Джим Томпсон

Сейчас и на земле. Преступление. Побег

Сейчас и на земле

Глава 1

Я отвалил в полчетвертого, но чуть ли не час топал домой. Завод в миле от бульвара Пасифик, а мы обитаем еще с милю на холме от Пасифика. Я бы сказал, на горе, а не на холме. Ума не лриложу, как они умудрились залить бетоном эти крутые улочки. Можно завязывать шнурки не нагибаясь. Джо была на той стороне улочки, играла с пасторской девчушкой и, сдается, высматривала меня. Она сразу припустила ко мне, только пшеничные кудряшки взметнулись вокруг бело-розового личика. Джо обхватила меня за колени и чмокнула в руку; я этого терпеть не могу, но попробуй отучи ее. Она спросила, как мне понравилась новая работенка и сколько я буду заколачивать и когда зарплата, – все на одном дыхании. Я сказал, чтоб она не орала на всю улицу, что получать буду меньше, чем в фонде, и что зарплата, насколько мне известно, по пятницам.

– А купишь мне новую шляпку?

– Поживем – увидим. С мамой все в порядке?

Джо нахмурилась:

– Мама не хочет покупать. Это как пить дать. Взяла Мака и Шеннон в город покупать им новые ботинки, а шляпку мне ни в жисть.

– Что так?

– А вот так, никакой шляпки.

– Откуда ж она деньги раздобыла по магазинам ходить? За квартиру-то заплатили?

– Сомневаюсь, – ответила Джо.

– Вот это да, черт побери! Что ж теперь делать? Что уставилась? Марш отсюда! Иди играй. Вали с глаз долой! Ну, поживей.

Я чуть было не сграбастал ее за шкирку, но вовремя одумался и прижал к себе. Ненавижу, когда малышей обижают – и детишек, и собак, и стариков. Не знаю, что на меня нашло, что я чуть не прибил Джо. Право слово, не знаю.

– Не принимай близко к сердцу, малышка, – ободрил я ее. – Сама знаешь, я ничего плохого не хотел.

Джо улыбнулась:

– Ты просто устал, вот и все. Иди домой и ложись поспи.

Я сказал, что, конечно, так и сделаю, и она опять чмокнула мне руку и тут же упорхнула на ту сторону улицы.

Джо девять. Она у меня старшенькая.

Глава 2

Я чертовски устал. И еще всего ломало. Простуженные зимой легкие давали себя знать; в них все хлюпало, будто патокой залили, да еще этот хренов геморрой. Войдя в дом, я заорал, но никто не подал голоса; я решил, что мать, должно быть, слиняла. Зашел в ванную, умылся. Что-то надо было делать с треклятыми шишками. Я снова помылся. Что мертвому припарки. Потрогал, еще разок помылся. Тут до меня дошло, что я уже раз шесть мылся, и я плюнул.

В холодильнике были только кубики льда. Хоть шаром покати – кубики льда, и все; еще какой-то квелый пучок сельдерея, грейпфруты и кусочек масла. И на том спасибо. Мать всегда мучается с этими формочками для льда, а потом так и бросает. Роберта никогда их не зальет. Вытащит, весь лед вывалит и засунет обратно без воды. Только мы с Джо и заливаем их водой и кладем на место. Если б не мы, у нас сроду льда не было б. Тьфу ты. Бог знает, что это на меня нашло. Несу черт-те что. Провались совсем этот лед.

Пока я ковырялся там, пил, чертыхался, раздумывал о том о сем, появилась из спальни мать. Как спала, так и притопала босая. У нее были варикозные вены на ногах. Сколько себя помню, они всегда были. Хотя вру. Не всегда. С ногами, конечно, у нее всегда было не в порядке, но до того, как мне стукнуло девять, такого не было. Я хорошо помню, как это случилось.

Это было примерно через неделю после рождения моей младшей сестры Фрэнки. Папа ошивался где-то в Техасе, бился над нефтяной скважиной. Мы ютились в лачужке в самой глубине Западной Мейн-стрит в Оклахома-Сити. Это был, я вам скажу, тот еще райончик, да и сейчас небось не многим лучше. Маргарет, моя старшая сестренка, и я – мы жили по соседям, да и матери было не шибко что есть. Хватало только на то, чтобы кое-как кормить Фрэнки. Но та никак не хотела есть то, что давали бесплатно, матери кормить было нечем, а в доме оставалось пятьдесят центов.

Вот мы и пошли с Маргарет в аптеку за солодовым напитком, а когда домой возвращались, за нами погналась шпана из соседних кварталов, и Маргарет выронила бутылку. Она вся была плотно завернута в такую грубую оберточную бумагу, мы и не знали, что кокнули ее, пока мать не развернула бумагу. Нет, она нас не бранила и не колотила – чтоб колотить по-настоящему – такого, насколько помню, у нас никогда не водилось, – просто села так среди подушек, и что-то у нее с лицом сделалось ужасное. А потом закрыла совсем тоненькой от голода рукой глаза, плечи у нее затряслись, и она заплакала навзрыд. Должно быть, в ту ночь в окошко подсматривал художник, потому что и годы спустя у меня эта картина так и стоит перед глазами: плачущая женщина в рваном халатике, спутанные черные пряди волос и тоненькая рука скрывают лицо, но ничто – о Боже праведный, – ничто не может скрыть, а только сильнее обнажает невыразимое страдание и безнадежную боль. Имя им – Отчаяние.

Но художнику стоило посмотреть, что было дальше. У нас были старые газеты, мы расстелили их на кровати и вывалили туда солод. А потом Мардж, я и мама стали вытаскивать из него осколки стекла. Мы все доставали и выбирали, наверно, больше часа, так что глаза заломило от напряжения, а когда наконец добыли несколько ложек очищенного от осколков солода, Фрэнки проснулась, задрыгав ногами, так она всегда просыпалась. Она чуть не вышвырнула нас с кровати. Уж не знаю, как мы усидели и не смешали все опять в одну кучу. Только все это было впустую. Фрэнки просто разминалась перед главным действием. С первым взбрыкиванием ночная рубашонка у нее задралась и пеленки свалились... Мы еле успели подхватить газеты и проглотить остатки. Вышло до того забавно, что мы все покатились со смеху, а мама спрашивает, что нам теперь делать. Мардж, ей стукнуло тогда двенадцать, сказала, что притащила из школы мел, так, может, размолоть его и смешать с горячей водой, и будет что-то наподобие молока. Мама засомневалась. Мне вообще в голову ничего не приходило. Фрэнки зашлась от плача, и смотреть на нее без жалости нельзя было. Мама и говорит:

– Что, если я напишу мистеру Джонсону, а вы сбегаете и...

Мы с Мардж начали хныкать и канючить. Шпана догонит нас, если мы еще раз нос высунем, и мы снова расколотим бутылку, к тому же мистер Джонсон старый сукин сын и вот так, за здорово живешь, ничего не даст. У него по всей лавке такие плакаты поразвешаны, что, мол, в долг не даем.

– Лучше тебе, мам, самой пойти, может, что выгорит.

Мама согласилась, что так оно, пожалуй, лучше. Достали мы ее старое саржевое платье, шаль и какие-то домашние тапки, а Мардж, как могла, привела в божеский вид ее волосы. Завернули Фрэнки в одеяльце и потащились. Мы взяли Фрэнки потому, что мама не хотела ее оставлять, а мы с Мардж были нужны, чтоб ее поддерживать.

Холодина стояла ужасная, наверное, от этого мать бил колотун. Да только тут, конечно, не в холоде было дело. Вернее, не только в холоде. У нее ноги так болели, что их на куски разрывало. До аптеки всего-то один квартал, да квартал обратно, но я говорил, что с ногами у нее была беда, а она еще держала Фрэнки, а что насчет питания, так она годами недоедала.

Молоко мы добыли. Джонсон нам бы шиш его дал, да там как раз случись какая-то шлюха со своим хахалем – знатные клиенты; сидят себе потягивают кока-колу и тоники, так ему перед ними ударить в грязь лицом не хотелось. Он даже швырнул бутылочку успокоительного сиропа, ту, надо понимать, что не успел на помойку выкинуть раньше. Под фирменной наклейкой торчала еще одна маленькая, вернее, обрывочек: остальное оторвалось. Осталось три буквы: «Опи...».

Приволоклись мы домой – и на кухню. Газ еще не отключили, сам уж не знаю почему. Мама положила Фрэнки на стол и сама присела; Мардж и я приготовили молоко и налили в бутылочку. Готов и сегодня побожиться, что Фрэнки буквально из одеяла выпрыгнула и выхватила ее из наших рук. Сделала большой глоток, выдавила: «Уф!» – и одарила нас эдакой самодовольной улыбочкой, ну вылитый Гувер с картинки. А потом глазки у нее закрылись, и она отвалилась. Мама говорит:

– Молоко такое отличное на вид, я, пожалуй, попробую. И вы, дети, отведайте немного.

Вообще-то говоря, мы молоко на дух не переносим, всегда терпеть не могли все, что нам полезно. Это, наверно, оттого, что толком ничего хорошего и не пробовали.

– Но крем-соду-то из мороженого любите, – говорит мама. – Я приготовлю так, что будет сладко и вкусно, язык проглотишь. И спаться будет лучше, когда чем-нибудь горяченьким подзаправитесь.

Ну... крем-сода дело другое. Мы подогрели еще кастрюльку молока и разлили в три стакана. А мама каждому подлила из бутылочки с сиропом – по трети бутылки. Бутылочка-то крошечная, и мама ничего лучшего придумать не могла. Папа потом говорил, что она правильно сделала и что мерзавца Джонсона надо было выпороть при всем честном народе. Только в тот вечер папы не было.

Смутно, словно сквозь дымку, помню какие-то переходы, по которым бежал, и белое личико перед глазами – белое личико с длинными черными волосами и предостерегающие, полные ужаса глаза, не мигая смотревшие перед собой, словно невидимые пальцы насильно удерживали веки, не давая им закрыться. А когда я увидел это личико, я пустился бежать, и мне полегчало.

Я брел каким-то подземным коридором, привлекаемый каким-то запахом, звуком, видением, не знаю толком, чем именно, но противиться этому не было сил. Дохожу до пробитой арки, а там, за аркой, заливается смехом девчушка и тянет ко мне ручонки. Джо. Джо тянула ручонки и пыталась схватить меня. Да-да. Я не ошибся. Это была Джо. Это было лет за пятнадцать до ее рождения, но я сразу понял, что это была Джо, а она знала, что я ее отец. Я спросил:

– Где мама?

А Джо засмеялась и говорит, качая головой:

– Ее здесь нет, иди сюда, поиграй со мной.

– Ладно, – говорю и делаю шаг к ней, а она наклоняется и чмокает меня в руку.

А потом между нами выросла мама. Она ударила Джо и не переставая хлестала ее. Джо кричала и звала меня на помощь, а я стоял как вкопанный, не в силах пошевелиться от ужаса и печали и в то же время испытывая какое-то удовольствие. Я так и стоял не шелохнувшись, пока мама до смерти не забила Джо. Потом ма повернулась ко мне, чтобы я пропустил ее обратно по проходу, и я послушно отошел в сторону и сам двинулся обратно, оставив мертвую Джо там, в каморке.

Джо никогда не любила мою маму...

Это был большой белый павильон с маленьким круглым бассейном. Сильные руки толкали меня в этот бассейн, а я не хотел прыгать туда, потому что там было черно и страшно. Я все никак не мог понять, почему мама не спасает меня, и я кричал ей, а десятки голосов вопили в ответ: «Он выбирается! С ним все в порядке, миссис Диллон...»

Я открыл глаза. На маслянистой клеенке праздно высилась кружка черного кофе. Я выпил. Я проспал тридцать часов кряду, на семь больше, чем Мардж. Мама вышла из оцепенения сна, как только заверещала Фрэнки, требуя еще молока.

А через несколько дней явился папа. Он приехал на такси, набитом пакетами. Он привез новое пальто для мамы – она всегда его ненавидела, но носила долго, – костюм для меня, платьица для Мардж, всем нам обувку (ни одна пара не подходила по размеру), игрушки, часики, сласти, ржаной хлеб, хрен, свиные рульки, сосиски и бог весть что еще. Мы с Мардж плясали вокруг маминой кровати, смеясь, жуя и развертывая пакеты, мама лежала и натужно улыбалась, а папа на все поглядывал, счастливый и гордый. Потом я заметил черный саквояжик в папиных руках.

– Что там, пап? Что у тебя там еще, пап? – спрашиваю, и Мардж за мной.

Папа поднял саквояж у нас над головой и захихикал. А мы перестали кричать и прыгать, потому что это хихиканье нас озадачило. Папа был такой большой и такой величественный, даже когда дурачился. Он был, наверное, единственный человек на свете, кто выглядел столь величественно в своих драных штанах и замызганной куртке. У папы всегда была хорошая одежда, только он не особенно следил за ней. Открывает он застежку на саквояже и выворачивает его наизнанку, а оттуда на кровать и на пол так и посыпались деньги, чеки, сертификаты. Со скважиной все вышло как нельзя лучше. Он уже продал часть своей доли на первую нефть за шестьдесят пять тысяч долларов. Тут все и было.

Художнику стоило запечатлеть и эту картину. Мама со своими ногами, распухшими, как бревна, и черными, как печные трубы, и эти шестьдесят пять тысяч баксов на кровати.

Так вот ноги у нее с тех пор такие. А папа как бурил свои нефтяные скважины, так и бурит, – добрые скважины, для него по крайней мере. А для меня...

А для меня...

Глава 3

– Как тебе твоя новая работа? – спрашивает мама. – Вкалывать надо прилично?

– Да не очень, – отвечаю.

– А что надо делать? Вести бухгалтерию и печатать на машинке?

– Что-то типа того, – говорю, – бухгалтерия и машинка. – Только тут я не выдержал и рассказал, что делал.

Изложил я ей все как есть, а она:

– Замечательно.

И я понял, что она ни слова не слышала.

– Обедать сегодня собираемся? – спрашиваю.

– Обедать? – переспрашивает мать. – Ах да. Я и не знаю, Джимми. Не знаю, что и делать. Роберта отправилась в город, денег не оставила и ничего толком не сказала, как да что. Джо с утра ничего не ела, только бутерброд с арахисовым маслом. У меня самой маковой росинки во рту не было, но, само собой...

– Одолжи доллар, – говорю. – Пойду принесу чего-нибудь. Роберта вернется, отдам.

– Надо было мне самой побеспокоиться, – говорит мать. – Да я не знала, что...

– Ерунда, – говорю. – Дай доллар, схожу принесу картошки, хлеба и мяса, что обычно едим.

Мама пошла и принесла доллар.

– Только не забудь вернуть, Джимми. Фрэнки надо сделать перманент и купить новые чулки, а у нас ни цента лишнего.

– О чем речь, – говорю.

Вижу, уже дело к шести; я что есть духу на Сейфвейс – самый крупный мясной центр в стране в Сан-Диего. Хотите парное мясо – извольте покупать до шести, а то достанется только бекон или фарш, если повезет, а там половина хлеба и на четверть воды. Ровно в шесть я влетел в магазин. Купил полтора фунта фарша – на сорок пять центов, банку бобов и картофельных чипсов. Поглазел на винный отдел, но решил ничего не покупать, даже самое дешевое за пятнадцать центов. Когда дошел до угла, Роберта как раз сходила с автобуса. Мак заснул, и она несла его на руках. Шеннон вела себя нормально, что с ней за всю жизнь бывало пару раз.

– Привет, милый, – говорит Роберта. – Возьми этого увальня, ладно? Я еле держу его.

Я забрал у нее Мака, а Роберта взяла сумку с провизией. Шеннон в своем непредсказуемом стиле со скоростью молнии метнулась ко мне и схватила меня за локоть.

– Понеси меня, пап. Раз несешь Мака, неси и меня.

– Пошли, пошли, – говорю. – Не могу же я тащить вас обоих.

– Папа устал, Шеннон, – говорит Роберта. – Не висни на нем, а то отшлепаю. Лучше бы похвастала своими новыми туфельками. Покажи, как ты в них танцуешь.

Шеннон отцепилась от меня, сделала пируэт и улетела шагов на двадцать вниз по тротуару. Я даже охнуть не успел. Шеннон четыре годика, но она не такая крупная, как Мак, хотя он на полтора годика младше. Спит она не больше семи часов, почти ничего не ест, зато энергии у нее на всех хватит. Только увидишь Шеннон, ее уже и след простыл. На миг она застыла и вдруг со своей обычной непредсказуемостью выпалила:

Меня зовут Сэм Басс,

В гробу видал всех вас

И клал на вас с прибором!

– Шеннон! – кричу я.

– Шеннон! – кричит Роберта. – А ну-ка домой сию же минуту! Еще одно слово, и выпорю так, что не сядешь.

Шеннон обдумывает слова Роберты. Ни черта она не боится. Я уж давно не пытаюсь подступаться к ней. Роберта тоже не знает, что с ней делать, только не признается. Темным чуланом Шеннон не проймешь. Холодный душ на нее тоже не действует. Оставить ее без еды – дохлый номер, она и так ни черта не ест. Отшлепать ее тоже дело гиблое: попробуй сперва поймать ее. Хотя, надо сказать, ей бы и хотелось, чтоб ее попробовали отшлепать. Тогда вы нападающий, а это ей только духу придает: она яростнее всего, когда на нее нападают. А драться – да ее хлебом не корми, дай постоять за себя. Последний раз, когда Роберта решила вздуть ее как следует, не Шеннон, а Роберта слегла в постель. Мало того, пока она отлеживалась, Шеннон прокралась в комнату и давай колотить ее игрушечной метлой. Едва нам с мамой и Фрэнки удалось оторвать ее от Роберты. Фрэнки удается кое-как совладать с ней, потому что она умудряется как-то выказывать ей свое презрение. У Мака другая тактика: он подкарауливает ее и, застигнув врасплох, садится на нее верхом. Но ни Роберта, ни я чего-нибудь существенного придумать не можем.

– Как тебе новая работа, милый? – спрашивает Роберта. – Трудный был денек?

– Да так себе, – отвечаю.

– А что делал?

– День напролет ползал на коленях и выковыривал штукатурку.

Роберта даже остановилась:

– Чего?

– Что слышишь. Они расширили завод, и на полу уйма штукатурки. Я ползал по полу и чем-то вроде стамески отковыривал ее.

– Разве ты им не сказал, они что, не знают...

– Плевать они хотели. Редакторская работа им там не нужна. Они делают самолеты.

– Но разве они не могут...

– Я в самолетах ни черта не разбираюсь.

Роберта шагнула, губы у нее плотно сжались.

– Стало быть, нечего там и делать. Пойди завтра и, когда тебе опять велят делать что-нибудь такое, скажи им, чтоб подавились своей работой.

– А что мы будем есть? И между прочим, чем платить за жилье?

– О, Джимми. Но ребятишкам нужна обувка. Я понимаю, что у нас туго с деньгами, но...

– Ладно, ладно. Только платить-то надо. Надеюсь, ты хоть сказала хозяйке, что в конце недели расплатимся?

– Ну конечно, – говорит Роберта, – а то как же. Конечно расплатимся. Разве в пятницу ты не получишь?

– Бог ты мой! Это ж черт знает что. Какого дьявола!

Роберта вся покраснела от гнева, ноздри у нее задрожали.

– Джеймс Диллон, прекрати сейчас же ругаться!

– Я не ругаюсь. Я молю о снисхождении.

– И не строй из себя умника.

– Черт бы тебя побрал! Сколько раз просил тебя не молоть чушь про умничанье. Я что, шестилетний, что ли?

– Ты знаешь, что я имею в виду.

– Откуда мне знать. Я и половину из того, что ты несешь, не понимаю. Хоть бы иногда в словарь заглядывала. Ты чего-нибудь читала, кроме своего молитвенника да «Правдивой истории»? О Господи... Бога ради, перестань реветь на всю улицу! Прошу тебя. Да что это такое! Стоит мне открыть рот, как все начинают сопли распускать.

Роберта проскочила в дом первая и что есть силы захлопнула дверь прямо перед моим носом. Дверь открыла мама.

– Только, ради Бога, не приставай с расспросами, – говорю. – Она сейчас придет в себя. И не обращай на нее внимания.

– Да я и слова не сказала, – отвечает мама. – А и сказала б, что такого. Уж и рта нельзя открыть.

– Ради Бога, мама.

– Да молчу, молчу.

Я положил Мака на диван и пошел в спальню. Роберта лежала на кровати, закрыв лицо руками. Платье она сняла и повесила. Я посмотрел на нее, и все во мне заныло. Я наперед знал, что будет дальше, и от этого сам себе был противен. Но что толку? Роберте нужны были не объяснения, а я сам. Я понял это, как только впервые увидел ее, а она через несколько лет. Я сел на кровать и положил ее голову себе на колени. Она повернулась, ее груди прижались к моему животу. Мне хотелось, чтобы мама поняла, что значит для меня Роберта, почему я с ней такой, какой есть. Мне бы хотелось, чтоб Роберта поняла, что значит для меня мама. А может, они и так понимали. Оттого-то все так идет.

– Прости, милая, – сказал я. – Просто я чертовски устал.

– Я тоже, – сказала Роберта. – Попробуй потаскайся целый день с Маком и Шеннон.

– Я понимаю, – говорю.

– Я выжата как лимон, Джимми. Честное слово.

– Представляю. Тебе надо побольше отдыхать.

Она позволила мне погладить себя, а потом села и оттолкнула меня.

– Ты тоже вымотался. Ты сам сказал. Приляг, а я пойду помогу маме с обедом.

Она надела через голову фартук, а я откинулся на подушки.

– Отдай маме доллар.

– Чего ради?

– За продукты.

Роберта словно только что заметила пакет.

– Зачем ты это покупал? У нас два фунта бобов в буфете. Почему мама их не приготовила?

– Откуда мне знать. Меня не было.

– Они же в буфете. Не могла же она не видеть.

– Черт с ними. В следующий раз съедим. Ладно, ступай, делай что надо и отдай маме доллар.

– Ладно, подумаю.

Я вскочил с кровати, чуть не задохнувшись от бешенства:

– Я тебе сейчас подумаю! Отдай маме доллар!

Дверь приотворилась, и показалась мама.

– Кто-то меня звал? – спросила она.

– Нет, мам, – говорю. – Это я говорю Роберте насчет ужина – о покупках. Чтоб она тебе доллар вернула.

– Да ладно, обойдусь, – говорит мама. – Если у вас туго с деньгами, можете не отдавать.

– Да полно у нас денег, – отвечает Роберта. – Целая куча. Подожди минутку. – И начинает ковыряться в сумочке: вытаскивает пятицентовики, десятицентовики, пенни и выкладывает на туалетный столик.

– У тебя что, доллара одной бумажкой, что ли, нет? – спрашиваю.

– Подожди, сейчас я маме все наберу, – отвечает Роберта этаким ласковым голоском, – у меня здесь есть... вот, мама, двадцать, двадцать пять, сорок, шестьдесят, восемьдесят три, девяносто три. Черт, семи центов не хватает. Ты не против, если я тебе завтра отдам?

– Да не надо ничего, потом как-нибудь отдашь, – говорит мама.

Роберта собрала всю мелочь.

– Если надо, бери сейчас.

Мама вышла.

Я лежу и смотрю на Роберту в зеркале. Она перехватила мой взгляд и отвела глаза.

– На сколько ты всего купил?

– На семьдесят центов. Тридцать осталось, если тебя это интересует.

– Пойдешь купишь чего-нибудь выпить?

– Не хочу разочаровывать тебя. Пойду куплю кварту вина.

– Не надо, Джимми. Врачи же запретили тебе.

– Смерть, где твое жало?

Роберта ушла.

Вскоре просыпается Мак и трет глазенки со сна. В нем ни капли жира, но он что вдоль, что поперек – крупный парнишка.

– Привет, пап.

– Привет, малыш. Какое волшебное слово?

– Белеги деньги.

– Что в городе видал? На самолете катался?

– Уф! И кусавку видел.

– Самую что ни на есть настоящую?

– А то как.

– А на что она похожа?

Мак подмигнул:

– Кусавка как кусавка, – и убежал.

У меня эта шутка навязла в зубах, но другой он не знает, с юмором у него плоховато.

* * *

Было уже около девяти. Роберта с детьми закрылась в спальне, мама возилась в ванной со своими распухшими пальцами на ногах. Фрэнки еще не было, словом, передняя комната была в моем распоряжении. Я ничего против не имел. Расставил пару кресел: одно для ног – для полного кайфа. Затем сбегал в винную лавку и принес выпивки. Мне показалось, что продавец немного задавался; впрочем, может, это мне показалось. Выпивохи в Калифорнии не слишком почитаются, во всяком случае кто пьет такое вино, что я купил. Лучшие калифорнийские вина предпочитают вывозить, а дешевые местные, остающиеся на про дажу, делают из отбросов и закрепляют первачом.

В Лос-Анджелесе можно купить такую сивуху за пару центов и целую пинту за шесть. В каждом квартале алкашей наберется с полсотни запросто. Их так и зовут – «бухарики», и, к счастью, они не доживают до того, чтоб обзавестись семьями. Тюрьмы и больницы набиты ими; их там «исцеляют». В ночлежках, притонах и товарняках их за ночь подыхает в среднем душ сорок.

Словом, прихожу я домой, усаживаюсь, ноги на стул, и делаю добрый глоток. На вкус водянистое, но крепкое. Засосал еще, вкус уже лучше. Откидываюсь на подушки, закуриваю, разминаю пальцы на ногах и уже предвкушаю следующий глоток, как вдруг приходит Фрэнки; сбрасывает на ходу туфли и прямиком к дивану. Она высокая, прекрасно сложенная девица, копия папы, только волосы у нее совсем светлые.

– Опять поддаем? – дружелюбно бросает она.

– Принимаем. Хочешь глоточек?

– Только не эту бурду. Я уже сегодня пропустила три скотча. Стряслось чего? С Робертой не поладили?

– Да нет. Сам не знаю чего, – говорю.

– Ерунда, – говорит Фрэнки. – Я люблю Роберту, а уж детишек... Только дурак ты, дурак, скажу я тебе. Ты к ней несправедлив. Ты же знаешь, как она терпеть все это не может.

Я глотнул еще.

– Кстати, – говорю, – когда мы твоего муженька увидим здесь?

– Сама бы хотела знать, – говорит Фрэнки.

– Прости, у меня что-то на душе гадко.

– От этого пойла одна чернуха. А утром такая будет похмелюга.

– Так то утром. А сегодня – это сегодня.

Фрэнки раскрывает сумочку и дает мне полдоллара.

– Иди купи полпинты виски. Это не то что твоя отрава.

– Не хотелось бы мне брать у тебя деньги.

– Да брось ты. Иди скорей, я тоже с тобой выпью.

Я надел ботинки и пошел. Когда я вернулся, у Фрэнки в руках было письмо; глаза красные.

– Ты что думаешь о папе? – спрашивает она.

– А что с ним такое?

– Разве мама тебе не показывала это письмо? Я думала, ты знаешь.

– Дай посмотреть.

– Только не сейчас. Я отнесу его к себе в спальню. Завтра почитаешь.

– Послушай, – говорю я ей, – что бы там ни было, это меньше расстроит меня, чем если я не буду знать, в Чем дело, раз уж все равно знаю, что что-то не так. И не спорь, ради Бога. А если собираешься тут сопли разводить, иди лучше куда-нибудь в другое место. Меня эти потоки слез уже до ноздрей достали.

– Сукин ты сын, – бросила Фрэнки, вытирая глаза, и съязвила: – Знаешь про гремучую змею, у которой нет норы, чтобы шипеть?

– Да заткнись ты.

Я быстро пробежал письмо. Ничего особенного там не было. Говорилось только, что они не могут больше держать папу Там. Слишком, дескать, от него много беспокойств.

– Придется, видать, забирать его.

– Ты хочешь сказать – к нам сюда?

– А что такого?

Фрэнки посмотрела на меня в упор.

– Ну хорошо, – говорю, – а что ты предлагаешь?

– Но мама же не может жить с ним. Даже будь у нас деньги, чтоб поселиться за городом и все такое прочее.

– А если к его старикам? У них бабки имеются.

– Они тоже об этом прошлый раз писали, – заметила Фрэнки. – Только ты же их знаешь, Джимми. Ты им пишешь письмо, они его изучают, пишут свое и оба отсылают кому-нибудь из клана. Их письмо начинается ровно с пятой строчки сверху на одной стороне листа и заканчивается ровно на пять строчек до низу на второй. И само собой – там ни слова о папе. Это ведь было бы неделикатно, как же. А к тому моменту, когда наше письмо доходит до тысяча шестьсот восемнадцатого Диллона, от него остаются одни клочки. Что дальше? У третьей дочурки тети Эдны Сабеты вырезали аденоиды, а старый дядюшка Джунипер получил «Заметки» Эмерсона.

Так оно и есть на самом деле. Я уверен, что это Диллоны изобрели систему копирования и рассылки писем.

– Давай выпьем, а там видно будет.

– Только по маленькой, – говорит Фрэнки. – Как тебе новая работа?

– Лучше некуда.

– Хорошая компания?

– Самая что ни на есть.

– Сплошной восторг. Нельзя ли поподробнее?

– Нашего брата там шесть человек, включая и старшого – или заведующего, так его называют. Склад состоит из двух отделов – один для поставляемых запасных частей, то есть тех, что производятся не на территории завода, и другой для производимых на месте, но все мы под одной крышей. Двое парней из отдела поставок запчастей – это Баскен и Вейл. Баскен очень подвижный и нервный. Вейл тип загадочный, но оба в каком-то смысле одного поля ягоды.

– О-о, – протянула Фрэнки.

– Весь день-я ползал на руках и коленках и, само собой, потел как черт знает кто. Время от времени эти два шута гороховых из ПЗЧ – у них в отделе есть такая трафаретная машинка – припечатывали мне на задницу маленькие цветные таблички. Они у меня, должно быть, так и болтались часами. На них значилось: «Сырая штукатурка. Ни шагу».

Фрэнки хохотала так, что у нее чуть платье по швам не полопалось.

– Ну, Джимми, здорово!

– Здорово? Ну дальше. Есть еще Мун, наш завотделом. Он явился перед самым концом работы и сказал мне пару ласковых слов. Сказал, чтобы я не огорчался, если мне нечего будет делать; компания так или иначе готова терять деньги первый месяц на новичка.

Фрэнки хлопает себя по коленям.

– И тебе платят пятьдесят центов в час?

– Прямо потеха, – говорю. – Так вот, за головастика у нас Гросс, счетовод. Он выпускник Луизианского университета и бывший игрок «Всеамериканской». Я спросил его, знает ли он Лайла Саксона.

– А он?

– Спрашивает, в каком году Лайл играл за команду.

– Стало быть, он попадает в твою книгу. – На этот раз Фрэнки не смеялась.

– Последнего члена нашего секстета зовут Мэрфи. У него был сегодня отгул, так что я его не удосужился лицезреть.

Фрэнки подцепила свои туфли и поднялась.

– Судя по твоим впечатлениям, ты там долго не продержишься, Джимми. А ты уверен, что еще можешь писать?

– Нет.

– Что ж ты собираешься делать?

– Надраться.

– Спокойной ночи.

– Спокойной ночи...

Я раздумывал насчет папы. Что нам с ним делать? Раздумывал насчет Роберты, мамы, подрастающих детишек. Подрастающих среди этого бардака, ненависти и – чего обманываться – дурдома. От размышлений живот сводило, кишки подступили к легким, в глазах почернело. Я пропустил виски с прицепом вина.

Я думал о тех временах, когда мне удавалось загонять рассказы на тысячу баксов в месяц. Вспоминал о том дне, когда стал директором Писательского проекта. Вспоминал о стипендии, которую получил от фонда, – одну из двух на всю страну. Вспоминал о письмах от десятка разных издателей... «Лучшее, что нам приходилось читать». «Забойный материал, Диллон, так держать». «Платим вам по высшей ставке...» Ну и что, говорил я себе. Ты был счастлив? Ты когда-нибудь знал, что такое покой? И отвечал: дудки, какой, к чертям собачьим, покой; ты всегда был в аду. А сейчас только провалился еще глубже. И будешь проваливаться, потому что ты сын своего отца. Ты и есть твой отец, только без его закалки. Тебя упекут в то же место через годик-другой. Или не помнишь, как это было с отцом? Все как с тобой. Точь-в-точь. Раздражительный. Взбалмошный. Занудный. А потом – да что говорить. Сам знаешь. Ха-ха. Еще бы тебе не знать.

Интересно, они очень злобно обращаются с тобой в этих местах? А когда впадаешь в ярость, надевают смирительную рубашку?

Ха-ха-ха. Тебе дадут ложку, чем есть, крошка. И деревянную миску. И побреют наголо, чтоб шампунь сэкономить. А через месяц дадут варежки в постельку... Ах, они тебя не заполучат? Папу-то они заполучили, а? Не они. Это ты. Ты, и мама, и Фрэнки – вы его сдали. И помнишь, как все просто было? Пошли, папа, выпьем бутылочку пивка и прокатимся маленько. Папа не подозревал. Ему и в голову не могло прийти, что его собственная семья с ним так поступит. Ах, тебе пришлось! Ну как же, конечно. И им придется. А ты и не узнаешь, а узнаешь – поздно будет, как с папой. Помнишь его недоуменный взгляд, когда ты эдак бочком вышел через дверь? Помнишь, как он колотился об стену? Колотился, а потом его загнали в палату? Царапался? Помнишь его нечеловеческий крик, который преследовал тебя до самой двери. Дрожащий прерывающийся вопль: «Фрэнки, Джимми, мамочка, где вы? Мамочка, Фрэнки, Джимми, вы вернетесь?» А потом он заплакал – так еще плачет только Джо. Да еще Мак и Шеннон.

И ты.

– Мамочка, я боюсь. Мамочка, за... забери меня отсюда. За... забери... меня... от... сюда! Мамочка... Фрэнки... Джимми. ДЖИММИ! Забери... меня... от...

Я вскрикнул и зарыдал, голова моя дернулась вверх и шлепнулась в вязкую кашицу дурноты.

– Иду, папа! Я тебя не оставлю! Иду!

Мама трясла меня за плечо, будильник на камине показывал полшестого. Бутылка виски была пуста. Из-под вина тоже.

– Джимми, – говорит мать, – Джимми. Ума не приложу, что с тобой будет.

Я вскочил на ноги.

– Я сам знаю, – говорю. – Как насчет кофейку?

Глава 4

Я ничего не взял из дома на обед и протряс кофе, не пройдя и квартала. Меня разбирал кашель, я давился и блевал, потом схватило живот и надо было позарез добраться до уборной, но я боялся опоздать, поэтому шел не останавливаясь. Вниз по холму еще куда ни шло. Словно спокойно стоишь и перебираешь ногами, а тротуар сам движется под тобой. Но когда я добрался до бульвара Пасифик, стало совсем скверно. Там, на Пасифике, шестирядное шоссе, битком набитое рабочими авиазавода. И все торопятся на работу. Большинство на каких-то рыдванах, совсем не таких, как на Западном побережье, где машины повыше, но на тормоза трудно рассчитывать. И каждый гнал, бампер к бамперу, чтобы первым прикатить к заводу. Время было еще мало, но надо выезжать как можно раньше, иначе поставить машину будет некуда.

Перейти шоссе при такой давке было нелегко, даже будь я в норме, а уж сейчас... Не то чтобы я совсем ослабел и устал, хоть ложись и помирай. Вино сыграло со мной дурную шутку. У меня будто все раскоординировалось, и я не мог управлять ни ногами, ни руками. Я ступил было на дорогу, но реакция у меня оказалась столь замедленной, что я пропустил момент, когда можно было переходить. Несколько раз я не успевал остановиться, начав двигаться, и влезал в самую гущу, так что коленями стукался то о крыло, то о шину. Правильно определить дистанцию я был не в силах. Машина, которая мне казалась на расстоянии квартала, вдруг утыкалась в меня бампером, и водитель орал благим матом. Не могу сказать, как удалось мне перейти. Помню только, что упал, ободрал колени и покатился под дикий рев клаксонов. Наконец-то я очутился на той стороне. Было без четверти семь, а впереди еще миля. Я рысцой дунул по грязной дороге, огибающей залив. Мимо катил спокойный поток машин, они двигались чуть не с той же скоростью, что и я, и совсем впритык ко мне, задевая одежду. Но ни одна не подумала остановиться. Водители безразлично окидывали меня взглядом и отворачивались. А я дул что было мочи, весь красный, взвинченный до предела, язык на плечо, – трусил, что твоя гончая со всей заходящейся лаем сворой. Меня так и подмывало харкнуть им в стекло или швырнуть пригоршню камней. Но больше всего мне хотелось быть как можно подальше от этого места, где тихо, спокойно и ни одной живой души. Я, конечно, и сам знал, почему не буду голосовать, чтоб кто-нибудь подвез меня. В этой давке ни одна машина не смогла бы притормозить. Машины сзади потащили бы ее вперед со всеми тормозами и выключенным мотором. Да и все практически были с пассажирами; а на подножку взять никто не рискнет, потому как это строго запрещено. Но я все равно ненавидел их лютой ненавистью. Почти так же как себя. Я был на заводе в тот момент, когда завыл гудок: ровно без пяти. На самом деле с гудком полагалось быть внутри, у своего цеха; только у проходной помимо меня толпились еще сотни работяг. Я врубился в очередь перед воротами с временем начала моей смены. Немного ослабел, но чувствовал себя лучше. Вместе с потом вышла часть похмелья. Слышалось звяканье металла и шуршание бумаги: это охранники проверяли сумки с едой на обед. У одного, явно новичка, еда была завернута в газету. Очередь напирала, пока охранник развязывал веревочку и разворачивал ее. Когда моя очередь дошла до охранника, он проверил мой значок и пропуск. Затем, держа мой пропуск в руке, снял мой значок с куртки и махнул головой в сторону других очередей:

– Вон туда. К шефу.

Зачем, я не спрашивал – и сам знал. У меня даже была мысль дать деру. Потом сообразил, что, как бы там ни было, если я им нужен, они меня из-под земли достанут. Так вот стою я у конторки, жду, когда шеф в военной фуражке и в портупее не соизволит взглянуть на меня. Лицо у него пухлое, холодное; глазки злобные.

– Номер?

– Чего?

– Номер, номер – время начала смены?

Сует руку в ящик и достает другой значок и другую карточку в плексигласе. На ней моя физиономия, что снимали вчера, мое имя, возраст и подробное описание внешности.

– Вот ваш постоянный значок и номер. Приколите сразу. А это ваша личная карточка. Не терять, никому не передавать, не оставлять. Они должны быть при вас на проходной и на внутренней территории. Забудете дома – с вас пятьдесят центов на посылку нарочного. Потеряете – доллар. Ясно? Удачи.

Отваливаю и пробираюсь через забитый людьми двор к проходной... Чувство облегчения? Не то слово, но об этом позже.

Ворота на склад, как всегда, заперты. Вижу Муна, Баскена и Вейла в отделе поставок; они болтают, но меня явно не видят. Гросс, счетовод, на своем табурете весь поглощен ногтями. Иду к окну.

– Как насчет войти? – спрашиваю.

Он посмотрел на меня, такой симпатичный малый с правильным черепом, глаза карие, волосы темные, но сколочен как-то на скорую руку и оттого кажется неуклюжим. Одет с иголочки: замшевая куртка и коричневые габардиновые брюки.

– Лезь в окно, – предлагает без всякой подначки.

– А как насчет запретительного знака?

– Не бери в голову. Я все время лазаю.

Я пролезаю в тот самый момент, когда раздается гудок, и, вставая на ноги, носом к носу сталкиваюсь с Муном.

– На твоем месте я бы больше этого не делал, – говорит он. – Это запрещено.

Я смотрю на Гросса. Тот сидит к нам спиной и раскрывает пишущую машинку.

– Понятно, – говорю. – Что мне сегодня делать?

– Сначала убери эти запчасти с пола.

– Что...

Но его уже и след простыл. Мун выше шести футов, очень темный и такой худой, что кажется, он не ходит, а летает.

Невысокий приземистый молодой человек, смахивающий на мексиканца, двигался по покрытой бумагой полу с кучей поступивших за ночь запчастей. Когда я подошел, он сгреб детали в охапку и направился к стеллажам. Я тоже подхватил сколько мог деталей и потащился за ним. Он сложил свой груз, быстро передвигаясь вдоль полок и отделений, и уже готов был возвращаться назад, когда я его остановил.

– Эти куда? – спрашиваю.

Он глянул на детали, взял несколько штук и положил на полку.

– Другие не сюда, – сказал он и двинулся дальше.

Я за ним.

– А куда?

– Фланец бака в сварочный; ремни в предсборочный; компрессионные шпангоуты в металлопрокатный.

– Как же они сюда попали?

– А черт их знает. Ремни наши, мы их отсылаем в конечную сборку. На остальных неправильная сопроводиловка.

Мы вернулись, откуда пришли.

– Складывай их на пол, – говорит он. – Я позову посыльного. Таскай эти шпангоуты, они наши.

Он показал мне их и показал стеллажи, куда класть. Я нагрузил ими ручную тележку, отвез к стеллажам и начал разгружать. Дело шло медленно, и не только по причине похмелья. Шпангоуты все время цеплялись за бумагу, проложенную между слоями, и тащили ее за собой. Несмотря на размеры, они были очень легкие, и, стоило потянуть один, вся груда грозилась рассыпаться.

К полудню я перетаскал не больше двух третей этих шпангоутов. Я так нервничал, что совсем забыл о плохом состоянии и голоде. Я сходил в туалет, помылся. На дворе выкурил пару сигарет. Потом вернулся и вновь принялся за работу. Было, кажется, около часу, когда объявился смуглокожий. У него, видать, была пара свободных минут.

– Ну, как дела? – спрашивает. Не успел я ответить, как он кричит: – Послушай, ты, надеюсь, не смешиваешь их в одну кучу? – и тычет пальцем на полки то в одну, то в другую деталь. – Не видишь разве разницы? Одна с прорезью на одной стороне, другая на другой. А на этих, видишь, дырки для клепки расположены по-разному. Первые делаются парные, а вторые с равными промежутками.

«Какого ж дьявола ты мне раньше не сказал?» – подумал я, но промолчал.

– Остальные тоже вперемешку? – спрашиваю как-то вяло.

– Часть этих переложи на противоположный стеллаж. Это действительно правосторонние шпангоуты, но по одному они используются в каждом левом крыле. То же самое с левосторонними шпангоутами этого типа. В каждом крыле требуется один левосторонний и один правосторонний шпангоут.

– Тут я, кажется, полный аут, – говорю. Так оно и есть.

– Ерунда, со временем все усечешь, – смеется он. – Надо немного пообвыкнуться.

– Как же теперь все это исправить?

– Как? – смотрит он через плечо. – Мне надо отнести заказ в хвостовой цех, да черт с ними, я помогу тебе.

Всю работу он переделал за каких-нибудь тридцать минут. Только кончил, является Мун.

– Мэрфи, получил, что надо, из хвостового? – спрашивает.

Я посмотрел на своего смуглого приятеля. Я могу, конечно, перепутать шпангоуты, думаю, но мексиканца от ирландца отличу. Этот, во всяком случае, мексиканец.

– Это все из-за меня, – вступаю я, когда тот заторопился. – Я перепутал эти шпангоуты, а Мэрфи помогал мне разобраться.

– Как это ты умудрился их перепутать? – недоумевает Мун. – А где же сопроводительные?

Он повернулся и кивком приказал следовать за ним. У передней стойки он остановился; остановился и я. Он нагнулся к полке под стойкой, достал из своей сумки с едой яблоко. Откусив порядочный кусок, прожевал его, проглотил и направился к столу Гросса.

– Гросс, – обратился к нему Мун – чавк, чавк, – у тебя сопроводительные к крыльям, которые забросили сегодня?

– У меня, – отвечает Гросс. – Я принес их сюда – три или четыре, кажется.

– Дай взглянуть.

Сопроводительные документы представляли собой квадратные картонки, сплошь покрытые типографским текстом.

– В них описан весь процесс сборки, – пояснил Мун. – Они сопровождают каждую запчасть на протяжении всего процесса сборки, а когда они поступают сюда, мы ставим на них свой знак учета и передаем Гроссу, а тот заносит их в свои гроссбухи... Эти шпангоуты, что ты раскладывал, надо внести в гроссбух. Гросс это сделает.

– Я сам могу сделать это, – говорю, – это ведь моя ошибка.

– Гросс сделает. Он не очень перетруждается.

– Сделаю, – говорит Гросс.

Мун отправил в рот остаток яблока, подтащил деревянный ящик к забору и залез на него. Футах в пятидесяти спиной к нам, прислонясь к столбу, стоял охранник. Мун неторопливо огляделся, отвел руку за спину и, прицелившись, бросил огрызок. Тот попал прямо в козырек, так что фуражка налезла охраннику на глаза, отскочил, взлетел высоко в воздух и упал на кабину самолета. Мун, не улыбнувшись, сошел с ящика.

– А теперь, – говорит, – за работу. И вымети здесь все.

Глава 5

Гросс догнал меня, когда я протягивал карточку, и вместе со мной вышел из проходной.

– Тебя кто-нибудь подбросит? – спросил он.

– Нет, – отвечаю.

– Не против прогуляться до моей машины?

Я поблагодарил его, и мы двинулись вместе, пробираясь сквозь сплошной двойной поток машин, устремляющихся в сторону бульвара Пасифик.

– Как тебе этот парень, Мун? – спрашивает он. – Я такого чайника в жизни не видал.

Я рассмеялся:

– Он с причудами, это точно.

– Да он просто чокнутый, – говорит Гросс, – и мне плевать, если ему скажут, что я это говорю. Он из меня все жилы вытянул, прежде чем я начал работать здесь.

Я постарался перевести разговор на другую тему:

– А ты здесь давно?

– На заводе-то? Четыре месяца. На этом складе три, а до этого в штамповочном цехе.

– Здесь больше нравится?

– Нравилось бы, если б этот Мун не был с такими заходами и не изводил бы меня все время. Я к этому не привык. Он меня невзлюбил, потому что отдел кадров сунул меня сюда без его ведома. Я сам пошел в отдел кадров и переговорил с завом, сказал, какое у меня образование и что хотел бы попробовать соответствующую работенку. В общем, поговорили по душам. Он оказался отличным парнем, страстный болельщик, а как узнал, что я из «Всеамериканской», его это проняло. Через несколько дней они уволили счетовода со склада – сам Мун согласен, что он никуда не годился, – и отдали мне это место. – Он остановился и открыл старенький седан «шевроле». – А что ты думаешь о Мэрфи? – спрашивает он, уже одной ногой на подножке.

– Что ты имеешь в виду?

Гросс фыркнул.

– Ты видывал, чтоб кто-нибудь больше походил на мексиканца?

– Вообще-то пожалуй.

– И он еще зовет себя Мэрфи! Не знаю, что они смотрят.

– А что такое?

– Как что? Ты же сам сказал, что он вылитый мексиканец.

– Да, – говорю, – ну и что?

– Да ничего, – говорит, влез в кабину, уселся и смотрит на меня с таким невинным видом. – Да, совсем забыл тебе сказать. Это не моя машина; одного парня. Не знаю, когда он выйдет, к тому же он, сдается мне, хотел кого-то подбросить. Так что лучше тебе потопать.

– Ладно, – говорю – и на том спасибо.

– Когда я буду на своей, – говорит он, отъезжая, – я тебя обязательно подброшу.

– Спасибо, – говорю не оборачиваясь.

Я знал, что он смеется, и это взбесило меня. Меня всегда бесит человеческая подлость, даже если она направлена на меня самого. Меня выворачивает от этого.

Только вечером я задумался над тем, что сказал и как это будет передано Мэрфи. А уж в том, что это будет передано, я не сомневался. Так водится: что бы я ни сказал или ни сделал, последствия всегда гнусные. Конечно, можно было бы самому подойти к Мэрфи и сказать, что Гросс вытянул у меня эти слова, но что, если Гросс не собирается доносить об этом Мэрфи? Будет только еще хуже. Мэрфи сунется к Гроссу с моей историей, и меня же позовут в свидетели. Если Гросс признается, я окажусь сплетником, а если скажет, что я вру, что тогда? Не то чтобы я боялся Гросса. Я за свою жизнь столько раз попадал в переплеты и знаю, что физическая боль – это цветочки. Единственное, чего я боялся, – это что он начнет доставать меня, а я не знаю, смогу ли я долго терпеть. Надо держать себя в руках и не расслабляться.

На следующее утро, только я перешел Пасифик и вышел на грязную дорогу, сзади гудит машина. В Сан-Диего гудок редко услышишь, наверное, это запрещено. Оглядываюсь:

Мун на «бьюике» устаревшей модели. Открывает дверцу, и я запрыгиваю. Мы подъехали к заводу, он поставил машину на свое место. Я поблагодарил его и собираюсь вылезать.

– Подожди, Диллон – Дилли. Еще полседьмого.

Закуриваем мы, а он оглядывает меня одобрительно:

– Мы, похоже, одного роста, Дилли.

Да, говорю, похоже, а сам жду, что будет дальше. Мне Мун не показался таким уж чайником, как говорил о нем Гросс. Просто он, судя по всему, говорит и делает что ему в голову взбредет.

– Весом я, пожалуй, побольше, – говорю.

– Весу набрать я не могу, – говорит он, – не могу же я перестать спать со своей женой.

Я рассмеялся.

– Стоит мне подумать, что пора бы, она делает мне добрый сандвич с яичницей. Прошлой ночью я ей говорил, что этого надолго хватит, – она мне наутро дает шесть сандвичей с яйцами. Можно подумать, это она жила в Китае.

– А ты был в Китае?

– Полтора года на суше. Младшим офицером. Это была моя последняя служба во флоте... Ты в канцелярской работе чего-нибудь смыслишь, Дилли?

– Немножко. Это не по моей части, но приходилось.

– Вся сложность в ведении записей в нашей конторе в том, – говорит он, – что надо знать авиадетали. Умения вести учет и печатать на машинке еще недостаточно. Вот Гросс четыре месяца до нас работал на другом заводе, так он разбирается в запчастях. Во всяком случае, должен был бы.

– Я в этом профан, – говорю.

– Я тебе понемножку все покажу, – говорит Мун, – я был занят, а то в уже показал. Напомни мне сегодня.

На завод я зашел в более хорошем настроении. Конечно, я не лыком шит и знаю, что за здорово живешь никто тебе ничего не сделает; надо держать ухо востро.

Ребята из отдела поставок получили несколько бочонков болтов и шайб, а у нас запчастей прибыло совсем мало, вот меня и направили к ним раскладывать их добро по ларям, так что я стал невольным свидетелем юмора этих Баскена и Вейла. Все эти мелкие запчасти в таком специальном покрытии: их окунают в ванну с синей краской, отчасти от ржавчины, надо полагать, а отчасти – чтобы выявить трещины. Пленка, само собой, легко сходит. Не проработал я и пяти минут, как руки у меня стали синие.

Так вот, подходит к стойке паренек из посыльных, что приходят за запчастями. На нем белая рубашка. Вейл тут же надевает перчатки. Баскен обходит стеллажи и входит в ворота.

– Кого я вижу, – радушно напевает Вейл, протягивая правую руку и одновременно натягивая перчатку, – дружище Джек! Куда это ты запропастился?

– Только без ваших шуточек, – говорит Джек, но руку протягивает. – Я в...

Вейл в мгновение ока снимает перчатку, хватает протянутую руку и энергично жмет ее.

– Как поживаешь, старина Джек? – спрашивает он, как следует втирая тому краску. – Как там, дождь не собирается? Не думаешь...

– Ах ты, сукин сын! – орет Джек. – Да пусти ты, мать твою. Я же сказал, что был в...

Сзади вырастает Баскен и хлопает его по спине, отпечатывая две синие ладони, и хихикает.

– Да что с тобой, Джек? – спрашивает он. – Хи-хи-хи. Испачкал свои ручки?

– А то нет! – орет Джек. – Этот чеканутый сукин сын... – И тут видит, что с его рубашкой. – Ах ты, ублюдок! – не своим голосом ревет он. – Смотри, что сделал с моей рубашкой. Чтоб тебе провалиться, если я...

Вейл хватает его и за левую руку и держит обе мертвой хваткой.

– Джек просто переутомился, – сообщает он Баскену. – Он перегрелся. Входи сюда, Джек. Здесь на двадцать градусов холоднее.

Он откидывается и пятится назад, пытаясь втащить бедного Джека за стойку. Баскен чуть не пляшет от ликования.

– Дай мне метлу, Дилли! – вопит он. – Мы проверим у старины Джека его – хи-хи-хи – простату. Не угодно ли массажик, Джекки? Хи-хи!

Я дал ему обычную кухонную метелку, и он, держась на почтительном расстоянии, чтобы не схлопотать удар ногой, медленно сунул поистершийся соломенный конец метлы Джеку промеж ног. Джек изворачивался и зашелся от смеха и ярости. Баскен нежно пощекотал ему яйца. Джек аж подлетел. Пока Баскен действовал своим орудием пыток, – а я в жизни не видел, чтоб к делу подходили с таким рвением, – Вейл тянул жертву. Так что в конце концов Джек стал перетекать через стойку. В самый разгар баталии появился Мун. Он стоял и смотрел, не проявляя никаких эмоций. Вейл повернулся к нему и спрашивает:

– Что-то нужно?

– Сколько вы еще будете возиться?

– Через минутку мы его обслужим.

– Лучше поторапливайтесь. А то скоро сюда охранник придет.

Еще через минуту Джек совсем перевалился через стойку. Вид у него был еще тот. Он еле стоял и ругался, впрочем довольно вяло.

– Вали-ка лучше отсюда, – бросил ему Мун. – Здесь находиться запрещено, только служащие отдела.

– Черт побери! – взвизгнул Джек. – Вы что, не видели? Или вы думаете...

– Ладно, давай отсюда, – повторил Мун. – Мне приказано не пускать вашего брата внутрь, и я это делаю.

Джек вышел за ворота, матерясь и пытаясь очистить испорченную рубашку.

– А ты, Дилли, иди со мной, – говорит Мун. – Отпечатай мне кое-что.

Я поплелся за ним к столу Гросса.

– Гросс, дай Дилли свой табурет, – говорит Мун. – Я хочу, чтоб он мне отпечатал кое-что.

Гросс встал:

– Я сам могу.

– Иди помоги Мэрфи перетащить пропеллеры в смотровую.

Гросс побагровел:

– Я считал, что меня взяли сюда учетчиком.

– А кто сказал, что нет?

– Так какого ж... так с какой... ах, черт! – И он в сердцах ушел.

– Здесь документация имеющегося дефицита. Перепечатай, Дилли, – сунул мне две от руки написанные странички Мун. – Первая документация дефицита на двадцать пять самолетов, вторая на пятьдесят и так далее. По мере реорганизации и расширения производства объем документации увеличивается.

– Значит, эта документация недостающих деталей, – говорю я, – перечень запчастей, которые необходимы для сборки двадцати пяти самолетов?

– Все точно. Обычно дефицит определяется по учетным книгам, но, поскольку их нет, я все составил сам. Смотри.

Вот первая графа – шпангоут переборки, номер Р-1198. Четыре на одну машину. Мы выпустили сорок для завершающей сборки, и сорок три у нас в запасе. Значит, дефицит семнадцать. Для двадцати пяти самолетов нужно сто деталей, восемьдесят три от ста – семнадцать.

– Понял, – говорю.

– Отлично. Отдашь мне оригинал и четыре копии; посмотрим, как быстро ты справишься.

Я вытер руки о штаны, вставил бумагу и копирку в машинку и принялся за работу. Естественно, я немного нервничал, и дело было не только в печатании. Не прошло и получаса, как я отстукал этот отчет по дефициту, – он чуть не полностью состоял из символов и цифр. В нем не было ни помарки. Не без гордости я вручил его Муну. Смотрит он на отчет, смотрит на меня.

– Это что за пятна?

– Должно быть, от этих болтов, что я таскал, – говорю, – но они совсем не заметны, а?

Вопрос чисто риторический, на мой взгляд. Листы были совсем чистые.

– Я не могу отдавать их в управление в таком виде, – говорит Мун.

– Ну что ж, – говорю. – Я помою руки и перепечатаю.

– Не надо.

– Да что тут такого, – запротестовал я. – Если сделал не так, должен переделать.

– Не надо, – снова говорит Мун. – Я дам Гроссу, пусть сделает.

– Но послушай....

– У меня все равно для тебя есть другая работа.

Остаток дня я делал коробки для запчастей – более отвратительную работенку придумать трудно. Коробки нам поставляются в виде плоских картонных заготовок. Берешь такую заготовку, сгибаешь по краям, мажешь клеем заделы. Затем как можно быстрее накладываешь на согнутые заделы края, перемазавшись при этом по локти, накладываешь на места склейки мешки с песком и ставишь на пол к другим. Когда клей высыхает, снимаешь груз, переворачиваешь и делаешь то же самое с другого бока, пока коробка не готова и остается только приделать ручку. Винты для ручек, как водится, расщепляют деревяшку, потому что, само собой, умудряешься сунуть их не так, как надо, и все начинай сначала. Клей как в том анекдоте про парня, продававшего его во время бума в Рейнджере, штат Техас, мне папа рассказывал. Один фермер сделал его сам по какому-то особому, ему одному известному рецепту и таскался по нефтяным скважинам на коляске, запряженной лошадью, пытаясь всучить его нефтяникам. Не дай Бог кому случится отрезать руку, уверял он, этот клей приклеит ее за милую душу, и она будет как новенькая, а если лопнет труба – капля клея, и готово. Если верить папе, – а он мне это рассказывал так часто, что, стоило ему завести свою песенку, я тут же сматывался, – дело было так. Как-то раз приезжает этот фермер на скважину, которую бурильщик только начал бурить, и тут от бура отскакивает какая-то железина и – вжик – разрезает лошадь фермера на две половинки. Фермер и глазом не моргнул, его этим не проймешь. Достает он банку со своим клеем и как ни в чем не бывало склеивает своего одра. Только тут он маху дал; склеить-то склеил, да шиворот навыворот: половинки перепутал. Так у коняги две ноги в одну сторону, две в противоположную, а так все путем. Только после этого скотина могла бежать без устали. Стоило ей чуть подустать, фермер перевернет ее задом наперед и гонит на другой паре ног.

Так вот... К полудню у меня на руки словно желтые перчатки надели. Как я и полагал, отмыть эту дрянь никакими способами невозможно. Сандвичи пришлось есть с ладоней, а сигарету надо было губами доставать из пачки. Гросс был явно в восторге, хотя на словах сочувствовал и еще раз уверил меня, что у Муна с головой не в порядке.

Когда я вечером пришел домой, Роберта потащила меня в ванную и чем только не отмывала мне руки – и мылом, и щеткой. И по-настоящему плакала. А после ужина она все не переставала жалеть меня, так что мы даже пошли в парк Балбоа и сидели там, пока все в доме не улеглись. Потом вернулись. Была полная тишина. Я пошел на кухню, чтобы попить воды, и слышал, как она закрывала жалюзи и подтаскивала кресло к двери. Я немного подождал. Свет в кухне оставил невыключенным. Роберта знает, как она выглядит, и любит, чтоб было немного света. Она единственная из всех известных мне женщин, кто так поступает. Вхожу я в спальню. Она уложила диванные подушки на пол и лежит на них, а ночная рубашка совсем спущена. Смотрит на меня, улыбается и поднимает ладонями свои груди. А сама такая белая, такая безумно красивая, с ума сойти, будто я вижу ее впервые. Я ее такой видел пять тысяч раз и сейчас вижу снова. Вижу будто впервые. И, как всегда, безумное желание охватывает меня. Как всегда. Так было, и так будет.

А потом я был на небесах и в аду одновременно. Бывают моменты, когда я весь с потрохами отдаюсь этому экстазу, и будь что будет. Но сейчас откуда-то снизу поднималась тошнотворная волна, отдаваясь болезненными толчками в сердце, легких и в мозгу. Меня обволокло черным туманом, я задыхался. Меня словно обступили со всех сторон и все глазели, это было ужасно, я испытывал похоть и стыд. В этом нет красоты. Это безобразно, унизительно. Еще много дней я буду содрогаться от боли, это будет преследовать меня в моей немощи и бессловесности. И тем не менее даже в эти дни. Даже завтра утром, когда я открою глаза. Да, даже уже сейчас...

Глава 6

В пятницу я не сумел заплатить.

Часа в два Гросс спрашивает, не желаю ли я сыграть в пульку. Я спрашиваю, что это такое.

– Круговая партия в покер, – объясняет. – Каждая партия с порядковым номером, у кого лучшая партия, то есть лучшие карты на руках по покерным правилам, тот и выигрывает.

– И сколько это?

– Двадцать пять центов. У нас в пульке человек сто – в нашем отделе, в металлопрокатном, сборочном и приемном. Стоит того. Можешь выиграть двадцать пять долларов.

– Нельзя подождать, пока я не обналичу чек? – спрашиваю. – У меня ни цента мелочи.

– Чего там, конечно, подождем, – отвечает Гросс.

Он уж было отвалил, как вдруг спрашивает:

– Ты у нас здесь с понедельника, так, кажется?

– Верно.

– Черт, тебе сегодня сыграть не удастся. Тебе деньги только через неделю дадут.

Я слышу и ушам своим не верю. Может, оттого, что мне деньги нужны были позарез. Я переспросил Муна.

– Верно, сегодня не выдадут, – подтвердил он. – Первую зарплату обычно выдают неделей позже. За эту неделю тебе доплатят на следующей.

У меня, должно быть, лицо опрокинулось.

– В чем дело? – спрашивает Мун. – Если тебе уж так нужно, в отделе кадров могут дать аванс долларов пять-шесть. Они это не любят, но, когда совсем прижмет, не отказывают.

– Обойдусь как-нибудь, – говорю.

– Это кажется тяжеловато, но вообще не так уж плохо. Приятно знать, что у тебя всегда в заначке недельная зарплата.

Домой мне идти не хотелось. Я знал, что никто меня ни в чем винить не будет, вернее, все будут делать вид, что я не виноват. Но это будет сущий ад. Когда я повернул за угол на Второй авеню, я увидел стоящую у дома знакомую машину. Прокравшись по соседнему дворику, я прошел по дорожке к окну нашей спальни, постучал тихонько в ставню, и Роберта подошла к окну.

– Хозяйка там?

– Да. Ты обналичил чек?

– Я не получил чек. Я...

– Не получил? Джимми, что же ты не сказал им...

– Тише, – говорю. – Не кричи и послушай. У них принято всем новичка v платить через одну неделю. Тут ничего не попишешь. У них так заведено. Вопрос в том...

– Но как же ты не сказал, что тебе позарез нужно. Они что ж, считают, что можно жить без денег?

– Плевать им, можно или нельзя. А теперь ступай к этой старой деве и скажи, в чем дело и что мы заплатим на следующей неделе.

– Да как я это скажу, Джимми?

– Ты уже как-то раз ее отшивала, помнишь? Ведь сняла жилье ты. Меня она в глаза не видела. Если пойду я, она мне не поверит как пить дать.

– А как мы еду купим?

– Будет день – будет и пища. А сейчас ступай...

– Нет, – говорит Роберта, – не пойду. Иди сам.

– Ну тогда скажи маме, пусть она поговорит с ней.

Роберта нахмурилась:

– Я маму ни о чем просить не буду. Она и так меня сегодня достала. И все только из-за того, что я сказала, что Фрэнки не помыла за собой ванну. Я вовсе не собиралась устраивать скандал. Очень надо. Я сказала без задней мысли. Просто заметила, что жить было бы легче, если б каждый...

– Ради Бога, Роберта, – говорю, – ты собираешься делать, что я тебе говорю, или нет?

– Ну уж нет, Джимми. И не проси.

– Ах так, – говорю. – Отлично, увидимся утром.

– Джимми! Джимми! Куда ты уходишь?

– А тебе что?

– Джимми, ну нельзя же...

– Пока, – говорю.

– Ты так не сделаешь, Джимми!

– Еще как сделаю, – с горечью говорю я.

Но случай всегда сильнее нас. Из-за угла с криками вываливаются Мак, Джо и Шеннон и бросаются ко мне.

– Пап! – орут все в одну глотку. – Пап, пап, пап! Тебе заплатили? Можно мы посчитаем деньги? Можно нам...

Сквозь гам я слышу чопорный голос мамы:

– Мистер Диллон, кажется, здесь. Будьте добры, подождите минутку...

Эта старая дева из тех, что тащатся от писателей – каких угодно, – к тому же она и правда читала кое-какие мои книжки. Так что из недотепы я превратился в оригинала. Она решила, что я устроился на авиазавод, чтобы написать книгу. Насчет денег, мистер Диллон, – это не к спеху, следующая пятница – ничего страшного. Я же знаю, как у вашего брата писателя. Вечно что-то забудут и перепутают – ха-ха-ха. Уж мне ли не знать! Ха-ха-ха.

Ха-ха-ха...

А я верчусь как уж на сковородке, и одна только мысль меня буровит: как бы Шеннон не выкинула какую-нибудь штуку, или Мак не наделал бы ей в шляпку, или Джо не сморозила что-нибудь некстати. Наконец, часам к шести, мне удалось с шуточками выставить ее за дверь. И надо сказать, в самое время. Пять минут седьмого вламываются Фрэнки с Кларенсом. Кларенс португалец, бывший рыбак, а ныне плотник на верфи, где работает Фрэнки. Они притащили невпроворот пива и еще приволокли тунца килограммов на двадцать пять.

Глава 7

Мне пришлось работать в субботу. Когда меня нанимали, мне было сказано, что я буду работать пять дней в неделю по восемь часов. Но Мун говорил, что он будет, по всей вероятности, работать по субботам, а иногда и по воскресеньям. Правительству нужны самолеты, и как можно скорее. Мне-то это было на руку. По мне, так лучше быть на заводе, чем дома, да и любая сверхурочная работа оплачивается в полтора раза больше. А деньги мне нужны. Я сказал, что оттого, что денег у меня будет больше, чем сейчас, я не стану счастливее. Это не совсем правда. Насколько я помню, папа вел себя с нами немногим лучше, когда у него водились деньги, по сравнению с тем, когда он был на мели, хотя одному Богу известно, не мы ли сами в этом виноваты. Но с деньгами мы его не так хватали за глотку, сейчас то же самое я испытываю на себе. Все же с деньгами жизнь не такая хреновая. У Роберты появились кое-какие развлечения, и она не так изводит меня. И маме я мог что-то подкинуть, а не отговариваться по каждому пустяку. А когда меня совсем припирало, я мог на денек-другой снять номер в отеле или съездить куда-нибудь, а то и просто взять да пройтись по улице и вернуться, когда мне заблагорассудится. Хотя, по правде говоря, я и этого сейчас не мог себе позволить. Как ни смешно, не мог. Сколько ни пытался, все кончалось скандалом. Конечно, объясни я, что и как и куда собираюсь, и почему, и когда вернусь, и пятое и десятое, и умудрись отвести подозрение, что хочу побыть один, – тогда еще куда ни шло. Если б, конечно, я захотел.

Сколько мы ни говорили с Робертой на эту тему, толку никакого.

– Но послушай, Джимми. А если я вот так возьму и пойду гулять? Тебе это как покажется?

– А ты в самом деле этого хочешь?

– Иногда мне так кажется. Как тебе было бы, если б я вот так взяла да ушла, ни слова не сказав, куда и когда вернусь? Тебе бы это показалось странным, правда ведь?

– Правда.

– Неужели ты не понимаешь, что, когда я спрашиваю, куда ты, я это делаю потому, что люблю тебя? Ведь тебе самому бы не понравилось, если б мне было наплевать, разве нет?

– Наверно, не понравилось.

– Мне тоже ужасно надоедает день-деньской дома сидеть. Что ж тут удивительного, если я хочу погулять с тобой.

– Я понимаю, милая...

– А дети буквально боготворят тебя, ты же знаешь, и им хочется побыть с тобой хоть немного. Разве тебе самому не хочется побыть с ними?

– О, Роберта!

– Так как?

– Что – как?

Здесь ничего не поделаешь. Может, деньги помогут. Фрэнки дала нам свою долю на питание за неделю вперед, да еще этот тунец, так что как-нибудь перебьемся. В субботу вечером мы устроили отличный обед: жареный тунец с картофелем и еще салат из авокадо; первый настоящий обед не помню уж с каких пор. Я принял ванну и надел чистую одежду. Фрэнки притащила полпинты кем-то подаренного джина, и мы сделали всем по «Тому Коллинзу». Малышня так навалилась на съестное, что им ни до чего дела не было, – и слава Богу, все сошло гладко. Я уже отработал неделю; Роберта прижималась ко мне бедром, она смеялась каким-то шуточкам Фрэнки, да и мама была в ударе. Словом, все было, как никогда, здорово. Я так разомлел, что чуть не прослезился от блаженства. И тут Джо говорит:

– Будьте любезны передать мне клубней.

Роберта смотрит на нее и перестает улыбаться.

– Давай-ка без твоих штучек, – говорит, – если чего нужно, так и скажи.

Джо тоже перестает улыбаться.

– Картошки, пожалуйста.

– О чем ты раньше думала?

– Да ладно, ма, – говорит Джо. – Пожалуйста, передай мне картошку.

Я передаю ей. Меня аж передернуло, но я не хотел, чтоб все началось снова, и решил лучше все перевести в шутку. Джо можно пронять, если все перевести в шутку.

– У нас здесь не принято говорить на иностранном языке, – бросаю я. – Никакого английского.

Джо не совсем искренне усмехнулась, а сама краешком глаза наблюдает за Робертой.

– Вот именно, – вступает Роберта. – Ну давай, давай, смейся. Вы с папой у нас шибко умные, не правда ли?

– Да оставь ты ее, – говорю. – Хоть раз спокойно пообедаем.

– Джо и не хотела ничего такого, правда ведь, Джо? – не унимается Роберта.

– Как сказала, так и сказала, – говорит Джо.

– Вот и отлично, – продолжает Роберта. – После обеда она помоет посуду. Это немного дурь из нее повыбьет.

– А потом можно погулять? – спрашивает Джо. – Я хотела порепетировать с...

– Нет, не пойдешь. Пойдешь спать. Нечего шляться по ночам.

– Мама плидилается к Джо, – насупившись, заявляет Мак.

Роберта разворачивается и дает ему оплеуху; на пухлой мордашке Мака красные пятна, он в рев. У Шеннон опасно засверкали глазенки. Она и сама горазда отвалтузить Мака, но, если кто другой его пальцем тронет, спуску не даст. Роберта знает, к чему дело идет, и отпихивает стул Шеннон и саму Шеннон. Только той это как мертвому припарки. Никто и охнуть не успел, как она впилась зубами в ногу Роберты. Вопль Роберты, наверное, был слышен на весь залив. Вскакивает она на ноги – вернее, на одну ногу, – спотыкается и грохается на пол; Шеннон вслед за ней из-под стола, и в уголках рта кровь. Я хватаю ее за ноги и тяну, а Роберта визжит как резаная. Она валится на пол, бьется в истерике и дубасит Шеннон по лицу, таскает ее за волосы, щипает, царапает и орет, орет. Кричит, чтоб мы сделали что-нибудь. Перестали стоять как идиоты и – о-о-о-о-о-о-о-О-О-О! ДЖИММИ!

Хватаю я Шеннон за нос, чтоб не могла дышать. Так она вцепилась в ногу передними зубами, а уголками рта умудряется хватать воздух. Глаза у нее широко открыты и горят, как у звереныша. Конечно, я мог бы придушить ее, чтоб она разжала зубы. Вернее, кто-нибудь другой. Только не я. Джо пытается оттащить ее. Мама обливает ее ледяной водой, так что вокруг уже лужа. Только все мертвому припарки. Можно подумать, что вот так будет ночь напролет: Роберта всхлипывает и молит о помощи, а Шеннон, вцепившись в ее ногу мертвой хваткой, внутренне ликует.

Выход из положения нашла Фрэнки.

– Вот что, Шеннон, – говорит она, – в следующий раз, когда ко мне придут парни, не думай, что я тебя буду с ними знакомить.

Шеннон косит на нее глазенками, медлит, затем разжимает челюсти. Роберта свободна. Досталось ей здорово. Я вижу, как ей больно.

– Ты должен выдрать ее, Джимми, – стонет она. – Пора приструнить ее!

– Черт бы вас всех побрал, – говорю. – Не могу я ее выдрать!

Так оно и есть, если на то пошло. Шеннон стрелой к открытой двери и стоит спиной к ней.

– Почему ты не будешь меня знакомить? – спрашивает она Фрэнки.

– Ты думаешь, я могу знакомить своих друзей с каннибалами?

– А кто такой каннибал?

– Ты и есть. Это те, кто ест людей.

Шеннон запрокидывает голову и хохочет тоненько на весь дом.

– Джимми! – кричит Роберта, растирая ногу. – Ты в конце концов накажешь этого ребенка или нет?

Я поднимаюсь; и Шеннон пожалела меня. Она убегает. К тому моменту, что я добираюсь до двери, ее и след простыл. Я выглядываю на двор, ищу ее вокруг дома, зову – ни ответа ни привета. Возвращаюсь.

– Нет ее нигде, – сообщаю.

– Ничего с ней не случится, – говорит мама. – Она, должно быть, побежала в аптеку. Она еще сегодня там не была.

– А чего она там забыла? Туда целых три квартала.

– Они дают ей десятицентовик каждый день, чтоб только она оставила их в покое.

Я поворачиваюсь к Роберте:

– Это ты даешь им, а? Чтобы не тянула деньги из добрых людей?

– Да ты что, – отвечает Роберта. – Я их не просила давать ей.

– Дай мне денег, – говорю.

– Зачем?

– Зачем? И еще ты меня, черт побери, спрашиваешь! Ты в уме? Сколько еще таких местечек она потрошит?

Мама и Роберта переглядываются.

– А ну, выкладывайте!

– Не думаю, чтоб у нее были еще места, – говорит мама, – разве что продуктовый магазинчик. Но это...

– Ах ты черт!

– Это было всего один раз, Джимми, – поясняет Роберта. – Только сегодня утром. Ей хотелось бекона на завтрак, а у нас не было. Она и пошла в магазин и взяла полфунта.

– Тысяча чертей! – кричу я. – Ладно, иду за ней. Принесу им деньги, куплю продукты и попробую уладить всю эту бодягу...

– Не горячись, – говорит Фрэнки.

– Но послушай, Фрэнки! Ребенку нет еще и пяти. Что же с ней будет, когда...

– Я схожу за ней, – говорит Фрэнки. – Все равно мне надо купить ожерелье. Посидит со мной в шикарном холле, пока сделаю свои дела.

– Да, но деньги...

– Если тебе больше не о чем беспокоиться, посмотри на мою ногу, – говорит Роберта.

И я сдался. Мы с мамой отвели ее в постель и перевязали рану. Джо удалилась репетировать свою пьеску. Фрэнки пошла за Шеннон.

Где-то в пол-одиннадцатого они с Шеннон вернулись. Шеннон обвила меня ручонками, поцеловала и сказала, что завтра будет весь день паинькой. Обещала – значит, обещала. Для Шеннон это дело святое. Может, вся беда с ней в том и состоит, что мы ей слишком часто обещаем и не выполняем обещанного. А может, и не в том. Я б на ее месте терпеть нас не мог из принципа.

Раскрывает она ладошку и кладет мне что-то на колени. Десятицентовую монетку.

– Я не стала брать конфету, – объясняет с гордостью. – Сказала, что хочу десять центов. Чтобы ты виски купил.

У меня перехватило дыхание, я хотел было выругаться, да вовремя остановился. Какого черта! Поцеловал ее на ночь, и они с Фрэнки отправились спать.

Минут через пятнадцать сижу я с журналом, входит мать в своем старом халатике, в котором спит, и садится на диван.

– Я думал, ты уже легла, – говорю.

– Фрэнки меня разбудила... Поговори с Фрэнки, Джимми.

– О чем?

– Сам знаешь о чем. О ее пристрастии к выпивке и все такое.

– Фрэнки умеет пить, – говорю. – Она единственная из всех, кого я знаю, делает это нормально. Она пьет не для того, чтоб не было плохо, а чтоб было лучше.

– Все равно в этом нет ничего хорошего. Девушек это портит, делает грубыми. Она привыкла пить со всеми этими парнями. Это до добра не доведет.

– Фрэнки вовсе не такая.

– Откуда тебе знать, какая она. Этого никто не знает.

– Ну ладно, ладно, поговорю.

– Вот и хорошо. Джимми, что ты думаешь насчет папы?

– Ох, мама, ума не приложу, – говорю. – Послушай, может, на сегодня и без того бед достаточно? В один присест все не перемелешь.

– Но ведь что-то делать надо, сынок.

– Разве я говорю, что не надо? Я не увиливаю, просто сегодня у меня голова не варит, и все тут.

Мама смотрит на свои ладони.

– Как ты думаешь, что, если я возьму напрокат пишущую машинку...

– Не спрашивай меня об этом, ма.

– Но у тебя же в голове полно всего, верно ведь, Джимми? Если б ты взялся за дело...

Я смеюсь.

– Вот оно что, – говорю. – Я, оказывается, за дело по-настоящему не брался. Это уж точно. Давай, ма, машинку, я снова примусь за работу.

Мама не уловила сарказма. Хотя чему тут удивляться. Вечно я вещаю, когда надо переходить на прием.

– Договорились, – говорит она. – Я принесу машинку и освобожу стол сразу после ужина. Так что твое дело – писать.

Мое дело – писать... Еще одной заботой больше. Я решил, что проголодался, чтоб хоть как-нибудь отвлечься. Швырнул журнал и отправился на кухню. Сделал себе полный кофейник кофе, тарелку сандвичей с тунцом и принялся за еду. Только проглотил первый сандвич, заглатываю второй. Жую и жую. «Давай, давай, – говорю себе – ты же сам себе голова». Глотаю второй и целиком запихиваю в глотку третий.

Запрокидываю голову и запиваю полной чашкой кипящего кофе. Подействовало: я задохнулся; из меня фонтаном все на стены и на пол. Я к раковине, из меня так и хлещет, что приливная волна. Никак не остановиться. И не продохнуть. Уже никакой рыбы, одна кровь. По чашке с каждым приступом. Даже кашлять не надо, стоит глубоко вдохнуть – и все по новой. Потом откуда ни возьмись Роберта; обняла меня, кое-как усадила на стул и дала холодной воды.

– Что ты делаешь с собой, Джимми?

– Ничего, – еле шепчу.

– Неужели тебя так уж тянет пить?

– С чего ты взяла, – говорю. – Мне показалось, что глоток не помешал бы, но денег-то все равно нет.

– Ладно, посиди тут, – говорит. – Не двигайся. Я сейчас.

Она вернулась в спальню, потом слышу, входная дверь хлопнула. Сквозь окно в столовой вижу, как она спешит по тротуару – меховое пальто прямо поверх ночной рубашки. Не прошло и минуты, от силы три, как она возвращается с пинтой виски. Я дернул чистого, а потом говорю, что напрасно она тратила деньги.

– Это были мои деньги, – говорит Роберта. – Я откладывала на церковь. Я так давно ничего туда не приносила, Джимми, так давно, я просто не могу пойти туда с пустыми руками. И... и...

– Не надо, милая, Бога ради, не надо...

Я совсем забыл, как сильно любила и любит меня Роберта. Должно быть, я хотел бы забыть. Как можно бороться с тем, кто тебя любит, а я должен бороться. Но не сейчас. Я ведь знаю, что такое для Роберты церковь, и мне ли не знать, что сейчас она корит себя за то, что использовала доллар не по назначению. Этот доллар – а семь центов, что она так и недодала маме, были его частью, – потом никак у меня из головы не шел.

* * *

Я учился в школе в университете Небраски, а Лоис, моя подруга по стольким ночам любви, месяц как вышла замуж. А я, как бы это поделикатнее сказать, делал карьеру.

Я встретил Роберту на школьной вечеринке (она была не только для студентов), стал клеиться к ней, пощупал ее, и она была явно не против. На следующий вечер я позвал ее на прогулку, на другой день на танцульки. И все шло как по маслу. Никаких осложнений не предвиделось. Я хотел, чтоб все было по-честному. Я хотел, чтоб она получила свое удовольствие. Я не пытался напоить ее, не пудрил ей мозги насчет погулять или там прокатиться. Это было дело, касающееся только двоих, когда оба сами хотят того, чего хотят. Во всяком случае, я так думал. Приходим мы в мою комнату. Я говорю ей:

– Не хочешь снять платье, а то помнется?

Она снимает платье и снова ложится. Я говорю:

– А как насчет остального? Хочешь, помогу?

А она:

– Это очень больно?

До меня не сразу дошло.

– Они ж к тебе не пришиты?

– Ты же знаешь, о чем я, – говорит. – Я не против, но, если это очень больно, я в хотела знать заранее, чтобы не орать.

– Подожди, – говорю, – ты что, никогда этого не делала?

– Конечно нет!

– Какого ж черта ты здесь делаешь?

– А ты не знаешь. Я люблю тебя.

– Послушай, милая, – говорю я. – Я, конечно, тронут и все такое, но... но не настолько уж мне хочется. Ты еще полюбишь кого-нибудь и...

– Нет, не полюблю. Никогда. Лучше покажи, как надо.

– Не дури, крошка, – говорю. – Это все совершенно необязательно.

А она совершенно спокойно:

– Давай, не бойся. Я все равно никого, кроме тебя, не полюблю. Ты будешь у меня единственный.

Что тут попусту спорить. Месяца через два, когда мы зачали Джо, мы поженились. Она вовсе не принуждала меня жениться; здесь она не лукавила. Она только четко и ясно дала понять, что, где бы я ни был, она всегда будет рядом. Я решил, что это ни в какие ворота не лезет: вечно иметь ее под боком, да еще с детьми без брачного свидетельства. В общем... Но в одном я, как уже говорил, уверен на все сто процентов: Роберта меня любит. Она меня любит так сильно, что ей плевать, в рай я отправлюсь или в ад, лишь бы она была подле меня. Ад, честно говоря, даже лучше. Тогда она мне больше будет нужна. Тогда, чтобы найти кого-нибудь, кто нравился бы мне больше, пришлось бы искать в противоположном месте. Такова Роберта. Впрочем, в тот субботний вечер я ни о чем не жалел. Мы перешли на диван, и она глотнула немного из бутылки, чтоб мой алкогольный дух ей не докучал. А потом мы сели рядышком и говорили обо всем на свете. Я говорил, что постараюсь взять себя в руки и измениться, а она говорила, что мне не надо меняться. Она любит меня таким, какой я есть. Это ей надо измениться.

– Я знаю, Джимми, что я злая, нехорошая и приставучая, но иногда я ничего не могу с собой поделать. Но я изменюсь, обязательно изменюсь, поверь...

Вот так и прошел этот вечер: не совсем спокойно, но все кончилось миром.

Все воскресенье прошло под знаком перемирия. Утром в понедельник я даже чувствовал себя неплохо. Мама приготовила завтрак, и я перекусил.

– Ты еще не передумал насчет машинки? – спрашивает она.

– С какой стати? Тащи, и я буду колотить так, что дым пойдет.

* * *

Гросс догнал меня на новеньком «форде» сразу же, как я перешел Пасифик.

– Видишь, то в самом деле была не моя машина, – говорит. – А вот это моя, вернее, моей жены. Ей ее старики купили.

– Роскошная тачка, – говорю.

– Мерси. Мне уже все уши прожужжали на сей счет. Меня так и подмывает сказать им, чтоб они взяли ее и раздолбали.

– Родственники – это здорово.

– Кому как, только не мне. Иногда прямо не знаю, куда деться. Я думал, что, если б научился канцелярской работе, мог бы найти какую-нибудь приличную гражданскую работенку. Такую, знаешь, прилично-преприличную и чтоб деньги хорошие платили.

Я слушал и не возражал. Лучше пусть говорит о себе, чем начнет лезть в мои дела. Когда он кончил колледж, рассказывал Гросс, он два года играл в профессиональном футболе; потом стал терять скорость, его списали, и он пошел в армию. А из армии его списали из-за того, что у него колено было повреждено... Он получает от правительства ежемесячно компенсацию в семь долларов. Из армии он перешел на работу на авиазаводе. Сам он не говорил, но из его слов было ясно, что ни на какую работу, кроме физической, он не был годен. На завод мы вошли вместе. Мун сидел за столом и изучал учетные книги.

– Я смотрю, ты все еще это не исправил, Гросс, – сказал он тоном, не предвещающим ничего хорошего.

– Я продвигаюсь, – возразил Гросс. – Тут можно голову свернуть. Ты же знаешь сам, Мун. Здесь такой кавардак, что иногда невозможно понять, что поступило, а что ушло.

– Дилли, – говорит Мун, – Как ты думаешь, ты бы с этими чертовыми книгами справился?

– А что, – начал было я, – что я...

– Думаю, справишься, – перебивает меня Мун. – Гросс, объясни Дилли что да как, а как кончишь, отправляйся стирать пыль со стеллажей.

Глава 8

Зимой, выходя из почтамта Оклахома-Сити, я столкнулся с Майком Стоуном. Я сказал ему, что только что с призывного пункта, хотел завербоваться в армию. В этот день Майка отпустили под залог в пятьдесят тысяч долларов; ему предъявили обвинение в организации незаконного профсоюза, так что у него своих проблем было по горло. Однако он остановился и стал расспрашивать меня о моих неприятностях.

– Не знаю, поможет ли тебе перемена места, Дилл, – говорит он, – но, если хочешь куда-нибудь перебраться, как насчет Западного побережья? Наш адвокат взял у своего брата из Сан-Диего, где был в отпуске, машину, и ему надо перегнать ее туда. Если хочешь воспользоваться ею, можешь это сделать; к тому же не будет стоить ни копейки.

Это было соблазнительно. Если бы я добрался туда и сказал, что на мели, чем черт не шутит, смотришь, фонд продлил бы мне стипендию. А то можно было бы попытаться завязать связи с какой-нибудь студией в Голливуде. Я пошел домой.

– Ну как, – спрашивает Роберта, – где ж твоя форма? Я думала, ты уже на пути к Форт-Силлу. Уж не дали ли они тебе от ворот поворот, потому что у тебя жена и дети, а?

– Джимми, наверное, испугался, что его заставят спать на земле, – подключилась мама. – В жизни не видывала такого ребенка: он все время боялся, что на него заберется муравей или червяк.

– Надо тебе вступить в Иностранный легион, – говорит Фрэнки. – У тебя была бы масса материала для рассказов.

– Соберите мои вещи. Я еду в Калифорнию, – говорю я им.

– Вот так так, – говорит Роберта. – Вечно у тебя семь пятниц на неделе.

– У меня будет машина. Адвокат Майка Стоуна дает мне свою.

Роберта так и взвилась. Стало быть, я опять связался с этими вонючими красными. Ну что ж, пусть в таком случае меня заметут вместе с остальными, и поделом.

– Джимми, как ты можешь связываться с ними? – вступила мама. – Мало нам было из-за них неприятностей?

– А мне Майк всегда нравился, – говорит Фрэнки. – Что вы тут городите? Я бы, пожалуй, тоже поехала. Осточертело торчать в кассе за пятнадцать баксов в неделю и рисковать своей задницей из-за недостач, в которых я не виновата.

– Нет, уж лучше я один поеду, – говорю я. – Как только найду место, где приткнуться, и присмотрюсь что да как, пошлю за вами. Роберта, когда получишь мой чек, отправь мне сорок баксов, остальное оставь себе.

– Приткнешься, жди. За решеткой будет твое место, вот где, – говорит Роберта. – Я предупреждаю тебя, Джеймс Диллон, если ты действительно вбил себе в голову такое...

– Да брось ты, Роберта, – говорит мама. – Может, все и хорошо будет. Лично меня здесь ничего не держит, да и Фрэнки надо бы отвязаться от своего Чика. Ума не приложу, как она его терпит, вечно слоняется здесь да сопли распускает.

– Оставь Чика, мама, – возражает Роберта. – Он просто никак в толк не возьмет, как к вам относиться. А дуется он оттого, что работа ему не по вкусу.

– Ну уж нет, – говорит мама. – Если он тоже поедет, я с места не сдвинусь. Он не может устроиться как следует, потому что всем тошно от него. Тыкается всюду, как слюнявый телок.

– Еду я один, – говорю я им.

– Не будь такой свиньей, Джимми, – запротестовала Фрэнки.

– Ты что ж, хочешь нас бросить на произвол судьбы, чтоб мы торчали здесь, а ты там? – вопрошает ма.

– Я вот только думаю, что мне надеть? – спрашивает Роберта. – Зеленый костюм, наверное, подойдет.

– А теперь послушайте меня, – заявляю я. – Не можете же вы вот так сорваться и уехать. Это безумие!

– Конечно, раз ты нас не берешь, – говорит ма.

– Так всю жизнь он пытается удрать от меня, – говорит Роберта. – С первого дня женитьбы. Только что у него получится.

Вот так мы перебрались в Калифорнию. Мне было жаль Чика. Он прекрасный специалист по кегельным машинам и прочим игровым устройствам; это, наверное, единственное, в чем он что-либо смыслит. А поскольку на Юго-Западе они запрещены, ему приходилось работать где придется и получать вчетверо меньше, чем он мог. Но в машине на самом деле ему не было места, и мы решили, что вызовем его позже. А как приехали сюда, закрутились так, что до него как-то руки не дошли. Он прислал Фрэнки гневное письмо, а потом еще одно – всем нам, так что сейчас мы уже и сами не знаем, как быть. Фрэнки-то хотела бы повидать его, но мама с Робертой и слышать об этом не хотят: мол, либо он, либо они. Так что... Я порой никак не могу взять в толк, чего они так бесятся по одному поводу и хоть бы что по другому.

Продлить стипендию не удалось; они боялись, что из-за войны все переменится и собранный мною материал окажется негодным. Во всяком случае, так они объяснили. Я написал кое-кому из знакомых голливудских сценаристов. Никто не удосужился ответить. (И я их не виню.) Фосетт готов был дать мне шанс на студии в качестве хроникера, но агентство Хейса отказалось аккредитовать меня. В Голливуде в эти дни и так прорва писателей еле кормилась. В конце концов я отправился на авиазавод, надеясь, что меня не возьмут, и не представляя, что я там буду делать, если, чего доброго, возьмут.

* * *

Честно говоря, я сам не знаю, как отношусь к этому делу. Я старался убедить себя, что мне наплевать, но у меня это плохо получалось. Словом, я устроился на работу. Что же касается самой работы, то она, если уж на то пошло, не хуже любой другой. Надо же как-то тянуть, надо жить, приходится стиснуть зубы и терпеть, сколь бы тошно все вокруг ни было. Она – как... Лучше я попробую на примере.

Месяца через три, как родился Мак, один мой знакомый врач оперировал меня. Дело было на Рождество, и единственную плату, которую он запросил, – на десять пальцев ржаного виски; вперед, разумеется. Я так полагаю, на самом деле он был подмастерьем по разрезанию бейсбольных мячей: во всяком случае, мне пришлось потом неделями ходить перевязанным. Но я это для того начал, чтоб провести параллель с работой, – он из меня все жилы вытянул, хотя по-настоящему боли не было. Я так наанестезировался, что он спокойно мог у меня хоть аппендицит вырезать. Но вот сам процесс кромсания живого тела достал меня так, что я вскочил и чуть душу из него не выбил, так что пришлось ему усесться на меня верхом, чтоб довести дело до конца.

Глава 9

На четвертый день работы завод начинает обретать некоторую определенность. Многое мне еще не ясно, но, по крайней мере, появляется смутное представление о том, что это все такое. Я бы, может, и раньше все уяснил, не мешай мне моя необщительность.

В тот день, когда я занял место Гросса, Мун вспомнил о своем обещаний показать мне завод. Мы отправились первым делом в штамповочный цех с падающими молотами и посмотрели, как штампуют коллекторы и прочие отливки. Некоторые из этих молотов размером с комнату, и, когда они падают, цементный пол сотрясается на полсотню шагов вокруг. Таких могучих мужиков, как там, я в жизни не видывал, и все они на глазах, потому что ходят, по сути, в чем мать родила. Они все сплошь в шрамах, особенно на руках, от брызг металла и искр из ковшей. Я себе представить такого не мог. На свете мало такого, в чем я бы не нашел недостатков. Я тут же заметил Муну, что лучше бы они надевали что-нибудь вроде передников, как повара. А он мне в ответ:

– Они тут проработали столько времени, что, наверное, лучше знают, как им одеваться.

В шлифовальный цех мы только нос сунули, но и от этого у меня в голове звенело все утро. Здесь отливки движутся туда-сюда под множеством беспрерывно поднимающихся и опускающихся молотов, этот адский грохот невозможно описать. Он лишен каких-либо модуляций, к нему невозможно привыкнуть. Каждый из сотен тысяч ударов молотов отзывается во всем твоем существе.

Посмотрев через заднюю дверь во двор, я заметил несколько человек, праздно болтающихся там: они терли уши и головы, курили, но не разговаривали.

– Это ребята из шлифовального, – объяснил Мун. – У них перерыв чуть не каждые полчаса. Иначе они свихнутся.

– Они, должно быть, заколачивают хорошие бабки.

– Да не ахти какие. Они здесь потому, что не могут уйти. Попадают в шлифовальный, не зная, что это такое, идет стаж, и они за него держатся, надеясь, что дождутся отпуска и их переведут в какой-нибудь другой цех. А ты знаешь, что, если перевод делает компания, стаж сохраняется, но если ты сам просишь о переводе, то теряешь стаж и на новом месте работаешь как новичок. С этим, сам понимаешь, смириться нелегко. Проработав в цехе четыре месяца, получаешь двенадцать с половиной центов в час сверх минимальной оплаты, то есть на доллар в день больше. Когда у человека семья, тысячу раз подумаешь, прежде чем откажешься от такого.

– Но здесь большинство совсем пацаны, – говорю я. – Какие тут семьи. Я бы подумал...

Мун на меня посмотрел – он так умеет, – что чувствуешь себя даже большим идиотом, чем ты есть.

– Ты о всеобщей мобилизации слыхал, Дилли?

– Конечно слыхал.

– Где бы, по-твоему, были сейчас эти ребята, если б компания не дала им отсрочку.

Ах вон оно что... Больше я со своими предложениями не лез.

Мы отправились в столярный цех, где делали лонжероны крыльев, а потом вернулись обратно и зашли в вальцовочный цех с металлопрокатной линией. Ее только называют линией, на самом деле их четыре, каждая ярдов по пятьдесят, и на каждой сотня скамеек с рабочими; практически каждую операцию выполняют вручную. В начале линии обжимный стан, откуда начинают движение грубо обработанные детали. Они движутся от скамьи к скамье, каждый рабочий делает свою простую операцию, пока детали не доходят до последней скамьи. Здесь подручные подхватывают их и относят в красильный и смазочный цеха.

Так, во всяком случае, я понял. По правде говоря, до конца я не дошел; это я уже сам сделал выводы. Где-то на половине объяснений Мун вдруг извинился и убежал. А минут через пять меня хватает за локоть охранник и спрашивает, что я здесь делаю.

Глава 10

– Я здесь новый человек, – объяснил я. – Мой заведующий привел меня сюда.

– Кто ваш заведующий?

Я назвал.

– Куда он ушел?

– Не знаю.

– Предъявите вашу карточку.

Я даю ему свою карточку, он ее тщательно изучает, смотрит то на меня, то на фотографию, затем, как мне показалось, с некоторой неохотой возвращает.

– Все в порядке, – говорит. – Но без дела здесь ходить нельзя. Мы все здесь на работе.

Я пошел обратно своим ходом и минут пятнадцать бродил, пока не нашел наш склад. Я был порядком измотан, хотя толком ничего не увидел, да и то, что увидел, мало что мне давало. Естественно, Муну я сказал, что все в порядке; риск столкнуться еще раз с охраной меня не прельщал. Словом, как я говорил, мне приходилось собирать по крохам необходимые сведения для работы. Лишь незначительная часть запчастей, произведенных в этот день у меня на глазах, попадает к нам. Сотни деталей идут сразу в монтаж. Многие изготовляют для других заводов. Например, мы производим коллекторы для нескольких предприятий; у нас есть специалисты и техническое оборудование для их производства, а у них нет. Но точно так же мы закупаем что-то у них. Ни один авиазавод не может полностью обеспечить себя всем от начала до конца. Номенклатура, которую мы закупаем или продаем, варьируется день ото дня в зависимости от потребностей производственного процесса, технических возможностей и материалов.

В целом у меня было четыре типа запчастей, которые надо было учитывать: детали для сборки, для сборки узлов, а также продукция, регулярно выходящая со сборочной конвейерной линии. Четвертый – запчасти вроде капотов и противопожарных перегородок – в силу того, что они очень крупные и труднопередвигаемые, идут непосредственно на сборочную линию. Когда самолет достигает соответственной стадии сборки, он состоит из определенного количества запчастей. Наша, моя, обязанность – знать, что это за части, в независимости от того, видел ли я их или не видел, и показать в гроссбухе, что они действительно поступили. В этом немало загвоздок. Когда я все обмозгую, я доложу об этом Муну. Мне, кроме того, надо докопаться, почему у нас все время дефицит одних запчастей и излишек других. Мы выпускаем, вернее, пытаемся выпускать запчасти по двадцать пять в блоке; не по двадцать пять наименований, а узлы для двадцати пяти авиамашин. Скажем, для закрылка требуется одна носовая покрышка, но в ней шестнадцать ребер определенного типа, следовательно, учетный номер носовой покрышки 1, но 16 по ребрам.

Учетные книги на первый взгляд предельно просты. Первая, она же предмет нашей главной заботы, поскольку мы еще не собрали полностью двадцать пять самолетов, состоит из двенадцати инвентарных описей материалов, по одному на каждый цех. С левой стороны описи номер детали, ее описание и узловой номер. Справа, напротив каждого номера, двадцать пять квадратиков. Когда деталь поступает, скажем сорок восемь штук L-1054, узловой номер 6, я рисую волнистую линию через восемь квадратиков напротив этого номера. Когда поступают все сорок восемь штук, я просто перечеркиваю все квадратики. Однако вместо сорока восьми штук могут поступить сорок девять. Тогда я должен провести волнистую линию через восемь и одну шестую квадратика, а они совсем крошечные. Если 6 – максимальный узловой номер, с этим еще можно разобраться, эта трудность преодолима. Но узловой номер некоторых деталей бывает 164, и уж тут хоть разбейся, а квадратики поделить выше человеческих сил. Я сказал обо всем этом Муну. И слава Богу, что сказал.

– Знаешь, Дилли, – Мун достал яблоко из кармана, – такая мелочь погоды не делает. Делай как можешь.

– Ничего себе мелочь, – говорю. – Положим, у нас семь учетных книг – семьсот пятьдесят самолетов, – то есть общая сумма тридцати описей деталей для каждого сборочного цеха. Помножь ничтожную ошибку на тридцать, и все возрастает как снежный ком, это будет чудовищная путаница.

– Ну а ты что предлагаешь?

Что я мог сказать?

– Я просто хочу объяснить, почему такая сложность с записями. Не хочется, чтоб ты потом считал, что это моя вина, вот и все.

Он вскарабкался коленями на мой табурет и запустил огрызок яблока через забор. Где-то внизу линии, перекрывая лязг механических ножниц и буханье клепальных машин, раздалась яростная ругань.

– Ладно, Дилли, пока все это мелочи...

– Да я ж тебе говорю, Мун...

– ...нечего дергаться.

Это была моя третья неделя здесь и конец первого месяца. Я стал лучше соображать что и как. Но вот только чем больше я соображал, тем меньше понимал и тем больше начинал беспокоиться. Проект нашего самолета не был еще окончательно зафиксирован. Технические изменения вносились чуть не ежедневно, а то и ежечасно. И от этого вся наша сложившаяся учетная система разваливалась на куски. К нам поступают десятки запчастей, которые у нас вовсе не учтены. Одни из них используются на первом самолете, другие на десятом и так далее. Я не знаю, как все это отразить в учетной книге; не знаю, заменяют они другие детали или они совершенно новые и дополняют те. Мун говорит, что раз их нет в общем учетном списке, то и черт с ними, и я их попросту не отмечаю, но сколько это может продолжаться? Склад постепенно заполняется неучтенными запчастями, а значит, мы отправляем заказы по цехам, а эти неучтенные так и лежат здесь мертвым грузом. Это кончится однозначно. Правительство откажется от самолетов, потому что они не отвечают стандартным спецификациям, а отвечать за все будет некий учетчик со склада.

Но и это еще не все.

Когда запчасть заменяется или дополняется другой, естественно, меняется и узловой номер. Например, если раньше для полной сборки двадцати пяти самолетов требовалось семьдесят пять штук одной запчасти, то теперь пятьдесят. Но, скажите на милость, как быть, когда в учетных записях черным по белому отмечено, что мы уже отправили больше, чем надо, первых запчастей для двадцати пяти самолетов? Куда прикажете вносить лишние или дополнительные запчасти?

Я-то понимаю, где собака зарыта. Тот факт, что мы отправили деталей на двадцать пять самолетов, еще не значит, что сборочный цех полностью использовал их. Часть пошла в разгон, часть отправлена в брак контролером ОТК. Только от этого знания не легче. Я говорил об этом Муну (и на этот раз он, кажется, задумался).

