу, — ответил Соэда, а сам подумал, что, наверно, интересующий его человек приехал под другой фамилией.

— Во всяком случае, советую в первую очередь сходить к господину Ямакаве. — А. дал Соэде свою визитную карточку, на которой написал несколько слов.

Похожий на пожилого франта господин Ямакава не заставил себя ждать — должно быть, подействовала визитная карточка сотрудника отдела зарубежной информации.

— Мы обычно посторонним не показываем регистрационные карточки, — начал Ямакава. — Во-первых, мы соблюдаем интересы постояльцев, кроме того, это составляет, так сказать, нашу коммерческую тайну. Другое дело, если бы вы назвали фамилию. А отдавать на просмотр все регистрационные карточки…

Соэда и сам понимал безнадежность своей затеи, но все же уповал на доброжелательное отношение владельца отеля.

— К сожалению, фамилия японца, прибывшего из-за границы, мне неизвестна. Знаю только, что ему лет шестьдесят.

— Он прибыл из Америки?

— Не знаю, может быть, из Англии, но не исключено, что и из Бельгии…

— Так-так, значит, японец шестидесяти лет, прибыл из-за границы, — повторил Ямакава, постукивая пальцами по столу. — Он приехал с семьей?

— Точно не знаю. Думаю, что один.

— Полагаю, просмотр регистрационных карточек ничего не даст. Попробуем узнать у обслуживающего персонала.

Однако и опрос персонала не дал результатов.

Соэда обошел все лучшие отели, в которых останавливаются иностранцы, но нужного ему человека нигде не обнаружил, хотя в конце концов и вынужден был назвать обе фамилии: Коити Танаки и Кэнъитиро Ногами.

На объезд семи отелей понадобилось больше четырех часов. Когда уставший до изнеможения Соэда сел в машину и направился в редакцию, уже начало смеркаться и на магазинах зажглись неоновые рекламы. Наступил час пик, и машина ползла черепашьим шагом. На перекрестке пришлось довольно долго ожидать зеленый свет. Соэда бездумно глядел сквозь ветровое стекло на поток людей, переходивших улицу. Внезапно он заметил знакомое лицо. Ну конечно же, это Сэцуко Асимура! Женщина миновала перекресток и пошла в том же направлении, куда должен был ехать и он. Соэда хотел было выскочить из машины, но вспомнил о правилах уличного движения и отказался от своего намерения. Машина медленно двинулась. Соэда не отрывал глаз от Сэцуко, стараясь не потерять ее из виду.

— Останови здесь, — сказал он шоферу, когда они обогнали женщину. Он вышел из машины и зашагал в обратном направлении, внимательно разглядывая прохожих. Но Сэцуко как сквозь землю провалилась. Соэда стал беспокойно оглядываться по сторонам: ведь только что она была здесь!

Он увидел ее, когда уже совершенно отчаялся и собирался вернуться к машине. Сэцуко была в магазине, торгующем фруктами и фарфоровой посудой. По-видимому, она зашла туда в тот момент, когда Соэда вылезал из машины.

Он остановился у входа, закурил и стал ждать. Сэцуко появилась минут через двадцать.

— Какая неожиданность! — воскликнула она, увидев Соэду. — Никогда бы не подумала, что встречу вас здесь.

— Извините, Сэцуко, не могли бы вы уделить мне полчаса? — сказал Соэда.

— Пожалуйста! Но может быть, нам будет удобней поговорить в кафе?

Они прошлись немного пешком и вскоре зашли в уютное кафе. На полках из красного кирпича стояли изящные вазы с хризантемами, которые яркими цветовыми пятнами оживляли царивший здесь полумрак и под тихую музыку, казалось, перебирали свои лепестки.

— Так вы утверждаете, будто страницы из книг посетителей… — Сэцуко, не моргая, во все глаза глядела на Соэду.

— Совершенно верно, — кивнул Соэда. — Были аккуратно вырезаны именно те страницы, где стояла фамилия Коити Танаки. И в Ангоине, и в храме Тоседайдзи. Причем привратники ничего не заметили. Да и могло ли им прийти в голову, что кому-то понадобится вырезать страницы из книги посетителей?! А вы что думаете по этому поводу?

— Абсолютно ничего. Просто все кажется таким загадочным.

— Мало того, невероятным. Можно было бы считать случайностью, если бы страницу вырезали лишь в одном храме либо в двух этих храмах — разные страницы. А то ведь вырезаны страницы именно с фамилией Коити Танаки, значит, это не случайно. Кого-то она заинтересовала, — сказал Соэда.

Сэцуко испуганно посмотрела на собеседника.

— Господин Соэда, вы специально были в Наре, чтобы самому взглянуть на эти книги?

— Честно говоря, да. Узнав от Кумико о вашем открытии, я решил увидеть все своими глазами, ну, а что из этого вышло, вы только что слышали.

— Но все-таки, почему вы вообще этим заинтересовались?

Соэда на минуту задумался.

— Меня удивила поразительная идентичность почерков Коити Танаки и господина Ногами, — ответил он. — Но теперь я убежден, что это заинтересовало еще кого-то, кроме меня. И этот человек, опередив меня, вырезал в книгах посетителей интересующие нас обоих страницы. Вам не кажется все это странным?

На этот раз задумалась Сэцуко. Ее взгляд, остановившийся было на Соэде, устремился в сторону, где молоденькая миловидная официантка разносила посетителям кофе.

— Господин Соэда, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от девушки. — Вы думаете, мой дядя жив?

— Именно так, — без промедления ответил Соэда. — Помните, ваш муж говорил, будто вас водил дух господина Ногами. А я думаю, дело здесь вовсе не в духе, просто сам господин Ногами находится в Японии.

— Ну, а как же быть с официальным сообщением о смерти дяди? Если бы сообщение касалось погибшего на поле боя солдата, в его достоверности можно было бы еще сомневаться — такие случаи известны. Но дядя был не солдатом, а первым секретарем нашего представительства, в нейтральной стране. К тому же сообщалось, что он сперва заболел и был помещен в больницу. Просто трудно поверить, что официальное сообщение могло быть ложным. Ведь оно касалось дипломата, занимающего видный пост. Неужели могли при таких обстоятельствах дать ошибочную телеграмму?

— В этом все и дело. — Соэда утвердительно кивнул головой. — Мне тоже трудно не верить в правдивость официального сообщения. Вы совершенно правы, говоря, что господин Ногами был не солдатом и погиб не на войне. Это не тот случай, когда кто-то, кого считали убитым на фронте, вернулся домой. И, все же меня почему-то не оставляет мысль, что господин Ногами жив и сейчас находится в Японии.

— Этого не может быть, господин Соэда, — сказала Сэцуко, и, хотя на губах ее появилась улыбка, взгляд ее был строг. — Мы не можем подвергать сомнению официальное сообщение правительства. Дядя был дипломатом, он представлял японское государство, он умер в нейтральной стране. Всякая ошибка в сообщении абсолютно исключена. И я прошу вас: оставьте, пожалуйста, все ваши сомнения на этот счет.

— Я и сам неоднократно хотел это сделать, — ответил Соэда. — В тех условиях, когда война уже вступила в решающую стадию, трудно предположить, чтобы нейтральная страна и японское правительство в чьих-либо интересах опубликовали заведомо неверную телеграмму о кончине господина Ногами.

— И что же? — Сэцуко резко изменилась в лице.

— Поэтому, поверьте, я всеми силами старался отбросить в сторону свои предположения, ведь нельзя же, в самом деле, не доверять этим сообщениям. И тем не менее сколько странных совпадений! В нарских храмах обнаруживаются подписи человека, обладающего почерком господина Ногами, а как известно, господин Ногами издавна любил посещать именно эти храмы. Потом кто-то вырезает как раз те страницы в книгах посетителей, на которых расписался этот человек. Может быть, это только мое предположение, но, возможно, Коити Танака был не только в Тоседайдзи и Ангоине. Не исключено, что он побывал еще в каких-либо храмах, расписался и там и что страницы с его подписью там тоже исчезли…

— Но почему в мире не может быть человека, почерк которого похож на почерк Ногами? — перебила его Сэцуко. — Простите за резкость, но на этом основании строить версию о том, что мой дядя жив, по меньшей мере глупо.

— Вполне возможно, что в своих предположениях я зашел слишком далеко. И все же они не так фантастичны, как могут показаться. Позвольте сообщить вам, что несколько дней назад на глухой окраине Сэтагая был убит человек, который во время войны служил в качестве военного атташе в том же представительстве, что и господин Ногами…

Лицо Сэцуко покрыла мертвенная бледность.

8

— Позировать? — спросила Кумико, удивленно глядя на мать.

Кумико, во-первых, неприятно поразила неожиданность предложения, а во-вторых, все это было так непохоже на ее мать, которая всегда отличалась большой рассудительностью.

Не успела она вернуться с работы, как мать сообщила ей, что один художник желает пригласить Кумико позировать.

— Пусть тебя это не пугает, — успокаивала ее мать. — Он лишь просит, чтобы ты несколько сеансов позировала ему в своей обычной одежде. — Такако назвала фамилию довольно известного художника: Кедзо Сасадзима.

— Но почему он решил выбрать именно меня? — спросила Кумико.

— Говорит, что где-то тебя увидел.

— Мне это не нравится.

— Художник задумал написать крупное полотно, для которого ему понадобился образ девушки. Он долго искал подходящий типаж и все никак не мог найти. Однажды он увидел тебя и сразу решил, что именно ты отвечаешь его замыслам. Так по крайней мере мне объяснил господин Таки.

— Господин Таки?!

— Он самый. В свое время господин Таки был специальным корреспондентом в той же стране, где последние годы служил твой отец. Я с ним очень давно не встречалась. И вот неожиданно сегодня он пришел к нам и рассказал о предложении художника. Меня это посещение удивило: ведь мы не встречались лет семь или восемь.

— И вы, мама, сразу согласились? — спросила Кумико, поразившись легкомыслию матери.

— Что мне оставалось делать? Ведь он столько лет работал с отцом бок о бок. Я не решилась отказать. Но если тебе это предложение неприятно, забудем о нем. Я предупредила господина Таки, что прежде всего нужно твое согласие. И все же дело идет всего лишь о трех сеансах. К тому же господин Таки очень настойчиво просил об этом.

— А откуда господин Таки знаком с художником Сасадзимой?

— Они давнишние друзья. Оказывается, художник обратил на меня внимание в электричке. Он даже специально сошел не на своей остановке, незаметно проводил-тебя до дома и узнал, кому этот дом принадлежит.

— Честно говоря, мне все это очень не нравится. Что за привычка — выслеживать человека? — сердито сказала Кумико.

— Художники — они такие. Если увидят подходящий для себя типаж, обо веем забывают. Но ведь пришел сам господин Таки, именно он просил за своего друга. Как же мне было ему отказать, тем более что речь шла всего лишь о трех сеансах.

— Но разве трех дней хватит? — с сомнением спросила Кумико.

— Художник сказал, что вполне достаточно. Ему надо сделать всего лишь набросок твоего лица.

— Ах так?

В общем, Кумико понимала, почему мама дала согласие. Все, что было связано с отцом, она принимала близко к сердцу и, конечно, не могла-отказать его старому другу.

— Я подумаю, — умерив свою непримиримость, сказала Кумико. При других обстоятельствах она рассердилась бы на мать и наотрез отказалась, но сейчас не хотела ей особенно перечить. — Мне что же, придется ходить к нему по вечерам? — спросила Кумико.

Поскольку днем Кумико работала, а вечером посещать незнакомого мужчину девушке неприлично, она рассчитывала, что это убедит мать в неприемлемости предложения художника.

Но Такако, по-видимому, обдумала все заранее.

— В этом году ты ни разу не брала отпуск, — сказала она.

— Да, но ведь я хотела использовать его, чтобы зимой покататься на лыжах.

— А ты возьми отпуск только на два дня, да воскресенье прихвати — вот три и получится. Надо пойти навстречу не художнику, нет, господину Таки.

— Как вы настойчиво уговариваете меня, мама!

— Но ведь господин Таки был другом отца.

— Хорошо, — согласилась Кумико, — но, наверно, мне придется позировать не весь день?

— Господин Таки сказал, не более двух часов.

Кумико согласилась, и Такако успокоилась. Ей казалось, что она исполнила свой долг перед покойным мужем.

— А ты знаешь художника Сасадзиму? — спросила она.

— Только слышала о нем, — ответила Кумико.

— Говорят, он очень талантлив, специалисты высоко ценят его картины, — с улыбкой сказала мать, повторяя, вероятно, слова господина Таки.

Кумико действительно приходилось читать о Сасадзиме хвалебные отзывы, в которых за ним признавали большой талант и отмечали необычное увлечение темными тонами. Особенно он пользовался популярностью среди американцев, которые с удовольствием приобретали его картины.

Внезапно Кумико вспомнила, что она где-то читала, будто Сасадзима холост.

— Мама, — на лице Кумико снова появилось недовольное выражение, — этот Сасадзима ведь не женат.

— Да, господин Таки сказал мне об этом, — без всякого смущения ответила Такако. — И заверил, что художник исключительно порядочный человек, ничего лишнего себе не позволит, да и речь-то идет всего о трех днях.

— Ну что ж, если вы так считаете, я согласна. И все же сама мысль о позировании мне неприятна, — сказала Кумико.

Сасадзима жил сравнительно близко — в том же районе Сугинами, возле станции Митакадай.

От станции к его дому вела дорога, постепенно поднимавшаяся в гору. В этом районе большинство домов стояло на обширных участках, где еще с прежних времен сохранились целые рощи.

Дом Сасадзимы находился в пяти минутах ходьбы от станции. Участок был необычно велик, а сам дом казался небольшим. Позади дома виднелось еще одно строение, по-видимому мастерская художника.

Была суббота, поэтому Кумико смогла прийти к Сасадзиме пораньше. Накануне ее мать сообщила господину Таки по телефону о согласии дочери и о часе первого визита, с тем чтобы он предупредил художника.

Миновав ворота и пройдя по дорожке, обсаженной бамбуком, Кумико остановилась перед слегка покосившимся порогом. Она обратила внимание на обилие цветов на участке. Особенно много было роз. Очевидно, Сасадзима любил цветы.

Кумико позвонила. Дверь отворил сам художник. Он ласково приветствовал Кумико и извинился за небрежность в костюме.

— Проходите, госпожа Ногами. — Художник улыбнулся, прищурив глаза, под ними собрались многочисленные морщинки. Его длинные волосы ниспадали на лоб и закрывали впалые щеки. Он, наверно, был заядлый курильщик: зубы у него уже потемнели от никотина, но это не вызывало неприятного ощущения.

Не дав Кумико ответить на приветствие, он проводил девушку в гостиную.

— У нас гости, — громко крикнул он куда-то в глубину дома. Когда спустя несколько минут пожилая женщина, по-видимому служанка, внесла чай, Кумико поняла, что именно к ней обращался Сасадзима.

Стены гостиной, словно картинная галерея, были увешаны работами художника. Кое в каких мелочах чувствовался тот самый беспорядок, который присущ лишь холостякам. Но может, Кумико это показалось, поскольку она знала, что Сасадзима не женат.

— Прошу простить меня за то, что вынудил вас посетить мой дом, — сказал Сасадзима. — Причину вам, вероятно, господин Таки объяснил.

— Да, — коротко ответила Кумико и слегка покраснела под пристальным взглядом художника.

— Позвольте искренне поблагодарить вас за согласие позировать мне. Я хотел бы сделать лишь несколько набросков вашего лица. Прошу вас чувствовать себя совершенно свободно, сядьте вот здесь, возьмите книгу и почитайте, — сказал художник, успокаивающе улыбаясь.

Кумико в самом деле успокоилась. Это спокойствие возникло из уважения и пока еще смутного доверия, какое она начала испытывать к художнику.

— Когда мы начнем? — спросил Сасадзима.

Кумико сказала, что хорошо бы с завтрашнего дня, с воскресенья.

— Откровенно говоря, я не был уверен, что вы согласитесь позировать, — добавил он.

Вошла служанка, она поздоровалась с Кумико, расставила чашки, налила чай и сразу же вышла.

— У меня нет жены, — смущенно улыбаясь, сказал художник, — поэтому в доме беспорядок. Вам придется потерпеть, тем более что с завтрашнего дня прислуги не будет.

Кумико испуганно взглянула на Сасадзиму. Его слова вновь возбудили в ней беспокойство: ведь ей придется в течение трех дней находиться наедине с художником в этой огромной мастерской со стеклянной крышей.

— Не люблю, когда во время работы по дому бродят посторонние люди, — объяснил художник. — Некому, правда, будет меня обслуживать, но я к этому привык. Ну, а кофе я вам сам сварю.

Протестовать бессмысленно, подумала Кумико, уж раз дала согласие, надо терпеть. Теперь художник мог воспринять ее отказ как оскорбление. Уж два-то часа она как-нибудь выдержит. К тому же Кумико не хотелось так просто потерять то чувство доверия, которое она начала испытывать к художнику.

— В какое время вам будет удобнее приходить? — спросил Сасадзима.

— Я бы хотела в первой половине дня…

— Прекрасно. В эти часы наиболее подходящее освещение. Жду вас завтра в одиннадцать, — сказал художник, не отрывая взгляда от Кумико.

Пустых разговоров художник, должно быть, не любил. Поэтому, договорившись о встрече, он сразу умолк, тем самым намекая, что ей пора уходить. Подобная невежливость, как ни странно, еще более успокоила Кумико.

Сасадзима проводил девушку до порога и с легким поклоном простился с ней.

Кумико той же дорогой направилась к станции. Она никак не могла разобраться в своих впечатлениях. В ожидании электрички Кумико глядела в ту сторону, где она только что была. Там, на холме, среди деревьев, виднелась сверкающая на солнце стеклянная крыша мастерской Сасадзимы.

Кумико охватило странное чувство: ей казалось, что не она, а кто-то другой будет завтра позировать в этой мастерской.

Кумико предполагала, что художник будет рисовать ее в мастерской, но Сасадзима сделал иначе. Он усадил ее в плетеное кресло на террасе и сказал:

— Начнем с эскизов.

Ему хотелось уловить ряд естественных выражений лица, естественных поз, и здесь, на террасе, этого было легче добиться, чем в мастерской, где обстановка принуждала к официальности, объяснил он. Кумико тоже чувствовала себя на террасе более свободно.

С террасы открывался вид на обширный, хорошо ухоженный сад с многочисленными клумбами, обрамленными бордюром из красного кирпича. На каждой клумбе были высажены цветы определенного сорта. Кумико особенно понравились хризантемы, которые были в самом цвету. Человек, который так любит цветы, должен быть добрым, подумала она.

На этот раз на Сасадзиме был модный свитер в клетку, в котором, как казалось Кумико, он больше походил на художника. Он сел напротив в плетеное кресло, разложил на коленях этюдник и взял в руки карандаш. Лицо его, как и вчера, озаряла легкая улыбка.

Половину лица и плечо художника мягко освещали лучи утреннего солнца. Те же лучи освещают и меня, подумала Кумико, и ей стало понятно, почему Сасадзима вчера обрадованно сказал, что в этот час освещение особенно хорошее.

Вначале Кумико ощущала некоторую скованность: ведь она впервые позировала, да еще известному художнику. Сасадзима это сразу уловил и, продолжая держать в руке карандаш и посасывая трубку, завел непринужденную беседу.

Сасадзима был человеком широко образованным. Он сперва показался Кумико молчуном и нелюдимом. Но вскоре она убедилась, что он очень интересный собеседник. Говорил он тихо и проникновенно, так, что его слова невольно запоминались. Его негромкий голос удивительно гармонировал с окружающей тишиной и прозрачным воздухом.

Во время беседы глаза художника неотступно следили за выражением лица Кумико.

— Вам нравится ваша служба? — спросил Сасадзима, делая набросок. Он брался за карандаш только тогда, когда лицо Кумико обретало естественность.

— Ничего особенного, обыкновенная работа, каждый день утром — на службу, вечером — домой.

— И все же работать лучше, чем сидеть дома сложа руки.

Такой, совершенно обыденный, разговор успокаивающе действовал на Кумико, снимал напряженность, чего художник и добивался.

Кумико вначале думала, что ей придется по приказанию художника принимать различные позы, но Сасадзима просто беседовал с ней, а когда схватывал понравившийся ему ракурс, мгновенно наносил на бумагу несколько штрихов.

— Скажите, пожалуйста, почему вы до сих пор не женаты? — осмелилась спросить Кумико, когда основательно освоилась с обстановкой.

Бесцеремонность подобного вопроса смягчалась девической непосредственностью, с которой он был задан.

Художник улыбнулся.

— Я в молодости интересовался только живописью. Вот и упустил время. А теперь поздно, да и привык уже к одиночеству, думаю, что сейчас жена только стесняла бы меня.

Нынешним утром лицо художника было каким-то просветленным. Когда накануне, неряшливо одетый, он появился перед Кумико, она подумала: что за неопрятный старый холостяк. Теперь же, особенно когда Сасадзима работал, он казался ей подтянутым и моложавым, хотя его волосы уже посеребрила седина. Ну что ж, подумала Кумико, может, вполне естественно, что он не женат. Такова, должно быть, судьба всех, кто посвятил себя искусству. А может, в молодости он испытал безответную любовь и с тех пор дал обет безбрачия. Но спросить его об этом Кумико пока еще не осмеливалась. И все же сами эти мысли были лишним доказательством того, что девушка уже освоилась и не дичилась сидевшего напротив художника.

Внезапно Кумико заметила какого-то человека, бродившего по саду. По-видимому, садовник, решила она. Чтобы не мешать художнику, он не глядел в их сторону и бесшумно переходил от одной клумбы к другой, что-то срезая садовыми ножницами. На нем была старая широкополая шляпа и защитного цвета рубашка.

Художник действительно любит цветы, если нанимает человека специально ухаживать за садом, подумала Кумико.

Сасадзима работал быстро. Закончив один набросок, он тут же принимался за следующий. Кумико было интересно узнать, как она выглядит на рисунках, но сама взглянуть на наброски не решалась, надеясь, что потом художник ей их покажет.

В течение часа он сделал четыре или пять эскизов.

— Я хочу сделать их как можно больше, — сказал Сасадзима, — с тем чтобы потом выбрать наиболее удачный.

Он взглянул на часы и отложил карандаш в сторону.

— Время обеда, пора и нам перекусить, — сказал он, поднимаясь с кресла.

— Благодарю вас, я совсем не голодна, — запротестовала Кумико.

— Не говорите так, сейчас я приготовлю что-нибудь вкусненькое, — сказал художник и отправился на кухню.

— Может быть, вам помочь?

— Нет-нет, вы гостья! — замахал руками художник. — Я давно привык все делать сам. А вы посидите здесь, отдохните.

Сасадзима ушел на кухню, а Кумико осталась, на террасе. На кресле лежал оставленный художником этюдник. Кумико нерешительно подошла к креслу, открыла этюдник и стала разглядывать наброски. Карандашные зарисовки свидетельствовали о большом таланте художника. Кумико поразили точно схваченные особенности ее лица.

На некоторых рисунках она была удивительно похожа, на других лицо ей казалось чужим. По-видимому, в последних художник стремился отобразить свое видение натуры. Далее следовали отдельные фрагменты: лоб, брови, нос, глаза, губы.

Пока Кумико перебирала рисунки, из сада время от времени доносилось характерное полязгивание ножниц. Она поглядела в сад. Там бродил старик в широкополой шляпе. Тени от высоких кустов падали ему на спину.

Зря я отказывалась идти сюда, подумала Кумико, хотя ей по-прежнему было неприятно, что ее лицо будет изображено на какой-то картине. Она ощутила некую неповторимость момента и подумала, что в жизни ей редко приходилось чувствовать подобное умиротворение.

— Очень рада, — сказала мать, выслушав Кумико. — Вот, оказывается, он какой, этот знаменитый художник.

— Сначала я подумала, что у него, наверно, скверный характер, но он оказался удивительно приятным человеком. А какие сандвичи он приготовил — объедение. Не хуже настоящего повара, — весело рассказывала Кумико.

— Выходит, на все руки мастер!

— Волей-неволей ему пришлось всему научиться, ведь он живет один.

— Да, ты права. Но говорят, мужчины вообще умеют готовить лучше женщин. Кстати, ты не чувствовала неудобства от того, что тебе пришлось так долго позировать?

— Нисколько! Сасадзима был очень любезен, развлекал меня интересной беседой. Только я никак не могу понять, почему такой хороший человек до сих пор не женат. Я даже осмелилась спросить у него об этом. Он ответил, что не хочет на себя брать лишнюю обузу.

— Среди художников иногда попадаются такие люди. Но как ты решилась задать ему этот неприличный вопрос?

— Он не обиделся. Он вообще очень искренний и доброжелательный человек.

— Я очень рада, что он тебе понравился. Сначала, когда я дала согласие господину Таки, меня, откровенно говоря, беспокоило, как ты к этому отнесешься. Значит, завтра опять пойдешь?

— Пойду.

На лице у Такако появилось довольное выражение. И не потому, что Кумико пошла ей навстречу, а потому, что дочь исполнила просьбу Таки — друга своего отца.

На следующий день, в понедельник, Кумико, как было условлено, в одиннадцать часов приехала к Сасадзиме. Она сейчас совсем не жалела, что ей пришлось для этих сеансов пожертвовать два дня своего отпуска.

Как и накануне, дверь открыл ей сам художник.

— Заходите, — сказал он со своей доброжелательной улыбкой. — Я уже вас жду.

Сегодня предполагалась работа в мастерской художника, но Сасадзима, по-видимому, изменил свои планы и вновь провел ее к плетеному креслу на террасе.

— Я решил, что здесь нам будет уютней, чем в мастерской, хотя и просторной, но неприветливой. На террасе и позировать будет вам не так утомительно: можно любоваться и цветами, и дальней рощей.

Кумико охотно согласилась.

Погода стояла хорошая, осеннее солнце еще ярко освещало цветочные клумбы. Как и в прошлый раз, по саду бродил старик в широкополой шляпе и орудовал садовыми ножницами.

— Должно быть, ваша матушка вчера беспокоилась? — улыбаясь, спросил художник.

— Напротив. Когда я рассказала ей о своем визите к вам, она совсем успокоилась.

— Вот как! Это очень приятно. Теперь и я спокоен.

Художник раскрыл этюдник и взял карандаш. Но опять-таки он не сразу приступил к работе.

— Мне сказали, будто вы случайно обратили на меня внимание. Где же мы могли с вами встретиться? — полюбопытствовала Кумико.

— Значит, Таки все же проговорился. — Художник досадливо поморщился. — Я увидел вас в электричке. Погодите, где же это было? Что-то не припомню. — Художник поднял глаза к потолку, как бы пытаясь вспомнить эту встречу.

— По-видимому, на центральной линии. Я обычно выхожу на станции Огикубо.

— Верно, верно! Я увидал вас на станции Ееги, — сказал художник.

Странно, подумала Кумико, именно на Ееги он не мог меня встретить, я ведь еду от Касумигасэки до Синдзюку, а там пересаживаюсь на центральную линию и никак не могу оказаться на Ееги. Наверно, что-то перепутал, решила Кумико, но ничего не сказала.

— Вы не скучаете вдвоем с матушкой? — переменил тему Сасадзима.

— Иногда бывает скучно, даже очень.

— Ваш отец, я слышал, умер за границей?

— Да, за год до окончания войны он заболел там и умер. Сюда привезли только его прах.

— У меня нет подходящих слов, чтобы выразить вам свое сочувствие. И все же ваша матушка должна быть довольна, имея такую прекрасную дочь.

— К сожалению, я у нее одна. Будь у меня братья, ей было бы веселее. А так вы все вдвоем да вдвоем.

Разговаривая, художник не забывал о деле: внимательно глядел на Кумико, делал несколько быстрых штрихов, снова глядел и снова пускал в ход карандаш. Кумико привыкла к его быстрым взглядам, они ее уже не тревожили.

Когда Кумико вернулась домой, мать снова встретила ее вопросом:

— Ну, как сегодня?

— Очень хорошо, — ответила Кумико.

— А как подвигается его работа над картиной?

— Не знаю. Почему-то он все рисует меня в разных позах.

— Интересно, как все получится? Мне бы тоже хотелось взглянуть.

— Пока еще нельзя. Когда Сасадзима на минуту вышел, я потихоньку заглянула в этюдник и удивилась, как это он, непрерывно болтая, так много сделал рисунков, и, знаешь, на некоторых, я очень похожа.

— На то он и художник, да еще такой известный. А нельзя ли будет у него потом попросить несколько рисунков?

— Что вы, мама!

— А что тут дурного? Не все же они ему понадобятся для картины. И потом, я все же хочу нанести господину Сасадзиме визит вежливости, хотя его просьба исходила от господина Таки, а не от него лично. Кстати, Таки сегодня звонил. Он сказал, что Сасадзима несказанно рад, что рисует тебя, и о тебе он самого лучшего мнения.

Если всем доставляют такую радость эти сеансы, подумала Кумико, то она готова ходить к художнику не три дня, а больше.

— Господин Сасадзима прекрасный человек и непосредственный, как ребенок, — сказала она.

— Чем он угощал тебя сегодня? — поинтересовалась мать.

— Рисом с карри. Причем все так вкусно было приготовлено, лучше, чем у нас.

— В самом деле?

— И нисколько не хуже, чем в самом дорогом ресторане. Такому человеку и жена не нужна. Откровенно говоря, мне нравится не столько позировать, сколько лакомиться его угощениями. Интересно, чем завтра он будет меня потчевать? — мечтательно сказала Кумико.

На следующее утро Кумико вышла из дому в начале одиннадцатого. Стоявшая несколько дней хорошая погода начала портиться. По небу плыли тяжелые тучи, и от этого все вокруг стало серым. Тучи приглушили яркие краски осени. Кумико забеспокоилась, сможет ли художник в такую погоду работать. Накануне он предупредил, что сегодня начнет писать акварелью.

В одиннадцать часов Кумико подошла к знакомому дому и позвонила. Обычно художник не заставлял себя ждать и сразу же открывал дверь. Сегодня он что-то не спешил. Кумико позвонила еще раз.

Внутри дома было тихо.

Кумико подождала минут десять и вновь нажала кнопку звонка. И снова никто не вышел. Кумико вспомнила о старике, который ухаживал за садом. Она подошла к ограде. Ограда была довольно низкая и позволяла заглянуть в сад. Но и в саду никого не было. Тогда Кумико вернулась к входной двери и долго звонила. Но и на-эти звонки никто не отзывался. Может быть, он куда-то ушел? Но она сразу отбросила эту мысль. Ведь он же знал, что она придет ровно в одиннадцать. Может, он работал допоздна, очень устал и все еще спит? Но ведь звонок звонит очень громко, его невозможно не услышать.

Кумико не знала, как ей поступить: то ли подождать еще немного, то ли вернуться домой и прийти на следующий день. Во всяком случае, звонить она больше не решилась.

В полной растерянности Кумико вернулась домой.

Труп Сасадзимы обнаружили на следующий день. Его обнаружила прислуга, пришедшая прибрать дом после трехдневного отпуска. Художник лежал на кровати под одеялом в небольшой комнатушке, которая служила ему спальней. На ночном столике у изголовья стоял пустой пузырек из-под снотворного, а рядом — чашка, Он, видно, пользовался ею, запивая лекарство.

Экспертиза, произведенная полицией, установила, что художник умер накануне ночью, вероятно приняв чересчур большую дозу снотворного. Вскрытие подтвердило это предположение.

Художник не оставил ни письма, ни записки, и полиция решила, что он либо покончил жизнь самоубийством, либо непреднамеренно принял слишком много снотворного.

Сасадзима был одинок, родственников не имел, и было трудно ухватить какую-либо нить, чтобы выяснить, что же произошло в действительности. Приходящая прислуга появлялась обычно утром, а вечером уходила. Короче говоря, ночью, в момент смерти, он был абсолютна один. Во время допроса прислуга заявила, что в последние дни у Сасадзимы было прекрасное настроение, так что версия о самоубийстве отпадала. Оставалось предположение о чрезмерной дозе снотворного. Прислуга подтвердила, что художник имел привычку принимать его на ночь.

Детектив Судзуки тщательно обследовал место происшествия. На столе в спальне его внимание привлек этюдник. В этюднике лежал незаконченный рисунок лица молодой женщины.

Кто бы это мог быть? У него невольно возникло подозрение, что смерть Сасадзимы как-то связана с женщиной, лицо которой художник запечатлел на бумаге.

9

Похороны художника Сасадзимы состоялись на другой день вечером.

Сасадзима был одинок, и заботы, связанные с похоронами, взяли на себя его друзья-художники. О смерти Сасадзимы сообщили газеты, и проститься с ним пришло довольно много народа, в том числе и незнакомые почитатели его таланта.

Пришел на похороны и детектив Судзуки. Незаметно он наблюдал за присутствующими.

Вскоре он обратил внимание на девушку, лицо которой как две капли воды походило на лицо, изображенное на рисунке, обнаруженном им в этюднике.

— Прошу прощения, — подойдя к ней, вполголоса произнес Судзуки и показал ей свою визитную карточку. — Я из полиции. Хотел бы задать вам несколько вопросов. Пройдемте, пожалуйста, в соседнюю комнату.

Девушка взглянула на визитную карточку и молча последовала за детективом. В отличие от просторной мастерской, где прощались с покойником, сюда никто не заходил, и они могли спокойно побеседовать.

— Вы давно были знакомы с господином Сасадзимой? — приветливо улыбаясь, спросил Судзуки.

— Нет, я познакомилась с ним несколько дней назад, — ответила девушка.

Глаза у нее были красные. По-видимому, она только что плакала.

— Как вас зовут?

— Кумико Ногами, — сказала она, затем назвала также свой адрес и место работы.

— Значит, вы служите?

— Да. Сегодня я отпросилась пораньше, чтобы попасть на похороны.

— Вы сказали, что познакомились с ним недавно. Вероятно, ваше знакомство связано с его профессией?

— Да, он обратился ко мне с просьбой позировать ему.

Судзуки и не ожидал другого ответа.

— Почему он обратился именно к вам? — спросил детектив.

— Один его знакомый попросил об этом мою мать. И вот четыре дня назад я впервые пришла сюда.

— Значит, прежде вы никогда с ним не встречались?

— Нет.

— Вас не удивило, почему он избрал именно вас?

— Удивило, — сказала Кумико.

— Сасадзима не оставил ничего, что могло бы пролить свет на причину его смерти, и мы пока не можем составить на этот счет определенного мнения. Положение усугубляется тем, что он был одинок. Мы, конечно, допросили прислугу, но она ничего не знает. Может, вы могли бы что-либо сообщить по поводу этого происшествия? Ведь именно вы бывали у него в последние дни.

— К сожалению, я не могу вам ничем помочь, — сказала Кумико, и Судзуки понял, что девушка говорит правду.

— С какой целью просил он вас позировать?

— Точно не знаю. Кажется, он задумал большую картину. Для этого ему надо было сделать наброски нескольких лиц, и я попала в их число.

— Об этом вам сообщила ваша матушка?

— Да.

— Работа продвигалась успешно?

— Да, каждый день он делал несколько набросков.

— А сколько же всего?

— Точно не помню, но, думаю, не меньше восьми.

— Восьми?! Он что, собирался кому-нибудь их подарить или продать? — спросил Судзуки.

— Не думаю. Он лишь сказал, что ему для будущей картины необходимо сделать несколько набросков.

— Дело в том, — помедлив, сказал Судзуки, — что все наброски исчезли. В этюднике сохранился лишь один. А вы говорите, что их было не менее восьми. Если он их не порвал и не сжег, значит, кто-то их взял.

Кумико эта новость крайне удивила. Сасадзима с таким подъемом рисовал. Нет-нет, он небезразлично относился к этим рисункам. Куда же они могли исчезнуть? Если, как подозревает детектив, они попали в чужие руки, это ужасно неприятно. Ведь Сасадзима с ней не договаривался, что он их может кому-нибудь передать, речь шла исключительно о набросках для него, для его картины. Но если они действительно исчезли, это произошло только незадолго до его смерти. Ибо позднее уже никто не мог незамеченным зайти в дом и взять их.

— Прислуга тоже ничего не смогла сказать, — продолжал Судзуки. — Обычно она приходила к нему утром и уходила вечером. Работала она у него около пяти лет и должна бы знать все, что касается его личности? Но о набросках ей ничего не известно. Дело в том, что художник отпустил почему-то ее домой как раз на те три дня, когда вы должны были ему позировать.

Действительно, это было так, вспомнила Кумико. Когда она была у художника в первый раз, он сам отворил ей дверь, но вскоре появилась пожилая женщина, которая принесла им чай. И тут художник предупредил Кумико, что отпускает прислугу на три дня, ибо не любит, чтобы кто-либо мешал его работе.

— Значит, вы ходили позировать в те дни, когда прислуги уже не было, — заключил Судзуки. — И вы в эти дни ничего необычного не заметили?

Кумико задумалась, затем сказала, что в первый день они только договорились о времени сеансов, потом она посещала Сасадзиму дважды. На третий день никто ей дверь не отворил, и она вернулась домой. Но тогда художника уже не было в живых. Накануне он был весел, шутил, и ничто в его поведении не говорило, что он намерен покончить жизнь самоубийством. Напротив, в тот день он рисовал с большим подъемом и, прощаясь с Кумико, сказал, что ждет ее завтра, в условленное время. Просто невозможно было представить такой неожиданный, такой трагический конец.

Внимательно выслушав Кумико, детектив спросил:

— Во время сеансов вы были только вдвоем?

— Да, — ответила Кумико. — И он сам готовил еду и чай, когда мы устраивали перерыв.

Внезапно Кумико вспомнила про старика, который работал в саду. В доме действительно они были вдвоем, но, пока художник рисовал, в саду все время мелькала защитного цвета рубашка садовника.

Детектива чрезвычайно заинтересовало это сообщение.

— Как он выглядел? Сколько, на ваш взгляд, ему лет? — спросил он.

— Трудно сказать, мне он показался довольно пожилым.

— А внешность?

На этот вопрос Кумико ответить не могла. Она видела только спину садовника, да и о преклонном возрасте могла судить лишь по медлительности, с которой тот управлялся с садовыми ножницами. Помимо всего, его лицо все время находилось в тени из-за широкополой шляпы, которую он ни разу, пока находился в саду, не снимал.

— Не разговаривал ли с этим мужчиной Сасадзима?

— При мне — нет. Мужчина все время работал в саду.

— Значит, он находился от вас на довольно значительном расстоянии и в дом не заходил?

— Мне кажется, не заходил.

Детектив попросил Кумико немного подождать и вышел из комнаты.

Вернулся он минут через двадцать.

— Я только что беседовал с прислугой, — сказал Судзуки, извинившись за долгое отсутствие. — Она ничего Об этом человеке не знает. Мало того, он ни разу в ее присутствии в доме не появлялся. А вы увидели его в первый же день, когда пришли позировать?

— Да, в первый же день.

— Получается, что Сасадзима нанял его как раз на те три дня, когда прислуга была в отпуске, — продолжал рассуждать Судзуки.

Кумико удивляла дотошность детектива. Значит, он сомневается в версии самоубийства, подумала она.

— Позвольте вас спросить, — обратилась к нему Кумико. — По-вашему, остается, что-то неясное в причине смерти господина Сасадзимы?

— Видите ли, — после некоторого колебания сказал Судзуки, — причина смерти художника установлена достаточно ясно — он принял слишком большую дозу снотворного. Это подтвердило и вскрытие. Значит, Сасадзима покончил с собой, тем более что на пузырьке, где было снотворное, и на чашке, из которой он, очевидно, запивал лекарство, обнаружены только его отпечатки пальцев. Это установила тщательная экспертиза. Если бы кто-то другой хотел его напоить чрезмерной дозой снотворного, он мог бы это сделать лишь обманным путем: смешать лекарство с пивом или фруктовым соком. Однако в желудке покойного оказалось лишь небольшое количество воды, которой, по-видимому, было запито лекарство. Отсюда напрашивается вывод, что художник добровольно принял снотворное.

— Может быть, он по ошибке принял больше, чем было нужно?

— Подобные случаи встречаются довольно часто. Обычно те, кто регулярно пользуется снотворным, постепенно увеличивают дозу. По словам прислуги, художник принимал по восемь-девять таблеток. Однако вскрытие установило, что на этот раз он принял их около ста. Так что версия о случайности в данном случае отпадает. Правда, вызывает сомнение сам факт: сто таблеток. Принять сразу такую дозу довольно сложно.

Кумико страшно расстроилась. Ведь она почти ничего не знала о Сасадзиме. Сидела напротив Да глазела, как он то посматривает на нее, то делает быстрые штрихи карандашом на бумаге. Судзуки, видимо, понял ее состояние и переменил тему.

— Итак, вы не можете ничего сказать о внешности этого садовника?

— К сожалению, ничего, — ответила Кумико.

Странно. Прислуга говорит, что художник никогда не нанимал садовника, а тут вдруг садовник понадобился как раз на те три дня, когда ее не было.

Кумико возвратилась домой вечером, когда в городе уже зажглись огни.

Услышав звук открываемой двери, навстречу ей вышла мать и сказала:

— Погоди минуту у порога.

Потом она вынесла соль и, следуя старинному обычаю[31], посыпала ею плечи девушки.

— Теперь входи, — сказала она. — У нас в гостях Сэцуко. Я ведь говорила ей, что ты ходишь позировать. И вот она прочитала в газетах о смерти художника и сразу же примчалась к нам.

Обычно, собираясь вместе, они весело проводили время, радуясь таким встречам, но сегодня все сидели опечаленные.

— Ну, как там было? — спросила Такако.

— Проститься с покойным пришло много народа, — ответила Кумико и коротко рассказала о похоронах.

— Неужели никто из друзей господина Сасадзимы не знает о причине его самоубийства?

— Об этом никто не говорил, а вот меня допрашивал полицейский.

— Полицейский?! — разом воскликнули сестра и мать.

— По-видимому, в полиции узнали, что в последние дни я позировала покойному, и детектив, господин Судзуки, интересовался, не располагаю ли я какими-либо фактами, проливающими свет на причину смерти художника.

Такако и Сэцуко, затаив дыхание, слушали рассказ Кумико о ее разговоре с детективом.

— Значит, в полиции считают, что это, может быть, вовсе и не самоубийство, — заключила Такако, глядя то на Сэцуко, то на дочь.

— Во всяком случае, господин Судзуки сказал, что в версии о самоубийстве не все сходится. Забыла еще сказать вам, что все наброски моего лица, сделанные художником, исчезли. Остался лишь один незаконченный рисунок. Полицию это крайне озадачило.

— Куда же они могли деться? — Такако была явно расстроена этим сообщением.

— Неизвестно. Мне было, бы неприятно узнать, что художник их отдал кому-нибудь, — все же там изображено мое лицо. И потом, это ведь его последняя работа. Жаль, если она окажется в чужих руках.

— К кому бы они могли попасть? — Такако задумалась, вопросительно глядя на Сэцуко. — А ты не запомнила мужчину, который работал в, саду? — обратилась она к Кумико.

— Нет. Об этом меня тоже спрашивали. На садовнике была шляпа с широкими полями, и, кроме того, он все время находился ко мне спиной.

— Значит, этот человек был там в те дни, когда прислуга отсутствовала.

— Прислуга сказала полицейскому, что ни разу не видела у Сасадзимы садовника.

Мать и Сэцуко переглянулись.

— Тетушка, — вступила в разговор Сэцуко. — Вы говорили, что просьбу художника передал вам господин Таки?

— Да, он.

— Вы сообщили ему о смерти художника?

— Я сразу же позвонила ему по телефону, но мне ответили, что он вчера утром отправился в путешествие.

— Значит, он уехал, когда труп художника уже обнаружили, но газеты об этом еще сообщить не успели.

— Видимо, так.

— Не исключено, что он даже не знает о его смерти.

— Вполне возможно.

Сообщение о смерти художника появилось лишь вчера в вечерних выпусках, и Таки, уезжая, мог, конечно, не знать об этом, если кто-то ему специально не сообщил. Но теперь, должно быть, он уже прочитал газеты. Сообщение о смерти столь известного художника, безусловно, перепечатала и местная, пресса, подумала Сэцуко.

— Вам не сказали, куда именно он уехал? — спросила она.

— Я пыталась это выяснить у его жены, но она ответила, что не знает.

— Странно. Неужели он даже жене не сообщил куда едет?

— Мне показалось, что она знает, но почему-то не хочет сказать, и я, не желая быть назойливой, решила не донимать ее расспросами.

— Не исключено, что он поехал отдохнуть. А может быть, и по делам своей ассоциации, что нетрудно выяснить — достаточно позвонить к ним в правление, — сказала Сэцуко.

— Прости меня, Сэцуко, за нескромный вопрос, но почему тебя так заинтересовала поездка Таки? — спросила Такако.

— Чего же тут непонятного? Ведь это он познакомил Кумико с Сасадзимой, и, если ему уже известно о смерти художника, правила приличия обязывают его телеграфировать или, на худой конец, позвонить вам по междугородному телефону. Все же он должен испытывать какую-то ответственность перед Кумико в связи со случившимся.

Рассуждения Сэцуко были вполне логичны.

— Наверно, господин Таки еще не знает о его смерти, — пробормотала Такако, сдаваясь перед доводами племянницы.

Кумико показалось, будто Сэцуко чересчур раздраженно говорит о Таки. Она взглянула на двоюродную сестру и удивилась бледности ее лица.

Письмо от Таки прибыло тридцатого октября, через четыре дня после состоявшегося между женщинами разговора.

Кумико была на службе, и мать сразу же ей позвонила.

— Только что получила письмо от господина Таки, — сообщила она дочери. — Сначала думала подождать тебя, а потом решила позвонить сразу же.

— Что он пишет?

— Слушай: «Извините за долгое молчание. Из местной газеты узнал о самоубийстве Сасадзимы. Никогда бы не подумал, что такое может случиться. Не могу успокоиться, что доставил Кумико неприятности: ведь именно по моей рекомендации она согласилась позировать художнику. Разумеется, эта смерть никакого отношения к вам не имеет, и убедительно прошу вас не беспокоиться». Письмо отправлено из Синсю, с горячих источников Асама, — добавила Такако.

— Из Синсю? — переспросила Кумико.

— Да. Более подробного адреса и названия гостиницы не указано.

— Так, — неопределенно протянула Кумико, не зная, как ей реагировать на это сообщение. — Спасибо, мама.

— Ты сегодня когда придешь?

— Постараюсь пораньше. Правда, по дороге мне надо кое-куда зайти, — ответила Кумико, решив, что ей необходимо встретиться с Соэдой.

После этого разговора у Кумико до конца дня все валилось из рук. Она все время думала о письме Таки и о том, что по этому поводу говорила Сэцуко. В каком-то смятении она набрала номер телефона Соэды. Журналист оказался на месте.

Они не виделись более двух недель, и Соэда ничего не знал о том, что Кумико позировала художнику.

— Мне нужно с вами срочно поговорить. С двенадцати до часу у нас обеденный перерыв. Если вам удобно, мы могли бы встретиться в кафе неподалеку от моего учреждения.

— Договорились, — сразу же согласился Соэда. — У меня как раз в том районе есть дело. Думаю, что полчаса сумею выкроить.

Кумико назвала кафе, куда она придет, и повесила трубку.

Как хорошо, что не надо дожидаться вечера, подумала она.

В двенадцать часов Кумико уже подходила к кафе. Неподалеку стояла машина, принадлежащая газете, где служил Соэда.

Соэда сидел почти у самого входа и пил сок.

— Зачем это я вам так срочно понадобился? — спросил он улыбаясь, но, увидев расстроенное лицо Кумико, сразу погасил улыбку.

— Вы знаете о самоубийстве художника Сасадзимы? — спросила Кумико.

— Да, где-то читал.

— Извините, я не говорила вам, что в течение двух дней позировала этому художнику — как раз накануне его смерти.

— Что вы говорите?! — Соэда выпустил изо рта соломинку и изумленно уставился на девушку.

Кумико подробно рассказала о своих посещениях художника. Соэда слушал внимательно, изредка перебивая ее рассказ вопросами. Он очень серьезно отнесся и к ее сообщению о письме Таки.

— Вы утверждаете, что художник сделал восемь набросков и все они исчезли? Остался лишь один незаконченный рисунок? — переспросил он, ероша на голове волосы.

— Да, о пропаже мне сообщил детектив, он не верит, что художник сам уничтожил наброски.

— Я тоже не верю. Скорее всего, они попали в чьи-то руки, и это надо непременно выяснить.

— Выяснить? — удивилась Кумико. — Мне просто неприятно, что мое изображение находится в руках незнакомого мне человека, и только. Но с какой стати надо выяснять, у кого они?

— Считайте, что это мое дело. Я сам попытаюсь все разузнать, — перебил девушку Соэда. — Скажите, Кумико, а наброски были очень похожи на оригинал?

— Да, — ответила Кумико. — Его наброски настолько точно передавали разные выражения моего лица, что мне почему-то было даже неловко.

— Вот как? После ваших слов мне особенно хочется взглянуть хотя бы на один из них.

Расставшись с Кумико, Соэда поехал в Дом зарубежной культуры. Оставив машину у подъезда, он вошел в вестибюле, пересек просторный холл и подошел к справочному бюро. За столом сидел мужчина в белой сорочке, с галстуком-бабочкой.

— Я хотел бы кое-что выяснить относительно господина Таки, — сказал Соэда, вручая ему свою визитную карточку.

Мужчина сразу же поднялся и стал ее внимательно изучать.

— Я слышал, господин Таки находится на отдыхе? — спросил Соэда.

— Да.

— Мне как раз и хотелось кое-что узнать в этой связи.

— Как быстро, как быстро… — вдруг не к месту пробормотал мужчина.

Его слова заставили Соэду насторожиться. Интуиция газетчика сразу подсказала ему, что за этим что-то кроется. Но по профессиональной привычке он постарался скрыть свою настороженность.

— Итак, смогу ли я поговорить с вами на интересующую меня тему?

Мужчина еще раз взглянул на визитную карточку. На ней стояло название солидной газеты. Он был явно в затруднительном положении, и это откровенно отразилось на его лице.

— Извините, что отнимаю у вас время, но мне необходимо с вами переговорить, — настаивал Соэда, видя, что мужчина медлит с ответом. — Мне известно, что господин Таки в настоящее время находится на горячих источниках Асама, но на поездку туда пришлось бы потратить много времени, поэтому я хотел бы кое-что выяснить здесь, на месте.

По-видимому, осведомленность Соэды сыграла свою роль, и мужчина сказал:

— Здесь нам будет не слишком удобно беседовать, пройдемте в холл.

Соэда удовлетворенно кивнул.

Из холла открывался вид на обширный японский сад. В протекавшем через сад ручейке играли солнечные блики. В холле было пусто. Лишь несколько иностранцев сидели за дальним столиком.

— Прошу вас, — сказал мужчина, указывая на кресло. — До чего же быстро узнали, — повторил он, удивленно глядя на Соэду.

Соэда мгновенно решил, что в этих словах кроется что-то имеющее отношение к Таки, и спросил наобум:

— Почему господин Таки решил выйти в отставку?

Собеседник сразу же попался на крючок.

— Мы и сами теряемся в догадках, — в замешательстве признался он. — Господин Таки прислал письмо с просьбой об отставке уже с курорта.

— Вот оно что. Какую же он выдвигает причину?

— Ссылается на плохое состояние здоровья, по его словам, ему необходим длительный отдых. Больше нам ничего не известно.

— Извините, — перебил его Соэда, — а какой пост занимаете здесь вы?

— Я начальник канцелярии.

— Так. Значит, вы видели письмо господина Таки и, вероятно, направили ему телеграмму или заказали телефонный разговор с ним? Ведь надо же выяснить истинные причины столь неожиданной отставки.

— Пытались связаться, но безуспешно, — замялся начальник канцелярии. — В письме нет даже адреса отеля, на конверте стоит: «Синсю, горячие источники Асама». Так что мы даже телеграфировать не смогли.

Соэда вспомнил, что Таки и в письме госпоже Ногами не указал отеля, в котором остановился.

— В последнее время господин Таки хоть раз намекал, что собирается в отставку? — спросил Соэда.

— Откровенно говоря, об этом не было и речи, и его просьба об отставке застала нас врасплох.

— Как у него было со здоровьем?

— Он был вполне здоров. До сих пор вообще ни разу не болел, и ссылка на здоровье, по-видимому, неосновательна.

— Может быть, вы лично знаете истинную причину отставки?

— Абсолютно ничего не знаю. С тех пор как господин Таки пришел к нам, деятельность ассоциации значительно активизировалась, и у всех нас было одно желание, чтобы господин Таки работал здесь как можно дольше. Его просьба об отставке была для нас как гром среди ясного неба.

Соэда узнал все, что ему было нужно, и стал прощаться.

— Простите… господин Соэда, — остановил его начальник канцелярии. — Крайне нежелательно, чтобы информация об отставке господина Таки просочилась в прессу прежде, чем отставка будет официально принята. Преждевременное сообщение в газете поставило бы нас в затруднительное положение, и я просил бы вас несколько повременить.

— Я вас понимаю, — улыбнулся Соэда. — Не беспокойтесь, сейчас я ничего сообщать не буду.

Внезапно перед глазами Соэды всплыло враждебно-холодное лицо господина Таки.

10

По пути в редакцию Соэда окончательно решил пока ничего не сообщать в газету об отставке Таки с поста директора-распорядителя Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами, тем более что ассоциация это особого веса в общественной жизни страны не имела. Правда, сам Таки прежде занимал пост главного редактора их газеты, и в этом смысле сообщение о нем представляло бы некоторый интерес. И все же Соэда не намеревался сообщать о случившемся.

Прежде всего надо было выяснить, в каком отеле в Асама остановился Таки.

Соэда зашел в отдел связи и попросил вызвать на провод отделение газеты в городе Мацумото.

Через несколько минут зазвонил телефон и отчетливый голос сообщил, что Курода из отделения в Мацумото слушает.

— Прошу извинить, что навязываю вам лишнюю работу, — сказал Соэда. — Мне необходимо отыскать одного человека, который находится на курорте Асама.

— Это несложно! — ответил Курода. — Асама недалеко от нас, мы имеем с ними постоянную связь. В каком отеле он остановился?

— Названия отеля я не знаю. Буду вам крайне обязан, если вы сумеете это установить. Кстати, сколько там отелей?

— Думаю, не меньше тридцати. Правда, первоклассных значительно меньше. По-видимому, интересующий вас человек остановился в приличном отеле?

При обычных обстоятельствах, подумал Соэда, это было бы именно так. Но Таки фактически сбежал из Токио и мог специально остановиться в самом захудалом отеле — лишь бы его не отыскали.

— На этот вопрос ответить затрудняюсь, — сказал Соэда.

— Назовите хотя бы его фамилию.

У Соэды чуть не сорвалось с языка: Таки! Но в последний момент он удержался. Не исключено, что молодой сотрудник отделения слышал о бывшем главном редакторе, поэтому называть его фамилию было бы неудобно. К тому же у Соэды не вызывало сомнений, что Таки остановился в отеле под чужой фамилией.

— Думаю, он зарегистрировался не под своей фамилией, а под какой — не знаю. Может быть, вам удастся найти его по описанию.

На том конце провода наступило молчание.

— Алло, алло, я вас не слышу! — повысил голос Соэда.

— Попытаюсь найти, но, чтобы отыскать человека, не зная ни отеля, где он остановился, ни его фамилии, нужно хотя бы время.

— Сейчас я вам его опишу. — Соэда сообщил возраст Таки и подробно описал его внешность.

— Все понял. Скажите, если мне удастся найти этого человека, сообщить об этом непосредственно вам или что-нибудь передать ему?

— Прошу сразу же связаться со мной. Тот человек не должен даже подозревать, что его разыскивают.

— Понятно. Сделаю все, как вы сказали. О результате сразу же сообщу, — ответил Курода и повесил трубку.

Соэда возвратился к себе и стал с нетерпением ожидать звонка из Мацумото. Здесь же в комнате начальник отдела политической информации беседовал с посетителем. В свое время он был одним из любимых подчиненных Таки. Поэтому Соэда решил ему ничего не говорить. Он и звонил-то в Мацумото не по своему телефону, а из отдела связи, и не только потому, что оттуда было легче дозвониться, — он не хотел, чтобы начальник отдела услышал его просьбу.

Недавно начальник сделал ему замечание: мол, до него дошли слухи, будто Соэда собирает какие-то секретные материалы о дипломатии военного времени, и он, начальник, рекомендует Соэде прекратить это занятие. Замечание начальника последовало вскоре после встречи Соэды с Таки, и Соэда вполне резонно решил, что совет этот исходит от Таки.

Таки явно отказывался во время их встречи касаться подробностей смерти Кэнъитиро Ногами и совершенно недвусмысленно даже предостерег Соэду. Но видимо, этого ему показалось мало, он связался со своим бывшим подчиненным и попросил воздействовать на Соэду.

Через некоторое время в комнату поспешно вошел молодой сотрудник из отдела связи.

— У нас на проводе отделение в Мацумото, — сказал он.

Поднимаясь со стула, Соэда почувствовал на себе пристальный взгляд своего начальника.

Соэда взял трубку и сразу же услышал голос Куроды:

— Мне удалось найти отель, где остановился человек, внешность которого схожа с той, что описывали вы, хотя утверждать ничего не могу. Он снял номер шесть дней назад и живет в нем один.

Сердце Соэды радостно забилось. Безусловно, это Таки!

— Как называется отель?

— «Сугиною». Это приличный отель, хотя и не высшего класса.

— Под какой фамилией он зарегистрировался?

— Сэйити Ямасиро, пятидесяти пяти лет, служащий компании, постоянно проживает по адресу: город Иокогама, район Цуруми, квартал Н.

Соэда прибыл в Мацумото в половине первого.

Не заходя в отделение газеты, он сел на станции в такси и поехал прямо в Асама.

На фоне безоблачного осеннего неба четко выделялась горная цепь так называемых северных японских Альп, на многих вершинах сверкали снежные шапки. А внизу зеленели яблоневые сады, ветви деревьев сгибались под тяжестью зрелых плодов.

Горячие источники находились на склоне пологой горы, а сам городок вытянулся узкой полосой по обе стороны шоссе. Отель «Сугиною» был расположен в самой отдаленной части курорта, за ним сразу начинались горы.

Соэда остановил машину у подъезда и вошел в отель. К нему тут же кинулась служанка, предполагая, что он собирается снять номер, но Соэда направился к портье.

— У вас остановился господин Сэйити Ямасиро? — спросил он.

— Господин Ямасиро? Он уехал сегодня утром.

Какая неудача, огорчился Соэда. Во время вчерашнего разговора, когда он узнал, что Таки уже шесть дней живет в этой гостинице, у него мелькнула мысль на всякий случай попросить Куроду проследить, в каком направлении отправится Таки, если тот внезапно покинет отель. Теперь он сожалел, что этого не сделал.

— Он вернулся в Токио? — спросил Соэда.

— Господин Ямасиро не сказал, куда он направляется.

— В котором часу он выехал?

— Что-то около семи утра.

— Так рано? — Соэда взглянул на расписание поездов. В восемь часов тридцать минут из Мацумото на Синдзюку отправлялась электричка. По-видимому, Таки решил ехать на ней. — Видите ли, я корреспондент газеты, — сказал Соэда, вручая свою визитную карточку.

— Что-нибудь случилось? — спросил портье, и у него в глазах мелькнуло любопытство.

— Ничего особенного. Просто я разыскиваю этого человека. Скажите, во время пребывания у вас он не отправлял куда-нибудь писем?

— Как же, отправлял. Помню, ко мне приходила служанка за почтовыми марками для него.

Ошибки нет, решил Соэда, человек, зарегистрировавшийся под фамилией Сэйити Ямасиро, был не кто иной, как Таки. А письмо, которое он отправил, было адресовано Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами и содержало в себе просьбу об отставке.

Соэда вынул из портмоне фотографию Таки и показал ее портье.

— Взгляните, это он? Фотография, правда, сделана давно, на ней он выглядит гораздо моложе, — сказал Соэда.

Портье взял в руки фотографию и стал внимательно ее разглядывать.

— Это он, — сказал портье, возвращая фотографию. — На всякий случай спросим еще у служанки, которая убирала его комнату.

— Да, тот самый господин. Только здесь он моложе, — подтвердила служанка.

— Скажите, он не звонил из отеля по телефону?

— Нет, и сам не звонил, и ему не звонили.

— И никто к нему не приходил?

— Гости как раз были.

— Гости? — заинтересовался Соэда.

— Да, прошлым вечером в отель зашли двое мужчин и сказали, что хотят видеть этого господина.

— Расскажите об этом подробней.

Почувствовав, что разговор затягивается, портье предложил Соэде пройти в небольшую комнату, расположенную сбоку от входа. Здесь, очевидно, происходила регистрация постояльцев. В углу стоял телевизор, стены были увешаны рекламными фотографиями.

— Простите, что доставляю вам беспокойство, — извинился Соэда.

Служанка присела на краешек стула и продолжала:

— Было около восьми вечера. Я как раз расставляла у входа гэта[32], когда появились двое мужчин. Оба рослые, стройные. Описав внешность господина, они спросили, не останавливался ли такой человек у нас.

— Как? Описали внешность, говорите? А фамилию не назвали?

— Нет. Сказали, будто он их друг, а в отеле, должно быть, остановился под чужой фамилией. Я сначала было засомневалась, но, раз люди специально пришли повидать знакомого, решила, что отказывать неприлично, и поднялась в его комнату.

— Так-так, — пробормотал Соэда.

— Господин очень удивился и некоторое время стоял в раздумье. Потом, видно на что-то решившись, сказал, что он сам к ним спустится. И тут же сошел вниз.

— Они встретились как знакомые?

— Нет. У нашего господина было такое лицо, словно он видит их впервые. А те повели себя так, будто они с ним знакомы, — вежливо поклонились и сказали, что хотели бы с ним поговорить у него в номере. Наш господин повел их к себе.

— Ну, а что было потом?

— Потом я принесла им чай, но в номер вошла не сразу, остановилась у дверей, потому что из номера доносились резкие голоса.

— ?

— Не знаю, удобно ли говорить об этом, но мне показалось, что они о чем-то спорили. Вот я и остановилась, но потом все же, постучав, открыла дверь. Все сразу же замолчали и, пока я разливала чай, только и ждали, когда я уберусь из номера.

— Вы не слышали, о чем они спорили, когда стояли в коридоре?

— Говорили все больше гости. Но я ведь недолго пробыла за дверью. В общем, они ругали нашего господина за то, что он, мол, не имел права по своей воле бежать сюда.

Соэда слушал внимательно, стараясь не пропустить ни одного слова. Странно, думал он, почему эти двое назвали приезд сюда Таки бегством. Значит, они связаны с ним какими-то особыми отношениями. И в то же время у Таки, по словам служанки, было такое лицо, будто он видит их впервые.

— Что было дальше? — спросил Соэда.

— Не знаю. Я только поняла, что мне надо побыстрее убираться из комнаты, и я ушла.

— А как долго эти двое оставались у вашего постояльца?

— Думаю, не больше получаса. Потом они спустились вниз и ушли.

— Ваш постоялец спустился вместе с ними?

— Да, он проводил их до выхода.

— Как он себя вел?

— Обыкновенно. Как-все люди, провожающие гостей. Только они все время молчали. И когда прощались, ничего не сказали друг другу. Да, — будто что-то вспомнив, добавила служанка, — у нашего постояльца, когда он их провожал, было все-таки какое-то странное лицо…

— Как это понять?

— Оно было бледное-бледное. Должно быть, его что-то очень расстроило, и, проводив гостей, он сразу же поднялся к себе.

— После этого вы его не видели?

— Видела, когда пошла прибрать комнату и приготовить постель.

— Что он делал?

— Сидел в кресле, глядел в окно и о чем-то думал.

Из рассказа служанки можно было понять, что посещение незваных гостей расстроило Таки. Кто же это был? Соэда терялся в догадках. Они тоже, выходит, не знали, что Таки остановился в гостинице под фамилией Сэйити Ямасиро. Однако все же они дознались, что Таки находится в Асама.

— Через некоторое время, — добавила служанка, — постоялец позвонил вниз и сообщил, что завтра утром уезжает.

— До этого он не упоминал об отъезде?

— Нет, мы рассчитывали, что он пробудет еще несколько дней. Ведь он говорил, что собирается некоторое время здесь отдохнуть. Сегодня утром, когда я подала ему завтрак, он все так же был молчалив, о чем-то думал и едва притронулся к еде.

— У него все время было такое настроение?

— Нет, он был спокоен, много, правда, читал, но всегда, когда я заходила в номер, заговаривал со мной, расспрашивал о здешних местах, о нашем отеле. Вот я сразу и заметила, что у него после прихода гостей вдруг испортилось настроение.

— Перед отъездом он не просил вас принести ему расписание поездов?

— Нет, может быть, у него было свое.

— Пожалуй. Но если он покинул отель в семь тридцать, значит, хотел успеть на поезд, уходящий из Мацумото в восемь тридцать. Скажите, тот, кто уезжает отсюда в Токио, пользуется этим поездом?

— Нет. Это поезд почтовый, он идет медленно. Обычно все едут экспрессом, который уходит в девять тридцать.

Соэда поблагодарил служанку и, решив, что здесь ему больше делать нечего, вернулся на станцию.

Вначале он хотел описать кассиру внешность Таки я спросить, не запомнил ли он, куда тот взял билет. Но потом отказался от своего намерения: вряд ли кассир ему что-либо скажет, слишком оживленно в то утро было на станции.

Соэда стал разглядывать расписание поездов, и неожиданно ему пришла в голову мысль, что Таки мог и не поехать в Токио. В десять часов пять минут отходил поезд в Нагано. Правда, для того чтобы попасть на него, незачем было в семь тридцать уезжать из отеля, но, с другой стороны, он мог выехать пораньше из опасения нового визита тех двоих. Кроме того, дорога на Нагано пересекается с другой на Хокурику. Не исключено, что Таки мог там сделать пересадку и поехать в другом направлении. Это тем более вероятно, что он и из Токио пытался ускользнуть незаметно.

По-видимому, именно здесь, на станции, он раздумывал, какое направление ему избрать.

Соэда окинул взглядом станцию и, заметив поблизости туристское бюро, направился туда. В туристском бюро, стены которого украшали рекламные фотографии гор, сидели двое.

— Не приходил ли к вам сегодня часов около восьми-девяти этот господин? — обратился к ним Соэда, показывая фотографию Таки. — Правда, теперь он выглядит старше.

— Заходил, заходил! — воскликнул один, разглядывая фотографию.

Соэда удовлетворенно подумал, что ход мыслей у него оказался правильный.

— Он с вами советовался насчет маршрута?

— Да, интересовался каким-нибудь тихим курортом с горячими источниками.

— Здесь же, в провинции Синсю?

— Да. Мы показали ему карту и порекомендовали несколько мест.

— На каком же он остановился?

— На Татэсине.

— Татэсине? — Соэде был знаком этот высокогорный курорт. — Он и отель выбрал?

— Нет. Да там всего-то четыре отеля — выбор небольшой.

Соэда поблагодарил и вышел.

Значит, Таки выехал все же поездом восемь тридцать. В десять пятнадцать, он уже был на станции Тино и, наверно, сейчас отдыхает в одном из тихих отелей курорта Татэсины.

Соэда направился к кассе и не колеблясь взял билет до Тино.

Он сел в, поезд, отправлявшийся в тринадцать сорок.

Кто же те двое, высокие и стройные мужчины? Соэда и в вагоне не переставал думать о них. Почему они спорили с Таки? Наверно, как и я, они не знали, где и под каким именем он остановился, и, вероятно, обошли не один отель, прежде чем его найти. Таки их видел впервые, и их визит явился для него полной неожиданностью. Независимо от предмета их спора можно предположить, что для Таки это были нежеланные гости, даже служанка это заметила.

Отсюда напрашивался вывод, что неожиданное бегство Таки в Асама и визит к нему двух незнакомцев имеют определенную связь. Причем Таки сразу после их визита улизнул из Асама. Но не в Токио, а на глухой курорт Татэсину.

По-видимому, он почувствовал нависшую над ним опасность. Пожалуй, и из Токио он скрылся в страхе перед той же опасностью. Не исключено, что опасность эта возникла в связи с его просьбой к Кумико позировать художнику Сасадзиме. Но тогда получается, что и смерть Сасадзимы, и бегство Таки каким-то образом связаны с Кумико. Конечно, не непосредственно с ней, а, скорее, с ее отцом. Значит, кто-то угрожает Таки… Но почему? Вот какая цепочка различных предположений возникла в голове у Соэды, пока он ехал в поезде.

Поезд прибыл на станцию Каэсунэ. Здесь садилось много пассажиров, возвращавшихся с горячих источников. До Тино оставалось десять минут езды. Поезд тронулся, дорога круто пошла вверх.

11

На площади перед станцией Тино стояло несколько автобусов, но все они совершали рейсы на Камисуву. Соэда спросил о времени отправления автобуса на Татэсину, ему ответили, что этот автобус отходит через час. Соэда решил не дожидаться автобуса и взял такси.

Машина миновала Тино и помчались в сторону гор. Они проехали несколько поселков, и везде шоссе было в прекрасном состоянии. Дело в том, что в летние месяцы сюда, спасаясь от жары, приезжает на отдых много жителей больших городов.

Через час машина миновала отметку тысяча двести метров над уровнем моря. Тут березы и другие лиственные деревья уже сбросили листву, хотя внизу золотая осень еще была в самом разгаре.

Справа блеснуло озеро, затем машина въехали в рощу, среди которой местами проглядывали красные и синие черепичные крыши. Отсюда долина внизу казалась игрушечной.

Ближайшим и наиболее посещаемым курортом здесь был Такиною, и Соэда решил в первую очередь заглянуть туда. Если это ничего не даст, он намеревался тут переночевать, а утром продолжить поиски. Еще выше в горах виднелись, частные дачи и пансионаты различных компаний.

Соэда остановил машину перед солидным трехэтажным отелем. Предполагая, что и здесь Таки снял номер на вымышленное имя, Соэда сразу же показал служанке его фотокарточку.

— Да, этот господин живет в нашем отеле, — ответила она, испуганно глядя на Соэду — служанка, очевидно, решила, что он из полиции.

— Я из газеты, — успокоил ее Соэда, протягивая визитную карточку. — Хотел бы повидаться с этим господином.

— К сожалению, его сейчас нет в номере. Он пошел прогуляться.

Соэда поглядел в окно. Высокогорное плато, насколько хватал глаз, было безлюдным.

— В каком направлении он пошел? — спросил Соэда.

— Должно быть, повыше, туда, к частным дачам. Вот по этой дороге. — Служанка указала пальцем на узкую тропинку.

— В таком случае я тоже прогуляюсь, — сказал Соэда. — Если встречусь с ним, мы вернемся вместе.

Он сдал на хранение свой чемодан и вышел.

За перекинутым через реку мостом тропинка поворачивала в сторону и сразу же круто уходила вверх. Трава уже пожелтела, и жухлые стебли горных цветов колыхались на ветру. Вскоре Соэда вышел на обширную площадь, где расположилось несколько закусочных и была оборудована спортивная площадка. По-видимому, все это действовало только в летний сезон, а сейчас закусочные были закрыты и площадка пустовала.

По пути Соэде пока встретился лишь один мужчина, вероятно хозяин одной из дач, да двое туристов с рюкзаками. Соэда время от времени оглядывался вокруг, надеясь увидеть Таки. Он дошел до чайной, расположенной уже довольно высоко. Отсюда тропинка раздваивалась. Соэда заглянул в чайную, посетителей там не было.

— Куда ведет эта дорожка? — спросил Соэда у хозяйки чайной, указывая на тропинку, уходящую вправо.

— Через гору Татэсина к станции Такано, — ответила хозяйка.

— К Такано?

— Да, прямо к станции, где можно сесть на поезд, который идет на Коморо.

— Путь неблизкий.

— Еще бы! Даже если рано утром выйти, туда только к вечеру доберешься. Ведь через гору надо перевалить.

Соэда решил, что вряд ли Таки избрал этот путь, и пошел налево. Тропинка привела его к частным дачам. Вдалеке просматривались уже контуры горы Киригаминэ, а далеко внизу еще были видны дома города Тино.

Здесь было уже холодно, под ногами шуршали опавшие листья, и с треском лопались коробочки с созревшими семенами. Соэда полной грудью вдыхал бодрящий холодный воздух.

Нигде ни звука, ни человеческого голоса. На частных дачах, и на пансионатах висели замки. Озеро казалось отсюда маленьким белым кружочком. Признаки приближающейся зимы окрасили лесистые горы в желтый и коричневый тона.

Соэда поднялся на перевал и увидел, что снизу ему навстречу идет мужчина — очевидно, местный житель: он был в широких рабочих шароварах и тащил на спине большую корзину.

— С хорошей погодой вас, — приветствовал он Соэду, решив, что тот из дачников.

Соэда остановился и спросил, не встречался ли ему на пути мужчина, и он описал внешность Таки.

— Он идет по этой дороге, я его встретил недавно.

Соэда ускорил шаг.

Вскоре он нагнал шедшего впереди Таки. Таки не обращал на него внимания, пока Соэда не приблизился к нему вплотную. Увидев наконец Соэду, он буквально оторопел.

— Здравствуйте, господин Таки. — Соэда приветливо улыбнулся.

Таки не сразу ответил на приветствие — настолько неожиданной для него была эта встреча.

— А ведь непросто было вас найти, — сказал Соэда.

— Ты меня разыскивал? — В первую минуту Таки еще надеялся, что встреча произошла случайно, теперь он на это уже не рассчитывал.

— Я думал, что вы отправились в Айама, но там вас не оказалось, и я вынужден был приехать сюда.

Таки молча двинулся вперед. Его лицо слегка побледнело. Соэда последовал за ним. Вскоре они добрались до белее широкой дороги и пошли рядом.

— Что привело тебя ко мне? — Таки пришел в себя и спрашивал уже своим обычным голосом. На его лице появилось то самое выражение, которое смутило Соэду еще во время их первой встречи в Токио. Таки сразу же дал понять, что его совершенно не интересует, как Соэде удалось его найти.

— Говорят, вы отказались от своего поста в ассоциации? — Соэда без лишних слов, приступил к делу, понимая, что Таки некуда от него скрыться — не то что в Токио, где он просто мог сказать: извините, я занят!

— Да, я подал в отставку, — признался Таки.

— Не согласитесь ли вы объяснить причины, побудившие вас к столь неожиданному решению?

— Послушай, — возвысил голос Таки. — Ты что, собираешься из этого сделать сенсацию? Неужели отказ такой персоны, как я, работать в ассоциации — столь важное событие, что оно заставило корреспондента солидной газеты повсюду меня разыскивать? — Таки перешел в наступление. В его словах, как и во взгляде, появилась та самая откровенная ирония, которая запомнилась Соэде еще с прошлой их встречи в Токио.

— Представьте, заставило, — ответил Соэда.

— Ну что же, тогда послушаем.

— Вы, господин Таки, с самого начала с большим энтузиазмом взялись за работу в ассоциации и много сделали для расширения ее деятельности. И вдруг без всякого предупреждения, не посоветовавшись с другими руководителями ассоциации, подаете в отставку. И как! Просто пишете письмо с какого-то курорта. Разве это не сенсация?! Могу сказать, что руководство газеты разделяет это недоумение, иначе зачем же ему было посылать меня в такую даль.

Тут Соэда явно покривил душой. Никто его не посылал — он просто взял отпуск. Пусть этот обман вскроется в дальнейшем, все равно! Он чувствовал, что в данной ситуации иначе поступить нельзя.

Таки продолжал молча идти вперед.

— Никакой особенной важной причины для отставки нет, — наконец глухо выдавил он из себя. — Просто устал и решил немного отдохнуть. Только и всего.

— Но, господин Таки, — поспешил возразить Соэда. — В этом случае вы должны были посоветоваться с членами правления. Не в вашем характере решать такие вопросы единолично. Это воспринято так, будто заявление об отставке вы швырнули в лицо ассоциации.

На лице Таки появилось выражение беспокойства.

— Послушай, неужели все так считают? — спросил он.

— Все не все, но многие. Объясните по крайней мере, что заставило вас подать в отставку.

— Просто устал — и ничего более, — упорствовал Таки. — Что касается способа… Ну, это, если понадобится, я смогу объяснить руководству ассоциации.

— Значит, господин Таки, вы почувствовали себя уставшим?

— Да, я уже сказал об этом.

— И других причин нет?

— Нет.

— И никаких разногласий у вас с руководством ассоциации не было?

— Не было и не могло быть, — твердо заявил Таки.

— Что ж, так и запишем.

— Пожалуйста, прошу вас.

Удивительно, Таки впервые говорит с ним таким вежливым тоном. Более того, в выражении его лица появилась какая-то беззащитность. Видимо, здесь в отличие от Токио нас сблизила сама обстановка, подумал Соэда.

— Благодарю вас, господин Таки. Покончим с этим. Позвольте теперь спросить вас о другом.

— Что еще?

— Вы были знакомы с художником Сасадзимой? — Соэда сбоку взглянул на Таки. Выражение лица у Таки стало напряженным.

— Конечно, — глухо сказал Таки.

— А вам известно, что он умер? Это случилось вскоре после вашего отъезда.

Дорога сделала поворот. Они начали спускаться вниз.

— Известно. Еще в Асама я прочитал об этом в газете, — тихо сказал Таки.

— Вас это огорчило?

— Еще бы, ведь он был моим другом.

— Предполагают, что он покончил жизнь самоубийством. В полиции еще не сложилось окончательное мнения по этому делу. Нет ли у вас каких-либо предположений или догадок на этот счет, ведь вы были близким другом Сасадзимы?

Таки резким движением сунул руку в карман в поисках сигарет и, вытащив одну, долго щелкал зажигалкой, хотя погода была совершенно безветренная.

— Никаких, — резко ответил Таки. — Да и откуда я мог что-либо знать? Я ведь давно не встречался с Сасадзимой.

На лице Таки появилось холодное, неприступное выражение. Вопросы Соэды, по-видимому, были ему неприятны.

— В обстоятельствах смерти художника есть много странного, — сказал Соэда.

— Странного? Что именно? — насторожился Таки.

— Сасадзима замышлял создать большое полотно. В связи с этим он обратился к одной девушке с просьбой позировать ему в течение трех дней. И вот что странно: как раз на эти дни он отпустил домой прислугу. А казалось бы, напротив, она особенно была бы ему нужна в дни сеансов — приготовить обед или подать чай. Почему он специально попросил ее не приходить?

Они подошли к чайной, от которой дорога уже вела прямо к отелю.

— Но это не все. Случилось и вовсе необъяснимое, — продолжал Соэда. — Художник сделал восемь набросков лица этой девушки. После его смерти выяснилось, что все наброски исчезли. Остался лишь один. Можно предположить, что художник их уничтожил, но я лично думаю, что он не решился бы на такой шаг, поскольку сразу проникся симпатией к позировавшей ему девушке и работал с большим увлечением. Но если художник наброски не уничтожил, значит, их кто-то украл. Странно, не правда ли? Кому понадобилось их красть?

Соэда специально не назвал имени Кумико Ногами.

— Эта девушка позировала по моей рекомендации. Но неужели все рисунки исчезли? — удивился Таки.

— Да… Простите, вы сказали, что эту девушку рекомендовали вы?

— Она из знакомой мне семьи. Сасадзима как-то мне позвонил и попросил найти ему кого-нибудь для позирования. Я порекомендовал ему эту девушку, — сказал Таки.

Тем временем они миновали лиственничную рощу. Над широким плато плыли облака, отбрасывая на землю причудливые тени.

— Вот, значит, как все произошло, — протянул Соэда, делая вид, будто слышит об этом впервые. — Простите, а эта девушка знакома вам по службе?

— Нет, она дочь моего старого друга.

— Значит, Сасадзима тоже был с ним знаком?

— Он давно умер, и Сасадзима его не знал.

— Ах, умер?

— Послушай, какое все это имеет отношение к смерти Сасадзимы? — возмутился Таки, повысив голос.

— Очевидно, никакого, но мне почему-то не нравится эта история с исчезновением рисунков.

— Не советую тебе влезать в это дело, — сердито сказал Таки. — Не стоит копаться в том, что тебя не касается. Сасадзима был моим другом, и я не потерплю, чтобы он стал объектом твоего профессионального любопытства. Тем более нет необходимости доискиваться чего-либо в личных делах человека, которого уже нет на свете. Это, на-конец, неприлично. — Впервые за время разговора в словах Таки отчетливо зазвучали нотки протеста.

— Газета всегда стремится установить истину. Безусловно, за рамки приличия не следует выходить, однако наша работа заключается именно в том, чтобы не оставлять чего-либо невыясненным. Впрочем, я, кажется, объясняю азбучные истины человеку, сведущему в газетном деле во сто крат больше.

— Мог бы и не объяснять! Видишь ли, — начал Таки более мягко, — в жизни каждого человека бывают такие обстоятельства, о которых ему не хотелось бы ставить в известность других. Живой человек еще может оправдаться, а мертвый лишается и этой возможности.

— Что вы хотите этим сказать? — не отступал Соэда.

— Послушай, Соэда. — Таки впервые за время их вынужденной прогулки взглянул ему в лицо. — В этом мире немало бывает сложных положений, когда человек совершает такое, в чем он не склонен признаться даже перед смертью… В моей жизни тоже случалось многое, о чем не каждому расскажешь — по крайней мере в данный момент.

— Значит… когда-нибудь…

— Когда-нибудь… — Таки не мог сдержать тяжелого вздоха. — Может быть, перед смертью.

— Перед смертью?.. — Соэда невольно посмотрел на Таки. Лицо его спутника освещала странная улыбка.

— Не беспокойся, пока я не думаю умирать. И еще. — Таки поднял кверху палец. — Я сейчас гуляю по удивительно красивой местности, каждой клеточкой ощущаю прелесть жизни и, поверь, пика на тот свет не собираюсь. Жаль, что ты потерял столько времени на меня, но разговора у нас не получилось. И забудь обо всем, что я здесь говорил.

Они остановились у входа в отель. Соэда понял, что Таки не намерен больше ему отвечать, какие бы вопросы он ни задавал. Он вошел в отель и взял из камеры хранения свой чемодан.

— Простите за доставленное беспокойство, — сказал Соэда.

— Теперь в Токио? — спросил Таки.

— Да, в Токио.

— Извини, что не мог быть тебе полезен. — Таки печально улыбнулся.

— Что вы! Это я должен принести вам свои извинения за назойливость… Господин Таки, а здесь вы собираетесь долго пробыть?

— Очевидно, какое-то время еще поживу.

— В этом же отеле?

— Не знаю. — Таки посмотрел куда-то вдаль. — Если появится охота, может быть, переберусь на другой курорт. Пока не знаю.

Если он переедет, подумал Соэда, то, наверно, еще дальше в горы, куда-нибудь в совсем безлюдное место.

— Сегодня я буду в Токио, — сказал Соэда, — и, если вы хотите что-нибудь передать семье, я готов исполнить ваше поручение.

— Благодарю, не надо, — покачал головой Таки.

Пришла пора прощаться. Таки проводил Соэду до выхода. От гостиницы до остановки автобуса надо было довольно долго подниматься в гору. Когда, миновав водопад и приблизившись к автобусной станции, Соэда оглянулся, отель уже казался совсем игрушечным. И игрушечным казался Таки, все еще стоявший у входа.

Вскоре, натяжно урча мотором, показался поднимавшийся в гору автобус.

По-видимому, Таки что-то знает о причине смерти Сасадзимы, подумал Соэда, сидя в автобусе. Когда заговорили о смерти художника, в его глазах мелькнул испуг, но тут же сменился другим выражением — будто он предполагал такой конец. Да, Таки явно что-то знает.

Один вопрос Соэда все же не решился ему задать: почему он с такой поспешностью покинул горячие источники Асама и переехал сюда? Ведь накануне вечером к нему приходили те двое, и, даже по словам служанки, их приход был ему неприятен. Надо полагать, существует какая-то связь между этим посещением и его поспешным отъездом.

Соэде очень хотелось узнать у Таки, кто были эти двое, и вопрос чуть не сорвался у него с языка, но в последний момент он сдержался, решив, что это будет слишком жестоко по отношению к Таки. У Соэды вообще начало меняться прежнее мнение о Таки, особенно после того, как он неожиданно заметил в выражении его лица ту беззащитность…

Автобус въехал в поселок, затем миновал школу, украшенную флагами по случаю спортивного праздника. Вскоре показалась большая машина, ехавшая навстречу. Дорога была узкая, и автобусу и машине пришлось резко сбавить скорость, чтобы разминуться. Соэда видел машину сверху, поэтому не смог разглядеть лиц пассажиров. Он заметил лишь, что их было трое: двое в черных костюмах, а один в темно-коричневом. По этой дороге едут в Татэсину, подумал Соэде. Неужели в такое время, когда сезон давно кончился, еще есть желающие там отдыхать?

Пропустив машину, автобус стал набирать скорость. Было уже пять часов вечера.

Соэда неожиданно почувствовал беспокойство. Оно почему-то возникло после встречи с машиной, что шла в сторону Татэсины, где отдыхал Таки. Правда, в Асама его посетили двое, а в машине совершенно отчетливо он видел троих. Нет, надо иметь чрезмерное воображение, чтобы предположить, будто они направляются к Таки. И все же эта мысль не оставляла Соэду, и он начал испытывать все большее беспокойство. Теперь он почему-то был почти уверен, что трое мужчин едут именно к Таки. Он оглянулся. Машина уже скрылась из глаз, оставив за собой быстро рассеивавшееся облачко пыли. У Соэды мелькнула мысль вернуться назад.

А если это лишь игра воображения, подумал он. Представляю, как меня встретит Таки. Нет, хватит!

Автобус въехал в город Тино.

«Может быть, скажу перед смертью», — вспомнил Соэда слова Таки.

12

На следующий день, придя в редакцию, Соэда первым делом отправился в отдел уголовной хроники — выяснить, на какой из версий о причине смерти Сасадзимы остановилась полиция.

— Вас интересует этот художник? — спросил хроникер. — Полиция пришла к выводу, что он умер от несчастного случая.

— От несчастного случая? — удивился Соэда. — То есть ненамеренно принял слишком большую дозу снотворного?

— Да.

— Странно. Смертельная доза превышает сто таблеток. А в пузырьке из-под снотворного, который стоял на столике, их оставалось, по словам приходящей служанки, не более тридцати. Даже если бы художник принял их все, он бы не умер.

— Это обсуждалось и в полиции, — сказал хроникер. — Действительно, вскрытие показало, что художник принял примерно сотню таблеток. Однако надо сперва доказать, что его заставили силой принять эти таблетки, а пока…

Соэда вернулся к себе.