– Ну а ты как на это смотришь, Дилли?

– В управлении должны учитывать сломанные и забракованные детали. Я хотел бы посмотреть их отчеты.

– Ни черта они там не знают. Они узнают об испорченных деталях, только когда выясняется их нехватка. Но и тогда попробуй докажи, что они поломались. Ребята с конечной сборки скажут, что у нас неправильные записи и они никогда не получали эти детали.

– Разве в управлении не могут выяснить по количеству использованного сырья?

Мун с усмешкой покачал головой:

– Да ни черта они не могут, Дилли. Для этого нужна экспертиза и проба. Кроме того, мы все время меняемся с другими заводами или даем в долг. Сегодня утром в отделе поставок я видел заявку на сорок хвостовых шасси. Мы заплатили за них и получили, но на руках у нас их нет, как нет их и в сборочном. Бог знает, где они.

– Но если б я мог хотя бы получить отчет о браке, тогда...

– А что пользы? Когда деталь бракуют, она поступает к главному инспектору ОТК. Если он бракует ее, она отправляется в цех, где был допущен брак. У них там валяется, а потом, если ее нельзя исправить и послать обратно в сборочный, они ее пускают на лом, а бирку с отметкой ОТК отправляют в управление. А то и просто выбрасывают ко всем чертям, если у них брака слишком много. В любом случае, как ни посмотри, нам придется неделями дожидаться отчетов из ОТК, а если мы их и получим в конце концов, будет уже поздно.

Я ни слова не сказал, но вид у меня, вероятно, был обескураженный.

– Да не расстраивайся ты так, Дилли. У тебя все идет путем. Как и следовало ожидать.

Вот такие вот дела. Вернее, были такие. Потому что сейчас все куда хуже. Не то чтобы это меня очень уж колышет. Не могу сказать, что я совсем ничего не смыслю в работе, но надо быть гением, чтобы разобраться в этом бардаке. Если уж на то пошло, то я просто ума не приложу, что делать. Я даже вечернюю выпивку сократил, чтоб голова варила, но от этого я совсем спать перестал, так что не думаю, что это была удачная мысль. Я пытался поговорить об этом с Робертой, мамой, с Фрэнки, но от них никакого толку. Сбываются старые пророчества Роберты, и у нее одно на уме – чтоб я покаялся. Да и что она может в этом понимать. Мама говорит, что я слишком много беру на себя. И Фрэнки тоже твердит, что им на меня повесить нечего, если дело до того дойдет, и чтобы я послал их ко всем чертям. Только Джо предложила хоть что-то дельное. Она говорит, что мне надо проштудировать книжки по бухгалтерии. Только, боюсь, это что мертвому припарки. Вернее, займет столько времени, что будет поздно. А кроме того, надо же мне писать хотя бы по ночам. Я же обещал маме, и мне не хочется ее подводить. Она уже приготовила свой старый костюм, чтобы поехать навестить папу. Вот уж не знаю, чтосней будет после этого, но...

Вся закавыка в том, что уйти вот так, за здорово живешь, я не могу. Говорят, на каком-то другом заводе был парень, и он не ужился с заведующим. Взбрело ему в голову, что лучший способ насолить ему – это поменять бирки на запчастях на складе. Так он и сделал, а потом уволился. А через три месяца ФБР заарканило его на Южном побережье. Ему-то, я полагаю, ничего особенного не сделают, он из приличной семьи республиканцев, а папаша у него какая-то шишка. А вот мне! Бог ты мой! Вся эта моя писанина; дружки и соратники, машина, на которой я сюда прибыл. Если только я во что-нибудь влипну или обстоятельства сложатся так, что я буду замешан поневоле, – об этом подумать страшно!

Не говорите, что я преувеличиваю. Я пробил тропинку в бетоне, бродя по ночам по тротуару и ломая голову над всем этим. И ни до чего, хоть убей, не додумался. Господи Боже мой, просто ума не приложу... Если б взять себя в руки и успокоиться. Для начала хоть это. Я пытался, пытался, но, сами видите, безуспешно. Как-то пришлось мне работать почтовым клерком в компании по продаже семян и саженцев. Когда у нас не сходился баланс, мы начинали просматривать все гроссбухи от корки до корки, пока наши карандаши сами не указывали нам исходной ошибки. Сейчас я пытался сделать то же самое, даже понимая, в чем, собственно, дело. Пытался... И все впустую. Только зря извелся, как всегда, так что чуть крыша не поехала. Спросите: а что же Гросс? Я бы и сам хотел знать. Должен признать, он, по крайней мере внешне, ведет себя вполне порядочно, я в на его месте так не смог, к тому же я чувствую себя чертовски неудобно по отношению к нему. Когда я сегодня, в субботу, уходил с завода, он подваливает и говорит, что ему все равно в город, так что, если я хочу, он может подкинуть меня. Я согласился. Будь Мун под боком, я б, конечно, отговорился, потому что уж кому, как не мне, знать, что друг Гросса – недруг Муна. Да только Мун уже укатил. По дороге Гросс говорит:

– Я рад, что ты взялся за эти книги. Я сам хотел, чтоб Мун меня от них отставил.

– Рад, что услужил, хотя, честно говоря, это сплошная головная боль.

– Ну как, все исправил?

– Куда там.

– А Мун вроде сказал, что ты классный учетчик.

Я промолчал.

– Ты, должно быть, думаешь, что я не умею бухгалтерию вести, и наговорил Муну, будто я наворочал там уйму ошибок.

– Я этого с Муном не обсуждал. Высади-ка ты лучше меня, я пройдусь пешком.

– Сиди, – бросает Гросс, – я ведь о деле говорю.

Мы доехали до моего дома, я поблагодарил его и собрался было вылезать.

– Подожди, – говорит он. – Хочу тебе кое-что показать.

Я смотрю на него, а он достает старый конверт и авторучку и, сделав несколько круговращательных движений рукой, одним росчерком пера рисует птичку.

– Можешь так?

Я признался, что мне это слабо.

– Вот, возьми, – говорит он ехидно и бросает конверт мне на колени.

Надо было попросить у него автограф, и ведь дал бы, черт его подери!

Глава 11

Пятая неделя, а если быть точным, начало шестой.

Дела на заводе еще круче, чем раньше. Я получил прибавку; Шеннон заболела. О первом говорить особенно нечего. Прибавку я получил с прошлой пятницы. Бьюсь я не на жизнь, а на смерть (в прямом смысле) с учетными книгами, как подваливают к моему столу Мун и этот коротышка, что вечно шляется по заводу, но который раньше к моему столу явно не питал особого интереса.

– Дилли, – начинает Мун. – Мистер Доллинг хочет поговорить с тобой. Мистер Доллинг – заведующий всеми складами.

По голосу ничего не скажешь – спокойный и безразличный, как всегда. Однако какую-то подначку я почувствовал, и Доллинг, судя по всему, тоже. Доллинг росточком футов пятьдесят, животик кругленький, волосенки (что еще остались) рыжеватые, а голосище – мертвые (ежели еще не распались во прах) все, как один, пробудятся. Поговаривают, что у него приличный пакет акций компании, но правда ли это, не знаю. Смотрит он на Муна строго и говорит:

– Хорошо, благодарю вас.

А Мун говорит:

– Не за что, – и отваливает.

Доллинг поворачивается ко мне.

– Мистер Мун, – начинает он своим голосищем, будто на родео вещает, – говорит, что вы очень ответственный работник.

– Это очень любезно с его стороны, – отвечаю.

– Я и сам заметил некоторые улучшения, – продолжает он, налегая животиком на стол, так что совсем перегнулся на мою сторону. – Вам известны условия, на каких вас нанимали на работу?

– Я не совсем понимаю, – говорю. – Вроде известны.

– В соответствии с политикой компании, сложившейся давно, всякий работник, проработавший у нас тридцать дней испытательного срока, получает прибавку в четыре цента. Это у нас занесено в устав компании. Но мы уже не управляем этой компанией – ею управляет профсоюз. Они дали нам контракт, и мы под дулом пистолета вынуждены были подписать его. А в контракте – профсоюзном, а не нашем, заметьте, – сказано, что всякий работник, проработавший здесь шестьдесят дней и не получающий пятидесяти восьми центов в час, обязан требовать эту плату. Там ни словом не говорится о повышении вашего оклада до пятидесяти четырех центов после первых тридцати дней работы. Я вовсе ничего против профсоюзов не имею. Если работнику этой компании хочется вступать в профсоюз, я его отговаривать не собираюсь. Я ни слова не говорю и не скажу против профсоюза. Понятно?

– Понятно.

– Я просто излагаю нашу позицию. Раньше наша политика состояла в том, чтобы поднимать зарплату хорошо проявившему себя за время испытательного срока работнику до пятидесяти четырех центов. Нынче же, коль скоро профсоюзу до этого нет дела, с какой стати беспокоиться нам?

– Понятно, – встреваю я.

– Но Мун уверяет нас, что вы стоящий человек, – говорит он и выжидательно смотрит на меня.

– Благодарю.

– И должен сказать вам, что в данном случае я считаю, что Мун прав. – Пауза.

– Благодарю, сэр.

– Вы, судя по всему, как раз тот тип работника, который нам здесь нужен. Сообразительный. – Пауза.

– Рад слышать, сэр.

– Трезвый.

– Так точно... сэр.

– Умеренных взглядов.

– Т-так т-точно, с-сэр.

– Итак, мы поднимаем ваш оклад до пятидесяти четырех центов в час. С данного момента. Все.

И удаляется заложив руки за спину. Когда Мун появился, я ему рассказываю о прибавке, но он, оказывается, об этом уже слышал.

– Я только что был в шлифовальном, – говорит, – мне расслышать, что он тебе говорит, ничего не стоило.

Четыре цента в час, скажем прямо, мелочь, какая-то пара баксов в неделю, но все же мне было приятно. И похоже, все это заметили, но надо мной не потешались, хотя я и сам спровоцировал, потешаясь над собой. Все сказали, что я, видать, приглянулся компании, раз они мне сделали исключение.

После дружеских прений мы порешили обмыть эти два доллара в воскресенье, а я должен взять на себя меню и прочее. Я же здорово готовлю, да будет вам известно; вернее, готовил в былые годы, когда жил один.

Итак, я отправился в магазин, а Шеннон попросилась со мной, я, разумеется, сказал, что нет, потому что боялся, как бы чего не вышло. Я должен был бы догадаться, что с ней что-то не так, иначе она бы не просилась, а просто взяла б да пошла. Но я как-то не обратил внимания, и, как ни странно, она не увязалась за мной. Просто встала и пошла назад в спальню и закрыла дверь.

Ее не было к ужину, но мы не придали этому значения: она частенько жила по своему расписанию. Но где-то к восьми мы малость всполошились и начали искать ее. Не скажу где и как – я даже ходил к заливу. Короче, я нашел ее в чуланчике в нашей спальне. Я залез туда, чтобы взять куртку: было довольно прохладно. А когда снимал ее с вешалки, случайно свалил платья и тут увидел Шеннон, которая забилась в угол на полу. Она взяла маникюрный набор Фрэнки, губную помаду и прочую косметику, вид у нее, надо сказать, был тот еще.

– Бог ты мой, – говорю. – Что твоя мама скажет? Мы тут весь город обегали! Разве можно так вести себя? Ну-ка, живо вылезай!

Вылезает она из чулана и ручки мне показывает, а я, как последний идиот, ни черта не понимаю.

– Не испачкай мне брюки этой мазней! Иди, Бога ради, смой это все и ступай поешь, если хочешь, а потом марш в постель.

– Разве тебе не нравится, как я покрасилась, папа? – спрашивает она.

И тут до меня стало доходить, но вдруг входит Роберта; как увидела Шеннон – так в крик.

– Шеннон! Посмотри на свое платье! Ты этой гадостью все мои замшевые туфли перепачкала! И...

Хватает ее за шкирку, давай ее шлепать, а Шеннон даже не сопротивляется. Наконец и до Роберты дошло, она опустилась на колени, обняла ее и целует.

– Ну конечно, конечно, ты такая красивая! Таких красивых на всем свете нет! Правда ведь, папочка, как здорово она накрасилась? Подумать только! Все это время она была в...

И мы все ревем – даже Джо и Мак. И у всех одна мысль: эта кроха четырех лет от роду четыре часа одна-одинешенька в темном чулане. Несчастная девочка, которая никому не нужна и которая – до меня наконец дошло – знала, что никому-то она не нужна, эта кроха пытается сделать так, чтобы она кому-нибудь стала нужна; и до последнего бьется за это оружием, которое она презирала. Пытается сделать себя красивой. Я думал о ее отчаянии, о том неистовом, зверином инстинкте выживания, с которым она билась с неприятием и пренебрежением окружающих; о той ярости, с которой она добивалась нового платьица или теплого пальтишка; о молниеносной реакции, с которой она нападала, чтобы упредить нападение на себя; о той упорной решимости получить ту еду, которую ей хочется и которая ей нужна. Да, и еще о том, как она была вечно начеку, боясь нападения даже во сне.

И еще я думал о том, как все эти четыре года, что она с нами, она рыдала в глубине души, даже сражаясь и агрессивно крича; о ее неизбывном одиночестве; о страхе и ужасе. И я все думал и думал, отчего все так, и не мог найти ответа...

* * *

В тот год я был редактором Писательского проекта на ста двадцати пяти долларах в месяц. А папа совсем выживал из ума, хотя я этого не замечал. Он пришел ко мне с деловым предложением – что-то с арендой, – и все выглядело вполне реально. Я дал ему взаймы двести пятьдесят долларов, чтоб дать делу ход. Объяснить толком, куда пошли деньги, он потом не мог. Пошли и ушли, я мне пришлось выплачивать по пятьдесят долларов в месяц из своей зарплаты. Сорок стоила рента жилья. Так что сами видите, каково мне было.

Как-то вечером я нашел Роберту на полу в ванной комнате в отключке; из нее торчал скользкий кусок еловой коры. Я испугался, что ее разорвет, прежде чем мы успеем вытащить его. Только Шеннон, этот пузырь, яйцо, называйте как хотите, держалась крепко. Мы побежали к одной женщине в Сауттаун. Та содрала с нас пятнадцать баксов и начала ковырять и тыкать Роберту какой-то штуковиной вроде велосипедного насоса. Так она ковыряла, и тыкала, и тащила больше часа, а из Роберты хлестала кровь, она теряла сознание, приходила в себя и снова теряла, терзаемая ужасом неминуемого проклятия за содеянное. А Шеннон боролась за жизнь и победила. Ни горячие ванны, ни хлопковый корень, ни спорынья, ни хинин не проняли ее. Она выдержала толчки, когда Роберта прыгала с дивана, выдержала бесконечную ходьбу по лестнице вверх-вниз, развешивание белья. Нет, я вовсе не сентиментален. Она боролась. Ее неукротимое упорство было слишком явным. Его нельзя было не почувствовать и не возненавидеть, как ненавидишь утопающего, обхватившего тебя за шею руками. А потом врач сказал, что, похоже, она родится прямо на Рождество – очень похоже, сэр. Время подходило, и он в этом окончательно уверился. А нам с Робертой стало стыдно самих себя, и мы молча молили Шеннон о прощении. Теперь-то все будет отлично. Мы не будем голодать. Мы можем заплатить врачу за больницу. Мы всячески убеждали себя, что всей душой ее хотели. Просто не понимали, как мы это можем себе позволить. Теперь все будет отлично.

Надо сказать, что рождественские новорожденные в нашем городе что-то вроде муниципального достояния. Все банки и кредитные акулы раскошеливаются наперегонки. Магазины дарят детскую одежду, обстановку и питание. Молоком, мороженым и всякой всячиной на год заваливают. Словом, никаких забот – живешь на всем готовеньком. Сами знаете. Наверное, так по всей стране. В одиннадцать в канун Рождества я сидел на кровати Роберты в роддоме. Новость докатилась до местных цветочных магазинов, и начали прибывать цветы. Принесли сласти и большой торт из кондитерской с кремовой надписью «С Рождеством Христовым новорожденному». Даже репортеры явились, чтобы взять интервью у Роберты и снять ее для утренних газет. Суетился там и врач; он упивался выпавшей на его долю бесплатной рекламой и все спрашивал «маленькую леди», как она себя чувствует. А чувствовала она себя превосходно. Не вполне, правда, понимая, что происходит, но более чем хорошо. Короче, она чувствовала, что ей предстоит родить рождественского младенца. Может, все от возбуждения, а может, Шеннон, не доверявшая нам, почувствовала наше желание и взбунтовалась. Но как бы то ни было, в полдвенадцатого Роберта прикусила губу и застонала. Врач не очень встревожился. Это еще не настоящие родовые схватки. Он уверен, что... Роберта снова застонала. Живот у нее ходуном заходил, будто футбольный мяч под свитером. Она схватилась за живот и от внезапных спазмов стала вся изгибаться. «Нет, – закричала она, – не хочу, не хочу, не хочу!» Ее спешно повезли в операционную; врач суетился вместе с сиделками, наконец яростные протесты Роберты стихли за закрывшимися дверьми...

Шеннон родилась без двенадцати двенадцать.

Не могу сказать, что мы были слишком жестоки с ней. Случалось, конечно, что Роберта забывала согреть ей молока или поменять пеленки, но жена все время хворала. Бывало, я курил около нее и будил ее своей машинкой. Но я тогда пытался писать роман, аванс на который так был нам нужен. Наверное, самое плохое из всего то, что наша доброта и внимание были как-то уж очень нарочиты и вымучены. Мы все время обдумывали каждый свой шаг. Иногда, мучимые совестью, мы заваливали ее подарками и беспричинно ласкали, но мы все делали рационально – ни одного естественного движения. А Шеннон, наверно, чувствовала эти промежутки между нашими размышлениями как вечность. Наши лихорадочные приступы любви беспокоили ее, и она научилась бороться с ними. Она нам не доверяла и научилась жить своей жизнью, и это, мне кажется, у нее здорово получалось.

Как-то летним вечером, ей было тогда около двух годиков, мы все сидели на лужайке перед домом. Вдруг Шеннон заявляет, что ей надо в уборную. Роберта возражает, что никуда ей не надо.

– Надо, – настаивает Шеннон.

– Ну и делай в штаны, – говорит Роберта.

– Животик болит, – говорит Шеннон, – отведи меня, папочка.

Я было поднялся, но Роберта говорит:

– Нечего ей во всем потакать, Джимми.

Я сел на место.

– Вовсе тебе не хочется, маленькая. Пережди немного, и все пройдет.

– Хочу, – повторяет Шеннон.

– Ну и иди сама, – как отрезала Роберта. – И пусть большая кусавка слопает тебя.

Шеннон смотрит на темный дом, и колени у нее чуть задрожали. Потом, вздернув головку, она вскарабкивается по ступенькам и открывает дверь. Ее не было минут пятнадцать, и я отправился посмотреть; она сидит на своем стульчаке с искривленной беззубой рожицей. Видит Бог, ей было надо, это за версту видно.

– Чтоб кусавки подохли от вони, – говорит, – чтоб все они сдохли.

Всегда на страже, всегда в борьбе...

Ей еще трех не было, когда мы сняли домик около парка. Как-то я шел с ней и Джо туда, а навстречу старик. Джо так и приникла ко мне.

– Этот дядя, – шепчет, – он сказал, что отрежет мне уши.

– Да он шутил, – смеюсь я. – Ты не боишься, а, Шеннон?

– У-у, – отвечает Шеннон, – щас я ему врежу.

У нее с собой была огромная тряпичная кукла с фарфоровой головой. Я и охнуть не успел, как она вскидывает эту куклищу на плечико и что есть силы – бац! – этому типу под дых. Чуть не убила его, без всяких преувеличений.

Стращать ее полицейским – дело пустое. Уже то, что мы ей толковали, будто они могут забрать ее за дурные поступки, только убеждало ее, что они уязвимы. Дело дошло до того, что ее опасно было брать с собой в город. При одном виде полицейского она вся ощетинивалась, сжимала кулачки и оскаливалась, готовая кусаться и царапаться. Ей и двух с половиной не было, а бед наделать она могла немало. Нас неоднократно предупреждали официально, что, если мы не приструним ее, дело может принять серьезный оборот. Но ей хоть бы хны, запугать ее было невозможно. В своем одиноком, безлюбом мире она научилась изживать ужас отверженности, а ничего страшнее этого она не знала. Мы, конечно, пытались, мы делали все, что в наших силах, чтоб как-то скрасить ей существование.

Вспоминая о ней, мы покупали ей время от времени какую-нибудь безделушку или что-нибудь из одежды, что надо было бы купить Джо. Но с появлением Мака, с его квадратными плечиками, вспоминать о ней становилось все труднее. А Шеннон выкидывала иногда такое, что мы не могли даже осмыслить. Так раз она постирала покрывало Роберты в туалете. Или как вчера вечером, когда она предложила мне десять центов – «чтоб я купил себе виски». (Спасибо, я не выдрал ее за это.)

Когда шум и гам стихал и все успокаивалось, Роберта, бывало, спросит: «Но почему ты сначала не спросила маму и папу?» А Шеннон, не зная, как перевести на человеческий язык шепот своих инстинктов, не зная, как объяснить, что она нас не спрашивала потому, что не уверена, что мы что-нибудь понимаем, стояла с отсутствующим видом и молчала, глядя на нас хмуро или свирепо, с негодованием, изумлением или страданием, но непобежденная; готовая биться до последнего удара своего сердечка.

* * *

В этот вечер она не притронулась к еде. Она твердила, что устала, и все просила, чтоб я держал ее на руках. Температуры вроде у нее не было, но время от времени она начинала жаловаться, что ей жарко. Вот я и взял ее на руки – она была почти невесома – и вышел с ней прогуляться на свежем воздухе. Я отнес ее сначала к парку, потом к заливу; она вцепилась пальчиками в мою куртку, и глазки у нее блестели, как звездочки. А когда я хотел присесть на один из столбиков, она опять стала жаловаться, что ей жарко.

– Послушай, малышка, – говорю, – папе тоже жарко. Может, пойдем домой, возьмем бутылочку пивка, посидим на ступеньках?

Она немного подумала и говорит, глядя на меня как-то странно:

– Давай зайдем в мой магазин.

– Обязательно зайдем, малышка, только не сегодня.

– Идем в мой магазин, – твердит она свое. – Слышишь, что говорю? Мой магазин, мой магазин...

– Ладно, идем, – говорю. – Только не волнуйся. Уже идем.

Ну и идем. И никогда я не был так счастлив и так печален. Мне и в голову не могло прийти, что Шеннон где-то могут быть рады, а здесь – не то слово. Официантка, обслуживающая автомашины, слонявшаяся перед входом, вся так и ожила. Она стремглав бросилась к нам, собираясь взять Шеннон у меня из рук, но Шеннон не захотела, и ей пришлось довольствоваться тем, что она погладила ее щечки и запустила наманикюренные пальцы в ее волосики.

– Как наша малышка сегодня? – квохтала девушка. – Хочешь побороться со мной? А? Хочешь побить Алису?

Она вошла вместе с нами внутрь и крикнула парню у сатуратора:

– Привет, Рей. Тут твоя дочурка. Плесни нам стакашку карболки с мышьяком без льда.

– Не называй Шеннон дочуркой, она моя любовь, – осадил ее Рей. – Мыс ней поженимся, правда ведь, Шеннон?

Не успела Шеннон что-нибудь сказать или подмигнуть, как появился хозяин и повел нас в аптеку со словами, что нет, дескать, Шеннон не может выйти замуж, потому что должна работать у него. Он представился, а я с некоторым смущением говорю, что, мол, надеюсь, что Шеннон не доставила ему особых неприятностей.

– Неприятностей? – прямо-таки изумился он. А потом рассмеялся. – Говоря по правде, мы не сразу сообразили, как вести себя с ней, и малость натерпелись. Она заявилась как-то, и потребовала жвачку, и такое нам задала, что... в общем, нам ничего не оставалось, как уступить ей. А на следующий день все та же история. Легче было дать ей колу или конфету, чем пытаться спорить с ней. Получив свое, она не уходила, хотя вела себя спокойно. Идет к полке с журналами и начинает там ковыряться. Мы решили, что она ищет комиксы. А потом Рей заметил...

– Не Рей, а я, – вмешивается разносчица.

– Верно, Алиса... Так вот Алиса заметила, что Шеннон раскладывает журналы. То есть она все кругом оглядела и решила, что это первое место, где надо навести порядок.

Клянусь святым Георгием, она взялась за работу. И вы бы посмотрели, какая это была первоклассная работа. Я... Она умеет читать?

– Не знаю.

– Мне так сдается, что умеет. Иначе как ей удается запомнить обложки так, как она это делает. У меня, мистер Диллон, здесь до ста пятидесяти наименований журналов и газет, и Шеннон все их помнит. Она ни разу ничего не перепутала. Она приходит сюда утром, открывает два или три десятка пакетов и раскладывает все по стеллажам – каждое издание на свое место. – Он рассмеялся и хлопнул себя по коленям. – Шеннон – чистое золото. Эти недотепы школяры, что обычно приходят сюда выпить колу, а потом полдня мусолят журналы, больше себе этого не позволяют. Шеннон просто их со света сжила. Она дает им пять минут и...

– Я хочу пива, – говорит Шеннон.

– Может, детка, – говорю, – лучше мороженого...

– Пива!

Что греха таить, пиво она иногда выпивает. Дома-то у нас оно всегда водится, и попробуй не дай ей, но здесь, на людях...

Аптекарь пощупал ей пульс и положил ладонь на сердечко. Брови у него полезли вверх.

– Если вы не против, немного пива ей не повредит. Ей надо заснуть.

Приносят они новую бутылку; мое бы Шеннон не стала пить. Лежит она у меня на руках в обнимку с бутылкой, потягивает пиво, облизывая с губ пену.

– Да, сэр, Шеннон – это чистое золото. О такой дочке я бы только мечтал, – говорит аптекарь.

А я ни слова не говорю и все думаю про себя. Ну почему она в самом деле не твоя дочка? Лучше б ты, чем я. Или отчего бы нам не быть такими обеспеченными, как ты, и тогда бы мы с нетерпением ждали ее появления, как и ты. И вот лежит она у меня на руках, вся обессиленная, но пуще смерти боится заснуть, потому что вся пропитана духом окружающей ее ненависти, а я от одной мысли о том, что мы не могли себе позволить хотеть, чтоб она появилась на свет Божий, чувствую себя преступником. Но я не преступник. И Роберта не преступница. Мы с нетерпением ждали и хотели Джо, хотели Шеннон и хотели Мака. Мы хотели, чтоб у нас их было шестеро, и еще большой белый дом с большой лужайкой, и много спален, и кладовая, набитая запасами провизии. Мы хотели их, но хотели и этого. Не для себя, а для них. Мы этого хотели, потому что понимали, что за жизнь ожидает их без всего этого. Я испытал это на своей шкуре, и Роберта испытала на своей. Мы знали, что иначе все будет, чем с нами.

Да, черт побери, она нам была нужна. Была нужна! Она нам нужна сейчас. Надо быть безумцем, чтобы сказать, что она нам была не нужна. Но мы начинаем выбиваться из сил: слишком непомерно бремя и слишком многое еще надо сделать.

Почему? Я спрашиваю, почему все так? Не для Роберты, не для меня, но для нас всех. Почему, Карл? И что ты с этим поделаешь? Не двадцать лет спустя, когда Шеннон и все другие Шеннон вырастут, и чума охватит всю землю, и брат поднимет руку на брата.

Не тогда, когда уже поздно, а сейчас!

А Ты, Боже? Что можешь предложить Ты? Услаждающую слух музыку? Пирог на небесах? Да. А на земле?..

Сейчас и на земле?

– Да, сэр, – говорит аптекарь. – Не девочка, а чистое золото. Вы можете ею гордиться.

– Я и так горжусь, – отвечаю. – Я и представить себе до сегодняшнего дня не мог, что так горжусь ею и так люблю ее.

Бутылка выпала из ручонок Шеннон и разбилась об пол. Головка откинулась на мои руки, и по всему ее хиленькому тельцу пробежала дрожь. Она уснула. И как бы я ни пытался, мне не описать красоты ее улыбки.

Глава 12

Это было в прошлую субботу, а Шеннон проболела всю неделю. Мы дважды приглашали врача – и я ума не приложу, как мы собираемся с ним расплачиваться, – но все, что он мог нам сказать, – это что у Шеннон перенапряг и истощение, что ей нужен покой и что мы должны давать ей витамины. И это все, что мы в силах сделать. Покой у нас был, что правда, то правда, – у всех у нас. Целую неделю никаких скандалов. Правда, от этого особой помощи, похоже, нет. Шеннон только становится все более вялой. Она часами сидит уставившись в одну точку, словно к чему-то прислушиваясь. Время от времени встает и бродит по дому, что-то высматривая, а что, не знаю. Чего только мы ей не предлагали; мы пытались понять, в чем дело, но все напрасно. Если мы слишком много разговариваем с ней, она начинает плакать, и в этом плаче есть что-то ужасное. Джо совершенно не сочувствует Шеннон; ей, по-видимому, кажется, что Шеннон валяет дурака, и она относится ко всему саркастически. Только Мак, судя по всему, знает, что происходит. Он становится такой же молчаливый и отсутствующий, как и она, и не оставляет ее ни на минуту. Сидит она, сидит и он, чуть не прижавшись к ней. Она начинает высматривать что-то, и он высматривает вместе с ней. Мороз по коже подирает, когда видишь этих двух клопов, бродящих, взявшись за руки, из комнаты в комнату с отсутствующим взглядом. Роберта говорит, что, если это не прекратится в ближайшее время, она не выдержит. Но, мне кажется, она так напугана, что пока будет держаться. Мы изо всех сил стараемся сохранять спокойствие. Я уже это говорил, но ничего больше мы придумать не можем, и это наше единственное утешение – думать, что мы хоть что-то делаем и не сидим сложа руки. Только Шеннон не становится лучше, это постепенно затягивает и Мака. Мне уже не до печатной машинки. Я почти не выпиваю. Мы даже не зажигаем свет после девяти.

И вот...

* * *

Вчера пришло письмо от Мардж. Я покажу вам письмо. В нем о папе, да и о Мардж.

"Дорогие мама, Фрэнки, Джимми, Роберта и детишки!

Решила написать вам хоть пару строк, чтоб не подумали, будто я умерла. Скажи Роберте, что, как только соберусь с силами, напишу ей длинное письмо. (Она все так же достает Джимми, мама? Мне кажется, им нужно отдохнуть. На днях я читала о такой паре: они на время разъехались отдохнуть друг от друга, а когда вернулись, были счастливы, как никогда. Попробую найти этот журнал и вышлю вам. Как ты думаешь? А может, и не стоит.)

Тут заходила миссис Пинни. Ты помнишь ее. Она всегда носит такие высоченные зеленые шляпки, отчего выглядит как один из разбойников Робин Гуда. Она все сидит и сидит. Уолтер вернулся домой злой как черт, будто я виновата, что она свалилась мне на голову и я не могла из-за нее приготовить ужин. Если на то пошло, он вернулся очень рано. Я сама ужасно расстроилась. Ума не приложу, с чего он иногда такой бешеный. Ты же знаешь, он сейчас главный управляющий всех здешних магазинов, ему здорово повысили зарплату, казалось, радуйся, да и только. А он знай рычит, как медведь в берлоге. Сколько раз я ему говорила прекратить занудство, не то я уйду к чертовой матери. Никогда не сводит меня на танцы или куда-нибудь еще, все об этом говорят.

А вчера приволок домой парня из одного магазина, его зовут Джонни, высокий такой, темноволосый и отличный танцор. Я пыталась уговорить Уолтера потанцевать со мной, а он говорит, что чертовски устал, так что со мной танцевал Джонни. Уолтер посидел, а потом говорит, что хочет спать и что вполне нормально, если мы с Джонни пойдем куда-нибудь и потанцуем. Джонни всячески отнекивался, но Уолтер настаивал, и в конце концов мы пошли. Он так здорово танцует. Он сказал, что зайдет как-нибудь вечером, я попрошу Уолтера, чтоб он позвал его. Бедняга, натерпелся с папой вчера вечером и совсем взбесился. Но я сказала, что ему только на пользу пойдет, если он хоть раз в жизни позаботится о ком-нибудь, кроме себя. Я ведь и так целый день занимаюсь папой, может он несколько часов вечером посидеть с ним.

Я ведь вам писала, что я поехала и забрала папу, правда? Так оно и было. Как только я получила ваше последнее письмо, я взяла машину – свою машину, я хочу сказать; у Уолтера новый «понтиак»-купе, он на нем ездит, – прямиком туда и забрала его. Мама, я не думаю, что с папой что-то уж такое. Я купила ему новую одежду, привела в божеский вид, и сейчас он выглядит как раньше.

Правда, мама, с папой никаких беспокойств, и мы рады, что он у нас. Только лучше в ты все же написала ему большое письмо кое о чем. Лично я не хотела бы оскорблять его чувств, поэтому лучше тебе. Было бы хорошо, если б ты сказала ему, что надо посещать церковь и читать Библию, потому что там он совсем разболтался и привык вечно ругаться. Мне-то от этого ни горячо ни холодно, но Уолтер всегда приводит к обеду кого-нибудь, и, я чувствую, ему ужасно не нравится, что папа беспрерывно матерится. Я говорила ему, что раньше папа так не ругался, что этого всего он набрался в том месте, но разве ему чего-нибудь объяснишь.

Мама, я бы еще хотела, чтоб ты сказала папе, что надо пользоваться ванной. Я ничего с ним поделать не могу. Видать, он так привык к вольным просторам, когда бурил эти нефтяные скважины, что ему наплевать, что вокруг люди. К тому же мне кажется, что он плохо видит. Он отходит на пару шагов от крыльца и делает свое дело, а если ему нужно по-большому, он идет в кусты на переднем дворике. Я тут как-то вышла на двор и машу ему рукой, чтоб он увидел, что я рядом, а ему хоть бы хны. Может, все оттого, что папа страшно рассеянный.

Да, мама, будешь писать, не говори ему, что я тебе о чем-то писала, и не пиши ему ничего такого, что ранило бы его чувства. Он такой чувствительный. Просто скажи ему, что все хорошо и чтоб он пользовался туалетом. У нас один внизу рядом с телефоном и еще один наверху около спальни, что выходит на юг. Не сомневаюсь, что, если ты сможешь объяснить папе, что надо ими пользоваться, он поймет. Я бы и сама с ним поговорила, но я совсем отвыкла общаться с папой и не знаю, с чего начать.

Посылаю вам посылку со всякой всячиной. Не Бог весть что, но надеюсь, вам пригодится. На днях в магазине номер 1 получили из Канады всякие ветчины, а тебе, мамочка, надо есть больше мяса, вот я и взяла одну. Я положила еще сигареты и сласти и еще кое-чего: коробка оказалась слишком большой, но все равно ее надо было заполнить.

Да, только что позвонил Уолтер и сказал, что не придет домой, так что мне не обязательно уходить. Не знаю, с какой стати он так поступает. Я, пожалуй, приглашу Джонни сюда к нам, и папа сможет посмотреть на нас, потому что он, как и все, любит музыку и танцы.

Ответь поскорей, мама. И вы, Джимми и Фрэнки, тоже. Роберту не прошу, потому что не ответила еще на ее письмо. Но напишу, как только смогу. Надо бы, но у меня как-то сейчас все из рук валится. С любовью

Мардж.

P.S. Не пиши папе. Он, по-видимому, больше не может читать".

Прочел я письмо и говорю:

– Мама, эта девица что, совсем спятила?

– А что такое? – ощетинилась мать. – Мне кажется, с ней все в порядке. Она заботится об отце. Она всегда была доброй с нами. Между прочим, она, насколько я помню, единственный член семьи, который помнит о моем дне рождения, если на то пошло.

– И я помню, мама, – говорит Роберта. – Только так всегда получалось, что это совпадало с каким-нибудь неоплаченным счетом или квартплатой.

– Но послушай, ма, – говорю я. – Ты же понимаешь, что Уолтер этого не вынесет. Последний раз, что я видел его, он был на пределе, а папы еще тогда не было.

– Надеюсь, Мардж с ним справится, – говорит мама.

Когда с работы пришла Фрэнки, она встала на мою сторону:

– Джимми прав, мама. Лучше тебе написать Мардж и сказать, чтоб она отправила папу обратно.

– Но они не хотят отправлять его обратно.

– А куда им деваться? Пусть подержат его, пока мы все не подготовим.

– Что подготовим? О чем речь?

– Ну... пока Джимми не продаст рассказ.

– Когда еще это будет? Он не написал ни строчки за неделю.

– Час от часу не легче! – возопил я. – Вечно вы с больной головы на здоровую. Вы же сами знаете, почему я не писал. Что вы хотите? Чтоб я сидел в сточной канаве и тюкал?

– Не ори! – кричит Роберта.

– Так что вы от меня хотите? – повторил я.

– Ничего, – отвечает мама. – Абсолютно ничегошеньки. Только не мешай хотя бы тем, кто пытается что-то сделать.

Она встает и, тяжело ступая, удаляется, а Фрэнки говорит, чтоб я не обращал на нее внимания – она просто расстроена. У меня душа переворачивается. Насколько я помню, Мардж в жизни копейки не дала в семью. Но вот благодаря этой своей способности помнить день рождения мамы да еще привычке будить тебя посреди ночи, чтобы спросить, хорошо ли ты спишь, она в глазах мамы пуп земли.

Нет, я не ревную к Мардж, хотя ей всегда перепадало все лучшее. Уже после того, как папа стал при деньгах и не знал, что с ними делать, я разносил газеты, вкалывал на «Вестерн юнион» и подносил мячи на площадке для гольфа, потому что папа считал, что работа – любая самая что ни на есть вшивенькая работенка – «формирует у мальчика характер». А пока я все это делал, Мардж брала уроки скрипки за тридцать пять долларов в час. Но она ненавидела скрипку лютой ненавистью, а я любил...

* * *

Я, бывало, вытаскивал ее скрипку из футляра, играл гаммы и разучивал такие пьески, как «Дом, милый дом» и «Индюк в соломе», и это было, наверное, ужасно. А папа начинал ерзать и наконец спрашивал, неужели мне нечем заняться. Или останавливал меня и говорил: «Ну, будет. А теперь послушаем Мардж».

Я хотел быть скрипачом. Во всяком случае, я хотел быть подальше от таких работ, где каждый, кому не лень, помыкает тобой и ругает почем зря. Я хотел, чтоб мне никогда не приходилось выпрашивать у кого-нибудь деньги. Я хотел внимания к себе и восхищения и чтобы был шанс выразить себя. Я начал писать. Уж карандаш и бумагу всегда можно найти.

Как ни странно, мне удалось продать первую написанную мною вещицу, небольшую заметку о гольфе; но между первой вещью и второй прошла целая вечность. И хотя я никогда не прекращал писать, делал я это больше по привычке. А между тем папа разорился, и это было бессмысленное разорение человека за пятьдесят, который никогда не работал для кого-нибудь. Мне приходилось делать имя и одновременно содержать семью. И даже в пятнадцать, будучи учеником начального класса средней школы, я понимал, что писательством этого не потянуть. Я устроился посыльным мальчиком в лучшем отеле города. Сначала они меня брать не хотели, потому что я был слишком длинным – у них на меня формы не было. Но я все ходил к ним и простаивал в вестибюле с тоскливым взглядом; я раскопал старую пару синих саржевых брюк и нашил на них какую-то тесемку. И наконец, когда один из мальчишек ночной смены попался по дурости на сводничестве, они взяли меня. Моя смена была с десяти вечера до семи утра. С полдевятого до полчетвертого у меня были занятия в школе. Сначала я не был уверен, что выдержу. Я даже думал, что овчинка выделки не стоит. Я, знаете ли, считал, что мальчик на побегушках носит содовую и чемоданы. Первый месяц я едва заработал на карманные расходы. Когда же я сподобился узнать, что к чему, мне чуть плохо не стало. Но я не знал, что мне делать, как не знаю и сейчас; другого выхода я не видел. Нам позарез нужны были деньги, а это, как ни крути, был единственный способ добывать их. И я начал добывать. Мама мало что соображала в этих делах и, не сомневаюсь, не имела представления, откуда берутся эти пачки долларов, пятерок и десяток. Папа – другое дело, папа знал. И он презирал меня за это, хотя палец о палец не ударил, чтоб что-нибудь изменить. Сам он больше денег не добывал.

Я стал попивать. «Дайте коридорному выпить» – это было частью этикета вечеринок времен сухого закона. Выпивка была чистой сивухой, но после пары рюмок я забывал о своем позоре и о страхе, что все откроется и меня арестуют, и мог полностью сосредоточиться на делании денег. Я заряжался и кое-чем другим. Стал покупать дорогие костюмы и двадцатидолларовые туфли «Борсалинос» и «Флорсхайм». Даже купил юркий купе «дорт». Но ничто не могло заменить мне выпивку. Кое-кто из «мальчиков» – возраст был разный, до сорока пяти, – нюхал кокаин; я пару раз пробовал и сам. Но всему предпочитал спиртное.

На второй год работы я как-то свалился и провалялся в постели шесть недель. Я был почти все время в бреду, и меня попеременно бросало то в жар, то в холод. Врач назвал это малярией. Я так полагаю, им просто в голову не могло прийти, что мальчишка шестнадцати лет может быть в белой горячке. Наступил кризис двадцать девятого года, и мне пришлось выкупать свое место; это обошлось в сотню плюс два с половиной доллара за ночную смену. Я принялся выколачивать деньгу с еще большим напрягом. На четвертый год я превратился в развалину – туберкулез, алкоголизм, нервное истощение.

Мардж к тому времени обручилась с Уолтером, и надо было поддерживать семью. Я уверен – и продолжаю быть уверенным по сию пору, – что дома даже не догадывались, насколько я болен. Мне приходилось выкручиваться самому. Я напился в «Майнерал уэллз» и лишился тех небольших денег, что имел, чудом не угодив за решетку. Я так полагаю, они просто боялись, что я подохну у них на руках, что близко к истине...

Многое выпало из памяти, но, как бы то ни было, устроился я в конце концов ночным сторожем на нефтепровод, который тянули от Ирана к заливу. В тот вечер, когда мой класс праздновал окончание школы, я сидел на генераторе где-то у черта на куличках в техасских песках, а у меня под ногами гремучая змея завороженно вслушивалась, как я ору и проклинаю ее на чем свет стоит. Раньше я всякую ползучую нечисть не боялся. Но после этого, после этих двух лет, от одного вида какой-нибудь сколопендры или муравья мне становится плохо и я от неожиданности невольно вскрикиваю. Видите ли, от них не было покоя. Стоило мне броситься на койку днем – и они тут как тут, те, что пострашнее реальных. Они наседали на меня со всех сторон – гремучие змеи, тарантулы, огромные черно-белые тарантулы размером с блюдце, шерсть как у кроликов, десятидюймовые многоножки, скорпионы, пауки и фаланги. Они прямо кишели вокруг; они были повсюду, куда бы я ни посмотрел, – на голове, на боках, на ногах. И потом, прежде чем я мог прыгнуть на них, да, да, всегда, прежде чем я мог прыгнуть на них – это случалось тысячи раз, десятки раз на дню, но ни разу мне не удавалось прыгнуть так, чтобы не было поздно, – появлялось новое подкрепление, новое кольцо этой нечисти. Оно ползло, карабкалось, забиралось на верх первого кольца. А затем новое кольцо карабкалось, наползало, наваливалось на верх следующего. А потом еще, и еще, и еще, и ЕЩЕ! ЕЩЕ! ЕЩЕ!

Бог ты мой...

И все это карабкалось на мою койку. Они взбирались все выше и выше вокруг меня. Они кишели, стягиваясь в шевелящуюся стену. Стягивались. Стягивались. И наконец – наконец – оставался только крошечный просвет (они всегда оставляли крупицу света, чтоб было видно их). И тогда вся эта шевелящаяся гора начинала оседать, оседать. Я умолял их. Я рассказывал им всякие байки. Я пел им. Я умолял их, и пел, и рассказывал всякие байки. И все одним духом. А потом они всей своей массой обрушивались на меня, и от их тяжести у меня останавливалось сердце, и я не мог дышать...

– И чего это они зажали этого несчастного ублюдка?

– Эй, да он парень ничего. Я и сам прошел через это. Давай, доходяга. Завязывай с этим.

– Ему в самый раз сейчас дернуть. Есть у кого водяра?

– Есть канистра с горючим, ему в самый раз.

– Давай лей ему в глотку... Эй ты, доходяга, разевай пасть, прими! Эй! Ты что, ничего лучшего не придумал, как подыхать в палатке?

По ночам, когда я шел осматривать трубу, они были со мной, тут как тут, и реальные и другие, и я никогда не мог отличить одних от других. У меня было тридцать генераторов для нефти, газа и воды; канавокопатель и драглайн; так что мне приходилось шевелиться. И я не знал, когда безопасно проходить сквозь то, что впереди, а когда нет. Иногда – чаще всего – ноги проходили сквозь их тела. Но иногда напоминающая по форме алмаз голова вдруг стукнет о мой восемнадцатидюймовый ботинок или огромная мохнатая масса заедет прямо в морду. И тогда я спотыкался, поворачивал назад и бежал, колотя в канистры с топливом, вскарабкивался на трубу, ударяясь о генераторы, – и бежал, бежал, бежал, пока не падал.

Добрых людей тогда было днем с огнем не сыскать, это как пить дать. Я заколачивал пятьдесят центов в час, работая по двенадцать часов в день, семь дней в неделю за вычетом доллара в день на харчи. Так что я остался там и после того, как немного оклемался; когда тоска по дому вытеснила все остальное. Сто пятьдесят баксов в месяц чистыми отправлял домой; так что я остался.

Через два года – чуть больше двух лет за несколько дней до Дня благодарения, мы плюнули на работу, и я дунул домой. Я заявился в самый День благодарения. Все наши были у Мардж на обеде, я едва на ногах держался, а в доме хоть шаром покати. Я кое-как привел себя в порядок и переоделся. Через час я выкупил свое место в отеле и вновь заделался мальчиком на побегушках.

Да, как говорят юристы, я должен все это увязать. Я подвел под это фундамент, а может, закладываю его под что-то другое.

В отеле я протрубил еще года полтора, и тут меня снова жареный петух в голову клюнул. Мне надо было передохнуть. Фрэнки в то лето стукнуло тринадцать, она была крупная для своего возраста, и я устроил ее разносчицей в кафе. Но я не мог спокойно смотреть, как она бродит во сне, как к ней тянутся всякие гады с мерзкими предложениями, как ее ругают и оскорбляют; через несколько недель я велел ей бросить эту работу. Так все и было к этому моменту. Нам надо было что-то срочно предпринять, но что именно, никто не знал.

И тогда как-то вечером в библиотеке, где я убивал время, на глаза мне попадается «Тексис манфли», а на первой странице заголовок: «Нефть. Зарисовки с натуры... Джеймса Диллона». Я написал этот рассказ чуть не год назад в одну отчаянную ночь на Пекосе – я писал его при свете фонаря, снежная крупа хлестала по дешевенькому блокноту, а руки прикрывали обрезанные на пальцах перчатки. Я отослал его в город с машиной, привезшей провизию, и тут же забыл о нем.

Я позвонил редактору, мы проболтали с ним весь день – это такой журнал. Деньгами он мне заплатить не мог, но дал кучу советов, все они в основном сводились к тому, что мне надо бы продолжить образование.

Только как? Ну-у-у – вот тут он мог бы, пожалуй, мне помочь. Его альма-матер в Небраске. У него там уйма друзей на факультете. Так что если ему удастся добиться стипендии в счет платы за обучение...

Я рассказал вечером об этом папе. Наверное, мне хотелось уколоть его. Что бы я ни делал, всегда сводилось к одному, что я и сам всегда знал в глубине сердца, – что я маленький, а он большой.

– Конечно, поезжай, – сказал он. – Не откладывая в долгий ящик. Поезжай.

– А как насчет тебя?

– Я как-нибудь обойдусь. В конце концов, мне жизнь будет не в жизнь, если я буду думать, что помешал тебе воспользоваться подвернувшимся случаем.

А мама и Фрэнки?

А что мама, у мамы в Небраске живет сестра. Она с Фрэнки может на какое-то время остановиться у нее. Только у меня к этому душа не лежала; я знал, что за фрукт ее сестра, но... Только случай распорядился за нас. В одно прекрасное утро я сообразил, что умудрился загнать кварту виски типу из федерального бюро, одному из тех агентов по борьбе с нелегальной торговлей спиртным, что не подмажешь никакими деньгами. На меня был выписан ордер на арест. В полдень мы уже слиняли из города. Направление – Небраска.

Итак, подведем итог...

Думаю, я уже кое-что рассказал. Как я оказался в Небраске и встретил Роберту. Почему я с ней и все такое. Отчего все у нас вверх ногами. И отчего у меня... у нас этот ад сейчас. И почему, наконец, нам никогда из него не выкарабкаться, разве что впасть в нечто еще худшее. Я не говорил о Мардж? Лучшее, что можно о ней сказать, – вообще промолчать. Насколько я себя помню, Мардж почти всегда предпочитала закрывать глаза на те факты, которые ей не хотелось признавать. А в двенадцать, когда у нас в семье все вдруг повернулось к лучшему, у нее из головы напрочь вылетело – словно корова языком слизнула – всякое воспоминание о той отчаянной нищете, в которой она жила прежде. Будто ничего и не было – полное забвение. Может, это и не по-братски, но сказать надо. У нее была болезнь Брайта. Года два она была полным инвалидом, даже в школе не могла учиться. Она все забывала и не могла вспомнить. Я не должен был бы так на нее тянуть, потому что с ужасающей ясностью помню, как началась эта болезнь. Как говорили у нас нефтяники, вываляйся хоть в навозе, хоть в меду, все одно тошно. Когда я увидел ее последний раз пару лет назад, я не знал, чего мне хочется больше: погладить ее по головке или свернуть ей шею. Сейчас, боюсь, решение было бы однозначным.

Бывают никчемные люди; она такой уродилась. Она не знает цену времени и деньгам. И – и она еще всем и каждому говорит, что младше меня на три года! Если она разойдется с Уолтером, ума не приложу, как мы будем. Она же свалится на нашу голову, это как пить дать. Я же сам первый позову ее. Я буду настаивать, ведь она мне сестра и я люблю ее. Только как мы все тут будем сосуществовать – это выше моего разумения. Мама три четверти своего времени будет убивать на приготовление ей чего-нибудь вкусненького, а оставшуюся четверть возиться с ее тряпками. А Роберта совсем спятит и будет неделями кипеть от ревности и досады: «Нет уж, послушай, Джеймс Диллон; если ты думать, я хоть на одну минуту останусь с твоей распрекрасной сестренкой...»

Нет, даже думать об этом не хочу. Куда ни сунься, повсюду будут разбросаны турецкие сигареты. Ванная вечно красная от хны; в пепельницах жвачки, на всех стаканах следы от губной помады, и журналы с кинозвездами на полу и на диване. Попробуй тут писать или читать. В доме вечно вертится очередной «красавчик» и «самый рафинированный человек на свете»; телефон звонит не переставая, дверной звонок тоже. И вечные советы по любому поводу от половых сношений до международных отношений этаким протяжным девичьим голоском.

Черт знает, может, лучше уж папа. В конце концов, мы его видели восемь месяцев тому назад. Хотя я ни в чем не уверен. Все у нас через пень колоду. Вытащим одно – тут же увязнем в другом. Иногда мне кажется, что, может, было бы лучше, если б мы сидели сложа руки и не рыпались.

Вчера вечером я пытался обсудить все это с мамой.

– Ма, – говорю, – как ты думаешь, что было бы, если бы я тогда, в пятнадцать лет, не пошел коридорным в отель? Что бы мы все делали?

– Ты же сам знаешь, как я к этому всегда относилась, – отвечает она. – Разве это дело – незрелому мальчику работать по ночам? Я не хотела, чтоб ты работал там. Ты же сам помнишь, сколько раз я говорила папе, а...

– Ради Бога, не заводи эту песню. Неужели, мам, мы даже поговорить по-человечески не можем?

– Я понимаю, о чем ты. Мне и самой все это не дает покоя. Только что толку. Как вспомню, что водила вас, малышей, за пять центов в кино, чтобы день в тепле провести. Как делили мы по крохам еду. Помнишь, какие игры мы придумывали? Накрошу, бывало, хлеба вам в тарелки на завтрак, залью кофе, и каждый кусочек – это рыба, а мы акулы. А днем хлеб и подливка – это автомобили, а наши рты – тоннели...

Я смеюсь:

– Да, да. И где мы жили, когда ты в аллее откопала этих двоих дорожных рабочих и привела их на постой. Помню, у нас с Мардж был игрушечный цыпленок по имени Дики, и как мы ревели, когда ты взяла и отнесла его в магазин и обменяла на жратву для этих двух постояльцев.

– Ага. А потом папа пришел, ничего не заметил и только болтает с набитым ртом: беднягам постояльцам остался один кофе. Они так и не вернулись.

Мы сидели уставившись в пол, не в силах посмотреть в глаза друг другу. Потом мама встала.

– Я думаю, тут ничего не попишешь, что было, то было. Пойду сделаю себе чайку и спать. Имею я, наконец, право на чашку чаю?

Я вскочил и пошел за ней на кухню.

– Разумеется, что было, то было. Кто говорит, что нет. Все к лучшему. Если б не это...

– Джимми?

– Да, мама.

– Не будь как папа. Не ищи вечного оправдания, как бы уклониться от своих обязанностей.

– Но, мама, если бы от этого хоть что-нибудь изменилось... если бы каждый мог устроиться...

– Устроиться – как? Без пищи, одежды? Прозябая у родственников и стыдясь соседей? Даже не думай об этом, Джимми.

Глава 13

Я делаю некоторые успехи на заводе. Это, конечно, еще не значит, что учетные книги приведены в полный порядок, но я хотя бы начинаю видеть просвет. Помните, я говорил о запчастях, которые мы в глаза не видели, но которые тем не менее от нас требовали учитывать? И это была прямо какая-то чертовщина, когда я начинал об этом думать. Так вот в конце концов я кое до чего додумался, и в результате на полсотни деталей стало меньше. Если бы мы, скажем, знали, что фюзеляж должен монтироваться с противопожарным перекрытием до того, как он достигает стадии установления моторов, зачем вносить в инвентарную книгу противопожарные стенки? Совершенно излишний труд. Можно на них начхать. Затем я подбил Муна просить главного диспетчера издать приказ о том, чтобы все запчасти находились строго по своим складам и там их учитывали – в предсборочном, металлопрокатном и прочих цехах, – прежде чем будут отправлены к нам по принадлежности. Тем самым это предотвратит или, во всяком случае, должно было бы предотвратить попадание на наш склад не имеющих к нам никакого отношения деталей. По крайней мере, если что-то и попадет к нам, мы можем винить в этом конкретный цеховой склад. Кроме того, по моему настоянию Мун велел Мэрфи провести инвентаризацию сборочной линии; когда он проведет ее и выяснит все, что у них там есть, я смогу разобраться в той путанице, в которой погряз. Предполагалось, что инвентаризацию проведет Вейл, потому что у него больше свободного времени, чем у Мэрфи, но он заявил, что Баскен один не справится со всеми поставляемыми запчастями, так что пришлось за это браться Мэрфи. Ему это было не по душе, и они с Вейлом поцапались, но я тут ни при чем.

Мне еще не приходилось работать в таком месте, где считалось, что я знаю больше, чем на самом деле. Мун и Мэрфи – да и Гросс – знали, что новая деталь будет входить в один самолет еще до того, как мы получаем количественный заказ на нее. Полагаю, здравый смысл должен был бы подсказать мне то же самое. Все, что мне надо было сделать – это взять деталь, отправиться на сборочные линии и найти самолет, к которому она подходит. Деталь становится действительной для всех последующих самолетов, начиная с этого. Всем это было ясно как день, кроме меня. Они настолько были уверены, что это ясно и мне, что не понимали, чего я так суечусь по поводу отчетной нумерации новых деталей. А может, они просто считали, что будет лучше, если я сам до всего этого допру. Здесь каждый за себя. Каждый должен сделать чуть больше того, что можно сделать за восемь часов, и помогать другому, даже если бы хотел, просто нет времени. Можно подсказать или дать между делом совет напарнику, но, если у него котелок варит слишком медленно, возиться с ним некогда. Надо делать свое дело. Мне и так помогали и подсказывали больше, чем это принято по правилам игры. Во-первых, как мне сдается, оттого, что им самим надоела эта вечная чехарда с меняющимися учетчиками; а кроме того, Муну хотелось унизить Гросса, доказав, что я справляюсь с работой. У каждого свой навар. Я наконец понял, почему у Муна зуб на Гросса. Мун в самолето-строительной отрасли уже чуть не пять лет, он, почитай, здесь ветеран. Но не только это. Помимо того, что он опытнее девяноста пяти процентов здешних работников, у него природный талант к этому делу. Он работал на завершающей сборке, предварительной, на сборке крыльев и даже в инженерном отделе. Ему до нумерации деталей дела мало: достаточно взглянуть на ничтожную деталь, чтобы восстановить весь сборочный комплекс в сотни деталей. Вчера или позавчера в обеденный перерыв он с Вейлом играл на доллар. Каждый по очереди выходил за забор к сборочной линии к самолету, которого другой не видел. Тот, что у самолета, кричал что-нибудь вроде: «Шесть дюймов внутри конца крыла справа и три дюйма вниз!» А другой должен ответить, ну, скажем (дословно я их жаргон не воспроизведу): «Ребро компрессора; одна шестьдесят четвертая дюйма дюраль с четвертьдюймовой дыркой и однослойным зеленым покрытием!» Или: «Пять дюймов выше дна хвостовой части кулисы хвостового обтекателя?» Или: «Пара пустяков. Уж не триммер ли управления без тяги?» Вейл и сам кое-что смыслит в самолетах. Он проработал два года плюс налетал семьдесят часов в воздухе. В конце концов Мун его все-таки достал на размерах заклепок. Понятно, что такой работник на вес золота в любое время, а сейчас и говорить нечего. Замену ему найти практически невозможно. А Мун не из тех, кто не знает себе цену.

Месяца за три до моего прихода Мун зарабатывал доллар и четыре цента в час и был не очень доволен этим. Но компания в это время вела переговоры с профсоюзом, и ему оставалось только ждать, чем все кончится. Ну а потом было подписано соглашение, и там было условие, что завотделом может получать только на двадцать центов больше самого высокооплачиваемого работника своего отдела. Самым высокооплачиваемым оказался Вейл, который получал восемьдесят центов. Так что дуболобый отдел кадров срезал Муну оклад до доллара. Мун не жаловался. Просто отправился на другой завод, где его взяли с распростертыми объятиями за доллар и шестнадцать. У нас же он подал заявление об увольнении. Само собой, когда правление обо всем узнало, они полезли на потолок. О чем там думают эти кретины из отдела кадров? Разве им неизвестно, что мы здесь делаем самолеты? Или они считают, что работники с пятилетним стажем валяются на улице? Эй, ребята, проснитесь!

И Муну сообщили, что отныне его зарплата доллар и шестнадцать. Мун звонит на тот завод. Они предлагают доллар двадцать пять. На нашем заводе узнают о повышении и предлагают на двенадцать с половиной центов больше. Другой завод предлагает аж полтора доллара. На нашем заводе наконец озверели. Что же это такое, спрашивают. Мы напишем на вас рапорт Кнудсену. Мы вас на ковер вызовем в Коммерческую палату по аэронавтике. Это аморально, это саботаж; об этом узнает Дж. Эдгар Гувер. Ну, тому заводу во все это ввязываться неохота, и они говорят Муну, что примут на работу, если только предприятие само его отпустит. Мун стал приходить на работу с опозданием. Счетчики делали вид, что ничего не происходит. Он стал есть яблоки и швырять огрызки в охранников. Охранникам было велено смотреть на это сквозь пальцы. Он составил из сидений пилотов пирамиду, устроил там что-то вроде лежанки, забирался туда и валялся день-деньской, почитывая, посасывая леденцы и пуская колечки дыма в небо... Начальство делает вид, что ничего не происходит. Им предпочтительнее не видеть. Они его знают и уверены, что рано или поздно ему надоест играть и он сдастся. Баскену и Вейлу Мун нравился, и они пытались – на свой страх и риск – прикрыть его. Мэрфи, который рассказал мне эту историю, работал внутри склада, но в любом случае стукачом не был. Гросс всю подноготную не знал, и лично до Муна особого дела ему не было. Просто он решил, что его приятелю, менеджеру из отдела кадров, будет забавно узнать, что происходит; к тому же с уходом Муна ему, Гроссу, с его футбольным опытом, открывается прямой путь в кандидаты завотделом. В общем, дело приняло скверный оборот. В отделе кадров вдруг как будто забыли, кем был Мун. Они прислали ему приказ о немедленном увольнении и отправили копию управляющему. Тот поймал Муна уже на проходной и вынужден был предложить ему доллар и пятьдесят, чтоб тот вернулся.

С того самого момента они больше к нему не придирались. Мун как-то разузнал насчет Гросса. И хотя на самом деле Гросс оказал ему услугу, он его невзлюбил. Здесь действует одно правило: если ты хорошо справляешься с работой, на многое стараются смотреть сквозь пальцы.

Три недели тому назад, когда Шеннон болела, мы начали переезжать в новую пристройку. На заводе был полный аврал. Производственные линии работали с удвоенной мощностью; на завершающей сборке ввели дополнительную смену; в конструкторском бюро и экспериментальном отделе, как всегда, дым коромыслом; запчасти прибывали и отправлялись с нашего склада в ускоренном темпе. И в этой запарке нам надо было переезжать. На дворе виден был подвешенный фюзеляж, внутри и снаружи которого копошилась дюжина рабочих. Мы отправляли и получали запчасти, так что только стеллажи сотрясались. Ничто не останавливалось ни на минуту. Можете подумать, что при такой гонке было не до наведения порядка и уборки. Но в тот день, что мы должны были перебираться из управления, объявили кампанию по наведению марафета. Когда мы вышли наружу в полдень, над двором на лебедке висело чучело – ничего более безобразного и скабрезного я не видел – с плакатом: «Сэм Грязнуля». Пониже этого плаката висел другой: «В этом отделе я как дома». На прибитой рядом доске объявлений красовалось сообщение, что этот Сэм Грязнуля будет присвоен в качестве награды отделу, признанному самым грязным комитетом в составе таких-то и таких-то; награда будет вручена в понедельник. Не знаю, насколько этот Сэм Грязнуля затормозил производство, но, на мой взгляд, урон был внушительным. Клепальные пистоны выметали метлами. Резальщики подбирали металлические стружки. Мун даже не позволил мне наклеить бегунки, а приказал взять тряпку и драить стеллажи.

Когда в понедельник мы входили на завод, наши ребята малость дрогнули, потому что решили, что Сэм болтается над нашей конторой, но, подойдя ближе, увидели, что он водружен над инструментальным отделом, что рядом с нами. Все равно расслабляться было нельзя. Эту неделю обошлось, но мы могли заработать его на следующую, а у Муна, как у всякого хорошего завотделом, была своя гордость. Инструментальщики же – каста неприкосновенная, по крайней мере, такого они о себе мнения. Они то болтаются с места на место, жуют табак и поплевывают, то начинают вкалывать с такой силой – не слишком часто, – что не слышат гудка об окончании работы. К тому же их не так много. Гораздо меньше, чем необходимо заводу. Живя в своем возвышенном мире, они не подвергались насмешкам и шуточкам, которые, несомненно, посыпались бы со всех сторон на нас. И все равно они были вне себя и проявили все свое искусство, чтобы показать, как они ко всему этому относятся. Еще утром они умудрились спустить чучело. Когда они снова подняли его, к нему был прикреплен огромный фаллос – такой гигантский, что бедняге Сэму Грязнуле пришлось поддерживать его обеими руками торчком, вернее, в боевой готовности. Потому что, изменив штрих здесь, тень там, они придали этому омерзительному существу такое сладострастное блаженство, что слишком явно опровергало всякую попытку истолковать его позу как мочеиспускание или загорание на солнышке. Судя по всему, до шляп из управления это еще не дошло, а может, они предпочли сделать вид, что ничего не случилось. Как бы там ни было, Сэм Грязнуля провисел так до конца рабочего дня. На следующий день у него появилась подружка. Она стояла лицом к Сэму с задранной юбкой, и эти художники из ночной смены так искусно сделали ее из резины, красной фольги и опилок, что с пятидесяти ярдов становилось понятно, отчего Сэм больше не пользовался руками. Через полчаса начальник охраны был там. Через минуту к нему присоединились первый вице-президент компании и управляющий. Вызвали начальника отдела.

– Кто сделал это... это?..

– Это? О, полагаю, все приложили руку.

– Ах так! Можете сообщить вашим людям, что все уволены на три дня без сохранения содержания.

– Боюсь, в таком случае они, чего доброго, не вернутся. Я и сам присматриваю...

Подходит Болдуин, управленческий менеджер с осунувшимся, серым лицом, все карманы набиты бумагами.

– Что это такое? Что вы себе позволяете? Мы что, самолеты строим или по кабакам шляемся... а? Что? Вот эти люди? Приказ об увольнении на три дня? Мое имя тоже можете подписать. Я обшарил все кругом до Джерси, чтобы найти хоть одного стоящего человека, а вы!.. Черт побери, я умываю руки!

Все повернулись и ушли; остался только начальник охраны снимать чучело. Больше мы о Сэме Грязнуле и кампании за чистоту не слышали. Хотел бы я быть таким же незаменимым. Не здесь. Здесь уж слишком все напоминает дом; такой же дурдом, как у меня. А в двух таких местах сразу находиться выше моих сил. Вот если бы я смог снова писать – по-настоящему писать...

Я написал уже семьсот пятьдесят слов, когда Шеннон заболела. После этого добил с трудом еще сотни три. Единственным уголком, где я мог стучать не беспокоя ее, была ванная, так что я попробовал устроиться там, но ничего не вышло. Во-первых, там слишком мало места для столика, а машинка слишком велика, чтобы ее можно было пристроить на толчке. Во-вторых, всем вдруг приспичило каждые пять минут рваться туда. До тех пор, могу побожиться, и Роберте, и маме, и Фрэнки достаточно было одного раза. А сейчас все как сдурели: стоит мне наконец кое-как пристроиться и стукнуть по клавишам, они тут как тут, колотят в дверь. Я им вчера сказал, что надо обзавестись горшками, но тут же все переругались из-за того, кому их вытаскивать. Сами понимаете, некому. Так что и по сию пору мы все на том же месте. Хорошо бы Шеннон побыстрее выздоровела. Кажется, все уже дошли и долго не выдержат. А я дал слабину, что не делает мне чести. Я слишком беспокоюсь о ней. Словом, пока она болеет, я работать не могу. Но не все же только о мрачном. Меня теперь подвозят на работу и обратно. Со среды я стал ездить с Мэрфи. У Гросса был отгул, мы оказались в запарке и проработали сверх нормы до полшестого. Мун почему-то оказался без машины и попросил Мэрфи подбросить его до дома. Мэрфи, разумеется, некуда было деться, а поскольку нас было трое, он предложил и мне. Мун забрался назад и задрал ноги, я и Мэрфи расположились спереди. Мы остановились перед нашим домом как раз в тот момент, когда появилась Фрэнки. Она обернулась и помахала нам рукой.

– Твоя жена, Дилли? – спрашивает Мун.

– Сестра, – отвечаю и добавляю: – Она замужем.

– Они с мужем здесь живут?

– Она живет.

– Ясно, – говорит Мун и продолжает: – Послушай, Мэрфи, чего бы тебе не подбрасывать Дилли туда и обратно? Это почти по пути. А ты бы подкидывал ему на бензин, а, Дилли?

– Я в только рад был, – говорю. – Не знаю, сколько ты считаешь нужным, ну, скажем, доллар в неделю, идет, Мэрфи?

– По рукам, – отвечает Мэрфи.

– Только не подумай, что я навязываюсь...

– Да нормально, Дилли, – кивает Мэрфи, и они отъезжают.

Все как нельзя лучше. Мэрфи не из говорливых. Я хочу сказать, что он всю дорогу сидит словно в рот воды набрав. Все, что я узнал от него, – это что он пришел на завод чертежником и что раньше был борцом-легковесом; еще он рассказал мне историю о том, как Мун добивался увольнения. В общем, он парень с приветом и явно предпочел бы, чтобы его оставили в покое, да и сам нос в чужие дела особенно не сует. Хотя, может, это мое воображение. Вечно я придумываю себе людей и приписываю им то, чего нет на самом деле. За мной такое водится. Но долго ли коротко, а я теперь езжу, и вообще все стало получше. Эти вскарабкивания на холм начисто выматывали меня. Что толку лишний раз говорить о том, что я болен; ничего в этом нового нет, да и чем тут поможешь – лучше мне, во всяком случае, не стало. По утрам вроде ничего, а где-то к часу тело становится свинцовым и до полчетвертого мне приходится держать себя в руках, чтоб не рухнуть на пол и не отключиться. Не то чтобы меня в сон клонило; такого уже давно не было. Просто, хоть убей, надо передохнуть.

Глава 14

Роберта последние дней десять очень внимательна ко мне. Кто знает – может, оттого, что другого выхода для разрядки у нее нет, может, это как-то связано с моим самочувствием и невозможностью писать; но я отклоняюсь. Я начал рассказывать о Шеннон.

Сегодня суббота, и я собрался сходить в библиотеку, просмотреть кое-какие книжки по синькам. Ну сообщил я, как водится, домашним о своих планах, и все – мама, Роберта и Фрэнки – начали обсуждать и сошлись на том, что мне надо идти. Вообще, это что-то невообразимое – такие обсуждения любого моего шага вроде похода в аптеку за пачкой сигарет. Не то чтобы они не хотели, чтоб я куда-нибудь ходил; просто их хлебом не корми – дай обсудить. А если я свалю до окончания дискуссии, я всех оскорблю до глубины души. Чистый дурдом, но все так и есть. Если я уйду не дождавшись окончания дебатов, когда вернусь, выяснится, что маме, оказывается, позарез нужна была катушка черных ниток номер пятьдесят («Но, конечно, не идти же снова»); либо Роберта хотела пройтись со мной, если б я хоть минутку подождал, пока она причешется («Подумаешь, я и так всю неделю в четырех стенах, еще один вечер не убьет меня»); либо Фрэнки вспомнит, что, подожди я до пяти минут девятого, можно было бы пропустить кварту пива задарма с ее дружками («Я помню, что все хотела чего-то сказать тебе, Джимми»). Мне всегда – по крайней мере, последние пару лет – приходилось расписывать Роберте свой маршрут во всех подробностях и по минутам, стоило мне куда-нибудь собраться. Это сверх и помимо всех общих обсуждений.

Но сейчас они решили, что я могу идти на все четыре стороны, так что я привел себя в порядок, чтобы смотаться сразу после ужина. Если в субботу не попадешь в библиотеку пораньше, потом придется долго ждать, не говоря уж о том, что я боялся, что, если я не уберусь из дома вовремя, найдется что-нибудь такое, из-за чего я вообще не выберусь.

Джо была на улице, она, как обычно, ставила там с малышней свою очередную пьеску – у нее всегда был целый выводок для репетиций – и прибежала домой к концу ужина. Роберта от этого завелась; она и так была на пределе из-за Мака и Шеннон, которые мрачно отказались есть и сидели рядышком на своих стульчиках, безмолвные и застывшие как статуи. Прежде чем усесться за стол, Джо схватила меня за руку и похлопала по плечу.

– Ты как картинка, па. Собрался куда-то?

– Да вот думаю сходить в библиотеку.

– Кстати, Джимми, не забудь принести мне какой-нибудь романчик, ладно? Что-нибудь поинтереснее, ну, сам знаешь.

– Ладно, – говорю.

Роберта бросает взгляд на Джо, и ноздри у нее начинают подрагивать.

– Ты чего ржешь? Что я такого смешного сказала?

– Что ты, мама, с чего ты взяла? – отвечает Джо с невинным видом. – Можно мне с папой в библиотеку?

– Нет, нельзя. Зачем тебе туда?

– Мне там одна книжка нужна. О елизаветинских модах. Я не вру, мама. Мне действительно нужно.

– Папа принесет тебе.

– Но я названия не помню. Не знаю, как ему объяснить. Мне бы надо пойти и поискать самой.

Роберта сидит с набитым ртом, Джо с беспокойством ждет ответа.

– Так можно, ма?

– Ты катехизис выучила?

– Конечно!

– Джо?

– Но я же сказала, что выучила.

– Да ладно, Роберта, пусть идет, – вмешиваюсь я. – Что тут такого?

– Она пойдет, как только ответит мне катехизис.

Джо вспыхивает:

– Прямо сейчас, мама? Я не хочу есть. Можешь послушать...

– Я послушаю, когда я решу, и ни минутой раньше. Ты здесь не хозяйка.

– Да пусть идет, дорогая, – снова вмешиваюсь я. – Перескажет катехизис, когда вернется.

– Брось ты, Роберта, – вступает Фрэнки. – Они уйдут, а мы с тобой прогуляемся и выпьем колу.

Роберта ничего не отвечает.

– Извини, Джо, – говорю я, – но мне надо идти, как только я доем. Сходишь как-нибудь в другой раз.

– Мне надо сегодня, – говорит Джо. – Ты должен сказать маме, что мне надо.

Конечно должен. Она права. Но... Роберта кладет вилку.

– Джо Диллон. Еще одно слово, и ты у меня мигом полетишь в постель.

Джо вскакивает и хочет выбраться из-за стола.

– Извинись, – вспыхивает Роберта.

– Ты не велела мне говорить.

– Джо! Ты что, нарочно пытаешься вывести меня из себя?

– Нет, мама. Извини.

Она бросает на меня загадочный взгляд, который я не могу объяснить, но который, как я теперь понимаю, означает извинение за то, что произойдет дальше. Затем она уходит в спальню. Когда она возвращается, на ней домашний халатик, а что она сделала со своими волосами и физиономией! Вот так так! Она вся в румянах, губы покрашены, на голове бигуди; но этого мало! Главное, как она выступала, это выражение лица! Она на добрых десять лет старше, хоть и того же росточка. Это вылитая Роберта. Эдакой павой она подходит к дивану, берет подушки и кидает их на пол.

– Это что еще за фокусы? – вытаращила на нее глаза Роберта.

– Хочу полежать, – заявляет Джо, как ни в чем не бывало глядя на нее. – Разве лежать на полу запрещено, а, мам? Тебе же нравится лежать на полу, а, мам?

– Вот что, милая, – говорит Роберта. – Немедленно положи все на место, сейчас же.

Джо ложится на подушки спиной, задрав колени, халатик распахивается, и всем видно, что под ним ничего нет.

– Джо, – говорит Роберта, но не столь резко. – Не кажется тебе, что... надо бы надеть трусики?

– У-у-у, – мычит Джо, закрыв глаза и раскачиваясь всем телом. – У-у-у... а-а-а... о-о-о... м-м-м.

– Джо, – вмешиваюсь я.

А Роберта:

– Джо, немедленно встань!

Джо не встает. Она прекрасно понимает, что за этот акт возмездия придется дорого заплатить, и ей хочется хотя бы насладиться им сполна. Физиономия Роберты становится пунцовой, ее всю колотит, так что стул ходуном ходит. Мама делает вид, что смотрит в тарелку. Фрэнки прячется за страницу газеты и еле сдерживается от хохота.

А Джо – Джо-Роберта – продолжает. Как зачарованный, слабея от стыда, я слежу за заключительной частью спектакля; думая о тайном подглядывании и размышлениях о виденном, лежащих в основе сюжета; об ужасе выращивания детей в нищете и ненависти; о той отвратительной насмешке, в которую превратилось для Джо то, что должно было бы стать прекрасным и сладостным.

Она вся изогнулась спиной на подушках, попа вверх, пятки прижаты к бедрам. И тут Роберта взрывается. Она хватает Джо за волосы, тащит и с силой швыряет об стенку. Извергая проклятия, она бьет, колотит и шлепает, шлепает ее.

– Ах ты... вонючая сучка! Я тебя убью, стерва, мерзавка. Чтоб ты сдохла! УБЬЮ! Слышишь? УБЬЮ! УБЬЮ! УБЬЮ!

И я понимаю, что она и в самом деле убьет ее. А Джо хохочет так неистово, что не в силах вывернуться и убежать. Я хватаю Роберту за руки, но она с такой яростью вцепилась в волосы Джо, что я просто не знаю, что делать, потому что она в совершенном неистовстве и, я боюсь, выдерет бедной Джо волосы вместе со скальпом. В довершение всех бед встревает мама и говорит, что Джо заслужила взбучки.

– Пусть Роберта всыплет ей по первое число, Джимми. Это ж надо такое! Чтоб ребенок вытворял подобное. Неслыханное дело...

Тут я окончательно теряю голову и начинаю вопить, что неужели она, черт бы всех побрал, хочет, чтоб ребенка убили, и что если она ничем не может помочь, то хоть помолчала бы. От этого подскакивает Фрэнки:

– Не смей так разговаривать с мамой, Джимми! Еще не хватало, чтоб она выслушивала подобное от тебя или кого-либо!

– Ну так ты выслушай! – Я уже не в силах остановиться. – А если не нравится...

Тем временем Джо умудряется вырваться. Она, по всей видимости, проскакивает у Роберты между ногами, потому что та падает и – шмяк! – головой о камин. Сбить ее с ног ничего не стоит, если довести до белого каления. Джо забегает за меня, и мне приходится вертеться, чтобы прикрыть ее от Роберты, готовой разорвать девчонку. Роберта решила, что я прикрываю ее, что на самом деле так и есть, и она начинает колотить меня и пинать по голеням. И все вопят благим матом – и мама, и я, и Фрэнки. Кажется, такого грандиозного скандала у нас еще не было.

И тут вдруг вступает Шеннон. Да, Шеннон. Она уже не безмолвна. Какое там. Я и очухаться не успел, как получил шестнадцать приличных ударов в пах. Думаю, остальное досталось Джо – крепкие шлепки по заду, хотя сказать наверное не берусь: они с Робертой, которой наступили на мозоль, завопили одновременно. А потом Шеннон стала обхаживать нас кругом, как бондарь бочонок.

– Ты, чертова мама. Ты, чертова Джо. Ты, чертов папа. Чтоб вам ни дна ни покрышки. Чтоб вам пусто было! Чтоб...

Мак бросился в ванную и вернулся с туалетным ежиком. Он понимал, что силенок у него для серьезной битвы маловато и надо чем-то вооружиться. Однако Шеннон, как фурия, оказывалась во всех местах сразу, и он воспользоваться им никак не мог, так что решил предложить его ей:

– На, Шен. Влежь им, Шен!

Наконец мы все выдохлись. Мак и Шеннон вдруг поняли, что здорово проголодались, а мама повела их на кухню и поставила на стул у плиты, чтобы они сами сделали себе яичницу-болтунью. Я отвел Роберту в ванную, умыл ее, перевязал голову и приласкал. Пришла Джо, обняла нас, просила прощения. Под конец сказала, не может ли она отправиться в библиотеку одна. Роберта ответила – отчего нет, а ты, Джимми, как думаешь, а я говорю – конечно. Фрэнки орет на весь дом, что пойдет купит кварту пива, а я ору в ответ, что лучше две и что я заплачу. Роберта орет, пусть купит картофельные чипсы и что даст ей деньги, когда она вернется. А потом я говорю маме, что сам не знаю, что нес, а она – что все в порядке. Так что...

Когда думаешь об этом, мороз по коже подирает. Кроха – две крохи – больные и без этого безумия, сделавшего их безумными. Живущие на малярийном болоте и не в силах покинуть его... Мне кажется, сумей мы вот сейчас подхватить их, сменить – пусть постепенно – обстановку на более приемлемую, и что-то еще можно было бы сделать. Но это нам не под силу. Ведь ничего, ничего не удалось разрешить. В этот вечер мы потеряли что-то такое, чего никогда уже не вернуть, чего, я уверен, и вернуть нельзя, но мы ничего, ничего не разрешили. И нечего зря обольщаться надеждой, что когда-нибудь это нам удастся. Каждый из нас, да, каждый из нас в одиночку еще и смог бы разрешить что-то. Но только в одиночку, как можно дальше от всех. Как можно дальше, чтобы отравляющие душу яды не восстанавливались изо дня в день, – тогда был бы шанс. Или чтобы мне вдруг чудесным образом, по мановению удалось все в корне изменить, и у каждого была бы отдельная комната, самостоятельная жизнь, свобода действий, не посягающая на других, чтобы не приходилось грызть друг другу глотки ради сохранения своей личности, чтобы мы узнавали друг друга шаг за шагом, как незнакомцы... Но и на это ни малейшего шанса.

Я сидел в нашей крошечной столовой; было уже поздно, я печатал, как вдруг приходит Мак попить воды. Я работал уже часа три, но напечатал не больше тридцати слов – эти я, который выстукивал по пять тысяч слов за день. Он подтащил стул к раковине, повернул кран, наполнил стакан и выпил. Потом приносит и мне.

– Видал кусавку в плихожей?

– Да ну?

– Ага. В плихожей, па. – Он помолчал. – Видал кусавку в плихожей, па?

Я отвернулся.

– Папа болеет?

– Пора бы научиться новой шутке, малыш, – говорю. – Пора бы научиться новым шуткам.

* * *

Когда я впервые пришел к Роберте домой, они с матерью были на кухне. Роберта впустила меня и прошептала, что сейчас придет, и ушла назад на кухню, и мне было слышно, как они с матерью негромко разговаривают. Мне хотелось курить, но я не мог найти пепельницу; я поискал чего-нибудь почитать, но ничего не было, ни газеты, ни завалящего журнала, ничего. Я чувствовал себя не в своей тарелке. Я все думал, о чем это они, черт побери, разговаривают, уж не талдычит ли ей старуха, чтоб не ходила со мной. Мать Лоис тоже не слишком любила меня, а ее отец, который преподавал а экономической школе в колледже, считал, что Лоис нужен кто-то посолиднее. Но чтоб так...

Там:

– Дорогой мой! Вы здесь не замерзли? Лоис сейчас спустится. Она сегодня простудилась и чуть жива. Мне, конечно, не уговорить вас провести вечер здесь. Мы с доктором уходим... Боже милостивый! Вы чихаете! Вы не боитесь, что Лоис подхватит?..

– Пустяки, не беспокойтесь, – говорю, – подумаешь, палочки Коха.

– Ха-ха... вы шутите... Кстати, у меня есть одна книга, непременно возьмите ее с собой. Милая, милая Вилла. Уверена, она вам понравится. Какие жертвы она принесла! Какую одинокую жизнь она вела!

– Вилла? О какой Вилле вы говорите?

– Как – о какой, о мисс Кейтер!

– А... а есть еще какая-то?

Вступает со смешком доктор:

– Марта, Марта!.. Кстати, Джим, я только что получил экземпляр «Фургона переселенцев». Ваш рассказ добротно сделан. Плохо, что это не приносит денег. Очень плохо.

Так было в доме Лоис. Там на кухне не прятались. Тебя там усаживали в гостиной с роялем, а книг там было – побольше публичной библиотеки, и кормили разговорами, пичкали словами до тех пор, пока тебя не начинало пучить, и ты выл и плевался, так что в конце концов выказывал себя таким олухом и грубияном, что сам туда потом нос не казал.

А у Роберты...

Я встал и начал мерить шагами комнату и наконец – хотите, назовите это подслушиванием – остановился у двери и слышу:

– Как же так, мама. Этого быть не может!

– Я тебе говорю. Она так и сделала. Взяла муку, замешала ее со сгущенкой и водой и обваляла куски хлеба. Получились такие французские тосты – пальчики оближешь!

У меня просто глаза на лоб, а они все шушу да шушу:

– Муж миссис Шропшир вернулся.

– Быть того не может!

– Представь себе. Стою я – нет, поднимаюсь из подвала, – а он вылезает из машины. Ума не приложу, откуда у него деньги на машину, как ты думаешь?

– Сама бы хотела знать, мама.

И:

– Угадай, сколько я сегодня за яйца выложила?

– Хм, а сколько стоила дюжина в прошлый раз?

...Когда мы наконец вышли и сели в машину, я спрашиваю:

– Ты что, всегда заставляешь своих ухажеров вот так дожидаться, пока с мамой языком чешешь насчет цен на яйца?

Роберта подумала и отвечает:

– Не так-то у меня много ухажеров, – и тут же, вспыхнув, добавляет: – А если им ждать невтерпеж, скатертью дорожка, сами знают, что делать.

– Ну я-то знаю, – разворачиваю машину обратно и открываю дверцу.

– Я не нарочно, – говорит она не шевельнувшись.

– Конечно, не хотела. Это наследственное.

– Ты прекрасно понимаешь, что я имела в виду. Мы с матерью всегда были закадычными друзьями. Я единственный человек, с кем она может поговорить. Меня ведь целый день дома нет, и она ждет не дождется вечера, чтоб душу отвести.

– А как насчет отца?

– С ним особенно не поболтаешь, к тому же он обычно дежурит по ночам в полицейском патруле.

– Но послушай, – говорю я. – Положим, я бы не зашел, никто бы не зашел, что бы ты делала весь вечер? Сидела и точила лясы с матушкой?

– Мы не точим лясы. Просто нам приятно быть вместе, вот и все.

– Но ты когда-нибудь читаешь?

– Мама не читает, она не любительница чтения.

– А ты? Как насчет тебя, Роберта?

– Представь себе, я сижу и читаю, когда мама не может читать и ей не с кем поговорить. Как бы я выглядела?

На самом деле она любила читать; я сам убедился в этом после того, как мы поженились, но только не то, что помогло бы ей больше узнать о себе и обо мне. У меня была разъездная работа от газетного треста – по шесть центов слово за шесть недель до публикации, поездки за мой счет. По всей Айове, Дакоте и Миссури до самой Оклахомы и Техаса. Когда хотелось развеяться, мы ходили в публичные библиотеки. Я уже давно перестал беситься, хотя, судя по всему, так и не научился этому хорошенько.

– Но почему я не могу делать то, что мне нравится, скажи мне, Джимми?

– Почему? Да потому что потому!

– Нет, скажи!

– О Господи! Роберта! Вот тебе приключенческая история. Об одном городе в Африке. Там есть богини, битвы и все такое прочее. Ее написал парень по имени Флобер. Я думаю, что тебе понравится больше даже, чем Макс Брандт. Возьми почитай.

– Я читала.

– Когда?

– Ну, как-то просматривала.

– Роберта, ради всего святого, почему бы тебе не прочитать разок книгу?

Но я-то знал почему – и насчет книг, и всего другого. Она боялась. Она не чувствовала уверенности во мне и боялась, что, пытаясь получить многое из того, что могло бы связать нас друг с другом крепкими узами, она не потянет. Но я думал, что знаю, а на самом деле... Было лучше оставить все как есть. Она не была против, чтобы я ей читал вслух. Вовсе нет. До появления Джо.

– Джимми, ты разбудишь ее. Она перевозбудится.

– Не выдумывай. Устанет слушать – заснет.

– Слушать! Это трехмесячный-то ребенок!

– А что такого? Ты боишься, что она что-нибудь узнает?

– Ну ладно, давай! Я думаю, она уже привыкла к этому раньше.

А потом...

Однокомнатная квартирка в Форт-Ворте, или Далласе, или Канзас-Сити. Джо не отрываясь смотрит на мое лицо; Роберта, лежа в кровати, смотрит на нас.

– А теперь слушай, Джо. Как зовут соседскую девочку?

– Вуф.

– Замечательно. Руфь. А другую девочку внизу?

– Мэви?

– Отлично. Вы все маленькие девочки, и всех вас зовут по-разному. Правда, здорово?

– М-м.

– Три маленькие девочки, а... теперь посмотри на это снова – вот на эту штуку на стене. Помнишь, что я тебе сказал о маленьких девочках? Три разных имени. Понятно? А это что?

– Твещина?

– Трещина. Мы уже это знаем. А другое название? Помни – три...

– Стель?

– Прекрасно. Щель. Ну и еще одно. Рас... Расщ...

– Рас-селина?

– Расселина-расщелина! Ай да молодец. А в словаре могла бы найти?

– Угу.

– Ну... Нет, нет! А-Б-В-Г-Д-Е... Запомнила? Надо искать не на моих туфлях и не на шее, правда ведь? Вот, правильно. "Щ"... хорошо... но не "а" после, а...

А потом:

– Ай да Джо! Ну и умная девочка у тебя, Диллон. Она прочитала «Дети незнакомцев».

– Бедная малышка. Всю жизнь, наверно, будет на меня тянуть. Ха-ха. Очень умно. Так как насчет обеда? Мне, кажется, пора. В самом деле пора. Если б знал, что я ела за завтраком. Фу! Отвратительно! Просто гадость!

– Простите... миссис Диллон не будет против... я бы мог сходить в кулинарию...

– Что за ужас! Ха-ха. Да не обращайте внимания! Это у меня просто такая манера говорить. Уже надо бежать. Правда пора.

И потом:

– Разумеется, он знал, что ты здесь. Ты что думаешь, он глухой, что ли? Только какого черта ты включила пылесос?

– Захотелось – и включила. Я решила, что пора ему вежливо намекнуть, что здесь живут и другие и им надо делать свои дела.

– Это-то он понял.

– Если ради своей работы тебе надо кормить каждого встречного-поперечного от Вашингтона и Нью-Йорка до Нового Орлеана, не лучше ли сменить работу?

– Придется.

– Джимми, ты это серьезно?

– А что это меняет? Что это вообще меняет? Какая польза от того, что это лучшая работа, которая у меня когда-либо была, и я продаю все, что ни напишу? Мне-то от этого какая польза?.. Ах, черт! Плевать! Давай лучше выпьем.

– Но я не могу так, Джимми. Просто не могу. Что я могу поделать, когда кто-то говорит всякие там умности, а я сижу тут как пень, – я так не могу.

Кого тут можно винить, кроме самого себя. Уж конечно, не Роберту. Я просто рассказываю вам о Роберте, а не виню ее в чем-то. Так уж все сложилось, она не может измениться, как не может измениться Джо или я. Эйб Линкольн мог, а не могу. А может, и он не мог...

Да и с Лоис было бы все то же самое. Мы это поняли и сами.

Как-то раз, когда она уже вышла замуж, а я женился, мы встретились с ней на улице в Линкольне. Я раздел ее глазами, она меня. Мы словно с цепи сорвались, так нам захотелось быть вместе, и все тут. Мы поехали в Мерисвилль, в штате Канзас, и сняли номер в отеле. Мы даже написали письма – слава Богу, хоть не отправили – с объяснением, почему мы так поступили. А потом физическая близость, и после этого разговор в постели в наступающих сумерках. Она уже все придумала. У нее есть подруга по университетскому женскому клубу, у которой муж владелец крупного рекламного агентства в Демуене, он свой парень. Если я ему понравлюсь...

– Что ты хочешь сказать, милая? Я вроде как в лицо людям не плюю.

– А вот что, дорогой. Ты так иногда говоришь, что тебя неправильно понимают. У людей складывается превратное представление о тебе. Они думают, что...

– Что мне пришлось побывать в таких местах, где приличному человеку нечего делать, так, что ли? Так это правда. А кому это не по нутру, пусть подавится.

– Ради Бога, дорогой. Я считаю, что можно только восхищаться, как много ты работал над собой...

– И как мало толку из этого вышло, ты хочешь сказать? Что же ты от меня хочешь? А впрочем, какого черта! Я сам тебе скажу. «...О, моя дорогая миссис Каждой-бочке-затычка, какой дивный мочай, простите, чай! А как ваши гончие в этот сезон, дражайшая Каждой-бочке-затычка? Все гоняют? Шикарно! А скажите мне на милость...»

– Нет, ты просто становишься невыносимым!

– Боюсь, я всегда такой был.

– Боюсь, что да.

В ту же ночь мы вернулись в Линкольн. Лет пять спустя, в той стабильности, которую я мог тогда обрести, я бы признал, что она не такая уж пошлая, а она согласилась бы, что та особая жилка во мне не столь уж невыносима, и каждый бы позаимствовал кое-что у другого с известной пользой для себя.

И все же, и все же... Готов дать руку на отсечение, что эти пять лет сотворили со мной что-то такое, отчего она бы содрогнулась при мысли о нашей единственной в жизни близости. Про себя могу сказать это со всей определенностью: я почувствовал бы то же самое по отношению к ней. Будь я ее мужем, я бы оседлал ее и гонял по двору, пока она не сбросила бы добрых сорок фунтов.

Бог спас ее от этого.

Глава 15

Вот мой обычный день.

Встаю в четыре, умываюсь, одеваюсь и в полпятого начинаю писать. Вернее, сажусь за машинку. Сижу до шести – и даже умудряюсь что-то сделать, потому что в это время мама готовит завтрак и я могу поесть. Поев, ложусь на диван, отдыхаю, курю до без четверти семь. Затем выхожу из дома и жду Мэрфи.

Тот подъезжает обычно так, что времени в обрез. (Дважды мы на пять минут опаздывали.) Я слышу его машину за несколько кварталов, а услышав, перебегаю улицу и прыгаю на ходу. Мы спускаемся с холма к заливу, и я стискиваю зубы и закрываю глаза; подозреваю, что он тоже. Мы спускаемся в двенадцать прыжков – по одному на каждый перекресток. Добрую половину времени передними или задними, а то и всеми четырьмя колесами в воздухе. Красные светофоры, играющие в мяч дети, мчащиеся машины ничего не значат. Может быть, мы через них перепрыгиваем. На бульваре он умудряется просунуться левым передним колесом между бамперами двух других машин. Обычно одна уступает. В противном случае он делает задний ход, затем бросает машину правым колесом вперед по тротуару вдоль столбиков со всем потоком, пока не видит очередного просвета. И так далее, пока не пробьется вперед.

Шоссе, ведущее к заводу, всего о двух полосах, а в это время по нему валит домой ночная смена. Но Мэрфи до них дела нет. Он гонит по левой стороне, и, если ночным работягам угодно съесть свой завтрак дома, а не в больнице, им лучше топать по берегу залива. Мэрфи, конечно, даст пройти, но при этом явно чувствует себя в дураках. В конце концов, чего им надо, ему до завода всего несколько секунд, а они бредут по шоссе много минут. На заводе мы появляемся между первым и вторым гудками и вбегаем как раз с последним. Он лыбится от удовольствия:

– Небось думал, что опоздаем?

– Я думал, что разобьемся.

– Ха-ха! Напугал тебя, а?

– Нисколько!

Пол склада завален грудами запчастей, поступивших за ночь. Я смотрю инвентарные номера и сравниваю их с теми, что в моих гроссбухах. Те детали, в которых особая нужда на сборочных линиях, отправляем немедленно. Я должен проследить, чтобы инвентарные сопроводиловки соответствовали деталям – посыльные любят их путать – и чтобы левые и правые детали имели соответствующие разные сопроводиловки. Нередко универсальную деталь превращают в правую или левую без нашего ведома. Снабженцы об этом забывают или это обычный недосмотр конторских, только у нас оказывается один номер на две и более деталей, что, разумеется, не дело. Но главная беда с посыльными и экспедиторами. Есть один экспедитор на каждые две позиции завершающей сборочной линии и по одному на линии сборки крыльев и управления. В их задачу входит следить за тем, чтобы детали планомерно поступали из производственных цехов на их линии или объекты и чтобы в процессе производства не было сбоев из-за отсутствия необходимых деталей. По моему мнению – и по мнению всех работников склада, именно эти растяпы всячески тормозят дело, вместо того чтобы его ускорять. Впрочем, мы, возможно, и не объективны. Экспедиторы есть на всех оборонных заводах, и, если бы они не были нужны, их бы и не держали. Не на то место положили синьки или заказы; заведующий предпочитает отделаться более легкой работой, а не трудной; запчасти разбросаны по разных складах; посыльные валят все в одну кучу – законченные детали и незаконченные. Так что экспедиторы, которые носятся из конца в конец завода, которым планы известны раньше, чем они выльются на бумагу в виде заказов, которые напичканы знанием всех производственных фаз, связанных с их проектом, безусловно, нужны. Чуть где какая нехватка, во всем винят их. Несколько прорывов – пиши пропало: тебя уволят. Так что нехватка запчастей – их главная и единственная забота. Они врываются в ворота, как только те открываются, хватают детали, в которых сейчас самая острая потребность, и только их и видели – даже не сообщив мне, что именно они ухватили. Я, или Мэрфи, или кто другой кричим им вдогонку:

– Эй, постой! Что ты там потащил?

– Позиция 4, – на ходу бросает похититель, – их ждут в...

– Подождут. Что ты взял?

– Черт побери. Полдюжины штук. Скажу вам потом...

– Полдюжины! Да я же отсюда вижу, что все восемь. Что там у тебя? Кронштейны для баков?

– Точно. Номер скажу потом...

– Нет уж, изволь сейчас. Да вы что, ребята, очумели? Вы что, не знаете, что мы должны вести учет? Мы что, должны на части разрываться? У нас же сопроводиловок будет меньше, чем деталей для сборки.

А иногда так:

– Эй, подожди! У крыльев этих деталей прорва! Скажи им, чтоб как следует у себя посмотрели.

– Да нет у них ни черта, Дилли. Они уж неделю плачутся из-за них. Лучше я их возьму, а если вдруг окажется...

– Мун! Мун!

– Чего тебе, Дилли?

– Здесь наш приятель хочет стащить стационарные трубки, но у крыльев их и так завал.

– А ну-ка, положи на место! – приказывает Мун, мрачно глядя на экспедитора.

– Бога ради, Мун. Они мне позарез нужны.

– Не неси чушь. Там у них в цехе полно стационарных трубок.

– Но им нужна трубка Пито. Я и хотел...

– Так и думал, – хмуро констатирует Мун. – Хотели переделать их в трубки Пито. Вот подождите, узнает об этом матконтроль.

– Да брось ты, Мун.

– Давай, давай, клади. – И сакраментальный вопрос: – Что это с вами, ребята, такое? Вы что не знаете, что ли, что мы обязаны вести учет? Мы что, должны зарегистрировать пятьдесят стационарных трубок и ни одной трубки Пито, тогда как у нас по двадцать пять тех и других?

Самый ужасный трюк, к которому прибегают экспедиторы, – это когда они забирают детали прямо из покрывочного или гальванического цеха, ничего не сообщая нам. Еще один – это переделка одних деталей в другие без составления акта. Правда, существуют правила, запрещающие подобные вещи, но заводское начальство старается смотреть на это сквозь пальцы. Здесь действует один закон: для преодоления прорыва все средства хороши, а дальше хоть трава не расти.

Если бы все дело было только в этом, я, наверное, мог бы радоваться, потому что при такой неразберихе с меня и взятки гладки и никакие задержки и нехватки на одного меня взваливать нельзя. Мне от этого не легче, но все же. И тем не менее я, кажется, нашел другой выход. Весь этот базар и бесконечные споры не по мне. На мой взгляд, все можно разрешить проще и без излишней нервотрепки. На самом деле все упирается в систему учета. Ее нельзя исправить, ее надо в корне поменять. На данный момент запчасти регистрируются по местонахождению на складе и по принадлежности к той или иной сборочной линии, так что одна деталь сегодня может находиться в одном месте, а завтра в другом. Эти вечные перемещения ничего, кроме вреда, им не причиняют. Из-за этого мы можем зафиксировать дефицит какой-нибудь детали, тогда как их у нас избыток, и, соответственно, наоборот. Следовательно, единственный способ не проглядеть наличную деталь – это искать ее с первой строки первой страницы учетной книги до последней строки последней страницы. Но здесь главная сложность в том, что все детали комплектуются в расчете на двадцать пять самолетов. Что вытекает из этого? Я полагаю, что парень, выдумавший эту систему, даже не представлял себе всех последствий. Чтобы получить энное количество одной детали, учетчику нужно сделать ровно тридцать записей! К тому же в учетной книге нет специальной графы для даты поступления и отправления. Чего ж тут удивляться, что мы никогда ничего толком выяснить не можем, когда ругаемся с другими отделами? Здесь все слово за слово, вернее, на одно наше слово мы слышим целый поток возражений, и мы же еще и всегда виноваты. Но ближе к делу. Так вот насчет успехов. Час с чем-то я теперь провожу на сборочных линиях, отслеживая детали, которые совершают обращение между нами, и выявляю действительные нумерации новых деталей. Казалось бы, чего проще – спроси их, и все, но дело в том, что многие авиадетали заначивают. Затем я возвращаюсь на склад и, как правило, нахожу ряд деталей, которым здесь не место. Конечно, у посыльных были и есть инструкции, обязывающие их приносить нам только те детали, от которых отказались другие склады, и они божатся, что так и делают. Но если нет, а это случается сплошь и рядом, то что ты тут поделаешь? Работа посыльного для новичков – мало кто остается на ней дольше испытательного срока. К тому моменту, когда ты пошлешь рапорт на посыльного, – а я этого ни разу не делал, – его и след простыл: он давно в каком-то другом отделе или цехе. Так что, повторяю, тут ничего не поделаешь. Да и, надо признаться, не одни посыльные всегда виноваты. Скажем так, половина на половину. Честно говоря, больше всего бед у меня из-за Муна. Он все время забывает записывать детали, которые получает. Или вместо номера детали записывает название, а это не одно и то же. Мы, например, получаем три или четыре сотни различных типов шпангоутов, и отличить их по названию или описанию невозможно. Особенно когда твой словарь ограничен, как у Муна. Это можно сделать только по номеру. Не меньше неприятностей от Гросса. Но он это делает нарочно. Я совсем не могу положиться на его учет. Все приходится переучитывать. Что касается Мэрфи, то он аккуратен и собран и ко мне относится дружелюбно. Но у него свои заскоки: он может написать все вверх ногами и в разном порядке – «31» вместо «13» и "Э" вместо "Е". В известном смысле все имеет и свои хорошие стороны, как и в случае с экспедиторами, но все равно мне это не по душе. У меня такое ощущение, что рано или поздно я сорвусь. Меня так и подмывает как-нибудь все выложить Муну, заставить Гросса все исправить или катиться к чертовой матери, а Мэрфи сходить к глазнику. Но, разумеется, я этого не сделаю. Надо приноравливаться.

Во время работы я не хожу в туалет, не отойду воды попить. У меня просто нет времени. На обед всего тридцать минут, а только минут пять нужно, чтобы выйти с завода и где-нибудь приткнуться, и еще пять, чтобы вернуться. Это как минимум, если я не хочу глотать свой обед на бегу, даже не покурив, а надо еще попить и сходить в туалет за счет компании. Все так делают. Так что как только раздается гудок, я бросаюсь к двери, и две тысячи работяг бегут наперегонки. К тому моменту, когда я выбегаю, сидячих мест вдоль стен сталепрокатного цеха уже не отыщешь. Вижу единственное оставшееся местечко подальше и мчусь туда.

– Эй, дурья башка! – окликает кто-то.

Не оглядываюсь.

– Эй ты, хрен собачий!

Убыстряю шаг. Остановиться – значит, признать, что у тебя есть кликуха. Пробираюсь вдоль стены и, если нет указания «Запретная зона», сажусь, на ходу откручивая крышку бутылки из сумки с обедом, чтоб не терять ни секунды драгоценного времени.

Да, мне это не нравится. Когда меня впервые окликнули вот так, я побелел, остановился как вкопанный и спрашиваю: «Кто сказал?» А это паренек лет двадцати, такой аккуратненький, весь так и светится добродушием. Он даже опешил. Пробормотал что-то вроде: «Да чего ты...» – а кто-то из стоявших рядом встрял, дескать, шуток не понимаешь и прочее. Я и пошел себе и больше никогда не останавливаюсь. Но мне это не нравится. Я не говорю, что меня раньше не называли всякими именами. В каптерках отеля и в лагере нефтяников приходилось слышать и похлеще слова. Стоит сплошная матерщина, и, если тебе от этого тошно, как мне, стараешься всеми силами выбраться оттуда, но потом все равно приходится возвращаться, и становится еще хуже, особенно когда тебе тридцать пять и понимаешь, что выбраться некуда.

Кстати, раз уж мы об этом. За те десять недель, что я здесь, слова «х...», «п...», «е...ть» мне приходилось слышать столько, сколько потом за всю жизнь не слышал. Они срываются с уст каждого, от управляющего заводом до последнего работяги. Пока поднимаешься в контору управления, услышишь их раз пятьдесят за час, даже женщины и девушки настолько привыкли к этому, что бровью не ведут. Запчасть – е...ная. Металлопрокатный опять е...т мозги. Если эти зае...бы из конструкторского не сделают того-то и того-то, мы им дадим п...ы. Дизайн зае...сь (или х...вый). Если в чем-то сделал ошибку – е...нулся или ох...л. Не знаю, почему эти словечки так любят в авиапромышленности, но причина, наверное, есть. Я все хотел написать на сей счет Бену Боткину, даже сделать небольшое эссе, только не стал. Если уж и буду писать, так свой рассказ. Я его уже почти закончил и, может, хоть что-нибудь на нем заработаю. Во всяком случае, надеюсь.

Вообще-то всякие непристойности на заводе слышишь реже, чем где-нибудь. (Я понимаю, что у вас сложилось обратное впечатление.) То, что слышишь, звучит не так мерзко, как во внешнем мире. Во всем этом есть что-то добродушное. За все время моего пребывания здесь я слышал только одну неприличную историю из тех, которые не перескажешь в церкви.

Сан-Диего до того, как здесь зародилась авиастроительная промышленность, не без основания называли «городом живых трупов». Здесь не было промышленности, не было строительства; кроме климата, никаких преимуществ. Молодым, падким на развлечения людям, которые к тому же могли зарабатывать на жизнь, делать здесь было нечего. А вот старикам, да еще со скромным доходом или пенсией, более привлекательного местечка для жизни (и для смерти) не сыскать. Когда начался этот оборонный бум, город не сразу мог проснуться от спячки. В конце концов, конечно, проснулся, но еще долгое время для отцов города идея стопроцентного роста населения ассоциировалась с аналогичным ростом цен на жилье и житье. Житье здесь сейчас не дешевое и даже не умеренное, однако в дело вмешалось правительство и... Но вот вам эта история.

Рабочий, только приехавший и устроившийся на авиазавод, входит в бар и заказывает сандвич с сыром и бутылку пива. Официантка берет у него доллар и дает ему десять центов сдачи. Изумленный авиастроитель спрашивает, нет ли тут какой ошибки.

– Да нет. Сандвич – пятьдесят. Пиво – сорок. Все правильно.

– Вот и хорошо, – отвечает рабочий таким тоном, что ясно, что ничего хорошего нет, и взгляд его останавливается на пышных холмах ее грудей. – А это что?

Официантка вспыхивает:

– Это мои груди, глупец! А ты думал – что?

– Надо же. А я и не понял. Здесь все так высоко, что я решил, что это половинки твоей жопы.

Тут же замечу, что две трети местных работников люди под тридцать, половина из них, наверное, под двадцать пять. Образование выше среднего. Время от времени попадаются неудачники, вроде Гросса или меня, но не часто. Впрочем, можно не сомневаться, что и неудачники небесталанны. Компания считает, что в них тоже есть толк и можно ради этого немного на них потратиться. Практически каждый работник, занятый на производстве, если еще не хороший мастер, уж как минимум, закончил профучилище, а значит, и среднюю школу. В непроизводственной сфере, где, скажем, работаю я, требуются, как минимум, два года учебы в колледже или что-нибудь равноценное. Дипломированных работников здесь как собак нерезаных. В среднем только один из двадцати пяти претендентов получает рабочее место, а четверть получивших увольняется к концу тридцатидневного испытательного срока. Я все это рассказываю не для того, чтоб меня по плечу похлопали, а потому, что в газетах пишут, будто авиастроительный бум делает ненужными «новый курс» и социальные пособия, что в корне неверно. Вы здесь не найдете сезонного рабочего или сельскохозяйственного техника. Дальше посыльного в отделе кадров они не продвинутся.

Гудок. Последняя затяжка, и пора обратно – отрабатывать оставшиеся четыре часа... Начинается новый приток конторских; орет автоответчик; звонит телефон.

– Дилли? Как насчет отчета по дефициту по позиции 4 по тридцать три?

– Постараюсь. На сколько самолетов?

– У нас пятьдесят во дворе, но мы еще с ними не разделались, сам знаешь. Нам нужны подпоры на пятнадцать и ремни для кабин и...

– Но у нас акцептование на пятьдесят? Тогда сделай его на следующие двадцать пять.

– Ладно. Да, я заметил, что ты все считаешь тринадцать крыльевых задвижек на самолет, а у нас их идет двадцать две.

– Раздобудем. Только чтоб был отчет. Отлично!

Что мне нравится на заводе, так это то, что не надо ни с кем сюсюкать и ходить вокруг да около. Здесь это никому не нужно. Если у тебя есть критические замечания или информация, выкладывай кратко и четко, и никаких формальностей. «Мистер» я обращаюсь только к главному управляющему Доллингу, да и то потому, что он сам на этом настаивает. С остальными же – с главным инспектором, производственным менеджером – просто: «Есть соображение» – и сразу берешь быка за рога. И если кто-то, не важно, какая у него должность, начинает учить тебя тому, в чем смыслит меньше тебя, ты просто посылаешь его.

Несколько дней назад мы с Муном у окна проверяли сопроводиловки, и в это время входит один из вице-президентов. Перед нами на полу куча деталей со свинцовой футеровкой. Вице-президент смотрит на них, затем на меня.

Я постарше Муна; одет также непритязательно. Наверное, он меня за главного принял.

– Хорошая куча, – говорит.

– А что такого? – спрашиваю.

– Немедленно убрать; для чего стеллажи существуют?

Я смотрю на Муна.

– Скажи ему, чтоб катился к чертовой матери, – бросает Мун спокойно.

Вице-президент так и подскочил, что-то залопотал – и опрометью вон. Через несколько минут звонит телефон, и Мун берет трубку.

– Да, я ему так сказал, – говорит. – Только без «чертовой матери». Эти детали плохо просверлены. Мы ждем посыльного, чтобы забрал их.

И все разговоры.

Я говорил о производстве пятидесяти самолетов. Правительство приняло их, но только несколько из них собрано полностью. У нас не хватает опор, инструментальных панелей, не говоря о целой дюжине всяких мелких деталей. Кое-что, я полагаю, есть на заводе; но большинства нет. Ежедневно поисковые партии из диспетчерской, отдела надзора и материального контроля отправляются во все концы. Нельзя быть уверенным, что получаемый нами заказ не сдан в лом или не передан другому заводу. Никто ни в чем не может быть уверен.

Кое-что из того, что здесь происходит, – чистая фантастика. Как-то в понедельник, когда я клеил сопроводиловки, я наткнулся на три для определенного типа обтекателя, не имевшие учетных отметок. Я поднял на ноги всех, пытаясь выяснить, кто оформлял их, и все как один отпирались. Я просмотрел секцию обтекателей деталь за деталью и не нашел ничего похожего на описание сопроводительного документа. Просмотрел свои гроссбухи; обтекателей под этими тремя номерами у меня не было. Я сверил все с начальником конечной сборочной линии; они о таком обтекателе не слыхали. Ни на один самолет они такой не ставили; я и сам это видел. Меня прошиб холодный пот. Судя по сопроводиловке, эти обтекатели использовались с самого начала. Пятьдесят штук прошли через мои руки и были отправлены на самолеты, но этого быть не могло, и я их в глаза не видывал. Я сказал, у меня они даже не были записаны. Иду к Муну. Тот изменился в лице и бросился к Болдуину. Болдуин рвет на себе волосы и принимается обзванивать металлопрокатный цех, отдел надзора, диспетчерскую, покрывочный и смазочный. Заведующие и главные инспектора прибегают к нему в кабинет, изучают сопроводиловки и божатся, что в жизни не видывали ничего подобного. Не буду мучить вас всякими подробностями. Загадку удалось разрешить в отделе светокопий. На сопроводиловках стояли номера заказа на стадии разработки, а не на завершающей стадии производства. Фактически они относились к одной детали, которую мы в своих книгах проводили под номером сборки. Один чересчур головастый (и новый) клерк, которому была отвратительна идея заполнять сопроводительный документ описанием сотен процессов, необходимых для сборки, ничтоже сумняшеся провел информацию по этапным номерам, которые снял с синьки.

Вот такая история. Не знаю, были у меня основания так перепугаться или нет, только я и сейчас на всякий случай скрещиваю пальцы. Чем черт не шутит. Береженого Бог бережет. Может, это покажется детской глупостью, но лично мне опыт подсказывает, что лучше перестраховаться и малость перетрудиться, чем сидеть сложа руки и ждать беды. А потом, это ведь имеет прямое отношение к моему дальнейшему пребыванию здесь. А остаться мне, как ни крути, надо. По крайней мере, пока не сбагрю свой рассказ, чтобы разобраться с папой, дать передышку Фрэнки и...

Что же насчет того, почему правительство принимает самолеты, которые не летают, то спросите кого-нибудь другого. Лично я понимаю так: либо у нас чертовски ловкий коммивояжер, либо какая-то высокая шишка в правительственных кругах из кожи вон лезет, чтоб устроить показуху.

Я получаю уже шестьдесят пять центов в час. Не так уж плохо для человека, который здесь сравнительно недавно, а Доллинг ясно дал понять, что компания этого делать не обязана. Это столько же, сколько получает Мэрфи, и на пять центов больше зарплаты Гросса. Я-то, естественно, считаю, что мне недоплачивают, но, пока мои гроссбухи в таком состоянии, как сегодня, мне не о чем и заикаться. Вина не моя, но лучше помалкивать. Если здесь кого и занижали, так это Мэрфи. Это его настоящее имя. Он полуирландец-полумексиканец. Когда он покалечил руки, занимаясь борьбой, то вложил оставшиеся деньги в учебу и два года прозанимался на механико-инженерном факультете. В не очень известной, не дорогой и не особенно престижной школе, о которой мало кто слышал. Закончив учебу, он не смог найти работу по специальности и несколько лет зарабатывал на жизнь посыльным, продавцом содовой – словом, делал что подвернется. С введением «нового курса» получил место картографа в одном из строительных проектов, а с началом оборонной программы обратился сюда и был принят. Не думаю, что он был выдающимся чертежником, но уж во всяком случае не хуже десятков других, так что в данной ситуации он, несомненно, должен был стать незаменимым человеком. Но он как-то не прижился, да еще выглядел как мексиканец, – словом, он здесь, у нас.

* * *

...В час голова моя начинает плыть. Наливаю остаток кофе и глотаю. В четверть второго голова проясняется, и я смотрю на бумагу в машинке. Там на две строчки больше, чем должно быть. Когда я смотрел последний раз, я видел там три строки; а сейчас там пять. Хотя на первый взгляд они вполне нормальные. Делаю глоток воды и снова возвращаюсь.

...Только бы поспать и не слышать, и никакого утра, и не писать по утрам, и не писать по утрам, а пить и спать, а писать...

–Дилли!.. О, Дилли!

Мун стоит рядом. Он на меня не смотрит; не замечает.

Но Мун ничего. Он гораздо лучше ко мне относится, чем должен.

– Хочешь пройтись наверх, Дилли? Давай возьмем копирку (или карандаш, или эти отчеты)?

Я иду наверх. Здесь можно покурить. Можно закуривать, как только оторвешь ногу от лестницы. Два тридцать и остатки кофе. Три.

...Половину ночью и половину утром, писать и спать, не ходить на работу, не ходить на работу...

Опять этот низкий голос. Он должен быть низким, чтоб перекрыть шум; сам вскоре убеждаешься, что выше тебя не слышат.

– Есть минут десять, Дилли? Дилли, ты закончил? Минут на десять?

– Иду. Сейчас. Вот только добью.

Выдергиваю пять копий: одну для нас, одну для диспетчерской, одну в производственный и одну экспедитору. Господи, он увидит что-нибудь? А как насчет лишней копии – сколько можно говорить, все забываешь. Нет чтобы спросить. Они думают, что ты задвинутый... Материальный контроль? Нет. Металлопрокатный? Предварительная сборка? Управляющий? Нет! Нет! Нет! Металлизации, покрывочный, КБ, подъемный? Нет! Нет! Нет! Падающие молоты, шлифовальный? Да нет же, нет, черт побери, им это за каким хреном? Штамповочный, пошивочный, поющий, молитвенный...

– Дилли, ты сделал копию надзору, а?

Надзор! Надзор!

– Конечно сделал. Уже несу.

Пятиминутный гудок. Вверх и назад – четыре блока, – и пять минут на все про все. Ты должен убраться отсюда до второго гудка. Если задержишься без специального пропуска, не выйдешь отсюда.

– ...случилось, Дилли? Устал?

Я сижу выпрямившись. Мэрфи сочувственно подмигивает, и мы пересекаем бульвар Пасифик.

– Типа...

– Типа чего?

– Типа того, что день тяжелый.

– Скажи, Мэрфи, – я знаю, за мной это водится, – не заметил, я не брыкался?

– Было дело. Брыкался, и еще как. Я с трудом за тобой поспевал... ну вот и приехали. До завтра!

– До завтра.

– Я, может, малость опоздаю. Нужно подкинуть жену и...

– Только, ради Бога, не слишком, Мэрфи! Еще одна такая поездочка, как утром...

– Ладно, ладно. Всего, Дилли!

– Всего, Мэрфи.

* * *

...Гудок гудит, а Мун говорит со мной.

– Не поможешь мне перетащить тут кое-какой материал в рассылочную контору, Дилли? Это на пару часов работы.

Два часа сверхурочных – два доллара. Кот наплакал, конечно, – один только этот счет врача за Шеннон...

– О чем речь, Мун. Спасибо.

– Я тут подумал, может, ты, твоя жена и Фрэнки проведем сегодня вечерок вместе, а?

– Насчет Фрэнки сказать не могу, Мун. Она, кажется, что-то говорила о...

– Нельзя же быть все время привязанной.

– Ну ладно...

Он только и ждет, чтобы я сказал это.

– Вот и хорошо.

Глава 16

Шеннон и Мак сидели на ступеньках крыльца. Мун – он шел чуть впереди – остановился перед ними.

– Полицейских поблизости не видели?

Малыши заулыбались и покачали головами.

– Значит, у соседей, – серьезным тоном проговорил Мун, порылся в кармане и выудил оттуда два десятицентовика. – Вот возьмите и сидите здесь на стреме, и чтоб не прозевали их. Как увидите, ноги в руки – и ко мне. А я задам им перца.

– А моложеное можно? – спрашивает Мак.

– Лучшее мороженое в моем магазине, – говорит Шеннон и с надеждой смотрит на Муна.

– Это само собой, – заверяет ее Мун. – Только полицейских не упустите.

– А не лучше ли после обеда, – пытаюсь встрять я, только все делают вид, что не слышат. Шеннон припускает вприпрыжку, Мак за ней, как всегда на три шага сзади. Мун идет на кухню и складывает покупки.

– Привет, ма, – говорит.

– А, мистер Мун, – расцветает в улыбке мама. – Вечно вы застанете меня в таком виде!

– Найдутся сковородки нажарить четыре фунта свиных отбивных?

– Четыре фунта? Что за безумие. Джимми, как ты позволил мистеру Муну накупить такую уйму?

– Ради Бога, не принимайте близко к сердцу, – успокаивает ее Мун и открывает другую сумку. – Поставьте их на огонь, и все, а то не отведаете этого шерри.

Оно было десятилетнее. Мне стало стыдно, и в то же время сердце кровью обливалось от горечи: вы бы только посмотрели, как заблестели у мамы глаза от удовольствия, когда она отхлебнула его. На свете не так много вещей, которые она ценит и умеет ими наслаждаться. Может, я, конечно, сноб, но только какое право он имеет приходить ко мне в дом и называть мою мать не миссис Диллон, а ма и заранее знать, что она рада будет отведать вино, именно так, как она и сделала?

Думаю, я сам и ответил на свой вопрос. Слишком я тонкокожий – так все говорят. Мун сделал пару порций ржаного виски со льдом себе и мне, взял стаканы, и видно было, что он как у себя дома. Мы вернулись в гостиную, он открыл дверь в прихожую и крикнул Роберту. Ну, может, «крикнул» звучит слишком сильно. Мун никогда не поднимает голоса. Роберта открыла дверь спальни.

– Это ты, Муни? Я еще не одета.

– Ну и ладушки, – говорит Мун. – Вот и давай поскорей.

Роберта засмеялась, а сквозь шипение отбивных и звяканье стакана я услышал мамин смех. Я тоже смеялся: Мун смотрел на меня. Пока что ничего лишнего он не сказал.

Мун парень что надо. Вошла Роберта и игриво хлопнула его по плечу.

– Привет, Муни.

– Привет, солнышко.

Она засмеялась, не так, как смеялась обычно.

– Вы что пьете? Фу... Почему вы джин не купили? Вы же знаете, как я люблю «Тома Коллинза».

– Я и не знал.

– Прекрасно ты знал. И ты знаешь... – Она замолчала, заметив, как Мун подмигнул мне. – Так вы принесли, так что ли?

– Принесли, Дилли? Чего-то не припомню.

– Ах вы, гады! – закричала Роберта и снова толкнула его.

Я отправился на кухню и приготовил ей ее любимого «Тома Коллинза». Да нет, не подумайте, что я ревновал. Я не ревную и никогда не ревновал Роберту. Иногда мне бы этого хотелось, чтоб иметь повод сбежать. Но я-то знаю, что причин ревновать нет. На самом деле я был зол на самого себя. Вечно я позволял первому встречному хозяйничать, как у себя дома. Я принес «Тома Коллинза» для Роберты и заодно еще один стаканчик чистого виски для себя. Понемногу я начинал оттаивать. Пришла Джо и села на ручку моего кресла.

– Ты что не здороваешься с мистером Муном?

– Привет, – говорит Джо.

– Привет, Джо. Как поживаешь? – говорит Мун.

Джо лишь улыбнулась в ответ, не сказав ни слова. Мун опустил руку в карман.

– Ты знаешь какие-нибудь танцы, Джо? Я готов выложить четвертак за хороший танец.

– Я не знаю танцев, – отвечает Джо.

– Что ты говоришь, Джо, – вмешивается Роберта. – Ты же умеешь...

– Я забыла, мама.

– Но ты же танцуешь целый день! Не может же быть такое, что ты...

– Я устала, мама.

– Джо!

Слава Богу, пришла Фрэнки. Она плюхнулась на диван рядом с Муном, шляпу в одну сторону, туфли в другую. Берет она у Муна стаканчик, зажимает нос пальцами и опрокидывает одним махом.

– Уф! – говорит. – Не представляю, как вы пьете виски с содовой.

– Хочешь чистого? – спрашивает Мун.

– Было бы неплохо.

Мун тянется за бутылкой, и мы выпиваем ещё по разу. У Фрэнки новая байка. О старом короле, у которого три красавицы дочери. Одну он готов отдать в жены рыцарю в награду за то-то и то-то. Вопрос: какую из дочерей выбрал рыцарь? Ответ: никакую. Он выбрал короля. Такая вот сказочка. Мун смеялся довольно сдержанно. У меня такое впечатление, что ему неприятно было слышать это от Фрэнки. Только хотел бы я знать, какое ему дело до того, что и как она говорит. Сейчас бы я не спросил, потому что и сам знаю, что, несмотря ни на что, Мун был влюблен в нее.

– У тебя сегодня свидание? – спрашивает он ее.

– Ага.

– А я-то думал, мы все вместе скатаем в Тиа-Хуану.

– Хм... да... – мычит Фрэнки и смотрит на меня.

– Я бы тоже не прочь прошвырнуться, – вступает Роберта. – А ты разве не хочешь, Джимми? Сколько мы уже здесь, а ни разу границу не пересекали. Может, это тебе даст материал для рассказа.

Я рассмеялся, хотя, наверно, и не очень искренне.

– Ты полагаешь, у меня будет время заодно и написать его?

– Давай развеемся, Дилли, – подначивает Мун.

– Мне так это точно не повредит, – гнет свое Роберта. – Я неделями не выхожу из дому. Может, я не такая умная, как кое-кто, но я тоже человек.

– Будет, дорогая, – откликаюсь я.

Из кухни появляется мама:

– Если хотите размяться, я посижу с ребятишками.

– Можно и не сходить разок на свидание, – раздумывает Фрэнки.

Ну...

– Ну, раз так, – говорю. – Я с удовольствием.

Долго за ужином мы не засиживались. Фрэнки и Роберте надо было навести марафет, а мы с Муном уже хорошо приложились, чтоб испытывать особый голод. Нет, не скажу, что мы наподдавались. В самый раз, чтоб настроение было. Роберта и Фрэнки были чуть навеселе, и я чувствовал себя не так плохо, как обычно. Когда мы покатили к границе, Роберта прижалась ко мне и положила мою руку себе на грудь.

– Ты на меня не злишься? Мне показалось, что надо бы поехать.

– Конечно, ты права.

– Мун уже столько раз у нас был, к тому же он твой босс, и я решила...

– Да все в порядке.

– У тебя деньги есть?

– Всего семь центов.

– У меня есть доллар, но давай не будем его тратить; только в крайнем случае. Нам столько всего нужно, Джимми.

– Послушай, – говорю, – чья это вообще-то идея? Как можно ехать на весь вечер без денег?

– У Муна куча денег. Пусть сам за все платит.

– Что ж остается делать.

Она стиснула мою руку и стала смотреть вперед, а я понимал, что в ее глазах я столь же неразумен и несдержан, как и она в моих. Я притянул ее голову к себе на колени и поцеловал ее. Губы ее тут же раскрылись, а руки стали теребить мои волосы. Она вся изогнулась, закинула ноги на сиденье, и ветер задрал платье до бедер, и они белели при лунном свете, как слоновая кость. На ней не было пояса (от них вид у женщин какой-то неуклюжий), только белые трусики с оборочкой, которые она покупает – или покупала – дюжинами, потому что знает, что мне не по себе, если трусики нечистые; и духами она не пользуется, потому что я запрещаю по той же причине. Я склонился над ней и размышлял, всматриваясь в нее, потому что мог себе это позволить, зная, что она глаза закроет, размышлял о том, как она всеми способами в этой одной – единственно доступной ее разумению – области пыталась приспособиться ко мне. Я думал о том, сколь неблагодарной должна эта задача казаться ей, и я пытался сделать над собой усилие и хотя бы сейчас смотреть только на результаты этого труда – смотреть, забыть и не желать ничего большего, понимая, прежде чем желание не овладело мною полностью, тщету этой попытки. Все было тщетно, потому что я провалился до самого дна и знал там все, знал все сладостные и обманчивые извивы этого падения. Все было тщетно из-за высокого, массивного не по летам сына фермера, который поступил в первый класс, когда ему стукнуло шестнадцать, и в двадцать один был принят в адвокатскую коллегию; из-за вечно рассеянного неопрятного толстяка, который выиграл сто двадцать девять дел из сто тридцати пяти; из-за этого человека, который забывал оплачивать счета за продукты, но брал взаймы, чтобы купить «Письма президентов» или «Американскую историю»; из-за сломленного и одинокого старика, который велел мне оставить его и идти учиться в школу.

На мексиканской таможне мы не остановились. Мун просто чуть притормозил, погудел и проехал мимо. Два охранника в форме с блестящими пуговицами посмотрели на нас с улыбкой, но, как мне показалось, с некоторой досадой. Еще через пару минут мы въезжали на главную улицу. Мун сказал, что среда не лучший день.

– Надо бы закатить сюда как-нибудь в субботу вечером.

Но Роберте все нравилось. Она выпрямилась и смотрела то в мое окошко, то в свое и возбужденно смеялась и задавала вопросы:

– О, смотри, милый! Фрэнки, смотри! Вон та женщина, видишь, – разве это не кинозвезда? Да не та. Ну вот, ушла... Это все питейные заведения, Муни? Да как они умудряются делать деньги? Ты думаешь, на этих тележках не отрава? Впрочем, их бы, наверное, запретили, если б они торговали отравой, правда, милый? О, Фрэнки, – с долгим вздохом, – ты только глянь на эти шляпы! Ты когда либо... нет, они же больше зонтиков!

– Хочешь такую? – спрашивает Мун, въезжая на тротуар.

– Да нет, – отвечает Фрэнки.

– А почем они? – спрашивает Роберта.

– Они сейчас так нам дадут, – говорит Мун. – Пошли. Оставьте свои шляпки в машине.

Тут же нас окружила стайка юных оборванцев.

– Дайте пенни, мистеры. Леди, дайте пенни. Пенни, пенни, пенни! – вопили они.

Роберта и Фрэнки стали машинально рыться в сумочках, но Мун торопливо потащил нас в одну из многочисленных антикварных и сувенирных лавок.

– Вы что, с ума сошли? Дадите им пенни, и до конца вечера нас будет сопровождать целая кавалькада.

Мун говорил по-испански, вернее, по-мексикански, как сами мексиканцы. Пока мы примеряли шляпы, он оживленно торговался с хозяином, настроенным весьма дружелюбно. Не знаю, сколько он за них заплатил, но думаю, доллар штука. Они были вовсе не с зонтик, а гораздо больше. Когда мы их напялили, вдвоем идти по тротуару было невозможно, так что пришлось снять и нести их в руках. Мы отправились в «самый длинный бар в мире». Там было всего несколько посетителей, все немексиканцы, не считая обслугу; однако маленький оркестр маримба наяривал так, будто в баре было битком народу.

Наши дамы пошли в туалет, а мы заказали виски с содовой. Когда мы закончили виски, они еще не вернулись, и мы взяли текилу с солью и лимоном. Текила прошла так славно, что мы взяли еще. К этому моменту мир предстал уже в розовом свете. Пьяный без шляпы, в замызганном пиджаке пошатываясь пробирался к площадке, где на маримбе играл толстенький коротышка; тот пытался как-то шугануть его, но пьяный требовал «Дом в горах», и чем больше его пытались игнорировать, тем больше он заводился. В конце концов он стал карабкаться на площадку. Маримбанист поднял свои палочки в воздух на несколько дюймов и, не изменившись в лице, доиграл партию до конца на лысом черепе пьяного. Череп явно уступал маримбе по звучности, но я так хохотал, что, наверное, слетел бы с табурета, если б Мун вовремя не подхватил меня. А пьяный опустился на колени, и два официанта подхватили его под белы руки. Он был не пьянее моего, я в этом уверен.

Подошли Роберта и Фрэнки и тоже выпили, а потом мы поднялись и перешли улицу в «Мону Лизу». Ее держат китайцы, как и многие заведения в Тиа, и цены там что надо. Пиво там пятнадцать центов бокал, и столько же глоток текилы. Только при этом надо караулить свой столик. Парни там особенно не церемонятся. Они с наглым видом говорят тебе, что ты слишком медленно пьешь и такие клиенты им не нужны. Побывав же разок в тиасской тюряге, больше с ними бузить не будешь. Мун заказал какие-то мудреные коктейли по пятьдесят центов. Прежде чем нам принесли, мы с Робертой оказались на танцплощадке, но лучше бы нам этого не делать. Еще при входе Мун сразу расплатился вперед с кассиром, и нам на наш столик никаких счетов не приносили. Я не знаю, сколько он дал. Мы с Робертой крайне приблизительно могли прикинуть, на сколько мы всего заказали. Думаю, долларов на двадцать.

Я не заметил, когда исчезли Мун и Фрэнки. Зал стал потихоньку заполняться, и оркестр все время играл. Мы вернулись к столику; Фрэнки и Муна там не было, и мы решили, что они пошли танцевать. Не придав этому особого значения, мы стали развлекаться как могли. Я был уже достаточно навеселе – не то чтоб шатался, я никогда не шатаюсь, – а просто все до фонаря. Роберта, не привыкшая к таким возлияниям, была хороша. Я ее уже пару лет такой веселой не видел. Мы действительно давненько не могли себе позволить лишние траты, чтоб потом месяцами не отказывать во всем. А сегодня мы могли не думать о деньгах. Только деньги не вернут нам эти два-три года. Часам к одиннадцати мы сидели уже не в силах танцевать, и Роберта все повторяла:

– Ума не приложу, куда же они делись, Джимми.

А я только спрашивал:

– Чего?

А она:

– Да Мун и Фрэнки. Это просто черт знает что такое – вот так смотаться и нас одних оставить. Как ты думаешь, где они?

– Черт их знает. Давай выпьем еще.

А еще через какое-то время я решил, что нам лучше пойти спать.

– У тебя же есть доллар, – вспомнил я. – За доллар можно снять номер.

– Джимми!

– А что тут такого?

– Надо выпить черного кофе и чего-нибудь поесть. Тебе надо прийти в себя... Ах эта Фрэнки!

Берем мы яичницу с ветчиной и кофе. Мы уже пили по второй чашке кофе, как появляются Мун и Фрэнки.

– Да куда вы провалились? – набрасывается на них Роберта.

Фрэнки совсем без сил опускается на сиденье.

– Ну и попали мы в переделку. Хотели подышать свежим воздухом, да тут колесо у Муна спустило; пришлось ехать чинить его. Наконец находим автозаправку, где шины чинят, там нам и залатали. А потом машина не заводится. Что-то с аккумулятором...

– С зажиганием, – поправляет Мун.

– С зажиганием так с зажиганием, в общем...

– В общем, наконец добрались сюда, – говорит Мун. – Как насчет выпить, Роберта?

– Нам с Джимми пора идти, – говорит Роберта. – Давно уже пора.

– Да и мне пора, – кивает Мун. – Сейчас едем, только мы с Фрэнки по одной пропустим.

Берут они с Фрэнки по бурбону без содовой – им действительно нужно было выпить, – и мы все отваливаем. Поездка обратно была не из самых приятных. У таможни США стояло перед нами десятка три машин, и мы там проторчали битый час. Пока ждали, в машине стояла гнетущая тишина. Фрэнки бросила пару своих шуточек, но их как-то никто не воспринял. Роберта была сама не своя, Мун сидел как на иголках, а я из чувства долга старался хоть как-то все сгладить. Наконец дверцы с обеих сторон щелкнули, и два таможенника в хаки осветили нас фонариками.

– Подданные США?

– Да.

– Место рождения?

Сообщаем.

– Есть что декларировать? Сигареты, спиртное, одежда?..

– Нет, нет. Вот только эти шляпы.

– За них с вас ничего не полагается. Давайте глянем в багажник.

Мун протягивает им связку ключей из зажигания.

– Нельзя ли малость побыстрее? – спрашивает он.

– А вы лучше бы вышли и сами открыли, – говорит охранник.

Мун что-то про себя бормочет и вылезает. Я невольно вылезаю вслед за ним. Иду с ним к багажнику и смотрю, как он примеряет один за другим ключи. Он выпрямляется, стирает пот со лба и начинает все сначала.

– Вы что, не можете ключ найти? – спрашивает седоватый с суровым видом.

– Вот именно, – отвечает Мун. – Я вас надул, ребята. У меня там шесть косых и тонна опиухи.

– Придется ломать.

– Ломай мне задницу, – говорит Мун.

Таможеник, что помоложе, шагнул к Муну, но тот, что постарше, остановил его.

– Сбегай в контору, Билл, – говорит, – и притащи слесарную ножовку.

– Не будете же вы пилить, – говорит Мун.

– Тогда открывайте!

– Да не могу. Должно быть, ключ дома оставил.

– Это никуда не годится.

Молодой вернулся с ножовкой. Фрэнки выбралась из машины:

– Что здесь происходит?

– Придется замок пилить, леди.

– Еще что придумали! С какой стати вам это в голову взбрело? У нас там ничего нет.

– Мы этого не знаем, леди.

Высовывается Роберта:

– Можете спросить у меня: там ничего стоящего.

Таможенники переглядываются. Старший поворачивается к Муну:

– Подгони сюда под навес.

– Да за каким хреном?

– И давай-ка без ругани. Нам уже надоело.

– Да...

– Некогда нам тут с вами... Придется подождать, пока разберемся с другими машинами.

И мы ждем. Проходит час за часом. Ждем. Как только таможенники видят приближающуюся машину, они говорят, чтоб мы подождали. Потом, когда у них выдалась свободная минутка, они распилили замок на багажнике. Было полшестого, когда мы подъехали к нашему дому в Сан-Диего. Мун поехал к себе и сказал, что завтра, наверное, возьмет отгул. Фрэнки сказала, что, наверное, тоже; она на окладе, а не на почасовой, как я.

Роберта говорит:

– Джимми, ты сегодня работать не можешь. Чего попусту упорствовать.

– Какого черта, – рычу я.

Когда работаешь сорок восемь часов в неделю, потерянный день – это потеря сверхурочных. Моя ставка чуть больше пяти долларов в день, но, если я теряю день, это мне обойдется в восемь долларов. Это для нас непростительная роскошь. Я метался и чертыхался, пока она не полезла в сундук и не извлекла оттуда припрятанный пузырек коричневого стекла. А потом села на край кровати, и заплакала, и стала причитать, чтоб, дескать, мне шею свернуть и все такое прочее. Только ничего уж страшного в этих таблетках нет. Беда не в таблетках, а в людях, что их принимают. Две таблетки на стакан колы – и тебя так закрутит, что улетишь и не захочешь назад возвращаться, вернее, не сможешь. Таблетка и часть таблетки утром – и похмелья как не бывало. (Ни в одном глазу.) Одна доза – а одна и та же доза действует каждый раз по-другому, – и не надо ни есть, ни спать.

Я начал с полтаблетки и добавил еще одну восьмую. После одной таблетки и четвертушки глаза у меня распахнулись и щелкнули, словно две двери. Наступил полный покой, так что я принял еще четвертушку. Череп стал раскалываться, волосы словно встали дыбом и опали. Спина и шейные мышцы стянулись. Ноздри задрожали, и я стал различать тысячу всяких запахов, о которых раньше и не догадывался. Глаза вытянулись, как у краба, зрачки сузились, и я без всяких проверок четко знал, что в камине сто двадцать два кирпича и что уголок на коврике под диваном загнулся. И всего меня распирало такой бешеной энергией, что усидеть на месте было пыткой. В отличие от алкоголя от этих колес не дуреешь и не витаешь в облаках. От них хочется работать, и, пока тащишься под ними, можно и в самом деле ухайдокаться до смерти. Вдруг тебя охватывает непреодолимое желание переделать все мерзейшие работы, от которых ты всячески отбояривался, причем ты и вправду их все переделаешь, поскольку твой мозг крутится на первой скорости – час за минуту. Этот день промелькнул с такой быстротой, что все образующие его сцены при всей их невероятной ясности и четкости каждой в отдельности абсолютно невозможно вспомнить – их было тысячи, и все они мчались на предельной скорости. Зафиксировалось лишь несколько мгновений.

Помню:

как спрашивал Мэрфи, является ли привычка вечно опаздывать непременным свойством мексиканского характера;

проверялся ли он когда-нибудь у окулиста; и не думал ли он о том, что ему лучше бы найти любую другую работу и поучиться еще несколько лет в институте? (Само собой, у меня и в мыслях не было обидеть его. Мне просто хотелось знать, вынь да положь.)

Как Вейл советовал мне заниматься собственным хреновым делом и не лезть в его дела; и что я не протестовал и принял все как само собой разумеющееся – дел было по горло.

Что передо мной была чертова куча индексных карточек и что мне ничего не стоило печатать одной рукой, а другой листать страницы учетных книг.

Как, опершись на мой стол, передо мной стоял рано седеющий человек по имени Болдуин и хмуро спрашивал:

– Не знаю, Дилли. Ты говорил об этом с Доллингом?

– А что толку? Он ни в чем не смыслит. Вообще, какой идиот выдумал эту систему?

– Я.

И еще я помню, что, когда вышел с завода, Мэрфи уже свалил.

Глава 17

День поминовения павших приходился на конец недели, и у нас было три праздничных дня, начиная с пятницы. У меня же было время прийти в себя. Я закончил свой рассказ несколько недель назад, и мне не с чем было сражаться. Да и мои решили, что я «заслужил» отдых. Отдых и все подобные вещи в нашем доме считаются роскошью, да так оно, наверное, и есть. В общем...

Роберта сказала, что рассказ потрясающий. А мама сказала, что я должен радоваться, что решился попробовать. Но я-то знал. Он вышел слабый, неуравновешенный, словно мое состояние отбросило на него черную тень. Мы отослали его первым делом Макфаддену, а когда он вернул – Фосеттсу; затем Моэ Анненбергу и дальше – только все впустую. Мне лично было до лампочки, напечатают его или нет. Если честно, то я предпочел бы, чтоб не печатали. Ведь если его напечатают, они насядут на меня, чтоб я писал следующий, а следующий будет еще хуже. И это чувство провала начнет преследовать меня и убьет последнее слабое желание писать.

Но я снова отступаю от темы.

Итак, мои решили, что я заслужил отдых, и с утра пораньше в субботу после ленча отправились на пляж и торчали там весь день; конечно, сгорели до угольков, после чего несколько дней ходили вразвалку, намазанные крахмальным клейстером. Я им совсем не сочувствовал.

Вечером я пришел домой весь измотанный и злой как черт после того, что натворил на заводе, а в доме хоть шаром покати, потому что некому было сходить в магазин; и все еще ждут, что я буду рассматривать их обгорелые задницы, ахать и охать и посыпать их тальком; чтоб им всем волдырями покрыться. Меня так никогда в жизни не мутило от задниц, а уж я-то их насмотрелся, меняя пеленки в двух семьях.

– Что ж это вы, олухи царя небесного, целый день делали? – рычал я. – Вы что, на головах, что ли, стояли?

– Мы хотели как лучше, чтоб ты отдохнул без нас.

– А нельзя было чем-нибудь прикрыться и залезть под зонтики? Или, вы считаете, мне приятно смотреть на такое барбекю?

– Мы не думали, что будет такое пекло, мои шорты грязные, а Шеннон утащила зонт на...

– Ну, сидели бы под скалой. Что ж это за идиотизм! Я как-то ночью свалился в ледяной Пекос, а до нашего лагеря миль двенадцать. Вы что ж думаете, я ручки вверх, что ли? Мол, спички мокрые, фонарь пропал, чего трепыхаться, все равно замерзать. Я запустил один из генераторов и...

– О, только не рассказывай мне о своих подвигах, ради Бога! Куда нам до тебя. Мы ж не такие умники.

– Вы все это устроили нарочно, чтобы я же еще и испытывал угрызения совести. Дай вам волю, вы б пришли в еще худшем виде, чтоб я бичевал себя, как это я вас одних оставил...

– Можешь не бичевать себя, – говорит мама. – И угораздило меня вообще сказать, что я обгорела. Давай лучше прикусим язык, Роберта. Завтра вечером я схожу в магазин и...

– Нет, я схожу, мама. Тебе гораздо хуже.

Тут начинает верещать малышня и проситься с ними; и уже через минуту все забывают, с чего сыр-бор разгорелся. А на следующий вечер в магазин идти опять мне, да еще непременно надо взглянуть, как у них сходит кожа. И так все десять, а то и двенадцать дней.

Я сам себя ненавижу за свою бессердечность; когда я болею, они ко мне гораздо внимательнее. Я бываю иногда очень плох. Прошлый месяц пришлось дважды вызывать врача. Сам-то я не хотел, потому что и так знал, что из этого получится, да они все равно вызвали. Первый раз это случилось, когда я поперхнулся. Это было за ужином, хлебная крошка попала не в то горло, и тут же в тарелку хлынула кровь. Пришел врач, прослушал грудь и принялся расспрашивать, что я ел да что пил и много ли курю и сколько сплю. Вечером пришлось идти на рентген и сдавать анализы. Только это, как водится, ничего не дало. Через несколько дней он позвонил, когда я был на работе, и сообщил Роберте данные анализов. Он был, как я полагаю, крайне раздосадован. Никаких следов в легких; старые рубцы рассосались. Со мной вообще ничего плохого, не считая, что я слишком много курю и пью, мало сплю и плохо питаюсь. Когда мои мне все это рассказали со всякими там «видишь, Джимми» и «я же говорила тебе», я решил, что они дурачат меня. Я все смеялся, пока не начался приступ кашля, и все говорили: «Ах, конечно, Джимми считает себя таким умником. Он знает все лучше врача». Я перестал смеяться. Они не врали. Они ничего не понимали. Я стал ложиться в постель – не спать, а так – в десять. Я не пил ни капли. Я сжирал уйму яиц и пил бездну молока. Выкуривал не больше пяти сигарет в день. Эта неделя мало чем отличалась от предыдущих, не считая, что я практически перестал спать, а желудок совсем расстроился, хуже, чем раньше. Я не хочу сказать, что это уже было. Я хочу сказать, что хуже не стало. Может, чуток, но не намного.

В воскресенье утром, когда я только заснул, слышу – Роберта шевелится. Я сажусь в кровати и спрашиваю, в чем дело. Она говорит:

– Ничего. Я просто хочу пойти в церковь.

– Но сейчас только полпятого.

– Но мне же пешком, так ведь? Или ты вызовешь такси?

– Насколько я знаю, туда ходят автобусы.

– Мне плохо в автобусе. Я лучше пройдусь пешком.

– Но ведь есть обедня и не в шесть утра.

– Но это не для людей с полдюжиной детей, за которыми надо присматривать. Ты же знаешь, что, когда все проснутся, я уже пойти не смогу.

– Но раньше ты же ходила? Прошлое воскресенье ты ходила в десять...

– А в это воскресенье пойду сейчас.

И Роберта отправилась в ванну привести себя в порядок, а я метался, пытаясь заснуть, но наконец пошел за ней.

– Я все пытался докопаться, – говорю, – за что ты пытаешься расквитаться со мной.

Она поворачивается ко мне и смотрит с изумлением. Да, да, с нескрываемым изумлением. Она не знала, что я знаю. Только догадывалась.

– Ну, давай выкладывай, – говорю. – В чем я повинен на сей раз? Вышел, когда ты слушала Уолтера Уиндчелла? Сказал Джо, что она не умрет, если не будет три раза в день чистить зубы? Передал хлеб Фрэнки раньше, чем тебе? Или еще чего?

Она смотрит на меня и бледнеет.

– Ты же знаешь, что я люблю Фрэнки, и знаешь, как я стараюсь хорошо обращаться с мамой.

– Ты не против, чтоб они были здесь, – признал я, – хотя и изображаешь все время, какое они для тебя бремя. Если б ты не хотела, чтоб они были здесь, их бы и не было. Они ближе к тебе, чем ко мне. Благодаря им ты можешь держать меня в узде. Можешь доставать меня ими, а они меня тобой. Вы все пользуетесь эти крючком, чтоб меня держать в руках.

– Да что такое стряслось? – не выдержала она. – Чего ты как с цепи сорвался?

– Я немного отошел в сторону. Я хотел узнать, за что ты пытаешься поквитаться со мной? Или просто пришло время сорваться? Ты и так держишься дольше, чем можно было ожидать.

Роберта начинает расстегивать пуговички.

– Ладно. Раз так, никуда не пойду.

– Да нет же. Иди, ради Бога. Не бери близко к сердцу... Она хлопает дверью в спальню и будит Мака, а сама залезает в постель. Он, само собой, хочет к нам в кровать, так что ей «ни лечь ни встать», я вне себя от огорчения, но сказанного не вернуть. Все цепляется одно за другое: она не могла не разбудить меня в полпятого утра, собравшись к обедне, я не мог не наговорить ей кучу гадостей. Я беру Мака и отправляюсь с ним на кухню, сделать ему завтрак, но роняю кастрюлю и бужу Шеннон. И вот уже все на кухне, за исключением Джо и Роберты; а Шеннон и Мак гоняются друг за дружкой вокруг стола, я лезу из кожи вон, пытаясь объяснить, из-за чего весь сыр-бор.

– Почему ты не позволил ей идти в церковь? – пристает мама. – Что же это такое? Каждый имеет право верить в Бога. У нее есть деньги, я знаю. Она не отдала мне сдачу, когда платила разносчику газет.

– Дело вовсе не в церкви. Вовсе не в церкви, а сдачу я тебе отдам...

– Нет, нет. Не надо мне никаких денег, я просто хотела сказать...

– Но черт побери, есть у нее деньги. Вся моя зарплата. Просто она пытается сделать из меня...

– О, знаем мы, как все это бывает, – вступает Фрэнки. – Чик заводится точно так же – ни с того ни с сего. Я к этому привыкла, да и кто этого не знает. Джимми хоть лопни надо сказать свое слово, вот и все.

Это все в духе Фрэнки и на уровне ее понимания. В каком-то смысле у Фрэнки более спартанское воспитание, чем у меня. Она ничего другого в жизни не знала, кроме вечных препирательств с клиентами сети магазинов и баррикадирования от босса, и убеждена, что все всегда образуется само собой. В результате я пошел объясняться с Робертой, пока она не простила меня и не отправилась в церковь к десятичасовой обедне. Часам к двенадцати, когда она должна была вернуться, ввалился Кларенс со своими дружками-португальцами. Мы пригласили Кларенса к обеду, потому что он так добр к нам и притащил эту рыбину и все такое прочее. Но у нас совсем из головы вылетело, что он должен явиться именно в это воскресенье, а уж на его дружков, само собой, мы вообще не рассчитывали. Это, насколько понимаю, его кузены. Когда Роберта вернулась и все это увидела, челюсть у нее распахнулась на добрый фут. Она нашла в себе силы улыбаться и чего-то говорить, пока шла в спальню, но вид у нее был очень невеселый. Гости, слава Богу, ничего не заметили. Это было выше их разумения – чтобы друг явился со своим другом в дом третьего друга и ему были бы не рады. Помню, Кларенс как-то прихватил меня с собой (он договорился провести вечер с Фрэнки, а ее не оказалось дома) и возил по всей Пойнт-Лиме. Чуть не на каждом углу к нам подсаживался кто-нибудь, пока в машине не набилось пассажиров как сельдей в бочке. Мы останавливались в десятке домов, и никому в голову не приходило, что в таких нашествиях что-то такое есть. Скорее наоборот, у меня сложилось впечатление, что хозяева были бы огорчены, если б мы не заходили всем гамузом. Нам тут же предлагали портвейн, – и что в этом плохого, португальцы умеют его делать, – а если мы отказывались, тут же появлялось виски (лучшее), или пиво, или чего тебе угодно. И еда. Огромные тарелки цыплят, и ветчины, и тунца; соленья; хлеб – полдюжины разного вида. Складывалось впечатление, что они за неделю знали, что ты придешь, и заранее готовились. Такие уж они были и есть, и им, наверное, непонятно, как это всего пять нежданных гостей могут наделать столько переполоха. Эти ловцы тунца в подобных случаях лицом в грязь не ударят. Те из них, кто не попал на обед к акулам или не погиб от опасностей ремесла или истощения, худо-бедно заколачивали в среднем тысяч десять долларов в год. Кое-кто из них, и Кларенс в их числе, сейчас были на мели. Правительство скупило множество лодок для старателей.

В общем, как я уже говорил, они ввалились в дом, и их надо было чем-то кормить, а в доме только кусок грудинки да немного картошки – только-только нам на обед. Сбегал я в бакалею по соседству и купил хлеба и тушенки – на два доллара, – и с горем пополам сварганили мы приличный обед. (Мака, отличавшегося отменным аппетитом, пришлось спровадить в спальню «посмотреть книжку».) Мама не ела, а мы с Робертой делали вид, что едим. Роберта не выходила из спальни. После обеда наши новые друзья не хотели показать себя неблагодарными невеждами, которые сразу уходят, встав из-за стола. Кто-то из них сходил и принес ящик пива и коробку сигар. И все стали пить пиво и курить сигары. А потом, когда они решили, что пора и честь знать, встали и ушли. Они выказали себя истинными джентльменами. Боюсь, что это мы выставили их за дверь. Лично я не пил, не курил сигар и не прикоснулся к еде. День, по сути, близился к вечеру, и Роберта захотела сходить в кино, пока не поздно, потому что вечерние цены были чересчур высокими. Мы этого себе не могли позволить. Да и утренние билеты были нам не по карману. Весь дом загудел, дети попросили есть. Фрэнки купила фарш и бобы в банках, и все перекусили. Но Роберте все казалась, что Фрэнки злится на нее за Кларенса. И она была в дурном настроении и дулась. Мама тоже чувствовала себя обиженной. Она достала газету с объявлениями и обзванивала десятки номеров, где требовались услуги домработницы или сиделки. Наконец я выхватил у нее газету, разбил телефон и вышвырнул его вон.

Когда я вернулся к восьми, все выглядело тихо и мирно. Мак спал. Джо читала. Она чего-то настряпала, и они с мамой и Фрэнки сидели и дружелюбно чесали языками. Мама говорит что-то вроде – вот и наш бешеный мужчина. Но Фрэнки умоляет ее не начинать. А Роберта садится на подлокотник моего кресла и целует меня.

– А где Шеннон? – спрашиваю. – Легла спать?

– Даже не знаю, – говорит Роберта. – Она легла, мама?

Мама пошла взглянуть. Она заглянула во все чуланчики и в ванную. Шеннон нигде не было.

– Наверное, пошла в свой аптечный магазин, – предполагает Фрэнки. – Придет, когда надо.

– Джо, а ты видела, как она уходила? – спрашиваю.

Джо говорит, что нет. Меня охватило дурное предчувствие. Я сидел как на иголках и не знал, за что взяться, так что мы с Робертой пошли в аптеку. Внутрь мы не зашли. Аптекарь говорил в прошлый раз со мной очень мило, но у меня сложилось впечатление, что он не слишком-то высоко меня ставил. Роберта не могла войти, потому что «не одета». Но Шеннон там не было. Никого, кроме продавщицы содовой. Это было видно через дверь. Мы пошли домой, а мама ждет на ступеньках.

– Часть ее одежды пропала, Роберта. И этот саквояжик Фрэнки тоже.

Роберта тяжело осела на ступеньки.

– Мама!

– Я понятия не имею, куда пошел этот ребенок, а вы? Джимми, ты что-нибудь понимаешь?

Я не знал, что и думать. Как-то, когда ей было три годика, она сказала нам, что уезжает и больше с нами жить не будет, а мы все, как водится, сказали, что это здорово, и стали собирать ей в дорогу еду и одежду; мы полагали, что так ей будет легче передумать. Прошел чуть не день, когда нам удалось вернуть ее. Обходчик нашел ее на тормозной площадке товарняка, отправляющегося в Чикаго.

– Не знаю, – говорю. – У нее же нет ни копейки, так ведь?

– Насколько мне известно, нет.

– В тот вечер, что мы гуляли по заливу, – размышлял я вслух, – она все хотела забраться на какое-нибудь судно. Она говорила, что запросто могла бы пересечь океан, если бы...

Роберта вскрикнула:

– Вот куда она убежала! Она утонет! Я знаю, она утонула! Мое дитя, мое... – И она потеряла сознание.

Мы с мамой отнесли ее в дом. Фрэнки села на телефон. Она позвонила в Агентство помощи путешественникам. В полицию. В транспортную компанию. Она была на грани истерики, такое с ней было раз-два и обчелся за всю жизнь; боюсь, ее толком не поняли. Но я не стал дожидаться, когда она закончит. Как только я уложил Роберту, я бросился что есть духу к заливу.

Там, где мы живем, пляжа нет. Только дамба, и частный Док, и илистые отмели, уже исчезнувшие под приливной волной. Футах в сорока или пятидесяти от края воды болталась гребная шлюпка, одна из дюжины, пляшущих на волнах. Что-то белое приникло к ее борту и отчаянно билось, и мне показалось, что до меня доносятся слабые крики Шеннон. Я представил себе, как все произошло. Она шла здесь по илу, и в это время начался прилив. Наверно, когда вокруг заходили волны, она попробовала вернуться, но споткнулась о якорь. А сейчас... Я стал кричать ей, чтоб как-то поддержать ее, а сам тем временем спрыгнул с дамбы в илистую муть и очутился в воде. Волна сбила меня с ног, и я захлебнулся, но продолжал кричать и так, где бегом, где вплавь двигался к шлюпке. Наконец я был там. Держась за борт, я добрался до того места, где была Шеннон. Но это оказалась не Шеннон. Так, кусок холста... С трудом я одолел холм. Я был почти невменяем и даже не чувствовал, насколько промерз, пока не встретил Фрэнки, спускающуюся сверху.

– Джимми! Что там такое?

– Она погибла, – говорю. – Она упала в залив и...

– Она дома в постели, – говорит Фрэнки. – Она была у аптекаря.

– Но...

– Ты же знаешь, как она действует Джо на нервы. Ну так вот, все утро, когда у нас была эта свистопляска, она печатала на твоей машинке записку хозяину магазина и подписала твоим именем; просила, чтоб он приглядел за Шеннон несколько дней. Она написала, что ты должен уехать из города и что ты знаешь, как он хорошо к ней относится и все такое прочее. Все сделано было комар носу не подточит, мне так в жизни не написать, так что неудивительно, что бедняга попался. Когда Джо поняла, что натворила и какая из-за этого началась дьявольщина, она перепугалась и все нам рассказала.

– Но с какой стати...

– Я тебе скажу. У Джо куча пьесок, которые она хотела поставить, и Шеннон ей мешала. Так она, во всяком случае, все представила. Да и не много она успела рассказать, прежде чем заперлась в ванной.

Когда мы вернулись домой, мама, вся красная, стояла в дверях и очень извинялась перед полицейским, который сидел в патрульной машине перед крыльцом. Второй полицейский спускался по ступенькам, он был в бешенстве и тоже очень извинялся. А старик перед ним – такой благоприятный старый чайник – был просто вне себя от бешенства, и кипел, и чертыхался, задыхаясь от негодования, но маленькая девочка у него на руках колотила его с такой яростью, что понять, что он говорит, было невозможно. Мы с Фрэнки обогнули эту странную процессию и ринулись было в дом, но в этот момент подъехала еще одна машина. Отгуда вылезла женщина в форменном синем костюме и в морской фуражке. Она открыла заднюю дверцу, и девочка-негритянка – эдакая смышленая мордочка лет шести-семи с косичками в розовых ленточках, с улыбкой до ушей – впорхнула внутрь. Мама разжала зубы и велела мне приглядеть за Робертой.

– А я разберусь здесь.

Фрэнки начала снова названивать. Я двинулся к ванной комнате. У Роберты в руках было ружьё-спрей против насекомых. Она целилась в замочную скважину и одновременно пыталась выбить дверь. Она орала, что убьет Джо, если та не откроет дверь, и что убьет себя, как только та откроет. Джо не отзывалась. Она (я знаю) сидела на табурете и читала. В ванной всегда найдется что почитать. Наконец мама избавилась от женщины из Агентства помощи путешественникам, а Фрэнки закончила оповещать всех, что пропажа нашлась, и мы втроем кое-как вытащили Роберту в переднюю комнату и попридержали ее, чтобы она малость остыла. Мама рассказала про полицейских и старика с девочкой и даму из Агентства помощи путешественникам с негритянкой, и все это было ужасно смешно, если только не смотреть с моей точки зрения. Роберта начала хихикать, а потом хохотать. Мама сварила на всех полный кофейник кофе и велела мне поскорее переодеться. Я пошел переодеваться и по дороге сказал Джо, что можно выходить из ванной. Роберта потаскала ее для вида, вернее, с отсутствующим видом, и на этом все кончилось. Ничего смешного во всем этом не было, потому что я чертовски сильно промок. Джо завтра не будет относиться к Шеннон по-иному. Ей хотелось, чтоб ее не было рядом, но отделаться от нее она все равно не могла и вот придумала, как это устроить. Причем было яснее ясного, что ее не трогает, каким способом она отделалась от Шеннон. Как яснее ясного и то, что Шеннон не извлечет из этого никакого урока и не попытается хотя бы поменьше досаждать Джо. А Джо изобретательна. У нее коэффициент интеллектуального развития человека на десять лет старше; и нечего делать вид, что мы не знаем, на что она способна и сколь безразлична к любым последствиям. Я не мог не думать о том, что могла бы сделать девятнадцатилетняя девушка... Я пытаюсь не думать об этом. В конце концов, все не так уж безнадежно. Джо по-своему привязана к Шеннон. Ей нравятся ее бойцовские качества. Она иногда наряжает ее и берет с собой на двор разыгрывать с другими пьески. Делится с ней своими вещичками. Так что не стоит видеть все в таком уж черном свете. Хотя дела в общем плохи. Рано или поздно Шеннон забудет все доброе, и в памяти у нее останется только то, как ее обманом подкинули аптекарю, и она навсегда затаит зло на Джо. Как я затаил зло на Мардж. Уроки на скрипке, например; ее никчемность, слабость, умение подлизываться – все то, что давало ей преимущества, которых я был лишен. Да, я затаил на нее зло. Что толку отрицать.

Я заснул где-то около трех утра, а в пять надо вставать, потому что я стал опять ходить на работу пешком. Не думал, что мне это будет по силам, да куда денешься. Ничего в этом нового нет, так что нечего описывать подробности. У меня все дни на одно лицо. Мун – лучше говорить в настоящем времени, потому что ничего не изменилось, разве что к худшему, – Мун подчеркнуто холоден. Больше нет речи о том, чтобы прогуляться в контору; он не обращается ко мне успокоительно растягивая слова, чтобы разбудить, когда я вырубаюсь. Я могу рассчитывать только на себя. Мэрфи со мной не разговаривает. Вейл просто не замечает, а это значит, что и Баскену до меня нет дела. Гросс подчеркнуто дружелюбен, но от этого только хуже. Мун делается еще холоднее и настороженнее. Я даже не пойму, зол ли он от того, как повела себя Роберта, или обижен из-за приличных трат во время нашей поездки в Тиа-Хуану, либо просто это защитная реакция из-за Фрэнки. Скорее всего, все вместе. Но главное, наверное, в том, что он опасается, что я хочу его подсидеть. Он, вероятно, вбил себе это в голову потому, что я обсуждал новую систему учета не с ним, а с Болдуином. Он не может понять, что можно выкладываться без всякой задней мысли только ради того, чтоб работа шла, и все тут. Я объясню насчет системы. Ничего тут особенно оригинального нет. Я просто вывожу детали из учетных книг и заношу их на карточки, а карточки раскладываются в хронологическом порядке. Это снимает проблему двойных записей. Вместо пятнадцати минут на поиск местонахождения детали уходит секунда. К тому же нужна одна сопроводиловка вместо от одной до тридцати в зависимости от необходимости, как было. На каждой карточке две колонки. Дебиты и кредиты отражены в балансах, а не выводятся сами по себе, вследствие чего количество запчастей, необходимых для комплектования семисот пятидесяти самолетов, можно определить мгновенно, сложив два баланса – меньше наименований с грифом «Совершенно секретно», – и вычтя общую сумму из этого количества. Те, что с грифом «Совершенно секретно» – это лишние детали или запчасти. В системе есть один изъян – или будет, когда я доведу ее до завершения. Мы выпускаем детали и составляем отчет о дефиците по позициям. Мои карточки разложены в хронологическом порядке. А это значит, что для того, чтобы расположить все карточки по одной позиции, мне придется пересмотреть всю картотеку в несколько тысяч карточек. Я, конечно, что-нибудь придумаю. У меня есть кое-какие идеи, но пока что...

Опять я сбился. Пока что мне приходится вести бухгалтерию по старой системе. Одновременно я работаю над новой. Я должен вести инвентарный учет, и никто его за меня не сделает. Мне приходится вкалывать в два раза больше, чем прежде, а удовольствия от этого в два раза меньше. При этом мне еще приходится ходить на работу и домой пешком. Вот так вот обстояли дела. Такие они и сейчас.

Во вторник мы получили телеграмму от Мардж. Папа совсем плох, и всю неделю мы места себе не находили. Я хочу сказать, что к нашим обычным невзгодам прибавились новые. Мама считает, что ей «надо ехать», хотя ей прекрасно известно, что ни у меня, ни у Фрэнки денег ни копейки, а занять нам негде, а посему какого черта спрашивать нас по двадцать раз на дню... Меня потянуло выпить. Вынь да положь. И я сидел как на иголках весь вечер, не зная, куда деть руки без сигареты. Но я выдерживал предписания врача. В воскресенье вечером позвонила Мардж и долго говорила – за наш счет, потому что Уолтера совсем затравили на работе за бесконечные счета и он запретил ей делать новые. Папе лучше, во всяком случае, достаточно хорошо, чтобы отправить его в то место, и, выложив все это, она, хоть убей меня, еще целых пятнадцать минут не произнесла ни одного связного слова. Роберта и я пошли спать, а мама говорила и слушала. Роберта все твердила: мол, надо как-то заткнуть ее, мы никогда не сможем оплатить счет, и Фрэнки не сможет, и нас просто разорят. Иди и скажи ей... Когда мама пришла, чтобы рассказать, что говорила Мардж, Роберта отвернулась к стенке. Это, прямо скажем, атмосферу не улучшило.

А потом прихожу я домой в понедельник вечером, все прекрасно. Роберта ждет не дождется, когда я войду в дом, и бросается на меня, и обнимает, и целует, а ребятишки – даже Джо – возбужденно верещат. Мак собирается ехать на чу-чу, Шеннон обсуждает покупку ружья, а Джо размышляет об уроках танцев. Мама достает письмо с каминной полки и дает мне. Письмо из литфонда. У них, пишут они, проект, который, они надеются, меня заинтересует. Но прежде, чем перейти к нему, они вынуждены вернуться к прошлогоднему исследованию. Оно оказалось не очень впечатляющим; увы, нет. Стиль ходульный; изложение поверхностно. Во всяком случае, по их мнению. Однако это скорее их вина, а не моя. Слишком широка была предложенная тема, и им не удалось более четко сформулировать свои требования. Следует признать, что у них самих был некоторый разброд в смысле основных приоритетов. И вот сейчас...

Меня разобрал смех. Роберта не поняла, в чем дело.

– Ведь правда здорово? Я так рада за тебя.

Я все смеюсь.

– Перестань, – говорю. – Ты меня доконаешь.

– Что тут смешного? – спрашивает Роберта, как-то бессмысленно улыбаясь. – Не понимаю...

– Да как же – они «открыли» мою старую подборку. Ту, что вышла три года назад.

– Ну и что?

– Все, что им нужно от меня, – смеюсь я, – это чтоб я писал так же. Писал как тогда. Вот и все.

Я повалился на пол и катался от хохота.

Врач пришел и ушел, а я даже не знал. Знаю только, что пошел спать. А когда проснулся, стал приставать к Роберте с расспросами насчет того, что говорил врач, но толку особенно от нее не добился, кроме того, что он «все о тебе расспрашивал и выведывал».

– Он ничего не говорил об обязательном трехмесячном отпуске, а?

– Говорил, но когда я объяснила...

– Понятно.

– Я не хочу, чтоб ты так надрывался, Джимми. Но только что тут поделаешь.

– Понимаю, – говорю. – У тебя виски есть?

– Какое еще виски?

– Виски, которое он велел тебе дать мне.

– Не понимаю, о чем ты. Он сказал, чтоб ты не пил много.

– А насчет сигарет?

– Курить тебе тоже помногу не рекомендуется.

– Чертовски мудрый совет, – говорю. – Надо запомнить.

– Да, да, конечно, милый. Я так беспокоилась...

– Да, вот еще. Он не говорил, что у меня нет никаких органических нарушений?

– Именно об этом он и говорил, милый. Он сказал, что, если б ты мог побыть в покое, и не волноваться, и не слишком заводиться по каждому поводу... И больше ел, и меньше пил и курил, и...

– Ну да, и тогда все будет прекрасно.

– Во-во. Ты ведь прислушаешься к его советам, милый, правда? Сделай это ради меня.

Я кивнул. Я больше не мог смеяться, а чтоб подняться и вздуть ее, не было сил.

Глава 18

Уильям Шерман Диллон, знаменитый обитатель X... санатория и бывший нефтяной магнат и адвокат, скончался в своей резиденции ранним воскресным утром, пресытившись опилками из собственного матраса. У его смертного одра находилась верная супруга и дочь Маргарет, не знавшая, что к чему, и свора дебилов, алчущих отведать те же опилки. Хотя последняя воля покойного не была заверена, само собой следует, что все состояние, заключающееся в неоплаченных счетах и наследственном безумии, переходит сыну мистера Диллона, Джеймсу Гранту Диллону, выдающемуся литературному негру и авиационных дел мастеру-подхалиму из Сан-Диего, штат Калифорния...

* * *

Ха-ха-ха-ха-ха! Так тебе не нравится, а? Не нравится? Ну так выпри меня отсюда. Пошли куда подальше вкалывать. Попробуй спровадить меня. На сей раз тебе не уйти. Видит Бог, не уйти. Ты полагаешь, что умудрился и на сей раз ускользнуть, и я накололся, опять накололся, но, ей-богу...

Нет.

НЕТ!

Нет, я этого не хотел говорить. Я вычеркну это. (Черкать? Коты?.. Нет, не коты. Эти места полностью защищены от кошек и прочих... э-э-э... хищников.)

Я сотру это. Я и сам хорош, я был дьявольски безумен, папа, и я... я сам не всегда понимаю, когда я безумен, а когда нет. Я просто хочу знать, вот и все. Я бы хотел знать, нет ли здесь чего-то такого, что я не увидел, или не могу увидеть, или не сумел и не смог бы толком понять. Ничего больше.

Я не сумасшедший. Я хочу сказать – я не злюсь. Я только...

А? Говори громче, папа. Я понимаю, что привыкли, но здесь вовсе не обязательно говорить шепотом. Пусть голос твой гремит, как в залах суда. Возвысь его, аки гром небесный, чтоб перекрыть рев бурильных установок. Вопи, реви и грохочи по столам, как в былые времена, а если кому-то это не нравится, мы расколотим их чертовы черепушки, и пусть себе подыхают. Чтоб у них зенки полопались.

Сдается мне, это не лучшая песенка. Я и забыл, что ты не любитель таких песенок. А какую ты любил? «Я вновь возьму тебя домой, Кэтлин»? «Юмореску»? «На брегах Вабаша»? О да. Миленькие скрипичные пьески. Я же на скрипочке не играл, ты же помнишь.

Выпьешь? Сигарету? Да брось ты. Глоток спиртного еще никому не повредил. Помнишь, я тебе как-то уже об этом говорил? Помнишь, как-то воскресным утром я свалился на крыльце и чуть дыру в досках не пробил, а ты отнес меня в ванную и весь был само негодование. Я знаю, что ты думал обо мне. Не настолько я бывал пьян, чтоо не догадываться.

А сигареты ты всегда называл не иначе как гробовыми гвоздями. Это у меня изо рта вечно торчали гробовые гвозди. Торчали, как сейчас помню. Да, да, я всегда пил, пока не свалюсь, и курил гробовые гвозди. Но вот подливку на свою одежду я никогда не проливал, чего не было, того не было. Моя одежда была в тысячу раз чище и опрятнее, чем твоя, попробуй скажи «нет». И я в десять раз лучше обеспечивал семью, чем ты. И манеры у меня лучше. Я за столом не жрал все, что ни попадя. Я не входил в дверь не пропустив никого вперед. Я не встревал, когда кто-то говорит. Да, черт побери, я лучше. Я показал тебе, что я лучше, и заставил тебя признать это...

А, тебе плевать! Тебе всегда было плевать на всех. Мардж, наверное, вся в тебя, она тоже только о себе печется; как она наяривала на этой гребаной скрипочке, аж небу становилось тошно, а ты сидишь себе прикрыв глаза, постукиваешь пальцами по подлокотнику кресла, и попробуй кто пикни... Я не завидую. Просто хотел бы взглянуть на все это, так сказать, гм, с научной точки зрения. Во-во, с научной, ничего словечко? Тебе по нраву. Ты ведь все всегда у нас знал, это мне надо было обдумывать и доходить. Да и какого дьявола отрицать, что все это так и было. Я тебе кое-что скажу. Те два года, что ты был в Мексике, когда искал медную жилу, прокладывал ствол и тащил технику на ослике; а потом не знал, как вывозить руду. Ха-ха. А куда ты ее вывезешь, если бандиты сделали из железной дороги рагу и...

Эти два года:

я одевался и смеялся, когда видел солнце, или деревья и тень от них на траве, или воробья в пыли. Смеялся потому, что было смешно. И было хорошо смеяться. Не было ничего плохого, было только заблуждение. (Как христианская наука, пап.) Я помногу спал и был толстым: во мне еще сохранялся подкожный жирок. А потом снежок лег на землю, и, сидя у окна в холодной комнате, мама смотрела, как маленькая девочка и я часами катали мячик – мячик, сделанный из старого чулка; самое смешное было, когда мячик закатывался под кровать или за дверь, и я не представляю, как маленькая девочка останавливалась без крика. А потом снег стал зеленым, а мы стали как другие, не взрослые другие, а другие, что побольше нас, и нам больше не нужны были санки, валенки и пончо. Мы бегали босиком в рощу и клали палки на землю, и я садился на них, сдерживая смех, а маленькая девочка хмурилась и была учительницей. И я смеялся, когда вокруг нас сыпались комья, а маленькая девочка бегала взад-вперед и пыталась вскарабкаться на дерево; бегала кругами, вскрикивая и плача, пока белки глаз у нее не стекленели; бегала потому, что только и оставалось что бегать; бегала потому, что мама была в доме, а она нет. А я смеялся, потому что все было смешно. Был запах сырой земли и желтой пыли, и огромная груда – это была золотая гора (как та, что искал папа); а золото текло из трубы с неба, падая вокруг моей головы, насыпаясь, словно песок, у моих ног, затем до пояса, до плеч. И я смотрел в глаза мужчины там, высоко-высоко, и он смотрел оттуда на меня вниз, и я знал, что мы играем в такую игру, что он хочет засыпать меня золотом с головой; и я никак не мог понять, почему мама бежит со всех ног через поле и почему у мужчины обнажаются зубы, как у испуганного пса. Но я знал, что все хорошо, и я смеялся. Потом трава снова побелела, а мячик из чулка стал чужим и не казался смешным, но было много другого, над чем можно было смеяться. Чулан становился пещерой, а простыни легко превращались в привидения, заледенелое окно служило грифельной доской, а щели в полу, а снег, набивающийся под карнизы, а ветер, шепчущий в трубе, а метла с бакенбардами, а старые газеты между пружинами и матрасом, а... А большой медвежонок, видишь, так устал, что ему нужен отдых, и два других мишки – и им пора спать, а когда проснетесь, будет день опять. Много всего, и много смешного. А потом снова трава, снег и трава, а потом только трава. И был большой стол, за которым сидели Другие, а мама сновала от стола к плите, от плиты к столу, от кладовки к столу. А нас не было видно, потому что мы словно были окутаны королевской тайной и все вынюхивали и считали куски, съедаемые другими, а то вдруг я забывал, зачем мы считаем, – смех, да и только. И был буфет и маленькие другие, которые все же были больше, хотя и мы были больше (и это тоже смех, да и только), эти маленькие другие дотягивались до буханок хлеба и мазали толстенные куски джемом и желе и смотрели на тебя, как ты смотришь, как они отправляют их в рот. А потом ты прятался за дверью и находил тарелку с пирогами с ягодами – тарелку найти ничего не стоило. А потом видел женщину, женщина была похожа на маму, и ты улыбался ей, потому что и она улыбалась. А потом ты не замечал, как коричневые веснушки ползут по ладошкам, потом покрывают все руки. А потом в горле у тебя словно иголки, и язык горит, и губы спеклись, а веснушки уже маршируют потоком в ноздри и обратно и крутятся на лице, как акробаты, зарываясь своими огненными головками в живую плоть. И ты уверен, что она не знает, ты думаешь, что она знает что-то такое, чего ты не знаешь, потому что ты ревешь, а она смеется. И ты пытаешься сказать ей, а она смеется. А потом листья желтеют, и вода в кадке плещется на ноги, обжигая и щекоча, а плечи и руки аж сводит и тоже щекочет. Огромные корзины, доверху полные пушистыми початками для плиты, щекочут подбородок, и ты смеешься. Смеешься над тысячью вещей. А потом смотришь – щекотка превращается в боль, смех – в плач; и больше не видишь тени, солнца, воробышков в пыли. И снег падает, и ботинки жмут, и пальто волочится по земле, а ты изумляешься краткости и нескончаемости дней и не можешь взять в толк, почему нельзя сидеть в комнате с мамой, а тебе объясняют почему. Тебе объясняют, а ты никак не поймешь. Была еда, и тепло, и солнце сияло, и воробышки прыгали прыг-скок, и ты-то ведь знаешь, что все это было лучше, чем то, что сейчас. Но когда пытаешься сказать им, они в ответ смеются. Смеются и сейчас. Они. Иногда ты смеялся над маленькой девочкой, но, когда мама это видела, она плотно сжимала губы и качала головой. И до тебя начинало доходить, что нет ничего смешного в том, что маленькая девочка сидит часами не шелохнувшись, окаменев от страха, с закатившимися глазами, а из-под нее вытекает лужицей моча. Тебе это было не смешно, и ты не хотел, чтоб они смеялись, когда тебе было не до смеха. Ты ненавидел их за то, что они могли смеяться, а ее ненавидел за то, что над ней смеялись. И потом – потом соломенные тюфяки дневного поезда, фонари, разбрасывающие тени и раскачивающиеся со скрипом на крючках; и твое лицо, парящее в ночном заоконье, пляшущее в такт клацающим рельсам и взирающее на тебя угрюмо, без смеха. И женщина напротив, по-матерински ласковая женщина со страусовым пером: «Ну улыбнись, мальчуган. Боже мой, отчего они такие дикари?..»

Отчего они такие дикари? Господи Боже мой! Вы, с вашим безбрежным достоинством, и я, с вечно скрюченными в судорогах пальцами ног, с телом, обгоняющим в своем росте внутренние органы, отчего я не мог есть то, что нужно; а эта самая душа – так вы, кажется, ее называете, – ха-ха, моя душа, – вся свернулась вовнутрь, потому что я знаю, как она некрасива. Бессловесна, смущена и зла. Зла до отчаяния и подозрительна. Вот уж воистину лучше в с глаз долой. Носить клюшки для гольфа – это куда ни шло, но только чтоб на глаза по возможности не попадался.

Пустяки.

Ты преувеличиваешь, Джимми. Я хотел бы сказать тебе сейчас, что ты преувеличиваешь. Ты был такой бледный, такой не от мира сего, а я хотел, чтоб ты был сильным и водился со своими сверстниками. Я знал, что Мардж совсем сломлена, и не хотел, чтоб и ты...

О, пустяки.

Да, и когда вы сошли с поезда, я был в шоке, я был вне себя. Когда я увидел Мардж, когда увидел тебя, когда мне мама ее рассказала... Я даже представить не мог, что есть такие люди. Вернее, знал, но никогда не думал, что они могут коснуться нас, меня и моих. Я всю жизнь старался не думать о таком. Я их просто...

Я знаю. Я и сам такой.

И потом, я представить себе не мог, что все это так затянется. Я многого не предусмотрел. Эти пеоны, сросшиеся со своей землей; эти доны; сколько бы мы ни платили им, это все равно позволяло им кое-как свести концы с концами, не более, а потому им было плевать. Когда ствол шахты был наполовину готов, они заложили в отвал динамит, и десять человек взлетело на воздух. К тому времени, когда мы обезопасили донов и их семьи и...

Да, да, ты обо всем нам рассказывал. У тебя, должно быть, были крутые времена. Но черт побери, пап, черт побери, почему всегда этот ад? Я не помню, но я умею читать. И мама рассказывала, и ты рассказывал. У тебя все раньше получалось. Черт побери, почему же...

Когда я стал изучать закон, было только две вещи, которыми можно было заниматься: медицина и преподавание.

Но ты же был из лучших, папа. На всем Юго-Западе тебе не было равных. Даже Билл Гилберт или Темпл Хьюстон со всеми его шикарными тройками и десятидолларовыми шляпами, или этот слепец Гор, или Моман Прюит. Никто из них не годился тебе в подметки. Даже не знаю, в чем тут было дело: в том, что ты говорил, или в том, как говорил. Честно, я слабел, читая или слушая о тебе, – да черт с ним. Не знаю, разбирался ли ты так в законе, – хотя ума не приложу, откуда ты мог этого набраться, – или...

Нет, конечно. Я не знал закон так, как следовало, и знал, что никогда не узнаю его. Каждый раз, когда мне надо было выступать перед присяжными, у меня поджилки тряслись, я слабел и боялся за своего клиента. Конечно, выглядел я внушительно, и при моем голосе, да еще я до умопомрачения боялся проиграть; вот, пожалуй, и все, что у меня было. Недостаточно, разумеется. Я проиграл шесть дел...

Каждый время от времени проигрывает. Всего шесть из ста...

Да, всего шесть дел... Если б я мог себе представить, что будет... В общем, четверых я отправил на виселицу и двоих на каторгу.

Ах ты черт... да, я знаю, что ты чувствовал. Но ты из этих передряг умел выкарабкиваться. Переходил на что-нибудь другое. Ты же мог бы быть государственным обвинителем...

Я никогда не брался за дело, если не был уверен в невиновности своего клиента. Я не смог бы обвинять, не будучи уверен в виновности.

Ты мог бы пройти в конгресс. Я сегодня просматривал старую газету – мама ее сохранила – специальный экстренный выпуск в связи с выборами. И там ты всюду: Билл Диллон в форме дрессировщика львов и вся западная половина штата – трясущийся от страха лев; западный район – голубь, клюющий с руки; обезьянка на цепи, сидящая у тебя на плече. И все о тебе, о тебе – страница за страницей. Они разложили тебя по косточкам и всего обсосали и – это была внепартийная газета – не находили ничего, кроме преимуществ. Почему же ты...

Да, думаю, мне бы это пришлось по нутру. Но я ведь, кажется, рассказывал вам почему.

Ты столько всего рассказывал. И столько раз. Наверное, у меня глаза слипались раньше времени. Я без всякой подначки. Просто, думаю, когда видишь столько людей, из головы вылетает, что ты рассказывал, а что нет.

Все дело в том, что я был с севера и мой устроитель компании тоже. Наши отцы совершили поход с Шерманом. Без всякого преувеличения, лично я считаю, что мог выиграть и без устроителя компании, но этот человек был моим другом. А наш штат, и мой округ особенно, сплошь состоял из тех, кто симпатизировал мятежникам. Однако я вовсе не потому не афишировал свое второе имя и происхождение. Я никого не хотел обманывать относительно своих предков. Просто Билл Диллон мне нравилось больше, и я радовался, что ненависть прошлого умерла. Но... у меня был поезд из трех вагонов, и я разъезжал по своему округу с целым штатом работников и разными знаменитостями. А в день выборов на каждом из этих вагонов появился лозунг: «УИЛЬЯМ ШЕРМАН ДИЛЛОН». Мало того, оркестр на каждой остановке наяривал «Поход через Джорджию».

Двойная игра?

Да нет, не думаю. Не хочется так думать. Скорее моему руководителю избирательной кампании показалось, что выборы у него в кармане, и ему захотелось показать мятежникам, что янки победили еще в одной войне. Словом, произошел обвал, и мы потеряли голоса.

Но одной глупостью это не объяснишь. Почему ты не остановил его? Ты же не мог не узнать об этом сразу же.

Но это мое имя. «Поход через Джорджию» – хороший марш; во всем этом не было ничего недостойного и оскорбительного. Не мог же я отречься от собственного имени или от марша, с которым мои предки шли в бой, чтобы дать свободу рабам.

О Господи! Дать свободу рабам!

Прав я или не прав, но я всегда в это верил. Верил. Заруби себе на носу, Джимми: даже когда заходишь так далеко, как я, нужно во что-то верить; верить всем сердцем, словно это часть твоего существа, так что легче сломать руку или отрубить ногу, чем даже в мыслях попытаться изменить этой вере.

И ты это говоришь. Все эти мошенники, взяточники и недоумки, что рвутся к власти, а ты говоришь...

Не о них речь. Они – пусть. А мы не можем.

Да... но, папа. Деньги. Мы. Кто тебе в таком случае дал право жениться и производить на свет Божий детей...

А кто кому дает право?

Да я знаю. Я понимаю, как это бывает. Конечно, все это не планируешь заранее. Надеешься, что все пойдет как по маслу, а...

Да, и в своей любви к семье мужчина будет делать все то, что он не должен был бы делать, и сделает то одно-единственное, что должен, когда отчаяние доводит его до этого. Я был адвокатом, политиком, страховым агентом, всем понемножку. В нефтяной бизнес я влез не сразу. Я был уже слишком стар, чтобы учиться тому, что необходимо знать, чтобы выстоять в этой жизни.

Папа, ты... ты нас очень ненавидел?

Да, ненавидел. Я пришел из другого мира и был совсем не таким, как вы. То, что я говорил вам, казалось вам занудством, для вашей матери это было занудством. Я привык быть впереди людей, поднимать голос, прерывать других, когда надо было их прервать. В моем мире еда была, чтобы насыщаться, а одежда – чтобы прикрывать наготу; я действительно порой парил в небесах и, бывало, предпочитал чтение разговорам, потому что получал удовольствие от чтения и знал, какой это ужас – знать недостаточно. А за то, что я был не такой, как вы, и не хотел быть таким, как вы, вы меня ненавидели, и, защищая себя, я ненавидел вас. Вы тыкали мне в нос моими неудачами, и всякое мое действие, отличное от вашего, вы с радостью заносили в список моих прегрешений. Бывали моменты, когда я чувствовал себя замурованным в темнице моих неудач, и из этой темницы я со страхом взирал на вас – сначала с гневом, потом смело, потом с настороженностью. В голову лезли всякие мысли о том, что, быть может, я и в самом деле не прав, что то, что я считал правильным, было неправильным, и я начал терять то, что называют характером. Неправда, я знаю, что такое деньги; я вдыхал запах виски и шлюх. Но вы всегда смотрели на меня с презрением, и я не мог говорить, потому что не было ушей, чтобы внимать мне, и сам я уже не был так силен. Ты уверяешь меня, что поддерживал семью в десять раз больше, чем я...

Я не хотел так говорить, папа. Видит Бог, не хотел.

Хотел и сказал, и, наверное, это так и есть. Это правда и ложь одновременно. Но я уже не был так уверен. Я не мог говорить с тобой. Быть может... нет, так сильно я тебя не ненавидел. А сейчас я вообще не ненавижу тебя. Еда. Ты пьешь. Для меня это была еда. Когда ты замурован в четырех стенах, надо же хоть что-то делать.

Это, наверное, ужасно, папа. Быть таким большим, быть кем-то...

Да, Джимми, и да хранит тебя Бог от этого ужаса. Потому что сейчас я тебя люблю. Я надеялся, что ты подохнешь там, на нефтепроводе. Я взял твои деньги, потому что полагал, что тебе будет стыдно, если я не возьму, а в результате ты сделал так, что стыдно было мне. Я думал, что ты негодяй, растленный до мозга костей; грязный маленький подонок, держащийся на поверхности благодаря своему ничтожеству. Ты вернулся, и я еще сильнее замкнулся в себе...

Я хотел поговорить с тобой, папа. Я хотел поговорить с тобой о своих рассказах.

Теперь-то я это понимаю; я никогда не понимал тебя, да и не очень хотел понять. Столько надо было сделать и... Но ты вернулся. Все поехало по новой. А потом ты пришел и рассказал о журнале, о том, что идешь в колледж...

И тут ты уделал меня, папа. Ты стоял перед пустым запертым домом без копейки в кармане – или с медным грошом, – и на твоей физиономии блуждала улыбка. А мы уезжали.

Вот тогда мы наконец поняли друг друга. На двадцать лет позже, чем надо. Это была не твоя и не моя вина. Обстоятельства сделали нас слишком разными, и мы слишком долго притирались друг к другу... Да, а потом ты женился и поселился в Оклахоме, а я там работал швейцаром. И это было все равно что начинать жизнь сначала. Почти, но не совсем. Те вещи, о которых я хотел сказать тебе, были интересны, но я утратил веру в них и так и не смог вернуть ее. Я был весь во власти сомнений и не мог пошевелить ни ногой, ни рукой, мне приходилось думать, прежде чем говорить, потому что столько слов было осмеяно и подвергнуто глумлению. Я видел, как тебя передергивает, когда я заговариваю, и я стал меньше говорить. Я стал медлителен в ходьбе, и вот я...

Па...

Но вообще все было хорошо. Даже не могу сказать, как хорошо, как я ценил это. Мы сидели, бывало, в твоей квартире по вечерам, и я закрывал глаза, а Джо карабкалась ко мне на колени. А Роберта делала вид, что не замечает, когда я называл ее мамочкой, а Джо Мардж, ну а ты, само собой, так и оставался Джимми. Голос у тебя был такой хрипловатый, а тытакой большой, но у мальчика голос и должен быть хрипловатым, а сам он должен быть большим. А потом, позднее – много лет спустя, мы ходили гулять с Джо. Мы гуляли и разговаривали...

Джо буквально боготворила тебя, папа. Когда она узнала, что ты умер, она стала сама не своя. Она сейчас с Робертой. Хотел бы увидеть ее? Джо! Роберта!

А мы – мы гуляли и разговаривали...

Только один из нас мог ехать, папа. Я продал рассказ, но денег хватало только на одного. Вот почему я не поехал. Не потому, что я стыдился, ненавидел тебя за прожорливость...

А мы разговаривали и...

Я не хотел так говорить о Мардж. Теперь я знаю. Я знаю теперь об уроках на скрипке. Знаю, зачем ты... Папа!

А мы...

Подожди, папа! Семьдесят лет и тридцать пять лет, а мы так и не поговорили, а уже идут Джо и Роберта, а я хочу...

А...

Папа! ПАПА!.. О Господи, еще минутку...

* * *

– Иди спать, милый. Хочешь, сделаю тебе глоток виски? Немножко. Выпьешь и ляжешь спать.

– Папа был здесь. Он со мной разговаривал.

– Да, да, милый.

– Он приходил погулять со мной, – говорит Джо. – Он был побрит и аккуратно подстрижен, и на нем был костюм без спинки.

Глава 19

Мама приехала в начале прошлой недели. Она ехала в складчину с попутчиками на машине, и вся дорога обошлась ей в двенадцать долларов. Она сильно устала. Они гнали без остановки всю ночь, и мама почти ничего не ела. Да она и не могла нормально поесть. У нее не было денег.

У папы была страховка на похороны в сто долларов, но на эту сумму нельзя было похоронить даже на пределе приличия. Самая низовая цена сверх ста была сто пятьдесят –«не хуже чем у людей», – и она остановилась на этом. Она заплатила десять баксов и подписала счет на остальные сорок. Но надо было купить еще уйму всего, а она отдала десятку, и на руках у нее был счет на сто девяносто баксов.

– Там было очень много народу, Джимми. Папин портрет, из тех старых, когда он баллотировался в конгресс, был напечатан в газете, и еще была целая статья о нем. Совсем незнакомые, прилично одетые люди приходили, говорили со мной и подходили к гробу. А цветов было – море.

– А как дедушка был одет? – спросила Джо.

– Не расстраивайся, – говорю я. – Я рад, что ты все так здорово сделала, мама.

– Но я считала, что это минимум, что мы можем сделать. Только придется эти счета оплачивать. По двадцать долларов в месяц всего...

– Не бери в голову, – говорю. – Разберемся с этими счетами.

Я думал, Роберта встрянет и что-нибудь ляпнет, и приготовился возразить ей, но она не произнесла ни слова. Она не сказала того, что я ожидал.

– Да брось ты, мама, есть о чем беспокоиться, – вот что сказала Роберта. – Я к папе относилась как к своему отцу. Жаль только, что ничего больше мы не могли сделать.

Я сжал ее руку, я гордился ею; мама с облегчением вздохнула, словно перепрыгнула через глубокий ров. Фрэнки почти не вмешивалась. Она хотела было сказать что-то резкое, но я остановил ее взглядом. Я знал, что она хотела сказать. «Пусть мертвые хоронят мертвых». Но маме сейчас было не до ее сентенций. Беда не ходит одна, и она очень переживала за Мардж. Уолтер вот-вот вылетит с работы, во всяком случае, говорит, что вылетит, и все валит на Мардж.

На следующий вечер, придя домой, я застал Фрэнки. Ей стало плохо на работе. Маме все сказали, и она была вне себя. Что мне было сказать?

– На каждый роток не накинешь платок. Когда живешь в такой скученности, как мы, каждый, кому не лень, может болтать, что ему заблагорассудится.

Совет старейшин начался, как только я закрыл дверь, и длился до глубокой ночи, когда главные советники, в том числе Джо, не разошлись по постелям. Он продолжался и при свете дня, не обсуждалось только главное. Ясно, что ни к чему мы не пришли. Мама сказала, что я не должен был позволять Фрэнки делать это; мне следовало лучше смотреть за ней.

– А откуда мне было знать, что она делает? – спрашиваю я.

– Ну правда, мама, откуда нам было знать? – поддержала меня Роберта. – Все произошло так неожиданно, мы и оглянуться не успели, как их и след простыл. Они-то нам сказали, что чинили колесо.

– Но Джимми надо было поговорить с ней, – стояла на своем мама.

– Сколько раз я предупреждала его, что она рано или поздно вляпается во что-нибудь подобное.

– Да брось ты, мама, – говорит Фрэнки. – Очень бы я слушала Джимми, сама, что ли, не знаешь. Как он...

– А что! – спрашивает Роберта. – Почему нет?

– По кочану, – отвечает Фрэнки. – Просто мне уже двадцать пять. Если я сейчас не знаю, что делаю, то слишком поздно браться за ум.

– Час от часу не легче, – сыплет мама. – Можно подумать, что нам только не хватало...

– Ну, развели базар.

– А что ты предлагаешь? Не обращаться же к Чику, правда?

– Боже упаси! Не такой уж он болван.

– И что же делать?

– А ты что думаешь, Джимми?

– А что тут думать, и так ясно.

– Ты имеешь в виду рецепт или...

– Лекарства здесь не помогут. Если только ты действительно не залетела. Ты-то сама уверена?

– Конечно уверена.

– Ума не приложу, Фрэнки, как можно было доводить до этого? Ну и дела! Как ни крути...

– Надо идти к врачу.

– Я не могу найти подходящего. Я пыталась выяснить у подружек, но...

– Но мы же нашли. Я же... – Я замолчал, стараясь не глядеть на Роберту. – Да найдем мы врача. Только это стоит здесь чертовски дорого. Они всегда выйдут сухими из воды, а потому тянут до предела, когда тебе податься некуда.

– Пятьдесят долларов?

– Это цены периода депрессии. Боюсь, сейчас меньше чем за сотню не получится.

Фрэнки согнула пальцы на ногах и уставилась на ногти.

– Если уж понадобится, я, пожалуй, смогу раздобыть. Тут есть такие акулы, под сто процентов могут дать.

– Ты что, с ума сошла? – воскликнула мама. – Это послушать только! Можно подумать, что сотня долларов на дереве растет. Нет уж, мы заставим этого расчудесного Муна выложить денежки. Джимми, ты должен поговорить с ним и сказать, чтоб раскошеливался подобру-поздорову, а то хуже будет.

– Не вздумай, Джимми, – возражает Фрэнки. – Я этого не хочу.

– Представляю, как я скажу ему, в чем дело, – говорю. – Но одно я знаю точно – это что мне придется валить на все четыре стороны. До пособия по безработице надо ждать месяц. Не знаю, что потом, но на какое-то время будем пробавляться им.

Роберта посмотрела на меня.

– О, – говорит, – вот оно как. Так вот о чем ты раздумываешь по вечерам, уставившись в одну точку. Если ты думаешь, Джеймс Диллон, что я собираюсь прозябать на пятнадцать или восемнадцать долларов в неделю, тогда как ты мог бы...

– Может, и все двадцать. И все до копейки тебе. А я куда-нибудь смотаюсь, пока не встану на ноги и...

– Нет уж, сэр! Дудки! Если ты куда-нибудь двинешься, я с тобой. У тебя есть семья и все мы. И выбрось это из головы.

– Но если б я уехал и начал снова писать...

– Если ты на самом деле хочешь писать, кто тебе мешает писать здесь? Ты же продал свой последний рассказ, разве не так? Ну и?..

– Да, продал. Только, сидючи здесь, я с трудом вытягивал полсотни слов за ночь да выдувал в среднем десяток чашек кофе и выкуривал пачку сигарет на каждую строчку. Я не писал. Брал первые попавшиеся слова, крутил, вертел, прилаживал, притирал, чтоб получилась не совсем идиотская фраза. И в результате сбагрил эту туфту завалящему третьесортному журнальчику. Больше я так не могу и не буду. Хватит.

– Мне кажется, мы собрались поговорить обо мне, – напомнила Фрэнки.

– Господи! – кричу я. – И она еще может просить меня об этом! Представь себе, что ты певица – пусть не великая, но стоящая, – ты знаешь, как надо петь эту песню, но голос у тебя сел, тебе надо восстановить его, а потом уж петь. Голос совсем негодный, ты сама не можешь слушать, что уж тут говорить о других. И ты не поешь. Просто это выше твоих сил, стоит только попробовать, и тебе плохо, это убивает тебя, лишает веры в себя, и, если будешь пытаться, вообще никогда не восстановишь его. Ну скажи, в таких обстоятельствах ты бы заключала контракт? Ну скажи...

– Заключила бы, если б мне дали сто долларов, – говорит мама.

А Роберта:

– Джимми всегда так, мама. Помню, как-то он получил пять сотен долларов за два старых рассказика и такое устроил: метался, рвал на себе волосы и орал, что все погибло, что больше в жизни не сможет написать ни строчки. Можно подумать, что наступил конец света... Ведь было такое, Джимми! У тебя всегда одно и то же.

– Может, оно и так. Наверное, так со всеми писателями. Однако есть разница, ее поймет только другой писатель.

– Но послушайте, – говорит Фрэнки, – мы вроде собрались...

– А сейчас совсем другое дело, – тяну я свое. – Если я и начну снова писать, на сей раз об этой бодяге больше не может быть и речи. Не могу я писать, когда надо мной висит образ копа и малолетней сироты. Никогда в жизни! слышите? И зарубите себе на носу! Раз и навсегда! Если я и буду писать, только то, что хочу и как хочу.

– Новую книгу, надеюсь, – говорит Роберта.

– Упаси Боже, – говорит мама.

– Ладно, – говорю. – Может, и новую книгу. Что тут смешного?

– Ничего, если на то пошло, – откликается Фрэнки. – Но мы ведь...

– Я бы не сказала, что смешно, – вступает Роберта. – Помнишь, мама? Он приходил вечером с работы и двигался будто во сне. Сидит, говорит с тобой или просто смотрит, а скажи ему слово, не ответит, а если ответит, то ни к селу ни к городу. А все остальное время смотришь на него, и сердце кровью обливается: он словно в полной отключке – одежда мятая и грязная, куртка застегнута не на те пуговицы, и весь с головы до ног заляпан пеплом и кофе. Ведь обычно он такой аккуратный. Просто ужас.

– О Господи, – говорю.

– Вот именно – о Господи, – повторяет Роберта. – Я и сама так говорю. Сидит за ужином, ест что попало и даже не замечает что, а потом как ненормальный тащит свою машинку на стол, я еще убрать не успела. Можно подумать, что горит. Нельзя спокойно кофе допить.

– Ну да, а потом эти консервные банки являются, – говорю, – и начинается...

– Представляешь, мама, так он моих подруг называл. Консервные банки. Такие милые дамы.

– Бабы, мама, – встревает Джо.

– А ну-ка, прикрой рот!

– Была там такая четырехглазая сука, – говорю, – она, как ни придет, все талдычит тебе, что ты, мол, должна заставить меня помогать тебе по хозяйству. А та дебилка, с которой ты познакомилась в магазине. А еще одна кособокая дура, ты даже имя ее мне не называла; я не уверен, что она сама его знала. Вы отправлялись в другую комнату и трепались так громко, что я слышал гудение, хотя не разбирал ни слова. И так часами, чтоб всем пусто было.

– Да, мама, – говорит Роберта. – Ко мне приходили подруги, а я все время как на иголках: вдруг придут с какими-нибудь счетами, а мне надо говорить с ними у всех на виду. Я же не могла подпустить к ним Джимми, потому что он, чего доброго, обматерит их или наобещает с три короба, лишь бы они убрались. Это, я скажу тебе...

– Можешь не говорить, – подхватывает мама. – Я и сама знаю, как папа...

– Он меня так бесил, что порой я готова была убить его. Он получал мизерный аванс – пятнадцать долларов в неделю, так что мы едва сводили концы с концами, а мог бы заколачивать кучу денег. Макфадден просил его сделать сериал, а от Гангбустера звонили по междугородному и слали телеграммы, Фоссет умолял его отправиться на губернаторский съезд и сделать десять – двенадцать передовиц на тему превентивных мер против преступности – на это вообще не надо было тратить время, и семьдесят пять долларов за статейку в кармане...

– Я в конце концов подписал договор на книгу, – заметил я, – и поторопился.

– Черта с два поторопился, – взорвалась Роберта. – Ты хочешь сказать, тянул резину. Ты так тянул, что едва ли мог что-либо написать. Свихнуться можно было. А воскресенья – это вообще был конец света. Никуда нельзя пойти. Не успеешь встать с постели, начинают собираться дружки Джимми – не мои, должна заметить! И так целый день пьют кофе, и повсюду пепел от сигарет: хозяйничают, как у себя дома, только ты не знаешь, куда приткнуться. Плюхаются в одежде на кровать, валяются на полу, ходят в туалет, так что на весь дом слышно. Да, да, мама, представь себе, не закрывают дверь и орут оттуда на весь дом. А если хотят поесть, идут на кухню и берут, что хотят. Был у него один приятель – вечно в плисовых штанах, а в ванной не мылся, наверное, годами, это был тот еще экземпляр. Один раз я припасла на воскресенье хороший ростбиф, так он нашел его и притащил в гостиную с солонкой и перечницей. Можете представить картину: сидит себе на полу, и сыплет на пол соль и перец, и ест мой ростбиф – так весь и сожрал, мама, на глазах у всех, как будто так и надо. В жизни ничего подобного...

– Насколько я помню, – говорю я, – он за все, что брал платил. Это был лучший художник на всем Юго-Западе. Перед тем как уехать в Вашингтон делать стенные росписи, он отдал нам фонограф и полный набор пластинок Карла Сэндберга и...