— Послушай, где это ты вчера весь день пропадал? — обратился к нему его приятель, тоже репортер.

— Решил проветриться, съездил на день в Синсю.

— А вчера тебе несколько раз звонили по телефону.

— Кто?

— Сначала спрашивала тебя молодая девушка, а во второй раз — похоже, пожилая женщина. Обе очень расстроились, узнав, что тебя не будет весь день.

— Они не назвали себя?

— Назвали, фамилия у них одна и та же — Ногами. Просили, чтобы по возвращении ты сразу же позвонил.

Соэда поначалу собирался предупредить Кумико о своем отъезде в Синсю, но потом раздумал. И ни она, ни ее мать ничего о его поездке не знали. Неужели у них что-нибудь в его отсутствие стряслось, забеспокоился Соэда.

Он не стал звонить из редакции, а спустился вниз, где был автомат. Здесь он мог говорить свободно, не опасаясь, что его кто-то подслушает.

Сначала он позвонил Кумико на службу.

— Ногами взяла вчера на три дня отпуск, — ответили ему.

— Она собиралась куда-нибудь поехать?

— Сказала, что у нее есть какое-то неотложное дело.

Соэда повесил трубку. Это сообщение не на шутку его встревожило. Затем он позвонил Кумико домой. К телефону подошла Такако.

— Простите за беспокойство, — сказал Соэда. — Я вчера выезжал по делам в Синсю. Мне передали, что вы искали меня.

— Да, и я, и Кумико вчера звонили вам в редакцию. Кумико перед отъездом обязательно хотела повидаться с вами и очень сожалела, что вас нет.

— Перед отъездом? Разве Кумико куда-то уехала?

— Вчера она уехала в Киото.

— Что-нибудь случилось?

— По телефону не слишком удобно об этом рассказывать. Буду очень признательна, если вы заглянете ко мне вечером.

— Я приеду немедленно, — сказал Соэда и опустил трубку. Его крайне обеспокоил неожиданный отъезд Кумико, и ему не терпелось выяснить, чем он был вызван.

Он вышел из редакции, вскочил в такси и помчался к Ногами.

Сорок минут пути Соэде показались бесконечными. В его воображении рисовались самые разнообразные картины. Неизвестность пугала и усиливала страх за Кумико. Теперь он корил себя за то, что так не вовремя поехал в Синсю.

Соэда прошел вдоль живой изгороди, пересек тщательно подметенный дворик и позвонил. Дверь сразу же отворилась, и Такако провела его в комнату.

— Кумико уехала в Киото? — сразу же после традиционных приветствий спросил Соэда.

— Да, ей понадобилось срочно туда поехать.

— По какому делу?

— Она как раз хотела о нем с вами посоветоваться, но…

— Прошу извинить меня, я даже не сообщил вам о своей поездке в Синсю…

— Это как раз не страшно. Жаль только, что Кумико не смогла встретиться с вами и нам пришлось самим решиться на ее поездку в Киото.

— Объясните мне, пожалуйста, что случилось.

— Дело в том, что Кумико получила вот это письмо, — сказала Такако и передала конверт Соэде. — Прочитайте.

Соэда взглянул на конверт: адрес был написан хотя и пером, но довольно красивым почерком. На оборотной стороне конверта стояла фамилия отправительницы: Тиеко Ямамото.

Соэда вытащил из конверта два листочка почтовой бумаги. Письмо было отпечатано на машинке:

«Госпоже Кумико Ногами от Тиеко Ямамото.

Это письмо может показаться Вам странным. У меня находятся наброски, сделанные с Вас художником Сасадзимой. Они оказались у меня благодаря стечению обстоятельств, о которых я не имею возможности Вам сообщить. Но прошу Вас поверить, что они попали в мои руки честным путем.

Мне хотелось бы встретиться с Вами и вручить эти рисунки Вам. Теперь, когда господин Сасадзима отошел в мир иной, они по праву принадлежат Вам. Понимаю, что мое письмо может вызвать у Вас недоумение, но прошу верить мне и приехать в Киото. Конечно, рисунки можно было бы переслать по почте, но, откровенно говоря, мне хотелось бы воспользоваться этим случаем, чтобы повидаться с Вами. Прошу извинить меня за то, что вынуждаю Вас совершить такую длительную поездку, но я должна сегодня вечером обязательно выехать в Киото и поэтому лишена возможности передать Вам наброски здесь, в Токио. Прошу Вас принять и деньги на билет — они вложены в конверт. Уверяю Вас, ничего плохого с Вами не случится. Причины, по которым я хотела бы повидаться с Вами лично, сообщу при встрече.

Позвольте сказать Вам, что наброски, которые находятся сейчас у меня, я сохранила, питая к Вам искреннее расположение.

Если Вы сочтете возможным приехать, буду рада с Вами встретиться первого ноября, в среду, с одиннадцати до часу у храмовых ворот Нандзэндзи в Киото. Если мы не увидимся в назначенное время, значит, какие-то обстоятельства помешали нам встретиться. Надеюсь, что Вы будете одна, без провожатых.

P.S. Разумеется, я не смею возражать, если кто-либо будет Вас сопровождать до Киото, однако позвольте надеяться, что к месту встречи Вы придете одна. И еще: если у Вас возникнет какое-то недоверие ко мне, прошу Вас не обращаться в полицию. Льщу себя надеждой, что у Вас не возникло сомнений относительно моего доброжелательного к Вам отношения».

По мере того как Соэда читал письмо, он все больше волновался.

— Странное письмо, не правда ли? — сказала Такако, глядя на взволнованного журналиста и стараясь успокоить его мягкой улыбкой. — Среди наших знакомых нет ни одной женщины по фамилии Ямамото. А что вы думаете по этому поводу?

Соэда колебался. У него на этот счет уже сложилось свое мнение, но он пока не решался сообщить его Такако.

— Откровенно говоря, у меня нет еще определенного мнения, — сказал он. — А что вы сами думаете об отправительнице письма?

— Полагаю, что наброски, сделанные Сасадзимой, действительно находятся у нее, — спокойно ответила Такако.

Соэда кивнул в знак согласия.

— Скорее всего, — продолжала Такако, она в самом деле намерена передать их Кумико, причем непосредственно из рук в руки. Поэтому она отказалась переслать их по почте. Нет причин не верить и тому, что она действительно должна была срочно выехать из Токио.

— Но почему она ничего не сообщает в письме о себе?

— Это нам всем показалось странным. По-видимому, на то есть свои причины.

— Какие, например?

— Не знаю, — ответила Такако. — Не исключено, что это связано со смертью художника. Видимо, какие-то обстоятельства вынудили ее избрать тот способ, который она предложила.

— Эта женщина, по всей вероятности, заранее знала, что среди ваших знакомых нет никого по имени Тиеко Ямамото. Что же заставило ее в таком случае печатать письмо на машинке? Другое дело, если бы письмо было деловое, но печатать сугубо личное письмо на машинке… Не кажется ли вам это странным?

— Мне это тоже показалось необычным, но, думаю, здесь опять-таки следует принять во внимание некие особые обстоятельства. Знаете, господин Соэда, у меня предчувствие, будто эта встреча сулит Кумико что-то хорошее.

Соэда озадаченно взглянул на Такако.

— Что вы подразумеваете под словами «сулит что-то хорошее»? — спросил он.

— Не знаю. Это предчувствие возникло у меня непроизвольно. Уж такое существо человек — всегда на что-то надеется.

— Вы отправили Кумико в Киото одну? — тихо спросил Соэда.

На лице Такако отразилось замешательство.

— Мы все же обратились в полицию, ознакомили с письмом одного детектива. И он предложил свои услуги — ехать в Киото вместе с Кумико.

— Значит, он будет ее сопровождать?

— Да. Откровенно говоря, мы не хотели вмешивать в это дело полицию, но Реити, муж Сэцуко, настоял, считая, что так будет для Кумико безопасней.

— Нет, так поступать не следовало, — твердо заявил Соэда. — Кумико не должна была ехать вместе с детективом.

— Может быть, вы правы, но, повторяю, Реити настоял на том.

— Думаю, что отправительница письма никакой угрозы для Кумико не представляет и ваша дочь спокойно могла поехать одна.

— Ничего не поделаешь, в Киото ее теперь сопровождает детектив.

— Что это за человек?

— Зовут его Судзуки. Он занимается расследованием обстоятельств смерти Сасадзимы. Кстати, он сомневается в достоверности официальной версии.

— Разве не установлено, что смерть наступила от несчастного случая?

— Судзуки имеет на этот счет собственное мнение. Поскольку Кумико уже встречалась с ним, мы решили именно ему показать письмо. Господин Судзуки сам предложил сопровождать Кумико в Киото. Отказывать ему было как-то неудобно. Причем он обещал сопровождать Кумико лишь до Киото и ни в коем случае не идти с ней к месту свидания. Ведь в письме не возражали, если кто-либо будет сопровождать Кумико до Киото, вот мы и дали свое согласие.

Сдержит ли Судзуки свое обещание, думал Соэда. Скорее всего, он обязательно пойдет следом за Кумико, хотя бы для того, чтобы выяснять личность отправительницы письма. Именно поэтому он вызвался сопровождать ее. Безусловно, Судзуки постарается пробраться к месту встречи незамеченным, но где гарантия, что его присутствие не будет обнаружено?

Соэда опять с огорчением подумал о том, что в такой момент его не оказалось в Токио. Он взглянул на часы: ровно час. Это было крайнее время встречи, назначенной в письме.

Соэда вернулся в редакцию, но никак не мог приняться за работу. Наконец он выжал из себя несколько коротких информации, но его мысли были в Киото.

— Соэда, — обратился к нему начальник отдела, — ты не смог бы съездить в аэропорт Ханэда?

— Что-нибудь срочное? — спросил Соэда, подумав, что шеф заметил его состояние и решил подкинуть ему работу.

— В четыре прибывает самолет международной авиакомпании SAS. Возвращается Ямагути — наш представитель на международной конференции. Уверен, ничего путного он не скажет, но все же попытайся взять интервью.

— Ясно. Фоторепортера прихватить?

— Пожалуй да. Пригласи кого-нибудь на свой выбор. — По-видимому, начальник отдела особого значения этому интервью не придавал.

Соэда тут же вызвал фоторепортера, и они отправились в аэропорт.

Самолет авиакомпании SAS опаздывал на час.

— Ничего не поделаешь, пойдем хоть чайку выпьем, — предложил Соэда.

Они отправились в зал, где обслуживали пассажиров международных авиалиний. Здесь царило оживление, было много иностранцев.

— Такое впечатление, будто глядишь в окно на широкий мир, не правда ли? — сказал фоторепортер.

Но Соэда был занят своими мыслями и ничего не ответил.

Удалось ли Кумико встретиться с этой загадочной женщиной? — думал он.

— Черт возьми, еще целый час ждать, — ныл фоторепортер.

— На дальних международных линиях самолеты часто опаздывают, — ответил Соэда и взглянул сквозь стеклянную дверь в соседний зал. Внезапно он обратил внимание на знакомое лицо.

В группе хорошо одетых мужчин стоял не кто иной, как Есио Мурао из департамента стран Европы и Азии министерства иностранных дел. Похоже, чиновники из министерства тоже приехали встречать Ямагути, подумал Соэда. Он глядел на оживленное лицо Мурао, болтавшего с каким-то сослуживцем, и вспоминал свой недавний визит к нему.

Наконец самолет приземлился. На трапе, приветственно помахивая рукой, появился седовласый, полный мужчина. Бывший посол, он впоследствии оказался не у дел, но принимая во внимание прежние заслуги, его время от времени посылали на малозначащие международные конференции.

Мидовские чиновники дружной толпой двинулись ему навстречу. Когда дошла очередь до Мурао, он вежливо поклонился Ямагути и отошел в сторону.

Судя по всему, чиновная братия прибыла в аэропорт лишь из долга вежливости, поскольку и делегат не был важной персоной, и конференции особого значения не придавалось.

Соэда взял у Ямагути короткое интервью, не переставая думать о том, как бы заговорить с Мурао. Тогда, во время их первой встречи, Мурао обошелся с ним весьма холодно. Тем не менее Соэде захотелось еще раз поговорить с ним, выяснить его отношение к некоторым вопросам. Ведь Мурао был одним из тех — в этом Соэда был убежден, — кто знал правду о смерти Кэнъитиро Ногами.

Соэда более или менее утвердился в своих предположениях относительно смерти Ногами. Сейчас он думал над тем, какие вопросы ему бы задать Мурао. Он, конечно, понимал, что Мурао правду не скажет, но так или иначе на многие вопросы он должен как-то прореагировать, и по его реакции можно будет сделать определенные выводы. Мурао, разумеется, будет уходить от существа дела, давать совсем не те ответы, какие хотел бы от него услышать Соэда. Задавая Мурао вопросы и наблюдая одновременно за выражением его лица, Соэда в общих чертах рассчитывал уяснить ту правду, которую Мурао пытается замалчивать. И, глядя на оживленно беседовавших дипломатов, он рисовал себе в уме тактическую модель своей беседы с Мурао.

Взаимные приветствия закончились. Началась небольшая пресс-конференция, к которой газетные репортеры — их собралось человек пять-шесть — особого интереса не проявили, но все же от нее увильнуть не смогли.

Пресс-конференция открылась в специально предназначенной для таких случаев комнате рядом с большим залом.

Соэда почти не слушал, о чем говорил Ямагути. Он мучительно думал лишь о том, как бы ему поговорить с Мурао, а Ямагути, видимо, с удовольствием начал подробно излагать ход конференции. Соэда время от времени делал короткие записи в блокноте, понимая, что подробности не нужны: все равно в газете это сообщение займет не более пяти-шести строк.

Однако Ямагути вошел во вкус и стал даже рассказывать некоторые пикантные подробности. Пресс-конференция затягивалась.

Соэда собрался было уйти, но потом раздумал. Мидовские сотрудники, в том числе и Мурао, находились в большом зале, поэтому уход Соэды с пресс-конференции и его намерение заговорить с Мурао у всех на глазах вызвали бы по меньшей мере недоумение.

Наконец пресс-конференция кончилась, и корреспонденты разошлись по своим машинам.

— Я здесь задержусь по одному делу и приеду на такси, а ты возвращайся в редакцию, — оказал Соэда фоторепортеру.

Окруженный толпой встречающих, Ямагути с самодовольным видом спускался вниз по широкой лестнице.

Соэда стал разыскивать среди них Мурао, но его нигде не было.

— Вы не видели Мурао? — обратился Соэда к знакомому чиновнику.

— Странно, действительно его нигде нет, — удивился тот, оглядываясь. — Несколько минут назад я его своими глазами здесь видел.

Наконец, когда почти все уже расселись по машинам один из чиновников сказал:

— Видимо, господин Мурао потребовался по срочному делу, и он уехал раньше.

И надо же было задержаться на этой пресс-конференции, слушать болтовню Ямагути! Такой случай упустил, корил себя Соэда.

Он сошел, вниз, в зал ожидания для пассажиров внутренних авиалиний. В громкоговорителе прозвучал голос, сообщавший о начале посадки на самолет, вылетающий в Осаку.

Многие пассажиры поднялись со своих мест и плотной толпой направились к выходу на летное поле. У выхода началась проверка билетов. Что-то заставило Соэду поглядеть в ту сторону, и он буквально обомлел: в толпе пассажиров шагал не кто иной, как Мурао. Соэда глядел ему вслед, пока фигура Мурао не скрылась за прожекторами, ярко освещавшими взлетное поле.

Итак, Мурао вместо возвращения на службу по срочному делу вылетал в Осаку. Правда, в том, что он вылетал туда самолетом, а не ехал поездом, ничего необычного не было. И все же Соэде показалась странной такая поспешность, тем более что Мурао никому из сослуживцев даже не заикнулся, что улетает в Осаку.

13

Кумико остановилась в отеле на сравнительно тихой улице, невдалеке от храма Кодайдзи.

Отель был довольно большой, с непропорционально узкой входной дверью. Эта особенность, как и крашенные охрой деревянные колонны, была характерна для многих гостиниц в Киото.

Утром Кумико разбудил звон храмового колокола. Здание храма было видно из ее комнаты. За ним простирались горы.

Время встречи в письме, было назначено на полдень, хотя оговаривалось, что Кумико будет ждать с одиннадцати до часу.

Кумико решила прийти пораньше — ровно в одиннадцать.

— До храма Нандзэндзи на машине десять минут езды, — объяснила ей служанка.

Странное все же письмо, думала Кумико, эта женщина пишет, что рисунки у нее, но не говорит, как они к ней попали, хотя подчеркивает, что попали они к ней честным путем. И почему она пожелала передать их только из рук в руки?

Кумико никогда не знала женщину по имени Тиеко Ямамото. Вначале она решила, что эта женщина была в каких-то особых отношениях с Сасадзимой и именно поэтому рисунки оказались у нее. Теперь же, когда художник умер, и они потеряли свою ценность как эскизы для будущей картины, женщина решила отдать их Кумико.

Но даже такой примитивный ход размышлений наталкивался на ряд несоответствий: отправительница письма, по-видимому, живет в Токио, а в Киото ее заставила отправиться какая-то необходимость. Зачем же ей понадобилось так срочно вызывать Кумико в Киото? И еще: Сасадзима скончался скоропостижно, когда же он мог передать ей рисунки? Ведь невозможно предположить, что художник при жизни мог отдать кому-то эскизы для своей будущей картины, если картина не закончена. Тем более что эскизы ему нравились и он намеревался еще работать над ними. И совершенно непонятно, почему эта женщина отказалась отправить рисунки почтой, если хотела вернуть их Кумико. Наконец, почему она свое письмо отпечатала на машинке? Будь это деловым уведомлением из учреждения или фирмы — куда ни шло, но ведь это было сугубо личное письмо. Зачем же понадобилось его печатать на машинке? Или она привыкла это делать в любых случаях? В общем, здесь есть над чем задуматься.

И все же, невзирая ни на что, Кумико решила ехать в Киото, и не только потому, что ей хотелось получить рисунки, — она рассчитывала также выяснить, каким образом они исчезли из дома Сасадзимы. Ей также хотелось узнать, как они попали к этой женщине. Кумико не верилось, что Сасадзима скончался от несчастного случая, она подсознательно чувствовала что-то неестественное в неожиданной смерти художника.

И мать, и Сэцуко согласились, с тем, чтобы Кумико поехала в Киото. Но не одна. Правда, в письме говорилось, что до Киото она может ехать с кем угодно, но к храму Нандзэндзи ей следует прийти без провожатых. Здраво рассуждая, в этом условии тоже была какая-то непоследовательность.

Недаром Реити, мужа Сэцуко, обеспокоило желание этой женщины встретиться только с одной Кумико. Он настоял на том, чтобы Такако посоветовалась в полиции, убедил в этом Сэцуко, а та в свою очередь уговорила мать Кумико. И теперь помимо желания Кумико в том же отеле, где сняла номер она, остановился и детектив Судзуки.

Правда, Судзуки старался не попадаться ей на глаза, понимая, что стесняет девушку. И все же Кумико было неприятно, что в том же отеле живет приставленный к ней человек из полиции. Разумеется, она понимала, что, охраняя ее от опасности, он Выполняет свой служебный долг, но одновременно она видела в этом и ограничение своей свободы. С Судзуки она познакомилась на похоронах Сасадзимы. У Кумико тогда сложилось о нем благоприятное впечатление. Кстати, он продолжал-упорно заниматься расследованием и после того, как была принята официальная версия о смерти художника. И все же, несмотря на советы родственников и доброжелательное отношение к ней самого Судзуки, Кумико было не по себе от подобного «эскорта».

Судзуки уже дважды с утра посылал к Кумико служанку справиться, в котором часу она намерена выехать из гостиницы, но в то же время подтвердил, что не поедет вслед за ней к храму, а будет дожидаться ее возвращения в отеле. Со своей стороны и Кумико хотела придерживаться условий, изложенных в письме, и настоятельно просила Судзуки ждать ее в отеле.

В половине одиннадцатого она вызвала такси. Ей не терпелось поскорее повидать эту Тиеко Ямамото, узнать, зачем ей понадобилось вызывать ее в Киото.

— Такси прибыло, — сообщила ей служанка.

Когда Кумико проходила мимо номера Судзуки на первом этаже, дверь отворилась и в коридор вышел в домашнем кимоно сам хозяин.

— Уже отправляетесь? — спросил Судзуки.

— Да, всего хорошего, — ответила Кумико, слегка поклонившись.

Кумико успокоил вид Судзуки: детектив был в домашнем кимоно и, видимо, не собирался следовать за ней.

— Счастливой встречи, — сказал он, улыбаясь.

Такси обогнуло парк Маруяма и помчалось в сторону Кэагэ. Они миновали многие известные храмы, потом переехали через небольшой мост и очутились на территории храма Нандзэндзи. Дорога от отеля до храма заняла не более десяти минут.

— Приехали, — сообщил шофер, остановив машину у храмовых ворот.

Кумико опустила машину.

Прямо напротив белела наполовину скрытая деревьями высокая стена, за которой находились монашеские кельи. Слева среди сосен высились старые храмовые ворота. У ворот и была назначена встреча.

Кумико взглянула на часы. Ровно одиннадцать. Она подошла вплотную к воротам.

Была осень, и даже полуденное солнце не грело. Солнечные лучи, проникая сквозь кроны деревьев, создавали на траве и посыпанной белым песком земле затейливую, мозаику из светлых и темных пятен. И крыша над воротами, и все сооружение поражали своей величественностью. Ворота почернели и вблизи казались даже грязными. Деревянные колонны сильно потрескались.

Вокруг — никого, почти мертвая тишина, и Кумико невольно на какое-то мгновение замерла в тревожном ожидании.

Прямо напротив ворот находился храм проповедей. Вскоре Кумико наскучило ждать на одном месте, и она пошла к храму. Поднявшись по небольшой каменной лестнице, она вошла в храм и остановилась перед позолоченной статуей будды, которая таинственно сверкала в полумраке. По обе стороны статуи на мощных колоннах были видны дзэнские изречения. Здесь от всего веяло вызывающей трепет величественностью.

Кумико вышла из храма. Вдруг со стороны сосновой рощи показалась женщина. Кумико вздрогнула и поглядела на часы. Без пяти двенадцать. Женщина была молода, и Кумико замерла в ожидании встречи. Но оказалось что это не Ямамото: вслед за ней из-за сосен вышел мужчина, догнал ее и пошел рядом. Кумико разочарованно вздохнула.

Солнце ярко светило. Оно поднялось выше, укорачивая тени, отбрасываемые соснами. Стрелки на часах Кумико показывали начало первого.

Девушке наскучило ожидание. Она вернулась к тому месту, где выходила из машины. Отсюда храмовые ворота в обрамлении сосен казались удивительно красивыми.

Послышался шум мотора. Вскоре к храму одна за другой подкатили три машины с иностранными туристами. В последней машине Кумико заметила женщину с очень красивыми золотистыми волосами.

По-видимому, прибывшие в Киото туристы решили осмотреть храм. Машины остановились, у белой стены.

Кумико вновь поглядела в сторону ворот. Там опять никого не было. Она взглянула на часы: без двадцати час! Истекал крайний срок встречи, указанный в письме.

Если бы Кумико не была привязана к определенному месту, она могла бы вволю налюбоваться и прекрасным древним храмом, и неповторимым пейзажем на фоне сосен в лучах весеннего солнца.

Кумико считала, что отправившая письмо женщина должна прийти обязательно. Не исключено, что она уже где-то здесь, почему же она заставляет себя ждать? Кумико начала испытывать беспокойство. На свидание с ней никто не приходил.

Иностранные туристы с интересом разглядывали мощные деревянные колонны, на которых покоилась массивная крыша. Колонны в течение многих лет подвергались действию дождя и ветра, и теперь сквозь краску можно было разглядеть тонкую, словно паутина, текстуру древесины.

Переводчица давала пояснения то по-английски, то по-французски.

Иностранцы в своем большинстве были пожилого возраста, но только один — совершенно седой, да и ростом он был намного ниже других. Вся эта группа, видимо, достигнув определенного возраста и достатка, наслаждалась путешествиями по экзотическим странам. Их окружала атмосфера спокойствия и уверенности. Слушая объяснения переводчицы, они, гладили деревянные колонны и подолгу разглядывали ворота, словно хотели удостовериться в правдивости ее слов.

По-видимому, Кумико обратила на себя внимание иностранцев: они стали поглядывать на нее и о чем-то шептаться, Кумико покраснела и отошла. Она направилась к длинному зданию, которое, судя по толпе монахов, стоявших у входа, служило молельней. Храмовые ворота оставались в ее поле зрения, и Кумико сразу же заметила бы Тиеко Ямамото, если бы та появилась.

Пошел второй час.

Теперь уже она не придет, решила Кумико. Вероятно, что-то ей помешало. Хорошо еще, что она указала время, позже которого ее не стоит ждать.

И все же Кумико не уходила. Ей казалось, что стоит ей уйти, как сразу появится Ямамото, которую задержали непредвиденные обстоятельства.

Один и тот же пейзаж, как бы он ни был прекрасен, начал утомлять Кумико. Она вспомнила, что сад храма Нандзэндзи славится своей красотой. Решив, что далее ожидать Ямамото бессмысленно, она купила входной билет и направилась в сад. Следуя стрелкам указателей, она пошла по длинному темноватому коридору. Коридор вывел ее в освещенный солнцем внутренний сад — гордость этого храма.

У глинобитной стены, которую венчала узкая черепичная кровля, лежали в определенном порядке большие декоративные камни. В отличие от Сада камней и храма Рюандзи здесь в промежутках между камнями росли деревья и зеленела трава. Сад представлял собой прямоугольник, как бы разделенный в длину надвое. Одна половина его была посыпана белым песком, которому с помощью грабель придали волнообразную форму.

Кумико сразу заметила группу иностранцев, пришедших сюда полюбоваться садом. Они щелкали затворами фотоаппаратов и тихо переговаривались. Переводчица рассказывала туристам историю сада.

Кумико стояла поодаль. Она глядела на камни, и ей они напоминали скалы, выступающие из морской пучины.

От группы туристов отделились мужчина и женщина. Они подошли к самым перилам и сели прямо на дощатый пол открытой галереи, любуясь садом.

Женщине на вид можно было дать лет сорок пять. Ее золотистые волосы и правильный профиль лица отличались необычайной красотой. Она была одета скромно, но со вкусом — в отличие от остальных женщин, нарядившихся в чересчур яркие платья.

Мужчина, по-видимому ее муж, был совершенно седой. Он носил большие темные очки — наверно, чтобы предохранить глаза от слепящего блеска освещенного солнцем белого песка. У него был восточный тип лица и смуглая кожа. С какой-то особой сосредоточенностью он глядел на сад, словно вбирал в себя это произведение восточного искусства. Стараясь ступать как можно тише, Кумико покинула сад и поспешила к воротам. Она подумала: вдруг во время, ее короткого отсутствия приходила Ямамото, — но у храмовых ворот по-прежнему никого не было.

Стрелки часов показывали два. Итак, Тиеко Яма-мото не пришла. Ожидать дальше было бессмысленно, но что-то опять мешало Кумико уйти.

Неожиданно она обратила внимание, что у входа в ведущий к саду коридор стояли те двое иностранцев — мужчина в темных очках и его жена — и глядели на нее. Кумико решила, что они разглядывают храмовые ворота, и она стала спускаться вниз по каменным ступеням. Близ рощи она заметила гуляющего мужчину. Приглядевшись, она узнала Судзуки. Значит, все же он пришел и, спрятавшись в тени деревьев, потихоньку наблюдал за ней. Скорее всего, даже не за ней: он ожидал появления отправительницы письма.

Судзуки нарушил данное обещание. Он специально вышел из номера в домашнем кимоно, чтобы усыпить ее бдительность, а потом быстро переоделся и примчался сюда.

Судзуки виновато улыбался, глядя на подходившую к нему Кумико. Чувствовалось, что ему не по себе.

Кумико не на шутку рассердилась. Ведь ей поставили условие, чтобы она пришла сюда одна. Судзуки знал об этом и обещал дожидаться ее в отеле.

— Вы давно уже здесь, господин Судзуки? — спросила Кумико, глядя на него с укором.

— Видите ли, после того как вы уехали, мне тоже захотелось взглянуть на храм. Удивительно красивое место.

— Скажите честно, вы беспокоились за меня и потому поехали вслед?

— И это тоже, — виновато глядя на Кумико, ответил Судзуки. — Но с другой стороны, я подумал: уж если приехал в Киото, жаль не посмотреть такую красоту.

— Мы договорились иначе, — резко сказала Кумико. — Давно вы здесь?

— Нет, только что приехал.

Врешь, врешь, глядя на него, думала Кумико, ты приехал вслед да мной и аде-то таился, стараясь не попадаться на глаза, пока я дожидалась Ямамото.

— Простите, — сдался наконец Судзуки под строгим взглядом девушки. — Я нарушил обещание.

Гнев Кумико испарился. В конце концов, Судзуки всего лишь выполнял просьбу, Реити — мужа Сэцуко. И вообще во время их недолгого общения Кумико убедилась, что детектив вполне порядочный человек.

И все же Кумико сильно расстроилась. Видимо, Ямамото каким-то образом установила, что Кумико дожидается ее не одна. Поэтому она и не подошла…

— Вам удалось встретиться? — как ни в чем не бывало спросил Судзуки.

Этот вопрос вновь рассердил успокоившуюся было Кумико.

— Я не смогла встретиться, — подчеркивая каждое слово, ответила Кумико. Природная воспитанность не позволяла ей ответить более резко.

— Почему же? — с ноткой удивления спросил Судзуки. — У меня создалось впечатление, что письмо было написано серьезным человеком.

Кумико ничего не ответила и направилась к выходу с территории храма. Судзуки пошел рядом.

— Что вы намерены делать дальше? — спросил он, глядя на Кумико.

— Вернуться в Токио, — ни секунды не колеблясь, ответила Кумико. Хотя бы так она хотела расквитаться с Судзуки за допущенную им бестактность.

— Неужели так и уедете? — сказал Судзуки, с сожалением оглядываясь на храм Нандзэндзи.

Да, к сожалению, поездка в Киото окончилась ничем, думала Кумико, и надежды, которые она возлагала на встречу, развеялись как дым.

Возбуждение прошло, и она ощутила страшную усталость: почти три часа пришлось ей провести на территории храма. Опередив Судзуки, Кумико первой подняла руку и остановила проезжавшее такси.

Они ехали тем же путем в обратном направлении. Только дорога казалась теперь Кумико безрадостной.

— Каким поездом вы собираетесь выехать в Токио? — спросил Судзуки, когда они прощались в коридоре отеля.

— Вечерним. Завтра утром надеюсь быть дома.

Кумико с ужасом подумала о том, что этот не имеющий к ней никакого отношения человек, по-видимому, будет сопровождать ее до Токио, и удивилась его толстокожести, непониманию ее состояния.

— Я посмотрю расписание и сообщу вам о наиболее удобном поезде, — вежливо сказал Судзуки.

— Благодарю вас, — холодно ответила Кумико и поднялась на второй этаж.

Войдя в номер, она растворила окно. Над храмом порхали голуби, со стоянки туристских автобусов доносился усиленный микрофоном голос, извещавший туристов об очередном маршруте.

Кумико вытащила из чемодана листок почтовой бумаги и написала:

«Господину Судзуки от Кумико.

Благодарю Вас за заботы. А теперь я хочу сама осмотреть Киото. Прошу Вас обо мне не беспокоиться, и извините за то, что поступаю так, как мне хочется. Еще раз благодарю за все. Выеду в Токио завтра утренним поездом».

Кумико вложила листок в конверт и позвала служанку.

— Когда я уеду, передайте это письмо господину Судзуки, — сказала она.

— Вы уезжаете одна? — спросила служанка, удивленно глядя на поспешные сборы девушки.

14

Кумико представила себе физиономию Судзуки, когда он узнает об ее исчезновении, к в то же время ощутила радость от того, что к ней вернулась свобода. Отныне она была одна и вплоть до возвращения в Токио могла поступать по своему усмотрению. Невозможно в полной мере насладиться путешествием, не чувствуя себя свободной, думала она.

Предвкушая прогулку по Киото без провожатых, Кумико вышла из отеля. Она проходила мимо небольших домиков с низкими оградами и старыми воротами. Время от времени ей встречались лавки, над которыми развевались транспаранты с надписями: «Сладкое сакэ».

Кумико доставляло удовольствие идти куда глаза, глядят, без определенной цели, Прохожих встречалось мало, и лишь у парка Маруяма она увидела группу туристов.

Кумико пошла по тихой, безлюдной улице, соединявшей храмы Тионъин и Серэнъин. За каменной оградой возвышалась окружавшая территорию храмов длинная белая стена, из-за которой выглядывали макушки сосен, а над ними, высоко в небе, плыли белые облака.

Постепенно Кумико начала забывать о неприятном осадке, который оставило бесцельное ожидание у храма Нандзэндзи.

Легкая авантюра, на которую рискнула Кумико, уйдя из-под бдительного ока Судзуки, и завоеванная ею маленькая свобода наполняли ее радостью.

Кумико намеревалась провести еще одну ночь в Киото, но ей не хотелось останавливаться где-нибудь поблизости от ее отеля. Она была уверена, что Судзуки сейчас с ног сбился, ее разыскивая. Конечно, она поступила нехорошо по отношению к нему, но ей так хотелось хотя бы этот вечер провести в Киото одной.

Дорога полого спускалась вниз и упиралась в огромные тории[33], выкрашенные в красный цвет. За ними виднелась гора, по очертаниям которой Кумико догадалась, что именно у ее подножия находится храм Нандзэндзи, который она посетила сегодня утром.

Мимо проехал трамвай, и Кумико повернула вслед за ним на другую улицу. Она шла без определенной цели, не имея представления, куда ее дорога выведет. Ее охватило радостное чувство: вот здорово, я иду неведомо куда, но я в Киото, в Киото!

Прохожие здесь не торопились — не то что в Токио. Да и машин в Киото было намного меньше, чем в столице. Здесь царила атмосфера покоя и благодушия.

Кумико подошла к громадному отелю М., расположенному на холме. Внезапно ей пришла в голову мысль остановиться именно в этом отеле. Уж тут Судзуки не будет ее искать. В отличие от гостиницы, где она оставила Судзуки, это был отель люкс, останавливаться в нем могли себе позволить лишь богатые люди.

Здесь номера запирались на ключ, и можно было спокойно провести ночь, не опасаясь непрошеных гостей. Денег у Кумико было немного, но все же она хотела хоть на один вечер перенестись в сказочный мир фешенебельного отеля.

Вход в отель подавлял своими размерами, поблизости от него стояли в ряд роскошные машины. Кумико толкнула дверь-вертушку и, разминувшись с элегантно одетым иностранцем, вошла внутрь и направилась к окошку регистрации.

— Вы изволили заказать номер заранее? — вежливо спросил ее портье.

— Нет.

— Прошу вас подождать минутку. — Портье стал быстро листать регистрационную книгу. — К счастью, есть номер, заказ на который на сегодня аннулирован. Вы одна?

— Да.

— К сожалению, номер свободен только на одни сутки. Вас это устраивает?

— Вполне.

— Номер на третьем этаже. Из окна открывается прекрасный вид на окрестности Киото. — Портье протянул Кумико ручку.

Кумико на мгновение задумалась, потом записала в регистрационной карточке свою фамилию и адрес.

Портье подозвал боя, тот подхватил чемодан Кумико и направился к лифту. Выйдя из лифта на третьем этаже, Кумико последовала за боем в предназначенный ей номер.

Ей не понравилось, что в номере стояла двуспальная кровать, но она промолчала. Спасибо, хоть номер достался, подумала она, благодаря в душе того человека, который аннулировал свой заказ.

Из окна действительно открывался чудесный вид на гору Хигасияма. Вдали пролегала широкая улица, полого спускавшаяся вниз, к горе. Подножие горы было покрыто лесом, среди деревьев виднелись широкие крыши — по-видимому, храмовых строений.

Кумико, раскинув руки, вздохнула полной грудью.

Я здесь одна, подумала она, мне никто не мешает, и никому не известно, что я остановилась в этом отеле. Как приятно побыть без опеки этого детектива Судзуки. Даже близкие не знают, где я нахожусь. Кумико казалось, что она впервые может вволю надышаться настоящим воздухом свободы.

Она вспомнила о Соэде. Сейчас он в редакции, наверно, пишет срочную статью, а может быть, куда-нибудь отправился собирать материал. Она взялась за телефонную трубку и хотела было заказать разговор с Токио. Отсюда, вероятно, ее сразу же могли связать с редакцией газеты, где работает Соэда. Но Кумико подавила в себе это желание. Нет-нет! Сегодня и завтра она будет совершенно одна. С Соэдой она поговорит, когда завершится эта маленькая авантюра.

На стене висела схема достопримечательностей Киото. Для удобства иностранцев все названия на ней были сделаны на английском языке. На схеме были отмечены храм Нандзэндзи, где она была утром, Золотой и Серебряный павильоны, храм Хэйан Дзингу и многие другие. Разглядывая схему, Кумико подумала: хорошо бы сегодня вечером погулять близ какого-нибудь тихого храма, причем не в самом Киото, а в его окрестностях. Это создаст впечатление еще одного маленького путешествия.

Судя по схеме, на север от Киото простирались местности Охара и Ясэ, и Кумико вспомнила о храме Дзяккоин, известном ей еще со школьных времен, когда она изучала «Хэйкэ моногатари»[34] Но ей хотелось отправиться и на юг. Она взглянула на южную часть схемы, и ее внимание привлекли слова «Moss Temple»[35]. В скобках стояло японское название: Кокэдэра.

Храм Кокэдэра, о котором Кумико слышала раньше, славился своим Садом мхов. Бой, которого она вызвала, сообщил, что на машине до храма Кокэдэра можно добраться за полчаса.

— Говорят, правда, туда сейчас вход ограничен, — добавил он.

— Почему же?

— В последнее время школьники, приезжающие на экскурсии, безжалостно рвут мох, кидают где попало жевательные резинки, поэтому монахи решили ради сохранения сада ограничить посещение территорий храма.

— Значит, надо заранее просить разрешение?

— Думаю, что да. Я слышал, что для посещения храма Сюгакуин теперь требуется разрешение. Не исключено, что и для Кокэдэра тоже. Сейчас узнаю.

Бой позвонил вниз.

— Все в порядке, — сказал он. — Посещение разрешается.

Машина выехала за пределы Киото. Шофер предложил Кумико остановиться по пути у Золотого павильона, но ей хотелось не спеша полюбоваться Садом мхов, и она отказалась. У моста Тогэцуке собралась большая группа туристов, любовавшихся горой Арасияма, но Кумико велела шоферу ехать дальше.

По обе стороны шоссе тянулись обширные поля. Вскоре машина обогнала грузовик, нагруженный лодками. Шофер объяснил, что лодки везут к верховьям реки Хадзугава, откуда любители водного туризма спускаются на них вниз по течению.

Машина свернула с шоссе на узкую дорогу, вьющуюся среди гор, и вскоре остановилась. Здесь было много закусочных и лавочек, торговавших сувенирами. Стоянка была забита машинами, и шофер с трудом нашел свободное место. Вслед за группой туристов Кумико направилась к храму. Вход в Сад мхов находился по правую сторону от главного храма.

Посетителей здесь было больше, чем она предполагала, и они то и дело обгоняли медленно идущую Кумико. В саду царила полутьма. Вдоль узкой тропинки тянулась низкая ограда, за которой простиралось бархатное царство мхов. Ближе к деревьям мох был настолько густ и мягок, что возникало желание погрузить в него руки. Сад был украшен декоративными камнями — не округлыми, а острыми, угловатыми. Камни тоже заросли мхом, и казалось, будто на них накинули зеленые мохеровые одеяла.

Тропинка, то поднимаясь, то опускаясь, пролегала вдоль берега пруда, который все время оставался в поле зрения. В зависимости от густоты зарослей местами то становилось темно, как вечером, то слегка светлело. Дополнительный эффект создавали солнечные лучи, когда солнце выглядывало из-за облаков.

Мох здесь был такой мягкий и ласковый, что к нему невольно хотелось прильнуть щекой. На освещенных солнцем местах он казался бледно-зеленым, в тени же обретал сочность и глубину темно-зеленых оттенков.

На территории сада были разбросаны небольшие чайные домики, где уставшие посетители могли передохнуть, не переставая любоваться красотами сада. В низине протекала маленькая речушка, берега которой поросли бамбуком. Ходить там запрещалось, о чем предупреждал протянутый, вдоль зарослей бамбука шнур. Светлая зелень бамбука удивительно сочеталась с бархатным ковром мха. Через реку был перекинут красивый мост.

Кумико шла по тропинке, чувствуя, как тихая радость наполняет все ее существо. Она остановилась у моста и некоторое время любовалась прозрачной водой протекавшей внизу речушки.

Мимо медленно прошла группа туристов. Кумико обратила внимание на иностранку, которую сопровождал японец. Ей показалось, что где-то она уже видела эту блондинку в скромном для европейских женщин костюме. Конечно же! Это она была среди туристов, когда Кумико в храме Нандзэндзи поджидала Ямамото. Только тогда ее сопровождал другой мужчина. Блондинка, по-видимому, тоже обратила внимание на Кумико, потому что обернулась в ее сторону и стала внимательно ее разглядывать. Правда, выражение ее глаз нельзя было понять, поскольку они были скрыты темными стеклами очков. Да, это она, та самая женщина, только в Нандзэндзи она была без очков.

Навряд ли она запомнила меня, подумала Кумико, просто ей показалась экзотичной фигура японской девушки в кимоно на фоне светло-зеленых зарослей бамбука.

Низенький японец, шедший рядом с блондинкой — по всей вероятности, переводчик, — что-то ей говорил, указывая рукой на сад. Мужчина, сопровождавший ее во время посещения храма Нандзэндзи, был значительно выше ростом, и по тому, как он держал себя, было ясно, что он ее муж.

Подошла новая группа посетителей, оттеснившая блондинку от Кумико. Ее высокая фигура некоторое время еще виднелась на поднимавшейся вверх тропинке, потом исчезла за деревьями.

Присоединившись к очередной группе экскурсантов, Кумико стала подниматься по крутому склону, носившему название Коиндзан. Тропинку специально проложили так, чтобы можно было сверху любоваться широкой крышей главного храма. Отсюда открывался вид и на пруд в обрамлении различных мхов.

В одном месте собралась целая толпа экскурсантов. Они любовались Садом камней, который тоже считался одной из достопримечательностей этого храма. Здесь были собраны камни с острыми гранями, вызывавшие ощущение суровости, свойственной драму секты дзэн.

Кумико пошла дальше и вскоре оказалась у старинного чайного домика. Разглядывая его архитектуру, она увидала опять ту блондинку и японца, присевших отдохнуть на веранде.

Кумико слегка склонила голову, приветствуя иностранку, хотя они и не были знакомы. Может быть, она поступила так потому, что ощутила невольную симпатию к этой женщине.

Блондинка приветливо улыбнулась. У нее оказались очень красивые зубы. Потом она что-то сказала японцу. Тот поднялся и подошел к Кумико.

— Прошу прощения, — сказал он. — Эта дама просит разрешения сфотографировать вас.

Кумико смущенно улыбнулась.

— Она француженка, — продолжал японец. — Вы случайно не говорите по-французски?

Кумико ответила, что знает французский, но очень слабо. Японец передал это иностранке, та несколько раз кивнула головой, потом приблизилась к Кумико и протянула ей руку.

Они заговорили по-французски.

— Благодарю вас, мадемуазель, — сказала француженка.

— Добрый день, мадам, — поздоровалась Кумико.

Женщина крепко сжала руку Кумико.

— Не знаю, смогу ли я быть вам полезной, — краснея, пролепетала Кумико.

Женщина сняла темные очки и внимательно поглядела на Кумико голубыми, как небо, глазами.

— Благодарю вас, что вы согласились исполнить мою просьбу. Мне давно хотелось сфотографировать японскую девушку на фоне японского сада.

Женщина сняла крышку с объектива фотоаппарата и начала своими длинными, красивой формы пальцами наводить на резкость. Потом присела на корточки и, не переставая улыбаться, сделала семь или восемь снимков. Время от времени она просила Кумико изменить позу.

— Спасибо вам, — оторвав наконец глаза от видоискателя и счастливо улыбаясь, сказала француженка. — Наверно, получится очень хорошо. Простите за нескромный вопрос: вы из Киото?

— Нет, я живу в Токио.

— А-а, в Токио. Значит, в Киото вы приехали на экскурсию?

— Я приехала по делам, но заодно решила поглядеть на достопримечательности.

— И правильно сделали. Вы хорошо говорите по-французски. Должно быть, изучали язык в университете?

— Да, но говорю, к сожалению, плохо.

— Что вы! У вас прекрасное произношение, — похвалила ее француженка, но, заметив, что Кумико смутилась, сказала: — Простите, что отняла у вас столько времени. — Она протянула Кумико руку, и девушка вновь ощутила силу ее рукопожатия.

— До свидания, — сказала Кумико, кланяясь.

— Саенара[36], — ответила женщина.

Кумико обратила внимание на то, что француженка произнесла это слово совсем не так, как произносят обычно иностранцы. Видимо, она довольно долго жила в Японии, решила Кумико.

Почувствовав легкую усталость, какую обычно ощущаешь после осмотра первоклассной картинной галереи, Кумико покинула территорию храма и вышла на площадь, где рядами стояли закусочные и лавчонки с сувенирами. Обычно здесь у каждого экскурсанта появляется желание обернуться, чтобы бросить последний взгляд на храм, который только что он посетил.

На стоянке скопилось еще больше машин, и Кумико медленно пошла вперед, отыскивая глазами своего шофера. Он появился откуда-то сбоку и сказал:

— Пойдемте, машину я оставил чуть-чуть впереди.

Они возвращались той же дорогой. Было уже поздно, и лишь вершина горы еще освещалась солнцем.

Когда они въехали в город, Кумико попросила отвезти ее в торговые ряды, где она хотела купить своим кое-какие подарки. Шофер доставил ее в район Кавара. Здесь было так же многолюдно, как в Токио. Кумико расплатилась с шофером и занялась покупками. На это ушло не меньше часа, и, когда она вернулась в отель, на улицах уже зажглись огни.

Бой встретил ее поклоном. Поклонился ей и портье, вручая ключ от номера. Все было как обычно, и, значит, Судзуки пока не разнюхал ее местонахождение. Не исключено, что обеспокоенный Судзуки уже позвонил к ним домой в Токио, подумала Кумико. Ведь муж Сэцуко специально просил Судзуки сопровождать ее, и тот, вполне естественно, чувствовал себя ответственным за нее.

Но Кумико решила пока не звонить домой. Ведь мать сразу сообщит Судзуки о ее местонахождении, и тогда — прощай свобода!

Пока она ожидала лифт, сзади подошел кто-то еще, и она слышала знакомый голос. Кумико обернулась, и ее встретил удивленный взгляд той самой француженки, которая фотографировала ее в Саду мхов. Рядом с ней был японец-переводчик.

— Вы тоже остановились в этом отеле? — спросила она по-французски.

— Да, — ответила Кумико, удивившись такому совпадению, хотя ничего необычного в том, что иностранка остановилась именно в этом фешенебельном отеле, не было.

— Четвертый этаж, — сказал японец мальчику-лифтеру.

— А мне третий, пожалуйста, — попросила Кумико.

— Третий? — обратилась женщина к Кумико, заметив, что лифтер нажал кнопку третьего этажа.

Кумико, улыбаясь, кивнула.

Выйдя из лифта, она слегка поклонилась француженке.

В отсутствие Кумико бой прибрал комнату, приготовил постель, задернул на окне занавески и включил торшер.

Кумико раздвинула занавески и отворила окно.

На улице уже стемнело, лишь небо еще сохраняло синий оттенок, на фоне которого черным силуэтом выделялась гора. У ее подножия виднелись огоньки домов. Внизу под окном бежали красные огни проносившихся мимо автомашин.

Кумико села на диван. Тишина, царившая в отеле, убаюкивала. Кумико почувствовала голод. Она встала и подошла к столику, где лежало меню гостиничного ресторана. Блюда все были европейские, и она решила не идти в здешний ресторан.

Уж раз приехала в Киото, надо заказать что-нибудь такое, чего в Токио не поешь, решила она.

Пока Кумико, глядя на уличные огни, обдумывала, где бы поужинать, раздался тихий стук в дверь, и в комнату в сопровождении боя вошел тот самый японец-переводчик.

— Простите великодушно за беспокойство, — вежливо начал он. — По-видимому, вы очень понравились мадам, и она просит вас, если вы не возражаете, сегодня вечером с ней отужинать. Она очень надеется, что вы примете ее приглашение.

Предложение смутило Кумико. Эта иностранка оставила приятное впечатление, но приглашение вместе поужинать показалось ей чересчур неожиданным.

— Простите, а кто она и чем занимается? — спросила Кумико, подавляя смущение.

— Ее муж — французский коммерсант.

Кумико вспомнила седого мужчину, который вместе с этой женщиной любовался внутренним садом в храме Нандзэндзи.

— Дело в том, что сегодня ее муж был занят, поэтому сопровождать ее пришлось мне. Мадам рассказала мужу о вашей встрече в Саду мхов. Они необычайно-обрадовались, что вы случайно оказались в этом же отеле, и очень просят вас принять приглашение.

— Не знаю, что и сказать, — пробормотала в замешательстве Кумико.

— Не беспокойтесь, они очень благовоспитанные люди и просто хотели бы после прогулки немного отдохнуть и провести с вами вечер.

— Извините, но, к сожалению, я не могу принять приглашение, — решительно сказала наконец Кумико.

— Мадам будет крайне огорчена вашим отказом, — разочарованно сказал японец.

Кумико хотелось узнать фамилию этих иностранцев, но она не решилась спросить об этом японца, поскольку сама тоже не представилась.

— Очень, очень жаль, — повторил японец с такой миной, будто сам получил отказ. — Скажите, вы надолго остановились в этом отеле?

— Нет, — быстро ответила Кумико, опасаясь, что ее пригласят на следующий день пообедать. — Завтра утром я возвращаюсь в Токио.

— Это еще больше огорчит мадам, — сказал переводчик и откланялся.

— Передайте, пожалуйста, мои извинения, — пробормотала ему вслед Кумико.

— Передам обязательно, — ответил японец, тихо прикрывая за собою дверь.

Кумико осталась одна.

Теперь, когда она отказалась, воображение стало рисовать ей картину их совместного ужина. Какие красивые у нее волосы, подумала Кумико. Она с удивлением вспоминала, какой благожелательностью светился взгляд иностранки. Видно, она из очень хорошей и обеспеченной семьи. Может позволить себе ездить по свету, сопровождая мужа в его деловых поездках. А муж ее, безусловно, тот самый седой господин, которого она видела в храме Нандзэндзи.

Кумико почувствовала легкое угрызение совести и сожаление — может, зря она отказалась поужинать с этими, вероятно, славными людьми, да и ужин в отеле с незнакомыми иностранцами стал бы интересным продолжением ее короткого путешествия в сказочный мир, и жаль, что она его оборвала.

Но хотя Кумико родилась в семье дипломата, часто бывавшего за границей, она была воспитана в старых традициях, которые не позволяли так быстро сходиться с незнакомыми людьми.

Кумико захотелось поесть чего-нибудь чисто японского. Может быть, чтобы как-то оправдать свой отказ поужинать с иностранцами. В этом отеле ее желание было неосуществимо. Где-то она слышала, что Киото славится блюдом имобо[37]. Она быстро переоделась и вышла из номера.

Отдавая ключ, Кумико спросила у портье, где можно съесть имобо. Портье сообщил, что его готовят в ресторане парка Маруяма.

До Маруяма Кумико добралась на такси за пять минут. Ресторан, построенный в чисто японском стиле, находился в самом Центре парка. Кумико провели в небольшой зал, разделенный на несколько кабин. Имобо она пробовала впервые. Еда была легкая и проголодавшейся Кумико показалась очень вкусной.

Официантки изъяснялись на киотоском диалекте, так же как и мужчины, ужинавшие в соседней кабине. Кумико ела местное блюдо, прислушивалась к местному говору, и эта атмосфера усиливала в ней ощущение того, что она находится в необычной обстановке.

В это время мама тоже ужинает, подумала Кумико, и ее слегка кольнула совесть; наверно, ей скучно дома одной, но, может быть, к ней пришла Сэцуко.

Кумико вспомнила о Судзуки. Он, видимо, уже потерял надежду ее разыскать и вернулся в Токио, предварительно дав знать о случившемся домой. Если бы там была Сэцуко, она постаралась бы успокоить мать. Ведь она, Кумико, не просто сбежала, а оставила Судзуки письмо, в котором сообщила, что утренним поездом выедет в Токио.

Поужинав, Кумико решила немного прогуляться по парку. Фонари светили ярко, отгоняя темноту в отдаленные уголки. Кумико прошла в направлении храма Ясака. Ярко светились, окна встречавшихся по дороге чайных домиков. Дальше она идти не решилась: все же было тревожно бродить вечером по незнакомому городу.

Кумико вышла в район Кавара, где ее привлекла реклама незнакомого фильма. Она купила билет и вошла в кинотеатр. Кумико впервые смотрела фильм в чужом городе и почувствовала себя очень одинокой в полупустом зале. Здесь даже сам фильм воспринимался по-иному — не так, как в Токио.

Когда она вышла из кинотеатра, время приближалось к десяти. Она поспешно села в такси и вернулась в отель.

Толкнув вертящуюся дверь, Кумико направилась к лифту. У лифта она увидела человека, стоявшего к ней спиной. Рядом с ним стоял бой, держа в руке небольшой чемодан, к ручке которого была привязана бирка авиакомпании. Кумико остановилась на полпути. Как странно встретить в такой час и в таком месте знакомого человека. Но тут двери лифта отворились, и мужчина вместе с боем вошел в кабину. Лифт стал подниматься.

Кумико подошла к портье.

— Скажите, фамилия только что прибывшего господина не Мурао? — спросила она.

Портье взял с конторки только что заполненную регистрационную карточку.

— Нет, вы ошиблись, его фамилия Есиока.

— Есиока? — удивленно повторила Кумико. — Простите, должно быть, я обозналась. Этот господин очень похож на моего знакомого.

У лифта Кумико задумалась: нет, она не могла ошибиться, в отель только что прибыл не кто иной, как господин Мурао из департамента стран Европы и Азии министерства иностранных дел, который в свое время служил под началом ее отца. Совсем недавно они встречались в театре Кабуки.

Собственно, нет ничего странного в том, что господин Мурао появился в этом отеле, но почему он зарегистрировался под вымышленной фамилией, подумала Кумико, поднимаясь на лифте на третий этаж.

15

— Добрый вечер, — сказал бой, внося в комнату поднос с чаем. — Не нужно ли вам чего-нибудь еще?

— Благодарю вас, больше ничего не нужно, — ответила Кумико.

— Спокойной ночи, — сказал бой и закрыл за собой дверь.

Постель была приготовлена, уголок одеяла аккуратно загнут, как бы демонстрируя белизну простыни. Мягкий свет торшера падал на изголовье.

Кумико приоткрыла плотную штору, раздвинула занавески и посмотрела в окно. Ее не оставляли мысли о Мурао. Она была уверена, что встретила именно его, хотя и видела его только со спины. Но почему он зарегистрировался под чужой фамилией?

Может быть, государственные чиновники при определенных обстоятельствах вынуждены скрывать свое настоящее имя? На чемодане, который нес бой, была круглая бирка. Теперь Кумико вспомнила, что такие бирки дают на внутренних авиалиниях. Значит, Мурао прилетел самолетом.

Кумико задернула занавески и опустила штору.

Чего, собственно, меня так интересует Мурао, ко мне он никакого отношения не имеет. В конце концов, почему бы ему не приехать в Киото? Правда, он работал под руководством отца, но этого недостаточно, чтобы зайти к нему в номер и поздороваться. Если завтра увижу его в холле, поклонюсь — вот и все, решила Кумико.

Она допила чай. В отеле стояла ничем не нарушаемая тишина. Кумико поднялась со стула, подошла к двери и заперла ее на ключ. Поворот ключа надежно отделил ее комнату от коридора. Спать ей еще не хотелось. Она села в кресло и задумалась. Авантюра в которую она пустилась, оказалась не столь увлекательной, как она представляла. До рассвета она поспит, утром отправится на вокзал, день проведет в поезде, а к вечеру будет уже дома. Только и всего. А она так мечтала о свободе!

Теперь ее даже терзали укоры совести — зачем она доставила Судзуки столько неприятностей? Можно себе представить, как он беспокоился, узнав, что она улизнула из-под его неусыпного надзора. В общем-то, он вполне порядочный человек, и по возвращении в Токио надо будет обязательно перед ним извиниться, подумала Кумико.

Она взглянула на телефонный аппарат, стоявший на столике у изголовья, и ей вдруг захотелось услышать чей-нибудь знакомый голос.

Позвоню-ка Соэде, решила она, не исключено, что он еще в редакции. Во время ночных дежурств, по его словам, приходится работать чуть ли не до рассвета.

Она сняла трубку. В трубке сразу же послышался голос телефонистки. Было приятно услышать чей-то голос, хотя бы телефонистки.

— Прошу заказать Токио, — сказала она и назвала номер редакции.

В этот момент в коридоре послышались шаги. Кто-то приближался к ее комнате — и не один. Шаги замерли у соседнего номера, послышался звук поворачиваемого в замке ключа. До Кумико донесся мужской голос, но слов она не разобрала. Потом шаги удалились. Это, должно быть, ушел бой, который нес вещи, решила Кумико.

Интересно, в каком номере остановился Мурао? В отеле пять этажей, значит, номеров не меньше пятидесяти-шестидесяти: если бы он зарегистрировался под своей фамилией, я могла бы зайти к нему в номер или по крайней мере позвонить ему по телефону… Он приехал один и, наверно, тоже скучает… Можно представить его удивление, когда он вдруг услышал бы по телефону мой голос… Нет, придется ограничиться легким поклоном, если завтра встречусь с ним в холле.

Зазвонил телефон.

Когда в комнате ночью звонит телефон, то звонок буквально оглушает. Кумико даже вздрогнула от неожиданности.

— Токио на проводе, — раздался в трубке голос телефонистки.

Кумико попросила к телефону Соэду.

— К сожалению, он уже ушел, — ответили из редакции.

— Очень жаль, — вздохнула Кумико.

— Может быть, вы хотите что-нибудь ему передать?

— Благодарю вас, не надо. И извините за беспокойство, — сказала Кумико и повесила трубку.

Теперь ей захотелось позвонить матери. Странно, подумала она, отчего это я сначала позвонила Соэде? И, желая искупить свою вину, она снова сняла трубку и заказала Токио.

Неожиданно послышался легкий стук в дверь. Кумико насторожилась, но в следующий момент поняла, что стучат в соседнюю комнату.

До чего же слабая здесь звукоизоляция, подумала Кумико, услышав хрипловатый голос соседа. По-видимому, бой приносил чай; ибо вскоре послышались удаляющиеся по коридору шаги.

Кумико невольно окинула взглядом комнату. Она понимала, что за запертой дверью находится в безопасности, но присутствие в соседнем номере мужчины все же вызывало беспокойство.

Зазвонил телефон, Кумико сняла трубку.

— Алло, алло, Кумико? — послышался взволнованный голос Такако. Она, наверно, сразу поняла, что звонит дочь, поскольку с телефонной станции сообщили, что ее вызывает Киото.

— Это я, Кумико.

— Ты все еще в Киото? Ты просто несносная девчонка. Спряталась от Судзуки!

Кумико передернула плечами и показала в трубку телефона язык.

— Господин Судзуки что-нибудь наговорил? — тихо спросила она.

— Наговорил? Он поднял шум на весь отель после того, как ты исчезла. Почему ты от него сбежала?

— Мне надоела его охрана. Буквально шагу одной не давал ступить.

— Но ведь тебе об этом было известно с самого начала. Только на этих условиях тебя и отпустили в Киото, а ты нарушила обещание.

— Извини, мама. А что же Судзуки?

— Сказал, что Киото — город большой, искать тебя бесполезно, поэтому ночным поездом он возвращается в Токио.

— Наверно, он очень беспокоился.

— Еще бы! Разве можно оставаться спокойным при таких обстоятельствах!

Голос Такако звучал не осуждающе, скорее, даже радостно, поскольку звонок Кумико ее успокоил.

— Когда вернусь в Токио, обязательно попрошу у него прощения, — сказала Кумико.

— Объясни все же, что заставило тебя так поступить?

— Я решила одна побродить по Киото. Осматривать его под неусыпным оком детектива не очень приятно. Раз я сюда приехала, мне захотелось ощутить радость путешествия без посторонних.

— Ты отправилась в Киото не для того, чтобы его осматривать, а с другой целью. Кстати, тебе так и не удалось встретиться с отправительницей письма?

— Я три часа ожидала ее у храма Нандзэндзи, но она не пришла.

Кумико хотелось добавить, что всему виной Судзуки. Ведь именно он, пусть из лучших побуждений, нарушил обещание и пришел к храму. Именно это заставило Ямамото отказаться от встречи. Но своими предположениями Кумико не решилась делиться с матерью по телефону.

— Почему же она не пришла?

— Очевидно, не позволили какие-то обстоятельства, — ответила Кумико, невольно пытаясь оправдать незнакомую ей женщину.

— Страшно, ведь она сама настаивала на встрече. — Такако не удовлетворило объяснение дочери. И ее можно было понять. Она согласилась на поездку Кумико сразу же, как только дочь получила письмо с предложением передать ей наброски Сасадзимы, и, хотя содержание письма было обычным, Такако все же решила отпустить Кумико в Киото, рассчитывая кое-что выяснить. И она очень расстроилась, узнав, что Кумико не удалось встретиться с Ямамото.

— Алло, алло, у меня в гостях Сэцуко, передаю ей трубку.

— Кумико, как ты там? — послышался голос Сэцуко. — Очень беспокоюсь за тебя, жаль, что встреча не удалась.

— Мне тоже.

— Но оставим это. Как тебе понравился Киото?

— Чудесный город! Сегодня я побывала в храмах Нандзэндзи и Кокэдэра. Они произвели на меня удивительно сильное впечатление, может, потому, что я видела их впервые.

— Очень рада за тебя. И ты повсюду бродила одна? — В тоне Сэцуко почувствовался упрек: ведь Кумико убежала от Сидзуки, а его приставили к ней по совету ее мужа.

— Не сердитесь на меня и простите, — сказала Кумико, рассчитывая, что ее слова Сэцуко передаст мужу.

— Ничего страшного, я прекрасно понимаю тебя, — успокоила ее Сэцуко. — Я ведь тоже недавно побывала в Наре. Хорошо бы нам вместе туда съездить. И в Киото тоже.

— Это было бы чудесно. Ведь вы, сестрица, так хорошо знаете старинные храмы.

— Ну, мои знания очень поверхностны, но я с радостью поделюсь ими с тобой. Поскорее возвращайся.

— Завтра вечером буду дома.

— Тебе там не скучно одной?

— Скучновато, конечно, но иногда приятно провести вечер в одиночестве.

— А мне было бы не по себе одной, без близкого человека.

Кумико чуть не проговорилась, что в отеле остановился Мурао, но в последний момент сдержалась: ведь он, по-видимому, не зря зарегистрировался под чужой фамилией, и раскрывать его инкогнито было бы неприлично.

— Спокойной ночи, поскорее приезжай, — сказала Сэцуко.

— Спокойной ночи.

Кумико взглянула на часы. Было около одиннадцати, но спать не хотелось. Она вытащила из чемодана книгу и стала читать. Чтение перед сном вошло у нее в привычку, но здесь, на новом месте, не читалось. Через две-три страницы иероглифы стали расплываться перед глазами, и она отложила книгу в сторону.

В отеле по-прежнему было тихо.

Интересно, что делает сейчас ее сосед. Сквозь стену не доносится ни единого звука. Наверно, уже спит, подумала Кумико.

Сон не шел, и Кумико пожалела, что не захватила с собой снотворное. Уж лучше было принять приглашение француженки и вместе поужинать. Скорее всего, и разговор получился бы интересный, и еда была бы разнообразная. Да и усталость после общения с незнакомыми людьми, вероятно, помогла бы ей быстрее уснуть.

Но сидеть просто так тоже было бессмысленно. Она решила лечь — авось все-таки сон придет — и, открыв чемодан, вытащила пижаму, сразу напомнившую ей об уюте родного дома.

Резкий телефонный звонок заставил ее вздрогнуть.

Она не сразу протянула руку к трубке. Во-первых время было позднее, да и звонка она ни от кого не ожидала.

Телефон продолжал звонить. Кумико-сняла наконец трубку.

— Алло, алло, — послышался низкий приятный голос, принадлежавший, очевидно, довольно пожилому человеку.

— Слушаю, — нерешительно ответила Кумико, ожидая продолжения разговора, но звонивший мужчина молчал, хотя трубку не бросал.

Звонят по внутреннему телефону, подумала Кумико, поскольку все звонки извне идут через коммутатор.

— Я слушаю, — вновь повторила Кумико, не выдержав молчания.

В ответ послышался короткий звук положенной на аппарат трубки.

Кумико ощутила некоторое беспокойство. Может быть, этот человек ошибся номером, но почему он тогда не уточнил, куда попал? Может быть, он ожидал услышать мужской голос, и то, что к телефону подошла женщина, оказалось для него столь неожиданным, что он растерялся и сразу не смог ответить. Во всяком случае, он поступил невежливо, следовало хотя бы извиниться, подумала Кумико. Но беспокойство не проходило.

Она не стала гасить свет в торшере и снова принялась за чтение. Торшер освещал лишь изголовье постели, остальная часть комнаты тонула во мраке. Сейчас темнота пугала Кумико, она со страхом поглядывала в неосвещенные углы комнаты.

Снова раздался телефонный звонок. В ночной тишине он прозвенел так громко, что Кумико показалось, будто даже задрожала телефонная трубка.

— Я слушаю, — громко сказала Кумико, готовая наброситься с упреками на неизвестного нарушителя покоя.

— Алло, алло, — послышался в трубке тот же голос. — Это госпожа Михара?

— Нет, вы ошиблись. — Кумико окончательно удостоверилась, что к ней попадают по ошибке, и хотела было положить трубку, но тут мужчина вежливо спросил:

— Простите, ваш номер не триста двенадцатый?

— Нет, — коротко ответила Кумико, решив не называть своего номера.

Но странно, мужчина не спешил класть трубку.

Кумико решила сделать это сама; и, когда она уже отняла трубку от уха, в ней послышалось:

— Прошу извинить.

Долго же он собирался, подумала Кумико.

Она погасила свет и закрыла глаза, мечтая поскорее уснуть.

Кумико приснился сон.

Она шла по дороге на окраине Токио. Солнце освещало только одну сторону дороги, другая сторона оставалась в тени. Вдали виднелся лес. Вдоль домов тянулась бесконечно длинная изгородь. Вокруг — ни души.

Куда она шла, зачем? Неизвестно. Просто шла по дороге вдоль изгороди.

Навстречу приближалась машина. Она ехала по дороге, усыпанной камнями. Кумико это показалось странным. Ведь дорога, по которой она только что шла, была гладкой. Она едва успела подумать, что так и шика может лопнуть, как раздался сильный хлопок.

Но этот хлопок раздался уже не во сне, а наяву. Кумико открыла глаза. В комнате было темно.

Часто бывает, что, проснувшись, человек в первые мгновения не может понять, где кончается мир сновидений и начинается мир реального. То же произошло и с Кумико — она не сразу поняла, во сне ли она видела машину. А этот хлопок, похожий на звук лопнувшей шины? Возможно, он тоже был во сне?

Кумико прислушалась. Она никак не могла отделаться от впечатления, будто хлопок она слышала в реальном мире. И все же, видимо, это было во сне, потому что вокруг царила тишина.

Кумико выпростала руку, из-под одеяла и включила торшер. Все вещи находились на своих местах: та же книжка у изголовья, тот же стул, слегка отодвинутый ею перед сном от постели.

Кумико взглянула на часы. Было только десять минут второго, хотя ей казалось, что на проспала довольно долго. Она протянула руку, чтобы погасить свет, и в этот момент услышала глухой звук, словно какой-то предмет упал на землю. Потом все стихло. Позже ей показалось странным, что она могла услышать этот звук, ведь номер ее находился на третьем этаже, окно было заперто и закрыто плотными шторами.

Кумико решила, что в этом отеле есть ночные дежурства — видно, дежурный случайно что-нибудь уронил. Она успокоилась и погасила свет. Но не прошло и минуты, как в коридоре раздались чьи-то поспешные шаги и звук открываемой двери.

Затем послышались возбужденные голоса. Слов она не разобрала, но поняла: что-то случилось.

Кумико ощутила непонятное беспокойство. Она сжалась в комок под одеялом, но продолжала прислушиваться. Голоса раздавались все громче. Даже толстые ковровые дорожки не скрадывали шума торопливых шагов.

Звукоизоляция в отеле была неважная; Кумико ясно услышала, как в соседнем номере постоялец вызывал по телефону портье. Через некоторое время в дверь соседнего номера постучали.

— Вам что-нибудь нужно? — услышала она голос боя.

— Что там случилось? — громко спросил сосед.

Ответа Кумико не разобрала, бой старался говорить тихо.

— А врача вызвали? — спросил сосед.

Последняя фраза заставила Кумико вздрогнуть. Кажется, кто-то серьезно заболел, подумала она, но вдруг вспомнила тот хлопок, а потом глухой звук от чего-то упавшего на землю.

Продолжая разговаривать, сосед и бой вышли в коридор.

Кажется, действительно что-то случилось. Кумико включила свет, встала с постели и сунула ноги в шлепанцы. Что делать дальше, она не знала. Села в кресло, но беспокойство не проходило.

Голоса в коридоре и топот ног постепенно удалялись в сторону лестницы. Кумико подошла к двери, но ей не хватило храбрости открыть ее и выйти в коридор.

Нет, из-за больного не поднялся бы такой переполох, вероятно, случилось что-то серьезное, решила она. То, что ей показалось звуком лопнувшей шины, могло быть и выстрелом из пистолета. От этой догадки у Кумико замерло сердце.

Вскоре открылась дверь в номере напротив, и кто-то поспешно прошел в сторону лестницы.

Кумико быстро сбросила пижаму и надела костюм.

Когда она была совсем еще маленькой, однажды поблизости от них дома случился пожар. Мать подняла ее, сонную, с постели и на всякий случай заставила одеться. Она вспомнила, как тогда дрожала от страха. Сейчас с ней происходило то же самое.

Выйти в коридор — страшно, но почему бы не позвонить и не выяснить, что там случилось? Она подняла трубку, но услышала частые гудки: занято, кто-то из постояльцев, наверно, тоже пытается узнать о случившемся.

Кумико решительно повернула ключ, взялась за ручку и чуть-чуть приоткрыла дверь в коридор. Шум от голосов мгновенно усилился. Он доносился со стороны лифта и лестницы. Комната Кумико третья от лестницы, и ей отчетливо были слышны шаги людей, поднимавшихся на четвертый этаж. В коридоре горел свет. Кумико выглянула. Несколько постояльцев в спальных кимоно шли к лестнице. Она пошла вслед за ними.

Поднявшись на четвертый этаж, Кумико присоединилась к группе людей, столпившихся у дверей номера четыреста пять.

Выстрел слышали многие. Глядя на дверь четыреста пятого номера, все потихоньку переговаривались:

— Представляете, выстрел прогремел так громко, что я испугался.

— Вы уверены, что стреляли?

— Безусловно.

— Неужели произошло убийство? А где же преступник?

Лица собравшихся выражали беспокойство и в то же время любопытство.

Дверь четыреста пятого номера была плотно закрыта, оттуда не доносилось ни единого звука, и это вызывало у всех тягостное чувство.

Почти все постояльцы четвертого этажа вышли в коридор и, поеживаясь, стояли у своих номеров. Из полуоткрытых дверей четыреста четвертого испуганно выглядывала женщина, но четыреста шестой, находившийся рядом со злополучным номером, был закрыт, и никто оттуда не выходил.

Неожиданно дверь четыреста пятого отворилась, и в коридор вышел бой, держа в руках таз для умывания. Все взгляды устремились на таз, и в следующее мгновение толпа ахнула. В нем была кровь.

Вид крови подтверждал, что случилось что-то серьезное.

— Объясните наконец, что произошло? — требовали постояльцы, окружив боя.

— Пропустите, пожалуйста, — умолял бой, стараясь быть вежливым.

— Там что, в человека стреляли?

Бой молча кивнул головой.

— Он убит?

Окруженный толпой бой не мог сделать ни шагу.

— Про… Прошу вас, не поднимайте панику, — запинаясь умолял бой.

— Послушай, парень! Ты нас не успокаивай, а расскажи, в чем дело. Тут любому станет не по себе, когда в отеле, где ты остановился, принимаются ночью стрелять. Где преступник?

— Не извольте беспокоиться, стрелявший исчез.

— Убежал?

— Да.

— Ты его видел?

— Нет.

Узнав, что преступник скрылся, все немного успокоились.

— Что с пострадавшим?

— Пока жив.

— А кто пострадавший: мужчина или женщина?

— Мужчина.

— Откуда он?

— Из Токио, — нетерпеливо ответил бой и попытался прорваться сквозь кольцо обступивших его людей.

— Пропустите, пожалуйста, — взмолился он, выставив перед собой таз.

Вид крови заставил наконец всех расступиться, и бой по лестнице стал спускаться вниз. Ему навстречу поспешно поднимались еще два боя и служащий отеля в черном костюме.

— Позвольте, позвольте, — повторял служащий, направляясь к двери четыреста пятого.

Они вошли в номер и плотно затворили за собой дверь. Вскоре служащий вышел. На лбу у него выступила испарина, а аккуратно причесанные до того волосы были растрепаны.

— Послушайте, что с ним? — накинулись на него постояльцы.

— Тише, пожалуйста, тише! Ведь ночь. Прошу вас возвратиться в свои комнаты, — обратился он к постояльцам, утирая пот с побледневшего лица.

— Мы требуем объяснений, — возмутился один мужчина. — Это ведь не шутка, когда по ночам в отеле стреляют, и наше беспокойство вполне закономерно.

— Кто-то ранил постояльца из четыреста пятого номера. Стреляли с наружной стороны окна. Преступник скрылся.

— А где ж полиция?

— Скоро будет, мы сразу же связались с ней по телефону.

— Как себя чувствует пострадавший? Рана не смертельна?

— Полагаю, что нет. Первая помощь ему уже оказана.

— Почему в него стреляли?

— Это пока неизвестно.

— Послушайте, — обратился к служащему мужчина. — Как фамилия пострадавшего? Может быть, я его знаю.

— Господин Есиока. Под этой фамилией он записан в регистрационной книге.

Кумико переменилась в лице.

Есиока! Ведь под этой фамилией зарегистрировался в гостинице. Мурао! Она это выяснила у портье. Как сейчас она видит его входящим в лифт и боя, несущего чемодан с биркой авиакомпании.

— К сожалению, большего вам сообщить не могу и прошу всех соблюдать тишину. В соседнем номере живут гости из Франции. Неудобно мешать их отдыху, — сказал служащий.

Кумико чуть не вскрикнула от удивления: значит, в четыреста шестом номере, дверь которого во время всего происшествия оставалась закрытой, остановилась та самая дама, с которой она познакомилась в Саду мхов.

Наконец все стали расходиться. Кумико в растерянности последовала в свой номер. В этот момент послышался звук сирены: прибыла полиция и карета «скорой помощи».

Так, значит, стреляли в Мурао. Но почему? Кумико почувствовала, как у нее задрожали колени.

Высокий человек в пижаме, шедший впереди нее, остановился у номера напротив ее комнаты и отворил дверь. Кумико мельком взглянула на него и обмерла. В неярком освещении коридора она узнала знакомый профиль Таки.

Значит, это Таки прибыл в отель вчера вечером!

16

Пострадавший лежал на постели. Молодой врач, приехавший в машине «скорой помощи», внимательно осмотрел рану, повернулся к стоявшему позади него полицейскому инспектору и сказал:

— Пулевое ранение навылет, задета правая лопатка.

Инспектор кивнул головой и спросил:

— Жизнь в опасности?

— Полагаю, что нет.

Пострадавший лежал, закрыв глаза, и тихо стонал. Стекавшая на простыню кровь окрашивала ее в буро-красный цвет. Инспектор заметил кровь еще в одном месте: она капала на пол со стула, стоявшего почти в центре комнаты.

Один из полицейских изучал пулевое отверстие в оконном стекле.

— Врач говорит, что рана не смертельна. Крепитесь, — сказал инспектор, глядя на бледное лицо пострадавшего. — Ваша фамилия? — спросил он.

— Есиока, — слабым голосом ответил пострадавший, открыв глаза и бросив взгляд на инспектора.

— Имя?

— Масао.

Полицейский передал инспектору листок бумаги с выпиской из регистрационной книги.

— Итак, Масао Есиока, проживаете в Токио, Минатоку, Сиба, Нихонэноки, 2—4. Правильно?

Пострадавший утвердительно кивнул головой.

— Более подробно расспрошу вас после того, как вы будете помещены в больницу.

— А разве обязательно нужна больница? — спросил раненый.

Полицейский инспектор улыбнулся. Как легкомысленно человек относится к своему здоровью, наверно, не нужно было ему говорить, что рана несмертельна, подумал он.

— Рана серьезная, и, пока вас не подлечат, об отъезде не может быть и речи.

— Но первую помощь мне уже оказали, на самолете до Токио лететь всего три часа, а уж там бы меня поместили в больницу, — превозмогая боль, сказал пострадавший.

— Это невозможно.

Пострадавший хотел было возразить, но, крепко сжав губы, промолчал. Видимо, боль мешала ему говорить?

— Где вы находились, когда раздался выстрел? — спросил инспектор.

Пострадавший указал подбородком на стул.

— Вы сидели спиной к окну?

— Да.

— Стреляли из пистолета через оконное стекло. Рядом с вами стоял торшер. Вы что, читали?

— Да, газету.

— Не слышали ли вы каких-либо звуков перед тем, как раздался выстрел?

— Не обратил внимания.

— Есть ли у вас какие-нибудь предположения относительно личности преступника?

Пострадавший некоторое время молча лежал с закрытыми глазами.

— Нет, — сказал он наконец, открывая глаза.

— Нападение совершено не с целью ограбления. Преступник намеревался вас убить. Прошу ничего от меня не скрывать. Вы кого-нибудь подозреваете?

— Абсолютно никого.

К инспектору подошел полицейский, осматривавший комнату, и протянул ему пулю.

— Вошла в нижнюю часть противоположной от окна стены, вот сюда, — сказал он.

Инспектор мысленно провел линию от отверстия в оконном стекле к стулу, на котором сидел пострадавший, и к стеле, где была найдена пуля. Получалась прямая линия. Значит, пуля, пробив плечо пострадавшего, врезалась в стену.

Инспектор снова повернулся к постели.

— Ваша специальность? В регистрационной книге записано, что вы служащий компании. Какой?

— У меня собственная компания.

— Как она называется?

— Я занимаюсь внешней торговлей.

— Я спрашиваю о названии.

— «Есиока секай».

— Где она находится?

— Контора — в доме, где я живу.

— Понятно. У вас есть семья?

У пострадавшего скривилось лицо — по-видимому, от нового приступа боли.

— Жена и двое детей.

— Как зовут супругу?

— Итоко, — ответил пострадавший.

— Известно ли ей, что вы остановились в этом отеле?

— Нет, — покачал головой пострадавший. — Она знает лишь, что я отправился в Киото по делам, но я не сообщил ей, в каком отеле собираюсь остановиться.

— Я могу связаться с Токио и поставить ее в известность о случившемся.

— Прошу вас… не делать этого, — сказал пострадавший, чуть-чуть повысив голос.

— Почему? Ведь у вас серьезное ранение.

— Не сообщайте ей ничего!

Инспектор изучающе разглядывал пострадавшего. Странно, ложиться в больницу отказывается, сообщать жене о случившемся не хочет; по-видимому, у него есть на то серьезные причины. Не исключено, что он знает преступника, но отказывается почему-то назвать его имя.

— Сейчас вас отвезут в больницу, — сказал инспектор.

Есио молча кивнул. Должно быть, он понял, что упорствовать бесполезно. Его бережно положили на носилки и отнесли к машине. Тем временем полицейские торопливо занялись составлением протокола и описанием места происшествия: очерчивали мелом следы крови, фотографировали комнату в разных ракурсах, измеряли расстояние от окна до стула, на которой сидел пострадавший, и до стены, куда угодила пуля.

Специальная группа, пользуясь карманными фонарями, занялась изучением следов под окном в надежде определить, в каком направлении скрылся преступник.

Один из полицейских подошел к инспектору и с помощью наспех составленной схемы стал давать пояснения.

— Преступник подобрался с задней стороны отеля, — сказал он, указывая на верхнюю часть схемы. — Отель расположен на возвышении. Позади к нему довольно близко подступает гора, и с этой стороны он не огорожен. Поэтому именно отсюда преступник мог незаметно, по ступенчатой крыше соседнего здания, подобраться к отелю. Но для того, чтобы долезть до окна четыреста пятого номера, нужна большая сноровка. Примерно на метр ниже окна проходит карниз соседнего дома, настолько узкий, что по нему мог пройти лишь специально натренированный человек. Все это, кстати, лишний раз доказывает, что преступник, решившийся на столь опасное путешествие, имел целью только убийство Есиоки. Судя по отверстию в стекле, выстрел был произведен с очень близкого расстояния, вероятнее всего — с карниза соседнего дома. Сразу после выстрела преступник перешел по карнизу на соседнюю крышу, спрыгнул на землю и скрылся, очевидно, тем же путем, каким пробирался к отелю.

— Неужели никто ничего не слышал? Ведь невозможно взобраться наверх и тем более пройти по крыше совершенно бесшумно, — сказал инспектор.

Он вызвал старшего боя, дежурившего этой ночью.

— Кто проживает в Соседнем номере? — спросил он.

Соседним был четыреста шестой. Как раз под ним начинался карниз дома, по которому пробирался преступник.

— В четыреста шестом остановились иностранцы, — ответил бой.

— Иностранцы?

— Да, французы, муж и жена.

Инспектор смутился. Японца он мог бы разбудить среди ночи, однако расспрашивать в столь позднее время иностранцев не решился.

— На какой срок они остановились в отеле? — спросил инспектор, рассчитывая, очевидно, поговорить с ним на следующий день.

— Завтра вечером уезжают.

— По-японски они, конечно, не говорит.

— Нет. У них есть переводчик.

— Вот оно что.

— Он, правда, живет не у нас, но ежедневно сопровождает их на экскурсии. Каждое утро он приходит в отель и проводит с ними весь день.

— Значит, и завтра придет?

— Думаю, придет.

— А кто живет по соседству с другой стороны, в четыреста четвертом?

— Этот номер занимает женщина.

— Японка?

— Да.

Инспектор взглянул на часы: была около трех утра. В такое время не слишком удобно нарушать покой одинокой женщины, решил он.

— Пострадавший Есиока только вчера поселился у вас?

— Да.

— Номер был заказан заранее?

— Два дня назад заказан по телефону из Токио.

— Два дня назад?! — удивленно переспросил инспектор.

А Есиока утверждал, будто его семье неизвестно, в каком отеле он остановился. Выходило, что, выезжая из Токио, он не знал, где остановится. Но раз номер был забронирован заранее, значит, ему это было известно…

У инспектора зародилось сомнение относительно правдивости показаний пострадавшего. Подозрительным было и его нежелание сообщать семье о случившемся.

— Придется сегодня же съездить в больницу и более подробно расспросить этого Есиоку, — пробормотал инспектор.

Обследование места происшествия близилось к концу, когда к инспектору подошел криминалист и доложил:

— К сожалению, пока отпечатков пальцев мы не обнаружили, хотя посыпали специальным порошком весь подоконник и карниз соседнего дома. Придется повторить это утром — сейчас слишком темно.

Один из полицейских отворил платяной шкаф. Там висели костюм и пальто пострадавшего.

— Отвезите это в больницу, — приказал инспектор.

Полицейский стал аккуратно складывать костюм.

— Погоди минутку, — остановил его инспектор, увидав метку, пришитую к подкладке пиджака.

Инспектор взглянул на нее. Там была четко выведена фамилия: Мурао. Несколько секунд инспектор не отрывал от нее взгляда.

— Послушай, — обратился он к старшему бою. — Этот человек зарегистрирован под фамилией Есиока?

— Да.

Инспектор вернул пиджак полицейскому.

— Раньше он никогда не останавливался в вашем отеле?

— Вроде нет.

— Может быть, он звонил отсюда по телефону или звонили ему?

— Ничего не могу сказать, пока не проверю.

— Проверьте. У вас ведь можно узнать, кому он звонил?

— Да, телефонные разговоры у нас платные, поэтому обязательно регистрируется и номер того, кому звонят.

— Это его вещи? — спросил инспектор, указывая на чемодан, стоявший в одном из отделений шкафа. — Я хотел бы в твоем присутствии осмотреть его костюм, — сказал инспектор.

— Пожалуйста, — покорно ответил старший бой.

Инспектор сунул руку в боковой карман и вытащил, маленький бумажник с пачкой визитных карточек. Он взял одну из них, внимательно прочитал и положил обратно.

— Чемодан и одежду аккуратно доставь в больницу, — приказал он полицейскому.

Полицейские вышли из комнаты и стали спускаться по лестнице. К этому времени все любопытные постояльцы уже разошлись по своим номерам.

Ночной дежурный вызвал боев и приказал им заняться уборкой: очистить ковер от следов крови, заново застелить постель, подмести — в общем, ликвидировать все следы происшествия.

— Старайтесь не шуметь, — постояльцы в соседних номерах спят, — предупредил он.

Неожиданно в комнату вошел пожилой человек высокого роста в гостиничной пижаме.

— Ну и ночка, — сказал он, обращаясь к дежурному.

Дежурный нахмурился. Ему вовсе не хотелось, чтобы этот разгром видели постояльцы. К тому же он устал отвечать на вопросы.

Однако человек не собирался уходить.

— Как себя чувствует пострадавший? — спросил он.

— Его жизнь, по-видимому, вне опасности, — неохотно ответил дежурный.

— Это хорошо. Тут, кажется, была полиция. Что-нибудь выяснили насчет преступника?

— Пока нет, — холодно ответил дежурный, думая о том, как бы поскорее спровадить назойливого постояльца.

— Если, не ошибаюсь, фамилия пострадавшего Есиока?

— Да.

— А семье сообщили о случившемся?

Постоялец был чересчур любопытен, но положение служащего отеля не позволяло дежурному быть нелюбезным.

— Он просил ничего семье не сообщать.