– Только не напоминай мне, ради Бога, про эти пластинки – всплескивает руками Роберта. – Мне от них дурно; ничего более идиотского я в жизни не знала. Приходилось слушать их с утра до ночи. Когда Джимми ничего не лезло в голову, когда он устал или психует, – а это с ним происходило все время, пока он работал над этой дурацкой книгой, – он тут же ставит эти пластинки. И всю прочую мерзость – отсюда и эти «Свежесть росы» и «Сэм Басс»...

– Да это же старинные английские народные песенки. Нравится тебе или не нравится...

– Старинные английские народные песенки, как же! Думаю, мерзость от немерзости я уж как-нибудь могу отличить, а мне пришлось наслушаться всего.

– Ну, я от них потом отделался.

– Отделался! Еще бы...

– Я отделался и от друзей, и от книги.

– И после всего этого книга не была издана!

– Не была? Я даже не помню. Для тебя это было, конечно, разочарованием.

– А ты что хотел?

– Забавно, это совсем выскочило у меня из головы, – говорю. – Хотя что тут странного, раз это меня совершенно не интересовало.

Рот у Роберты закрылся. И на лице проступило знакомое беспомощное и недоуменное выражение.

– Ума не приложу, почему, что бы я ни сказала...

– Да нет, милая, все в порядке. Ты и так много наговорила.

– Джимми, – вступает Фрэнки, – брось. Я все-таки хочу знать...

– Я думаю, это и надо сделать, – говорит мама, теребя булавку, вколотую в платье.

– Что – брось? Я что-нибудь говорю?

Я знаю, что это не то, что она хотела сказать. У нее была долгая дискуссия со мной – пусть я и не слушал, – и она (мы) достигли общего согласия. Я знал, но не хотел в этом признаться. Это одна из маминых штучек, от которых я тихо балдею.

– Сделать что? – спрашиваю. – О чем ты, в конце концов?

– Как – о чем? О рассказе. Мы можем послать его в тот последний журнал, им так нравятся твои вещи, и получим чек через месяц. Фрэнки тебе потом выплатит, конечно, но тогда не придется брать в долг...

Я посмотрел на нее. Посмотрел на Фрэнки и Роберту. У Джо рот до ушей. Словом, судя по всему, всем все ясно. Мама вытащила кролика из шляпы. Она, как всегда, нырнула в дерьмо, и вынырнула с бриллиантом.

– Чтоб мне провалиться! – воскликнул я. – В бога душу мать со всеми святыми присно и вовеки! Да будь я проклят со всеми потрохами и ангелами в придачу! Чтоб им всем пусто было – и Христу, и всему сучьему воинству его; пусть поимеют меня по двое и по трое, и ротами и эскадронами, и в хвост и в гриву, и на грузовиках, и на колясках, и на роликах, и на великах, да чтоб им ни дна ни покрышки и чтоб мне не видеть света...

Хватаю бутылку из кухни и прикладываюсь.

– Не обращай на него внимания, мама, – говорит Роберта. – Он всегда так бесится.

– Нет, уж послушайте! – кричу. – Я не я, если...

– Джимми! Ты льешь на ковер!

– Да чтоб я написал еще хоть строчку! Да лучше буду клевать лошадиное дерьмо с воробьями...

– Джимми, прекрати ругаться!

– Чтоб мне лакать помои со свиньями; чтоб мне торговать из-под полы французской порнухой; чтоб мне мыть ванные...

– Джимми!

– Да я лучше усыновлю тройню Фрэнки, или сколько там у нее будет, и дам им такое же глубокомысленное и отеческое воспитание, как своим собственным. Но никогда – клянусь Богом, никогда в жизни – я больше не напишу ни строчки!

Я сел.

– Он действительно не хочет писать рассказ, – тупо говорит Фрэнки Роберте.

– О! – восклицает Роберта.

– А я, – вмешивается мама, – не понимаю, с какой стати.

Я чуть не поперхнулся виски, которое глотнул в этот момент.

– Мама, – взывает Фрэнки.

– Хоть режьте, не понимаю, – твердит свое мама. – Что и говорить, это не лучшее в мире местечко для писания, но не всегда же под рукой то, что хочется. Посмотри на Джека Лондона, Джимми! Вот он...

– Минутку, минутку, – взываю я. – У меня есть свидетельство. Прошу всех взглянуть на свидетельство.

Мама смотрит на черно-белый фотостат и возвращает мне.

– Не понимаю, какое отношение к этому имеет твое свидетельство о рождении.

– Оно удостоверяет тот факт, что я не Джек Лондон. Оно со всей определенностью доказывает, что я не Джек Лондон, а парень по имени Джеймс Диллон. Оно...

– Перестань сходить с ума, Джимми! – кричит Роберта. – Что ты паясничаешь?

– Нет, ты не Джек Лондон, – говорит мама, чуть быстрее теребя булавку. – Джек Лондон не сдавался только потому, что не все складывалось так, как ему бы хотелось. Он писал в рыбачьих шлюпках, и на лесоповале, и...

– А я писал в кабинках для мальчиков, подносящих клюшки для гольфа, в раздевалках отеля и на нефтепроводе; я писал между заказами на яичницу-болтунью и сандвичами с горячим бифштексом; я писал в гардеробе дансинга; я писал в машине, преследуя загнанных лошадей и всякую живность; я писал замешивая тесто в пекарне. Я работал на пяти работах и еще ходил в школу и писал. Я писал по рассказу в день в течение тридцати дней. Я писал...

– Думаю, всем пора спать, – говорит Роберта. – Пошли, ми...

– Я не пойду спать!

– Я никого не хотела обидеть, – говорит мама. – Я просто хотела сказать...

– Ты плохо читала своего Джека Лондона. Он начал выбиваться в люди, когда ему было тридцать лет. А мне тридцать пять. Тридцать пять, можешь ты это понять? И я написал в три раза больше Лондона. Я...

– Давай забудем все это, – говорит Фрэнки.

– Вот и забудь! Забудь пятнадцать миллионов слов для Писательского проекта. Забудем полмиллиона для писательского фонда. Забудем старые номера пяти журнальных издательств. Забудем сорок, пятьдесят, нет, семьдесят пять тысяч слов в неделю, неделю за неделей, для отраслевых журналов. Забудем тридцать шесть часов радиосериалов. Ты можешь себе представить, что это такое – тридцать шесть часов? Ты когда-нибудь пробовала написать тридцать шесть часов разговора? Такого разговора, чтоб с огоньком, чтобы люди хохотали до упаду или заливались слезами; чтоб им не пришло в голову переключить программу. Пробовала? А?

– Ради Бога, Джимми...

– Конечно не пробовала. Тебе-то зачем? Что бы это тебе дало? Что это дало мне? Хочешь, скажу? Ну так слушай. Хрена собачьего, вот что это мне давало. Просиженную задницу и боли три раза в неделю. Стрижку в парикмахерских колледжах. Груды грязного белья, которые ни одна прачечная не отстирает. Больные легкие, но не настолько, чтобы свести меня в могилу. Сорок восемь часов каторги в неделю и дурдом по воскресеньям. Виски, да, и сигареты, и женщину в постели, да. И двадцать пять тысяч напоминаний десять миллионов раз на день, что все, что бы я ни сделал, не имеет никакого смысла. Да это дало мне такую сверхценную и столь же бесценную информацию, что я не... – Я открыл глаза и произнес: – Джек Лондон.

Я сидел на диване. Роберта обняла меня рукой. Фрэнки держала выпивку.

– Простите, – извиняюсь. – Я, кажется, ударился в излияния чувств.

– Я вовсе не хотела сказать, что ты не работал, – говорит мама. – Кому, как не мне, знать, как много ты работал.

– Шла бы ты лучше спать, мама, – говорит Фрэнки. – Я тоже лягу сразу, как только...

– Да со мной все в порядке, – говорю я. – Итак, похоронив мертвых, займемся живыми. Как ты сама, Фрэнки, думаешь, что нам лучше всего предпринять?

– А как ты думаешь насчет Муна?

– Даже не знаю. Он много тратит. У него может не быть.

– Я тоже так думаю.

– Ты можешь занять, если подопрет? Сотня баксов – неплохой куш для акул.

– Еще бы. Но я могла бы взять только часть. Вернее, часть здесь, часть там.

– Нет, ты этого не будешь делать, – запротестовала мама. – И больше говорить об этом нечего.

В тот момент я не совсем уловил, почему мама так твердо была против. Фрэнки и раньше иногда занимала у ростовщиков. А уж сейчас и сам Бог велел – случай был экстренный.

– Почему нет, мама?

– Потому что есть кому платить – потому что надо заставить Муна раскошелиться.

– Ну а если он откажется?

– Куда ему деться?

– Ну ладно, поживем – увидим. Сегодня нам все равно не решить, – говорю. – Все равно надо сначала выслушать врача.

Глава 20

Мы все отправились по постелям, а Джо приспичило сбегать в туалет, и Роберта молча лежала, напряженно вслушиваясь и нервничая после того, как возбуждение прошло.

– Джимми, – проговорила она через некоторое время.

– Что?

– Ты спишь?

Мне очень хотелось сказать, что, разумеется, сплю, но я знал, что лучше не надо.

– Нет, милая. Еще не сплю.

– Знаешь, Джимми...

– Да?

– Ты правда так обо всем думаешь...

– Нет, милая. Ты знаешь, как это бывает. Попадется под горячую руку – и пошло...

– Но ты наговорил столько ужасного, Джимми.

Я погладил ее по заду. Рубашка у нее задралась, и под ней она была голая. Она повернулась лицом ко мне:

– Ты правда так не думаешь?

– Да нет.

– И ты правда любишь меня?

– Это, пожалуй, единственное, в чем ты можешь быть уверена. Что бы я там ни нес и ни делал, я всегда буду любить тебя.

И я не кривил душой. Так оно и есть. Я весь ушел в эти мысли и не заметил, как она умудрилась подкатиться ко мне вплотную.

– По твоему поведению не скажешь, что ты любишь меня.

– Ну что ты, милая.

– Ты меня давно уже не целуешь и не ласкаешь.

– Прости.

Она склонилась надо мной и прижалась губами к моим губам, и бретельки рубашки соскользнули, и одна из грудей оказалась у меня под мышкой.

– Спокойной ночи, Джимми.

– Спокойной ночи, милая.

А я все думал. Все терзался. У меня не осталось никаких чувств. Я размышлял о том, почему не мог говорить с Фрэнки и почему она стала такой.

* * *

Маленькая девочка – не по годам рослая маленькая девочка с пшеничными волосами, в тринадцать выглядевшая на все восемнадцать, с голубыми невинными глазами десятилетней. Вот мы шагаем по Коммерс-стрит – маленькая девочка и я...

– Кто эта женщина, что говорила с тобой, Джимми?

– Никто.

– Ты знаешь уйму женщин, правда, Джимми? Всякий раз, когда мы идем по улице...

– Выбрось из головы.

– Одна девушка из кафе хочет прийти к нам и жить у нас. Я сказала ей, что она не может спать с тобой, потому что дедушка...

– Нечего разговаривать со всеми бродяжками.

– Один мужчина вчера предложил мне целый доллар и сказал, что даст еще один вечером. Можно положить его в мой банк?

– Почему же нет?

– Он сказал, что, если я встречу его после работы, он даст мне еще пять долларов. Он сказал...

– Дай посмотреть мне на этого сукина сына. Я покажу ему!

– Но он хороший человек, Джимми! Он сказал, что знает тебя и что все будет...

– Ты только покажи.

И большая девочка, живущая со своими родственниками, разносящая подписные журналы по домам, продававшая рождественские открытки и все чаще пропускавшая школьные занятия. Большая девочка, которой ничего не стоило зайти в гараж или в парикмахерскую и взять, сколько дадут. Девочка, читавшая издания «Харперс» и «Нью-Йоркер», владевшая хорошим английским и знавшая наизусть уйму остроумных выражений, потому что ими можно было блеснуть.

И женщина. Крупная, броско одевающаяся женщина с вытравленными перекисью волосами и слишком ярко намазанными губами, сидящая за кассовым аппаратом в кафе, парикмахерской и табачной лавке:

– Приветик, Джек. Что ты там такое прячешь в джинсах, не считая носков?

– А, Фрэнки, душка, а то не знаешь – это смерть твоя.

– Минутку... Добрый день, мистер Пендергаст. Все в порядке?

– Более чем. А это тебе.

– О, спасибо... Так о чем бишь ты, Джек?

Женщина, которая знает, что кругом беспробудная лажа, и любым способом пытается вырваться из нее. Женщина, которая готова выйти замуж за первого встречного. Женщина, которая не способна на глубокие чувства и возвышенные взгляды.

* * *

Я сел на край кровати. Роберта приподняла голову от подушки:

– Ты куда?

– В ванную.

– Ты надолго?

– А тебе тоже надо?

– Да нет, просто спрашиваю.

Я взял сигареты из кармана брюк и пошел в ванную комнату. Стоя перед зеркалом, я пускал струйки дыма в собственное отражение, принимая различные позы – злодейскую, геройскую, торжественную. Так, без всякой цели. Ради забавы. Потом сел на табурет и задумался, и в голову пришла где-то прочитанная сумасшедшая история. Сумасшедшая – не совсем то слово. Этот рассказ написал Роберт Хенлейн; по части сделанности один из лучших рассказов, которые мне приходилось читать. Суть его такая.

Клиент частной психушки беседует с психиатром. Психиатр задает ему всяческие вопросы, пытаясь докопаться до истоков мании преследования, от которой мучается пациент. Бедняга убежден, что весь мир в заговоре против него и все стараются заставить его делать то, что он не хочет. В этом сговоре замешаны буквально все, и так было всегда. Когда он был мальчишкой (рассказывает он), другие дети прекращали свои игры, стоило ему появиться, и начинали перешептываться и бросать на него подозрительные взгляды. Когда он входил в комнату, где разговаривали взрослые, те сразу же замолкали и молчали, пока он не уходил... Психиатр смеется:

– Ну, в этом нет ничего особенного.

– Но это еще не все, – отвечает псих. – Когда я поступил в колледж, они не давали мне изучать то, что мне хотелось. Они заставляли меня учить то, что...

– Но вам же надо было подготовиться к будущей трудовой деятельности, – возражает врач. – Возможно, они лучше представляли себе, что вам пригодится в дальнейшей жизни.

– Черта с два, – отвечает несчастный. –Когда я окончил колледж, я устроился на работу, в ней не было ни малейшего смысла, но они заставили меня работать против моей воли.

– Они? Но кто же эти они?

– Как – кто? Моя жена и мой начальник, да и все другие. Может, и вы в том числе.

– Ах вон оно что, – кивает психиатр. – А почему вы думаете, что работа не имела ни малейшего смысла?

– А что тут такого. Не имела, и все тут. Я спал всю ночь, так чтобы отдохнуть и утром идти на работу, я вставал, завтракал, чтобы набраться сил до полудня, в полдень обедал, чтоб оставались силы до конца рабочего дня, вечером приходил домой, ел и спал, чтобы утром пойти на работу и чтобы заработанных денег хватало на восстановление сил и отдых, чтобы работать, чтобы набираться сил и отдохнуть, чтобы...

Психиатр машет руками:

– Но это можно сказать о любой работе.

– Да нет же, – возражает пациент. – Вовсе нет. Есть работы, в которых есть смысл. Я бы сразу узнал, если б нашел такую. Но они всеми силами препятствуют. Они возводят на моем пути всевозможные преграды. Делают все, чтобы я не видел реальности. Заставляют меня делать то, что я не хочу.

Психиатр грустно качает головой, встает и выходит.

И тут заключительная сцена.

Демоны в полном сборе – да, демоны – это жена несчастного, его начальник, учителя колледжа и целый сонм прочих демонов. Заговор действительно существует.

– Он снова за свое, – говорит жена. – Боюсь, он опять хочет сбежать. Что нам делать?

– Пусть бежит, – говорит психиатр. – Мы его все равно вернем. Мы всегда их возвращаем.

Я, наверное, не очень хорошо пересказал. Но если бы вы сами прочитали, это запало бы вам в душу. Что-то в этом есть...

– Джимми.

Я аж до потолка подпрыгнул. Роберта в дверях. Груди совсем обнажены, рубашка задралась. Она почти всегда спит в таком виде, когда тепло, и рубашка сбивается на поясе. Груди у нее такие полные, что рубашка ее явно раздражает она так и спит раскинув ноги до предела. Я ее спрашивал, почему она в таком случае не спит без рубашки, раз все равно она ничего не закрывает, а она отвечает, что так ей там холодно, и, как знать, наверное, так оно и есть. Впрочем, у меня на сей счет есть своя теория: просто она знает цену недосказанности.

– Ты когда-нибудь ляжешь спать?

– Уже иду.

– Ну так иди.

Она возвращается в спальню, а я еще задерживаюсь, размышляя о сумасшедшей истории, которая отнюдь не такая уж сумасшедшая. А потом она снова окликает меня, и я возвращаюсь в постель, но нахожусь как бы в полусне.

Я ложусь, и...

И нисходит на меня Ярость; рыдающая, безумная и неистовая, дрожащая от жара; ангел Ярости с бедрами цвета слоновой кости берет верх надо мной, и никогда ему не переделать себя. Монстр Франкенштейн с шелковистыми ресницами, и белозубой улыбкой, и с грудями, раскинувшимися врозь от полноты своей.

– Тебе хорошо! Тебе всегда хорошо! Слышишь? Тебе хорошо! Что мне делать, если... Нет... не сейчас... Не... отвечай... сейчас...

Боюсь, что до этого я не представлял по-настоящему, насколько все безнадежно.

Глава 21

Я езжу с Гроссом. Отказаться я не мог. Он знал, что меня никто не подвозит, и предложил подбрасывать меня на работу и обратно задаром (на что я, конечно, не мог не согласиться). А ездить с кем-то мне надо было. Ходить пешком выше моих сил. Я теперь беру на работу кварту кофе вместо пинты и, зная, что все у нас счастливы застукать меня спящим, стараюсь не отключаться. Но топать на работу и обратно пешком – это выше моих сил. Я, конечно, понимаю, что Гросс предложил меня подбрасывать не за красивые глаза. Я вот-вот закончу свою новую систему, хотя пока что мне так и не удалось разрешить ту проблему, о которой я говорил, и он знает, что Болдуин очень мной доволен. И он, полагаю, рассчитывает проехаться за мой счет. Однако то, что я снюхался с Гроссом, не помогает мне в отношениях с Муном, я имею в виду наши личные отношения. Я-то думаю, Мун как может пытается помочь Фрэнки. Когда я впервые заговорил с ним об этом, он воспринял это нормально. Он стоял и постукивал линейкой по моему столу, рассеянно глядя в сторону сборочной линии. Наконец произнес:

– Ты уверен, что это моя ошибка, Дилли?

– Да, – отвечаю. И больше ни слова. Когда живешь так, как мы, когда такие вещи, вообще-то говоря, случаются, надо быть готовым и к таким вопросам.

– Ну что ж, так – значит, так. Сколько, ты полагаешь, надо будет?

– Долларов сто.

Он кивнул:

– Ты думаешь, этого достаточно? Когда моей жене пришлось...

– Не уверен, конечно, но думаю, должно хватить.

– Сотню я, пожалуй, смогу раздобыть.

– Да уж надо бы постараться, – набрался я храбрости вставить.

Он снова кивнул:

– На первый взгляд вроде чего проще, Дилли, так ведь? Я заколачиваю больше семидесяти пяти баксов в неделю. Но я выплачиваю за машину, и мы купили полный дом мебели, а еще приходится посылать деньги семье брата. Так что, кажись, чего проще, а вот попробуй выложи сотню в один присест – и слабо.

– Что ж делать, Мун, надо.

– Я же сказал, что попробую выкрутиться, значит, попробую.

Ну вот, это было дня через два после того, как я стал ездить с Гроссом, и, как только Мун узнал об этом, он вызвал меня в коридор и спрашивает:

– Ты Гроссу сказал?

– Ты что, Мун? – отвечаю. – С какой стати?

Он молчал с минуту, а когда заговорил, не ответил на мой вопрос.

– Ты что, Дилли, метишь на мое место?

– Чего, чего? – Я даже рассмеялся.

– Так да или нет?

Он был серьезен. Я поверить не мог, но это так.

– Да ты что, Мун, – говорю. – Разумеется, нет. За каким чертом мне нужна твоя работа?

– Ты зарабатываешь семьдесят пять центов в час. Я в два раза больше.

– Но мне не нравится эта работа, Мун.

– Но полтора доллара в час тебе нравятся?

– Но вкалывать из-за них здесь постоянно – увольте. Я писатель, Мун, по крайней мере, был им. Если бы я занял твое место, это значило бы, что я никогда отсюда не выберусь. Я бы не смог писать больше. Моему писательству пришел бы конец.

– А сколько ты выколачивал до того, как пришел сюда, – ну стипендия, что ты рассказывал?

– Две тысячи сто в год.

– Но на моем месте ты бы получал раза в два больше.

– Так-то оно так, Мун, – говорю. – Но...

– Что – но? – спрашивает он, мрачно глядя на меня.

– Да я ж тебе, черт побери, сказал...

– Не ори. Хочешь, чтоб все слышали, что ли?

– Все, Мун, хватит с этим. Я все сказал, а ты думай что хочешь.

Через несколько дней он снова начал ходить вокруг этого:

– Если ты не хочешь занять мое место, какого дьявола ты так надрываешься? Зачем изучаешь синьки и бьешься над новой системой...

– А ты в хотел, чтоб я ничего не делал? – спрашиваю. – Сидел бы как дурак, а вокруг хоть трава не расти? Если ты так хочешь, скажи. Мне и так уже осточертело выкладываться из-за полудурков, которые палец о палец не хотят ударить, не то чтобы помочь.

– Да я просто спрашиваю, Дилли.

– А я тебе уже сказал. Думай что хочешь и поступай как хочешь.

Одно я знаю твердо: он не решится уволить меня. Вот устроить мне счастливую жизнь здесь, чтоб я сам смотался, – это дело другое, хотя я и в этом не уверен. Мы навели справки, наше дельце обойдется нам, как минимум, в двести пятьдесят долларов. А Мун, понятно, рассчитывает, что добрую часть я возьму на себя. Если же я потеряю работу...

Я уже видел тут одного из тех, что «затоптали в очереди», – нового человека в нашем отделе. Это целая история. Парень с отличием окончил школу. Может, в этом-то и корень зла. Наверное, он уж очень хотел показать свои знания, а здесь это дело гиблое. Знания здесь как бы нечто само собой разумеющееся. Их незачем выставлять напоказ. Ими пользуются. Бедняга и трех дней у нас не пробыл, как я понял, что все на него взъелись и что ему здесь долго не удержаться.

Скажем, Мун посылает его мести пол. Дометает он до отдела поставок, Баскен просит его разложить по стеллажам прибывшие детали. Парнишка раскладывает с час, как появляется Мун.

– Я, кажется, велел тебе пол подмести.

– Да, но мистер Баскен попросил меня...

– Давай побыстрей.

Теперь была очередь Баскена.

– Ладно. Делай свое. Больше я тебя не попрошу.

– Но почему? В чем дело, мистер Баскен?

– Давай, давай. Откуда мне было знать, что ты так огорчишь Муна только из-за того, что я попросил твоей помощи.

Само собой, парень в полной растерянности. Чего-чего, а досаждать он никому не хотел. Он уверяет, что останется после работы и все сделает, а сейчас дометет пол. Но только он берется за метлу, на него наваливаются Мэрфи и Гросс: им тоже нужна его помощь. Если он замешкается:

– Эй, Мун! Что здесь у нас творится? Мне что, и помочь некому?

– Как – некому? А ну-ка, помоги ему, малыш. Ты что боишься ручки запачкать?

А если парнишка не мешкая бросается помогать:

– Да когда же ты, наконец, дометешь пол?

– Но, мистер Мэр... Сию минуту, сэр.

До вечера пол, конечно, так и не выметен. Через три недели испытательного срока Доллинг приносит бумагу об увольнении. В ней написано:

Общее отношение?...... Недоброжелательное

Помогает другим?........ Неохотно

Компетенция?.............. Редко доводит задания до конца

Примечания ................. Полностью неудовлетворительно

А главное, все так и есть. Хотя более сообразительный, исполнительный и уживчивый парень никогда не переступал порога завода. На сборочных линиях «затоптать в очереди» и того легче. Детали для различных позиций меняются бесконечно. Хронометрист может узнать, что деталь, предназначенная для позиции 1, на самом деле идет на позиции 3. Поэтому, когда эта деталь прибывает, ее можно доставлять «в цех» или «на двор», потому что самолеты уже на таком-то этапе сборки и их невозможно вернуть, скажем, на позицию 2, где деталь и должна была бы использоваться в процессе сборки.

В таких обстоятельствах из хорошего специалиста легко сделать профана (хотя сейчас это делают крайне редко в связи с нехваткой квалифицированных рабочих). И когда ею вызывают на ковер, ему нечем оправдываться. Опять произошло резкое изменение в распределении деталей по назначению. И он тут совершенно ни при чем и отдувается не за свои грехи.

Мне всегда жалко хронометристов. Вот уж кто пребывает в аду, так это они. Ходят из отдела в отдел, из цеха в цех, хронометрируют различные операции. А кому нравится, когда его хронометрируют? Вот каждый и устраивает ему хорошую жизнь как только может. Рабочий может вообще наотрез отказаться.

– Отвали от меня. Ты мне сейчас мешаешь.

И взятки гладки. Хронометристу нечем крыть, а жаловаться начальнику цеха – последнее дело. Да, он обязан хронометрировать рабочие операции, но никто его по головке не погладит, если из-за него рабочий бросит инструмент и уйдет из цеха. Хронометражем заниматься может всякий, а вот работать с клепальным станком или монтировать пульт управления – дело другое. Рабочий от души издевается:

– Вы хотите, чтоб они летали, а? Или хотите, чтоб я к чертям свалил после обеда?

Что на это ответишь?

– Так как, хочешь, чтоб я свалил после обеда?

– Делай что хочешь, мне плевать.

Он является после обеда.

– На месте? Ха-ха. Отлично, от...

– Отвали от меня!

– Пожалуйста. Мне же надо...

– Слышал? Убирайся!

Хронометрист обращается к начальнику цеха:

– Простите, но ваш человек не дает мне хронометрировать его.

– Да ну! В чем дело, Билл?

– Но этот сукин сын закрывает мне свет, Мак.

– А, вон оно что... Послушайте. Ступайте в контору и скажите им, что, если они хотят хронометрировать, пусть пришлют человека, который умеет это делать. А теперь проваливай!

А что тут поделаешь? Хронометристы приходят и уходят, долго не задерживаются. Сегодня я видел одного такого бедно одетого и явно изголодавшего мужика лет сорока пяти из тех, кто здесь не задержится. Какой-то доброхот соорудил из марли и отходов что-то вроде гигиенического пакета, окунул его в красную краску и пришлепнул степлером к его плащу сзади. Тот видит, что все ухмыляются, глядя ему вслед, и что-то хлопает его по заду, но заглянуть себе за спину не может, так что ему остается утешать себя, что у работяг хорошее настроение, а все остальное ему мерещится. Когда он явится в таком виде в управление, они его быстренько спровадят, а если нет, возвращаться ему будет тошно.

В литейных еще хуже. Работяг с падающих молотов хлебом не корми – дай поймать охотника за временем в проходе между махинами. Зажмут его там, а тут – бам! бам! бам! —от этих ударов на ногах не устоишь, а от грохота сразу оглохнешь. А они ему в карман раскаленные добела шайбы, а к полам плаща какую-нибудь ветошь приделают и подожгут. А то к концу рабочего дня несчастный – или охранники на проходной – обнаружат у него в кармане какой-нибудь дорогой инструмент или деталь. Разумеется, все знают, и в управлении знают. Но никому в голову не придет наказывать или даже ругать хорошего работника за хронометриста. Я уже говорил, что, если ты хороший работник, тебе здесь сойдет все, но тогда я говорил фигурально, а сейчас повторяю это в буквальном смысле.

Как ни пойдешь в туалет, на стульчаках обязательно кто-нибудь кемарит; в послеобеденное время охотников поспать было (и есть) особенно много. Охранники обычно забирали у них значки с номером, а это значит трехдневное увольнение без оплаты. Сейчас они просто будят их, и все. Раньше днем покурить негде было – либо натыкаешься на запретную зону, либо самолеты во дворе (а курить разрешено не ближе двадцати футов от самолета). А сейчас, когда охранник видит, как ты куришь в неположенном месте, – а они со своих постов стараются не сходить, – он нарочито медленно направляется в твою сторону, чтоб ты смотался до его прихода. Теперь не вручают штрафные талоны за беготню в проходах. А на обычные проделки шутников просто не обращают внимания. Клепальщик берет бумажный стаканчик с водой и выливает его в трубу, под которой распростерся его напарник. Охранник видит, делает шаг в его сторону, затем, словно опомнившись, отворачивается. Мне прямо жаль охранников, честное слово. Я, кажется, рассказывал об охраннике, который так нелюбезно встретил меня в первые дни моей работы. Так вот несколько дней тому назад он подошел к моему окну; он был уже не в форме охранника, а в обычном рабочем комбинезоне. Я взглянул на его значок:

– С какой стати ты хочешь получить детали капотирования? В вашем цеху они не полагаются.

– Но заведующий послал меня за ними!

– Кто ваш заведующий?

Он называет.

Я смотрю на него подозрительно:

– А где он сейчас?

– Откуда ж мне знать, куда он пошел?

– Лучше найди его. И поживей. Мы все здесь работаем, а не груши околачиваем, понятно?

Думаю, он меня узнал; и потом мне стало даже стыдно. Он и так получил свое за бестактность и грубость.

Не знаю. Не могу понять, почему мне эта работа не нравится, неинтересна. Рабочие условия более чем сносные. Платят в общем по-честному. Все, что надо сделать для работника в пределах разумного, делается. Мы уже вышли на уровень четырех самолетов в день, но у нас есть для этого рабочие руки. Аврал кончился, идет нормальная работа. Мне нечего беспокоиться, что всплывет мое прошлое. Конечно, не очень приятно работать в отделе, где к тебе относятся не очень-то дружелюбно, но мне приходилось работать и в более враждебной атмосфере, и я не особенно придавал этому значение. Вернее, придавать-то придавал, но чтоб вот так из-за этого взять да все послать – такого не было. Правда, там это были работы, связанные с писательством и...

И все же не знаю.

В полдень, когда со двора взмывает самолет, все высыпают поглазеть. Прекращают жевать и болтать, чтобы проводить взглядом самолет, который они видели на заводе тысячи раз и двойники которого громоздятся со всех сторон. И тут же все начинают обсуждать момент вращения, и силу торможения, и мощность двигателя, раздаются аргументы касательно преимуществ водяного и воздушного охлаждения, до мельчайших деталей сравнивают разные типы управления, и антивибрационных креплений, и хвостовых стабилизаторов, и Бог весть чего еще. Там и сям маленькие группки рисуют диаграммы на пыльной земле и хлопают записными книжками – настоящий дурдом. Но это так здорово. Можно подумать, что ничего важнее в мире нет... Да нет, знаю.

Для меня все это не имеет смысла, как для них не имеет смысла двухчасовая работа над абзацем. Да и разве может быть в этом смысл. Как только он появится, я брошу все к чертовой матери. Это конец дела.

Да, и, я думаю, пора сматывать удочки. Я свалю. Вот как Фрэнки выберется из передряги, только меня и видели. Пусть делают что хотят, но уже без меня. Я это точно говорю.

Если б я только знал, что делать с Робертой; все дело в ней. Раньше я думал, что я один так запутался. Но теперь вижу, что и она тоже. А как она будет выбираться, ума не приложу. Я знаю, что другого мужчины у нее не будет. Ужасно беспокоит меня и Джо. Она, должно быть, чувствует, что я готов дать деру, и ни на минуту не отходит от меня. Она все время на подлокотнике моего кресла, держит меня за руку, приносит мне то да се, и говорит, говорит не переставая, с момента, когда я переступлю порог, и пока не лягу в постель. Ее теперь спать до меня никакой силой не уложишь. Это тоже выше моего разумения – что будет делать Джо, если я слиняю? Я единственный в доме, кто понимает ее и говорит на ее языке. Потом Шеннон. Думаю, я мог бы что-нибудь сделать с Шеннон, будь у меня время. Если бы я хотя бы мог гулять с ней по нескольку часов вечером, правда, представить себе не могу, как это возможно, но если бы...

А Мак пытается научиться новым шуткам. В них, правда, все еще кусавки, и они совсем не смешные, но, если некому будет поощрять его, он вообще никуда не продвинется. Мак как две капли похож на меня в его возрасте. Он будет таким же крупным и страшно чувствительным парнишкой. А разве можно без чувства юмора. Иначе он просто пропадет.

У мамы тоже с сердцем не очень. Мне и подумать страшно: что бы я ни предпринял, все только к худшему. Все обречено.

Сколько я размышлял над этим. Скажем, можно было бы снять комнатенку здесь же, в городе. Самую что ни на есть крошечную: чтоб только разместить машинку, столик и кровать. Готовить, стирать – это я все сам мог бы, куда уж экономней. Не знаю, мог бы я написать какой-нибудь боевик, если б точно знал, что деньги пойдут на настоящую книгу. Роберта получала бы мое пособие по безработице, а я перебивался бы поденной журналистикой. Конечно, жить в одном городе с ними и не видеться – не сахар, но... Но если видеть...

Нет, не знаю. Все может обернуться гораздо хуже. Вот в чем беда. Мама и так уже намекает, что Мардж деваться некуда. У Уолтера вся зарплата уходит на десяток кредитов, жить им, по сути, не на что, и он, похоже, вымещает все на ней. Но здесь я тверд. Это уж простите...

Звонит телефон. Трубку успевает взять Мун. Что-то здесь не то. Кто бы это...

– Скажи своей матери, Диллон, чтоб больше не звонила мне сюда.

– Моей матери?

– Вот именно. Своей матери. Если она еще раз позвонит сюда, я... я – ей...

Я вскакиваю с табурета:

– Что?

– Но так же нельзя, Дилли. Ты же знаешь, что сюда из города звонить нельзя. Если б барышня на коммутаторе не знала меня...

– Я не знал, что мать собирается звонить тебе. Если б знал, конечно, сказал бы, чтоб она не вздумала.

– Я и так делаю что могу, Дилли. Ты же знаешь.

– Мама издергалась, Мун. Да и я тоже. Не может же это длиться до бесконечности.

– Я сам знаю, Дилли. Вчера вечером я заходил в два места, где можно занять, но без толку. Я столько должен, что они боятся рисковать. Они к тому же боятся, что я... – Он остановился на полуслове, и на лице у него появилось выражение, которое я не мог понять. – Ничего не говори. Твой дру... Гросс смотрит сюда.

По дороге домой Гросс спросил, о чем это мы с Муном разговаривали. Гросс ужасно любопытен; он человек без предрассудков. Свои или не свои дела – ему плевать. Пришлось сказать ему, что ни о чем.

– Мне показалось, что он что-то о твоей матери сказал.

– Ну и что?

– Мун что, бывает у вас?

– Да нет.

– У тебя есть сестра, правда?

Не нравится мне этот парень. Как мне ни жаль, но он мне не нравится. Он меня к стенке припер, черт бы его побрал.

– Что ты ел на завтрак? – говорю я. – Вы с женой трахались этой ночью? Сколько ты платишь за квартиру? Какие на тебе трусы? Как думаешь, дождь будет, а если будет, что ты предпримешь?

Он ухмыльнулся с несколько виноватым видом:

– Вечно я каждой бочке затычка. И чего мне. Просто я люблю поболтать.

Мы больше не проронили ни слова до самого моего дома.

– Я очень рад, что ты меня подвозишь, – говорю я. – Как считаешь, доллар в неделю нормально?

– Да, конечно. Я тебя и задарма готов возить, Дилли. У меня больше ни одного друга на заводе нет.

– Ну тогда до завтра, – говорю. – Всего!

Мама чистила картошку, и по тому, как двигались ее руки, я понял, что она готовится прыгнуть первой, чтоб не дать мне заговорить.

– Я звонила этому Муну, – сообщила она, – и сказала, что, если он не хочет неприятностей, лучше ему достать поскорее деньги. Сам понимаешь, женатый человек шляется...

– Мун делает что может, мама, – говорю. – И больше, пожалуйста, не звони ему. Он просто вне себя.

– Я тоже вне себя, – отвечает мама.

– Но так нельзя, мама. Он так вылетит с работы. Нам же хуже будет.

– Ты же сам говорил, что в нем так заинтересованы, что ни за что не уволят.

– Так-то оно так. Но если ему мешают работать и все время названивают...

– Если ему так мешают звонки, пусть принесет деньги.

Я налил себе выпить.

– Что попусту спорить.

– Вот именно.

– Мама, надо смотреть правде в глаза. Мун не может достать все двести пятьдесят. Я думаю, он с трудом может набрать и половину. Нам тоже придется смириться с мыслью, что Фрэнки займет часть.

Мама промыла картошку, налила воды и поставила кастрюлю на плиту. Из морозильника она достала фарш и принялась за котлеты.

– Никуда не денешься, ма.

– Нет, Джимми.

– Да почему нет? Она всегда занимала, когда...

– А потому, – повернулась ко мне мама и посмотрела в глаза, – потому что она занимает деньги, чтобы Мардж...

Стакан выпал у меня из рук.

– Вы что, спятили? Какого черта – да что мы – ах, чтоб вам...

– Она их уже послала, Джимми. А если Мардж здесь нежеланный гость, если ты не можешь приютить собственную сестру, когда у тебя хорошая работа и...

Красные мамины руки с выступающими венами поднялись к глазам, и проклятья застряли у меня в горле. Занавес снова поднялся, и я увидел, как эти же руки преображали кусочки хлеба в рыбу и пароходы; как эти же руки вылавливали из своей тарелки еду, так нужную ей самой, и прятали ее в кладовке, чтобы маленький мальчик мог посмеяться чуть дольше. И я снова увидел маленькую девочку, улыбающуюся, терпеливо бросающую часами мячик, сделанный из старого чулка.

– Она будет здесь желанной, мама. Все, что есть у меня, будет у нее.

Я по-другому не мог сказать. Да и что вообще тут можно сказать.

Глава 22

Да, ребятишки всегда замирали и перешептывались, когда я появлялся. И взрослые прекращали разговоры, когда я входил в комнату. В общем, что тут особенного. Я не знал, как играть. Я был робким и замкнутым, и в моем присутствии всем было не по себе. Впервые что-то такое пришло мне в голову – когда у меня появилась мысль, что что-то или кто-то действует против меня, – да, впервые это случилось, когда мне стукнуло пятнадцать и я уже несколько недель работал коридорным.

В то утро я не пошел в школу. Я ждал на автобусной остановке, на которой мог появиться папа, а когда он действительно появился, я схватил его и затащил в ресторан, в один из кабинетов. Он уже тогда был крайне холоден со мной, но, видя, что я не пьян, а просто взбудоражен, пошел за мной.

– Пап, – говорю я ему. – Ты знаешь такого человека по имени С.?

– Как же. Знавал довольно хорошо, – отвечает он. – Он, да я, да президент Гардинг исколесили всю страну вместе на частном поезде Гардинга. Погоди... Гастон Минз был в компании и еще Джейк Хеймон...

– Да черт с ними, – прерываю я его. – Что стало с С.?

– Никто не знает. Он был президентом небольшой страховой компании. После смерти Гардинга он исчез с залогами на сумму полтора миллиона долларов. Ни его, ни их больше никто никогда с тех пор не видел.

– Сколько, по-твоему, готова заплатить эта страховая или залоговая, или как там ее, компания, чтобы вернуть эту сумму? Сколько, папа?

– Полагаю, десять процентов, как минимум. То есть сто пятьдесят тысяч.

– Он прикидывает так же, – говорю. – Наша доля семьдесят пять тысяч. Так он сказал мне, папа.

Папа подозрительно посмотрел на меня:

– Кто сказал?

– С. Он здесь, в городе, папа. В отеле. Совсем плох. Сегодня ночью я приносил ему... я приносил ему сигареты, а он все смотрел на меня и расспрашивал, а потом говорит – не Диллон ли я и не твой ли я сын. Он сказал, что ты единственный человек на свете, которому он доверяет. Он, папа, скажет нам, где он все спрятал. Все, что он хочет, – это половину вознаграждения и обещание, что они не будут преследовать его, – и... и все будет в порядке, а, папа? Ты это сделаешь, правда?

Я боялся, что он скажет «нет», потому что, хотя он и разорился, он ни на йоту не изменился. Но он был юристом, и кому, как не ему, было знать, что такие вещи случаются на каждом шагу. И что акционерам предпочтительнее вернуть часть денег, чем ничего. Словом, он согласился быть посредником. А потом разгорячился не меньше, чем я. Он сказал, что положит деньги на меня под свою опеку, ну, если я не буду против, он немного займет у меня... Да нет, говорю я, я хочу, чтоб ты взял все. А он выпрямился с этаким горделивым видом и смотрел довольным и уверенным. И я понял, что теперь все у нас пойдет хорошо – у всех у нас. Что вовсе не поздно начать все сначала.

Я должен был стоять этим вечером на углу Восьмой и Хьюстон-стрит. Один. С. подъедет в арендованной машине и возьмет меня. А оттуда мы поедем на Тринити-Ривер-виадук в северной части города, где нас будет ждать папа. С. был тертый калач, его на мякине не проведешь. Если бы мы попробовали его заложить, я оказывался полностью замешан: проныра коридорный, надеющийся хапнуть где можно. Папе-то он доверял, – но доверяй, да проверяй, – сынок в заложниках – это надежнее.

Я пошел домой. Маме я сказал, что очень устал и не пойду в школу, и попросил ее разбудить меня в шесть вечера – я, дескать, хочу сходить в кино. Мы с папой решили, что это подходящая сказка. Мама все равно бы ничего не поняла и испугалась бы, а Мардж может сболтнуть лишнего. Так вот мама разбудила меня в девять, когда папа забеспокоился и позвонил; она сказала, что я так хорошо спал, что она решила, что лучше мне выспаться, чем идти в кино. Нечего и говорить, что С. мы больше не видели. Он смылся, даже не взяв свои вещи.

Я поехал в Линкольн и записался в колледж искусств и наук – единственное место, куда я логически, если не практически, только и мог сунуться. Затем я отправился в пару редакций и попытался найти работу газетчика, но там надо мной только посмеялись. Да у них, говорят, отбою нет от выпускников факультета журналистики, которые рады поработать, чтоб поднабраться опыта! Я пошел в газетный профсоюз Западного побережья, не зная, что у них только минимальный штат для работы с материалами, поставляемыми крупными агентствами, и они тоже посмеялись надо мной. Но одна девушка в конторе сжалилась (хотя была ли это жалость, даже не знаю). Один из крупнейших сельскохозяйственных журналов страны в Линкольне. Почему бы мне не сунуться туда?

Конечно, я сунулся. Я отправился туда в своем коричневом куппенхаймеровском костюме и лихо заломленном стетсоне, а на руке твидовое пальто за девяносто баксов. Секретарша говорит: одну минутку, любой редактор с радостью с вами поговорит. Меня проводили наверх и представили молодому человеку приблизительно моих лет, и он говорит: ну да, вполне возможно, что они мне помогут. Он-де и сам учится в университете. Тут семь редакторов. Сейчас он кого-нибудь вызовет... Он и в самом деле вызвал их, и они действительно так вели себя, словно только меня и ждали! Они пожимали мне руку и смотрели на меня так, будто готовы съесть, и все настойчиво приглашали «домой» пообедать на следующий день, то бишь в воскресенье.

Откуда я тогда мог что-либо знать? Я решил, что они всем скопом снимают дом ради экономии. Двое из них действительно заехали за мной на пижонском родстере и привезли в этот «дом», а там гостей не меньше сотни. И тут до меня стало доходить, что я во что-то впутался, но во что именно, я все еще не мог сообразить. Что-то стало брезжить только после сытного обеда и пяти-шести стаканчиков неразбавленного виски, когда человек пятьдесят парней, с которыми я мечтал – или думал, что мечтал, – познакомиться, стали пожимать мне руку и хлопать по плечу. А потом в комнатушке наверху собралось человек десять, все обступили меня и все спрашивают:

– Ну что, Диллон, мы тебе нравимся?

– Еще бы! Я ценю ваше искреннее отношение ко мне. Но...

– Что – но? Ты же не ради денег? Ты из тех, кто привык в жизни ко всему первоклассному. А здесь тебе и стол и кров за здорово живешь.

– Но... но мне правда позарез нужна работа.

– Разве мы не говорили тебе, что поможем? Для того мы и здесь, чтоб помогать друг другу.

– Но я уже записался на факультет искусства и науки.

– Подумаешь, можно записаться и перезаписаться. Это все выеденного яйца не стоит. Но даже если б ты не встретил нас, тебе все равно разумнее было бы перейти в сельскохозяйственный. Английский и журналистику ты можешь все равно изучать, зато научишься еще кое-чему стоящему. Ты же сам видел, как тут обстоят дела. Ты же пытался устроиться в газеты. Но единственное место, где... э... тебя поддержали, – это журнал «Сельское хозяйство».

В конце концов я сдался. Заложил половину своего гардероба и получил наличные на поручительство, и меня зачислили в сельскохозяйственный колледж. Ну и житье началось. Не жизнь, а малина! Мои добрые братья научили меня, как чистить топку и мыть посуду, а каждые шесть недель «комитет по стипендиям» заколачивал мне клепки в задницу в отчаянной попытке заставить меня запомнить разницу между рожью и ячменем или что-нибудь столь же идиотское. Я вспарывал кишки индеек, чтобы найти симптомы почернения гребня. Я щупал куриные гузки и должен был угадать, сколько яиц они могут снести, а им это вовсе не нравилось. Я настолько влез в чертовы проблемы сельского хозяйства, что даже перестал чувствовать себя мошенником. Только как могли они дать мне работу в сельскохозяйственном журнале с моей выдающейся тупостью к сельским делам? Они дали мне работу в ночном ресторанчике. Другие я нашел сам. Если вас все это заинтересует, это сельскохозяйственный колледж Небрасского университета. Поверьте мне на слово.

Я тогда ходил с Лоис. Мы, как говорится, женихались. До ссор еще было далеко. Я был влюблен в нее и вел себя как котенок. Когда мне было с ней не по себе или я вдруг хотел взбрыкнуть, я знал, что это из-за денег, что я так обороняюсь. Конечно, если б я мог предъявить ее родителям какие-нибудь подкожные запасы, если б смог убедить их, что по окончании курса в состоянии обеспечить их дочь, родительское отношение ко мне в корне бы изменилось. Они вовсе не были зловредными. Им, понятно, не хотелось, чтоб их дочь потеряла голову из-за человека, неспособного взять на себя ответственность за ее судьбу, а потому действующего, по их мнению, импульсивно, а не разумно. Я это понимал и, что греха таить, знал, что они правы. И тут...

Я не хотел даже открывать письмо. Опять кто-нибудь пытается всучить мне носки или облигации, а мне ничего не надо. И все же открыл, а это оказалась записка от Блэки Мартина.

Мы с Блэки вместе работали коридорными. Он был довольно замкнутым парнишкой и долго в отеле не продержался. Но ко мне он всегда относился хорошо, а после того, как перебрался в Нью-Йорк, время от времени присылал открытку. Я не всегда отвечал. Единственный раз ответил, уже когда был в Линкольне, это после моего вступления в братство: я тогда писал всем, кого знал, на шикарной бумаге «дома». Он, вероятно, решил, что я при деньгах. Он кое-что разнюхал, не говорил как, но разнюхал, и все тут. «Корд моторс» вот-вот должен был взлететь. Я мог воспользоваться этим, вложив туда сколько могу. То есть сорвать приличный куш. Он мне доверяет и готов взять в долю. Он знает, что «я честный малый». Сначала я чуть со смеху не покатился, но тут же осекся. Что-то подсказывало мне, что это не лажа. Блэки был не из тех, кто лажает, а я к тому же ему нравился. Все сходилось. Он работал брокером, он вращался в определенных кругах, и я ему нравился. А у меня было сто пятьдесят баксов в банке. Я отложил их на погашение студенческой ссуды, которую получил, первый раз записавшись в колледж. Я уже и так затянул с этим делом, и они на меня наседали. Я даже за день до этого выписал чек на всю сумму и хотел отправить по почте, да только в лавке напротив «дома» не нашлось трехцентовых марок. Вот я и не отправил. Хрена с два я на этих пташек, еще хоть цент истрачу.

Так вот иду я в банк и подписываю чек на сто пятьдесят баксов. А парень, стоявший позади, когда я получал бабки, идет за мной и останавливает меня у дверей. Такой высокий костлявый малый с черепушкой, напоминающей силки на перепелов, с носом-пуговкой и этакой ангельской улыбкой, а задница синих саржевых штанов ужасно мешковатая, будто он там книги носит. Ума не приложу, откуда такие берутся, не говоря уж о том, как они вечно оказываются во всяких советах да комитетах и умудряются всем заправлять. Вот заправляют, и хоть сдохни.

– Ха-ха, Диллон, – начинает он свои хиханьки да хаханьки. – Голову даю на отсечение, ты меня разыскиваешь.

– Оставь свой сарказм при себе, – говорю. – Я заплачу этот чертов долг.

– Только без ругани, Диллон. А то и у меня есть предел терпения. Выкладывай лучше денежки. Ха-ха.

Я тоже:

– Ха-ха. Я тебе чек завтра вышлю. А это мне на оплату больничного счета.

А он:

– Тебе больше не потребуется больница, Диллон. Ха-ха.

И плакали мои денежки. Он вырвал их у меня из рук. Даже затрудняюсь сказать, что больше меня тогда взбесило: что потерял деньги или что, как последний идиот, влип в такую историю.

В конце недели я узнал, что акции «Корда» подскочили на двадцать восемь пунктов за один день. На свои сто пятьдесят баксов при таком раскладе я бы поимел... только черта с два. Когда Блэки Мартин снова прислал мне письмо, я написал на конверте: «Адресат выбыл, адрес неизвестен» – и отправил обратно.

* * *

Я понимаю, что нельзя так мрачно смотреть на вещи, но иногда так припрет, что по-другому нельзя. Нет, я вовсе не считаю, что кто-то мне должен помогать. Я без этого всегда прекрасно обходился. Единственное, что я хочу, – это чтоб меня оставили в покое. Вечно кто-то подвернется, кто лучше меня знает, что мне надо; и пытается, чтоб я сделал что-то необходимое – с его точки зрения. И все же нельзя смотреть на это так, будто все это кем-то подстроено нарочно. Что, попросту говоря, существует заговор против меня. Иногда по-другому думать выше сил, но я понимаю, что так нельзя.

Нельзя!

Глава 23

Мун схватил трубку. Прежде чем он успел ответить, я сказал:

– Мун, я не могу ее угомонить.

– Ты ей не сказал, что я всюду искал и никак не могу раздобыть деньги?

– Конечно говорил.

– Какого черта она в таком случае звонит?

– Она старая женщина, Мун. И к тому же страшно зла и встревожена. Ты же сам понимаешь.

– Но какой толк с того, что она звонит и звонит, Дилли? Мне от этого ничего не остается, как бежать куда глаза глядят. А если меня вышвырнут отсюда с такой пометкой в трудовой книжке, я нигде больше работу не найду. Хрен собачий, а не работу.

– Думаю, ей плевать на это, Мун.

Я понял, что сморозил глупость, прежде, чем закончил фразу. Не надо было этого говорить. Хотя это правда. С точки зрения мамы, пусть все летит к чертям, ей от этого ни холодно ни горячо. Пусть выкладывает что полагается, а не хочет добром, вылетит с работы, вот они и квиты. Она пыталась и Фрэнки подбить звонить ему и даже пойти самой на завод. Фрэнки, разумеется, наотрез отказалась.

– Я так и думал, – говорит Мун. – Но ты сам сказал, что не метишь на мое место.

– Думай что хочешь. Я тебе уже тысячу раз говорил.

– Но с какой стати тогда твоя мамаша названивает сюда?

– Все, Мун, хватит на эту тему.

– Но если...

– Я сказал, что больше говорить не желаю.

– Тебе не видать моего места как своих ушей. Даже если меня вышибут. Я уж об этом позабочусь, поверь мне.

Я не стал отвечать. У меня на столе выросла гора сопроводиловок, еще оставалась уйма старых инвентарных записей, которые надо было переносить из гроссбухов на карточки. По старой системе каждую деталь приходилось учитывать в нескольких графах, например в «Левом крыле» и «Правом крыле». От этого отчасти и происходит вся путаница. Скажем, рабочие разложат запчасти по стеллажам правого крыла, тогда как по твоей описи они левого, и, судя по описи, их вообще нельзя трогать... Словом, мне надо было собрать весь этот материал вместе – а некоторые детали фигурировали в десятках разных граф, – и работенка была не из легких.

Насколько я понимаю, Мун пошел наверх. Это так и было, поскольку он не воспользовался телефоном. Когда он вернулся, он сказал, что производственному управлению нужен отчет по дефициту на каждую позицию к трем тридцати.

– Очень мило, – бросаю я, не отрываясь от своих дел. – Что им вдруг приспичило? Они что, умрут без этого?

– Так ты что, не собираешься его делать?

– Ты же знаешь, что не могу.

– Раньше успевал. Пока были старые инвентарные книги.

– Я и сейчас могу, – отвечаю. – Через пару дней, вернее. Но в данный момент я не могу рассортировать карточки по позициям.

– Хороша же твоя система, – говорит Мун.

Я начинаю медленно закипать. Эта система – она как хорошо написанный рассказ. Она в тысячу раз лучше, чем старая. Это сразу видно. Я все это ему выкладываю.

– В конторе они нужны сейчас.

– Это ты им сказал, что они им нужны? Ты ходил наверх, чтобы сказать им, чтобы они потребовали от меня отчеты, хотя прекрасно знаешь, что сейчас я их сделать не могу, так ведь?

– Ты будешь их делать или нет?

– Нет.

– Ну что ж, посмотрим, – говорит он и отправляется наверх.

Я смотрю на часы. Прошло ровно пять минут, и зазвонил телефон.

– Дилли?

– Я слушаю.

– Можешь подняться сюда на минутку?

– Могу, – отвечаю, – но если это насчет отчетов по дефициту, то лучше вам спуститься сюда.

Он помолчал и говорит:

– О'кей. Сейчас буду.

Я бросил трубку и схватил ножницы и стопку чистых карточек. Я уже несколько дней обдумывал одну штуку, но все не доходили руки. Мун открыл ворота, и Болдуин вошел первым; карманы, как всегда, набиты бумагами, весь так и кипит, будто куда опаздывает.

– Ну так что тут за дела? Мун говорит, что ты отказываешься выполнять приказы. Почему ты не можешь сделать эти отчеты по дефицитам? Что плохого в...

– Во-первых, – говорю, – никакие отчеты вам не нужны. Я отслеживаю все поступления и отправления и знаю, что говорю. Ничего вам не нужно.

– Это ты так считаешь, – вставляет Мун.

– Да, я так считаю.

– Послушайте, – останавливает нас Болдуин. – Давайте-ка по существу дела. Предположим, нам действительно понадобились отчеты по дефицитам. Почему мы не можем их получить?

– Я пока не могу сортировать свои карточки. Детали вносились в книги по позициям. А сейчас они будут записываться хронологически и по алфавиту.

Болдуин нахмурился и покачал головой:

– Так дело не пойдет. Я не... ты думал об этом, когда придумал эту картотеку? Черт побери, неужели не ясно: если мы не можем раскладывать их по позициям, то все это пустое дело!

– Все, что нам нужно, – говорю я, – это простейшее каталожное устройство...

– Да какое, к черту, устройство! – кричит Болдуин, и морщины на его лбу становятся глубже, а Мун с трудом сдерживает улыбку. – Это какая-то ерунда! Да мы никогда не дадим добро на закупку этих хреновых устройств. Не говоря уж о том, что их нужно специально приспосабливать к системе, а на это уйдет вечность...

– Речь идет не о покупке. Их можно сделать самим.

– Сделать? Как?..

– А вот смотрите, – говорю я, поднимая стопку карточек. – Это проще простого. Вот карточка по каждой позиции. Каждая карточка имеет внизу двенадцать прорезей, по прорези на позицию. Начиная слева, все прорези на одном уровне, кроме одной, которая ниже других. В следующем ряду то же самое, и в следующем, и так до конца. В каждом ряду одиннадцать прорезей одинаковых, а одна ниже других. – Я взял карандаш и просунул его в первый ряд прорезей. – Это позиция 1, – объясняю и поднимаю карандаш. И карточка позиции 1 поднимается, а остальные остаются на своих местах. То же проделываю с другими рядами. – Все, что нам нужно – это каталожный ящик со скользящим под ним рычагом. Все удовольствие – пара долларов.

– Дай-ка попробовать, – говорит Болдуин, хватает карандаш и двигает его взад-вперед по прорезям. – Чтоб мне провалиться. Классно!

Мун кашлянул.

– Но здесь всего несколько карточек. А две-три тысячи? Ни черта не выйдет!

– Почему не выйдет? – заводится Болдуин.

– Не выйдет, и все.

– Похоже, мы ходили в разные школы, – говорит Болдуин.

И смотрит то на меня, то на Муна.

– Эй, ребята, между вами что, кошка пробежала?

– С чего вы взяли? – отнекивается Мун:

– Какие там кошки, – поддержал его я.

– Послушайте, ребята, мы рады, что вы у нас, но счеты сводить будьте любезны за забором! Понятно? Теперь так Мун. Нужно сделать эти самые стержни.

И только мы его и видели. Мы с Муном не разговаривали до конца рабочего дня. Вся эта история мне была противна. Он по-человечески принял меня здесь, когда я так нуждался в поддержке. У меня было такое чувство, что это я загнал его на крайнюю позицию, откуда ему было не выбраться.

* * *

Мардж сидела на ступеньке, ведущей к дорожке (почти все дома в Сан-Диего на террасах). Я подумал, сколько времени потребовалось ей, чтобы добраться до этой ступени. Сначала она, должно быть, стояла в дверях, затем на крыльце, затем села на ступеньки крыльца. А теперь вот на последней ступеньке, ведущей на улицу.

Я быстро попрощался с Гроссом и захлопнул дверцу, пока Мардж поднималась. На какое-то мгновение мы походили на двух идущих навстречу людей, которые никак не могут разминуться. Я говорю – походили, потому что прекрасно знал, куда нацелилась Мардж, и сознательно преградил ей дорогу. Она приподнялась на цыпочки и из-за моего плеча смотрела, как, сердито взревев, отъехала машина Гросса.

– Послушай, Джимми! – крикнула она, топнув ногой и закатив глаза. – Почему ты так всегда ведешь себя?

Я понимал: она злится, что ее провели. Она нарядилась во все зеленое: спортивное пальто из твида цвета зеленых листьев, брюки цвета морской волны, зеленые носки и полуботинки из змеиной кожи, не меньше двадцати двух с половиной долларов пара. Я знал, сколько они стоили, потому что Уолтер написал ей свою последнюю записку на обратной стороне счета, и она показала и нам. Волосы у нее были только что покрашены. Кожи на лице не было видно под слоем крема и румян. На такую работу ушло добрых шесть часов.

Я ответил встречным вопросом:

– Ты куда-то собралась?

Она так вся и вспыхнула:

– А то как же. Мы все собрались. Фрэнки плохо себя чувствует, а маме надо присмотреть за детьми. А ты, я и Роберта могли бы куда-нибудь сходить, а может, ты бы пригласил кого-нибудь за компанию. Ну, Джимми, в какое-нибудь недорогое местечко. «У Эйба Лаймана» на Пасифик-сквер всего-то ничего – по два с половиной доллара, а нам и нужно-то по коктейлю или...

– Боюсь, Мардж, мы даже это себе не можем позволить, – говорю я ей. – Придумаем что-нибудь в субботу.

– Но это обойдется в сущую ерунду, Джимми, дорогой. А ты сказал...

– Мне еще надо кончить рассказ. Ты же знаешь, что его надо доделать.

– Ну ладно, – говорит она. – В субботу так в субботу. Но это правда. Ты обещаешь?

– Обещаю, – говорю, чтоб только отвязаться.

– А сейчас можно мне сходить в аптеку и выпить стаканчик колы? И сигареты у меня все вышли...

Я отдал ей всю мелочь, что была в кармане; она тщательно, хотя и не очень точно, пересчитала и ссыпала в платок.

– Так не забудь, Джимми. Отдам, как только что-нибудь получу.

И пошла было дальше.

– Минутку, детка, – остановил ее я. – Почему бы тебе не сходить попозже, скажем после обеда? – А почему не сейчас? – Да нет, можешь, конечно, и сейчас. Но, видишь ли, – я даже не знал, как толком объяснить ей, – там сейчас Шеннон, а она... тебе самой может не понравиться. Ну, что придется приглядеть за ней, понимаешь.

– Ах вон оно что. Я, пожалуй, схожу потом.

Мы стали подниматься по ступенькам вместе.

– И сделай мне еще одно одолжение, детка. Не ходи больше к соседям звонить.

– А что тут такого, Джимми?

– Потому что им известно, что у нас есть телефон. А этот парень работает на заводе. Не стоит, чтоб попусту языки чесали. Так что, прошу тебя, не ходи к ним больше.

– Хорошо. Что мне остается делать, – сказала она с несчастным видом и отправилась на кухню.

А я пошел в спальню. Роберта изучала пару чулок.

– Придется тебе раскошелиться и купить мне пару новых чулок, – говорит она. – Я повесила их в ванной, а кто-то взял да вымазал их тушью для ресниц.

– Ладно, – говорю.

– Ума не приложу, кому это надо было.

– Ладно, попрошу ее быть повнимательнее.

– Что ты, Джимми, не вздумай говорить ей что-нибудь. Толку никакого, а она, как-никак, твоя сестра.

– Так какого черта говорить об этом? Сначала хочешь, чтоб я что-нибудь сделал, а потом...

– Но она же твоя сестра, Джимми.

Вошла мама:

– Джимми, что ты такое сказал Мардж?

– Чего я ей такое сказал? Попросил не ходить сейчас в аптеку и не звонить от соседей, вот что сказал.

– Хватит. Ноги моей здесь не будет, – говорит мама. – Собираюсь и уезжаю сегодня же. Я готова тащить на себе воз работы, терпеть весь этот шум и гам, молчать, когда меня заклевывают, стоит мне открыть рот, но я не в силах перенести, как ты терзаешь Мардж. Я...

Я пошел в ванную и пустил на всю душ. Фрэнки распахивает дверь:

– Ах, это ты здесь!

– Да нет, – говорю. – Это мой дух, готовый в полет. Мой дух прозрел и готов рвать когти.

Фрэнки хихикает:

– Что опять там с Мардж?

– Ты что, Мардж не знаешь? С ней всегда одно и то же.

– Не дави ты на нее, Джимми. Ты же сам знаешь, она этого не выдержит.

– Ладно, ладно. Забудем все это.

– Я сегодня звонила в компанию по ссудам. Можешь получить у них деньги.

– Ты маме не говорила? Она устроила Муну такую сладкую жизнь, только от этого еще хуже.

– Да нет, не говорила. Как думаешь, сегодня закончишь рассказ?

– Надеюсь.

– Как Роберта ко всему этому относится, Джимми? Очень расстроена? Ты же знаешь, я тебе все отдам, как только смогу...

– А что Роберта, – отвечаю я и совсем не кривлю душой. – Вовсе она не злится, а даже, наоборот, чертовски рада.

Фрэнки так и уставилась на меня:

– Что ты несешь?

– Сама пошевели мозгами. Ты думаешь, на тебе и твоих грехах свет клином сошелся? А теперь вали, я хочу в ванную.

Ванну я, как мне кажется, так и не принял. Пустил душ и разделся.

Словом, сомневаюсь, чтоб я залез под душ. Геморрой мой совсем расшалился, и я забрался на стул и пытался рассмотреть собственную задницу в зеркало. Потом... потом вроде оделся и вышел. Не помню также, ужинал ли я, хотя, скорее всего, ужинал. Помню только, что, когда пришел в спальню, чтобы сесть за машинку, у меня было такое ощущение, будто я объелся. Не думал, что я доживу до того момента, когда в нашем доме кто-нибудь научится хотя бы мысленно изолироваться от других, но вот, по-видимому, я на это сподобился.

К половине девятого страница в машинке была под номером восемнадцать, а к концу – тридцать; я вынул лист из машинки, сунул под кипу уже готовых и взял бандерольные конверты для рукописей. Мне даже просмотреть ее не хотелось. Что толку, все равно переписывать я не мог. Это, вероятно, тот тип привередничанья, которое заставляет некоторых преступников пользоваться только один раз орудием грабежа.

Джо лежала в кровати. Глаза у нее были открыты.

– Ты уходишь, папа?

– Да.

– А когда вернешься?

– Спи, спи.

– А можно с тобой?

– НЕТ! И чтоб мигом спать!

Она повернулась на другой бок. Я погладил ее, уходя, но что толку. Она не привыкла, чтоб я орал на нее.

– Уходишь? – спросила Роберта.

– Надо отправить рукопись.

– Почему бы тебе не прогуляться с ним, Мардж? – говорит мама. – Ты весь день дома сидишь.

– Нет уж, – откликается Мардж, прикрывшись журнальчиком.

Роберта туда же:

– А правда, Мардж, чего бы тебе не сходить? Тебе это на пользу. Мне вот все равно, а то я б тоже пошла.

Куда тут денешься...

– Конечно, Мардж. Пошли.

Мардж опускает свой журнальчик.

– Джимми, ты правда не против, чтоб я пошла?

– Конечно нет. Только поторопись, ради Бога.

Ей понадобилось пятнадцать минут, чтоб «собраться в мгновение ока». Только не спрашивайте меня, что она эти пятнадцать минут делала. Роберта дала мне пятнадцать центов на марки; а я выпил полстаканчика виски и выкурил пару сигарет. Наконец Мардж вышла и заявила, что, конечно, идти в таком виде, но что поделаешь... Я схватил ее за руку и вытащил из дому. Я шел очень быстро. Пройдя три блока, я понял, что Мардж висит на моей руке.

– Что, слишком быстро?

– Куда же мы идем, Джимми?

– На почтамт. Туда можно добраться на автобусе.

– А нельзя взять такси?

– Мардж, – рявкнул я, – не могла бы ты... – Но тут же спохватился. – Милая, будь у меня деньги, ты в разъезжала на такси. Неужели ты не помнишь, что, когда у меня есть деньги, я не привык жмотничать? Я хочу, чтоб ты малость развеялась и, вовсе не хочу, чтоб ты тут кисла. Я же действительно не жмот...

– А кто говорит, что ты жмот? – восклицает она. – Кому это, как не мне, известно. Я всегда говорила Уолтеру, что будь он хоть вполовину так добр, как...

– Но у меня всех денег только на посылку.

– Но у меня же, Джимми, осталось шестьдесят пять центов...

– Вот что, Мардж. Ты... ты... Вовсе ведь не обязательно топать до почтамта. Можно купить марки в любом месте и отправить бандероль. Все равно ее к утру доставят.

– Но тогда мы ни одной живой души не увидим.

– Ну, может, и увидим.

Мы сунулись в пару аптек, но нигде не хотели продать нам марки. Вовсе не потому, что у них не было. Но мы ничего покупать не собирались, так за каким дьяволом им продавать нам марки? Тогда мне пришел в голову сетевой магазинчик спиртного вниз по холму к заливу, в котором я нередко бывал, да что там «бывал» – был постоянным клиентом. У них точно были марки, и послать меня им не с руки. До него надо было топать кварталов семь. Мы уже столько прошлялись, что с таким же успехом дошли бы и до почтамта. Сунул я бандероль с рукописью в ближайший ящик на углу, и мы потащились назад вверх по холму.

– Я чертовски устала, Джимми, – заканючила Мардж. – Может, минутку посидим где-нибудь?

Она высмотрела пивной и коктейльный бар за полквартала вверх по улице, к которому вела подсвеченная дорожка с огромным неоновым знаком у дверей и окнами с тентами. Завсегдатаями его были рабочие с авиазавода, что для меня служило еще одним предостережением не соваться туда с Мардж.

– Послушай, что я тебе скажу, – говорю я ей. – Сядь посиди на тротуаре и отдохни малость. Потом доберемся до дому и я сделаю по стаканчику виски всем нам, а потом скатаем ковер и потанцуем. Как мое предложение?

У Мардж бывают минуты просветления; сейчас все реже, но бывают.

– Джимми, – говорит она. – Как ты думаешь, что мне лелать?

– О чем это ты?

– Сам знаешь. Ни на что я не годна. Ничего не умею делать и, главное, ничего не могу изменить. Сколько я пыталась читать книжки и журналы, что ты приносил мне; я думала, если узнаю те вещи, которые ты знаешь, мы сможем снова говорить, как раньше, – и ты снова будешь любить меня. Но... – Она глубоко вздохнула. – И это у меня не получалось. У меня даже не хватало мозгов убить себя. И к тому же я все еще хочу жить. Ну скажи мне, как ты думаешь, что мне делать?

– Ты и вправду хотела бы знать?

– Да. Но если для этого надо учиться...

– Я думаю, тебе надо зайти сюда, выпить и малость послушать музыку.

Напряженный взгляд – понимание – все тут же исчезло. Она чуть в ладоши не захлопала.

– Что-то говорило мне, что надо обязательно выйти пройтись с тобой сегодня, – заявила она. – Вот, возьми шестьдесят пять центов.

В зале была небольшая танцплощадка, музыкальный автомат и кабинки вдоль задней стены. Кроме нас, в заведении было несколько пар. В основном все толпились у стойки бара у входа. Я сунул пятицентовую монетку в автомат, и мы немного потанцевали. Потом появилась официантка с нашей выпивкой. Она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, пока я выуживал из кармана шестьдесят центов. У меня было еще семь центов, сдача с марок, но я хотел оставить еще пятицентовик на музыкальный ящик. К тому же взгляд девицы мне не нравился, как ей мой, да и десяти центов на чай за глаза хватит.

Я кладу деньги на столик, а она все стоит, а потом выдает:

– С вас доллар.

– Это с какой стати? – спрашиваю.

– За вашу выпивку, за что еще?

– Ром с колой двадцать пять, на улице надпись горит.

– Это за стойкой. А за столиком пятьдесят.

– Можете забрать мою, – говорит Мардж, – я не хочу...

– У нас обратно напитки не берут.

– Ну а эти вы заберете, – говорю. – У меня всего шестьдесят центов.

– Нет, вы посмотрите, – говорит официантка, – это что за дела. Я что, за вас должна из своего кармана платить? Я же плачу, когда беру выпивку в баре. Приходят тут, заказывают, а потом...

Музыка смолкла, все смотрели в нашу сторону. Смотрели во все глаза и слушали. Сбылись мои детские кошмары. У меня начался колотун, и я поднимаю свой стаканчик. Девица вырывает его у меня из рук.

– Ну уж нет! Я лучше вылью все в унитаз. Отдавайте деньги, а еще раз здесь покажетесь...

– В чем дело, Мейм? – Это был Гросс.

– А, привет, Буч. Да вот этот малый решил выпить на ширмачка...

– Вот так так! – ахает Гросс. – Да это мои друзья. – Достает портмоне и сует ей что-то в руку. – Принеси мне выпить и еще нам всем по одной.

Девица берет у него деньги, смотрит на меня так исподлобья и говорит:

– Извините, сэр. Тут, знаете, всякие шляются, а мне плати из своего кармана...

– Да ерунда, – говорю. Я-то знаю, как это бывает с Фрэнки.

Гросс садится за столик, и я, естественно, представляю Мардж.

– Вы гораздо симпатичнее своего братца, – говорит он. – Дилли, ты уверен, что она твоя сестра, а не дочка, а?

Мардж наклонила голову и этак игриво на него поглядывает:

– Да что вы, мистер Гросс! Джимми всего на три года старше меня. Вы уж скажете. – И она кокетливо хлопает его по руке.

– Да я это так. Дилли не обидится. Дилли мой лучший друг.

В каком-то смысле это, может, и правда. Я, во всяком случае, не мог это опровергнуть. Да и за то, что он вытащил меня из такой лажи, я был ему благодарен. Они танцевали, потом танцевали снова, я только обратил внимание, что челюсть у Мардж беспрерывно движется. Ну и ладно, я сижу себе – курю, выпиваю, думаю о том о сем. О чем только не думаю. В общем, врубился я, когда было полдвенадцатого. Мардж уходить не хотела, пришлось урезонивать ее, напоминая, как там чувствует себя Роберта. Гросс подвез нас до дому.

– Подожди минутку, – говорю я ему, – я сейчас вынесу тебе деньги за выпивку.

– Да брось ты, – говорит, а в голосе что-то такое подленькое. – Я что, не могу вас угостить?

– Мы оба зарабатываем на жизнь своим трудом, – говорю я. – И тебе деньги так же нужны, как и мне.

Он ничего не ответил. Мардж потом говорила, что я был «страшно холоден» и неудивительно, что он взбесился. Но я почему-то не думаю, что это как-то связано с тем, что произошло. Просто он увидел шанс обойти меня за мой же счет, и он сделал бы это, независимо от того, что я сказал или сделал.

Я принес деньги и буквально вытащил Мардж из машины. Мы стали подниматься к крыльцу. Потом вижу, Гросс останавливает машину и опускает стекло. Я остановился, подумав, что он что-то хочет сказать. Так оно и было.

– Спокойной ночи, товарищ, – бросил он, и подлый гогот еще преследовал нас, когда он дал газ и умчался.

Я схватил Мардж:

– Что ты наплела этому парню?

– Д-да ничего, Джимми. Я просто рассказывала ему про те книжки, которые читала, а он поинтересовался, с какой стати, ну, я и сказала ему, как ты оказался здесь...

Глава 24

Конечно, на следующее утро он не заехал за мной. Я был и сам уверен, что не заедет, и не ждал его. Я бы вообще не пошел, если б не боялся не пойти. Я был уверен, что, если я не приду, Гросс выболтает все, что ему известно (а из Мардж я так и не смог выбить, что она успела наговорить). Я считал, что, если я сам буду там, в пределах досягаемости, он дважды подумает, прежде чем нести что-нибудь. Тут я, кажется, просчитался. По крайней мере, физически я не шел ни в какое сравнение с Гроссом. Мой желудок ничего не принимал. Да его фактически и не было. Я пропускал пару стаканчиков чистого виски, но все застревало где-то на полпути и просилось обратно раньше, чем я пройду квартал.

Я без проблем прошел проходную и пошел внутрь. Было уже около семи, но на складе не видно ни души. Потом загудел гудок, я увидел Гросса, вернее, его голову, выглянувшую из-за стеллажа в дальнем конце. Я пристально посмотрел на него, и он бодро вышел на свет Божий. За ним выступали Мун, Мэрфи и остальные. Я подошел к своему столу и ждал. То есть принялся за работу. А что еще тут можно было поделать.

Все утро они как могли сторонились меня. Не считая, впрочем, Мэрфи. Часам к десяти он подошел изучить карточку. Глядя в нее, он процедил еле слышно:

– Я уезжаю в полдень. Если у тебя дома есть что-нибудь, от чего ты бы хотел отделаться, дай мне знать, я все, что могу, сделаю.

Ничего у меня не было. А если б и было, я не собирался попадаться на такие старые трюки. Во всяком случае, я решил, что это те самые трюки.

– Ладно. Спасибо.

В полдень я не вышел, хотя чертовски хотелось курить. Я боялся, что, если я буду расхаживать по двору, у меня будут слишком заметно трястись коленки. Да и здесь, внутри, я чувствовал себя в большей безопасности.

Пробило час. Два. Полтретьего. Час до конца. Я чувствовал, что так просто мне отсюда не выйти. Скорее небо обрушится, чем я выйду отсюда на волю. И вдруг все мне стало до лампочки. Страх как рукой сняло. Я уже напереживался и настращался выше крыши. Все вдруг куда-то провалилось. Может, с вами такое тоже случалось.

Три часа.

Зазвонил телефон. Мун взял трубку. Он старался как можно быстрее подбегать к телефону, потому что мать его совсем извела. Я взмолился, чтоб на сей раз это была не мама. Не то что бы это что-нибудь изменило, чему быть – тому не миновать, но мне страшно не хотелось, чтоб именно сейчас это была мама. Я бы не хотел уходить отсюда и чувствовать, что Мун ненавидит меня лютой ненавистью.

– Как насчет дефицита по крылу, Дилли? – спрашивает он со своей обычной флегматичностью. – Можешь подготовить?

Я киваю. А потом по той простой причине, что я привык, чтоб все было в порядке, что, пока я жив, я вечно буду все улучшать и доводить до конца то, что считаю надо довести до конца, говорю:

– Почему бы нам не увязать с этим поставляемые детали? Я тут все ломал голову, с какой стати мы попусту мучаемся с самолетными запчастями, когда у нас нет клепальных станков и всего такого прочего, чтобы соединять их в один комплекс?

– Отлично, – говорит Мун. – Ступай попроси Вейла дать отчет по их дефициту. – Поворачивается и, не говоря ни слова, уходит.

Я поднимаюсь с табурета и иду в отдел поставок. Вейл как раз взвешивает болты на весах. Баскен возится с мешками.

– Ты о чем, Красный? – говорит мне Вейл.

– Мне нужен отчет по дефициту на крыло, – говорю я.

– А на кой черт тебе, Красный?

– Нужно, чтобы...

– Чтобы послать в Россию, так, Красный?

– Послушай, – говорю. – Мун велел мне... – И при этих словах подпрыгиваю аж до потолка.

Поворачиваюсь, стоя чуть ни на карачках, задохнувшись от боли. Если б кто знал, какая адская боль от этих проклятых шишек. Сзади стоит Баскен с метлой в руках и тычет в меня концом палки, мерзко хихикая:

– Ха-ха. Чего это мы так распрыгались, Красный? Так, чего доброго, бомба вывалится из...

Вырвал я метлу у него из рук и что есть силы по голове. Вернее, метил по голове. Он повернул голову, и жесткий соломенный жгут стегнул его по физиономии, тут же брызнула кровь. Я, конечно, немедля пожалел о содеянном. Но Вейл не мог выбрать более подходящего момента, чтобы ляпнуть такое, от чего я окончательно потерял голову:

– Конечно, только и можешь, что на маленьких нападать!

Словом, я приложил и его. Но на этот раз точно по голове. И тут как из-под земли вырастает Гросс и всех отталкивает. Можно подумать, что он только этого и ждал, чтобы до всех добраться.

– Дайте-ка мне, ребята. Дайте-ка мне разделаться с этим красным сукиным...

Тут я его достал. Не метлой, а двухфунтовым мешком с болтами. Ума не приложу, как он остался жив.

И тут появилась охрана.

Глава 25

– Когда вы вступили в коммунистическую партию, Диллон?

– В конце 1935 года. Месяц не помню.

– Какие были мотивы?

– Обычные. Я был разочарован в двухпартийной системе.

– Никаких других соображений?

– Других? Если только хорошие беседы. Я слаб на хорошие беседы.

– Вам не платили за это денег?

– Вот уж наоборот.

Он был моложе меня, этот парень из ФБР. У него были светлые волосы, зачесанные со лба назад, а таких кротких голубых глаз я в жизни не встречал. Кроткие, пока ты не встретился с его пристальным взглядом. Тогда тебя внезапно осеняло, что в них есть что-то совсем другое.

– Диллон – это ваша настоящая фамилия? – спрашивает шеф заводской охраны.

– Вы видели мое свидетельство о рождении.

Шеф с силой стукнул передними ножками стула об пол и взмахнул всей пятерней:

– Я спрашиваю: Диллон – ваша настоящая фамилия?

– Пусть мистер Рейнолдс продолжает, – вмешивается Болдуин, нахмурясь.

– Вы говорите, что вышли из партии?

– Да. Весной тридцать восьмого года.

– Какие были причины?

– Дома из-за этого была вечная смута. Жена и дети у меня католики.

– Разве они не были католиками, когда вы вступали в компартию?

– Это была не единственная причина. Многие из тех, кого я лично знал, ушли. Без них все стало не так.

Рейнолдс посмотрел мне в глаза, и я не мог отвести взгляд.

– Каковы настоящие причины, по которым вы вышли?

– Я же сказал.

– Нет, не сказали.

– Ну ладно, – говорю. – К этому времени я стал здорово пить. И они не хотели иметь такого в своих рядах.

– Так вас исключили?

– Нет, но дали понять.

Шеф нагнулся в мою сторону:

– А не случись этого, вы бы и сейчас были в партии?

Вмешался Болдуин:

– Никто не может ответить на такой вопрос, шеф. Я бы не смог, скажем, сказать, что бы я делал сейчас, сложись обстоятельства иначе. Я не тот же сейчас, каким был когда-то.

– Кроме того, – вступил Рейнолдс, и вялое подобие улыбки мелькнуло у него на лице, – не думаю, чтобы мистер Диллон ответил нам что-нибудь такое, от чего у нас возникло бы предвзятое отношение к нему.

Я промолчал. Улыбка так же быстро слетела с его губ, как и появилась.

– Вы работали в авиапромышленности до того, как пришли сюда?

– Никогда.

– Вы что-нибудь об этом знали?

– Нет.

– Будьте любезны, Болдуин, покажите мне послужной список Диллона.

Болдуин передал ему машинописный листок. Рейнолдс внимательно прочитал.

– Что вы скажете об этих записях? Есть в них что-то необычное. Это хорошие или плохие отзывы?

– Исключительно хорошие. Я бы даже сказал, что у нас не бывало новичка с такими положительными отзывами.

Я думаю, он сообразил, что вредит мне, уже сказав то, что сказал. Впрочем, скажи он противоположное, это тоже не принесло бы мне пользы.

– Итак, Диллон. По вашим словам, вы никогда не работали в авиапромышленности до прихода к нам. Тем не менее вы зарабатываете денег значительно больше, чем многие, проработавшие здесь два года и даже больше. Вы явно знаете больше, и вас ценят больше. Как вы объясните все это?

– Может, – говорю, – все дело в том, что мне деньги нужны гораздо больше, чем большинству работающих здесь. Ведь это, как правило, одинокие люди. Я женат, у меня дети и еще несколько человек на иждивении.

– Мне, Диллон, тоже нужны деньги, только от этого хотения я не стану первостепенным специалистом в авиастроительстве.

– Видите ли, я работал на довольно солидных работах. При известных способностях человек может неплохо проявить себя на разных местах.

– Да, но...

– Диллон делает, в сущности, всю учетную работу, – снова вмешивается Болдуин.

Рейнолдс говорит:

– Но сколько вы платите своим клеркам в конторе, мистер Болдуин?

– Ну, двадцать с чем-то в неделю.

– А Диллон получает раза в два больше, почему?

– Видите ли... я вовсе не хочу уверять вас, будто он ничего не смыслит в авиастроительстве...

– Должно быть, он знает немало, так ведь?

– Ну да, черт побери, конечно!

Начальник охраны положил ногу на ногу и прислонился к стене. Улыбки на его лице я не видел, но всеми кишками чувствовал эту самодовольную улыбку.

– Когда я пришел сюда, – объясняю я, – я заполнял бланк о трудоустройстве. Там все мои прошлые работы.

Рейнолдс кивает:

– Там значится, что последние лет двенадцать вы свободный писатель. То бишь сам себе наниматель.

– Не думаете же вы, что все это время я писал и еще работал на авиазаводах.

– А кто вас знает, Диллон?

– Так вот я говорю, что не работал.

– Так вы больше не коммунист, не так ли?

– Я же сказал, нет.

– Вы порвали всякие сношения с партией в 1938-м?

– Да.

– Положим. И вот, несмотря на сей факт, коммунистическая партия снабжает вас новенькой машиной и деньгами, чтоб вы пересекли чуть ли не полконтинента и прибыли сюда, дабы устроиться здесь на работу.

– Но послушайте...

– Человек, обвиняемый в незаконной профсоюзной деятельности, которому грозит десятилетний срок, дает вам машину и деньги, чтобы вы приехали сюда. Зачем?

– Я не отвечаю на этот вопрос.

– Можете не отвечать, Диллон. Можете пригласить адвоката, если вам необходимо.

– Адвокат мне не нужен. Но мне не нравится такая логика, когда за уши притягивают разные вещи, вроде того, бью ли я еще свою жену. Я уже говорил, как я получил эту машину.

– Расскажите еще раз.

– Я встретил Майка Стоуна на Главпочтамте. Я рассказал ему, что хотел бы сменить обстановку и перенести свои исследования в другую область. Он познакомил меня со своим адвокатом, а тот дал мне машину, чтобы я перегнал ее сюда. Не в пользование, а только чтобы перегнать. Вот и все.

– Но с какой стати Стоуну было так заботиться о том, чтобы вы оказались здесь? Вы уже не в партии. Почему он должен был оказывать вам такую любезность?

– А что тут такого?

– Не задавайте вопросов. Я здесь задаю вопросы.

– Я ответил. «А что тут такого?» – единственный возможный ответ. Никаких проблем. Машину надо было перегнать сюда, а Стоун прекрасно знал, что я не раздолбаю ее и не смотаюсь с ней. Вот и все дела.

Тут вступает шеф охраны:

– Вообще-то, мистер Рейнолдс, ребята все время перегоняют сюда машины со Среднего Запада. Это уменьшает дорожные расходы. А дельцы оттуда с готовностью отдают таким перегонщикам права на машину и немного бабок, чтобы те доставили машину сюда.

У меня чуть челюсть от удивления не отвисла. Я даже почувствовал себя увереннее. Но Рейнолдс явно пропустил это мимо ушей.

– Мистер Болдуин, – говорит он. – Насколько мне известно, у вас там в складском помещении дикая неразбериха. Детали исчезают, на них неправильные сопроводительные документы; недоделанные детали и те, что должны находиться в других цехах, оказываются у вас, отчего вечные задержки и проволочки. Когда все эти беды начались?

– Ну, месяцев шесть-семь назад.

– То есть когда Диллон устроился сюда на работу?.. Минутку.

Дверь приоткрылась, и человек, очень похожий на Рейнолдса, просунул голову.

– Ничего, – проговорил он. – Несколько книг, но все из публичной библиотеки.

– Благодарю, Джек.

Дверь закрылась.

– Насчет вашего вопроса, – говорит Болдуин. – Вы правы, все неприятности действительно начались где-то с приходом Дилли. Но к этому времени мы как раз начали разворачивать производство на полную мощность. Мы получили первые крупные правительственные заказы. До того заказ на дюжину самолетов считался событием. Сущий ад начался шесть-семь месяцев назад. Во всех цехах аврал.

– И сейчас так же?

– Нет, сейчас мы значительно выровнялись, хотя...

– У вас все еще неразбериха на главном складе, не так ли?

– Да, но это нервный центр всего завода. АДилли... Дилли как раз должен вот-вот все там привести в порядок. Он разработал новую систему учета, которая поможет ликвидировать все прорывы.

– Должен, но еще не привел, так ведь? Пока что говорить о том, что все в порядке, рано?

Болдуин должен был признать, что все так и есть.

– А как насчет этих споров и раздоров между работниками отделения, когда они начались?

– М-м-м...

Болдуин переступил с ноги на ногу и закурил сигарету. Выпустив струю дыма, он нервно загасил сигарету в пепельнице.

– Мистер Рейнолдс, вы выдвигаете очень серьезные обвинения против человека, единственная вина которого – несдержанность и темперамент. Вину за все эти размолвки можно едва ли не полностью приписать другому парню – Гроссу. Он сплетник и провокатор по натуре, к тому же чертовски хитер и умен. Он заварил всю кашу, а Дилли скорее оказался жертвой. Отдел кадров спихнул его нам, не то я бы давно прогнал его.

– Видите ли, я занял место Гросса, – заметил я.

– Да-да, – поддакнул Болдуин, – а до этого Гросс строил козни Муну.

– Он завышается над Мэрфи, потому что тот наполовину мексиканец.

– Этот Мэрфи сущий ребенок. Я видел пару раз, как он дрался.

Рейнолдс взглянул на свои часы, и мне показалось, что он слегка вздохнул.

– Не намного мы продвинулись. Диллон оказался здесь при весьма странных обстоятельствах – и в то же время ничего странного нет. С момента его прихода начались разные неприятности, но они начались бы и так. Они еще не прекратились, но вот-вот прекратятся. В отделе все передрались и переругались, но виной тому Гросс. – Он посмотрел на нас. – Лично я должен признать, что явных доказательств саботажа нет. Саботажник должен продолжать хорошо работать, если хочет, чтоб его ценили как работника. Не может же он устроить одну-две аварии и смотаться. Приходится быть умным. Он вроде бы выполняет одно задание, а на самом деле делает другое.

– Диллон вызывает подозрение, и он же не вызывает подозрений, – подхватывает шеф охраны. – Все зависит от того, как на все это смотреть.

– Вот именно. Я не утверждаю, что он во всем этом замешан, но было бы лучше, если бы он от этого держался подальше.

– Боюсь, – говорит Болдуин, – мне больше добавить нечего.

– А как насчет, как то бишь его, Муна? Заведующего отделом? Он здесь?

– Насколько я помню, вы уже с ним говорили, – напоминает Болдуин.

– Только в общих чертах, когда беседовал с другими. Он здесь?

– Не знаю точно. Уже поздно и...

– Он здесь, – сообщил шеф охраны. – Я решил, что он может вам понадобиться. Он ждет внизу.

– Будьте добры, попросите его зайти.

Начальник охраны вышел. Рейнолдс сел и уставился на меня. Болдуин прикурил новую сигарету от старой.

– Мистер Рейнолдс, – обратился он к агенту ФБР.

– Да.

– Я насчет Муна. Он несколько... э-э-э... ревниво относится к Диллону. А он мстительный. Боюсь, что... – Он замолчал, не закончив.

– Понимаю, – бросил Рейнолдс.

И я понял, что он имел в виду. Ничего такого, что можно было бы пощупать. Подозрение смыкается со своей противоположностью. Доказательство – и никакого доказательства. Но я-то хорошо понимал, что в такие времена никаких доказательств не требуется. За этим кротким голубым взглядом только уверенность. Только обвинение. Осуждение будет автоматическим.

Мун вошел, держа в руке половинку огромного красного яблока. Откусив добрый кусок, он молча сел на стул начальника охраны и оглядел с ног до головы агента ФБР. Тот спокойно встретил его взгляд, столь же твердый, как и у Рейнолдса. Рейнолдс вяло улыбнулся и отвел глаза.

– Вы знаете, по какому поводу мы вас пригласили, мистер Мун?

– Да, – флегматично ответил Мун. Он повернул яблоко и поднес его ко рту.

– У вас были серьезные неурядицы на складе, мистер Мун. Они начались приблизительно тогда, когда пришел Диллон. Так вот...

Мун поднял руку и откашлялся.

– Как раз когда он пришел, я хотел уходить. Так что мне было до фени, что здесь творится. В том числе и до этого бедолаги Гросса. Дилли угораздило вляпаться в самую кучу дерьма.

– Э-э, – промычал Рейнолдс, – может, вы сначала доедите яблоко...

– Оно мне не мешает, – как ни в чем не бывало продолжал Мун. – У нас бы с Дилли все шло как по маслу, не принимай он так все всерьез. Все к нему относились бы лучше. Да только такой уж он уродился, вот и сидит здесь.

– Понимаю, – говорит Рейнолдс. – У вас сейчас возможность рассмотреть Диллона получше. Вы с ним большую часть времени работали на складе, тогда как остальные часто отлучались. Что-нибудь из того, что он делал, вызывало у вас подозрение? Что-нибудь непосредственно связанное с его работой вызывало у вас беспокойство?

Мун внимательно изучал огрызок яблока, затем ловко отправил его в плевательницу, потом столь же внимательно уставился в пол.

– Ну... даже не знаю, как сказать. Не знаю, покажется вам это подозрительным или нет.

Агент ФБР сделал стойку:

– Объясните, пожалуйста, что вы имеете в виду.

– Ну... мне все время казалось, что он собирается все здесь взорвать.

– Взорвать?

– Ага. Сидит себе на этом табурете часами и не ходит в туалет, я все время боялся, что он хочет всем нам такую мину подложить!

Наступила мертвая тишина. Болдуин хлопнул ладонью по столу, поперхнулся сигаретным дымом и зашелся кашлем. Рейнолдс побагровел, но выдавил вымученную улыбку.

– Думаю, что на этом мы закончим, мистер Мун. Спасибо за то, что пришли.

– Да чего там, – говорит Мун и удаляется, а длинные руки вяло болтаются чуть не до угловатых колен.

Болдуин вытер глаза.

– Полагаю, вам будет небезынтересно знать, что Мун от нас уходит. Его призывают обратно в военно-морской флот. Мы могли бы дать ему освобождение, но он хочет служить. Так что мы не можем удерживать его. Мы уже однажды удерживали его, и это ни к чему хорошему не привело.

– Очень интересно. – Рейнолдс встал и протянул мне руку. – Надеюсь увидеться при более благоприятных обстоятельствах.

Я пожал ему руку и ничего не сказал. А Болдуин говорит:

– Вы еще увидите Дилли. Он остается здесь. Он займет место Муна.

Глава 26

Когда вечером я добрался до вершины холма, Мун ждал меня на углу в своей машине.

– Решил попрощаться, – сказал он, когда я сел в машину. – Хотел подбросить тебя до дому, но потом решил, что это не лучшая идея.

– Ты и так избавил меня от лишних бед, – говорю я.

– Ты так считаешь? Что ж, Дилли, я тебе кое-что был должен. Как Фрэнки?

– Вроде уже ничего.

– Мне очень жаль, что я не сделал то, что должен был Дилли. Ты знаешь, мне Фрэнки небезразлична. Это не очередная придурь.

– Я знаю. Я знаю, как это бывает.

– Не хочешь выпить?

– Нет, спасибо, Мун.

– Мне, честно говоря, тоже не хочется.

– Мне жаль, что ты уезжаешь. Надеюсь, не из-за меня... нас...

– Я бы и так уехал, Дилли. Я давно уже искал повода.

– Ты знаешь, что я не мечу на твое место? Знаешь, что я не вернусь туда.

– Не мне тебя отговаривать, Дилли.

– Да не в этом дело.

Он кивнул:

– Мне надо было бы сообразить, что ты поумнее. Ты хитер, Дилли, но это до добра не доведет. Рано или поздно все догоняет нас.

– Точно, только и это еще не все, Мун.

Он посмотрел мне в глаза.

– Даже не знаю, как сказать. Может, я так никогда никому и не смогу ничего объяснить. Даже если напишу книгу...

Преступление

Вот золото, возьми. Для душ людских

В нем яд похуже. В этом жалком мире

Оно убийств куда свершает больше,

Чем эта смесь несчастная твоя,

Которую ты продавать боишься.

Не ты мне — я тебе сейчас дал яду.

Ромео и Джульетта, акт 5, сцена 1

Глава 1

Аллен Тэлберт

Денек этот выдался славным во всех отношениях, а потому я мот бы догадаться, что кончится он неважно. Если вы читали последние газеты, то, надо думать, знаете, что так оно и случилось. Похоже, со мной оно всегда так. Проснешься в хорошем настроении, с удовольствием позавтракаешь и, может, даже успеешь на восьмичасовой в город. Так и пойдет целый день — без забот, без хлопот. Почки не беспокоят, и в висках не бьется эта чертова боль. А потом воротишься домой — и перед сном что-нибудь обязательно произойдет и все испортит. Всегда. Во всяком случае, кажется, что всегда. То ли счет придет за очистку коллектора, то ли кроты пожрут наш последний газончик, то ли Марта сломает свои очки. Или еще что-нибудь.

Взять, к примеру, хоть позапрошлый вечер. Нормальный был день — каким, между прочим, и каждый день мог бы быть. А после ужина сел я почитать газету и — бац! — тут же вскочил. В кресле были Мартины очки или, вернее, то, что от них осталось. Стекла треснули.

— О Господи, — затрепыхалась она, подбирая осколки. — Да как же это?

— Как же это? — переспросил я. — Как же это? Ты оставила очки в моем кресле, а сейчас спрашиваешь, как это они сломались.

— Должно быть, я их оставила на подлокотнике. Ты видно, садясь, их смахнул. Да ладно, мне все равно нужны новые.

Я поглядел на нее, такую привычно спокойную, и мне вдруг как будто в голову вступило. Захотелось причинить кому-то боль, ударить, а Марта в самый раз и подвернись под руку.

— А, так тебе нужны новые, — накинулся я. — А это все, что ты можешь сказать. Выбросила на помойку пятнадцать долларов — и тебе наплевать, да? Ты ведь всегда так, правда? Не будь ты такой легкомысленной, то уследила бы за Бобом, не дала бы ему так распуститься, что он…

Она побледнела, потом покраснела.

— А ты? Ты же отец, ты… ты… — Ее рука дернулась ко рту, словно пытаясь запихнуть слова обратно. — Н-нет, — едва сумела она выговорить, — н-не нужны мне никакие очки. Я все равно не могу читать — я могу думать только про… Ох, Ал! Ал!

Я обнял ее, она попыталась отпрянуть — не слишком, правда, настойчиво, — а потом уткнулась лицом мне в грудь и заплакала навзрыд. Я не пытался ее утешать. Мне самому было впору разрыдаться. Я только стоял, гладил ее по голове и думал, как она седеет. Это очень странно. Вы слышите, что кто-то за ночь поседел, и думаете «Что за вздор!» В действительности такого не бывает, во всяком случае с нормальными людьми. И вдруг такое происходит с вашей собственной женой, а я не считаю Марту менее нормальной, чем другие.

И все это из-за Боба. Из-за его беды. Вам сообщают о каком-то пятнадцатилетнем подростке, убившем соседскую девочку, — ее изнасиловали и придушили, — и вы говорите себе: «Ну, слава Богу, ко мне это не имеет отношения. Мой мальчик, может, и немножко распущенный, но… он никогда не терял рассудка, был нормальным обычным мальчишкой… никогда мой мальчик не мог бы совершить ничего подобного. В моей семье такого никогда не могло бы произойти. Он…»

Ваша жена не может поседеть за ночь, и ваш пятнадцатилетний отпрыск не может проделать того, что сделал его сверстник. Мысль до того нелепая, что вы только рассмеетесь, представив что-нибудь подобное. А потом…

— Ал, — шепнула Марта, — давай уедем отсюда!

— Как хочешь, — ответил я. — Только поговорим об этом завтра. Уедем куда угодно, хоть на край света.

Конечно, все это было пустой болтовней, и она это знала. Нельзя начинать сначала в моем возрасте, да еще и сносную работу найти. И денег у нас нет. Мне пришлось заложить дом, чтобы оплачивать адвоката. Ничего стоящего у нас больше не осталось.

Да и не дал бы нам ничего переезд. Потому как люди всюду похожи, говорят и поступают одинаково — так же сплетничают и так же не доверяют друг другу.

— Ал, — шепнула Марта, — он ведь не делал этого, правда?

— Конечно нет. Даже думать смешно.

— Я знаю, он не делал этого, Ал!

— И я. Мы оба знаем.

— Но как, ведь не мог же он! То есть ну как же он мог, Ал?

— Не знаю, — сказал я, — да и не важно. Не делал он этого, и точка. Марта, пора кончать. Давай прекратим в этом копаться, и говорить об этом, и… и…

— Конечно, милый. Больше ни слова. Мы оба знаем, что он не делал этого, не мог сделать. Господи, Ал! Как же мог наш Боб…

— ЗАТКНИСЬ! — заорал я. — Прекрати!

Кончилось все как обычно. Мы повторяли друг другу тысячу раз — и что он не делал, и что не мог сделать, и что даже думать об этом дико. И пошли спать, и всю ночь мне казалось: Марта мечется, словно в бреду. А наутро я ловил на себе ее встревоженный взгляд, и она спрашивала, как я спал. Видно, я тоже бредил во сне.

Так-то вот…

Наверное, надо было начать не так. Может, подобные вещи тянутся издавна, со времен задолго до вашей женитьбы или появления сына по имени Боб. И ничего-то вы с этим не можете поделать — не в ваших это силах. Дела идут своим чередом, пока вы вдруг не остановитесь и не оглянетесь на себя с испугом. И подумаете: «Господи, да ведь это не я. Как только мог я влипнуть в такое?» Но вы продолжаете идти дальше, не важно — в страхе или в ненависти, ведь вам просто нечего сказать. Не столько вы владеете ситуацией, сколько она вами.

Не сочтите за оправдание, просто я имею в виду, что, может, надо было начать с кого-нибудь другого. Или с других. С моих родителей, к примеру. Или с ее родителей. А то и с людей вовсе посторонних. Не знаю. Трудно сказать, с чего лучше начинать. Так что буду уж продолжать как есть.

Наверное, стоит вернуться к тому дню, когда все случилось. А вдруг, начни я рассказывать все как было с самого утра, я что-нибудь и заприметил бы.

Я так делаю иной раз у себя на работе, в компании отделочных материалов Хенли. Когда у меня баланс не сходится даже на несколько центов, я подымаю все документы, относящиеся к делу, и начинаю заново сверять цифру за цифрой. И рано или поздно нахожу ошибку. Всегда. При условии, конечно, что время не слишком упущено.

Ну так вот, я уж говорил, что неплохо тогда выспался и хорошенько позавтракал. В тот день мы с Бобом завтракали вместе, я даже над ним немножко подтрунивал, на что у меня обычно не хватает ни времени, ни желания; а потом по дороге в школу часть пути до станции он прошел со мною.

Мы давненько так не делали. Собственно, я даже не могу припомнить, когда это было в последний раз. Вот раньше, когда он учился в начальных классах, мы почти каждое утро вместе ходили. Из-за этого Боб являлся в школу раньше положенного, но все равно настаивал, чтобы Марта его будила, и расстраивался, если я уходил один.

Ну ладно, это было пару лет назад. А может, и раньше. Он тогда учился классе в шестом и не только провожал меня по утрам, но и встречал вечером. Казалось, ему больше нравилось проводить время со мной, чем со своими ребятами. Многие это замечали. Помню, как-то весной приезжала мать Марты и удивлялась такому папиному сынку.

Хорошая была женщина мать Марты. Она умерла — постойте, да, в июне сравняется шестнадцать месяцев. Нет, пятнадцать. Я почему так запомнил — похоронное бюро растянуло оплату на двенадцать равных счетов. Но не станем вдаваться в подробности. Она была достойная старая женщина, и я охотно сделал все, что мог.

Да, так вот Боб обычно и поступал. Между прочим, в военные годы заказы на стройматериалы так и сыпались, только выбирай. Да, тогда все было по-другому. Работал я вполовину против нынешнего, а получал почти вдвое больше. Требовалось мне уйти пораньше — я уходил. Не больно часто, но Хенли никогда насчет этого даже не пикнул.

Раз я взял целый выходной, в пятницу. Мы с Мартой и Бобом отправились в город в четверг вечером, с тем чтобы остаться там на весь уик-энд — пятницу, субботу и воскресенье. Три дня и четыре ночи. Я забронировал в приличном отеле пару смежных номеров, но мы там только спали. Во всяком случае, Боб и я. Марта сказала: «Ну, мужчины, мне с вами не по пути», так что мы ее оставляли отдыхать и гуляли сами.

Утром в субботу отправились мы позавтракать. Я поспорил с Бобом, что съем больше блинчиков, и мы умяли по три порции каждый, прежде чем согласились на ничью. По девять блинчиков, заметьте, не считая масла и сиропа. Теперь я бы этакого не осилил.

Потом мы пошатались по магазинчикам; я запасся мелкими деньгами. Когда все они были истрачены — примерно к полудню, — мы неплохо перекусили в итальянском ресторанчике, а затем забрели в тир. Там я прямо завелся. Мы с Бобом стали соревноваться, покуда я первым не спохватился, что мы уже просадили двадцать долларов. А в ту пору это были хорошие деньги, так что Боб даже немного встревожился.

— Черт, — сказал он. — Мать, наверно, с ума сойдет.

— Не сойдет, — ответил я. — Если только мыслей не читает.

Боб озадаченно на меня взглянул. Я подмигнул ему. А потом улыбнулся, и через секунду он мне улыбнулся в ответ. И делу конец. И не надо мне было просить его помалкивать о деньгах. Он это вмиг понял. Может, и не стоит об этом говорить, но такого сообразительного парнишки я не видывал.

Короче, мы там славно провели время. В понедельник утром отвез я их на станцию, мы там позавтракали перед поездом. Марта меня спросила, не боюсь ли я опоздать на работу.

— Ну опоздаю. И что?

— А вдруг мистер Хенли что-нибудь скажет?

— Хорошо бы. Пусть только попробует, я его живо пошлю куда надо.

У Боба глаза стали как блюдца. Он смотрел на меня так, словно я Джон Салливан[1] или что-то вроде.

Не скажу точно, когда он стал меняться, но где-то после войны. Вначале не сильно — так, вроде начал меня избегать и больше помалкивать, если я рядом. А когда я с ним заговаривал, все принимал в штыки. Стоило мне сказать, чтобы он получше занимался или не забыл причесаться, — он сразу ерепенился. И все мои просьбы были как об стенку горох.

Так все и шло — он рос и становился все упрямее, а как-то пару лет назад — когда ему исполнилось тринадцать и он переходил в среднюю школу — он изменился совершенно.

Для меня то было довольно тяжелое время. Вы, верно, думаете, что после войны много строили, — да, так оно и было. Но большей частью строили дома, а на них особых денег не заработаешь. Нет, ну, разумеется, зарабатывали, но совсем не так, как раньше. Даже нынешнее коммерческое строительство сильно отличается от работы по государственным контрактам. Теперь вы приходите и говорите: я для вас делаю вот это и вот то — с вас стоимость плюс десять процентов. Скажете это, и лучше сразу сматываться, пока в вас чем-нибудь не запустили.

Ну вот, дела тогда шли не так, как в войну, — да и сейчас идут не так, поверьте, и не только в моем деле — и работать с Хенли было все равно что прогуливаться с медведем, страдающим зубной болью. Он придирался ко мне по любому поводу. И если в данный момент он не наводил критику, то уж точно присматривался, стараясь к чему-нибудь прицепиться. Я не преувеличиваю, так было, так и осталось.

Я приготовил контракт и предложил снизить цену на четыре цента за квадратный фут, чтобы не упустить подряд. Но Хенли это не понравилось: по его словам, компания терпела убыток в 3,9 %; а вот если бы я работал как следует, тогда мы бы не досчитались всего лишь 0,1 %. Ну хорошо, в следующий раз я уперся и не сбросил ни цента. Думаю, вы понимаете, чем это закончилось: меня обвинили, что я сорвал выгодный контракт из-за отсутствия здравого смысла.

Вот почему я дергался и нервничал. Мало ел и спал, только хлестал кофе. Прямо до ручки доходил. Хенли, если не ругал меня, мог просто уставиться мне в спину и смотреть. Я терпел, сколько мог, но потом почки у меня не выдерживали, и мне приходилось бежать в туалет. Я знаю, у других бывает как раз наоборот — их словно клинит, а у меня всякий раз срабатывали почки.

В тот день, о котором я говорю, я меньше чем за три часа бегал в туалет трижды. На третий раз Хенли вскинулся на меня. Когда я шел к нему в кабинет, все поджилки у меня тряслись.

— Что с тобой? — спросил он.

— Что вы имеете в виду? — уточнил я. Честно говоря, мне ничего не оставалось, кроме как сгорать от стыда.

— Что ты все бродишь? Как ты можешь что-то делать, если тебя вечно нет за столом?

— Я все, что положено, выполняю.

— Я тебе задал вопрос, — взъелся он. — Ты ходил в туалет, кажется, шесть раз за последние полчаса.

Я знал, что спорить с ним бесполезно. Надо было срочно что-нибудь придумать, иначе огребу я себе неприятности. А для этого сейчас самое неподходящее время. У матери — матери Марты то есть — копились огромные медицинские счета; Марте, казалось, каждый день требовалась новая посуда, как будто она выбрасывала ее с очистками; и Боб переходил в среднюю школу Кентон-Хиллз. С самого начала учебы он переходил из класса в класс со своими же ребятами, и мне становилось тошно от одной мысли, что, если я потеряю работу, нам придется переезжать, а Бобу — заниматься в какой-то новой школе совсем с другими одноклассниками. Да и учился он последнее время что-то не очень, так что всякие перемены были бы ему совершенно некстати.

Хенли все ждал моей реакции. Он надеялся, что я занервничаю, начну путаться и дам ему повод со мной расправиться. Так я думал, во всяком случае.

— Ну, — сказал он. — Так что же? Или ты, прости Господи, глухонемой?

И тут внезапно на меня снизошло озарение.

— Нет, не глухонемой, — я взглянул ему в глаза, — а также не слепой.

— О чем ты?

— О том, что курилка стала каким-то клубом. Народ там слоняется взад и вперед, все курят да над анекдотами ржут, вместо того чтобы работать. Я хочу это прекратить.

— Так, ну-ну. — Он откинулся в кресле. — Верно, Ал! Надо им задать жару!

— Они живо выметаются, когда видят, как я туда вхожу, — сказал я.

— И кто же, Ал, самые злостные? Назови-ка мне их.

— Ну… — Я заколебался. Я подумал о Джеффе Уинтере и Гарри Эйнсли и других, интриговавших против меня. Их излюбленным методом было бездельничать, пока на меня не сваливалось какое-нибудь срочное дело, и вот тут-то и лезть ко мне со своими вопросами, пытаясь создать видимость, что только я их задерживаю и из-за меня они не могут выполнить работу.

Но ни за что на свете я не собирался опускаться до их уровня.

— Да все они хороши, — сказал я. — Мне бы не хотелось кого-то выделять.

Мой собеседник пожевал губами.

— Вот что тебе надо сделать, Ал. Запри-ка туалет и ключ положи себе на стол. И когда кому-то захочется туда пойти, пускай подходит к тебе.

Так я и сделал, тем самым избежав грозивших мне неприятностей. Разве это неправильно? В конце концов, руководство офисом входило в мои обязанности. И люди должны были испрашивать у меня разрешения, прежде чем прекратить работу.

Больше до конца дня Хенли меня не беспокоил и перестал за мной надзирать. А вечером, перед уходом, опять позвал меня в свой кабинет.

— Поразмыслил я о тебе, Ал, — сказал он. — И сдается мне, ты потолковее, чем я думал. Ты справляешься, и, наверное, мы тебе поднимем зарплату до трехсот пятидесяти.

— Это замечательно! — вырвалось у меня. Зарплата моя была — и есть — триста двадцать семь пятьдесят в месяц. — Безусловно, я сделаю все, чтобы ее заслужить.

— Триста пятьдесят, — повторил Хенли, и его глаза затуманились, словно бы в них проскочила смешинка, объяснить которую я не мог. — Хорошие деньжата для человека твоего возраста.

— Ну, — я усмехнулся, — я еще не Мафусаил, мистер Хенли. Мне только будет сорок девять в…

— Что? Так ты не согласен, что это приличная сумма?

— Да, сэр. То есть, ну, в общем, я хотел сказать, что… да, сэр.

— Так ты согласен, что человек твоего возраста был бы счастлив их получать?

— Я был бы… очень рад получить их, — выдавил я, — человек моего возраста.

Я шел домой с тяжелым сердцем, хотя к тому вроде не было причин. Я поступил правильно, выбрав единственно возможную линию поведения. Никому я не повредил и себя вроде бы возвысил, так что все было нормально. Но в глубине души мне хотелось, чтобы мне это подтвердил еще кто-нибудь.

В тот вечер на ужин у нас была маринованная свекла, горошек и сладкий картофель. Кажется, Марта содрала этикетки с консервных банок, чтобы украсить подсвечники, и не могла узнать, что в них, пока не открыла.

Я сказал, что это чудный ужин, совсем в моем вкусе. Иногда я забываюсь и начинаю переругиваться с ней, но быстро спохватываюсь. Она здесь не виновата, если верить докторам.

Просто Марта стала немножко рассеянной с тех пор, как ее организм начал перестраиваться. Может, даже и раньше.

Итак, мы принялись за еду, и я упомянул о повышении, а от него плавно перешел к курилке и прочему.

Марта восхитилась и минуты две распространялась, какой же я умник.

— Ну, ты им показал, — сказала она. — Им бы надо по утрам подыматься много раньше, чтобы опередить нашего Ала.

Боб уткнулся в тарелку. Он ничего не ел.

Марта нахмурилась:

— А ты что отца не слушаешь? Все те люди на него нападали, а теперь он их умыл. Да еще и получит, наверное, повышение!

— Спорим — не получит, — заявил Боб.

— Ну ладно, — вмешался я. — Тебя не спросили. Просто я… А почему, Боб, ты думаешь, что меня не повысят?

— Нипочему, — буркнул он. — И вообще, я не голоден.

— Видали? — Я усмехнулся. — Не можешь ответить, да? Ну, так и не выступай без повода.

— Прости, — отвечал Боб. — Я больше не хочу есть.

Он подвинул стул, собираясь встать, но я его не пустил. Марта занервничала.

— Ал, ну если он не хочет есть… — встревожилась Марта.

— Мы с этим разберемся. Я все-таки еще отец семейства. Он так себя ведет, словно хочет что-то высказать. Пусть объяснится или сидит и ест.

Боб нерешительно склонился над тарелкой, потом взял вилку и стал есть. Я продолжил:

— Я думал, все и так понятно. Да Боже мой, если б я захотел делать то же, что другие, мне бы нечего было тревожиться о работе. Я бы разбогател. Вот что я тебе скажу, молодой человек: свались на тебя хоть часть тех проблем, о которых я даже и не говорил ни разу, ты бы…

Я все продолжал втолковывать ему, в чем он не прав. А он и был не прав. Меня можно было понять. Но я не Хенли. Я не стал принуждать его говорить то, чего он не хотел говорить, чтобы успокоить свою совесть. И я не сделал ничего постыдного.

— Ты понял, Боб? — наконец спросил я. — Ответь же!

Он промолчал. Засунул в рот кусок картошки и стал жевать. И вдруг побледнел, и его стошнило.

…Вот тогда он действительно изменился. И никогда уже не был прежним.

Глава 2

Аллен Тэлберт

Ладно, пошли дальше; и на этот раз я постараюсь не перескакивать с одного на другое.

Я начал рассказывать про тот день — день, когда все произошло. Так вот, Боб шел со мной. На углу, где Бобу надо было сворачивать к школе, возле нас притормозил автомобиль. Из окошка, посмеиваясь, высунулся Джек Эдлман:

— Что скажете, Тэлберты? Как вам новая машинка?

— Смотрится отлично, — отозвался я, окинув машину взглядом. — Недурен, видать, бизнес на недвижимости.

— Всякий бизнес хорош. Все дело в том, кто в нем работает.

— Точно?

— А то нет? — Он неприятно хмыкнул. — Полезай, я тебя подвезу к станции.

— Да нет, спасибо, — ответил я. — Я с сыном.

— Приглядываешь за ним? — Он опять ухмыльнулся. — Как нынче с девочками, Боб? Небось опять под стиральной машиной?

Боб попытался усмехнуться. Потом опустил голову и направился к повороту. Я велел ему подождать, пояснив, что мне надо кое-что сказать мистеру Эдлману, и я хотел, чтобы он тоже это слышал. Я шагнул к обочине, и уверяю вас, если раньше этого красномордого губошлепа никто и не отделывал, то на сей раз он свое получил.

А… интересно, а вы такой же, как я? То есть, я имею в виду, иной раз я могу разойтись и всыпать как следует, а с остальными податлив как воск. Позволяю им со мной не считаться. А выглядит это так, будто мне не хватает слов либо я нервы берегу.

Помню, как мы с Мартой проводили медовый месяц. У нас был номер с оплатой вперед в гостинице с обязательным пансионом в Ниагара-Фоллз, так что мы не могли оттуда уехать. И вот с первого дня нас стал третировать метрдотель. Не знаю почему: чаевые мы давали хорошие и не требовали никаких немыслимых услуг или чего-то в этом роде. Думаю, он просто пользовался своей безнаказанностью.

Да, он действительно пользовался безнаказанностью три — нет, четыре дня. Пока на четвертый вечер, за ужином, я его не осадил. Он разместил нас за маленьким столиком позади кухни, и скатерть там, может, и была когда-то белая, только мы этого уже не застали. Кетчупа и подливки на ней хватило бы, чтобы покрасить коровник.

— Я бы хотел другой стол, — обратился я к нему, — или хотя бы чистую скатерть.

— Ну, ребятки, — осклабился он, — вам очень трудно угодить, не так ли?

Я вскочил, отшвырнув стул, и подошел вплотную к нему.

— Вы чертовски правы, мне угодить трудно. А еще труднее справиться со мной, когда я недоволен, так что вам бы лучше не доставлять мне больше хлопот. Будете еще нести всякую чепуху, я вас в порошок сотру. Теперь давайте нам нормальный стол, и побыстрее, да попридержите язык.

Метрдотель прямо-таки съежился, не издав в ответ ни звука. Посадил нас за лучший столик и оставшиеся три дня обслуживал по-королевски.

Марта долго не могла прийти в себя. Она и возгордилась мной, но и как-то напугалась и все приговаривала:

— Царица небесная, я и не знала, что ты можешь быть таким, Ал.

— Когда могу, когда и нет. Как говорится, пока еду — не свищу, а уж…

Да, так вот я и говорю. Может, в другой раз я бы и отпустил Джека Эдлмана восвояси, но тут он наступил мне на любимую мозоль.

— Послушай, Джек, — обратился я к нему. — Думаю, не стоит больше болтать про стиральную машину. Ни со мной, ни с Бобом, ни с кем-то еще. Твоя дочь заявилась к нам без спросу. Она пришла в наше с женой отсутствие и направилась прямо в кухню, где работал Боб. Если б она занималась своим делом, как он своим, тогда…

— Вот как? — Он попытался напыжиться, но отвел взгляд. — Это здорово, что я тогда заглянул к тебе с черного хода одолжить мотыгу, а не то бы твой переросток — ладно, не стану продолжать.

— Лучше продолжи, я хочу это выслушать от тебя.

— А, черт… — Он попробовал усмехнуться. — Да что мы обсуждаем? Ты же меня знаешь. Просто я люблю подшутить.

— Да, я тебя знаю. Я тебя давно оценил. Тебе нравится насмехаться, ставить людей в неловкое положение, и чем дольше они это терпят, тем больше ты входишь в раж. А когда они требуют объяснений, вертишься как уж на сковородке.

— Ха! На себя посмотри!

— Наплевать мне, что обо мне думаешь, только запомни мои слова.

Джек хлопнул дверцей и укатил.

Я обернулся к Бобу. Он приосанился и улыбался по-настоящему, а не прикидывался. Он глядел на меня так же, как тогда в Нью-Йорке, когда Марта боялась, что я опоздаю на работу, а я послал Хенли ко всем чертям.

— Здорово, — сказал он. — Один — ноль, пап. Спасибо!

— Ничего особенного. Давно надо было с этим разобраться.

— Я не об этом. Не только об этом. Я о том, как ты за меня заступился.

— Да понятно. Так-то вот, Боб. Возможно, я чересчур о тебе тревожусь, и это выглядит так, будто я верю, что ты можешь творить всякие гадости, когда стараюсь тебя защитить. Я ни секунды не думал, что вы с Джози чем-то там занимались.

— Да ну, ты что, — он тер носком ботинка о край тротуара, — черт бы ее побрал.

— У тебя ничего с ней нет?

— Фу-у. Да вообще ничего. Ну видимся в школе, конечно, ну иногда вместе с другими ребятами ходим к автомату с газировкой или еще что-нибудь. Но…

— Будь с ней поаккуратнее, — заметил я, — не то чтобы я тебе не доверял, просто навидался я девушек вроде Джози Эдлман. Они способны доставить кучу неприятностей.

— Ну да, пап, — Боб был слегка ошарашен, — я понимаю.

И поспешил в школу навстречу своим приятелям.

Я же отправился на станцию и успел на поезд в 8.05.

С Эдлманами мы соседствовали почти одиннадцать лет. Они занимали номер 2200 по Кэнион-Драйв, в конце улицы, на юго-восточном углу, выходившем на каньон, а мы жили в номере 2208, в четырех домах от них. Когда мы сюда приехали, других строений тут не было; и мы хорошо сдружились. Джози была меньше чем на год младше Боба, естественно, они вместе играли, и Фэй Эдлман частенько пересекала два свободных тогда участка и забегала к Марте, да и мы с Джеком виделись нередко.

Так продолжалось пару лет, а потом нас разделил дом-новостройка. Мы уже не могли общаться так тесно, как раньше, и знаете, откровенно говоря, я этому даже порадовался. А когда застроили остальные два участка, мы уже встречались с Джеком и Фэй практически только на улице. В этих людях проскальзывало что-то неприятное, вызывающее недоверие. Нельзя было им доверять. Вечно случалось, что они кого-то унижали, над кем-то насмехались, и мне думалось: если они смогли обойтись так с другими, то могут так же обойтись и с нами.

Ну а дети, конечно, продолжали видеться. Дня не проходило, чтобы Боб не захаживал к Джози, и наоборот. В конце концов, они практически вместе выросли, а других ребят поблизости не было.

Годам к двенадцати — тринадцати Бобу стало с ней неинтересно. Сам он заходил к Джози все реже, а если заглядывала она, судя по всему, старался сбежать. Он или отправлялся гонять мяч на школьном дворе, или спускался в каньон поиграть в Тарзана с другими мальчишками. А то и просто подымался к себе и запирался, пока она не уходила. Марта ворчала, что невежливо так обращаться с гостями, и я пару раз пенял ему на это, но толку было не много. Он смотрел на Джози как на пустое место, и нельзя сказать, чтобы меня это печалило. Чем дальше он будет от Джози Эдлман, тем лучше. Не хочется казаться подозрительным или скабрезным, но эта девочка меня беспокоила. Я не видал еще девушек-подростков, которые были бы так развиты к своим двенадцати годам.

Раз утром в субботу, месяца четыре назад, мы с Мартой пошли за покупками, а Боб остался дома. У нас потекла стиральная машина, и он собрался ее починить. Он как раз лежал под машиной и ставил новую прокладку, которую вырезал из подметки, когда вошла Джози.

Стояла теплая погода, и на ней были короткие шорты и то, что они называют недоуздок — да попросту говоря, бюстгальтер, — и сандалии. И все. Она присела на корточки, наблюдая за его стараниями. А потом он даже и не заметил, как она быстренько заползла к нему под машину. Он ее не просил и прекрасно справился бы сам, но она, видите ли, решила ему помочь.

Марта и я вернулись, как раз когда с черного хода заглянул Джек и поднял скандал, хотя Боб и Джози к тому времени были уже на ногах. Выглядело это, понятно, не слишком здорово, хотя я уверен, что дело и выеденного яйца не стоило. Не больно-то прилично, когда здоровый малый вроде Боба и полуголая девица вроде Джози растянулись у вас под стиральной машиной.

Я занервничал и не слишком ловко стал улаживать дело. Наорал на Боба и отослал его в свою комнату, а Джеку стал что-то мямлить, что можно было счесть извинениями. И получалось так, словно что-то правда произошло, причем по вине Боба.

Да, свалял я дурака. Мне бы надоумить Джека отвести девицу домой да встать ей по заднице и запереть. Или хоть присмотреть, чтобы она держалась от нас подальше. Он не хуже меня знал ей цену, но не желал в этом признаться, хотя и понимал, что за ней нужен глаз да глаз. Вот почему он прокрался к нам и подглядывал. А всю эту затею с мотыгой просто выдумал.

Как бы там ни было, тем утром я его отчитал, хотя надо было это сделать вовремя — ну да лучше поздно, чем никогда. Боб остался доволен, и я был рад за него.

Судя по началу, день мне предстоял хороший. И так оно и было, если не считать конца.

Я пробыл на работе около часа, когда позвонила клиентка с жалобой. Вначале она заговорила с Хенли, но когда стало ясно, что нашла коса на камень, то он переключил ее на меня, хотя и продолжал слушать по параллельной линии.

У нее в ванной потемнел кафель. Поскольку это был наш субподряд, она требовала переделать работу и грозила судом. «Элитный дом, элитная ванная, — причитала она, — а смотрится уже как старый сортир».

Ну, мы, естественно, не собирались перекидывать плитку. Невыгодно это. У человека есть какие-то деньги, но он хочет плитки разной и как можно больше. Будь он поумнее, он бы взял плитки поменьше, зато уложили бы ему ее получше. Но он на это не соглашается — и не понимает, что даром делать ничего не будут. Приходит, к примеру, подрядчик и говорит: ладно, леди (или мистер), я вам положу пятифутовый бордюр на стенах и трехцветную мозаику на полу и за все возьму три сотни. А приходите вы и говорите: нет, я этого не могу, у меня не количество, а качество. За три сотни я вам сделаю первоклассный четырехфутовый бордюр и первоклассный гладкий пол. И вот посмотрите, кто получит заказ: разумеется, первый подрядчик.

Хотите удержаться в бизнесе — идите напролом. Материалы берите подешевле и гоняйте людей в хвост и гриву, а чтобы избежать конфликтов с профсоюзом, берите вместо квалифицированных рабочих учеников. И разумеется, работу нельзя затягивать, хотя бы и самую трудоемкую. Лучше пожертвовать качеством.

Я дал этой женщине выговориться и наконец прервал ее:

— Хочу у вас спросить, мадам, вы присматривали за работой, покуда дом строился? Вы не заметили, кто-нибудь из штукатуров жевал табак?

— Ну… да. Так и что?

— Плитка — очень сильный поглотитель и всасывает все, что приходит с ней в контакт. Если у вас остался какой-нибудь кусочек, можете проверить сами. Положите его в… да хоть в кофейные зерна, и увидите, как сквозь глазурь проступит коричневатость. А теперь представьте, что ваш штукатур сплевывал в раствор и…

Большинство, ну, во всяком случае, многие штукатуры жуют табак. При их работе курить им затруднительно, и они привыкают жевать. А то чувство, которое большинство женщин испытывают к табаку и тем, кто его употребляет, позволит мне легко переубедить эту клиентку в том, что виноваты в ее беде штукатуры, а не мы.

От них же она шиш чего добьется. Никакой штукатур в здравом уме не станет сплевывать табачную жвачку в раствор, а слабоумному не станут платить тридцать долларов в день. В общем, так или иначе, я от нее отделался.

Я повесил трубку, повернулся к Хенли, и тот повесил свою. Он усмехнулся и помахал мне.

Разделавшись с текучкой, я достал чертежи-синьки нового стадиона. Нам, естественно, не требовалось изучать их в деталях, пока мы не получим подряд. Но один наш чертежник за полтораста долларов достал нам из архитектурного бюро комплект чертежей. Последние десять дней я их тщательно изучал, пытаясь понять, где можно найти лазейку. И наконец понял.

Я понес чертежи в кабинет к Хенли и расстелил их перед ним.

— Посмотрел я на эти туннели, — сказал я, водя карандашом, — и, похоже, нагрузки здесь будет выше нормы. То есть плитка должна быть чрезвычайно прочная.

— Архитектор так не думает, — буркнул Хенли. — Зачем нам лезть?

— Необычайно прочная, — повторил я, глядя прямо на него. — Импортная, итальянская, очень тяжелая.

— Ну-у, — протянул он, и его глаза вдруг расширились. Потом он откинулся в кресле, поджав губы. — Ты имеешь в виду ту плитку, которой у некоего подрядчика Хенли полный склад? И что госзаказ может уплыть, если плитка полегче подойдет?

— Именно, — ответил я. — Потому что, наверное, во всей стране не найдется и сотни квадратных футов такого материала, какой есть у нас.

— Да уж! — хлопнул он ладонью по столу. — Черта с два достанешь ее еще где-нибудь. Ее ведь больше не выпускают. Если в можно было указать это в спецификациях…

— Думаю, нет. Мы ведь работаем с управлением строительства. Нужно, чтобы они оговорили это особо. Никто и не пикнет. Это нестандартная стройка, и логично, что к ней требуется особый подход.

— Да, с этим, наверное, можно управиться. Но стройуправление! Свяжешься с их ребятами — в копеечку станет!

— Какая разница? В отсутствие конкурентов мы сами установим цены.

— Ну да, Господи Боже мой! Конечно, Ал! Слушай, надо за это выпить!

Он усадил меня и достал бутылку.

— Знаешь что, Ал, — сказал он. — Если все пройдет хорошо, знаешь, что я хочу сделать? Я хочу перестелить ванную той женщине, что звонила утром.

— Держу пари, она не откажется.

— И вот что еще, — продолжил он, — что толку в этой дешевке — лишать людей возможности выйти в курилку или обирать кого-то на грошовых работах. Ты что-то там выгадываешь, высчитываешь, трепыхаешься, а в результате сам теряешь больше.

— Думаю, вы правы, — ответил я.

— Открой эту чертову курилку завтра, ладно? А ключ выкини. Господи, Ал, до чего же мы дошли, что у нас человек просится в туалет! Срам! Кто долго с этим мирится — немногого стоит. И с чего это я…

Он сделал паузу и покачал головой. Потом налил нам еще и опять покачал.

— Знаешь, что мне всегда нравилось в тебе, Ал? Характер. Самому человеку может чего-то недоставать, и ему нравится видеть это в других. Вот так-то, Ал. Характер. Иметь мужество встать и сказать. Мне это нравится.

— Ну, спасибо большое. Наверное, никто из нас не может всего, но я стараюсь. Кстати, хотел вас спросить насчет той прибавки…

— Да, характер. Его не так часто встретишь, Ал, а если сломаешься, ничего не будешь стоить. Просто еще одним в стаде больше… Прибавка?

— Мы как-то об этом говорили. Поднять до трехсот пятидесяти. Не хочу хвастаться своей работой, просто подумал об этом деле со стадионом и…

— Я тебе верю, Ал. Доверяю полностью. О прибавке мы подумаем.

Был уже шестой час, и все, кроме нас, ушли. Я проводил Хенли, запер офис и отправился домой.

Все же это был неплохой день. Очень неплохой.

Глава 3

Марта Тэлберт

Ну уж действительно! Честно говоря, я думала, что просто лопну от злости. Утром, когда не могла уже сдержаться.

Я надеялась выпроводить Ала до того, как выйдет Боб, и просто выпихивала его из дому. Но напрасно. Он тем утром не торопился, а Боб как раз спешил. Так что завтракали они вместе, и Господи ты Боже мой! Передать не могу, как это действовало мне на нервы! Это, конечно, бывает, но за завтраком — увольте! Я думала, с ума сойду. Да еще мой климакс.

Все казалось тихо-мирно, но я-то знала — это ненадолго. Рано или поздно Ал выскажет Бобу что-то резкое, а тот брякнет что-нибудь в ответ или, еще хуже, промолчит. Вот этого я и опасалась. Вертелась подле них, смеялась, болтала что-то, в общем, только колпака с бубенчиками мне недоставало. Мне хотелось даже, чтобы скандал разразился поскорее, лишь бы не ждать — ей-богу, я иной раз думаю: хуже всего ожидание.

Наконец они, слава Богу, позавтракали, а не то минут через пять со мной случилась бы истерика. На прощанье Ал поинтересовался моим самочувствием и поцеловал меня, а Боб сказал: «Мам, может, тебе прилечь?». Не помню уж, что я отвечала, верно, какую-нибудь чушь. Чувствовала я себя как надутый шар, который вот-вот лопнет.

Вышли они вместе, воркуя как голубки, а у меня вся кровь прилила к лицу, словно от удушья. По-моему, никогда я так не злилась. Слушайте, если б было в моих силах схватить эту парочку и потрясти хорошенько, так у них бы все зубы повылетали. Ну, то есть они так испытывали мое терпение, а сами — как ни в чем не бывало. Они, они — да ладно! Говорить без толку.

Я подождала, приоткрыв занавеску в гостиной, пока они не скроются из виду, а потом просто рухнула на диван и стала рыдать. Правда. Можно было подумать, меня режут — так я выла. Потом наконец доплелась до зеркала в прихожей, увидала свои покрасневшие глаза и нос, как помидор, и рассмеялась. Мне полегчало.

Пошла на кухню, налила кофе. Поняла, что немного проголодалась, начала готовить себе завтрак и тут же разбила дюжину яиц. Понять не могу, отчего это так у Ала. Чтобы умный мужчина — а он, конечно, умный — делал такие глупости. Он же знает, я всегда ставлю коробку с яйцами в холодильнике на верхней полке с краю. Оттуда они могут упасть, я помню об этом и слежу за ними внимательно. Так нет, он приходит и задвигает их назад на нижнюю полку, где я, естественно, их не вижу. Начинаю шарить по полкам, и — нате вам! — вот они все. На полу. Не понимаю, как это у Ала получается.

Хорошо, что я вымыла пол накануне: я просто собрала это месиво и удалила скорлупу. И почувствовала себя совсем хорошо. Мне всегда помогает, когда я что-нибудь разобью; к тому же об ужине думать не надо — у нас будет хорошая яичница.

После кусочка тоста и кофе я переоделась. Бросила еще раз взгляд на письмо мисс Брендедж, порвала его и спустила в туалет. Мисс Брендедж — школьная учительница Боба, и сдается мне, занимайся она побольше своим прямым делом, у нее не оставалось бы времени на писанину родителям. Разумеется, Алу я про письмо не говорила. Они с Бобом и так ссорятся. Потому я Алу ничего и не сказала. Не надо. Кто же, кроме матери, знает своего сына лучше? Какая-то мисс учительница? У которой и детей-то в жизни не было?

Ну, может, конечно, где-то и есть. Должны бы быть. Эти женщины, которые годами одни тянут лямку, — уж я-то их знаю. Пускай они других дурачат, меня им не провести.

Имейте в виду, я не утверждаю, что она из таких. Я не склонна выносить суждения о людях, пока у меня не все факты на руках. Но все же это выглядит странно.

Впрочем, те, кто всегда критикуют других, не должны жаловаться, когда критикуют их самих. Всегда говорю: не судите, да не судимы будете.

И вот натянула я желтую короткую жакетку, накинула черно-зеленое пончо и стала похожа на шахматную доску в банановой кожуре. Ну и что! Выгляжу я, мне думается, как и большинство женщин моего возраста. Главное — сохранять опрятность, изящество и приличие.

Не понимаю, почему это я вечно покупаю не то?

Сама не знаю, как я вышла из дому после всего происшедшего. Но вот вышла и — такое уж утро! — конечно, первым делом увидела Фэй Эдлман, прогуливающуюся перед своим домом.

Нет, я в самом деле думаю: что бы ей там не поставить палатку и не жить в ней. И когда только она управляется по дому. Иногда специально за ней по полдня наблюдала, только чтобы проследить, зайдет она к себе или нет! Никогда. Заскакивала, чтобы перехватить съестного, и тут же обратно. Факт.

Первым является молочник и останавливается поболтать. За ним булочник, потом почтальон и мусорщик и уж и не знаю кто. Лишь бы в штанах. И не могут от нее отлипнуть. Она там стоит и болтает, и болтает; не хочу ничего сказать, но иной раз мне хотелось бы читать по губам. Вот было бы забавно.

Если позволяет погода — она в шортах или спортивных брюках — теснее некуда. И примерно то же носит сверху: наверное, ей приходится намыливаться, прежде чем это надеть. Но что бы она ни надела — разница невелика, — все равно кажется, будто на ней ничего нет.

Она это тоже знает, уж поверьте! Это все специально.

И вот так она выставит свою рыжую (крашеную хной, конечно) голову и пялится на кого-нибудь — мужчину, разумеется, — своими рыжими глазами и болтает что-то и ерзает. Хихикает и ерзает. И кокетничает с ним и опять болтает. Хихикает и ерзает. Стыдно смотреть, на самом деле.

Ну, она подождала, пока я окажусь с ней нос к носу, а потом заговорила так, словно только что меня увидала:

— О, Марта! Дорогая! И где это ты, скажи на милость, пропадаешь?

Я притворилась, что тоже только что ее заметила.

— Боже! Ты ли это, Фэй? А я тут все по дому. Ты ведь знаешь, каково вести хозяйство.

— Ну еще бы.

— На себя и времени-то не остается. Неделями из дому не выходишь.

— Надо выползать, Марта. Такое домоседство женщину старит.

— Да наверное. Только женщина и должна выглядеть как женщина. По-моему, нет ничего смешнее, чем если зрелая особа пытается разыгрывать из себя подростка. — Я усмехнулась пренебрежительно, оглядывая ее сверхтесный свитерок и медленно переводя глаза на тугие черные брючки. — Да, вспомнила, — сказала я. — Надо мне сменить стиральный порошок. От старого у меня все садится.

— Дорогая, но ты же не будешь говорить, что стирала в машине это прелестное платье! И потом, по-моему, ты просто немножко поправилась. — И она усмехнулась небрежно, глядя на мою одежду, как будто видела ее в первый раз.

Впрочем, это можно понять. Она так давно не носила платьев, что забыла, как они выглядят.

— Ты не в школу ли? — спросила она. — Надеюсь, у Боба кончились неприятности.

— Неприятности? Нет, хорошо иметь сыновей. Никаких хлопот. Я только выскочила в магазин.

— Пари держу, ты собралась сделать перманент. Почему бы не дождаться холодов? Может, волосы станут погуще.

— Нет, я не собираюсь делать больше никаких перманентов. Приходишь туда, и те же самые мастера, что только что прыгали возле какой-нибудь старой клячи, тут же принимаются за тебя. Как последний раз, помнишь? Нет, кажется, мы ходили не вместе: ты как раз оттуда выходила, а я входила. И вот они только что закончили с такой дамочкой и занялись мной. И Боже мой! Какая вонь! Я потом никак не могла отделаться от этого ужасного запаха.

— Все зависит от привычки. Помню, у нас работала старая негритянка, так она пользовалась черной краской. И знаешь, Марта? Она не выносила запах красной или любого другого цвета.

— Ну ладно, — сказала я. — Я, пожалуй, пойду. Приятно было повидаться, Фэй.

— Ты не видала Джози, а? — спросила она. — У нее заболело горло, и я оставила ее сегодня дома, и только на минутку отвернулась, как она куда-то рванула.

— Ой, это скверно. Можно подхватить воспаление легких, бегая раздетой.

— Она одета. — Фэй слегка зарделась. — В такой хороший осенний день нечего укутывать ребенка.

— Ну, о ней бы я особенно позаботилась, — сказала я. — С такой большой… э-э… грудной клеткой, как у нее, очень легко заболеть.

— А что, Боб не пошел сегодня в школу? — спросила Фэй. — Может, он ее мог видеть.

— Боб в школе, — ответила я. — И он ее не видел, это точно.

— Но он здесь не проходил, я его не могла пропустить.

— Он, по старой памяти, пошел другой дорогой. Хотел отца проводить до станции.

— Все же интересно. Кто-то в сине-белой куртке мелькал внизу, в каньоне.

— Сине-белых курток полно, — отвечала я.

Фэй кивнула и вперилась в улицу отсутствующим взглядом.

— Что за девчонка, куда она могла подеваться?

Я стала ей что-то советовать, да понапрасну. Когда кто-то беспокоится о ребенке, лучше не встревать.

— Может, она в конце концов решила отправиться в школу, — сказала я. — Стала бы она тогда убегать, ничего не сказав?

— Разумеется. А должна была бы. У меня теперь вот голова кругом.

— Так надо позвонить в школу и спросить, — предложила я.

— О нет. Я уверена, что она там, дрянная девчонка! И разозлится страшно, если я стану звонить и проверять. И начнется: ну, мать, тебе бы надо понимать и все такое прочее. А потом неделю не будет со мной разговаривать.

— Ах, как я понимаю тебя, Фэй. Сделаешь какое-нибудь замечание Бобу — просто по-родственному, а он ведет себя потом, словно ты враг номер один.

— Знаешь, Марта, — подхватила Фэй, — если б я так обращалась со своей матерью, как Джози…

— Или я со своей. Правда, мне бы никогда в голову не пришло поступать как Боб…

— Слушай, — предложила она, — как насчет кофе? У меня есть те чудные свежие ореховые рулетики, которые ты, помнится, всегда любила.

— Почему бы и нет.

Вот так я и пошла, и мы пили кофе с рулетиками и мило болтали. Когда ей хочется, Фэй может быть очень любезной, и я первая готова это подтвердить.

Чуть не в полдень я вдруг вспомнила, что в одиннадцать собиралась повидать мисс Брендедж.

Я вскочила и сказала, что мне пора идти, а Фэй спросила, почему бы не отложить покупки до завтра. Но, думаю, она знала, куда я собралась на самом деле, и задерживала меня лишь из вежливости. Да, она могла быть очень милой.

Я торопилась в школу и, хотя опаздывала, чувствовала себя очень хорошо. Вам бы даже в голову не пришло, что я еще пару часов назад собирала себя по кусочкам.

Для меня это типично. Плохое начало — хороший конец. Скверный старт — удачный финиш.

Со мной почти всегда так.

Глава 4

Марта Тэлберт

Как раз пробило полдень, когда я добралась до школы, и не моя вина, что я выглядела пугалом. Всю дорогу от Фэй я, собственно, бежала почти бегом, так как очень не люблю людей, которые опаздывают, и стараюсь сама этого избегать. Ну так вот, должно быть, я смотрелась чучелом после такой гонки и продирания сквозь толпы детей, рвущихся наперегонки в столовую; но все же это не давало право мисс Брендедж обходиться со мной как с нашкодившей кошкой. Мы столкнулись в дверях класса, и она кивнула мне так, словно хотела убрать меня с дороги.

— Очень жаль, миссис Тэлберт, что вы опоздали, — выговорила она, — боюсь, если вы не сможете подождать до трех…

— До трех, — отвечала я. — Конечно нет.

— Тогда лучше перенести нашу встречу на завтра. Между одиннадцатью и двенадцатью. Помнится, я объясняла — не так ли? — что это у меня единственное окно.

— Ну разумеется. Но сейчас-то вы свободны, не правда ли? Сейчас вам нечего делать, насколько я понимаю!

— Мне есть чем заняться. У меня ленч.

Она холодно мне кивнула и стала спускаться вниз, а я, по правде сказать, едва не вытряхнула ее из одежды. Подумаешь, какой президент Соединенных Штатов, а я не пойми кто. И из-за чего весь сыр-бор? Ну не поешь ты сию секунду, так мир не развалится.

Я ее все-таки отловила:

— Постойте минутку, мисс Брендедж. Если вам не трудно. Вы просили меня зайти сегодня, и я пришла, а вы…

— Мы договаривались на одиннадцать, миссис Тэлберт, полагаю, я достаточно доходчиво объяснила…

— Я не могла прийти в одиннадцать. И так неслась сюда сломя голову. Я думала, тут и правда нечто очень важное, но, если дело настолько терпит, что может подождать, пока у вас найдется на него время, поверьте, у меня самой куча других забот. В отличие от девиц, которым только и дел, что думать, как бы вовремя позавтракать да корчить из себя пуп земли. В наше время учителя были другие. Они свое дело знали, не названивали без конца родителям и не слали им депеши…

Ну я ей выдала! Поставила ее на место, чтоб она не забывалась.

Мисс Брендедж замерла с открытым ртом и все больше багровела.

— Ладно, — наконец вымолвила она едва слышно, — буду очень рада поговорить с вами сейчас же. Хотя у меня такое чувство, судя по вашему обо мне мнению, что это просто сотрясение воздуха, но…

— Говорите, что там еще Боб натворил?

— Скорее не натворил, миссис Тэлберт. С начала семестра он практически ничего не делает. Ни по одному предмету.

— Ну так что же вы это ему позволяете? Он неглупый мальчик. Почему вы не заставите его учиться?

— Миссис Тэлберт, в нашей школе у преподавателя в классе в среднем по шестьдесят человек, вдвое больше положенного. И у нас нет времени, чтобы заниматься с кем-то индивидуально.

— О Господи, никто и не просит. В этом просто нет необходимости, коли вы свое дело знаете. Почему, интересно, в моей школе была одна-единственная учительница на шесть классов, и она…

— Не спорю. Несомненно, она была куда лучше нас, нынешних. Однако вернемся к нашим временам — Роберт не успевает, и мы не в силах ему помочь. Не могли бы вы с мистером Тэлбертом что-нибудь предпринять?

— Ну, не знаю. Конечно, все, что можно, мы сделаем. Я с Бобом поговорю хорошенько и…

— Он расстроен и, кажется, чем-то сильно озабочен. У вас дома все в порядке?

— Конечно! Если где-то что и не так, то в школе. И по-моему, за ответом далеко ходить не надо.

Мисс Брендедж поджала губы:

— Миссис Тэлберт, я всего лишь пытаюсь помочь…

— О, не беспокойтесь, в наших семейных делах мы сами разберемся. Так что еще Боб натворил?

— Ему бы следовало посещать школу пять дней в неделю. Пять, миссис Тэлберт. А не два или три.

— Ну так он ходит, разве нет? Ну да, он много болел, но…

— Он болел, миссис Тэлберт? — Она едва заметно усмехнулась. — И вы писали записки, которые он нам приносил?

— Ну да, естественно. Когда он болеет и сидит дома, я пишу записку.

— Понятно. — Ее усмешка становилась все неприятнее. — Знаете что, миссис Тэлберт? Почему бы нам с вами и Бобом не собраться втроем и не обсудить все это?

Я высказалась в том смысле, что чем скорее, тем лучше.

— Конечно, жаль, если вы, мисс Брендедж, пропустите свой ленч. Но…

— Ну, я его уже пропустила. Не сочтите за труд позвонить домой и поднять Роберта с постели, чтобы мы могли немного побеседовать до начала моих следующих уроков.

В первый момент я ее не поняла. До меня просто не дошло, что Боб не ходит в школу. А за то, как она дала мне это понять, выставив меня полной идиоткой, я готова была ее придушить.

— Ну, так вы позвоните, миссис Тэлберт.

— Нет, — сказала я, испепеляя ее взглядом, — мне бы не хотелось этого делать, мисс Брендедж. Мне вот чего бы хотелось. Хотелось бы мне знать, почему мы платим большие налоги только за то, чтобы нас потом оскорбляла сопливая девчонка. Хотелось бы знать, отчего у нас нет учителей, которые думают не только о том, чтобы пудрить нос и…

— Миссис Тэлберт, — закричала она, — миссис Тэлберт!

— Что? И не надо на меня кричать!

— Я учитель, миссис Тэлберт, а не тюремный надзиратель. Я не могу принудить Роберта учиться и заставить его ходить в школу. Но я могу — и прослежу, если вы будете продолжать в том же духе, — чтобы все правила соблюдались.

— Ну-ну, теперь позвольте мне кое-что вам сказать, мисс Всемогущая. Мой муж и я…

— Миссис Тэлберт, в этом штате посещение школы регламентируется законодательно. Против родителей, позволяющих детям уклоняться от этого, принимаются меры.

— То-то вы бы порадовались!

— Да. — Она тихо кивнула. — Полагаю, что да.

Она повернулась и пошла прочь, и, думаю, это лучшее, что она могла сделать! Я кинулась было за ней, но вдруг подумала: а что толку? Только нервы тратить.

Выйдя из школы, я направилась в торговый центр. Перемерила несколько пар обуви, пальто и шляп, взяла в библиотеке книжку. Потом зашла в кафе, заказала пирожное с чашкой кофе. Вовсе я не была голодна, хоть за весь день и куска не проглотила. Но дама поодаль ела с таким аппетитом, что я и себе решила взять. Тут мы с ней как-то разговорились — она мне рассказала о своей превосходной диете, — и мы взяли еще кофе и по порции сливочно-шоколадного торта — а когда спохватились, было уже почти три часа.

Прихватив в магазине молока и хлеба, я отправилась домой. И уже почти у дома — о чудо! — прямо передо мной возник внезапно мистер Боб Тэлберт. Мы увидали друг друга одновременно, и этот юноша что-то оробел. Потом он ухмыльнулся и попытался сделать вид, что только идет из школы.

— Привет, мам, — сказал он. — Давай я возьму продукты.

— Погоди. Ты ведь целый день прозанимался, корпел над учебниками до одури. Ты — ох, Боб, ну как ты можешь? Ты же большой мальчик!

— Прости, — промямлил он. — Я больше не буду.

— Хотелось бы надеяться! Где ты, прости Господи, шляешься?

— На поле для гольфа. Я хотел подзаработать на подхвате н-немного деньжат и купить отцу подарок.

Час от часу не легче! Иной раз подумаешь, что у него не все дома.

— Отцу подарок? С какой стати? Не день рождения, да и вообще ничего такого.

— Просто захотелось, — прошептал он. — Не знаю почему.

— Ну, ты меня здорово подставил. Я иду к твоей учительнице, естественно, уверена, что ты там, — что я еще должна думать? — мы с ней ходим вокруг да около и…

— Ну, мам, ну к чему это все? Она — мисс Брендедж то есть — единственный там более или менее приличный человек, а тебе надо обязательно…

— Я тебя умоляю! Ты со своими штучками из меня дуру сделал! И я же еще виновата!

— А, черт с ним! Пускай!

Я ему посоветовала чертыхаться на себя, а еще лучше прекратить лоботрясничать и начать учиться.

— Здорово придумал — шляться где угодно и когда угодно! Ну и заработал ты денег?

— Не-а. — Он мотнул головой, не глядя на меня. — Там таких полно. А игроков мало.

— Вот красота! Ты прогуливаешь школу целый день, топаешь восемь или десять миль, как будто обувь у нас дармовая, и в результате в кармане у тебя ни цента. Здорово!

— Ну ладно! Ладно! Сказал, больше не буду, так ведь?

— Не вопи, а то миссис Эдлман все слышит. И веди себя прилично.

Фэй, конечно, торчала перед своим домом. Бывает она где-нибудь еще?

— Эй, привет, Марта, Боб. Боб, ты сегодня видел Джози в школе?

— А? — Боб как дурень уставился на нее. — Что вы говорите, миссис Эдлман?

— Не видал ли, говорю, ты Джо…

Я рассмеялась:

— Это у него такая манера, Фэй. Он всегда так, когда кто-нибудь поминает Джози. Видел он ее, все нормально. Я сама только что его спросила.

— Ну не чудаки ли? — Она тоже усмехнулась. — Ну, я думаю, она скоро придет. Еще рано.

Мы с Бобом пошли домой. Я подумала, он, верно, голоден, и велела ему побыстрее умыться, пока я приготовлю сандвич со стаканом молока.

— Я не слишком хочу есть, — сказал он. — Подожду до ужина. Я… я хочу принять ванну, мам.

— Ванну? Что я слышу? Ты хочешь принять ванну без… Боб, постой-ка, а что это, скажи на милость, у тебя на штанах, спереди?

— Ничего, — забормотал он, пытаясь прикрыть низ руками. — Я это, ну, перелезал по дороге через забор и, кажется, оцарапался немножко.

— Да уж! Теперь их надо отдавать в чистку, да ты, наверное, и все нижнее белье запачкал, да и…

Ну, для одного дня это было уже чересчур. Я села на диван и заплакала.

— Пожалуйста, мам. Прости, я даю честное слово, что не…

— Ой, ладно, иди. Иди в ванную и не жалей горячей воды. Дай Бог, чтоб столбняка не было.

Он поднялся, и вскоре я услыхала, как льется вода. Прикрыла глаза и прилегла в тишине. Видимо, я очень устала, потому как задремала тут же. То есть даже не заметила, как задремала, вернее, заметила, когда уже проснулась.

Уже стемнело, проспала я больше двух часов. Я слышала, что Боб еще в ванной, то есть он провел там все это время. И это казалось, конечно, ненормальным, если знать Боба. Но было здесь и еще что-то необычное.

Я это ощутила внутренним чутьем, и что-то во мне затрепетало. Подошла к двери — словно меня кто-то подтолкнул — и остановилась на пороге.

Снаружи стояла Фэй Эдлман и Джек, ее муж, вместе с ней. Он обнимал ее, так что лица ее не было видно, только его — белое как полотно. Он, видно, чувствовал себя в этот миг так же паршиво, как я. Поодаль была еще пара людей, полицейских, как я догадалась, хотя не в форме. На обочине притулилась полицейская машина. Я подумала, что за чертовщина, но еще не осознала толком. Шестым чувством я понимала, что стряслось, догадывалась смутно, но близко к истине. Так я стояла и смотрела, пока не заставила себя отвернуться. И тут увидела, что по улице идет Ал.

Он шел очень медленно, словно нехотя, и я подумала, что он тоже, должно быть, знает.

Один из полицейских что-то сказал Джеку, тот взглянул мельком и кивнул. И они двинулись навстречу Алу.

Глава 5

Роберт Тэлберт

Я не знаю почему. Всегда всем зачем-то надо знать — почему? Черт возьми, если вы всякий раз оглядываетесь и спрашиваете себя почему, вы никогда никуда не дойдете. Я только знаю, что хотел ему купить подарок, поэтому вместо школы отправился через каньон к полю для гольфа. Вот и все.

Я прошел по краю каньона к тому ручейку, что протекал посередине, и добрался до опор подвесной дороги. Стал перелезать через них и тут поскользнулся, дьявольщина, хотя делал это сто раз и, наверное, не ошибся бы и во сне. Ну, так или иначе — может, всему виной роса, — рука сорвалась, и я упал со всего размаху и промочил ногу по щиколотку.

Конечно, я выругался, а потом стал ржать над собой, поскольку настроение у меня было не то, чтобы расстраиваться из-за мелочи. Отец такой добрый и все прочее, и мне хотелось купить ему небольшой хороший подарок. А если все будет в порядке, мы опять станем с ним разговаривать, как раньше. Я сниму камень с души и расскажу все про школу, как прогуливал и все остальное, а он скажет: «Ладно, сынок, никогда не поздно начать с чистого листа, и я уверен, теперь все пойдет лучше и… Ладно уж. Я и не из таких передряг, мальчик, выпутывался!»

Я стащил ботинок и вылил из него воду, потом отжал носок и повесил его на куст посушиться. Времени у меня был вагон. Я мог легко управиться на поле с двадцатью семью или даже тридцатью шестью лунками, если повезет. Только, хорошо бы, хоть сегодня туда не набежала бы куча соперников. Но на душе у меня было слишком легко, чтобы об этом думать.

Я валялся на спине с закрытыми глазами и мечтал в полудреме о том, как теперь пойдут дела. Тут мне почудились какие-то звуки позади, какой-то хруст, но я не обратил на них внимания. О ней я и не помышлял, пока она не запустила руку мне в волосы.

Я вскочил и сел. Она смеялась и потряхивала волосами, сидя на корточках прямо передо мной. Мне пришлось подвинуться, чтобы сесть.

— Какого черта ты тут? — спросил я. — Чего ты не в школе?

— Простыла. А ты чего не в школе?

— Ты, надо думать, меня заложишь. Ну, валяй, посмотришь, что из этого выйдет.

— Ох-ох. — Она тряхнула головой. — Я не стану тебя закладывать, что бы ты ни сделал.

— Да ладно, мне без разницы.

Я дотянулся и снял носок с куста, он совсем высох, и я стал его надевать. Она взяла его у меня — не вырвала, а так, мягко, — и повесила обратно.

— Хочешь простудиться? — спросила она. — Оставь его там, пока я не разрешу тебе его надеть.

— Черт, тебе какое дело? Кто тебя просил приходить сюда и командовать?

— Но это же так хорошо — всегда нужно, чтобы кто-то о тебе заботился.

Я сказал, что она спятила.

— Спорим, твоя мать не знает, где ты. Ты наверняка слиняла, ничего ей не сказав.

— Она даже не знает, что я у нее стянула сигареты. Хочешь сигаретку, Бобби? — На ней были такие смешные шорты — ну, не шорты, а девчачьи штанишки для велосипеда. И еще одна из тех дурацких тесных блузок, которые ее мать всегда носит, и свитерок из той же серии. Она его надела не как положено, а набросила на плечи, так что рукава мотались и мешали ей достать сигареты и спички. — Ну же, Бобби! — Она в конце концов надулась, словно это я был виноват. — Ты не хочешь мне помочь?

Я повторил, что она с приветом, но начал рыться в ее карманах, и, черт побери, это было такое безумное ощущение, когда я копошился в этой идиотской блузке, а она вся выгнулась, ну и — вы понимаете.

Мы взяли по сигарете, и я дал ей прикурить, а потом бросил пачку и спички ей на колени.

— Так, — сказал я, — вообще-то мне надо двигать побыстрее. Дел сегодня полно.

Она промычала что-то, опершись на локоть.

— Схожу на гольф, — сказал я, — сниму баксов.

— Да? — Она лениво выпустила струйку дыма. — Так вот куда ты таскаешься все время.

— Ну, не все время. Заработаю и валю в город! Раз у меня оказалось баксов десять — вот это была жизнь! Поешь в ресторане на вокзале, потом по лавочкам походишь, и в тир, и еще в раз в кафе. Красота!

— Ну, какой ты скверный мальчик.

— Да ладно, может, это и звучит глупо, но на самом деле правда.

Она потушила сигарету и легла на спину, заложив руку за голову. Улыбнулась мне и как-то так пригладила место рядом с собой, и я тоже прилег. Так было гораздо удобнее, и почему-то мне хотелось на нее смотреть, словно я по ней соскучился. Не то чтобы она мне очень нравилась или что-то в этом роде, просто вы привыкаете, что кто-то всегда рядом, а потом вдруг его не находите, и вам становится грустно.

Так мы валялись, и ее рука очутилась в моей, хоть это ничего и не значило на самом деле. Да, черт, она вечно таскалась за мной, сколько я себя помню, и я то поддерживал ее, чтобы не упала, то еще как-то помогал, и хотя так долго за руки мы раньше и не держались, но в этом не было ничего особенного, самое обычное дело. Просто мы валялись и болтали, и все нормально.

— Бобби… — начала она.

— Чего?

— Ты помнишь, как мы играли вместе целыми днями, а потом пора было идти домой, и мы… мы целовались на прощанье.

— Ну… да.

— Бобби, когда же это было? Ну, то есть когда ты меня целовал.

— Откуда я знаю? Да ну тебя, Джози!

— Ну, если ты психуешь, стоит мне что-нибудь сказать, лучше я пойду.

— Ну и иди. Это ты психуешь. Я только сказал, что не помню.

— Нет, ты злишься. Сразу видно.

— А мне вот не видно. Вот смехота!

— Погляди мне в глаза и скажи, что ты не злишься.

— Очень надо. Слушай, Джози, что ты все мелешь чепуху про…

— А вот и не скажешь…

Ну, этого я, конечно, снести уже не мог. Я перевернулся, посмотрел на нее и повторил, что я не психую, два раза повторил, глядя на нее в упор, ну, почти — но ей, конечно, этого было мало.

— Все равно ты псих, — сказала она. — А то бы ты знал, что тебе надо делать.

— Джози, прекрати!

— Да, да, ой, Бобби, да что же это…

Ну вот, я абсолютно ничего не сделал, а она стала плакать. Не сильно, правда, прикрываясь руками, ну, вы понимаете как. Тут я ее поцеловал, а она меня, а когда я попробовал отодвинуться, то она мне не дала.

Я ощущал ее всем телом, так же как когда полез за сигаретами и спичками, только еще сильнее, и вдруг вспомнил об отце и что бы он сказал, но не мог от нее оторваться. Она вся прямо прильнула ко мне, прижалась лицом и поцеловала несколько раз в ухо, и я тоже, и мы зашептали что-то друг другу.

— Бобби…

— Что?

— Это как тогда, у тебя дома, да? Когда папа поднял шум из-за пустяков.

— Мы ничего такого не делали. Ничего плохого.

— Да он просто шизик. Все равно, хоть бы и делали, что такого? Они же с мамой делают. Если это так плохо, так почему…

— Джози, — сказал я. — Ты что, спятила? Ты знаешь прекрасно, что… ну, что это не одно и то же.

Она сказала: ну ладно, как хочешь, стоит мне открыть рот, как ты начинаешь психовать. А я ей сказал, это она псих, и в доказательство опять ее поцеловал.

— Бобби, а… ты… когда-нибудь… — начала она.

— Не-а.

— Слушай… обещай, что никому не скажешь, если я тебе кое-что расскажу!

— Ну, обещаю.

Она поколебалась. Потом, прижавшись ртом вплотную к уху, зашептала. Выслушав, я сказал:

— Да ну, ты врешь.

— Ну и пожалуйста, и не верь.

Я судорожно сглотнул, у меня рот как будто свело.

— И к-к-когда, Джози?

— А прошлым летом. Как-то в субботу. Я была около станции, и один дядька, не знаю кто, у него была большая машина, спросил, не хочу ли я прокатиться. Ну и…

— Черт возьми, и ты с ним поехала, Джози. А вдруг он оказался бы, ну я не знаю, маньяком или…

Она дернула плечом:

— Подумаешь. Это все сказки для деток.

— Да ты вспомни, про это все время в газетах пишут. Сажают девчонку в машину, а потом, потом делают с ней это и — в общем, сама небось все это читала.

— Ага, — дернулась она снова. — Все равно. Он это делал со мной.

Я не ответил, мне надо было перевести дух.

— Он сначала так это заигрывал, — продолжила она, — а потом свернул в сторонку, за большой рекламный щит. И… — тут ее голос задрожал. — Бобби, он сделал мне больно.

— О, черт.

— Я… я думала, все кровью перепачкаю. Даже во второй раз, когда, ну, знаешь, не должно бы…

Я опять с трудом сглотнул, а она вытащила руку у меня из-за головы и стала шарить по карманам. Потом достала, что искала, и сунула мне в руку.

— Б-бобби, ты знаешь, что это?

— Ну, в общем, да.

— Я это стащила у родителей из спальни. Я… они все одинаковые, да, Бобби? То есть они всем подходят?

— Наверное. Господи, да не знаю я. Вроде бы.

— А — что, если ты… Попробуй?

— Джози! Ты что…

— Погоди, подожди минутку, Бобби. Здесь нас могут увидеть.

Она оттолкнулась от меня и встала, глядя на меня сверху вниз, глаза ее затуманились, и потом протянула мне руку. Я поднялся, и мы пошли к пригорку поодаль, где у подножия росли какие-то кустики и было что-то вроде маленькой пещерки.

Я присел на корточки и расстелил ее свитер, все это походило на сон — и я с этой штукой в руке, и она, легшая навзничь. Все казалось нереальным, в голове у меня шумело, и я словно онемел и едва мог дышать.

Я повернулся к ней спиной, пока надевал эту штуковину, и руки у меня тряслись, но в конце концов надел. Развернулся к ней, а она как ни в чем не бывало расстегивает свои дурацкие шортики, вытаскивает из-под них блузку, расстегивает и ее и…

Вот мы уже обнялись и целуемся…

— Бобби! — кричит она, заливаясь безумным смехом. — Ну, подожди же, глупый!

Я же не мог вымолвить ни слова.

— Бобби, слышишь? Я с тобой с ума сойду! Т-ты — Бобби, пожалуйста! Мы не м-можем… ты не должен… Бобби!

И мы проделали это, и она притихла, а потом опять взбеленилась. Она запричитала: нет, вы только посмотрите на нее, и как она пойдет домой, в крови, и что во всем я виноват, и что все-то она расскажет своей маме, что это я ее заставил.

— Прости, Джози, — пробормотал я. — Ради Бога, я же не хотел. Сколько раз я тебе говорил?

— Ну и что толку, все равно ты виноват.

— Ладно, вместо того чтобы меня обвинять, ты бы лучше сплетни обо мне не распускала.

— О-хо-хо! Но мне же надо что-то делать. Не будешь же ты все на меня валить.

Я испугался. Подумал про отца, и как Джек Эдлман поднял тогда шум, а сейчас ему и на самом деле есть из-за чего переполошиться. И если он в тот раз такое устроил, то что же теперь-то будет?

— Джози, хочешь, я могу постирать их в ручейке, а? — предложил я.

Она фыркнула:

— Ха! Вот здорово — в холодной воде и без мыла!

— Ну… тогда, ну, может…

— Что? Давай, говори! Придумай что-нибудь!

— Я пытаюсь, не видишь, что ли? — взорвался я. — Что, по-твоему, я тут пытаюсь делать? Заткнись, ради Христа, на минутку, и дай мне сообразить.

— Ладно. Только нечего мне, мистер Бобби Тэлберт, рот затыкать!

— Может, ты как-нибудь спрячешься в кустах на краю каньона, а потом дождешься, когда твоя мать заговорится с кем-нибудь, а там — проскользнешь домой дворами и переоденешься.

— А с этим мне что делать? Ну ладно, можно пролить на них чернил или еще чего и бросить в грязное белье, ну и все будет нормально.

— Ой, сделай так, Джози, а?

— Может быть.

— Обещай.

— Может быть, если смогу.

— А что тебе помешает? Мы же все продумали.

Она пожала плечами, искоса на меня поглядывая. Я знал, что ей не трудно это сделать, и она знала это точно так же, почему же она не пообещала?

Я догадывался, что она беспокоится не только из-за одежды. Мы оба чувствовали себя одинаково. Я устал, мне было неловко, и я словно весь извалялся в грязи. Даже смешно, что можно себя чувствовать так хорошо — а через пару минут совсем скверно. Да, ощущения у нас были одинаковые, вот только вести себя как она я не мог. Мне надо было ее уговаривать.

— Джози, послушай. У меня тоже одежда не в порядке, но я не психую. Я ведь не желал тебе ничего плохого.

Она фыркнула:

— Ну, у мальчиков совсем другое дело. Все равно ты виноват. Нечего было с ума сходить!

— Но ты ведь сделаешь, как мы договорились, Джози? А, Джози?

— Сказала, сделаю. Может быть.

— Не «может быть», черт бы тебя побрал! Дай слово!

— Может быть. Сказано — может быть, значит, может быть.

Она опять взглянула на меня искоса. Я видел, что она издевается; ей ведь и самой придется так сделать, черт бы ее побрал! А если не сделает? С такой ведьмой никогда не знаешь, что она выкинет.

Мне стало совсем тяжко. Внезапно я схватил ее за плечи и затряс.

— Я тебе покажу! — заорал я. — Обещай, черт тебя дери, или я… или я…

— Ну-ну-ну, и что же, интересно, тогда?

— А вот увидишь. Лучше обещай! Обещаешь?

— Может быть. Вот что я обещаю. Может быть, может быть, может быть, може… Бобби! Н-нет…

Глава 6

Дональд Скайсмит

В то утро вышел квартальный отчет «Стар», и это было здорово. Тираж вырос на тридцать тысяч, а реклама составила сорок тысяч строк. С этим отчетом за пазухой я менее всего ожидал, что Капитан намылит мне шею. Но когда я ввалился в редакцию, он уже висел на телефоне, и цветами меня никто не встретил.

Когда я поднял трубку и поздоровался, он продолжал беседовать с телефонисткой.

— Так вы вполне уверены в этом, мисс, — говорил он. — Вы точно знаете, что у нас есть ответственный редактор? Мистер Скайсмит все еще у нас служит?

— Да, сэр, — хихикнула она. — Он… э-э… он сейчас на линии, сэр.

Дура набитая! Все это было на редкость противно, я так ей и сказал.

— Так вы уверены, — продолжал Капитан, — а вдруг это не он? Есть у него удостоверение?

— Нет, сэр. То есть да, сэр. У него… хи-хи-хи…

Вот дрянь! Хихикает как ни в чем не бывало, когда надо мной издеваются. Господи, и я это должен терпеть не только от старого ублюдка — фашистского сукина сына, но еще и от всякой зассыхи.

Я пробежал глазами вырезки на столе — из конкурирующих газет и из наших — и так и не понял, что мы упустили. У нас было все то, что и у них, только больше и лучше.

— Ну, мисс, — сказал Капитан, — если уж вы так уверены. Дон, как настроение этим прекрасным утром? Каким, к черту, ему быть?

— Отличное, сэр, — ответил я, и телефонистка отключилась. — Как вы, Капитан?

— Великолепно. Скажу тебе, Дон, с горным воздухом ничто не сравнится. Надо тебе иногда выбираться.

— Спасибо, сэр. Я был бы очень рад. — И я прикрыл веки, думая: «Ах ты, сукин сын, ты даже не представляешь, как я был бы рад».

Я представил себя в его замке, как я вхожу на цыпочках в его спальню с колоссальной кроватью. Везде стучат телетайпы, а копнуть поглубже, так наткнешься и на шлюх. Да ну их всех к черту. Спалить бы их всех разом. Сказать: «У меня для вас, Капитан, кое-что горяченькое», — а потом полить бензином да поднести спичку и…

— Дон, — сказал он, — я очень беспокоюсь о Тедди. Как она там?

Я разжал зубы и приоткрыл глаза.

— Ну… надеюсь, нормально, Капитан. Врачи не слишком обнадеживают, но думают, опухоль локализована на левой груди. Теперь остается только ждать.

— Ужасно, — он цокнул языком, — такая молодая, привлекательная. Ужасно, ужасно.

Ублюдок, сукин сын!

— Да, сэр. Она сильно страдает.

— Ужасно, — повторил он. — И еще тяжелее, когда есть маленькие дети.

Сводник, пожиратель нечистот! Иди потискай вон ту шлюху! Но подожди, вот начнется пожар высшей категории…

— Хотя, полагаю, ситуация могла бы быть еще хуже, — продолжил он. — По крайней мере, ты знаешь, что сделал все возможное. Лучшие врачи, отличный уход. За это можно благодарить судьбу, правда, Дон?

— Да, сэр. Мы с Тедди очень вам признательны, Капитан.

— Красивая девушка, Дон. И мужественная. Дети бы без нее пропали.

Чудовище, жестокий подонок! Я тебя удушу прямо по телефону!

— Так, давай поглядим, сколько ты зарабатываешь, Дон? Двадцать пять тысяч, да?

— Двадцать две пятьсот.

— Маловато. Если в у меня на руках был кто-нибудь вроде Тедди — кто-нибудь, кто зависел бы от меня и чья собственная жизнь зависела бы от… Дон, ты что-то сказал?

— Н-нет, сэр, это я кашлянул, Капитан.

— Ты должен зарабатывать тысяч по тридцать пять, Дон. О, я знаю, ты полагаешь, что делаешь все возможное, но ты плохо себя знаешь. Ты просто не используешь все ресурсы. Если б ты стал получать тридцать пять тысяч, на двенадцать пятьсот больше, это была бы большая разница. Это могло бы означать жизнь для Тедди, и материнскую ласку для ваших малышей, и… Да, Дон? Ты что-то сказал?

— Нет, сэр. Вам почудилось.

Он приумолк. Я выдвинул ящик стола, снял крышечку с бутылки виски и сделал хороший глоток.

— Ну что, полегче? — спросил он. — Вот что, Дон. Я хочу, чтобы ты подошел к окну и выставил голову наружу.

— Да, сэр.

Вот так. Мне дали передышку. Я прошел к окну и высунулся наружу. Именно так, как мне велели. Если бы я не сделал этого, он бы узнал, как узнал о том глотке виски. Капитан всегда все знал. Частью благодаря звериному чутью, но целиком он на него не полагался. Лишь весьма небольшая часть людей, бывших у него на жалованье, работали на его газеты. Прочие же были шпионами, его шпионами, и разнюхивали все.

Как-то несколько лет назад Капитан велел ответственному редактору пойти и выпить чашку кофе. Чтоб тот, видите ли, не заснул. Ну, малый пошел, но он не любил кофе и взял вместо этого стакан молока. А когда вернулся к телефону, Капитан его уволил. За беднягой просто следили.

Поганый, вонючий под…

Я взял трубку:

— Я вернулся, Капитан.

— Хорошо. Скажи, там идет дождь или нет?

— Нет, сэр. Дождя нет.

— Замечательно. Это совпадает с моей информацией. Ты, Дон, прямо мне камень с души снял. А то я стал сомневаться, знаешь ли ты, дождь там или нет.

— Да, сэр.

Господи, ну к чему все это? Мне сейчас надо говорить с репортерами, редактором телетайпной, заведующим отделом городских новостей, делать макет дневного выпуска. Я взглянул на часы — о ужас! До контрольного срока оставалось всего двадцать минут! Если мы не уложимся, везде понадобятся сверхурочные — в редакции, у репортеров, в отделе распространения; а там эти проклятые профсоюзные кляузники и…

Я его убью! Господи, я его убью! Я проберусь в его замок ночью, когда его задницу будут обвивать телетайпные ленты и обнимать шлюхи, и тогда я налью старого доброго керосина, и возьму старые добрые спички — большие кухонные спички, — и сожгу его заживо! СОЖГУ ЕГО…

— Слушай, Дон, у тебя вчера в подвале было восемь строк петитом после раздела объявлений.

— Да, сэр?

Он спятил. Если бы там было что стоящее, мы бы за это взялись.

— Убийство с изнасилованием в округе Кентон-Хиллз. Какая-то четырнадцатилетняя девочка. Дон, плохо раскручено. Почему ты не поставил материал в правую колонку на первой полосе, а еще лучше в центр с заголовком и фото?

— Н-но, Капитан. — Я отодвинулся от трубки и уставился на нее. Совсем он рехнулся, прости Господи. — Но, сэр, там ничего — на этом этапе — никаких доказательств…

— И ты думаешь, Дон…

— Ну, может, конечно, я не прав. Но пока там ничего нет. Наш криминальный репортер поговорил с окружным прокурором, и тот сказал, что не видит…

— Дон, надо бы помочь ему изменить точку зрения. Подпали его. Подлей масла в огонь, если улавливаешь мою мысль.

— Ну, я…

— А что там с этим малым, которого они задержали? Тэлберт, что ли?

— Они его отпустили, пока во всяком случае. Он признался в сношениях с ней, но изнасилование, судя по всему, не на его совести. Все в округе, даже ее родители, говорят — она сама искала приключений. Она тащилась за всяким, кто носил штаны, а мальчик, напротив, всячески от нее бегал…

— Но он-таки ее поимел.

— Один раз, да. Но когда ее задушили, он был совсем в другом месте. Честно говоря, Капитан, я…

— Он может это доказать?

— Скорее всего, нет. Железного алиби у него нет. Но он несколько раз в неделю ходил на поле для гольфа, это известно точно. И понятно, что парень достаточно благоразумный, а девица была тот еще фрукт. При данных обстоятельствах прокурор резонно полагает, что малый говорит правду. Он ходил на гольф. Она отсиживалась в каньоне, выжидая момент, чтобы проскочить домой и переодеться. Кто-то напал на нее там — установлено, что смерть наступила около полудня и…

— И кто бы мог быть этот таинственный «кто-то», а, Дон? Есть у прокурора другой подозреваемый?

— Пока нет. Они подумывают о каком-нибудь бродяге, соскочившем с товарняка. Для таких субъектов это удобное место, потому как и вода есть, и лес…

— Но у прокурора больше никого нет? Кроме Тэлберта, других не предвидится?

— Ну…

— Дон, надо хорошенько это раздуть. Кроме того, мы в долгу перед общественностью. Мы не знаем факты. И не представили их публике. Кстати, что нам известно об этом мальчишке? О его окружении, характере, поступках? Насколько тщательно работает прокурор? Может, он некомпетентный недотепа? Откуда мы знаем? Мы полагаемся только на его слова. До наших читателей мы правды не доносим.

Я помотал головой. Черт, но тут речь идет почти о ребенке. Как же можно без твердых оснований копаться…

— Дон, речь идет об убийстве. Убийстве и насилии. Такие преступления слишком часто замалчивают, особенно когда их совершают подростки. Пора это прекратить, и вот случай просто идеальный.

Он говорит — идеальный случай. Да, тут есть все. Юношеская влюбленность, и секс, и убийство, и загадка. И пока конкуренты носятся с этическими проблемами…

— Дон, мы должны опередить всех. Когда они опомнятся, будет уже поздно. И мы завоюем читателей нашей историей.

— Да, сэр, но…

Ну вот, флаг мне в руки.

— Дон, пойми меня правильно. Нам нужны только факты, без искажений и мыслей по поводу. Надо разузнать все об этом мальчике. Мы не сомневаемся, что полиция и прокурор работают профессионально. И не собираемся раздувать из этого дела сенсацию.

Ах вот как? Почему бы не сказать прямо? Собрать все факты, всю грязь, которую только можно раскопать, и ничего взамен. «Факты» и прокурор, делающий свое дело. Делающий так, чтобы оно осталось его делом.

— Хорошо, сэр, — сказал я. — Я понял.

— Я прочел твой квартальный отчет, Дон. Нормально.

— Благодарю вас, сэр. Надеюсь, вы будете довольны.

— Да. На двадцать две пятьсот. Мои лучшие пожелания Тедди, Дон, и, пожалуйста, делай для нее все.

Он отключился.

Я повесил трубку. Посмотрел на часы и обхватил голову руками. О Господи, это уж слишком; поистине, человек многое может вынести, и он это выносит.

Я опять схватился за телефон, переговорил со всеми, раздал задания, разослал почту и все прочее. Потом велел Маку Дадли, редактору по отделу городской информации, приподнять зад — да, именно в таких выражениях.

Войдя, тот аккуратно прикрыл за собой дверь. Я подождал, пока он сядет, и грохнул кулаком по столу. Он аж подпрыгнул.

— Что за чертовщина! — взвился я. — Какой ты, на хрен, редактор? На тебя сваливается шикарный материал, а ты не чешешься. Мне что, писать за тебя? Учти, я с тобой разберусь! По-твоему, ты будешь дрыхнуть, а я — получать за тебя головомойки…

— Постой, Дон — мистер Скайсмит. Я не…

Зазвонил телефон.

— Извини, Мак. Да? Скайсмит слушает.

— Дон, — это опять был Капитан, — мне не хотелось бы давать тебе указания по поводу твоих сотрудников, но…

— Да, сэр? Я всегда с удовольствием принимаю ваши соображения.

— Эта телефонистка, которая меня соединяла последний раз, производит очень хорошее впечатление. Очень интеллигентная молодая женщина. Надеюсь, ты не переведешь ее в ночную смену.

— Нет, сэр.

Уж я бы ее так перевел! Чтобы она вытаскивала свою задницу из постели часа в три утра. Сволочь!

— Мне бы хотелось, чтобы она оставалась в этой смене. Да, и, может, дашь ей прибавку в пять долларов… если, конечно, это для тебя приемлемо.

— Хорошо, сэр, я сейчас же распоряжусь.

Я бы ей и ломаного гроша не дал, а, наоборот, снял бы с нее пять баксов и свалил бы все на бухгалтерию. Сказал бы, что попросил их прибавить, а они ошиблись.

— Дон, она может постесняться выразить благодарность. Ты ей скажи, что я буду рад получить от нее записку — и жду!

— Да, сэр.

Ублюдок, сукин…

Глава 7

Уильям Уиллис

Едва переступив порог, я понял, что Скайсмит схлопотал от Капитана, а Дадли от Скайсмита. И поскольку призвали меня, также было очевидно, что некоему Уильяму Уиллису достанется сейчас по полной программе.

Дадли глянул на меня свирепо, как он привык глядеть за долгие годы на новичков, во взгляде же Скайсмита странно перемешивались уныние и рьяность.

Удивляюсь я этому Скайсмиту. И все-то суетится понапрасну и вечно невпопад. Не разберу, что в нем углядел Капитан. Не то чтобы плохой человек, просто недотепа, слишком быстро выдвинувшийся.

С лучезарным видом я поздоровался. Подмигнул Дадли, тот поперхнулся, обтерся и кинул на меня еще более свирепый взгляд.

— Надо состряпать историю, — рявкнул он. — Знаешь, как это делается?

— Ну-у, — протянул я. — История? Для репортера странноватенько, а?

— Ладно, черт тебя дери, давай без этих твоих хохмочек и…

— Минутку. — Я поднял руку. — Один момент, мистер Дадли. Я бы хотел напомнить кое-что из официального соглашения между «Стар» и профсоюзом журналистов касательно употребления начальствующим персоналом оскорбительных выражений в адрес…

— Да иди ты со своим соглашением! — Он повернулся к Скайсмиту, указав на меня пальцем. — Дон, вы должны что-то с ним сделать. Слова нельзя сказать, чтобы он не… — Он опять поперхнулся, и я, пользуясь моментом, продолжил:

— Нечего чертыхаться просто из-за того, что вам нужно выпустить пар. И увольнять можно только за дело. И вообще, я председатель профсоюзной организации «Стар».

— Ну ладно, Билл, — сказал Скайсмит, — все мы знакомы с этим соглашением, так что давай-ка пока оставим это. И ты. Мак, тоже оставь Билла в покое. Черт возьми, — он поскреб подбородок, — это же газета, а не детский сад. Честное слово, я иной раз не знаю, что с вами делать! Вам бы только задираться да подкалывать друг дружку. Кончайте с этим, поняли? Ей-богу, я…

— Виноват, — произнес я и в тот момент действительно его пожалел, так он неважно выглядел. Смотреть больно. — Что за история, Дон?

— Ладно, — встрял сердито Мак, — мы с Биллом просто шутим.

— Ну хорошо, — продолжал Скайсмит, — это то убийство с изнасилованием в Кентон-Хиллз вчера днем. Ты, может, видел нашу заметку?

Я покачал головой:

— Не припоминаю… постойте, это вы про тех подростков? Один, который…

— Я говорю об убийстве, — подчеркнул Скайсмит, — убийстве и изнасиловании.

— Но, — начал я. — Может, я тупой, — погоди, погоди, Мак! — может, я тупой, но что это за материал? Девчонке четырнадцать, мальчишке пятнадцать. Не можем же мы печатать всякие гадости о…

— Факты, — произнес Скайсмит, — факты — вот что мы можем печатать.

Я почувствовал, как мои брови поползли вверх.

— И куда мы эти факты присобачим? И заодно выбросим вон остатки нашей этики? Я мог бы еще понять, если б они взяли того маньяка, что уделал девчонку, но ехать только затем, чтобы поглядеть на подростка, который всего лишь… — Я осекся и через минуту заключил: — Да вы что, смеетесь? Ну, не собираетесь же вы заподозрить мальчишку в убийстве…

— А что в этом такого? — Скайсмит не смотрел на меня. — Парень здесь замешан, так? Был на месте преступления? Был. И не может доказать, что не находился там во время убийства. Он говорит, что отправился на поле для гольфа, но не дошел туда. Он уже за четверть мили увидел, что игроков там немного и чертова прорва таких, как он, так что…

— Знаю я все это. И прокурор знает и не считает основанием для обвинения.

Скайсмит прихлопнул рукой по столу.

— Да, черт побери, я и не говорю, что малый виновен. Но как можно в чем-то разобраться, не имея всех фактов? Билл, мы ничегошеньки о нем не знаем. Каково его окружение, репутация, что достоверно, о чем толкуют соседи, одноклассники, учителя и так далее. Мы пока основываемся лишь на его собственных показаниях да на мнении прокурора, а ты знаешь этого болвана. Я думаю, он все еще подвешивает чулок в ожидании рождественских подарков.

— Не думаю. Он мне всегда казался приличным человеком. По крайней мере, как должностное лицо.

— Я вот что думаю, — вмешался Мак Дадли. — Мы все это как следует раскрутим — соберем все факты, как говорит Дон, и вывалим перед прокурором. И мальчишка расколется. Я уверен, он признается, что убил девочку, чтобы заставить ее молчать.

— Совершенно согласен, — подтвердил я. — Просто уверен в этом, Мак. Я бы даже дальше пошел. Рискну сказать, что, если «Стар» раскрутит тебя и натравит прокурора, ты признаешься в этом преступлении сам. Кстати, так просто, из любопытства, ты где был вчера около полудня?

— Билл, ради Бога… — выдохнул Скайсмит.

— Так ты отказываешься? — прорычал Мак. — Подтверди, что ты отказываешься!

— Нет ли чего-нибудь взамен? — спросил я. — Чего-нибудь почище, может, полы помыть. Опыта у меня маловато, зато силенка имеется, так что быстро научусь.

— Он отказывается, — констатировал Мак. — В соответствии с параграфом 6, статья Б, отказ работника редакции от…

— Заткнись! — взмолился Скайсмит. — Заткнитесь, вы, черт вас дери! Послушай, Билл, дело это совершенно законное. Может, и идет вразрез с обычной газетной практикой, но здесь нет ничего, ну, так скажем, особо страшного. Нам нужны только факты, без искажений и мыслей по поводу. От прокурора мы просим лишь тщательного расследования. Разве это неразумно? Что здесь такого?

Я пожал плечами:

— Я знаю ровно столько, сколько и вы.

Он снова потер лоб, полуприкрыв глаза. Потом приоткрыл их и придвинулся ко мне.

— Вот в чем дело, — начал он спокойно, но что-то в его голосе предательски дрогнуло. — Ты хороший репортер, и мне хочется, чтобы этим занялся ты. Но, учти, это будет сделано, даже если ты откажешься. У нас есть и другие хорошие репортеры, которые не станут вставлять нам палки в колеса. Они заняты работой, а не профсоюзными глупостями. Ну как?

— Я подам на вас заявление в профсоюзную лигу с жалобой на нападки в связи с общественной деятельностью. Но, полагаю, вы скажете, что я вру.

— Правильно. Я тебе поручаю дело, как наиболее подходящему работнику. Ты хороший репортер, Билл, и мне не хочется тебя терять. Твоя профсоюзная деятельность тут ни при чем.

Я кивал с отсутствующим видом и прикуривал, стараясь выиграть время. Если не я, кто-нибудь другой возьмется за это. Тут вопроса нет. У Капитана найдется кого подергать за веревочки, это у нас в порядке вещей. Да, черт побери, из этого может выйти дьявольски славная история! Да, сэр, чертовски славная! Юношеская любовь, и секс, и убийство, и тайна, и черт и дьявол! В этом весь Капитан. Ему это надо, старому опустившемуся хрычу. Принципов у него не больше, чем у борова, но дело свое он знает. Ему хорошо известно, зачем люди покупают газеты.

— Ну, Билл?

— Из этого можно, конечно, слепить неплохой материал, — сказал я. — Но забыть о порядочности…

— Оставим это. Да или нет?

Ладно. Естественно, надо было говорить «да»; «нет» не дало бы мне ничего, кроме свободного времени — и без выходного пособия. Конечно, меня просто с души воротило, тем более что от меня ждали этого согласия. Но еще хуже быть выпертым с работы с репутацией дон кихота. Тогда прощай доброе имя!

Ну, думал я, надо что-то делать, надо за это браться, но оставить себе путь к отступлению. Да? Нет? Соображай-ка побыстрее, мистер Уиллис.

Я судорожно размышлял, и тут мне пришла в голову замечательная мысль. Издав глубокий вздох (чересчур глубокий, чтобы быть вполне искренним), означавший капитуляцию, я сказал, что охотно принимаю предложение.

— Но, полагаю, это будет мой материал, — сказал я, — и за мной по пятам не будут шастать еще трое-четверо ребят.

— Он твой, — ухмыльнулся Мак Дадли. — И только твой. Отведем ему место на всех полосах сверху, да, Дон?

Скайсмит хмуро кивнул:

— Разумеется, Билл, все это твое. Будет, конечно, кое-какая редактура — Мак, ты об этом позаботишься, — но текст весь будет твой.

— Прекрасно.

— И кстати, присмотри за конкурентами. Чтобы они нас не опередили. Нам сегодня уже надо будет все сверстать, а назавтра по ним вдарить. Чтобы они и не почесались, пока гром не грянет.

— О'кей. Как с прокурором? Наехать на него сегодня?

Скайсмит поколебался.

— Да нет, пусть пока спит, мы потом за него возьмемся. Вот вам официальное лицо: человек, который ленив и глуп настолько, что «Стар» вынуждена делать дело за него. Мы его так взбодрим — он у нас попрыгает.

— Понятно. Теперь еще одна вещь, Дон, которая меня немножко беспокоит. Не знаю, задумывались вы об этом или нет, но…

— Да, Билл? — Скайсмит благодушествовал, как победитель с побежденным.

— Вы не думаете, что все это может нам выйти боком? Довольно противно, знаете ли, когда большая газета набрасывается изо всех сил на пятнадцатилетнего мальчишку. Публике это может не понравиться.

Он слегка нахмурился и пожал плечами:

— Конечно, мы будем держаться в рамках. Нельзя заходить очень далеко. Но предоставь это мне. Напиши только суть, все, что посчитаешь нужным, а отредактирую я сам, если надо — смягчу.

Черта тебе лысого, Дональд, это МОЕ дело.

— Ладно, — сказал я. — Ну, звонить я не буду, да? Собираю факты, а потом прихожу и пишу.

— Да. Времени тебе на твое усмотрение, только постарайся не затягивать. Мы с Маком будем ждать.

Я кивнул и поднялся. Он тоже встал и протянул мне руку. Я говорил, он вовсе не плохой человек, хотя и тугодум. Но он хотел меня выгнать, а мне это не нравится.

— Ты хороший малый, — сказал он. — Сделай все как следует, Билл, а я тебе выхлопочу премию.

— Постараюсь.

Я запасся бумагой и прихватил фотографа. Мы отправились в суд, где я поболтал приватно с окружным прокурором. И поведал ему о небольшом сюрпризе, который готовит ему «Стар».

Он очень встревожился, но был признателен за мое предостережение.

Глава 8

Уильям Уиллис

Мальчишку этого, Роберта Тэлберта, не держали в обычной камере. Рядом с кабинетом прокурора, дверь в дверь, размещались две комнаты свидетелей; в одной сидел он, а в соседней — надзиратель.

Прокурор велел ему подышать часик воздухом. Потом представил меня и фотографа и оставил нас одних.

Парень ничем особенно не отличался от многих своих сверстников. Он не был ошарашен или сильно испуган. Только какой-то налет безнадежного смирения: словно ничего хорошего произойти не может, хотя он вроде и вправе немножко на это надеяться.

Не припомню, чтобы в мои времена дети так выглядели. Надо думать, в наши дни в борьбе за существование мы теряем его смысл.

Он внимательно оглядел нас с фотографом и попытался даже улыбнуться. Такого рода улыбкой, что быстро может смениться угрюмой гримасой.

— Я д-думал, отправлюсь домой, — сказал он. — Они сказали, я пойду домой.

— Пойдешь, — подтвердил я. — Все будет в порядке, Боб. Но если не возражаешь, давай мы вначале немножко побеседуем. Понимаешь, ты не обязан, конечно, но мой главный редактор меня сожрет с потрохами, если я с тобой не поговорю.

— Ну… — Он поскреб пол ногой. — А о чем говорить-то? Все, что было, я уже рассказал.

— Но мне ты не рассказывал. Может, начнем, — сигаретку? — пока они тебя не увели.

Он взял сигарету, и мы присели. Он стал рассказывать без излишних понуканий. Я его гонял взад и вперед, останавливал на середине и заставлял начинать все с начала. Он ни разу не сбился, всякий раз повторяя одно и то же.

Он промочил ногу, перебираясь через ручей в каньоне. Пока обсыхал, появилась девочка. Они подурачились какое-то время, а потом это и случилось. Она обнаружила на одежде кровь и стала его обвинять. Он пытался заставить ее пообещать, что она ничего не расскажет своей матери. Та злилась, всячески изворачиваясь и довела его до белого каления. В конце концов он ее тряхнул хорошенько. Она пообещала, и он пошел…

— Погоди минутку, Боб, — попросил я. — Покажи мне, как ты ее тряхнул. Встань-ка лучше.

Он встал, вытянул руки и показал, как будто схватил кого-то. Я дал знак фотографу. Тот присел прямо перед ним и сделал снимок.

Подобные снимки, как вы знаете, искажают черты, придавая объекту весьма зловещий вид. С сигаретой, зажатой в углу рта, и с руками, хватающими воздух, малый смотрелся как какой-нибудь Чудовище Билл из Киллердилл.

Мы испробовали еще несколько ракурсов, а потом уселись и продолжили разговор.

— Ну, теперь, Боб, давай проверим, правильно ли я тебя понял. Ты пошел к полям для гольфа, на другую сторону каньона, через лес, потом полем и опять перелеском. Ну и так далее. Всего около четырех миль — и на всем пути никого не встретил? Ни навстречу, ни в другую сторону?

— Не-а. Думаю, нет. Может, и встречал кого, но не заметил.

— Дальше ты подошел к тому холму перед полем, что за четверть мили, и решил, что спускаться не стоит. И валялся там, совершенно без дела, больше трех часов. Зачем? Почему ты не вернулся домой?

Он дернулся нетерпеливо:

— Я же говорил. Я уже шесть раз говорил. Не мог я идти домой. Я ведь вроде как пошел в школу, и мне нельзя было вернуться раньше времени.

— Ну да, конечно. Разумеется. А не мог кто-нибудь тебя там видеть? Там что — ни дорог, ни жилья?

— Не знаю, видел кто меня или нет. Я сказал, что сам никого не видел.

— Понятно. Извини меня. Боб, за дырявую память. Я не хотел тебя злить, просто, если я тебя пойму неправильно, меня могут уволить.

— Да ладно, — произнес он нехотя.

— Так, теперь эта девочка, Джози. Надо думать, ты знаешь, что она уже вступала в сношения несколько раз. С тобой только один, да? Один-единственный…

— Да! Сколько можно говорить!

— Ты хотел бы, чтобы это случилось снова? Ты ее просил?

— Я и в первый-то раз не хотел! Только после того, как она стала… э-э…

— Как ты думаешь, как бы она поступила, если б ты попробовал снова? Разозлилась?

— Может быть. Откуда мне знать? Да какая разница? Я н-не хочу о ней говорить. Как бы вы себя чувствовали, если б кто-то, кого вы знали всю жизнь, кого видели каждый день и, может, еще думали, что она с приветом и вечно суется куда не просят, и вдруг… — Он отвернулся и затих. Потом сказал: — Она была к-красивая. Я… я и Джози, мы всегда нравились друг другу.

— Естественно. Конечно. Ну, Боб, а как…

Я опять заставил его все повторить. Это была копия предыдущих рассказов. А нет ли в этом чего-то странного? Если бы он говорил правду, не должны ли были версии хоть немного отличаться?

А его рассказ больше походил на выученный наизусть.

— Боб, еще несколько вопросов… Раз уж ты оказался так близко от поля, что ж ты не пошел туда? В конце концов…

— Мистер, я же вам все объясняю и объясняю! Потому что бесполезно! Я сверху все видел и ясно понял, что работы там мне не будет.

— Но, Боб, откуда ты знаешь? И ты бы ничего не потерял. Мог выпить газировки, пообщаться с ребятами и убить время.

Он нерешительно облизнул губы. Пока вопросы касались основного, того, что произошло между ним и девицей, — он говорил ясно и открыто; но эти уходы в сторону — формально менее важные, — казалось, сбивали его с толку.

— Я же вам говорил. Не хотелось мне пить. И общаться не хотелось.

— Ты заметил кровь на брюках? И подумал, кто-нибудь может спросить?

— Ну да! Вроде того.

— Но ты должен заметить пятно раньше, до того, как отправиться…

— Ну да! Я же вам говорил.

— Ну а раз ты не хотел никому попадаться на глаза, зачем же ты пошел…

— А куда мне еще идти? И я не говорил, что не хотел никому попадаться на глаза! Ну, может, и не хотел. Но если б я мог там что-то заработать, то я…

— Угу. Понятно. Ну вот — ты в четверти мили от поля. Смотришь вниз и видишь игроков и мальчиков-подносчиков мячей. Так?

— Я их видел, но не так, чтобы узнать. Я просто посмотрел, что там происходит, — и понял, что нет смысла туда идти.

— Тогда — вдруг кто-то из них тебя видел? Не узнал, но…

— Нет! Я вам говорил. Я их мог видеть, а они меня нет.

— Ты старался, чтобы тебя не увидели?

— Да!

— Но почему, Боб?

— Господи, мистер, ну я же вам говорю! Я же не собирался просто так туда идти, и когда я увидал, что игроков там раз-два и обчелся и работы не светит, так зачем же мне это все. Я же объяснял…

— Да. Понятно, — согласился я.

Я и в самом деле понял. Это было нелогично, но правдоподобно, поставь вы себя на его место. Он объяснял необъяснимое, поступки, вызванные чувством, а не разумом, и, насколько мог, в этом преуспел. Раз ребенком я насыпал соли в сахарницу и тем же вечером, за ужином, — а я был единственным, кто сыпал сахар в чай, — плевался в свою чашку. Что это, идиотизм? Конечно, если смотреть с позиций сегодняшнего дня. Но в то время мне это казалось совершенно нормальным. Я не мог бы объяснить вам, зачем я это сделал, но я не мог поступить иначе.

Разумеется, это не одно и то же. Я был другим. Этот мальчик слишком уж гнул свое. В некоторых пунктах он был слишком прямолинеен и темнил в других. В конечном счете, если он был так близко от поля и если…

— Могу я теперь идти домой, мистер? Вы говорили, что можно.

— Да, конечно. — Я кивнул фотографу и поднялся. — Я поговорю с прокурором, Боб.

Нет, дело здесь совсем в другом. Я рассуждал, исходя из того, что парень виновен. Я не беспристрастен. Я использовал его как орудие в своих происках против «Стар»; я собирался вышибить из него мозги, играя против Дадли и Скайсмита, и я искал себе оправдания. Если он виновен — все в порядке. Если невинен — дело плохо. Очень плохо. Это превращало меня в реактивный сверхзвуковик вместо низколетящей пропеллерной модели, в которую я сознательно хотел превратиться. Получалось, что я бью по живому.

Перед уходом я еще раз поговорил с прокурором. Высказался в том духе, что не сумел составить свое мнение о Тэлберте. Он, кажется, не лжет, но до конца я не уверен. Лучше не буду говорить ничего. В конце концов, он еще ребенок и, даже если и виновен, может просто не сознавать, что натворил. Возможно, он испугался и…

— Да и я, — прокурор пристально вглядывался в мое лицо, — отнюдь не удовлетворен его показаниями, Билл. Вчера я отложил решение и как раз перед вашим появлением пришел к выводу, что он должен многое объяснить. Понимаете, это мое собственное решение. Никогда я не поддавался принуждению и, разумеется, не стану делать этого и сейчас. Я не собираюсь засаживать кого-то по ложному обвинению для того лишь, чтобы устроить римские каникулы для…

— Конечно нет, — отвечал я. — Все понятно, Клинт. Все, что вы хотите, — это добиться правды.

— Именно!

— Не давите на него, ладно, Клинт? Я знаю, вы не станете такого делать, но эти ищейки — вам ведь захочется разделить ответственность и получить некое содействие при допросах…

— Билл, нет нужды об этом просить. Есть одно, чего я никогда не допускаю, — это неправильное обращение с заключенным.

— Прекрасно, — заключил я. — Ладно, я продолжу… и… и вы будете держать меня в курсе? В случае чего.

— Будьте покойны. — Он с чувством пожал мне руку. — Вы мне оказали большую услугу, а я этого не забываю.

…Учительница мисс Брендедж оказалась крепким орешком. Одна из этих «чудиков». Пихнешь такую в спину, а она скажет — вы ей делали массаж.

Да, Роберт много прогуливал, но он здесь не исключение. Да, он временами грубил, но у него же переходный возраст. Большинство мальчиков в таком возрасте неуправляемы, других она почти не видела. И ей казалось, Роберту было как-то не по себе — думала, что-то не в порядке дома, ну, там…

— Вот как? — переспросил я.

Но нет. Она говорила только с миссис Тэлберт и ни разу не встречалась с мистером Тэлбертом. Она недостаточно знает их, чтобы составить свое мнение. Знает только, что они тут старожилы и все о них отзываются очень хорошо. Она уверена, что это действительно очень хорошие, порядочные люди и Роберт точно такой же.

Мисс Брендедж вышла поговорить со мной в коридор, но то и дело возвращалась в класс, чтобы призвать детей к порядку. Ей это не удавалось: в тесном помещении их было слишком много. Едва она отворачивалась, все начиналось заново. Кошачье мяуканье, и кидание мелом, и возня.

Так и шло: я с ней разговаривал, а дети бушевали. Ее лицо становилось все напряженнее, в глазах появился блеск, в голосе проскальзывали визгливые нотки. На шее вздулись жилы, и она чуть не сорвала дверь с петель, когда пришлось в очередной раз возвращаться в класс.

Я видел, что она готова взорваться. И я ее раздражал, и дети осточертели. Ей надо было отыграться на ком-то, и вы догадываетесь, кто стал жертвой.

Она помрачнела и разразилась тирадой: Роберт Тэлберт внезапно оказался самым упрямым, угрюмым, недружелюбным и отвратительным юношей в ее практике.

— Да, мистер Уиллис! Я очень хочу быть справедливой и уверена, что нельзя во всем обвинять одного его, но…

Она так разошлась, что все не могла остановиться, даже когда мы с фотографом уходили.

Я собирался заскочить к директору школы, но вдруг припомнил, что он вроде в черном списке «Стар». В каком-то выступлении на учительском съезде он погладил Капитана против шерсти. Так что, если бы он даже пересек в салатнице Атлантику, ни одно издание в империи «Стар» не могло бы упомянуть его имени. Потому я и прошел мимо его кабинета.

Напротив школы были столовая и автомат с газировкой. Заведовал ими старый брюзга, убежденный, что вся эта юная поросль гроша ломаного не стоит. Никакого уважения к старшим. Вечно тащат леденцы и жвачку, не платя за них. Возьмут на десять центов кока-колы и слоняются вокруг, все портят, все журналы перетрогают. Ни черта в них нет хорошего. Он бы не сказал, что этот Тэлберт хуже прочих. Во всяком случае, сразу этого не заметно. Хотя кто знает. Да, сэр, этот Тэлберт настоящий коновод. Давно бы надо его упечь…

Мы с фотографом пошебуршили соседей Тэлберта. Я просто ходил из дома в дом и такого набрался! Парень прожил здесь всю жизнь, все пятнадцать лет. Любой за такое время сумел бы хоть раз набедокурить, и его, уж конечно, нашлось бы в чем обвинить.

Так что… были тут и разбитые стекла, и костры в мусорных баках, и неприличные надписи мелом. Были маленькие девочки, за которыми гонялись («А мы ничего такого не делали»), и женщина в ванной, уловившая чей-то взгляд в окно («И теперь я почти уверена, что…»), и старая дева, которую кто-то преследовал по дороге со станции раз вечером.

В общем, на судебном процессе под названием «Друзья и соседи против Роберта Тэлберта» свидетелей хватало, но, мне представляется, приводить их здесь особой необходимости нет. Ровно такие же сведения сообщили бы и обо мне во времена моего детства — если бы я в ту пору сидел в тюрьме по подозрению в убийстве.