— Наверно, у него имелись на то причины, — пробормотал постоялец. А постоялец был не кто иной, как недавно подавший в отставку директор-распорядитель Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами господин Таки. Глубокие морщины, прорезавшие его лоб, свидетельствовали не столько о любопытстве, сколько о серьезном беспокойстве, которое вызвало у него это происшествие. — Послушайте, — снова обратился он к дежурному. — Говорят, пострадавший прибыл в отель накануне вечером?

— Да.

— Он никуда не выходил из номера?

На этот вопрос дежурный имел полное право не отвечать, но внешность пожилого господина внушала почтение, и он, сдерживая раздражение, сказал:

— Думаю, что нет.

— А к нему никто не приходил?

Один из боев, в обязанность которого входила уборка этого номера, без разрешения дежурного вступил в разговор:

— Гостей у него не было.

Дежурный недовольно поглядел на боя, и тот сразу умолк.

— Вот как? — пробормотал Таки, наблюдая за тем, как бои завершали уборку. — А по телефону ему кто-нибудь звонил?

Аналогичный вопрос только что задавал дежурному и полицейский инспектор.

— Трудно сказать, сначала надо проверить.

— Это, видимо, можно выяснить у телефонистки, но придется ждать утра, — как бы самому себе сказал Таки.

Дежурный неприязненно поглядел на назойливого постояльца, давая понять, что он им мешает. Но тот не обратил на это внимания и продолжал стоять посреди комнаты, что-то обдумывая.

— Знают ли постояльцы из соседнего номера о происшествии? — спросил он.

— Затрудняюсь ответить на этот вопрос. Сейчас ведь ночь и спросить у них невозможно, — ответил дежурный, не пытаясь скрыть раздражение.

— Странно, ведь была такая суматоха. Я и то проснулся, хотя мой номер находится на третьем этаже. Трудно поверить, что они не слышали. Может быть, они жаловались на шум?

— Нет, не жаловались.

— А здесь по соседству, кажется, живут супруги из Франции? — спросил Таки, указывая подбородком на стену.

— Да. — Дежурный удивился. Что за человек? Все ему известно.

— Неужели они не выходили?

— Нет. Не выходили.

Кумико проснулась около половины седьмого. Сквозь узкую щель между шторами проникал слабый свет.

Вернувшись ночью к себе в номер, она легла в постель и сразу уснула. Но сон был тревожный и неглубокий, она даже слышала, как ее сосед вскоре вышел из своего номера и захлопнул дверь. Кумико обратила на него внимание еще вчера. Неужели все же это Таки? Впрочем, почему бы ему не остановиться в этом отеле? Но слишком уж много совпадений, в том числе и то, что Таки поселился в соседнем с нею номере.

Но что заставило Таки посреди ночи вновь покинуть комнату, когда все любопытные уже успокоились и разошлись по своим номерам?

Собственно, и в этом нем ничего странного. Если под фамилией Есиоко скрывался Мурао, Таки беспокоило его состояние — ведь они были давнишними друзьями, их многое связывало. Не исключено, что именно поэтому Таки не мог спокойно усидеть в своей комнате и захотел выяснить подробности.

Поведение Таки лишний раз убеждало Кумико, что под фамилией Есиоки скрывался Мурао. Причем Мурао знал, что за ним охотятся, потому и зарегистрировался в отеле под чужой фамилией.

Кумико прислушалась. В соседнем номере было тихо. Она раздвинула шторы и настежь отворила окно. Прохладный воздух заполнил комнату.

Утренний туман еще окутывал Киото. Лишь кое-где проступали темные крыши храмов. На улице было пусто — ни прохожих, ни автомашин, ни трамваев. То, что случилось в отеле, никак не вязалось с мирным, похожим на картину пейзажем, которым Кумико невольно залюбовалась.

Она подумала было о чашке кофе, которая бы ее взбодрила, но вспомнила, что еще слишком рано: ресторан в отеле открывался только в восемь часов.

Кумико подняла просунутую под дверь газету и быстро пробежала ее. Никаких чрезвычайных сообщений не было. Колонки политических и общественных новостей дышали тем же спокойствием, что и пейзаж за окном.

Зазвонил телефон. От неожиданности Кумико вздрогнула, словно ее ударило током. Кому могло прийти в голову звонить так рано?

Телефон продолжал звонить, и Кумико, опасаясь, что он разбудит соседей, подняла трубку.

— Алло, алло, — сразу послышался чуть хриплый голос — тот самый, какой она слышала по телефону накануне вечером.

— Слушаю, — ответила Кумико.

— Алло, алло.

— Я слушаю, — громче повторила Кумико.

В трубке снова молчали. Молчание длилось несколько секунд, потом трубку опустили. Все происходило, точно так же, как и вчера вечером. Разница была лишь в том, что сейчас комнату заливали яркие лучи утреннего солнца. Но и на этот раз телефонный звонок оставил какой-то неприятный осадок, не мог же человек трижды ошибочно набрать номер.

Кумико задумалась. События прошедшей ночи утомили ее, захотелось пойти на улицу, проветриться. Она вышла из номера и тщательно заперла дверь.

— Доброе утро, — приветствовал ее у выхода бой, поеживаясь от утреннего холода.

Кумико пошла по улице, где ходил трамвай. В этот ранний час прохожих было еще мало. Мимо проехал грузовик с овощами. Это напомнило ей о доме. Мать, наверно, сейчас начала готовить завтрак.

Погуляв около получаса, Кумико вернулась к отелю, который, казалось, мирно дремал на холме. Трудно было представить, что минувшей ночью в нем разыгрались столь трагические события.

Когда Кумико подходила к отелю, от него отъехала машина иностранной марки. Видимо, уезжали иностранцы. Их провожало несколько служащих отеля. Когда машина поравнялась с Кумико, она заметила в ней ту самую француженку-блондинку, с которой она встретилась в Саду мхов. Машина набрала скорость, и француженка, наверно, не увидела Кумико. За стеклом промелькнуло лицо ее мужа — человека с восточным типом лица, который так сосредоточенно любовался внутренним садом храма Нандзэндзи.

Кумико удивилась столь раннему отъезду иностранцев. Возможно, он был намечен заранее, но она почему-то связывала их отъезд с событиями последней ночи. Ведь они находились в соседнем номере; и, безусловно, на них, иностранцев, путешествующих по чужой стране, подействовало это ночное происшествие. Вероятно, именно это заставило их изменить планы, и они предпочли поскорее убраться из отеля.

Вернувшись в свой номер, Кумико заказала овсяную кашу, но едва притронулась к еде.

Пора и мне возвращаться, подумала она, попросила счет и стала собирать вещи.

Ее беспокоило состояние Мурао. Ночной выстрел, проживание Мурао в отеле под чужой фамилией — все это казалось Кумико странным и настораживающим. Тем более что дело касалось знакомого человека, бывшего в свое время в подчинении у ее отца. И лишь мысль о том, что по какой-то причине Мурао скрывался под чужой фамилией, заставила ее отказаться от намерения посетить больницу и выразить ему свое соболезнование.

В дверь постучали. Вошел бой в белой униформе, держа в руке серебряный поднос со счетом.

— Прошлая ночь была ужасной, — сказала Кумико.

— Извините за доставленное вам беспокойство, — смущенно пробормотал бой.

— Что ж, всякое бывает! А как чувствует себя пострадавший?

— Ночью его увезли в больницу. Говорят, что он скоро поправится.

— Это хорошо, — облегченно вздохнула Кумико. — Вы не помните его фамилию?

— Господин Есиока.

— А преступника поймали?

— Еще нет. Но поиски продолжаются.

— В него стреляли через окно?

— Да. Полиция считает, что преступник забрался сперва на крышу соседнего дома. Предполагают, что он был не один.

— Разве?

— Судя по следам, их было по крайней мере двое.

Бой, видимо, сам интересовался ходом расследования, потому с готовностью отвечал на вопросы Кумико.

— Знаете, госпожа, а ведь полиция сделала странное открытие, — зашептал он.

— Какое?

— Под окном обнаружили свернутую в трубочку бумажку. Наверно, ее хотели просунуть в пулевое отверстие в оконном стекле, но впопыхах уронили. Так считает полиция.

— Что же там было написано?

— Одно слово: «предатель».

— Предатель? — У Кумико перехватило дыхание: почему они назвали Мурао предателем?

— Да, но полиция не уверена, что это сделал преступник.

На этом разговор закончился. Кумико положила на поднос причитающуюся с нее сумму и последовала за боем, взявшим ее чемодан.

В дверях она еще раз оглядела комнату, чтобы удостовериться, не забыла ли она что-нибудь из вещей. Ее взгляд остановился на телефонном аппарате.

В течение последних нескольких часов ей трижды звонил незнакомый человек и тем же, чуть хрипловатым голосом, в одной и той же манере говорил «алло, алло», а потом умолкал. Кумико не могла понять: специально ли он это делал или попадал к ней по ошибке?

Выйдя из номера, Кумико обратила внимание, что дверь напротив открыта и служанка в фартуке орудует в комнате пылесосом.

Кумико приблизилась к двери и заглянула внутрь. Уборку комнат всегда производили в отсутствие постояльцев. Значит, человека, столь похожего на Таки, в номере не было: наверно, спустился в ресторан позавтракать, заметив стоявшую в дверях Кумико, служанка вопросительно взглянула на нее.

— Скажите, пожалуйста, — обратилась к ней Кумико, — где господин, занимающий этот номер?

— Выехал из отеля.

— Когда? — удивилась Кумико.

— Примерно час назад.

Час назад Кумико гуляла по городу. Ей и в голову не могло прийти, что Таки мог уехать так рано.

— Простите, вы не запомнили его фамилию? Он очень похож на одного моего знакомого.

— Если не ошибаюсь, он назвался Кавадой.

— Господин Кавада? — повторила Кумико.

Фамилия была другая, но эти не поколебало ее уверенности, что она видела именно Таки. Кумико решила, что и он зарегистрировался под чужой фамилией, как это сделал Мурао.

Но что заставило их обоих остановиться в этом отеле под чужими фамилиями? Причем Таки во время событий прошлой ночи вел себя слишком нервозно и вот теперь со странной поспешностью покинул отель. Почему?

17

Когда начальник сыскного отдела вошел в палату, пострадавший лежал на койке, слегка повернувшись лицом к двери. Выражение его лица свидетельствовало не столько об испытываемой физической боли, сколько о растерянности.

Вслед, за начальником отдела вошли старший полицейский инспектор и детектив.

Палата была светлая, проникавшие сквозь окно лучи солнца освещали постель, на которой лежал пострадавший.

Сиделка внесла стулья и расставила их у изголовья.

— Ну, как самочувствие? — спросил начальник отдела. Он предварительно встречался с врачом и удостоверился, что разговор не повредит состоянию раненого.

Из-под одеяла выглядывало забинтованное и казавшееся из-за этого несоразмерно большим плечо пострадавшего. Его редкие волосы были спутаны, и, должно быть, поэтому сквозь них заметнее проступала кожа на голове.

— Благодарю вас, — ответил он.

— Досталось же вам прошлой ночью.

Пострадавший улыбнулся. В его глазах по-прежнему сохранялась растерянность, и зрачки беспокойно бегали.

Старший инспектор отодвинул свой стул и сел несколько поодаль. Он подозвал к себе сиделку и что-то шепнул ей. Та кивнула головой и вышла из палаты, плотно прикрыв за собою дверь. Это был тот самый инспектор, который с группой полицейских приезжал ночью в отель.

— Главврач сообщил мне, что ваше состояние не внушает опасений и дело быстро пойдет на поправку, — сказал начальник отдела.

— Простите за доставленное беспокойство, — пробормотал пострадавший.

— Вы назвались Есиокой, но нам известно и ваше настоящее имя, — мягко сказал начальник отдела и улыбнулся.

Мурао, по-видимому, ожидал этого, но все ж лице его побледнело.

Он промолчал, и тогда в разговор вступил старший инспектор:

— После того что вы нам о себе сообщили, мы провели небольшое расследование и выяснили, что по указанному вами адресу господин Есиока не проживает и торговой компаний «Есиока секай» не существует. В кармане вашего пиджака мы обнаружили визитные карточки…

На лице Мурао выступили капельки пота, и он отвернулся от говорившего.

— На них значилась фамилия Мурао.

Мурао это предвидел, но его веки дрогнули, когда он услышал свою фамилию.

— Ваша нынешняя поездка носила частный характер? — вежливо спросил начальник отдела, учитывая ответственный пост, который Мурао занимал в министерстве иностранных дел.

— Да, частный, — тихо ответил Мурао.

— Заранее прошу прощения за вопрос, но обстоятельства дела заставляют меня задать его: какова была цель вашей частной поездки? Если не хотите, можете не отвечать.

— Разрешите воздержаться от ответа на этот вопрос.

— Понимаю. Вы остановились в отеле под чужим именем, исходя из интересов вашей поездки?

— Буду рад, если вы расцените мои действия именно так.

— Преступник, — продолжал начальник отдела, беря у старшего инспектора материалы расследования, — после совершения преступления, по всей видимости, бежал в сторону храма Тионъин. Во всяком случае, оставленные им следы привели к территории этого храма.

Мурао это сообщение как будто нисколько не заинтересовало.

— Нами обнаружена в стене вашего номера пуля. Она американского производства. А выстрел произведен из пистолета типа кольт. Преступник, стрелявший в вас сквозь оконное стекло, увидел, что вы свалились со стула, и бежал, решив, что цель достигнута. Есть ли у вас какие-либо предположения относительно личности преступника?

— Никаких, — поспешно ответил Мурао.

— Вот как! Преступление было совершено не ради ограбления. По опыту могу сказать, что метод, которым действовал преступник, чаще всего используется в целях мести. Поэтому мы и решили, что у вас может возникнуть предположение о том, кто бы мог вам по какой-то причине мстить.

— Никаких предположений у меня нет.

Ответ был настолько сухой и категоричный, что рассердил начальника отдела.

— Я не требую, чтобы вы сообщали о целях вашей поездки, но я хотел бы выяснить: не считаете ли вы, что эта поездка и покушение на вашу жизнь имеют определенную связь — хотя бы косвенную?

— Я никакой связи не вижу.

Начальник отдела и старший инспектор переглянулись: Мурао наотрез отказывается дать показания, но он наверняка что-то знает.

Но их смущало одно обстоятельство: будучи начальником отдела в министерстве иностранных дел, он возможно, выполнял какое-нибудь секретное задание, о котором не имеет права говорить. И хотя Мурао утверждал, что его поездка носила частный характер, начальник сыскного отдела подозревал, что долг службы заставляет Мурао не давать никаких показаний. Ведь нередки случаи, когда человек, занимающий официальный пост, вынужден скрывать правду.

— Господин Мурао, — все так же вежливо обратился к нему начальник отдела, — объективно говоря, в данном случае совершено преступление. Причем в качестве оружия был использован пистолет. Должностные обязанности требуют от нас проведения расследования, и, обнаружив преступника, мы его арестуем. Пострадавшим являетесь вы, господин Мурао. И на данной стадии, пока преступник не найден, вполне естественно, мы вынуждены выяснить обстоятельства преступления у пострадавшего. Вот почему мы обращаемся к вам за содействием — разумеется, в рамках возможного.

— Право, не знаю, что вам сказать, — ответил Мурао, кривя губы. — Мне самому невдомек, с какой целью в меня стреляли. И сколько бы вы меня не спрашивали, ничего более вразумительного ответить я не смогу. И даже когда вы арестуете преступника, допросите его, выясните истинные обстоятельства дела и расскажете о них мне, я лишь скажу: вон оно что! Лишь тогда и я смогу узнать правду, почему в меня стреляли. Вот как обстоит дело.

Полицейским стало ясно, что от Мурао они ничего не добьются.

— Понимаю, — улыбаясь, ответил начальник отдела. — В таком случае прекратим разговор. Может быть, есть необходимость связаться с вашим министерством?

— Благодарю вас, в этом нет необходимости.

— Сообщить семье??

— Умоляю вас, не беспокойтесь. Жене ничего сообщать не надо. — Впервые на лице Мурао появилось просительное выражение.

— Вы хотите сказать, что поездка в Киото носила секретный характер, и, если это будет разглашено, вас ожидают неприятности?

Мурао ничего не ответил.

После визита полицейских Мурао минут двадцать, закрыв глаза, отдыхал. Солнечные лучи добрались до его лица, и сиделка подошла к окну, намереваясь опустить шторы, но Мурао остановил ее. Ему не хотелось, чтобы исчез пейзаж за окном.

Повернув к окну голову, он глядел на крыши домов, над которыми в отдалении возвышалась пятиэтажная пагода Восточного храма. Ни один мускул не дрогнул у него на лице, но в глазах таилось беспокойство.

— Понимаю, сегодня это еще невозможно, но завтра я смогу выехать в Токио?..

Уже трижды он обращался к сиделке с этим вопросом. Она не знала, что ответить, поскольку главврач был непреклонен и наотрез отказался пойти навстречу просьбе Мурао.

Главврач подозревал, что Мурао человек непростой: он занимает ответственный пост в министерстве и просит разрешения выехать в Токио не из каприза, а потому что его ждут срочные дела. Но он знал также, что в течение ближайших двух-трех дней Мурао двигаться нельзя.

Иногда Мурао успокаивался, но потом снова приходил в сильное возбуждение, начинал нервничать.

Как раз в один из таких моментов, когда Мурао проявлял нервозность, свидания с ним попросил один человек. Он был упорен, хотя ему сказали, что свидания с раненым категорически запрещены.

Высокий, седой господин вежливо, но настойчиво продолжал требовать свидания.

Дежурная медсестра не решалась взять на себя ответственность и, поскольку он предъявил свою, визитную карточку, позвала главврача. На визитной карточке значилось: «Ресэй Таки, директор-распорядитель Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами».

— Позвольте встретиться всего на пять минут, — обратился он к главврачу. — Он мой давнишний друг, и мне обязательно надо с ним переговорить.

— Не знаю, что вам и сказать, — колебался главврач.

— Мы остановились в одном и том же отеле. Я знал о случившемся, но не мот и представить, что пострадавший — господин Мурао. Когда мне сообщили об этом, я сразу же помчался сюда.

Таки просительно улыбался, но главврач почувствовал, что, несмотря на просительный тон, с ним разговаривает человек, привыкший приказывать.

— О том, что пострадавший — Мурао, мне сообщили в полиции, — добавил Таки. — Поверьте, я надолго не задержусь. Мне достаточно пяти минут.

Наконец главврач сдался, и Таки провели в палату.

— Здравствуй, — сказал Таки, закрывая дверь, и не спеша подошел к койке.

Мурао без тени удивления глядел на приближавшегося к нему Таки, словно ожидал его визита.

Сиделка предложила Таки тот самый стул, на котором недавно сидел начальник сыскного отдела.

— Досталось же тебе, — сочувственно произнес Таки, усаживаясь на стул. — Как настроение? Выглядишь ты неплохо.

Мурао выразительно поглядел на сиделку.

— Извините, — обратился к ней Таки. — Не могли бы вы оставить нас вдвоем минут на пять-семь, не больше.

Сиделка поправила одеяло на постели Мурао и вышла.

— Здесь курить разрешается? — спросил Таки.

— Кури. Пепельницы, правда, нет, но найди сам что-нибудь подходящее.

Таки вынул из кармана серебряный портсигар, вытащил сигарету, закурил и выпустил длинную струю дыма.

— Ну и дела! — сказал Таки, глядя на Мурао. — Все произошло вскоре после того, как я приехал в отель. Хорошо еще, что так кончилось. Но я не мог успокоиться, пока тебя не увидел.

Мурао слегка повернул голову. Забинтованное плечо было недвижимо и казалось прикованным к койке.

— Удалось встретиться? — тихо спросил Таки, заглядывая Мурао в глаза.

— Нет. Я только поговорил по телефону. А тебе?

— Я лишь поздно ночью приехал. Не было подходящего поезда.

— Значит, ты ехал не из Токио?

— Из Синсю. Провел там в горах неделю. Получив известие, я сел в поезд, но он шел так медленно… И потом, трудно было сюда добраться из Нагои.

— А как он? — спросил Мурао.

— Сразу же выехал из отеля.

— Куда?

— Неизвестно.

— Значит, он оставил все и уехал.

— Что ты имеешь в виду?

— А то, ради чего он вызывал дочь.

— Вызывал? Куда?

— Они договорились встретиться близ храма Нандзэндзи. Он написал дочери письмо, подписавшись женским именем. И дочь приехала в Киото.

— Ну и что же, они встретились?

— Не удалось! Какой-то человек, очевидно детектив, повсюду следовал за ней, и он счел за лучшее отказаться от встречи. Так по крайней мере он объяснил мне по телефону.

— Жаль.

— Наверно, к ней приставили детектива в целях безопасности.

— Это все, что ты можешь сообщить?

— Есть кое-что еще. Случайно она остановилась в том же отеле.

— Ты имеешь в виду девушку? Вот так неожиданность!

— Она, наверно, знает о случившемся. Правда, я зарегистрировался под вымышленным именем, и она навряд ли предполагает, что пострадавший — Мурао.

— В каком номере она остановилась?

— Мадам мне сообщила по телефону, что в триста двадцать пятом.

— Так ведь это по соседству с моим! — воскликнул Таки.

— С твоим? — На лице Мурао отразилось удивление. — Этого я не знал. Значит, она была совсем близко от…

Оба умолкли.

В небе Киото, над морем крыш, поблескивая крыльями, плыл самолет.

Соэда сидел в редакции и внимательно просматривал киотоский выпуск газеты.

Киотоский выпуск находился в ведении осакского отделения и поступал в Токио с опозданием на день. Соэда начал просматривать этот выпуск с того дня, как Кумико отправилась в Киото, и, читая его, втайне надеялся на отсутствие сообщений о происшествиях и несчастных случаях.

Прошло только два дня со времени отъезда Кумико в Киото, и его опасения, что за этот период что-то может произойти, были явно преувеличенными. И все же он каждый раз с опаской брал в руки очередной номер газеты.

В номере от первого ноября он ничего не обнаружил.

На следующий день, просмотрев киотоский выпуск и ничего не найдя, он собирался было отложить газету в сторону, как вдруг наткнулся на набранное мелким шрифтом сообщение под заголовком: «Происшествие в отеле М. Выстрелом из пистолета ранен один из постояльцев».

В нем говорилось, что на президента компании, некоего Есиоку, остановившегося в отеле, ночью было совершено нападение. Преступник стрелял из револьвера через оконное стекло и, ранив Есиоку, скрылся, Жизнь пострадавшего вне опасности. В настоящее время ведутся розыски преступника.

Отель М. считался лучшим туристским отелем в Киото, где обычно останавливались почти все иностранцы, приезжавшие полюбоваться достопримечательностями этого древнего города. Соэда хотя и не останавливался в этом отеле, но видел его неоднократно. Он запомнил это красивое здание в европейском стиле, возвышавшееся на холме-среди деревьев.

Прочитав сообщение, Соэда решил, что к Кумико оно не может иметь отношения.

И все же что-то мешало Соэде выбросить этот случай из головы после того, как он отложил газету в сторону. Видимо, беспокойство за Кумико постоянно держало его в состоянии повышенной нервозности. Конечно, в Киото происходит немало происшествий, и было бы смешно связывать каждое из них с Кумико. Тем более сомнительно, что Кумико находилась где-то в районе этого отеля, когда было совершено нападение на одного из постояльцев.

Во-первых, по словам ее матери, Кумико сопровождал специально нанятый в полиции детектив, который обеспечивал ее безопасность. Во-вторых, Кумико, безусловно, выбрала японскую гостиницу, а не этот дорогой отель. Так, логически рассуждая, Соэда пытался убедить себя в беспочвенности своих опасений, но что-то все же мешало ему успокоиться.

Это «что-то» ассоциировалось с поездкой Мурао в Осаку, с тем, что его самолет приземлился в Итами, когда поблизости, в Киото, находилась Кумико, а в отеле М. той же ночью раздался пистолетный выстрел. Мысли Соэды шли дальше: если Мурао с аэродрома Итами направился в Киото, есть основания предполагать, что он, учитывая занимаемый в министерстве иностранных дел пост, остановился именно в отеле М.

Конечно, с аэродрома Мурао мог отправиться не обязательно в Киото, а в Осаку либо в Кобэ. Все это так, но целый ряд совпадений невольно заставлял предполагать, что он выехал именно в Киото: совместная служба Мурао с отцом Кумико, пребывание Кумико в Киото и приезд туда в тот же день Мурао, происшествие в отеле.

Все это заставило Соэду сесть в редакционную машину и отправиться по адресу, где, по сообщению газеты, жил пострадавший Масао Есиока и находилась возглавляемая им Компания.

Но оказалось, что по этому адресу Есиока не проживает, а дом под указанным номером вот уже двадцать лет занимает велосипедная мастерская. В соседних домах Соэде сообщили, что поблизости не было и нет никакой компании «Есиока секай» и Есиока Масао не проживает.

Соэда нечто, подобное предвидел. Он вернулся в редакцию и сразу же связался с осакским отделением, где у него был знакомый журналист:

— У меня к тебе просьба: надо-подробно узнать обстоятельства одного дела. — Соэда кратко изложил ему события в отеле М. — Я узнал, — продолжал Соэда, — что ни Масао Есиоки, ни его компании «Есиока секай» не существует. Не исключено, что в информацию, которую дала полиция, вкралась ошибка. Прошу тебя, уточни все на месте.

— Это дело имеет к тебе отношение? — спросил журналист.

— Не то чтобы непосредственное, но кое-что в нем меня беспокоит.

— Хорошо. Я позвоню в киотоское отделение и попрошу все выяснить.

— Мне кажется, пострадавший скрывает свое настоящее имя, поэтому пусть они свяжутся с полицией и узнают, так ли это.

— Ты меня заинтриговал. У тебя-то самого есть какие-нибудь предположения?

— Определенных нет, так, имеются кое-какие сомнения. Подробнее расскажу как-нибудь при встрече.

— Хорошо, попытаюсь исполнить твою просьбу.

Через некоторое время знакомый журналист из Осаки уже телефонировал:

— Из Киото сообщили, что публикация в газете дана со слов полиции. Полиция утверждает, что фамилия пострадавшего — Есиока.

— Но ведь по указанному адресу Есиока не проживает!

— Когда об этом сказали сотрудникам полиции, они продолжали упорно стоять на своем.

— Странно. — Соэда удивился, что отделение в Киото не проявило должной настойчивости. Обычно, когда газета проявляет интерес к какому-либо делу, она обязательно доводит его до конца.

18

Соэда позвонил Кумико. К телефону подошла Такако.

— Извините за вчерашний поздний визит, — сказал Соэда. — Кумико еще не вернулась?

— Только что собиралась сообщить вам, что дочь приехала.

— Когда? — Соэда рассчитывал, что по возвращении она обязательно ему позвонит.

— Вчера вечером. Сказала, что страшно устала, и сразу же легла спать. Проснулась лишь час назад.

У Соэды отлегло от сердца: Кумико жива и здорова. Теперь надо узнать о результатах поездки. Как бы угадав его желание, Такако сказала:

— К сожалению, ей не удалось встретиться с отправительницей письма. Кумико три часа ждали ее у храма, но эта женщина так и не пришла.

— Очень жаль, ведь Кумико только ради этой встречи ездила в Киото.

— Да. Сейчас она у Сэцуко. Вам она не звонила?

— Нет.

— А ведь она все время собиралась вам звонить.

— Как ее самочувствие?

— В общем, ничего. Она на вид вполне здорова, но ведет себя немного странно.

— Как это странно? — спросил Соэда и вспомнил почему-то сообщение в газете о событиях в отеле М.

— Ничего особенного. Просто стала какая-то замкнутая, будто что-то ее угнетает.

— Ее можно понять, ведь поездка оказалась неудачной.

— Может быть, и так.

— А что говорит этот Судзуки?

— На следующий день по прибытии в Киото господин Судзуки позвонил мне и сообщил, что Кумико без предупреждения покинула гостиницу и куда-то скрылась.

— Странно! Это на нее непохоже.

— Я тоже удивилась. Господин Судзуки очень волновался. Ведь его специально отправили сопровождать ее в Киото. Но вчера вечером Кумико позвонила сама и сказала, что переехала в отель М.

— Что?! В отель М.? — Соэду охватило беспокойство. Оказывается, Кумико находилась в отеле в ту ночь, когда там стреляли в этого Есиоку. Не исключено, что именно это происшествие повлияло на ее настроение. — Позвольте мне вечером приехать к вам. Надеюсь, Кумико будет дома, — сказал Соэда.

— Безусловно. Я сейчас позвоню Сюцуко.

— Благодарю вас, я приеду часов в шесть.

Соэда повесил трубку и, стараясь унять волнение, закурил.

Внезапно на память пришла его встреча с Таки в Татэсине. Там ли он еще? Он заглянул в записную книжку и набрал номер домашнего телефона Таки. К телефону подошла жена.

— Муж еще не вернулся, когда приедет — неизвестно, — ответила она.

Соэда заказал срочный разговор с Татэсиной.

Спустя час его связали с отелем, где останавливался Таки.

— Скажите, пожалуйста, у вас снимал номер господин… — Соэда вовремя вспомнил, что Таки зарегистрировался под чужой фамилией, и стал быстро листать записную книжку, — господин Ямасиро?

— Если вы имеете в виду господина Сэйити Ямасиро, он выехал два дня назад.

— Два дня назад?

— Да, утром.

— Не знаете куда?

— К сожалению, он этого не сообщил.

— Простите, с вами говорит тот самый корреспондент, который приезжал к нему из Токио.

— Ах, это вы.

— Скажите, кто-нибудь после меня посещал господина Ямасиро?

— Да. Вскоре после того, как вы уехали, к нему пришли три господина. Сказали, что они из Токио.

Соэда сразу же вспомнил ту машину, что попалась ему навстречу, когда он ехал из Татэсины к станции. В машине как раз сидели трое мужчин.

Значит, Таки выехал из Татэсины два дня назад, но в Токио не вернулся. Если предположить, что Таки отправился в Киото, он вполне мог оказаться в отеле М. в то время, когда там произошли известные события, подумал Соэда.

В шесть вечера Соэда был уже у дома Ногами. Дверь ему отворила Кумико.

— Добрый вечер, — сказал Соэда, увидя знакомый силуэт.

— Заходите. Мама говорила, что вы звонили. Очень жаль, что меня не было дома.

— Как съездили в Киото?

— Благодарю вас, хорошо. — На лице Кумико появилась слабая улыбка.

Соэда прошел в гостиную. Поспешно вытирая руки полотенцем, появилась Такако.

— Проходите, садитесь. — Ее лицо выражало радость.

Кумико пошла на кухню приготовить чай.

— Как настроение у Кумико? — спросил Соэда.

— Получше, но все же не такое, как перед отъездом.

— Не надо беспокоиться, надеюсь, скоро все войдет в норму. — Соэда успокаивающе посмотрел на Такако и добавил: — Понимаете, относительно этой поездки мне нужно поговорить с Кумико наедине. Не уверен, что при вас она сможет говорить вполне откровенно — не потому, что она сделала что-то дурное, нет, тут другая причина. Вы не будете возражать, если я приглашу Кумико пройтись тут, неподалеку?

— Нисколько, — согласно закивала головой Такако. — Пожалуй, после прогулки с вами у нее и настроение улучшится.

— Не знаю, в моих ли это силах. — Соэда немного даже сконфузился. — Просто мне надо подробно расспросить Кумико о ее поездке.

— Понимаю, понимаю.

— Никакого особого угощения нет, — сказала Кумико, внося чай. — Вот только кекс — я его купила в здешнем магазине, но ведь тут окраина, деревня, можно сказать, и, наверно, он не придется вам по вкусу.

— Благодарю, прекрасный кекс. Расскажите, как вы проводили время в Киото?

— Осматривала храмы, — ответила Кумико, слегка потупившись.

— Какие?

— Нандзэндзи и Кокэдэра.

— Замечательные храмы! Да и сам Киото в эту пору красив, не правда ли?

— Да, — коротко ответила Кумико.

— Вы так неожиданно уехали. Меня это даже испугало, но, узнав, что вы отправляетесь в Киото, я успокоился. В самом деле, осматривать старинные храмы лучше всего в одиночестве.

— Да, — согласилась Кумико.

— Пока шел к вам со станции, не переставал наслаждаться здешней природой. Особенно хороши тут дзельквы с их прямыми стволами, уходящими в небо, и голыми ветвями без листьев… И все это в легкой дымке… Откровенно говоря, мне даже не хотелось заходить в дом.

— А почему бы в самом деле вам не прогуляться, — вступила в разговор Такако, помня о просьбе Соэды.

— С удовольствием, если Кумико согласится, — подхватил Соэда.

— Пойдешь, Кумико?

— Пойду, — ответила дочь.

— Мы ненадолго, — сказал Соэда, обращаясь к Такако.

— Пожалуйста, гуляйте, сколько душе угодно.

Вечер был удивительно теплый. Смутно белевшая в темноте дорога, причудливо изгибаясь, вела их вдоль заросших деревьями и кустарником участков.

Там, где дорога начала полого спускаться вниз, стоял большой особняк, едва видный за огромными деревьями. Кумико шла молча, опустив голову. Обычно оживленная и веселая, она казалась сейчас задумчивой и грустной.

— Так чем же завершилась ваша поездка в Киото? — прервал молчание Соэда, с наслаждением вдыхая свежий вечерний воздух. Этим вопросом Соэда давал Кумико понять, что ему стала известна цель ее путешествия в Киото.

— Вам мама рассказала? — тихо спросила Кумико.

— Да, после того как вы выехали в Киото. А что же встреча, состоялась?

— Нет, — ответила Кумико.

— Странно, ведь вас специально просили приехать в Киото. Не думаю, что над вами решили подшутить.

— Наверно, что-то ей помешало.

Они подошли к реке. Вода была темная, лишь у перекатов вокруг камней белела пена. Они перешли через небольшой мост.

— Расскажите мне все, о чем вы не решились поделиться с мамой, — просительно сказал Соэда.

Они шли по дороге между темных строений. Дорога постепенно поднималась вверх, пока не уперлась в здание начальной школы.

— Хорошо, я вам все расскажу, — решительно сказала Кумико. Вероятно, она это решила сделать уже в гот момент, когда Соэда пригласил ее прогуляться. — Женщина не пришла на свидание, потому что меня сопровождал детектив.

— Тот самый, что поехал с вами из Токио?

— Да. Он обещал не идти за мной в храм, но нарушил свое обещание, очевидно беспокоясь за мою безопасность. Женщина, должно быть, заметила его и не пришла. Ведь она в письме специально оговорила, чтобы в указанное место я пришла одна, без провожатых.

— И после этого вы отправились в храм Кокэдэра любоваться Садом мхов?

— Да, свидание не состоялось, и я решила развеяться, посетить другие Храмы, чтобы поездка не пропала даром.

— Как вам понравился Кокэдэра?

— Очень красивый храм. Кстати, я там познакомилась с одной француженкой.

— С француженкой? Как это произошло?

— Случайно. В Саду мхов она попросила разрешения меня сфотографировать и сделала несколько снимков. Правда потом эта встреча имела неожиданное продолжение.

Кумико было трудно держать в себе то, что с ней произошло в Киото, и она решила рассказать Соэде все без утайки, рассчитывая, помимо всего прочего, на его совет.

— В тот вечер я остановилась в отеле М.

— Это который стоит на холме? Прекрасный отель.

— Конечно, я поступила нехорошо по отношению к детективу, который меня сопровождал, но мне хотелось побыть одной, спокойно побродить по Киото.

— Я вас понимаю, — улыбнулся Соэда.

Дорога повернула влево. В неясном вечернем освещений виднелись поля, перемежавшиеся небольшими рощами. В далеких домах светились огоньки.

Соэда молча ждал продолжения рассказа. Все произошло именно так, как он предполагал: Кумико оказалась в отеле М. как раз в ту ночь, когда там случилось происшествие, сообщение о котором было опубликовано в газете. Он пока молчал, ему хотелось выслушать Кумико до конца.

— В тот вечер француженка пригласила меня на ужин, — продолжала Кумико и, собравшись с духом, рассказала о том, что произошло в отеле.

— Кое-что мне уже известно из газет, сказал Соэда. — Там сообщалось, что покушение совершено на некоего Есиоку.

— Фамилия пострадавшего мне неизвестна, — опустив голову, тихо сказала девушка.

— Вы видели этого Есиоку?

— Там поднялась такая суматоха и мне было так страшно, что я не решилась поглядеть на раненого. Я лишь мельком видела его со спины, когда он приехал в отель и шел к лифту.

— Примерно в котором часу?

— Думаю, в начале одиннадцатого.

Соэда быстро прикинул, что Мурао, вылетевший из аэропорта Ханэда шестичасовым самолетом, как раз к этому времени мог добраться до отеля, и еще более утвердился в своих догадках.

— А не показался ли вам этот человек знакомым?

Девушка промолчала, но не сказала «нет». Это прибавило Соэде уверенности.

— Не был ли он похож на господина Мурао из министерства иностранных дел? — без обиняков спросил он, замедляя шаг.

Некоторое время Кумико молчала, потом нерешительно ответила:

— Откровенно говоря, он был очень похож на Мурао.

— Значит, это действительно был он, — пробормотал Соэда.

— В отеле находился еще один знакомый вам человек, — сказала Кумико.

— В том же отеле?

— Да, он занимал соседний с моим номер.

— Кто же это?

— Господин Таки — тот самый, который рекомендовал меня для позирования художнику Сасадзиме.

— Таки? — Соэда даже вздрогнул. Уж слишком точно совпадали с действительностью его предположения. Еще до встречи с Кумико он не исключал, возможность встречи Мурао и Таки в этом отеле. Теперь девушка подтверждала правильность его догадок.

— Вы разговаривали с Таки?

— Нет, я только видела его ночью среди постояльцев, собравшихся у номера Мурао после этого ужасного выстрела.

— Таки вас видел?

— Думаю, что нет.

— Номер Мурао был на том же этаже, что и ваш?

— Нет, его номер был на четвертом этаже, а мой и Таки — на третьем. Рядом с Мурао занимала номер та самая мадам из Франции, которая приглашала меня на ужин.

— Вы сказали «мадам»? Значит, она замужняя? — оживился Соэда.

— Да.

— Но вы сказали, что в Саду мхов вы встретились только с ней.

— Да, и тот раз ее мужа не было, ее сопровождал японец-переводчик, но вечером, узнав, что я остановилась в том же отеле, она прислала ко мне переводчика передать приглашение на ужин от себя и от имени мужа.

— Сколько, на ваш взгляд, лет этой француженке?

— Думаю, около пятидесяти. Интересная женщина с очень красивыми светлыми волосами.

— Значит, вам не удалось повидать ее мужа?

— Я его видела.

— Видели?! Где?

— В храме Нандзэндзи.

— Расскажите подробнее.

— Я решила там взглянуть на знаменитый внутренний сад. Одновременно со мной туда зашла группа иностранцев, и среди них была эта француженка с мужем. Правда, это случилось еще до моего с ней знакомства в храме Кокэдэра. Я сразу обратила на них внимание, потому что они, как настоящие японцы, сели, поджав ноги, на самый край открытой галереи и долго и сосредоточенно любовались садом.

— Как выглядел ее муж? Он француз?

— Как вам сказать, он, скорее, похож на итальянца или испанца.

— А там, в саду, эти супруги не обратили на вас внимания? — каким-то сдавленным голосом спросил Соэда.

— В тот момент в саду была лишь одна я — японка, поэтому не только они, но и все туристы буквально пялили на меня глаза.

— Скажите, а эта француженка не проявила тогда к вам особого интереса? Может быть, пыталась с вами заговорить?

— Мне этого не показалось. Заговорила же она со мною впервые в Саду мхов.

— Не подходила ли близко к вам эта группа туристов, пока вы ждали ту женщину у храмовых ворот?

— Дайте вспомнить, — задумалась Кумико. — Да-да. Когда я стояла у ворот, эти туристы, осмотрев монашеские кельи, подошли к храмовым воротам и фотографировали их.

— Француженка тоже была среди них?

— Возможно. Но я не обращала на них внимания, ведь я ждала Ямамото и не отрывала глаз от входа на территорию храма.

Соэда и Кумико некоторое время шли молча. Редкие фонари отбрасывали на дорогу яркие пятна света. В воздухе стоял слабый запах прелой листвы.

— Значит, вы не приняли приглашение поужинать вместе с этой французской четой? — прервал молчание Соэда.

— Да. Мне показалось неловко принимать приглашение от незнакомых людей. Кроме того, в тот вечер мне захотелось попробовать знаменитое местное блюдо имобо.

— И все же жаль, что вы отказались.

— Я посчитала неприличным принимать благодарность за столь мелкую услугу: ведь я всего лишь постояла две-три минуты перед фотоаппаратом.

— Думаю, для француженки эти фотографии будут дорогой памятью о Киото, — сказал Соэда. Он внимательно посмотрел на Кумико — не вызовут ли его слова у девушки повышенный интерес. Но Кумико оставалась совершенно спокойной.

— Вы не спросили, как зовут француженку?

— Нет, не спросила. Японец-переводчик, когда пришел приглашать меня на ужин, назвал ее просто госпожа. Он сказал, что она приехала в Японию в качестве туриста и что муж ее — коммерсант.

— Откровенно говоря, жалко, что вы отказались. За ужином вы могли бы узнать много интересного, — сказал Соэда, особенно подчеркнув последние слова.

— Вы так считаете? Я в этом не уверена.

— Почему?

— Чего, собственно, можно ожидать от случайной встречи?

— Иногда случайная встреча может изменить течение всей жизни.

— Я и не знала, господин Соэда, что вы такой фаталист.

— Бывают моменты, когда начинаешь верить в судьбу.

— В ту ночь судьба сыграла свою роль не в моей жизни, а, скорее, в жизни этих иностранцев. Ведь стреляли в человека, который жил в соседнем с ними номере.

— Кстати, какой номер занимал пострадавший?

— Четыреста пятый, на четвертом этаже.

— А француженка с мужем, значит, занимали четыреста четвертый или четыреста шестой?

— Четыреста шестой.

— Как они вели себя во время ночной суматохи?

— Вероятно, очень испугались: на следующее же утро они покинули отель.

— Их можно понять. А вы не узнавали, куда, они уехали?

— Нет. Да и с какой, стати я должна была этим интересоваться? Ведь все это не имеет ко мне никакого отношения.

— Конечно, конечно.

Дорога, описав дугу, поворачивала к дому Кумико.

— Ну, а что делал Таки?

— Господин Таки ранним утром тоже уехал.

— И Таки уехал? — Соэда задумчиво поглядел на небо, где стали появляться первые звезды. — В ту ночь с вами лично ничего не случилось?

— А что, собственно, должно было случиться? — удивилась Кумико, но тут же вспомнила: — Одно мне показалось странным: кто-то звонил по телефону, по ошибке набирая мой номер.

— По ошибке?

— Я так думаю. Звонили из нашего же отеля. Кто-то из постояльцев по ошибке набирал мой номер.

— Он что-нибудь говорил? — спросил. Соэда дрогнувшим голосом.

— Нет. В первый раз я сказала: «Вы ошиблись номером». Он ответил: «Извините» — и повесил трубку.

— Значит, он звонил несколько раз?

— Трижды. Я брала трубку, говорила: «Слушаю». А он повторял: «Алло, алло», потом вешал трубку.

— Может быть, ему хотелось услышать ваш голос?

Кумико не поняла скрытого смысла этих слов Соэды.

— Господин Соэда, — прошептала Кумико, когда они уже подходили к дому. — Я нахожусь в полной растерянности, я не понимаю, что происходит вокруг меня.

Соэда почувствовал в ее словах нескрываемую тревогу. Ему захотелось поделиться с Кумико своими догадками. Но дело представлялось слишком серьезным, и неосмотрительность была бы здесь недопустима. Выскажи он их вслух, они могли бы привести к сильному душевному потрясению не только Кумико, но в еще большей степени ее мать, Такако.

Дорога перешла в тропинку, по обе стороны которой тянулась живая изгородь.

— Господин Соэда, я нуждаюсь в вашем совете, — продолжала Кумико. — Вокруг меня все время происходит что-то непонятное. Мне кажется, будто я попала в водоворот загадочных происшествий: неожиданно умирает художник Сасадзима, к которому я ходила позировать; поехала в Киото — там стреляют из пистолета в Мурао; в том же отеле оказывается господин Таки. Создается впечатление, будто все эти люди и события связаны между собой невидимыми нитями. Теперь я жалею, что поехала в Киото, согласившись на свидание с отправительницей письма.

Соэда прекрасно понимал состояние Кумико, ее страхи и беспокойство.

— Ничего определенного пока сказать вам не могу, — ответил Соэда. — Но думаю, что оснований для беспокойства нет. Все это просто случайное стечение обстоятельств.

— Когда случайности повторяются, они становятся закономерностью. У меня по крайней мере складывается такое впечатление.

— Думаю, что в данном случае — это игра вашего воображения. Вы не должны расстраиваться. Стоит человеку начать принимать все близко к сердцу, тревогам конца не будет. По любому пустяку он будет нервничать. Ведь именно это происходит с неврастеником — его выводит из равновесия то, на что обыкновенный человек просто внимания не обратит.

Но Кумико сейчас сама находится в состоянии, близком к неврастении, подумал Соэда. Обычно оживленная и непосредственная, она теперь была чем-то удручена и упорно замыкалась в себе.

— Ночью вы спите нормально? — спросил Соэда.

— В общем, да, — ответила Кумико, — хотя сон и не очень крепкий.

— Вам следовало бы развеяться, постараться отдохнуть и ни о чем серьезном не думать. Сходите на концерт, на художественную выставку. Кстати, в Японию Прибывает всемирно известный бас, в зале Хибия он даст несколько концертов. Билеты я достану. Сходите вместе с мамой. Если мне удастся выкроить время, я присоединюсь к вам.

— Спасибо, с удовольствием пойду. — Кумико, впервые за весь вечер оживилась.

— Позвольте здесь проститься с вами, — сказал Соэда, заметив, что они уже подходят к дому.

— Разве вы не зайдете? Мама обидится, — удивилась Кумико.

— Уже поздно, я пойду. Извинитесь за меня перед мамой, — сказал Соэда, пожимая девушке руку. — И не надо так волноваться и переживать.

Лицо Кумико белело совсем рядом. Он заметил, как по ее щекам скатились две слезинки, прочертив на них влажные дорожки.

— Простите за беспокойство, — прошептала Кумико, крепко сжав руку Соэды. Ее дыхание коснулось его лица.

— До свидания, идите, я подожду, пока вы войдете в дом.

— Спокойной ночи. — Кумико склонилась в поклоне, повернулась и пошла к дому.

Ее удалявшаяся фигура на дорожке среди деревьев казалась до боли одинокой и беззащитной.

Соэда позвонил своему коллеге в осакское отделение газеты и попросил выяснить фамилию супружеской пары из Франции, проживавшей до второго ноября в отеле М. в Киото.

Конечно, он мог бы и сам связаться по телефону с отелем М., но он знал, что администрация отеля неохотно сообщает незнакомым лицам такого рода сведения. Поэтому Соэда попросил своего коллегу найти журналиста, который часто бывает по делам в отеле М.

К вечеру из Осаки пришел ответ: французы были зарегистрированы под фамилией Бернард — Робер и Эллен Бернард, соответственно пятидесяти пяти и пятидесяти двух лет, специальность мужа — коммерция.

«Бернард, Бернард», — несколько раз повторил про себя Соэда, словно заклинание. Однако у него сразу же возникло сомнение в том, что эта фамилия настоящая. Скорее всего, они остановились в отеле под вымышленной фамилией, решил Соэда, на что у него имелись свои веские основания.

Прежде всего надо найти этих французов. Должно быть, супруги Бернард возвратились из Киото в Токио, а может быть, выехали в Осаку. Не исключено, что они могли отправиться на остров Миядзиму или в Бэппу. Так или иначе, Соэда решил начать с Токио.

Он взял телефонную книжку, выписал номера телефонов всех первоклассных отелей, где обычно останавливаются иностранцы, и стал их обзванивать.

— Не останавливалась ли у вас супружеская пара из Франции по фамилии Бернард? — обращался он с одним и тем же вопросом.

Ответ был один:

— В регистрационной книге таких нет.

Тогда Соэда спрашивал:

— Может быть, они проживали у вас раньше или забронировали номер на ближайшие дни?

И на эти вопросы ответы были отрицательными.

Соэда расстроился, хотя был почти уверен, что ничего путного он не добьется. Очевидно, супруги Бернард остановились в одном из токийских отелей под другой фамилией, либо их в Токио нет вообще. Поскольку выяснилось, что супруги Бернард нигде в отелях не зарегистрированы, версия о вымышленная фамилии казалась правдоподобной.

Но могут ли иностранцы, подобно японцам, снимать комнату в отеле под вымышленной фамилией? Ведь они обязаны вписать в регистрационную карточку номер своего паспорта. Соэда обратился к одному знакомому с просьбой уточнить процедуру регистрации иностранцев в отелях.

Ответ был следующий:

— Иностранец, решивший остановиться в отеле под чужой фамилией, вполне может вписать в регистрационную карточку вымышленные сведения. Как правило, сотрудники отелей, ведающие регистрацией, не сличают данные паспорта с записью в карточке. Поэтому с определенной степенью риска можно зарегистрироваться под вымышленной фамилией. Особенно легко это осуществить в провинции.

Значит, не исключена возможность, что супруги Бернард — Эллен и Робер — остановились в отеле под чужой фамилией, подумал Соэда.

Он решил обратиться в Общество Япония — Франция, авось там удастся получить нужную ему информацию. Но оттуда тоже сообщили, что о супругах Бернард им ничего не известно.

— Простите, французы, приезжающие в Японию, заходят к вам? — спросил Соэда.

— Большей частью — да. Кстати, чем занимаются господа, которых вы разыскиваете?

— Торговлей.

— Они приехали по делам?

— Нет, по-видимому, как туристы. У супруга, хотя он и француз, тип лица восточный, возраст — пятьдесят пять лет.

— Попытаемся выяснить, — пообещали в Обществе.

Соэда хотел было выстроить последние события в один логический ряд, но ему пока не хватало данных. Поэтому прежде всего он решил позвонить Мурао и Таки.

По его расчетам, Таки уже должен, был возвратиться из Киото в Токио, но, когда он позвонил, ему сообщили, что Таки еще путешествует и неизвестно, когда вернется.

Соэда набрал номер телефона Мурао. Прислуга ответила, что господина Мурао в Токио нет, где он сейчас находится и когда приедет — неизвестно. Соэда попросил к телефону жену Мурао, но ее не оказалось дома.

Он трижды звонил на квартиры Таки и Мурао, и всякий раз ему отвечали одно и то же.

Позвонили из Общества Япония — Франция:

— Мы спрашивали местных французов. К сожалению, супругов Бернард никто не знает.

Итак, местонахождение Таки неизвестно, а Мурао, наверно, до сих пор в киотоской больнице, скрывается под чужим именем. Соэду не оставляло предчувствие, будто в ближайшие дни что-то должно произойти. И ему снова вспомнились последние слова. Мурао во время их встречи: «Об этом попробуйте спросить у Уинстона Черчилля». Должно быть, это было сказано не в шутку.

19

Такси мчалось по пыльной дороге, которая пролегала вдоль небольшой речушки с удивительно прозрачной водой. Вокруг простирались скошенные рисовые поля.

В машине сидел человек лет шестидесяти, в надвинутой на лоб, давно вышедшей из моды шапке с козырьком. Он неотрывно глядел на проносившийся мимо пейзаж. В просветах между гор виднелись сосновые рощи, сверкали на солнце крыши сбившихся в кучки домов.

— Простите, господин, какое место в Цуядзаки вам нужно? — не оборачиваясь, спросил шофер.

— Разве уже Цуядзаки? — спросил мужчина, и стало ясно, что здесь он впервые.

— Да, мы подъезжаем к городу.

— Мне нужно к храму Фукурюдзи. Узнайте у кого-нибудь, как туда проехать.

Шофер, все так же не оборачиваясь, кивнул головой.

Солнце уже низко склонилось к западу, удлинившиеся тени деревьев пересекали дорогу.

— Господин приехал из Токио? — спросил шофер.

— Да… из Токио…

— Здесь, должно быть, впервые?

— Да.

Пассажир, кажется, попался не из разговорчивых, подумал шофер.

Кончились рисовые поля, и машина въехала в город. По обе стороны дороги тянулись старые дома.

Шофер остановил машину у рисового склада и, приоткрыв дверцу, крикнул:

— Есть здесь кто-нибудь? Как проехать к храму Фукурюдзи?

В дверях появился мужчина, державший в руках мешок из-под риса, и громким голосом стал объяснять дорогу.

Шофер захлопнул дверцу, машина поехала дальше.

— Остановитесь у магазина, где я мог бы купить курительные палочки и цветы, — попросил пассажир.

Купив то и другое, они выехали из города. Машина вскоре свернула на дорогу, круто забиравшую вверх. Спустя несколько минут она остановилась у каменной лестницы, которая вела к храму.

Шофер выскочил из машины и отворил дверцу.

С цветами в руке мужчина вылез из машины и, велев шоферу ждать, стал подниматься по каменным ступеням. По обе стороны лестницы росли сосны и криптомерии. Вскоре показались храмовые ворота, увенчанные высокой крышей.

Мужчина медленно поднимался вверх. В конце лестницы он остановился передохнуть. Затем вошел в ворота, на которых было выведено иероглифами «Фукурюдзи», и, миновав главное здание храма, направился к жилому помещению.

Увидав молодого послушника, убиравшего опавшие листья, он сказал, что хотел бы повидаться с настоятелем.

В ожидании настоятеля он стал бродить по двору, разглядывая высокие деревья гинкго. Их голые стволы и лишенные листьев ветви четко вырисовывались на фоне предвечернего неба.

Подошел настоятель, одетый в белое кимоно. Его длинная борода достигала груди.

— Господин Оспе? — спросил мужчина, снимая головной убор. Его волосы с сильной проседью были аккуратно расчесаны на пробор. Выражение лица было спокойное и чуть грустное. — В этом храме должна находиться могила господина Тэрадзимы…

— Вы не ошиблись, его прах захоронен здесь.

— Некогда я был близко знаком с господином Тэрадзимой. Приехав на Кюсю, я счел своим долгом посетить могилу покойного. Вам не трудно проводить меня туда?

— Пожалуйста. — Настоятель приказал послушнику принести ведерко с водой.

— Значит, вы были с ним знакомы? — обратился настоятель к следовавшему за ним мужчине. — Давненько никто из друзей не посещал его могилу. Покойный будет доволен.

Они подошли к невысокой ограде из бамбука и через сплетенную из прутьев калитку вступили на территорию обширного храмового кладбища. Настоятель шел впереди по тропинке, проложенной между могил. Вдалеке виднелось море, на которое ложились длинные полосы света, когда солнце выходило из-за туч.

— Здесь, — сказал настоятель, оборачиваясь к шедшему за ним мужчине.

За невысокой каменной оградой виднелся большой дикий камень, на котором была высечена надпись: «Здесь покоится благородный и благочестивый мирянин, коему посмертно присвоено имя Тэйкоин».

Мужчина поднялся к надгробию по небольшой каменной лестнице и поставил в вазу цветы. Когда настоятель опустил рядом с ним ведерко с водой, мужчина склонился над могилой, зажег свечи и поминальные курительные палочки и начал молиться.

Молитва была долгой. Он вытащил черные четки, которые, по-видимому, взял с собой для этого случая, и стал их медленно перебирать.

Настоятель склонился рядом с ним и прочитал поминальную молитву. Мужчина оставался на коленях, склонив голову и закрыв глаза, и после того, как настоятель завершил молитву. На его узкие плечи упал луч вышедшего из-за тучи солнца. Наконец он поднялся, зачерпнул из ведерка воды и, окропив ею могильное надгробие, снова прошептал короткие слова молитвы.

Поминальная церемония длилась долго. Так истово можно молиться лишь о родителях, думал настоятель, Удивленно разглядывая незнакомца.

Мужчина поглядел на море, потом снова перевел взгляд на могилу, словно хотел удостовериться, сколь гармонично она сочетается с окружающей природой.

— Хорошие вид, — тихо произнес мужчина, и его худое лицо просветлело. — Господин Тэрадзима, должно быть, счастлив, что покоится в таком месте.

Он продолжал глядеть в морскую даль, где, словно нарисованный, виднелся остров.

— И правда, — подхватил настоятель, — ведь это его родина. Поистине, человек должен покоиться там, где родился.

— Мне известно, что Тэрадзима родился в этих местах, но где точно — не знаю. Может быть, в самом городе?

— Нет, невдалеке от него, но семья, покойного перебралась теперь в город и занимается торговлей.

— Значит, его семья здесь?

— Да, они из помещиков. После войны, во время земельной реформы, у них отобрали половину угодий. Тогда они продали остальное, переселились в город и открыли торговлю галантереей. В день поминовения они обязательно приходят сюда.

— Жена покойного здорова?

— Да, в полном здравии.

— Ей, должно быть, уже за шестьдесят?

— Пожалуй, побольше, все семьдесят.

— Неужели? — удивленно воскликнул мужчина и снова стал глядеть на море. — А как поживает остальное его семейство?

— Все здоровы. Сын женился на хорошей девушке — порадовал старую мать.

Услышав это, мужчина тихонько вздохнул.

— Очень хорошо. Теперь я спокоен, — пробормотал он.

— По-видимому, вы были близким другом покойного? — спросил настоятель, внимательно разглядывая незнакомца.

— Я многим ему обязан.

— Хотите, я приглашу сюда его семью?

— Благодарю вас, не надо. На обратном пути я к ним загляну.

— Тогда я вам скажу, как лучше их найти; отсюда доедете до главной улицы, а там повернете в направлении Хакаты и сразу по левую сторону увидите вывеску: «Магазин Тэрадзимы». Это и есть их галантерейная лавка.

— Благодарю вас.

— Господин Тэрадзима дослужился до посланника, и очень жаль, что он умер так рано, ведь его ожидала блестящая карьера. Я слышал, будто он умер сразу по окончании войны. Должно быть, не перенес поражения Японии.

— Может быть, может быть, — пробормотал мужчина.

— Жаль, говорят, он был очень способный дипломат. Навряд ли тут появится еще когда-нибудь такой выдающийся человек.

Мужчина согласно кивнул головой.

Они покинули кладбище и направились к храму. Под ногами шуршали сухие листья.

— Первое время сюда приезжали из министерства иностранных дел, потом перестали. За последние годы вы — единственный, кто приехал издалека поклониться его праху.

— Вот как?

Мужчина старался идти в ногу с медленно шагавшим настоятелем.

— Прошу вас сюда, — сказал настоятель, когда они миновали калитку. — Позвольте предложить вам чашечку чая.

— Благодарю вас, я очень спешу. Разрешите проститься с вами здесь.

Мужчина вытащил из кармана небольшой сверток.

— Возьмите эти деньги и помолитесь за упокой его души.

— Что вы, что вы! — воскликнул настоятель, выставив ладони, вперед, словно отказываясь, но все же деньги принял.

Он взглянул на сверток, где черной тушью было выведено: «Коити Танака».

— Ваша фамилия Танака? — спросил он, поднимая глаза на мужчину.

— Да.

— Постараюсь незамедлительно сообщить семье усопшего о вашем подношении.

— Прошу вас не делать этого. Моя фамилия им неизвестна. Я ведь был знаком только с господином Тэрадзимой.

Настоятель снова взглянул на иероглифы, написанные на свертке.

— Удивительно красивый почерк, — сказал он, поднимая глаза. — Если не ошибаюсь, это стиль школы Ми Фея.

— Благодарю, но не смею принять такую похвалу.

— Видите ли, я и сам одно время увлекался каллиграфией и кое-что в этом смыслю. Так что уж вы мне поверьте — почерк прекрасный. Сейчас так почти никто не пишет.

Настоятель проводил мужчину до самой лестницы и не уходил, пока далеко внизу не тронулась с места машина.

— Поезжайте по этой улице, потом сверните направо, там будет галантерейная лавка с вывеской «Магазин Тэрадзимы». Остановитесь около нее, — сказал мужчина шоферу.

По обе стороны главной улицы тянулись многочисленные магазины и лавки. Здания прочные, солидные, чем-то напоминающие амбары, как и подобает старинному портовому городу, каким был Цуядзаки. Когда машина повернула направо, мужчина стал внимательно разглядывать дома по левую сторону.

— Остановитесь здесь, — сказал он, первым заметив вывеску «Магазин Тэрадзимы». — Я выйду купить сигарет.

— Зачем же? Я схожу, — удивился шофер.

— Не надо, я сам, — ответил мужчина.

Он подошел к лавке с характерным для провинции широким фасадом. Внутри лавки, рядом с входной дверью, в застекленном ящике были выставлены сигареты, чуть поодаль сидела девушка лет семнадцати-восемнадцати и вязала. Как только мужчина вошел и его тень упала на девушку, она сразу подняла на него глаза. У нее было белое, не тронутое загаром лицо.

— Три пачки сигарет «Peace».

Пока девушка, просунув руку в застекленный ящик, вынимала сигареты, мужчина внимательно ее разглядывал.

— Благодарю вас. — Девушка слегка поклонилась, протягивая мужчине сигареты.

— А спички есть?

— Есть, пожалуйста.

Мужчина открыл пачку сигарет и закурил. Он не спешил уходить и, с удовольствием затягиваясь, медленно выпускал дым.

— Вы дочь хозяина? — наконец решившись, спросил он.

— Да, — ответила девушка.

— Сколько же вам лет? Простите, мой вопрос может показаться бестактным, но вы очень похожи на одного знакомого мне человека.

Девушка смущенно улыбнулась.

— Будьте здоровы, — сказал мужчина и вышел из магазина.

Девушка удивленно проводила взглядом странного покупателя.

А мужчина еще долго глядел через заднее стекло на магазин, пока он не скрылся из виду. На лице его появилось выражение удовлетворенности.

Странный пассажир, думал в это время шофер, все время молчит.

Когда они проезжали мимо небольшой станции, мужчина неожиданно обратился к шоферу:

— Купите, пожалуйста, вечерний выпуск газеты.

Шофер принес ему газету, выходящую в Фукуоке.

Мужчина, надев очки, сразу же углубился в чтение, несмотря на то что машину сильно встряхивало — дорога тут была не слишком хорошая.

Внимание мужчины привлекло краткое извещение:

«На медицинский конгресс, открывающийся в университете (г. Фукуока), съехались-ученые из. Токио, Киото и других городов Японии. Работа конгресса будет продолжаться в течение нескольких дней, ожидаются острые дискуссии. Сегодня выступают: профессор университета К.Есио Куратоми с докладом „Предраковое состояние и язва желудка“, профессор университета Т.Рент и Асимура с докладом „Патолого-гистологические наблюдения при лейкемии“.

Мужчина оторвал взгляд от газеты и поглядел в окно. На его лице отразилась нерешительность. Он снова обратился к газете и еще раз прочитал то же самое извещение.

Реити Асимура после окончания заседания отправился в ресторан на банкет. Когда он вернулся, служанка подала ему записку от телефонистки гостиничного коммутатора:

«Завтра в одиннадцать утра буду Вас ждать в восточном парке у памятника императору Камэяме. Если из-за занятости Вы не придете, другого случая повидаться не представится. Буду ждать до одиннадцати тридцати.

Ямагути».

У Асимуры было много знакомых по фамилии Ямагути, но он не имел представления, кто из них мог передать по телефону столь странное послание.

Он позвонил на коммутатор и спросил, действительно ли записка адресована ему.

— Ошибки быть не может, ее просили передать именно вам, — ответила телефонистка.

— Он больше ничего о себе не сообщил?

— Сказал, что фамилии достаточно — вы, мол, поймете.

— Странно.

— Это незнакомый вам человек?

— Совершенно.

— Простите, пожалуйста, но он сказал, что вы его хорошо знаете.

— Ну ничего.

— Мужчина, судя по голосу, пожилой.

— О не обещал позволить еще?

— Нет.

Асимура задумался. Он выкурил одну за другой несколько сигарет, прислушиваясь к шуму проезжавших за окном трамваев и автомашин. Спустя полчаса он позвонил на коммутатор и заказал Токио, назвав свой домашний номер телефона.

В ожидании звонка он, не меняя позы, некоторое время сосредоточенно глядел в, одну точку. Наконец дали Токио.

— Сэцуко?

— Ах, это ты? Ну, как там конгресс?

— Все идет нормально.

— Осталось еще два дня?

— Да.

— Приедешь, как обещал?

— Да.

— Странно как-то ты отвечаешь. Что-нибудь случилось?

— Все в порядке. А у нас ничего необычного в мое отсутствие не произошло?

— Нет. А что, собственно, могло произойти?

— Да так.

— Объясни, пожалуйста, что с тобой?

— Все в порядке, просто хотел узнать, как дома.

— Ничего не понимаю, ты ни разу еще так со мной не разговаривал.

Асимура колебался: сказать жене о своих предположениях или не надо? Ведь именно для этого он и позвонил домой.

— Алло, алло, — послышалось в трубке. — Ты меня слышишь?

— Слышу, слышу.

— Ты почему-то замолчал, я решила, что нас прервали.

— Знаешь, — скороговоркой начал Асимура, — я ведь впервые в Фукуоке. Мне здесь все очень понравилось. Чудесный город. Ты здесь, кажется, не бывала?

— Нет. Я на Кюсю вообще не ездила.

— При случае обязательно привезу тебя сюда.

— Спасибо, поеду с удовольствием. Благодаря тебе я повидала Нару, когда, ты ездил на конгресс в Киото… Ты специально позвонил, чтобы сделать мне это приятное предложение? — Голос Сэцуко зазвучал слегка иронически.

— И Кумико, должно быть, не видала Фукуоку, — как ни в чем не бывало продолжал Асимура.

— Не знаю, может, и ездила на каникулы со школой.

— А Такако?

— Не знаю, не спрашивала. А ты что, всю родню собираешься свозить на Кюсю? — засмеялась Сэцуко.

— А почему бы и нет? Думаю, все будут этому очень рады. В следующий раз, когда к нам придет Кумико, я обязательно ее приглашу.

— Хватит, прекрати! — начала сердиться Сэцуко.

— Ладно, молчу. Просто хотел поделиться с тобой этой внезапно пришедшей в голову идеей.

— Послушай-ка, а с тобой там в самом деле ничего не случилось?

— Да нет же! Все в порядке. Ну, пока.

— Тогда продолжай трудиться на своем конгрессе. Через два дня увидимся.

— До свидания, ложись спать пораньше.

— Очень приятно было неожиданно услышать твой голос. Спокойной ночи.

Асимура повесил трубку. Лицо его помрачнело. Он так и не решился сказать Сэцуко о своих подозрениях.

Ровно в одиннадцать Асимура подъехал на машине к Восточному парку.

Он шел по парку, ориентируясь на видный отовсюду памятник императору Камэяме, стоявший на возвышении. Вокруг памятника были высажены рододендроны, и в пору их цветения темный памятник среди алых рододендронов представлял собой удивительное зрелище. Об этом сказали Асимуре еще в гостинице, когда он сообщил, что хочет посетить Восточный парк.

В этот день конгресс еще продолжал свою работу, но Асимура предупредил своих коллег, что не сможет присутствовать на дневном заседании. Он почему-то подумал, будто отказ от свидания может привести к непоправимым последствиям.

Поеживаясь от холодного ветра, Асимура, свернул на тропинку, которая вела к памятнику. Здесь было много гуляющих, сюда часто приходили отдохнуть целыми семьями. По пожелтевшим клумбам бегала детвора. Среди деревьев то тут, то там виднелись красные крыши чайных домиков.

Асимура поднялся по каменным ступеням на площадку, где стоял памятник. Отсюда весь парк виднелся как на ладони. Он сел на скамью и закурил, задерживая взгляд на каждом человеке, подходившем к памятнику.

Здесь было тихо, тишину нарушали лишь звонки проезжавших невдалеке трамваев.

Неожиданно позади себя он услышал чьи-то легкие шаги, замершие у скамьи. Асимура обернулся. У края скамьи стоял высокого роста человек в старомодном головном уборе с козырьком и в пальто с поднятым воротником. Он глядел не на Асимуру, а на простиравшийся внизу парк.

Асимура бросил взгляд на его профиль. Он все еще сомневался, и это сомнение подкреплялось тем, что незнакомец хранил молчание.

Вдруг какой-то шепот слетел с губ мужчины, но из-за ветра Асимура слов не расслышал. Человек стоял прямо, не шелохнувшись, словно часовой на посту, и глядел вниз.

Неведомая пружина подбросила Асимуру со скамейки, когда он услышал наконец-свое имя:

— Реити.

Человек назвал его по имени, но не обернулся. Козырек шапки и поднятый воротник наполовину скрывали его лицо. Но голос…

Асимура подошел к нему вплотную, не отрывая взгляда от его лица.

— Значит, это все-таки вы! — выдавил он из себя.

— Да, это я. Давно не видались, не правда ли? — сказал он, все еще не меняя позы. Голос был у него чуть хриплый, но такой знакомый. А ведь Асимура не слышал его почти двадцать лет. — Поздравляю, Реити, ты уже профессор. Прочитал об этом в газете… Молодец!

— Дядя Ногами… — дрожащим голосом произнес Асимура и умолк, не будучи в силах продолжать из-за охватившего его волнения.

— Сядем здесь и сделаем вид, будто болтаем о пустяках. Понял? — Он вытащил носовой платок и смахнул им пыль со скамейки. — Оп-ля, — неожиданно весело воскликнул он и бухнулся на скамейку. Видимо, ему хотелось этим снять напряжение с ошеломленно глядевшего на него Асимуры.

Он не спеша вытащил из кармана сигареты и щелкнул зажигалкой. Асимура неотрывно следил за каждым его движением. Он заметил выбившуюся из-под шапки прядь седых волос, и у него словно комок застрял в горле.

Ногами спокойно курил, пуская кольца голубого дыма.

— Как видишь, призрак наконец появился.

— Но… — Асимура не знал, что ответить, он все еще не мог поверить в реальность происходящего.

— Ты сразу догадался, когда получил записку?

— Да, я понял…

— Как же так? Ведь для всех вас я давно умер.

— У меня уже давно появилось предчувствие…

— Но Кумико, я надеюсь, не догадывается? — Голос Ногами задрожал.

— Думаю, что нет. Кроме меня, пожалуй, только Сэцуко наполовину верит, наполовину сомневается.

— Вот как? Она здорова?

— Спасибо, все в порядке. Тетушка Ногами тоже здорова.

— Знаю, — после некоторого молчания произнес Ногами, глядя себе под ноги.

— Вам кто-нибудь о ней рассказывал?

— Я видел ее.

— Где?

— В театре Кабуки. Я и Кумико там видел.

Асимура понял, что говорить о своей жене Ногами избегает.

— Я слышал, что Кумико служит.

— Совершенно верно.

— Даже трудно это представить — ведь, когда я покидал Японию, она только пошла в детский сад… Помню, у нее был маленький ранец, который она носила на спине. А на ранце картинка — красный заяц. Она еще носила брючки, мать перешила ей из своих.

— Вы случайно увидели Такако и Кумико в театре?

— Будем считать, что случайно, — ответил Ногами после некоторой паузы. — Вот не думал, что Кумико уже такая взрослая.

— А как вы нашли свою супругу?

— Ничего, — коротко ответил Ногами. — Кстати, мы тут с тобой болтаем, а ведь ты, наверно, очень занят на конгрессе…

— Не стоит об этом беспокоиться.

— И все же извини.

Асимура неотрывно глядел на Ногами. Прямо наваждение какое-то: он сидит рядом с человеком, о смерти которого было официально объявлено в прессе. Асимура до сих пор помнил содержание некролога с фотографией Ногами.

Ногами усмехнулся.

— Не гляди на меня с таким недоверием, Реити. Это я — живой и здоровый, смотри, и ноги целые. — И он шутливо топнул ногами о землю.

— Но почему же тогда…

— Хочешь спросить, почему было опубликовано сообщение о смерти?

— Да, ведь это было официальное правительственное сообщение, а не корреспонденция газетного репортера.

— Совершенно верно. Следовательно, Кэнъитиро Ногами в этом мире больше не существует. — Он устало откинулся на спинку скамьи и устремил свой взор на проплывавшие в небе облака. — Я, как человек, существую и, видишь, сижу с тобой рядом, дипломата же Кэнъитиро Ногами нет, он умер, о чем вполне официально и сообщило японское правительство.

Лицо Асимуры стало мрачным.

20

Здесь, на холме, небо казалось бескрайним. Отороченные светлой каймой серые облака плыли на запад.

Кэнъитиро Ногами сидел не шевелясь. Козырек бросал тень на его лицо, изборожденное глубокими морщинами. Под подбородком, на шее, залегли складки — следы прожитых лет.

Асимура глядел на Ногами и думал: дядя совсем перестал быть японцем — и по одежде, и по гражданству.

— Что-то я не понимаю, — наконец вымолвил он. — Вы по своей воле отказались от японского гражданства?

— Конечно, — не задумываясь, ответил Ногами. — Никто меня не заставлял этого делать.

— Но должна же быть какая-то причина. Мне непонятно, почему ваша «официальная смерть» заставила вас отказаться от японского гражданства.

— Это было неизбежно.

— Почему?

— Видишь ли, Реити, условия, вероятно, могут чрезвычайно сильно воздействовать на поведение человека. И то, что прежде казалось весьма устойчивым, как ни странно, начинает претерпевать изменения. Условия господствуют над волей человека… Но я, кажется, заговорил в стиле примитивного материализма.

— Какие же условия изменили ваше поведение?

— Война, — коротко ответил Ногами. — Только война. О подробностях же ничего сказать не могу.

— Неужели и теперь, когда война давно окончилась, необходимо что-то держать в секрете?

— Что касается меня — да!

— Но ведь и Черчилль, и Идеи обнародовали свои военные мемуары. И только вы…

— Учти, я не столь видная фигура. Я был всего лишь секретарем в скромном представительстве за границей. Большие люди могут позволить себе обнародовать такое, что маленьким людям вроде меня делать запрещается.

— Значит, вы отказались от японского гражданства ради блага Японии?

— Прекратим этот разговор. Я же нахожусь не на исповеди. Не будем больше говорить обо мне. Достаточно того, что я тебе сказал, вот ты и делай свои заключения, исходя из этого.

Ногами поглядел в сторону гор, где вдали, среди сосен, чернел памятник Нитирэну[38].

— А тебя я сюда позвал совсем не для этого, — добавил он, повернувшись к Асимуре.

— Понятно, — сказал Асимура, — я больше не буду приставать к вам с расспросами.

— Вот и чудесно.

— И все же, что вы намерены сейчас делать?

— Хочу немного пожить в Японии.

— Это было бы замечательно.

— Да, если б обстоятельства позволили, я бы остался в Японии. Здесь так хорошо, так красиво. Поэтому я и явился сюда, словно призрак.

— Может показаться, что вы приехали, чтобы только полюбоваться японскими пейзажами… А с вашей супругой вы не намерены увидеться?

— Не говори глупостей. — Ногами грустно усмехнулся. — Она ведь уверена, что я умер и в этом мире ей осталось одиночество. И вдруг перед ней явится привидение в моем облике.

— Значит, вы решили встретиться только со мной?

— Да, поскольку ни с женой, ни с дочерью видеться не имею права.

— Но с Кумико вы все же виделись?

— Я-то ее видел, но она даже не знала об этом, — тихо ответил Ногами.

— Я догадывался о вашем приезде еще до того, как вы увидели Такако и Кумико.

— Вот как! — удивился Ногами. — Кто же тебя натолкнул на такие догадки?

— Сэцуко.

— Каким образом?

— В нарском храме Тоседайдзи в книге посетителей она обнаружила запись, сделанную вашим почерком.

— Вот оно что! — Ногами забарабанил пальцами по колену. — Кажется, я поступил неосмотрительно. Понимаешь, когда я приехал в Нару, у меня возникло неодолимое желание где-нибудь оставить по себе память. И вот, совершил непростительную глупость: расписался в книге посетителей, словно школьник, который вырезает ножом свои инициалы на дереве… Значит, Сэцуко догадалась?

— У вас слишком специфический почерк, с другим не спутаешь.

— Сам виноват. Я ей еще в детстве не раз показывал образцы моей каллиграфии, да и вкус к посещению древних храмов ей привил. Значит, она догадалась по почерку?

— Ну, тогда она еще сомневалась. Да и кто бы мог в это поверить после официального сообщения министерства иностранных дел о вашей смерти.

— Это так.

— Сэцуко поделилась своим открытием с Кумико. И тогда еще один человек отправился в Нару, чтобы выяснить все до конца.

— Кто же? Надеюсь, не Такако?

— Газетный репортер Соэда.

— Кто? — Ногами презрительно скривил губы.

— Дело не в том, что он репортер. Соэда, по-видимому, будущий муж Кумико.

Ногами постарался подавить раздражение, вызванное этим сообщением. Он стал судорожно шарить по карманам в поисках сигарет, наконец нашел их, предложил Асимуре, сам взял одну и щелкнул зажигалкой. Его пальцы слегка дрожали.

— Значит, будущий муж Кумико? Что же он из себя представляет?

— Я несколько раз с ним встречался. Положительный юноша. Думаю, у Кумико будет хороший муж.

— Ты так считаешь?

— Не только я, Сэцуко тоже. Он ей очень понравился.

— Сэцуко можно верить, — произнес Ногами, затягиваясь сигаретой.

Он снова поглядел вдаль, туда, где темнели в горах сосны, и Асимура заметил, что его глаза увлажнились.

Асимура почувствовал себя неловко и отвел взгляд в сторону. Некоторое время оба молчали. Со стороны могло показаться, что двое мужчин присели рядышком на скамью передохнуть после прогулки по парку.

— Прошу тебя и Сэцуко позаботиться о дочери, — сказал Ногами, прервав молчание.

— Об этом не надо просить. Мы сделаем все, что будет необходимо. Да и ее мать пока вполне здорова. Кстати, вы сказали, что видели ее?

— Да, это устроил Мурао.

— Не по его ли просьбе вы приехали в Японию?

— Я приехал сюда по своей воле. Мурао к этому никакого отношения не имеет.

— Вот как? Впрочем, это меня не касается. Как вы нашли свою супругу?

— Конечно, ей немало пришлось пережить, — тихо ответил Ногами.

— На ваш взгляд, она очень постарела?

— Еще бы! С тех пор как мы расстались, прошло восемнадцать лет. У меня самого вся голова седая.

— С той минуты, как мы с вами встретились, меня не покидает желание хотя бы насильно привести вас к вашей жене.

— Не говори глупостей, — хрипло рассмеялся Ногами. — Если ты это сделаешь, мне действительно придется умереть.

— Главное, чтобы вы согласились с ней встретиться, а остальное я беру на себя.

— Благодарю, — сухо ответил Ногами. — Я прекрасно понимаю, какие чувства тобой движут, Реити. Но все это не так просто, как тебе кажется. Пойми: если бы я мог спокойно повидаться с родными, зачем мне, словно преступнику, скрытно пробираться в Японию? Я ступил бы на родную землю открыто. Но к сожалению, это невозможно. В сорок четвертом году я принял подданство другой страны.

— А что в этом особенного? — горячился Асимура. — Разве мало военных, которые один за другим возвращаются на родину, хотя в свое время было объявлено, что они пали в бою?

— Это другое дело, — перебил его Ногами. — Мой случай иной. О моей смерти были официально извещены все. Нет, мне вернуться к жизни не так просто.

— Но ведь вы вернулись в Японию?

— Наш разговор теряет смысл. Я, кажется, уже начинаю сожалеть о нашей встрече. Мне думалось, что ты мужчина и поймешь меня.

Аси-мура опешил. Последние слова Ногами больно его кольнули, но они означали и другое — Ногами видит в нем человека чужого. С Такако, Кумико и Сэцуко его связывали кровные узы, а его он не считал родственником по крови и, значит, думал, что Асимура отнесется к встрече более хладнокровно.

— Я считал, что именно ты поймешь меня, — продолжал Ногами, видя, что Асимура молчит. — По правде говоря, мне и с тобой не следовало бы встречаться. Собираясь приехать в Японию, я заранее решил ни с кем из близких не видеться, но здесь моя решимость ослабела. Как бы тебе это объяснить? На какое-то время я потерял над собой контроль, мне неудержимо захотелось сообщить кому-нибудь из своих близких, что я жив… Это, пожалуй, свойственно человеку. В самом деле, бывает очень грустно, когда не с кем поделиться… Вот я и подумал, что мог бы повидать тебя, что ты сможешь, я уверен, сохранить в тайне нашу встречу.

— У меня, — Асимура тяжело вздохнул, — к сожалению, такой уверенности нет.

— Неужели ты кому-нибудь расскажешь, что виделся со мной?

— Может случиться. В общем, я за себя не ручаюсь.

— А я в тебе уверен. Думаю, что о нашей встрече ты не скажешь ни Такако, ни Кумико. И жене тоже.

— …

— Ты понимаешь, почему я настаиваю на этом?

— Ну вы, видимо, способны при любых обстоятельствах себя контролировать.

— В том случае я навряд ли встретился бы с тобой. Как видишь, я оказался не таким и, покидая Японию, наверно, буду сожалеть о нашей встрече. И все же я повидался с тобой. Вот какой я на самом деле.

— Может быть, мы еще встретимся?

— Нет, и одного раза достаточно. При новых встречах исчезнет таинственность, окружающая призрак.

— В таком случае я глубоко сочувствую и Такако, и Кумико.

— Ты говоришь о само собой разумеющихся вещах. Я от тебя этого не ожидал. Ведь ты врач, ученый. Тебе не к лицу идти на поводу у чувств. Я же, откровенно говоря, человек настроения.

— А ведь и Сэцуко, и Кумико начинают верить, что вы в Японии.

— Вот как? — На мгновение на лице Ногами отразился испуг. — По правде говоря, я не исключал такой возможности.

— Конечно, Кумико ничего не говорит, но девушка она умная и о чем-то догадывается.

— С каких пор? — спросил Ногами.

— Видите ли, по просьбе художника Сасадзимы она ему несколько раз позировала, — начал Асимура, выдерживая пристальный взгляд Ногами. — После скоропостижной смерти художника рисунки исчезли. А потом вдруг от незнакомой женщины пришло письмо с предложением приехать в Киото, где она, мол, передаст Кумико эти рисунки. Свидание было назначено у храма Нандзэндзи. Кумико поехала в Киото, в назначенное время была у храма, но женщина не появилась, и Кумико пришлось вернуться в Токио ни с чем… С этого времени она стала что-то подозревать…

— Так, — пробормотал Ногами, — значит, она решила, что это странное письмо имеет отношение ко мне?

— Что-то в этом роде, хотя никакой уверенности у нее не было.

— Кумико одна была в Киото?

— Нет, беспокоясь за нее, я обратился в полицейское управление, чтобы ей дали провожатого.

— Так я и думал.

— Вы так думали?! — удивился Асимура. — Значит, это вы написали письмо?

Ногами потупился. Между бровей у него залегла страдальческая складка.

— Нет, письмо писал не я, — выдавил он наконец из себя — Это сделал человек, пожелавший, чтобы мы встретились. Но я с себя вины не снимаю.

— Видимо, Мурао или Таки?

— Я не буду называть имени.

— …

— Насколько мне известно, к месту встречи Кумико просили прийти без провожатых. Человек, отправивший письмо, старался обеспечить сохранность тайны, не желая, чтобы кто-либо еще узнал об этой встрече. Вот почему было поставлено условие прийти ей на свидание одной. Однако поблизости от Кумико все время мельтешил какой-то тип. Так, оказывается, это был человек из полиции, которого ты любезно позаботился приставить к Кумико.

— А этого делать не следовало?

— Думаю, что не следовало. Ведь Кумико просили приехать в Киото на определенных условиях.

— Что ж, принимаю вину на себя, — сказал Асимура. — Выходит, перестарался.

— Хорошо, Реити, не будем больше об этом. Напротив, мне даже приятно, что ты проявил заботу о Кумико. Прошу тебя и впредь не забывай о ней. Ты сказал, что ее ожидает счастливый брак?

— …

— Странно, до сих пор я не питал симпатий к газетчикам, а теперь начинаю думать о них иначе. Я и в глаза еще не видел этого пария, а он мне кажется уже близким. Вот что значит отцовские чувства.

— В Японии многие приняли бы вас с распростертыми объятиями и сохранили бы в любых случаях необходимую секретность. Вас можно спрятать так, что никто и не найдет. Не хотите ли вы поменять свою жизнь призраки на спокойную жизнь здесь, на родине? Мы готовы ради этого сделать все возможное.

— Реити, повторяю: считай, что по этому поводу разговора между нами не было. Надо исходить из реального положения вещей. К прошлому возврата нет.

— Сколько времени вы намерены пробыть в Японии? — переменив тему, спросил Асимура.

— Недолго. Я приехал как турист. Естественно, что я скоро должен покинуть Японию.

— Когда примерно?

— Точно не знаю, но, очевидно, в ближайшие дни.

— Вы приехали один?

— Что? — Ногами смутился. — Что ты сказал?

— Я спросил: вы приехали в Японию один?

— Один, — решительно сказал Ногами, — конечно, один. Однако учти, день своего отъезда тебе не сообщу. Здесь мы встретились, здесь и простимся. Теперь я уеду отсюда так, что ни одна живая душа не узнает. А если я останусь здесь еще на какое-то время, могут произойти неприятности.

— Неприятности? Какие? — допытывался Асимура.

— Конкретно какие — сказать не могу, просто у меня такое предчувствие.

— Послушайте, — начал Асимура, глядя в упор на рогами. — Художник Сасадзима, которому позировала Кумико, неожиданно скончался, причина смерти — неизвестна. Далее, когда Кумико находилась в Киото, в отеле стреляли в одного из постояльцев и тяжело его ранили…

— А какое отношение все это имеет ко мне? — спокойно спросил Ногами. — Художника Сасадзиму я и в глаза не видел.

— Но ведь с просьбой позировать обратился к Кумико господин Таки?

— Таки я знаю, но в Японии с ним не встречался. Виделся с ним лишь на службе в Европе.

— И еще. Только что вы сказали, будто Кумико поехала в Киото благодаря содействию знакомого вам человека. В то же время в Киото чуть не убили одного постояльца как раз в том отеле, где остановилась Кумико. В общем, слишком много странных совпадений, которые так или иначе связаны с Кумико. Нет, все это считать случайностью нельзя.

— Ты-сейчас говоришь о другом. Я же имел в виду свое присутствие в Японии. Оно может доставить неприятности различным людям. Ведь официальное учреждение — министерство иностранных дел — известило о моей смерти. Кстати, я приехал в Японию еще и потому, что хотел посетить могилу посланника Тэрадзимы. Вчера мое желание исполнилось. Тэрадзима покоится близ Хакаты, там прекрасный вид на море. Я зажег поминальные палочки и долго молился. Кажется, только умерший человек никому не доставляет беспокойства.