Это, знаете ли, просто удивительно, насколько люди готовы счесть своего ближнего преступником. Еще не было случая, чтобы соседи и знакомые арестованного не заявляли, что уж они-то никогда не сомневались в его крайней испорченности. Он, понимаете ли, вел себя не так. Не смотрел прямо в глаза (либо смотрел чересчур пристально). Слишком много говорил (или, наоборот, недостаточно). Да, они, конечно, знали — добром это не кончится. Так что же они его не остановили, не выказали ему своих подозрений? Ну, знаете…

Тэлберт, естественно, не пошел на работу, и они с женой были дома. Они целый день ждали, когда их сына освободят; она была немного не в себе от новости, что его забрали без оснований. Это читалось с первого взгляда: истерический блеск в глазах, сбивчивая речь. Она, похоже, и раньше была несколько чудаковатой, а теперь к этому добавился климакс.

Тэлберт пытался ее успокаивать — заодно вроде бы и сам успокаивался. И это была его оплошность. Тут она на него и переключилась. Это он довел Бобби! Вечно пилил и изводил мальчика! Обращался с ним как с мужчиной, а тот был еще ребенком.

— Это ты его довел! Да-да, ты!..

Тэлберт терпел, сколько мог. Потом и он разошелся. У мальчика не было дома. Она все куда-то таскалась, сплетничала с соседями, вместо того чтобы вести хозяйство. И материнской заботы он не знал. Стеснялся ее глупостей до того, что стыдился пригласить друзей домой. Ну и встречался с ними на улице, и, конечно, не с теми, с кем надо, вот и…

Фотограф начал их снимать. Они быстренько приумолкли, напугавшись, я так думаю, что своими взаимными претензиями как бы подтверждают вину мальчика.

Тэлберт велел нам выметаться. Он был настроен решительно, так что мы его требование выполнили.

Миновав несколько домов, мы зашли к Эдлманам, родителям убитой девочки. Те заливали горе выпивкой и были-таки разговорчивы. Довольно странно, как мне показалось, но они не торопились топить мальчишку. Они не верили, что Бобби мог такое совершить. Конечно, если он это сделал, его бы следовало…

— Не хочу даже думать, что это сделал он, — сказал Эдлман. — Не очень мне верится. Я никогда не принимал всерьез таких молчунов, которые, только улыбнись, сразу считают, что над ними потешаются. Но…

— Понимаю, что вы имеете в виду, — отозвался я. — Он был такой, да? Не знаю его родителей, но, кажется, они могли его затюкать.

Глаза Эдлмана сверкнули, а пунцовая физиономия порозовела еще больше. Он проворчал:

— Да что-то вроде того, мистер. Этот его папаша, старый сухарь, не знаю, кто бы о нем сказал доброе слово. Просто черт какой-то! А раздражительный! Да вот, я как-то попробовал подшутить над ним — помнишь, Фэй, я тебе говорил, — так я думал, он меня прибьет.

Фэй Эдлман кивнула:

— Это точно, мистер Уиллис. А его мать! Совсем помешалась. Вы идете себе по своим делам, а тут она подходит и начинает такое вытворять! Даже сказать нельзя, о каких только гадостях она думает!

— Да она с приветом, — добавил Эдлман. — Но муженьку и в подметки не годится. А он просто маньяк, да и плут в придачу. Я как-то продавал дом человеку, имевшему с ним дела, так он сказал…

Мы поговорили еще, и, видимо, вы догадываетесь, к какому выводу пришли Эдлманы.

Они решили — конечно, это сделал он. Он уже пытался изнасиловать девочку прежде, были и другие признаки, что он прирожденный убийца. Они это всегда чувствовали. Он, конечно, чудовищно виноват, но родители его еще хуже. Вот кто действительно должен отвечать и понести наказание с ним наравне.

…Мы с фотографом пробежались по торговому центру, там уже закрывали. Я ему велел сделать по три отпечатка каждого снимка и отпустил его, а сам отправился домой.

Материал я написал, или, вернее, он сам написался, в оригинале и трех копиях. Разложил их по страницам и перечитал.

Можете поверить, это было нечто. Давненько такого не публиковалось. Я представил себе, что скажет Скайсмит, и рассмеялся. Потом перечитал снова.

Бедный малый… Господи, как же ему будет плохо! Но я ведь ничего не придумал, верно? Не преувеличивал? «Нет», — ответил я сам себе.

Это была грязь, и накопал ее я. Много грязи. Но я ведь не наводил на них пистолет. Просто беседовал с ними и давал им выговориться — вот откуда эта грязь.

Я налил себе выпить. Глотнул залпом и добавил еще. Потом вернулся к тексту. И вновь меня стали посещать те же сомнения и предчувствия, что и утром. Люди думали, что мальчишка виновен. Даже те, кто знали его лучше всех, собственные родители, и то думали так же. Но никакого реального подтверждения его виновности за этим не было. Так, чепуха, которую можно наболтать про любого подростка. Ну и что же из этого? Это не говорит в его пользу? И не подтверждает его невиновность, так ведь?

Множество людей думают о нем одинаково плохо. И вел он себя, когда я с ним говорил, сомнительно. Рассказывал всю историю слишком уж заученно. Был вроде и очень прям… и не слишком откровенен. Казалось, он не особо сожалел о девочке — какая-то ненормальная бесчувственность. И…

В общем, он мог быть и виновен, и не виновен. Я не сказал бы ни «да», ни «нет».

Я заставил себя поесть и еще выпил. Несколько раз звонил телефон, я не отвечал. Это, наверное, из редакции, Дадли или Скайсмит интересуются, куда, к черту, я запропастился. Ехать к ним я был еще не готов, по нескольким причинам.

Явился курьер с готовыми фото. Я присоединил их к тексту. Трижды прозвонил и замолк телефон. Я снял трубку и набрал номер прокурора. Он сказал, что парень раскололся. Помощников он отослал поесть, а потом они им займутся вплотную.

— Думается мне, мы его укатаем, — сказал он. — Удивительно, как это мы не выписали ордер на арест раньше.

— Да уж, — ответил я, — а куда вы его отправите, Клинт?

— Ну… вам действительно надо знать, Билл?

— Нет. Думаю, нет. Ничего я не знаю. Просто позвоните мне в редакцию, если будут новости.

…Я приехал в редакцию почти в десять часов, за час с небольшим до ухода в печать завтрашнего номера. Народу было немного. Дадли закончил и отправился домой, но Дон Скайсмит еще сидел на месте. Он так и подпрыгнул, когда я вошел.

— Господи Боже мой, Билл, где тебя носило? Готово? Давай сюда, ради Христа!

Он выхватил у меня бумаги. Я уселся наискосок от него и развернул макет утреннего выпуска. Скайсмит застонал и хватил рукой по столу.

— Ради всего святого, Билл! Что это такое?

— Что-то не так, мистер Скайсмит?

— Что-то не так! Ты что, совсем спятил? Быстро вали отсюда! Вали к машинистке и сделай как положено! Ты прекрасно знаешь, мы не можем…

— Мистер Скайсмит, — начал я, — материал пойдет точно в таком виде, как написан. Именно таким, понятно? Я его хочу сдать в наборный цех, а после в печать.

Он уставился на меня с открытым ртом.

— Да, — продолжил я. — Таким, как есть, мистер Скайсмит, или никаким.

Ну что, уволишь меня, жулик?

Скайсмит снова повторил, что я сошел с ума.

— Послушай, Билл. — Губы у него дрожали, лицо побледнело. — Я знаю, как это тебе тяжело далось. Я з-знаю, каково репортеру насиловать себя и чтобы потом какой-то редактор тебе… Ладно, Билл, оставь это мне. У меня больна жена, и я сильно тороплюсь…

— Дональд, — сказал я. — Ваше величество. Это пойдет так как есть.

— Невозможно! И что ты имеешь в виду, называя меня…

— Вы хотели грязи. Вы ее получили.

— Черт тебя побери, такого я не хотел! Я тебе говорил, мы должны быть рассудительны, осторожны! Но это — это возмутительно! На это плохо отреагируют. Мы оказываем влияние на ход дела. Какого черта Капитан должен рисковать, если…

— А давайте предоставим решение Капитану? — предложил я.

— Что? Ты знаешь, что мы…

— Позвоните ему и скажите, что вы пытались меня облапошить, но я вас перехитрил. Скажите ему…

Я втолковывал ему, что сказать Капитану. Материал должен пойти в «Стар» в моем варианте. Иначе я отдам его в три конкурирующих издания, которые, проведав о наших намерениях, его напечатают. В таком случае, даже если они смягчат тональность, наша сенсация не состоится. Капитан жаждет сюрприза, чтобы свалить конкурентов. Он этого не дождется, и, по всей вероятности, «Стар» прокатит саму себя.

— Да, — добавил я, — и можете сказать ему, что я уверен в успехе. Спросите, понравится ли ему, если это выйдет в «Стар» позже, чем у других.

Скайсмит пошевелил губами и медленно опустился в кресло.

— Т-ты никуда не пойдешь с этим, Уиллис! Я такое устрою тебе и этому вшивому прокурору, если…

— Вы что, хотите, чтобы вас сочли размазней? Не думаю, Дональд, что вы этого хотите. Капитан может простить небольшой перебор — от излишнего рвения, — но не жалует слизняков. Вы же знаете, он их просто не выносит. Его не слишком волнует, если человек мерзавец…

— Как ты, к примеру, да?

— Ну да. Только я не напрашивался на комплимент… Итак, можно мне?.. — Я потянулся через стол за бумагами и вытащил карандаш.

Он спросил:

— Но зачем, Билл? К чему все это?

— Вы меня вынудили. А мне это не нравится, — ответил я.

А тем более я не стану терпеть подобное от человека, никогда не бывшего настоящим журналистом.

— Но я не вынуждал! Я совсем не это имел в виду! Слушай, не играй с Дадли против меня, слышишь! Он мне нужен!

Я молча склонился над бумагами. Скрипнул ящик стола, послышалось звяканье стекла, и пахнуло виски. Он спросил:

— Билл, что ты делаешь?

Я поднял взгляд и ответил спокойно:

— Пишу заголовки. Подбираю фото. Составляю макет. На все руки мастер, а? Не надо беспокоить корректоров, редакторов, фотолабораторию. Могу и собрать материал, и написать, и снести его прямо к выпускающему, и проделаю это все получше любого здешнего негодяя. Могу даже сверстать. И не надо мне ничьих советов. Я сам могу насоветовать кому угодно. Потому что я газетчик, понимаете? Весь, с головы до ног. Это все, чем я занимаюсь, чем хотел бы заниматься. Отними у меня газету, и я сгину. А вам этого не понять, Скайсмит. Потому что вы не газетчик. Вы никчемный человек, воспользовавшийся благоприятными обстоятельствами. Мальчик из колледжа, ухвативший Пулицеровскую премию и изо всех сил эксплуатирующий этот счастливый случай. Вы… ну да ладно, оставим это.

Он глотнул еще, поколебался и выставил бутылку на стол. Я притворился, что не заметил.

— Я понимаю, Билл, — произнес он тихо. — Начинаю понимать, почему…

Я пожал плечами, ощутив себя выжатым до капли.

— Не делайте поспешных выводов, Дон. Просто у меня словесный понос.

— Я понимаю. Понимаю, что ты должен думать обо мне.

Я усмехнулся криво и встал.

— Да полно, Дон. Я и в мыслях не держал, что это вас так заденет. Да я, собственно, даже люблю вас, по-братски. Пойдемте вместе, а? Пошли со мной в наборный.

— Да нет. Я тебе там не нужен, Билл.

— Конечно, нужны. Какого черта? Одна голова хорошо, а две лучше.

— Пойду лучше домой. У меня жена… жена очень больна.

Глава 9

Ричард Йомэн

Прокурор запер за мальчиком дверь и протянул мне пятерку. По два пятьдесят мне и Чарли Олту. Сказал, чтобы мы поужинали, но не всю ночь напролет.

— И чтоб никакой трепотни, понятно? — сказал он. — Вы ничего про Тэлберта не знаете.

— А как насчет его? Хотите, мы принесем ему сандвич или еще чего-нибудь.

— Нет. Захочет есть — скажет.

— Может, принести ему газировки?

— Ему дадут попить, когда он попросит.

— Да я так просто интересуюсь.

— У него все будет, как только он придет в себя.

Мы с Чарли давно приглядели заведение Китайца как самое близкое и подходящее по ценам, так что спустились вниз и перешли улицу. Чарли что-то бормотал про себя и загибал пальцы и наконец закончил вычисления.

— По небольшому бифштексу, картошка фри, горошек, пирожное, две чашки кофе. Как раз два пятьдесят, Дик.

— Ну да, а чаевые?

— А за что Китайцу платить чаевые? У них и так денег побольше, чем у тебя.

— Ну, не знаю. Может, и не надо, но мне всегда как-то неловко. А ты им не платишь, Чарли?

— Сегодня, по крайней мере, не собираюсь.

Мы зашли к Китайцу, и я велел Чарли занять столик, я сам же якобы собрался позвонить своей старухе.

— Мне бы тоже надо дочке звякнуть, — сказал он, лукаво на меня взглянув. — Иди первым, а я тебя подожду.

— Нет, иди лучше займи нам столик. И придержи его до меня, а потом я покараулю.

— Ладно. Тут полно этих чертовых столиков, — ругнулся он, но пошел.

Я позвонил Косси в офис, но никто не отвечал, и дома его тоже не было. Наконец я нашел его в федеральной комиссии на вечерних слушаниях по иммиграции.

— Это Дик Йомэн, мистер Коссмейер, — сказал я. — Мистер Коссмейер, не вы ли адвокат по делу Тэлберта?

— Тэлберт? — переспросил он. — Тэл… а, да. Конечно, Дик. Они должны его отпустить.

— Нет, они его не отпускают. И похоже, даже не собираются. Мистер Коссмейер, я вам собирался позвонить раньше, но не получалось и…

— Сукины дети! — сказал он. — Я думал, он уже дома в кровати. И от его родных нет вестей.

— Я для мальчишки делал все возможное, мистер Коссмейер. Но, откровенно говоря, этого мало. Я не так уж много-то и могу, если вы меня правильно понимаете.

— Ну да, — проговорил он быстро. — Спасибо, Дик. Вы — завтра — заскочите ко мне. Где…

— В котором часу, мистер Коссмейер?

— В любое время. Дик, где вы его оставили?

— В здании суда, в офисе мистера Клинтона. Но мне кажется, его переведут.

— А, черт! Вы знаете, Дик, какова точка зрения, — ну, не важно. Почему его хотят засадить, как вы думаете?

— Честно, не знаю, мистер Коссмейер. Прокурор особо не распространяется, понимаете…

— Мерзавец! — вскричал он. — Эти чертовы болваны Тэлберты! Их бы самих под суд отдать.

— Некоторые люди, конечно, туповаты, — сказал я. — А в таких кризисных ситуациях они начинают терять рассудок.

— У них вообще нет никакого соображения! Дик, подержите там его. Затяните дело как-нибудь. Дайте мне только час-два. Буду вам очень признателен. Очень, Дик.

— Постараюсь, мистер Коссмейер. Не могу обещать, но…

Он бросил трубку.

Я вернулся к Чарли Олту. Тот поглядел на меня обиженно, а потом рассмеялся и спросил:

— Ну что, баш на баш?

— Чарли, ты о чем?

— Баш на баш — это справедливо, Дик. Я сам собирался позвонить Коссмейеру, если б ты меня не опередил. Если бы позвонил, половина была бы твоя.

На этот счет могут быть разные мнения. Но мне ничего не оставалось, как только сказать: ну что ж, хорошо, если он так хочет.

— Косси говорит, нам надо затянуть дело на час-два, пока он не раздобудет нужные бумаги. Он нам будет очень благодарен.

— Косси молодец, — отозвался Чарли. — Хороший еврей.

— Что ты хочешь этим сказать? Если еврей, так не может помочь, что ли? Что плохого быть евреем?

— Да что ты на меня накинулся? Я о нем хорошо отозвался, а ты на меня набросился.

— Да ладно.

— Ты, Дик, лучше за собой приглядывай. А то ты так себя ведешь, что можно подумать, в тебе самом еврейская кровь.

— Кто это, интересно, может так подумать? Да если хочешь знать, уж лучше б я был евреем, чем кем-нибудь еще из тех, кого я знаю.

— Ну да?

— Ага.

Он дулся на меня минуту-другую, потом взял меню.

— Не знаю, чего ты взбеленился, Дик. Разве я не говорю, что Косси один из лучших моих приятелей? Что он джентльмен высшей марки и превосходный юрист? И нечего злиться.

— Ладно. Наверное, я тебя не так понял.

— Знаешь, я вот что думаю, — сказал он. — Я, наверное, не возьму горошек. Тогда будет не два пятьдесят, а два тридцать пять.

— Я тоже, пожалуй. А если захочется, можно бесплатно взять еще хлеба.

Мы попросили официанта приготовить хорошо прожаренный бифштекс. Только мы начали есть, позвонил прокурор и передал через официанта, что пора двигаться.

— Какого черта? — возмутился Чарли. — Нам поесть нельзя?

— Нечего было заказывать бифштексы.

— Дик, как ты думаешь, сколько нам даст Косси? — спросил он.

— Ну… может, по двадцатке. Может, по пятьдесят, если продержимся до его приезда.

Чарли присвистнул.

— Пятьдесят баксов! Вот это да! Ты правда думаешь, он даст, Дик?

— А почему нет? Я от него получал раза два. И за такие трудные дела.

— Но больше и некому было платить, кроме тебя.

— Некому? — Я подмигнул Чарли.

— Фу-у! Пятьдесят баксов! Слушай, Дик. Давай дадим каждый еще по четвертаку Ху Флан Дану?[2]

Официанта звали Хоп Ли, но Чарли всегда его называл чем-то этаким. Шутил, знаете ли.

— То есть мы дадим ему пятьдесят центов плюс тридцать? Почти доллар чаевых?

— Ну и что? Разве нельзя?

— Не знаю. А вдруг мы не сможем протянуть на столько времени?

— Ничего. Если понадобится, я Клинтона скручу и сверху сяду.

— Ну ладно, давай. Давай дадим оба. Но мне было бы спокойнее, если в те полсотни были у меня в кармане.

— Полсотни баксов! Господи! Слушай, Дик, ты все еще возишься с тем «смит-и-вессоном»?

— Я его продам. И подержанные кольты мне не нужны.

— Не нужны? Значит, ты купил новую модель у самих Смита и Вессона, а не отобрал его у того черномазого налетчика.

— Чарли, я ни у кого ничего не отбираю, улавливаешь?

— Ну, так не прохаживайся все время по поводу моего кольта. Люди это слышат, и я никогда от него не избавлюсь. У меня нашлось два или три покупателя, потом до них что-то доходило — не скажу, правда, что от тебя, — и дело расстраивалось.

— Слушай, Чарли. Не знаю, кто там что тебе наболтал, только я никогда и нигде не критиковал кольт. А даже наоборот, и могу это доказать. Как-то Дасти Креймер подошел ко мне и спросил моего откровенного мнения, и я ответил искренно, что, по-моему, никому не помешает хороший кольт. Я сказал тогда: ты меня спросил по-честному, ну так вот. Сам видишь: хороший кольт по нормальной цене, так что тебе лучше его взять.

— Ну, я же не говорил, что ты сбиваешь цену, Дик. Даже и не думал.

— Ты знаешь, почему я не хочу его покупать, — сказал я. — Чарли, я тебе несколько раз объяснял. У меня есть кольт и «смит-и-вессон», и, избавляясь от «смит-и-вессона», я оставляю себе кольт. И второй мне не нужен.

— Ну вот мое последнее слово, — сказал Чарли. — Меняюсь на кольт и пятнадцать, нет, двадцать долларов. Это мое последнее слово, Дик, как хочешь.

— Поздравляю вас со сделкой, мистер, — сказал я.

— Заплачу тебе завтра, как только получим деньжата от Коссмейера.

— Ладно, но если не будет деньжат — сделка не состоится. Деньги на бочку, Чарли.

— Получишь. Хотя бы даже пришлось этого Клинтона связать.

Мы покончили с горячим и взяли кофе с пирожными. Потом повторили, и официант почему-то не засчитал этого, так что мы оставили и эти деньги ему. Еще двадцать центов в дополнение к восьмидесяти, всего доллар чаевых ровным счетом. Нам с Чарли, знаете, было интересно, как он отреагирует, но он возился с другими, и мы решили, что пора возвращаться.

Из суда все уже разошлись, все кабинеты, кроме прокурорского, были закрыты, даже мальчик-лифтер ушел домой. Свет практически везде выключили, и мы пробирались по коридорам почти на ощупь.

Мы дошли до прокурорского кабинета, вернее, до его приемной. Чарли шел впереди, я за ним следом, и, когда мы остановились, я наступил ему на пятки.

— Прости, Чарли, — сказал я.

— Ш-ш, — зашипел он. — Черт!

Он кивнул в сторону свидетельской комнаты, и я, прислушавшись, уловил разговор прокурора и мальчишки. Что-то прокурор у него выспрашивал, и мне это очень не понравилось, и могу поклясться — Чарли тоже.

Чарли обернулся и посмотрел на меня, а я на него. Подумали об одном и том же.

— Ну, Чарли, — сказал я, — думаю, мы наелись самых дорогих бифштексов в своей жизни.

— Черт, — отозвался он, — вот негодяй!

— Надо бы нам их есть пореже, — продолжил я.

Он опять прошипел:

— Ш-ш, послушай-ка, черт побери!

Мы прислушались.

— Ну, Боб, ты хочешь рассказать правду, не так ли? Ты хочешь рассказать правду или ты хочешь продолжать лгать?

— Да! То есть нет, я не хочу! То есть я не знаю, я…

— Ты не знаешь, какую правду, так, Боб? Так или нет? Не лучше ли тебе рассказать правду, чем лгать? Если я тебе помогу и расскажу, что было правдой, ты скажешь правду или солжешь?

— Д-да… нет! Я не знаю! Я… совсем з-запутался…

— Ты не хотел убивать ту девочку, так, Боб? Или хотел? Отвечай только «да» или «нет»: хотел ты или нет убить ее?

— Я… н-нет.

— Если не хотел, тогда, значит, произошел несчастный случай, так? Или нет, Боб?

— Д-д-думаю, т-так.

— Ты не был возле поля для гольфа, да? Ну а откуда ты знаешь, что там оставалось не больше полумили? Ты что, измерял? Почему там не могло быть мили, или двух, или…

— Потому что я вам говорил…

— Но это была ложь, припомни! Ты же хотел сказать мне правду, потому что лучше сказать правду, чем лгать. Разве не так?

— Я… я не знаю! Я говорю правду!

— Отлично, разумеется. Ты начинаешь вспоминать, начинаешь исправляться и начинаешь говорить правду. Ты хороший мальчик, Боб. Я всегда это знал. Тебе нравилась маленькая Джози. Ты мог испугаться и потерять голову, со всяким бывает, но она тебе нравилась. Неужели, убив ее случайно, ты отправился бы на поле гольфа как ни в чем не бывало? Ты же не хочешь, чтобы я подумал, что ты так сделал, да?

— Н-нет…

— Сколько раз вы с ней делали это, Боб?

— Т-только…

— Ну да, но однажды может быть и несколько раз, разве не так? Могло так быть или нет, Боб? Знаешь, несколько раз подряд?

— Я н-не знаю… ЧТО ВЫ ХОТИТЕ ОТ МЕНЯ УСЛЫШАТЬ? ЧТО ВЫ…

— Ну, я не могу тебе приказывать, Боб. Это будет несправедливо. Но если ты хочешь, чтобы я тебе помог вспомнить — и сказать точными словами, чтобы мы поняли, что ты хороший мальчик и что все это произошло по ошибке, со всяким может случиться… Боб, ты это имеешь в виду? Ты хочешь, чтобы я помог тебе высказать это правильно, так…

— Д-Д-ДА!

Чарли Олт выдернул сигару изо рта и швырнул ее на пол.

— Дьявольщина, — прорычал он. — Прощай пятьдесят баксов!

Глава 10

И. Коссмейер

Я обогнул стол и встал прямо перед миссис Тэлберт. Свесил руки наподобие кенгуру, опустил скорбно уголки рта и стал тереть веки. И это было очень на нее похоже, если можно так выразиться.

— Вот так вы выглядите, миссис Тэлберт, — сказал я. — А вот какие вы издаете звуки.

И я стал подвывать и верещать, перемежая стоны словами «правда», «действительно», «ну понимаете», «я не могу это выдержать» и все в таком духе. Она была в шоке, не зная, плакать ей или смеяться.

— Ну, знаете! — начала она. — Я…

— Вот пожалуйста, — усмехнулся я.

Она вдруг покраснела и внезапно рассмеялась. Тэлберт метнул на нее испуганный взгляд. Кажется, он не слышал ее смеха годами. Трудно представить, чтобы он отпустил какую-нибудь шутку — разве что под страхом смерти.

— Так-то лучше, — продолжил я. — И не стыдно вам, миссис Тэлберт? Молодая хорошенькая женщина мечется, словно безголовая курица. Кудахчет и бормочет про все, что знает, и вдесятеро больше про то, о чем не имеет понятия. Право, не будь вы такой славной, я бы вас перегнул через колено да и отшлепал.

Она вспыхнула и хихикнула:

— Ну, мистер Коссмейер! Это ужас, что вы…

— Ладно, ладно. Теперь вы будете хорошей девочкой. Никакой ни с кем трепотни. Никаких гадостей о ком бы то ни было. Нам надо завоевывать друзей, как можно больше, понятно? Мы должны действовать быстро и тайно. Если вам захочется поговорить — приходите ко мне. Мы дадим вашему супругу снотворное и займемся любовью.

Она жеманно запротестовала:

— Мистер Коссмейер, вы просто ужасный!

— Вот вы еще увидите, какой я ужасный, если станете мне мешать. Теперь скройтесь с глаз долой на время, пока я немножко поговорю с вашим мужем. Идите поболтайте с моей секретаршей. Скажите ей, что я приказал выдать вам самый большой стакан кока-колы, а не то я больше не стану сажать ее к себе на колени.

Она вышла, хихикая и краснея, и вправду вильнула мне задом. Я подтащил стул, на котором она сидела, поближе к Тэлберту.

— Так, ладно. Ей это было необходимо. Теперь шутки в сторону. Сколько вы можете добыть денег?

— Ну-у, — он заколебался, — а сколько вам требуется?

— Больше, чем я от вас могу получить. Так что просветите меня.

Он чувствовал себя неуютно — явно не привык так вести дела.

— Ну, не знаю, если в вы могли мне сказать…

— Вот что, мистер Тэлберт. Вы уже меня поставили в весьма невыгодное положение. Если бы вы не давали выход своим эмоциям и не теряли голову, а поступали правильно, вы бы не сидели тут, а ваш мальчик — там, где он сейчас.

— Я понимаю, — сказал он, — я не знаю, зачем я…

Я его прервал.

— Забудьте. Дело сделано, так что вернемся к нашему предмету. Все, что я прошу от своих клиентов, — это заплатить, сколько они могут. Вы мне называете сумму, и далее мы будем исходить из этого.

— Ну, так… скажем, тысяча долларов?

Я кивнул, твердо глядя на него:

— Хорошо, мистер Тэлберт. Теперь понятно, на что вы способны.

— А вы?.. — Он уставился в пол. — Мне бы не хотелось думать, что Боб не… что деньги…

— Они не важны, — отозвался я. — Я делаю за тысячу столько же, сколько сделал бы за десять тысяч. Или за сто. Я всегда стараюсь. И прошу того же от своих клиентов.

— У меня есть дом, — сказал он. — Довольно приличная недвижимость. Надеюсь, что…

— Мистер Тэлберт, у многих моих клиентов нет ничего, кроме костюма. А иным и позавтракать не на что.

— Я достану, сколько смогу. Все, что смогу, конечно, с радостью…

— Хорошо. Займитесь этим.

Он, казалось, несколько сник. Он, разумеется, ожидал благодарности! Я же обложил его со всех сторон и не был даже особенно обходителен. Я и хитрил с ним, и науськивал его в одно и то же время.

Вот так он все это и воспринимал, и кто бы мне объяснил, отчего меня это беспокоило, — ведь все мои клиенты воспринимали ситуацию совершенно так же. Довольно: они не осознают, что это такое. А просто — слишком много. То есть слишком много должны вам платить. И даже если не платят — все равно много. Вы же получаете бесплатную рекламу, так? А это стоило бы вам денежек. А я еще пытаюсь и из них что-то выжать!

— Ну вот, пока, кажется, все, — сказал я. — Если хотите двигаться дальше, займитесь финансами…

Он приподнялся, нахмурясь.

— Да, но что вы собираетесь предпринять, мистер Коссмейер?

Я пожал плечами:

— То, что потребуется, мистер Тэлберт.

— Ну, я… просто поинтересовался. Хотелось бы знать.

— Вот так. Все, что будет необходимо.

Я улыбнулся и кивнул ему. Он направился к двери в нерешительности. И потом задал этот старый-престарый вопрос, мямля и жуя слова, как это бывает почти всегда, все тот же древний вопрос. И я ответил:

— Мистер Тэлберт. Я думаю только об одном. Я не просто думаю, но и верю в это. Это мой профессиональный и моральный долг как юриста. Иначе я бы стал сообщником в лжесвидетельстве и оскорблении правосудия. У меня до сих пор не было виновных клиентов, мистер Тэлберт. По моему глубокому убеждению, они все не виновны.

Он смутился:

— Ну конечно, я не сомневался, что…

— Вот и не сомневайтесь дальше.

— Все будет хорошо, да? Он… его оправдают?

— Моих клиентов очень редко осуждают. Настоящие трудности возникают позже.

Он метнул на меня взгляд:

— Почему? Как же вы…

— Судьи не только в суде. Так что запасайтесь уверенностью. Ни в коем случае мальчику не показывайте, что вы в чем-то сомневаетесь.

— Все так запуталось-перепуталось, — пробормотал он рассеянно. — Я знаю, что он не мог такого сделать. Они его вынудили подписать признание. Ну, вы ведь тоже так считаете, мистер Коссмейер. Я понимаю, это может выглядеть смешно, но…

— Разумеется, вы совершенно правы, мистер Тэлберт.

Я пожал ему руку и выпроводил за дверь.

…Пару дней я переждал, прежде чем заглянуть к окружному прокурору. Хотел вначале позаботиться о некоторых других вещах, и заодно мне пришло в голову, что неплохо бы заставить его поволноваться. И, как оказалось, мой расчет оправдался: его беспокоило, что я не появляюсь. Я даже надеялся, что, может, он разволнуется настолько, что сам притащится ко мне. Но пока козыри были у него, и визита я не дождался.

— А, Косси, — он вскочил из-за стола при виде меня, — вот так приятная неожиданность! Садитесь, садитесь. Ну, как дела?

— А-а, — протянул я. — Ничего нового, Клинт. Все одно и то же.

— А что — я слышал, вашу кандидатуру выдвигают в федеральную комиссию? Я как раз собирался позвонить и спросить, не могу ли я чем-то посодействовать? Письмо написать или замолвить пару словечек в нужных местах. Мне думается, я пользуюсь некоторым влиянием и…

— Очень любезно с вашей стороны, Клинт. Но нет, ничего такого не требуется. Господи, да что мне делать на федеральном уровне! Я растеряюсь, ей-богу. Я даже не представляю, как там действовать.

— Ну-ну, я бы так не сказал.

— Вот кто им действительно нужен — это кто-то вроде вас, — продолжал я. — Достойный человек и с большим опытом общественной деятельности. Кстати, полагаю, вы знаете, что вашу кандидатуру тоже рассматривают?

Он был совершенно ошеломлен. Ну совершенно. Так он и выразился.

— Ну, Косси, не знаю даже, что и сказать. Не то чтобы, конечно, у меня совсем не было шансов, но…

— А почему бы и нет. Мне думается, у вас превосходные шансы. Если я, скажем, возьму самоотвод, окажу вам такую небольшую услугу, то отчего же…

— Да, но я не могу просить вас об этом. Я, разумеется, весьма признателен, однако…

— А вам и не надо просить. Просто я выполню свой гражданский долг. В конце концов, если вы готовы проиграть в финансовом отношении ради принятия такого назначения, я, естественно, поддержу вас повсюду.

— Ну, это очень мило с вашей стороны. — Он в задумчивости поглядел на свой стол, двигаясь туда-сюда в кресле на колесиках. Потом вздохнул, покачал головой и взглянул на меня. — Косси, — сказал он, — вы просто мерзавец.

— Я имел в виду только это, и ничего более. Никаких дополнительных условий.

— Я знаю. Вот это и делает вас таким сукиным сыном. Черт возьми, это непорядочно. Будь в вас хоть капелька гуманности, вы бы открыто предложили мне дать взятку.

Я рассмеялся, и он тоже. Довольно деланно, думаю. Потом предложил сигару, протянул мне спичку. Рука его дрожала, и он ее быстро спрятал.

— Ну, теперь о молодом Тэлберте, — начал он. — Полагаю, вы здесь представляете его интересы? Ну что ж, я хочу сделать все возможное, Косси. По-моему, мальчик более заслуживает жалости, нежели осуждения. Он совершил трагическую ошибку, очень серьезную, но я не могу рассматривать его в качестве преступника в обычном смысле слова. Я…

— И он ведь во всем признался, мы должны принять это во внимание, не так ли, Клинт?

Кресло под ним поскрипывало, он угрюмо посматривал на меня, сложив руки на животе. Ведь я его спародировал в точности. Он нахмурился и выпрямился.

— Все это грязные инсинуации, Косси. Вы что, хотите сказать, его конституционные права были нарушены?

— Нет, конечно. Мне трудно даже выговаривать столь сложные словосочетания. Я только говорю, что вы заморочили малому голову до полусмерти. Он теперь у вас и в убийстве Господа Бога признается.

— Ну, в этом-то случае виновников хватает.

Я посмеялся и признал его полную правоту. Потом вытащил сигару изо рта и стал ее исследовать. Черт бы его побрал, мерзавца. Он сам не понял, что сказал. Однако же сказал. Черт его дери, черт…

— Косси, — произнес он. — Все это такая гадость. Мне очень стыдно. Простите меня.

— Да вы что? Я вас просто подкалывал. Ничего такого вы не сказали. Слушать даже не хочу. Так вот…

— Косси, друг мой. Я…

— Я вам говорю, слушать не желаю! Понятно? Я… я… черт, и это вы называете сигарами? Их бы надо подавать с солониной.

— Ну ладно. Косси, — усмехнулся он. — Будет вам.

— Ну, вернемся к признанию, Клинт. Вот как я это расцениваю. Алиби у мальчика нет; известно, что у него были некие отношения с девочкой. Всего-то навсего, а газеты на него накинулись, вот чего я не могу понять, кстати…

— А, газеты, — отмахнулся он, — я, Косси, никогда на них не обращаю внимания.

— И одно это делает вас уникальным. Но так или иначе вы пришли к совершенно неверному заключению о виновности мальчика и решили, что будет, так сказать, справедливо подвигнуть его к признанию этой вины. И настойчиво добивались этого, покуда он не сломался. Вы, конечно, делаете свое дело, так как вы его понимаете, но…

— Косси, вы совсем не правы. Я с ним беседовал на протяжении некоторого времени, но без всякого принуждения. Он был волен как отстаивать свою невиновность, так и признать вину. Это его собственные показания, сделанные по собственной воле и его собственными словами.

— Вам так кажется. Вы же не можете делать свое дело не будучи убеждены в этом. Но послушайте моего совета, Клинт. Не выносите на суд эти признания. Иначе я вас разделаю под орех.

— Ну хорошо. Конечно, если вы хотите, чтобы с мальчиком обошлись как с закоренелым преступником…

— А вы-то на самом-то деле что думаете?

— Ну, Косси, конечно, я так не считаю. Он ваш клиент, и я никоим образом не должен оказывать на вас влияние. Но, полагаю, и вы и я могли бы поговорить с кем-то из судей — специалистов по делам малолетних, ну хоть со старухой Мигэн, и, думаю, она бы поделилась с нами весьма ценными соображениями и рекомендациями.

— Например?..

— Ну, — он пожевал губами, — скажем, исправительная школа? До достижения им совершеннолетия?

Я промычал что-то неопределенное.

— М-да. Может, вы и правы. Косси. Может, и так. Если мальчик не отвечает за содеянное, да и как, откровенно говоря, ребенок может отвечать, почему он обязательно подлежит наказанию? Он не преступник, он просто болен. И нуждается в хорошем лечении. Может быть, стоит поместить его в лечебницу, — несомненно, краткое пребывание там — скажем, в пределах, ну, года или полутора — полностью поставит его на ноги и вернет обществу. Или даже месяцев за девять. Думаю, могу гарантировать максимум девять месяцев. Полагаю, я смогу доказать суду — все это в основном вопрос времени и отдыха, и…

— Не-ет. Не годится.

— Ну так скажите сами. Вы-то что предлагаете, Косси?

— Полное оправдание. Безоговорочное. Мальчишка разволновался, выдохся. Он не осознавал, что говорит.

— Чепуха. Да вы что!

— Вот именно. И кстати, Клинт, для него это не больно здорово. Все это очень мерзко и для него, и для его родителей. Даже если он сию минуту отсюда выйдет, это для него будет крайне болезненно. Ему предстоит страдать всю оставшуюся жизнь. Подумайте об этом, Клинт! Подумайте, каково ему будет в школе, и после, когда он станет искать работу, или когда встретит хорошую девушку и захочет жениться… Вы пожелаете своим детям водиться с парнем, заподозренным в убийстве и насилии? Вы захотите ему платить зарплату? Вы захотите иметь такого зятя? Вам самому охота иметь дело с таким? И не говорите мне, что люди все забудут. Да, забудут — только то, что его признали невиновным. Как говорится: слова кончились, а мелодия еще длится. И все назойливее и страшнее всю его оставшуюся жизнь.

— Вон как вы заговорили. Я готов с вами поспорить. Но имейте в виду, — он сделал указующий жест, — я еще не пришел к окончательному решению. Укажите мне нечто такое, что заставляет меня усомниться в его виновности, и я с удовольствием приму это к сведению. Я прислушаюсь к вашему мнению, Косси. Я тоже буду рад, если он окажется невиновен. Но, черт возьми, не могу же я…

— Отпустите его, Клинт. И без того все будет довольно паршиво.

— Да? Чтобы на мне осталось нераскрытое убийство? Или у нас нет ни тени сомнения, что он чист? И не станет ли ему потом только хуже?

— Слушайте, Клинт. Сколько таких сексуальных убийц сбежало? Они ничем не отличаются от остальных, не составляют никакой особой группы или класса. Они выглядят как вы и я или любой другой, и они и есть и вы, и я, и любой другой. Бакалейщик на углу и продавец из магазина, судебный пристав или большой босс, певец из хора и министр, чемпион и газонокосильщик…

— Косси. Вы, должно быть, меня неверно поняли. Я не говорил ничего о том, что вы пытаетесь оправдать виновн… э… подозреваемого. Этого я вовсе не говорил.

— Разве не туда вы клоните?

— Вовсе нет. У нас есть улики. Я просто указал, что, не обладая никаким существенным, конкретным доказательством его невиновности, не могу отвести от него подозрения — мои руки связаны. Вы же видите, Косси. По совести говоря, вы не можете требовать от меня прекращения дела. Это будет нечестно по отношению к мальчику.

Он потянулся за сигарой, взглядом предложив и мне. Я покачал отрицательно головой:

— Клинт, я добьюсь его освобождения. У вас ни черта нет, кроме его признания, а его я разнесу в клочья.

Он рассмеялся:

— Ну, Косси. Я тогда пропал. Все же не думаю, что его освободят.

— Отпустите его, Клинт. Я знаю, что вы бы этого хотели.

— Не могу, Косси. Это немыслимо.

— Отпустите. Подчистую. И это-то плохо, но все-таки терпимо.

— Ну не могу. Понимаете? Не могу!

На самом-то деле иного я и не ожидал. Только надеялся. Его позиция была не слишком сильна, но все же посильнее моей, а теперь, когда газеты подняли шум, привлекли внимание…

Нет, на такое он не способен.

Я взялся за свой портфель и поднялся.

— Ладно, Клинт. Пока вроде все. Теперь могу я потолковать с мальчишкой?..

— Конечно, конечно, — он нажал кнопку звонка, — я прикажу надзирателю, чтобы вас не беспокоили. Вы, кстати, посмотрите — мы все сделали, чтобы облегчить ему пребывание здесь.

— Не сомневаюсь. Да, насчет назначения, Клинт. У меня и вправду нет на сей счет никаких намерений. Жаль только, я раньше этим не занялся.

— Косси, я… даже не знаю, что сказать. Не знаю, как вас благодарить.

— Отлично! Благодарность? Даже и не думайте!

— Не пообедать ли нам как-нибудь? Я вам позвоню.

— Давайте лучше я вам позвоню. Знаете, как бывает. Никогда не знаешь, что там стрясется в самый последний момент.

— Как насчет воскресенья? Вы же не заняты в воскресенье. Приезжайте к нам на обед и побудьте до вечера. Давно мы с вами хорошенько не болтали.

— Спасибо. С удовольствием. Но, может, как-нибудь попозже? Я буду очень занят в ближайшие недели.

Его улыбка погасла. Он отвернулся и уставился в окно; спина его была очень выразительна. Он думал о том своем замечании — о «христопродавцах».

— Вы никогда этого не забудете, да? Не сможете забыть.

— Что забыть?

— Не знаю, почему я это сказал, Косси. Вы же знаете, я не антисемит. Все на свете бы отдал, только бы не говорить этого. Понимаю, извиняться бесполезно, но…

— Извиняться? За что? Что вы имеете в виду? Я ничего не слышал, Клинт.

Глава 11

И. Коссмейер

Парень, видимо, полностью смирился со своей участью и успокоился. С ними обычно всегда так после тяжелой нервотрепки. Они выныривают из ада, и, хотя и стоят на краю пропасти, им кажется, что все позади. Больше не задают вопросов. Нет больше громких голосов и слепящего света. Ругани и угроз. Повсюду улыбки и дружелюбие, все тихо-спокойно.

Ну вот, ты поступил «правильно», видишь? И возможно, что это и в самом деле правильно, но все равно плохо. Виновен ты или не виновен. Трудновато затянуть веревку у человека на шее: законы за сотни лет, прошедших со времен пыток в башнях замков, выплыли на свет Божий и стали препятствием. Ныне, не имея возможности преступить закон, не породив при этом хаос беспредела, люди изобрели «чистосердечное признание», за которое дается награда. Награда таким, как Клинтон, взыскующим «правды» за счет глубокой «неправды». Признание своей греховности: вот единственный критерий, по мнению Клинтонов. Законы поменялись, а люди нет. Так они и влачат свое существование во мраке; указуя перстом на падших, подбрасывая хворост в костер инквизиции и оживляясь при первом запахе крови.

…У окна стоял маленький радиоприемник. Стол был завален фруктами, сластями и чипсами, да еще стопка комиксов фута в два высотой. Когда я вошел, он читал их, с трудом перелистывая страницы, так как держал в одной руке кока-колу, а в другой банан.

Продолжая почитывать, он отвечал мне рассеянно, явно не интересуясь происходящим. Сейчас с ним было все в порядке. Чудесным образом он задержался на краю бездны. Ему не хотелось ни вспоминать прошедшее, ни заглядывать вперед.

Он поинтересовался родителями: отчего они не приходят его навестить. Я сказал, что им хотелось, но я их отговорил. Они очень расстроены. Это будет тяжело для всех.

— Ну, — беспечно протянул он, — может, и правильно. Лучше им пока подождать.

Он перевернул страничку, одновременно жуя банан и попивая коку. Я спросил:

— Подождать чего, Боб? Твоего приговора или когда ты выйдешь из психушки?

— Чего?

— Послушай, Боб! Боб!

— Ну? — раздраженно протянул он не глядя. — Ну, я слушаю, слушаю.

Я выхватил у него книжку и отшвырнул ее. Банан полетел в мусорную корзину, за ним последовала и вода. Он закричал:

— Эй! Вы что тут…

— Заткнись! Я задаю вопросы, ясно? Я задаю вопросы, а ты отвечаешь, когда спрашивают. Понятно, Боб? Я тебя спрашиваю!

Что-то неясное промелькнуло в его глазах. Он кивнул подавленно.

— Ну так вот. Вопрос первый: почему ты соврал тогда, во время нашего первого разговора?

— Соврал? Ничего я не врал.

— А кому ты врал? Прекрати, выплюнь сейчас же! Ты мне сказал, что не убивал Джози Эдлман, а прокурору сказал, что убил. Так где же правда?

— Ну, я… ну, мистер Клинтон говорил…

— Да плевать, что он там говорил. Гроша ломаного не стоит. Мне ты соврал? Убил ты девчонку?

Он потряс головой:

— Не-а. Конечно, нет.

— Значит, ты соврал мистеру Клинтону. Если не наврал мне, то наврал ему. Правильно, Боб? Правды две не бывает. Если мне ты сказал правду, то ему неправду. Так?

Он остановился в нерешительности.

— Ну так как?

Он вздрогнул:

— Ну, понимаете, у меня все спуталось. Я хотел ему сказать правду, но запутался. Он ведь говорил: может, это было так, а может, вот этак. А я сказал: наверное, так и было. Я запутался совсем. Поэтому сказал ему правду, так же как он сам говорил.

— Понятно. Ему ты сказал, что убил Джози и что это правда, а мне — что не убивал и что это тоже правда.

— Ага. Это…

Я шлепнул его по губам. Со стуком влетел надзиратель. Я ему велел убираться:

— Я тут из клиента душу вытряхиваю, и не мешайте!

— Я должен сообщить мистеру Клинтону!

— Ступайте! Идите пройдитесь и не торопитесь назад!

Он хлопнул дверью и, конечно, не вернулся. Клинт понимал, чем я занимаюсь, и у него не было возражений. С некоторыми вариациями, и, естественно, с противоположной целью — я выполнял в точности ту же работу, что и он.

Я подвел парнишку к раковине, твердя ему, что нечего кричать: я всего лишь пытаюсь ему помочь, и он когда-нибудь скажет мне за это спасибо. Слегка подтрунивая, пока он не начал понемногу улыбаться, помог ему сполоснуться.

— Ну вот что, милый мой, — начал я. — Давай-ка начнем по-новому. Теперь больше нас никто не запутает, да?

— Н-нет, сэр.

— Ты ведь не убивал Джози?

— Нет, сэр. Думаю, что… Нет, сэр.

— Ты сказал мне правду. Мистеру Клинтону ты сказал неправду.

— Да, сэр.

— В полдень ты был на площадке для гольфа. И незадолго до, и несколько позже тоже.

— Да, сэр.

— Мистер Клинтон что-нибудь тебе обещал за признание? Ну, типа: скажи, что ты убил Джози, и мы тебя отпустим?

Он поколебался.

— Ну, что-то вроде. Он сказал: будешь вести себя честно, и я тоже буду; что он знает, что я на самом деле не хотел этого, и что все это была просто ошибка, и что он не думает, что кого-то накажут за…

— Но впрямую он тебе ничего не обещал?

— Впрямую вроде нет. Но мне показалось…

Я кивнул и раскрыл портфель. Он спросил:

— Мистер Коссмейер, так что же они…

— Да ничего. Ничего они не сделают. Только говори правду, и все будет нормально.

Я вытащил из портфеля толстую пачку фотографий и, разложив их в три ряда на постели, кивком подозвал его.

— Боб, это сделано во время аэрофотосъемки с вертолета. Снимали эстакаду, каньон, Твой дом и то, что вокруг него, и потом по прямой до поля для игры в гольф. То есть все места, где ты прошел…

Он посмотрел вопросительно.

— Ну, конечно, на снимках все очень мелко — имей это в виду, — однако вошло все. Все деревья, и опоры электропередач, и прочее. Посмотри и постарайся поточнее показать путь, которым ты шел.

Он склонился над снимками. И через секунду оглянулся на меня:

— Они не… они не в том порядке. Можно мне их разложить?

— Ты уверен? Ну, давай разложи правильно.

В действительности снимки представляли собой одну целостную картину, которую я разделил и намеренно перемешал.

Он разложил их минуты за две. Это, разумеется, еще ничего не подтверждало, но, по крайней мере, я почувствовал некоторое удовлетворение. Значит, он там был совсем недавно. Я дал ему карандаш, и он прочертил свой путь. И сделал это очень быстро. Может, подумал я, даже слишком быстро?

— Боб, ты всегда ходил таким путем? Вниз по этому маленькому склону, после наверх и так далее?

— Ну… — Он почесал голову.

— Ты очень часто ходил по одному и тому же маршруту, да? То-то ты так хорошо его запомнил.

Он рассматривал меня задумчиво, облизывая губы. Потом переспросил осторожно:

— Ну а что вы хотите от меня услышать, мистер Коссмейер?

— Только правду, Боб. Какова бы она ни была — вот что я от тебя хочу.

— Ну… тогда, наверное, нет. То есть я имею в виду, я только в тот день так пошел.

— Отлично, — отвечал я мягко. — Значит, это правда, только этого я и хотел. Теперь давай посмотрим. Давай мою память проверим. Ты в тот день был очень взволнован. Не оглядывался по сторонам и очень торопился. Правильно?

Тогда скажи мне — только правду, — как же ты так хорошо запомнил путь?

— Ну… — он судорожно сглотнул, — может, я не запомнил. Может, вы не хотите, чтоб я говорил, что…

— Боб, послушай меня, мальчик. Я на твоей стороне. Я твой друг. Понимаешь, я как врач. Ты же знаешь, иногда врач причиняет боль для блага больного. Вот и я делаю то же самое. Ты должен понять. Ты ведь хороший, неглупый парень. Только говори мне правду — говори все. Как помнишь.

— Ну, я не помню точно. Так, что-то припоминаю.

— Ну и?..

— Ну, я тогда едва что-то замечал. Теперь только начинаю что-то припоминать. Ну, то есть точно не помню, а припоминаю.

— Так-так, молодец, Боб, продолжай.

— Обычно я там шел не торопясь. Ну, мог засмотреться на кроличью нору или там перепрыгивать через канаву, камнем в столб кидаться — ну, короче, всякая ерунда. Но в тот день мне было не до того. Я просто шагал вперед, куда глаза глядят, и…

— Ну естественно! И с любым на твоем месте было бы то же самое. Отлично, Боб!

Нет, это все не годилось. Для Клинтона и для суда этого было недостаточно. Хотя… могло бы помочь — немного. Что-то на этом можно соорудить. Звучит вполне достоверно, правдоподобно — мальчик не мог это выдумать под влиянием момента. Только бы он упорно стоял на своем — если, конечно, это правда, а не попытка угодить мне…

Я не хотел на него давить. Видит Бог, не хотел. Но ничего другого не оставалось. Надо было быстро выудить из него правду. Сам бы он дозревал до этого неделями — если бы вообще дозрел — а времени у нас в обрез. Во всяком случае, у меня… У меня же не один клиент! Не собираюсь же я всю жизнь возиться с ним одним! Долго же тебе придется жить, Коссмейер!

Я предложил ему газировки, взял и себе. Пошутил с ним еще, заставил усмехнуться несколько раз. Когда мы вновь обратились к фотографиям, казалось, он чувствует себя свободнее. Нормально реагировал на вопросы, отвечал уже без оглядки на то, как я это воспринимаю.

Ну да, там была яма у высоковольтной линии, но она там уже давно. Он не знает, если только ее не выкопали для опоры — по ошибке. Но у этих опор никто не появлялся, так что спросить не у кого.

Да, верно, там есть выгон с какими-то коровами. Но дом далековато оттуда, за несколько миль. Чтобы его увидеть, надо выйти к шоссе, а он туда не ходил.

Да, точно, здесь, левее, что-то вроде свалки. Теперь ее огородили и запретили возить в нее мусор. И все равно это порядочно от его маршрута. К ней ведет что-то вроде заброшенной проселочной дороги, которой больше никто не пользуется.

Да, еще пруд. Там таких маленьких прудиков два или три. И ничего в них нет — одни головастики. Никто там не купается и рыбу не удит. Никогда он там никого не видел, так что и в тот день никого там быть не могло.

Ну да, он покуривал немножко, но только если угощали. Никогда не покупал. И никогда не оставлял окурков после себя на том месте, где убивал время. Ну да, было такое местечко, прямо вон у тех камней. Да, точно, там земля очень твердая. Может, там и остались какие-нибудь отпечатки следов, но разве это что-то доказывает? Иной раз он мог их там оставить… Да, эти наручные часы почти всегда на нем. Отец ему купил, когда они как-то вместе ездили в город, и… поэтому он знал, который час. И не нужно было никого спрашивать. Да и кого спросить-то…

Так мы перебирали снимки, и он еще минуту-другую повспоминал про часы, купленные отцом, и вообще о том времени. Потом посмотрел на меня, и мне показалось, скулы у него напряглись.

— Видно… видно, все это нехорошо, да? — спросил он.

— Ерунда. Ты все рассказываешь правильно, Боб. Так и продолжай, и все будет о'кей.

— Н-но… что же мистер Клинтон сделает, если мы не сможем…

— Да провались он. Ты не совершил ничего дурного, и они с тобой ничего дурного не сделают. Ну-ка, давай еще разик взглянем на эти картинки…

Мы прошлись по снимкам еще раз. Все то же самое, только на этот раз он говорил медленно.

Я поднялся и прошелся по комнате. Он смотрел на меня и был готов повторять снова и снова, я же чувствовал, что уже на пределе и могу сорваться.

Я сгреб снимки, подошел с ними к окну и стал их потихоньку рассматривать на свет.

Ничего. Я уже знал каждый шаг его пути, и ничего это не дало. Ничего, что могло бы означать присутствие каких-нибудь людей — тех, кто мог его видеть.

Я отсмотрел последний снимок и громко выругался. И что ему было не дойти до поля для гольфа? Не спуститься чуть-чуть с холма, так чтобы его заприметили? Какого черта он торчал на тех проклятых камнях, когда…

Снимки выскочили у меня из рук, все, кроме одного. Я опять посмотрел его на свет, поворачивая так и сяк и прищурясь. И вдруг воскликнул:

— Ну-ка, Боб, давай сюда! Быстро, черт тебя побери!

— Д-да, сэр. — Он прямо так и подскочил. — Да, мистер Коссмейер?

— Вот это маленькое темное пятнышко далеко справа… видишь? Видишь, где я показываю? Пониже вон того пригорка — среди кустов, или травы, или чего-то там еще.

— Да, сэр. Вижу.

— Что это? Похоже на расчищенный участок.

— Да, сэр. Может быть.

— Может быть? Ты не знаешь? Ты там шляешься вдоль и поперек, изучил все в радиусе десяти миль вокруг и не знаешь, что это такое?

— Ну, там… вроде бы несколько негров и такая большая пожилая толстуха, страшноватая на вид, так что я решил — лучше держаться от них подальше… — Он взглянул на меня с тревогой.

— А видел ты — постой-ка! Ты ее видел только раз и больше там не появлялся?

— Н-ну, я думаю, больше. Нет, я видал ее довольно часто, ее и ребятишек.

— Точно? Когда это было последний раз?

— Ну, я… я.

— Господи, — взмолился я, — Господи всемогущий! Там огород, и люди туда приходят, ты их видел и не говоришь мне об этом! Ты что, не понимаешь, что они должны жить где-то поблизости? Бывал ты в тех зарослях? Когда ты в последний раз их встречал — хоть кого-то из них?

— Н-ну, не очень давно. Кажется, не очень. П-понимаете, я не… я старался на них не смотреть. Ну, то есть если я оказывался там, то отворачивался, чтоб они не подумали, что я подглядываю. Ну, я там старался обойти их и притвориться, что…

— Когда ты их в последний раз встречал? Да, я понимаю, ты притворялся, что не глядишь на них, но ты же, черт побери, был там и должен был их видеть. Ты наверняка знал, что они там, даже не глядя. Когда это было? Неделю назад, две? Несколько дней? В тот день, когда…

— Д-да, сэр, — он стал заикаться, — это было в тот день. Вот когда это было, да, сэр! Теперь я точно помню — это было в тот день, мистер Коссмейер! Я…

— Ты уверен? Боб, ты уверен?

Я схватил его за плечи и затряс. Потом взял себя в руки, отпустил и выпрямился.

— Извини, — произнес я. — Не обращай внимания, Боб. Ты же знаешь, как это бывает, когда человек разволнуется.

— Да, сэр, — с опаской отозвался он, — все в порядке, мистер Коссмейер.

— Ну, дело не в этом, понимаешь? Если ты их видел — хорошо, не видел — тоже хорошо. Только говори мне правду. Все равно все будет нормально.

— Я их видел. Может, на самом деле не видел, но знал, что они там. Кто-то из них там.

— Боб, — начал я, — скажи мне вот что. С самого начала я пытался заставить тебя вспомнить, видел ли ты кого-нибудь, не проходил ли кто мимо, не говорил ли ты с кем-то, кто мог бы подтвердить твое алиби на время совершения преступления. Я говорил с тобой в самый первый вечер; и сегодня мы с тобой возимся с этими фотографиями по той же причине. И я уверен, что и другие хотят того же — и мистер Клинтон, и сыщики, и газетчики. Ты все время настаивал, что никого не встречал, никого не можешь припомнить. И вдруг теперь говоришь мне — я убежден, не нарочно, теперь ты мне говоришь, что…

— Н-ну, — его голос дрогнул, — если вы не хотите, чтоб я так говорил, я не стану. Если вы говорите, что раньше я не говорил, — ну, пусть так.

Я утер пот.

— Я хочу, чтобы ты это говорил, Боб, но только если это правда, если ты уверен в этом. Вот почему я спрашиваю, как ты припомнил сейчас то, чего не мог припомнить раньше. Только чтобы удостовериться, понял?

Он опять облизнул губы и уставился угрюмо в пол.

— Ну, Боб? Как же ты вспомнил? Почему ты вспомнил теперь и не мог раньше?

— Ну, я старался не вспоминать. Ну, вы знаете, как это, — когда боишься чего-то и ничего не можешь поделать и пытаешься сделать вид, что его там нет. Ну вот так и со мной. Потому как там только эти негры и я — и вокруг больше никого. Я старался все это отогнать от себя, ну и вот…

Я кивал. Это снимало часть вопросов и звучало разумно — чего мы оба, безусловно, желали.

— Продолжай, Боб. Ты убеждал себя, что их там не было. И убедил. Ну и как ты теперь вспомнил, что они там были?

— Ну, — он отвел глаза, — что-то такое есть в том, как вы говорите или двигаетесь. Вроде я испугался, что не помню, и тут что-то припомнил. Ой, нет, я, конечно, не имею в виду, что вы на них чем-то похожи, но…

— Все в порядке. Не извиняйся, продолжай.

— Ну, я вспомнил, что они тоже на меня закричали. Завопили какие-то проклятия. Когда вы тоже — ну, это, — я вдруг вспомнил, как они завопили.

— А раньше такого не случалось?

— Не-а.

— Ты там ходишь день за днем, они тебя видят, и никогда такого прежде не было?

— Не-ет… Ну, может, однажды, когда я первый раз заприметил это место и та пожилая большая негритянка стояла и на меня смотрела. Может, она тогда что-то сказала.

— Но это давненько было. А после этого ничего похожего не случалось, вплоть до последнего дня?

— Не-а.

— Не «не-а», Боб, а «нет». «Не-а» меня не устраивает. Мне надо знать, почему…

— Ну, может, я так себя вел. Шагал прямо и не сворачивал с дороги. Как будто все мне нипочем. С вызовом как бы.

Ну что ж, и это звучало вразумительно. И одно с другим связывалось прекрасно… именно так, как нам нужно.

Я начал собирать фотографии и укладывать их в портфель.

— Хорошо, Боб. Отлично. Ты, конечно, понимаешь, мне надо отыскать этих негров и с ними поговорить. Чтобы они подтвердили твой рассказ.

— Ну да.

— Я должен их найти, Боб. Им придется поклясться, что это все правда. И если они откажутся, нам придется плохо. То есть, если ты ошибся, мы влипнем.

Он помрачнел:

— Да, но я за них не в ответе. Они могут сказать — меня там не было, просто из вредности. Они вообще вели себя не очень-то дружелюбно, так что могут и сказать.

— Боб, — сказал я, — посмотри на меня.

— Ну, смотрю — и что? — С минуту он пристально глядел в мои глаза, потом его лицо скривилось, и он заплакал. — Ч-что вы от меня хотите? — всхлипывал он. — Что вы хотите, чтобы я сказал, в конце концов… Если вы не хотите, чтобы я говорил, я не стану…

…Я припарковался у подножия холма и взобрался на вершину. Увидел огород с несколькими рядами желтеющей кукурузы, увядающей картошкой и стелющейся фасолью. Потом наткнулся на дорожку и пошел по ней в заросли.

Их жилище было собрано из упаковочных коробок, кусков железа, расплющенных консервных банок и тому подобной дряни. Кроличья клетка, переделанная из старой корзинки для птицы, стояла на ножках перед их жильем; под деревьями скреблись несколько линялых кур. Два негритенка — лет по тринадцать — пятнадцать — лущили бобы в кастрюльку, а третий — лет около десяти — смотрел на них. Я крикнул им: «Привет!» — и они вскочили на ноги. Мальчик постарше заслонил собой остальных. Не сводя с меня глаз, он бросил через плечо: «Мама, тут какой-то белый дядя».

Было что-то тягостное в том, как он произнес «белый дядя». И что-то было тягостное в женщине, появившейся на пороге и молча представшей передо мной подбоченясь. Я понял, что имел в виду Боб, когда упомянул, что она нехорошо выглядела.

Все это предвещало нелегкий для меня разговор. Но я больше думал о причинах, лежавших за этим. Что с ними было, что им говорили и что с ними делали, если они так вели себя?

И еще я задумался, отчего Клинтон так выразился при мне. Он извинился. Сказал, что не имел этого в виду, и мне хотелось этому верить. Но отчего же, если он не имел ничего в виду, фраза так легко слетела у него с языка? Если человек так не думает, как же он может так говорить?

Ну… да не важно. Это было непреднамеренно, просто, к несчастью, сорвалось с языка — и лучше всего забыть. И я забыл. Во всяком случае, зла не затаил.

Глава 12

Президент Авраам Линкольн Джонс

Смешной маленький белый сказал: здрасьте, мэм. Моя фамилия Козми. Я к вам. Мамми сказала: ха. Что значит — ко мне. Я тут никого не жду.

Человек вытащил из кармана фотку. Видали вы этого мальчика прежде? — спросил. Мамми взглянула на фотку.

Может, да, сказала. Может, нет. Трудности у него, ха. Человек сказал: он под подозрением в насильничанье, мэм. Если в вы и ваши дети могли помочь, это мне было в великое дело.

Ха, Мамми сказала. Вот еще, чегой-то мы станем помогать белому мальчишке. Ну и правильно он попался.

Человек нахмурился. Сказал: ну, мэм. Сказал: это ваш такой хороший огород там? Мамми сказала: кто это болтает, может, наш, может, не наш. Может, мы вообще ничего не знаем ни про какой огород.

Человек сказал: я думаю, вы там были, в огороде, четыре дня назад, вы или ваши дети. Примерно в полдень, когда этот мальчишка проходил.

Мамми сказала: кто сказал, что мы были? Этот мальчик сказал, человек говорит. Сказал, кто-то из вас на него накричал.

Мамми сказала: ну, если он говорит так, чего вы со мной-то толкуете. Что сама ничего не помнит.

А человек сказал: но вы должны вспомнить. Четыре дня назад, в полдень примерно. Очень важно, чтоб вы вспомнили, мэм.

Мамми говорит: кто это говорит, что я должна. Кому это важно, интересно знать.

Человек говорит: ну, может, ваши ребята вспомнят, вот эти чудные молодые люди, которые здесь.

Мамми говорит: эти чудные молодые люди только помнят, что я ничего не помню.

Мистер Джон Браун вроде как любимчик у Мамми. Мистер Джон Браун только пока маленький, и он любит, когда толкуют про чудных молодых людей. Он чего-то сказал, а Мамми шлеп его по губам. Да прям с размаху, так что он нас с Генералом Улиссом Грантом чуть не сшиб.

Маленький человек сердился, хитрый стал. Леди, он сказал, я настаиваю, чтоб вы ответили. Или вы мне ответите по-хорошему, или я вас в суд потащу.

Мамми говорит: ха, вот пускай суд и вспоминает.

Человек говорит: ну, леди, они хотят, чтоб вы вспомнили. Ну постарайтесь припомнить. Вы только что сказали, что не помните, а укрывательство сведений от суда вам очень повредит.

Мамми говорит: а вот и прекрасно. Спасибо, что сказали. Считайте, мы суду сказали, что никогда этого мальчика не видали.

Человек посмотрел на меня, потом на Мамми. Мамми ему усмехнулась. Ну, говорит, как вам теперь это понравится?

Мэм, он говорит, я-то всего-навсего прошу ответить мне на вопрос. Ну совсем малость, только «да» или «нет». Видели вы этого мальчика здесь примерно в полдень четыре дня назад?

Я ж вам сказала, Мамми говорит. Может, видела, может, нет.

Человек стал как-то вздыхать. Кругом посмотрел. Говорит, мэм, вы должны понимать, здесь земля — собственность города. Кто-нибудь может пожаловаться на вас, что вы тут больно долго.

А вот кто пожалуется, Мамми говорит, у того пускай и будут неприятности. А которые грозятся, пускай меня заставят сказать что-нибудь.

Ну хорошо, сказал маленький человек.

Хорошо, Мамми сказала. Вот сами и решайте.

Человек вроде как задумался. То на одно посмотрит, то на другое, то на Мамми. Мэм, говорит, наверно, очень тяжело жить в таких условиях. Может, вам понравится хорошенький маленький домик поблизости. Такое место, где ваши ребятишки станут ходить в школу, а вы найдете работу.

Еще бы, Мамми говорит. Да где ж я возьму, мистер.

Человек говорит: ну мэм, вы же понимаете, не могу я платить за то, чтобы вы сказали, что видели мальчика.

Мамми говорит: понимаю, мистер, понимаю, о'кей.

Человек опять стал сердиться. Говорит: хочу тут внести полную ясность. Мне фальшивых свидетелей не надо. Мне от вас ничего не надо, только правду. И тут никакой нет связи, что вы говорите и какую я вам могу оказать помощь.

Мамми усмехнулась. Мы, говорит, не таковские. Да мы с удовольствием.

Пожалуйста, мэм, человек говорит. Это дело не шуточное. Надо понимать, что…

Ну, Мамми тут как рассмеется. Да кто шутит-то, мистер?

Маленький человек посмотрел на Мамми. А она все смеется. Человек вроде как уходить собрался, да не стал.

Ну, Мамми говорит, чего вы хотите-то, мистер?

Ладно, человек говорит. Я только хочу быть уверен, что вы поняли, мэм.

А я разве не то же говорю, Мамми говорит. Может, лучше внутрь зайдем, мистер. А то вы что-то вроде притомились.

Ну, они с Мамми пошли вовнутрь. А тут Мистер Джон Браун стал плакать. Мистер Джон Браун маленький еще, подумал, верно, тот человек пошел Мамми бить. Он мне говорит: он не заберет Мамми, Президент? А Генералу говорит: он ее запрет и пристрелит.

Да заткнись ты, говорю. А он не унимается. А что ты думаешь, говорит, Мамми будет делать тогда. Точно, говорит, он это сделает.

Ну, Мистер Джон Браун все убивается. Запрет ее, говорит, и застрелит, как было с Паппи.

Генерал Улисс Грант говорит: у Мистера Джона Брауна дурной глаз. Скажи ему, говорит, чтоб заткнулся. Чтоб не болтал про Паппи. Соображать надо.

Тут маленький человек с Мамми выходят. Мистер Джон Браун подбежал к ней и обхватил ее руками. А Мамми остановилась и подхватила его. И смотрит на маленького человека.

Ладно, мистер, она говорит. Увидимся, значит, первым делом утром. Вам ведь еще чего-то надо.

Мэм, человек говорит. Я, что говорю, делаю все равно, так вы скажите только для меня лично. Видали вы мальчика или нет.

Мамми ничего не сказала. Просто стоит, руками Мистера Джона Брауна обхватила. И только смотрит на маленького человека и посмеивается. Ничего не говорит.

Тут маленький человек ушел.

Глава 13

Харгрейв Клинтон

Ниже предстанет часть моей почты (очень небольшая часть) по делу Тэлберт — Эдлман. Первое сообщение было на почтовой открытке, прочие — в письмах:

«Господин окружной прокурор, сэр, маленькую эдлманову девчонку убил краснорожий верзила. Мы видели как она там в кустах в каньоне пристроилась и терлась с ним а он говорил о это для меня а потом удрал со страху. Он настоящий сукин сын, сэр, он мне причинил много горя и я надеюсь он свое получит. Не могу сказать его настоящее имя, но он может мотнуть на запад. В Лос-Анджелес или Сиэтл или может Фриско. Здоровый красномордый малый и я надеюсь вы его достанете как он мне принес много горя. Его убить мало давным давно…»

«Уважаемый сэр,

это чистой воды слухи, но после того, что я услышал от одного из своих добрых друзей, у меня появились большие сомнения в том, что Роберт Тэлберт убил Джозефину Эдлман. Более того, я склонен полагать, что ее, должно быть, настигло справедливое возмездие от рук некоего добропорядочного гражданина, коего она соблазнила, одного из моих добрых друзей.

Я не могу, сэр, назвать вам его имя, но уверяю вас, что это респектабельный бизнесмен, у него прекрасная семья и он во всех отношениях заслуживает абсолютного доверия. Он мне рассказал, как однажды любезно предложил Джозефине проехаться в город, а она ему стала выдавать такие авансы, что он не смог устоять, и в результате они вступили в интимную связь. По глупости и с самыми лучшими намерениями он был столь любезен, что назвался ей и оставил свой телефон. С тех пор он не знал покоя. Она назначала ему свидания и нарочно не приходила. А если приходила, то доводила его до белого каления, а потом отказывала. Иногда она снисходила до сношений, но не по доброте сердечной и не из чувства справедливости, а только лишь чтобы удержать его и мучить дальше. И хоть противно говорить о мертвых дурное, она была воплощенное зло, испорченная злорадная сучка.

Сэр, я не могу назвать себя, и это всего только слухи. Но я убежден в полной невиновности Тэлберта в этом убийстве при оправдывающих обстоятельствах. Мне думается, что этот мой друг, в высшей степени уважаемый гражданин и семьянин, заранее с Джозефиной договорился о встрече (она же могла об этом и забыть) и, будучи доведенным до крайности ее скотским упрямством, он…»

«Уважаемый мистер Клинтон,

не желая быть замешан в деле, хочу тем не менее заявить вам, что Тэлберт виновен. Истинный Бог! И я могу заставить его признаться полностью и со всеми неопровержимыми подробностями. Я заставлю его рассказать все, что он не рассказал вам. Мои услуги не будут вам стоить ни гроша, а результаты я гарантирую. В случае вашей заинтересованности, а в этом я уверен, вот вам мой адрес:

„Мистер Кнут“

Ассоциация телесных наказаний

п. я. 798 Сити.

P.S.В любое время, днем и ночью».

«Достопочтенный сэр,

получив недавно известия, что некая негритянка Пэрли Мэй Джонс и трое негритянских мальчишек дали показания под присягой по делу об убийстве Эдлман, я считаю своим долгом сообщить вам, что это самая наглая баба из всех ниггеров в нашей стране и что верить ей нельзя ни в чем. Все семейство — лжецы, прохвосты и бездельники. Я бы гроша ломаного не дал ни за одно их слово, хотя бы они клялись на горе из Библий.

Эта семейка, ранее включавшая еще мужа и отца, некоего Юниона Виктори Джонса, когда-то работала у меня на плантации издольщиками. И вечно они препирались и дерзили, и при обычных обстоятельствах я бы не потерпел их и пяти минут, но во время войны с работниками-ниггерами было трудновато. В конце концов мне пришлось принять меры, когда этот человек обвинил моего кладовщика, что тот его обвесил.

Я ему приказал немедленно убираться. Он отказался наотрез, покуда не получит своей доли, и грубо ругался с шерифом, призванным мной для его выселения. Его незамедлительно арестовали и препроводили в тюрьму, где (и мне ничуть не жаль) он был убит при попытке к бегству. Это был отъявленный негодяй. И семья его столь же негодная. Белых они ненавидят, но еще больше ненавидят закон. И если дать им сейчас шанс воспрепятствовать правосудию, то у меня нет ни малейших сомнений, что…»

Миновала полночь, я сидел в кухне с чашкой горячего молока, когда Арлен сошла вниз взглянуть на меня. Она вообще любит пококетничать, не может держаться спокойно, без того, чтобы ходить на цыпочках, щебетать и покачивать головкой. Помнится, было время, когда я находил такую ее манерность чарующей; но пятидесятилетней женщине, в бигудях и с изрядной дозой крема на лице, лучше бы не привлекать к себе внимания.

— Милый, — спросила она, войдя, — тебе не пора спать?

— Все в порядке, я еще немного посижу.

— Но, милый, тебе надо поспать. Ты же знаешь, что будешь себя плохо чувствовать, если не выспишься.

Я молчал. Она высказывала мне это минимум десять тысяч раз, и отвечать мне в голову не приходило. Интересно, почему эти так называемые интеллигенты, мужчины с уровнем развития выше среднего, всегда женятся на самых глупых женщинах?

Она присела рядом со мной, «калачиком», как она бы сказала, то есть так близко, что я явственно ощутил запахи крема для лица и уксусного лосьона для завивки. На миг я испугался, что она попробует отхлебнуть у меня из чашки, но, к счастью, она удержалась. К счастью для нее.

— Опять эти ужасные письма, милый? — Она брезгливо поморщилась. — И что ты их все читаешь? Там все одни только ужасы.

— Я же объяснял. Прочесть их — мои долг. Некоторые из тех, кто писал их, могут иметь доказательства вины или невиновности Тэлберта.

— Но ты ведь уже знаешь, что он не виновен! Ведь знаешь же, милый.

Я вздохнул и покачал головой:

— Разве? Ну спасибо, Арлен. Ты у меня сняла камень с души.

— Но, дорогой, ты же сказал…

— Ну да. Вначале я действительно не считал дело очень серьезным, но с тех пор ситуация изменилась. Ты можешь это понять, Арлен? Неужели это так уж сложно? Ты можешь понять, что меняются обстоятельства и то, что сегодня правда, назавтра может стать неправдой?

— Ну-у, — это явно было выше ее разумения, — а как же с той негритянской семьей? Ты говорил…

— Пожалуйста, Арлен! — взмолился я. — Тебе обязательно надо меня цитировать? У меня случайно сорвалась фраза, и ты мне ее припомнила. Ты собираешься быть моей женой или моей совестью?

— Ну, милый, — зачирикала она, — помнишь, ты же сказал, что…

— Я говорил это тогда, — вздохнул я, — тогда, Арлен, когда Коссмейер нашел ту семью и раскопал всю историю. Я счел, что это вполне все разъясняет и публика будет удовлетворена. Но поскольку общественность явно не убеждена полностью, видимо, я допустил ошибку. Во всяком случае, дело я пока закрыть не могу.

Она кивала. Лоб ее сморщился, и проглянули жирные белые червячки из крема.

— Ну, понятно, — сказала она, — но тогда ведь уже не важно, виновен он в действительности или нет. И может ли в самом деле доказать свою невиновность. Важно не то, что он собой представляет, а совсем другие люди. Если они говорят, что он виновен…

— Не говорят они так, просто они не говорят, что он не виновен. Они в этом не убеждены. Я… я не пойму, отчего весь этот шум в печати, — они выжали из этого дела все, что можно, и все не успокоятся. Так и изощряются один за другим. Понятно, как это началось, но…

— Но, милый, ты же всегда говорил, что тебе наплевать на газеты.

— Правильно.

— Ты же это говорил! Не помню, сколько раз я от тебя слышала, что…

— Ой, прекрати. Ну, давай теперь посчитаем: сколько раз я тебе говорил, что пресса на меня не воздействует?

— Ну и глупо! — Она попробовала усмехнуться. — Сейчас ты меня, похоже, дразнишь?

Я смотрел на нее не отводя взгляда. Пытался заставить ее увидеть то, что вижу я. Потом отвернулся и взял свое молоко.

Она помолчала с минуту, потом деланно рассмеялась. Я почувствовал, как она старательно убеждала себя, что все это пустяки, и гнала прочь даже тень сомнения. Она хохотала, как легкомысленная девочка.

Сыграно было великолепно; думаю, сама божественная Сара Бернар едва ли чаще Арлен повторяла подобные сцены. Но этим ее репертуар не ограничивался — она могла предстать беспомощным ребенком; прелестной плаксой; полным достоинства, но слабовольным созданием и т. п. — образы тоже весьма эффектные, но в пределах первой сотни представлений. Однако коронной ее ролью была роль безгласной и счастливой мученицы. Тут она дошла до совершенства.

— Х-хорошо… — выговорила она наконец, придав голосу нужную вибрацию, — т-ты видишь, до чего меня довел, милый? Только не дразни меня больше.

— Если хочешь знать, я бы мог поставить рекорд по равнодушному отношению к прессе.

— Ну конечно, дорогой. И мне это нравится… Но еще ты из-за меня…

— Газеты на меня не влияют, но они отражают общественное мнение. Хотя сами формируют его в большой степени, но они его действительно отражают. Они являются показателем общественных ожиданий или чего-то в таком роде. Газеты могут несколько опережать общество, но не плестись у него в хвосте. И никогда сильно с ним не разойдутся. А если разойдутся, то быстро сойдутся опять либо вылетят из бизнеса. Ты понимаешь, Арлен, что я говорю?

— Конечно. Конечно, дорогой. — Она честно закивала. — Не обращать внимания на газеты… только на то, что в газетах. Правильно, милый?

— Ты же знаешь, что нет! Ты специально искажаешь мои слова. Я же говорю, что… А, да ладно.

— Бедненький, — она погладила мне руку, — я просто ненавижу себя за собственную тупость, а у тебя столько забот.

— Ладно, забудем это. Может, назначение федеральным судьей поможет мне выпутаться из всего этого. Если, конечно, состоится. Коссмейер делает все, что может, но…

Но если не получится, я его обвинять не стану. Я не стану его обвинять, если он и в самом деле заблокирует мое назначение, выставив меня полным идиотом. А он мог бы так сделать. Я буду выглядеть злобным фанатиком, если меня вынудят впиться зубами в эту негритянку и ее детей с целью доказать их лживость, злобу, невежество и…

Коссмейеру останется только усесться и ждать, когда я себе перережу горло.

— Милый…

— Да?

— А что будет с мальчиком, если… ну, когда ты получишь назначение? То есть если дело к тому времени еще не закончится?

— Не знаю. Об этом придется позаботиться моему преемнику.

— А, ну да, это же будет его обязанностью.

Я посмотрел на нее:

— Арлен, когда захочешь о чем-нибудь побеспокоиться, я с радостью приду к тебе на подмогу. Будь так любезна, представь мне какие-либо соображения по самоусовершенствованию до того, как примешься совершенствовать других.

— Ой, да ну тебя! — хохотнула она. — Милый, ты же только что обещал меня не дразнить.

— Иди спать. Слышишь, Арлен? Я хочу, чтобы ты отправилась спать. Сейчас же!

И разумеется, она нарочно притворилась, что не поняла меня.

— М-м, — она потянулась, вставая, — какой же ты капризный, скверный мальчик!

Она обогнула стол и, стоя прямо передо мной, приняла позу соблазнительницы в шелках (или, вернее, Цирцеи в бигудях и креме). Чтобы не расхохотаться, я поспешно отвел взгляд — над некоторыми вещами смеяться грех.

Она так и не поправилась и все еще сохраняла «миленькую фигурку», как их называли в двадцатых годах. Плоскогрудая, без бедер — словом, бельевая прищепка. Ей в промежность можно было засунуть толстую книгу, ничего не задев.

С трудом я заставил себя отвернуться. Потом услышал, как открылась, но не закрылась кухонная дверь.

— Арлен, — произнес я. — Я же просил тебя идти спать. Пожалуйста.

— Разве это не ужасно? Разве это не ужасно? Ты ведь ничуть не изменился, ты такой, как всегда, и вдруг это всех перестало устраивать. Теперь все, что ты делаешь, — плохо. Ты теперь нехороший, с тобой обращаются соответственно, а ты не можешь защититься. Ничего не можешь ни сказать, ни сделать. Ты был хороший — думал, что был, и старался быть, и никогда не прекращал стараться, — а теперь ты плохой. И тебя накажут за это… навсегда.

Я наконец поднял глаза. Постарался улыбнуться поприятнее.

— Не беспокойся. Газетный рэкет не продлится долго. С Тэлбертом все будет нормально.

— С Тэлбертом? — переспросила она тупо. — Тэл… А, да, конечно! Прости, милый! Я просто задумалась о ком-то еще…

О себе самой.

Глава 14

Дональд Скайсмит

В редакцию я подъехал около пяти утра. Уборщицы уже закончили прибираться, свет горел, и жалюзи были подняты.

Я достал из стола бутылку и подкатил кресло к окну. И сидел там, отпивая и покуривая, глядя на панораму города, наблюдая, как красные сполохи зари подымаются над горизонтом. Рассвет; тихое объявление войны; занимается лучезарный день, жестокий, жадный, лишенный спасительных теней, призывающий жалких людишек к битвам, подзадоривающий их оглядываться на дела рук своих, да еще и хвалить их.

Просидел я так долго — пока мне не стало казаться, что это не я взираю на город, а город взирает на меня. Я встал и бесцельно стал слоняться по комнате, а он все следил за мной. Задумчиво оценивал меня, студента университета Родса, гугенхеймовского стипендиата, пулицеровского лауреата, ответственного редактора; это странное и загадочное существо, что звалось Дональд Скайсмит.

Не инвалид? Да. Умный? Конечно. Можно это признать. Добросердечный? Разумеется.

Так что же тогда? Почему же Дональд Скайсмит стал этим Дональдом Скайсмитом? Что с ним произошло? Чего он добивался?

И чего достиг?

Я огляделся по сторонам. Опустил жалюзи и выключил свет. Так стало лучше. Резь в глазах стала менее болезненной, и раскалывающая череп боль немного приутихла.

Я сел за стол, обхватив голову руками. Я совсем не спал прошедшую ночь. Когда я пришел домой, Тедди вдруг стало хуже, и врач не отходил от нее до часу ночи. Дети не смыкали глаз, и их требовалось успокаивать. Покуда я их утешал и уговаривал вернуться к няне, заснуть самому уже стало невозможно. Да так, вероятно, и должно быть.

Тедди… Теодора… бедный медвежонок Тедди…

Но сейчас с ней все в порядке. Теперь все будет хорошо — до известной степени. Она будет привычно смеяться и плакать. Господи, я прямо-таки слышу ее жалобы и капризы, и охи и ахи, смешки и хихиканье, да просто радостное восхищение и удивление самой жизнью. Я чувствую, как ее тонкие руки обвиваются вокруг моей шеи, видел огромные глаза, посмеивающиеся надо мной. Я изумился, что мог когда-то уставать от нее или чувствовать легкое раздражение или просто скуку. В сущности, мы так недолго были вместе. Казалось, наша свадьба игралась едва ли не вчера.

Я работал в Оклахома-Сити — нет, в Талсе. Господи, как же это я мог так спутать? А Тедди… постойте… а, да… Тедди ходила там в университет и подрабатывала кассиром в банке. Там я ее и встретил. Я обналичивал чек, и, казалось, достаточно одного движения, чтобы затащить ее оттуда к себе в постель. А я и не понял, пока не стало слишком поздно, что она девственна. Тедди думала, как она здорово надо мной подшутила. Она это время считала самым замечательным. Стонала в таком экстазе, что являлась моя домохозяйка и колотила в дверь… Да, на той неделе я не мог погасить задолженность. Мерзавец кредитор арестовал мою зарплату. Но у Тедди были приличные часы и тяжелое золотое распятие, мы это заложили и поехали в Канзас. Едва наскребли на поездку, лицензию и гонорар судье… Она была беременна, на первом месяце, и я думаю, может, тогда-то и начался рак, потому что ни о чем, естественно, кроме аборта, речи не шло, а на хорошего врача не хватало денег. У нее долго не останавливалось кровотечение, а когда оно прекратилось, не утихали боли. Ночами напролет я держал ее на коленях и баюкал, как ребенка. Только так она могла уснуть, и боль проходила. Казалось, часть ее боли я принимал на себя, мы делили ее пополам. Все эти вечера были как одна долгая нескончаемая ночь, и при каждом скрипе качалки некая мысль все глубже проникала в мой мозг. Так что в конце концов из этого сложилась песенка, песенка-обещание… «Никогда больше, Тедди, никогда больше, мой медвежонок Тедди. Не будет больше больно милой Тедди, никогда, никогда медвежонку Тедди». Вот примерно в таком роде, и еще был припев. «Бай-бай, спи-усни, маленькая Тедди… спи, спи, милая моя…»

…Телефон звонил. Я снял трубку и ответил, еще не открыв глаза. Привычка, знаете ли: как пожарная лошадь кидается при звуке колокола. Хотя с чего бы мне проявлять такое рвение.

Это был Капитан. Он продолжал говорить с телефонисткой.

— Так вы совершенно уверены, мисс? Это точно Дональд Скайсмит?

— Хи-хи-хи! Д-да, сэр. Это мистер Скайсмит, сэр.

— Вы в этом уверены? Это, случаем, не самозванец?

— Нет, сэр, я уверена. Хи-хи-хи…

Я приподнял трубку, прицелился и трахнул ею по рычагам изо всех сил. В надежде разодрать их проклятые барабанные перепонки. В надежде, что эта сучка свалится там со стула, а тот сукин сын — со своей километровой кровати. Паршивый, грязный, фашистский ублюдок! Господи, что бы я с ним сделал! Свалить бы в кучу всех его распроклятых девок да его самого сверху — и сжечь дотла…

Телефон опять зазвонил. Я тупо смотрел на него… Убить, сжечь? Где, когда он так искалечил себя? Как-то он сделал это. Чутье предполагает чуткость. Нельзя одновременно чувствовать и быть безразличным. Он ничего не делал не продумав тщательно, полностью отдавая себе отчет в последствиях. Он наверняка понимал, что делает. И сознательно создавал ад насилия, гнусности, подлости, безразличия и классовой ненависти; и осознание того, что это сделано твоими руками, действительно даже разрушительнее, чем сам результат.

Но почему? Зачем он шел по этому пути? А я зачем? И не сами ли мы создаем себе ад?

Я снял трубку и произнес:

— Привет, Капитан.

— А, Дон. Как ты сегодня?

— В порядке.

— А Тедди? Как Тедди, Дон?

— Сейчас ей хорошо. Давно так не было. Она передала мне маленькое послание для вас перед тем, как… перед сном вчера вечером.

— Это очень трогательно, Дон. А что там в нем?

Я сказал ему. Нет, я это не выдумал. Я в точности употребил ее слова.

— А вот что, Капитан. Она сказала: «Пускай старая кляча поцелует меня в зад».

— Прекрасно! — Он хохотнул. — Замечательная девушка Тедди. Мне она понравилась с первой же встречи, а мне не многие нравятся.

— Какая точность выражений, верно?

На несколько секунд телефон замолк намертво. Можно было подумать, что Капитан повесил трубку, но уж кто-кто, а он никогда не поступал таким образом. Когда он хотел покончить с вами, он так и говорил. До сих пор говорил…

Сердце у меня заколотилось в каком-то неясном возбуждении, где надежда смешивалась с ужасом. Хотел ли я еще работать? Желал ли еще продолжать — в страхе, — если бы мне разрешили?

Он прокашлялся, с секунду помолчал, чтобы привлечь мое внимание.

— Это трудно, так ведь, Дон? Просто-таки наглядная иллюстрация правоты Дарвина. Человеку может быть неловко на деревьях, но по натуре он животное карабкающееся. Он… ты же должен жить, идти вперед.

Возбуждение нарастало, а с ним и ужас. Я хотел оставаться здесь, работать, жить, идти вперед, карабкаться — и ненавидел себя за это желание.

— Не знаю, Дон, — тихо произнес он. — Я бы хотел подумать несколько минут. А пока — что там с этим Тэлбертом? Я вовсе не предполагал, что ты все так растянешь. Я даже подумать не мог. Мы охотились за конкурентами, не за мальчишкой. Зачем было столько в этом копаться?

Я уперся взглядом в стол, ища выход.

— Это повысило наш тираж, Капитан.

— А сколько мы потеряли? Компенсируют ли этот временный скачок продаж потери вследствие отчуждения, которые испытывает значительная часть наших солидных постоянных читателей? Не думаю. И ты не ответил на мой вопрос.

— Да надо ли? Вы ведь знаете все, что здесь происходит.

— Да. Я уже знаю. Вот одного я не знаю, Дон. Я не могу понять, почему ты позволил остаться в «Стар» человеку типа Уиллиса, человеку явно более проницательному; нежели ты. Это плохой менеджмент. Одна из первых заповедей эффективного руководителя гласит: избавляйся, от потенциальных конкурентов.

— Уиллис — хороший репортер. У меня не было причин его увольнять.

— Эх, Дон. Ты меня все больше разочаровываешь.

— Я пробовал продвинуть его, когда он организовывал профсоюз. Он надо мной посмеялся.

— Ты, видно, не предложил ему ничего достаточно стоящего, Дон.

— Видимо. — Он вздохнул. Я представил себе его задумчиво-хищнический, оценивающий взгляд. — Ну, вернемся к истории с Тэлбертом, Дон. Тебя приперли к стенке, но зачем впадать в ступор? Почему бы не изменить тактику, не перейти на сторону мальчишки, не начать собирать фонд в его защиту? Это опять даст нам перевес над конкурентами. Вернет нам хороший тираж. Мы собираемся освободить мальчика. Почему ты не сделал этого прежде?

История — вот и все, что значил этот мальчик. Проехали, и теперь нам нужна другая история.

— По одной лишь причине, — сказал я. — Я недостаточно сообразителен.

— Да-а, — протянул он, — ну что ж, осознание само по себе содержит изрядную долю мудрости. Вероятно…

— Да, сэр. — Было ли в моем голосе рвение? — Да, Капитан?

— Не знаю, Дон. Возможно, тебя и не требовалось никогда подгонять дубинкой. Просто она у меня в руках, и я ею пользовался. Но возможно, и не надо было. Может, ты будешь работать намного лучше без этого. Думаю… Подойди-ка к окну, Дон. Высунь голову наружу.

— Сэр?

— Ты же меня слышал. Высунь голову из окна. Потом вернись и скажи, идет ли там дождь.

— Нет! Нет, сэр, в этом нет необходимости. Я знаю, что дождя нет.

— Дон.

— Нет! Я же вам говорю, что…

И тут я его услышал. Порывы ветра и капли, стучащие по оконному стеклу.

Я ждал. И снова долгая, мертвящая тишина. И наконец опять вздох.

— Ты совершаешь одну распространенную ошибку, Дон. Ты боишься символов. Думаешь, я тебя дергаю за веревочки, как марионетку. Тебе это не нравится. Тебя это унижает. Опускает. А я-то всего только испытываю твою наблюдательность. Пойти вперед, взобраться, понаблюдать. Все-таки… Ты, должно быть, очень устал. Сильно устал. Сходи-ка вниз и возьми себе чашку кофе.

— Н-нет! Нет. Да что вы, в конце концов, о себе возомнили? Вы что, думаете, вы Господь Бог?

— Да. Ты же не думаешь, что ты Господь Бог? Возьми кофе, Дон.

— Д-да, сэр. Да, Капитан.

Я положил трубку на стол. Очень осторожно положил. Прошел к лифту, спустился в вестибюль. Перешел, ничего не замечая, как слепой, улицу. Миновал столовую и завалился в бар.

Я сел на одно высокое кожаное сиденье, заказал двойное виски с содовой. И уже почти допивал его, когда моего плеча коснулся официант. Я прошел за ним к телефону.

— Да, Капитан?

— Дубинка была нужна, не так ли, Дон? Тебя нужно подгонять, а мне теперь тебя подгонять нечем. Нечем на тебя давить. Не имею больше возможности злоупотреблять здоровьем Тедди. Нечем тебя соблазнить или заставить бояться и работать еще усерднее.

— Нечем, — ответил я, — и это звучит здорово.

— Твой кабинет сейчас убирают, Дон, и бухгалтерия готовит для тебя чек. Если ты еще побудешь там, где ты сейчас, курьер принесет тебе все через несколько минут.

— Сейчас девять тридцать. Полагаю, мне заплатят за каждую минуту моего здесь ожидания.

— Полагаю, заплатят. В твоем чеке будет учтена зарплата до девяти сорока пяти. И, Дон… — Он умолк.

— Да говорите громче! Что вам там еще от меня надо?

Он виновато кашлянул. Голос его звучал необычно:

— Мне трудно говорить, Дон. Не могу найти подходящие слова, чтобы выразить свои чувства. Могу только сказать, что мне жаль. Мне было очень горько узнать о кончине Тедди.

Побег

Глава 1

Картер Док Маккой отложил утренний звонок на шесть часов и как раз тянулся к телефону, когда позвонил ночной дежурный. Он всегда просыпался легко и с приятным чувством — человека, не сожалеющего ни о чем в прошлом и глядящего в новый день с завидной уверенностью и самонадеянностью. Двенадцать лет тюремной рутины лишь превратили его естественные склонности в привычку.

— О, я спал превосходно, Чарли! — сказал он своим неподдельно приветливым голосом. — Наверное, мне не следует задавать тебе аналогичный вопрос, а? Ха-ха! Ты уже несешь мне завтрак, да? Отлично, молодец! Ты — джентльмен и умница, Чарли.

Док Маккой повесил трубку, зевнул, сладко потянулся и уселся в большой, старомодной кровати. Сдвинув штору на окне, выходящем в переулок, он бросил взгляд на ночную закусочную, расположенную в квартале от отеля. Негр, помощник официанта, как раз выходил оттуда с покрытым белой салфеткой подносом, балансировавшим на одной руке. Он двигался по улице медленной, но исполненной мрачной непреклонности походкой человека, выполняющего неизбежную и несправедливо возложенную на него миссию.

Док сочувственно ухмыльнулся. Конечно, парень сам виноват. Придумал тоже — хвастаться перед Чарли солидными чаевыми, которые ему давал мистер Крамер, — а то он не знал, что Чарли впредь освободит его от доставки подноса. Хотя Док уже прошел в ванную комнату и начал умываться, все должно быть по-честному: для парня на такой работе, наверное, каждая пятицентовая монетка — не лишняя.

— Ты ведь понимаешь, что к чему, Чарли, — вкрадчиво пояснил он, когда дежурный появился с его завтраком. — Так вот, когда речь идет о таких людях, как мы с тобой, несколько долларов туда, несколько — сюда, они погоды не делают, ты только не забудь передать ему от меня эти пять долларов. Скажи, как только я вернусь в город, обязательно загляну и поблагодарю его лично.

Дежурный просиял. Как же, он и сам мистер Крамер! Да такие люди, как они!.. Он дал бы пятерку этому диск-жокею, даже если бы мистер Крамер не обставил дело так, что он просто вынужден будет это сделать.

Внезапно лицо его вытянулось, будто только что до него дошел истинный смысл сказанных Доком слов.

— К-когда вернетесь, говорите? Значит, вы уезжаете?

— Всего на два-три дня, Чарли. Маленькое дельце, которое не терпит отлагательства. Будь уверен, я вернусь и присоединю этот тайм-аут к концу своего отпуска.

— Ну... — У дежурного чуть ли не ноги подкосились от облегчения. — Мы... я... по-моему, вы ведь знаете, что нам, конечно, приятно, когда вы останавливаетесь у нас, мистер Крамер. Но поверьте, я ни за что не стал бы проводить отпуск в этом месте, будь у меня все в таком ажуре. Будь я на вашем месте, я бы отрывался в Лас-Вегасе или...

— Да брось ты, вряд ли ты бы так поступал, Чарли. Ведь у тебя есть голова на плечах. Очень скоро тебе бы это осточертело, так же как и мне. И ты бы выбрал чудесный городишко, где просто бьешь баклуши и в ус себе не дуешь, а ради разнообразия встречаешься с настоящими людьми. — Он кивнул с серьезным видом, потом вложил банкнот в руку дежурного. — Ты присмотришь тут за моим хозяйством, пока меня не будет, Чарли? Вряд ли я возьму с собой что-нибудь, кроме чемоданчика.

— Не сомневайтесь! Но, Господи, мистер Крамер, совсем не обязательно давать мне двадцать долларов только за то...

— Но они ведь нужны тебе, чтобы не ударить лицом в грязь перед этими красотками, которых ты клеишь. — Док мягко подтолкнул его к двери. — А тебе и невдомек было, что я тебя раскусил, а? Думал, я не знаю, что ты городской сердцеед, — ха-ха? Да ладно, не бери в голову, Чарли.

Чарли распирало от желания узнать, на основании чего мистер Крамер сделал столь лестные для него выводы. Но тут же обнаружил, что каким-то непонятным образом уже оказался в коридоре, а дверь мистера Крамера закрылась у него перед самым носом. Все еще мечтательно улыбаясь, он спустился по лестнице обратно к конторке.

Несколько сигналов светилось на маленьком пульте. Чарли неспешно ответил на каждый из них, проявляя каменное равнодушие, когда слышал возмущенные вопросы: что он там — помер, что ли, или в отпуск ушел. К этому времени всем пора бы уже было уяснить, что он единственный ночной дежурный в отеле Бикон-Сити. И тащит на себе весь воз с девяти вечера до девяти утра; у него и так дел по горло, чтобы просто так торчать в конторке. А если кому-то так уж невмоготу, всегда можно перебраться в другой отель — ближайший находится в двадцати милях отсюда.

Чарли уже говорил многим недовольным, куда им следует отправиться: мистер Парли, владелец отеля, велел ему поступать именно так. Как рассудил его хозяин, этот скупой старый болван, вряд ли кто-нибудь поселится в отеле Бикон-Сити, если его не припрет как следует, и, имей он даже двух ночных портье, ему все равно не сдать больше номеров, чем он сдает с одним.

Чарли сонно зевнул и бросил взгляд на стенные часы в Дубовом футляре. Зайдя за полочку для ключей, он ополоснул лицо в загаженном туалете и вытерся более чистым краешком замызганного полотенца на ролике. «Надо же, „сердцеед“, — размышлял он, изучая в зеркале свое прыщавое отражение. — Эх, вы, красотки!» Порывшись в памяти, он припомнил двух или трех виденных в Бикон-Сити девушек, которых можно было с натяжкой причислить к настоящим обольстительницам; и ни одна из них в упор, как говорится, его не видела. Но — чем черт не шутит — возможно, он просто не слишком внимательно смотрел, а может, не разобрался в ситуации как следует. Потому что этот мистер Крамер — один из самых глазастых и проницательных людей, и уж если у него сложилось какое-то впечатление о человеке!..

Выйдя из-за конторки, Чарли остановился у окна в коридоре, заложив руки за спину и покачиваясь на каблуках вперед-назад. Стекло было настолько пыльным и засиженным мухами, что не слишком годилось в качестве зеркала, но в нем он смотрелся чуточку менее заморышем, чем был на самом деле.

Смазливая дочка китайского рабочего прачечной, по прозвищу Шиповник, прошествовала мимо, держа путь в бизнес-колледж. Чарли подмигнул ей, а она показала ему язык. Дежурный понимающе ухмыльнулся.

После этого воцарились тишь да гладь. Как представлялось Чарли, хоть из пулемета строчи на главной магистрали, ни одной души не подстрелишь. А все из-за недавнего перехода на летнее время, подумалось Чарли: люди еще не привыкли к нему. Вроде часы и показывают, что время уже позднее — семнадцать минут восьмого, — но для людей-то еще и семи нет.

Чарли хотел было отвернуться от окна; потом, поколебавшись и заслышав знакомый скрип колесной тачки, опять повернулся к нему лицом. Эта была старушка Квек, или Чокнутая, как ее называли, городская уборщица мусора, в длинном ободранном свадебном платье, старинной широкополой шляпе со страусовыми перьями и теннисных туфлях с открытым носом. Ее хлипкая тележка была доверху нагружена картонными коробками, тряпьем и бутылками. Замусоленная сигара торчала из уголка впалого рта. Когда Чарли подмигнул ей, десны Квек раздвинулись в безумной усмешке и окурок прилип к переду платья. Это вызвало у женщины очередной приступ безумного хохота, после чего она схватилась за ручки тачки и принялась резво пинать ее по очереди то одной, то другой ногой. Чарли гаденько захихикал и, задрав ногу, потряс ею, как человек, которому в брюки забралась пчела. Потом...

— Вот те раз, чтобы я пропал! — произнес вдруг чей-то глумливый голос. — Ей-богу, сэр, я сейчас упаду.

Это был Мак Уингейт, охранник банка и долгосрочный постоялец отеля. Облаченный в хрустящую серо-голубую униформу и кепку, он скривил свою округлую физиономию, выражая ехидное изумление.

— Так вот, значит, кто она, твоя подружка! — сказал он. — Ты и Чокнутая Квек! Да, по-моему, ты не прогадал.

— Эй, с-слушай, ты! — Дежурный побагровел лицом, его трясло от ярости. Ты лучше... иди заправляй свои чернильницы! И вычищай плевательницы!

— Ты, наверное, страшно горд, а, Чарли? О, да мне и самому теперь нравятся зрелые дамы, а ведь, согласись, старушка Чокнутая — в самом соку. Сразу и не скажешь, откуда этот спелый душок, от нее или от...

— А-а-а!.. — в притворном отчаянии простонал Чарли. — Сдается мне, что ты знаешь — ведь так? — ты все про нее знаешь лучше меня, не правда ли, Мак?

— Да ладно, не волнуйся, парень! Стоит мне только взглянуть на какую-нибудь влюбленную парочку, и я сразу вижу: голубки созданы друг для друга. Так что и не собираюсь вставать между вами.

— Черт возьми, Мак! Ты... — Чарли отчаянно старался придумать какую-нибудь действенную угрозу. — Ты... я тебя в последний раз предупреждаю, Мак! Чтоб больше никакой стряпни в комнате! Еще раз случится такое, и...

Уингейт отрыгнул, исторгнув запах вчерашних булочек с кофе.

— Но ты хоть позволишь испечь для тебя свадебный торт, а, Чарли? Или рассчитываешь, что Чокнутая выудит его из помойки?

Чарли издал сдавленный звук. Тут уж было не до шуток, и он беспомощно опустил плечи. Куда ему тягаться с охранником банка? Он любого в городе заткнет за пояс. Ему что ни скажи — с него все как с гуся вода, а сам он станет наседать на тебя еще настырнее. И нет от него избавления, пока не подыщет кого-нибудь более подходящего, чтобы взять в оборот и подвергнуть издевкам. А такое, видно, ожидалось очень не скоро.

Охранник схватил вялую руку Мака и сердечно ее пожал:

— Хочу первым тебя поздравить, Чарли. Тебе действительно достанется нечто, когда ты заполучишь Чокнутую. Я бы затруднился даже сказать, что именно, но...

— У... убирайся отсюда! — прошипел Чарли. — Т-только расскажи кому-нибудь про это, да я...

— Ну конечно! Еще бы! Ведь ты ног под собой не чуешь! — проговорил Мак Уингейт с ерническим сочувствием. — Не каждый же день у человека помолвка случается. Так что насчет рассылки извещений не беспокойся. Я прослежу, чтобы все...

Чарли резко повернулся к мучителю спиной и зашагал к конторке. Мак засмеялся, озадаченно хмыкнул и стал переходить улицу. На противоположной стороне он какое-то время помедлил, держась за рукоятку пистолета, и не спеша повел глазами справа налево. Примерно в двух кварталах от него медленно заворачивала за угол какая-то машина. В непосредственной близости от него не было видно никого, кроме лавочника, подметающего тротуар, и фермера, который ехал в фургоне на рессорах, — обоих он хорошо знал. Мак повернулся и отпер дверь банка.

Быстро просунув руку внутрь, он отключил сигнализацию. Подошел к порогу и перешагнул через него; а потом — по крайней мере, так показалось Чарли — Мак споткнулся о собственную ногу и растянулся в темном помещении. Дежурный был просто в восторге. Ему хотелось взглянуть на выражение лица Мака, когда тот высунет голову в дверь и быстро оглянется, прежде чем снова ее запереть. После такого дурацкого кувырка он, как пить дать, выглянет наружу, рассудил Чарли. Наверное, перепугался до смерти, что кто-нибудь его наверняка видел и что-нибудь да скажет на этот счет, — тоже мне охранник банка! А кто-нибудь уж точно такое скажет, особенно если Мак станет проезжаться на какую-то другую тему.

К досаде своей, Чарли не мог дальше наблюдать за дверью банка. Потому что как раз в этот момент на пульте загорелся огонек мистера Крамера. А он был единственным человеком, которого Чарли никогда не заставлял ждать.

И мистер Крамер — это воплощение благородства — первым это подтвердит.

Глава 2

Сомнительно, чтобы Руди Торренто случилось хоть раз в своей жизни хорошенько выспаться. Он боялся темноты. В раннем детстве ночь и сон, обычно ей сопутствующий, стали у него неизменно ассоциироваться со страхом; с тем, что об него кто-то спотыкается, что его придавливает пьяная туша; что его кто-то дергает за волосы, держит, беспомощного, жуткой мясистой лапой, пока другая колотит его до бесчувствия.

Он всегда боялся заснуть и в равной степени опасался бодрствовать; начиная с первых проблесков памяти не только ночи, но и дни его тоже отождествлялись со страхом. Однако впоследствии страх стал иного рода. Наверное, загнанная в угол крыса чувствует себя так же, как чувствовал себя Руди Торренто, когда к нему полностью возвращалось сознание. Или змея, голова которой угодила в рогатину. Это был безумно агрессивный, разнузданно-яростный страх, приводящий к самозапугиванию, самоотравлению, — чувство, которое, подобно кислоте, разъедает человека, чье существование зависит от него.

Он был параноиком с невероятно острым чутьем, преисполненным звериного коварства. А также очень тщеславным, уверенным, с одной стороны, в том, что Док Маккой собирается его убить, как только он сослужит службу Доку; а с другой — не мог этого признать. Док слишком умен, чтобы сцепиться с Руди Торренто; уж он-то знает, что никому не обвести Руди вокруг пальца.

Когда первые сероватые проблески дневного света просочились сквозь щели заколоченных досками окон старого фермерского домика, Руди сел, постанывая, все еще с закрытыми глазами, и принялся яростно колотить и массировать свои ребра. Они были ломаны-переломаны, прежде чем он стал достаточно взрослым, чтобы спасаться бегством. К этому времени кости давным-давно срослись, превратившись в малоподвижную массу хрящей и зарубцевавшейся ткани, которая причиняла страшную боль, стоило только продрогнуть или долго пролежать в одном положении.

Поколотив и растерев их так, что немного полегчало, Руди принялся шарить в скомканных простынях, пока не отыскал бутылку виски, сигареты и спички. Он сделал затяжной глоток спиртного, зажег сигарету, глубоко затянулся и вдруг — с запланированной внезапностью — открыл глаза.

Молокосос Джексон пристально смотрел на него. Имея несколько заторможенную реакцию, по крайней мере по сравнению с Руди, тот продолжал глазеть еще какое-то время.

Торренто зловеще улыбнулся ему:

— Что уставился? Морда у меня как кусок пирога, да, юноша? Кусок широким концом книзу.

— А... что? — Юноша внезапно ожил. — Вот ведь потеха — а? Наверное, я сидел тут и спал с открытыми глазами?

Губы Руди разомкнулись в зловещей, лишенной юмора ухмылке. Он сказал: так точно, потеха — прямо обхохочешься. Но конечно, тут и близко не пахло той потехой, какую он производил своим собственным видом.

— Это постарался доктор, мальчик Джеки. Тот, который принимал роды, когда я появился на свет. Башка у меня, знаешь ли, была очень здоровая, так он, чтобы она шла как по маслу, вроде как скосил ее чуток. Вот так я и получил титул — Торренто Голова Пирогом. И долго не знал, что у меня есть настоящее имя. Может быть, тебе тоже нравится называть меня Голова Пирогом, а, мальчик Джеки?

Юноша дернулся, занервничал. Даже в убогом блатном мирке воришек, достающих вещи через разбитые окна и обирающих пьяных, то есть там, где он в основном вербовал подельников, чувствительность Руди в отношении собственной внешности превратилась в легенду. Называть его Головой Пирогом было равносильно тому, чтобы окрестить Бенни Сигеля — Баггси. Одно упоминание о пироге в его присутствии способно было привести Руди в бешеную ярость.

— Тебе нужен кофе, Руди, — мужественно сказал юноша. — Хороший горячий кофе и пара тех шикарных сандвичей, что я купил вчера вечером.

— Я задал тебе вопрос! Отвечай!

— Ну да, конечно, конечно! — уклончиво пробормотал тот и налил чашку дымящегося кофе из термоса, потом робко протянул ее вместе с сандвичем гангстеру.

Какой-то момент Руди оставался неподвижным, не сводя с него нездорово блестевших глаз. Потом внезапно расхохотался, очевидно вспомнив что-то очень забавное. Что-то, что способно было развеселить его, когда ничто другое не в силах было этого сделать.

— А ты, оказывается, отчаянный, Джексон, — сказал Руди, фыркая и давясь словами. — Настоящий сорвиголова — вот кто ты такой.

— Ну, — скромно ответил молокосос, — я бы не хотел говорить этого сам, но большинство моих знакомых расскажут тебе, что когда доходит до настоящего дела, ну, в общем...

— Угу! Ну что ж, посмотрим, Джексон. Мы посмотрим, что у тебя внутри. — Руди опять вздрогнул от смеха, а потом, по прошествии смены его мимолетных настроений, его захлестнула жалость к юноше. — Ешь, Джеки, — вздохнул он. — Наливай себе кофе и пожуй чего-нибудь сам.

Они стали есть. За второй чашкой кофе Руди передал сигареты и дал мальчику прикурить. Джексон осмелел до того, что стал задавать вопросы, и какое-то время гангстер не сыпал в ответ, как обычно, оскорбления и не велел парню заткнуться.

— Ну, полагаю, Док ведь не просто так, с бухты-барахты, взялся за это дело в Бикон-Сити, — сказал Руди. — Док никогда ничего не делает с бухты-барахты. У него есть, понимаешь ли, есть этот план, и вот он подыскивает идеальное место, чтобы его провернуть. Наверное, рыскал вокруг два-три месяца, не меньше, объездил с полдюжины городов, прежде чем поселился в Бикон-Сити. Во-первых, он ищет банк, который не входит в Федеральную резервную систему...

— Ну а потом?

Руди нахмурился оттого, что его перебили:

— Ну а ты сам-то как думаешь — почему?

— Ну, мне понятно, — быстро проговорил юноша. — Федералы не станут заниматься этим делом, правильно, Руди?

— Правильно. Ходят разговоры, что в будущем они будут совать свой нос в любое дело, связанное с ограблением банка, но пока до этого еще не дошло. Ну, как бы там ни было, он изучает дело в этом аспекте, а потом выясняет насчет процентных ставок. Если банк платит по сбережениям мало или совсем ничего не платит, это, как ты понимаешь, означает, что у них гораздо больше бабок, чем они в состоянии ссудить под проценты. Это подсказывает Доку, какие у них могут возникнуть наиболее вероятные перспективы, и тогда все, что ему остается сделать, — это лишь изучить заявление об их финансовом состоянии. Ты ведь видел, что эти сводки печатают в газетах? Сколько у них на руках бабок и все такое прочее?

— Я видел, но никогда ничего в них не смыслил. То есть, хочу сказать, мне всегда дело представлялось так, будто у них только-только хватает, чтобы оплачивать свои счета. Что под конец года у них остается не больше, чем было в начале.

Руди хмыкнул:

— Вот и со мной такая же история, Джеки. Но для Дока эти сводки очень много значат. Он может зачитываться этими штуками, как комиксами.

— До чего хитер, а? Мозги работают как надо! — Юноша восхищенно покачал головой, не замечая, что Руди внезапно бросил на него мрачный взгляд. — Но почему все-таки нам надо так далеко уезжать, наметив пути отступления, Руди? Зачем колесить по стране вдоль и поперек, когда отсюда всего-то каких-нибудь несколько сотен миль до границы?

— Тебе это не нравится? — спросил Руди. — Безмозглый болван, да они же ждут, что мы отправимся кратчайшим путем.

— Конечно, конечно! — поспешно согласился Джексон. — А как насчет того места, где мы собираемся залечь на дно. Они действительно не смогут выслать нас отсюда? Никак?

— Тебе не о чем беспокоиться, — пообещал Руди. И снова он на какой-то момент почувствовал жалость к этому юнцу. — Есть один такой старый хрен, Эль Рей, — это, знаешь ли, означает «король» в Мексике. Так вот, он и его семья, его сыновья, внуки, племянники и так далее, они там заправляют. В штате или провинции, или черт знает как это там у них называется. Они по-настоящему всем заправляют, понимаешь, что я имею в виду? Они там — легавые, судьи и прокуроры и все остальное. Пока ты откупаешься и не лезешь на рожон с местными, ты горя не знаешь.

Юноша понимающе присвистнул:

— Но послушай. Что мешает им выгрести деньги у человека, а потом вышвырнуть его? Я имею в виду, гм... Вообще-то это, наверное, будет не слишком умно, правда? Поползут слухи, и у них совсем не останется клиентов.

— Стоит появиться одному такому, вроде тебя, и они вообще больше никого не примут, — пробурчал Руди. — Ты заразишь их своими идиотскими бактериями, и все население поглупеет.

— Извини — я ничего такого не имел в виду...

— Еще бы ты что-то имел в виду! Большой жирный ноль — вот кто ты такой! — сказал Руди. И тут его жалости пришел конец.

Они побрились накануне, поздно ночью, и сумели кое-как помыться, поливая друг другу на руки из кувшина. Расчесали свои волосы, тщательно вычистили щеткой одежду, а потом, уже совсем одетые, бросили последний взгляд друг на друга, чтобы убедиться, все ли в порядке.

Оба в темных костюмах, белых рубашках и фетровых шляпах; кроме пистолетов в нагрудных кобурах и чемоданчиков, они ничего не взяли с собой, чтобы не вызвать подозрений, когда станут проходить через черный ход к своей машине. Чемоданчики были вместительными — гораздо вместительнее, чем казались; на каждом броские наклейки: «УПРАВЛЕНИЕ ШТАТА» и чуть выше — «ИНСПЕКТОР БАНКА». Машина с форсированным, сверхмощным двигателем казалась самым обычным черным, дешевеньким седаном.

Джексон забрался внутрь со своей поклажей, распахнув дверь со стороны водителя, и завел мотор. Руди заглянул за угол заброшенного дома. Какой-то грузовик только что проехал в сторону Бикон-Сити. Больше ничего не попалось на глаза. Руди прыгнул в машину, дал полный газ и на предельной скорости рванул через заросший сорной травой переулок в сторону автострады.

Проехав юзом, он выскочил на автостраду и чуть расслабился, сбавив скорость и глубоко вдохнув. Возможно, это и не имело бы никаких последствий, если бы кто-то заметил как они выруливают из переулка: они могли заехать туда случайно или для того, чтобы залатать шину на своем драндулете. И все-таки это «может быть» сыграло с ним паршивую штуку. Из-за одного такого незначительного пустячка, которого вроде бы и недостаточно, чтобы выбить из седла, Руди Голова Пирогом загремел в Алькатрас на десять лет.

Ведя машину, он одним глазом то и дело поглядывал на наручные часы. Они оказались в городе, как и планировали, минута в минуту, и Руди заговорил с юношей сухим, негромким голосом.

— Ну вот, все будет в порядке, — сказал он. — Док знает свое дело, я — свое. Ты еще зеленый, но это не имеет никакого значения. Все, что от тебя требуется, — это делать то, что тебе говорят, — просто следовать моим указаниям, — и мы проскочим через это, как дым через трубу.

— Я... я не боюсь, Руди.

— А ты бойся. Какого черта? Только страху воли не давай.

На углу, двумя кварталами дальше банка, Руди повел машину на самой малой скорости, разворачивая ее на чуть более обширном пространстве, чем требовалось, так чтобы ему была видна главная магистраль. Они укладывались в график, а вот Мак Уингейт, охранник банка, — нет. Руди отработанным до автоматизма движением заглушил мотор, потом принялся для вида возиться со стартером. Юноша повернулся к нему с побелевшим лицом:

— Р-Руди, ч-что?..

— Спокойно. Спокойно, Джеки, мой мальчик, — успокоил его Руди. Слова эти он произнес обычным тоном, а нервы так и клокотали — предстояла операция с убийством. — Видишь, охранник немного припозднился, но это ровным счетом ничего не значит. Если он не появится в ближайшее время, мы сделаем еще один круг и...

Они увидели, как охранник вышел из отеля, энергично перешел через улицу. Руди помедлил еще несколько секунд, а потом, плавно заведя мотор, заехал за угол. Меньше чем через минуту охранник вошел в банк, и Руди припарковался у его фасада.

Они с Джексоном вылезли из машины с противоположных сторон; мальчик держался примерно на шаг позади него. Когда они пересекали тротуар, развернув свои чемоданчики так, чтобы была видна служебная маркировка на них, Руди с холодной учтивостью кивнул лавочнику; тот в ответ тупо уставился на него. Облокотившись о свою метлу, он продолжал глазеть, пока Руди стучал в дверь банка.

Юноша тяжело дышал, в волнении наступая Руди на пятки. Гангстер не выдержал:

— Эй, Уингейт! Поживее! — А потом обратил ничего не выражающий, невозмутимый взгляд на лавочника. — Да? — проговорил он. — Что-то не так, мистер?

— Я как раз хотел то же самое спросить у вас, — развязно проговорил тот. — У банка никаких проблем, а?

Очень медленно, тяжелеющим взглядом, Руди оглядел его с головы до ног.

— У банка никаких проблем, — сказал он. — А вы что — пытаетесь их создать?

— Я? — Человек замотал головой встревоженно и протестующе. — Я, знаете ли, просто хотел беседу поддержать. Просто пошутил.

— На такие шутки существует закон, — сказал ему Руди. — Вам, пожалуй, лучше сочинить новую, а?

Лавочник понимающе кивнул, повернулся и заковылял к своему заведению, а Руди с Джексоном вошли в банк.

Руди схватил упавший на пол ключ и запер за собой дверь. Юноша издал хриплый возглас изумления, трясущимся пальцем показывая на распростертое тело охранника.

— Ты посмотри! Похоже, что ему в голову воткнули к-карандаш!

— Ты кто — коронер? — взорвался Руди. — Надевай его кепку! Стаскивай с себя свою куртку и надевай ту, что на нем!

— А этот парень, что снаружи, Руди. К-как ты думаешь, он не...

Торренто тыльной стороной ладони отвесил ему увесистую болезненную оплеуху. Юноша зашатался, и Руди, схватив его за лацканы, притянул к себе, так что тот теперь находился в дюйме от его лица.

— Тебя должны беспокоить только два человека, ты понимаешь, кого я имею в виду? Только ты сам и я. Если же ты и дальше будешь валять дурака, из нас останется только один. — Руди встряхнул как следует парня, приводя в чувство. — Уразумел? Сумеешь это запомнить?

Взгляд у Джексона уже не был остекленевшим. Он кивнул и проговорил довольно спокойно:

— Сейчас я в полном порядке, Руди. Сам увидишь.

Он надел куртку и кепку охранника, надвинув козырек низко на лоб. Потом, поскольку Руди опасался, что покойник вызовет панику среди других служащих и доведет их до истерики, они забросили его тело в отгороженную конторку и накинули на него ковер. А когда снова оказались в вестибюле, Руди устроил юноше последнее испытание. Конечно, не предполагалось, что он должен выглядывать из двери. От него требовалось только погреметь дверной задвижкой, и не более того. И когда он откроет дверь, ему не следовало показываться самому — только высунуть рукав куртки и, может быть, козырек кепки.

— Тебе не нужно морочить им голову, понимаешь? Они не знают, что что-то не так, а если и знают, мы ничего не можем с этим поделать. А теперь... — Руди постучал по стеклянной крышке высокого, на мраморной подставке стола для клиентов. — А теперь еще раз о коде. Ты сразу узнаешь, что это один из наемных рабов, а не какой-нибудь там Джонни Ранняя Пташка, который хочет разменять четвертной, будет «тук-тук-тук», вот так. Потом «тук» и еще один раз «тук». Три и два. Понял?

— Я понял. — Джексон кивнул. — Я запомнил, Руди.

— Ничего себе код, а? Наверное, у Дока ушло два или три месяца на то, чтобы вычислить этот код с биноклем. Но только трое служащих будут использовать код; они могут появиться начиная с этого момента и вплоть до восьми тридцати. Важная шишка приходит сюда примерно в четверть, и он не стучится. Просто гремит дверной задвижкой и говорит: «Уин-гейт, Уингейт!»

Руди бросил взгляд на часы и подал знак. Они заняли свои места с двух сторон двери, Руди вытащил свой пистолет, и тут же послышалось: «тук-тук-тук» и «тук-тук».

Юноша поколебался, замерев на долю секунды. Потом, когда Руди мрачно-поощрительно кивнул ему, к нему вернулось присутствие духа, и он открыл дверь.

Глава 3

За четыре месяца до того, когда стало ясно, что Док получит помилование по своему второму и последнему приговору, его жена, Кэрол, устроила ему дикий скандал, когда навещала его в тюрьме. Объявила, что подает на развод, и действительно начала соответствующие процедуры в отношении мужа; приостановив их временно, до тех пор, пока не сумеет раздобыть денег, чтобы довести дело до конца. Вскоре после этого, объявив о своем намерении сменить имя и начать новую жизнь, она села на поезд до Нью-Йорка — в вагон второго класса, на незабронированное место. Вот вроде и все.

Но только ни в какой Нью-Йорк Кэрол не поехала и никогда не собиралась разводиться: на самом деле никогда, ни на миг, она не испытывала ни малейшего желания начать какую-то другую жизнь, кроме той, которую вела.

Поначалу у нее, возможно, и было такое продиктованное совестью намерение — переделать Дока. Но она не могла и подумать об этом без того, чтобы ее маленький ротик не скривился — гримаса, порожденная скорее замешательством, чем стыдом за нелепость тех взглядов, которых она одно время придерживалась.

Переделать? Изменить? Зачем и в какую сторону? Эти вопросы были лишены смысла. Однажды Док открыл перед ней дверь, и она вошла, приняв новый мир, и была принята этим миром. А теперь уже с трудом верилось, что когда-то для нее существовал какой-то иной. Аморальные взгляды Дока стали ее собственными. В каком-то смысле она была более похожей на Дока, чем сам Док на себя. Более обаятельной, убедительной, когда предпочитала быть такой. Более жесткой, когда казалось, что жестокость необходима.

Док пару раз подначивал ее на сей счет, пока не увидел, что ее это задевает. «Еще немного, — говорил он, — и мы отправим тебя обратно к книжным стеллажам». Его подшучивания даже не злили Кэрол — на Дока было почти невозможно злиться, — но и не вызывали у нее особого восторга. Они создавали в ней самой смутное ощущение чего-то непристойного, будто ее бесчестно выставляли на всеобщее обозрение. Она уже испытывала нечто очень схожее, когда ее родители настаивали на том, чтобы показать гостям одну из ее детских фотографий — набившая оскомину демонстрация младенца, распростершегося голышом на шерстяном белом коврике.

Ну да, это была ее фотография и все-таки на самом деле не ее. Так почему бы навсегда не забыть об этом? И забыть о том, что более чем через двадцать лет после того, как отсняли ту фотографию, она стала настолько скучной, пресной и вообще нежеланной, насколько способна быть несчастная молодая женщина.

Она работала библиотекарем, живя со своими весьма консервативными родителями средних лет и с каждым днем становясь все более закоренелой старой девой. Ее существование, лишенное ярких, живых эмоций, ограничивалось работой и домом. У нее были изящные черты лица, по-своему красивое пышное маленькое тело. Но люди видели не ее саму, а только немодную ее «практичную» одежду и чопорные манеры, считая невзрачной и даже дурнушкой.

Потом пришел Док — освобожденный пока лишь условно; он уже делал наметки по поводу очередного дела — и тут же разглядел в ней женщину, ту, какой она была на самом деле; и своей непринужденной улыбкой, своей благожелательной убедительностью, своей необидной настойчивостью он выманил-таки эту женщину из ее скорлупы. О, это не было делом нескольких минут. Или даже дней. На самом деле она была весьма своенравной. Третировала его, смотрела на него волком, ставя его, как она считала, «на место». Но почему-то с Доком такие вещи не проходили. Почему-то казалось, что тебя это ранит сильнее, чем его. И вот она смягчилась — совсем чуть-чуть — и в следующую минуту, по-видимому, прошла в ту чудесную дверь. И захлопнула ее за собой решительным пинком.

Родители сложили с себя всякую ответственность за нее. «Какие-то там родители!» — презрительно подумала она. Она потеряла своих друзей, свое положение в обществе. Какие-то там друзья, какое-то там положение! На нее завели дело в полиции.

* * *

Кэрол (Эйнсли) Маккой. Клички не имеет. Фотография и отпечатки пальцев истребованы по решению суда. Три ареста; к суду не привлекалась, осуждена не была. Подозревается в соучастии при совершении убийства, вооруженного ограбления, банка, состоит в браке с Доком (Картером) Маккоем. Может работать в качестве стенографистки, делопроизводителя. Может выглядеть привлекательной или непривлекательной, очень дружелюбной и недружелюбной. Пять футов два дюйма, сто десять фунтов; глаза серо-зеленые; волосы каштановые, черные, рыжие или светлые. Возраст тридцать — тридцать пять. Обращаться с осторожностью.

Кэрол улыбнулась самой себе, подмигнула своему отражению в автомобильном зеркале заднего обзора. Какое-то там дело! Наверняка в нем больше дырок, чем в их маленьких заплывших жиром головах.

После мнимого отъезда в Нью-Йорк она работала ресторанным ночным кассиром в маленьком городке в пяти милях от дома. Под другим именем, конечно, и совсем с другой внешностью, нежели сейчас. Накануне утром она уволилась с работы (чтобы отправиться к своему мужу, армейскому сержанту в Джорджии), проспала целый день, пока оформляли ее права собственности на новую машину, и поехала в управлении Бикон-Сити.

В восемь часов утра она была уже в шестидесяти милях от города. Позавтракав булочками и кофе, которые захватила с собой, и наскоро умывшись на заправочной станции, она почувствовала себя вполне отдохнувшей и в состоянии душевного подъема, несмотря на то что провела долгое время на колесах.

Ее облегающий кашемировый свитер с воротом подчеркивал тонкую талию, расширяющуюся полноту пониже и пышные формы над ней. Кепочка авиатора с длинным козырьком на голове была лихо заломлена набок, а волосы — теперь рыжевато-коричневые — выбивались из-под нее, забранные в кокетливый конский хвост. Короткие носочки на лодыжках переходили в слаксы, которые на самом деле сидели на ней далеко не в обтяжку, хотя казалось, что по меньшей мере в одном месте они заполнены до отказа.

Она выглядела сногсшибательно — молодо и нарядно. Выглядела — и что плохого в этом слове? — сексуально. Ощущая приятное возбуждение, Кэрол решила, что в нем нет решительно ничего плохого.

Она не видела Дока со времени их липовой ссоры в тюрьме. Они поддерживали связь только посредством коротких, осторожных и не приносящих эмоционального удовольствия междугородных телефонных звонков. Так было нужно, а Кэрол, как и Док, будучи в значительной степени частью Дока, не ссорилась по поводу того, что было нужно. И все-таки это не помешало ей испытывать почти исступленную радость от того, что долгим месяцам их разлуки пришел конец.

Док останется очень ею доволен, она знала. Тем, как она выглядит, всем, что она сделала за это время.

Цвет машины был крикливо-желтый, с откидывающимся верхом. На заднем сиденье вместе с багажом были сложены клюшки для гольфа, удочки, теннисные ракетки и прочие атрибуты отпуска. Чемоданы тоже были яркие, с ярлыками разнородных отелей и туристических баз. В одном из них лежала кепка, точно такая же, какая была на ней, солнечные очки и яркая спортивная куртка. Это было единственное, что в нем лежало, поскольку он предназначался для добычи из банка.

Они будут очень заметными во время путешествия, и эта заметность обеспечит им безопасность. Чем больше вещь бросается в глаза, чем больше ее выставляют напоказ, учил ее Док, тем меньше вероятность того, что она привлечет внимание.

Кэрол поехала медленнее, все чаще и чаще поглядывая на часы приборного щитка и индикатор пройденного расстояния. В девять она увидела, как вдалеке клубится черный дым, потом как он вздымается маслянистым облаком. Кэрол одобрительно кивнула.

Док, как всегда, сделал все точно в запланированное время. Дым сигнализировал об успешном выполнении второй половины его роли в ходе ограбления. Что означало — поскольку одна часть зависела от другой, — что он справился и с первой частью.

Она опять посмотрела на часы, поехав еще медленнее. На гребне холма остановила машину и стала поднимать брезентовый верх. Грузовик и два автомобиля проехали мимо, водитель одной из них — сбавляя скорость, как будто собираясь предложить помощь. Кэрол помахала ему рукой — давая понять, что она остановилась намеренно, потом снова села за баранку.

Она закурила сигарету; пыхнув ею пару раз, щелчком отбросила в сторону и стала пристально смотреть сквозь ветровое стекло. Девять пятнадцать — нет, уже почти девять двадцать. А она еще не получила сигнала — мигания левой фары. Правда, одна из тех машин вдалеке, что ехали к ней, внезапно исчезла с автострады, — а только что и еще одна, — но это ничего не значило. Тут было много боковых дорог, проходящих по обсаженным деревьями аллеям на ферме или прорезающих — между двумя фермами.

В любом случае, Док никогда не вносил изменений в свои планы в последнюю минуту. Если станет ясно, что изменения необходимы, он просто отменит дело — либо насовсем, либо отложив на более поздний срок. Так что раз он сказал, что будет сигнал...

Кэрол завела машину. Вытащила из бардачка пистолет, сунула его за пояс своих слаксов, натянув сверху свитер. Потом поехала — теперь быстро!

Завтрак Дока Маккоя остыл прежде, чем он успел выпроводить Чарли, ночного дежурного. Но он съел его с удовольствием, может быть, настолько же истинным, насколько явным, а может быть, и нет. В случае с Доком это трудно было определить: неизвестно было, действительно ли кто-то или что-то нравится ему настолько, насколько это казалось. Вряд ли это знал и сам Док. Приятность в обхождении была его оружием. Он настолько впитал в себя это качество, что, казалось, все, к чему бы он ни притрагивался, преображалось и начинало видеться в розовом свете.

Своим лучезарным добродушием и берущим в нем начало неотразимостью натуры Док по большей части был обязан своему отцу, овдовевшему шерифу маленького округа на юге страны. Чтобы как-то компенсировать потерю жены, старший Маккой постоянно собирал полный дом гостей. С любовью относясь к своей работе — и зная, что ему никогда не найти другой, хотя бы даже вполовину настолько хорошей, — он принял надежные меры к тому, чтобы ее сохранить. От него никогда не слышали слова «нет», даже в ответ на просьбу бандитской шайки в отношении заключенного. Он всегда был готов сыграть на скрипке в день свадьбы или всплакнуть на поминках. Ни одна игра в покер, петушиный бой или холостяцкая пирушка не считались полноценными без его присутствия, хотя он регулярно причащался в церкви и был непременным гостем и на самых чинных посиделках. Неизбежно он сделался главным любимцем всего округа, единственным человеком, которого все искренне считали другом. А еще он ничего не смыслил в своей работе и был самым дорогостоящим украшением окружного административного аппарата. Но единственный человек, придравшийся к нему, — кандидат от оппозиции, — едва избежал линчевания разгневанной толпой.

Таким образом, Док уже родился популярным; появился на свет, где его тотчас же все полюбили и постоянно уверяли в его желанности. Все улыбались, все были настроены дружелюбно, все из кожи вон лезли, чтобы сделать ему что-то приятное. Не будучи избалован — сугубо мужское окружение в доме отца позаботилось об этом, — он обрел непоколебимую веру в свои собственные достоинства; он был убежден, что не только станет, но просто не может не стать любимцем, куда бы он ни отправился. И, живя с таким убеждением, он неизбежно обрел приятные черты и индивидуальность, призванные его постоянно оправдывать.

Руди Торренто замышлял убить Дока, но, как ни злился, его влекло к нему.

Док намеревался убить Руди, но он ни в коей мере не испытывал к Торренто неприязни. Просто тот нравился ему меньше, чем некоторые другие люди.

Закончив завтракать, Док аккуратно сложил тарелки на поднос и выставил его за дверь. Горничная чистила пылесосом коридор, и Док сообщил ей о своем предстоящем отъезде — «на несколько дней» — и о том, чтобы она не утруждала себя и не занималась его комнатой, пока он не уедет. Он справился о здоровье ее мужа-ревматика, отпустил комплимент по поводу ее новых туфель, дал ей пять долларов на чай и, улыбаясь, закрыл дверь. Он принял ванну, побрился и стал одеваться. В нем было пять футов и десять с половиной дюймов роста и сто семьдесят фунтов веса. Его лицо было несколько вытянутое, рот — широкий, с немного тонковатыми губами, глаза — серые и широко посаженные. Его седеющие рыжеватые волосы стали очень редкими на макушке. На одном из его покатых, могучих, хотя это и не бросалось в глаза, плеч белело два шрама от пуль. За исключением этого, не было ничего отличавшего его от многих других сорокалетних мужчин.

Ложе и ствол винтовки были подвешены на петлях с изнаночной стороны его пальто. Док достал их, снова повесив пальто в стенной шкаф, и начал сборку. Ложе было от обычной винтовки 22-го калибра. Ствол и остальные детали оружия были либо изготовлены, либо переделаны самим Доком. Его самой главной особенностью был приваренный цилиндр, с одного конца оснащенный плунжером. Он походил на маленький воздушный насос, каким, собственно, и являлся.

Док заправил в казенник пулю 22-го калибра, закрыл, запер его и, встряхнув, поместил пулю на место. Он принялся закачивать воздух, налегая все сильнее, по мере того, как росло сопротивление внутри воздушной камеры. Когда больше плунжер не проталкивался, он быстро повернул его несколько раз, задраив конец цилиндра.

Закурив сигарету, Док просмотрел утреннюю газету, которую Чарли принес вместе с завтраком, время от времени отрываясь, чтобы бесцельно потрогать намечающуюся заусеницу. Он снова и снова обдумал свое решение разделаться с Руди и не нашел никакой причины, чтобы его изменить. По крайней мере — никакой достаточно веской причины.

Когда они доберутся до Западного побережья, им необходимо будет временно залечь на дно: чтобы разведать обстановку, поменять машины и вообще, как говорится, проложить трассу, прежде чем они рванут в Мексику. В любом случае это будет благоразумно, пусть даже и не абсолютно необходимо. И Руди уже подыскал место, где они смогут на время укрыться. Это была маленькая туристическая база, принадлежавшая каким-то его дальним родственникам. Они были местными гражданами, эта пожилая супружеская чета, почти до болезненности честная. Однако они испытывали не поддающийся разумному объяснению страх перед полицией, который вывезли из страны, где жили раньше. Но еще больше они страшились Руди. Так что скрепя сердце они подчинялись его требованиям как в этом случае, так и в некоторых других.

* * *

Док был уверен, что он вполне управится с ними и без Руди. Он был уверен, что супруги еще более охотно пойдут ему навстречу, если узнают, что он избавил их от жуткого родственничка.

Взглянув на часы, Док закурил еще одну сигарету и взялся за винтовку. Стоя в глубине комнаты, скрываемый полумраком, он прицелился через окно, прищурив один глаз от сигаретного дыма. Сейчас охранник банка мог прийти с минуты на минуту. Он...

Кто-то постучал в дверь. Док поколебался долю секунды, потом пересек комнату двумя размашистыми шагами и приоткрыл дверь на несколько дюймов. Горничная просунула ему охапку полотенец.

— Простите, что побеспокоила вас, мистер Крамер. Я подумала, что, возможно, они вам пригодятся.

— О, это очень любезно с вашей стороны, — сказал Док. — Подождите минутку, я сейчас...

— Да что вы, ничего не нужно, мистер Крамер. Вы и так уже дали мне слишком много.

— А я настаиваю, — приветливо проговорил Док. — Вы подождите прямо здесь, Рози.

Оставив дверь приоткрытой, он прошел через всю комнату на прежнее место и поднял винтовку, прицеливаясь на ходу. Мак Уингейт в этот момент как раз переступал порог банка и почти уже скрылся в его темном нутре. Док нажал на спусковой крючок — и последовал резкий звук выпущенного воздуха, будто кто-то внезапно выдохнул.

Он не стал дожидаться, чтобы посмотреть, как охранник упадет; когда Док стрелял во что-то, он всегда попадал в цель. Будь винтовка помощнее, он прицелился бы и с пятисот ярдов так же точно, как сделал это с пятидесяти.

Он вернулся к двери, дал горничной однодолларовую бумажку, еще раз поблагодарив ее за любезность. Закрыв и снова заперев на ключ дверь, позвонил дежурному:

— Чарли, этот поезд, что идет в город, отправляется в девять двадцать или в девять тридцать? Отлично, я так и думал. Нет, такси не нужно, спасибо. Я, пожалуй, немного прогуляюсь пешком.

Он повесил трубку, перезарядил винтовку и снова стал нагнетать давление: отсоединил ложе, запер его в свой чемоданчик, а остальное снова рассовал по петлям на пальто.

Вытащив пальто, небрежно перебросил его через руку. Какое-то время он прохаживался взад-вперед, потом удовлетворенно кивнул и повесил его обратно в стенной шкаф. А Руди будет невдомек, что у него появится винтовка. Для него это станет полной неожиданностью. Но на тот крайний случай, если не станет...

«Что-нибудь придумаю», — заверил себя Док и перешел к обдумыванию более насущной проблемы.

Среди его багажа было необычно много туалетных принадлежностей: ароматические составы для ванны, тонизирующие средства для волос и тому подобное. А точнее, в нем были емкости для этих составов, заполненные не тем, о чем говорили этикетки, а такими разнородными вещами, как лигроин, сырая нефть, завернутая в марлю четверть динамитной шашки и два часовых механизма.

Они являли собой ингредиенты двух зажигательных дымовых бомб. Док начал их собирать, расстелив сначала на кровати газету, чтобы не запачкать покрывало. Несколько маленьких капелек пота выступило у него на лбу. Движения его пальцев были уверенными, но чрезвычайно деликатными.

Сам динамит, разрезанный на два куска, он считал безопасным, а какую-то четверть шашки — практически безобидной (для того, кто знаком с ее действием), пусть даже она и рванет. Нет, с динамитом все в порядке. Динамитная шашка — покладиста, готова стерпеть практически все, кроме явного надругательства. Опасность таилась в этой прелестной маленькой черной кепочке, которую она носила, когда ее готовили к действию.

Кепочки — ударные капсюли — были размером примерно с послеобеденную мятную конфетку, а их поведение было далеко не безупречным. И притом, что они были такие малюсенькие, одной из них с лихвой хватало, чтобы снести человеку голову.

Док был рад, когда закончил свое занятие, рад, что ему никогда больше не придется заниматься подобным делом. Конечно, бомбы можно купить в готовом виде, но Док не доверял поставщикам подобных вещей: они могут проболтаться. Кроме того, у них отсутствует стимул к тому, чтобы производить товар высшего качества, а что-то менее качественное вполне может оказаться смертоносным для покупателя.

Док положил бомбы в мусорную корзину и прикрыл их сверху скомканной грязной газетой. Он щеткой отскреб в ванной руки и снова опустил засученные манжеты рубашки. Без какой-либо осмысленной причины он вздохнул.

Ему приходилось ходить на дела и покруче этого, но никогда еще не было дела, от успеха которого зависело бы так много. Все, что у него было, ставилось теперь на карту; все, что было у них с Кэрол. Ему скоро стукнет сорок один. Она значительно моложе. Так что еще один арест, еще одна тюремная отсидка — и все, приехали.

Путанные мысли всколыхнулись в глубине его сознания. Нераспознанные и непринятые, нашедшие выражение лишь в этом безотчетном вздохе.

Он больше не смотрел на здание банка, с тех пор как увидел, что Руди и юноша благополучно зашли внутрь. У него была работа, а от созерцания чего-либо все равно нет никакого толку. Если что-нибудь стрясется, он это услышит.

Однако теперь он посмотрел снова, и как раз вовремя, чтобы увидеть, как президент банка входит в свою дверь. Дверь резко закрылась, едва не прихлопнув его каблук. Док поморщился и покачал головой, так же безотчетно, как он перед этим вздохнул. Времени было без десяти девять. Док поправил галстук и надел пиджак. Сейчас было без пяти. Он поднял корзину для мусора и вышел в коридор.

По вылинявшему красному ковру он прошел до конца коридора, потом свернул вправо, в то крыло, которое покороче. Металлическое ведро для мусора стояло между лестницей черного хода и окном, выходившим в переулок. Док сунул бумаги в ведро, без видимой цели обводя взглядом улицу. Ему повезло гораздо больше, чем он мог рассчитывать. Фермерская грузовая платформа была припаркована задом к обочине. Рядом с ней стоял седан с поднятыми до отказа окнами. Но рядом с ним, припаркованный с наветренной стороны по отношению к ним, приткнулся еще один грузовик — груженный почти до уровня окон отеля на втором этаже.

А гружен он был спрессованным в тюки сеном! Док снова быстро окинул взглядом улицу. Потом швырнул бомбы, попав одной между кабиной и кузовом-платформой, а другой — в уложенное сено.

Он поднял корзину для мусора и вернулся в свою комнату. Сейчас было без двух минут десять — две минуты до того времени, когда должны сработать часовые механизмы бомб, — и перед банком собралось человека три-четыре, ожидающих его открытия.

Док закончил свои приготовления к отъезду, продолжая медленно отсчитывать секунды.

Глава 4

Замок с часовым механизмом на банковском хранилище был поставлен на восемь пятьдесят. На десять с чем-то минут позже Руди и Джексон очистили его от наличности — за исключением однодолларовых бумажек и монет и нескольких тощих пакетов с оборотными ценными бумагами.

Банкир лежал распростершись на полу, почти мертвый после того, как Руди охаживал его пистолетом. Споткнувшись о его бесчувственное тело, Руди, озверев, пнул его в лицо и обратил полубезумные глаза на юношу. Страх переполнял его сейчас, словно безудержный, разнузданный страх перед загнанной в угол крысой. Ему предстояло вовремя остыть, сконцентрироваться и превратиться в смертоносное, срабатывающее мгновенно, как спусковой крючок, коварство, которое провело его через столько передряг. Которое заставляло его выживать спустя столько времени после того, как измученный человек внутри его взмолился о смертном покое. Сейчас, однако, он не чувствовал ничего, кроме невыносимого страха, и ему нужно было на что-то наброситься. На что угодно.

— Ты что-нибудь слышал там, снаружи? — Он мотнул головой в сторону улицы. — Ну так что, слышал?

— Слышал ли что-нибудь? Ч-что...

— Бомбы, болван ты длинноухий! Какую-нибудь возню...

— А-а-а-а... Да вряд ли мы могли услышать, а, Руди? Я хочу сказать, там, в хранилище, мы... Н-нет! Н-не... надо! — Юноша издал сдавленный крик. Он попытался выхватить из-за пояса пистолет. Потом завалился вперед, схватившись за свой наполовину выпотрошенный живот, за кишки, за наличие которых Торренто его насмешливо хвалил[3].

Руди захихикал. Он издал звук, который странным образом походил на всхлип. Потом вытер свой нож о книгу записей, убрал его в карман и поднял два чемоданчика.

Он донес их до двери банка, снова поставил. Повернулся и задумчиво посмотрел на троих банковских служащих. Они валялись на полу в коридоре, с заклеенными скотчем ртами, их запястья и лодыжки были тоже связаны клейкой лентой. Они все смотрели на него, закатив глаза, и Руди, колеблясь, потрогал свой нож.

Они знают, что на нем висит ограбление, убийство юноши. А если дело не выгорит, Док, несомненно, сумеет спихнуть на него и смерть охранника. Уж Док останется чистеньким, он и эта смазливая маленькая змея — его женушка! Но как бы там ни было, эти мужланы могут показать на него пальцем — отобрать его клиновидное изображение среди миллиона рож на фотографиях. Так что, поскольку его все равно нельзя отправить на электрический стул или удавить больше чем один раз, почему бы не...

Он опять достал нож. Ходил от одного служащего к другому, перерезая путы, стягивающие их лодыжки, пиная, осыпая ругательствами и рывком ставя их на ноги.

Толкая людей впереди себя, он загнал их обратно в хранилище. Потом резко захлопнул за ними дверь, несколько раз повернул дверную ручку.

Нет никакого смысла их убивать. Его видели, когда он заходил в заведение, и наверняка увидят, когда он будет выходить. Снаружи уже поднялась страшная суматоха; она усиливается с каждой секундой, и даже здесь чувствовался запах дыма. И все-таки кто-то, множество этих «кого-то» увидят, как он уходит. Максимум, на что он может надеяться, — что никто из них не попытается ничего предпринять. Никто из них ничего и не предпринял. Док рассудил правильно: у них и без того было слишком много интересного, чтобы обращать внимание на него. Да и что, в конце концов, забавного в человеке, выходящем из банка в часы, когда совершаются банковские операции?

Переулок был запружен толпой, время от времени откатывающейся к тротуару, когда принесенный ветром дым угрожал ее окутать. Сноп искр взметнулся кверху от горящего сена. Бензобак взорвался, извергнув в воздух искрящийся огненный фонтан. Толпа взревела, создавая давку, и устремилась обратно на перекресток, люди же с перекрестка пытались протолкнуться вперед. Несколько людей в красных шлемах суетились вокруг, тщетно крича и жестикулируя. Пожарные в красных шлемах устремились по улице, таща за собой двухколесную тележку с брандспойтом. Колокол в башне здания суда звонил не переставая.

Руди погрузил чемоданчики в машину. Он сделал U-образный поворот, просигналив паре мужланов, чтобы те ушли с дороги, и поехал в сторону городских окраин.

Через квартал Док сошел с тротуара на проезжую часть и подсел к нему. Они поехали дальше, Руди гаденько ухмыльнулся, заметив ту скрываемую под нарочитой беспечностью осторожность, с которой Док обращался со своим пальто. Маккой спросил, как у них все прошло.

— Две сотни в облигациях. Где-то сто сорок наличными.

— Сто сорок? — Док стрельнул в него взглядом. — Понятно. Наверняка было много однодолларовых бумажек и серебра.

— Ну, может быть, и больше, черт возьми! Ты думаешь, я считал на арифмометре?

— Да ладно тебе, Руди, — увещевал Док, — не обижайся. А как все прошло с мальчиком?

— Что ты под этим подразумеваешь — как все прошло? А как это, по-твоему, должно было пройти?

— Да, конечно. Плохо, — туманно сказал Док. — Мне всегда как-то не по себе, когда возникает необходимость в чем-то таком.

Руди фыркнул. Он сунул в рот сигарету, положил левую руку в карман пиджака, якобы ища спички. А вытащил ее с тяжелым автоматическим пистолетом, который навел, держа руку поперек коленей.

— Бросай винтовку, Док. Кинь ее в кювет.

— Можно и так. — Док словно не замечал автоматического пистолета. — Вряд ли она нам понадобится.

Он вытащил винтовку, стволом кверху, и выбросил в окно. Руди снова фыркнул.

— Вряд ли она нам понадобится! — поиздевался он. — Да и этот револьвер, что в твоем пиджаке, тоже, пожалуй, тебе не понадобится, Док, так что не тянись за ним. Просто сними пиджак и брось его на заднее сиденье.

— Послушай, Руди...

— Давай!

Док сделал и это. Руди заставил его наклониться вперед, потом откинуться назад, быстро обшарив его брюки. Он кивнул, разрешив Доку зажечь сигарету. Док чуть повернулся в кресле, глаза его под полями шляпы были печальными.

— Это не имеет смысла, Руди, — если это то, что я думаю.

— Это то самое. Именно то, что ты замышлял в отношении меня.

— Ты ошибаешься, Руди. Этого я мог бы тебе не говорить. Как бы я добрался до семейства Голи без тебя? Они твои родственники, и, если мы с Кэрол прикатили бы туда сами по себе...

— Они, наверное, подарили бы тебе золотые часы, — мрачно пошутил Руди. — Хватит мне лапшу на уши вешать, Док. Ты меня за дурака держишь или как?

— В данном случае — да. Возможно, мы обошлись бы и без тебя, но...

— И без меня? Да вам так было бы куда лучше... и ты это знаешь.

— Я с тобой не согласен, но опустим это. Мы тебе понадобимся, Руди. Кэрол и я.

— Ну конечно. Только другая машина и какие-нибудь другие шмотки. Да, и еще ваша доля добычи. Это все.

Док поколебался, посмотрел через ветровое стекло. Он взглянул на спидометр:

— Слишком быстро, Руди. Эдак мы нарвемся на легавого.

— Ты хочешь сказать, что мы опережаем график? — ухмыльнулся Руди. — Это ты хочешь сказать, не так ли?

— По крайней мере, подай Кэрол сигнал. Если ты не подашь его, она подумает, что что-то случилось. И может даже сбежать от нас.

— Только не от тебя. — Смех у Руди был завистливо-злобный. — Она будет знать, что ты собирался меня грохнуть, и...

— Нет, Руди. Как...

— ...и она смекнет, что у тебя случилась какая-то загвоздка, так что она подключится к делу и попытается тебя выручить.

Док не стал спорить на этот счет. По сути дела, он вообще прекратил спорить. Просто пожал плечами, повернулся в кресле и погрузился в молчание.

То, что он так быстро и явно смирился, беспокоило Руди. Не потому, что он боялся, что у Дока есть в запасе какой-то хитроумный трюк. Он явно не мог иметь такового. Ощущение это было порождено чем-то еще — изматывающей, глубоко укоренившейся потребностью находить себе оправдание.

— Послушай, Док, — выпалил он с раздражением. — Я не обманывался насчет того, что ты собирался со мной сделать. Ты был бы простофилей, если бы поступил как-то иначе, и я буду простофилей, если поступлю как-то иначе. Так о чем тут плакать?

— А я и не заметил, что плачу.

— И не имеешь на это никакого права, — упрямо сказал Руди. — Посмотри. Сто сорок наличными. Где-то сто двадцать пять в облигациях. Считай, четверть миллиона. Когда их поделишь на троих, это уже будут не бабки — учитывая, что это твое последнее дело, после которого ты будешь всю свою жизнь прятаться у Короля. У него ведь ничего не получишь, пока не выложишь денежки, и немалые.

— Именно так. — Док уничижительно улыбнулся. — Так что это было бы отличной идеей — не просто проживать свою наличность наличными, не так ли? Распорядиться ею таким образом, чтобы обеспечить себе солидный доход на протяжении всей своей жизни.

— Что ты под этим подразумеваешь? — Руди выжидал. — Открыть ресторанчик, где готовят мексиканскую толченую кукурузу с мясом и красным перцем, а? — съязвил он. — Или, может быть, казино? — Он снова подождал. — Ты собираешься потягаться с Королем?

Док негромко рассмеялся. Это был смех взрослого человека над кривлянием маленького ребенка.

— Ей-богу, Руди. В твоем случае я предложил бы цирк. Ты был бы сам себе клоун.

Руди нахмурился и неуверенно облизал губы. Он начал было что-то говорить, но остановился. Откашлялся и сделал еще одну попытку:

— Хм, так что у тебя на уме, Док? Может быть, наркотики? Контрабанда? Я так думаю, что туда соваться бесполезно, но... А ну тебя к черту, Док! У меня на руках все козыри, а ты пытаешься откупиться пустой болтовней.

— Отлично. Тогда почему бы нам не оставить все как есть? — непринужденно предложил Док.

Нога Руди чуть отпустила газ. Два чувства боролись в нем: врожденная подозрительность и постоянный страх оказаться в нужде. Док водит его за нос — или нет? Станет ли такой ловкач, как Док, подставлять себя под удар, пока не увидит, что ему подвернулось что-то более выгодное? И... и что делает человек, когда у него кончаются бабки, а он не может отобрать их у кого-то другого?

— Ничего у тебя нет, Док, — пробормотал он. — Имей ты что-нибудь, что бы ты потерял, рассказав об этом мне?

— Очень мало. Но что бы ты приобрел? Возьмем такую простую вещь, как внешняя политика Мексики, ее связи, я бы сказал, на всеобъемлющей основе по сравнению с ее латиноамериканскими соседями. Ситуация нисколько не изменится. А если изменится, положение дел станет еще более благоприятным. Оно напрямую связано с денежным рынком — с обменным курсом валют, если воспользоваться более ходовым термином, — и при существующих инфляционных тенденциях, при цене на золото, удерживаемой на отметке тридцать пять долларов за унцию, потенциал умелого биржевого маклера составляет... — Док замолчал. — Ладно, Руди, не важно, — продолжал он сладким голосом. — Мне это представляется достаточно простым, но я вовсе не рассчитывал, что ты это поймешь. Это нечто такое, что приводит в замешательство многих высокоинтеллектуальных людей — людей, которые добивались больших успехов в своих конкретных профессиях.

— Наверное, таких, как заумные разговоры? — глумился Руди. Но произнес он это не слишком уверенно. Существовали определенные слова, фразы, которые находили отклик в его сознании, — такие, как иностранная валюта, инфляционные тенденции, денежный рынок... Эти термины ассоциировались с сюжетами новостей, которые он неизменно пропускал мимо ушей, но догадывался, что для многих людей они означают большой навар.

— Да, таких, как заумные разговоры, — повторил Док. — Да, именно так это и должно для тебя звучать. И я не могу сказать, что хоть немного виню тебя за это. Наверное, так же это звучало бы и для меня, если бы я не провел большую часть своей последней четырехлетней отсидки почитывая на эту тему.

— Ну...

— Нет, это бесполезно, Руди, — твердо сказал Док. — Я бы с удовольствием. Это хорошая сделка — и совершенно законная, — и ты мог бы стать как раз тем человеком, который был бы на подхвате. Но мне не выразиться яснее, я уже сделал это, так что тут и говорить больше не о чем.

Руди не слишком быстро соображал — если, конечно, те причудливые процессы, которые происходили у него в голове, можно было называть соображением. Но когда он принимал решение, то принимал его быстро. Он резко сунул пистолет в карман и сказал:

— Ладно, Док! Я еще не покупаю, но, будь уверен, сделаю выбор.

Док кивнул. Он не решался ничего сказать.

— Я оставлю у себя твою пушку, — продолжал Руди. — И заберу любое железо, которое будет у Кэрол, когда она появится. Мы сделаем привал ночью, вас двоих свяжем. Днем, если мы задумаем остановиться пожрать или еще зачем-нибудь, один из вас будет оставаться со мной. Если один попробует выкинуть какой-нибудь фокус, то на этом все и закончится. Ты знаешь, что я имею в виду. Договорились?

— Я точно знаю, что ты имеешь в виду, — вкрадчиво проговорил Док. — И конечно же мы договорились.

Они переехали по мосту через маленький ручей. И как только оказались на другой стороне, Руди вырулил прямо на дорожную насыпь, потом повел машину берегом ручья. Колеса подскакивали высоко в воздух; руль дергался и изворачивался в его руках. Руди старался повернуть его влево, направляя машину вверх по каменистому руслу обмелевшего ручья. Еще через двести ярдов, под сенью раскидистых деревьев, он остановился.

Док достал из кармана носовой платок, вытер лоб. Он деликатно сказал, что боялся сломать шею.

Руди засмеялся. Док выбрался из машины и снял шляпу, продолжая вытирать пот, пока вылезал Руди.

— Знаешь, ты меня просто убил, Док. — Руди все еще пофыркивал над шуткой. — Ей-богу, ты иногда без ножа меня режешь. Я...

— А что тут такого? — сказал Док. И когда Руди опять разразился смехом, он достал из своей шляпы пистолет и выстрелил. — Попал прямо в сердце, — сказал Док Кэрол. — Один из тех очень редких случаев, когда человек в буквальном смысле умер смеясь.

— Именно так он и умер, — поморщилась Кэрол. — Когда этот тип находился рядом, мне всегда было как-то не по себе. У меня возникло такое чувство, что он вот-вот набросится на меня как раз с той стороны, откуда я не жду.

— Эх, бедняга Руди!.. — тихо проговорил Док. — Но как обстоят твои дела, дорогая, — если перейти от смешного к великому?

— Ну... — Кэрол искоса бросила на него сладострастный взгляд. — Думаю, завтра мне будет гораздо лучше. Ну, ты понимаешь. После того, как я хорошенько отосплюсь ночью.

— Ну и ну! — улыбнулся Док. — А я вижу, ты все такая же молодая грешница.

Они проехали через Бикон-Сити, с удивлением высказываясь по поводу едкого дыма, окутавшего округу, с любопытством разглядывая беспорядочно движущиеся толпы; и теперь уже уехали по автостраде далеко от этого места — на другой конец города. Док вел машину, поскольку Кэрол провела за рулем всю ночь. Она сидела в кресле повернувшись боком, лицом к нему, поджав под себя ноги.

Их глаза встречались снова и снова. Они снова и снова улыбались друг другу. Док погладил ее по маленькому округлому боку, и она на какой-то момент задержала его руку, схватившись за нее почти яростно.

— О чем ты беспокоишься, Док?

— Беспокоюсь?

— Я всегда вижу. Это из-за Голи? Ты думаешь, что если с нами нет Руди...

Док покачал головой:

— Не беда! Я бы не сказал, что меня что-то беспокоит. Просто я в некотором замешательстве по поводу нашего друга Бейнона.

— А, — сказала Кэрол. — Ну да.

Бейнон был прокурором, председателем комиссии по помилованию и условно-досрочному освобождению. Док был обязан ему своим помилованием, и в уплату за это ему причиталось еще пятнадцать тысяч долларов. Он владел маленьким ранчо в дальнем уголке штата. Он холостяком жил на нем, когда не был занят каким-нибудь судебным делом или выполнением своих должностных обязанностей. Сейчас они ехали туда.

— Док... — Кэрол не отрываясь смотрела в ветровое стекло. — Давай кое-что переиграем. Отправимся отсюда прямиком в Мексику.

— Мы не можем этого сделать, детка. Это слишком очевидно. Мы еще совсем близко...

— Но ведь твое участие в этом деле не установлено. Если и случится какой-то прокол, пройдет не один день, прежде чем это произойдет.

— Это мало что даст. Мало! Ведь дело такое крупное и это произошло так близко от границы. Они выставят дорожные посты через каждые пятьдесят миль по эту сторону Эль-Пасо. Станут обыскивать всех. Каждому, кто попытается пересечь границу, лучше быть абсолютно чистым и уметь это доказать, а иначе он попадет в переплет.

— Хорошо! Но с другой стороны, Док, Бейнон находится за многие мили от нашего маршрута, и, если ты думаешь, что он, возможно, что-то затевает, почему бы... почему бы...

— Не кинуть его? — Док задумчиво посмотрел на Кэрол. — Ты именно это собираешься предложить, Кэрол?

— А почему бы и нет? Что он может с этим поделать? Док криво усмехнулся, почти раздраженный ее предложением. Оставить Бейнона, который уже приготовил мешок для своих пятнадцати тысяч? Человека с таким связями, как его, который так много про них знает? Это было бы слишком нелепо, чтобы даже обсуждать. Они должны прибыть на его ранчо так быстро, как только в состоянии добраться туда из Бикон-Сити, и им, черт возьми, лучше не терять времени в дороге.

— Что он сможет сделать? — упрямо повторила Кэрол. — Зачем откупаться от него, если он все равно доставит нам неприятности?

— Я еще не знаю, доставит ли он неприятности. Но если у него есть такие планы и если я не смогу его от этого отговорить... — Док не докончил фразу, его зоркие глаза за темными очками стали задумчивыми. Поведение Бейнона не укладывалось в обычные рамки. То, что он сделал, было совершенно не в его характере, и, поведя себя подобным образом, он должен был руководствоваться мотивами, отнюдь не поверхностными. — Что ты о нем думаешь, Кэрол? спросил Док, проведя рукой по подбородку и рассеянно качая головой. — Я имею в виду — помимо того факта, что он амбициозный человек, которому есть куда потратить деньги. Сделал ли он, сказал ли что-нибудь такое, что прояснило бы, зачем ему понадобилось ввязываться в такое дело?

Кэрол не ответила ему. И когда Док хотел было повторить свой вопрос, он увидел, что она спит.

Глава 5

Док поехал в Нью-Йорк той весной, когда закончил среднюю школу, через несколько недель после смерти отца. Он был слишком молод, чтобы занимать какую-то административную должность, а в городе не нашлось сколько-нибудь стоящей работы. С другой стороны, он, как и его бесчисленные друзья, пребывал в уверенности, что на самом деле сможет выбирать из множества возможностей, открывающихся в большом городе.

На поверку все оказалось по-иному. У него не возникло трудностей с получением работы, даже во времена экономической депрессии. Но он не продержался ни на одной должности и нескольких недель: как выяснилось, оказывал разлагающее влияние на коллектив, ввергая в хаос любое учреждение, в котором появлялся. Служащие, его коллеги, имели пагубную склонность собираться вокруг него, оставляя собственную работу недоделанной. Инспекторы низшего уровня баловали его и оказывали всяческие любезности. В качестве ответственного сотрудника верхнего эшелона он, скорее всего, был бы бесценен для любой компании, но ни по годам, ни по опыту не мог претендовать ни на что, кроме работы в низшем звене, а в этом качестве он причинял одни неудобства.

Работая недолго и редко, Док жил по большей части в кредит, занимая небольшие суммы. Его беспокоили финансовые обязательства («Не подводи своих друзей», — учил его отец), и поэтому он с готовностью согласился, когда один из кредиторов, владелец бара, предложил списать все его долги и даже выдать ему небольшое вознаграждение за «небольшую услугу».

Услуга была оказана: владелец бара получил сумму, на которую застраховался от кражи со взломом. Несколькими днями позже он представил Дока владельцу подпольного клуба игроков в кости — человеку, которому срочно потребовались большие деньги и который не мог зависеть от азартных игр в том, что касалось их добывания. Док был рад сотрудничать я с ним. Он сорвал банк при незначительной, но искусной помощи со стороны хозяина, и они поделили выручку.

Позднее игрок представил его кое-каким «правильным» ребятам; Док опять сорвал банк в одной из игр, без предварительной договоренности и уже без дележа выручки — это, как он считал, никоим образом не противоречило отцовскому кодексу дружбы. Напротив, Маккой-старший считал, что лучший друг человека — это он сам, а недруг — любой, кто перестал быть полезным, и что это в большей или меньшей степени является моральным обязательством — наживаться на любом человеке, принадлежащем к этой категории, когда это можно сделать не подвергая себя опасности и без всякой перспективы ответного удара.

Док изначально словно был рожден для преступлений, по-настоящему крупных дел, в которые он, как никто, быстро вникал. Никто не умел войти в курс дела с такой легкостью, как он, никто не умел разрабатывать такие хитроумные планы, никто не сохранял при исполнении дела такую невозмутимость и хладнокровие.

Он любил свою работу. Начав с сурового приговора к тюремному заключению в двадцать восемь лет, он оставался верен ей и в дальнейшем. Его доход на протяжении последних пяти лет составлял более ста тысяч в год. Ради таких денег человек может позволить себе и посидеть какое-то время. Он всегда использовал свою вынужденную праздность, чтобы отдохнуть, завести новые связи, расширить криминальные познания и спланировать новые дела.

Последние восемь лет, проведенные Доком за решеткой, были вполне комфортными и нередко в высшей степени приятными. В конце концов, тюрьма не может функционировать без сотрудничества с ее обитателями; по крайней мере, не может функционировать удовлетворительно или в течение долгого времени. Так что человек, способный верховодить своими товарищами по отсидке, способный сделать так, чтобы они тоже стали сотрудничать или молчать о чьем-то сотрудничестве, может получить почти все, о чем он попросит. И практически единственным лишением, которому подвергался Док, были потери в его доходах.

При тех же самых обстоятельствах он воспринимал бы свой второй и последний приговор к лишению свободы так же легко, как и первый. Но обстоятельства изменились коренным образом. Он был женат — да еще на женщине почти на двенадцать лет моложе него. А ему было сорок.

Док не изводил себя, оказавшись в таком положении. Он никогда не отказывал себе ни в пище, ни по ночам в сне, не провел ни единого мига предаваясь бесполезному раскаянию. У него была только одна проблема — выйти на волю прежде, чем это потеряет смысл. Ну что ж, хорошо, если это нужно сделать, он это сделает.

Он оставил шестьдесят тысяч долларов на воле, у Кэрол. С этой суммой и с высококлассным адвокатом по уголовным делам он сумел добиться, чтобы двадцать лет, к которым его приговорили, сократили до десяти. Это был немалый шаг на пути к свободе; если бы не случилось непредвиденных неприятностей, он получил бы право на условно-досрочное освобождение приблизительно через семь лет. Но Дока это не устраивало. В его представлении семь лет были все равно что семьдесят. И ему больше не хотелось никаких условно-досрочных освобождений. Пытаясь заниматься делом, будучи условно-досрочно освобожденным, он как раз и загремел туда, где находился теперь.

В комиссию по помилованиям и условно-досрочному освобождению, помимо ее председателя, Бейнона, входило еще четыре члена. Воспользовавшись своими исключительными привилегиями, Док подъехал по очереди к каждому из них. Входившая в комиссию женщина средних лет была без ума от него; он сумел подкупить ее обходительной беседой. Трое других ее членов были не против того, чтобы им предложили наличные.

К несчастью, с деньгами у Дока было очень, очень туго. У него даже не набиралось суммы, близкой к той, которая требовалась для подкупа этих троих мужчин. А его адвокат, который обычно сам не гнушался «хорошими» предложениями, отказался играть роль банкира.

— Не то чтобы я тебе не доверял, Док, — объяснил он. — Я знаю, что получу свое из добычи от первого же твоего дела. Вся штука в том, что не будет вообще никакого дела, потому что не будет никакого помилования. Ты бы сперва переговорил со мной. Я бы сказал тебе, что ты напрасно теряешь время.

— Но на моей стороне будут четыре члена комиссии. Большинство!

— Большинство, большинство! Трое из них — жулики, а баба, действующая из лучших побуждений, — идиотка. Бейнон наложит вето на их решение. Если они попытаются наседать на него, он начнет отбиваться. Поднимет такую вонь, что тебе, наверное, придется залечь на дно до конца своей жизни.

— Тогда поменяем все местами. Если они не могут надавить на него, тогда может ли он надавить на них?

— Он бы смог. Он мог бы заставить их отплясывать в юбочках на ступеньках Капитолия, если бы задался такой целью. Но забудь про это, Док. Он не пойдет на такое ради шальных денег.

— Тем лучше для него. Чем лучше репутация, тем меньше риск.

— Да ну? — Адвокат горько усмехнулся. — Хочешь познакомиться с человеком, которого едва не исключили из адвокатской коллегии за то, что он предложил Бейнону сигару? Ну, тогда давай пожмем друг другу руки.

Дока это не убедило. Ему и прежде проходилось иметь дело с честными парнями, и они никогда не оказывались настолько чистыми, насколько это предполагалось. Так что он устроил встречу с Бейноном с глазу на глаз — практически только это он и сделал. Просто увиделся с ним. И откланялся слишком быстро, как только мог: он был слишком проницательным, слишком хорошо умел истолковывать выражение лица человека, интонацию его голоса, его общий настрой, чтобы предпринимать что-либо еще. Бейнон явно хотел, чтобы он попытался дать взятку. Было также очевидно, что у него возникнут какие-то очень неприятные планы в отношении Дока, едва это произойдет.

— Так что мне придется придумывать что-то другое, — сказал Док Кэрол во время ее следующего посещения. — Я не знаю, что это будет, но Бейнон определенно исключается.

— Может быть, и нет. Мы не можем быть в этом уверены, пока не попробуем.

— Я уверен. Бейнон не возьмет.

— Ты хочешь сказать, что он никогда не брал? — упорствовала Кэрол. — Он не возьмет у тебя или адвоката. В обычной ситуации он не взял бы и у меня. Но, предположим, я порвала с тобой, Док, ну для вида. Тогда у него есть отговорка на тот случай, если кто-то захочет сделать ему пакость. Если у нас с тобой все будет кончено, тогда, естественно — логически, я не стану давать ему взятку. А когда мужчину бросает жена, считается, что это наказание. Неужели ты не понимаешь, Док? У меня не было бы никакой причины давать ему взятку, а у него появились бы основания дать тебе шанс.

Для Дока это звучало малоубедительно. Но Кэрол хотела попробовать; и прошло уже долгих четыре года с тех пор, как он попал в пенитенциарное учреждение. Так что он велел ей действовать.

Прошло два месяца, прежде чем он снова увидел ее. Никто не смог бы удивить его больше, чем она, когда сообщила об успехе. Бейнон продаст ему помилование. Цена пять тысяч сразу и пятнадцать тысяч в течение девяноста дней.

* * *

Этим утром новости об ограблении передавали в эфир начиная с десяти тридцати. Кэрол и Док слушали их по радио, отрегулировав звук до шепота, пока ели ленч в придорожном ресторане для автомобилистов.

Личность Руди установили по фотоснимкам преступников из полицейского архива. Не считая Джексона, которого он убил, не было никаких упоминаний о сообщнике. Руди ограбил банк. Руди нахально уехал из города с «более чем тремястами тысячами награбленных долларов». Власти «озадачены» тем, как он сумел проникнуть в банк, чтобы убить охранника. Но никто не поднимал вопроса, он ли застрелил охранника Уингейта.

Это произойдет дня через два, размышлял Док, выруливая на машине обратно на автостраду. Траектория пули и сама пуля побудят навести справки о «безымянном бизнесмене, который проводил отпуск в Бикон-Сити». А еще через два-три дня установят имя бизнесмена, как и род его «бизнеса». Но к этому времени это уже не будет иметь значения.

Выпуск новостей подошел к концу, уступив место диск-жокею. Кэрол опять задремала, и Док наклонился, чтобы выключить радио. Потом внезапно он прибавил громкости, они с Кэрол стали молча, напряженно слушать последнюю сводку новостей.

Вскоре они закончились. Кэрол повернула выключатель, медленно, с широко открытыми глазами, повернулась к Доку:

— Док?..

Док поколебался, потом твердо покачал головой:

— Нет. В конце концов, это случилось почти в шестидесяти милях от Бикон-Сити. Это не могло иметь какое-то отношение к...

— Почему не могло? Кто еще способен бы такое вытворять?

— Да кто угодно. Какой-нибудь пьяный, потерявший голову. Какой-нибудь разжившийся пистолетом подросток.

— На самом деле ты в это не — веришь, Док. Я знаю, что не веришь, — сказала Кэрол. — Ты не убил его! Руди до сих пор жив.

Посланная прямо в сердце, пуля Дока свалила Руди Торренто, подобно вспышке молнии. Он перестал дышать, прекратил всякое осознанное движение. Его глаза остекленели, его клиновидное лицо превратилось в застывшую шутовскую маску, и он молча завалился назад — идиотская кукла, которую отшвырнул хозяин.

Он стукнулся затылком об один из камней, которыми было выложено русло ручья. Удар усугубил и продлил его похожее на смерть состояние. Так что, далекий от того, чтобы всадить в него вторую пулю, Док Маккой удостоил его еще одним взглядом.

А менее чем через тридцать минут после ухода Дока Руди вернулся к жизни.

У него ужасно болела голова, и в качестве первого движения он перекатился на живот, заколотив по злосчастному камню кулаками. Потом вернулась память; страх захлестнул его, и он вскочил на ноги, скребя себя ногтями, стаскивая пальто и кобуру, взрезая рубашку и майку, срывая с себя весь этот окровавленный ком, созерцая и чувствуя свою пунцовую уродливую плоть.

Он беззвучно рычал, завывал, поскуливал, сокращая голосовые связки. Запрокинув голову назад, издал протяжный, беззвучный вопль — дрожащий, рвущий душу крик умирающего зверя. Теперь это было выполнено, последний ритуал, к которому понуждал инстинкт. Теперь он мог перейти к самому процессу умирания. Дыхание его все учащалось.

Душный, ядовитый воздух врывался в его легкие, его сердце пускалось вскачь и замирало, а тело стало подергиваться и деревенеть.

«Я знал это, — думал он тупо; это были почти последние его мысли. — Тогда, много лет назад, когда я был совсем еще мальчишкой, с тех пор, как я себя помню, я знал, что все будет именно так. Становится все холоднее и холоднее, и темнота становится глубже и глубже... и я знал. ЗНАЛ!»

«Знал». Это слово грохотало в его сознании, посылая сигнал через годы, через тысячи миль, через мрачные серые стены и холодные стальные решетки тюрьмы особо строгого режима. А обратно, через время и расстояние, пришел голос, который сообщил Руди Голова Пирогом, входящему в первую десятку социально опасных элементов общенационального масштаба, что он — глупое маленькое дитя, совершеннейший несмышленыш.

Руди заморгал, и на его посеревшем лице проступил легкий румянец.

— Макс?.. — прошептал он с надеждой. — Ты... ты здесь, Макс?

— Ну конечно, я здесь. А где мне еще быть, когда мой маленкий малтщик Руди в беде? А теперь делай, что я тебе говорю, сейчас же!

Руди сделал. Нечего и говорить, что он был совершенно один, наедине с журчащим, наполовину высохшим ручьем и густыми тенями выгнувшихся деревьев и солено-сладким запахом собственной крови. Но мысленно он был не один. С ним был единственный человек, которого он когда-либо любил и который любил его. Маленький Макс. Герр доктор Макс. Макс Вондершейд, доктор медицины, доктор философии, доктор психиатрии — подпольный акушер, врач для уголовников; человек, который никогда не мог сказать «нет» нуждающемуся, независимо от законов и профессиональной этики.

Они с Руди были сокамерниками в течение трех лет. Эти годы, проведенные в так называемой тюрьме строгого режима, принесли человеку по прозвищу Голова Пирогом то единственное подлинное счастье, которое он когда-либо испытывал. Такие вещи не забываются, не забываются такие люди. Начинаешь дорожить каждым его поступком, каждым его словом.

Руди распластался на земле, закрыл глаза. Расслабился настолько, насколько мог, и на какой-то момент задержал дыхание. Потом стал медленно считать. Один, два, три, выдыхая и вдыхая на счет. Когда он три раза досчитал до десяти, его дыхание почти пришло в норму, а его сердце перестало колотиться как сумасшедшее. Он продолжал держать глаза закрытыми, выжидая, и голос снова обратился к нему.

У него хорошо получилось — о, просто замечательно! Он вспомнил, что шок — страшный убийца; во-первых — шок, во-вторых — инфекция. Если ты поддашься шоку, даже очень маленькая рана может оказаться смертельной.

— Но, Макс. — Руди почувствовал, как на миг его снова охватила паника. — Она не маленькая! Между нами и десяти футов не было. И он выстрелил мне прямо в...

Руди сел. Хриплый смех клокотал у него в горле. Прострелил сердце? Черт возьми, да случись такое, его бы и в живых не было! Он снова осмотрел свой торс, задавшись вопросом, что именно случилось и как.

До некоторой степени загадка оставалась загадкой. Вернее, здесь присутствовал элемент чуда. Окованный металлом кончик кобуры, очевидно, заставил пулю чуть отклониться, а еще больше она отклонилась из-за крепкого, как железо, нагромождения поломанных костей и хрящей, образовывающих его грудную клетку. И все-таки ему очень повезло, что он остался жив, хотя рана была совсем не шуточной.

Начиная от точки прямо над его сердцем мясо было взрезано до самой кости поперек груди, а оттуда разрез доходил до середины его левого бока. Вероятно, из-за того, как он упал, — его грудь плотно прилегала к одежде и ремню кобуры, — крови у него вытекало сравнительно мало, в любом случае гораздо меньше, чем вытекло бы при обычных обстоятельствах. Но теперь, из-за того, что он двигался, рана его открылась широко и он терял кровь с угрожающей быстротой.

Руди сделал повязку из своей майки, крепко связав ее с брючным поясом и ремнем кобуры. Это помогло, но не слишком; помогло не намного больше и когда он добавил к повязке свои носки и носовой платок. У него оставалась одна вещь, вернее, две вещи, вполне пригодные для того, чтобы положить их на рану. Две толстые пачки денег, которые он урвал из добычи в банке. Но если он воспользуется ими, перепачкает их в крови... Хотя от них, наверное, и так не будет никакого проку...

Гм. Ему нужно сохранить эти бабки. До тех пор, пока у него есть бабки, и пушка, и машина, — но в первую очередь — бабки, у него есть шанс. Выжить. И догнать Дока с Кэрол. Дальше этого — того, чтобы догнать их и убить, — он не способен был думать в настоящий момент. Для него это было одновременно и средством, и целью. В их смертях каким-то образом он обретет жизнь для самого себя.

Он кое-как забрался в машину и запустил мотор на полную мощность, с ревом проехав вверх по руслу ручья и вырулив на дорогу, пробуксовывая, продвигаясь со встрясками и толчками. Так было нужно. У него не хватило бы сил для разведки — сил и времени. Все, что он мог сделать, — это действовать быстро и надеяться на лучшее.

Ему по-прежнему везло: никто не встретился с ним по дороге. Удача продолжала сопутствовать ему и когда он проехал глухими переулками Бикон-Сити и снова вырулил на автостраду по другую сторону. Потом быстро, вместе с его кровью, удача начала иссякать.

Он порылся в бардачке машины, достал наполовину полную бутылку виски в одну пинту. Сделал осторожный глоток, потом, почувствовав, что согрелся и окреп, глоток побольше. Прикрыл бутылку ладонью, вытащил из кармана сигареты. Нашел одну, которая все еще годилась, и зажег, втягивая дым глубоко в легкие. Внезапно, без всякой причины — за исключением того, что он был пьян, — он грубо загоготал.

Смеясь, он сделал еще один глоток, еще одну долгую затяжку сигаретой. Внезапно бутылка выпала из его руки, и машина бешено вильнула в сторону кювета.

Сигарета спасла его. Стараясь справиться с управлением и не попасть в кювет, он зажал горящий окурок между ладонью и рулем, и боль не давала угаснуть его сознанию, придавая ему ту остроту, в котором оно нуждалось. Но оно начало угасать почти сразу же после того, как вернулось к нему.

Он то находился в сознании, то неумолимо, стремительно опять терял его.

«Глупый Руди. У него так мало крови. А он смешивает ее с алкоголем!»

Руди притормозил, ведя машину зигзагами. Неуклюже, задыхаясь от слабости, он привстал в кресле и повернулся, дотянувшись до пола в задней части салона. Его пальцы нашли то, что искали. Сомкнув их, дрожащие от напряжения, он снова плюхнулся в кресло.

Два сандвича были черствыми и несвежими. Кофе в термосе — холодным и с кисловатым привкусом. Но Руди выпил его весь и съел всю еду.

* * *

Нужно есть, когда теряешь кровь. Нужно набить брюхо, чтобы протрезветь. Нужно, нужно...

Нужно обратиться к доктору.

Он опять поехал. Он не помнил, как тронулся с места, но ветер хлестал его по лицу, а автострада бешено скакала под машиной.

— Д-доктор, — сонно бормотал он. — Нужно поспешить и обратиться — обратиться к доктору и... — Сознание снова накатило на него. Он выругался яростно, с горечью, его смуглое лицо скривилось в озадаченную гримасу.

Как он может пойти к доктору? Там будут другие люди — пациенты, медсестра, может быть, и его жена. И даже если он сумеет с ними со всеми справиться и добиться, чтобы ему оказали медицинскую помощь, что тогда? Ну конечно, он прикончит костоправов, как только работа будет закончена, но это ведь не поможет. Доктора — очень занятые люди. Им то и дело звонят, к ним то и дело приходят, и...

— Не обязательно, мой малтщик! С докторами определенного рода это не так. Ну, возможно, к нему кто-то и будет приходить. Но посетителей будет сравнительно немного, и у них не будет такой насущной необходимости, как у большинства...

Руди смахнул пот с глаз. Он стал сбавлять скорость, чтобы присматриваться к почтовым ящикам с надписью «R.F.D.», периодически попадавшимся вдоль обочины автострады.

Сельский врач? Об этом вел речь Макс? Гм. Сельские врачи живут не в сельской местности. А в самом городе, как и любые другие. И если один из них будет убит или пропадет без вести, поиски начнутся быстро. Быстрее быстрого — в такой близости от места, где ограбили банк. Не нужно быть Эдди Гувером, чтобы сообразить, что... что...

Автострада перед ним начала расплываться; все стало расплываться, утопать в какой-то серой мути. Он наклонился к рулю, то и дело проводя рукой по глазам. Прямо перед тем, как он окончательно потерял сознание, он успел свернуть на боковую дорогу.

Он не мог вспомнить ничего из сделанного потом, хотя сделал он очень многое. Столько, сколько он сделал бы, если бы полностью отдавал себе отчет в своих действиях! Страшного настоящего больше не существовало: он будто заново родился, свободный от страха и жуткой свирепости, которая вызревала в нем. Потому что с ним был маленький Макс. Макс Вондершейд с львиной головой и горбатым телом карлика. И он смеялся так, как он никогда не смеялся до того или после.

— А, ха-ха! Да ты опять меня дурачишь, маленький старый голландский шельмец?

— Ну что же тут такого смешного, мой бедный друг-параноик? Ты бы почитал Джонатана Свифта. Это расширит твой кругозор.

А почему бы и нет? Образование имеет много аспектов. Можно даже сказать, что он должен знать о медицине и анатомии гораздо больше, чем гордый доктор медицины. Какое между ними основное различие? Только то, что пациенты обычно более достойные и неизменно менее требовательные.

Руди снова пришел в сознание так же быстро, как потерял его.

В тот момент сознание не покинуло его и он чувствовал себя значительно бодрее, — в тот момент, когда другая машина свернула на боковую дорогу, по которой ехал Руди. Он присел на пол салона, прежде чем потерять сознание, при этом верхняя половина его туловища осталась лежать на сиденье. Так его не было видно, если только кто-то не заглянул бы прямо в машину. И теперь он затаился, не делая никаких движений, помимо того, что еще крепче сжал пистолет, который не выпускал из руки.

Не было необходимости ни в каких движениях. Он уже сделал все, что можно было сделать в таких чрезвычайных обстоятельствах. Оба окна с левой стороны были опущены. Правые колеса почти повисли на краю кювета. Зеркало заднего обзора было вывернуто под таким углом, который позволял ему смотреть в него не поднимая головы.

Это была черно-белая патрульная машина. В ней сидели два человека, один — молодой, другой — средних лет, очевидно стажер и кадровый сотрудник. Они вылезли с разных сторон машины и двинулись вперед — к нему. Руки — на рукоятках пистолетов, они держались на приличном расстоянии друг от друга, двигаясь к подозрительному объекту по разным траекториям.

Это, конечно, был и есть надлежащий порядок, от которого нельзя отступать ни при каких обстоятельствах. Однако из-за того, как была поставлена машина, было бы затруднительно — если не невозможно, придерживаться его до конца. И поскольку машина, очевидно, была пуста, в этом, казалось, не было необходимости.

Так что, помедлив какой-то момент, один из них пожал плечами, а другой засмеялся, и они пошли вместе. Почти плечо к плечу — только раз нарушив инструкции.

А через долю секунды после, того как Руди приподнялся над сиденьем, они оба были мертвы.

Он забрал их оружие и боеприпасы. И помчался на своей машине, сделав U-образный поворот, переехав тело человека постарше и снова выскочив на автостраду. Он знал, что ему теперь нужно делать, и это знание придавало силы. Оно одновременно и забавляло его, и он засмеялся, как тогда, когда Макс Вондершейд дал ему наводку, которую он сейчас собирался использовать.

Нет, и все-таки — каково? Кто вообще в силах разгадать такую уловку? Чтобы тебя приводил в порядок ветеринар, лошадиный доктор?!

Глава 6

Величайшим недостатком и основным достоинством Дока Маккоя была его самоуверенность. Он оказывался прав так часто и на протяжении такого долгого времени, что даже помыслить не мог о возможности чего-либо другого. Он мог весело признать свою ошибку, добродушно взять на себя ответственность за ошибку другого. Но это был просто Док — часть его маскарада. В душе он никогда не был не прав — именно никогда — в том, что действительно имело значение. И оттого, что возникли сомнения по поводу того, действительно ли он убил Руди, — вопрос одновременно простой и жизненно важный, — он готов был взорваться от гнева, как никогда.

— Послушай, Кэрол. — Голос его был напряженным, как скрипичные струны. — Я не знаю, кто застрелил тех двоих легавых. Мне на это наплевать. Все, что я знаю, — что это сделал не Руди Торренто.

— Ну... если ты так говоришь, Док. Но...

— Посмотри на это вот с какой стороны. Я находился ненамного дальше от Руди, чем сейчас от тебя. Допустим, я решил замочить тебя прямо сейчас. Как ты думаешь — я убью тебя или нет?

Кэрол нервно засмеялась. Он улыбался ей — шутка, конечно. Никто не знал лучше ее, как много Док думает о ней, как далеко он готов пойти ради нее. Но если бы она не знала — если бы она не была уверена, что Док хотел ее и нуждался в ней после ограбления банка точно так же, как до этого...

Эта мысль уязвляла ее, поэтому она заговорила таким тоном и в такой манере, которые практически не отличались от его собственных.

— Допустим, я решила замочить тебя прямо сейчас, — сказала она, улыбаясь игриво и пристально глядя на него. — Как ты думаешь — я убью тебя или нет?

— Прости, — сердечно сказал Док. — Отвечая на твой вопрос — я не стал бы тебя винить, если бы ты именно так и поступила.

— Мне не нравится, когда мне затыкают рот, Док. Я не собираюсь с этим мириться.

— И ты совершенно права, моя дорогая.

— Тогда не нужно больше так с мной разговаривать. Никогда, никогда, понял? Я знаю, ты думал не так, как это прозвучало, но...

Док свернул на проселочную дорогу. Остановившись прямо на гребне маленького холма, он молча повернулся и заключил свою жену в объятия. Он поцеловал ее, прижимая все крепче и крепче к себе. Он поцеловал ее снова, его уверенные руки сжимали и ласкали ее маленькое упруго-мягкое тело.

А после, когда они поехали дальше, они снова были не разлей вода: один — продолжением другого.

Их короткая ссора была забыта. Никто из них не вспоминал о Руди. Кэрол была рада, что ее убедили, что у нее появилась уверенность — Руди мертв.

По большей части они хранили молчание, счастливые и довольные уже тем, что они вместе. Но когда солнце на небосклоне опустилось ниже, снова возник разговор о Бейноне. Этот человек — скорее, мотивы его поведения — по-прежнему не давал покоя Доку. Трудно было поверить, что главный по помилованиям собирается сцапать всю добычу из банка вместо сравнительно маленькой доли, на которую он согласился. Мысль о том, что такой человек совершит убийство — а ему пришлось бы — ради какого бы то ни было количества денег, была просто смехотворной. С другой стороны, было ли это более смехотворным, нежели то, что он так явно продался с риском для своей карьеры и репутации — за какие-то жалкие крохи?

Кэрол мало чем могла помочь с разгадкой этой загадки. Она, казалось, совершенно не интересуется ответом, чуть утомленная, чуть рассеянная. Потом, за несколько миль от места, где жил Бейнон, она, просветлев лицом, повернулась к мужу почти весело:

— У меня есть идея, Док. Давай я отнесу Бейнону его пятнадцать штук.

— Ты? — Док быстро взглянул на нее. — Без меня, ты хочешь сказать?

— Да. Ты возьмешь сумку с деньгами, и...

— И куда же я ее возьму? Где буду ждать? На обочине дороги или в одной из этих маленьких глухих деревушек, в каком-нибудь приметном месте на дороге, где на любого чужака пялят глаза и где к нему может пристать с расспросами любой городской клоун?

— Мы обдумаем это. Пожалуйста, Док. Ну, так что ты скажешь?

— Что не могу поверить, будто ты это всерьез, — ответил Док ровным голосом. — Я, конечно, ценю, что ты беспокоишься за меня. — Он покачал головой. — Однако просто так дело не пойдет, голубка. Как я уже говорил тебе, если Бейнон что-то и замышляет, мы должны узнать об этом сейчас. И должны уладить это сейчас.

— Я смогу это уладить.

— Но он не раскроет карты, если ты будешь одна. В любом случае то, как уладить это дело, — если в этом есть необходимость, — я хочу решать сам.

Кэрол начала было что-то говорить, потом пожала плечами и погрузилась в молчание. Док закурил сигарету и протянул ей пачку, но она покачала головой, не произнеся ни слова. Они объезжали маленькую деревушку со шпилями церкви, торчащими из рощицы. Док сбавил скорость, чтобы взглянуть на дорожную карту, потом поехал с прежней скоростью. Еще через несколько миль он свернул на узкую грунтовую дорогу, которая лентой протянулась через холмы.

До заката оставалось менее часа, и поднялся прохладный юго-западный ветер. До этого, на холмах, Доку время от времени попадались на глаза дома на ранчо или дом с надворной постройкой. Ему это не нравилось. В расположенной на отшибе местности любую машину могли заметить с очень дальнего расстояния, а такую броскую, как у них, наверняка запомнили бы.

Одна дорожка сошлась с другой. На изрытом колеями перекрестке два почтовых ящика стояли по диагонали друг к другу. На одном черной краской было грубо намалевано имя: «Бейнон». Док остановил машину и обвел внимательным взглядом пустынную, холмистую местность.

Скорее всего, перекресток не просматривался ни из одного из двух домов, которые должны были стоять где-то поблизости. Он поразмыслил над этим фактом, рассеянно проговорив, что дом Бейнона должен находиться сразу за холмом, справа от них.

Кэрол пробормотала что-то в знак согласия. Док задумчиво почесал щеку, потом протянул руку в заднюю часть салона и переложил сумку с деньгами на переднее сиденье. Он открыл ее, отсчитал пятнадцать тысяч долларов и сунул их во внутренний карман пальто. Потом, поскольку это все равно нужно было сделать, он дал Кэрол несколько сотен долларов мелкими купюрами, затолкал в свой кошелек еще несколько сотен и набрал третью стопку, на общую сумму примерно в тысячу. Это были деньги для бегства — бабки, которые необходимо держать наготове. Док связал их вместе с двумя пачками бумажных денег из банка, положил на самый верх чемоданчика, снова закрыл и запер его.

Потом вышел, отпер багажник и положил туда чемоданчик. Он не сразу опустил крышку багажника; вместо этого, поймав взгляд Кэрол в зеркале заднего обзора, он улыбнулся ей и подмигнул:

— Это твоя идея. — Он улыбнулся. — Если ты не возражаешь против ее модификации, а также против того, чтобы немного посидеть в тесноте.

Лицо Кэрол просияло. Она выскочила из машины и, обогнув, подошла к ней сзади; вытащив пистолет из-за пояса, она двумя сухими металлическими щелчками проверила патронник, прежде чем засунуть его обратно. В глазах Дока, наблюдавшего за ее действиями, промелькнуло неодобрительное выражение. Он положил ладонь на ее руку, и она стала забираться в багажник.

Она должна относиться к этому очень спокойно, предупредил он. И ничего не предпринимать без его указаний. Бейнон — не убийца. Он — очень видный человек, а им — ей и Доку — предстоит долгий путь.

Кэрол понимающе кивнула. Она залезла в багажник, и Док опустил крышку, не задвигая язычок замка.

Как он и предполагал, жилище Бейнона оказалось всего в нескольких сотнях ярдов, сразу же за гребнем ближайшего холма. Дом был одним из тех старомодных жилищ на ранчо, двухэтажным и выкрашенным в белый цвет, с длинной верандой, или галереей, тянущейся вдоль фасада.

Вниз по склону, с задней стороны дома, стоял большой красный амбар, теперь разделенный перегородкой с одной стороны, для того чтобы у Бейнона был гараж для машины. К нему прилегал дощатый загон для скота, который в дальнем конце выходил на поросшее буйной травой пастбище. На нем паслась пара скаковых лошадей и несколько штук белоголового скота. Бейнон не держал никаких рабочих; ранчо, если его можно было так называть, было для него всего лишь хобби. Когда ему приходилось отлучаться по своим делам, за его маленьким стадом присматривал сосед.

Док припарковал машину во дворе, под сенью шишковатого трехгранного тополя. Он вылез наружу, между делом отряхнув одежду, и огляделся вокруг. Было очень тихо. В большом старом доме с его черными, зашторенными окнами, казалось, никогда никто не обитал. Машина Бейнона — модель трехлетней давности — стояла в гараже, но ничто не говорило о присутствии хозяина.

Док зашагал по двору, насвистывая что-то негромко без всякой мелодии. Взошел на крыльцо. Парадная дверь была открыта. Он окликнул через другую решетку: «Бейнон» — и постоял, выжидая и прислушиваясь. Ответа не последовало — ни единого звука. Но это само по себе — отсутствие звука и полная тишина — было своего рода ответом.

Док открыл решетку. Снова захлопнул ее — снаружи. Потом сошел с крыльца и молча прошел вокруг дома к черному ходу. Она также была открыта, а решетка не была закрыта на щеколду. Он заглянул внутрь, щуря глаза в полумраке.

Негромко вздохнув, зашел внутрь. Бейнон сидел за длинным кухонным столом, подпирая руками голову. На клетчатой клеенке перед ним стояли опрокинутый стакан и полупустая бутылка виски емкостью в одну кварту.

«Пьяный, — подумал Док с меньшей терпимостью, чем обычно была ему свойственна. — У большого человека проблемы, вот он и напился».

Взяв из раковины стакан, он обошел вокруг стол и сел напротив главного по помилованиям. Он налил себе выпивки, сделал глоток и закурил сигарету. Он намеренно пустил дым в человека напротив — это был, вероятно, самый верный способ привести его в чувство не напугав. Голова Бейнона с буйной черной шевелюрой нервно дернулась; потом, внезапно, он сел прямо.

Не считая совсем легкой хрипотцы в голосе, он выглядел вполне трезвым. Либо он расплескал гораздо больше виски, чем выпил, либо уже проспался. Его жгучие, черные глаза были ясными. В них было столько презрения и столько понимания в отношении Дока! Как тогда, в тюрьме.

Док улыбнулся, слегка повел стаканом:

— Надеюсь, ты не возражаешь? Очень уж денек выдался нелегкий.

— Где твоя жена? — проговорил Бейнон.

— Мы путешествуем в разных машинах. Она приедет где-то через час.

— До чего мило с ее стороны, — сказал Бейнон своим грудным, мелодичным голосом. — Просто очень-очень мило с ее стороны, что она приезжала меня навестить. — Он налил себе выпивку и осушил все одним глотком. — А теперь, может, и не приедет, — сказал он. — Возможно, ее приходы и уходы прекратились навсегда.

Док безмятежно пожал плечами:

— Если ты намекаешь, что я ее убил...

— Скажи, а где Руди, Маккой? Где твой друг Торренто? Он тоже в другой машине?

— Да. И ни он, ни машина не на ходу, если тебя это интересует. Я думал, тебе в первую очередь будет интересно узнать, что в моей машине — деньги из банка.

Это была наживка! Но Бейнон не клюнул на нее. Док снова помахал ею перед ним:

— Ты получил от меня пять тысяч долларов, вернее, от моей жены. Я согласился заплатить еще пятнадцать тысяч. Откровенно говоря, — Док посмотрел как можно более искренне, — откровенно говоря, я не думаю, что этого достаточно, мистер Бейнон. Мы получили на этом деле не так уж и много, как рассчитывали, но это не ваша вина. И...

— Пока убиты три человека, Маккой. И кто, по-твоему, в этом виноват?

— Да будет вам. — Док развел руками. — Вы только не подумайте...

— Кэрол — твоя жена — говорила мне, что никого не убьют. Она поклялась, что это будет так.

— Мне жаль. Как мне представляется, она просто старалась щадить ваши чувства. Но, возвращаясь к теме...

— Как ни крути, это убийство, Маккой. Сколько их еще будет, прежде чем все это закончится? Если это когда-нибудь вообще закончится. Сколько еще жизней будет на мне?

Док поколебался, ему хотелось придумать какой-то успокаивающий комментарий. Потом он немного наклонился вперед и заговорил неожиданно резко. Бейнону лучше бы перестать беспокоиться о других. У него есть, или будет, немало оснований для беспокойства на свой собственный счет.

— Это лишь вопрос времени — когда дело в Бикон-Сити повесят на меня. Когда это произойдет, человеку, ответственному за мое помилование, — то есть тебе — придется отвечать на очень непростые вопросы. И на них есть только один ответ: что я — убийца и вор.

Бейнон посмотрел на него как-то странно: взглядом тупого удивления:

— Итак, ты это предвидел. Ты точно знал, чего мне это будет стоить. Моей карьеры, позора, исключения из коллегии. Может быть, длительного тюремного срока. Ты знал все это, и все-таки, все-таки...

— Да брось ты драматизировать ситуацию, — осторожно вставил Док. — У тебя какое-то время будут неприятности, но вовсе не такие серьезные. У тебя много друзей, настоящая репутация. Это общепризнанный факт — что ты за свою жизнь не взял ни одного нечестно нажитого гривенника. При таких...

— Ни одного гривенника, Маккой? — Бейнон хрипло засмеялся. — А ты не считаешь, что я взял штук эдак тридцать?

— Я имел в виду, — объяснил Док, — что в данных обстоятельствах у тебя все должно пройти гладко. Наверное, самое худшее, в чем тебя могут обвинить, — это в грубой судейской ошибке. — Он промолчал, чуть нахмурившись, когда Бейнон снова засмеялся. До него донесся металлический скрип, слабый, почти потонувший в ночном бризе. Автомобильный багажник — то ли открывающийся, то ли закрывающийся. — В судейской ошибке, — повторил он, не сводя глаз с главного по помилованиям. — Так вот, это не так уж ужасно, правда? Это будет легче пережить, учитывая, что вместо дополнительных пятнадцати тысяч ты получишь — ну, скажем, двадцать семь с половиной?

— Двадцать семь с половиной, да? — Бейнон кивнул с серьезным видом. — Двадцать семь тысяч пятьсот просто для того, чтобы это пережить. А сколько я, по-твоему, должен получить, Маккой, чтобы посмотреть в глаза самому себе?

— Нисколько, — сказал Док. — Ни единого гроша. — Он устал, ему надоело нянчиться с Бейноном. Он не видел никакой на то причины. Этот человек не совершит ничего скоропалительно; он не сделает ничего по прошествии времени. Он просто хотел поплакаться — устроить как бы демонстрацию совести, которая благополучно спала в то время, пока он торговал своей должностью. — Ты — жулик, — продолжил Док. — И особо гнусной разновидности. Так что хватит сражаться с фактами. Просто прими их, извлеки из них как можно больше пользы. Поверь, ты обнаружишь вскоре, что это не так уж плохо.

— Понятно! — Уродливая ухмылка исказила изможденное лицо Бейнона. — Ты считаешь, что мы одного поля ягоды, да?

— Нет, — произнес Док ровным голосом, — ты гораздо хуже меня. Ты знал, что я за человек, а я никогда не притворялся кем-то другим. Ты знал, если только ты не круглый дурак, что я играю жестко, когда считаю это необходимым. Ты не обязан был давать мне помилование; никто тебя за руку не тянул. Ты сделал это ради денег, да и деньги-то были совсем небольшие, если уж на то пошло. Ведь небольшие, скажи?

Ухмылка Бейнона стала еще шире. Он негромко произнес:

— А ты не заблуждаешься на сей счет, Маккой? Не был ли здесь задействован другой фактор и был ли у меня выбор?

— Я не знаю, что бы это могло быть.

— Нет. — Бейнон медленно кивнул. — Нет, ты действительно не знаешь, правда? Я был уверен, что ты знаешь, что все это было подстроено заранее. Я был в этом уверен, несмотря на то что мне очень хотелось думать обратное. А теперь — выпьем чуток, мистер Маккой? Хотя нет, я думаю, обстоятельства требуют, чтобы мы выпили как следует. — С мрачной учтивостью он плеснул виски в стакан Дока. Потом наполнил свой собственный, сочувственно выпятив губы, когда Док резко отставил выпивку в сторону. — Я вас нисколько не виню, сэр. О, поверьте мне, я понимаю ваши чувства. Можно сказать, что одно время они полностью совпадали с моими.

— Я спешу, — выпалил Док. — О чем ты говоришь?

— Ты все еще не понимаешь? Ну что ж, вероятно, ты поймешь, если я упомяну слово «шанташ».

— Шантаж? Что...

— В высшей степени оригинальная его форма, мистер Маккой. Почти привлекательная форма. Для того чтобы он удался, человека так или иначе нужно заставить действовать в соответствии с желаниями шантажиста. Но в бронированном кулаке — или мне следует сказать «в грязном кулаке»? — также зажат приз: нечто поистине восхитительное. Человеку даже щедро позволяют его отведать, чтобы убедить его — он стоит того сотрудничества, которого от него добиваются...

Он дал своему голосу стихнуть, намеренно выжидая и продлевая эту изощренную пытку, усугубляя мучительную, сдавливающую сердце неопределенность. Потом, хотя больше ничего не требовалось рассказывать, он заговорил снова. Растолковал все по буквам, говоря с притворным сочувствием, которое было хуже любой ненависти. Говоря с бесстыдно поблескивающими глазами, с мокрым от похоти широким ртом. «Он пьян, — думал Док. — Он лжет. Он зол, вот и наносит ответный удар, нащупав единственное уязвимое место».

В наполненном шорохами полумраке время от времени было слышно, как кто-то осторожно двигал решеткой. Док, чье внимание было приковано к Бейнону, не слышал этого звука.

— Давай обо всем по порядку, — говорил между тем Бейнон. — Рассмотрим вопрос со всех сторон. Первая. — Он выставил палец и повел им в псевдосудейской манере. — Первая. Мы имеем в высшей степени привлекательную женщину, ту, которая исчерпывающе продемонстрировала свою желанность. Вторая. — Он поднял другой палец. — Мы имеем мужа этой женщины, вероятно самого искусного грабителя банков в этой стране, который отбывает длительный тюремный срок. Третья. — Еще один палец. — Мы имеем могущественного политика, человека, должность которого позволяет ему освободить мужа-грабителя. А зачем он должен быть освобожден? Ну, естественно, чтобы ограбить банк, таким образом хорошо обеспечив женщину и политика на всю оставшуюся жизнь; неприятности по службе тут в расчет не принимались. Теперь — не хотите ли отгадать ничуть не менее важное — мотив, мистер Маккой? Нет? Очень хорошо, тогда...