Асимура слушал, не перебивая собеседника.

— Я многим обязан Тэрадзиме, — продолжал Ногами. — Даже ради одного того, чтобы помолиться на его могиле, стоило приехать в Японию. Я выполнил свой долг, и тут мне больше незачем задерживаться.

— И все же…

— Что еще?

— Тэрадзима болел за границей, но умер на родине, в окружении родных и друзей…

— …

— Вы же, согласно официальному сообщению, скончались в швейцарской больнице. Об этом, естественно, должны были знать лечившие вас врачи и медицинские сестры. Как же они согласились удостоверить вашу смерть? Может, вся история с этой больницей тоже была придумана?

— Ответа ты не получишь, — коротко сказал Ногами.

— Тогда позвольте задать еще один вопрос. В ту пору вместе с вами служили Мурао и другие работники представительства. Кроме того, в Швейцарии работал в качестве специального корреспондента Таки. Мурао и Таки знают о вашем приезде в Японию. По крайней мере вы не можете отрицать, что это известно Мурао — ведь это он дал вам возможность повидать жену и Кумико, пригласив их в театр. Судя по всему, Таки тоже знает, что вы в Японии. Значит, им обоим с самого начала было известно, что вы живы. Как все это можно объяснить?

— Ты проявляешь чрезмерное любопытство, без конца, словно ребенок, задаешь вопросы: почему да почему? Я же все равно тебе ничего не скажу.

— Но это же чрезвычайно важно знать.

— Довольно! Я начинаю жалеть, что пошел на свидание с тобой. Видимо, я поступил легкомысленно.

— Но ведь я никому не расскажу о нашем разговоре. И все же, раз вы мне доверились и встретились со мной, вы должны дать всему разумное объяснение. В конце концов, вы обязаны это сделать.

— У призраков обязанностей не существует, — отрезал Ногами. — Ведь они же весьма своевольны: появляются там, где хотят, и исчезают тогда, когда им заблагорассудится. Моя привилегия в том и состоит, что я свободен от того, что ты называешь обязанностью. — Ногами поднялся. — Как красив тут пейзаж — чисто японский. Просто не верится, что я нахожусь в Японии и беседую с тобой. Когда я ехал сюда, я не мог даже представить, что все так будет. Я покину Японию, но всегда сохраню — в памяти и этот пейзаж, и твой голос, Реити.

Асимура тоже поднялся.

— Вам, должно быть, хотелось повидаться не со мной, а с Кумико, — сказал он. — Я приведу ее, только дайте свое согласие. Сделаю так, что она и не догадается.

— …

— Поручите это мне, я все сохраню в тайне, даже вашей жене и Сэцуко ничего не скажу. Я унесу с собой в могилу нашу встречу, и то, что Кумико повидалась со своим живым отцом, не зная об этом. Скажите только, как с вами связаться. Ведь вы очень недолго видели Кумико в театре, да и то просто издали глядели на нее. Правда, у вас есть рисунки художника Сасадзимы, но с живой Кумико вы не обмолвились и полусловом. Думаю, вы и сами не успокоитесь, пока не поговорите с ней, не услышите ее голос. Я же готов всячески помочь вам.

— Спасибо, Реити, — ответил Ногами, не оборачиваясь. — Я несказанно тебе благодарен. Ты растрогал меня до слез, но будет лучше, если я не приму твое предложение. Прошу, не думай обо мне плохо и не считай меня черствым — просто у меня нет выхода.

— Но ведь вы, вероятно, больше в Японию не приедете?

— Да. Вернее, не смогу приехать.

— Значит, это для вас единственная и последняя возможность повидаться с дочерью.

— Понимаю, и, если обстоятельства позволят, я приму твое предложение. Кумико я очень люблю. Там, на чужбине, я часто вижу ее во сне. И не взрослую, а в пору ее детства, когда она часто взбиралась ко мне на колени. Однажды утром, когда я проснулся, Кумико сидела у меня на груди. Ей тогда было всего два годика. Этот образ настолько живо сохранился у меня в памяти, что и во сне я часто вижу ее сидящей у меня на груди…

— Тем более вам нужно…

— Поговорить с ней теперь, ты хочешь сказать? — перебил его Ногами. — Встреча доставила бы мне счастливые мгновения, но потом они обернулись бы новыми страданиями. Даже тем, кто привык к страданиям, они невыносимы, если связаны с потерей детей. — Ногами закурил, затянулся и выпустил голубую струйку дыма. — Странный у нас получился разговор, — продолжал он. — Извини, что я тебя побеспокоил. Ты специально приехал по моей просьбе, а я поступаю не так, как тебе хочется.

— Не стоит извиняться. Мне-то вы никакого беспокойства не доставили, — сказал Асимура и тоже встал. — Мне просто очень жаль, что вы покинете Японию, не повидавшись с близкими. Вы будете жалеть об этом и печалиться во сто крат сильнее, чем они.

— Естественно! Ведь им-то ничего не известно. Конечно, мне тяжелее, но встреча заставила бы меня страдать еще сильнее.

— Куда вы намерены отправиться после того, как покинете Японию?

— Еще не знаю.

— Если не секрет, подданство какой страны вы приняли?

— Это я мог бы сказать, но боюсь, что родственные чувства заставят вас потом разыскивать меня в этой стране. Поэтому, прости меня, я не отвечу на твой вопрос.

Асимура глядел на Ногами, и ему показалось, что за время их беседы у него в волосах прибавилось седины. Но может быть, виной тому была игра света.

— Вы скончались в Швейцарии в сорок четвертом году, — сказал Асимура. — Тогда уже было ясно, что Япония проиграла войну. Следовательно, вы не могли принять подданство одной из стран оси. Значит, это была одна из-союзнических стран, причем их круг весьма ограничен. Это: Америка, Англия, Франция или Бельгия. Навряд ли вы приняли советское подданство. Итак, вы стали гражданином одной из упомянутых стран. Полагаю, что это произошло сразу же после сообщения о кончине дипломата Кэнъитиро Ногами.

Ногами бросил окурок и сунул руки в карманы. Его плечи приподнялись, словно он съежился от внезапного порыва ветра.

— Вы скрылись в одной из этих стран не по своей воле. Ведь министерство иностранных дел Японии опубликовало сообщение о вашей кончине. Значит, надо полагать, вы поступили так с ведома и согласия японского правительства, и в первую очередь министерства иностранных дел. Следовательно, ваша смерть явилась не вашим личным делом, а была связана с судьбой тогдашней Японии…

— Реити, хватит об этом. Все это уже история.

— Позвольте мне все же закончить. Я по специальности врач и мало знаком с политикой. Однако, сопоставив ваши поступки с сообщением министерства иностранных дел о вашей смерти, волей-неволей пришел к выводу…

— К какому же?

— Япония принесла вас в жертву. Правда, это лишь мое предположение.

— Слишком высоко ты меня поставил. Не такой уж значительной я был фигурой.

— Не будем сейчас касаться вашей собственной оценки, — продолжал Асимура. — Скажем просто, что в интересах тогдашней Японии было необходимо, чтобы кто-нибудь из находившихся за границей дипломатов согласился умереть. Потсдамская декларация была опубликована в июле сорок пятого года, то есть спустя год после вашей смерти, но думаю, что ее текст был подготовлен значительно раньше…

— Не понимаю, куда ты клонишь, — раздраженно перебил его Ногами. — Я тебя сюда позвал не для того, чтобы выслушивать твои предположения. Я уже предупреждал тебя: не будем возвращаться к пришлому, ограничим разговор сегодняшним днем.

— И все же…

— Довольно, я могу не на шутку разозлиться, если ты будешь продолжать свои настойчивые расспросы.

Асимура замолчал.

— Извини за резкий тон, — смягчился Ногами. — Сейчас мы с тобой простимся, Реити.

— Извините, но я хотел бы еще сказать…

— Не будем больше разговаривать на эту тему.

— А я все же скажу, — запальчиво воскликнул Асимура. — Да, Япония тогда принесла вас в жертву. Но меня беспокоит сейчас другое: почему та самая Япония отказывается теперь вас принять; убив вас, делает вид, будто ничего не произошло… Высшие государственные чиновники, ответственные за войну, наказаны как военные преступники, но не все. Есть и такие, которые после войны вновь вернулись на руководящие посты. Они не могут не знать о вашей судьбе, но даже пальцем не желают шевельнуть, чтобы ее изменить: мол, жертва принесена, и возвращать ее к жизни не надо.

— Иначе они поступить не могут, — пробормотал Ногами и сразу же спохватился, почувствовав, что сказал лишнее. — Я это говорю на тот случай, если бы твоя версия совпала с действительностью, но, даже если бы она была верна, те люди никогда не признали бы, что совершили ошибку. Ведь тогдашняя великая японская империя официально заявила о моей смерти. Дело-то касалось не какого-то пропавшего без вести солдата, а официального дипломата.

— А я все же думаю, что при желании они могли бы признать свою ошибку. Нет и не может быть оправданий для столь жестокого поступка.

— Ну, это дешевый сентиментализм! Наш разговор напоминает академический спор, а я тебе, кажется, ясно сказал: повернуть время вспять невозможно.

— Вы опять за свое. Опасаетесь, что ваше возвращение к жизни может кое-кому сейчас повредить? Если вами движет лишь это чувство, вы не правы. Япония потерпела поражение в войне. Все у нас стало иначе, и что же может случиться, если один умерший дипломат окажется живым и вернется на родину?!

— Верно, в твоих доводах есть логика. Вот ты только что сказал, что Япония потерпела поражение в войне, но… — На мгновение Ногами замялся, потом продолжал: — Но представляешь, что будет, если выяснится, что этот дипломат был причастен к поражению Японии? Его же все сочтут подколодной змеей, затаившейся на груди родины, — сказал Ногами, понижая голос до шепота.

— Но ведь…

— Довольно, больше ни слова! И вообще уже поздно. Извини, что сорвал тебя с заседания конгресса.

— Это меня нисколько не волнует.

— Ты не прав, к науке следует относиться с уважением. Да и зачем нам с тобой без конца толочь воду в ступе? — Ногами сделал несколько шагов вперед. — Прощай, Реити, — сказал он.

Асимура поспешил за ним, он был очень взволнован.

— Будь здоров, еще раз прошу, позаботься о Кумико. Такако уже в годах, ей одной трудно. Ее тоже не забывай.

— Значит, мы больше не увидимся?

— Наверно. Хотелось бы, чтобы ты передал привет Сэцуко, но, к сожалению, этого делать нельзя. Постарайся хранить мои чувства в своем сердце.

— И все же… И все же дайте ваше согласие на встречу с женой и Кумико. Я сделаю так, что они ни о чем не догадаются.

— Благодарю тебя. Может быть, я извещу тебя письмом, если появится такая возможность. Но сейчас я этого делать не смею.

Ногами поднял руку, давая Асимуре понять, что дальше провожать его не следует.

— Дальше я пойду один, ты оставайся пока здесь.

Он спустился по каменным ступеням вниз и, не оглядываясь, пошел через парк. Его чуть ссутулившаяся фигура вскоре смешалась с гуляющими и растаяла вдали.

21

Возвратившись с конгресса домой, Асимура, не успев переодеться с дороги, сразу позвонил Такако.

— Удивительно! — воскликнула Сэцуко, видя, как муж набирает знакомый номер.

Бывало и прежде, что Асимура по возвращении из очередной поездки звонил Такако, но такая поспешность за ним наблюдалась впервые.

— Здравствуйте, тетушка! Я только что вернулся из Фукуоки. Как ваше здоровье? Ничего в мое отсутствие не стряслось?

Со стороны можно было подумать, что Асимура отсутствовал по меньшей мере год, и в тоне его чувствовалась не просто вежливость, с какой обычно задают подобные вопросы, а искренняя сердечность.

— Так, значит, все в порядке, а как себя чувствует Кумико?

— Противный, — проворчала Сэцуко. Она решила, что муж просто подтрунивает над теткой.

— Знаешь, — тихо сказал Асимура, обернувшись к Сэцуко и одновременно слушая ответ Такако, — у меня появилась идея.

— Что еще?

— Давай пригласим Такако и Кумико в ресторан. Давно мы не ели мясо на вертеле.

— Я не против, но…

Предложение было неожиданным, оно привело Сэцуко даже в замешательство. Муж так скоропалительно никогда ничего не решал.

— Алло, — заговорил в трубку Асимура. — Вы завтра вечером свободны? Мы хотели бы пригласить вас с Кумико в ресторан. — Очевидно, Такако дала согласие, и Асимура добавил: — В таком случае встречаемся в половине седьмого.

— Тетя, здравствуйте, это я! — Сэцуко отобрала у мужа трубку. — Реити ведет себя не слишком вежливо. Не успел приехать — и сразу в ресторан.

— Но это очень приятно, хотя и неожиданно, — ответила Такако.

— Для меня тоже, — со смехом сказала Сэцуко. — Только переступил порог — и сразу звонить! Похоже, в Фукуоке случилось что-то необычайное.

Последние слова жены заставили Асимуру перемениться в лице.

— Тетя, мы в самом деле не нарушаем ваших планов?

— Что вы! Вот только Кумико нет дома, но, думаю, она тоже с удовольствием пойдет.

— Вот и прекрасно! Раз Реити так настойчиво приглашает, надо пойти ему навстречу.

— Значит, завтра в половине седьмого?

— Предупреди, что мы пошлем за ними машину, — сказал жене Асимура.

— Тетя очень удивилась, — сказала Сэцуко, повесив трубку.

— Чему тут удивляться? Обыкновенное приглашение на ужин.

— Это так неожиданно, на тебя совсем непохоже.

— Но ведь могут и у меня появляться иногда неожиданные желания.

— Все же странно, хотя и приятно. Давно ты нас не приглашал в ресторан. А как там было в Фукуоке?

— Ничего особенного, обычный конгресс, — спокойно ответил Асимура.

— Да, забыла тебя поблагодарить: очень приятно было услышать твой голос из Фукуоки по телефону, тем более что я не ждала твоего звонка. — Обычно Асимура, находясь в командировках, никогда не звонил домой. По-видимому, что-то экстраординарное заставило его отступить от правил, решила Сэцуко. — Ты с кем-нибудь там встретился? — спросила она.

— Кого ты имеешь в виду? — испуганно спросил Асимура.

— Ну, вас там собралось много, может, появился какой редкий гость, с кем ты давно не виделся.

— Верно, верно, — поспешно подхватил Асимура. — Я встретил там профессора Хасэбэ из университета Тохоку. Он в Киото тогда не приехал из-за болезни. А сейчас выглядит прекрасно. Даже не верится, что он так серьезно болел.

— Ты упомянул Киото, и мне вспомнилась наша поездка туда. Помнишь, мне удалось даже, пока ты заседал на конгрессе, съездить в Нару.

— Ванна готова? — прервал Асимура жену, опасаясь, что она снова вспомнит о своем открытии в нарском храме.

— Сейчас проверю, достаточно ли нагрелась вода. — Сэцуко удивилась резкой перемене в настроении мужа.

Асимура все еще не мог успокоиться, возбуждение от встречи в Фукуоке не проходило, более того, после разговора с женой даже усилилось. Сказать правду он не смел, но ему так хотелось хотя бы намеком сообщить о встрече с Ногами. Может быть, поэтому он сразу же по приезде позвонил Такако, чтобы дать выход переполнявшим его чувствам. О, как бы ему хотелось так повести разговор с ней да и с женой, и с Кумико тоже, чтобы они поверили в «воскресение» Ногами и в то же время не догадались бы, что он в Японии.

Но Асимура прекрасно понимал, что это неосуществимо.

Большинство посетителей ресторана в отеле Т. были иностранцы.

За столом напротив Асимуры села Такако, по левую руку — Кумико, справа — Сэцуко.

Тихо играл оркестр.

— Сегодня вечером вы поистине доставили нам большое удовольствие, — обратилась к Асимуре Такако, когда они расправились с закусками.

— Иногда на него находит, — смеясь, сказала Сэцуко.

— Почаще бы! — воскликнула Кумико. — Я приветствую такие причуды.

— Откровенно говоря, у меня возникла мысль поужинать вместе еще во время банкета в Фукуоке, который был устроен в честь участников конгресса, — сказал Асимура.

— И он сразу же вам позвонил, как только переступил порог дома, — добавила Сэцуко. — Правда, разговаривал как-то странно — будто год с вами не виделся.

Асимура внимательно посмотрел на Такако. Да, за последние годы она действительно сдала. Просто прежде они часто виделись и он не обращал на это внимания. А сейчас он сравнивал сидящую напротив Такако с той, какой она была в тридцать лет, когда он и Сэцуко поженились. Да, очень постарела.

И Кумико уже стала взрослой. Он вспомнил, как несколько лет назад они были в этом же ресторане и Кумико, сидя на стуле, болтала ножками, потому что не доставала до пола.

Как был бы рад Ногами, имей он возможность сейчас из укромного уголка поглядеть на нас, подумал Асимура и стал, насколько позволяли приличия, разглядывать посетителей. Ему начало казаться, что где-то среди прилизанных джентльменов и изрядных дам сидят за столиком Ногами и та француженка и наблюдают за ними.

— Как здесь много иностранцев, — сказала Кумико, вслед за Асимурой окидывая взглядом соседние столики.

Асимура обратил внимание на чересчур серьезное выражение лица девушки. Неужели Кумико о чем-нибудь догадывается? Впрочем, ничего удивительного в этом нет. После того что произошло в Киото, после встречи там с француженкой, после ночного происшествия в отеле у нее вполне могли возникнуть подозрения, пусть и неясные, если она сопоставила эти события с открытием Сэцуко в нарском храме.

Асимура перевел взгляд на казавшееся чересчур бледным лицо Такако. Оно излучало спокойствие и удовлетворенность. Она-то наверняка пребывает в неведении и ни о чем не догадывается. Как же я могу нарушить ее покой!

Но тут же Асимура с тревогой обнаружил, что с трудом сдерживает желание рассказать женщинам о своей встрече с Ногами.

Представляю, что произойдет, если я скажу об этом Такако и Кумико. Каким счастьем, какой радостью засветятся их глаза, подумал Асимура. Он начал бояться за себя, бояться, что помимо своей воли проговорится о встрече с Ногами, хотя он пригласил сюда Такако и Кумико именно для того, чтобы как-то иносказательно намекнуть о ней, сделать так, чтобы они без слов поняли: Ногами жив, здоров и находится в Японии.

Асимуре стало страшно принимать участие в беседе. Он боялся невольно проговориться. Поэтому он решил главные образом слушать, что говорят женщины. Но и это было нелегко, ибо он ловил себя на том, что, прислушиваясь к их словам, чересчур внимательно наблюдает за каждой и следит не столько за нитью беседы, сколько за выражением лиц своих собеседниц. Ему начало казаться, будто это не он, а Ногами прислушивается к непринужденной болтовне Такако и Кумико.

Он вспомнил один иностранный роман, который прочитал еще в студенческие годы. Кажется, он назывался «Болтающее сердце». Его суть заключалась в том, что человек неудержимо жаждет поделиться с другими тем, что у него на сердце, и никакая воля не способна подавить это желание.

Асимура в эти минуты представлял себя героем этого романа. Нет, его положение еще сложнее. Ведь ему не просто хотелось сказать о том, что у него на сердце. Он понимал: одно его слово может сразу изменить всю жизнь Такако и Кумико. В мгновение ока совершенно по-новому станет смотреть на жизнь Такако, которая в течение восемнадцати лет страдала во вдовьем одиночестве. Да и с лица Кумико исчезла бы тень печали, узнай она, что ее отец жив.

Асимура физически ощущал усилия, которые ему приходится прилагать для борьбы с обуревавшим его искушением. Внешне он вел с женщинами непринужденную беседу, но в глубине души ожесточенно боролся с желанием рассказать о встрече с Ногами. Ему приходилось вести сейчас такую игру, которая навряд ли была по плечу самому талантливому актеру.

— Какое упущение! — воскликнула вдруг Сэцуко. — Нам надо было пригласить сюда и Соэду — такой удобный случай.

Предложение Сэцуко отвлекло Асимуру от адских мук, которые он испытывал.

— А ведь верно! — решительно поддержал он жену. — Но видимо, это сделать и сейчас еще не поздно. Он, вероятно, в редакции. Через несколько минут он мог бы быть здесь.

— Но мы уже все съели, — смущенно сказала Кумико, слегка покраснев.

— Ну и что из того? К чаю как раз успеет, а поужинаем с ним как-нибудь в другой раз, — сказал Асимура.

— В самом деле, давайте его пригласим, — оживилась Сэцуко. — Пойди позвони ему, Кумико.

Кумико застенчиво поглядела на мать.

— Пойди позвони, — улыбнулась Такако.

Кумико направилась в холл и вскоре вернулась расстроенная.

— Сказали, что уже ушел.

Соэда был уверен, что Кэнъитиро Ногами жив.

Для чего же в таком случае тогдашнему правительству великой японской империи понадобилось сообщать о смерти своего дипломата? Соэда, кажется, начал догадываться. Однажды, когда он стал интересоваться судьбой первого секретаря, Мурао предложил ему об этом спросить Уинстона Черчилля. Похоже, что это было не просто шуткой. Мурао в раздражении, кажется, проговорился.

И Ногами вовсе не умер, а под фамилией Бернард приехал в Японию. Он и сейчас еще, видимо, здесь, но как его найти?

Прежде всего следует еще раз заново проанализировать все события.

Соэда пораньше ушел из редакции и отправился в одно тихое кафе в районе Юракуте. Посетителей здесь было мало, и он без помех мог привести свои мысли в порядок. Он занял столик в углу, вытянул ноги и задумался: итак, когда я был в доме Ито в Корияме, жена его приемного сына сказала: «Да-да, он любит посещать храмы, иногда бывает даже в Наре. А перед отъездом в Токио стал ходить в храмы особенно часто. Однажды вернулся домой вечером такой задумчивый и заперся в своей комнате. Потом вышел к нам и сказал: еду в Токио…»

Странное поведение Ито можно объяснить тем, что он обнаружил в книге посетителей фамилию, написанную почерком Ногами, и решил, что Ногами жив. Неожиданный отъезд в Токио был продиктован желанием разыскать Ногами. Безусловно, Ито был потрясен своим открытием: человек, которого он давно считал умершим, жив!

Но почему Ито убили? Если выводы расследования верны, значит, Ито приехал в район Сэтагая с кем-то вместе. Не исключено, что этот кто-то просто назначил ему свидание и он приехал сам. Трудно поверить, что туда можно было затащить бывшего военного атташе, обладателя четвертого дана по борьбе дзю-до, насильно. Значит, у Ито для посещения Сэтагая имелись свои причины. Наверно, он хотел повидаться с кем-то, кто жил в этом районе.

Соэда вытащил блокнот, перелистал его и нашел страничку, где был выписан состав японского представительства в нейтральной стране, дополненный его краткими пометками: посланник Тэрадзима (умер), Ногами (умер), Мурао, Кадота (стажер, умер), Ито.

Ничто не подсказывало ему причину поездки Ито в район Сэтагая. Жилища всех этих дипломатов находились далеко от Сэтагая. Что же интересовало Ито в этом районе?

Внезапное предположение чуть не заставило Соэду привскочить на стуле: стоп, а стажер Кадота! Действительно ли он умер? Сомнение это возникло по ассоциации: если Ногами оказался жив, почему то же самое не могло случиться с Кадотой?

Где и от кого он узнал о смерти Кадоты? Ага, ему сообщил об этом чиновник из министерства иностранных дел! Этого было достаточно, чтобы он решил, что Кадоты нет в живых. Но может быть, есть смысл это сообщение проверить? Если бывший стажер Кадота, подобно Ногами, жив, совсем в ином свете предстает поведение Ито в Токио.

Не исключено, что после войны Кадота поселился в районе Сэтагая, где-то неподалеку от того места, где был убит Ито.

Когда Соэда вернулся в редакцию, сосед по столу встретил его игривой улыбкой:

— Тебе опять не повезло.

— Что такое?

— Только что тебе звонили, очень приятный женский голосок. Назвалась Ногами.

— Что ты говоришь!

— Вижу, тебя это огорчило. Она тоже расстроилась, узнав, что ты уже ушел.

Значит, это была Кумико, Соэда взглянул на часы: половина девятого. Странно, никогда она так поздно не звонила в редакцию.

Он попросил телефонистку редакции связаться с домом Ногами.

— Звонила несколько раз — никто не отвечает, — ответила та через некоторое время.

— Значит, Кумико ушла куда-то с матерью и звонила не из дома, с сожалением подумал Соэда, но расстраиваться было некогда: у него появилось срочное дело.

Соэда позвонил в Сагу, в отделение их газеты. Трубку взял начальник отделения, и Соэда попросил его выяснить, чем занимается и где находится бывший сотрудник министерства иностранных дел Гэлъитиро Кадота, проживавший прежде в Саге.

— Точный адрес не знаете?

— К сожалению, нет. Во время войны он работал за границей стажером в нашем представительстве. Наведите справки в муниципальном управлении.

— Постараюсь выяснить, — ответил начальник отделения, — завтра или послезавтра пошлю ответ с ежедневной информацией.

— Благодарю, — ответил Соэда и в задумчивости повесил трубку.

Работа подошла к концу, пора было возвращаться домой, но прежде Соэда решил заехать еще раз в гостиницу «Цуцуия», где останавливался Ито по приезде в Токио.

Соэда уже был там и сегодня хотел лишь выяснить: не упоминал ли случайно Ито в разговоре фамилию Кадота?

Поскольку Ито плохо знал Токио, он, выясняя адреса, мог случайно упомянуть эту фамилию, если, конечно, принять версию, что Кадота живет в Сэтагая и Ито намеревался посетить именно его.

Правда, в прошлый раз хозяин гостиницы эту фамилию не упоминал, но, с другой стороны, Соэда и не спрашивал о ней. Теперь же Соэда специально решил спросить его о Кадоте, и, может быть, ответ владельца гостиницы что-то прояснит.

Когда Соэда вошел в гостиничный вестибюль, позади послышалось:

— Добро пожаловать!

Соэда обернулся. Ему вежливо кланялся высокого роста мужчина в рабочей куртке. Видимо, принял меня за человека, желающего снять номер, подумал Соэда и отрицательно махнул рукой.

— Мне нужно повидаться с хозяином, передайте, что его хочет видеть корреспондент Соэда.

— Слушаюсь, — ответил мужчина и исчез за дверью.

Соэду удивило, что его не встретила знакомая служанка. Со второго этажа спустилась девушка, неся поднос с грязной посудой. Эту девушку, как и того мужчину, в рабочей куртке, он прежде здесь не видел.

— Прошу вас сюда, — пригласил Соэду появившийся в дверях мужчина.

Соэда последовал за ним. Мужчина остановился у оклеенной бумагой раздвижной перегородки и, сделав рукой приглашающий жест, сказал:

— Пожалуйста!

Соэда раздвинул перегородку и оказался в той самой комнате, где хозяин гостиницы принимал его в прошлый раз.

Увидев Соэду, хозяин отложил газету в сторону и снял очки.

— Прошу, садитесь, — сказал он с деланной улыбкой.

— Вынужден снова вас побеспокоить, — сказал Соэда, усаживаясь.

— Всегда рад вас видеть. Что привело вас ко мне сегодня?

— Я опять по тому же делу. По поводу вашего бывшего постояльца Тадасукэ Ито.

— Так-так, — произнес хозяин, с некоторым усилием сохраняя улыбку. — Значит, расследование до сих пор не закончено?

— Похоже, что полиция за неимением улик поставила на этом деле крест.

— Видимо так, если судить по газетам. Я внимательно слежу за сообщениями по этому делу. Знаете, хотя господин Ито всего сутки жил в моей гостинице, я все время вспоминаю о нем: все же такой ужасный конец.

— Скажите, он никогда не говорил о своем намерении съездить в Сэтагая?

— Нет, и мне совершенно неизвестно, с какой целью он туда поехал.

— Кстати, в связи с этой поездкой он случайно не упоминал фамилии Кадота?

— Кадота? — владелец гостиницы как-то странно поглядел на Соэду. — Нет, не упоминал, — медленно произнес он. — А кто такой этот Кадота?

— Полагаю, приятель Ито. Не исключено, что Ито отправился в Сэтагая повидаться с ним. Правда, это всего лишь мое предположение.

— А-а, значит, доказательств нет?

— Доказательств нет. Я и приехал сюда, чтобы узнать, не упоминал ли он при вас эту фамилию.

— Нет, этой фамилии я от него ни разу не слышал.

Больше спрашивать было не о чем, и Соэда, поболтав еще несколько минут с владельцем гостиницы, распрощался.

Слабая надежда, которую питал Соэда, направляясь в гостиницу, рассеялась. Когда он уже был у самого выхода, откуда-то из полумрака появился мужчина в рабочей куртке и, слегка поклонившись, прошел мимо. Вслед за ним показалась уже знакомая служанка — та самая, которая убирала комнату Ито.

— Вот, снова вас побеспокоил, — сказал Соэда.

— Что привело вас к нам на этот раз? — с улыбкой спросила служанка.

— Так, кое-что хотел узнать у вашего хозяина. Кстати, уж раз мы повстречались: вы никогда не слышали от господина Ито фамилию Кадота?

— Кадота? — задумчиво повторила служанка. — Нет, что-то не припомню.

— То же самое сказал мне и ваш хозяин.

— При мне он такую фамилию не упоминал, — повторила служанка.

— Должно быть, у вас тут работы прибавилось, — сказал Соэда, глядя на объемистую сумку с покупками, которую служанка держала в руке.

— Да, в последнее время стало больше постояльцев.

— Это хорошо, значит, дело процветает. Кстати, кто этот мужчина в куртке, тот раз я его не видел.

— Новый служащий, хозяин нанял, рук-то стало не хватать. Правда, взял он его больше из жалости. Несколько дней назад жена от него сбежала, а ребенка ему оставила. Он пришел к нам и говорит: согласен на любую работу. Хозяин над ним и сжалился, тем более что черной работы по горло.

— Ну, извините, что задержал вас, как-нибудь опять наведаюсь.

— Будем рады, всего вам хорошего.

На следующий день Соэда позвонил Кумико.

— К сожалению, вчера вечером не застала вас в редакции, — сказала девушка. — Асимура пригласил нас с мамой в ресторан. Во время ужина он попросил меня позвонить вам, узнать, не составите ли вы нам компанию. Но в редакции ответили, что вы ушли домой.

— Жаль, что так получилось, — сказал Соэда. — Я ненадолго выходил по делу. Когда мне сообщили о вашем звонке, я сначала решил, что вы звонили из дома, и позвонил к вам. Но мне, разумеется, никто не ответил.

— Кстати, Асимура хотел о чем-то с вами поговорить.

— Вот как? Он, кажется, ездил на Кюсю?

— Да, в Фукуоку.

Какое совпадение, подумал Соэда, ведь Кадота тоже жил на Кюсю — правда, не в Фукуоке, а в Саге. Но зачем понадобился я Асимуре? До сих пор он мной не интересовался.

— Может быть, мне позвонить ему? — спросил Соэда.

— Пожалуй, сначала я ему позвоню, а потом скажу вам, — ответила Кумико после некоторого раздумья.

Соэда понял, что совершил ошибку: не так уж он близко знаком с Асимурой, чтобы звонить ему по телефону.

— В таком случае жду вашего звонка. Надеюсь в ближайшие дни побывать у вас.

— В самом деле, вы давно к нам не заходили, мама тоже будет рада вас видеть.

— Передайте ей от меня сердечный привет.

Соэда с нетерпением ждал ответа из отделения газеты в Саге. Но ответ от начальника отделения пришел только через два дня.

«В ответ на Вашу просьбу сообщаю следующее: по данным муниципального управления, интересующий вас Гэнъитиро Кадота проживал в городе Саге в районе Мидзугаэ. Я сразу же направил по этому адресу сотрудника, который выяснил, что точных данных о смерти Кадоты нет…»

Кажется, мои предположения подтверждаются, подумал Соэда, дочитав до этого места.

«…Но в настоящее время этот господин по указанному адресу не проживает.

Господин Гэнъитиро Кадота еще во время службы за границей потерял жену. Детей у него нет. Сейчас в его доме живет старший брат с семьей. Когда Кадота по окончании войны вернулся в Японию, он подал в отставку и поселился в Саге вместе с братом.

Но в 1946 году Кадота внезапно уехал в Кансай, и с тех пор брат никаких известий от него не получал. Однажды он даже подал прошение о его розыске, но до сих пор никаких сведений не имеет и не знает, жив Кадота или умер.

Брат сообщил также, что о смерти Кадоты он узнал от чиновника министерства иностранных дел вскоре после того, как тот уехал из Саги. Однако брат считает, что слух о смерти Кадоты возник в связи с его внезапным отъездом из города».

Что все это значит? Ясно одно: чиновник министерства, сообщивший ему о смерти Кадоты, сам стал жертвой непроверенных слухов. Но почему они возникли?

Полученные сведения значительно проясняли ситуацию: значит, Ито по приезде в Токио посетил Кадоту. Ошибки здесь быть не могло.

Но отсюда следовало, что Ито, вопреки общему мнению, должен был знать, что Кадота жив. И еще: Ито, торгуя своей галантереей в провинциальном городке, продолжал, по-видимому, внимательно следить за всеми, кто был ему знаком по работе в японском представительстве в нейтральной стране.

Тогда предположим, что Ито по подписи, оставленной в книге посетителей, понял, что Ногами жив и находится в Японии. Зная об увлечении Ногами стариной, Ито решил, что тот обязательно по приезде отправится любоваться древними храмами. Причем допускал, что Ногами остановился в Токио и время от времени, оттуда совершал поездки в места, известные старинными храмами.

Ито срочно выехал в Токио и отправился к Кадоте. И почему бы не предположить, что Кадота живет как раз в районе Сэтагая?

Ну хорошо, а почему Кадота скрывается? Кому было нужно распространять слух о его смерти? Ведь во время войны он занимал в представительстве более чем скромный пост стажера.

Мысли Соэды перекинулись на обстоятельства отправки первого секретаря Ногами в больницу и связанный с этим переезд из нейтральной страны, где находилось представительство, в Швейцарию. Навряд ли Ногами поехал туда один. Если же сообщение о его смерти было ложным, то для поездки в Швейцарию, очевидно, потребовалась какая-то маскировка. Прежде всего Ногами прикинулся больным. Тогда достаточно правомерным становится предположение, что к первому секретарю был приставлен стажер Кадота для сопровождения. Причем соблюдение тайны в данном случае было чрезвычайно важно.

Военный атташе Ито поверил в смерть Ногами, и, естественно, когда узнал, что Ногами жив, первой его мыслью было выяснить все обстоятельства его «смерти» именно у Кадоты, который, как ему, выходит, было известно, сопровождал Ногами в Швейцарию. Не это ли заставило Ито отправиться на окраину Сэтагая?

Почему же в таком случае Ито был убит? Не потому ли, что его пути скрестились с Кадотой?

Придя к такому выводу, Соэда решил, что его предположения все же пока крайне зыбки и требуют серьезных доказательств. Ведь, остановившись в гостинице «Цуцуия», Ито не сразу отправился в Сэтагая. Сначала он поехал к Таки и Мурао.

Соэда и раньше предполагал, что Ито побывал у Таки и Мурао, но тогда он видел цель визита в выяснении обстоятельств появления в Японии Ногами. Теперь же Соэда больше склонялся к мысли, что Ито посетил их, чтобы узнать местонахождение Кадоты. Другими словами, Ито, очевидно, надеялся, что Мурао и Таки, находившиеся за границей в той же стране, что и Кадота, могли знать и его нынешний адрес.

Короче, Ито, должно быть, рассчитывал хотя бы узнать адрес Кадоты, если ему у Мурао или Таки не удастся выяснить что-либо конкретное о Ногами.

Кто-то из них — Таки или Мурао — сообщил, видно, Ито, что Кадота живет в районе Сэтагая. Соэда решил, что, скорее всего, это сделал Таки. Доказательством тому служило довольно странное поведение последнего: он внезапно подал в отставку с поста директора-распорядителя Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами, потом вдруг скрылся на горном курорте, а вслед за этим неожиданно отправился в Киото. Видимо, он чего-то опасался.

Соэда припомнил, что, по его данным, фамилия Ито не значилась в списках бывших военных, поддерживающих друг с другом связи через свои организации. Следовательно, Ито, став владельцем провинциальной галантерейной лавки не порвал со своими прежними мечтами, и мог иметь тайные связи не с рядовыми военными, а с бывшими руководящими военными деятелями.

Теперь, думал Соэда, следует в первую очередь выяснить, где находится Кадота.

И он задумал вновь встретиться с Таки и Мурао.

22

Соэда позвонил Таки. Ему ответили, что хозяин в отъезде и, когда вернется, неизвестно. Домашние, вероятно, знали, где находится Таки, но Соэда решил не проявлять особой настойчивости. По всей вероятности, они были предупреждены и все равно ничего бы ему не сказали.

На всякий случай Соэда позвонил в министерство иностранных дел, хотя был уверен, что Мурао после той ночи в отеле еще находится на излечении. Так и вышло, ему ответили, что Мурао болен.

— Не скажете, когда примерно он может появиться на работе? — спросил Соэда.

— Недели через две.

— А где он сейчас находится?

— Точно неизвестно, кажется, где-то на горячих источниках в Идзу.

— Но вы ведь поддерживаете связь со своим начальником отдела?

— На этот вопрос мы посторонним отвечать не обязаны.

Итак, Соэде удалось лишь выяснить, что Мурао отдыхает где-то в Идзу.

Горячих источников в Идзу немало, и обзванивать все отели на курортах не было смысла. Тем более что Мурао, вне всякого сомнения, зарегистрировался под чужой фамилией.

Соэда решил зайти к Мурао домой. Авось там ему повезет и он что-либо выяснит.

Дом Мурао находился в южном квартале района Аояма, который населяли главным образом люди среднего достатка.

Отыскав нужный номер дома, Соэда постучал. На его стук вышла молоденькая служанка, вслед за которой появилась женщина лет тридцати пяти.

— Простите, вы не супруга господина Мурао? — спросил Соэда.

— Нет, я ее сестра. Госпожи Мурао нет дома.

— Извините за беспокойство. Я из газеты. В министерстве иностранных дел мне сообщили, что господин Мурао болен и сейчас отдыхает в Идзу. Госпожа Мурао поехала вместе с ним?

— Да, — нерешительно ответила женщина.

— А как себя чувствует господин Мурао?

— Видите ли, сестра неожиданно попросила меня побыть у них в ее отсутствие, я даже не успела толком ни о чем ее расспросить, — уклончиво ответила женщина.

— Дело в том, что мне необходимо срочно переговорить с господином Мурао. Вы не скажете, на каком он курорте в Идзу?

— Врачи строго-настрого запретили господину Мурао до полного выздоровления с кем-либо встречаться.

— Неужели он так плох? — Вначале Соэда подумал, что Мурао и впрямь плох, но по выражению лица женщины тут же догадался, кто это всего лишь уловка: просто ей запретили сообщать кому бы то ни было о местонахождении Мурао. — Мне достаточно будет нескольких минут. И если он в самом деле плохо себя чувствует, я сразу уйду. Скажите, где он остановился?

Женщина заколебалась. Сестра строго-настрого предупредила, чтобы она никому не сообщала, где находится Мурао, но, с другой стороны, она, видимо, не была уверена, распространяется ли запрет на представителя прессы.

Видя ее колебания, Соэда пошел на хитрость:

— Может быть, лучше сначала мне позвонить по телефону, — выяснить, позволяет ли здоровье господина Мурао меня принять?

Женщина сразу же попалась на эту хитрость.

— Да, так будет лучше, — сказала она, вынимая из кармана записную книжку. Ее успокоило, что репортер не собирается сразу ехать в Идзу, он сперва позвонит туда. — Фунабара, номер…

— Фунабара? Это недалеко от храма Сюдзэндзи?

— Кажется.

— А как называется отель?

— Тоже «Фунабара». Он там единственный.

— Благодарю вас, — сказал Соэда. — Кстати, господин Мурао остановился под своей фамилией?

— Нет, под фамилией Гиити Ямада.

На следующее утро Соэда выехал в Идзу.

Курорт Фунабара с горячими источниками расположился в тихом, сравнительно безлюдном месте у подножия горы. Соэда сразу заметил белое здание единственного здесь отеля и невольно вспомнил холодно-безразличное лицо Мурао во время их первой встречи. Кажется, ему предстояла нелегкая беседа. Еще до встречи Соэда уже представил, как раздражен будет Мурао: мало того, что после ранения он всячески избегает встреч с чужими людьми, а тут, как назло, из Токио специально еще приезжает этот неприятный ему корреспондент, который к тому же намерен с ним говорить на крайне нежелательную тему.

Отель был небольшой. По дороге к нему Соэда миновал несколько расположенных вдоль реки открытых павильонов, где готовили блюда из дичи, которым славились эти места.

— У вас остановился господин Ямада? — спросил Соэда у вышедшей ему навстречу простоватой служанки.

— Да, он отдыхает в нашем отеле, — сразу же ответила она.

— Вместе с супругой?

— Да.

— Моя фамилия Соэда, я приехал из Токио, мне нужно переговорить с госпожой Ямада.

Соэда нарочно не назвал свою газету, надеясь, что Мурао не сразу припомнит, кто такой Соэда. Кроме того, он решил сначала переговорить с его женой.

Вскоре появилась госпожа Мурао. На вид ей можно было дать лет сорок, не больше. Сестры были удивительно похожи друг на друга.

— Мне передали, что вы хотели меня видеть, — поклонившись и озадаченно глядя на Соэду, сказала она.

— Да, моя фамилия Соэда, я работаю в газете, однажды я уже встречался с вашим мужем, — выпалил единым духом Соэда, вручая свою визитную карточку.

На лице госпожи Мурао отразилась легкое беспокойство. Должно быть, она подумала, что муж будет недоволен встречей с назойливым посетителем, поскольку все газетчики представлялись ей назойливыми субъектами.

— Прошу извинить, — сказала она, улыбаясь, — но муж себя плохо чувствует, он приехал сюда отдохнуть, врачи запретили ему встречаться с кем бы то ни было.

— Мне это известно, заранее прошу прощения, что, несмотря на это, я все же решил его побеспокоить. Мне необходимо встретиться с ним всего лишь на пять-десять минут, не более.

— Я должна посоветоваться с мужем, — сказала женщина, не решаясь наотрез отказать человеку, специально приехавшему из Токио.

— Благодарю вас.

Женщина ушла, Соэда остался дожидаться ее в вестибюле. Сквозь окно виднелись освещенные солнцем горы, темными пятнами выделялись на них рощи криптомерии.

Вскоре госпожа Мурао вновь появилась, ее лицо выражало растерянность.

— Прошу прощения, — сказала она, сгибаясь в поклоне, — но муж не может вас принять.

Соэда ожидал отказа и заранее к нему подготовился.

— Я прекрасно понимаю, сколь неприлично докучать господину Мурао во время его отдыха. Но я специально приехал с ним повидаться, и мне достаточно было бы пяти минут… Правда, если ему прописан абсолютный покой, тогда ничего не поделаешь…

Соэда нарочно употребил эти слова, зная, что на курорте с горячими источниками не может быть «абсолютного покоя», поскольку здесь не больница, да и врач к Мурао навряд ли приставлен.

Госпожа Мурао колебалась, не зная, как поступить, и лишь тихо повторяла одно и то же. Но Соэда упорно стоял на своем.

— Прошу вас подождать, — наконец сказала женщина, и на ее лице появилось решительное выражение.

Ждать пришлось долго. Соэда представлял себе, как Мурао наставляет жену любым путем отвязаться от нежелательного посетителя, а жена в свою очередь убеждает его, что так поступать неприлично.

Группа отдыхающих в теплых кимоно вышла в сад, направляясь к реке. Их сопровождала служанка с объемистой корзинкой в руках. Вероятно, они шли в один из павильонов отведать знаменитое блюдо из дичи.

Наконец госпожа Мурао вернулась, на этот раз Соэда никакой растерянности у нее на лице не заметил.

— Прошу вас, пройдемте, — сказала она.

Служанка подала Соэде комнатные туфли, и он пошел вслед за женщиной.

— Господин Мурао согласился со мной встретиться? — спросил Соэда.

— Кажется, я его убедила, — приветливо улыбаясь, сказала женщина.

Соэда низко склонился в благодарном поклоне.

— Еще раз извините за доставленное беспокойство, я отниму у господина Мурао всего несколько минут.

— Муж сейчас в плохом настроении, поэтому прошу вас быть с ним помягче.

Они прошли по длинному коридору, несколько раз сворачивая то в одну, то в другую сторону.

— Сюда, пожалуйста, — сказала госпожа Мурао, обернувшись к Соэде и указывая на дверь, к которой они подошли.

— Благодарю. — Соэда инстинктивно одернул пиджак и вошел в комнату.

Мурао сидел в кресле спиной к двери, кутаясь в ватное кимоно. Раздвижная стена была сдвинута в сторону, открывая вид на тянувшийся вдали горный кряж.

Опередив Соэду, госпожа Мурао подошла к мужу и что-то ему шепнула.

— Прошу вас, — сказала она, обернувшись к Соэде, и поставила рядом с креслом, в котором сидел Мурао, стул.

— Добрый день, — поздоровался Соэда.

Мурао слегка кивнул головой, не удостоив его взглядом. Соэда был удивлен — как Мурао исхудал со времени их последней встречи!

— Прошу прощения, что нарушаю ваш отдых. Я отниму у вас всего несколько минут.

Мурао ответил не сразу. Слегка повернув голову, он искоса взглянул на Соэду. Толстое кимоно скрывало забинтованное плечо.

— А, это ты! — сказал он слабым голосом после некоторой паузы. В тоне Мурао чувствовалось, что он с трудом заставляет себя разговаривать с незваным гостем.

— Как ваше самочувствие? — спросил Соэда, ни словом не обмолвившись о ранении.

Соэда понимал, что Мурао скрывает истинную причину своей болезни, и посчитал за лучшее сделать вид, будто он ничего не знает.

— Благодарю, вполне приличное, — пробормотал Мурао. — Какое у тебя ко мне дело?

— Еще раз извините за неожиданное вторжение, — сказал Соэда, усаживаясь на стул, — и за то, что вынужден задать вам не совсем приятный вопрос. — Соэда решил говорить без обиняков, надеясь получить столь же прямой ответ.

— Выкладывай, — сердито сказал Мурао, не глядя на журналиста.

— Речь пойдет снова о том времени, когда вы работали в нашем представительстве за границей… — Соэда заметил, как при этих словах Мурао недовольно поморщился. — В ту пору в представительстве работал и стажер Кадота, не так ли?

Мурао молча кивнул головой.

— Вы, конечно, были с ним знакомы?

— Разумеется, ведь мы вместе служили. К тому же он был моим подчиненным.

— Скажите, какой у него был характер?

— Характер? Зачем тебе понадобилось спустя столько лет выяснять, какой у него характер? — удивился Мурао, с недоверием посмотрев на Соэду.

— Однажды я уже вам говорил, что собираю материал о японской дипломатии во время мировой войны. В связи с этим я хотел бы кое-что узнать и о Кадоте.

— Кадота был всего лишь стажер, ничего о дипломатической работе не знал, он выполнял наши распоряжения.

— Простите, я слышал, что Кадота сопровождал первого секретаря Ногами в Швейцарию, когда последнему порекомендовали лечь в больницу. И мне хотелось бы из его уст узнать о пребывании Ногами в Швейцарии.

Мурао как бы равнодушно глядел куда-то вдаль, но за деланным безразличием он явно пытался скрыть охватившее его беспокойство.

— Короче говоря, ты хочешь встретиться с Кадотой?

— Да, но прежде я хотел бы расспросить вас о нем.

— К сожалению, должен тебя разочаровать. Кадота умер. — На губах Мурао появилась чуть заметная усмешка. — Я слышал, что по окончании войны он вернулся в Японию, подал в отставку, поселился у себя на родине, на Кюсю, но вскоре заболел и умер, — ровным голосом добавил Мурао.

— Такие слухи дошли и до меня, — спокойно ответил Соэда, — но редакция через свое отделение в Саге выяснила, что Кадота вовсе не умер, а уехал из города в неизвестном направлении.

На лице Мурао появилось смятение. Соэде показалось, будто он услышал даже испуганное восклицание, которое Мурао с трудом удалось подавить.

— Не знаю, — нервно произнес наконец Мурао, — не знаю. Этого не может быть. Я слышал совершенно точно, что Кадота умер.

— Но его родной брат, который и сейчас живет в Саге, с удивлением говорил, что в Токио распространились слухи о смерти Кадоты, хотя он просто уехал в неизвестном направлении.

— Я вижу, вы значительно продвинулись в выяснении судьбы Кадоты, и вам нет необходимости о чем-либо спрашивать меня. Путь уж ваша газета его разыскивает, — с усмешкой сказал Мурао, всем своим видом давая понять, что его абсолютно не интересует какой-то там бывший стажер.

— Да, я и намерен разыскивать Кадоту, а вас прошу описать лишь его характер.

— Честный человек, добросовестно выполнял все поручения. Ничего к этому добавить не могу.

— Кадота, по-видимому, очень заботливо относился к господину Ногами, — сказал Соэда.

— Почему ты так думаешь?

— Но ведь именно он вызвался сопровождать Ногами в Швейцарию, когда тот заболел.

— Ничего удивительного. Просто Кадота был самый молодой и более свободный. Остальные же не могли позволить себе роскошь сопровождать Ногами, они буквально были завалены работой. В таких случаях используют самого молодого и незанятого, только и всего. Нет, Кадоту с Ногами не связывали какие-то особые отношения.

— Скажите, Ногами в самом деле умер от чахотки?

— Да.

— Умирая, он находился в полном сознании?

— В полном ли сознании? Этого я не знаю, — необдуманно ответил Мурао.

Мурао, проявлявший до сих пор удивительную осторожность, совершил непростительную ошибку, на которую и рассчитывал Соэда, задавая этот вопрос.

— Не знаете? Это как же понять?

— Что ты имеешь в виду? — ответил вопросом на вопрос Мурао, поняв, что попал впросак.

— Но как же, Кадота был в Швейцарии с Ногами до конца. А вы ездили туда за останками покойного, и Кадота, разумеется, должен был сообщить вам о последних минутах Ногами.

Мурао отвернулся, между его бровей залегла глубокая складка.

— Поэтому вы должны были знать о состоянии Ногами перед его кончиной.

— Мне сказали, что он был спокоен, — выдавил наконец из себя Мурао.

— Значит, Ногами находился в сознании. А вы сказали, будто не знаете.

— Запамятовал, но теперь припоминаю: Кадота в самом деле говорил, что Ногами умирал спокойно и в полном сознании.

Теперь наступила очередь задуматься Соэде. Интуиция подсказывала, что Кадота ничего Мурао не сообщал о последних минутах Ногами. Доказательством тому была внезапная растерянность Мурао и его совершенно необдуманный ответ.

Да, собственно, Кадота и не мог ему ничего сообщить, ведь Ногами же не умер.

— Кадота вернулся в Японию тем же пароходом, что и вы? — спросил Соэда.

— Нет, он отплыл позднее. Я, как дипломат, был отправлен на родину на английском судне. Кадоте же поручили привести в порядок дела, поэтому он отбыл на месяц позже остальных.

Мысленно Соэда «приведение в порядок дел» связал со «смертью» Ногами. Недаром Кадота по возвращении в Японию сразу же подал в отставку со своего поста в министерстве иностранных дел и скрылся настолько бесследно, что даже распространился слух о его смерти.

— Послушай, — обратился Мурао к Соэде, приходя наконец в себя, — почему ты так настойчиво расспрашиваешь о Ногами?

— Господин Мурао, говорят, что Ногами жив.

— Что?! — воскликнул Мурао, но удивление его было не вполне искренним. Вероятно, он ожидал этих слов от Соэды. — Странно, не знаю, кто распространяет подобные слухи. Разве недостаточно, что о его смерти официально сообщило министерство иностранных дел и информация об этом была опубликована в прессе?

— Мне это известно.

— Еще бы! Но сообщение о смерти дипломата не может быть ошибочным, ведь это было официальное правительственное сообщение.

— И все же есть основания утверждать, что сообщение министерства иностранных дел было ошибочным.

— Какие же это основания?

— Самые определенные: Ногами видели в Японии.

— Чепуха! Кто мог его видеть?

— Я не могу пока и не имею права назвать сейчас имя человека, который видел Ногами, но такой человек есть.

— Но верно ли это? Мало ли в мире встречается двойников. Впрочем, к чему эти разговоры. Послушай, Соэда, у меня нет никакого желания продолжать эту нелепую беседу. Ведь жена Ногами уверена в его смерти, останки дипломата доставлены в Японию. Прошу тебя ради спокойствия родных: прекрати это бессмысленное расследование.

— Вы так думаете? Тогда позвольте задать вам еще один вопрос.

— Не хватит ли? Я приехал сюда отдыхать и с самого начала не хотел с тобой встречаться, это жена настояла…

— Прошу прощения, но все же позвольте задать вам еще один вопрос. Речь идет об убитом Тадасукэ Ито, который тоже служил вместе с вами в представительстве в качестве военного атташе. Вы, должно быть, знаете из газет об этом убийстве.

— Да, знаю, — резко ответил Мурао.

— Скажите, а что он из себя представлял в ту пору, когда служил в представительстве?

— Что за странная любознательность? То говори ему о характере Кадоты, теперь об Ито. — Мурао иронически рассмеялся.

— Я хотел бы выяснить некоторые детали, связанные с деятельностью Ито.

— Ваша газета изучает обстоятельства его убийства?

— В некотором смысле, поскольку газету не могут не интересовать и такого рода события.

— Но ты ведь работаешь не в отделе уголовной хроники, а, если не ошибаюсь, в отделе политической информации.

— Верно, но иногда для более успешного изучения дела мы сотрудничаем с другими отделами. Убийство Ито — как раз такой случай. Убийца пока не найден, и нашу газету интересует Ито как человек — это облегчит розыск преступника.

— Вы кого-нибудь подозреваете?

— Нет. Пытаемся лишь нащупать нити, ведущие к убийце.

— Что я могу об Ито сказать? Одним словом, типичный армейский офицер.

— Что это означает?

— Военный до мозга костей — другого слова не подберешь.

— Значит, он верил в победу Японии?

— Безусловно!

— И все же его взгляды должны были отличаться от взглядов тех военных, которые находились в самой Японии. Он служил за границей, причем в нейтральной стране, где особенно четко можно себе представить военную ситуацию. По своему положению он мог дать объективную оценку происходивших событий. Правда, в Японии существовала так называемая морская группировка, которая считала, что поражение Японии в войне неизбежно.

— Ито был не моряком, а армейским офицером.

— И поэтому верил в победу?

— В фанатичной вере в победу Японии как раз проявлялась его ограниченность, он служил в нейтральной стране, но вполне пришелся бы ко двору в нашем посольстве в Германии.

В голове Соэды что-то начало проясняться.

— Значит, в самом представительстве были противостоящие друг друг группировки?

— …

— Это так, господин Мурао?

— В точности я этого не знал. — Мурао попытался уклониться от прямого ответа.

— Неужели? В таком случае позвольте изложить свои соображения на этот счет. В ту пору в нейтральной стране активно действовали разведки как стран оси, так и союзных держав. Причем на морскую группировку в Японии рассчитывала Англия. Ведь японский военно-морской флот традиционно считался настроенным проанглийски… Будучи значительно ближе к морской группировке, чем к армейской, Ногами противостоял военному атташе Тадасукэ Ито. Верно ли мое предположение, господин Мурао?

Мурао вдруг повернулся спиной к Соэде.

— Я не вправе ограничивать твое воображение. Каждый волен предполагать все, что ему заблагорассудится. Но скажи мне все же, Соэда: почему ты так упорно копаешься в прошлом Ногами? Тебе кто-то это поручил? Если да, то кто?

— Господин Мурао, возможно, Кэнъитиро Ногами станет моим тестем.

— Что?! — Мурао даже приподнялся в кресле. — Как это понимать?

— У Ногами есть дочь по имени Кумико.

— Вот оно что! — воскликнул Мурао и растерянно умолк.

Соэда открыто встретил его взгляд. Мурао первым опустил глаза и откинулся на спинку кресла.

— Вот оно что, — повторил Мурао. — Я этого не знал, Соэда.

Тьма, скрывавшая подножия гор за окном, теперь окутала их до вершины.

— Послушай, если хочешь узнать что-нибудь о Ногами, поговори с Таки.

— С Таки? — Соэда поднялся со стула. — А где он сейчас находится?

— В Иокогаме, в Гранд-отеле.

— Вот как?

Почему-то Соэда сразу вспомнил о французах-супругах Бернард, которых он разыскивал по токийским гостиницам. Пожалуй, их следовало искать в Иокогаме, подумал он.

— Господин Мурао, а супруги Бернард тоже остановились в этом отеле?

Мурао вздрогнул, но голос его был неожиданно спокойным:

— Об иностранцах с такой фамилией я ничего не знаю… Спроси у Таки, может быть, он о них что-нибудь слышал.

В редакцию Соэда вернулся из поездки в Идзу вечером. Сотрудник отдела сразу же сообщил ему, что звонили по телефону от Асимуры. Должно быть, Сэцуко, решил Соэда.

— Просили, чтобы по возвращении ты позвонил — не позже шести часов.

Соэда взглянул на оставленный номер телефона. В скобках стояло: «Университет Т.» Значит, звонок был от самого Асимуры.

Это несколько удивило Соэду, поскольку до сих пор они, по существу, не общались.

За две или три короткие встречи у Соэды сложилось впечатление об Асимуре как о человеке серьезном, типичном ученом, который предпочитал скорее слушать других, чем активно участвовать в беседе. Впрочем, сухарем его назвать было нельзя.

Звонок Асимуры поверг Соэду в недоумение. Можно было еще понять, если бы Асимура попросил позвонить домой, но он ставил университетский номер телефона и, следовательно, не хотел, чтобы об их разговоре знала Сэцуко.

Соэда позвонил в университет.

Прошу извинить, что не предупредил вас заранее, не могли бы мы встретиться сегодня вечером? — спросил Асимура.

— Да, конечно, тем более что никаких особых дел у меня вечером нет, — ответил Соэда.

— Если вас не затруднит, приходите в ближайший к университету ресторан. Я буду вас там ждать.

— Хорошо, я сразу же выезжаю.

— Вы знаете, где он находится? Это напротив главного входа в университет.

— Более или менее представляю.

В такси Соэда никак не мог решить, зачем он понадобился Асимуре. Недавняя встреча с Мурао на курорте Фунабара подсказывала ему, что, видимо, речь пойдет о Ногами — никакую другую причину для столь неожиданного свидания Соэда представить себе не мог.

Асимура, конечно, проявил трогательную заботу о Кумико, ведь это он настоял, чтобы во время ее поездки в Киото у нее был сопровождающий. Конечно, ему и во сне не снилось, что Ногами жив и даже находится в Японии. И вот он решил со мной посоветоваться — все-таки какие-то странные события происходят в последнее время, и в них невольно оказалась вовлеченной Кумико. Ну и, кроме того, ему должно быть известно о наших отношениях с Кумико. Вероятно, об этом он узнал от Сэцуко, думал Соэда.

Он остановил такси около ресторана и поднялся на второй этаж. На первом этаже было много посетителей, в большинстве студентов.

Асимура сидел у окна и читал газету. Заметив Соэду, он отложил газету и поздоровался.

Соэда, ответив на приветствие, занял место напротив.

— Извините за неожиданное приглашение, — сказал Асимура. — Вы, должно быть, очень заняты?

— Нет, сейчас как раз не очень.

— В отличие от ученых газетчики всегда спешат — ведь каждый день что-нибудь обязательно происходит. А мы заняты все время одним и тем же. В этом смысле ваша работа более живая.

Продолжая распространяться на тему, не имевшую, то всей видимости, никакого отношения к делу, ради которого он пригласил Соэду, Асимура внимательно изучил меню и сделал официантке заказ.

Во время ужина Асимура несколько раз поблагодарил Соэду за заботу, которую тот проявляет о Кумико, подробно расспрашивал о его службе в газете.

Соэда понимал, что Асимуру вряд ли интересует светская болтовня, которую они вели. Просто он, очевидно, никак не решается приступить к главному, ради чего пригласил его сюда.

— Недавно на Кюсю происходил медицинский конгресс, — неожиданно переменил тему Асимура. — Конгресс открылся в Фукуоке. Честно говоря, меня удивило, что в провинции есть такой большой город.

— Я был там однажды в командировке, — сказал Соэда, удивляясь, почему вдруг Асимура заговорил об этом городе.

— Как, и вы там были? — удивился Асимура.

Чему тут удивляться, подумал Соэда, видимо, все ученые не от мира сего, они считают, что, кроме них, никто нигде не бывает и ничего не видит.

— Я ходил там на прогулку в Восточный парк, — добавил Асимура.

— Знаю, это рядом с университетом. Но все же Западный парк мне нравится больше. Оттуда открывается прекрасный вид на море и на острова.

— Да? А я и не знал о его существовании, но вот Восточный…

С чего это он заговорил о парках, подумал Соэда, машинально поддакивая Асимуре.

Асимура поначалу намеревался рассказать Соэде о своей встрече с Ногами — собственно, для этого он и позвал его.

Сразу по приезде из Фукуоки он пригласил Такако и Кумико в ресторан, чтобы как-то передать им свое состояние, как-то, пусть косвенно, поделиться с ними теми чувствами, которые охватили его после неожиданной встречи с Ногами. Но его никто, в том числе и жена, не понял, и его попытка в конечном счете ни к чему не привела.

Асимура чувствовал, что не сможет успокоиться, пока кому-нибудь не расскажет о встрече с Ногами. Но кому? Такако и Кумико исключались, жена тоже была не тем собеседником. Все они были слишком близкие родственники Ногами. Но еще в большей степени для подобного разговора не подходил совершенно посторонний человек. Поэтому Асимура остановил свой выбор на Соэде. С одной стороны, Соэду, как будущего мужа Кумико, нельзя было считать совершенно посторонним, с другой — он не являлся и близким родственником, а значит, мог проявить достаточную выдержку. В этом смысле Асимура посчитал Соэду подходящим собеседником и пригласил его в ресторан.

Но когда наступил момент для откровенной беседы, Асимура пошел на попятную. Он испугался, что Соэда проговорится Кумико, даже если даст слово молчать. А Кумико в свою очередь передаст его матери. Последствия этого представлялись Асимуре настолько серьезными, что заставили его отказаться от первоначального намерения.

Соэда переживал примерно то же самое. Он считал, что Ногами жив и приехал Японию под фамилией француза Бернарда. Его уверенность окрепла после поездки в Идзу к Мурао.

Но Соэду больше всего сдерживало то, что француженка оказалась женой Ногами. Иначе он давно уже набрался бы мужества и поделился бы с Такако и Кумико своими догадками. Но имел ли он право говорить им о том, что у Ногами есть другая жена? Он не посмел бы сказать об этом не только Такако, но даже сидевшему перед ним Асимуре.

Слов нет, Асимуре можно было бы открыться, думал Соэда, но все же опасно — а вдруг Асимура о его предположениях расскажет Сэцуко, уже не говоря о Такако и Кумико. Какое это будет для них потрясение!

Разумеется, Кумико и ее мать обрадуются, узнав, что Ногами жив. Но когда им станет известно о француженке — новой жене Ногами, — их радость мгновенно померкнет…

Итак, Асимура, желая поведать о своей встрече с Ногами, начал с прогулки в Восточный парк, но тут же остановился. Соэда тоже: сказал, что ездил в Идзу, и умолк, так и не осмелившись рассказать о цели своего визита.

— Вот как? Значит, вы побывали в Идзу? — Асимура сделал вид, будто эта новость его заинтересовала.

— Да, пришлось съездить по одному делу. Утром выехал и только что возвратился в Токио — вскоре после вашего звонка в редакцию.

— Похоже, у вас уйма работы, — посочувствовал Асимура. — И все-таки, раз вы были в Идзу, надо было хотя-бы денек провести на горячих источниках.

— К сожалению, не удалось.

— На каком же курорте в Идзу вы побывали?

— В Фунабара.

— Слышал, слышал, это, кажется, там изумительно готовят дичь. Мне об этом один знакомый рассказывал…

Ужин окончился, подали чай. После чая время на откровенную беседу едва ли останется, подумал Соэда.

— Извините, что я заставил вас приехать сюда, — сказал Асимура, испытывая неловкость из-за глупого положения, в которое сам себя поставил. — Особого дела у меня к вам не было. Просто захотелось повидаться.

Соэда молча посмотрел на Асимуру.

— Понимаете, я посчитал своим долгом поблагодарить вас за внимание, которое вы уделяете Кумико.

— О чем вы говорите! — воскликнул Соэда.

— Ну хорошо, тогда пойдемте, — сказал Асимура, взяв свой портфель. Он медленно направился к выходу. В этой медлительности Соэда усмотрел непонятную нерешительность, в которой все еще пребывал Асимура.

Но подходящий момент был упущен. Они спустились на первый этаж, здесь по-прежнему было много студентов, некоторые, завидев Асимуру, кланялись ему.

Выйдя на улицу, они молча дошли до трамвайной остановки, близ которой выстроились в ряд букинистические лавки.

— Вы где живете, господин Соэда? — спросил Асимура.

— В Сиба, квартал Атаго. Там наше общежитие для холостяков.

— А мне в другую сторону, но я вас подвезу.

Асимура поднял руку и остановил проезжавшее такси. В машине они молчали, а через несколько минут Соэде уже надо было выходить. Да и общей темы для разговора не находилось.

В странном настроении Соэда простился с Асимурой.

Он медленно шел по знакомой улице. Не верится, что Асимура пригласил его только для того, чтобы поблагодарить за заботу о Кумико. Наверняка он хотел поговорить о другом, но почему-то не решился.

Что же хотел сказать ему Асимура? И почему не сказал?

Ну а что, если Асимура, как и он, верит, что Ногами жив? Это настолько серьезно, что ни жене, ни Кумико, ни Такако сказать об этом нельзя. Но и молчать он не в силах. Может быть, поэтому он решил встретиться со мною?

— Да, именно так, Асимура находится в положении, сходном с его собственным.

Соэду охватило запоздалое сожаление: надо было ему первому сказать о своих предположениях, тогда Асимура, возможно, ответил бы откровенностью на откровенность. Соэде не терпелось узнать, насколько Асимура уверен, что Ногами жив, и откуда он это взял.

Его вывели из задумчивости огни станции Отяномидзу. Казалось, что платформа плыла в темноте, словно корабль.

И в этот момент Соэду осенило — он понял скрытый смысл того, что при прощании сказал ему Мурао: поезжай в Иокогаму, в Гранд-отель! Ну конечно же, надо ехать — и не одному, а вместе с Кумико.

23

Хозяин гостиницы «Цуцуия» шел по длинному коридору в свою комнату, находившуюся за кухней и спальней для обслуживающего персонала.

Сегодня к вечеру раньше, чем обычно, стали появляться желающие снять номера на ночь. Гостиница стояла на бойком месте, и постояльцев — хотя и не слишком высокого ранга — всегда было много.

Хозяин открыл дверь, вошел и остановился посреди комнаты. У стены стоял довольно старый стол. Эту комнату хозяин обычно убирал сам, никому не доверяя. Здесь царил идеальный порядок, который свидетельствовал не столько о прирожденной аккуратности, сколько о привычке, приобретенной в прошлом.

Хозяин, продолжая стоять посреди комнаты, прежде всего бросил внимательный взгляд на стол. Электрическая лампочка, свисавшая с потолка, освещала резко выдающиеся на его лице скулы и оставляла затемненными впадины на щеках.

На лице хозяина застыло напряженное выражение. Он внимательно оглядел комнату, куда посторонним вход был строго-настрого запрещен.

Ему казалось, будто в комнате что-то неуловимо изменилось после того, как он заходил сюда в последний раз. Словно кто-то здесь побывал и привел в движение заполнявший комнату воздух.

Один за другим он оглядел предметы, лежавшие на столе: конторские книги, чернильницу, ручку, пачку сигарет, карандаш, стопку почтовой бумаги. На каждом предмете у него были свои, хотя и примитивные метки. Конторские книги были сложены особым образом, в определенном положении оставлены чернильница и ручка, стопка почтовой бумаги положена чуть-чуть косо. Он с первого взгляда мог определить, дотрагивался ли кто-либо в его отсутствие до этих предметов.

Все оставалось на своих местах: и конторские книги, и ручка с чернильницей, и стопка почтовой бумаги. Вот только обложка, накрывавшая почтовую бумагу сверху, была слегка сдвинута: словно кто-то приподнимал обложку и перелистал несколько листков.

Хозяин открыл дверь, выглянул в коридор и окликнул служанку:

— Эй, Отанэ, пойди сюда!

Из комнат второго этажа доносились громкие голоса постояльцев. Хозяин хлопнул в ладоши и еще раз позвал служанку.

Где-то вдалеке откликнулся женский голос, и почти сразу же в конце коридора показалась круглолицая краснощекая девушка.

— Вы меня звали, хозяин?

— Зайди сюда. — Он пригласил ее в комнату.

— Кто-нибудь заходил в эту комнату в мое отсутствие? — спросил он, бросив на служанку пронзительный взгляд.

— Нет, — ответила служанка, встревоженно глядя на строгое лицо хозяина.

— Может быть, Офуса? — Хозяин назвал имя второй служанки.

— Не знаю, но, пока вы были в конторе, я и Офуса обслуживали гостей. Думаю, у нее не было ни одной свободной минутки, чтобы сюда заглянуть.

Хозяин задумался, потом спросил:

— Где сейчас Эйкити?

— Кажется, дежурит у входа.

— Так-так.

— Хозяин, у вас что-нибудь пропало?

— Нет, дело не в этом…

Служанка удивленно посмотрела на хозяина.

— Ну хорошо. Раз, говоришь, никто не заходил, значит, так оно и есть. Тебе ведь известно, что сюда я никому не разрешаю заходить?

— Я и не захожу.

— Знаю, знаю! Ладно, возвращайся наверх.

Выпроводив служанку, хозяин закрыл дверь и сел за стол. Он выдвинул один за другим все ящики и внимательно просмотрел их содержимое. Никаких признаков того, что кто-то в них копался, он не обнаружил.

Он вытащил из нагрудного кармана сигарету, чиркнул спичкой и затянулся. Курил он долго, пока не выкурил сигарету до конца.

Со второго этажа послышались громкие мужские голоса и смех. Потом кто-то стал спускаться вниз по лестнице.

Хозяин некоторое время прислушивался к этим звукам, потом, раздавив окурок в пепельнице, поднялся из-за стола, подошел к стенному шкафу и открыл дверцу. В шкафу высилась горка ватных одеял и матрасов, сложенных в идеальном порядке. Так аккуратно их мог уложить лишь солдат, не один год проведший в казарме.

Хозяин сунул руку между одеялами и вытащил узкую коробку для хранения носовых платков. Под тяжестью одеял крышка коробки продавилась.

Он поставил коробку на стол и снял крышку, в коробке лежала стопка почтовой бумаги — верхние четыре или пять листков были исписаны.

Хозяин начал читать написанное, попутно кое-что вычеркивая и исправляя. Потом стал быстро писать. Время от времени он останавливался, закуривал, а затем писал дальше. На его лице застыло суровое выражение, которое еще больше подчеркивали глубокие морщины, прорезавшие лоб.

Заслышав приближающиеся по коридору шаги, он поспешно накрыл написанное листком чистой бумаги.

— Хозяин! — донесся из-за двери голос служанки.

— Чего тебе? — недовольно спросил он, слегка приоткрыв дверь. — В чем дело, говори скорее.

Служанка вошла в комнату и испуганно замерла, увидев злое лицо хозяина.

— Постоялец, занявший Кленовую комнату, просит перевести его в большую. Эта ему мала.

— Большая комната уже занята, в десять часов туда приедут. Скажи, что других комнат нет.

— Я ему объяснила, но он требует.

— Скажи, что нет, — раздраженно сказал хозяин.

— Хорошо, пусть будет доволен тем, что есть.

— Нет! Скажи, что вообще ничего нет.

— Что?!

— Пусть убирается, и никакой платы не бери.

Служанка оторопела. Должно быть, хозяин сегодня перегрелся на солнце, решила она и поспешно вышла.

Хозяин снова взялся за перо, его лицо сохраняло мрачное выражение. Он писал еще около часа и всего исписал десять листков почтовой бумаги. Немало он потратил времени, чтобы столько написать! Но ведь это было не обычное письмо.

Хозяин достал из ящика стола конверт, тщательно написал на нем адрес, а на обратной стороне — свою фамилию: Цуцуи. Потом аккуратно сложил исписанные листки и собирался уже было вложить их в конверт, когда какой-то звук заставил его насторожиться. Он поспешно спрятал письмо под стопку конторских книг, поднялся и тихо отворил окно. Свет от электрической лампочки упал на ветки аралии, росшей под окном.

— Кто тут? — крикнул Цуцуи, вглядываясь в темноту.

— Это я, Эйкити, — ответил сидевший под окном на корточках мужчина, поднимая голову. Это был тот самый мужчина в рабочей куртке, которого встретил Соэда при последнем посещении гостиницы.

— Ты, Эйкити? Что ты тут делаешь?

— Сточная канава засорилась, я решил ее немного почистить, днем некогда было, вот я и занялся ею сейчас.

— Та-ак… И давно ты здесь?

— Нет, только пришел.

— Понятно, но сегодня много приезжих, иди-ка лучше в вестибюль, встречай их, а очисткой канавы займешься днем, когда виднее, — сказал Цуцуи и закрыл окно.

Он постоял некоторое время у окна, прислушиваясь к звуку удаляющихся шагов работника и к шелесту листьев аралии, которую он, должно быть, задел, уходя.

Цуцуи вернулся к столу, вытащил письмо и густо смазал конверт клеем. Потом достал из ящика две марки и наклеил их в углу конверта с такой точностью, будто они были отпечатаны на нем в типографии. Потом он встал из-за стола, сунул конверт в карман и похлопал по карману, как бы удостоверяясь, что конверт на месте.

Потом он прошел через вестибюль и у дверей сунул ноги в деревянные сандалии, которыми пользовались постояльцы, выходя на улицу.

— Вы куда, хозяин? — спросила проходившая мимо служанка.

— По делу, скоро вернусь, — буркнул Цуцуи и вышел на улицу.

Мимо гостиницы хозяин шел медленно, но, завернув за угол, ускорил шаги, а потом даже побежал. Сандалии громко стучали в вечерней тишине.

Но вот и почтовый ящик, он висит на малолюдной улице позади станции.

Цуцуи вытащил из кармана письмо и просунул его в щель почтового ящика. Несколько секунд он еще не колебался, потом разжал пальцы и услышал, как письмо упало на дно ящика.

Обратно он шел медленно, еле передвигая ноги, словно вся эта операция совершенно его обессилила. Про себя он повторял фразу за фразой содержание только что брошенного в ящик письма.

Внезапно позади зажглись фары автомашины, свет отбросил на дорогу его длинную черную тень. Цуцуи настолько был занят своими мыслями, что не обратил внимания на эту машину, хотя она стояла здесь с потушенными фарами, еще когда он торопился к станции.

Большая черная машина иностранной марки, поравнявшись с ним, замедлила ход.

— Послушайте, — обратился к нему водитель, — не знаете ли случайно, где здесь живет Ямаока?

Цуцуи обернулся. Внутри машины было темно. При слабом уличном освещении он разглядел лишь продолговатое лицо водителя, которому на вид можно было дать лет двадцать пять.

Ничего особенного в этом вопросе не было: просто водитель решил, что Цуцуи — местный житель и может сообщить ему нужный адрес.

— Господин Ямаока? — переспросил Цуцуи, пытаясь вспомнить всех соседей.

— Погоди, дай-ка я сам расспрошу, — послышался другой голос из открывшейся дверцы салона.

В обычных машинах, когда открывают дверцу, всегда зажигается верхний свет. В этой же почему-то он не зажегся. Цуцуи на это не обратил внимания.

— Простите за беспокойство, — донесся голос изнутри машины, и Цуцуи увидел шевельнувшуюся там фигуру. — Мы никак не можем найти господина Ямаоку по имеющемуся у нас адресу. Может быть, вы его знаете, он служит в министерстве земли и леса.

— К сожалению, ничем не могу вам помочь, — ответил Цуцуи, перебрав в памяти знакомые фамилии соседей.

И тогда из машины донесся еще один голос:

— Если не ошибаюсь, вы хозяин гостиницы «Цуцуия»?

Голос прозвучал дружески, даже чуть-чуть фамильярно.

— Да, а вы кто будете? — удивленно спросил Цуцуя, наклоняясь к открытой дверце. Голос был незнакомый, и Цуцуи решил, что это один из его прежних постояльцев.

— Неужели не узнаете?

Человек высунул голову из машины, но при слабом освещении Цуцуи не смог разглядеть лица.

— Простите, не узнаю.

— А вы подойдите ближе.

Цуцуи сделал шаг к машине и в то же мгновение получил сильный толчок в спину. Ударил его водитель, незаметно вышедший из машины и оказавшийся у него за спиной.

Падая, Цуцуи почувствовал, как сильные руки схватили его за плечи и втащили в машину. В следующий момент он оказался на полу машины между сиденьем водителя и ногами сидевших в салоне.

Машина рванулась вперед, быстро набирая скорость. Все произошло в течение считанных секунд.

Затем кто-то, схватив его за шиворот, потянул вверх. Он оказался на сиденье между двумя мужчинами.

— Что вам нужно! — закричал Цуцуи, но тут чьи-то железные пальцы сдавили ему горло.

Цуцуи решил, что его душат. Но пальцы на горле сильнее не сжимались, хотя дышать было тяжело. Он понял, что горло ему сжимают, чтобы он не мог кричать. Машина мчалась по темным улицам на большой скорости. Район был хорошо известен Цуцуи, но сейчас это не имело значения, ибо хозяин гостиницы был отрезан от внешнего мира. Светящиеся неоновыми вывесками магазины, медленно идущие пешеходы, мчащиеся навстречу автобусы, сидящие в них пассажиры — все это, как и полицейские-регулировщики, уже не имело никакого отношения к Цуцуи, жизни которого угрожала смертельная опасность.

— Еще немного терпения, — услышал он низкий, хрипловатый голос одного из мужчин. — Не очень комфортабельно, но ничего не поделаешь: вдруг вздумаешь звать на помощь.

Цуцуи попытался было жестами дать понять, что звать на помощь не собирается, но сидевшие рядом мужчины, словно в тиски, зажали его руки.

Шоссе сменилось широкой автострадой. Снова миновали несколько перекрестков. Всякий раз, когда машина останавливалась на красный свет, мужчины, сидевшие по бокам, широкими спинами загораживали боковые стекла.

Машина свернула в район Мэгуро. Миновали храм Юдендзи, и вскоре машина нырнула под эстакаду Восточного шоссе. Цуцуи по-настоящему испугался, когда машина помчалась в направлении Сангэндзяя: у него были на то основания — он вспомнил, с кем несколько дней назад уже проделал этот путь. Цуцуи застонал.

— Веди себя тихо, — словно ребенку, строго сказал сосед слева, — иначе сделаем больно.

Мужчины, сидевшие по обе стороны от него, обладали атлетическим телосложением, и эти слова были не пустой угрозой.

У оживленного перекрестка Сангэндзяя красный свет заставил машину остановиться. Цуцуи проводил взглядом ярко освещенную электричку. Рядом, спереди и сзади, ожидая зеленого света, стояли бесчисленные машины, но никто из сидевших в них не обратил внимания на ту машину, где сидел Цуцуи.

Вспыхнул зеленый свет светофора, машины ринулись вперед, и никому не было дела до владельца гостиницы «Цуцуия».

Шел одиннадцатый час, когда машина, миновав станцию Кедо и сделав крутой поворот, помчалась по узкой темной улице.

Вскоре дома кончились, и машина поехала по проселочной дороге, по обе стороны которой чернели поля и рощи. Затем она свернула на еще более узкую дорогу, похожую на обыкновенную тропинку. По крыше машины застучали ветки деревьев — значит, они въехали в рощу. Жилых домов тут же не было, и вскоре машина остановилась. Ночью в такое место вряд ли кто заглянул бы по своей воле. Здесь кричи не кричи — никто не услышит.

— Извини за доставленные неудобства, — сказал мужчина. Клещи, сжимавшие горло Цуцуи, ослабли. — Ты вел себя молодцом — ни разу за всю дорогу не крикнул.

— А что толку кричать? — сказал Цуцуи.

— Ты прав, Кадота, — сказал мужчина.

Владелец гостиницы замер от неожиданности, услышав свое настоящее имя.

— Когда вы узнали? — ровным голосом спросил он.

— Далеко не сразу после того, как здесь был убит Тадасукэ Ито, — в тон Кадоте, спокойно ответил мужчина. — Нам пришлось положить немало сил на розыски убийцы. Мы ведь понимали, что за этим убийством скрывается нечто более серьезное.

— Значит, с бывшим подполковником Ито вы продолжали быть в контакте и после окончания войны?

— Ты удивительно догадлив.

— Как называется ваша организация?

— Это к делу не относится, в данном случае нет необходимости ее называть. Скажу только, что нашу группу объединяли с бывшим подполковником Ито общие цели.

— Откуда вы узнали мое настоящее имя? Вам сообщил Ито?

— Нет, мы не от Ито узнали, что бывший стажер японского представительства в нейтральной стране Гэнъитиро Кадота и нынешний владелец гостиницы «Цуцуия» в Синагаве Гэндзабуро Цуцуи — одно и то же лицо. Правда, Ито однажды сказал нам, что стажер Кадота находится в Токио. Больше он не хотел ничего сообщать, все еще питая, очевидно, к тебе дружеские чувства.

— Когда же вы все-таки узнали?

— Когда выяснили, где останавливался Ито по приезде в Токио. Честно говоря, сначала мы ничего не подозревали. Что ж тут необычного, если человек, приехавший из провинции, остановился в гостинице «Цуцуия». Правда, нам поначалу было неясно, почему он поехал в район Сэтагая. Версию о том, что Ито привезли туда насильно, мы сразу же отбросили. Несмотря на солидный возраст, он все же имел третий дан по борьбе дзю-до. Такого человека силой не затащишь.

— И что же?

— Мы пришли к выводу, что кто-то обманным путем заманил его в это место. И этот кто-то и был его убийцей. Причем задушить такого сильного человека, как Ито, можно было, если накинуть ему шнурок на горло неожиданно. Но потерять бдительность настолько Ито мог лишь в том случае, если человек, шедший рядом с ним, был хорошо ему знаком.

— Так, — согласно кивнул головой Кадота. — И вы сразу стали подозревать меня?

— Нет, для этого потребовалось время. В самом деле, розыск длился очень долго. Дело в том, что оставалась неясной причина, побудившая Ито срочно приехать в Токио. До сих пор он всегда извещал нас заранее о своем приезде в столицу. И только на этот раз ничего не сообщил. Ведь мы узнали о том, что Ито находился в Токио, лишь из газеты, поместившей извещение о его убийстве… А ведь он был наш соратник. Он лишь для виду занялся в провинции галантерейной торговлей, на самом же деле продолжал оставаться активнейшим борцом, посвятившим себя патриотическому служению родине. Но для того, чтобы тщательно скрыть свою деятельность, он поселился в провинции, вел скромный образ жизни и даже не вступил в Лигу братства бывших военных, которая была создана после войны.

— А дальше? — спросил Кадота.

— Итак, оставалась неясной причина приезда Ито в Токио, хотя мы, безусловно, были уверены, что между его приездом и убийством существовала тесная связь. Поэтому вначале мы занялись выяснением причин, побудивших его приехать в Токио. Прежде всего мы послали письмо его приемному сыну, но тот ничего вразумительного нам ответить не смог. Нам удалось выяснить, что накануне убийства Ито ездил в Дэнэнтефу и Аояму. Мы проверили списки всех жителей этих районов и натолкнулись на интересный факт: оказалось, что в Дэнъэнтефу проживает Таки — бывший главный редактор известной газеты, а в Аояме — начальник отдела в департаменте стран Европы и Азии министерства иностранных дел Мурао. Это позволило нам сделать первый шаг к разгадке. Ведь Мурао находился на дипломатической работе в том самом представительстве в нейтральной стране, где ты был стажером, а Таки — спецкором газеты. Но ведь в том же представительстве служил и военный атташе Ито. Вот почему поездки к Таки и Мурао, да еще такие поспешные, невольно наводили на мысль о том, что стряслось нечто экстраординарное.

Пока один из мужчин говорил, другой крепко держал Кадоту за руки.

— И это действительно было так, ибо Ито встретился, можно сказать, с призраком. В книге посетителей одного из храмов он наткнулся на подпись, сделанную этим призраком… Дальше все было уже просто. Мы догадались, что посещение Таки и Мурао было связано с намерением Ито выяснить кое-что о дипломате, служившем одновременно с ними в представительстве. В сорок четвертом году там умер первый секретарь Кэнъитиро Ногами. Вроде бы в связи с болезнью его поместили в швейцарскую больницу, где он и скончался. По крайней мере так сообщалось в газетах. Вот мы и подумали, что, обнаружив в книге посетителей знакомый почерк, Ито помчался в Токио, чтобы выяснить у Таки и Мурао, действительно ли Ногами умер… Потребовалось немало времени, прежде чем мы пришли к этому выводу. Но и тогда мы еще не знали, что Кадота и владелец гостиницы «Цуцуия» — одно и то же лицо.

В ночной тишине послышался отчетливый шум проходившей электрички, хотя до нее было не меньше километра.

— Итак, мы предположили, что Ногами вовсе не умер. Ничем иным нельзя было объяснить поспешный приезд Ито в столицу и его визиты к Таки и Мурао. И все же твердой уверенности у нас не было: ведь о смерти Ногами в свое время было опубликовано официальное сообщение. На всякий случай мы решили проверить семью Ногами и выяснили, что у вдовы, по-видимому, нет и тени сомнения относительно кончины мужа. Отсюда следовало, что, даже если Ногами жив и приехал в Японию, он не сообщил об этом ни жене, ни другим родственникам. Возникает вопрос: почему? Нас это заинтересовало, и мы решили выяснить причину столь странного его поведения. Вначале мы попытались расспросить об этом Хаки, но после нашего первого к нему визита он быстренько уехал из Токио на горячие источники Асама. Мы отыскали его и там. Он встревожился, но ничего нам не сказал и сразу после нашей встречи скрылся на горном курорте в Татэсине. Одновременно он подал в отставку с поста директора-распорядителя Ассоциации по культурным связям с зарубежными странами… Его поспешная отставка показалась нам подозрительной, и, когда мы встретились в Татэсине и спросили его напрямик, где находится Ногами, он ответил, что Ногами умер, но его побледневшее от страха лицо сказало нам больше всяческих слов.

— Да, он типичный интеллигент и слабый духом человек, — сказал Кадота.

— Правильно. И когда мы как следует на него нажали, он признался, что, хотя сам в точности ничего не знает, смерть Ногами далеко не достоверна, поскольку ни один японец не был свидетелем его последних минут в швейцарской больнице. Тогда мы спросили у Таки: если Ногами не умер, зачем понадобилось официальное сообщение о его кончине?..

— Что же ответил Таки?

— Сказал, что не знает. Тогда мы через наши каналы проверили деятельность Ногами в бытность его первым секретарем японского представительства и выяснили: японский дипломат Ногами работал в пользу врага. И это в тот момент, когда Япония вела ожесточенную войну!

Словами не передать наше возмущение и негодование. Ногами стремился добиться скорейшей капитуляции Японии и в этих целях вступил в контакт с находившимся в то время в Швейцарии руководителем американской стратегической разведки и с разведывательными органами Англии. Стало ясно, что официальное сообщение о смерти Ногами не что иное, как камуфляж, для того чтобы он мог принять гражданство другой страны. По-видимому, он сбежал из швейцарской больницы в Англию, где совместно с представителями союзных держав стал добиваться скорейшей капитуляции Японии. В то время Швейцария была центром разведывательной деятельности этих держав. Американскую разведку возглавлял чрезвычайно опытный человек, ставший впоследствии руководителем Центрального разведывательного управления и пользовавшийся абсолютным доверием Рузвельта. Английские разведчики имели прямой контакт с Уинстоном Черчиллем. Попав в сети этих матерых разведчиков, Кэнъитиро Ногами в конечном счете стал на путь предательства родины.

— И что же дальше? — тихо спросил Кадота.

— Безусловно, такие типы имелись и в японских правительственных кругах. Каким бы выдающимся человеком ни был Ногами, осуществление задуманной операции в одиночку было ему не под силу. Поэтому, вне всякого сомнения, он поддерживал секретную связь с проанглийской и проамериканской группировкой, окопавшейся в правительстве. И эта ядовитая змея, притаившаяся на груди у льва, своими действиями заставила Японию сдаться, хотя японская армия обладала достаточными силами и вооружением, чтобы продолжать длительное сопротивление.

— Но послушайте!..

— Подожди. Ты хочешь сказать, что один Ногами не мог добиться такого результата. Трудно, конечно, измерить, насколько его предательская деятельность способствовала столь огромному по значению событию, каким явилась капитуляция Японии. И все же… И все же не может быть прощения человеку, который, будучи японским дипломатом, вступил на путь сговора с вражеской стороной во время войны, отказался от своего гражданства и содействовал поражению в войне нашей Великой империи. Мы ему этого никогда не простим, — сказал мужчина, возвысив голос. — Наверно, Ито тоже верил, что Ногами умер, — продолжал он после некоторой паузы, — но потом понял, что это был камуфляж и Ногами — живой и здоровый — приехал теперь в Японию развлечься. Это возмутило бы не только Ито, но и любого гражданина Японии: допустимо ли, чтобы предатель родины тайно пробрался в Японию и преспокойно разгуливал по нашей земле?! Ито, несомненно, сразу по приезде в Токио направился к Таки и Мурао, сказал им, что Ногами, по-видимому, жив и в настоящий момент находится в Японии, и настойчиво стал их расспрашивать, где его можно найти. Однако оба они притворились, будто ничего не знают. Это, конечно, наше предположение, но, думаю, оно вполне обоснованно. Несмотря на их лживые заверения, Ито им не поверил. В то же время он начал догадываться об истинном лице Ногами. На эту мысль его навело присутствие в столице еще одного важного лица.

Во время войны Ногами был связан с морской группировкой. Ведь морской флот с самого начала был противником решительной позиции в войне. Поэтому и в представительстве Японии в нейтральной стране все время существовала вражда между представителями армии и военно-морского флота. Ногами, вступив в сговор с морской группировкой и пользуясь ее тайной поддержкой, бежал из швейцарской больницы — скорее всего, как мы уже говорили, в Англию. Причем этому непосредственно содействовал еще один человек. Этим человеком был… ты, Кадота. Именно тебе, стажеру Кадоте, поручили сопровождать Ногами в швейцарскую больницу.

Когда Ито узнал, что Ногами жив, он впервые почувствовал к тебе недоверие. Должно быть, он со всей настойчивостью стал тебя расспрашивать, и ты в конце концов не выдержал и во всем ему признался. Тогда Ито пришел в сильное возбуждение и потребовал, чтобы ты немедленно привел его к Ногами. Он принял решение убить предателя родины…

Издалека донесся какой-то шум. Мужчина высунулся из машины и прислушался. Убедившись, что ничего подозрительного нет, он продолжал:

— Да, Кадота, именно ты помог Ногами бежать. Теперь понятно, почему ты подал в отставку и ушел из министерства иностранных дел. После всего, что случилось, тебе нельзя было там оставаться… Я думаю, что и сейчас Ногами приехал в Японию не без твоей помощи. И ты, и Хаки с Мурао знаете, где он сейчас находится. Ведь так?

— Считайте, что так, — четко выговаривая слова, произнес Кадота.

— Далее ты подумал, что разгневанный Ито может, чего доброго, убить Ногами. Мало того, ты испугался, что, если Ито это сделает, вся ваша тогдашняя секретная деятельность всплывет на поверхность. И ты решил прикончить Ито.

Вдалеке темноту прорезал свет автомобильных фар.

— Вероятно, ты пообещал Ито проводить его к Ногами. И вот наступил тот самый вечер. Ты предупредил Ито, что вместе выходить из гостиницы не стоит, и вы, чтобы не привлекать к себе внимания, поодиночке покинули гостиницу и встретились в заранее условленном месте. Затем ты привел Ито на окраину Сэтагая. Возможно, сначала вы сели в такси и вышли довольно далеко от намеченного тобой места. Потом отправились туда пешком. Должно быть, ты опасался, что такси может навести на след, и к тому же рассчитывал, что, пока вы пешком дойдете до места, достаточно стемнеет. Ито полностью тебе доверял, спокойно шел рядом и поэтому оказался совершенно беззащитным, когда ты неожиданно набросился на него сзади, накинул на шею шнурок и начал душить. Взгляни, вон там ты его задушил. — Мужчина указал пальцем туда, где вдалеке виднелись редкие огоньки, а вокруг простирались поля и чернело мелколесье, окутанные кромешной тьмой. — Нам пришлось немало потрудиться, пока мы выяснили, что убийцей был именно ты. Сначала мы задались целью узнать, почему Ито оказался на окраине Сэтагая. В то время нам еще не было известно, что настоящее имя владельца гостиницы «Цуцуия» — Кадота, и мы терялись в догадках: что за человек сопровождал Ито в Сэтагая? Со слов Ито мы узнали о твоем пребывании в Токио и решили, что, по-видимому, его сопровождал ты, но разыскать тебя сразу не смогли… Мы специально отправили своего человека к тебе на родину. Ему удалось выяснить, что ты, подав в отставку, некоторое время слонялся без дела, а потом уехал в Токио, после чего вскоре прошел слух о твоей смерти. Не исключено, что к раздуванию этого слуха приложил руку Мурао. В чем-то это походило на операцию с Ногами, когда тому потребовалось освободиться от японского гражданства и бежать, Вначале мы думали, что Ито был в Токио лишь у Таки и Мурао, но вскоре нам показалось это странным. Вызывал подозрение и тот факт, что Ито остановился именно в гостинице «Цуцуия». К сожалению, мы не располагали ни одной фотографией бывшего стажера Кадоты, потому до последних дней не знали, что это он скрывается под личиной хозяина гостиницы «Цуцуия».

— Это вы стреляли в Мурао? — перебил Кадота.

— Да, мы.

— Зачем вам это понадобилось?

— А тебе разве не ясно? Мы были уверены, что Таки и Мурао кое-что известно. Но мы потеряли след Таки, когда он сбежал с курорта в Татэсине. Он ведь страшно боялся нашего преследования. Мурао в какой-то степени обезопасил себя, уйдя под защиту такой организации, как министерство иностранных дел. Однако мы должны были любым путем заставить Мурао расколоться и решили припугнуть его. Член нашей организации узнал накануне о том, что Мурао под чужой фамилией остановился в Киото в отеле М. Убить его было проще простого, но мы хотели лишь нагнать на него страху.

— Я так и думал.

— Вот как? Значит, ты был в курсе событий? Может, ты сообщишь нам сейчас и где находится Ногами?

— Этого я сделать не могу, — твердо заявил Кадота. — Вам ведь известно, что меня связывали с Ногами особые отношения. Это все верно, что Ногами, якобы заболев, уехал в Швейцарию, где установил контакт с разведывательными органами союзных держав. Однако это он делал лишь для того, чтобы добиться окончания войны и таким образом спасти японский народ от катастрофы… Он понимал: поражение Японии в войне неизбежно и оно неумолимо приближается. Но армейская группа, в которую входил и подполковник Ито, с тупым упорством настаивала на продолжении войны и ввергла в конечном счете японский народ в беду.

— Значит, как мы и думали, именно ты помог Ногами бежать?

— Считайте, как хотите. Я просто придерживался его взглядов. Мы установили тайные контакты с нашими зарубежными морскими атташе, а также с высокопоставленными чиновниками в правительстве, которых вы называете «ядовитой змеей, притаившейся на груди у льва». Несомненно, переход в противный лагерь Ногами не мог осуществить в одиночку.

В этот момент их осветил яркий свет фар незаметно подъехавшей машины.

Машина остановилась и сразу же потушила фары. Послышался звук открываемой дверцы, затем — шаги приближающегося человека. Кадоту удивило, что окружавшие его люди не проявили при этом никаких признаков беспокойства.

— Благодарю за труды, — заговорил подошедший. — Разговор закончен?

— В общих чертах да, — ответил мужчина, беседовавший с Кадотой. Другой, который все время держал Кадоту за руки, вышел из машины, уступая место вновь прибывшему.

Машина качнулась, сиденье под тяжестью этого человека заскрипело. В темноте Кадота не мог различить его лица, но сразу ощутил боль, когда тот, словно тисками, сжал кисть его руки.

— Извините, хозяин, за доставленное беспокойство, — сказал вновь пришедший.

— Так это ты?! — воскликнул Кадота.

— Вы, хозяин, кажется, в последнее время стали меня подозревать. Придется назвать вам свое настоящее имя, не все же время мне оставаться вашим работником Эйкити. Я Дзекю Такэи — руководитель общего отдела Лиги национального возрождения Японии, а это члены руководства лиги: председатель Синъити Окано и вице-председатель Тоедзо Сугисима. Запомни! Правда, не уверен, что это тебе понадобится.

— Я готов умереть. Когда-нибудь это должно было случиться.

— Тебе не откажешь в смелости… Узнали, где находится Ногами? — обратился он к своим друзьям.

— Пока молчит.

— Вот как? Ты, Кадота, — преступник, совершивший убийство. Здесь, на этом месте, ты убил нашего соратника Тадасукэ Ито. Но мы не передадим тебя в руки полиции…

— Сами убьете?

— Согласно закону, убийцу приговаривают к смертной казни. Поэтому умрешь и ты. И казнь совершим мы сами… Теперь, когда ты знаешь, что тебя ожидает, ты, конечно, не скажешь нам, где находится Ногами?

— Не могу.

— Мы не намерены обманывать тебя обещаниями, будто признание облегчит твою участь. Но и пытать мы тебя тоже не будем. Мы, как джентльмены, ждем твоего добровольного ответа.

Кадота молчал. В тишине было слышно лишь его прерывистое дыхание.

— Я ничего не скажу, — наконец прохрипел он.

— Не скажешь?

— Не скажу, — после продолжительного молчания ответил Кадота.

— Кадота, еще раз спрашиваю тебя: где находится Кэнъитиро Ногами? Разумеется, он прибыл в Японию под вымышленной фамилией, вполне возможно, он носит даже иностранную фамилию: ведь он не подданный Японии. Итак, под какой иностранной фамилией он приехал в Японию? Где он остановился?

— Не знаю! — крикнул Кадота.

— Прекрасно. Ты ведешь себя, как настоящий мужчина, но простить тебя мы не можем, потому что ты убил Ито.

— У меня не было иного выхода, — в отчаянии произнес Кадота.

— Значит, ты с самого начала понял, что тебе здесь будет конец? Ты прав, здесь навеки успокоилась душа Ито, здесь кончится и твоя жизнь.

В темном нутре машины слышалось лишь прерывистое дыхание Кадоты. Оно вырывалось натужно, с диким, почти нечеловеческим хрипом.

Потом послышался странный звук — будто несколько детишек одновременно взвизгнули, радуясь своей выходке. И воцарилось молчание — молчание смерти.

24

Машина въехала в Иокогаму. Погода стояла хорошая, и на тротуарах гуляло много народа.

— Уж не помню, когда я в последний раз была в Гранд-отеле, — сказала Кумико, сидевшая рядом с Соэдой.

Предложение Соэды поехать в воскресенье в Иокогаму и пообедать в Гранд-отеле было для Кумико неожиданным. Она вначале заколебалась, поскольку была ее очередь дежурить на работе, но всегда скромный Соэда проявил на этот раз необычную настойчивость.

— Считайте это капризом, но именно завтрашний день для меня удобен, и мне очень не хотелось бы эту поездку откладывать, — упорствовал он.

Такако засмеялась и стала тоже уговаривать Кумико:

— Поезжай, раз господин Соэда так настаивает.

— Но я ничего не сообщила на работе.

— Позвони завтра с утра и попроси тебя заменить, ведь ты еще не весь отпуск использовала.

— Да, еще осталось два дня.

— Вот и поезжай, — Такако улыбнулась. — Господин Соэда не так часто делает подобные предложения.

— Тогда пригласим и маму составить нам компанию, — сказала Кумико.

— Поезжайте сами, — сразу же отказалась Такако, — у меня на завтра есть срочное дело.

При других обстоятельствах Соэда стал бы уговаривать Такако, но на этот раз он промолчал. Ему, разумеется, хотелось, чтобы Такако поехала с ними, но по двум причинам это было невозможно. Во-первых, возникала опасность, что тот, ради кого была задумана поездка, увидев Такако, откажется от встречи. Во-вторых, даже если бы встреча состоялась, она явилась бы для Такако жестоким ударом.

Но сейчас, в машине, Соэду не оставляли сомнения: правильно ли он поступил, не настояв на поездке Такако вместе с ними? А Кумико тем временем, ничего не подозревая, с восторгом глядела на сверкающее море, вдоль которого мчалась машина.

— Однажды, лет пять тому назад, вместе с мамой и Сэцуко я побывала в Гранд-отеле, — сказала Кумико. — С тех пор, наверно, там все переменилось.

— Думаю, не особенно. По крайней мере здание то же самое.

— Помню, во время обеда там играла музыка, особенно понравился мне виолончелист — он играл бесподобно. Я до сих пор помню его игру.

— Музыканты в отеле регулярно меняются, и на этот раз, по всей вероятности, на виолончели будет играть другой.

— Все равно. Очень приятно тут снова побывать.

Машина миновала парк Ямасита. Здесь по одну сторону широкой дороги были высажены сосны, а по другую — возвышался Гранд-отель. Освещаемый лучами осеннего солнца, он отбрасывал огромную четкую тень на дорогу.

Соэда остановил машину у входа, к которому вели белые ступени парадной лестницы.

На Кумико было платье цвета блеклых листьев, шею украшало жемчужное ожерелье. Это ожерелье Соэда видел впервые.

Они вошли в отель, и солнечный свет сменился искусственным освещением холла, исходившим от подвешенной к потолку большой люстры.

— Подождите меня здесь, — после некоторых колебаний обратился Соэда к Кумико. — Мне нужно кое-что узнать у портье.

Кумико согласно кивнула и стала разглядывать холл.

Соэда подошел к портье.

— Скажите, остановился ли в вашем отеле француз по фамилии Бернард? — спросил он.

— Как о вас ему доложить? — спросил портье, внимательно разглядывая Соэду.

Соэда сразу не нашелся, что ответить. Назови он свое имя, тот мог бы уклониться от встречи, поскольку фамилия Соэда ему ничего не говорила. Тем более не стоило представляться корреспондентом газеты, так как в этом случае с ним наотрез отказались бы встретиться.

Соэда смущенно молчал.

И тут портье неожиданно спросил:

— Простите, вы не господин Соэда?

Соэда даже обомлел от удивления, потом утвердительно кивнул головой.

— В таком случае для вас есть записка, — сказал портье и протянул Соэде небольшой конверт.

Соэда взглянул на оборотную сторону конверта, чтобы узнать имя отправителя, но там было пусто. Он вскрыл конверт, вынул из него сложенный вдвое листок бумаги и прочитал:

«Если Вы намерены повидаться с господином Бернардом, прошу прежде переговорить со мной. Я нахожусь в четыреста шестнадцатом номере. Если Вас не затруднит, поднимитесь, пожалуйста, ко мне. Желательно, чтобы Вы были один.

Таки».

Значит, без Таки не обойтись, думал Соэда, глядя на четкие иероглифы записки, написанной авторучкой.

Соэда все понял. Таки не провидец, о его приезде ему сообщил Мурао. Перед глазами Соэды встала их встреча на горячих источниках Фунабара в Идзу. «Таки в Иокогаме, в Гранд-отеле», — сказал тогда при прощании Мурао. Конечно же, Мурао связался с Таки и сообщил ему о предполагаемом приезде Соэды.

— А господин Бернард остановился у вас? — спросил Соэда у портье, пряча записку в карман.

— Да, у нас, но час назад он вместе с супругой отправился на прогулку.

— Куда?

— Этого он не сообщил, а у нас не принято о таких вещах спрашивать…

В своей записке Таки просил прийти его одного. Значит, он хотел что-то сообщить ему без свидетелей. В то же время Таки, выходит, знал, что он будет здесь вместе с Кумико.

Соэда вернулся к ожидавшей его Кумико.

— Извините, здесь остановился один мой знакомый. Он оставил у портье записку с просьбой встретиться с ним. Не смогли бы вы подождать меня здесь, пока я с ним повидаюсь? — сказал Соэда.

Кумико согласилась и сказала:

— Хорошо. Я тем временем осмотрю здешние магазины.

В цокольном этаже отеля располагалось несколько магазинов, где можно было приобрести разнообразные сувениры. И Кумико уже предвкушала удовольствие, как она будет осматривать витрины с выставленными там товарами.

— Я постараюсь вернуться как можно скорее, — сказал Соэда, проводив Кумико до выхода. Он пристально глядел вслед девушке, которая легкими шагами стала спускаться по лестнице.

Соэда поднялся на лифте на четвертый этаж и направился к четыреста шестнадцатому номеру. Подойдя к двери, он почувствовал, как часто забилось у него сердце. Он сделал глубокий вдох и постучал.

Изнутри негромко сказали «войдите», и Соэда отворил дверь.

Прямо перед ним стоял Таки.

— Извините за беспокойство, — сказал Соэда и с удивлением обнаружил, что Таки улыбается. Этого он не ожидал.

— Заходите, — приветливо произнес Таки. — Я ждал вас.

Он провел Соэду к окну и усадил в кресло.

— А где Кумико? — спросил Таки, будто бы осведомлен обо всем заранее. Предположение Соэды подтвердилось: Мурао предупредил Таки.

— Она приехала вместе со мной.

— Где же она теперь?

— Ожидает меня внизу.

Таки кивнул, потом, как бы спохватившись, сказал:

— Господина Бернарда сейчас нет.

Соэда молча несколько секунд глядел прямо в глаза Таки.

— Знаю, — наконец ответил он, — об этом мне сообщил портье. Куда он пошел?

— На прогулку.

— Куда?

Таки собирался уже ответить, но в это время раздался тихий стук в дверь и служанка внесла чай. По-видимому, она заранее была предупреждена о том, что ожидается гость. Мужчины молча наблюдали, как она разливала в чашки прозрачный желтый напиток. Маленькие чаинки, покачиваясь, медленно опускались на дно чашек.

Когда служанка закрыла за собой дверь, Таки поднял глаза на Соэду. В его взгляде сквозило дружелюбие.

— Соэда, — обратился к нему Таки, — тебе уже, должно быть, понятно, кто такой господин Бернард?

— Да.

— Ну что ж, теперь и мне незачем скрывать: Бернард — это он!

Когда Таки произнес «это он», его губы заметно дрогнули.

— Ведь ты немало сил приложил к тому, чтобы узнать правду, — продолжал Таки. — А я в свою очередь всячески старался тебе помешать. Но иначе я поступить не мог. Я и теперь стал бы у тебя на пути, если бы ты был просто газетчиком. Но недавно я узнал, что ты — будущий муж Кумико… И я открою тебе все, но не как репортеру, а как будущему члену семьи Ногами. Надеюсь, ты не сказал Такако о сегодняшней встрече?

— Нет, не сказал.

— А как ты объяснил все Кумико?

— Я просто пригласил ее на прогулку в Иокогаму, но о Бернарде у нас речи не было.

— Хорошо, — одобрил Таки и поднялся с кресла. — Он сейчас в Каннондзаки.

— В Каннондзаки?

— Да, это за Урага. Он поехал туда полчаса назад, и Кумико вполне успеет с ним встретиться, если выедет туда не откладывая.

— Зачем он туда поехал?

— Без определенной цели. Просто прогуляться. Наверно, последний день в Японии ему захотелось провести на природе, полюбоваться японским пейзажем.

— Я не ослышался, вы сказали «последний день»?

— Завтра он покидает Японию на самолете компании «Эр Франс».

— Господин Таки… — дрожащим голосом начал Соэда.

— Нет, Соэда, обо всем поговорим позже. А сейчас поскорее отправляйте Кумико в Каннондзаки. Времени в обрез. Не исключено, что сейчас он ожидает прихода дочери.

Соэда поднялся с кресла.

— С ним вместе его жена, — добавил Таки, пристально глядя на Соэду.

Когда Соэда спустился вниз, Кумико любовалась выставленным в витрине матовым жемчугом.

Услышав шаги, Кумико оторвалась от витрины и взглянула на Соэду. В ее взгляде было столько радости и доверия, что Соэда смутился. По-видимому, ей уже давно наскучило в одиночку бродить по магазину.

— Надеюсь, вы уже освободились? — улыбаясь, спросила она Соэду.

Соэда в смущении опустил глаза.

— К сожалению, нет. Я случайно повстречался в отеле с давнишним знакомым, и нам надо обязательно еще побеседовать.

— Ну что ж, тогда я подожду.

— Не стоит, разговор может затянуться не на один час.

— Так долго?

— Извините, но мне очень хотелось бы, чтобы вы дождались окончания нашей беседы. Правда, здесь ждать скучно, поэтому советую вам съездить в Каннондзаки. Это очень красивое место. Машина доставит вас туда за тридцать-сорок минут. Пока вы там погуляете, я закончу здесь разговор.

На лице Кумико отразилось беспокойство.

— Конечно, лучше бы отправиться вместе, — добавил Соэда, — но боюсь, разговор затянется. Сделаем так: сначала вы сами поедете туда, а я приеду за вами позже.

— Но как же я одна… — смущенно сказала Кумико.

— Не беспокойтесь, сегодня прекрасная погода, там будет много гуляющих, так что вы не почувствуете себя одинокой.

— Лучше я все же останусь и подожду вас здесь. А вы не стесняйтесь — беседуйте, сколько понадобится.

Кумико явно не хотелось ехать одной в незнакомое место.

— Но это невозможно. Разговор может затянуться, и я буду все время нервничать, думая, что заставляю вас ждать.

— Хорошо, — согласилась наконец Кумико. — Вы меня убедили. Как туда ехать?

— На такси. Любой таксист прекрасно знает дорогу в Каннондзаки.

— Какие там достопримечательности?

— Прежде всего маяк. Он расположен на восточной оконечности полуострова Миура, как раз напротив Абурацубо. Оттуда открывается чудесный вид на море… Откровенно говоря, я пригласил вам поехать в Иокогаму, чтобы вместе полюбоваться видом с маяка.

— Благодарю вас, но, пожалуйста, приезжайте поскорее.

— Обязательно, и еще раз извините, что все так получилось. Кстати, там мы сможем пообедать, а ужинать приедем в отель. Не возражаете?

— Хорошо.

Соэда не знал, следует ли сказать Кумико, что в этом отеле остановилась та самая супружеская пара из Франции, с которой она уже встречалась в Киото. Но как тогда объяснить ей, откуда ему стало это известно? И он решил промолчать. Оставалось только одно: уповать, чтобы супруги Бернард не покинули Каннондзаки до приезда Кумико.

Швейцар поднял руку и остановил проезжавшее мимо такси.

— До Каннондзаки, — сказал Соэда шоферу. — Знаете, как туда проехать?

— Не в первый раз, — ответил шофер.

— Туда ведет одна дорога?

— Да, одно-единственное шоссе.

— Госпожа не заблудится в Коннондзаки?

— Где же там заблудиться — море да небольшой пляж перед ним. Все приезжие крутятся на одном пятачке.

— Поезжайте, — сказал Соэда, успокоившись. — Постараюсь заехать за вами как можно скорее.

— Буду ждать, — слегка помахав рукой, ответила Кумико.

Машина тронулась. Соэда видел, как Кумико, обернувшись, глядела в его сторону.

Соэда поспешно вернулся в отель.

— Я смотрел из окна, пока машина с Кумико не скрылась за поворотом, — сказал Таки, впуская Соэду в номер.

— Успеет ли? — с беспокойством сказал Соэда.

— Успеет, — ответил Таки и стал медленно набивать табаком трубку. Его седые волосы блестели в лучах осеннего солнца, проникавших через окно. — Он ожидает встречи с ней и сразу заметит ее, когда она там появится.

Таки, слегка наклонившись, щелкнул зажигалкой. Его спокойствие передалось Соэде.

— Я ничего не сказал Кумико.

— Ну и хорошо, — ответил Таки. — Отец сам решит, что ей нужно сказать.

— Его жена, должно быть, сейчас вместе с ним? — спросил Соэда.

— Пусть тебя это не беспокоит, — ответил Таки. — Она хоть и француженка, но по характеру настоящая японка. Ну что же, в общих чертах тебе все уже объяснил Мурао, — продолжал Таки, раскуривая трубку. Голос его звучал спокойно и удовлетворенно, как после исполненного долга.

— Да, но он сказал не все.

— Ну и прекрасно. Остальное дополнит твое воображение.

— Но ведь я могу ошибиться.

— Вряд ли, — коротко возразил Таки.

— Конечно, я о многом стал догадываться, пока изучал все, что касалось смерти Ногами, — сказал Соэда. — Но не могу понять одного: зачем на безлюдной окраине Сэтагая был убит подполковник Ито? Мне хотелось бы знать, кто и по каким мотивам убил его. Поймите меня правильно: я не занимаюсь розыском преступника с позиций полицейского управления и меня абсолютно не касается, пойман ли убийца, или ему удалось бежать. Я хотел бы знать лишь имя поднявшего руку на Ито… На мой взгляд, есть по меньшей мере три человека, в интересах которых нужно было убрать подполковника. Это Мурао, Ногами, принявший фамилию Бернард, и вы. Однако никого из этих людей я не могу представить себе в роли убийцы. Значит, есть кто-то еще. Кто он? Господин Таки, вы должны это знать!

— Соэда, — Таки вынул изо рта трубку, — убийцы уже нет в живых.

Смысл этих слов не сразу дошел до Соэды.

— Что вы сказали?

— Человек, который убил подполковника Ито, в свою очередь уже убит другими, — отчетливо произнес Таки. — Его труп обнаружен сегодня на рассвете. В газетах пока еще ничего нет, по-видимому, будет в вечерних выпусках, но мне уже сообщили.

— Кто же это?

— Гэнъитиро Кадота. Имя тебе известное, раз ты изучал список сотрудников тогдашнего представительства Японии в нейтральной стране.

— Стажер?! — воскликнул Соэда.

— Да, стажер Кадота.

Соэда отупело глядел перед собой. Значит, тот самый Кадота, о котором пустили слух, будто он умер, а на самом деле, как выяснилось, исчез в неизвестном направлении.

— Он, правда, сменил фамилию на Гэндзабуро Цуцуи, став владельцем гостиницы «Цуцуия» близ станции Синагава.

Соэда совсем растерялся. Перед его глазами всплыло лицо человека с густыми бровями и резко выдающимися скулами, человека, с которым он не так давно беседовал.

— Не вдаваясь в ненужные подробности, — продолжал Таки, — скажу лишь, что Кадота был предан Ногами, это он содействовал его мнимой смерти… В те времена союзные державы имели в Швейцарии свой разведывательный центр. Ногами установил с этим центром контакт, чтобы способствовать прекращению войны прежде, чем Япония будет окончательно разгромлена. Правда, найдутся люди, которые станут утверждать, будто Ногами был завербован этим центром. Но я утверждаю и могу засвидетельствовать, что это не так.

— Понимаю. Значит, вы, выполняя волю Ногами, были тем человеком, который выступил посредником между ним и разведывательным центром, — сказал Соэда, зная, что Таки блестяще владел английским языком и проявил недюжинные способности на посту специального корреспондента во время длительного пребывания за рубежом.

— Мне нет нужды тебе возражать. Будучи в Швейцарии, я не раз играл в гольф с одним высокопоставленным лицом из американской разведки.

— С Алленом Даллесом?

Соэда машинально назвал имя руководителя Центрального разведывательного управления США, который подчинялся непосредственно американскому президенту. Ведь именно этот знаменитый мастер тайных дел и главный руководитель различных разведывательных операций находился во время войны в Швейцарии.

— Может быть. Имя сейчас не играет роли, будь даже им сам Уинстон Черчилль. Важно другое — Ногами готов был для спасения Японии от приближающейся катастрофы заплатить всем: и отказом от японского гражданства, и отказом от жены и дочери, и даже потерей родины. Правда, кое-кто может назвать его действия укусом «ядовитой змеи, притаившейся на груди у льва». Итак, союзные государства согласились вступить с Ногами в контакт, так как у них не было четкого представления о том, как долго Япония сможет еще сопротивляться, а они со своей стороны также хотели бы закончить войну с наименьшими для себя потерями. Действия Ногами невозможно понять, если исходить из прежнего представления о «японском духе», поэтому остается только ждать, когда они будут оценены будущими поколениями.

Таки устало откинулся на спинку кресла.

— Подполковник Ито, наткнувшись на подпись в книге посетителей, всячески пытался выяснить, действительно ли Ногами жив, — продолжал Таки, время от времени потирая пальцами лоб. — Он знал, что его бывший коллега по службе в представительстве — стажер Кадота — стал владельцем гостиницы «Цуцуия» близ станции Синагава. Поэтому Ито по приезде в Токио остановился у него и начал, по-видимому, настойчиво приставать к нему с расспросами о всех обстоятельствах, связанных со смертью Ногами: ведь он не знал, что Кадота сопровождал Ногами в швейцарскую больницу. Это не предположение. Кадота все это обстоятельно написал в письме, которое я вчера от него получил. Судя по всему, Кадота отправил его незадолго до того, как был убит… Подполковник Ито в свою бытность в представительстве был фанатичным поборником так называемого «японского духа». Мало того, он и после поражения до последнего дня уповал на возрождение японской армии. Нет, это не шутка. В Японии и теперь есть еще немало таких людей…

Когда Ито пришел ко мне и к Мурао, мы его дипломатично выпроводили и он от нас ничего не добился. Тогда с удвоенным упорством он стал домогаться истины у Кадоты. Судя по отправленному Кадотой письму, Ито предъявил ему вырванные из книг посетителей нарских храмов страницы с фамилией, которая была написана почерком Ногами. Оба они знали о специфических особенностях этого почерка, который практически невозможно было скопировать.

Целый вечер Ито и Кадота провели в горячем споре. В конце концов Ито припер Кадоту к стенке, и тогда впервые у Кадоты возникло намерение убить Ито. Страшно было подумать, писал он в письме, объясняя свой поступок, что может случиться, если Ито выяснит местонахождение Ногами.

— Значит, на окраину Сэтагая его привел Кадота?

— Да, под тем предлогом, что он покажет Ито дом, где скрывается Ногами. Кадота отправился с ним в этот район поздно вечером. Они несколько раз пересаживались с одного такси на другое. Кадота делал это намеренно, чтобы впоследствии было трудно напасть на их след. Из последнего такси они вышли довольно далеко от места убийства и долго еще шли пешком. К счастью, Ито плохо разбирался в токийских улицах и, будучи в сильном возбуждении, не испытывал ни малейшего сомнения в том, куда они следуют. Ничего не подозревая, он шел рядом с Кадотой до последнего шага.

— Понятно, — тихо произнес Соэда, чувствуя, как его охватывает непонятная слабость. — А кто же убил Кадоту?

— Люди, входящие в некую организацию. Более определенно сказать не могу. Фанатик Ито был тесно связан с этими людьми. Кадота уничтожил Ито из страха перед тем, что может случиться, если эти молодчики узнают правду. На этих людей никакая логика, никакие доводы и объяснения не действуют.

— К вам они тоже приходили?

— Да, — ответил Таки. — После того как подполковник Ито был убит, они стали усиленно вынюхивать, кто мог быть причастен к убийству. Я решил на время исчезнуть из Токио — особенно после того, как от несчастного случая умер художник Сасадзима, к которому ходила позировать Кумико.

— Он в самом деле умер от несчастного случая?

— Ну, скажем, от того, что принял слишком большую дозу снотворного. Но я в ту пору думал иначе, подозревая, что художника убили молодчики из той же организации. На то были веские причины: ведь пока художник рисовал Кумико, ее отец находился у него.

— У Сасадзимы?

— Я выразился, пожалуй, не совсем точно: под видом садовника он имел возможность видеть Кумико из сада, пока Сасадзима ее рисовал. Идея принадлежала Мурао, а я ее осуществил, поскольку хорошо был знаком с художником. Я уговорил Сасадзиму сделать несколько эскизов и на время сеансов отпустить прислугу домой. Таким образом, Ногами мог без помех видеть свою дочь. А эскизы Сасадзима передал Ногами, и тот хотел их увезти с собой. Однако неожиданная смерть художника спутала все планы.

Смерть Сасадзимы застала Ногами врасплох. Предполагая, что полиция начнет расследование, и не желая оказаться в роли допрашиваемого свидетеля, Ногами ушел от художника и захватил с собой эскизы.

— Кто написал письмо Кумико с приглашением приехать в Киото?

— Нынешняя супруга Ногами. Она прекрасно понимала настроение мужа, его отцовские чувства и решила устроить их встречу. Правда, Ногами удалось мельком повидать семью в театре, но там он ее видел издали, украдкой, и это не принесло ему удовлетворения. У художника он подолгу глядел на дочь, но это лишь усилило его желание поговорить с ней.

— Понимаю, — кивнул головой Соэда.

— Жена Ногами — француженка. Она прекрасный человек, хорошо воспитана и очень отзывчива. Она попросила переводчика перевести ее письмо на японский язык, отдала перепечатать его на машинке и отправила Кумико, подписавшись фамилией Ямамото. После этого оставалось только ждать приезда Кумико… Но Кумико приехала в Киото не одна. Неподалеку от нее все время маячил какой-то подозрительный субъект, который, очевидно, к ней был приставлен, и свидание отца с дочерью не состоялось.

— Вот, оказывается, почему никто не пришел в назначенное время, — вздохнул Соэда.

— Но был еще шанс с ней свидеться. Кумико отправилась в храм Кокэдэра. Расстроенный Ногами вернулся в отель, а его жена поехала любоваться Садом мхов и случайно встретилась с Кумико. Там жену Ногами ожидала удача: она несколько раз сфотографировала Кумико.

— Что произошло в отеле?

— В отеле развитие событий приняло совершенно неожиданный для нас оборот. Никто не предполагал, что Кумико остановится в том же отеле… Так получилось, что мы договорились после многих лет разлуки встретиться с Ногами именно в этом отеле. Мурао должен был скрытно прилететь туда из Токио, а я — приехать поездом из Татэсины. Бывает так, что люди встречаются при совершенно неожиданном стечении обстоятельств. Так случилось и с нами. О том, что Кумико остановилась в том же отеле, первой узнала супруга Ногами и сообщила об этом мужу. Тому захотелось хотя бы услышать голос дочери, и он несколько раз звонил ей по телефону.

— Кумико рассказывала мне, что какой-то человек по ошибке трижды набирал ее номер, извинялся и вешал трубку.

— А о чем он мог с ней разговаривать? Не о погоде же. Правда, через переводчика они приглашали Кумико на ужин, но, к счастью или к несчастью, Кумико отказалась. Может быть, это было и к лучшему, потому что в тот самый вечер стреляли в Мурао.

— Кто стрелял в него?

— Те же типы, из той организации. Они, по-видимому, напали на след Ногами.

— Но зачем им понадобилось стрелять в Мурао?

— Они пытались его запугать.

— Зачем? Ведь в соседнем номере находился Ногами. Почему они не пытались застрелить его?

— Просто не знали. Точнее, им не было известно, что Ногами и француз Бернард — одно и то же лицо. Может, они о чем-то и догадывались, ведь было ясно, что Мурао, а вслед за ним и я неспроста остановились в одном и том же отеле. Значит, где-то поблизости мог быть и Ногами. Тогда они решили припугнуть Мурао, рассчитывая, что возникнет переполох и Ногами может появиться, чтобы узнать, в чем дело. Но даже если этого не произойдет, инцидент в отеле все равно получит огласку, которая, возможно, заставит Ногами выйти из своего убежища, — таков был, видимо, их расчет.

— Какие сейчас намерения у Ногами? — спросил после некоторой паузы Соэда.

— По всей вероятности, он вернется во Францию, но прежде, по его словам, хочет съездить в Тунис, побродить по пустыне.

— Но зачем же по пустыне?

— Для него теперь и Париж — пустыня. Куда бы он сейчас ни поехал, везде он как бы в пустыне. Ведь он — человек без родины, человек, потерявший гражданство. Более того, семнадцать лет назад его лишили права на саму жизнь. И для него теперь вся земля — пустыня.

Соэда взглянул на часы. Прошло сорок минут с тех пор, как Кумико уехала в Каннондзаки.

25

Миновав туннель, такси въехало в густой смешанный лес. Белая лента шоссе постепенно поднималась вверх по горному склону. В осеннем лесу преобладали желтые краски. Красивая спортивная машина обогнала такси, в котором ехала Кумико, и скрылась за поворотом. Наконец показалось море.

Вдали виднелась белая шлюпка с американским флагом на корме. Воздух был настолько чист, что Кумико на какое-то мгновение смогла даже различить лица сидевших в ней моряков.

— Далеко ли еще до маяка? — спросила она у шофера.

— Вон за тем мыском, — ответил шофер.

Повсюду виднелись следы закончившегося купального сезона: покосившиеся купальни, собранные в кучи банки из-под фруктового сока.

Прочертив дугу по побережью, машина въехала на небольшую площадку, где впритык друг к другу теснились автобусы, частные автомашины и такси. Тут же находилась гостиница, где можно было отдохнуть и подкрепиться.

— Отсюда вы можете прогуляться пешком до маяка. Это займет минут десять-пятнадцать, — сказал шофер, открывая дверцу машины.

Кумико вышла из такси и попросила шофера ее ждать.

Дорога проходила вдоль берега. Хорошая погода привлекла сюда много туристов, особенно молодежи. Ветер доносил запахи моря.

Кумико миновала туристскую базу, за белой изгородью которой зеленела раскидистая родея. Красное кирпичное здание туристской базы красиво вписывалось в окружающий пейзаж. Красочная природа привела Кумико в восторженное настроение. Хорошо, что она сюда приехала, как приятно полной грудью вдыхать соленый морской воздух и не спеша идти вдоль берега по узкой тропинке, подумала она.

Маяк не был еще виден. Тропинка вилась вверх не круто. Там, наверху, виднелись высокие деревья, увитые лианами.

Кумико поднялась на высшую точку холма, и сразу же стал виден маяк. Он стоял на скале, выдававшейся в море. Его белая башня ярко отсвечивала в лучах солнца на фоне голубого неба. Скала открывала ветру и морю свои причудливые грани.

Кумико остановилась и несколько минут зачарованно глядела на простиравшийся перед нею пейзаж.

Повсюду на выдававшихся в море скалах стояли люди, задумчиво глядевшие вдаль.

Осторожно ступая, Кумико приблизилась к одной из прибрежных скал. Морские волны, с грохотом врывались в проходы между скалами, потом, образуя множество ручейков, возвращались обратно в море. Под водой ползали мелкие крабы. Сильно пахло морем.

Внезапно Кумико почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Она оглянулась и обратила внимание на высокую женщину в темном платье, стоявшую поодаль. До сих пор Кумико не замечала ее, должно быть потому, что она пришла сюда несколько позже. Ее золотистые волосы, освещаемые солнцем, казались еще светлее.

Кумико чуть не вскрикнула от удивления. Это же та француженка, которую она встретила в Киото! Женщина, очевидно, тоже узнала Кумико, она приветливо помахала ей рукой.

— Добрый день, мадемуазель, — первой приветствовала ее француженка по-французски. Доброжелательная улыбка осветила ее лицо, а голубые глаза неотступно глядели на Кумико.

— Здравствуйте, мадам, — ответила Кумико тоже по-французски. — Когда вы приехали сюда из Киото?

— Несколько дней назад, — продолжая приветливо улыбаться, ответила француженка. — Вот уж не думала, что встречу вас здесь. Это просто замечательно.

— Для меня это тоже сюрприз, — ответила Кумико.

Она вспомнила, как эта женщина фотографировала ее в Саду мхов. Тогда она стояла на фоне зеленого клена, под которым расстилался мягкий ковер из мха.

— Тогда получились прекрасные фотографии, я увезу их с собой как самое дорогое воспоминание о Японии, — сказала француженка, будто угадав мысли Кумико.

— Очень приятно, что я смогла быть вам полезной, — вежливо ответила Кумико.

— Просто чудо, что мы встречаемся с вами: сначала в храме Нандзэндзи, потом в Саду мхов, в отеле в Киото и, наконец, здесь. Просто чудо! Вы приехали сюда одна?

— Да.

— Решили полюбоваться морем?

— Вы угадали. Мне сказали, что здесь удивительно красиво.

— В самом деле красиво. Как и в Киото.

Женщина поглядела на море, по которому медленно плыло большое грузовое судно.

— Я приехала сюда вместе с мужем, — сказала француженка, не отрывая взгляда от моря. — Сейчас я вас с ним познакомлю.

Не дожидаясь согласия Кумико, она сделала несколько шагов в сторону и помахала рукой.

В следующую минуту Кумико увидела пожилого господина в темных очках, медленно приближавшегося к ним. Лицо у него было типично японское. Кумико вспомнила, что видела его в саду храма Нандзэндзи. Там было много туристов, но лишь он один неподвижно сидел по-японски на краю широкой галереи, словно завороженный красотой сада. В тот раз Кумико показалось, что он похож на испанца, но сейчас, глядя на него, она все более убеждалась, что он, видимо, все-таки японец. Лишь у японца бывает такое спокойное и в то же время чуть печальное выражение лица.

Подойдя к Кумико, он ласково поглядел на нее из-за очков.

Француженка почему-то не представила ему Кумико, что сильно смутило девушку.

— Добрый день, — первой приветствовала Кумико подошедшего господина.

— Добрый день, мадемуазель, — ответил пожилой господин, приятно выговаривая французские слова. — Вы хорошо говорите по-французски. — Он остановился рядом — как раз на том месте, где только что стояла его жена.

Француженка, будто о чем-то вспомнив, тихо заговорила с мужем. Кумико поняла, что она, по-видимому, хочет подняться на маяк, а муж предупреждает, чтобы она была осторожна.

— Я не прощаюсь, — сказала женщина, приветливо помахав Кумико рукой.

Почему она ушла, оставив меня наедине со своим мужем? Поступок, пожалуй, не совсем приличный для столь воспитанной иностранки, подумала Кумико.

— Пойдемте поближе к морю. — Мужчина неожиданно заговорил по-японски. — Вон та скала особенно хороша.

У этой скалы увенчанные пенистыми шапками волны разбивались у самых ног, вздымая тучи брызг. Цвет их был иной — прозрачный, светло-зеленый. Внизу, на выступавшем в море огромном камне, стоял человек с удочкой.

— Устал, — произнес спутник Кумико. — Если вы не против, я присяду.

С характерным для японцев возгласом «доккойсе!»[39] он непринужденно опустился на камень. Теперь во всем его поведении угадывался японец.

— Присаживайтесь рядом, — дружелюбно предложил он, обернувшись к Кумико и глядя на нее снизу вверх. — Вот здесь будет удобно. — Он вынул из кармана белоснежный носовой платок и расстелил его рядом с собой.

— Извините, что доставляю вам беспокойство, — сказала Кумико.

— Что вы! Все время стоять на ногах утомительно. Присаживайтесь.

Внезапно Кумико охватило странное чувство. Она ощутила невыразимое доверие к этому человеку, который и сказал-то ей всего несколько слов. Такого чувства она не испытывала даже к Асимуре — мужу Сэцуко. Должно быть, виной тому был возраст мужчины, изборожденное глубокими морщинами лицо, весь его облик.

Кумико без стеснения села рядом с мужчиной. Ветер временами доносил сюда морские брызги.

— Меня зовут Кумико Ногами, — сказала она, почувствовав необходимость представиться.

— Да? Хорошее имя, — кивнул он. Его глаза за черными очками глядели в сторону моря, но он, казалось, всем своим существом откликнулся на это имя. — По-видимому, настал черед представиться и мне. Моя фамилия Бернард.

Эта иностранная фамилия как-то не вязалась с обликом сидевшего рядом с ней господина. У Кумико было такое ощущение, будто он назвал не свою, а чужую фамилию, принадлежавшую совсем другому человеку.

Фамилия французская, думала Кумико, но вне всякого сомнения, либо отец, либо мать этого человека были японцами, и он долгое время, наверно, воспитывался в Японии. Да и не всякий японец мог бы похвастаться таким воспитанием, не исключено, что последующее пребывание во Франции, наложило на него свой отпечаток. Как бы то ни было, а у меня такое впечатление, будто рядом со мной сидит японец.

— Вам кажется странной моя фамилия? — улыбнулся мужчина, как бы угадав мысли девушки. — В самом деле, все считают меня японцем, и ничего в этом нет удивительного.

— Вы долго жили в Японии?

— Да. Я окончил японский университет, но и до этого долгое время жил в Японии.

Значит, моя догадка верна лишь отчасти, подумала Кумико. Но его японский язык, его токийское произношение? Ничего похожего на корявые фразы, какими изъясняются иностранцы. Такой язык можно впитать только с молоком матери.

Бернард сидел сгорбившись. Именно так сидят пожилые японцы где-нибудь на открытой веранде дома, подставив спину солнцу и любуясь, например, бонсаем[40].

Но в его профиле — может быть, тому виной были темные очки — была какая-то суровость. Нет, не такими глазами любуются бонсаем. Это была суровость одинокого, беспрестанно о чем-то думающего человека. От всей его обращенной к морю фигуры веяло безысходным одиночеством.

Горький комок подкатил у Кумико к горлу и не позволял ей продолжать разговор. Она вспомнила, что этот человек именно в такой же позе сидел тогда, в саду храма Нандзэндзи.

— Девочка, — вдруг тихо сказал мужчина, глядя на море. — Как здоровье вашей мамы? — Его голос прозвучал чуть хрипло.

— Благодарю вас, она здорова, — ответила Кумико.

— Это хорошо… Как должна быть счастлива она, имея такую прекрасную дочь.

Кумико молча поклонилась, но в следующий момент с удивлением подумала: почему он спрашивает только о матери? Обычно в таких случаях интересуются здоровьем обоих родителей.

— Вы где-нибудь служите?

— Да, — ответила Кумико и назвала место своей работы.

— Прекрасно. Наверно, не за горами и замужество?

Кумико усмехнулась. Для первой встречи этот господин позволял себе слишком большую фамильярность, но она почему-то нисколько на него не сердилась. Должно быть, потому, что от всего облика этого пожилого господина веяло необъяснимым дружелюбием.

— Это принесет вашей маме новую радость.

Разговор все более приобретал ту задушевность, которая возникает только между друзьями. И Кумико, как ни странно, не противилась этому. Мало того, она готова была с радостью продолжать этот разговор бесконечно.

Пожилой господин неожиданно, не снимая очков, стал вытирать глаза. Поймав на себе удивленный взгляд Кумико, он сказал:

— Должно быть, брызги на лицо попали… Завтра я покидаю Японию, — поспешно добавил он.

— Возвращаетесь на родину?

— Скажем так. Но я очень счастлив, что в последний день пребывания в Японии повстречал такую девушку, как вы.

— ?

— С тех пор как я приехал в Японию, мне все время хотелось встретиться именно с такой девушкой, как вы. И теперь я счастлив, что моя мечта сбылась.

Кумико не ощутила наигранности в его словах. Выражение радости и в самом деле все время не сходило с его лица, но оно было не таким откровенным, как у иностранцев, а спокойным и сдержанным, что тоже характерно для японца.

— Позвольте задать вам вопрос, — обратился он к Кумико.

— Пожалуйста.

— Что вы думаете обо мне?

Вопрос был неожиданный и застал Кумико врасплох. И все же она сочла за лучшее ответить откровенно.

— Мне кажется… вы очень, очень хороший человек. — И тут же Кумико подумала, что этими словами она не выразила полностью испытываемых ею чувств, и добавила: — У меня такое ощущение, будто я встретилась с очень близким, с очень дорогим мне человеком.

— Вот как? — Пожилой господин оторвал взгляд от моря и долго вглядывался в лицо Кумико. — Вы действительно так думаете?

— Да, хотя, может быть, так говорить неприлично.

— Нет-нет, почему же! Спасибо вам. Я несказанно счастлив, услышав от вас эти слова.

— Если бы мы познакомились раньше, мы с мамой были бы рады пригласить вас к себе.

— Жаль, что этого не случилось… У меня есть к вам одна просьба, она может показаться вам странной.

— Какая же?

— Завтра я покидаю Японию и в память о нашей встрече хочу, чтобы вы послушали одну песенку, которую я помню еще с детства. Правда, я вряд ли спою ее хорошо.

— Пожалуйста, спойте, — улыбнулась Кумико.

Пожилой господин вновь повернулся к морю и запел. Часть слов он уже забыл, и Кумико стала ему подпевать — она, конечно же, знала эту песню. Звуки песни летели в море.

Конъитиро Ногами пел тихим голосом и одновременно всем своим существом внимал голосу дочери:

Отчего ворон плачет?

Оттого ворон плачет,

Что оставил в горах далеких

Семерых своих воронят…

Песня звучала все громче, чуть ли не заглушая шум волн.

Их голоса разносились окрест и тонули в морской пучине. Непонятное волнение охватило Кумико. Она вспомнила: эту песню она выучила, когда была совсем еще маленькой, и вместе с матерью пела ее своему покойному отцу.

Флаг в тумане

Глава первая

В десять часов утра Кирико Янагида вышла из гостиницы в токийском квартале Канда. Она направлялась в адвокатскую контору.

Ей хотелось прийти туда пораньше, но, как известно, адвокаты не являются в свою контору в столь ранний час. Вот она и ждала до десяти.

Адвоката звали Киндзо Оцука. Ради него Кирико приехала с Кюсю. Говорили, что это первоклассный специалист по уголовным делам. Вряд ли двадцатилетней машинистке из провинциального городка на Кюсю довелось бы услышать об этом мэтре, если бы в жизнь ее неожиданно не вторглось одно происшествие. Пришлось расспрашивать разных людей. От них-то она и узнала о знаменитом Оцука.

Выехав накануне из городка К. на Кюсю, Кирико вечером же прибыла на вокзал Токио и сразу направилась в эту гостиницу. Ей и прежде случалось останавливаться здесь, когда она приезжала в Токио со школьной экскурсией, и Кирико казалось, что это довольно спокойное место. Да и плата за проживание была умеренной, коли уж тут находили приют школьники-экскурсанты из провинции.

Естественно, Кирико не была знакома с Оцука, но она была почему-то уверена, что адвокат примет ее, а выслушав, возьмется помочь. Именно поэтому она двадцать часов тряслась в поезде. Оцука, как ей казалось, должен оценить ее энтузиазм.

Кирико поднялась с постели чуть свет, и не потому, что была молода, — просто сказывалось охватившее ее возбуждение.

Гостиница располагалась на холме. Поутру здесь стояла тишина — трудно было вообразить, что это Токио. Сразу за окном виднелась школьная спортплощадка. Постепенно по одной, по две на этой площадке стали появляться фигурки, похожие сверху на черные соевые бобы, послышались крики. Тут вошла горничная — убрать постель.

— Доброе утро. — Пожилая женщина улыбнулась, и у глаз ее собрались морщинки. — Вы, наверно, устали? Хорошо бы вам еще немного отдохнуть.

— Да нет, я уже выспалась, — сказала Кирико и села в плетеное кресло на террасе.

— Вот что значит молодость.

Горничная знала, что Кирико накануне приехала с Кюсю. Она принесла чай и красноватые маринованные сливы на маленькой тарелочке. Сливы были крохотные и неаппетитные. Кирико рассеянно скользнула по ним взглядом.

— Вы, значит, с Кюсю? Я бы тоже хотела разок туда съездить. Наверно, где-нибудь в Бэппу можно совсем неплохо отдохнуть?

— Вы правы.

Горничная белой салфеткой тщательно протерла красный лакированный столик.

— Барышня впервые в Токио?

— …

— Приехали посмотреть достопримечательности?

Горничная явно полагала, что у девушки в Токио нет ни родных, ни знакомых, — потому-то она и остановилась в гостинице. А значит, наверняка приехала либо посмотреть достопримечательности, либо устроиться на работу.

— Нет, я не за тем, — ответила Кирико с террасы.

Горничная сервировала столик. Белизна чашек отражалась в лакированной поверхности. Опустившись на колени, она машинально расставила тарелки, но по глазам было видно, что мысли ее заняты постоялицей.

Кирико достала записную книжку. Там был помечен адрес конторы адвоката Оцука.

— Токио, район Тиёда, второй квартал Маруноути, офис такой-то, — произнесла она и еще спросила, как туда добраться.

— Это рядом с вокзалом в Токио. Надо идти не к выходу Яэсугути, а в противоположную сторону, — сказала горничная и объяснила, как добраться линией наземки. — В этом квартале сплошь одни только фирмы. У вас там знакомый?

— Я ищу контору адвоката.

— Адвоката?

Горничная, полагавшая, что девушка приехала устроиться на работу, удивленно посмотрела на нее.

— Вы специально ради этого приехали с Кюсю?

— Именно так.

— Надо же! — Горничная окинула ее заботливым взглядом. Похоже, на эту молодую женщину свалилась какая-то неприятность. Хотелось бы расспросить об этом, но горничная, естественно, не решалась.

— Вы знаете те места? — спросила Кирико.

— Да, вообще-то часто случается там бывать. По обеим сторонам улицы — одинаковые здания из красного кирпича. Найти будет нетрудно, там везде понавешаны вывески. Кто ваш адвокат?

— Его зовут Киндзо Оцука.

— Адвокат Оцука? — Горничная чуть затаила дыхание. — Это известный господин.

— Вы его знаете?

— Нет, непосредственно не имею чести знать. Но у него бывает так много клиентов, что вы, само собой, сразу поймете, что это он, — усмехнулась горничная. — Видно, серьезные у вас дела, раз решили обратиться к такому человеку. — Она заглянула Кирико прямо в глаза. — А что, у вас на Кюсю хорошего адвоката не найти?

— Есть-то они есть, — Кирико опустила глаза. — Но я решила, что лучше обратиться к первоклассному адвокату в Токио.

— Ну, ему, конечно, трудно найти равных. — Горничная озадаченно посмотрела на девушку, которая ради адвоката в одиночестве приехала с Кюсю. — А что, у вас трудности?

Горничная явно намеревалась разузнать все подробнее.

— Да как сказать, — неопределенно ответила Кирико. Она вдруг умолкла, встала с плетеного кресла и церемонно уселась перед столиком с чашками. Лицо ее, в котором проглядывали ребяческие черты, приобрело вдруг неожиданно холодное выражение. Горничная почувствовала, как девушка внезапно отдалилась от нее.

Офис М. в квартале Маруноути находился на улице, по обеим сторонам которой и впрямь возвышались здания из красного кирпича. Возникало невольное впечатление, что идешь по старинному европейскому городу. Яркое весеннее солнце усиливало игру света и тени. Казалось, будто любуешься картинкой эпохи Мэйдзи, изображающей сценку из жизни на Западе. Подъезды домов — узкие и темные. Растущие вдоль мостовой гряды деревьев задерживали солнечные лучи, и цвет зданий казался приглушенным, как на блеклой гравюре. Укрепленные на фасадах черные доски поблескивали золотыми иероглифами названий фирм. Эта позолота неясно выделялась на общем сумеречном фоне и дополняла картину. И если бы по мостовой вместо автомобилей покатили двухосные коляски, это отнюдь не показалось бы странным.

Кирико с трудом разыскала вывеску юридической конторы Киндзо Оцука. Этого адвоката знали даже на Кюсю, и Кирико полагала, что любой токиец сразу покажет ей, куда идти. Но против ожидания никто из тех, кого она спрашивала, этого не сделал. Прохожие либо останавливались, недоуменно наклонив голову, либо разводили руками, посмеиваясь, либо спеша проходили мимо.

Показал дорогу лишь шестой по счету человек, — студент. Он даже проводил ее до нужного дома и показал пальцем: «Вот здесь». На фасаде виднелась потускневшая вывеска.

Кирико остановилась и перевела дыхание. Перед нею был темный, похожий на нору, подъезд — цель ее путешествия. То, ради чего она копила деньги и двадцать часов тряслась в поезде.

Из дома вышли двое молодых людей. Быстро спустившись по каменным ступеням, они окинули взглядами стоявшую у подъезда Кирико. Один из парней бросил окурок, и они зашагали дальше.

Адвокат Киндзо Оцука сидел в глубине комнаты напротив клиента. Клиент оказался довольно занудным, и прием затянулся.

Комната была перегорожена книжными шкафами. Большой отсек напротив входа занимали столы, за которыми сидели пятеро молодых адвокатов, помогавших мэтру, клерк — бывший секретарь суда и девушка для поручений.

Невозможно было окинуть взглядом все помещение сразу. В узком отсеке, занимаемом самим Оцука, стояли только конторка, большое вертящееся кресло, простой стол для приема посетителей и стул. Стены здесь давно не ремонтировались.

Клиент, развалившись на стуле, беспрестанно что-то рассказывал, и похоже было, что он сам получает от этого удовольствие. В прошлом это был прокурор, занимавший высокий пост. Вот отчего Оцука не мог запросто оборвать его. Сам адвокат был хоть и пожилой мужчина, но, несмотря на отвислый двойной подбородок, дряблые щеки и зачесанные на лоб седые волосы, выглядел все еще молодцевато.

По правде говоря, Оцука испытывал сейчас некоторую апатию. В большом хлопотном деле, о котором шла речь, близилось уже судебное решение, но, несмотря на это, адвокат никак не мог собрать все нужные материалы. Речи клиента не доходили до его сознания и не могли развеять чувство скуки.

Однако посетитель был таков, что ему нельзя было оказать недостаточное внимание. И Оцука, поддакивая, изображал на лице улыбку.

Адвокат не был настроен на деловой лад. Пропуская мимо ушей слова клиента, он думал о своем и внезапно спохватился, что сегодня в два часа пополудни в Кавана состоится турнир по гольфу, на который его пригласила Митико Коно. Поначалу он отказался и даже забыл об этом. Но, неожиданно вспомнив, решил, что неплохо успеть туда. «Это было бы чертовски здорово», — подумал Оцука и взглянул на часы.

Клиент, перехватив этот взгляд, поднялся наконец со стула. Оцука проводил гостя до дверей и облегченно вздохнул. В этот момент он заметил молодую девушку, которая беседовала с клерком Окумура. Внимание привлек прежде всего ее белый костюм.

Два молодых адвоката сидели к Оцука спиной. Столы у обоих были завалены документами. Когда адвокат возвратился к себе, Окумура на мгновение повернулся в его сторону. «Ну заходи же», — подумал Оцука, принимаясь собирать документы на своем столе. И действительно, Окумура тут же медлительной походкой вошел в кабинет.

— Пришла просительница, — сказал Окумура, глядя, как адвокат собирает бумаги в черный портфель.

— Вот как? — Оцука вспомнил молодую девушку в белом костюме.

— Вы ее примете? — спросил Окумура.

— А что другие коллеги? — ответил вопросом на вопрос Оцука, запирая разбухший портфель.

— Троих нет, а двое загружены работой.

Оцука обычно сам принимал посетителей. Но когда бывал занят, это делал кто-то из молодых людей.

— Ну, что там еще? — посмотрел он на Окумура.

— Вы собирались уходить? — Окумура, глядя на приготовления Оцука, понимающе улыбнулся.

— Да ладно, немного времени еще есть, — адвокат прикинул, что ему будет неловко уходить у девушки на глазах, и сунул в рот сигарету.

— Дело об убийстве. Посетительница — младшая сестра обвиняемого, — сказал Окумура, глядя в свои записи. Лицо его при этом сохраняло бесстрастное выражение.

— Где произошло убийство? — Адвокат мысленно перебирал в памяти газетную хронику.

— На Кюсю, в городе К.

— На Кюсю? — Адвокат Оцука строго посмотрел на Окумура. — Кюсю — это же так далеко?

— Она специально приехала. Именно потому, что, как говорит, рассчитывает на вашу поддержку.

Адвокат стряхнул пепел и пальцем помассировал темя. Недоумение его было естественным. «Да-а, Кюсю — это далеко», — подумал он.

— Что прикажете делать?

— Как ты считаешь — принять мне ее?

— По-моему, не стоит. — Усохшая фигура Окумура придвинулась к Оцука и склонилась над ним. Он продолжил тихим голосом: — Денег у нее, видимо, нет.

— …?

— Просительницу зовут Кирико Янагида. Она работает машинисткой в маленькой фирме в городе К. Ее старший брат, обвиняемый, преподаватель. Живут они вдвоем, брат и сестра. Кстати, у них есть дедушка, но денег он не дает.

— Ты говорил ей о гонораре? — Оцука прекратил массировать темя и принялся легонько постукивать пальцами по краю стола. Перед глазами его возникла Митико на залитой солнцем лужайке для гольфа. Рядом с нею другие мужчины. Она улыбается им…

— Говорил. Оплата проезда в оба конца. Поскольку это Кюсю, то, конечно, самолетом. Затем, оплата проживания. Разумеется, в первоклассной гостинице. Плюс деньги на оплату текущих расходов, на перепечатку материалов, плюс адвокатская ставка за выступление в суде первой инстанции. Это составит в вашем случае более пятисот тысяч иен. Помимо оплаты проезда, вам положены еще и суточные. Около восьми тысяч иен. Кроме того, если дело удастся выиграть, за это тоже положено вознаграждение…

Оцука затянулся сигаретой.

— Словом, я сказал ей, во что это обойдется. Да к тому же, исходя из существа дела, следует предположить, что состоится и второе, и третье рассмотрение. Но только одно первое рассмотрение, включая расходы на поездку, обойдется примерно в восемьсот тысяч. Все это я выложил ей и еще добавил, что первоначальный взнос вручается одновременно с прошением. Тут девушка опустила голову и крепко задумалась. Затем она спросила, а не согласитесь ли вы взять дело за треть гонорара, поскольку у нее нет таких денег. Молодая, а какая настойчивая!

— За треть гонорара? — На губах адвоката змеилась недобрая усмешка.

— Еще она попросила, нельзя ли, дескать, заплатить сейчас только половину первоначального взноса. И добавила, что, как бы там ни было, надеется на вас и специально ради этого приехала с Кюсю. Уверена, что вы возьметесь за это дело.

— Доходов здесь ждать нечего, — задумчиво произнес Оцука.

— Да уж, пожалуй, — подтвердил клерк. — Другое дело, если случай окажется интересным и вы, сэнсэй, возьметесь за него, приняв расходы на себя.

— Посетительница пришла ко мне, не зная, каких это потребует денег. Ей просто сказали, что есть хороший адвокат, вот она и явилась сюда. Это очевидно. Она совсем не в курсе дела.

— Отказать ей? — спросил Окумура. — Думаю, из-за своей занятости вы, сэнсэй, не сможете вести дело?

— Прежде у меня бывали подобные случаи. Но сейчас я так занят, что не рвусь браться за дело, которое не принесет денег. Пожалуй, лучше отказать. — Оцука взглянул на часы.

— Ну, я пошел, — сказал Окумура.

— Подожди-ка. Она ведь приехала с Кюсю. Я сам ей скажу. Проводи ее ко мне.

Окумура вышел, а вместо него появилась девушка. Это была та самая особа в белом костюме, на которую Оцука уже обратил внимание. При ближайшем рассмотрении стало видно, что костюм грубой деревенской работы.

Девушка вежливо поклонилась адвокату. У нее было нежное, с тонкими чертами лицо. Во время разговора Оцука время от времени ловил на себе ее пристальный взгляд.

— Вы с Кюсю? — с улыбкой спросил адвокат.

— Из города К. Меня зовут Кирико Янагида, — представилась посетительница. И хотя очертания ее щек и подбородка сохранили детскость, говорила она уверенно, да и в устремленных на адвоката глазах смущения не чувствовалось.

— Вы пришли ко мне с прошением?

— Да. Я слышала, что вы лучший в Японии адвокат, — сразу же ответила Кирико.

— Ну, на Кюсю тоже должны быть хорошие адвокаты. — Оцука снова затянулся сигаретой. — Я думаю, вам не было необходимости приезжать в Токио. — Оцука специально говорил размеренно, как бы разжевывая смысл столь молодой просительнице.

— Я приехала потому, что решила: если не вы, сэнсэй, то уж никто не спасет брата, — твердо сказала Кирико, устремив на Оцука строгий взгляд.

— О, у вас такое сложное дело?

— Брат обвинен в убийстве с целью ограбления. Убита шестидесятипятилетняя старуха. Полиция схватила брата, и он сознался.

— Сознался?

— Да, но только в полиции, а потом у прокурора отказался от своего признания. Я, конечно, уверена в невиновности брата. По словам наших адвокатов, дело это весьма непростое. Они говорят, что трудно будет доказать его полную невиновность, и не убеждены, что смогут это сделать. Мне назвали ваше имя, и я сразу приехала сюда.

— Как вы узнали обо мне?

— Мне сказал судебный чиновник на Кюсю. От него я узнала, что вы не раз спасали невинно обвиненных по таким делам.

Оцука поглядел на часы и снова забеспокоился.

— Это было давно, — сказал он. — Сейчас адвокаты везде превосходные, уровень адвокатского искусства куда выше. Такой уж большой разницы между Токио и провинцией теперь нет.

— Но не могли бы вы выслушать меня? — в глазах Кирико впервые появилось просительное выражение.

Оцука уже смирился с тем, что ему придется выслушать девушку. Но тут перед его глазами снова всплыла фигура Митико. Вот она весело беседует на лужайке с какими-то мужчинами.

— Гонорар у меня очень высокий. Вы слышали от клерка об условиях?

Кирико кивнула.

— Да, но у меня к вам просьба. Не могли бы вы сделать уступку? Я не располагаю такими средствами. Зарплата у меня небольшая. Удалось только отложить кое-что из премиальных.

— Я думаю, вам лучше поберечь их, — предостерегающе сказал Оцука, — вряд ли я возьмусь за это дело. Может, странно, что я сам говорю об этом, но человек моего положения, с опытом, берет дороже, чем обычный молодой адвокат. Гораздо дороже обойдутся расходы на проезд и проведение адвокатского расследования. И все это не считая адвокатского гонорара. Конечно, вы можете понять меня превратно. Но простите, к сожалению, я вынужден воздержаться от детального знакомства с содержанием вашего дела.

— Так вы не возьметесь за него? — Кирико снова в упор посмотрела на адвоката. На лбу у нее прорезалась легкая морщинка. Хорошо очерченные тонкие губы крепко сжались.

— Я говорю: к сожалению, — сказал адвокат с чувством некоторой неловкости. — Думаю, вам нет необходимости обращаться к столь дорогому адвокату, как я. Зачем вам платить лишние деньги? Ведь, честно говоря, у меня те же способности, что и у других. Я полагаю, у вас на родине тоже есть превосходные адвокаты.

— Но я приехала именно к вам, сэнсэй.

— Это было ошибкой. Неверно считать, что токийские адвокаты — самые лучшие.

— Вы отказываете потому, что я не могу заплатить вам гонорар?

Умелая спорщица, хоть и молода. Не зря сказал Окумура — характер у нее настойчивый.

— И поэтому тоже. — Оцука решил говорить без обиняков. — Во всяком случае, у меня полно срочных дел, я не могу поехать в провинцию. Прежде чем взяться за ваше дело, я должен досконально изучить его, ведь мне придется принять участие в судебном процессе с самого начала. Это долг адвоката. Но, к сожалению, у меня нет времени. Конечно, и деньги — вещь немаловажная, но главное для меня — отсутствие времени.

Кирико какое-то время размышляла, опустив глаза. Она сидела спокойно, не шевелясь. Казалось, что эта нежная женская фигурка отлита из стали.

— Понятно. — Кирико стремительно поднялась со стула. Это порывистое движение не было внезапным, но застало Оцука врасплох.

— Ничего не поделаешь. — Кирико церемонно поклонилась. — Очень прошу извинить меня.

Адвокат, как ни странно, ощутил что-то похожее на легкую растерянность. Он быстро взял себя в руки и спокойно проводил девушку к выходу.

— Сэнсэй, брата, наверно, приговорят к смерти, — пробормотала она на пороге.

Сказав это, она исчезла на темной лестнице, ни разу не обернувшись.

Подошел клерк Окумура. До них доносился лишь гулкий звук ее шагов.

Глава вторая

Кирико проснулась в семь часов утра.

Сон был неглубокий, со множеством видений. Видения были отрывочные, бессвязные, мрачные. Всю ночь она беспрестанно ворочалась, и сейчас голова у нее раскалывалась. Какая-то нездоровая сонливость охватила ее, веки смыкались. Нервы были напряжены настолько, что болели глаза.

Встав с кровати, она раздвинула занавеску. Хлынувшие в окно солнечные лучи ослепили Кирико.

Умываться не хотелось. Некоторое время она сидела в плетеном кресле. Послезавтра надо уже выходить на работу. Если сегодня вечером не сесть в поезд, можно не успеть. Позавчера она приехала в Токио, а сегодня снова в дорогу. В душе ее была пустота. Утреннее солнце припекало щеку. Это было неприятно, и Кирико встала.

Сняв гостиничную одежду, она облачилась в свой костюм. В комнате было тихо, но что-то тяготило ее. Она решила прогуляться по улице. Может, пройдет боль в глазах.

Кирико вышла на галерею. Навстречу ей семенила знакомая пожилая горничная. Узнав Кирико, она приветливо улыбнулась.

— Доброе утро. Вы уходите?

— Да, ненадолго. — Кирико чуть поклонилась.

— Счастливой прогулки. Пока вы погуляете, я приготовлю завтрак. — Служанка присела перед раздвижной перегородкой — фусума.

Кирико вышла на улицу.

Стояло раннее утро, и прохожих было мало. Улица была вымощена булыжником, который образовывал традиционный орнамент «волны лазурного моря» — «сэйгайха». В зазоре между камнями чернел раздавленный окурок. Заметив его, Кирико болезненно вздрогнула: «И вот так же раздавлен теперь мой родной брат», — подумала она.

Свежая листва на деревьях была еще влажной от росы. Солнечные лучи касались пока лишь крыш домов. Магазины в большинстве своем были еще закрыты.

Улица выходила к станции. Женщина в киоске уже торговала газетами и журналами, остальные лавочки пока еще были закрыты. Со станции никто не появлялся, но у входа уже толпились спешащие на работу люди. Торговля газетами шла бойко, однако Кирико не хотелось их покупать.

Кирико поднялась на мост. Внизу текла река, а вдоль нее проходила линия железной дороги. Прямо под мостом тянулась станционная платформа. Кирико смотрела сверху на подходящие поезда и пассажиров, которые суетливо копошились там, как букашки. Спокойствие и тишину раннего утра нес в себе только окружающий пейзаж. Неподалеку виднелся большой храм, медные украшения на коньке его крыши позеленели от времени.

Кирико видела все как во сне. Ощущения реальности не было. Токио казался каким-то пепельно-бледным, будто сделанным из папье-маше.

На обратном пути прохожих оказалось уже больше, лица у них были какие-то одинаковые.

— Уже вернулись? — услышала Кирико, войдя в комнату. Горничная принесла завтрак. На столике было все то же, что и накануне. Будто вчерашний завтрак и не кончался. Лишь неприятный осадок от встречи с адвокатом Оцука разделял дни.

— Глаза у вас что-то покраснели, — сказала горничная, заглянув Кирико в лицо. Девушка уже взяла в руки палочки для еды. — Не удалось как следует отдохнуть?

— Да вроде бы отдохнула.

Аппетита не было. Только отхлебнула разок мисосиру.[41]

— Ну, что же вы не едите? — сказала горничная.

— Да как вам сказать…

— Ай-яй-яй. Вы ведь молодая, вам надо есть больше.

— Довольно.

Кирико принялась за чай.

— Ну, конечно, вы тут впервые, вот и устали, — сказала горничная, посматривая на Кирико.

— …

— Удалось вам посмотреть что-нибудь в Токио? Я вчера сменилась с дежурства и не смогла к вам зайти…

— Нигде я не была. — Кирико поставила чашку. — Спасибо за угощение.

Горничная изумленно посмотрела на Кирико. Девушка отказывалась продолжить разговор. Неожиданно жесткое выражение ее глаз отрезвило горничную.

— Простите за беспокойство. — Она подхватила столик с остатками еды и пробормотала себе под нос: — Жаль, что Токио ей не понравился.

— Не понравился, — повторила Кирико, оставшись одна.

Ничто: ни свежий утренний воздух, ни прекрасный вид с моста — не затронуло сегодня ее чувств. И только эти последние слова горничной, подобно какому-то отдаленному шуму, проникли в сознание.

Когда Кирико в чем-то отказывали, она была не в состоянии настаивать вторично. Гордость не позволяла ей унижаться. Теперь, когда ее брат попал под арест и оказался под следствием, он часто повторял ей: «Ты — гордячка». В детстве, ссорясь с мальчишками, она доводила их до слез, да и сейчас, поступив на работу, она не кокетничала ни с начальством, ни с сослуживцами, как это делали другие сотрудницы. Если ей отказывали в просьбе, обратиться снова было выше ее сил, причем самой Кирико это казалось естественным. Однако все вокруг называли ее гордячкой.

Вчера адвокат Оцука ответил отказом, и уже сегодня она решила дневным экспрессом вернуться на Кюсю. Это было естественно для нее.

…«Жаль, что Токио ей не понравился».

Слова горничной внезапно открыли Кирико глаза на ее собственную нерешительность. Конечно, достопримечательности тут были ни при чем. А зачем она вообще приехала с Кюсю — чтобы просто навестить Оцука?

Как ни странно, Кирико ощутила прилив мужества. Она решила бороться до последнего.

Кирико вышла из отеля. Воспользоваться гостиничным телефоном она не решилась — не исключено, что девушка на коммутаторе подслушает разговор. В фирме, где служила Кирико, телефонистка знала все тайны сотрудников.

Была половина одиннадцатого, Вероятно, Оцука уже в конторе. Улица кишела людьми. В ближайшей телефонной будке какой-то мужчина средних лет, прижав трубку к уху, безудержно хохотал. Он сам уже устал от долгого разговора и переминался с ноги на ногу. Казалось, беседа вот-вот закончится, но она все продолжалась и продолжалась.

Наконец мужчина открыл дверь и вышел, стараясь не встречаться с Кирико глазами. Девушка взяла трубку, которая еще хранила чужое тепло. Достала записную книжку и набрала номер конторы Киндзо Оцука.

Ей ответил хриплый мужской голос.

— Сэнсэй в конторе? — спросила она.

— А кто говорит? — немедленно последовал вопрос.

— Меня зовут Кирико Янагида. Вчера я была у него на приеме…

Мужчина на том конце провода задумался.

— A-а, это вы приехали с Кюсю?

— Верно. Я бы хотела еще раз увидеть сэнсэя.

— По поводу вчерашнего дела? — спросил Окумура после небольшой паузы.

— Да.

— Но ведь вы вчера получили ответ.

— Понимаю, но…

Кирико просто физически ощутила, что Окумура встает ей поперек пути.

— Я не могу с этим примириться. Ведь я специально приехала с Кюсю. Я непременно хочу еще раз его увидеть. Скажите, когда мне лучше прийти?

— Сэнсэя нет, — ответил голос в трубке. — И неизвестно, вернется ли он сегодня.

Кирико почувствовала, что у нее подкашиваются ноги.

— Мне обязательно надо увидеть его сегодня. Если я не уеду вечерним поездом, у меня будут неприятности на работе. Где сейчас сэнсэй? Скажите мне, пожалуйста.

Только бы узнать, где он находится, — она поедет туда.

— В Кавана, — ответил Окумура.

Кирико не знала, где это, и молчала.

Окумура добавил:

— Это далеко. Не в Токио. На полуострове Идзу. Впрочем, позвоните в половине пятого.

У Кирико оставалось шесть часов до поезда. Это время она пробродила, скитаясь по токийским улицам. Бессмысленное, тоскливое, раздражающее хождение. На знаменитой Гиндза была обычная толчея. Дома Кирико пыталась представить, как выглядит Гиндза, но вот теперь, попав сюда, не испытывала никакого интереса. Просто ходят какие-то незнакомые люди. Все они, похоже, живут в достатке и благополучии. Женщины беззаботно улыбаются. А если и случаются происшествия… что ж, по одному виду этих нарядных прохожих можно предположить, что раздобыть восемьсот тысяч иен адвокатского гонорара не составляет для них труда.

Зашла Кирико и в парк. Сосны здесь были с великолепными ветвистыми кронами. С одной стороны виднелись современные, будто с заграничной фотографии, дома. С другой — старинный японский замок. Сплошным потоком двигались машины. Группа туристов, выстроившись цепочкой, направлялась к императорскому дворцу. «В фирме я больше не останусь», — меланхолично подумала Кирико.

Случившееся взбудоражило маленький городок. Пришла полиция, и брата ее забрали. Арест прошел спокойно — будто друзья заглянули в гости. Но жизнь Кирико сразу же изменилась. Люди вокруг стали относиться к ней прохладнее.

Вот уже и половина пятого. Совершенно измученная — и физически, и душевно — Кирико опять забрела в торговый квартал и приметила перед табачной лавочкой красный телефон-автомат. Его кричащий цвет будто придал ей энергии.

Кирико подошла к телефону, но в этот момент сбоку появился мужчина и схватил трубку.

— Прошу вас. — Он, улыбаясь, посторонился и передал трубку Кирико. Мужчина был высокого роста. Кирико тихо пробормотала слова извинения и опустила десятииеновую монетку.

— Это контора адвоката Оцука?

— Да, — ответил Окумура хриплым голосом.

— Говорит Янагида. — Кирико повернулась спиной к ожидавшему мужчине. — От сэнсэя нет никаких новостей?

Во время утреннего телефонного разговора Окумура посоветовал позвонить еще раз в половине пятого.

— Есть новости, — бесцветным голосом ответил Окумура.

— Какие же? — У Кирико забилось сердце.

— К сожалению, все без изменений. Я получил ответ сэнсэя и передам его вам, — монотонно продолжил клерк. — Как вам уже было сказано вчера, сэнсэй не может взяться за это дело.

Силы оставили Кирико — она даже не могла больше держать трубку в руках. Ее бросило в жар.

— Он не берется за дело, потому что не хватает денег?

— Причину вам сказали вчера.

— Но ведь человек пострадает невинно по ложному обвинению. Его могут приговорить к смерти. И сэнсэй не окажет помощь только потому, что нет денег?

Окумура ненадолго умолк. Может быть, потому, что голос Кирико звучал слишком пронзительно.

— Таково, — снова начал Окумура, — решение сэнсэя. Я здесь ни при чем. Незачем говорить со мной об этом.

— Я бедна и заплатить такой адвокатский гонорар не могу. Понимаю, что разговор этот ни к чему, но все-таки я приехала с Кюсю только в надежде на сэнсэя. Я верила, что он поможет мне, поэтому взяла на работе четырехдневный отпуск, заняла денег и приехала.

— Ваша настойчивость не поможет. Откажитесь от этой мысли. На Кюсю тоже должны быть хорошие адвокаты. Во всяком случае, мэтр загружен массой дел.

— И ничего не выйдет?

— Что поделаешь. — Окумура явно хотел закончить разговор.

— Алло, алло, — Кирико невольно повысила голос. — Я слышала, что есть адвокаты, работающие не из-за денег, а ради справедливости. И мне говорили, что адвокат Оцука именно такой. Вот почему я приехала. Неужели же сэнсэй ничем не поможет мне?

— Разве можно принудить человека поступить по справедливости? — монотонно заговорил Окумура. — Каждый человек вправе поступить по своей воле. Как бы то ни было, не советовал бы вам рассчитывать на мэтра. Вы ведь пришли, не зная, что гонорар у него выше, чем у других. К тому же он очень занят.

— Понятно, — сказала Кирико. — Сегодня вечерним поездом я должна вернуться на Кюсю. Если я опоздаю хоть на один день, не знаю, чем все это для меня обернется. С тех пор как это случилось, фирма и так не хочет меня держать. Живи я в Токио, то могла бы еще раз попросить сэнсэя о помощи. Но сейчас я лишена и этой возможности. Вы велели мне позвонить в половине пятого. Это была моя последняя надежда.

Окумура молчал.

За спиной Кирико кто-то топтался на месте. Ожидавший своей очереди позвонить мужчина чувствовал себя неловко и, видимо, нервничал. Кирико чувствовала дым его сигареты.

— Передайте это Оцука-сэнсэю, — продолжила она телефонный разговор. — Возможно, брату уже нельзя помочь. Но если бы у нас было восемьсот тысяч иен, кто знает, может, он был бы спасен. Это несчастье, что денег нет. Я прекрасно понимаю, бедному человеку и в суде не на что надеяться. Простите за несуразные речи. Думаю, что больше не потревожу вас просьбами.

Окумура молчал. Не дождавшись ответа, Кирико положила трубку. При этом аппарат звякнул, и в сердце Кирико будто что-то оборвалось.

Она побрела дальше, безразлично поглядывая по сторонам. Все вокруг было каким-то бесцветным и плоским. Земля плыла под ногами.

В горле пересохло. Но зайти куда-нибудь, чтобы напиться, не хотелось. Все мысли были сосредоточены только на сегодняшнем отъезде. Кирико шла вдоль линии железной дороги. Встречные люди раздражали ее. Было желание уйти куда-нибудь, где никого нет.

Сзади послышался голос.

Кирико не пришло в голову, что обращаются к ней. И лишь когда голос раздался совсем рядом, она обратила на него внимание.

— Извините, — послышалось прямо над ухом.

Молодой человек лет двадцати шести — двадцати семи легко поклонился ей. Кирико узнала его — тот самый, что после нее звонил по телефону. Нечесанная шевелюра, неряшливая одежда, перекрученный галстук, брюки с пузырями на коленях, весь вид какой-то небрежный.

— Разрешите поговорить с вами. — Он улыбнулся и застенчиво взглянул на Кирико.

— А в чем дело? — насторожилась она.

— Честно сказать, я виноват перед вами. Стоял рядом и слышал, как вы звонили адвокату. Правда, я специально не слушал, просто все долетало до моих ушей.

Мужчина вынул из внутреннего кармана записную книжку и достал вложенную в нее визитную карточку.

— Я не какой-нибудь подозрительный тип.

Кирико взяла протянутую ей визитную карточку и посмотрела.

«Абэ Кэйити, сотрудник редакции журнала „Ронсо“» — значилось там.

Кирико подняла глаза и посмотрела на молодого человека.

Абэ, ожидая своей очереди позвонить, слышал разговор девушки. Вообще-то женщины говорят подолгу. Бесконечно треплются о пустяках, покатываясь со смеху. Он уже пожалел, что уступил очередь этой девушке, но ее беседа оказалась совсем другой.

Абэ, слушая ее, постепенно заинтересовался. Когда девушка положила трубку и стала уходить, он махнул рукой на собственный телефонный разговор — ему надо было позвонить по делу — и отправился следом за нею.

Девушка с подавленным видом шла по улице. Но походка ее все-таки не была вялой. Абэ двигался сзади и не мог видеть ее лица — девушка глядела прямо перед собой. Узенькие плечи ее были опущены. Впрочем, может, Абэ просто казалось так, оттого что он слышал телефонный разговор.

Когда он ее окликнул, девушка, естественно, удивленно посмотрела на него. И хотя он вручил визитную карточку, на лице девушки ничто не отразилось — название журнала «Ронсо» было, видимо, ей незнакомо. Так что Абэ, как говорится, туго пришлось.

Он пригласил ее в кафе, но девушка не соглашалась. Наконец, после долгих уговоров, они все-таки зашли в прелестное кафе. Девушка заказала сок и залпом выпила его. Абэ, опасаясь смутить ее, не решался даже вытащить сигареты. Девушка чуть потупилась и крепко сжала губы. У нее был тонко очерченный профиль.

— Вы приехали в столицу с Кюсю? — Абэ старался говорить как можно непринужденнее.

— Да.

— Простите, но, судя по телефонному разговору, с вашим братом стряслось что-то ужасное?

Девушка промолчала и только слегка кивнула.

— Если вас не затруднит, не могли бы вы рассказать, что случилось?

Девушка подняла глаза. В них проскользнула настороженность, Абэ, волнуясь, поспешил добавить:

— Нет, это не для статьи в журнале. Просто я очень вам сочувствую.

Девушка снова опустила глаза. На бледном лице ярко выделялись темные ресницы. От всего ее облика веяло обаянием детства.

— Как я понял, вам сейчас нужен адвокат для суда, но это требует огромных денег. Особенно, если это лучший адвокат. Как вы сказали, бедняку в суде надеяться не на что. Но ведь есть защитники, которые могут взяться за дело безвозмездно. В конце концов, все зависит от доброй воли адвоката. Если же он не захочет, его, конечно, не заставить.

Помолчав, Абэ задал вопрос:

— Простите, мне послышалось, что вы называли имя адвоката Оцука. Речь идет о Киндзо Оцука?

Девушка промолчала. Абэ понял, что догадался правильно.

— Если Киндзо Оцука, то это знаменитый адвокат. Но именно поэтому — дорогой. Вы спрашивали, сколько он берет?

Ответа опять не было. Девушка кусала губы. На лбу появилась легкая морщинка.

Абэ немного смешался. И тогда ему пришло в голову спросить о другом.

— Долго вы намерены оставаться в Токио?

— Нет, — сразу же ответила девушка, — возвращаюсь сегодня вечерним поездом.

Абэ несколько удивился.

— Так быстро? А где вы живете на Кюсю?

— В городе К., — последовал быстрый ответ.

— Значит, на адвоката Оцука нет никакой надежды?

— Я ведь работаю, так что не могу остаться в Токио.

«Верно, — подумал Абэ. — Возвращается потому, что надежды нет».

— А не могли бы вы, — начал Абэ, — рассказать мне, в чем суть дела. Может, я чем-то сумею вам помочь.

— Не могу, — решительно отрезала девушка. Она собралась встать.

— Как вас зовут? — поторопился спросить Абэ, но девушка произнесла «извините», встала и вежливо поклонилась. От неожиданности Абэ не смог произнести ни слова. Поспешно заплатив по счету, он выскочил на улицу. Впереди в толпе прохожих он заметил девушку. В ее осанке чувствовалось достоинство. Она как бы показывала своим видом, что не допустит никакой назойливости.

Вернувшись в редакцию, Кэйити Абэ обратился к коллеге, опытному газетчику.

— Послушай, как называется влиятельная местная газета в городе К. на Кюсю?

— Газета «Н.», — ответил коллега.

— А где можно увидеть ее подшивку?

— В Токио, наверно, есть корпункт. Сходи туда, тебе должны показать. А что ты разыскиваешь?

— Да так, хотел кое-что разузнать, — уклончиво ответил Абэ и сразу же выбежал из редакции.

Он отправился в корпункт газеты «Н.», вручил там свою визитную карточку и попросил показать подшивку.

— За какой год?

— Хм-м, — Абэ задумался, — точно не знаю. Меня интересует крупное происшествие, случившееся в городе К.

— А в чем заключалось это происшествие?

— Этого я тоже точно не знаю. Надо посмотреть, покажите мне газету.

— Ну что ж, дам вам подшивку за прошлый год и за этот. Пойдемте со мной.

Сотрудник газеты был очень любезен. Он отвел Абэ в комнату, уставленную книжными полками. Сотрудник вытащил все подшивки. Взметнулось облако пыли.

— Вот это. Смотрите не торопясь.

— Спасибо.

Комплект был сброшюрован помесячно. На каждой папке было обозначено: январь, февраль и так далее.

Усевшись в темноватой комнате — света здесь было мало из-за того, что окно выходило на стену соседнего дома, — Абэ принялся усердно перелистывать пыльные газетные страницы.

Глава третья

Кэйити Абэ начал с подшивки за текущий год. Как и следовало ожидать, в газетах было много местных новостей. Абэ методично листал подшивку месяц за месяцем. В январских газетах он не обнаружил ничего. Абэ не обходил вниманием даже самые крохотные заметки, но — совершенно ничего примечательного.

Пошел февраль. Кровавых происшествий здесь оказалось сравнительно много, но все это было, как ему казалось, не то.

Март. Абэ уже и здесь не надеялся что-либо обнаружить. На газетных страницах царили мир и спокойствие. Вот репортаж о том, что знаменитая слива дадзайфу в полном цвету.

Все так же дотошно изучая любую мелочь, Абэ пролистал март до половины и вдруг словно очнулся. Перед глазами оказался заголовок, набранный необычно крупными иероглифами:

«Убита старуха-процентщица вчера вечером.

Трагедия в городе К.»

Вот оно! У Абэ захватило дух. Перед его мысленным взором возникло лицо девушки, разговаривавшей по телефону. Девушки, которая позже в кафе столь решительно отказалась рассказывать что-либо о себе.

В газете была помещена большая фотография. Обычный жилой дом, перед ним много людей, они пытаются заглянуть внутрь. Вокруг дежурят полицейские. Справа помещена фотография старухи с чуть удлиненным лицом. Снимок, видимо, любительский, блеклый. Старуха улыбается. Волосы короткие, лицо худое.

Абэ впился глазами в текст, набранный мелким шрифтом.

«…Двадцатого числа в девятом часу утра госпожа Токиэ, тридцати лет, жена Рютаро Ватанабэ, тридцати пяти лет, служащего фирмы из города К., пришла навестить свекровь Кику-сан, шестидесяти пяти лет, живущую в том же городе на улице Н., и обнаружила, что все ставни закрыты, раздвижные перегородки задвинуты, а вход не заперт. Невестка встревожилась, зашла в дом и увидела, что в комнате на нижнем этаже площадью в восемь татами лежит мертвая хозяйка. Токиэ тут же сообщила в полицию. На место происшествия немедленно выехали полицейские во главе с начальником полиции Оцубо и начальником уголовного розыска Уэда. Они обнаружили труп Кику-сан возле шкафа, стоящего у западной стены комнаты. Голова окровавлена; удары нанесены как попало каким-то тупым предметом. Медицинское обследование трупа до вскрытия показало, что с момента убийства прошло часов восемь-девять, следовательно, смерть наступила накануне, девятнадцатого числа, между одиннадцатью и двенадцатью часами вечера. Осмотр места происшествия показал, что Кику-сан оказала сопротивление. Во всяком случае, железный чайник чуть не свалился с жаровни, вода из него вылилась; на циновку просыпалась зола. Кику-сан еще не успела переодеться в ночную рубашку и была в своей обычной одежде. Исходя из того, что обычно она рано ложилась спать, можно предположить, что несчастье случилось раньше, чем установили врачи. Рядом с жаровней стояли две чашки, чайник для заварки и чайница. Все выглядело так, будто старуха ждала гостя.

Кику-сан жила в этом доме тридцать лет. С тех пор как пятнадцать лет назад умер муж, она занималась тем, что давала деньги под проценты. Пять лет назад ее единственный сын Рютаро с женой переехали в другое место, и старуха с того времени жила одна.

Полиция не уверена в том, что преступник ворвался в дом с целью грабежа. Преступник, видимо, что-то искал, поскольку ящики в шкафу наполовину выдвинуты и все в них перерыто.

Орудие убийства пока не найдено. В настоящее время полиция не исключает версии убийства из ненависти.

Кику-сан давала деньги в долг под высокие проценты и возврата их требовала строго. Нередко, встретив должника на улице, она начинала нещадно ругать его. Возможно, что преступление — дело рук одного из должников. Полиция с помощью опроса населения пытается выяснить, не показывался ли поблизости от дома Ватанабэ кто-нибудь подозрительный.

Квартал Н., где расположен дом убитой, находится в стороне от центральной торговой части города. Здесь еще сохранились уединенно стоящие особняки, некогда принадлежавшие самураям, которые служили у местного князя. Люди тут живут разобщенно и рано ложатся спать, не удивительно, что никто из окрестных жителей не слышал в тот вечер ни шума, ни криков. Судя по тому, что Кику-сан не стала переодеваться в ночную рубашку, разожгла жаровню, поставила чайник и приготовила чайный сервиз, она кого-то ждала, но полиция затрудняется сказать — кого именно».

Рассказ Токиэ-сан.

«Утром двадцатого числа я пришла к свекрови посоветоваться насчет посещения кладбища в день поминовения усопших. Несмотря на то что ставни были плотно затворены, боковая дверь, через которую обычно входили в дом, оказалась не закрытой и лишь сёдзи[42] задвинуты. Странно, подумала я. Свекровь обычно крепко запирала дверь на ночь. Войдя, я увидела, что она лежит в крови возле шкафа мертвая. Я испугалась. Пока мы не проверили все как следует, нельзя сказать, украдено ли что-нибудь. Свекровь по характеру была весьма настойчива, когда старалась получить обратно свои деньги. Думаю, что люди относились к ней с ненавистью. Она опротивела даже своему единственному сыну — моему мужу, и он стал жить отдельно. Но и при таком характере свекровь, случалось, проявляла благородство и давала без залога довольно значительные суммы».

Далее шли показания Рютаро, старшего сына Кику Ватанабэ.

«Я питаю отвращение к ростовщичеству. О том, сколько у матери денег, я не спрашивал и не знаю. Когда меня спросили в полиции о размере ущерба, я совершенно ничего не мог ответить. Повторяю: мне неизвестно, сколько денег было у матери…»

Первая публикация в газете этим заканчивалась. Абэ дважды перечитал ее и законспектировал в своем блокноте.

Затем он пошел дальше.

«Дубовая палка,

которой совершено преступление. Убийство старухи в городе К.»

Эта статья тоже занимала три столбца.

«…полиция, ведущая расследование убийства старухи-процентщицы, совершенного девятнадцатого числа, через два дня после происшествия обнаружила в канаве на пустыре около храма дубовую палку, которую, как полагают, использовал преступник. Палка была обнаружена на расстоянии примерно двух тё[43] к северу от дома Ватанабэ, в канаве, наполненной сточными водами. Ширина канавы шестьдесят сантиметров, она проходит вдоль изгороди, которая окружает луг, принадлежащий храму, с северной стороны. Обыскивая окрестности в поисках орудия убийства, полиция обратила внимание на эту канаву, очистила ее и обнаружила на дне дубовую палку длиной около семидесяти сантиметров. На конце ее оказалась почерневшая запекшаяся кровь. Когда палку показали сыну покойной, Рютаро, тридцати пяти лет, он засвидетельствовал, что этой палкой Кику-сан запирала свою дверь».

Вот что сказал начальник уголовного розыска Уэда:

«Несомненно, дубовая палка послужила орудием преступления. В настоящее время мы обследуем ее с целью обнаружения отпечатков пальцев и надеемся получить их, несмотря на то, что палка пролежала в сточной канаве. Мы думаем, что кровь, запекшаяся на конце палки, имеет ту же группу, что и кровь жертвы».

«Дубовая палка — орудие преступления. Ущерб выясняется»

«…установлено, что кровь, запекшаяся на конце дубовой палки, обнаруженной в сточной канаве на храмовом лугу в двух тё от дома жертвы, имеет группу „О“, то есть ту же группу, что и у покойной Кику-сан. Палка долго пролежала в сточной канаве, и отпечатки пальцев на ней трудноразличимы. Относительно ущерба, причиненного покойной, ее сын, Рютаро, с женой сообщили, что из дома ничего не украдено. В этой связи в полиции окончательно возобладала версия убийства из ненависти. К тому же Кику-сан совсем не поддерживала отношений с мужчинами, что исключает вероятность убийства на любовной почве. Полиция уверена, что скоро сможет арестовать преступника».

Вот что сказал начальник уголовного розыска Уэда:

«Все наши усилия направлены на разработку версии убийства из ненависти. По словам сына покойной и его жены, ничего не украдено, но преступник оставил на шкафу отчетливые отпечатки пальцев. Кроме того, мы располагаем и другими фактами, о которых на данном этапе я не могу заявить. Поимка преступника — это вопрос времени».

Абэ быстро листал дальше. В глаза бросился заголовок.

«Преступник — учитель начальной школы.

Мотив убийства — жертва требовала возвращения долга»

Эта статья занимала четыре столбца и была расположена вверху страницы. Прежде чем читать, Абэ внимательно изучил фотографию. Молодой человек лет двадцати семи — двадцати восьми, в пиджаке. Черты его лица в точности повторяли запомнившееся Абэ лицо девушки.

Чтобы справиться с волнением, Абэ отвел взгляд от газетной полосы и посмотрел на здание фирмы напротив. У окна стояли женщины-служащие, они заинтересованно что-то обсуждали и смеялись.

За спиной Абэ прошел сотрудник газеты.

Кэйити Абэ вновь углубился в чтение. Теперь с еще большим интересом.

«…Скрупулезное расследование убийства старухи-процентщицы привело наконец двадцать второго числа к аресту подлинного преступника. Им неожиданно оказался Macao Янагида, двадцати восьми лет, учитель начальной школы. Это событие потрясло город».

Полиция, исходя из того, что жертва давала деньги в долг под высокие проценты и требовала их возврата, с самого начала предполагала, что убийство совершил какой-то кредитор из чувства ненависти. Поэтому поиски были сконцентрированы в этом направлении. И вот, когда сын покойной вместе с женой стали проверять личные вещи Кику-сан, они обнаружили записную книжку, куда старуха заносила для памяти долги. Когда сравнили эти записи с расписками, хранившимися в шкафу, оказалось, что одной расписки не хватает. Речь шла о сумме в сорок тысяч иен, одолженной восьмого сентября учителю начальной школы Macao Янагида. Согласно записной книжке процентщицы, срок возврата суммы истек в конце прошлого года. Должнику следовало выплачивать десятую часть от общей суммы ежемесячно в виде процентов, но Янагида за все время сделал это лишь дважды. Полиция тайно проверила все, что касается Янагида. Оказалось, что он снимает помещение на втором этаже в доме господина В. и живет вместе с младшей сестрой, Кирико, двадцати лет, работающей в фирме машинисткой. Родители у них умерли, так что Macao пришлось учиться в тяжелых условиях; на работе его характеризуют как человека старательного.

В последнее время он испытывал большие денежные затруднения и страдал от того, что его товарищи по работе знали об этом. Некоторые из них засвидетельствовали: Кику-сан настоятельно требовала от него возврата денег. Она не раз ходила к нему домой и наконец стала поджидать его по дороге в школу. Из-за этого Янагида в последнее время пребывал в состоянии депрессии.

Когда его вызвали на допрос в полицию, Янагида побледнел и задрожал. Побеседовав с ним, полицейские тайно взяли его отпечатки пальцев и сверили их с отпечатками на шкафу. Они полностью совпали. Было решено, что Янагида и есть преступник. Взяли ордер на арест и заключили его под стражу.

На следствии Янагида отрицал свою вину.

Вот что сказал начальник уголовного розыска Уэда:

«Преступник, несомненно, Янагида. Совпадают отпечатки пальцев, алиби у него тоже нет. Мотивов для совершения преступления у него достаточно. А именно, Кику Ватанабэ очень назойливо требовала возвращения денег и всячески ругала Янагида по этому поводу. Янагида затаил ненависть, пришел к ней домой и убил дубовой палкой, использовавшейся вместо засова. При этом, возможно, опасаясь, что его собственная расписка в получении денег послужит уликой, Янагида забрался в шкаф, где, как он знал по прежним посещениям, хранились расписки, и выкрал свое долговое обязательство. Затем он убежал, а дубовую палку, послужившую орудием убийства, выбросил в канаву на пустыре. Сам Янагида отрицает свою вину, но это обычная история, и я думаю, что он очень скоро сознается».

Часть показаний А., бывшего директора начальной школы.

«Янагида-кун — человек ответственный, занятия вел с увлечением, ученики к нему привязаны. Я знаю, что в сентябре Янагида-кун собрал тридцать восемь тысяч иен на экскурсию, но о том, что он потерял их, не слышал. Экскурсия прошла благополучно, так что я думал, все обошлось без происшествий. Впервые я узнал об этой потере, лишь когда произошло убийство. Если бы он тогда открылся коллегам, мы бы все как-нибудь уладили, но Янагида решил сам отвечать за случившееся, связался с ростовщицей и, к сожалению, совершил непоправимое… Все это произошло так внезапно, что даже не верится, но теперь в связи с его арестом школа тоже должна со своей стороны принять срочные меры. Если он сознается, мы тоже должны понести за случившееся свою долю ответственности».

Часть показаний В., который сдавал Янагида второй этаж своего дома.

«Я начал сдавать второй этаж Янагида-сан три года назад. По воскресеньям к нему приходили поиграть ученики, человек по десять. Младшая сестра учителя, Кирико, тоже развлекала их. Отношения между братом и сестрой очень хорошие, соседи тоже так считают. Ватанабэ-сан стала приходить с требованиями вернуть долг начиная с февраля этого года, чаще всего по вечерам. Стоило мне сказать: „Ватанабэ-сан пришла“, как Янагида-сан в волнении сбегал на первый этаж и выводил Ватанабэ-сан на улицу, где вел с нею долгие беседы. Ватанабэ-сан не церемонилась и громко кричала, требуя быстрее вернуть деньги, предупреждала, что в противном случае нарастут большие проценты. Янагида-сан беспрестанно извинялся, и всякий раз Ватанабэ-сан, успокоенная, возвращалась домой, а Янагида-сан обреченно обхватывал руками голову. Мне было жаль его, и я делал вид, что ничего не вижу. Помнится, Ватанабэ-сан приходила четыре или пять раз…»

Вот что сказала младшая сестра арестованного, Кирико Янагида:

«Мой отец умер одиннадцать лет назад, а мать — восемь лет назад. Пока я не закончила школу, обо мне заботился мой брат. Брат, работая, закончил школу, затем университет и стал учителем начальных классов. Когда я окончила среднюю школу, то поступила на курсы машинисток, после чего стала работать в фирме. Брат зарабатывал в месяц одиннадцать тысяч иен, я — восемь тысяч. Только на эти деньги мы и жили. Брат — человек серьезный, развлекаться не ходил, подружек у него не было. Я совсем не знала, что брат потерял тридцать восемь тысяч иен, предназначенных на экскурсию. Не знала я и того, что он занял у Ватанабэ-сан сорок тысяч иен, чтобы внести недостачу. Он знал, у меня есть небольшие сбережения, но, я думаю, ему неловко было одалживать у меня деньги, которые я заработала своим трудом. Такой уж он человек. Если бы он не был таким щепетильным и открылся мне, думаю, что всего этого не случилось бы. Теперь я корю его за это.

Я обратила внимание, что Ватанабэ-сан частенько приходит к нам. Но то ли потому, что она большей частью приходила в мое отсутствие, то ли потому, что брат всякий раз выходил с нею на улицу, я не знала, о чем они говорили. Тем не менее ее визиты меня удивляли. Я спрашивала брата об этом, но он отвечал, что Ватанабэ-сан приходит посоветоваться в связи с тем, что мальчик из ее родни на будущий год сдает экзамены в средней школе. Мне казалось странным, что Ватанабэ-сан не поднимается к нам на второй этаж, я понимала, что это неспроста, но глубоко над этим не задумывалась. Теперь-то я вижу, что зря не расспросила брата как следует. Но он казался спокойным и даже веселым, так что я ничего не заподозрила.

Помню, что вечером девятнадцатого марта брат вернулся домой около полуночи. Он был очень бледен, выглядел усталым и растерянным. Я испугалась и спросила его, в чем дело, но он сказал, что ничего особенного, просто он перебрал сакэ с приятелями, и сразу же лег. Я тогда удивилась, что от него не пахнет сакэ, но не придала этому значения. На следующее утро я приготовила завтрак и стала будить брата, но настроение у него, по-видимому, было скверное, он попросил дать ему еще поспать. С тем я и ушла на работу.

Вечером, когда я вернулась из фирмы, брат уже был дома. Я стала просматривать вечернюю газету и сказала, что сообщают об убийстве Ватанабэ-сан, но брат ответил, что уже прочитал об этом. Вид у него был совершенно безразличный, он отвернулся к столу и принялся проверять контрольные своих учеников. Теперь-то я понимаю, что он просто не хотел встречаться со мной взглядом. Когда через два дня брата забрали в полицию, я была потрясена.

Я не верю, что брат убил Ватанабэ-сан. Не такой он человек, чтобы пойти на это. А вот долговую расписку он, наверно, взял.

Уж очень не по себе ему было в тот вечер… И все-таки я убеждена, что брат не мог совершить убийство…»

Когда Кэйити Абэ читал эти слова, между газетными строками всплыл облик Кирико Янагида. Плечи напряжены, губы плотно сжаты, взгляд устремлен в одну точку. Упрямое выражение лица, а линия подбородка — по-детски нежная. И еще: вот она идет в толпе, не глядя по сторонам, стремительно, будто прорываясь через что-то…

Солнце уже клонилось к закату, и в комнате становилось темно. Абэ, сделав пометки, снова принялся листать подшивку.

«Янагида частично сознался в убийстве старухи»

…Арестованный в городе К. бывший учитель начальной школы Macao Янагида, двадцати восьми лет, который упорно отрицал свою вину, вечером двадцать седьмого числа наконец частично сознался. Вот заявление обвиняемого относительно предъявленного обвинения:

«Обвинительный акт не соответствует действительности по следующим пунктам:

1) Верно, что я в октябре прошлого года занял у Кику Ватанабэ сумму в сорок тысяч иен (реально за вычетом процентов получил на руки тридцать восемь тысяч) с обязательством выплачивать в виде процентов десятую часть суммы ежемесячно и с окончательным сроком возврата в декабре прошлого года. Впоследствии я смог лишь дважды выплатить проценты, а долг погасить не смог, поэтому с февраля этого года Кику Ватанабэ постоянно требовала вернуть деньги.

2) Вечером девятнадцатого марта я пришел к Кику Ватанабэ, так как накануне пообещал ей, что завтра вечером приду и заплачу проценты за два месяца. Но мне не удалось раздобыть деньги, и я пошел к Кику попросить прощения и договориться о дальнейшем. У меня не было цели убить Кику и завладеть своей распиской.

3) Когда я пришел к Кику Ватанабэ, дверь была открыта и лишь раздвижная перегородка задвинута, в доме горел свет. Я решил, что Кику еще не легла и поджидает меня. „Вот незадача!“ — подумал я и два или три раза сказал „Добрый вечер!“, но ответа не было. Наверно, задремала по старости, подумал я и раздвинул перегородку. Дверь в гостиную, располагавшуюся слева, была открыта. Присмотревшись, я увидел, что Кику Ватанабэ спит, распростершись на полу рядом со шкафом. „Все-таки задремала“, — подумал я. Но как я ни звал ее, она не поднималась. Чайник на жаровне стоял боком, из него вылился кипяток, а на циновку просыпалась зола. Странно, подумал я и присмотрелся получше. На циновке было что-то красное, и я понял, что это кровь. Затем я заметил, что лицо Кику тоже в крови, и ужаснулся. Я решил, что надо немедленно сообщить в полицию. Но затем я подумал, что полиция начнет расследование, обнаружит мою расписку и выяснится, что я брал деньги у ростовщика. Я решил взять свою расписку, скинул обувь и вошел в гостиную. Тут я воочию увидел, как страшно выглядит убитая Кику. Кто-то пришел раньше меня и убил ее, подумал я и тут же ужаснулся тому положению, в которое попал сам. Надо бежать, решил я, но если оставить расписку, это сработает против меня. Я предположил, что расписка находится в маленьком бюро, где Кику хранила ценные вещи. Я разыскал в бюро расписки, причем замок левой дверцы был уже сломан кем-то до меня, взял свое обязательство и снова вышел через парадную дверь. В тот же вечер я сжег расписку на улице перед своим пансионом.

Все происходило так, как я сказал: я не избивал Кику Ватанабэ дубовой палкой, не выдвигал ящики шкафа с целью грабежа и не рылся в одежде. Зола и кровь на штанах появились, когда я прошел от порога к шкафу».

Если признать показания Янагида в их нынешнем виде, а он упорно на них настаивает, то отсюда следует, что убийство совершил кто-то другой.

Однако в полиции считают, что Янагида, бесспорно, является преступником, об этом свидетельствуют неопровержимые вещественные доказательства: отпечатки пальцев, оставленные на шкафу, пятна крови и следы золы, обнаруженные на штанах Янагида, причем анализ показал, что группа крови на штанах соответствует группе крови жертвы, а зола идентична той, что высыпалась из жаровни в ее доме. Следствие сделало вывод, что Янагида просто был вынужден частично сознаться, а его полное признание — исключительно вопрос времени.

Вот что заявил начальник уголовного розыска Уэда:

«Янагида неохотно, но все-таки сознался в своих преступных побуждениях и частично — в своих преступных действиях. Он всячески старается отвести от себя обвинение в убийстве, но его заявление о том, что, когда он пришел к Кику Ватанабэ домой, она уже была мертва, — не более чем увертка. Мы ожидаем, что в ближайшее время он полностью признает свою вину».

Абэ пролистал еще несколько страниц и снова наткнулся на заголовок:

«Янагида полностью сознался.

Он избил старуху до смерти дубовой палкой»

«…Macao Янагида, подозреваемый в убийстве старухи-процентщицы, но упорно отрицавший свою причастность к этому, несмотря на признание в краже долговой расписки, вечером тридцатого числа, во время очередного допроса, наконец сдался и объявил, что он убил Кику-сан. Одиннадцать дней потребовалось для того, чтобы раскрыть дело об убийстве старухи-процентщицы, потрясшее весь район Китакюсю. Ниже помещено признание Macao Янагида».

Абэ впился глазами в текст этого признания. Блокнот и карандаш лежали рядом. За окном стало еще темнее.

«До сих пор я утверждал, что Кику Ватанабэ убил другой человек, но поскольку расследование, очевидно, выяснит все обстоятельства, я сегодня скажу все без утайки. По правде говоря, Кику Ватанабэ убил я. Вот как это было.

В сентябре прошлого года я потерял по дороге домой тридцать восемь тысяч иен, собранных на экскурсию с детей. Не зная, как возместить их, я занял у Кику Ватанабэ сорок тысяч, но не смог вернуть долг, а Кику настойчиво требовала с меня уплаты. Все это я уже заявлял.

Ватанабэ-сан была очень алчной женщиной, она требовала ежемесячно десять процентов от ссуды, а когда я сказал, что не смогу вернуть деньги в срок, стала ловить меня по дороге в школу, заходить ко мне домой и бранить., Учитывая то, что я — учитель, это было для меня позором. Я уже не мог как следует, спокойно вести занятия, стал нервничать. Во всем я обвинял Кику, возмущение мое росло, и, наконец, я решил убить ее.

Восемнадцатого марта около шести часов вечера я пришел к Кику и обрадовал ее тем, что пообещал прийти завтра часов в одиннадцать вечера, уплатить проценты и часть суммы долга. Девятнадцатого в одиннадцать часов я украдкой пришел к Кику. Она еще не легла. На жаровне кипел железный чайник, рядом стояли две чашки, чайник для заварки и чайница.

Увидев меня, Ватанабэ-сан воскликнула: „Хорошо, что пришел!“ и стала отползать на коленях с того места, где сидела, к жаровне, чтобы налить мне чаю. Я уже присмотрел палку, которую Кику использовала вместо засова, и решил, что она подходит для моих целей. Мгновенно схватив стоявшую у входа палку, я ударил Кику по голове. Кику грохнулась на пол, а затем вскочила и яростно бросилась на меня. Тогда я схватил палку правой рукой и ударил Кику по лбу и по щеке. Она издала вопль, снова упала и больше уже не двигалась. Я сломал замок на известном мне бюро в шкафу, вытащил стопку долговых обязательств, достал оттуда свою расписку на сорок тысяч иен и убежал через парадную дверь. Дубовую палку я выбросил в сточную канаву на пустыре возле храма и вернулся к себе домой. Никто не заметил, ни как я выходил из дома Кику, ни как вернулся домой. Когда Кику упала в первый раз, пол затрясся, отчего чайник на жаровне накренился, кипяток пролился на угли и просыпалась зола. Расписку на сорок тысяч иен я поджег спичкой и спалил на пустыре перед своим домом. Какие мучения причинил мне этот клочок бумаги! Тогда я почувствовал облегчение, но теперь я ощущаю угрызения совести по поводу смерти Кику-сан».

Судя по показаниям Янагида, он надеялся, что, взяв свою расписку, заметет следы, но удача изменила ему, поскольку оказалось, что предусмотрительная старуха записывала имена своих должников в отдельный блокнот. Когда записи в нем стали сопоставлять с расписками, выяснилось, что отсутствует только долговое обязательство Янагида. Это и послужило поводом к обвинению.

Вот что сказал начальник уголовного розыска Уэда:

«Мы были уверены, что Янагида сознается, и вздохнули с облегчением, когда он наконец сделал признание. Это признание полностью совпадает с реальными обстоятельствами, установленными в ходе следствия. Кроме того, против него имеются неопровержимые улики».

Абэ сделал пометки и пролистал еще четырнадцать или пятнадцать страниц. Наконец внизу газетной полосы он обнаружил скупую заметку на две колонки.

Янагида заявил прокурору, что отказывается от своего признания: «Убийство совершил не я»

«Пятого апреля подозреваемый в убийстве старухи-процентщицы в городе К. Macao Янагида был допрошен в городской прокуратуре. Допрос по его делу вел прокурор Масуо Цуцуи. Однако Янагида, который уже сознался в преступлении, встретившись с прокурором Цуцуи, неожиданно отказался от своих показаний и заявил, что он действительно тайно проник в дом и украл свою долговую расписку на сорок тысяч иен, но Кику-сан не убивал. Она к моменту его прихода уже была убита. Таким образом, Янагида полностью вернулся к показаниям, которых держался до того, как сделал признание».

Начальник уголовного розыска Уэда сообщил:

«Мы предполагали, что Янагида на допросе у прокурора станет отрицать, что совершил убийство. В этом нет ничего удивительного, если учесть, какой у него характер. А именно, с самого начала он так или иначе пытался избежать обвинения в убийстве. И если на допросе в полиции он, припертый к стене логикой рассуждений, вынужден был сделать признание, то в прокуратуре Янагида снова попытался опровергнуть очевидное. Но мы, несмотря на то, что обвиняемый выступил в прокуратуре с опровержением, считаем его виновным».

А вот что сказала младшая сестра подозреваемого, Кирико Янагида:

«Я рада, что брат отказался от признания, которое он сделал в полиции. Думаю, что он сказал правду теперь. Я глубоко убеждена в невиновности брата».

Кэйити Абэ как бы вновь увидел девушку. Руки сложены на коленях, пальцы крепко сплетены. Напряженный взгляд, устремленный в одну точку.

Свет из окна, падавший на газетный лист, становился все слабее. Абэ дочитал последнюю статью и закрыл толстую подшивку.

«Янагида предъявлено обвинение в убийстве старухи, он отрицает вину»

«…Macao Янагида, подозреваемый в убийстве старухи-процентщицы в городе К., снова был допрошен прокурором Цуцуи. Двадцать восьмого апреля, ввиду неоспоримости улик, ему было предъявлено обвинение».

Это событие, вероятно, взбудоражило местное население. Накал страстей прорывался даже в тоне газетных публикаций. В некоторых из них говорилось: факт, что человек, подозреваемый в столь тяжком преступлении, — учитель начальной школы, свидетельствует о падении морали. Местные тузы и знаменитости сурово осуждали Янагида. Директор начальной школы, где он работал, подал в отставку.

Поблагодарив сотрудника газеты, Абэ вышел из редакции. На улице он обнаружил, что, хотя небо еще чуть светилось голубизной, наступило царство неона. Был час пик. Абэ смешался с толпой. Не хотелось сразу же садиться в такси или забираться в электричку.

Похоже, что в невиновность Macao Янагида верила только Кирико Янагида, думал Абэ, шагая по улице. Если исходить из газетных сообщений, его вина неоспорима. Правда, он опроверг свое же собственное признание в убийстве, но это выглядело не более как увертка. Вещественные доказательства неопровержимы.

В ушах Абэ все еще звучал голос Кирико, когда она разговаривала по телефону с конторой адвоката.

«…Наверно, брату нельзя помочь. Если бы у нас было восемьсот тысяч иен, он, может быть, был бы спасен. Но у нас нет таких денег, к несчастью. Я хорошо понимаю, что бедным и в суде не на что надеяться. Думаю, что больше не потревожу вас…»

Когда Абэ поднимался в толпе по лестнице, ведущей на станцию Юракутё, ему пришло в голову написать о происшествии в своем журнале. Эта мысль осенила его внезапно. Пожалуй, в этот момент он инстинктивно поверил девушке.

На следующий день Абэ улучил момент и заглянул к главному редактору Танимура.

Главный редактор Танимура, коренастый, широкоплечий человек, приходил на службу после одиннадцати, садился за стол и сразу же принимался за чтение корреспонденции. Письма читателей он изучал внимательно, а поскольку их приходило более тридцати в день, на это требовалось время. Ненужные он выкидывал в большую мусорную корзину, а на тех, которые могли пригодиться, карандашом писал свое мнение. Затем письма отправлялись в соответствующие отделы.

Минут тридцать главный редактор читал корреспонденцию, прерывался, делал несколько телефонных звонков, после чего вновь принимался за дело. Очередной телефонный разговор был с журналистом и отнял уйму времени — минут сорок. Пачка писем, поначалу аккуратно сложенных, уже рассыпалась.

Абэ решительно встал и подошел к столу редактора.

— Вы заняты?

Танимура, сверкнув очками, поднял голову и посмотрел на Абэ большими глазами.

— А что? — спросил он. Голос у него был хриплый и низкий.

— Хочу посоветоваться насчет одной статьи.

— Ну-ну. — Редактор отложил письмо. — Пожалуйста. — Он взял со стола сигарету и откинулся поудобнее, приготовившись слушать молодого журналиста.

Абэ достал из кармана свои заметки.

— Так-так. — Танимура, зажав пальцами дымящуюся сигарету, скрестил руки и в раздумье чуть склонил голову. Пока он слушал рассказ Абэ, на губах его играла легкая улыбка. — Ну и что же нам с этим делать? — Он кинул на Абэ скептический взгляд из-под очков. — Я думаю, что эта история не для нашего журнала. — Редактор стал чуть покачиваться на стуле. — Она скорее годится для очерка на злобу дня в еженедельнике.

«Ронсо» — авторитетный общественно-политический и литературно-художественный журнал. Его авторы придерживаются строгого стиля. Если они хотят написать что-нибудь в свободной манере, то им приходится публиковать это на стороне. Журнал возник после войны, но уже обрел свои традиции.

Своей популярностью журнал обязан был стараниям главного редактора Танимура. И не просто стараниям. Чтобы сделать «Ронсо» популярным, он в течение двух лет, как говорят, спал по три часа в сутки. О Танимура рассказывали много легенд. Ему приходилось ссориться со многими журналистами, дело доходило даже до рукопашной. Человек он был настойчивый и горячий.

Ему была присуща своего рода одержимость — он делал все возможное для того, чтобы журнал стал лучше. Можно сказать, что «Ронсо» в его нынешнем виде — плод страстных и энергичных усилий Танимура. Это вынуждены были признать даже те, кто его ненавидел.

Как только Танимура сказал, что эта история — лишь для очерка на злобу дня в еженедельнике, Абэ почувствовал: дело безнадежное.

— Однако, — попытался он все-таки настаивать, — я думаю, если обвинение — ложь и напраслина, то проблема тут существует. Младшая сестра специально приехала с Кюсю, чтобы попросить адвоката Оцука, но он отказал, так как у просительницы не было денег. Из-за отсутствия денег она не смогла обратиться за помощью к первоклассному адвокату. Брату, очевидно, будет вынесен смертный приговор. Это вырастает в целую проблему современного судопроизводства.

— Но нет никаких оснований считать, что это дело можно было бы выиграть, участвуй в нем адвокат Оцука. — Танимура еще сильнее закачался на стуле. — К тому же адвокат — человек деловой. Бесплатно вести дело он не возьмется. Нельзя его за это осуждать.

— Но я и не осуждаю Оцука персонально, — сказал Абэ. — Я лишь говорю о том, что бедный человек не может рассчитывать на должное рассмотрение своего дела в суде.

— Эта мысль неплоха. — Редактор затянулся сигаретой. — Ты хочешь затронуть эту проблему на примере происшествия на Кюсю?

— Да.

— Но тогда ты должен быть твердо уверен, что обвиняемый невиновен. Если окажется, что на самом деле он виноват, журнал попадет впросак. У тебя хватит мужества заявить, что обвинение против него — ложь?

— Вот я и хочу сам расследовать.

— Что — расследовать? — Глаза редактора насмешливо сощурились.

— Поеду туда, где это случилось, ознакомлюсь с материалами следствия, осмотрю место происшествия. Встречусь со всеми, с кем удастся. Хотелось бы собрать как можно больше данных, по какой-либо причине неизвестных полиции или умышленно скрываемых.

— Брось-ка это дело, — дружески посоветовал редактор. — Это не та проблема, ради которой мы можем рисковать репутацией журнала.

Абэ встал, и Танимура сразу прекратил покачиваться на стуле.

— Договорились? Нет в этой истории материала для далеко идущих выводов. Простое убийство с целью грабежа. Был бы тут какой-то философский аспект, как в инциденте с Н. — это бы еще куда ни шло. А тут… только создадим у читателей впечатление, что пытаемся угнаться за модой критиковать суды и прокуратуру.

— Однако, — все еще не сдавался Абэ, — вы ведь не будете отрицать: человек без средств не может рассчитывать на объективное судопроизводство.

— И ты хочешь, — Танимура уже начала раздражать непонятливость Абэ, — использовать этот случай в качестве реального примера существования этой проблемы? Ты говоришь, что поедешь на место событий. Но на это нужно достаточно много денег. Наконец, тебе придется на несколько дней, а то и недель оторваться от работы здесь, а ее и так невпроворот. Да и редакции эта командировка обойдется недешево. Вот я и говорю — стоит ли нам рисковать?

«Стоит», — подумал Абэ. Но у него не хватало смелости заявить, что обвинение против Macao Янагида — ложное, да и особых надежд доказать это тоже не было. Но все-таки, если он вернется, удостоверившись, что Янагида полностью виновен?

Строгий взгляд девушки и тон ее разговора с конторой адвоката вселяли в Абэ смутную уверенность, что обвинение и впрямь ложное. Тем не менее весомых аргументов у Абэ пока не было. Он молча отошел от стола редактора.

Отделавшись от Абэ, Танимура с сигаретой в зубах снова склонился над письмами. Клубы табачного дыма явно щипали ему глаза, и Абэ невольно подумал, что редактор лишь напускает на себя довольную мину.

Тем вечером по пути с работы Абэ завернул в свой излюбленный бар.

— Послушай! — улыбаясь, подошел к нему один из коллег. — О чем ты говорил сегодня днем редактору?

Коллегу звали Хисаока. Он уже выпил немного, и глаза у него от этого стали маленькими, как у слона.

— Хм-м, — Абэ не особенно хотелось обсуждать это.

В вопросе Сутэкити Хисаока прозвучало явное любопытство. Конечно, он видел, как Абэ с обескураженным видом поплелся на место после того, как его отфутболил редактор.

Хисаока был парень верткий и вечно что-то высматривающий. Он принадлежал к той породе людей, которые, скрывая в уголках рта кривую усмешку, постоянно шепчутся у других за спиной. Разумнее всего было отвязаться от него.

— Ну что же ты, — настаивал Хисаока, хлопнув Абэ по плечу.

— Хм-м, — промямлил Абэ. Он не мог резко оборвать разговор, и не из-за настойчивости Хисаока, а потому что охватившая его после отказа тоска должна была как-то выплеснуться.

— Надо же! — воскликнул Хисаока, выслушав, что произошло.

— Тебе интересно? — спросил Абэ.

— Немножко. Не так, чтобы очень, но все-таки, — по физиономии Хисаока было видно, насколько все это его занимает.

— Естественно, что Танимура отказал. Такой материал не в его вкусе. Да и я бы отказал на месте редактора.

— Почему?

— Сама по себе вся эта история не имеет особого смысла. Как ни пыжься, занимательной ее не сделаешь. Я бы тоже не пошел на такой риск: посылать тебя в дорогостоящую командировку на Кюсю. Зачем литературно-художественному журналу затевать расследование? Вздор!

Абэ пожалел, что рассказал эту историю Хисаока. Но ему все же запали в душу такие слова: «Если уж ты так хочешь заняться этим, поезжай-ка на Кюсю на свои деньги!»

Расставшись с Хисаока, Абэ стал размышлять о таком варианте. Почему бы и впрямь не поехать в город К. на свои деньги? Фантазия его разыгралась. Но где бы он набрал нужные десять, а то и двадцать тысяч иен? Да и времени тоже не было. Можно попытаться взять отпуск, сославшись на какие-нибудь другие причины, но проводить такое расследование без поддержки журнала не имело смысла. Ведь цель заключалась в том, чтобы затронуть эту проблему в публицистике.

Абэ каждый день заглядывал в свои записи и постепенно потерял прежнюю уверенность. Он начал понимать, что, даже если сам отправится на место происшествия, опровергнуть версию вряд ли удастся.

Он осознал, что редактор Танимура был прав, когда отказал ему. Видимо, тогда Абэ был взволнован и не мог трезво оценить ситуацию. Если бы он очертя голову все-таки ринулся на Кюсю, это, конечно, обернулось бы серьезной неудачей. Видимо, охватившее Абэ волнение было вызвано тем особенным впечатлением, которое произвела на него эта девушка Кирико Янагида.

Единственное, что располагало Абэ к Macao Янагида, — причина, по которой он занял деньги. Вероятно, дети отправились потом на экскурсию, так ни о чем и не подозревая. A Macao Янагида, глядя на их довольные лица, конечно же, облегченно вздыхал, хотя, наверное, в душе его уже пылало адское пламя и он думал о взятых им деньгах. И все же эта причина, прекрасная сама по себе, не оправдывала преступление.

Абэ решился и написал Кирико Янагида письмо по адресу, указанному в газете.

«Пишет Вам человек, которого Вы встретили, когда приезжали в Токио. Поскольку я тогда вручил Вам свою визитную карточку, Вы, возможно, увидев на конверте фамилию, вспомните меня. Я случайно услышал, как Вы звонили по телефону-автомату адвокату Оцука, а затем решился пригласить Вас в кафе. Извините меня за бестактность. В тот раз мне не удалось услышать Ваш рассказ, но позже представился случай прочитать местные газеты, откуда я узнал о трагической судьбе Вашего старшего брата. Я бы хотел разделить Вашу веру в невиновность брата. Поэтому мне надо узнать, как развивается дело в судебном процессе. Может быть, Вы не захотите отвечать, но я спрашиваю не из любопытства, а потому, что меня поразила тогда Ваша убежденность. Очень прошу Вас написать мне подробно».

Отправив это письмо, Абэ несколько дней ждал ответа. Но от Кирико не было ни звука.

Абэ еще четырежды писал ей. Но так ничего и не получил в ответ. Правда, судя по тому, что его письма назад не вернулись, он понял, что Кирико все-таки проживает по этому адресу.

Абэ снова вспомнилось, как эта девушка сидела в кафе и кусала губы, а затем, буркнув «извините», выскочила так быстро, что он успел только увидеть, как за нею захлопнулась дверь. Не отвечать на письма было тоже в ее манере.

Шли дни. Абэ крутился в редакции, заваленный работой. Время делало свое дело, и он стал понемногу забывать о Кирико.

Наступил декабрь. По утрам на улице было морозно. Киндзо Оцука вошел в контору.

Трое молодых адвокатов сидели за столами и работали. Увидев мэтра, они вскочили:

— Доброе утро!

— Доброе утро! — ответил на приветствие Оцука, пересек комнату и скрылся за перегородкой. Там горела жаровня.

Клерк Окумура вошел следом, принял пальто Оцука и сказал мэтру, стоявшему к нему спиной:

— Похолодало.

— Сегодня еще морознее, — ответил Оцука.

— Пришла странная открытка, — перешел вдруг Окумура на другую тему.

— Странная открытка?

— Она лежит на столе.

— Хм.

Когда занимаешься адвокатурой, время от времени приходится получать письма с угрозами. Это не редкость. Странно, что Окумура акцентировал внимание на этом письме.

Оцука уселся перед большим столом, на котором лежала свежая корреспонденция, адресованная лично ему. Всю почту конторы Окумура уже забрал. Корреспонденция на столе была разложена на две пачки: в одной — книжные бандероли, в другой — письма. Поверх пачки писем лежала открытка.

«Она!» — подумал Оцука и взял открытку. На ней значилась отправительница: «Кирико Янагида, префектура Ф., город К.». Кто это такая, Оцука не помнил. Да и как ему было упомнить при таком потоке корреспонденции!

Он перевернул открытку и прочитал:

«Оцука-сэнсэй!

Суд первой инстанции приговорил брата к смерти. Он подал апелляцию, но во время рассмотрения дела в суде второй инстанции, двадцать первого ноября, умер в тюрьме. Кроме того, назначенный судом адвокат не смог построить защиту на опротестовании обвинения и лишь просил суд учесть смягчающие обстоятельства. Брат так и умер с запятнанным именем, с репутацией убийцы».

Открытка была написана авторучкой, твердым почерком.

И все-таки Оцука не понял смысла. До него не дошло, о чем писала корреспондентка.

— Окумура-кун, — позвал Оцука, и клерк тут же зашел к нему.

Адвокат поднял руку, в которой была зажата открытка.

— Что это?

— Ах, это. — Окумура подошел поближе к столу. — Посетительница приезжала к нам с Кюсю в этом году, кажется, в мае.

— С Кюсю?

— Да. Звали ее вроде Кирико Янагида. Вы, сэнсэй, тоже встречались с нею здесь. Молодая женщина, лет двадцати. Брата обвинили в убийстве, и она специально приехала с Кюсю, чтобы попросить вас о защите…

— А-а. — Оцука Киндзо открыл рот, но смог произнести лишь этот короткий звук. — Вот оно что…

Память — полезная штука. Вспомнил все-таки. Эта посетительница еще сказала: «Пришла потому, что слышала — вы лучший в Японии адвокат. Если не вы, сэнсэй, то никто не спасет брата».

Он отказал ей. В числе причин была и занятость, но решающую роль сыграло то, что Окумура намекнул — денег тут не возьмешь. Прежде, бывало, Оцука брался за дело, оплачивая все из своего кармана, но то было в молодости, а теперь, когда он загружен ведением всевозможных крупных процессов, нет ни времени, ни желания вести себя подобным образом.

— Вот как… умер в тюрьме? — Оцука все еще сидел, уставившись на открытку.

Наибольшее впечатление произвела на него фраза, что назначенный судом адвокат не смог опротестовать обвинение, и брат умер, опозоренный. Это следовало истолковать так: вы отказались взять на себя защиту, и вот результат. Укор и обида сквозили между строк этого письма.

Мысль о том, что он отказал из-за денег, почему-то расстроила Оцука.

— Скажи, — он поднял глаза на стоявшего рядом Окумура, — а она еще звонила по телефону — потом, в мое отсутствие?

— Да. Когда вы были в Кавана, — ответил Окумура. — «Может быть, сэнсэй все-таки возьмется за мое дело?» — спросила она, но я ответил, что это невозможно.

— Хм, — буркнул Оцука, нахмурившись. — Вот оно что…

Все вспомнилось. Когда пришла эта девочка, он волновался из-за того, что Митико уже ждала его в Кавана, они собирались поиграть в гольф. Оттого он и не стал выслушивать посетительницу. Он почти выставил ее.

В другой ситуации он выслушал бы ее и, возможно, послал для проверки молодого адвоката. И не исключено, что Оцука в результате сам взялся бы за это дело, оплатив судебные издержки из своего кармана.

«Однако, даже если бы я взялся за дело, оправдать преступника, если он преступник, все равно не удалось бы», — подумал Оцука. Но на душе у него было все-таки неспокойно. Грыз червь сомнения: а если все же… Сомнение это основывалось на многолетней практике. Он гордился двумя или тремя случаями, когда удалось добиться оправдания обвиняемых в убийстве, вина которых считалась неоспоримой. Именно участие в таких уголовных процессах принесло ему славу первого в Японии адвоката.

Если бы он, взявшись за дело, потерпел поражение, то, кажется, даже эта девочка с Кюсю примирилась бы с таким исходом. Но брат девушки умер в тюрьме. Умер, подав апелляцию, продолжая оставаться обвиняемым по делу об убийстве, в котором все, включая государственного защитника, считали его виновным. В глазах людей это было равносильно смертному приговору.

— Окумура-кун. — Оцука очнулся от размышлений и опустил руку, которой подпирал щеку. — А что, ведь Хорида-кун живет в городе К.? — он назвал имя своего младшего соученика по университету.

— Вроде да, — кивнул Окумура.

— Срочно пошли ему письмо. Попроси, пусть возьмет материалы процесса этого Янагида у адвоката, который вел его дело, и пришлет мне.

— Как? — Окумура от удивления широко раскрыл глаза. — Но, сэнсэй, обвиняемый уже умер.

— Делай, как я сказал, — довольно резко оборвал его Оцука. — Я ознакомлюсь с материалами.

Глава четвертая

Адвокат с Кюсю прислал по просьбе Оцука материалы по рассмотрению дела Янагида Macao в суде первой инстанции. Дело вступило в стадию апелляционного разбирательства, но, поскольку обвиняемый умер в камере предварительного заключения, государственный защитник смог одолжить на время все документы по процессу.

Оцука принялся знакомиться с материалами. Он читал их и дома, и в конторе, всегда таская с собой в черном портфеле.

Среди материалов были: обвинительный акт прокурора, результаты обследования места происшествия, акт экспертизы, протокол вскрытия, протоколы расследования, перечень вещественных доказательств, протоколы допросов, показания свидетелей, приговор, прения защитников. Все это составило объемистую папку.

Всякий раз, когда клерк Окумура, тихо заходя в кабинет Оцука, видел разложенные на столе материалы по делу Янагида, он молча выходил обратно. Окумура ни разу не обмолвился об этой истории. А за спиной шефа он посмеивался над ней с молодыми адвокатами.

В конторе Оцука немного стеснялся Окумура, так что по большей части читать приходилось дома, в кабинете. Жена приносила в кабинет чай и говорила: «Вы так заняты!»

Жена Оцука — Есико — была дочерью его любимого учителя. Ее отец считался старейшиной клана юристов. Есико привыкла наблюдать, как работает отец, и у нее не было привычки расспрашивать о делах. Заметив, что муж поглощен работой, она молча выходила из кабинета. Вряд ли ей приходило в голову, что ее муж так прилежно и без всякого вознаграждения знакомится с делом, обвиняемый по которому уже скончался.

В ушах Оцука все еще звучал стук каблучков девушки с Кюсю, в то время как она спускалась по темной лестнице из конторы. Перед глазами стояло ее нежное лицо, а в ушах снова и снова слышались слова: «Сэнсэй, возможно, брата приговорят к смерти».

Но только ради этого Оцука не стал бы выписывать объемистое дело с Кюсю.

«В суде первой инстанции брата приговорили к смерти. Он подал апелляцию, но во время рассмотрения дела в суде второй инстанции умер в тюрьме». Эта фраза из письма Кирико разбередила душу Оцука. Появилось раскаяние. Такое бывает, должно быть, с талантливым врачом, отказавшим пациенту, спасти которого мог только он.

Но все же он не знал, виновен ли на самом деле брат девушки. Оцука хотел докопаться до истины и успокоиться на этом. Обвиняемый умер, и уже не имело смысла вылетать на Кюсю и допрашивать свидетелей. Но одно только чтение материалов не давало полной картины.

Правда, на худой конец и чтение годилось для того, чтобы хоть немного смыть неприятный осадок. Шаг за шагом Оцука продирался наощупь сквозь эти кипы бумаг.

«Осмотр места происшествия по делу об убийстве с целью ограбления, совершенном подозреваемым Macao Янагида.

Сева,[44] такой-то год, марта двадцатого числа.

Полиция города К., начальник Хирэо Фукумото

ВРЕМЯ ОСМОТРА: двадцатое марта … года Сёва, одиннадцать часов вечера

МЕСТО ОСМОТРА: город К, окрестности дома госпожи Кику Ватанабэ

ЦЕЛЬ ОСМОТРА: сбор и выявление доказательств, связанных с убийством с целью ограбления

ПОНЯТЫЕ:

1) Рютаро, старший сын покойной Кику Ватанабэ

2) (другие опущены)

ХОД ОСМОТРА:

Описание жилища Кику Ватанабэ, явившегося местом совершения преступления

1) Общее описание

Здание представляет собой двухэтажный деревянный дом со входом с южной стороны. Ширина — …кэн, глубина — …кэн. Вход со стороны улицы, черный ход примыкает к соседскому дощатому забору, от которого его отделяет тропинка шириною около полуметра. Сзади проходит дорога, соединяющая три соседних дома.

В момент осмотра дверь с черного хода была закрыта и заперта изнутри на засов С парадного хода имеются и дверь и раздвижные перегородки В момент осмотра дверь была открыта и только перегородка закрыта (далее опущено).

2) Описание внутреннее

Комната имеет площадь восемь татами, у западной стены стоит шкаф В момент осмотра установлено: второй и третий ящики в шкафу наполовину выдвинуты, а содержимое их перевернуто С левой стороны они выдвинуты больше, чем с правой, примерно на десять сантиметров. Замок левой дверцы бюро, расположенного в правой нижней части шкафа, сломан, а сама дверца открыта, правая дверца не тронута.

На расстоянии сорока сантиметров от шкафа на циновке — пятна крови. Почти посредине комнаты стоит жаровня, от нее примерно в пятидесяти сантиметрах к югу на циновке — тоже пятна крови На жаровне стоит железный чайник, он наклонился примерно на тридцать градусов. Зола из жаровни рассыпалась по циновке. На золе отчетливо видны следы какого-то предмета.

В момент осмотра труп отсутствовал, так как его увезли на вскрытие».

Одолев протокол осмотра места происшествия, Оцука перешел к акту экспертизы.

«ТРУП, ПОДЛЕЖАЩИЙ ВСКРЫТИЮ: труп Кику Ватанабэ, шестидесяти пяти лет.

НАРУЖНЫЙ ОСМОТР: рост сто шестьдесят сантиметров, сложение тщедушное. На спине отчетливо видны трупные пятна.

На шее, груди, животе, конечностях ран нет.

На затылке с правой стороны рана длиной десять сантиметров, доходящая до надкостницы, слева надо лбом наискось — сверху вниз с наклоном вправо — рана длиной четыре сантиметра, на левой щеке сверху вниз по диагонали — рана длиной три сантиметра.

ВНУТРЕННЕЕ ОБСЛЕДОВАНИЕ: на затылочной кости обнаружен легкий пролом почти в том же месте, где наблюдалась внешняя рана В левой передней части лба обнаружена подкожная гематома размером с большой палец, перелома кости не обнаружено. Кроме того, выше на лбу с левой стороны под кожей — такая же гематома. После трепанации черепа установлено, что в правом полушарии головного мозга образовалась затвердевшая гематома почти в том же месте, где имелся пролом на затылочной кости К тому же в нижней части левого полушария обнаружен след от удара каким-то предметом.

При вскрытии брюшной полости обнаружен частичный перелом третьего ребра, отмечено легкое межреберное кровотечение. Других заслуживающих внимания изменений в области грудной клетки не обнаружено (далее опущено).

ПРИЧИНА СМЕРТИ: кровоизлияние в мозг, вызванное ударом по голове.

Классификация смерти (самоубийство, убийство): убийство.

Время, прошедшее с момента смерти: предположительно к моменту вскрытия (три часа тридцать пять минут пополудни двадцатого марта) с момента смерти прошло семнадцать часов.

ОРУДИЕ УБИЙСТВА: смертельные раны в области затылка, левой передней части лба и левой щеки нанесены каким-то тупым орудием (возможно, железным прутом или дубовой палкой).

Исходя из характера полученных увечий, можно предположить, что первый сильный удар, в результате которого была сломана затылочная кость, нанесли сзади, а удары в области лба и щеки нанесены, когда жертва повернулась лицом, и лишь затем было сломано третье ребро.

ГРУППА КРОВИ: определена как „нулевая“.

ПРИМЕЧАНИЯ: нет

Эйскэ Судзуки, врач-эксперт уголовного розыска полиции города К.

20 марта Сёва, такой-то год»

Следом шли еще два акта экспертизы. В первом из них говорилось, что кровь, пятна которой обнаружены на штанах Macao Янагида, относится к нулевой группе, что совпадает с группой крови жертвы. Здесь также отмечалось, что оставленные на шкафу отпечатки пальцев полностью соответствуют отпечаткам пальцев обвиняемого. Кроме того, зола, обнаруженная на отворотах штанов, идентична золе, рассыпанной из жаровни на месте преступления.

В следующем акте экспертизы, подписанном психиатром, говорилось, что у обвиняемого не наблюдается психических отклонений.

Оцука закурил сигарету и задумался. Отпечатки пальцев на месте преступления, группа крови, обнаруженной на штанах, надетых обвиняемым в тот вечер, — все это свидетельствовало не в пользу Янагида. Несмотря на показания Янагида о том, что к моменту его прихода старуха уже была убита и он лишь испачкался в ее крови, обвинительный акт прокурора трудно было опровергнуть.

«Слишком много совпадений в этом деле», — размышлял Оцука. По результатам вскрытия убийство произошло девятнадцатого марта в одиннадцать вечера, и Янагида заявляет, что он пришел к Ватанабэ именно в это время. Значит, преступник явился непосредственно перед ним и совершил убийство… слишком подозрительное совпадение случайностей. Янагида — учитель, человек, не чуждый логики. Не попытался ли он таким образом придать всей истории правдоподобный характер и вместе с тем — истолковать в нужном для себя свете такие неопровержимые доказательства, как пятна крови, следы золы и отпечатки пальцев на шкафу. Оцука знал, что среди «думающих» преступников нередко встречаются такие, кто пытается оправдаться подобным образом.

Оцука решил посмотреть, что заявил Янагида с самого начала, то есть на допросе, проведенном в полиции сразу же после ареста. Оказалось, что там он говорил то же, что и на судебном заседании. Признание в вине состоялось на шестой день после того, как начались допросы в полиции, а на седьмой день он уточнил свои показания.

«…Относительно того, как я убивал Кику Ватанабэ, я вчера заявил, что никак не могу вспомнить, куда я ее бил. Сегодня я вспомнил и скажу об этом. Прежде всего я ударил ее дубовой палкой по затылку, а когда она упала на спину, то помню, что ударил ее слева по лбу и слева же по щеке. Следом я, кажется, ударил ее в грудь. Я заявил, что не прикасался к ящикам, но на самом деле я взломал бюро в шкафу, открыл левую дверцу, достал стопку долговых обязательств, вынул оттуда свою расписку, а затем, чтобы создать видимость ограбления, открыл второй и третий ящики и вытащил оттуда одежду…»

Так заявил Янагида в полиции, но на допросе у прокурора он снова поменял свои показания и стал отрицать, что убил Кику Ватанабэ.

«ВОПРОС: Зачем ты заявил в полиции, что убил Кику Ватанабэ?

ОТВЕТ: Когда начальник велел провести меня в комнату для допроса, вокруг стояли сыщики: один — спереди, двое — по бокам, один сзади. „Ты убил — скрывать бесполезно! Следствие все выяснит, так что сознавайся! Подумай о сестре, кто будет о ней заботиться!“ — кричали они. Возражений они и слушать не хотели Я устал, и голова у меня шла кругом. И тогда я решил, что правду скажу на суде — там меня поймут А им наговорил того, чего не было».

С этого времени Янагида постоянно утверждал, что украл долговую расписку, но не убивал Кику Ватанабэ.

Оцука обратился к показаниям свидетелей: младшей сестры обвиняемого — Кирико, бывшего директора школы, где преподавал Янагида, его коллег учителей, квартирного хозяина, старшего сына Кику Ватанабэ и его жены.

С объемистой папкой дела Янагида адвокату пришлось знакомиться урывками, когда выкраивалось время. Естественно, что знакомство это затягивалось, его нельзя было завершить одним махом. К тому же Оцука по нескольку раз перечитывал одно и то же, стараясь вникнуть во все тонкости и детали. Таким образом он хотел составить собственное мнение о деле и выявить все противоречия.

Однако, поразмыслив, Оцука пришел к выводу, что следствие, видимо, не допустило ошибки в отношении виновности Янагида. Вещественных доказательств было достаточно. Отпечатки пальцев Янагида, оставленные на месте преступления, следы крови жертвы и зола на его штанах. Кроме того, Янагида признался, что взял свою долговую расписку из шкафа. У него были мотивы расправиться с Ватанабэ-сан; косвенных доказательств тоже было достаточно. И вещественные, и косвенные доказательства казались достоверными и производили убедительное впечатление. Так что суд первой инстанции признал его виновным не только из-за беспомощности официально назначенного государственного защитника.

Ознакомившись с делом в общих чертах, Оцука стал подумывать о том, чтобы поставить на этом точку. Как поступить дальше, он волен был решать сам — ведь обвиняемого теперь уже не существовало. Дело было весьма сложным, а с точки зрения адвоката почти безнадежным. Оцука не рассчитывал, что даже ему удастся доказать невиновность подзащитного.

Янагида заявил, что когда он пришел к Ватанабэ-сан, то она уже была убита, но вскрытие показало, что убийство произошло именно в то время, когда Янагида пришел к Ватанабэ, — девятнадцатого числа в одиннадцать часов вечера. Предположить, что за несколько мгновений до появления Янагида другой преступник ворвался к старухе и убил ее, — не покажется ли это слишком странным совпадением? Но если так и произошло, надо еще доказать существование другого преступника. Однако ничто в документах, прочитанных Оцука, не указывало на его наличие.

Оцука очень хотелось забыть об этом деле. Даже ему оно казалось не по силам. К тому же он не несет ответственности за отказ на просьбу этой девочки. Пора было успокоиться. Но это никак не получалось. На душе было неспокойно, он все не мог забыть голос молодой посетительницы. Мысль о том, что он отказал ей из-за денег, тяготила и преследовала. Не говоря уже о том, что к этому отказу как-то невольно оказалась причастна Митико.

«Сэнсэй, брат признан виновным и умер в тюрьме», — слышалась Оцука фраза.

Озабоченный всем этим, Оцука встретился с Митико, но даже во время свидания с ней время от времени невольно хмурился. В эти мгновения он даже терял нить разговора, а взгляд его устремлялся куда-то в одну точку.

Умная и наблюдательная Митико не могла не заметить этого.

— Сэнсэй, — она пытливо посмотрела на Оцука своими черными глазами, — вас что-то беспокоит?

— Почему? — спросил Оцука, улыбнувшись ей в ответ.

— Временами у вас такое озабоченное лицо.

— Что поделаешь, — ответил адвокат, — это потому, что работы много.

Конечно, Митико не знала, что косвенно причастна к этой мрачной истории.

— Ты же сама — женщина деловая. Разве у тебя не бывает хлопот?

— Ну, как сказать…

Митико беззвучно рассмеялась, продемонстрировав белоснежные зубы. Она была такая высокая и стройная, что даже кимоно не скрадывало ее фигуру, и казалось, будто Митико облачена в изысканное европейское платье.

Глядя на нее, Оцука невольно вспомнил обстановку ресторана на Гиндза, который содержала Митико. Этот ресторан был известен блюдами французской кухни. Убранство в нем было роскошное, цены — высокие. Основал заведение бывший муж Митико, но модным оно стало с тех пор, как принадлежит ей. Оказалось, что у Митико есть особый дар вести дела.

Киндзо Оцука познакомился с Митико, когда она решила развестись с мужем и пришла получить юридическую консультацию. Воспользовавшись тем, что дела в заведении идут хорошо, муж пустился во все тяжкие, а Митико не могла с этим примириться.

В то время муж Митико как раз принимался за большое новое дело, так что в конце концов ресторан европейской кухни на Гиндза за денежную компенсацию перешел к Митико, как она того и требовала. Кстати, в то время заведение было вполовину меньше, чем теперь. Муж предлагал Митико семь миллионов иен отступного, но она отказалась и упорно требовала именно ресторан. Тогда-то Митико и обратилась к Оцука. Он уладил распрю в ее пользу.

С тех пор их связь тянется уже два года и, видимо, продлится и в дальнейшем.

Заведение Митико процветало, дело шло уже проторенной дорогой и как бы даже не требовало ее участия. Со всем управлялся администратор, которого она переманила из ресторана первоклассной гостиницы, и три десятка расторопных служащих.

Короче говоря, ничто не мешало Митико, когда ей того хотелось, отправиться на денек-другой в Кавана или на Хаконэ поиграть в гольф или же провести вечер с Оцука в ночном клубе.

Когда Оцука спросил: «А что, разве у тебя не бывает хлопот в ресторане?» — он имел в виду, что, хотя дело у Митико было поставлено хорошо, иногда все-таки приходилось подсуетиться. Но вообще-то Оцука бросил эту реплику, чтобы скрыть от возлюбленной свое мрачное настроение.

В конце концов Оцука все же обнаружил одно противоречие в деле Янагида. Не все в этом основательном сооружении было сцементировано как следует. Но для того, чтобы установить это, нужен был профессиональный взгляд Киндзо Оцука.

Втайне Оцука был человеком очень самолюбивым. Он, никому ничего не говоря, взялся за изучение уже рассмотренного судом дела об убийстве не только из-за Кирико. Он и сам не осознавал это хорошенько, но где-то в глубине его души затаилось упорное желание выявить в этом деле противоречие. Подобное упорство сформировалось в нем смолоду. Именно благодаря этому качеству он и достиг своего нынешнего положения. Еще в молодые годы Оцука всегда был готов вступить в противоборство с полицией и судом.

Раскрыть противоречие в этом деле помог отчасти случай. И опять Митико была рядом. Произошло это в ресторане отеля Т. Оцука пришел навестить одного живущего здесь бизнесмена, который обратился с просьбой вести его дело в суде, а затем, когда деловые вопросы были решены, Оцука позвонил Митико и пригласил ее прийти.

Зал ресторана был почти полон, большую часть посетителей составляли иностранцы. За столиком, где расположились Оцука с Митико, сидела американская семья. Супруги, семилетняя девочка и мальчик лет четырех. Для японцев казалось странным, что жена сидела с почти безучастным видом, в то время как муж занимался детьми. Оцука время от времени невольно поглядывал на них.

Отцовское внимание было сосредоточено на семилетней девочке. Он беспрестанно распекал ее. Поначалу Оцука подумал, что он учит дочь, как вести себя за столом.

— Поглядите-ка на эту девочку, — тихо сказала Митико.

Похоже, Митико тоже наблюдала за ними.

— Эта девочка, видимо, левша, вот папа и придирается к ней. Видите, как неловко она держит нож в правой руке. И тут же перекладывает его в левую руку, — с любопытством проговорила Митико.

Оцука взглянул и увидел, как золотоволосая девочка, улучив момент, когда отец заговорил с матерью, немедленно поменяла нож и вилку местами и стала совершенно свободно расправляться с едой.

— На Западе считается предосудительным быть левшой, — сказала Митико, разглядывая содержимое своей тарелки.

— Видимо, так, — подтвердил Оцука, наматывая спагетти на вилку.

По правде сказать, в тот момент Оцука еще не осенило. Это случилось, когда он, высадив Митико на плохо освещенном углу Гиндза, ехал обратно один.

Справа виднелся темный канал, окружающий императорский дворец, а прямо перед глазами проплывал поезд городской электрички. Именно в это мгновение, как вспомнил потом Оцука, в сознании его внезапно всплыли строки:

«…на затылке с правой стороны рана длиной десять сантиметров, доходящая до надкостницы, слева надо лбом наискось — сверху вниз с наклоном вправо — рана длиной четыре сантиметра. На левой щеке сверху вниз по диагонали — рана длиной три сантиметра».

Строки из экспертной записки, составленной на основании материалов вскрытия.

Кэйити Абэ закончил работу и посмотрел на электронные часы, висевшие в комнате корректоров при типографии. Они показывали около одиннадцати.

— Сегодня управились сравнительно быстро, — бросил кто-то.

Когда наступал день сдачи журнала, сотрудники уже накануне приходили в типографию и возвращались обычно после полуночи.

Сейчас один из молодых журналистов предложил отправиться на Гиндза. Составилась компания из трех человек. Заведующий редакцией и девушка-сотрудница предпочли поскорее вернуться домой, а пожилой выпускающий с усмешкой сказал: «Здоровье у вас отменное!» — и отказался разделить компанию.

Вся тройка поспешила в туалет — бриться. Последние три дня они работали до глубокой ночи, немытые сальные физиономии потемнели от пыли.

— А мы еще сумеем на Гиндза выпить? Мы там окажемся в половине двенадцатого. Дадут ли нам посидеть спокойно, не торопясь?

— Все будет в порядке. Отсюда нам на машине полчаса, значит, в половине двенадцатого мы там. Проскочим, и до начала первого никто нас не выставит, — сказал Нисимото. — Я там знаю один бар в закоулке. Барчик неприметный. Парадную дверь закроют — полиции и невдомек, вот и гуляют до глубокой ночи.

— Давно ты его знаешь? — спросил Абэ, смывая мыло с лица.

— С месяц. Хозяйка заведения родом с Кюсю, и половина девочек — тоже.

— В самом деле, ты ведь у нас с Кюсю. — Абэ взглянул на Нисимото.

— Угу! — ответил за Нисимото Ямакава, вытирая лицо полотенцем. — Терпеть не могу, когда ты начинаешь кичиться своим происхождением. Я-то родом из Отару, с Хоккайдо. Правда, если ты заплатишь по счету половину, тогда дело другое.

Настроение было особое — то, которое бывает, когда работа сделана. Целый месяц напряженного труда позади. Теперь им море по колено. Хорош или плох получился журнал — решать читателю, а им остается только положиться на волю небес и уповать на то, что номер будет хорошо раскупаться.

Троица молодых журналистов села в редакционную машину и отправилась на Гиндза. Нисимото приказал водителю свернуть в противоположную от Западной Гиндза сторону.

— Как, сюда? — немного приуныл Ямакава.

Огней здесь было немного, прохожие редки.

— Сюда. Пока у меня еще нет состояния, чтобы ехать на Западную Гиндза. Все впереди, — ответил Нисимото.

— Хозяйка с Кюсю — вот почему ты поддерживаешь это заведение. Только благодаря тебе оно и существует!

— Ясное дело — магнат Нисимото! — откликнулся на эту шутку сам Нисимото. — Один из богатейших людей!

Бар «Кайсо» располагался не на улице, а в глухом переулке.

Нисимото, шедший впереди, энергично распахнул дубовую дверь. Войдя следом за ним, Ямакава и Абэ оглядели помещение. Из глубины темного зала, поделенного на кабинки, появились со словами приветствия хозяйка и три девушки-официантки.

— Пожалуйте сюда. — Одна из официанток легонько подтолкнула Нисимото к свободной кабинке в углу.

— Что-то вы нас забыли, — со смехом сказала хозяйка, обращаясь к Нисимото.

— Дел много, — Нисимото протер лицо влажной горячей салфеткой «о-сибори» и добавил, указывая на Абэ и Ямакава: — Мои сослуживцы.

Хозяйка снова поклонилась.

— У вас многие с Кюсю? — спросил Ямакава хозяйку.

— Да. Я сама оттуда, и поначалу привела с собой двух-трех девочек. Так и пошло.

Официанток было семь или восемь.

— Нисимото у нас тоже с Кюсю, так что если его уволят, вы уж возьмите его хоть барменом, — пошутил Ямакава.

Хозяйка и официантки засмеялись.

— Ладно, ладно. Кстати, Нисимото-сан, у нас еще одна девочка с Кюсю приехала, — вспомнила хозяйка и попросила сидевшую рядом официантку: — Нобу-тян, позови-ка ее на минутку.

Официантка тут же встала.

— Я вижу, вы их специально подбираете только с Кюсю, — подковырнул Нисимото, но в это время к столику уже подошла худенькая девушка. За спиной девушки сверкали стоявшие рядами бутылки с виски. Этот фон лишь подчеркивал линии ее фигурки.

— Риэ-тян,[45] присаживайся тут, — хозяйка немного подвинулась, уступая девушке место. — Я вот о ней говорила, — обратилась хозяйка к Нисимото.

Лампа под красным абажуром, зажженная на столе, отбрасывала свет на лицо девушки.

Абэ стал невольно всматриваться в ее черты. Это была девушка, которая говорила по телефону с конторой адвоката Оцука.

Глава пятая

Кэйити Абэ изумленно уставился на Кирико Янагида.

Кирико чопорно сидела рядом с хозяйкой. Настольная лампа светила тускло, и, может, из-за этого Кирико не особенно разглядывала троих мужчин, сидевших напротив нее. Она еще не освоилась здесь и явно не знала, куда девать глаза.

Абэ неотрывно смотрел на Кирико. Перед ним было все то же пленительное девичье лицо: опущенные глаза, легкая морщинка на лбу, тонко очерченная линия носа, плотно сжатые губы.

— Вас зовут Риэ-тян? — ласково спросил Нисимото. — Вы тоже, конечно, приехали из К.?

— Да, — высоким голоском ответила Кирико. Тем голоском, который некогда уже слышал Абэ. У него было впечатление, что все это происходит во сне.

— Прошу любить и жаловать, — сказала хозяйка гостям и поклонилась, — она только приехала и еще не освоилась.

— Вы впервые работаете в таком заведении? — спросил Нисимото.

— Вы хотите ее с этим поздравить? — вставила девушка по имени Нобуко и засмеялась. Она работала здесь с основания заведения — высокая, всегда со вкусом одетая… — Это я пригласила ее с Кюсю!

— Хм-м, ты? — удивился Нисимото, поглядывая поочередно то на Нобуко, то на Кирико. — А что вас связывает?

— Ее старший брат — мой прежний возлюбленный, — засмеялась Нобуко. — Ну, это шутка, просто наши дома стояли рядом, так что мы были знакомы. Поскольку брат умер, я пригласила ее сюда.

— Значит, родственной связи между вами…?

— …Нет. Милости прошу любить ее и жаловать!

— Бедняжка, — сказал Нисимото, — знали бы, так еще раньше оказали ей поддержку, — он посмотрел на Кирико. — Значит, вас зовут Риэ-тян?

— Да, — чуть стыдливо кивнула Кирико.

— Смотрите, как бы Нобу-тян не научила вас всяким глупостям!

— Ах, Нисимото-сан, не говорите ерунды! — с деланным негодованием воскликнула Нобуко.

Нисимото, откинувшись, захохотал.

Гостям принесли виски с содовой, а девушки взяли по стакану джинфиза.[46] Кирико сидела со стаканом сока.

— Ваше здоровье!

Во время тоста Абэ взглянул на Кирико, но она в этот момент смотрела на Нисимото. По выражению ее лица Абэ понял, что девушка уже забыла о его существовании.

Абэ сделал невозмутимую физиономию, но внутри у него все кипело. Может, сейчас она обратит на него внимание, все ждал он.

Но с другой стороны, вполне естественно, что Кирико его забыла. Прошло уже более полугода с тех пор, как они встретились, притом встреча была случайной. Вряд ли можно было ожидать, что Кирико запомнит Абэ. Но все-таки он ждал, а вдруг…

Сам Абэ совершенна не рассчитывал встретить Кирико здесь. Ему казалось неправдоподобным — снова увидеть человека, которому слал письма и не получал в ответ ни строчки. Это казалось нереальным, даже учитывая то, что Абэ знал: хозяйка бара — родом из города К. на Кюсю и девушек набирает оттуда же.

— Познакомимся, — сказал Нисимото, — это — Ямакава-кун,[47] рядом — Абэ-кун.

Хозяйка склонила голову.

— Нобу-тян, принеси визитку нашего заведения, — сказала она.

Абэ нервно сглотнул слюну. Некогда он вручил Кирико визитную карточку, потом слал ей письма. Ему казалось: вот она услышит фамилию «Абэ» и внезапно посмотрит в его сторону. Но Кирико все так же сидела потупившись и смотрела на дно стакана с соком. Видимо, она считала, что хозяйка достаточно развлекает гостей. Хотя, если поразмыслить, Абэ — самая обычная фамилия и встречается часто.

— Прошу принять, — хозяйка вручила Ямакава и Абэ визитные карточки, которые Нобуко принесла от стойки.

«Бар Кайсо», «Норико Масуда».

Имя хозяйки было набрано мелким шрифтом. И у нее самой глаза, нос и губы были настолько миниатюрными, что терялись на белом расплывшемся лице.

— Риэ-тян, — сказала хозяйка, — посмотри-ка, как там гости напротив.

Кирико послушно поднялась. В кабинке напротив гости шумно подпевали бродячему гитаристу. Хозяйка беспокоилась, всем ли они довольны.

— Очень славная девочка, не так ли? Еще неиспорченная, — сказал Нисимото, глядя Кирико вслед. Абэ тоже проводил ее взглядом. Он вспомнил, как некогда уже видел эти плечи в толпе.

— Я взяла ее к себе, — хозяйка понизила голос, — потому что со старшим братом этой девочки случилась, по правде сказать, странная история.

— Странная история? — с любопытством спросил Нисимото. Абэ вздрогнул, но хозяйка больше ничего не добавила, только тихо рассмеялась.

— Эта девочка живет сейчас у вас?

— Нет, у Нобу-тян, — хозяйка посмотрела на сидящую рядом Нобуко, — они живут вместе в одной комнате.

— А где ваша комната, Нобу-тян? — впервые открыл рот Абэ.

— Смотри-ка, смотри-ка, какой нездоровый интерес он проявляет! — поддразнил Нисимото. — Если он зачастит к вам в заведение, ты уж просвети его, Нобу-тян, — добавил Нисимото, и Нобуко рассмеялась.

— Раз ты живешь под одной крышей с этой девочкой, сложная у тебя получится ситуация, если еще и парня притащить туда, — засмеялся Ямакава.

— Ну, я и без этого обойдусь!

— Не ври, — сказал Нисимото, — видел я, как ты отправлялась куда-то с одним молодым красавчиком.

— Ах! Нисимото-сан, не говорите глупостей, — Нобуко легонько стукнула Нисимото, и все рассмеялись.

На часах было уже начало первого, официантки стали незаметно собираться домой.

— Ну, пошли, что ли, — сказал Нисимото.

Абэ увидел, что Кирико все еще сидит в кабинке, откуда продолжали раздаваться песни. Гости, видимо, оказались очень назойливыми.

Трое приятелей поднялись со своих мест, и хозяйка позвала:

— Риэ-тян, гости уходят!

Кирико поднялась и пошла в их сторону.

Первым к выходу двинулся Нисимото, за ним Ямакава и Абэ. Хозяйка с Нобуко, к которым присоединилась Кирико, и еще две девушки проводили их на улицу.

До самого последнего момента Кирико ни разу не взглянула на Абэ. Абэ не мог начать разговор с нею на глазах у всех и скрепя сердце сел в машину вместе с приятелями. Когда автомобиль тронулся, трое подвыпивших принялись болтать о всякой ерунде, но Абэ в это время думал о том, что завтра же придет сюда, чтобы встретиться с Кирико.

Абэ освободился к восьми часам вечера. Он достал визитную карточку бара «Кайсо» и набрал номер телефона.

— Позовите Риэ-тян, — попросил он, и голос на том конце провода удивленно переспросил: «Как вы сказали — Риэ-тян?» Абэ понял, что новенькой по телефону еще не звонят.

— Риэ слушает, — сразу послышался знакомый голос. У Абэ от волнения чаще забилось сердце.

— Это Риэ-тян? Говорит Абэ. Я вчера был у вас допоздна с двумя приятелями.

— Да, — ответила Кирико. Голос был безучастный.

— Задолго до этого я как-то раз встречался с вами в Токио… Вы помните?

Кирико молчала. Может, связь прервалась, подумал Абэ. Но в трубке слышалась музыка.

— Помню, — помедлив, четко сказала Кирико.

Абэ удивился.

— Когда вы это поняли?

— Поняла, как только вы прошли в кабинку.

Оказалось, Кирико куда более внимательна. Возможно, вчера она приметила его даже раньше, чем он ее. А затем до самого конца вечера держалась как ни в чем не бывало. Как это похоже на ее прежнее поведение, когда она внезапно сбежала от него из кафе.

— Так, значит, поняли, — пробормотал Абэ, — ну, тогда уже легче. А письмо, которое я отправил вам на Кюсю, получили? Читали, наверно?

Кирико снова немного помолчала.

— Да, читала, — милым голоском ответила она.

— Я хочу встретиться с вами по этому поводу. Но у вас в заведении не поговоришь. Не могли бы вы прийти завтра в пять часов в кафе, что там поблизости?

На пять часов Абэ назначил встречу, учитывая, что к шести Кирико надо быть на работе.

— Мне это затруднительно, — ответила она. Но именно такого ответа и ожидал Абэ.

— Нам хватит и десяти минут. Совсем ненадолго. Я занимаюсь делом вашего брата. Конечно, не для того, чтобы опубликовать это в журнале. Я хочу сказать, что это не просто любопытство. Я тоже верю в невиновность вашего брата. Надо вас еще кое о чем расспросить, — напористо говорил Абэ.

Кирико опять молчала. Но на этот раз чувствовалось, что она о чем-то думает и колеблется. В трубке непрестанно слышались голоса и звон гитары.

— Все-таки мне это затруднительно, — снова зазвучал голос Кирико, но он не был таким уверенным, как прежде.

— Никак не получится? — выпалил Абэ одним духом.

— Нет, — ответила Кирико, — извините, — сказала она на прощание и повесила трубку. В ушах Абэ все еще звучал ее голос.

Раз так, подумал Абэ, ничего не остается, кроме как навязать ей встречу. Здесь сработало не только присущее Абэ упрямство, но и желание докопаться до истины в этом деле. «Брат невиновен!» — кричала Кирико в трубку телефона, и Абэ интуитивно верил ей.

Решившись, Абэ не мог больше ждать. Бездействие раздражало его.

На следующий день он отпросился в редакции и едва дождался половины двенадцатого вечера. От нечего делать он посмотрел какой-то пустячный фильм и обошел два-три бара.

«Кайсо» ютился в темных переулках Гиндза. Вокруг было мрачновато, многие здания стояли совсем без огней.

Абэ торчал в переулке, удобно спрятавшись за угол какой-то банковской конторы. Выкурив две сигареты, он взялся за третью, когда из-за угла появились темные фигуры официанток. Абэ затоптал сигарету и принялся следить за ними.

Там было пять девушек, трое из них, громко переговариваясь, шли впереди, а две поотстали и остановились. Одна из них была Нобуко, а вторая — Кирико. Он вышел из своего укрытия. Он хотел представить дело так, будто встретился с ними случайно, якобы возвращаясь откуда-то.

То, что рядом идет Нобуко, даже лучше. Он пригласит Нобуко, и Кирико ничего не останется делать, как тоже пойти с ними. Ведь девушки живут вместе, и Кирико приехала в Токио по приглашению Нобуко. Девушки все еще продолжали стоять, Нобуко что-то говорила Кирико. Тут и появился Абэ.

— Эй! — окликнул он Нобуко. — Возвращаетесь?

— Ах, — Нобуко обернулась и стала всматриваться в лицо Абэ, едва проступающее в тусклом свете уличных фонарей. Она узнала вчерашнего гостя, которого привел с собой Нисимото.

— Спасибо за вчерашнее, — она радушно поклонилась.

Кирико вздрогнула, но вынуждена была, вслед за Нобуко, тоже поклониться.

— Вы уже закрылись?

— Да, — ответила Нобуко, — вы чуть опоздали. Завтра приходите пораньше, — она привычно улыбнулась.

— Спасибо за любезность, но не выпить ли нам хоть по чашке чаю? И Риэ-тян приглашаю.

— Спасибо. Но я сегодня несколько тороплюсь… — Нобуко улыбнулась.

— Вы с достоинством ретируетесь?

— Нет, это не так. Я как раз говорила сейчас об этом с Риэ-тян. Риэ-тян, может быть, ты воспользуешься приглашением? — Нобуко взглянула на Риэ. Та стояла потупившись, в явном затруднении.

— Этот господин — сослуживец Нисимото-сан. Ничего предосудительного в этом нет.

— Какая превосходная рекомендация, — засмеялся Абэ.

— Но это же правда. Если бы вы были какой-то подозрительный субъект, разве я оставила бы с вами Риэ? Но это же Абэ-сан! Ну, Риэ-тян, прошу тебя.

— Как высоко вы цените Нисимото, — чуть сконфузился Абэ.

Но причина, по которой Нобуко поручала Риэ заботам Абэ, выяснилась тут же. Подкатило и остановилось такси, дверца открылась — в машине был пассажир. Выходить он не стал, а, высунувшись, принялся махать рукой.

— Нобуко. — Голос был низкий, но принадлежал молодому человеку.

Нобуко кивнула в ответ. Затем, посмотрев на Абэ и Кирико, сказала:

— Извините, что ухожу от вас.

Подобрав кимоно, она быстро юркнула в машину. Мужчина, видимо, подвинулся. Нобуко хлопнула дверцей.

Абэ невольно посмотрел на плохо освещенное лицо молодого человека в окне автомобиля. На вид ему было лет двадцать семь — двадцать восемь. Почувствовав на себе пристальный взгляд Абэ, он немедленно отвернулся.

Нобуко в окошке махала рукой. Сверкнув задними габаритными огнями, машина скрылась за углом темной улицы.

На какое-то мгновение Абэ растерянно застыл на месте, Кирико тоже не двигалась. Других прохожих на улице не было.

— Этот молодой человек — возлюбленный Нобу-тян?

Абэ решил, что ему представился благоприятный случай завязать отношения с Кирико.

— Ну, — неопределенно протянула Кирико, — я точно не знаю.

Абэ двинулся вперед. Кирико заколебалась, но в конце концов последовала за ним. Абэ облегченно вздохнул.

— Наверно, сотрудник какой-нибудь фирмы. Он, видимо, один из посетителей вашего заведения? — Абэ затеял разговор о любовнике Нобуко, пытаясь как-то расположить к себе Кирико.

— Нет, он не посетитель. Это младший брат хозяйки.

Абэ удивленно хмыкнул от неожиданности, но на самом деле это его не интересовало. Они подошли к ярко освещенному входу в кафе.

Абэ толкнул дверь плечом. Кирико, как он и ожидал, вошла следом. Абэ внутренне возликовал.

Когда адвокат Оцука читал материалы по делу об убийстве старухи-процентщицы, одно обстоятельство привлекло его внимание.

В протоколе осмотра места происшествия значилось: «Комната имеет площадь восемь татами, у западной стены стоит шкаф. В момент осмотра установлено: второй и третий ящики шкафа наполовину выдвинуты, а содержимое их перевернуто. С левой стороны они выдвинуты больше, чем с правой, примерно на десять сантиметров. Замок левой дверцы бюро, расположенного в правой нижней части шкафа, сломан, а сама дверца открыта, правая дверца не тронута».

«Почему ящики с левой стороны выдвинуты на десять сантиметров больше, чем с правой?» — задумался Оцука. Обычно, когда ящики выдвигаются в спокойной обстановке, их равномерно выдвигают с обеих сторон. Но если торопятся, делают это впопыхах, то, как правило, больше выдвигают справа. Поскольку у большинства людей правая рука сильнее, она и работает активнее.

Однако в протоколе осмотра места происшествия сказано, что ящики больше выдвинуты слева. Что бы это значило? Поскольку преступник действовал второпях, он невольно орудовал более сильной рукой. Из этого, — естественно, вытекает, что преступник — левша.

К тому же, как сказано в протоколе, в бюро сломан замок на левой дверце, а правая оставлена нетронутой. Бюро находится в шкафу с правой стороны. Преступник выдвинул ящики и, оставаясь в том же положении или чуть-чуть сдвинувшись с места, стал открывать бюро. Привычнее, конечно, делать это правой рукой, но левша возьмется левой. Разве это не логично? Все это доказывает, что преступник — левша.

С этой точки зрения протокол осмотра тела тоже представляет интерес. Было зафиксировано следующее: «Слева надо лбом наискось — сверху вниз с наклоном вправо — рана длиной четыре сантиметра, на левой щеке сверху вниз по диагонали — рана длиной три сантиметра… Удары в области лба и щеки нанесены, когда жертва повернулась лицом».

Но пространство между шкафом и трупом крайне узкое. Размахнуться длинной палкой практически невозможно. Если преступник действовал правой рукой, то в этой ситуации возможен только один вариант удара — по правой части лица. Но протокол осмотра свидетельствует об обратном. Следовательно, такой удар мог нанести только левша.

Когда Оцука понял все это, он побледнел. Судя по протоколу допроса, Macao Янагида несомненно не был левшой. «Я схватил палку правой рукой и ударил Кику по лбу и по щеке». Именно так значилось в протоколе. Но подлинный убийца старухи мог быть только левшой.

Адвокат Оцука снова принялся перелистывать страницу за страницей материалы пухлого дела. Продираясь сквозь чащу мелочей и частностей, он старался не упустить ни слова в вопросах прокурора и ответах обвиняемого.

В деле Янагида было одно неблагоприятное обстоятельство, игравшее решающую роль. А именно: он в тот вечер ворвался в дом жертвы и перепачкался в ее крови. Когда установили, что кровь, обнаруженная на штанах, имеет нулевую группу, как у Ватанабэ-сан, — это стало вещественным доказательством против Янагида.

«Однако…» — подумал Оцука.

Из всей одежды Янагида кровь оказалась только на отворотах брюк, нигде больше ее не обнаружили. В своей обвинительной речи прокурор сказал по этому поводу: «При ударе палкой кровь не обязательно должна брызнуть на преступника. А когда таким тупым предметом, как дубовый засов, ударяют по голове или по лбу, разбрызгивание крови минимально. Следовательно, совершенно не удивительно, что на преступнике не оказалось крови жертвы».

Оцука поначалу решил, что так оно и есть. Если орудием убийства является предмет вроде дубового засова, то кровь, видимо, не так брызжет во все стороны, как если бы в ход пустили нож. Но можно взглянуть на это и с другой стороны. А именно, не доказывает ли отсутствие крови на верхней части брюк и других предметах одежды того, что Янагида не убивал старуху?

Он мог прийти сразу же после убийства и испачкать отвороты брюк в крови, вытекшей из раны на циновку. К тому же на штанах Янагида оказалась и зола, высыпавшаяся из жаровни. Следовательно, кто-то напал на Ватанабэ-сан, она сопротивлялась, и возня привела к тому, что железный чайник, стоявший на жаровне, накренился, кипяток пролился на угли, и зола просыпалась на циновку. Через некоторое время, видимо, вошел Янагида и запачкал брюки в крови и в золе. Короче, появление Янагида в доме произошло, как он и заявил, уже после смерти жертвы.

В обвинительном заключении сказано, что старуха в ожидании прихода подозреваемого приготовила в тот вечер две чайных чашки, две подушки для сидения, чайницу, чайник для заварки и вскипятила на жаровне железный чайник. Но ведь Ватанабэ-сан уже давно бранила Янагида за то, что он из месяца в месяц не возвращал долг. Янагида беспрестанно извинялся, но денег не отдавал. И на этот раз, хоть он и сказал, что придет вернуть занятое, старуха вряд ли поверила ему. Так или иначе, ей незачем было готовить ему такой радушный прием.

Из двух чашек и подушек одна предназначалась для самой Кику, а вторая, как предполагают, — для посетителя. Согласно этой версии, посетитель был один. Но можно ли предположить, что такая старуха, как Кику, усядется на подушку, предназначенную для гостя? Естественно было бы считать, что она усадила гостей на предназначенные для них подушки, а сама села на свою или просто на циновку. Вполне вероятно, что Кику ждала не одного гостя. Можно предположить, что и двух. На этот счет у Оцука тоже появились сомнения.

Прокурор заявил, что считает крайне настораживающим поведение Янагида, который, убедившись, что Кику убита, хладнокровно взломал шкаф, выкрал расписку и ушел.

— Однако, — продолжал размышлять Оцука, — Янагида был серьезным молодым человеком, он пользовался исключительным доверием учеников и высокой репутацией в школе. Его мучило то, что он никак не мог вернуть долг, да еще и Кику нередко срамила его, требуя денег. Нетрудно представить себе его психическое состояние. Когда Янагида увидел труп Ватанабэ-сан, ему сразу же пришло на ум, что полиция, начав расследование, обнаружит его собственную долговую расписку. Короче, он украл расписку не потому, что не хотел отдавать деньги, взятые у Ватанабэ-сан, а потому, что хотел скрыть сам факт займа под высокие проценты.

Желание забрать назад долговую расписку, из-за которой он столько претерпел от Ватанабэ-сан, все-таки появилось у. Янагида, ему не имело смысла отрицать это. Видимо, он больше всего опасался того унижения, которое ему придется испытать, когда полиция выяснит, что он взял деньги под проценты и не вернул их в срок. Его страшило, что об этом узнают все. Если учитывать это обстоятельство, то уже не кажется таким настораживающим, что, несмотря на испытанный при виде трупа Ватанабэ ужас, Янагида все-таки взял в шкафу расписку. В своих показаниях Янагида поначалу отрицал вину, затем сознался, а позже, в суде, вернулся к прежним показаниям. Почему же он временно признал свою вину? Может быть, не по своей воле?

Но сколько Оцука ни изучал выступления защитника, в них не содержалось ни единого намека на возможность такого рода признания.

На допросе Янагида сказал следующее: «Увидев меня, Ватанабэ-сан воскликнула: „Хорошо, что пришел!“ и стала отползать на коленях от того места, где сидела, к жаровне, чтобы налить мне чаю. Я уже присмотрел палку, которую старуха использовала вместо засова, и решил, что она подходит для моих целей. Мгновенно схватив стоявшую у входа палку, я ударил Кику по голове».

Однако мог ли преступник, который замыслил убийство, надеяться на то, что подходящее орудие найдет у жертвы? Убийца, как правило, тщательно готовится к преступлению. В данном случае речь идет, как сказал прокурор, о детально разработанном замысле. Так что предположение об использовании Янагида в качестве орудия преступления предмета из дома жертвы довольно неправдоподобно.

На допросе Янагида заявил: «Кику грохнулась на пол, а затем вскочила и яростно бросилась на меня, тогда я схватил палку правой рукой и ударил Кику по лбу и по щеке. Она снова упала со страшным криком и больше уже не двигалась». Эта картина убийства крайне туманна, настоящий преступник должен был рассказать обо всем точнее и подробнее. Вероятно, Янагида не знал точно, куда были нанесены удары, и, вспомнив из газет и журналов, что на лице были раны, сказал: «Ударил по лицу».

Почему Янагида Macao был столь неточен в деталях в момент признания? Об этом можно только догадываться. У Оцука были свои предположения на этот счет. На допросе Янагида заявил: «Затем она вскочила и яростно бросилась на меня. Тогда я схватил палку правой рукой и ударил Кику по лбу и по щеке».

В газетных сообщениях перечислялись нанесенные жертве увечья. Про голову и лицо было сказано, а об ударе в грудь не упоминалось. Если Янагида знал о ранениях, полученных жертвой, из газетных публикаций, он, конечно, и не предполагал о травме груди. Хотя сила этого удара была незначительна, в результате все же сломалось третье ребро. При наружном осмотре установить это было нельзя. Оцука прежде доводилось слышать от судебных медиков, что даже незначительные удары вызывают у пожилых людей переломы ребер. Так и в случае с Кику Ватанабэ перелом третьего ребра был обнаружен лишь при вскрытии. Вот почему в «признании» обязательно должно было упоминаться о переломе третьего ребра. Поэтому, решил Оцука, в протоколе последующего допроса и появилась фраза: «Вспоминаю, что ударил также в грудь».

Затем следствие заявило, что ящики в шкафу жертвы выдвинуты и одежда, лежавшая в них, перерыта, потому что Macao Янагида, вытащив из шкафа свою долговую расписку, хотел представить случившееся как ограбление. Это утверждение покоилось на том предположении, что кроме расписки ничего не было похищено. Поэтому следствие утверждало, что Янагида не украл ничего, кроме своего долгового обязательства.

Однако установить, что похитили у Ватанабэ-сан, было невозможно. Она жила отдельно от сына и невестки и была совершенно одинока. Но если никто, даже сын, не знал, сколько наличных денег было у матери, то можно предположить, что ограбление все-таки произошло. Тот факт, что ящики шкафа выдвинуты, вызывает предположение, что подлинный преступник взял из них деньги и бежал. Это, кстати, подтверждает невиновность Янагида. Подлинный преступник бежал буквально за несколько мгновений до прихода Янагида.

Уйма материалов, перерытая Оцука, неотвратимо вела к этим выводам. И все указанные обстоятельства свидетельствовали о невиновности Янагида.

Эти выводы озадачили Оцука.

Если бы он тогда вмешался в это дело, Янагида, возможно, был бы признан невиновным. Теперь, сопоставив все, Оцука был уверен в этом. «Если не вы, сэнсэй, то никто не спасет брата», — вспомнил он слова младшей сестры обвиняемого. Сердце у Оцука ныло от запоздалого раскаяния: «А все-таки, если бы я сам…»

Киндзо Оцука сложил толстую кипу материалов дела и перетянул их бечевкой. Завтра он попросит Окумура отправить их обратно на Кюсю. Оцука закрыл блокнот, испещренный пометками, подпер щеку рукой и, нахмурившись, надолго задумался.

— Угрюмое у тебя лицо! — сказала Митико, посмотрев на Оцука. — Даже смотреть на тебя с таким лицом не хочется. Ну, будь же повеселее.

— Прости, — с усмешкой извинился Оцука. — Постараюсь быть повеселее.

Вделанная в пол жаровня была покрыта роскошно расшитым одеялом. На столике стояла батарея бутылок сакэ, но Оцука так и не захмелел.

Это был дом, куда они всегда приходили. Хозяйка хорошо знала его, служанки тоже привыкли. С тех пор как в его жизни появилась Митико, он постоянно пользовался этим домом.

Оцука переоделся в домашний халат, и Митико сделала то же самое. И в доме, и за окнами царила настолько звонкая тишина, что Оцука как бы кожей чувствовал холодный воздух за окном. Служанка сюда являлась лишь по зову.

В соседней комнате веселились, слышался смех, звуки сямисэна[48] и голос поющей женщины.

— Там веселье, — заметила Митико, беря в руки бутылочку сакэ. — А ну-ка, может, ты станешь хоть чуточку порадостнее?

— Попробую, — Оцука взялся за чашечку для сакэ. — Может, ты тоже споешь?

— Не заставляй меня! — Митико чуть покраснела и засмеялась.

— Ну, спой же! Я весь внимание.

— Это нечестно — так настаивать, — сердито посмотрела на него Митико. Глаза у нее были красивые, и она прекрасно сознавала, какое впечатление производит ее взгляд.

Все-таки Митико запела. Голос у нее был тонкий, пронзительный. Пока звучала песня, Оцука думал о своем.

— Ты не слушал, — укоризненно сказала Митико.

— Конечно, слушал. Я просто в восхищении, настолько это хорошо. Когда песня прекрасна, аплодисменты всегда следуют после паузы.

— Тебе виднее, — Митико налила себе сакэ и выпила.

— Не надо сердиться.

— Значит, даже встречаясь со мной, ты думаешь только о работе!

— Не думаю я о работе.

— Нет, это написано у тебя на лице, — настаивала Митико, — и на днях, когда мы с тобой встречались, было то же самое. Лицо озабоченное.

— Да нет же. Сегодня я наслаждаюсь встречей с тобой.

— Спасибо, весьма благодарна, но это не так. Скажи, а во время нашей предыдущей встречи ты думал все о том же? — Митико пристально посмотрела на Оцука.

— Да. Я размышляю о деле, которое не имеет ко мне отношения, — признался Оцука.

— Зачем же тебе им заниматься? Странно.

Действительно, зачем? К тому же Оцука с самого начала отказался от этого дела под благовидным предлогом. Сколько раз подобное случалось и раньше, но никогда еще он не унывал по таким пустякам.

И все-таки Оцука понимал причину своих терзаний. Она заключалась в том, что обвиняемый Янагида умер под арестом. Останься он жив, Оцука что-нибудь предпринял бы теперь. Поехал бы расследовать это дело на Кюсю или куда угодно. Но человек уже умер, и ему ничем не поможешь. Это тяжелым грузом легло на сердце.

— Пора бы в гольф поиграть, — сказал Оцука, покачав головой.

— Хорошо бы, — согласилась Митико.

— А то все сижу в конторе, не даю себе роздыха. Ты поедешь со мной? — Оцука привлек к себе Митико.

— Поеду, — сказала она, прижимаясь к нему.

— А как дела в ресторане, позволяют?

— Дел хватает, но ради тебя я всегда готова поехать.

Оцука погладил Митико по щеке.

Оцука отправился в контору. В то утро к нему явился молодой человек и попросил дать консультацию.

Глава шестая

Клерк Окумура положил на стол Оцука визитную карточку, в которой значилось: «Кэйити Абэ, сотрудник журнала „Ронсо“».

Оцука поднял взгляд на Окумура.

— Он пришел проконсультироваться. Я попросил его рассказать в общих чертах, в чем суть дела, но он ответил, что хочет поговорить непосредственно с вами, сэнсэй.

Оцука еще раз заглянул в визитную карточку.

— Так что же это за дело — оно связано с журналом или личное?

— Сказал, что личное. Кстати, он журналист, так что не исключено, что это просто предлог, а на самом деле он ищет сюжет.

Адвокат в это утро был в хорошем настроении. Будучи не в духе, он бы отказал, сославшись на занятость. К тому же он только что пришел на работу и ему не хотелось сразу же погружаться в дела. Встреча с незнакомым молодым человеком представлялась неплохим поводом для того, чтобы заполнить образовавшийся вакуум.

— Пригласи, — сказал адвокат клерку.

Окумура вышел, а вместо него появился высокий молодой человек. С первого взгляда Оцука решил, что впечатление он производит весьма неплохое. Вообще говоря, Оцука приходилось принимать за день более десятка людей. Некоторые из них производили очень хорошее впечатление, другие, наоборот, плохое. Оцука полагался на свою проницательность. Если посетитель не нравился ему, он старался побыстрее спровадить его. Но вошедший молодой человек не принадлежал к тому типу мерзавцев, к которому, по мнению Оцука, относится большинство журналистов. Он был аккуратно одет, с открытым приветливым лицом.

— Сэнсэй? — Вошедший улыбнулся и сделал поклон. — Как я уже сказал вашему сотруднику, меня зовут Абэ, я из журнала «Ронсо».

— Присаживайтесь, — Оцука указал на стул, стоявший напротив него, и снова заглянул в лежавшую на столе визитную карточку.

— Вы пришли для консультации? — спросил Оцука, подняв глаза на посетителя.

— Да. Я очень хочу получить ваш совет по одному делу.

Адвокат достал сигарету и не спеша закурил. Сизый дымок заструился в лучах утреннего солнца.

— Мой сотрудник сказал, что дело ваше не имеет отношения к журналу? — Оцука изучающе посмотрел на Абэ. У того было очень воодушевленное лицо, глаза блестели.

— С журналом это не связано, — ответил Абэ.

— Значит, это имеет непосредственное отношение к вам?

— Не знаю, можно ли так сказать… — Абэ несколько заколебался. — По правде говоря, это связано с одним моим знакомым.

— Вот как! — Оцука повернулся в вертящемся кресле и немного подался вперед. — Что ж, послушаем.

— Это дело… — Абэ вытащил из кармана блокнот и, заглядывая в него, начал, — связано с убийством одной старухи.

Эти слова поразили Оцука. Кресло под ним заскрипело — он невольно переменил позу и машинально сунул в рот сигарету. Сощурившись, стал затягиваться, стараясь скрыть от посетителя испытанное им потрясение.

Оцука еще надеялся, что речь пойдет о чем-то другом, но с первых же слов молодого человека понял: это все-таки то самое убийство старухи на Кюсю.

Оцука не верил в фатальную роль случая, но сейчас, глядя на увлеченного своим рассказом молодого человека, он поневоле ощутил странную силу обстоятельств.

Пока тот рассказывал, Оцука повторял про себя все, что усвоил из материалов дела. Да, его собственное расследование было более детальным, результаты более глубокими, и все-таки теперь, когда он слышал все это от живого человека, впечатление было куда более реальное и непосредственное.

— Таково основное содержание дела, — закончил Абэ. — Молодой учитель продолжал упорно настаивать на своей невиновности. Он подал апелляцию, но по прошествии нескольких месяцев умер в тюрьме. Есть один человек, который твердо верит в невиновность обвиняемого. Это его младшая сестра.

В этот момент глаза адвоката Оцука впервые оживились.

— Не знаю, сэнсэй, сможете ли вы судить о деле на основании столь краткого изложения. Но я тоже верю в непричастность молодого учителя к убийству. Если вам нужны более подробные сведения, мы можем запросить их с места происшествия. Но все же, что думает сэнсэй по этому поводу?

Абэ напряженно всматривался в лицо Оцука.

В соседней комнате звонил телефон, клерк и молодые юристы обменивались мнениями. Оцука сидел спокойно и как будто прислушивался к тому, что происходит за перегородкой. Абэ, следя за выражением лица адвоката, тоже стал слушать.

— Только на основании этого я не могу вынести никакого суждения, — наконец заговорил Оцука. Глаза его, устремленные на молодого человека, были спокойны.

— Вы правы, — Абэ чуть склонил голову, — я изложил лишь самую суть. Я и не думал, сэнсэй, что вы сможете высказать свое суждение только на основании этих данных. Но если вы проявите интерес, я могу представить более полные материалы и тогда хотел бы снова просить вас о совете.

Оцука опять медлил с ответом. Сидел он все так же подавшись вперед, глаза устремлены куда-то в сторону.

Как раз в это время с улицы донесся какой-то гул. Он угасал постепенно, и, дождавшись тишины, Оцука ответил:

— Я не уверен, что займусь этим делом, — четко проговорил адвокат. — Подсудимый уже умер. Добиться повторного рассмотрения будет затруднительно.

— Однако, — энергично возразил Абэ, — жив подсудимый или умер, к существу вопроса отношения не имеет. Я убедительно прошу вас об этом ради оставшихся членов его семьи, ради тех, кто верит в его невиновность.

Лицо адвоката приобрело равнодушное выражение. Он притушил в пепельнице сигарету, поставил оба локтя на стол, сцепил пальцы и выставил вперед подбородок.

— Пожалуйста, на меня не рассчитывайте, — решительно отказал он.

— Однако, сэнсэй, разве вам не приходилось уже вести несколько процессов, где подозревались безвинные люди, и добиваться выяснения истины?

— Из того только, что в прошлом у меня были такие процессы, — усмехнулся адвокат, — еще не следует, что во всех уголовных делах фигурируют безвинные. Если, как вы говорите, подробнее изучить дело, то может оказаться, что предварительное заключение, сделанное полицией и прокурором, обоснованно.

— Но в конце концов, главное — выяснить истину в этом деле, если сэнсэй за него возьмется.

— Однако, — перебил Оцука, — ведь на этом процессе был адвокат?

— Был, — подтвердил Абэ, — но я бы сказал, плохой. Провинциальный адвокат, к тому же назначенный судом. Вы, сэнсэй, и он — небо и земля. Если бы это дело попало к вам в руки, невиновность подсудимого, возможно, удалось бы доказать. Я верю, что подсудимый сказал правду.

Адвокат в очередной раз взглянул на лежавшую на столе визитную карточку, затем взял ее и аккуратно подвинул к краю стола.

— Во всяком случае, — на лице Оцука появились явные признаки раздражения, — меня не интересует это дело. К тому же я в настоящий момент очень занят и отказываю почти во всех случаях, когда ко мне обращаются за консультацией. Поймите это.

— Наверно, я слишком примитивно все это изложил, — спокойно продолжал Абэ. — Мне кажется, если у вас будут более подробные материалы, это дело не оставит вас равнодушным. Вы позволите еще раз навестить вас для консультации?

— В этом нет необходимости, — тихо ответил Оцука. Голос у него был сдавленный и низкий. — Я уже несколько раз повторял вам, что не возьмусь за это дело. Извините, у вас еще что-нибудь есть ко мне? Я очень занят.

— Сэнсэй, — Абэ впервые в упор взглянул на Оцука, — вам не приходилось раньше слышать об этом деле?

— Послушайте, — адвокат покраснел и бросил на Абэ ответный взгляд. — О чем вы говорите?

— Младшая сестра подсудимого упоминала, что приезжала к вам с Кюсю. Сэнсэй должен был вкратце слышать эту историю.

— Не слышал я ее! — рассердившись, закричал Оцука. — Я помню женщину, о которой вы говорите. Я человек занятой. Она ушла, так и не рассказав мне ничего.

— Сестра подсудимого говорит, — продолжал Абэ, глядя на Оцука, — что вы отказали потому, что у нее не хватило денег на гонорар.

Когда адвокат услышал эти слова, глаза у него загорелись гневом.

— Позвольте осведомиться, — спросил Оцука, — а кем вам приходится сестра подсудимого?

— Нас ничто не связывает, — заявил Абэ, — только чисто дружеские отношения. Ее огорчает, что вы с самого начала отказались выслушать, в чем дело. Если бы вы тогда согласились взять на себя защиту, брат ее, возможно, не умер бы в тюрьме, заклейменный как грабитель и убийца. Так она считает.

— Какие могут быть ко мне претензии? — адвокат попытался выдавить из себя улыбку. — Я имею полное право соглашаться или не соглашаться на ведение дела. Не знаю, какое впечатление создалось у вас и у младшей сестры подсудимого, но проблема заключалась не в деньгах, а в моей занятости. У меня не было времени даже на то, чтобы выслушать суть дела. Жаль, что она приехала так издалека, но, поскольку предварительной договоренности с ней не было, мне ничего не оставалось, как отказать.

— Понятно, — Абэ убрал свои записи в карман. — Извините, что отнял у вас время. По правде сказать, я сегодня надеялся получить у вас консультацию, но, судя по вашему ответу, моей надежде не суждено сбыться.

— Скажите, — адвокат поднял глаза. — Эта девушка о чем-то вас просила?

— Нет, я по собственному усмотрению пришел к вам. Я очень сочувствую ей и поэтому хотел немного помочь. Впрочем, не скрою от вас, что, услышав эту историю, я заинтересовался. Жаль, что вы не согласились взяться за это дело, сэнсэй, но предупреждаю вас, я на этом не остановлюсь. Скоро я снова побеспокою вас своей просьбой.

— Прошу извинить, — Оцука приподнялся со стула и попрощался.

Молодой человек вышел из конторы. Оцука встал и поглядел в окно, голые ветви деревьев раскачивались под порывами ветра. Сюда, на эту улицу, солнечные лучи проникали редко, как на дно котлована. По тротуару, в сумраке, втягивая голову в плечи, двигались прохожие. Вот среди них появилась и фигура Кэйити Абэ.

Оцука увидел, как Абэ сунул руки в карманы пальто и зашагал прочь. Его длинные волосы развевались на ветру. Подняв руку, он остановил такси и, садясь в машину, снова обернулся в сторону конторы, но, естественно, не заметил стоящего за окном Оцука. Такси тронулось с места, и вскоре его уже не было видно.

Оцука услышал за своей спиной шаги Окумура. Адвокат вернулся за стол и стал слушать доклад клерка, но про себя твердил слова Абэ.

Оцука в достаточной мере изучил дело об убийстве старухи, чтобы убедиться, что в обвинении есть много слабых мест. Если продолжать знакомство с делом, можно обнаружить и другие доказательства невиновности обвиняемого. Исходя из своего многолетнего опыта, Оцука уже мог сказать, что против Янагида выдвинуто ложное обвинение. Но сейчас Оцука чувствовал себя не вправе открывать все это впервые посетившему его журналисту.

Нельзя сказать, что, слушая Абэ, Оцука не хотелось сообщить ему о невиновности Янагида. Сдерживало его то, что он в свое время наотрез отказался помочь младшей сестре обвиняемого. К этому еще примешивалась проблема гонорара. Так или иначе, осадок от всего этого был неприятный, и Оцука ощущал некоторое беспокойство.

Клерк Окумура доложил о сегодняшних делах, но Оцука слушал его доклад краем уха, как назойливое жужжание осенней мухи.

В тот вечер Абэ отправил письмо адвокату Р., живущему в городе К. на Кюсю. Имя его он узнал из газет, это был адвокат, назначенный судом по делу Янагида.

Письмо содержало просьбу прислать на неделю материалы процесса по делу об убийстве старухи. Поскольку обвиняемый уже умер, дело закрыто, Абэ рассчитывал, с согласия адвоката Р., получить материалы. Работы в журнале было по горло, и, занимаясь ею, Абэ ждал ответа. Ответ пришел на пятый день. Это была просто открытка.

«Получил ваше письмо. Не знаю, зачем понадобилось вам дело, о котором вы просите, но оно уже закрыто в связи с кончиной обвиняемого. Как видно из содержания вашего письма, дело представляет какой-то интерес для вашего журнала, но я, к сожалению, не имею права представить вам материалы суда. Однако могу сообщить следующее.

Месяц назад по просьбе одного юриста эти материалы были представлены токийскому адвокату Оцука. Если вы хотите узнать об этом деле поподробнее, думаю, вам лучше обратиться к адвокату Оцука».

У Абэ перехватило дыхание. Он думал, что Оцука был совершенно не заинтересован этим делом, а оказывается, тот потихоньку заполучил и прочитал судебные материалы. Во время встречи с Абэ Оцука ничем не выдал себя и только с безразличным видом курил сигарету.

Почему Оцука ни словом не обмолвился об этом? И подчеркнул, что с самого начала отказывался участвовать в процессе, а когда Абэ излагал суть дела, Оцука делал вид, что слышит все это впервые. Конечно, когда к нему явилась Кирико, Оцука не знал об этом деле, но затем специально обратился к адвокату на Кюсю и получил материалы. Это свидетельствует о том, что в нем проснулся интерес к этой истории.

Перед глазами молодого журналиста все еще стояло безразличное лицо Оцука, его взгляд, устремленный куда-то в сторону. Тон разговора был весьма прохладный, и с самого начала адвокат был настроен к предложению Абэ отрицательно.

Абэ размышлял. Может, он сам вызвал отрицательную реакцию адвоката? Энергично влетел и потребовал консультации. Возможно, это было неучтиво по отношению к такому первоклассному адвокату, как Оцука, но все-таки почему же тот напустил на себя такой равнодушный вид?

Абэ решил еще раз зайти к Оцука, показать ему открытку адвоката с Кюсю и потребовать объяснений на этот счет. Хотя такого человека, как Оцука, вряд ли можно захватить врасплох.

Абэ был завален работой в журнале, но лишь выдавалась свободная минутка, начинал строить различные предположения по поводу Оцука.

Через день-другой Абэ позвонил в бар «Кайсо» и позвал к телефону Кирико.

В два часа дня он встретился с нею все в том же кафе. Кирико пришла раньше и уже ждала его. Абэ сел рядом, она подняла на него свой ясный взор и чуть улыбнулась ему, но в этой улыбке не было той радости, которую надеялся увидеть Абэ. Выражение ее лица было почти таким же, как и при первой встрече. С тех пор как она стала работать в баре, кое-что изменилось в ней, но эти перемены не затронули главного.

— Вы не устаете? — спросил Абэ, усевшись прямо напротив.

— Нет, не очень, — ответила Кирико, потупя свои зеленоватые глаза.

— Сегодня вечером вы поздно освободитесь?

— Да, около двенадцати.

— Вы еще не привыкли к работе и, наверно, вам тяжело. Как вы себя чувствуете?

— Ничего, — ответила Кирико, пожав узенькими плечиками.

— За это время я успел побывать у адвоката Оцука.

Кирико быстро подняла опущенные глаза и внимательно посмотрела на Абэ.

— Все было так, как вы мне рассказывали. Адвока. Оцука заявил, что ничего не знает об этом деле. Я пошел к нему, чтобы попросить о консультации по этому поводу, но сколько я с ним ни беседовал, интереса он так и не проявил и сказал, что его это совершенно не волнует.

Кирико не спускала глаз с лица Абэ.

— Я думаю, это отговорка, поскольку сейчас у меня есть доказательство, что Оцука-сан тщательно изучил это дело.

— Как? — впервые тихо подала голос Кирико. — О чем вы говорите?

— Честно сказать, я отправил письмо адвокату Р. на Кюсю. Я хотел обратиться по этому делу к какому-нибудь адвокату здесь и попросил Р. прислать мне материалы судебного процесса. Он отказался это сделать, упомянув, что материалы суда уже запрашивал Оцука-сан.

Кирико от волнения сглотнула слюну. Она все так же продолжала глядеть на Абэ, но взгляд стал еще более жестким.

— Меня тоже поразил этот ответ. Но когда мы встретились с Оцука, он и виду не показал, что ему все известно.

— Зачем же адвокат Оцука решил изучить дело? Как вы думаете? — спросила Кирико, пытаясь овладеть собой.

— Видимо, на него все-таки произвели впечатление ваши слова. Короче, адвокату стыдно, что он отказался участвовать в деле из-за малого гонорара.

— Ну, если так, — начала Кирико, удивленно раскрыв глаза, — то почему адвокат Оцука не рассказал вам, Абэ-сан, о том, что он изучил материалы?

— Вы правы, — кивнул Абэ, — я тоже много думал об этом. Могу только предполагать, но мне кажется, что Оцука-сан промолчал потому, что, возможно, докопался до сути дела.

В глазах Кирико читалось охватившее ее волнение.

— Короче, я думаю, — продолжал Абэ, — что адвокат Оцука обнаружил доказательство невиновности вашего брата. Оцука-сан такой человек, что если уж возьмется за дело, то доведет его до конца. Не сомневаюсь — он что-то обнаружил. Читая те же судебные материалы, что и обычный адвокат, Оцука, конечно, может глубже вникнуть в суть дела. Вот почему я полагаю, что, получив от адвоката Р. документы, он обнаружил в них доказательство невиновности. Если бы этого не произошло, он при встрече со мной повел бы себя иначе. Суд вынес решение о виновности подсудимого, и если бы Оцука был с этим согласен, он выразил бы свое согласие с таким решением, но он не мог этого сделать и молчал, скрывая свою точку зрения, потому что выводы, к которым он пришел, изучая документы, противоположны выводам суда.

Абэ считал, что Кирико и без его объяснений понимает причины, по которым адвокат не рассказал ему о своем открытии.

Кирико наклонила голову и задумалась. Она будто окаменела, уставившись на кофейную чашку.

Абэ вспомнил, как нынешней весной Кирико в кафе не захотела даже разговаривать с ним. Теперь она снова на его глазах ожесточилась против кого-то, ожесточилась еще сильнее. Он даже немного побаивался ее.

Оцука вышел из купальни. Тело его, еще в капельках воды, порозовело. Не надевая теплого кимоно на вате, а просто в легком юката[49] он подошел к окну. За окном в вечернем сумраке виднелся горный пейзаж Хаконэ. Отель, где он остановился, стоял на высоком месте, откуда внизу, в долине, виднелись огоньки рёкан — гостиниц в японском стиле. Огоньки эти мерцали в тумане. У подножия гор напротив тоже клубился туман. Мощные стволы криптомерий подернулись белой дымкой.

Туман становился все гуще. Наблюдая за этой картиной, Оцука вспомнил, как ему говорили, что туман «шипит». «Правда ли это?» — подумал Оцука. По извилистой дороге, спускающейся в долину, вверх и вниз, сверкая огнями фар, ползли машины.

Из купальни донесся плеск воды. Он понял, что сейчас выйдет Митико. Оцука все еще продолжал любоваться пейзажем, когда послышался шорох раздвижной перегородки.

— Смотри простудишься, — раздался позади голос Митико.

Оцука обернулся — Митико с раскрасневшимся лицом стояла рядом. В руках она держала теплое кимоно для Оцука, которое и надела на него.

— На что ты смотришь?

— На туман, — коротко ответил Оцука. — Приходилось ли тебе слышать, что туман «шипит»?

— Хм-м, — Митико задумалась, усаживаясь перед трехстворчатым зеркалом, — не приходилось. А разве туман может «шипеть»?

Оцука промолчал. Прикурив сигарету, он уселся в плетеное кресло И, лишь усевшись, почувствовал усталость от игры в гольф. Он невольно вздохнул, и Митико, подкрашивая губы, спросила:

— Устал?

— Устал, — Оцука протянул руку и стряхнул пепел.

— Ах, — коротко выдохнула Митико, — не говори так. Сегодня ты был в ударе.

— И тем не менее возраст сказывается, — засмеялся Оцука, — я быстро устаю.

— Но вот принял ванну, и усталость почти сняло.

— Когда человек не молод, усталость проходит не сразу. Тебе это еще незнакомо.

Оцука сбоку посматривал на прихорашивающуюся Митико. Кожа на ее шее, умащенная кремом, чуть поблескивала.

— Не пойму, что ты все о старости да о старости, — выпятив губки, Митико накрасила их и засмеялась. — Проиграл сегодня! — Она повернула к нему пахнущее косметикой лицо. Разговор о гольфе забавлял Митико.

— Ну да, сразу после того, как дал тебе фору.

— Какой-то ты сегодня странный, — искоса посмотрела на него Митико. — Мне мешал ветер. А то бы я тебе показала.

— Поиграешь с мое, так будешь учитывать и скорость ветра, и направление, — рассмеялся Оцука, а Митико тем временем подошла и села в кресло напротив, но, внезапно обратив внимание на босые ноги Оцука, воскликнула: — Ногти отросли! — и кинулась к своему саквояжу.

Ее стройная фигурка хорошо смотрелась и в гостиничном кимоно. Присев на корточки у ног Оцука, Митико расстелила бумагу и принялась стричь ногти.

— После купанья ногти мягкие, — пробормотала Митико. Оцука смотрел на ее распущенные волосы, еще влажные и сверкающие после ванны, возле мочек ушей они даже прилипли к коже.

Оцука снова глянул в окно. Сумерки сгущались, и сверкание огоньков в долине становилось все ярче.

— Надо бы хоть чего-нибудь поесть, я проголодался, — сказал Оцука.

— Я тоже, — отозвалась Митико. Она продолжала работу. На листке тонкой бумаги скопилась кучка остриженных ногтей.

— Чтобы спуститься в ресторан, надо переодеться в европейскую одежду. Это хлопотно, — нерешительно сказал Оцука.

— Закажи ужин в номер, — посоветовала Митико.

— Нет, пойдем в ресторан, — настоял Оцука. — В таком отеле все-таки лучше ужинать в ресторане.

— Ты предлагаешь спуститься? — удивилась Митико. По прошлому опыту — им случалось и прежде останавливаться в гостиницах — она знала, что Оцука неохотно выходил из номера.

Оцука встал, и Митико помогла ему облачиться в европейский костюм. Затем оделась сама.

В этом первоклассном отеле был роскошный ресторан. За окнами уже стемнело, а здесь все сверкало огнями. Было самое время ужина. Официант с трудом разыскал им столик. Митико просмотрела меню и сделала заказ. Оцука, чтобы не ломать себе голову, заказал то же, что и Митико.

По соседству сидели иностранцы, они шумно переговаривались и смеялись.

Митико посмотрела на Оцука.

— Когда ты завтра возвращаешься в Токио?

— Та-ак, — Оцука задумался, — хорошо бы вернуться к полудню.

— Славно, — сказала Митико, — значит, можно не торопиться.

Молодая женщина как бы невзначай поглядывала на расположившихся рядом иностранцев. Лицо ее казалось особенно прелестным в ярких огнях ресторана. Она обращала на себя внимание даже в гуще толпы на Гиндза. К тому же в этот вечер Митико ощущала прилив бодрости. Наконец-то она вырвалась из Токио. Может, именно поэтому ее охватила обычно несвойственная ей словоохотливость. Она неустанно щебетала о чем-то, ее красивые губы все время шевелились.

Именно тогда это и произошло. Один из официантов неслышно подошел к Митико и, наклонившись над ее ухом, что-то прошептал. Митико остолбенела. Рука, державшая вилку, замерла на мгновение. Впрочем, Митико тут же кивнула и отпустила официанта.

— Что случилось? — спросил ее Оцука, сидевший прямо напротив.

— Приехал человек из моего ресторана, — ровным голосом ответила Митико.

— Человек из твоего ресторана? — тоже удивился Оцука. — Из Токио?

— Видимо, так. Досадно… так неожиданно, — Митико нахмурила брови.

— Наверно, какое-то срочное дело. Лучше пойти сразу.

— Да, — Митико встала, отодвинула стул. Выход был за спиной Оцука. Он решил, что Митико вышла в вестибюль, и какое-то время продолжал ужинать, затем вдруг обернулся. Митико стояла у выхода, возле роскошного панно, и разговаривала с каким-то молодым человеком, высокого роста, лет двадцати четырех — двадцати пяти. Он что-то тихо говорил Митико, выражение лица у него было серьезное, сосредоточенное. Лица Митико не было видно, но в фигуре ее чувствовалась какая-то напряженность.

Вдруг молодой человек посмотрел в сторону Оцука. Глаза их встретились, и он вежливо поклонился адвокату.

Молодой человек и Митико перебросились еще двумя-тремя словами, затем он подошел к Оцука и снова поклонился.

Оцука тоже приподнялся, сняв с груди салфетку. Подошла Митико и представила молодого человека.

— Это наш метрдотель, Сугиура.

— Так-так, — Оцука выпрямился и улыбнулся. — Прошу вас за стол.

— Благодарю вас, — снова наклонил голову метрдотель. Это был большеглазый, с тонко очерченным лицом молодой человек в щеголеватом европейском костюме. — Вынужден отказаться, так как надо спешить, — и он еще раз учтиво поклонился Оцука.

— Но послушайте, — обратился к нему Оцука, — раз уж вы здесь, присядьте хоть на минутку.

— Нет, не стоит, — остановила его Митико, — ему надо сразу же возвращаться.

Оцука немного растерялся, а Митико тем временем проводила метрдотеля к выходу.

Спустя некоторое время Митико вернулась, села и снова как ни в чем не бывало взялась за вилку. Опустив голову, она продолжала есть, но Оцука заметил, что плечи у нее как-то странно поникли.

— Что такое? — спросил он, доставая сигарету. — Какое-нибудь неприятное дело?

— Нет, ничего особенного, — тихо ответила Митико.

— Не может быть, чтобы ничего особенного. Он ведь специально приехал из Токио на Хаконэ. Что-то случилось в твоем заведении?

Все так же уткнувшись в тарелку, Митико ответила:

— Сказал какую-то ерунду. Можно было бы по телефону. Нелепо было приезжать сюда ради этого. Я его отчитала.

— Да, обидно, — сказал Оцука. — Но все равно не следовало сразу прогонять его. Лучше бы угостить его хоть чашкой кофе.

— Я не люблю поощрять тех, кто этого не заслуживает, — твердым тоном сказала Митико. — Этот молодой работник просто ничего не соображает, такой тупица.

Митико явно демонстрировала свой хозяйский нрав.

— Но он же приехал сюда из Токио, — сказал Оцука, — и, наверно, весьма спешно собирался. Можно было бы оставить его до завтра.

— Все в порядке, — Митико, не рассчитав, громко стукнула вилкой по тарелке, — ничего страшного. Я поручила разобраться во всем управляющему.

Оцука больше не задавал вопросов. Речь шла о заведении Митико, и надо было проявить деликатность. Но с этого момента Митико переменилась. До тех пор оживленно щебетала, а тут вдруг стала неразговорчивой. Лицо у нее помрачнело. Оцука не сомневался, что в ее ресторане действительно что-то произошло. Митико, видимо, постеснялась сказать ему об этом. Ведь они были так рады вырваться вместе на Хаконэ; ей, очевидно, не хотелось портить Оцука настроение. Он был благодарен ей за это, но все-таки вид Митико встревожил его.

— Я вижу, ты озабочена, — сказал Оцука, когда они вернулись в комнату.

— Нет, отнюдь нет, — Митико, еще не раздеваясь, посмотрела в окно. Там было темно. Туман стал еще гуще, чем прежде, это было заметно несмотря на темень. Он струился клубами в свете уличных фонарей.

— Но ты взволнована, — настойчиво продолжал Оцука, облокотившись на стул, — ты даже внешне переменилась.

— Да нет же, — отнекивалась Митико, — повторяю тебе: все в порядке. Что тебе тревожиться о делах, в которых ты ничего не смыслишь.

— Ты совершенно права, — деланно засмеялся Оцука, — но ты так много на себя взвалила. И хотя кое-что поручаешь управляющему, без тебя им, я вижу, не обойтись. Когда человек занимается делом, заботам нет конца.

— Чтобы забыть эти заботы, мы и приехали сюда, — Митико впервые повернулась к Оцука. Взгляд у нее был суровый, в глазах горел огонь, которого Оцука прежде не доводилось видеть.

Время близилось к половине двенадцатого. В баре «Кайсо» вставали со своих мест последние посетители. В этот момент кто-то вошел в дверь. Нобуко обернулась и, увидев вошедшего, вскрикнула от неожиданности. Это был высокий молодой человек, он большими шагами прошел к стойке. Нобуко заспешила вслед за ним.

— Кэн-тян, что ты так поздно? — Нобуко хотела было снять с молодого человека пальто, но тот лишь раздраженно тряхнул плечами и, как был, уселся перед стойкой, положив на нее обе руки. Яркий свет озарял лицо того самого молодого человека лет двадцати четырех — двадцати пяти, который ездил к Митико в отель на берегу озера Хаконэ.

— Добро пожаловать, — приветствовал его бармен.

— Виски с содовой, — громко сказал молодой человек, — сестра здесь? — Он оглядел помещение.

— Хозяйка как раз вышла с гостями.

Молодой человек высморкался. Нобуко подошла ближе и, усевшись на стул, прижалась к нему.

— Кэн-тян, сегодня зайдешь? — спросила она, пытаясь заглянуть ему в лицо.

— Да, только ненадолго, — ответил он, не глядя на нее.

— А что, у вас сегодня рано закончили?

— У нас? — он продолжал смотреть куда-то в сторону. — Заведение с полудня закрыто.

— Ах ты, негодник! Где же ты шлялся с тех пор?

— Где попало. — Он взял стакан виски с содовой, поданный барменом. — Ты будешь пить? — он едва удостоил Нобуко взгляда.

— Спасибо, — шевельнула она пересохшими губами. — Шеф, джинфиз!

— Слушаюсь, — бармен подмигнул Нобуко и засмеялся.

Молодого человека звали Кэндзи Сугиура. Он приходился младшим братом хозяйке «Кайсо» и работал метрдотелем в принадлежавшем Митико ресторане на Гиндза.

Кэндзи Сугиура с мрачной физиономией отпил виски с содовой, затем стал рыться в кармане.

— Что? Сигареты?

Молодой человек молча достал из кармана записную книжку и резким движением руки раскрыл ее.

— Эй, послушай, — остановил Сугиура проходившую мимо официантку и, не глядя на нее, добавил: — Набери мне телефон, — и, опустив глаза в записную книжку, зачитал номер.

Этой официанткой была Кирико Янагида.

Она посмотрела ему в лицо и узнала его. Тот самый молодой человек, который вчера на ее глазах посадил в машину Нобуко. Она и прежде несколько раз видела его и слышала, что он — брат хозяйки и находится с Нобуко в близких отношениях.

Кирико стала набирать номер. Накручивая диск, она вдруг вспомнила, что уже звонила по этому телефону. Было это довольно давно, весной. Она невольно уставилась на телефонный диск.

Это же номер конторы адвоката Оцука! Номер набран, зазвучали длинные гудки. Она представила, как зазвонил сейчас телефон в конторе Оцука. Совершенно так же, как это было весной.

— Эй, не надо набирать! — остановил ее вдруг громкий голос Сугиура. — Брось трубку!

Кирико увидела, что он сокрушенно обхватил голову руками. Она положила трубку и внимательно посмотрела на молодого человека.

Глава седьмая

Уставившись на свой стакан, Сугиура не проронил больше ни слова.

— Что случилось? — забеспокоилась Нобуко, пытаясь заглянуть ему в лицо. Но парень лишь молча потягивал виски. Разумеется, Нобуко не знала, что Кэндзи собирался позвонить адвокату Оцука, и решила, что он хотел позвонить кому-то из приятелей, но передумал — просто каприз.

— Кэн-тян, ты сегодня, видно, навеселе! — заискивающе сказала Нобуко. — Слушай, не станцуешь со мной? Риэ-тян, поставь какой-нибудь диск.

— Нет! — раздраженно отрезал парень. — Не хочу я танцевать.

— Странный ты сегодня, — недоуменно пробормотала Нобуко. — Что-нибудь случилось?

Сугиура отстранил от себя Нобуко.

— Я сейчас хочу остаться один. Не тараторь.

— Какой ты суровый! — Вместо того чтобы рассердиться, Нобуко засмеялась, все-таки надеясь завоевать его расположение.

— Странный ты что-то, Кэн-тян. — Бармен тоже с усмешкой наблюдал за Сугиура, который едва не валился на стойку. Все-таки это не обычный посетитель, а младший брат хозяйки. Все работники бара, не говоря уж о Нобуко, учитывали это.

— Шеф, — Кэндзи приподнял голову, — налей «бурбон».[50]

— Ему нельзя больше, — чуть не закричала Нобуко. — Не наливай ему. Он и так уже валится с ног.

— Это еще что? Не болтай лишнего, — Сугиура злобно взглянул на Нобуко. Его волосы, обычно аккуратно причесанные, были сейчас донельзя растрепаны. — Я хочу сегодня напиться. Наливай.

Бледный как полотно Сугиура уставился на Нобуко. Она молчала и от волнения сглатывала слюну.

— Ладно, Кэн-тян, но только чуть-чуть, — примирительно сказал бармен и, достав с полки бутылку виски, плеснул желтоватой жидкости в стакан.

— Еще, — попросил Сугиура.

— Кэн-тян, тебе нельзя, — остановил его даже бармен.

— Да будет тебе! Еще! — повторил Кэндзи.

Бармен присмотрелся — выражение лица у Кэндзи было сегодня и впрямь непривычное — и во избежание неприятностей подлил еще. Нобуко нервничала, а Сугиура хлебнул виски, как будто это была вода.

— Нельзя же так! — рванулась к нему Нобуко и схватила за руку. — Шеф, убери стакан.

— Эй, что ты делаешь! — Сугиура оттолкнул Нобуко и поскорее вылил в себя то, что еще оставалось в стакане.

Посетители в это время уже не заходили, и, может, поэтому Сугиура так разошелся. Но вот вошли трое или четверо — с виду служащие какой-то фирмы. Сугиура немного поутих и положил голову на стойку.

— Послушай, Нобу-тян! — позвал один из вошедших. Это оказался кто-то из постоянных клиентов Нобуко.

— Ах, добро пожаловать, — Нобуко выдавила из себя улыбку, взглянула на Кирико, все еще топтавшуюся возле телефона, и подмигнула ей: «Риэ-тян, пригляди-ка тут!»

Нобуко отошла к новым посетителям, а Кирико впервые получила возможность поближе подойти к Сугиура.

Она смотрела на парня, уронившего лохматую голову на стойку, и размышляла. Какое, собственно говоря, отношение имеет этот человек к адвокату Оцука? Или, быть может, он пришел в столь дурное расположение духа по какой-то другой причине? Кирико уселась на стул, который только что занимала Нобуко.

Через некоторое время Сугиура приподнял голову. Кирико обратилась к нему:

— Вы захмелели?

Услышав голос не Нобуко, а чей-то другой, он вдруг посмотрел в сторону Кирико. Глаза были пьяные, лицо — жутко бледное.

— А ты почему здесь?

— Простите. Пришли гости, и Нобу-тян отправилась их обслуживать. Сейчас вернется.

— А не все ли равно — Нобуко или какая другая, — Кэндзи посмотрел Кирико в лицо.

— Ах, вы так бессердечны!

— Так ты тоже вздумала меня поучать? — спросил Кэндзи.

— Но ведь я права. Я никогда не видела вас таким, Сугиура-сан.

— Ты меня знаешь? — Кэндзи подвинулся к Кирико. Волосы свисали ему на глаза.

— Да, видела вас раза два-три с тех пор, как поступила в это заведение. Но разговариваю с вами в первый раз.

— Верно, — кивнул Сугиура, — я помню, как ты появилась тут. Сколько уже прошло с тех пор, месяца два?

— Вы не ошибаетесь. Как раз два месяца.

Сугиура небрежно вынул из кармана сигареты. Кирико поднесла спичку. Она хотела поближе узнать этого парня. Это было просто необходимо.

— У вас плохое настроение? — спросила Кирико улыбаясь.

Кэндзи криво усмехнулся. У этого парня был тонкий, прекрасно очерченный профиль и еще совсем нежная кожа.

— Как тебя зовут? — внезапно спросил он у Кирико.

— Зовите меня Риэ-тян, — ответила Кирико.

— Ясно. Я о тебе немного слышал.

— А вы, Сугиура-сан, я знаю, младший брат нашей хозяйки.

— Да, — выдохнул Кэндзи.

Нобуко тем временем поднимала тост с тремя новыми посетителями. Но, заметив, что настроение у Кэндзи вроде бы улучшилось, она сделала Кирико знак: дескать, подожди еще немного, я подойду.

Но Кирико и сама хотела еще поговорить с Кэндзи.

— А почему вы, Сугиура-сан, не работаете в нашем баре? — спросила она. Ей казалось странным, что брат хозяйки служит где-то на стороне.

— Почему ты спрашиваешь?

Сугиура явно проявлял интерес к Кирико. Его, видимо, привлекало то, что она новенькая, и то, что она так простодушна. Сразу было заметно, что она недавно работает в баре.

— Видишь ли, в жизни бывают разные обстоятельства, — сказал он назидательно, будто ребенку.

— Так-то оно так, да только здесь работает ваша сестра. Просто я думаю, что родственникам удобно работать вместе.

— Говоришь, удобно, — повторил Сугиура и коротко рассмеялся, — возможно, и так. Работать вместе с сестрой, пожалуй, удобно, а в то же время не очень. Говорят, все к лучшему…

Кирико не поняла, что он хочет сказать. Но Кэндзи был пьян, и вряд ли стоило вдумываться в его слова.

— А где вы работаете?

Ответ на этот вопрос дал бармен, который как раз освободился, подав посетителям напитки.

— В ресторане «Минасэ» на Гиндза. У них первоклассная французская кухня. Разве тебе еще не говорили, Риэ-тян?

— Не говорили, — Кирико энергично помотала головой.

— Известный ресторан! — сказал бармен. — Дорогой, и кормят вкусно. Публика там отборная, а хозяйка удивительно хороша собой. Ее фотографии часто появляются в журналах.

Пока бармен сообщал все это Кирико, парень продолжал сидеть, положив голову на стойку.

— Ну, хватит, — сказал он наконец бармену, — зачем рассказывать о месте, где я работаю. Будь я там хозяином или управляющим — тогда и разговор был бы другой.

— Скоро заведете свой ресторанчик, станете хозяином, — сказала Кирико.

— Спасибо, — Сугиура скривил губы в пьяной усмешке, — выпьем за мой будущий ресторан!

— Я не пью, а вам больше незачем, — остановила его Кирико. — Что толку провозглашать тост, если нельзя пить. Но я от души желаю вам стать хозяином ресторана.

— Приятель, — обратился Сугиура к бармену, — приготовь для этой девочки что-нибудь легкое!

— Понятно, — бармен чуть наклонился к Кирико, чтобы услышать, чего она хочет. Зная, что она не пьет, он приготовил ей самый легкий напиток — какаофиз.[51]

За всем происходящим из глубины зала неотрывно следила Нобуко, которая ждала момента, чтобы покинуть своих гостей и вернуться к стойке.

А Кирико решила воспользоваться ситуацией. Взяв приготовленный какаофиз, она поблагодарила и пригубила напиток. Сугиура не стал больше требовать выпивки, лишь кивнул ей в ответ.

— Вкусно, — сказала Кирико.

— Вкусно? Ну, если вкусно, выпей еще!

— Спасибо, не надо, — Кирико насмешливо сощурила глаза. — Неудобно, если я захмелею.

— Ну, иногда неплохо и захмелеть, — сказал Кэндзи.

— Когда и так туман в голове, пить сакэ — себе во вред. — Кирико поставила стакан и будто невзначай придвинулась к парню.

— А я знаю Оцука-сэнсэя, — сказала она совсем тихо. В глазах Сугиура мелькнул испуг.

— Адвоката… Оцука? — запинаясь, переспросил он.

— Да, именно его, — намеренно тихо ответила Кирико. — Когда я набирала номер телефона по вашей просьбе, я поняла, что это номер конторы Оцука-сэнсэя. Я помню его.

Выражение лица Сугиура сразу же стало серьезным. Легкая усмешка, которая постоянно кривила его губы, исчезла без следа.

— От-куда? Откуда ты знаешь адвоката Оцука? Что тебя с ним связывает?

— Могу только сказать, что он мне не родственник, — ответила Кирико, — и отношения с Оцука-сэнсэем у меня не близкие. Скорее даже наоборот, — сказала Кирико все таким же тихим голосом, но со значением. — Я ненавижу Оцука-сэнсэя, — помолчав, добавила она, устремив взгляд на полку, забитую бутылками со спиртным.

Услышав эти слова, Сугиура невольно уставился на Кирико. Он что-то хотел сказать. Но в этот момент Нобуко наконец вырвалась от посетителей.

— Отлегло от души? — со смехом обратилась она к Сугиура.

— Чуть-чуть, — ответила за него Кирико. С появлением Нобуко она засмеялась, соскользнула со стула рядом с Кэндзи и пошла к посетителям. Молодой человек проводил ее пристальным взглядом.

Снова открылась входная дверь. Но это был не посетитель, а хозяйка.

— С возвращением! — приветствовали ее официантки.

Хозяйка поклонилась посетителям и прошла к стойке. Одна из официанток приняла у нее пальто. На ней было роскошное кимоно. Хмуро поглядев на свалившегося на стойку Сугиура, она позвала его: «Кэн-тян!», но тот ничего не ответил, — возможно, не слышал.

Хозяйка зашла за стойку. Бармен стал показывать ей квитанции, а она тем временем все поглядывала на брата. Бегло просмотрев документы, она подошла к нему.

— Кэн-тян! — На этот раз она чуть повысила голос.

— М-м? — Кэндзи еле-еле поднял голову.

— Что у тебя за вид? — стала она увещевать его ласковым тоном. Сугиура пригладил рукой волосы и посмотрел туманным взглядом.

— Пришел пьяный, даже физиономия бледная…

— Да я здесь выпил… добавил, — недовольно пробормотал Кэндзи.

— Что у вас в ресторане?

— Он закрыт.

— А ты не прогуливаешь?

— Вот ты и спроси у нас в ресторане: прогуливаю я или нет.

После этой перепалки сестра еще какое-то время пристально рассматривала брата. Чтобы избежать ее взгляда, Кэндзи снова опустил голову.

— А как там, все идет благополучно? — с беспокойством спросила сестра.

— Пожалуй. — Кэндзи сунул в рот сигарету и принялся шарить по карманам. Наконец вытащил спички. Нобуко с появлением хозяйки застеснялась, стала держаться в отдалении, так что не успела дать ему прикурить. Кэндзи закурил сам. Когда он выложил на стол красивый коробок спичек, хозяйка сразу обратила на него внимание.

— А-а, — она протянула руку и схватила спички, — ты ездил на Хаконэ? Ведь эти спички из отеля Ф. на Хаконэ?

Кэндзи кинул на сестру настороженный взгляд и с отчужденным видом пригладил волосы.

— Хм, — неопределенно буркнул он.

— Когда ездил?

— Сегодня, — ответил Кэндзи, не глядя на сестру.

— Ты сегодня прогулял и ездил на Хаконэ? Впрочем, самой хозяйки тоже не было на работе. — Стоявшая поблизости Нобуко переменилась в лице и впилась глазами в Кэндзи.

— Зачем ты ездил на Хаконэ? — спросила сестра.

— Поразвлечься, — Кэндзи с досадой сунул спички в карман.

— Значит, вместо того чтобы усердно трудиться, ты себе развлекаешься на Хаконэ! — стала укорять его сестра.

Тут кто-то позвал:

— Эй, хозяйка!

— Иду. Сейчас, — она хотела еще что-то добавить, но, так и не закончив разговор, направилась к гостям.

— Добро пожаловать! — послышался ее медоточивый голос.

Нобуко подсела поближе к Сугиура.

— Кэн-тян, ты сегодня ездил на Хаконэ!

Взгляд у нее теперь был острый, колючий, не то что прежде, даже цвет лица переменился.

— Ну, ездил, — неприветливо ответил Кэндзи.

— С кем же?

— Один.

— Врешь!

— Вру или не вру, а если даже и не один, то что ты можешь сделать?

— Ты один не ездишь! С кем ты был?

— Вот надоела! — Кэндзи скорчил кислую физиономию. — Не твое дело!

Нобуко, сжав губы, вплотную подступила к нему, но тут, к ее несчастью, заявился новый посетитель, молодой человек лет двадцати пяти — двадцати шести, высокий и модно одетый. У него был суровый, даже устрашающий взгляд.

— Эй! — Вошедший похлопал сидящего у стойки Кэндзи по плечу.

— А-а, — Кэндзи обернулся, и в то же мгновение лицо его вспыхнуло злобой.

— Я тебя разыскиваю. Был в твоем ресторане, но он закрыт. Мне сказали, что ты, скорее всего, здесь. Так оно и оказалось.

Кэндзи бесцеремонно согнал Нобуко и стал усаживать на ее место вновь пришедшего.

— Садись.

Нобуко мрачно пробормотала:

— Добро пожаловать!

Этот посетитель и прежде частенько заглядывал в «Кайсо». Обычно он приходил с Кэндзи и считался его приятелем.

— Прошу вас, Ямагами-сан.

Улыбнувшись Нобуко, парень небрежно уселся рядом с Кэндзи и заказал бармену виски с содовой.

— Как дела? — спросил его Кэндзи.

Тот, уловив запах алкоголя, сказал:

— Ты здорово нализался. Давно здесь ошиваешься?

— Нет, только пришел, — помотал головой Кэндзи.

— Значит, где-то нагрузился и пришел сюда.

— Как настроение? — в свою очередь спросил Кэндзи.

— У меня в последнее время какая-то полоса неудач. Впрочем, есть к тебе разговор, — сказал Ямагами. — Не прогуляться ли нам?

Когда Кэндзи услышал это предложение, глаза у него чуточку прояснились.

— Ладно уж, — весело кивнул он, — давай-ка сначала выпьем не торопясь.

Кэндзи огляделся, и Нобуко, пристально следившая за ним, тут же окликнула проходившую мимо Кирико.

— Эй, Риэ-тян, поди-ка сюда.

Кэндзи тоже поманил ее рукой.

— Хочу вас познакомить, — сказал он, — это — Такэо Ямагами, наш земляк с Кюсю.

— Вот как… — Кирико подошла поближе.

— Это — новенькая, — пояснил Кэндзи приятелю. — Она тоже с Кюсю, подружка Нобуко. Два месяца как приехала.

Парень мельком взглянул на Кирико, небрежно кивнул ей, не говоря ни слова, и отвернулся.

— Риэ-тян, ты, возможно, раньше знала его. Он был известным бейсболистом, когда учился в средней школе. Ямагами, помнишь?

Кирико знала среднюю школу в К. Бейсбольная команда там была традиционно сильной, школа была известна благодаря ей на всю страну. Однако Кирико почти ничего не смыслила в бейсболе.

— A-а, так вы тоже из города К.? — спросила она Ямагами.

— Нет, я жил недалеко от К., — полушепотом ответил парень. — Ты, наверно, не знаешь, где это.

Ямагами явно не хотел поддерживать разговор, но тут за него ответил Кэндзи.

— Недалеко от К. есть такая деревня Н., знаешь?

— A-а, деревню Н. знаю. Там жили мои друзья.

— Ну так вот, он — из деревни Н.!

— Это же совсем рядом с К.

В продолжение этого диалога Ямагами то и дело прикладывался к рюмке.

— А когда вы приехали в Токио? — Кирико считала, что она должна из уважения к гостю продолжить разговор. Ее совсем не интересовало, когда Ямагами переехал из К. в Токио. Тем более что из-за него Кирико не удалось поговорить с Кэндзи.

— Давно я уже в Токио, — вдруг ответил Ямагами, — скучно в такой глуши. Как школу окончил, сразу сюда и подался.

— Этот парень, — вмешался Кэндзи, — был лучшим игроком бейсбольной команды. Знаменитый «сауспо-питчер».[52] Его слава гремела на всю страну. Закончив школу, он сразу же приехал в Токио и вступил в профессиональную команду.

— Значит, вы — звезда профессионального бейсбола?

— Нет, теперь уже нет, — разочаровал ее Сугиура. В тоне его проскользнуло непонятное злорадство. — На него возлагали большие надежды, а он взял да и бросил все.

— Странно, — удивилась Кирико.

— Ничего странного, — вдруг ответил сам Ямагами, — не судьба мне было этим заниматься. Пока в школе учился, носили на руках, вот я и надумал стать спортивной звездой. Да, видно, ошибся все-таки. Мне не повезло, и в конце концов я примирился с этим.

— Однако, — теперь Кэндзи обращался не к Кирико, а к самому Ямагами, — не оставь ты спорт, может, все сложилось бы к лучшему.

Но в этих словах слышалось не искреннее дружеское сочувствие, а какое-то подтрунивание.

— Когда не везет, лучше уж не рыпаться, все равно ничего не поможет.

— Нет, если бы ты продолжал заниматься спортом, то прославился бы как Канэда или Есихара.

Кирико слушала этот разговор, но так и не могла понять, чем же сейчас занимается этот Ямагами, про которого твердят, что он в прошлом — профессиональный бейсболист. С одной стороны, было в нем что-то зловещее, с другой — казалось, что у него какая-то солидная профессия. Но что это за профессия — понять было трудно.

Некоторое время оба приятеля продолжали пить, затем Ямагами похлопал Кэндзи по плечу и сказал: «Пошли!»

— Ладно, — энергично крякнул Кэндзи, осушив последний бокал виски с содовой. — Запиши все на мой счет, — кивнул он бармену.

Ямагами усмехнулся.

— Эй, сколько там, я заплачу свою долю. — Ямагами вынул деньги из кармана.

Кэндзи, не глядя в его сторону, позволил ему заплатить.

— Сестра! — позвал Кэндзи хозяйку, сидевшую с гостями. — Я ухожу.

Она тут же вскочила, извинившись перед посетителями.

— Уходишь? — Она посмотрела на брата с таким выражением, как будто хотела его задержать.

— Он, — Кэндзи кивнул в сторону Ямагами, — хочет о чем-то поговорить со мной.

— Ямагами-сан, — обратилась хозяйка к приятелю брата, — не рано ли уходите? Побудьте еще.

— Спасибо, — сказал Ямагами, — просто остались кое-какие дела. — Он вскочил со стула.

— Вы сюда больше не вернетесь сегодня? — спросила у Кэндзи подскочившая Нобуко. Она уже некоторое время пристально за ним наблюдала.

— Да, наверно. Поздно уже, надо домой.

Нобуко с упреком посмотрела на Кэндзи, но рядом стояли его приятель и хозяйка, и ей ничего не оставалось, как промолчать.

Ямагами плечом толкнул входную дверь.

— Прощай, сестра, — обернувшись, сказал Кэндзи.

— Пора тебе остепениться, — крикнула она ему вслед.

— А, ладно, — буркнул он, уже выходя на улицу.

Три или четыре официантки провожали приятелей до дверей. Нобуко намеревалась идти дальше, но хозяйка сердито окликнула ее: «Нобу-тян!»

Среди провожающих была и Кирико. Как обычно, она стояла у входа и смотрела, как двое друзей спускались вниз по улице.

— Холодно, — буркнула официантка, стоявшая рядом с Кирико, и первой забежала обратно. За ней последовали и другие. Только Кирико оставалась пока на улице. Она специально зашла в тень, чтобы фонарь не высвечивал ее одинокую фигуру. Взгляд ее неотступно следовал за удаляющимся силуэтом Кэндзи.

По вечерам эта улица бывала многолюдной, но после одиннадцати почти все заведения закрывались. И тогда лишь редкие огни фонарей оживляли унылую пустоту улиц. Вот и сейчас их лучи скользили по спинам уходящих парней. Вдруг молодые люди остановились. Между ними возникла какая-то перебранка. Говорили они громко, но слов было не разобрать. Ясно было одно: это не разговор двух добрых приятелей. Сугиура грубо бранился. Ямагами пытался его утихомирить.

Наконец они сцепились в драке. Кирико хотела разглядеть все это получше, но тут дверь бара отворилась, оттуда показалась физиономия Нобуко. Кирико пришлось вернуться назад, а вместо нее на улицу выскочила Нобуко.

С той ночи Сугиура исчез, как в воду канул. Кирико ждала, когда же он появится, а его все не было и не было, равно как и его приятеля — Ямагами. А у Нобуко ничего нельзя было выведать.

Кирико снимала квартиру вместе с Нобуко. Они жили вдвоем в узкой комнатке площадью в шесть татами. Кирико поселилась с подругой только потому, что они были землячки. С тех пор как они стали жить вместе, Кирико хоть и не сразу, но все-таки поняла, что Нобуко близка с Кэндзи.

Иногда Нобуко по окончании работы под разными отговорками отправляла Кирико домой одну. Но Кирико была уверена, что Нобуко проводит это время с Кэндзи. Когда она возвращалась домой, то лицо у нее бывало помятым, а одежда иногда запачканной.

— Тебе не доставляет хлопот мое присутствие? — время от времени спрашивала Кирико. Нобуко в ответ негодующе трясла головой: дескать, нет.

— Ведь это я пригласила тебя. Ты меня нисколько не стесняешь. Не говори ерунды.

Нобуко была хорошей девушкой. Она действительно заботилась о Кирико. Но с тех пор как появился Кэндзи, Нобуко как будто подменили. Кирико особенно ясно увидела это во время той сцены в баре. Официантки намекали, что с братом хозяйки, Сугиура, у Нобуко особые отношения. Женщины этого круга избегали называть вещи своими именами и достигли совершенства в искусстве говорить обиняками.

Кирико хотела расспросить Сугиура об его отношениях с адвокатом Оцука. Что-то явно необычное происходило в тот вечер: поздний звонок в контору адвоката, затем внезапная отмена этого звонка, наконец, убитый вид самого Кэндзи. Кирико тогда заподозрила, что все это не случайно. Сугиура как-то связан с адвокатом Оцука. Но это было лишь предположение, и Кирико нуждалась в доказательствах. Однако важный участник событий — Кэндзи — исчез, и не оставалось никакой возможности прояснить дело. Единственное, что могла теперь Кирико, — расспрашивать подружку Кэндзи — Нобуко.

— А почему Кэндзи-сан не работает в баре своей сестры? — как-то спросила она.

— Кэндзи решил, что, работая вместе с сестрой, он ничему толком не научится, вот и пошел в другое место, — объяснила Нобуко. — Кэндзи хочет когда-нибудь открыть свое дело, а до тех пор решил поработать в «Минасэ», чтобы, как он говорит, набраться опыта. Иметь такой ресторан — заветная мечта Кэндзи.

В этот момент у самой Нобуко в глазах появилось мечтательное выражение, и стало ясно — она представляет себя хозяйкой этого ресторана.

— А что, Кэндзи-сан изучал юриспруденцию? — Кирико попыталась прощупать подругу.

Однако Нобуко категорически отвергла такое предположение.

— Зачем ему юриспруденция… А почему ты об этом спрашиваешь?

— Ну-у… — Кирико напустила на себя простодушный вид и рассмеялась. Этот вопрос она хотела когда-нибудь напрямую задать Кэндзи.

— А почему Кэндзи-сан не заходит к нам? — спросила Кирико, и Нобуко в ответ нахмурилась.

— Занят… наверное.

Кирико знала правду: Нобуко, несомненно, тайно встречалась с Кэндзи, это было видно по ее поведению. С тех пор как Кирико переехала в комнату подруги, бывали дни, когда Нобуко очень нервничала. Кирико рассудила, что именно в эти дни девушка встречается с Кэндзи.

Но в последнее время Нобуко приуныла. Признаки того, что она продолжает встречаться с Кэндзи, оставались, но прежней радости на лице девушки уже не было. Возможно, в их отношениях появились какие-то трудности. Но заговорить на эту тему Кирико не могла. Да и вообще единственное, что интересовало ее в Сугиура, — его связь с адвокатом Оцука.

Однажды вечером в баре зазвонил телефон. В этот момент рядом оказалась Кирико, и она сразу подошла:

— Бар «Кайсо».

Голос в трубке без всяких предисловий спросил:

— Кэндзи пришел?

Голос был грубый и принадлежал, скорее всего, выпившему человеку.

— Нет, он здесь не появлялся, — ответила Кирико. Вопрос удивил ее.

— Вот оно что! Ну ладно. — Собеседник бросил трубку.

Лишь закончив разговор, Кирико поняла, с кем беседовала.

Конечно же, это Ямагами. Голос принадлежал ему.

Хозяйка в это время как раз стояла за стойкой и спросила Кирико, кто звонил.

— Кто-то спрашивал, не приходил ли Кэндзи-сан. Но не назвался.

— Та-ак… — только и промолвила в ответ хозяйка, но над бровями у нее обозначились морщинки.

С тех пор как Кэндзи ездил на Хаконэ, прошло уже двадцать дней.

Через некоторое время Кирико позвонил Абэ и назначил встречу на следующий день на обычном месте. Кирико недавно просила Абэ кое-что разузнать.

Кирико увиделась с Абэ в четыре часа в кафе. Встречи их проходили всегда в сумерках, перед тем как Кирико идти на работу.

— Младшая сестра моего приятеля работает в «Минасэ», так что узнать то, о чем вы просили, оказалось легко, — сказал Абэ.

В прошлую встречу он поинтересовался, чем вызван интерес Кирико к ресторану «Минасэ», но та ничего не объяснила.

— Странно, — пробормотал тогда Абэ, но тем не менее с энтузиазмом взялся выполнять просьбу Кирико и теперь, достав записную книжку, докладывал ей, что удалось разузнать.

— Хозяйка «Минасэ» — красивая женщина, ей всего тридцать один или тридцать два года. Я ее не знаю, но, говорят, о ней даже писали в каком-то журнале. Вас интересовало все, связанное с адвокатом Оцука. Так вот, у него с этой хозяйкой близкие личные отношения. Все, кто работает в «Минасэ», естественно, знают об этом. Вот и та девушка, которую я просил разузнать, подтверждает этот слух. Как я уже говорил, хозяйка — красивая женщина, так что поклонников у нее хватает. Однако говорят, что связь с адвокатом Оцука довольно давняя.

Выслушав рассказ Абэ, Кирико о чем-то задумалась. Взгляд устремлен куда-то вдаль, губы закушены.

— О чем вы думаете? — спросил Абэ. Он и в самом деле не знал, что задумала Кирико. Ее желание разузнать побольше об адвокате Оцука было ему понятно, но вот почему Кирико заинтересовалась хозяйкой ресторана «Минасэ»? Абэ не догадывался о ходе ее мыслей.

— Просто мне хотелось узнать об этом, — коротко ответила Кирико.

С тех пор как Кирико стала работать в баре, кое-что в ней изменилось. Некогда излишне открытая, теперь она не забывала о правилах хорошего тона. Вот и сейчас свой чересчур короткий ответ она сопроводила милой улыбкой.

— Послушайте, — сказал Абэ, — вы проявляете особый интерес к адвокату Оцука. Это я понимаю, — он осторожно заглянул Кирико в лицо. — Может, я ошибаюсь, но мне кажется, вам стоит больше интересоваться братом.

— Братом? — Кирико подняла глаза.

— Да. Брат умер запятнанным. Надо восстановить его репутацию.

Как ни странно, Кирико спокойно выслушала эти слова. В прежние времена такое заявление вызвало бы у нее бурную реакцию.

— Я, конечно, помню о брате, — мягко сказала она. — Но ведь он мертв, а мертвому — все равно.

— Как? — Глаза у Абэ расширились от изумления. — Я вижу, вы сильно переменились. Раньше вы так не говорили.

— Да? — с напускным простодушием переспросила Кирико, но даже не попыталась возразить. — Абэ-сан, — обратилась она к собеседнику, — давайте не будем об этом. Не могли бы вы выслушать мою просьбу?

Абэ заметил, что глаза Кирико блестят с прежней яркостью, и невольно осекся.

— Хорошо, пусть будет, как вы хотите.

— Очень прошу вас.

— Так что на этот раз? — Абэ приготовился выслушать новое задание.

— В «Минасэ» работает человек по имени Кэндзи Сугиура. Я хочу, чтобы вы навели о нем справки.

— А кто он? — спросил Абэ, записав фамилию.

— Младший брат хозяйки бара, где я работаю. Он — метрдотель. Я хочу знать, какая у него репутация в «Минасэ».

Просьба эта показалась Абэ странной. Он посмотрел на Кирико.

— Абэ-сан, вы хотите знать, что у меня на уме? — она улыбнулась оттого, что угадала его мысль. — Не скрою, у меня есть один план. Скоро я посвящу вас в него.

Прошло два дня с тех пор, как Кирико обратилась к Абэ с этой просьбой. Жизнь ее текла так же монотонно, как и прежде. Ни Сугиура, ни его приятель в баре не появлялись. Нобуко была все такой же хмурой, горестное выражение не сходило с ее лица. Отчего? Кирико наблюдала за своей соседкой по комнате, стараясь это понять.

Наконец раздался телефонный звонок Абэ.

— Я навел справки, — сказал он.

— Спасибо.

— Встретимся там, где всегда, в кафе?

— Хорошо.

— Приду в то же время и буду ждать.

Кирико испытывала к Абэ искреннее чувство благодарности.

Как-то он сказал ей:

— Ваш брат совершенно невиновен. Оцука знает это. Я еще кое-что разузнаю, а затем опубликую в своем журнале статью, где докажу невиновность вашего брата.

Этот порыв Абэ был абсолютно искренним. Им руководило не только чувство к Кирико, но и стремление восстановить справедливость.

— Не надо, — попыталась остановить его Кирико.

— Почему? — спросил Абэ.

— У меня есть одна мысль. Что это за мысль — скажу позже, подождите.

«Подождите» — эти слова были ответом Кирико на все вопросы Абэ.

Так было и при очередной встрече. Абэ рассказал все, что ему удалось разузнать.

— По вашей просьбе я разведал кое-что о Кэндзи Сугиура. Репутация у него неплохая.

— Вот как? Расскажите подробнее.

— Кэндзи Сугиура, как вы знаете, работает в «Минасэ» метрдотелем. В работе прилежен. Как говорят сослуживцы, он немного робок, но я не могу взять в толк, что это значит. Видимо, он «робеет» перед старшими. Разумеется, это оттого, что он ревностно относится к своим обязанностям. Вот и младшая сестра моего приятеля так считает. Он только и занят, что своей работой в ресторане.

Кирико слушала это, опустив глаза.

Но мысль ее работала напряженно. Стало быть, сослуживцы говорят, что Сугиура «робок». И что он очень старателен в работе.

Почему?

Кирико вспомнила, как странно вел себя Кэндзи в тот вечер, когда вернулся с Хаконэ. Почему он тогда самовольно удрал из заведения и отправился на Хаконэ? Что он хотел сказать адвокату Оцука по телефону? И почему вдруг передумал?

Странным было и его развязное поведение у них в баре. Что-то за этим кроется.

Да и поникший вид Нобуко в последнее время, вероятно, как-то связан со всем этим. Но расспрашивать ее бесполезно. Кирико и сама не хотела вступать с ней в беседу.

Неожиданно перед мысленным взором Кирико возникли Кэндзи и его приятель — профессиональный бейсболист. Вот их силуэты сцепились в схватке при свете уличных фонарей. Кэндзи с бранью наседает, а его приятель, Ямагами, оправдывается.

Что-то за этим кроется. И в центре всего этого — фигура адвоката Оцука…

Во взгляде Кирико появилась угроза кому-то, и Абэ перехватил его…

Глава восьмая

Кирико стояла на углу, откуда был виден большой ресторан. Окна, затянутые тонкими занавесями, ярко светились. Тянуло холодом.

Здесь, на Гиндза, было многолюдно. Прохожие кутались в пальто.

Кирико топталась здесь уже с семи часов. На углу, который она облюбовала, располагался магазин женской галантереи, поэтому никого не должно было удивить, что девушка прохаживается вдоль витрин. К галантерейной лавке примыкал магазин европейской одежды, затем шли часовой и ювелирный магазины. Кирико бродила вдоль торгового ряда, но глаза ее были прикованы к ресторану и его служебному входу, плохо освещенному и такому убогому, что, казалось, он не имеет никакого отношения к столь роскошному заведению. Прямо напротив ресторана располагались кафе и табачная лавка. Чтобы не привлечь внимание старухи, хозяйки табачной лавки, Кирико постоянно меняла свое месторасположение. Чуть дальше, на противоположной стороне, был банк, возле которого царил полумрак. Иногда Кирико останавливалась и там.

Кирико явилась сюда по просьбе Нобуко.

Объект наблюдения — Кэндзи Сугиура. В связи со своей просьбой Нобуко открылась ей во всем. Как Кирико и предполагала, Нобуко была его любовницей. По словам Нобуко, Кэндзи, видимо, охладел к ней. У него появилась, наверное, новая пассия. Нобуко уже и раньше подмечала кое-что, но в последнее время положение стало хуже некуда. Кирико сопоставила услышанное с тем, что ей самой довелось видеть в тот вечер в баре, и мысленно согласилась. Действительно, Кэндзи в тот вечер был очень холоден к Нобуко.

Нобуко рассказала следующее. Вчера Кэндзи отказался увидеться с нею, несмотря на свое обещание. Он был очень неприветлив, ничего не хотел слушать. И тогда Нобуко подумала: все это оттого, что он завел себе новую зазнобу. Рассказывая это подруге, Нобуко расплакалась.

— Если я буду стоять перед рестораном и ждать Кэндзи, то он, заметив меня, очень рассердится. Поэтому я прошу тебя взять сегодня отгул и покараулить вместо меня. Проследи за ним. Я все оплачу — и такси, и прочее. Я дурно поступаю, но все-таки прошу тебя это сделать. Очень прошу, Риэ-тян.

Кирико согласилась не только ради подруги, сделавшей для нее столько добра. Кэндзи Сугиура интересовал саму Кирико. Он привлек ее внимание в тот вечер, когда, вернувшись с Хаконэ, забрел в бар «Кайсо».

Откуда Кэндзи знал адвоката Оцука?

Одно это представляло интерес, но, кроме того, Кирико хотела разузнать, чем Кэндзи был так встревожен. Ведь тогда это была не просто нервозность пьяного человека.

Судя по рассказу Абэ, Сугиура был исключительно прилежен. Это и понятно, если учесть, что он хотел открыть собственное дело, а работу в этом ресторане рассматривал как практику. И все-таки остается вопросом, почему Кэндзи выбрал именно этот ресторан.

Вот почему Кирико стояла теперь на улице неподалеку от ресторана. Перед нею беспрестанно мелькали прохожие. Где-то рядом прохаживались молодая цветочница и мальчишка, предлагавший жевательную резинку. Оба уличных торговца несколько раз сталкивались с явно поджидавшей кого-то Кирико, но не обращали на нее никакого внимания.

Кирико взглянула на часы. Восемь. Она торчит здесь уже больше часа.

В служебную дверь ресторана время от времени входили и выходили, но Сугиура все не показывался. Нобуко сказала, что ресторан закрывается в девять, но Кэндзи, бывает, срывается с работы и раньше. Вот почему Кирико дежурила здесь с семи.

Кирико в очередной раз прошла мимо табачной лавки. Впереди яркие огни магазина европейской одежды высвечивали из темноты лица прохожих. Именно тут она внезапно нос к носу столкнулась с молодым мужчиной. Увидев Кирико, он остановился.

— А, это вы! — мужчина заулыбался. — Вы ведь из бара «Кайсо»?

Кирико узнала Ямагами, приятеля Сугиура.

— Что вы сегодня делаете? — спросил Ямагами.

Во время разговора с ним девушка, чтобы не пропустить Кэндзи, повернулась в нужную ей сторону и продолжала пристально следить за служебным входом в ресторан.

— Я выходная, — сказала она.

— Это славно! — Ямагами вытащил из левого кармана пальто сигареты, зажигалку с каким-то замысловатым узором и прикурил. Вспышка высветила лицо Ямагами.

— И что же вы собираетесь делать? — затянувшись, он поглядел на Кирико. Очень скуластое, худое лицо. Неприятный взгляд. Тонкие губы искривлены в усмешке.

Кирико чуть замешкалась с ответом.

— Думаю пойти в кино, — сказала она. Ей хотелось, чтобы Ямагами скорее ушел.

— Значит, ждете здесь кого-то? — ухмыляясь, спросил парень.

— Нет. Просто иду и размышляю, в какой кинотеатр отправиться.

— Неужели вы одна? Если одна, так я сейчас свободен, — сказал он все с той же полуулыбкой.

— Как-нибудь в другой раз, — быстро проговорила Кирико и подумала: «До чего же некстати он ко мне прицепился».

Ямагами громко засмеялся.

— Вот как, я вам мешаю! Ну смотрите, в другой раз обязательно, — бросил он напоследок и скрылся в толпе.

Кирико успокоилась. Разговаривая с Ямагами, она не отрывала глаз от служебного входа в ресторан, но Кэндзи так и не появлялся. Внезапно Кирико обратила внимание, что старуха из табачной лавки пристально наблюдает за нею, возможно, заинтересованная ее недавним разговором с Ямагами.

Кирико снова взглянула на часы. Половина девятого. Служебная дверь отворилась, показался высокий молодой человек в пальто… Сугиура. Кирико бросилась вдогонку.

Ей удалось сразу же поймать такси. Сев в машину, она попросила таксиста не отставать от впереди идущей машины.

Вот уже тридцать минут они ехали от Гиндза на такси. С пустынной улицы, протянувшейся вдоль железнодорожной линии, такси свернуло налево, в переулок, столь узкий, что туда едва могла проехать только одна машина. Кирико оглянулась, чтобы сориентироваться.

По ту сторону железнодорожной линии виднелась общественная баня. Две женщины, по виду домохозяйки, как раз входили туда, раздвинув бамбуковые шторки. Кирико запомнила это.

Задние огни впереди идущей машины удалялись в темном переулке. Фары такси, в котором ехала Кирико, высвечивали квартал унылых однообразных домов. Проехали уже несколько перекрестков. Кирико считала их.

Вот уже пятый. Зажглись стоп-сигналы первой машины.

— Остановите здесь, — поторопилась сказать водителю Кирико, — и сразу уезжайте обратно.

Это для того, чтобы Кэндзи ничего не заподозрил, Кирико вышла и прижалась к стене. Шофер сразу подал такси назад. В передней машине открылась дверца. Кэндзи расплачивался. На углу висел фонарь. Свет его падал на высокую фигуру Кэндзи.

Расплатившись, он свернул в боковую улочку. Кирико последовала за ним. По обеим сторонам высились многоквартирные дома. Кэндзи, опустив голову, прошел мимо них. Кирико кралась следом, по возможности прижимаясь к стене. Здесь было еще темнее.

Кэндзи зашел в маленький затрапезный домишко, зажатый между двумя высокими зданиями. Услышав, как хлопнула дверь, Кирико убедилась, что Кэндзи вошел именно сюда.

На этой узкой улице, застроенной сравнительно крупными зданиями, царило безмолвие. Прохожих почти не было. Дом, в который зашел Кэндзи, окружал низенький заборчик, из-за него чернели купы разросшихся деревьев.

Кирико подошла к воротам, на табличке был указан только номер дома. Имени владельца не было. Конечно, Кэндзи этот дом не принадлежал, но он зашел туда не стесняясь, свободно. Ему явно не нужен был провожатый, не требовалось и звонить.

В голове Кирико мелькнула догадка.

Судя по расположению этого жилища и по тому, как зашел в него Кэндзи, это, наверно, его тайное пристанище, но кто-то здесь живет. Если у него и впрямь есть любовница, как говорит Нобуко, то, возможно, это ее дом.

Однако Кирико не могла просто так зайти туда. Можно было бы расспросить соседей, но кругом было пустынно, ни одного человека.

От нечего делать Кирико простояла с задумчивым видом минут двадцать. За заборчиком послышались чьи-то торопливые шаги. Стучали деревянные гэта[53] из того дома, за которым Кирико вела наблюдение. Девушка спряталась. Из ворот вышла женщина средних лет. На ней был выходной костюм, в руке — хозяйственная сумка.

Кирико вышла из укрытия и пустилась следом.

— Позвольте вас спросить…

Женщина обернулась и подозрительно уставилась на Кирико, пытаясь разглядеть ее в тусклом свете отдаленного уличного фонаря.

— Скажите, не проживает ли у вас Танака-сан? — спросила Кирико первое, что пришло на ум.

— Нет, не проживает, — бросила женщина, выказывая явное нетерпение.

— Но она мне точно сказала, что живет в этом доме. Танака-сан с мужем и ребенком.

— Таких нет, — отрезала женщина.

— Ну что ж, извините.

Женщина вышла из дома вскоре после того, как там появился Кэндзи Сугиура. Она была готова уйти. Это обстоятельство позволило Кирико домыслить остальное.

Дом, без сомнения, был тайным прибежищем Сугиура. Женщина, возможно, присматривала за домом, а когда хозяин приходил, тут же удалялась. Она покидала дом намеренно. Но чем занимался Сугиура в ее отсутствие? Кирико решила, что у Кэндзи есть возлюбленная.

Но это была только догадка. В дом войти Кирико не могла, приходилось ждать, пока Кэндзи снова выйдет. Появится ли он один или в сопровождении женщины? Или женщина проводит его, а сама останется? В любом случае Кирико могла лишь запомнить ее лицо.

Кирико посмотрела на часы. Половина десятого. Вот уже полчаса, как Сугиура в доме.

Кирико стало жутко, она замерзла. Оставив свой наблюдательный пункт, она направилась в сторону торгового квартала. Затем снова побрела по переулку, прошла мимо многоквартирных домов, из окон которых струился свет, доносились веселые голоса. Дальше снова тянулась уныло однообразная улица. Вот место, где она вылезла из такси. Здесь дорога шла немного под уклон. Она выводила на улицу, вдоль которой тянулась линия железной дороги. Там, помнила Кирико, расположена баня.

Кирико снова посмотрела в сторону переулка. Из переулка вышел мужчина и зашагал в противоположную от железной дороги сторону. Он очень спешил.

Прошло минут сорок. Кирико не спеша повернула обратно. Вот снова тот же унылый ряд домов. Вдруг Кирико резко осветили фары ехавшего сзади автомобиля. Переулок был настолько узкий, что Кирико почти впечаталась в забор. Пока машина не поравнялась с нею, девушка не могла рассмотреть, кто сидит внутри, но в тот момент, когда лимузин проезжал мимо, Кирико показалось, что там — женщина. Какое-то время Кирико продолжала стоять на месте, провожая взглядом машину.

Проехав еще немного, автомобиль остановился на том самом месте, где вылез из такси Сугиура.

Дверца открылась, из машины выскочила женщина. Уличные фонари едва освещали ее фигуру. Кирико удалось лишь на мгновение увидеть ее. Статная женщина в черном пальто.

Услышав звук хлопнувшей дверцы, Кирико ринулась вперед. Ей хотелось увидеть собственными глазами, куда зайдет женщина.

Свернув за угол, Кирико снова увидела женщину. Та проходила мимо многоквартирных домов, где из окон падало много света. Дальше улица была плохо освещена, и фигура незнакомки едва просматривалась. Вот и кирпичное здание, а за ним — тот самый дом. Кирико пригляделась. Женщина скрылась внутри. Предчувствие оправдалось. Вот Кирико услышала, как закрылась раздвижная дверь.

Итак, женщина, с которой встречается Кэндзи, не живет в этом доме. Теперь Кирико догадалась, что они просто договариваются встречаться здесь. Ветер обдавал холодом ноги и гнал по тротуару клочки бумаги, мусор. Только их шелест и нарушал тишину. Больше вокруг не было слышно ни звука.

Дом стоял, окруженный мраком и безмолвием. Кирико проскользнула в ворота. Фонарь над воротами бросал отсвет на низкий, обветшавший вход. Раздвижная дверь вела в прихожую.

Подойдя поближе, Кирико увидела еще одну дверь, которая не была заперта. Через нее, видимо, можно было пройти во внутренний дворик или куда-то еще. Но войти туда не представлялось возможным. Раздвижная дверь была плотно задвинута.

Служанка, похоже, пока еще не вернулась. Откуда-то издалека доносились звуки радио. Небо над голыми ветвями деревьев было беззвездным. Кирико притаилась.

Вдруг изнутри послышались какие-то звуки. Кирико насторожилась, звуки стали громче. Дверь внезапно отворилась. Женщина в черном пальто появилась так неожиданно, что Кирико не успела спрятаться и невольно тихо вскрикнула. Женщина громко ахнула в ответ и на несколько мгновений замерла. Видно было, что ее всю трясет.

— Не я это сделала! — закричала она.

Кирико поразил ее исступленный вид.

— Будьте свидетельницей, прошу вас. Не я это сделала, — снова крикнула женщина пресекающимся от волнения голосом. Кирико никогда еще не приходилось видеть, чтобы кого-нибудь так трясло.

Женщина молча разглядывала Кирико. Слышалось только ее прерывистое дыхание. Кирико понимала, что женщина не может говорить из-за переполняющих ее чувств.

Женщина была статная и даже, на взгляд Кирико, красивая. Но лицо ее было безумно бледным. Это бросалось в глаза, несмотря на тусклый, едва рассеивающий мрак электрический свет. Глаза ее почти вылезли из орбит. Прелестной формы губы были полуоткрыты, она судорожно ловила ртом воздух. Кирико поняла, чего та хочет, только когда женщина обхватила ее и потащила в дом.

Через крохотную прихожую они прошли в комнату площадью в шесть татами, а оттуда — в гостиную размером в восемь татами. Кирико запомнила на всякий случай расположение комнат.

В гостиной возле маленькой жаровни лежал на спине Кэндзи Сугиура. Тюфяк, которым была накрыта жаровня, и пол — все тонуло в крови. Взлохмаченные волосы убитого тоже были в крови, руки сжаты в кулаки.

Кирико оцепенела от ужаса.

— Когда я пришла, все было уже так, — сказала женщина, вцепившись в плечо Кирико. — Я пришла только сейчас. Я не убивала этого человека. Когда я пришла, он уже был убит, — повторяла она голосом таким хриплым, будто у нее пересохло в горле.

Кирико могла понять ее состояние. Она ведь своими глазами видела, как эта женщина только что зашла сюда. А Сугиура убили, видимо, немного раньше. У женщины просто не было времени на это.

— Прошу вас, будьте свидетельницей.

Кирико, не отвечая, продолжала смотреть. Белая рубашка была вся в ярко-алой крови.

— Ну поверьте же мне! Не я это сделала! — голос женщины пресекался от напряжения.

Кирико кивнула, и женщина, увидев это, широко раскрыла глаза.

— Если меня заподозрят, прошу вас быть свидетельницей, — она потрясла Кирико за плечо. — Вот не повезло! Я пришла, к несчастью, сразу же после убийцы. Только вы можете меня спасти. Скажите непременно, как вас зовут.

Запах крови смешивался с запахом дорогих духов, исходившим от этой женщины.

— Скажу я вам свое имя. И свидетельницей буду, — наконец заговорила Кирико. — Ну а вы-то кто сами?

Женщина ответила не сразу. Что-то удерживало ее.

— Кто вы? — снова спросила Кирико.

— Меня зовут Митико Коно, — призналась женщина.

Кирико не удивилась. Она предполагала это, как только увидела женщину. Хозяйка ресторана, где работал Сугиура, — вот с кем он встречался здесь. Это Кирико тоже моментально сообразила.

— Я назвала свое имя. Я — содержательница ресторана, где работал Кэндзи-сан, — растерянно произнесла женщина. Она забыла объяснить, что человека, чей труп лежал сейчас рядом, звали Кэндзи. Все это придало Кирико уверенности в ее предположениях.

Она вспомнила, как взволнован был Кэндзи, когда хотел позвонить адвокату Оцука, а потом передумал. Она знала, что Митико Коно была любовницей Кэндзи и адвоката Оцука. И страдания Кэндзи в тот вечер объяснялись только тем, что его терзала близость между Митико и Оцука.

Кирико продолжала осматривать комнату. Утвари немного, но вся она — роскошная, и вместе с тем явно многого не хватает для того, чтобы жить тут постоянно. Сам характер убранства красноречиво говорил о том, что здесь встречались мужчина и женщина.

Кирико обратила внимание на валявшийся рядом с трупом какой-то небольшой металлический, серебристо поблескивающий предмет. Это была зажигалка. Возможно, она принадлежала убитому.

На жаровне лежала распечатанная пачка сигарет. Но в пепельнице не было окурков. Две-три сигареты вывалились из пачки.

— Скажите, пожалуйста, поскорее ваше имя, — торопливо попросила Митико. Она была похожа на человека, который летит с обрыва и хватается за пучки травы.

— Меня зовут Кирико Янагида, — ответила Кирико, хладнокровно поглядывая на труп. Вид мертвого тела не вызвал у нее никаких чувств. Лишь губы ее были плотно сжаты и лицо побледнело.

— А место? Место, где вас найти? — продолжала расспрашивать Митико.

— Я работаю в баре «Кайсо» на Гиндза.

Услышав это название, Митико оторопела.

— Вы говорите «Кайсо» — это где сестра Кэндзи? — Митико внимательно посмотрела на Кирико.

— Да. Я там работаю, — неторопливо ответила та.

Митико от волнения сглотнула слюну.

— Понятно. И потому вы здесь? — ошибочно заключила она, решив, что Кирико явилась в тайное пристанище Кэндзи оттого, что работает у его старшей сестры. Кирико не стала оспаривать это заблуждение.

— Так… — Митико цепким взглядом оглядела Кирико и кивнула. — Кирико Янагида… Кирико Янагида… — снова и снова повторяла она, как бы желая уточнить, правильно ли произносит это имя.

— Кто же убил? — пробормотала Кирико.

— Не знаю. Совершенно не знаю, кто бы это мог быть, — громко ответила Митико.

— Ну, пошли отсюда, — предложила она. — Нельзя, чтобы кто-нибудь застал нас здесь. Может прийти служанка. Пойдем же, — и Митико вышла первой.

Кирико снова пересекла комнату в шесть татами и прихожую. Надела свои туфли, оставленные у входа. Ботинки покойного Кэндзи валялись в углу. Митико уже ушла.

Кирико осталась одна. Она вышла на улицу, тянувшуюся вдоль линии электрички. Митико уже и след простыл. Умчалась.

Вот и общественная баня. Две женщины с тазами в руках, смеясь, заходили в нее, раздвинув бамбуковые шторки. У выхода из мужского отделения показались трое молодых людей с полотенцами. Проходившая электричка скрыла их из поля зрения. Вот мчатся автомобили. Катит грузовик. Идут прохожие. Все тот же неизменный вечерний город. И никому нет дела до того, что где-то рядом сейчас произошло убийство.

Кирико двинулась в сторону остановки. Несколько человек уже стояли там и ждали поезда. Никто из них не знал, что сейчас произошло убийство.

Кирико поискала глазами, но не увидела Митико. Она явно уже успела поймать такси и уехать.

Кирико снова представила себе место убийства. Эта воображаемая картина и то, что Кирико сейчас реально видела перед собой, — два совершенно различных мира. В трех минутах ходьбы отсюда лежал окровавленный труп.

Мимо проехал автомобиль. Водитель напевал модную песенку. Страшная картина в голове Кирико понемногу бледнела, отступала перед образами реального мира с его скукой и суетой.

Внезапно что-то остановило Кирико. Ей вспомнился лежавший на полу предмет. Зажигалка. Эта серебристая вещица так контрастно смотрелась рядом с потоками крови.

Принадлежала ли она убитому или, быть может, преступнику? В тот момент, когда эта мысль пришла в голову Кирико, все происходящее вокруг снова перестало для нее существовать. Перед глазами всплыла недавняя кровавая картина.

Кирико просчитывала время. С тех пор как она вышла из дома, не прошло и пяти минут. Никто еще не мог туда вторгнуться. Кирико повернула обратно в переулок. Уже в который раз прошла мимо многоквартирных домов. Там за окнами еще горел свет. Веселье продолжалось.

Кирико снова вошла в ворота. Остановилась, прислушалась. Тихо. Радио тоже смолкло. Хладнокровно открыла дверь в прихожую. Сняла туфли.

В глаза ей бросился черный предмет, оброненный кем-то в прихожей. Это была черная кожаная перчатка. В первый свой приход Кирико не обратила на нее внимания. Изящная перчатка с красивой отделкой лежала в уголке прихожей. Женская, с правой руки. Видимо, ее обронила Митико.

Кирико пересекла крохотную прихожую и комнату в шесть татами. Нервы ее были так напряжены, что она не ощущала, как пятки утопали в чуть пружинящей плетеной соломе.

Войдя в гостиную, Кирико обнаружила, что все там как прежде: рот у трупа приоткрыт, будто в зевке, посверкивает золотой зуб. Кровь еще больше залила белую рубашку. Вот, пожалуй, единственное, что изменилось за время отсутствия Кирико. Серебристая зажигалка была на месте.

Кирико наклонилась и подняла ее. Зажигалка была с выгравированным рисунком — лиса и виноград. Там, где был изображен виноград, на поверхности виднелись две крохотные щербинки.

Кирико стала вспоминать, как закуривал Кэндзи в тот вечер в баре. Он сунул в рот сигарету и принялся рыться в карманах. Вытащил спички. Нобуко проворно поднесла огонек, и Кэндзи убрал ненужные спички. Зажигалки у него в тот вечер не было. Это совершенно точно.

На тюфяке, покрывающем жаровню, виднелась пепельница, но окурков в ней не было. Лежали и сигареты, но, похоже, никто не курил. Странно, откуда взялась зажигалка? Кирико догадалась: она принадлежит преступнику.

Кирико быстро сунула зажигалку в карман. Потом бросила перчатку рядом с трупом — как раз туда, где лежала зажигалка. Элегантная черная перчатка выглядела как на витрине.

Кирико вышла в прихожую. Надевая туфли, осмотрела ноги — на чулки не попало ни капли крови.

Темная улочка по-прежнему была безлюдна. Из соседних домов никто не показывался. Когда Кирико проходила мимо многоквартирного дома, оттуда вышли два молодых человека и окинули ее беглым взглядом. Беспокоиться не было оснований. Они ведь не знали, кто она и откуда идет.

Кирико направилась к остановке. Люди, стоявшие здесь вместе с нею, уже уехали, а теперь вместо них переминались с ноги на ногу от холода два каких-то новых человека.

Кирико добралась до «Кайсо» перед закрытием. Посетители еще сидели.

— Ах, что случилось, Риэ-тян? — удивились подружки. Ведь Кирико взяла отгул, но почему-то пришла на работу.

На этот случай у Кирико был заготовлен ответ, придуманный Нобуко.

— У меня была встреча с земляком, но он так и не приехал.

В бар заглянул бродячий аккордеонист. По заказам посетителей он исполнял разные песенки. Нобуко обернулась, встала из-за столика и подошла к Кирико.

— Ну как? — тихо спросила Нобуко.

— Прости меня, — так же тихо ответила подруга, — я не видела Кэндзи… Я караулила у выхода, но он все не появлялся, тогда я позвонила в ресторан из телефона-автомата и попросила его. Мне сказали, что он вышел минут тридцать назад. Видимо, я его проворонила.

Нобуко была явно обескуражена.

— А куда он пошел, ты не догадалась спросить?

— Я спросила, но мне не ответили. Прости, я оплошала. Я была очень внимательна, но ко мне подошел знакомый, и, пока мы разговаривали, я, наверно, и просмотрела Кэндзи-сан. Этот мой знакомый был очень навязчив, я никак не могла отделаться от него.

— Кто это был? — безразличным тоном спросила Нобуко.

— Ямагами-сан, — ответила Кирико, — приятель Кэндзи, он здесь тоже появлялся. Пришлось увиливать от всяких его вопросов: что, мол, я делаю, почему там и так далее.

— Ты встретила Яма га ми? — Нобуко сделала недовольную мину. Она его недолюбливала.

— Когда мне по телефону ответили, что Кэндзи ушел, я от нечего делать отправилась в кино. Затем подумала: а может, Кэндзи-сан вернулся, и еще раз позвонила по телефону. Несколько раз набирала номер, но никто так и не подошел.

— В такое время уже бесполезно звонить, — безнадежным тоном сказала Нобуко.

— Прости меня, пожалуйста. В следующий раз, конечно, я постараюсь не отвлекаться, — стала извиняться Кирико.

— Да уж, надеюсь, — ответила Нобуко не то чтобы сердито, но ворчливо.

— Эй, Риэ-тян, — позвал один из посетителей, увидев Кирико, — подойди сюда!

— Иду, — Кирико приблизилась к столику, лицо ее казалось беспечным и веселым.

— Что случилось? Я слышал, ты сегодня отдыхаешь. Ты что, дни перепутала? — поддразнил ее посетитель.

— Может быть, это вы меня с кем-то перепутали, — отшутилась Кирико.

Посетитель поинтересовался, что она будет пить, и Кирико заказала джинфиз. Голос у нее был спокойный.

Труп Сугиура обнаружила служанка. Смерть наступила от ранения в область сердца, нанесенного, видимо, кинжалом. Орудие убийства на месте преступления найдено не было.

Событие это широко освещалось в газетах. Опираясь на свидетельские показания служанки, арестовали Митико. Происшедшее излагалось следующим образом.

Кэндзи Сугиура работал метрдотелем в ресторане, принадлежащем Митико Коно. Он служил здесь около двух лет. Перебравшись в столицу с Кюсю, он не стал работать в баре «Кайсо», который содержала его старшая сестра, потому что хотел открыть свой собственный ресторан. В ожидании лучших времен он набирался опыта в ресторане Митико.

Через год после поступления сюда на работу он сошелся с Митико. Согласно показаниям Митико, Кэндзи соблазнил ее. Но он был моложе своей любовницы, и как это обстояло на самом деле, неизвестно. Возможно, было наоборот. С тех пор как Митико рассталась с мужем, прошло уже три года.

Вот что заявила Митико по этому поводу на допросе:

«Я уступила Кэндзи в результате случайной слабости. Впоследствии, раскаявшись, я хотела покончить с этим романом. Но Кэндзи очень тосковал по мне и не желал ничего слушать. Он был еще молод и совершенно потерял голову. Мы скрывали свой роман от работников ресторана. Тем не менее они, видимо, догадывались о нем. Кэндзи начал проявлять какую-то странную стеснительность, именно это и выдало его.

К работе он относился ревностно. Казалось, будто он работает не по найму, а в своем собственном заведении. Ради меня он выбивался из сил. Мне это казалось трогательным, и я жалела его.

Для того чтобы встречаться, мы тайно сняли этот дом, а для ухода за ним я наняла служанку, женщину средних лет. Кстати, последнее время я старалась по возможности реже видеться с Кэндзи. И в этот дом мы почти перестали ходить. Я хотела, как только представится случай, отказаться от этого дома. Но вряд ли это было возможно, пока Кэндзи не образумится.

Человек он был хоть и простодушный, но непредсказуемый.

Между тем я подружилась с адвокатом Оцука и отношения наши становились все теснее. Мне хотелось порвать с Кэндзи еще и поэтому. Я старалась, насколько это возможно, скрыть от Кэндзи свои отношения с Оцука, но молодой человек каким-то образом узнал о них.

В последнее время Кэндзи вроде бы стал благоразумнее и пообещал вскорости оставить меня. Однако, узнав о моих отношениях с Оцука-сэнсэем, он словно взбесился. Короче, он вбил себе в голову, что я хочу оставить его потому, что сблизилась с Оцука-сэнсэем.

Кэндзи начал запугивать меня. Улучив момент, он отзывал меня в сторонку и говорил, что я должна порвать с Оцука-сэнсэем, иначе мне будет плохо. При этом он украдкой то показывал бутылку с азотной кислотой, то вытаскивал из кармана кинжал.

Я стала бояться Кэндзи-сан. Меня начинало трясти, лишь только я принималась думать о том, что он может сделать.

Я не рассказывала об этом Оцука-сэнсэю. Он считал меня целомудренной женщиной, поэтому я не могла поведать ему о своих отношениях с Кэндзи. Оставалось страдать в одиночестве. Встречаться с сэнсэем мне приходилось тайно от Кэндзи. Мои отношения с Оцука были, что называется, хождением по тонкому льду. К тому же я чувствовала себя по-настоящему виноватой перед сэнсэем, который даже не сомневался в моей порядочности.

Это случилось, когда мы с Оцука-сэнсэем поехали на Хаконэ поиграть в гольф. У себя в ресторане я сказала, что еду совсем в другое место. Но Кэндзи, видимо, узнал правду и неожиданно явился в гостиницу на Хаконэ.

Мы ужинали в ресторане, когда Кэндзи вызвал меня ко входу. Он накинулся на меня с упреками. В этот момент Оцука посмотрел в нашу сторону. Я чуть не лишилась чувств. И тут Кэндзи, видимо, сжалился надо мной. Мне удалось уломать его, и он удалился, поклонившись на прощание Оцука. Сэнсэю я сказала, будто Кэндзи приехал из Токио по делу.

С той поры ревность Кэндзи становилась все сильнее. По возвращении с Хаконэ он хотел позвонить Оцука и поговорить начистоту. Но он пообещал не делать этого, если я немедленно расстанусь с сэнсэем.

Кэндзи продолжал запугивать меня. Вряд ли он на самом деле хотел убить меня. Я говорила ему, что, если даже мы не порвем, все равно так и не сможем стать мужем и женой. Да и в глазах людей мы не пара. Ты еще молод, говорила я, возьмешь себе молодую жену и будешь счастлив.

Он не смотрел ни на одну женщину, кроме меня. „Все они ничего не стоят“, — любил повторять он и твердил, что, если мы расстанемся, всю жизнь проживет один. При этом он плакал горькими слезами.

Мне было жаль его, но что я могла поделать. Я продолжала настойчиво убеждать его. Наконец он согласился расстаться.

И тогда я сказала: „Когда мы с тобой расстанемся, я дам тебе денег, чтобы ты мог открыть свой ресторан“. Но Кэндзи ответил, что деньги ему не нужны, он и сейчас не испытывает недостатка в деньгах. Я не поняла, что он хотел этим сказать.

И вот наконец в тот вечер была назначена последняя встреча. Я не хотела идти, но поневоле согласилась, ведь мой отказ его сильно рассердил бы, и тогда он мог натворить каких-нибудь безумств.

Договорились на девять вечера. Я подъехала на такси поближе к дому, дальше пошла пешком. Всегда, когда мы встречались, тот, кто приходил первым, отсылал служанку. В тот вечер, войдя в прихожую, я не увидела служанки. Я поняла, что Кэндзи уже пришел. И действительно, в прихожей стояли его ботинки.

Я пошла в гостиную, думая, что Кэндзи, как всегда, там. Возле жаровни я и увидела его на полу. Не помня себя от ужаса, я метнулась назад в прихожую.

По правде говоря, я прежде всего подумала о том, в какое положение попала сама. Наибольшие подозрения падут на меня. Кровь стыла у меня в жилах.

Я выскочила на улицу и столкнулась с молодой женщиной. Кто это, я не знала, но она явно кого-то высматривала. Я обратилась к ней, прося быть свидетельницей. Женщина была растеряна и удивлена. Но, оправившись, кивнула и прошла вместе со мной в гостиную, где лежал Кэндзи.

Я спросила ее имя и адрес. Она назвалась — Кирико Янагида из бара „Кайсо“. Бар „Кайсо“ содержит старшая сестра Кэндзи. Я подумала, что эта женщина не случайно явилась в наше тайное прибежище. Как бы то ни было, Кирико Янагида обещала засвидетельствовать, что не я убила Кэндзи.

Я немного пришла в себя. Мне было страшно, и я поспешила убежать оттуда. Что там будет делать Кирико Янагида — я не знала. Я пробежала по темной улице, поймала такси и вскоре вернулась к себе в ресторан. Я приехала туда в десять минут двенадцатого.

Помню, что по дороге обратно потеряла перчатку с правой руки. Я удивилась, когда узнала, что ее обнаружили возле трупа. Рядом с ним лежала зажигалка. На ней был выгравирован рисунок: лиса и виноград. Кирико Янагида тоже должна была ее видеть. Я думаю, она засвидетельствует мою невиновность».

Кирико Янагида, когда ее вызвали в полицию, полностью отрицала то, что заявила Митико Коно.

«Я никогда не видела и не слышала про человека по имени Митико Коно. И не была там в тот вечер. В тот вечер я ходила в кино.

Зачем бы я вошла в дом, где было совершено убийство? Да и как я могла знать о нем? Возможно, Митико Коно слышала мое имя от Кэндзи Сугиура. Бар „Кайсо“ содержит его старшая сестра, и Кэндзи часто приходил туда и был знаком со мной».

Глава девятая

Показания Митико Коно и Кирико Янагида полностью исключали друг друга.

Следователь, которому поручено было это дело, внимательно изучил показания обеих женщин.

То, что заявила Митико, не вызывало особых сомнений. Но и свидетельница Кирико Янагида яростно отстаивала свою правоту. Лицо у нее было совсем еще детское, но характер, видимо, твердый, и она ни на йоту не отступала от своих показаний.

В результате проведенного расследования было установлено: нет доказательств, что Кирико в тот вечер в девять часов действительно зашла в кинотеатр, который назвала. Однако сюжет картины она знала хорошо. Вместе с тем нет ничего удивительного в том, что никто из присутствовавших зрителей не знал Кирико в лицо, поскольку она совсем недавно перебралась в Токио.

Но и доказательств того, что она побывала на месте преступления, тоже не имелось. Очевидцев не было. Кроме того, речь шла о доме, где часто виделись Митико и Кэндзи Сугиура. Никто не знал о существовании этого тайного прибежища. Как же тогда могло получиться, что Митико столкнулась там с Кирико?

С другой стороны, известно, что Нобуко, приятельница Кирико, попросила ее следить за своим любовником, Кэндзи Сугиура. Кирико в тот вечер отпросилась с работы для наблюдения за Кэндзи. Вот что сказала по этому поводу сама Кирико.

«Нобуко попросила меня посмотреть, чем занимается Сугиура-сан, и я некоторое время стояла возле ресторана, где он работает. Однако Сугиура-сан все не появлялся. Торчать там было неловко, да и надоело, поэтому я пошла в кино. Это было примерно в восемь сорок. Рядом с рестораном, где я стояла, находится табачная лавка. Меня видела торговавшая там старушка, она, наверно, помнит меня».

Когда по этому поводу стали расспрашивать старуху из табачной лавки, она ответила, что не знает, была ли это Кирико Янагида, но какая-то женщина с семи часов на протяжении часа с лишним прохаживалась там, — явно кого-то поджидала.

Кирико не была особенно близка с убитым. Она лишь видела его, когда он приходил в принадлежащий его сестре бар «Кайсо». Кроме того, Кирико заявила, что совершенно не знает Митико Коно. По крайней мере, она с нею близко не знакома.

Но Митико настаивает на том, что Кирико заходила в дом, где было совершено убийство. Это заявление кажется неправдоподобным, поскольку нет доказательств того, что Кирико знала, где находится этот дом. Это обстоятельство говорит не в пользу Митико.

Еще одна деталь усугубляет подозрения, падающие на Митико, — ее перчатка. Митико говорит, что действительно потеряла правую перчатку. Почему она потеряла только одну перчатку? Если верить ее словам, то у нее была привычка, входя в дом, снимать перчатки. На этот раз она тоже сняла одну, но когда вошла в гостиную и увидела там труп, она, по ее показаниям, забыла про снятую перчатку. Возможно, так оно и было, непонятно только, как перчатка могла оказаться рядом с трупом.

Митико утверждает, что не помнит, чтобы ее там обронила, и, более того, считает, что не могла ее там обронить.

Результаты вскрытия наводят на некоторые предположения. Сугиура был нанесен удар острым колющим предметом в область сердца. Ранение оказалось смертельным.

Обследование места происшествия показало, что в тот вечер у Кэндзи был гость. Они, вероятно, сидели возле жаровни и разговаривали. Кэндзи не ждал нападения. Он не боялся повернуться к гостю спиной. Следовательно, можно предположить, что Кэндзи хорошо знал преступника.

Положение Митико осложнялось.

По мнению следователя, она могла уронить перчатку в момент совершения преступления. А затем, в ужасе от содеянного, забыв о перчатке, покинула дом.

Внимание следователя снова и снова привлекало одно место в показаниях Митико. Она заявила: «Возле трупа лежала зажигалка. На ней был выгравирован рисунок: лиса и виноград. Кирико Янагида тоже должна была ее видеть. Я думаю, она засвидетельствует мою невиновность».

Когда Кирико об этом спросили, она ответила: «Поскольку меня не было на месте происшествия, я этого знать не могу».

Расследование установило, что у Сугиура давно не было зажигалки. Это подтвердили и служащие, и друзья. И на самом деле, в тот день Кэндзи прикуривал от спичек. Это засвидетельствовал близко знавший его человек из ресторана. Следовательно, если Митико права и рядом с трупом лежала зажигалка, то она, вероятнее всего, принадлежала преступнику.

Митико тоже курила, но зажигалки, по ее словам, у нее не было. К тому же следует предположить, что если бы Митико была убийцей, она непременно забрала бы с собой зажигалку. Впрочем, может быть, Митико, пытаясь замести следы и ввести в заблуждение следствие, сказала заведомую ложь.

Следователь перестал доверять показаниям Митико. Она без колебаний призналась в своей связи с адвокатом Оцука. Опыт подсказывал следователю, что она это сделала для того, чтобы убедить следствие в правдивости своих показаний.

Но вместе с тем и свидетельство Кирико вызывало недоверие.

Даже на допросе Кирико неизменно выказывала самообладание, столь неожиданное для девушки. Она непоколебимо стояла на своем.

«Если вы будете говорить неправду, вас могут привлечь к суду за дачу ложных показаний. И если вы не скажете, как было на самом деле, невинного человека могут приговорить к смерти», — сказал следователь Кирико, но это не произвело на нее никакого впечатления.

«Господин следователь полагает, что я заманила Митико в ловушку. Но у меня нет никаких причин желать ей зла. Я ничего не скрываю. Меня и Митико ничто не связывает», — ответила Кирико.

Это было логично. Как ни старалось следствие, обнаружить какие-либо общие интересы у этих женщин не удалось. Они никогда прежде не встречались.

Свидетеля Кирико Янагида допрашивали трижды, но ничего нового она не сказала.

Дело широко освещалось в газетах. Собственно, само по себе преступление было обычным убийством. Но под подозрением оказалась содержательница известного ресторана на Гиндза, которая, как выяснилось, поддерживала интимные отношения с видным адвокатом Киндзо Оцука.

Имя Оцука было достаточно известно за пределами профессионального мира юристов. Все знали его как лучшего в стране адвоката. Оцука добился немалых успехов в своей области и, кроме того, получил известность благодаря своим выступлениям в газетах и журналах, по радио и телевидению. Он был, так сказать, знаменитостью. И вот неожиданно он оказался втянутым в скандальную историю, связанную с делом об убийстве. Это само по себе произвело фурор, и то, что подозреваемая Митико Коно усиленно отрицала свою причастность к преступлению, только подогревало интерес публики.

Вещественных доказательств по делу не хватало. Во-первых, не было найдено орудие преступления. Судя по результатам вскрытия, это был острый колющий предмет, короткий нож или кинжал. Не было получено косвенных доказательств того, что у Митико имелось с собой оружие.

Судя по обильному кровотечению, можно было предположить, что кровь непременно попала на одежду преступника. Но следов ее на одежде Митико не оказалось. Не удалось обнаружить и отпечатки пальцев преступника ни на тюфяке, покрывающем жаровню, ни на других предметах, находившихся на месте происшествия. Правда, на утвари были выявлены старые отпечатки пальцев Митико, но удалось установить, что они были оставлены не в день убийства, а во время прежних встреч Митико с Кэндзи.

Отсутствие вещественных доказательств привлекало к этому делу дополнительный интерес.

Однажды Абэ пришел в бар «Кайсо», чтобы увидеться с Кирико.

— А Риэ-тян уже уволилась! — сказала ему официантка.

— Когда?

— Позавчера.

Официантка была неприветлива. Видимо, вся эта история причинила сестре убитого немалые неприятности. Кирико уволилась явно потому, что здесь стало трудно работать.

— Ну, а где же она теперь?

— Риэ-тян у Нобуко больше не живет. Где она теперь, я не знаю.

Абэ спросил о Нобуко, но оказалось, что она тоже уволилась.

— А в каком заведении она работает?

Ему назвали бар «Риён» в одном из переулков Синдзюку.

Отыскать его оказалось делом трудным. За универмагом начиналась узенькая улочка, забитая барами и кабачками. В самом конце ее Абэ наконец приметил вывеску «Риён».

Бар «Кайсо», где работала Кирико раньше, хоть и был мал, но располагался все-таки на Гиндза. Абэ огорчился, что Кирико попала в такую дыру.

«Риён» оказался захудалым заведением. Чтобы пройти в глубину помещения, приходилось протискиваться за спинами тех посетителей, которые сидели у стойки.

Абэ сразу отыскал глазами Кирико. Она сидела за столиком с гостями и, увидев Абэ, тут же повернулась в его сторону.

Абэ намеренно не окликнул ее и присел у стойки между другими посетителями.

Пока он пил заказанную порцию виски, подошла Кирико.

— Добрый вечер. Удивили вы меня, — тихо сказала она.

В полутьме бара было заметно, как повзрослело ее лицо. Возможно, сказывалась обстановка, но скорее всего это было следствием пережитого. Да и Абэ смотрел на нее теперь другими глазами.

— Почему вы перебрались сюда, ничего не сказав? — спросил Абэ тихо, так, чтобы не услышал бармен.

— Да так, были разные обстоятельства. Простите, — с неожиданной для Абэ простодушной улыбкой ответила она.

— Узнал про вас из газет. Хотел увидеться, но не сразу вас нашел, — сказал Абэ, заказав для Кирико джинфиз. — Вы перешли сюда, потому что не хотели оставаться в «Кайсо» после всей этой истории?

— Да, — подтвердила Кирико. Но в лице ее Абэ не заметил особой робости. Выражение было скорее горделивое.

Абэ давно хотел повидать Кирико и порасспросить ее о многом, но нельзя было начинать разговор здесь, на глазах у официанток и посетителей, под шум голосов и грохот музыки.

— Есть к вам разговор. Вы когда кончаете работу? — спросил Абэ. — Может, пройдемся и поговорим немного после закрытия?

Кирико подцепила вишенку, плававшую в стакане, и ответила на удивление просто:

— В половине одиннадцатого. Подождете?

В назначенное время Абэ поджидал Кирико на углу, там, где переулок выходил на широкий проспект.

Кирико подошла к нему. Одета она была так же, как и раньше, в баре «Кайсо».

— Где мы поговорим? — спросила она.

В это время кафе были уже закрыты. Беседовать где-нибудь в ночном баре Абэ не хотелось.

— Погуляем и поговорим, — предложил он.

— Хорошо, — согласилась Кирико. Вид у нее был оживленный.

Они гуляли по тихим улочкам, вдали от шумных магистралей. Вдоль улицы тянулась ограда дворцового сада. Кучкой стояли проститутки.

— Я читал в газетах ваши показания, — сказал Абэ, медленно ступая по тротуару.

— Да-а? — равнодушно протянула Кирико.

— Вы говорили правду?

Она тут же ответила ему:

— Я не лгала. Я знала, что говорю.

— Вот оно что.

Какое-то время Абэ молчал.

— Но это значит, что репутация адвоката Оцука погублена, — пробормотал он наконец.

— Неужели? — с деланным сомнением воскликнула Кирико.

— Думаю, что да. Такой скандал! Как бы высоко ни стоял Оцука-сан, общество не простит ему этого.

Они свернули. Темная ограда тянулась и тут. Кое-где светились красные бумажные фонарики кабачков.

— Вы отомстили, — как будто ненароком обронил Абэ. Но эти его слова не были случайными.

— Что вы имеете в виду? — спросила Кирико. В темноте трудно было разглядеть, но можно было догадаться, что лицо ее совершенно спокойно.

— Вы ведь отчаянно молили адвоката Оцука взять на себя защиту брата, разве нет? — сказал Абэ, будто размышляя вслух. — Но Оцука-сан отказал. Он не знал, сможете ли вы выплатить гонорар. Это возмутило вас. Вы ведь специально ради брата приехали с Кюсю. Должно быть, вы вернулись тогда на Кюсю вся в слезах.

Тут девушка перебила:

— Абэ-сан считает, что я полностью расквиталась с Оцука, поскольку он лишился своего положения в обществе? — спросила она спокойным тоном.

— А вы думаете иначе?

— Иначе. — Голос ее прозвучал уверенно. — Я не удовлетворена. Пройдет какое-то время, и Оцука-сан оправится от нанесенного ему удара. А мой брат уже мертв. И при этом на нем лежит обвинение в убийстве. — Последние слова она произнесла с особой выразительностью.

Проходившая мимо компания молодых людей отпустила какую-то шуточку на их счет. Со стороны и впрямь могло показаться, что это парочка молодых влюбленных, неторопливо прогуливающихся по вечерним улицам.

— Стало быть, вы еще так и не успокоились? — со значением спросил Абэ.

— Не успокоилась. Если бы я сказала, что успокоилась, это было бы неправдой.

— Однако, — с какой-то особой решимостью продолжал Абэ, — можно предположить, что вы дали такие показания с какой-то особой целью. Скажем, чтобы отомстить.

— Я не давала никаких ложных показаний, — ответила Кирико обычным тоном, продолжая спокойно шагать рядом.

— Ну, это просто предположение.

— Ну и что из этого следует? — спросила Кирико.

— В таком случае, я бы сказал, что ваша цель достигнута, — ответил Абэ.

— Нет. К сожалению, от этого удара он быстро оправится. Только полный крах адвоката Оцука можно будет считать моей победой.

Абэ почувствовал, как, несмотря на теплое пальто, по спине его пробежал холодок.

В историю, случившуюся с Митико, оказался замешан и Киндзо Оцука.

Это происшествие стало для него страшным ударом. Прежде всего, оно разоблачило его связь с Митико. Его стали осуждать, кто открыто, кто по углам. Среди коллег сразу же выявились его открытые противники. До сих пор Оцука не случалось попадать в такую переделку. Он слыл респектабельным адвокатом. Сейчас на него сыпались особенно ожесточенные упреки — говорили, что наконец-то удалось сорвать с него маску. Ему пришлось выйти из нескольких общественных организаций.

Жена Оцука, узнав, что у мужа была любовница, ушла от него и вернулась к родителям. В доме воцарилось запустение.

Впрочем, не только в доме. Приходя в контору, Оцука чувствовал, что сотрудники смотрят на него осуждающими глазами. Вернее, они просто старались по возможности на него не смотреть. Несколько молодых адвокатов из его конторы под благовидными предлогами уволились.

Кое-кто из прежних клиентов забрал свои дела, а новых не появлялось. Оцука стал предметом насмешек в газетах и журналах.

Но Оцука не сдавался. Трудности всегда лишь поднимали его боевой дух. Несмотря ни на что, он верил Митико. Будучи уже на пороге старости, он верил в ее любовь и готов был пожертвовать собой ради этой любви. Его нисколько не страшило, что он рискует при этом репутацией, положением, карьерой.

Он продолжал встречаться с Митико, хотя она и была под следствием.

Не сомневался он и в правдивости показаний Митико, и не только потому, что любил ее. Профессионального хладнокровия он все-таки не потерял.

Проблема заключалась лишь в свидетельских показаниях Кирико. Десятки раз перечитывал Оцука материалы допросов Кирико. Он был уверен, что Кирико лжет.

Но одной уверенности тут было мало. Ни одно место в показаниях Кирико нельзя было опровергнуть. Рассказ ее был естественен. Он производил цельное, законченное впечатление, не вызывая никаких подозрений. Поэтому Оцука и не пытался представить свои соображения в суд: он знал, что они не будут приняты во внимание. Оставалось искать какие-то объективные обстоятельства, которые опровергли бы показания Кирико.

Он полностью ушел в это дело. Ни с одной просьбой не обращался к своим сотрудникам, всем занимался сам. Он делал это ради своей любви к Митико.

Каким образом опровергнуть показания этой женщины? Все его мысли были направлены на это.

Вдруг он вспомнил, что к нему как-то приходил журналист с просьбой дать консультацию по поводу дела этой Кирико.

Первая догадка, которая пришла Оцука на ум: «Это она мстит мне». Но такое предположение основывалось лишь на интуиции. Следствие не обнаружило доказательств того, что Кирико и Митико знакомы. Даже сама Митико заявила, что они впервые встретились на месте убийства.

Вопрос заключался в том, зачем Кирико понадобилось выслеживать это тайное пристанище? Зная ответ на этот вопрос, можно было бы утверждать, что Митико говорит правду. Недаром и следователь подчеркивал, что этот момент в показаниях Митико кажется ему неправдоподобным.

Зная о прошлом Митико, а именно, о ее отношениях с Сугиура, Оцука все-таки считал, что она не соблазняла молодого человека. Ее ошибка заключалась в том, что она позволила Кэндзи запугать себя. Оцука любил Митико. Он не укорял ее за эту ошибку. Митико решила порвать с Кэндзи, потому что, видимо, любила Оцука.

Оцука с трудом разыскал визитную карточку Кэйити Абэ. Последняя надежда Оцука заключалась в том, чтобы попытаться с помощью Абэ убедить Кирико изменить свои показания.

Абэ встретился с Кирико на следующий день после того, как его пригласил к себе адвокат Оцука. Выслушав Оцука, он решил повидать девушку, но не только по просьбе адвоката. Он и сам был заинтересован.

Абэ чувствовал симпатию к этой девушке, но он не собирался ее оправдывать. В случае опасности Абэ пришел бы ей на помощь, но положение сейчас было иное. Ему хотелось выяснить все до конца.

Когда Абэ наконец вышел вместе с Кирико из бара, было около полуночи. Они пошли той же дорогой. С одной стороны тянулась длинная темная ограда.

— Вот еще хочу спросить вас, — продолжал Абэ, — вы говорили, что по просьбе Нобуко стояли у ресторана и высматривали, что будет делать Сугиура?

— Да, это так. То же самое я сказала и следователю, — ответила Кирико.

— Да, так записано в протоколе. Старуха, торговавшая в табачной лавке, засвидетельствовала это. Вы стояли там с семи часов вечера в течение полутора часов — до того момента, как отправились в кино?

— Да, верно, — без запинки ответила Кирико.

— А не встретили ли вы кого-то из знакомых? Это важно.

Кирико сделала вид, будто пытается вспомнить, затем сказала:

— Да, как же! Встретила одного человека.

— И кого же? — Абэ даже замедлил шаг.

— Посетителя из бара «Кайсо». Приятеля Кэндзи-сан. Я его всего раз-то и видела.

— Как его зовут?

— Ямагами.

— Ямагами?

— Да. Приятель Кэндзи-сан по средней школе.

— Кто он такой?

— Толком не знаю. Прежде он как будто состоял в профессиональной бейсбольной команде. Выпускник средней школы в городе К. на Кюсю, которая славится своей бейсбольной командой.

— В К.? — Абэ невольно скосил глаза на Кирико, как раз оказавшуюся на свету. — Значит, он ваш земляк?

— Да. Все, кто работает в баре «Кайсо», приехали из города К. или его окрестностей. Кэндзи-сан — тоже. Так что нет ничего удивительного в том, что и этот Ямагами оттуда.

— А Ямагами оставил профессиональный бейсбол?

— Вроде бы да. Сама я с ним не разговаривала, мне это Кэндзи-сан объяснил. Как он сказал, Ямагами попытал счастья как профессионал, но потерпел неудачу.

— Вот оно что, — пробормотал Абэ, — имени его я не слышал. А кем он играл?

— Кажется, как подающий. Сауспо-питчер.

— Сауспо-питчер, — задумчиво повторил Абэ.

Но Кирико не рассказала ему обо всем. В частности, о том, что заметила на темной улице, тянувшейся вдоль линии городской электрички, в двухстах метрах от того злополучного дома фигуру человека, похожего на Ямагами. Впрочем, у нее самой не было уверенности, что это Ямагами. Правда, она не назвала его имя не потому, что сомневалась. Ведь, заявив об этом, она разоблачит себя. Но еще более важная причина заключалась в том, что она таким образом сыграла бы на руку Митико, нет, не Митико, а Оцука.

Когда Оцука выслушал рассказ Абэ о встрече с Кирико, его поразило сообщение о том, что приятель Сугиура, некий Ямагами, играл в бейсбол сауспо-питчером. Было известно, что Ямагами — левша. К тому же он родом из города К.

Даже этому журналисту — Абэ — Оцука не поведал, что на основании изучения материалов по делу об убийстве старухи ему удалось выяснить: преступник — левша.

Открытие Оцука так и осталось при нем. Это была его тайна.

Но история с левшой навела Оцука на новую мысль. Никто не обратил внимания, что во время убийства Сугиура преступник сидел с ним рядом возле жаровни. С правой стороны от Кэндзи.

Как показало вскрытие, смертельная рана была нанесена Кэндзи со спины в сердце. Если преступник сидел справа от жертвы, то он не мог бы правой рукой ударить его ножом в левую часть спины. Такой удар из сидячего положения можно было нанести только левой рукой. Рана оказалась смертельной, из чего следовало, что удар был достаточной силы. Значит, левая рука этого человека была хорошо оттренированной. Короче, преступник был левшой. Митико же не была левшой. Перед адвокатом забрезжил лучик надежды.

Но многолетняя судебная практика подсказывала Оцука, что этого еще недостаточно для того, чтобы вступить в схватку со следователем. Следователь скажет, что это мог быть и не левша, а человек, орудовавший правой рукой, он сумел изловчиться и принять нужную позу для удара. Возможен и другой вариант: усевшись поначалу у жаровни, преступник под каким-то предлогом отошел в сторону и затем нанес удар.

Оцука как бы явственно слышал эти возражения следователя.

И все-таки он был уверен, что преступник — левша.

Но для того чтобы вести защиту, хотелось иметь более веские аргументы, свидетельствующие о невиновности Митико, желательно — вещественные доказательства.

Со стороны обвинения против Митико имелись лишь косвенные улики, вещественных доказательств тоже не было. И если бы удалось добыть непосредственное свидетельство ее невиновности, это стало бы убедительным аргументом.

Оцука обхватил голову руками.

Вдруг его осенило: Митико упоминала в своих показаниях зажигалку. Зажигалка лежала рядом с трупом, сказала Митико. Но прибывшая на место происшествия полиция зажигалку не нашла. Тем не менее Оцука полностью доверял показаниям Митико.

Тот факт, что увиденная Митико перед уходом зажигалка не была обнаружена полицией, означал, что кто-то успел подобрать ее. Зажигалка, конечно, принадлежала преступнику.

Но кто же подобрал ее?

Как показала Митико, вместе с нею у трупа была Кирико Янагида. Охваченная ужасом Митико первой убежала из дома. Значит, там осталась Кирико. Не подобрала ли она зажигалку?

Такое можно предположить. Эта девушка с самого начала произвела на Оцука впечатление человека непредсказуемого. От нее всего можно было ожидать.

Но какие к тому могли быть причины? Пожалуй, только одна!

Кирико хотела отомстить ему, поскольку считала, что ее брат, безвинно осужденный, умер в тюрьме из-за того, что он, Оцука, отказался его защищать. Оцука отнюдь не отождествлял себя с судебным чиновником, вынесшим обвинительный приговор. Он имел полное право решать — принимать или не принимать ему участие в этом деле. Логически все было именно так, но в глазах Кирико его отказ участвовать в процессе, видимо, был равносилен вынесению обвинительного приговора. За это Оцука с ее точки зрения и должен расплачиваться.

Адвокат всецело доверял показаниям Митико. Основываясь на убеждении в их правдивости, он снова и снова прокручивал в уме картину убийства.

Кирико по просьбе своей подруги Нобуко следила за Сугиура. С этой целью она ходила около ресторана, где он работал. Это продолжалось в течение полутора часов, начиная с семи вечера. Свидетели этого — старуха из табачной лавки, а также случайно проходивший мимо Ямагами.

Сугиура все не выходил. Кирико надоело ожидание, и она якобы решила пойти в кино. Но неизвестно, поступила ли она так. В половине девятого Сугиура вышел из ресторана, сел в такси и помчался в свое тайное пристанище. Кирико, конечно, тоже поймала такси и отправилась следом.

Только так можно объяснить, каким образом Кирико сумела обнаружить совершенно не известное ей тайное место свиданий.

Дальнейшее, несомненно, произошло так, как рассказала Митико в своих показаниях.

Когда Митико ушла, Кирико, вероятно, взяла лежавшую рядом с трупом зажигалку и спрятала в карман. Вдобавок, выходя из дома, Кирико подобрала правую перчатку Митико. Тогда-то в голову девушки и пришел этот хитроумный план. Подобрав перчатку, она положила ее рядом с трупом и немедленно скрылась…

Вероятно, Кирико догадывалась о том, какие отношения существуют между Оцука и Митико. Она решила нанести удар своему противнику, отняв у него самое дорогое. Самым дорогим для Оцука, конечно, была Митико.

Если так, то надо сказать, что план Кирико полностью удался.

Но Оцука не терял надежды. Надо было любым путем спасти Митико. Его собственные дела уже не имели значения. Впервые в жизни Оцука, чей возраст перевалил за пятьдесят, любил женщину с такой силой.

Зажигалка с рисунком, изображающим лису и виноград, принадлежала преступнику. Спрятала ее Кирико. Хорошо бы убедиться в этом. Оцука хотел под любым предлогом добыть зажигалку и получить признание Кирико. А затем представить в суде и зажигалку, и правдивые показания свидетельницы. Чтобы добиться этого, Оцука был согласен на любые жертвы. Он готов был положить к ногам этой девушки свою известность, карьеру, благополучие. Пусть она ругает его, как хочет. Любая брань, любое унижение уже не имеют значения, только бы Кирико сделала то, о чем он ее попросит.

В двенадцатом часу ночи Оцука отправился в бар в глубине Синдзюку.

Поначалу он намеревался увидеться с Кирико, назначив ей встречу через Абэ, но потом подумал, что она может и не прийти. К тому же при Абэ разговора не получится. Короче, не оставалось другого выхода, как пойти в бар самому.

Время после одиннадцати он выбрал потому, что узнал от Абэ: бар закрывается в половине двенадцатого. Даже Абэ не знал, где теперь живет девушка. Поневоле пришлось поступить, как сам Абэ, — перехватить Кирико по дороге из бара.

Бредя по узкой улочке, он отыскал бар «Риён», толкнул входную дверь.

В помещении клубился табачный дым. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: публика здесь невысокого пошиба. Не с такими людьми привык общаться Оцука. Мелкие служащие, рабочие. Оцука доводилось слышать о дурных нравах, царящих в таких местах. Ему потребовалось изрядное мужество, чтобы непринужденно усесться за стойку.

Сразу, как только вошел, он стал искать глазами Кирико. Лицо ее он помнил смутно, но был уверен, что, увидев, узнает.

Четыре или пять официанток сидели в зале с посетителями. Освещение было тусклое, приходилось пристально всматриваться, чтобы хоть что-то разглядеть. Но привлекать к себе внимание не следовало. Оцука уселся поудобнее, облокотившись на стойку.

Бармен с профессиональным чутьем сразу же определил, что Оцука не из числа их постоянных гостей. Человек в летах, хорошо одетый, вальяжный. Другие посетители тоже искоса пялились на вошедшего.

Оцука чувствовал себя обескураженным и, чтобы скрыть это, разглядывал полки, уставленные бутылками.

— Добро пожаловать! Что желаете? — вежливо спросил бармен.

На полках стояли только дешевые напитки. Того, что привык пить Оцука, здесь не было.

— Виски с содовой, — заказал он.

Попивая дешевенькое виски, наконец смог осмотреться. Рядом с ним сидел за стойкой уже изрядно пьяный мужчина, с виду служащий. Оцука пытался обнаружить Кирико в сумраке зала.

Но долго искать ему не пришлось. Из прокуренной полутьмы возникла худенькая фигурка девушки.

— Добро пожаловать! Добрый вечер!

Это была Кирико. То самое личико, которое Оцука видел у себя в конторе. Слегка улыбаясь, она пробормотала слова извинения и села рядом с ним. Кирико уже привыкла играть роль девушки из бара.

Пока Оцука размышлял, какими словами приветствовать девушку, Кирико заговорила первая.

— Давно не виделись, сэнсэй, — сказала она.

Оцука был поражен. Девушка и виду не подавала, что удивлена появлением мэтра; казалось, она воспринимала это как вполне естественное событие. У самого же Оцука учащенно забилось сердце.

Кирико сразу же предложила адвокату роль обычного посетителя. А он настолько растерялся, что не смог произнести даже заранее заготовленных фраз. Прежде всего, видимо, потому, что не привык к атмосфере столь захудалого заведения. Но время шло к закрытию, и когда посетители начали шумно подниматься со своих мест, Оцука решился обратиться к девушке.

— У меня к вам разговор. Не могли бы вы уделить мне несколько минут по дороге домой? — спросил он тихим голосом. Эта фраза потребовала от него изрядного мужества.

Взгляд Кирико был устремлен на полки с бутылками. Оцука опять видел ее лицо в профиль, как тогда, в конторе. Черты ожесточились, губы плотно сжаты. На лбу пролегла легкая морщинка.

Кирико молча кивнула.

Адвокат поспешно вышел на улицу и стал поджидать девушку. Место было непривычное, и он чувствовал себя неуютно. Мимо нетвердым шагом проходили подвыпившие мужчины. Вот с ним поравнялась группа каких-то подозрительных парней, окинувших его недобрыми пристальными взглядами.

Минут через десять Оцука наконец брел по пустынной улице рядом с Кирико. Он попросил Кирико найти для разговора какой-нибудь безлюдный уголок. В этих краях ему не приходилось бывать.

— Сэнсэй, как только вы появились в баре, я сразу поняла, что вы пришли поговорить со мной.

Ну что ж, такое вступление намного облегчало задачу Оцука.

— Вот как? — сказал он. — Значит, мне проще будет говорить.

По правде сказать, Оцука, как только они вышли из бара, все раздумывал, с чего начать. Теперь все упрощалось. У него отлегло от сердца.

— Можете не утруждать себя. Вы по поводу этого происшествия. Хотите моего признания, что я была на месте преступления вместе с Митико?

Адвоката поразило, какой взрослой стала теперь Кирико. Он помнил ее совсем девочкой, когда она только приехала в Токио. Сейчас рядом с ним шла вполне зрелая женщина. Видимо, сказалась работа в барах. Единственное, что осталось как прежде, — это волевой характер. Чувствовалось, что внутри она вся будто выкована из железа.

— Вы правы, — сказал адвокат, — я пришел не для того, чтобы упрекать вас, а чтобы попросить. Вы, наверно, читали в газетах, да и прежде должны были знать, в каких отношениях я с Митико. Скажите же правду. Вы питаете ко мне отвращение, может быть, даже ненавидите. Мне это понятно. Я готов любой ценой искупить свою вину. Но, пожалуйста, скажите следователю правду.

— Правду? — переспросила Кирико. — Я и говорила ему правду.

В этих словах адвокат уловил едкую иронию.

— Это не так. Я долгие годы занимаюсь адвокатской практикой и уверен, что правду сказала Митико. Я говорю так не потому, что мы близкие люди. К тому же могу сказать, что я напал на след настоящего преступника.

— Что вы сказали? — Кирико из темноты взглянула на адвоката. — Если вы напали на след преступника, добейтесь его поимки.

— Конечно, я добьюсь, — твердо заявил адвокат, — но это нелегко. Нужны доказательства. И прежде всего надо удостоверить невиновность Митико. Преступник оставил на месте убийства зажигалку. Митико говорит, что видела ее. Но когда пришла полиция, зажигалки уже не было. Кто-то ее унес. Не сомневаюсь, что это сделали вы.

Ответа не последовало. Кирико семенила рядом с Оцука. Прохожих вокруг почти не было, все лавки и питейные заведения закрыты. Только иногда проезжали такси.

— Митико заявила, что на зажигалке был рисунок: лиса и виноград. Я уверен, что будь у меня эта зажигалка, преступника удалось бы изобличить. По моим сведениям, он, вероятно, совершил и убийство старухи, в котором обвинили твоего брата. Даже не вероятно, а наверняка. На это указывают все имеющиеся улики.

Услышав это, Кирико впервые замедлила шаг.

— Это правда?

— В таких делах я никогда не лгу. Я понял это, изучая материалы дела. Вам неизвестно, что после вашего ухода я затребовал материалы процесса и тщательно ознакомился с ними. В результате я понял, что ваш брат невиновен, а преступление совершил другой человек. По почерку это очень похоже на убийство Кэндзи Сугиура.

Внезапно Оцука вздрогнул от раздавшегося рядом с ним взрыва хохота.

— Слишком поздно вы это говорите. Брат уже мертв, — яростно произнесла Кирико… — Почему вы тогда не взялись его защищать? Если вы теперь и найдете преступника, брата уже не вернешь. Мне все равно, кто преступник. Я хотела спасти брата. Если бы он был жив, ему можно было бы помочь. Ради этого я на последние деньги приехала с Кюсю, чтобы просить вас и только вас о помощи. Два дня я провела в Токио, надеясь, что вы снизойдете до меня, но вы так и не снизошли. И все потому, что я не могла заплатить вам гонорар. Бедняку в суде рассчитывать не на что — такая теперь судебная система. Вот за что я ненавижу вас, ненавижу и теперь. И я не желаю слышать о том, что, мол, теперь вы найдете убийцу моего брата, — продолжала Кирико. — Нет у меня никакой зажигалки. Так что, если вы, сэнсэй, хотите спасти Митико, вам придется как следует потрудиться.

Оцука продолжал ходить в контору, но работа валилась у него из рук.

Оставшиеся молодые адвокаты, как и прежде, приходили на службу и занимались делами. Но они стали небрежно относиться к своим обязанностям. С тех пор как все упомянутые события получили огласку, просители, которые поначалу молили Оцука о помощи, теперь в вежливой форме отказывались от его услуг.

С этим как-то можно было смириться. Более всего Оцука желал теперь добиться правдивых показаний от Кирико. И еще — получить от нее зажигалку как вещественное доказательство. Другого пути спасти Митико не было. Ни многолетний опыт, ни умение строить логические заключения не могли восполнить отсутствие свидетельских показаний и вещественных доказательств.

Как адвокат он был уже бессилен. Оцука перечитал все относящиеся к делу материалы, продумал все возможные способы защиты и понял, что предпринять тут ничего не может. Целыми днями он бесцельно просиживал в своей опустевшей конторе. Со стороны могло показаться, что он просто с рассеянным видом сидит, поджав ноги, на стуле и греется на солнышке.

С таким же рассеянным видом он ходил по улице, ездил в машине.

Дома его тоже некому было утешить. Все уехали.

Но Оцука считал, что это даже к лучшему. Теперь, когда жена ушла, он может официально жениться на Митико. Правда, пока это невозможно. Прежде всего надо вызволить ее из камеры предварительного заключения.

Он верил в полную невиновность Митико. Был убежден в этом. Но для суда ни вера, ни убеждение не играют роли. Там ценятся факты.

Дома Оцука тоже ничем не занимался. Читать материалы по делу Митико больше не было необходимости. Он уже усвоил все до последней строчки.

Оцука сидел неподвижно, лишь сокрушенно покачивая головой. Он сам понимал, что нервы его на пределе.

И вот поздним вечером Оцука снова отправился в бар «Риён».

Открыв узкую дверь, он вошел в полутемный зал. До закрытия оставалось еще около часа. Примостившись в углу у стойки, он заказал виски с содовой.

— Добро пожаловать! — приветствовали посетителя бармен, хозяйка и девушки-официантки. Милый пожилой джентльмен, который спокойно посиживает и попивает себе виски.

Как только Оцука появился, хозяйка и официантки сразу известили об этом Кирико. Все уже знали, что неразговорчивый господин приходит ради нее.

— Добро пожаловать, — Кирико уселась рядом, почти касаясь его плечом. — Можно, я тоже что-нибудь закажу себе?

Оцука кивнул, и Кирико попросила налить бренди.

Получив бокал, девушка передала его адвокату.

— Сэнсэй, согрейте, пожалуйста.

Оцука обхватил бокал обеими ладонями. Желтоватая жидкость на дне чуть заколыхалась. Он почувствовал ее аромат.

Минуты две Оцука держал бокал в своих ладонях. Со стороны это выглядело просто: девушка попросила любимого мужчину согреть ладонями бренди.

— Руки у сэнсэя теплые, — сказала Кирико.

И в самом деле, напиток, согретый ладонями, доставил ей удовольствие.

— Как согрелось вино! — сказала она, отпив глоток. — Впрочем, руки горячие — сердце холодное, — со значением добавила она банальную фразу.

— Это не так. Ради любимой женщины я готов на все. Стало быть, сердце у меня не холодное.

Их приглушенный разговор долетал и до бармена, но он принимал его не более чем за обычную пьяную болтовню.

— Вот как! Раз вы так говорите, вам придется поплатиться за это. И не только самому. Ведь так? — Кирико, вполне войдя в роль девушки из бара, кокетливо заглядывала адвокату в лицо.

— Что поделаешь. Жить мне уже немного осталось. Два раза в этот мир не приходят. Надо ценить отпущенное нам время.

— Восхитительно! Просто завидую вам. А ведь есть люди, которые безвременно ушли, не сумев как следует пожить даже самой заурядной жизнью.

Она имела в виду брата. Адвокат понял это.

Пока они сидели в баре, вид у обоих был веселый и непринужденный, обращение заботливое и сердечное. Окружающие заподозрили, что Кирико и адвоката связывают близкие отношения.

Когда подошло время закрытия, Оцука заплатил по счету и собрался уходить. Кирико помогла ему надеть пальто.

— Риэ-тян, ты можешь быть свободна. Хочешь проводить гостя? — понимающе спросила хозяйка.

— Да, я провожу, — с готовностью откликнулась Кирико.

Адвокат шел рядом с Кирико по темной улице. С того мгновения, как, распахнув узкую дверь, они вышли, между ними снова возникло отчуждение.

— Вы только и говорите, что о своем брате, — сказал Оцука. — Конечно же, я виноват. Я искренне раскаиваюсь и готов на что угодно, лишь бы искупить свою вину.

Кирико шла чуть поодаль от адвоката, засунув руки в карманы пальто. Выражение ее лица было трудно разглядеть в темноте, но Оцука все же скорее почувствовал, чем увидел, что девушка недоброжелательно усмехнулась.

— Кирико-сан. Простите же меня! Но ведь Митико ни в чем не виновата. Вы хорошо это понимаете: перед вашими глазами — пример брата. Митико невиновна. Пожалуйста, ради нее скажите правду.

Кирико молчала.

— Я прекрасно понимаю ваши чувства. Но подумайте немного о Митико. Я вижу, вы хотите отомстить мне, но ведь жертвой стала она.

— Какая она жертва, — тоненьким голоском ответила Кирико.

— Но ведь на основании ваших показаний Митико обвиняют в тяжком преступлении.

— Вы ей симпатизируете, вот вы ей и помогайте. На то вы и первоклассный адвокат!

— Вы правы. Но чтобы ей помочь, нужны ваши свидетельские показания. Прошу вас, отдайте зажигалку, — снова повторил свою просьбу Оцука. Повторил очень настойчиво.

— Не знаю, о чем вы говорите. Я все сообщила следователю, — ответила Кирико, отворачиваясь от ветра.

Улица была холодная, мрачная, но Оцука вдруг почувствовал такое отчаяние, что готов был тут же пасть ниц перед Кирико.

Три вечера подряд Оцука посещал бар «Риён».

Он и сам понимал, что стал каким-то одержимым. Но больше ему ничего не оставалось делать. Надо было как-то уговорить Кирико. В противном случае Митико надеяться не на что.

Встречаясь с ним в баре, Кирико улыбалась и была радушна. В меру кокетничала, иногда прижималась к плечу адвоката.

Оцука приходил каждый вечер, но завсегдатаям и обслуге это не казалось странным. Банальная история: стареющий посетитель влюбился в молоденькую официантку.

Платил гость хорошо. Хозяйка была довольна. Всякий раз, когда Оцука уходил, она не забывала отправить Кирико вместе с ним.

Выйдя на улицу, казалось бы воркующая парочка превращалась в заклятых врагов. И в этом не было ничего странного. Адвокат ненавидел Кирико и вместе с тем возлагал на нее все свои надежды.

— Вы просто повадились ходить к нам, — сказала Кирико, продолжая идти на отдалении от Оцука. — Но только все это пустое дело. Я не переменю своего решения.

Мостовая была еще влажной от прошедшего недавно дождя. Дул прохладный ветер.

— Не говорите так. Мне ничего не остается, кроме как просить вас о помощи. За несколько десятилетий своей практики я еще ни разу не попадал в такое положение.

— Прекрасно! — холодно сказала Кирико. — Думаю, что за несколько десятилетий практики вы сделали себе имя и накопили денег. За эти несколько десятков лет вы многих спасли. И все-таки, если среди просителей попадались бедные люди, — Кирико повысила голос, — вы отказывали им в защите и бросали невинных на произвол судьбы. Конечно, с точки зрения закона все в порядке. Но для родных человека, которого безвинно убили, ваш отказ ужасен.

— Я уже много раз говорил вам, что умоляю простить меня. Ну прошу вас, пожалуйста, скажите прокурору правду. И отдайте зажигалку, это вещественное доказательство. Взамен я готов сделать что угодно, лишь бы умилостивить вас. Пусть мне для этого придется даже встать на колени перед вами.

— Ах! — Кирико засмеялась. — Все это не имеет отношения к тому, о чем я твержу, о людях, которым вы, сэнсэй, отказали. Это не имеет никакой связи с делом Митико-сан. Абсолютно никакой связи.

— Кирико-сан, — в приступе охватившей его злости Оцука сжал кулаки, но сумел обуздать свой порыв. — Прошу вас, Кирико-сан!

Он крепко схватил Кирико за руку.

— Что вы делаете? — Девушка надменно посмотрела на адвоката. — Мы ведь не в баре!

Оцука пришел в себя и отпустил руку.

— Виноват. Это получилось само собой. Слишком я взволнован. До сих пор мне никогда не приходилось попадать в такое жуткое положение. Помогите, пожалуйста.

Оцука опустил голову.

— Сэнсэй! Стыдитесь!

— Нет, я склоняюсь перед вами. Сейчас я уже не адвокат, я просто человек.

— Пустое это, — Кирико пошла дальше.

Оцука пустился за ней вдогонку.

— Кирико-сан! Митико невиновна. Я выслеживаю настоящего преступника…

Кирико вдруг остановилась.

— Что вы сказали? Вы знаете, кто настоящий преступник?

— Ладно уж, скажу вам. Сугиура убил человек, совершивший убийство старухи в городе К., то самое убийство, в котором подозревали вашего брата. Изучив материалы следствия, я пришел к выводу, что убийство совершил левша. До сих пор я молчал об этом. Назначенный судом защитник не сумел разобраться в обстоятельствах дела. Но преступление мог совершить только левша. Ваш же брат не был левшой.

Кирико остановилась и слушала адвоката, повернувшись лицом навстречу сильному ветру.

— Убийство Сугиура, в котором подозревают Митико, тоже совершил левша. Я могу обосновать это многими доводами… Могу, но этого мало. Для того чтобы убедить председателя суда и опровергнуть версию следователя, нужны вещественные доказательства.

Кирико переменилась в лице. Черты ее как бы застыли, глаза уставились в одну точку.

Перед ее мысленным взором появилась фигура Такэо Ямагами.

«Подающий» в бейсбольной команде, левша.

— Этот левша, — сказал адвокат, — совершил убийство старухи в городе К. Затем он выехал в Токио и убил Кэндзи Сугиура. Вероятно, он — приятель Сугиура-кун. Полагаю, что родом он из вашего города. Почему он убил Сугиура, надо спросить самого преступника, мотивы мне пока неясны. Сугиура-кун работал метрдотелем в ресторане, но человек он был никчемный…

Тут голос Оцука пресекся: он вспомнил в этот момент, какие отношения существовали между Митико и Сугиура.

— Преступник, вероятно, считался другом этого Кэндзи. Между приятелями вспыхнула ссора. У меня есть предположение, что послужило причиной ссоры. То самое убийство старухи в городе К. Видимо, Сугиура-кун узнал, что приятель убил старуху. Вполне возможно, они были соучастниками. Тот парень — главным действующим лицом, а Сугиура — на подхвате. На месте преступления обнаружены две гостевые подушки. Думаю, оба злоумышленника познакомились в Токио, тогда-то у них и зародился преступный план.

Слушая адвоката, Кирико стала вспоминать, как некогда в бар «Кайсо» зашли Кэндзи и Ямагами. Кэндзи чем-то угрожал Ямагами.

Так значит…

Если все-таки именно Ямагами убил старуху, а Сугиура помогал ему, то можно предположить, что впоследствии Кэндзи постоянно шантажировал приятеля. Конечно, для того, чтобы выжать из него деньги. Но у Ямагами денег не было. Очевидно, он все-таки раздобыл их и дал Кэндзи, но тот, угомонившись на какое-то время, снова стал шантажировать. Вероятно, все было именно так.

Сугиура переехал в столицу несколько лет назад, но изредка продолжал наведываться на родину. Тогда-то Ямагами и втянул его в свои преступные дела. Позже Ямагами сам перебрался в столицу.

Кирико поняла, что Ямагами замешан в обоих преступлениях: и в убийстве старухи, и в убийстве Кэндзи.

— Послушайте, — адвокат заглянул Кирико в лицо, — если вы засвидетельствуете невиновность Митико, я докопаюсь, кто настоящий преступник. Ключ к раскрытию преступления — зажигалка. Митико заявила, что на зажигалке есть рисунок: лиса и виноград. Зажигалку с места преступления похитили вы. Если только вы отдадите мне ее, я смогу доказать и невиновность вашего брата, и спасти Митико. Прошу вас, Кирико-сан. Ради своего брата скажите правду и отдайте зажигалку.

— Это несправедливо, — сорвалось у Кирико с губ. Оцука не поверил своим ушам.

— Что?

— Допустим, вы докажете невиновность моего брата. Но он уже мертв. А Митико жива.

Эти слова поразили Оцука.

— Если бы брат был жив, я бы, возможно, поступила так, как говорит сэнсэй. Но брат умер в тюрьме. А Митико-сан еще наслаждается жизнью. Это несправедливо. Может, сэнсэя это и устроило бы, но… — Кирико оборвала фразу.

На следующий вечер шел дождь. Часов около одиннадцати Оцука зашел в бар «Риён». Пальто было в каплях дождя, волосы тоже промокли.

— Ах, как вы ужасно вымокли, — подскочила к нему Кирико, — еще простудитесь!

Девушка услужливо стащила с него пальто и сама расстелила его сушиться у печки. Затем принесла полотенце и стала вытирать Оцука голову.

— Вот досада. Вам надо чего-нибудь выпить, чтобы не простудиться.

Оцука молча уселся за стойку. Взгляд его был устремлен в одну точку. Седые волосы растрепались, полные щеки уныло отвисли.

— Виски с содовой, как всегда? — бармен снял с полки единственную, специально припасенную бутылку «Джонни Уокер». Этот напиток с красной этикеткой был самым дорогим из подававшихся в заведении.

— Ну, выпейте, — Кирико поднесла стакан к губам адвоката, другой рукой обняв его за плечи.

Кто бы ни смотрел на них в этот момент, решил бы, что девушка обхаживает любимого мужчину. Да и Оцука, казалось, с восхищением принимает такое обхождение. Оцука просидел за стойкой около часа. Кирико непрерывно вилась вокруг него, щебеча что-то сладким голоском. Но Оцука не проронил почти ни слова. Он и всегда не был особенно разговорчив, но тут будто онемел.

Время подошло к закрытию. Как обычно, Кирико вышла вместе с Оцука.

Дождь лил еще сильнее.

Зонтика у адвоката не было. Кирико подняла воротник пальто и накинула капюшон. Казалось, она не обращает никакого внимания, что Оцука нечем защититься от дождя.

Они шли той же улицей, что и всегда. В лучах фонарей струились косые потоки дождя. С одной стороны тянулась длинная ограда, из-за нее свисали ветви деревьев. С другой стороны — ряд домов, но все они заперты: время позднее, да и к тому же еще дождь. На улице ни прохожих, ни машин. Слышно только, как хлещет дождь. Вот он барабанит по крыше соседнего дома.

Оцука шел-шел, и вдруг колени у него подкосились, он осел прямо в грязь, уперся обеими руками в землю и сказал:

— Я прекрасно понимаю ваши чувства. Но ради меня, несчастного, скажите правду. Умоляю вас!

Голос его приглушали звуки дождя.

Кирико смотрела на него сверху.

— Кирико-сан! Умоляю вас. Понимаю, что я не могу искупить свою вину. Но мне теперь ничего не остается, кроме как умолять вас. Скажите следователю, что там произошло. И отдайте зажигалку с изображением лисы и винограда.

Кирико молча стояла рядом. Все так же стучал по мостовой дождь.

Она продолжала смотреть на голову мужчины. Адвокат умолк и лишь продолжал механически кланяться.

— Сэнсэй, — наконец сказала она, — я поняла вас. — Адвокат поднял голову. — Пожалуйста, не ведите себя так.

— Вы поняли меня? — Оцука всматривался в темноту, надеясь разглядеть выражение лица Кирико. В голосе его зазвучала надежда. — Поняли… Значит, вы скажете следователю? Скажете ему правду?

— Скажу. И зажигалку отдам.

Оцука чуть не подскочил от неожиданности.

— Неужели правда? — Он не мог поверить и пожирал Кирико глазами.

— Я не лгу.

— Вот как! — Адвокат глубоко вздохнул.

— Во всяком случае, встаньте. Не могу разговаривать, пока вы в такой позе.

— Но вы должны простить меня. Пока вы меня не простите, я не встану.

— Не говорите об этом больше. Вставайте же. Лицо адвоката озарилось надеждой. Он, шатаясь, поднялся.

— Но когда же вы отдадите зажигалку? — не отставал он от Кирико, сжимая грязные пальцы в кулаки.

— Завтра вечером, — ответила девушка и от волнения сглотнула слюну. — Завтра вечером прошу вас пожаловать ко мне домой. Тогда я и передам вам зажигалку.

— Спасибо, — Оцука молитвенно сложил руки. — Завтра вечером! Хорошо! Я готов идти куда угодно. И вы действительно отдадите мне зажигалку? Действительно скажете следователю правду?

— Я непременно сделаю так, раз обещала.

— Спасибо, спасибо, — Оцука заплакал. — А где вы живете?

Тут только он впервые узнал адрес Кирико.

— Заведение закрывается в половине двенадцатого. Завтра не приходите в бар, а прямо отправляйтесь ко мне домой. Лучше всего — сразу после двенадцати. К этому времени я обязательно уже вернусь и буду ждать вас.

Оцука, промокший и грязный, ошалел от радости. Ему даже не пришло в голову, что в этом ночном визите к одинокой молодой женщине кроется нечто опасное.

На следующий вечер он пришел по указанному адресу. Ему впервые довелось зайти в этот район Токио. Дом располагался на самой окраине. Вот входная дверь. Наверно, заперта, подумал Оцука и толкнул ее. Дверь отворилась. Похоже, ее просто не запирали на ночь.

Войдя, Оцука увидел справа лестницу. По ней, видимо, и надлежало подняться. В подъезде стояли чьи-то ботинки и туфли. Оцука заколебался: не скинуть ли здесь свою обувь. Но, так и не сняв ее, начал подниматься на второй этаж.

Лестница была крутая. Наверху оказался коридор. Горела тусклая лампочка. По обеим сторонам шли унылые, как в больнице, двери. Комната Кирико была последней справа.

Оцука чувствовал себя как вор. Крадучись пробрался к нужной двери, боясь, что вот-вот в коридор выскочит кто-нибудь из соседей, тихонько постучал.

Изнутри отозвался слабенький голосок. Дверь сразу же приоткрылась. Высунулось личико Кирико. Из комнаты ей в спину бил свет, так что личико казалось темным.

— Добро пожаловать! — заученно, будто в баре, проговорила Кирико. Оцука проскользнул в дверь.

Комната была площадью в шесть татами. На столе стояла курильница, из нее поднимался легкий ароматный дымок. Часть комнаты была отделена занавеской. В центре комнаты на циновке лежала подушка для сидения.

— Я только вернулась. Извините, что заставляю ждать.

Кирико уже переоделась в кимоно. Расцветка яркая, но покрой самый обычный.

Она поставила бутылку виски и стаканы.

— К сожалению, у меня ничего нет. Вот выпейте, — сказала девушка адвокату.

В этот вечер Кирико казалась очень взрослой. Может быть, из-за того, что переоделась в кимоно. К тому же она против обыкновения подкрасилась.

— Не утруждайте себя, пожалуйста, — сказал Оцука, не глядя на нее. — Вы ведь дадите мне зажигалку? И скажете, что Митико невиновна?

— Скажу, раз обещала. И зажигалку дам. Но если я это сделаю, вы тут же уйдете. Побудьте еще немного со мной.

Кирико никогда еще не говорила с адвокатом таким тоном. Она неотрывно смотрела на него каким-то влажным взором.

— Сэнсэй, угощайтесь. Не волнуйтесь, отравы здесь нет.

В манерах ее уже чувствовался опыт, приобретенный за время работы в барах. Оцука не стал противиться. У девушки был сильный характер. Не хотелось перечить ей. Оцука смирился и поднес стакан к губам. Неразбавленное виски обожгло язык.

— Сэнсэй, выпейте как следует! — сказала Кирико. Сидя рядом с адвокатом, она привалилась к нему.

— Наверно, там стоит машина и ждет вас, чтобы ехать обратно. Так что все будет в порядке. Мне хочется вас напоить.

— Зажигалку! — взмолился адвокат. — Дайте зажигалку!

— Дам, если не будете спешить. Я хочу, чтобы вы хоть ненадолго задержались у меня. Выпейте еще рюмочку.

— Довольно, — Оцука перевел дух. — Разрешите мне идти. Отдайте зажигалку.

— Ах, так нельзя, — засмеялась Кирико. — Нельзя все время твердить «зажигалку», «зажигалку»! Ну ладно, выпейте еще рюмочку и идите. Будь по-вашему. Когда станете уходить, я положу зажигалку вам в карман.

Оцука собрался с духом и выпил еще. Виски было крепкое, он не привык пить так много.

— Зажигалку! — Оцука протянул руку.

— Какой вы быстрый, сэнсэй. — Ярко накрашенные губы Кирико оказались совсем рядом. У адвоката внутри все горело.

— Сэнсэй! — девушка обняла его. Оцука почувствовал, что она тащит его к занавеске, той самой занавеске, которая бросилась ему в глаза, как только он вошел в комнату. Там была постель…

Оцука от удивления вытаращил глаза. Постель как будто нарочно была приготовлена для него.

— Что вы делаете?

— Вам не нравится, сэнсэй? — Кирико прижалась к нему и опрокинула его на постель. Затем сжала в объятиях.

— Что… что вы делаете? За… зажигалку! — крикнул Оцука.

— Я сказала, что дам зажигалку. Но перед этим послушайте меня!

— Что?

— Вы мне нравитесь, сэнсэй, — Кирико уложила Оцука и принялась пылко целовать его в губы, целовать нос, глаза, щеки.

— Сэнсэй, вы нравитесь мне. Извините, что говорила с вами так озлобленно. Вы нравитесь мне, и я хотела вас помучить. Понимаете? — сказала она, покусывая ему мочку уха.

С Оцука градом катился пот. Он пытался оттолкнуть Кирико, но у него не осталось сил. Он медленно протянул руки к девушке и впал в какое-то бессознательное состояние, как после тяжелой, изнурительной борьбы.

В этот момент Кирико затрясло. Но она даже не попыталась отстраниться от Оцука. Просто в голове у нее на мгновение пронесся образ Кэйити Абэ.

На следующий день Кирико направила следователю письмо с такими показаниями.

«В последнее время адвокат Оцука докучал мне своими посещениями и просьбами засвидетельствовать невиновность Митико Коно. Из-за этого мне пришлось оставить работу в баре „Кайсо“, принадлежащем сестре убитого Сугиура, и перейти в другое место. Однако адвокат Оцука появился и там. Он стал приходить каждый вечер в позднее время и провожать меня домой, требуя засвидетельствовать невиновность Митико Коно. Он просил сказать, что я была на месте преступления вместе с Митико и что Сугиура был убит прежде, чем Митико появилась там. Кроме того, он говорил, что я взяла с места преступления и спрятала зажигалку, принадлежащую преступнику, и просил отдать ее, как свидетельство невиновности Митико. Я уже заявляла в ответ на вопросы господина следователя, что мне не приходилось бывать в том доме. Откуда мне знать, где находится место свиданий Митико и Кэндзи. Несмотря на это, адвокат Оцука настаивал, чтобы я сказала в суде, как он велит, поскольку в этом случае Митико объявят невиновной. Иными словами, он требовал, чтобы я сказала, будто была в доме, о котором я и слыхом не слыхивала, встречалась с Митико-сан, которую никогда в жизни не видела, и чтобы я полностью подтвердила ее показания. Адвокат Оцука явно склонял меня к даче ложных показаний. Я отказывалась. Оцука-сан приходил снова и снова и поджидал меня, чтобы проводить домой. Я стала бояться его. Но дать ложные показания не могла и отвечала ему решительным отказом.

Желая помочь своей возлюбленной, Оцука настойчиво преследовал меня. Вчера вечером он в конце концов довел меня до дома. Как я ни отказывалась, он все продолжал настаивать. Наконец, он ворвался ко мне домой, где продолжал повторять то же самое и требовать, чтобы я дала ложные показания. Был уже первый час ночи.

Но я и тут продолжала отказывать ему. И что же в результате? Оцука-сан силой затащил меня в постель и овладел мною. Он, видимо, полагал, что таким путем добьется нужных ему показаний. Я сопротивлялась изо всех сил, но он все-таки обесчестил меня.

Я обращаюсь к вам не потому, что требую правосудия, хотя, конечно, это позорное пятно не смыть уже никогда. Вы должны знать, что он пошел даже на это, чтобы добиться ложных показаний. Такова низость адвоката Оцука. У меня вызывают отвращение подлые действия этого адвоката, который, пытаясь заполучить ложные показания, пошел даже на то, чтобы совратить свидетельницу! Разве можно допустить, чтобы такой адвокат занимался юридической практикой?

Я готова пойти на то, чтобы открыто заявить о своем позоре, дабы сорвать маску с этого респектабельного человека. Прошу вас принять мое заявление».

Следователь пригласил адвоката Оцука и неофициально ознакомил его с письмом Кирико Янагида.

Оцука почувствовал, что сейчас его хватит удар.

— Ну что? Так все и было? — спросил следователь адвоката.

У Оцука не хватило смелости возражать. Он понял, как жестоко отомстила ему девушка. Но опровергнуть содержание письма он не мог. Кирико говорила правду: она была прежде невинна. Это обстоятельство делало адвоката уязвимым.

Оцука мог бы сказать следователю, что инициатива принадлежала Кирико. Но он был заинтересованной стороной. У него не было никаких доказательств, чтобы опровергнуть утверждение Кирико.

И когда следователь ознакомил его с письмом Кирико, адвокат не стал ни отрицать, ни подтверждать того, что там было сказано. Какая-то странная улыбка заиграла на его побледневшем лице.

Вынуждать свидетеля к даче ложных показаний — это самое страшное бесчестие, какое только возможно для адвоката. Это означало полный крах.

Оцука подал в отставку со всех своих должностей и вообще оставил адвокатскую деятельность. Он сделал это по своей воле, но те, кто не знал тайной подоплеки событий, не сомневались: респектабельный адвокат был вынужден поступить так в результате совершенной им ошибки. Оцука обрек себя на добровольное изгнание, более мучительное, чем тюремное заключение Митико.

Кирико исчезла из Токио.

1

Кун — фамильярное обращение к мужчине или обращение к сверстнику, соответствует нашему «ты».

2

Пакури — звукоподражательное японское слово, означающее «жадно заглатывать». Имеет значение также «воровство в магазине», «магазинный вор».

3

Дословно: пожиратель счетов (англ.).

4

Адзабу — один из районов Токио.

5

В рёкане полагается ходить в японской одежде, которую специально выдают каждому постояльцу.

6

Красный огонёк в японских такси означает «свободен».

7

Кэн — японская мера длины, равная 1,8 м.

8

В японских кафе посетителям дают, как только они сели за стол, стакан холодной воды и распаренное полотенце, чтобы протереть руки и лицо.

9

Танка — традиционная форма японского стиха в 31 слог.

10

Хокурику — историческое название района Японии, охватывающее нынешние префектуры Вакаса, Кага, Ното, Этидзэн, Эттю, Этиго, Садо.

11

Джинфиз — коктейль, основу которого составляет джин.

12

В Японии молодые одинокие люди снимают комнату в частном доме и пользуются по договорённости рядом бытовых услуг.

13

Хафи — нарядная накидка в японском стиле.

14

Кокудо — шоссе государственного значения.

15

«Уроки морального воспитания» отменены в японских школах после второй мировой войны.

16

Сёва — эпоха правления императора Хирохито (1926–1989).

17

1925 год.

18

1947 год.

19

1948 год.

20

Хатимаки — платок, повязанный жгутом вокруг головы, чтобы пот со лба не стекал на глаза.

21

1925 год.

22

1914 год.

23

Сётю — низкосортная крепкая водка.

24

«Гэнъёсё» — правая националистическая организация, основанная на острове Кюсю в 1880 году. Распущена в 1946 г.

25

1914 год.

26

Литературная группа Мита получила свое название по району Токио, где находится один из старейших университетов Кэйо.

27

См.: Гондза Мандзи. Проблемы детективной литературы. Токио, 1985, с.43

28

Древнейшее в Японии собрание стихотворений, конец VIII столетия.

29

Финансовая клика в довоенной Японии.

30

Накидка японского покроя, принадлежность парадного, выходного или форменного платья.

31

По древним японским верованиям соль отгоняет все нечистое.

32

Японские сандалии на деревянной подошве, которые снимают у входа в дом и надевают, выходя на улицу.

33

Ворота в виде прямоугольной арки перед синтоистским храмом.

34

«Повествование о доме Тайра» — один из литературных памятников Японии.

35

«Храм мхов» (англ.)

36

до свидания (японск.)

37

Блюдо из особого сорта сладкого картофеля, отваренного вместе с сушеной треской.

38

Монах, основавший буддистскую секту Нитирэн-сю в эпоху Камакура (1192—1333).

39

опля! (японск.)

40

Карликовое дерево, выращенное в горшке.

Мисосиру — соевый бульон, одно из самых популярных блюд японцев.

42

Сёдзи — наружные раздвижные перегородки.

43

Тё — мера длины, примерно 109 м.

44

Сева — эпоха правления императора Хирохито (1926–1989).

45

Риэ-тян — в данном случае уменьшительное от Кирико.

46

Джинфиз — коктейль, основу которого составляет джин.

47

Кун — фамильярное обращение к мужчине или обращение к сверстнику, соответствует нашему «ты».

48

Сямисэн — трехструнный щипковый инструмент.

49

Юката — тонкое домашнее кимоно.

50

«Бурбон» — сорт виски.

51

Какаофиз — легкий коктейль.

52

Сауспо-питчер — подающий левша в бейсболе.

53

Гэта — японская национальная обувь в виде деревянной дощечки на двух поперечных подставках.

Content

Сэйте Мацумото
Стена глаз

Стена глаз

ЗАЛ ОЖИДАНИЯ НА СТАНЦИИ ТОКИО

1

2

3

САМОУБИЙСТВО

1

2

3

БАР «КРАСНАЯ ЛУНА»

1

2

3

УБИЙЦА

1

2

3

ПОХИЩЕНИЕ

1

2

3

ПРОФЕССИОНАЛЫ И ДИЛЕТАНТЫ

1

2

3

ГЛАЗАМИ СЛЕДСТВИЯ

1

2

3

В ПРОВИНЦИАЛЬНОМ ГОРОДКЕ

1

2

3

СЛЕДСТВИЕ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

1

2

3

ТРУП В ЯПОНСКИХ АЛЬПАХ

1

2

3

4

ПОВЕШЕННЫЙ НА ОЗЁРНОМ БЕРЕГУ

1

2

3

ДЕРЕВЯННЫЙ ЯЩИК И ХОЛЩОВЫЙ МЕШОК

1

2

3

СМЕРТЕЛЬНЫЙ РАСТВОР

1

2

Послесловие переводчика «НЕ КРАСОТА, НО ПРАВДА» (Сэйтё Мацумото и современный японский детектив)

Земля - пустыня

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Флаг в тумане

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

1