Его голос звучал вкрадчиво, будто он вонзал и проворачивал нож в ране, выводя Дока Маккоя из равновесия, отрубая то единственное, на что тот мог положиться и во что еще верил.

— Поразмыслите, мистер Маккой. Наш грабитель известен своей изобретательностью и беспощадностью. Он также предан своей жене. Если он потеряет ее, если она уйдет к другому человеку, он, скорее всего, убьет их обоих, как только представится такая возможность — то есть когда он закончит отбывать свой срок. Это, конечно, им совсем не улыбалось. И все-таки, если только они не откажутся друг от друга и не предадутся жизни с минимальным комфортом или вообще лишенной такового, остается только одна альтернатива: освободить грабителя банков, дать ему обогатить их, а потом, выманив его в такое уединенное место, как это... — Бейнон наклонился вперед, его голос понизился до резкого заговорщического шепота: — А потом, мистер Маккой, когда он потеряет бдительность, когда у него уже не будет уверенности относительно своего положения, относительно того, кто он — пленник или тот, кто захватил в плен, когда, уже все зная наверняка, он тем не менее не осмелится что-либо предпринять; тогда, мистер Маккой, надо убить его!

Док наконец услышал решетку, услышал, как ее закрыли, — твердо, не пытаясь сделать это бесшумно.

Краем глаза он увидел, как из полумрака выходит Кэрол. И увидел пистолет в ее руке, который она держала очень твердо.

Был ли он направлен на него? Если он пошевелится, будет ли он направлен на него — отправив его в небытие прежде, чем он успеет завершить свое движение?

Будет — он был уверен. Кэрол — практичная. Она может быть такой же безжалостной, как он. Несомненно, она слышала большинство, если не все из того, что сказал Бейнон. Если она думает, что он, Док, поверил этому человеку, — а так ли уж трудно было ему поверить? Не содержится ли большая доля правды в том, что он сказал, — если она подумала, что он поверил Бейнону и собирается действовать соответственно...

Он не знал, что делать. В высшей степени умно — или с убедительностью пьяного, мучимого угрызениями совести человека — Бейнон обставил дело так, что любое движение или неподвижность могли оказаться смертельными.

— Это... Это глупо, — сказал он, и его голос звучал весело и глубоко искренне, придавая сказанному одновременно характер заявления и просьбы. — Неужели ты действительно думаешь, что я купился на такую чушь собачью?

— Хитрый вопрос, — тут же отметил Бейнон. — Ты ведь не знаешь — действительно ли это чушь собачья или нет. Если честно, я тоже не знаю. Очевидно, я верил малышке Кэрол, нашей Кэрол — наверное, так мне следует ее называть? — одно время. Но после того как были убиты три человека, несмотря на ее обещание, что не будет убит ни один, — так вот, было ли ложью одно лишь это обещание или все они? И еще...

— Хватит! — перебил его Док. — Это был ловкий ход, Бейнон, но...

— И еще. — Бейнон повысил голос. — Возможно, она была совершенно искренна и правдива со мной. Возможно, она просто не знала, что будет три убийства — в дополнение, конечно, к твоему собственному. Но, увидев, в какое смятение меня повергли эти убийства, и из-за страха перед тем, что я могу стать слабым звеном... — Это было низко, жестоко. А он все еще не закончил. Фальшиво улыбаясь, он вбил последний гвоздь в крест сомнений Дока. — Кэрол, милая. — Бейнон оттолкнул назад свой стул и встал, протянув одну руку так, будто собирался ее обнять. — Надеюсь, вы не станете думать о ней плохо, мистер Маккой. В конце концов, вы долго сидели под замком — это первая ваша разлука с тех пор, как вы поженились, не так ли? — а она — здоровая, полная энергии молодая женщина, на долю которой, пожалуй, выпало чересчур...

Кэрол издала приглушенный стон. Она стремительно подошла к нему и вдавила пистолет ему в живот. И комната содрогнулась от отрывистых выстрелов.

Бейнон дико завопил; странным образом, но это прозвучало подобно смеху. Он согнулся пополам и замер в позе человека, хлопающего себя по коленям; потом рухнул замертво, изрешеченный пулями, прежде чем его тело описало полный круг.

Пистолет выпал из руки Кэрол. Она стояла очень прямая, зажмурив глаза, и рыдала от бессилия:

— Он... он врал, Док! Подлый, м-мерзкий, грязный! Жаль, что я не могу убить его еще раз!

— Ну все, все. Не заводись! — Док обнимал ее, ласкал своими ладонями, все еще влажными от пота. — Я сейчас принесу тебе выпить, и...

— Он врал, Док! Т-ты веришь мне, да? Того, о чем он рассказывал, и в помине не было.

— Конечно не было, — сердечно сказал Док. — Я ни на секунду не подумал, что это было.

— Я... я просто вела себя с ним по-дружески. П-просто притворялась. У меня не было другого выхода. Я должна была вести себя доброжелательно, вызвать у него желание познакомиться со мной, а иначе он бы не...

Прошло какое-то мгновение, прежде чем Док осознал, что она говорит только про один-единственный аспект, осмысленный Бейноном: про ее то ли мнимую, то ли действительно имевшую место неверность. Вот все, что не давало ей покоя, все, что она отрицала. И это должно было означать, что больше отрицать было нечего.

Эта была успокаивающая мысль, и он яростно прижал ее к себе в каком-то порыве смущения. Потом осознал, что если та часть истории, которая не оспаривается, — вымысел, то другая часть должна быть правдой. И с трудом сдержался, чтобы не оттолкнуть ее.

— В-вот почему я не хотела приходить сюда, Док. Я... я боялась, что он скажет что-нибудь, н-нагородит кучу вранья, просто чтобы расквитаться со мной, и...

Док сел на стул и привлек ее к себе на колени. Ласково улыбаясь, он заставил ее выпить, ласково вытер ее слезы носовым платком.

— А теперь давай посмотрим на это вот с какой стороны, — сказал он. — Ты хотела вытащить меня на волю. Единственный способ, каким ты могла это сделать, — это скомпрометировать его, так что — да подожди же! — между вами должно было что-то произойти. В конце концов, если у тебя не было дубины, чтобы занести над его головой, то... — Он осекся. Выражение ее глаз остановило его. Он выдавил из себя смех, который прозвучал довольно естественно, потом встал, держа ее на руках. — Он очень умный человек. — Док улыбнулся. — Трудно им не восхищаться. Но, думаю, он достаточно поиздевался над нами со своими шуточками, так что, пожалуй, пора нам забыть об этом?

Кэрол чуть повеселела:

— Значит, ты все-таки веришь мне, Док?

— Верю тебе? — искренне проговорил Док. — Ну а с чего бы это я тебе не поверил, дорогая?

Он отнес ее наверх и уложил на кровать. Она вцепилась в его ладонь, когда он хотел выпрямиться, заставила его посидеть возле себя, пока она рассказывала, как скомпрометировала Бейнона. Это звучало убедительно. Док, похоже, был удовлетворен. Уговорив Кэрол, чтобы она попыталась заснуть, он снова отправился вниз и уволок тело Бейнона в подвал.

Это было минутным делом — захоронить труп в бункере для угля. После этого он встал у раковины, отскребая руки мылом с песком для механиков и вытирая их ветошью. Потом, погруженный в свои мысли, он остался стоять там — задумчивая тень почти в полной темноте подвала.

Кэрол. Почему он не может принять ее объяснения? Бейнон временами здорово выпивал. Кэрол приходилось наведываться к нему в номер, чтобы разговаривать с ним. И вот, играя на его слабости, она так его спаивала, что он отключался. И он все еще лыка не вязал рано утром на следующий день, когда она потихоньку выбиралась оттуда. Это было все, что от нее требовалось, не считая, конечно, того, что лифтер и портье видели, как она приходила и уходила. Это все — было более чем достаточно. Для такого заметного человека, как Бейнон, главы комиссии штата по помилованиям и условно-досрочному освобождению, — чтобы жена знаменитого уголовника на всю ночь оставалась у него в номере...

Больше ни в чем не было необходимости сомневаться, так что весьма проблематично, что имело место что-то еще. А что касается денежной взятки — ну, поскольку Бейнон увяз, не было никакого смысла отказываться от некоторого количества смазки.

Все сходится, думал Док. И все-таки он мог по пунктам разнести все это вдребезги. Его мысль работала и работала, двигаясь по кругу, и он отказывался верить каждый раз, когда уже готов был проверить.

Он был готов признать, что его шаткая вера объясняется личными пристрастиями. Как профессиональный преступник, он приучил себя к мысли, что никому не следует доверять до конца. И, как преступник, он научился увязывать супружескую неверность и предательство. Она свидетельствует либо об опасном изъяне в характере, либо о столь же опасном изменении в привязанностях. В любом случае женщина — большой риск в игре, где недопустим никакой риск. Так что... Внезапно Док разорвал мучительный круг своих размышлений, взглянув как бы со стороны на себя — встревоженного, одолеваемого сомнениями существа, которым являлся сейчас. Сравнив с тем обходительным, уверенным и непоколебимым Доком Маккоем. И его передернуло от этого сравнения.

«Так вот, все, хватит! — внушил он себе; мягко улыбнулся. — Больше — ни-ни, ни сейчас, ни после».

Кэрол вымыла кухню. Теперь она стояла у керосиновой плитки, отсыпая кофе в эмалированную кружку. Док подошел и обнял ее. Она повернулась нерешительно, чуть боязливо, и заглянула ему в лицо.

Док пылко поцеловал ее. Сказал полунасмешливо-полусерьезно:

— Мадам, вы отдавали себе отчет в том, что ваш муж — совершеннейший болван?

— Ах, Док! Док, милый! — Она прильнула к нему, спрятав свое лицо у него на груди. — Это я виновата. Я хотела рассказать тебе правду тогда, в самом начале, но...

— Но ты боялась, что я отреагирую именно так, как я отреагировал, — сказал Док. — Этот кофе хорошо пахнет. Как насчет того, чтобы съесть с ним несколько сандвичей?

— Хорошо. Но разве нам не нужно делать отсюда ноги, Док?

— Ну, — Док криво усмехнулся, — конечно, я не рекомендовал бы оставаться здесь на неопределенное время. Но, по-моему, никакой особой спешки нет.

Он неторопливо подошел к холодильнику, заглянул внутрь и вытащил запеченный окорок.

— Бейнон ведь не знал точно, когда мы появимся. А потому обеспечил, чтобы никто другой не наведывался к нему сегодня вечером.

— Наверное, мне не следовало его убивать, да, Док? Это усложняет нам жизнь.

Док расставил на столе тарелки и серебряные приборы. Выложил масло и хлеб. Сказал, что смерть Бейнона — прискорбное событие, но она была неизбежна; когда соучастник настолько раскисает, не остается ничего другого, как его ликвидировать.

— Не знаю, насколько это усложнит нам жизнь, возможно, совсем не усложнит. Но это определенно вынуждает нас менять наши планы.

Кэрол кивнула и сняла кофе с плиты.

— Хочешь налить мне сливок, дорогой? — спросила она. Потом: — Но как это их поменяет?

— Вот как я себе это представляю.

Док сел за стол и нарезал мяса им в тарелки.

— Нашу машину наверняка заметили, пока мы ехали сюда. По крайней мере, мы должны допустить, что это так. Опять-таки, чтобы обезопасить себя, мы не можем исключить возможность того, что кто-то нас видел. Может быть, какой-нибудь мальчишка, который ловил кролика у дороги, или сующая во все свой нос домохозяйка, которая располагала временем и биноклем...

— Могло случиться и такое, — согласилась Кэрол. — Тогда сменим наши шмотки. Оставим нашу машину здесь и поедем на машине Бейнона.

— Правильно. Попытаемся создать впечатление, что уехали куда-то втроем и что еще вернемся. Но, — Док отхлебнул кофе, — вот тут есть одна загвоздка. Мы не знаем, что за планы были у Бейнона и не назначил ли он кому-нибудь встречу. Судя по тому, что мы знаем, он, возможно, должен был встретиться или позвонить кому-то завтра утром или кто-то планировал навестить его здесь или позвонить сюда. Потом, есть еще скот — это серьезная наводка. Когда выяснится, что Бейнон исчез, не поставив в известность своего нанятого на неполный день помощника, — Док покачал головой, — нам придется съехать с дороги. Мы не можем рисковать даже на один момент дольше, чем это необходимо.

— Нет, не можем? — Кэрол нахмурилась. — Значит, мы должны залечь на дно?

— С чего ты так решила? У кого мы заляжем на дно?

— Ну, я просто подумала, что если — ведь у тебя, кажется, была хорошая подруга в той стороне? Я имею в виду, недалеко от Мексики. Ну, ты понимаешь, та старуха — Ма Сантис.

Док с сожалением сказал, что нет: Ма Сантис живет совсем в другой стороне Мексики, там, где Южная Калифорния. По крайней мере, ходили слухи, что она там, хотя, похоже, никто не знал точно, где именно.

— Я даже не знаю, жива ли она, но сдается мне, что, скорее всего, нет. Когда ты так известна, как Ма Сантис и ее ребята, ты ведь еще долго мерещишься людям, спустя годы после того, как умерла.

— Ну что ж! Если нет места, где мы могли бы залечь на дно...

— Полагаю, нам лучше находиться в движении. — Док отодвинул тарелку и встал. — Мы можем обговорить это, пока будем собираться.

Они помыли посуду и убрали ее. Переоделись в старомодную одежду. Что касается разговоров — обсуждения их планов, — то их было очень мало. Решение было принято за них, они оба ясно это понимали. Им придется двигаться гораздо быстрее, чем они собирались, и неразумно будет пользоваться автострадой. Им оставалось только одно. Не считая того, что они прибрались на кухне и расправили покрывало на кровати, они ничего не сделали, чтобы устранить следы своего недолгого пребывания в доме. Правда, Док предложил протереть все, чтобы удалить отпечатки их пальцев, но это была шутка, и Кэрол с готовностью улыбнулась ей. Преступники вовсе не так осторожны в отношении отпечатков пальцев, как это принято думать. По крайней мере, крупные воротилы, которые относятся к преступлению как к профессии, требующей высокой квалификации. Они знают, что опытный специалист по дактилоскопии может проработать весь день в своем собственном доме и не отыскать ни одного распознаваемого отпечатка своих собственных пальцев. Они также знают, что отпечатки пальцев, как правило, являются лишь подкрепляющей уликой; что, скорее всего, их заподозрят в совершении преступления и объявят в розыск задолго до того, как установят их причастность к этому делу по отпечаткам пальцев — если это вообще произойдет.

Док заправил машину Бейнона бензином из бочки в гараже, а также наполнил две канистры емкостью по пять галлонов, которые поставил в заднюю часть салона. Он выкатил машину во двор, и Кэрол загнала внутрь автомобиль с открывающимся верхом; а потом они отправились в путь.

После двухчасовой езды они достаточно отъехали от проселочных дорог и вернулись на автостраду. Остановились там ненадолго, чтобы свериться со своими картами дорог и выбрать оптимальный маршрут до Канзас-Сити. Город находился далеко на севере, скорее дальше, чем ближе от их конечного пункта назначения. Но это, конечно, было и его преимуществом. От них меньше всего ожидали, что они отправятся именно в это место. И как отправная точка оно не давало никакого ключа к разгадке того, куда они направляются.

По их плану им предстояло бросить машину в Канзас-Сити и сесть в поезд, идущий на запад. Они знали, что этот план далеко не идеален. На поезде ты ограничен в своих перемещениях. Ты принадлежишь к относительно небольшой группе людей, и, соответственно, тебя легче вычислить. И все-таки альтернатива была только одна — лететь самолетом, и поезд все-таки подходил им больше. Ночь была прохладная, а то, что они на большей скорости мчались на север, делало ее еще холоднее.

В неотапливаемой машине Кэрол дрожала и теснее прижималась к своему мужу. Он похлопывал ее покровительственно, заметив: как жаль, что им пришлось оставить автомобиль с открывающимся верхом.

— Это была чудесная машина. Наверное, ты долго ее выбирала, а?

— О. — Маленькое плечико Кэрол потерлось о его плечо. — Это очень мило с твоей стороны — сказать такое, Док, — добавила она. — Даже просто подумать о том, что я испытываю разочарование или неудобство в такое время, как сейчас.

Док сказал, что тут нет ничего особенного: это выходит совершенно естественно у любого чудесного во всех отношениях человека вроде него. Кэрол укорила его, легонько ущипнув.

Они ехали уютно устроившись плечо к плечу, и каким-то образом, несмотря на то что температура падала, в машине, казалось, становилось теплее. Кэрол успокоилась и приободрилась. Док оставался Доком — ласковым, забавным, успокаивающим, излучающим передающееся другим людям добродушие, которое объяснялось его абсолютной уверенностью в себе.

Так было в прошлые ночи. Хорошие ночи (всегда кажется, что хорошее было в прошлом) до тюремной отсидки Дока. Кэрол не смогла бы сказать, что именно нарушило эту благостную атмосферу. Но постепенно она обнаружила, что отстраняется от Дока, сдвигаясь в сторону своего сиденья. Она начала задумываться над словами Дока, над интонацией его голоса, сменой выражений на его красивом неброской красотой лице.

То ли Док заметил перемену, то ли нет, то ли знал, что является тому причиной, то ли нет... Но что характерно и очень правильно: он не всегда позволял себе знать, что думает или чувствует. Он пришел к некоему решению и решил придерживаться некоей линии поведения. Если нельзя преодолеть препятствие, не следует обращать на него внимание. До тех пор, пока это возможно. Или до тех пор, пока сама собой не наклюнется более удачная линия поведения.

За пару часов до рассвета он заправил машину из двух канистр. Снова отправившись в путь, он наконец спросил Кэрол, не встревожена ли она чем-то.

— Если я сделал или сказал что-то...

— Нет, — ответила она. — Наверное, дело в том... Ладно, не важно! Не обращай на меня внимания, Док.

— Конечно же я буду обращать на тебя внимание, — сердечно сказал Док. — Сейчас и в любое другое время. Так что давай разберемся с этим делом, что бы это ни было.

— Ну, вообще-то это пустяк, но... — Она заколебалась, посмеиваясь нервно и виновато. — Наверное, мне просто пришло в голову, что если ты... если ты настроен определенным образом, я, вероятно, не узнаю об этом.

— Да? — Его голос устремился вверх. — Я не уверен, что понимаю.

— Я говорю про Бейнона!

— Про Бейнона? — Он с любопытством посмотрел на нее. — Но что о нем говорить? Ты все объяснила. Я поверил тебе. Все разрешилось.

Снова над машиной сомкнулась тишина. Они мчались по тоннелю, который фары высвечивали в ночи, и черные стены сходились позади них. Время и пространство существовали лишь в каждый конкретный момент. Позади и во все стороны от них была одна темнота.

Док подвинулся в кресле и достал из кармана сигареты. Он закурил две из них и передал одну ей. И через некоторое время после того, как с этим было покончено, она снова придвинулась ближе к нему.

Он притянул ее еще ближе. Вытащил из-под себя нижнюю часть полы пальто и обернул ею колени Кэрол.

— Так лучше? — спросил он мягко.

— Лучше. — Она кивнула. Потому что так оно и было. Стало теплее. Друг или враг, по крайней мере, с ней кто-то был, и это было лучше, чем совершенное одиночество.

— Я понял, о чем ты говорила, — продолжал он негромко. — Я просто не знал, как на это ответить. Или что с этим делать.

— Я понимаю, Док.

— Это ставит меня в безвыходное положение. Если я соглашусь, это притворство. Если нет — это также повод для беспокойства. Понимаешь, дорогая? У тебя просто не должно быть таких мыслей. Это глупо, и это опасно, и... ты понимаешь это или нет?

— Я понимаю. — Она кивнула; а потом отчаянно, почти срываясь на крик, спросила: — Значит, все в порядке, Док? Честно? Ты не сердишься и у тебя нет никаких подозрений? Все так, как было всегда?

— Я уже сказал об этом. Я сделал все, что в моих силах, чтобы показать тебе это.

— Но ты в любом случае мог это сделать! Ты мог быть слаще меда и все это время замышлять... замышлять...

— Кэрол, — сказал Док успокаивающе. — Моя бедная милая девочка.

Она отрывисто всхлипнула, вздохнула и заснула у него на плече.

Глава 7

День был в самом разгаре, когда Док высадил Кэрол у железнодорожного терминала Канзас-Сити-Юнион. Поскольку из них двоих она была гораздо менее эмоциональной и более «холодной», вероятность того, что ее личность установят, была гораздо меньше, поэтому она оставила сумку с деньгами при себе. В то время как Док уехал, чтобы избавиться от машины, она зашла в здание вокзала и направилась к окошкам, где продавались билеты в пассажирский вагон с сидячими местами. Она купила билет до Лос-Анджелеса в одном вагоне, а на значительном удалении от него, уже в другом, — второй. Потом, поколебавшись и посмотрев на вокзальные часы, снова взяла сумку с деньгами и другую, с самыми необходимыми вещами.

До поезда еще оставался почти час — Док предварительно изучил расписание по телефону. Он должен был появиться в последнюю минуту, так что ей предстояло куда-то убить почти час времени и оставаться единственной хранительницей приблизительно двухсот пятидесяти тысяч очень «горячих», очень кровавых долларов.

Прежде ей никогда не доводилось делать ничего, что требовало подобного нервного напряжения. Сейчас она должна была взять это на себя, и все-таки где-то в глубине души ей льстило, что это взвалили на нее.

Она огляделась по сторонам в сводчатом тоннеле, потом, чуть согнувшись под тяжестью сумки, отправилась в женскую комнату отдыха. Сделав где-то с дюжину шагов, она поставила сумку и хотела было переложить ее в другую руку. И сквозь какое-то движущееся пятно — при том страхе и нервозности, которые она испытывала, это показалось размытым пятном — она ощутила, как сумку подхватывают с пола.

Это был носильщик, один из нескольких, которые уже предлагали свои услуги. Но в этот момент он не являлся для Кэрол каким-то конкретным человеком: он был просто кистью руки, рукой, спиной, расположенной к ней вполоборота, — чем-то, что вот-вот пустится наутек с ее сумкой.

Разглядев ее выражение лица, он сказал:

— Надеюсь, я не напугал вас, мэм. Я просто подумал, что надо бы...

— Дайте сюда! — Она яростно вцепилась в сумку и отняла ее. — Вы меня слышите? Отдайте!..

— Да она вроде как уже у вас, мэм. — Он любезно улыбнулся ей. — Разве нет? Ну а как насчет того, чтобы я сдал ее в багаж?

— Нет! — Она попятилась от него. — Я хочу сказать — я не хочу сдавать ее в багаж. Я п-просто...

— Тогда давайте я внесу ее вам в поезд. Уж очень тяжелая сумка для такой маленькой дамочки, как вы.

— Нет! И вообще, лучше отстаньте от меня, не то я... я...

— Ладно, мэм, — холодно сказал он. — Слушаюсь, мэм!

Немного придя в себя, она забормотала какие-то невнятные объяснения. Отчетливо сознавая, что он провожает ее взглядом, она торопливо двинулась по сводчатому тоннелю. У нее заныла рука. Она задыхалась, вспотев от напряжения. У нее было такое чувство, что все здесь наблюдают за ней, воспринимают ее с удивлением.

В конце концов — показалось, что позади остались часы, мили, — и она вышла наконец из зала ожидания, направляясь в боковое крыло здания вокзала. Помедлив там с облегчением, она прислонила сумку к стене и прижала ее носком туфли. Отдышавшись, утерла пот с лица, остыла, успокоилась и невольно почувствовала стыд за себя. У нее не было никаких причин для паники. Это сумка выглядела как любая другая. И если даже полиция поднята по тревоге, нет даже одного шанса из десяти тысяч, что они ее вычислят. Все, что от нее требуется, — это следовать наставлениям Дока: держаться в толпе, все время держать сумку при себе, самой внести ее в поезд. Все было достаточно просто. Это было то, что она могла сделать и самостоятельно, без подсказки Дока. Но...

Никаких но. Это то, что она должна делать. Служащие камеры хранения постоянно теряют вещи. Выдают их не тем людям, колотят по чемоданам, пока они не распахиваются настежь. Столь же рискованно иметь дело с красными кепками — носильщиками. Естественно, ничего никогда не случалось с чемоданом за два доллара, в котором лежала одежда еще на несколько. Но как только в поклаже оказывалось что-то незаконное — деньги, драгоценности, или наркотики, или часть расчлененного трупа — это как пить дать случится.

Подобное происходило все время, достаточно почитать газеты, чтобы узнать об этом.

Док опасался, что сумка окажется слишком тяжелой для нее. Она подняла ее, заверила, что справится. Она также заверила его в том — причем в довольно резкой форме, — что у нее хватит нервов справиться со всем этим. Но это было тогда, и каким-то образом с тех пор все переменилось. Уверенность, которую она испытывала рядом с ним, растаяла; и внезапно, охваченная паникой, она поняла почему.

Ей не только никогда не приходилось иметь дело с подобной ответственностью, она никогда не имела дело даже с чем-то отдаленно ее напоминающим. Ни с чем, что являлось бы вопросом жизни и смерти; ни с чем таким, в чем Док бы не направлял ее и не работал вместе с ней. Она раньше думала, что это так; Док тактично поддерживал в ней эту уверенность. Но они неизменно действовали в паре. Единственное, что она провернула самостоятельно, — это сделка с Бейноном; и, независимо от последствий, было очевидно, что как раз ее-то лучше было бы не проворачивать.

Вообще-то говоря, Кэрол не приходилось много разъезжать. Она практически не путешествовала. До тех пор пока не повстречалась с Доком, она никогда не выезжала из своего родного города. С тех пор было много поездок на машине, но на поезде она ездила только раз в своей жизни.

Она не привыкла к железнодорожным вокзалам. Даже без сумки с деньгами она наверняка испытывала бы некоторую неуверенность. «Которую, черт возьми, лучше бы было преодолеть», — мрачно подумала она. Если Док ненароком увидит ее, действующую подобным образом, стоящую в уголке, на отшибе... Она не додумала мысль. Ему бы это не понравилось. Слишком уж много произошло такого, что было ему не по нраву.

Она решительно подняла сумку и опять отправилась в зал ожидания. Решительности ее хватило на несколько метров, а потом она начала замедлять шаги, колебаться. Если бы только она могла избавиться от этой штуки на несколько минут. Нет, на достаточно долгое время, чтобы убедиться, что ее не вычислили; выпить, немного привести себя в порядок. В выпивке она особенно нуждалась. В хорошем глотке чего-нибудь крепкого, позволившем бы ей взять себя в руки и...

Она услышала глухой стук металла о металл, отскочила в сторону, скосила на звук глаза. Это, оказывается, просто кто-то захлопнул дверь багажной камеры. Она двинулась к залу ожидания дальше, а потом ее сердце подпрыгнуло от облегчения, и она почти радостно устремилась к ряду камер на другой стороне крыла.

Она ничем не рискует, оставив сумку в индивидуальной камере. Док не мог бы возражать против этого — вообще-то говоря, ему даже не обязательно об этом и знать. Она сможет забрать сумку прежде, чем он появится на вокзале.

Кэрол пересекла вестибюль с мраморным полом, поставила рюкзак и сумку. Достала из кошелька монетку в четверть доллара и встала перед пустой камерой. Нахмурившись, она тщетно искала щель для монетки. Потом, выпрямившись, принялась читать инструкцию на металлической табличке, когда мимо не спеша прошел молодой человек. Молодящийся человек с небольшими каштановыми усиками и преждевременно поседевшими волосами.

Он был аккуратно одет, обладал приятными манерами. Он был бы даже красив, если бы не некоторая заостренность его черт.

— Что-то вроде китайской грамоты, да? — проговорил он. — А вот как это делается.

Прежде чем Кэрол успела возразить против его вмешательства, он взял из ее руки монетку в четверть доллара, вставил ее в трудную для попадания щель и распахнул дверцу.

— Как мне представляется, вы хотите оставить дорожный несессер при себе, правильно? — Он улыбнулся. — Ну что ж, тогда ставим сюда эту здоровую штуковину. Теперь, — он захлопнул дверцу и подергал ее, — мы только убедимся, что она заперта, возможно, вам самой лучше проверить.

Кэрол проверила. Он отдал ей ключ от замка с желтой кромкой, любезно отклонил слова благодарности и не спеша двинулся в зал ожидания.

В дамской комнате привокзального гриль-бара Кэрол подкрасилась и позволила обслуге почистить щеткой свою одежду. Потом, выйдя в бар, заказала и выпила два двойных мартини. Она хотела заказать третий — не столько ради самой выпивки, сколько как повод, чтобы остаться здесь. Просто остаться ненадолго там, где было прохладно, не жарко и тихо, и чувствовать, как по ней разливаются сила и уверенность. Чувствовать себя в безопасности. Но стрелки часов служили ей грозным напоминанием: до поезда оставалось каких-то десять минут.

Допив последнюю каплю из своего стакана, она торопливо вышла из бара. Отыскала свою камеру, вставила ключ и повернула его. Вернее, попыталась. Он не поворачивался. Не поворачивался ни в какую!

У нее все внутри сжалось и две порции спиртного подступили к горлу. Мучительно сглотнув, она вытащила ключ и осмотрела его; озадаченно и недоверчиво прочитала номер.

Быть этого не может! Она знала, что положила сумку в эту камеру, единственную с этого конца. Но если верить тому, что написано на ключе...

Она отыскала другую камеру, единственную, номер которой соответствовал номеру на ключе. Трясущимися руками она открыла ее, и конечно же она была пуста.

А над нею голос в динамике гремел и отдавался эхом:

«Последний раз объявляем посадку на поезд Калифорния... гм-м-м-м... Калифорния — пункт такой-то — туда-то и туда-то отправляется от ворот номер три через... Просим пассажиров занять свои места на поезд Калифорния...»

Пять минут! В ее распоряжении всего лишь пять минут!

Она лихорадочно вернулась к первой камере, снова попыталась ее отпереть. Снова, как и в первый раз, попытка оказалась тщетной. Снова выпитое устремилось наверх. После бара с кондиционером жара ударила ей в голову.

Она немного походила зигзагами. По-дурацки, поскольку ей больше ничего не оставалось делать, пошла обратно к второй камере, единственной, к которой подходил ключ. А потом замерла на месте как вкопанная. Стоя возле входа, в шляпе, низко надвинутой на глаза, за ней наблюдал Док. Наблюдал, а потом пошел к ней.

В нескольких шагах от нее он встал лицом к ряду камер, порылся в кармане, как будто искал монетку. Его отрывистый шепот хлестал по ней откуда-то из уголка его рта:

— Успокойся и быстро говори, что случилось?

— Я... Я не знаю, Док! Я положила сумку вон в ту камеру, но у меня ключ от...

— От другой камеры, пустой, верно? Как он выглядел?

— Он? Что ты...

— Да поторопись ты, ради Бога! Кто-то помог тебе. Положил сумку внутрь вместо тебя, потом подменил твой ключ. Это один из самых старых мошеннических трюков в стране.

— Но откуда же мне было знать? — выпалила она. — Ты оставил на меня все...

— Спокойно, детка, спокойно. Я тебя не виню. — Его голос стал вкрадчиво-спокойным — полное скрытого напряжения спокойствие поверх бушующего средиземноморского шторма. — Сколько времени прошло с тех пор, как ты оставила сумку? Когда ты первый раз зашла внутрь — где-то час назад?

— Нет. Самое большее — тридцать минут. Но...

— Хорошо. Он думал, что ты оставляешь багаж на более долгое время. Если он работает по всем правилам, то попытается проделать этот трюк несколько раз, прежде чем уедет.

Он отошел от камеры, резко мотнул головой:

— Идем. Держись впереди меня. Если заметишь его, дай мне понять.

— Но, Док... Ты не должен этого...

— Есть много такого, чего не следует делать! — Его слова снова подстегивали, как плетка. — А теперь идем!

Она тронулась с места быстрой походкой, потом еще прибавила ходу, поскольку он, со своим размашистым шагом, едва не наступал ей на пятки. Почти что трусцой она добралась до зала ожидания, окинула его тревожным взглядом. Понукаемая настойчивым покашливанием Дока, торопливо огляделась по сторонам. Потом — и теперь она действительно передвигалась трусцой — она направилась к воротам, через которые надо было выходить к поездам. От быстрой походки икры обжигало огнем. У нее отлетела пуговица от блузки, и она бежала, придерживая ее одной рукой, мчалась по коридору как одержимая — известная преступница, идущая по следу четверти миллионов украденных и вновь украденных долларов, и где-то внутри нее ребенок, которым она была в этот тяжелый и страшный миг, рыдал от гнетущей жалости к себе. Так нечестно! Ей это все осточертело, и она больше не хочет играть. Начать с того, что она никогда не хотела играть!

И все это было бесполезно. Человек этот уже уехал, что бы Док ни говорил. Деньги у него и при нем останутся. А у них — у них нет ничего. Их ищет вся страна, и убежать невозможно. Денег нет, кроме той сравнительно небольшой суммы, которую они носили с собой.

Она споткнулась и едва не упала. Но устояла на ногах, встала вполоборота, посмотрев на Дока с болью и злостью. А потом она увидела вора.

Он стоял у ряда камер возле ворот, не более чем в двадцати футах от станционного служащего в униформе, который дежурил у ворот номер три — их ворот, — сверяясь с часами. Обворожительно улыбаясь, он открыл камеру перед хорошо одетой пожилой женщиной, поместив туда два дорогих чемодана из воловьей кожи.

Он захлопнул дверцу, проверил ее. Передал ей ключ и поднял сумку с деньгами. Дотронувшись до шляпы, он отвернулся. И внезапно увидел Кэрол.

У него даже не изменилось выражение лица. Он шагнул ей навстречу улыбаясь, как будто собираясь сказать «привет». А потом, совершив вдруг движение одновременно резкое и непринужденное, исчез за камерами.

— Док! — Кэрол сделала слабый жест.

Док уже высмотрел сумку, понял, что перед ним вор. Он прошел мимо нее размашистым шагом, и после секундной нерешительности она последовала за ним.

К тому времени, когда она оказалась за камерами, не было видно ни Дока, ни вора. Они исчезли так быстро и бесповоротно, как будто пол разверзся и поглотил их. Она повернулась, хотела было вернуться обратно — и если бы она это сделала, то увидела бы вора, спешащего через ворота к поезду, и Дока, энергично его преследующего. Вместо этого, однако, она двинулась дальше, вдоль ряда камер, свернула в проход, образованный другим рядом, и дошла до самого его конца, прежде чем снова выйти на открытое пространство. И конечно, к этому времени Док и вор давным-давно скрылись из виду.

Она встала там, в коридоре, поглядывая то в одну, то в другую сторону, и, казалось, она съеживается, становится все меньше и меньше в его громадном чреве. Она никогда не чувствовала себя настолько потерянной, настолько озадаченной, настолько одинокой. Док — куда он делся? Как она его найдет? Что произойдет, если она не сможет его отыскать?

Здравый смысл подсказывал ей, что он, должно быть, проследовал за вором в поезд. Но и здесь здравый смысл ставил под вопрос собственное утверждение: выбрал бы умный вор поезд в качестве пути для отступления? И стал бы Док преследовать его — без единого слова или знака, обращенных к ней?

Конечно, он торопился. Он, несомненно, полагал, что она следует за ним по пятам, даже если он следует по пятам за вором. Но, предположим, она ошибалась. Предположим, что погоня привела их обратно на вокзал.

Она не узнает, что его нет в поезде, пока не посмотрит, а к этому времени...

Она содрогнулась от этой мысли. Она — в поезд, а Док здесь — они двое разлучены во враждебном и зорко следящем за ними мире. Он бы не осмелился наводить справки, искать ее, даже дожидаться на вокзале ее возвращения. Если уж на то пошло, у него не могло даже быть уверенности, что она не сбежала от него. После прошлой ночи, этих пьяных, исполненных ненависти россказней Бейнона...

А может быть, Док сбежал от нее? Может быть, он вернул свои деньги и бросил ее? Он имеет на нее зуб, подумала она; или, если точнее, он подозревает... Она нуждалась в нем, но он в ней не нуждался. А когда Док больше не нуждается в человеке...

Кондуктор внимательно посмотрел на нее. Потом, бросив последний взгляд на свои часы, он сунул их в карман и пошел через ворота.

— Мистер! — Кэрол поспешила к нему. — Здесь не проходили только что двое мужчин? Один — довольно высокий, постарше, другой — с...

— Двое мужчин? — Проводник был изумлен и несколько раздражен. — Мадам, да их тут прошло, наверное, с сотню. Я не могу...

— Но это было где-то с минуту назад! Тот, что шел первым, — с седыми волосами и маленькими усиками!

— Они торопились на поезд, идущий в Калифорнию?

— Я... Я не знаю. То есть, я хочу сказать, наверное, да, но...

— Ну так вот, если да, то они прошли здесь. Если нет — значит, нет. — Он нетерпеливо поигрывал створками ворот. — А как насчет вас? Вы будете садиться на поезд?

— Я не знаю! — Кэрол едва не плакала. — Я хочу сказать, что не знаю толком, должна я это сделать или нет. Вы не могли бы вспомнить...

— Нет. Не могу, — резко оборвал он ее. — Вроде бы они садились, но я не могу утверждать наверняка.

— Но это так важно! Если бы вы только...

— Мадам. — Он повысил голос. — Я сказал вам, что не уверен, видел ли я их или нет, и это все, что я могу вам сказать, и если вы садитесь на поезд, вы должны это сделать прямо сейчас. Он отправляется на две минуты позже...

— Но...

— Решайтесь, дама. Так как же все-таки?

Кэрол посмотрела на него беспомощно.

— Пожалуй, — сказала она. — Пожалуй, мне все-таки стоит — нет, не стоит...

— Да? — выпалил он. — Ну так как?

Нахмурившись, он подождал еще секунду-другую. Потом, поскольку она все еще оставалась в нерешительности, он захлопнул ворота и пошел по пандусу.

Глава 8

В амбаре царила приятная прохлада — было чисто, стоял душистый запах свежей соломы и нового сена. В глубине его, в стойле, довольно ржала лошадь с глубокой седловиной. Из отгороженной конуры, тоже в глубине, доносилось счастливое тявканье выводка щенков.

В передней части амбара располагались два закутка, маленькие комнатушки с полом, выходящие в конец прохода. Руди Торренто был в одном из них, он полулежал на койке, в то время как ветеринар трудился над ним. Напротив, в другой комнате, находилась жена доктора. Доктора звали Гарольд Клинтон, так что она, конечно, была миссис Клинтон. Фрэн, как назвал ее муж. Когда же обращался к ней ласково, то «милочка», «лапочка» или «ягненочек». Но Руди, когда он смотрел на нее, не приходило на ум ни одно из этих обращений.

Ему приходилось видеть эту детку и прежде — то есть ее многочисленных двойников. Он знал ее родню, дальнюю и близкую. Всех ее мамаш, сестер, тетушек, кузин и что там еще бывает. И он знал, что имя ее Тварь с большой буквы "Т". Он нисколько не удивился, застав ее в таком антураже. Нет, не удивился, после того как она попадалась ему в качестве свояченицы надзирателя, помощника казначея окружного банка и инспектора по условно-досрочным освобожденным. Такие детки попадаются сплошь и рядом. Она изначально была Детка — ни богу свечка, ни черту кочерга. Но она никогда не изменится ни на йоту. В ней текла кровь добротной Твари, и подходящий человек при желании может это всегда выявить.

Усевшись на высокую табуретку, скрестив свои голые молочно-белые ноги и чинно обхватив подбородок ладонью, она с влажными губами наблюдала, как ее муж заканчивает свою работу. На ней была дорогого вида клетчатая юбка, которую не мешало бы выстирать и погладить, и плотно обтягивающий белый свитер, похоже кашемировый. Туфли ее поистерлись, каблуки-шпильки на них слегка сбились. Но ее волосы цвета спелой кукурузы были безупречно уложены и ногти поблескивали ярко-красным лаком.

Сойдет, решил Руди; да, сэр, мисс Тварь как раз то, что надо. Но этот красный лак надо будет убрать, пусть даже вместе с ее крошечными мизинчиками.

Он встретился с ней взглядом и подмигнул ей. Она чопорно нахмурилась, потом опустила ресницы и разгладила свитер, так чтобы он чуточку больше ее обтягивал. Руди засмеялся в голос.

— Полегчало, а? — Доктор выпрямился, одарив его профессиональной улыбкой. — Это глюкоза. Ничто так быстро не ставит человека на ноги, как хорошая внутривенная подпитка глюкозой.

— И ведь правда? — Руди ухмыльнулся. — Держу пари, вы этого не знали, а миссис Клинтон?

Она проговорила что-то едва слышно, потом похихикала, что она даже не знает, как пишется «глюкоза». Руди сказал ей, что ее муж — невероятный умница.

— Невероятный, — повторил он. — Некоторые высококлассные доктора медицины, которым случалось меня латать, не знают о медицине и половины того, что знает ваш муженек.

— О, благодарю вас. — Худое лицо Клинтона зарделось от удовольствия. — Эх, вот если бы еще местные жители были бы обо мне столь же высокого мнения.

— Да? Вы хотите сказать, что они его не разделяют?

— Ну...

— Не разделяют, — коротко вставила жена. — Они считают его болваном.

Клинтон сощурился на нее из-за стекол очков. Он то ли не почувствовал обиды, то ли уже давно смирился с подобными обидами; несомненно последнее, решил Руди.

— Ну, Фрэн, — мягко сказал он. — Я бы выразился несколько по-другому. Просто у них косные взгляды, и, гм, молодой человек вроде меня, который, вероятно, больше интересуется теорией заболеваний, чем врачебной практикой, ну...

— Так ведь на этом месте свет клином не сошелся, — сказал Руди. — Если у людей не хватает ума, чтобы вас оценить, почему бы вам не отправиться куда-то, где ума у людей хватает?

— А где... где хватает? — Доктор поколебался. — Боюсь, я не знаю, гм, где...

Руди на какое-то время оставил эту тему. Он спросил, как доктор находит его состояние, и Клинтон ответил, что оно отличное.

— Вы чудесно сложены, мистер Торренто. Можно даже сказать — ха-ха! — что вы сложены как лошадь.

— Ха-ха, — сказала Фрэн Клинтон. — Это просто здорово, Гарольд.

— Это классно, — сказал Руди. — Но как насчет перевязей, Клинтон, раны? Как часто мне следует ее обрабатывать?

— Ну, наверное, раза два в день. Это — гарантия от каких-либо неожиданностей.

— Что ты имеешь в виду под неожиданностями?

— Ну, гм, жар. Любые признаки гангрены или нагноения. Но я уверен, что ничего этого не будет. Только содержите ее в чистоте и перевязывайте два раза в день следующие два дня — и... и... — Он вдруг осекся. Потом продолжил, избегая встречаться глазами с Руди: — Впрочем, если хорошенько подумать, для вас, возможно, было бы разумнее... вообще ее не трогать. Это может, знаете ли, разбередить рану. Помешать ее заживлению.

— Может быть. — Руди кивнул. — Я не знаю. Ты, наверное, не стал бы меня дурачить, Клинтон, а, старичок?

— Д-дурачить? Да с чего бы я стал...

— А с того, что ты хочешь поскорее от меня избавиться, и рассудил, что если за мной потребуется какой-то уход, то выбор падет на тебя. — Руди достал из-за пояса тяжелый пистолет 38-го калибра, покрутил его, держа за спусковую скобу, и шмякнул рукояткой о ладонь. Свирепо ухмыляясь, он прицелился доктору в живот. — А теперь, может быть, тебе лучше еще раз хорошенько подумать, — сказал он. — Просто как следует подумать и выложить мне все как на духу. Нужен будет потом за мной уход или нет?

— В-вам... в-в-в... — Это было все, что смог выдавить из себя доктор.

— Нужен или нет, а? — Руди снова взмахнул пистолетом и сунул его обратно за пояс. — Так вот, это все, что я хотел знать. Ты только не пытайся со мной ловчить, и у тебя будет не больше неприятностей, чем у блохи в собачьей конуре. Так вот, — бросил он мимоходом, — сдается мне, ты хочешь, чтобы я убрался отсюда.

Клинтон кивнул чуть виновато, опускаясь на брезентовый походный стул:

— Ну, вы так обещали, мистер Торренто. Вы сказали, что...

— И я сдержу свое обещание, — солгал Руди, — если тебе этого хочется. Я уйду, а ты позовешь легавых, и...

— Н-нет! Нет, мы не станем, мистер Торренто! Я...

— ...а потом, может быть, сегодня ночью, а может быть, годиков эдак через пять, к тебе нагрянут гости. Наверное, это буду я, потому что у меня слава человека, который выбирается из всяких передряг. Но если у меня это не получится, это будет кто-нибудь из моих корешей. Как бы там ни было, к тебе придет гость — как было с тем парнем, что настучал на Вилли Саттона[4]. И ты знаешь, что он с тобой сделает, Клинт, с тобой и с твоей душечкой, прежде чем он окажет вам большую услугу, прикончив вас?

Он рассказал им, попугал тем, что случится, по-волчьи скаля зубы, не сводя с них пристального, немигающего взгляда рептилии. Он закончил беседу, и внезапное молчание было подобно крику.

Капелька пота скатилась, поблескивая, с носа ветеринара. Его жена судорожно глотала воздух и зажимала ладонью рот, говоря через сплетенные пальцы.

— Мы... Не вызовет он никакую полицию, — сказала она с побелевшим лицом. — Пусть он только вид подаст, что собирается это сделать, и я его своими руками удушу!

— Ну, может быть, он считает, что должен это сделать, — сказал Руди. — На меня спустили всех собак. Мне нужна медицинская помощь. Скажи, что у меня три шанса к одному выкарабкаться, и то для меня это будет достаточно хорошо. Ты так не считаешь, Клинтон?

Клинтон откашлялся. Он открыл рот, хотел было что-то сказать, потом снова его закрыл. Руди фальшиво улыбнулся ему:

— Это из тех предложений, когда согласишься — плохо, а не согласишься — еще хуже, — да, Клинт? Кликнешь легавых — и ваши с Фрэнни дни сочтены. Не сделаешь этого — и все равно тебе хана. У них на меня достаточно, чтобы шесть раз поджарить на электрическом стуле. А значит, вам с Фрэн, как соучастникам, светит лет эдак сорок или пятьдесят.

— С-соучастникам? — заикаясь, проговорил доктор. — Но как они узнают, что...

— Я им расскажу, — бодро сказал Руди. — Я назову вас соучастниками.

— Н-но... но почему? После того, как мы помогли...

— Потому что сдается мне, что вы лохи, — сказал Руди, — а с лохами я быстро выхожу из себя. У меня предложение...

Клинтон в замешательстве покачал головой. Не зная, что делать, он с надеждой посмотрел на свою жену. В выражении ее лица произошла какая-то не поддающаяся определению перемена, что-то такое, что заставляло холодеть от шока и в то же время казалось совершенно естественным для нее. У него возникло такое чувство, что он не видел ее никогда такой прежде; что перед ним незнакомый ему человек, а для Торренто вроде старая приятельница.

— В чем, — сказала она, — в чем заключается твое предложение, Руди?

— А ты как думаешь? В том, чтобы ты и мальчик Клинт отправились со мной.

— И?..

— Я раскошеливаюсь на новую машину. Я оплачиваю все расходы и не поскуплюсь на такие мелочи, как норковая шубка. Ты получишь все, что ни пожелаешь, как только мы будем в безопасности и сможем это купить. Ты поедешь через всю страну первым классом, а когда доберемся до Калифорнии, там тебя будет ждать приз в десять штук.

Ее глаза мягко заблестели.

— Неплохо звучит, — промурлыкала она. — Это очень даже неплохо звучит, Руди.

— Еще бы, — сказал Руди. — Это просто отлично. Большие бабки, новая машина и шикарная поездка. И ни малейшего шанса, что нас сцапают. Клинт делает мне перевязки, так что никто не видит, что там у меня, — я попал в тяжелую аварию, понятно? Потом...

— Я не стану этого делать. — У Клинтона наконец прорезался голос. — Мы не поедем с вами, мистер Торренто.

— Да заткнись ты! — Жена посмотрела на него с яростью. — Кажется, я могу сказать, как мы поступим!

— Да ладно тебе, смотри на вещи проще, — посоветовал Руди. — Что плохого в этой сделке, Клинт? Я думал, тебе это понравится, но, может быть, я могу немного ее подсластить.

— Что в ней плохого? — Доктор яростно замахал руками. — Да... да все плохо! Я уважаемый гражданин, профессионал. Я просто не могу бросить все, что у меня есть, и отправиться колесить по стране с... гм... я не смог бы это сделать за любые деньги!

— Почему ты не можешь? — с интересом спросил Руди.

— Да... потому! Я только что вам сказал!

— Ах, уважаемый гражданин? Но ты им не будешь, вспомни! Все равно ты им долго не пробудешь, если только не собираешься стать покойником, шкурой, полной переломанных костей, с фунтом сырого гамбургера вместо лица.

— Он уже покойник! — презрительно выпалила его жена. Потом, избрав другую тактику поведения, она соскочила со стула, пересекла проход и опустилась на колени возле Клинтона. — Ну же, Гарольд, милый! — уговаривала она. — Почему ты так себя ведешь? Разве ты меня больше не любишь? Разве ты не хочешь, чтобы я была счастлива? Мы могли бы так замечательно жить вместе, милый. Без того, чтобы без конца беспокоиться и дергаться из-за денег, и люди будут уважать тебя и смотреть на тебя снизу вверх, вместо того чтобы смеяться и подшучивать, как...

— Но, Фрэн! — изворачивался доктор. — Я... ты знаешь, что я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива, но...

— Отсюда все твои беды, милый. Деньги! У тебя просто не было денег, чтобы достойно начать. О, я знаю, какой ты умный, какой чудесный, мой ягненочек, даже если не всегда это показывала, и мне иногда просто плакать хочется, когда я думаю, что все могло бы быть иначе. Ты только подумай, ягненочек! Начать в совершенно новом месте, когда у нас будет все, что нужно, чтобы произвести хорошее впечатление. Хорошая одежда, шикарная машина и достойное жилье. И настоящий кабинет для тебя, милый. Чудесный большой кабинет и прекрасная большая лаборатория, где ты смог бы ставить свои опыты...

Она прижала его к себе и подмигнула Руди из-за его плеча. Клинтон дергался и брызгал слюной, одновременно пытаясь — как казалось — ответить на ее объятия и высвободиться из них. Его сопротивление становилось все слабее и слабее. Наконец в качестве последнего средства он заявил, что у него есть желание пуститься в это предприятие, что он хотел бы этого, но грозящая им опасность делала это немыслимым.

— Мы можем попасть в аварию, и они обнаружат, кто такой мистер Торренто. Или полиция может просто остановить нас по подозрению — знаешь ли, одна из этих рутинных проверок. Многих преступников именно так и отлавливают, и...

— Многих людей заклевали насмерть дикие утки. — Руди зевнул. — Но я скажу тебе, что я сделаю, Клинт. Если мы попадем в паршивую историю, вроде той, о которой ты только что упомянул, то вы с Фрэн можете стать заложниками. Я вам в этом помогу. Вы помогаете мне, потому что я бы вас убил, если бы вы не согласились.

Клинтон вздохнул и сдался. Всю свою жизнь он сдавался. Он не знал, почему это происходило; почему человеку, который не хотел ничего, кроме как жить честно, деятельно и приносить пользу, — который, говоря в нескольких словах, просил только о привилегии отдавать и помогать, — приходилось идти на компромиссы и сдаваться на каждом шагу. Но именно так обстояло дело, и, очевидно, так уж ему было на роду написано.

— Полагаю, вам не кажется, что я во многом вам уступаю, мистер Торренто, — сказал он подавленно. — Но для меня... — Он помолчал, взгляд его случайно остановился на кобыле с глубокой седловиной, и его голос обрел новую силу. — Они ужасно умные, мистер Торренто. Вы даже не поверите, насколько они умные и какие же они бывают чудесные. О, возьмите к примеру свинью или хоть даже ленточную змею[5] и приласкайте ее, накормите и подлечите, если с ней что-то не так, просто обойдитесь с ней так, как вы хотели бы, чтобы обходились с вами, будь вы на ее месте...

— Тьфу, опять завел свою песню! — Жена Гарольда вскочила на ноги. — Нас ждут дела.

Машину Руди завезли на заросшее сорняками каменистое пастбище, похоронили под стогом гниющего сена. (Она до сих пор там — если кто-то вдруг удосужится убедиться.) Дела доктора, в том числе и профессиональные, уладили двумя короткими телефонными звонками, сообщив о прекращении аренды дома и передав его практику другому ветеринару. Ни домовладелец, ни другой ветеринар не удивились ни самому поступку, ни его кажущейся внезапности. Клинтон едва сводил концы с концами. Запущенные земли, обветшавший дом, сдаваемый вместе с мебелью, заставляли пасть духом и гораздо более находчивых и упорных людей, чем он.

Снова измерив у Руди температуру и убедив его в необходимости отдыхать, Клинтон уехал в своем допотопном драндулете. В бумажнике у него было более трех тысяч долларов Руди. Местом его назначения был близлежащий город, где покупка машины за наличные не вызвала бы никаких подозрений.

Фрэн Клинтон любовно помахала ему на прощанье из-за двери амбара, потом медленно прошествовала обратно, покачивая бедрами, и снова уселась на табурет напротив Руди.

— Ну что, — она самодовольно улыбалась, — нравится тебе, как я управилась с этим дураком?

— С Доком, ты хочешь сказать? — Руди поманил ее согнутым пальцем: — Иди-ка сюда.

— Зачем?

Руди пристально смотрел на нее, не отвечая. Понимающая улыбка на ее лице чуть дрогнула, но она соскочила с табурета и пересекла проход. Стала заходить в закуток, где лежал Руди. Нисколько не изменившись в лице, он пнул ее в живот; немигающим взглядом наблюдал, как она, упав, барахтается и охает на соломе в проходе.

Она, покачиваясь, поднялась на ноги, тяжело дыша, с глазами, залитыми слезами гнева и боли. Она яростно спросила: в чем дело? Да кем он вообще себя возомнил? Потом, беспомощно, поскольку он продолжал молча глазеть на нее, она зарыдала:

— Я ничего такого не сделала. Я... я старалась вести себя х-хорошо, делать то, что ты от меня хочешь, а ты...

Ее переполняла жалость к себе. Слепо, как будто притягиваемая магнитом, она снова приблизилась к Руди. А он зацепил ее ногой, вволок, спотыкающуюся, в закуток, поставил на колени, потянув цепкой рукой. Переместил руку на ее затылок. Грубо прижал ее губы к своим. Она судорожно ловила ртом воздух и боролась какое-то время; потом с жадным стоном сдалась, корчась и прижимаясь к нему своими мягкими формами.

Внезапно Руди оттолкнул ее.

— Так ты уразумела, в чем тут дело? — сказал он. — Когда я говорю тебе что-то делать, ты это делаешь. Быстро! Запомнишь это?

— О да, — сказала она, глаза ее мягко поблескивали. — Все, что ты скажешь, Руди. Ты только скажи мне — что бы это ни было — я...

Он сказал ей, что она должна делать. Потом, когда она смотрела на него с вытянутым лицом, он, вывернув ей руку, отдал команду.

— А ну-ка, — сказал он, — сними эту красную краску со своих когтей. Меня от нее мутит.

Глава 9

Док через ворота проследовал за вором на поезд, потом по петляющему пандусу к погрузочной платформе. Когда он выскочил из тоннеля, того уже и след простыл. Но Док и не ожидал его увидеть. Отступив за ближайшую колонну, он осторожно выжидал. И через минуту-другую вор бочком вышел из-за другой колонны и отправился обратно к платформе.

Док внезапно вырос перед ним.

— Все в порядке, мистер, — сказал он. — Я только... — Его рука потянулась к сумке, почти что схватилась за ручку. Вор перекрутил ее, дернул и потрусил назад по платформе. Док направился за ним размашистыми шагами.

Он знал, что сделал ошибку. Там, на станции, ему следовало, закричать на вора, закричать, что он — вор. И тогда этот человек наверняка бросил бы сумку и убежал. Но он боялся поднимать крик, даже решил, что в этом нет необходимости. Пойманный за руку, вор удерет — во всяком случае, должен удрать.

К несчастью, этот человек был настолько же нелюбезным, насколько проницательным. Он украл сумку этого высокого джентльмена или сумку его жены. Жена страшно нервничала из-за нее, а теперь этот человек, ее муж, не стал поднимать никакого шума. Наверняка — потому что не мог этого сделать.

Соответственно, вор удрал, прихватив с собой сумку, в значительной степени надеясь на то, что Док не рискнет его преследовать. Его в равной степени охватили ликование и тревога, когда он увидел, как Док преследует его по пятам. Это должен быть какой-то жирный куш, если он так не хочет с ним расставаться. А притом, что Док не мог закричать, у вора были хорошие шансы сбежать с этим кушем. Или, по крайней мере, с частью его. Он мог потребовать свою долю того, что находилось в сумке.

Надо сказать, вор был очень самоуверенным; при его специфической криминальной профессии ему приходилось быть таковым. А также — и вряд ли есть необходимость об этом упоминать — ему не доводилось знаться с преступниками такого калибра, как Док Маккой.

Только две двери поезда были открыты, одна в секции спальных вагонов, другая — чтобы могли войти пассажиры вагона с сидячими местами. Вор подошел к последнему, втиснулся в очередь позади пожилой пары. Кондуктор остановил их, когда они стали забираться в поезд.

— Билеты, билеты, пожалуйста, — проговорил он нетерпеливо. — Предъявите ваш билет, мадам, мистер.

Оказалось, что билеты находятся у дамы на дне ее сумочки. Пока она лихорадочно шарила там, стараясь их отыскать, вор прошмыгнул мимо нее и закинул ногу на ступеньки.

— Билет? Билет, мистер? — окликнул его кондуктор.

Но вор уже был в вагоне. Кондуктор помрачнел. Пожилая женщина достала один из двух билетов, потом, роясь в поисках другого, она рассыпала горсть мелочи по платформе. Она и ее муж тут же нагнулись, чтобы ее собрать. Кондуктор умолял их отойти в сторону.

— Билеты, билеты. Будьте любезны, предъявите ваши билеты.

Но его самого оттерли в сторону, когда другие пассажиры устремились вперед и стали забираться в поезд по двое и трое. И поскольку ему то и дело создавали новые хлопоты, он не только лишился возможности проверить билеты, но и вообще махнул на это рукой.

С жестом, означавшим «пропади оно все пропадом», он отошел в сторону, чтобы поболтать с сочувственно улыбающимся тормозным кондуктором.

А тем временем Док сел на поезд, отставая от вора лишь на расстояние, равное длине вагона.

Этот человек повернул направо, направляясь к голове поезда. Он передвигался относительно неспешно до тех пор, пока находился в поле зрения Дока. Но, теряя его из виду при переходе из одного вагона в другой, он пускался бежать. У него было намерение — или, скорее, надежда — соскочить с поезда так, чтобы Док остался в нем. Но на это требовалось время, как выяснилось, при его торопливой попытке открыть дверь наружу. Ему потребовалась бы по меньшей мере пара минут, чтобы спрыгнуть и скрыться, и потому он побежал.

Пассажиров становилось все меньше и меньше, по мере того как он приближался к головной части поезда. Он мчался по вагону, в котором вообще никого не было; а потом, достигнув двери в его конце, он резко остановился. Впереди него был грязный вагон для курящих с плетеными сиденьями, который был совершенно пуст, как и тот, в котором он находился, и примыкал к первому из почтовых вагонов. Иными словами, дальше идти было некуда. И ему по-прежнему не хватало времени или он боялся, что не хватало, чтобы спрыгнуть.

И его воровской ум оценил ситуацию, приняв почти мгновенное решение. Метнувшись через занавески мужского туалета, он потянул вниз штору на окне, швырнул сумку на кожаное сиденье и нажал на замочки, на которые она закрывалась, собираясь вытащить что-нибудь из этого баула. По крайней мере, убедиться, что оттуда есть что взять. В конце концов, на свете полно чудаков, и может статься, что в этой сумке всего-навсего старые этикетки от спичечных коробков или...

У него захватило дух, когда он увидел, что находилось внутри. Он машинально вытащил толстую пачку банкнотов и сунул во внутренний карман своей куртки. Потом, услышав приближающийся тревожный звук, закрыл сумку, запихнул ее под койку и прижался к стене у дверного проема.

Поезд дернулся и пришел в движение. Быстрые шаги Дока раздавались все ближе. Потом шторы зашелестели, и в зеркале над туалетом вор увидел, как его преследователь заглядывает внутрь.

Потом раздалась приглушенная ругань разочарования. Потом занавески снова упали, и дверь вагона с присвистом открылась и закрылась. Вор оставался на месте, недвижимый, едва дыша. Прошло секунд тридцать. Поезд медленно набирал скорость. Он по-прежнему ехал не слишком быстро, так что можно было бы с него спрыгнуть, но...

Раздался приглушенный лязг. Скрежет и скрип металла по металлу. Потом тишина, не считая щелканья колес. Вор торжествующе выдохнул.

Он вытащил сумку из-под койки и вышел в коридор. Металлическая платформа над ступеньками свободно раскачивалась, и нижняя половина наружной двери была приоткрыта. Вор засмеялся вслух. Вот повезло! Господи, вот ведь повезло! Он мчится в Калифорнию с сумкой, набитой деньгами, а там, на вокзале, его ищет человек. И он даже пикнуть не смеет о своей пропаже!

Ухмыляясь, он снова закрыл и запер наружную дверь. Зашел в следующий вагон, для курящих, занял два места и закинул сумку на полку у себя над головой. Сел, с удобством положил ноги на сиденье перед собой.

И тут Док отошел от задней стенки вагона и уселся сбоку от него. Вор ахнул: на его застывших губах читался немой вопрос. Док отрывистым кивком показал через плечо.

— Вон там, — сказал он. — Ты был примерно в том же месте, когда прятался в комнате отдыха. Я кое-что тебе скажу, — добавил он. — Когда ты видишь кого-то в зеркале, тебя тоже видно.

— Н-но... — Вор беспомощно покачал головой. — Но...

— Я хотел выманить тебя из туалета, и это не слишком хорошо смотрелось бы, если бы я тебя вынес оттуда — а вдруг кто-нибудь увидел бы. И конечно же ты направился сюда, чтобы вернуться туда, откуда пришел. — Он неприятно улыбнулся, ткнув вору под ребра своим пистолетом. — Это, знаешь ли, отличительная черта шпаны. Она любит верняк. И предположительно, ты соскочил бы с поезда, а он ехал быстро. И все-таки у тебя не хватило духу пройти по вагонам обратно. Ты боялся, что я могу разглядеть тебя с платформы и запрыгнуть в поезд.

Вор очень его раздражал. Этот человек доставил ему массу неприятностей, а вследствие этого еще более худшие неприятности ему могла доставить Кэрол. Он видел ее перед самой посадкой, подал ей знак, когда она, колеблясь, заходила в вагон у него за спиной. И хотя с такого расстояния он не слишком хорошо разглядел выражение ее лица, он видел, что она злится. Он понял, что она должна разозлиться, еще до того, как она показалась, — когда он загнал вора в угол и у него появилось время подумать о чем-то еще.

— Убери пушку, мистер. — Вор улыбался, уже приходя в себя. — Ты не пустишь его в ход.

— Вот еще одна отличительная черта шантрапы, — сказал Док. — Она не знает, когда нужно бояться.

— Ты не сможешь им воспользоваться. Тебе нельзя поднимать шум. Если бы ты мог, ты бы уже это сделал. — Он по-приятельски подмигнул Доку. — Мы с тобой одного поля ягода. Ты...

— Ну вот что, — сказал Док, — это уже заходит слишком далеко. — И он резко выбросил ствол пистолета вверх.

Удар пришелся в основание подбородка вора. Его глаза остекленели, и его тело обмякло, словно куль. Док методично сомкнул одну руку у него на голове, другой обхватил его поперек спины и дернул.

Все закончилось через долю секунды. Если человек способен умереть мгновенно, то с вором так оно и случилось.

Док чуть отклонил сиденье назад, подправил положение тела человека так, чтобы он сидел чуть откинувшись на спинку. Положил его ногу на переднее сиденье и надвинул шляпу ему на глаза.

Док придирчиво осмотрел труп. Наложив еще несколько мелких штрихов — закрыл вытаращенные глаза, засунул тощую руку в карман, — он остался доволен. Как ни посмотри, человек этот выглядел спящим. Даже Кэрол так решила — или решила бы, не знай она, что дело обстоит иначе.

Она села лицом к Доку, злость ее отчасти прошла, благодаря облегчению, которое она испытала, воссоединившись с ним. Она понимала, что ему тоже пришлось нелегко. А в жуткой кутерьме на вокзале скорее была виновата она, а не он. И все-таки...

Она не могла ясно определить причину своего гнева, объяснить, почему она смотрела на него и почти на все, что он делал, с недоверием и неприязнью практически с момента их встречи после ограбления. Дело, как она полагала, было не столько в том, что он делал, сколько в том, чего он не делал. Не столько в том, каким он был, сколько в том, каким он не был. И мысленно она проливала девичьи слезы по тому, что она потеряла — или думала, что потеряла; по чему-то такому, чего никогда не существовало за пределами ее сознания.

«Он обращается со мной не так, как прежде, — думала она. — Он уже не тот человек, что прежде».

— Кэрол. — Док заговорил с ней второй раз. — Я сказал, что мне очень жаль, дорогая.

Она холодно посмотрела на него, пожала плечами:

— Ладно. Какой у нас теперь план действий?

— Это зависит от обстоятельств. Кондуктор проверил твой билет — нет? Ну что ж, это хорошо. Но он все-таки видел тебя, когда ты садилась?

Кэрол покачала головой:

— Поезд уже тронулся. Если бы носильщик не спрыгнул и не помог мне... ну да ладно, не важно. Чем меньше говорить об этом, тем лучше.

— Наверное. По крайней мере, сейчас. — Док посмотрел назад через дверь, увидел кондуктора, бредущего по проходу соседнего вагона. — А теперь дай мне один билет — для моего друга, который здесь, — и просто действуй по моей подсказке.

Кондуктор принялся ворчать, выражать недовольство, еще не успев подойти к ним. И какой смысл им было тащиться сюда? И им здесь неудобно, и ему лишние хлопоты. Док стал негромко извиняться. Их друг собрался было в вагон-ресторан; а когда зашел так далеко не в ту сторону, то решил остаться.

— Мы с женой сходим на первой остановке, — добавил он, прилагая к билету купюру. — Мы не собирались...

— Вы сходите? — взорвался кондуктор. — Это вам не какая-нибудь пригородная электричка, мистер. Вам не следовало садиться без билета, и уж во всяком случае не следовало оставаться здесь.

— А мы и не собирались. Но этому джентльмену стало плохо и...

— Да и ему не следовало садиться! Или надо было покупать билет в пульмановский вагон. — Он сунул квитанцию в зажим окна, вырвал из книжки отрывной талон и бросил его на сиденье. — Здесь недостаточно денег, мистер, — бросил он Доку. — По расписанию первая остановка у этого поезда в десять часов вечера.

Кэрол нервно скривила рот. Десять часов — через девять с лишним часов! У них никак не получится так долго разыгрывать спектакль со «спящим» человеком. Кондуктор уже приглядывался к нему, сощурившись, а потом подозрительно посмотрел на Дока.

— Кстати, что это с ним? — спросил он. — По виду он не то пьяный, не то накачался наркотиками, не то еще что-то. Эй, вы! — Он хотел было схватить труп за плечо. — Что...

Док поймал его руку, с мрачным видом поднялся с кресла.

— Я расскажу вам, что с ним, — сказал он. — Его здорово помяли, когда он садился на поезд. И старая травма шеи дала о себе знать. Вы не заметили, потому что стояли в сторонке, болтали с приятелем, вместо того чтобы заниматься своим делом. Но у меня есть несколько свидетелей происшедшего, и если вы нарываетесь на неприятности, то я с удовольствием вам их доставлю.

Кондуктор открыл рот, открыл еще раз. Он натужно сглотнул. Док смягчил тон, согрел его сочувственным взглядом, говорившим: все мы люди.

— Ладно, я знаю, человек не может везде поспеть, — сказал он. — Я сам не всегда так уж точно следую правилам и не жду этого от других. И раз уж мой друг не получил серьезной травмы, мы оба склонны забыть об этом происшествии. С другой стороны...

Он дал словам повиснуть в воздухе. Кондуктор взглянул на свои часы, вытащил квитанционную книжку.

— Полагаю, мы сделаем остановку для вас примерно через час? Наверное, я бы мог устроить это и пораньше, но там мы все равно останавливаемся по требованию, и...

— Через час? Это замечательно, — сказал Док.

— А, гм, с вашим другом все в порядке? Я имею в виду, как вы считаете, он не... гм...

— Напишет жалобу? Да выбросьте вы это из головы, — сердечно сказал Док. — Я гарантирую, что не напишет.

Когда кондуктор ушел, он снова сел и сунул железнодорожный билет в нагрудный карман пальто покойника. Кэрол наблюдала за ним чуть затуманенными глазами, испытывая внезапный порыв рабской преданности и обожания, которые, как казалось ей, уходили в прошлое.

Все было так скверно. Все, казалось, стало настолько по-другому: она, Док — все! Но теперь все скверное ушло, ошибки и недоразумения были отметены или отодвинуты в сторону. И Док был именно тем Доком, о котором она мечтала и к которому стремилась в течение последних четырех лет.

Облегчение охватило ее. Облегчение и благодарность за то, что ее оттащили от роковой черты, когда чаша ее терпения уже готова была переполниться. Она тонула, распадалась изнутри, а Док спас ее и снова сделал ее единым целым. Импульсивно она протянула руку и стиснула его ладонь.

— Док, — сказала она. — Окажи мне услугу.

— Практически любую. — Док тут же проникся ее настроением.

— Если я когда-нибудь опять стану вести себя как последняя паршивка, пни меня хорошенько в задницу.

Док сказал, что вначале он прикинет, а не будет ли перелома: у него очень хрупкие ноги. Потом он засмеялся и засмеялась она. И трясущийся в такт поезду покойник, казалось, тоже смеется.

Когда они сошли с поезда, Док, улыбаясь, помахал на прощанье в сторону окна, потом сообщил кондуктору, что с его другом все замечательно.

— Я дал ему аспирин, и он еще поспит какое-то время. Все, что ему нужно, — это отдых и покой.

Кондуктор сказал, что нет никаких причин, по которым джентльмен бы их не получил.

— Если это зависит от меня, то он может спать хоть до Судного дня!

Док поблагодарил его за любезность и сердечно пожал ему руку. Когда поезд отправился, кондуктор осмотрел банкнот, который получил во время рукопожатия. И, просияв от радости, говоря себе, что джентльмена сразу видать, он двинулся обратно. Его радостные размышления были внезапно прерваны убийственным для нервов требовательным выкриком: «Руки вверх!»

Обладатель голоса сидел пригнувшись между двумя креслами. Ему было лет семь, одет он был в ковбойский наряд и вооружен пулеметом.

— Что ты здесь делаешь? — возмутился кондуктор, у которого буквально волосы встали дыбом на голове. — Я уже раз пятнадцать говорил тебе, чтобы ты держался около своей ма...

— Тра-та-та! — закричал мальчик. — Ты — старый вонючий бука и я тебя сейчас пристрелю!

Он присел, нажал на спусковой крючок пулемета. Тот весьма натурально завибрировал, издавая лающий звук. Еще более натуральной была вода, струя которой ударила из его ствола и забрызгала перед накрахмаленной белой рубашки кондуктора. Кондуктор протянул руку, чтобы схватить мальчика, но тот убежал, кривляясь и смеясь, выкрикивая оскорбления, угрозы и наводя ужас на другие шесть вагонов, пока добирался до спасительного прибежища возле своей матери. Она отреагировала на жалобы его преследователя с игривым возмущением:

— О Господи! Столько шума из-за одного маленького мальчика! А что вы от него ждете — что он будет просто сидеть сложа руки?

Улыбаясь, она обвела взглядом пассажиров, ища у них поддержки. И не находила. Кондуктор сказал, что, как он надеется, мадам присмотрит за своим сыном, проследит, чтобы он немедленно прекратил свою шумную игру.

— Я серьезно говорю, мадам. Я настаиваю на этом. И не желаю, чтобы этот молодой человек снова оказался за пределами этого вагона.

— Но я просто не понимаю! — Женщина мило нахмурилась. — Что изменится, если бедный ребенок немного подвигается? Ведь он никому не причиняет вреда.

— Но вред могут причинить ему самому. И это, — мрачно добавил кондуктор, — вполне вероятно. И вы же первая станете жаловаться, если это случится.

Служитель удалился, заметив, что вот такие маленькие паршивцы и такие матери обеспечивают неопровержимыми аргументами защитников смертной казни. Тра-та-та! Он горько задумался. Ну кто он такой? Старый вонючий бука. Хотелось бы его пугануть!

Если бы только кондуктор мог заглянуть на несколько часов вперед... но он, к счастью, был лишен этой возможности. И это было бы слишком тяжелым испытанием, учитывая его настроение, — видеть, как мальчика обласкали, назвав, пусть и на короткое время, мужественным, храбрым, умным, — словом, чуть ли не национальным героем.

А именно так оно и случилось.

Док Маккой имел в голове превосходную карту Соединенных Штатов, удивительно подробную и настолько часто обновляемую, насколько он был в состоянии это делать. Так что, сойдя с поезда, он навел тотчас справки о том ориентире, который помнил — хотя прошло десять лет с тех пор, как он бывал в этих местах. И, узнав, что он по-прежнему существует, они с Кэрол на такси отправились к этому месту. То была расположенная примерно милях в пяти, на автостраде, семейная придорожная закусочная, стоявшая на нескольких акрах лужайки для пикников. Они съели в заведении ленч; потом, прихватив несколько бутылок пива, поставили в сторонке столик для пикника и расположились на короткий привал, дожидаясь приближающихся сумерек.

До этого времени они не могли раздобыть машину — в любом случае было бы весьма неблагоразумно заниматься этим. И, учитывая то, каким способом они собирались ее раздобыть, ночное путешествие было предпочтительнее. На угнанной машине всегда спокойнее ехать ночью — при том условии, конечно, если о ее пропаже не заявлено и люди ведут себя не так настороженно. Резко снижается риск наткнуться на какого-нибудь мужлана, который знал владельца.

— И спешить особенно некуда, — отметил Док. — У меня предчувствие, что наш покойный попутчик проедет до самой десятичасовой остановки; никто не потревожит его, не станет будить. Даже если они до этого времени обнаружат причину столь долгого сна, это уже не будет иметь серьезного значения. О теле нужно будет сообщить куда следует. На это уйдет время, и этого нельзя сделать в какой-нибудь там захолустной деревеньке. Потом, есть еще версия кондуктора о застарелой травме шеи — прибавь сюда бюрократическую волокиту. — Он негромко рассмеялся. — Если я хоть немного разбираюсь в человеческой психологии, он будет клясться, что наш друг был жив и находился в добром здравии, когда мы его покинули.

Кэрол кивнула, засмеявшись вместе с ним. Это говорил прежний Док, ее Док. Ей хотелось от него большей теплоты и подбадриваний, и Док всеми силами старался ей это предоставить.

— Конечно, нас заподозрят в том, что мы повинны в смерти джентльмена, — продолжал он. — Когда-нибудь, скажем завтра, когда выяснится, что кондуктор чист, и будет точно установлено, что перелом шеи произошел скорее по чьему-то умыслу, а не в результате несчастного случая. Но кто мы такие? Что толку в наших приметах, если они не могут ими воспользоваться? Вот если бы что-то указывало на то, что мы ограбили банк, нас бы вычислили за пять минут. Почти настолько же быстро, насколько пачка фотокарточек людей, находящихся в розыске, может быть пропущена через сортирующее устройство.

— Этого, надеюсь, не случится, — твердо сказала Кэрол. — Так что давай не будем об этом говорить.

— Правильно, — сказал Док. — В этом нет никакого смысла. Но все-таки разумнее было съехать с автострады. Еще одна ночь — вот наибольший риск, который мы можем себе позволить.

— Ну, может быть, ты несколько преувеличиваешь. Нас не вычислят с помощью машины Бейнона, и мы улучшили наши шансы, совершив этот большой прыжок на север. Давай просто скажем, что железная дорога, похоже, самый лучший для нас вариант.

Очевидно, продолжал он, они не могут вернуться на ту ветку, по которой ехали. Более того, любой из маршрутов, ведущих на запад, был очень рискованным; если только — а этому препятствовал временной фактор — у них не будет возможности проделать этот путь вдоль северной оконечности Соединенных Штатов.

— Так что, по-моему, нам нужно сделать вот что. Предпринять еще одно отступление: совсем сойти с этого маршрута — восток — запад. Мы можем поднажать сегодня ночью, к утру добраться до Талсы или Оклахома-Сити и сесть на поезд, идущий на юг. Так мы можем проехать мимо Лос-Анджелеса. Въехать в Калифорнию через ущелье Каррисо и потом махнуть прямиком в Сан-Диего. Если все пойдет как надо, мы можем уложиться за сорок восемь часов.

— Так оно и будет, Док. — Кэрол стиснула его ладонь. — Я это знаю!

— Конечно, так оно и будет, — кивнул Док. На самом деле их реальное положение вызывало у него немалое беспокойство. Ему многое не нравилось. Но поскольку уже ничего нельзя было изменить, он старался делать вид, что все складывается наилучшим образом, хотя втайне, возможно даже подсознательно, тяготился необходимостью это делать.

Конечно, вина за значительную долю их злоключений лежала на Кэрол. И ей следовало быть абсолютно откровенной с ним относительно Бейнона. Не сделав этого и уже совершив одну серьезную ошибку, она должна была, чтобы избежать следующей, держать при себе сумку на станции Канзас-Сити. Уж этой-то малости можно было от нее ожидать! Это было так просто. Но нет, она снова дала промашку, снова вынудила его к импровизации, что всегда является синонимом опасности. А теперь бы ей почувствовать себя по-настоящему виноватой, посмотреть в лицо фактам, так нет — ее еще нужно приободрять и уговаривать.

«Если бы я знал, что она так себя поведет», — подумал Док... И не стал додумывать до конца. Отпил еще пива, улыбаясь жене и внутренне ухмыляясь кривой, обиженной ухмылкой человека, который обо что-то больно ударился локтем.

— Док. — Она потупила глаза на стол, машинально царапая ногтем облупившуюся краску. — Док. — Она подняла глаза. — Я очень изменилась, да? Ты так считаешь?

— Ну, видишь ли, — начал Док. — В конце концов, это было...

— Поверь, я иногда испытываю то же самое в отношении тебя, Док. Порой ты мне кажешься почти незнакомым человеком. Я имею в виду... ну, ты не подумай, что я критикую, или обвиняю тебя, или еще что-нибудь. Я, кажется, постоянно поступаю по-дурацки, а ты смотришь на все это гораздо снисходительнее, чем следовало бы. Но...

— Да не думай ты об этом. — Док положил свою руку поверх ее руки. — Нам немножко не повезло. До этого мы еще ни разу не попадали в такой переплет.

— Не думаю, что проблема в этом. Настоящая проблема. У нас и раньше бывали трудности, и они, кажется, не имели значения. Мы были настолько ближе, и... — Она поколебалась, раздумывая. — Наверное, в этом все дело, а? Мы стали какими-то чужими. Мы — не те, какими были четыре года назад.

— В основном такие же, — не согласился Док. — Давай скажем лучше так — мы, возможно, забыли, какими были тогда. Я имею в виду — в общем. Мы забыли все, что было плохого в те времена, забыли те неприятности, когда доставляли друг другу огорчения, и запомнили только все хорошее.

— Ну, может быть, да, — неуверенно согласилась Кэрол. — Наверное, это так.

— Я знаю, что это так. Как только мы заново привыкнем друг к другу, получше узнаем, когда у нас появится время для чего-то еще, кроме как убегать...

— Док! — Она опять опустила взгляд, по ее щекам разлился нежный румянец. — Ты знаешь, мне кажется, нам нужно в самом деле по-настоящему познакомиться заново. Думаю, нам это еще предстоит. Очень скоро. Н-не могли бы мы... может быть, у нас как-то получилось бы... побыть вместе?

Док тихо проговорил, что уверен — могли бы. Под столом он нежно прижал ее лодыжку к своей, и шелковистая плоть затрепетала в ответ. И ему она стала видеться в гораздо более радужных красках — она и все остальное тоже. В нем снова проснулся его врожденный оптимизм, приглушивший все тревоги, как бы воссоздав его восхитительный, неотразимый образ, который так ярко все еще был жив в памяти Кэрол.

— Я знаю, мы не имеем права мешкать и останавливаться где-нибудь, — сказала она. — Но, как ты считаешь, могли бы мы поехать вместе на поезде? Взять купе, или места в спальном вагоне, или...

Док сказал, что он тоже так считает, что он совершенно в этом уверен (хотя совсем не был уверен).

— Во всяком случае, мы будем на это рассчитывать. Я буду на это рассчитывать, дорогая.

Тут Кэрол зарделась и очаровательно поежилась от смущения. В обманчивой полутьме сумерек Док прошел по автостраде с пару сотен ярдов и спрятался за живой изгородью. Тем временем Кэрол заняла позицию на краю лужайки для пикников — невидимая из-за сгущавшихся на подъездной аллее сумерек, но так, что дорога оставалась в пределах быстрой досягаемости.

Док слышал, как две машины притормозили где-то возле нее, потом помчались дальше, так и не остановившись. Вскоре подъехала третья машина, открылась и захлопнулась дверца. И Док вышел из своего укрытия.

Машина рывком остановилась; Кэрол приставила пистолет к ребрам водителя. Док залез на заднее сиденье и, приставив пистолет к голове этого человека, приказал ему бросить руль. Тот так и поступил в страхе, слишком напуганный, чтобы что-то сказать, едва двигая конечностями, когда перебирался в другое кресло. С Кэрол в качестве водителя они поехали дальше.

Естественно, машина приехала из другого штата; будь на ней местные номера, Кэрол ни за что бы в нее не села. Владелец был торговцем, человеком лет тридцати с небольшим, с пухлым, упитанным лицом и широким добродушным ртом. Док заговорил с ним мягко, стараясь успокоить его настолько, насколько позволяли обстоятельства.

— Нам жаль, что приходится так поступать, — извиняющимся голосом проговорил он. — Поверьте, прежде мы никогда не делали ничего подобного. Но у нас кончились деньги, а жена не перенесет еще одной ночи на дороге, так что, надеюсь, вы понимаете. Полагаю, вы сами женатый человек.

Торговец был не женат. Он когда-то попытался связать себя брачными узами, но из этого ничего не вышло.

— Ах вот как. Очень жаль, — негромко проговорил Док. — Послушайте, не могли бы вы отвезти нас в Оклахому? Я могу раздобыть там денег, и...

— К-конечно, могу! С удовольствием! — Торговец был жалок в своем рвении. — Нет, я серьезно. Я и сам собирался махнуть в Талсу, просто так, знаете ли, встряхнуться. В Чикаго мне еще три дня можно не появляться, но я уже нанес все визиты...

Док ударил его стволом пистолета. Тот крякнул и повалился вперед. Кэрол подтолкнула его, спихивая на пол машины.

— На боковую дорогу, Док? — проговорила она через плечо.

* * *

А в поезде мальчик в ковбойском костюме подремал, перекусил и возобновил свои игры, слоняясь по вагонам. После более долгого отсутствия, чем обычно, он вернулся к матери, нахально заявив, что он только что убил грабителя.

— Я правда это сделал! — закричал он, когда она снисходительно засмеялась. — Я сказал ему: «Лапы кверху», он не подчинился, и я продырявил его. Он упал замертво, а деньги, которые он украл, выпали из его кармана, и я их поднял! Вот они! — Он вытащил толстую пачку банкнотов из своей куртки, взволнованно помахал ими.

Пассажир на другой стороне прохода протянул руку и забрал их у него; нахмурился, вздрогнул, когда прочитал оттиск на бумажной ленте: «Банк Бикон-Сити»! О, да ведь это то самое место, которое ограбили накануне утром! Он вскочил и отправился на поиски кондуктора.

* * *

Док обыскал торговца, забрав его бумажник и все остальное, по чему можно было установить его личность. Потом, слыша, как у него за спиной стихает бормочущее в машине радио, отволок его по кювету к водопропускной трубе и вставил ему в рот ствол пистолета. Он дважды разрядил пистолет и, засунув его за пояс, принялся заталкивать не имеющее теперь лица тело в трубу.

— Док! — донесся до него встревоженный голос Кэрол. — Док!

— Сейчас приду, — с готовностью откликнулся он. — Вот только...

Стартер машины заурчал. Мотор кашлянул и взревел. Док торопливо взобрался наверх по склону кювета, рывком открыл дверь и залез внутрь.

— Что случилось? — требовательно спросил он. — Неужели тебя нельзя оставить даже на пару минут без того, чтобы... — Потом осекся, недоверчиво прислушиваясь к отрывистому голосу диктора:

«...Личность мужчины установлена, это, вне всякого сомнения, Док (Картер) Маккой. Печально известный грабитель банков и выдающийся криминальный ум. Полиция уверена, что женщина, которая была с ним, — его жена, Кэрол. Передаем описание их внешности...»

Глава 10

Руди Торренто и чета Клинтонов отправились в Калифорнию на следующее утро после того, как он приехал к ним. У него держалась небольшая температура, и он чувствовал себя хуже, чем накануне. Обеспокоенный, Клинтон предложил не гнать лошадей слишком быстро и повременить денек-другой. Но Руди, боясь, что Док с Кэрол могут ускользнуть от него, даже не желал об этом слышать. Они должны добраться до Калифорнии через три дня, разве не ясно? Через три дня и три ночи размеренной езды. Если понадобится, он сам сменит их за рулем, и, если ему паче чаяния действительно придется это сделать, они об этом пожалеют.

Позже, в тот же вечер, он услышал в новостях про Дока и Кэрол и тут же понял, что больше нет никакой необходимости спешить, потому что они наверняка на это не способны. Насколько ему представлялось, он мог, вероятно, прокатиться на роликах в Калифорнию — до турбазы Голи — и поспеть туда раньше них.

Так что он по-дружески сообщил Клинтонам, что передумал и решил в конце концов последовать совету мальчика Клинта, потому что какой, черт возьми, прок от доктора, если ты его не слушаешься? Так или иначе, они, как и сказал Клинтон, не станут надрываться, просто не будут торопиться и получат хоть какое-то удовольствие от поездки; а начнут они прямо сейчас, с того, что заедут в хороший мотель. Они взяли смежные номера, но лишь для видимости: пользовались лишь одним из них, спали втроем в одной кровати, лежа крест-накрест и полураздетые, с Фрэн Клинтон посередине.

— Вот теперь мы не потеряем друг друга, — объяснил Руди, ухмыляясь. — Клинту не придется беспокоиться — я не улизну в полицию и не донесу, что он занимается врачебной практикой без лицензии.

Миссис Клинтон хитровато ухмыльнулась. Руди подмигнул ее мужу:

— Все в порядке, а, Клинт? У тебя никаких возражений?

— Да нет. Нет, конечно нет! — поспешно согласился Клинтон. — Это, гм, очень разумно. — И он поморщился, когда его жена в открытую засмеялась.

Клинтон не знал, как возразить. При его врожденной деликатности и порядочности он не мог допустить, что может возникнуть какой-то повод для возражений. Он слышал все, что происходило между ними этой ночью и в последующие во время неторопливого путешествия на запад. Но предпочитал отворачиваться и закрывать на все глаза, не чувствуя уже ни стыда, ни гнева, только нарастающую душевную боль.

Едва переехав границу Калифорнии, они остановились для ленча-пикника в придорожном парке для туристов. Потом, пока Руди дремал в машине, а Фрэн Клинтон листала журнал для любителей кино, ее муж отправился побродить между деревьями. И с этой прогулки не вернулся. Когда они обнаружили его, он лежал лицом вниз в луже крови, все еще сжимая в маленькой руке бритвенное лезвие, которым перерезал себе горло.

Руди упал на землю возле него. Обхватив себя руками, он стал раскачиваться взад-вперед, со стонами и охами, которые миссис Клинтон ошибочно приняла сначала за приступ смеха. Едва ли ее можно было винить в этой ошибке: она еще никогда не видела Руди, охваченного скорбью. Да кроме того, Голова Пирогом в приступе скорби или смеха выглядел почти одинаково.

И она начала смеяться вместе с ним, думая, что поддерживает его. А Руди внезапно оправился от припадка отчаяния и ударил ее в живот. Он избил ее до синяков, не оставил ни одного живого места, кроме лица. Если бы она не была ему нужна, он бы забил ее насмерть. Потом заставил ее отнести тело в кусты и завалить камнями.

Никогда больше она не давала ему повода бить себя. Напротив, никто не мог боготворить его сильнее или быть внимательнее к его причудам. И все-таки после их прибытия в этот штат не проходило и дня без того, чтобы он не отлупил ее, по крайней мере хоть один раз, — потому, что она раздражала его своим раболепием. Потому, что он места себе не находил. Потому, что он очень беспокоился относительно Дока.

— Ну давай, парень, — яростно бормотал он, сидя, сгорбившись, перед радио. — У тебя получится, Док! У тебя получалось раньше и опять получится!

Он редко упоминал Кэрол в этих бормотаниях, редко думал о ней. Она будет с Доком, и до тех пор, пока он в безопасности, она — тоже. Руди не представлял, как они могут расстаться, приесться друг другу настолько, чтобы им захотелось расстаться. Нравятся они ему или нет, но это двое просто с ума сходили друг от друга. И Руди был уверен: ничто, кроме тюрьмы или смерти, не способно их разлучить. Впрочем, если только...

Руди дьявольски ухмыльнулся, размышляя о возможности невозможного — размолвки между Кэрол и Доком. Этого не могло случиться, но, если бы случилось, это все равно ничего бы не изменило.

Кэрол нуждалась в Доке: она никогда прежде не была в бегах и ни за что не справится без него. А поскольку не справится, Док не может расстаться с ней или допустить, чтобы она рассталась с ним: слишком велика вероятность того, что она наведет на него, откупится за его счет.

Они были связаны узами, которые невозможно было разорвать. И Руди зашелся в сумасшедшем смехе, когда подумал, что произойдет, если кто-то из них попытается отвязаться. Вот это будет зрелище, когда один из них попытается получить преимущество над другим! Черт возьми, это будет все равно что пытаться сделать что-то с правой рукой без ведома левой.

О них по-прежнему много говорили. О самом Руди упоминали часто, но в основном внимание было сосредоточено на Кэрол и Доке.

Их видели в Нью-Йорке, Флориде и Новом Орлеане. Они садились на поезд, идущий в Канаду, самолет, летящий в Южную Америку, корабль, плывущий к поселениям в проливе. По большей части эти слухи были чушью собачьей, как догадывался Руди, из разряда тех небылиц, которыми всегда обрастает громкое имя или громкое убийство. Но не все.

У Дока везде находились друзья. И по-настоящему хитроумные байки, те, над которыми полицейским пришлось как следует поломать голову, должно быть, их работа, выполненная в счет оказанных им прежде услуг или просто ради того, чтобы протянуть руку товарищу по несчастью. Даже Руди на какое-то время поддался на эти выдумки.

Два трупа были найдены в сгоревшем дотла доме в Вашингтоне. Они обуглились до неузнаваемости, но были таких же размеров, что Кэрол и Док, а на почти расплавившемся кольце женщины было выгравировано: «К. от Д.». В качестве решающей улики был обнаружен почерневший от огня холодильник, в котором лежало несколько пачек с мелкими купюрами, все — перехваченные лентами банка Бикон-Сити.

Полиция была уверена, что нашла останки Кэрол и Дока. В этом же был почти уверен и Руди. Потом какой-то неугомонный трудяга из криминалистической лаборатории умудрился отыскать непроявленный отпечаток пальца на трупе мужчины, неоспоримо свидетельствующий о том, что это временный работник преступного мира, который для достоверности приобрел дурную репутацию. И, располагая такими исходными данными, полиция вышла на типографию, из которой были взяты банковские ленты. Владелец отрицал, что ему известно о них что-либо, помимо того, что они были изготовлены из его сырья и при помощи его литер. Он, однако, придерживался того мнения, что ленты были произведены во время кражи со взломом в его типографии — о вышеупомянутой краже было надлежащим образом заявлено в полицию за несколько дней до этого.

Так что мошенничество открылось, пусть и не с помощью самих мошенников. Похоже было, что никто не заинтересован в том, чтобы установить личности сгоревших. Похоже было, никому нет дела до того, кем была несчастная женщина. Руди заинтересовался ею в своей причудливой, патологической манере и, сам того не желая, позавидовал Доку. Временный работник был бродяга, никудышная личность, не обладающий ни физической привлекательностью, ни наличными, чтобы приглянуться какой-то женщине. Так что, очевидно, друзья Дока просто-напросто подсунули ее ему. Просто подсунули некую даму, отвечавшую определенным требованиям. И в отличие от мужчины они не таили на нее никакой злобы. Можно было ставить сто к одному, что они даже не были с ней знакомы, просто воспользовались ею и убрали ее просто для того, чтобы помочь Доку.

Руди был вынужден признаться, что у него не было таких хороших друзей. Даже маленький Макс Вондершейд никогда никого не убил бы, чтобы ему помочь. И не то чтобы его это как-то задевало, — если у такого пройдохи, как Док, есть друзья, то он, Руди, может вполне без них обойтись. И все-таки...

— Ну давай же, Док! — молил он. — Иди к Руди, Док! Что тебе мешает это сделать, черт возьми?

Глава 11

Бегство включает в себя многие элементы. Нечто чистое и стремительное, вроде скольжения птицы по небу. Или что-нибудь грязное и связанное с ползанием; серия крабьих движений в слякоти, в переносном и буквальном смысле, процесс ползания вперед, прыжков в сторону, отбегания назад...

Это ночевки в полях и руслах рек. Это ползание на брюхе на протяжении целых миль вдоль водосточных канав. Это проселочные дороги, железнодорожные тупики, задний откидной борт «левого» грузовика, ворованная машина и имитация влюбленной парочки в каком-нибудь укромном местечке. Это еда, ворованная из товарных вагонов, одежда, снятая с бельевых веревок; грабеж и убийство, пот и кровь. Сложное, которое превращается в простое через алхимию необходимости.

Ты не можешь делать то, что должен делать, без помощника. Так что, пока ты борешься, ползаешь и бежишь, воруешь и убиваешь, ты ищешь помощи. И если ты жив, ты ее рано или поздно находишь. Руди Торренто обрел ее раньше, в лице Клинтонов. Док нашел ее позже в лице семьи сезонных сельскохозяйственных рабочих, издольщиков, превратившихся в бродяг и живущих попрошайничеством.

Их было девять человек, муж с женой и семеро детей-погодков: самый младший — едва научившийся ходить карапуз, самый старший — худенький мальчишка, который был маленькой тенью своего отца. Они расположились лагерем у мутного, сочившегося тонкой струйкой ручейка. На их допотопном грузовичке спустили два колеса, а его аккумулятор стоял на земле. Одежда на них была истрепанной, но чистой. Когда Док появился из зарослей и приблизился к ним с Кэрол, нервно семенящей за ним, они сомкнулись в некоторое подобие фаланги, и на загорелом лице каждого из них застыло одно и то же настороженно-флегматичное выражение.

У Кэрол не было никаких оснований нервничать. Док знал людей и, будучи рожден среди них, очень хорошо знал эту их разновидность. Их существование было сосредоточено на самом существовании. У них не было никакой надежды на что-то большее, даже никакого понимания того, что в жизни может быть вообще нечто большее. В некотором смысле, они были анатомическим организмом, функционирующим внутри общества, которое было организовано так, чтобы раздавить их. Закон не защищал их; для него они являлись всего лишь инструментом для придирок, средством согнать с места, когда переселение было не в их интересах, или задержать, когда им было невыгодно оставаться.

Однако Док хорошо их знал. И знал, как нужно разговаривать с ними.

Не считая небрежного кивка, он проигнорировал жену этого человека и его выводок. У них отсутствовал какой бы то ни было авторитет, и предполагать наличие такового у них было бы крайне невежливо.

Отведя мужчину в сторонку, Док заговорил с ним непринужденно, опустившись на корточки, заговорил с той же апатичной настороженностью, какая была присуща и этому мужчине. Иногда целые минуты проходили в полном молчании, а заговорив, они, казалось, обсуждают чуть ли не все на свете, но только не ту проблему, которая напрашивалась сама собой.

Однако они поняли друг друга и на этот раз, довольно быстро придя к соглашению. Док вручил мужчине несколько купюр, не так много, но ни одной крупной. Потому что честность нельзя купить, а они были просто люди, попавшие в трудное положение, помогающие друг другу. Потом мужчина, растягивая слова, дал указания членам своей семьи.

— Эти люди — друзья, — сказал он. — Они пойдут с нами, и мы никому об этом не проболтаемся — ни единым словом.

Отправив старшего мальчика и следующего по старшинству в город за «новыми» подержанными шинами, аккумулятором и продуктами, они стали готовиться к отъезду. А утром отправились на запад, и, лежа ничком в кузове грузовика, Док и Кэрол слышали надтреснутый голос женщины, произносящий спиричуэл, и вдыхали дым от пятицентовой сигары мужчины.

Семеро детей набились в кузов грузовика вместе с ними; те, что постарше, сидели сгорбившись, чтобы не задевать низко натянутый брезентовый верх. Дети окружали их со всех сторон, закрывая от постороннего взгляда, пряча так надежно, что создавалось ощущение, будто они находились на дне колодца. Но при всей физической близости Кэрол и Дока их разделяли теперь целые миры.

Кэрол улыбнулась одной из девочек, а та в ответ тупо уставилась на нее. Она хотела было погладить по голове самого маленького и едва успела отдернуть руку, не то бы он ее укусил. Старший тут же покровительственно взял на себя ответственность за ребенка.

— Вам лучше не делать этого больше, мэм, — посоветовал он Кэрол с холодной учтивостью. — Он никогда не ладит с чужими.

Из этого грузовичка можно было выжать от силы тридцать миль в час. Несмотря на то что они рано отправлялись в путь и поздно останавливались на привал, они редко делали больше двухсот миль в день. Их пища была уныло однообразной, практически не меняющейся от застолья к застолью. Соленая свинина с подливкой, бисквиты или маисовая каша и кофе с цикорием на завтрак. На ленч — маисовая каша или бисквиты и соленая свинина, которые они съедали холодными, пока ехали. А на обед опять бисквиты, соленая свинина с подливкой, порой со сладким десертом (сорго) и салатом из зеленых овощей, разварившихся вместе со свининой в жирную, безвкусную массу. Док ел с аппетитом все подряд. Кэрол, которую тошнило от всей этой дряни, съедала ровно столько, сколько было необходимо, чтобы оставаться в живых. Она заработала себе болезненное, причинявшее ей массу неудобств расстройство желудка. Ее маленькое тело постоянно ломило оттого, что грузовик трясло и подбрасывало. Она все больше злилась на Дока — особенно из-за ощущения того, что она одна виновата в своих злоключениях, и еще потому, что не осмеливалась роптать.

Она понимала, что не нравилась этим людям. Они терпели ее только потому, что она была женщиной Дока (его женщиной, Боже мой!). И без Дока она бы пропала.

Догадывалась ли семья, кто они такие, — самые разыскиваемые преступники в стране! — вопрос спорный. Но вряд ли они это знали, не читая газет, не имея радио, обретаясь в своем собственном мирке, где существуют для того, чтобы существовать. И вероятно, будь у них возможность получить какую-либо информацию, они бы все равно остались глухи к ней.

Эти люди кормили их. Чем занимались они — это было их собственным делом.

Не задавай никаких вопросов, и не услышишь лжи. От любопытства кошка сдохла.

Меньше знаешь — крепче спишь.

Старенький грузовичок тащился на запад, увозя Дока и Кэрол далеко за пределы опасной зоны с заграждениями на дороге и полицейскими контрольно-пропускными пунктами, в некогда безопасную Калифорнию. А там, еще через день-другой путешествия, они расстанутся с семьей.

Док не хотел, чтобы семья знала их с Кэрол место назначения и что они уже почти подъехали к нему. Это означало бы напрашиваться на неприятности, а кто напрашивается, тот их обычно и получает. Кроме того, семья не хотела забираться дальше на юг — в места, где традиционно враждебно относятся к бродягам или к любому, кто может стать бродягой. И они рассчитывали, что им удастся поджарить другой рыбки или, скорее, нарвать яблок на северо-западе тихоокеанского побережья.

Так что слова прощания были односложными, последний денежный обмен довольно вялым; потом семья двинулась дальше, а Кэрол с Доком остались... как это ни нелепо звучало, но в Городе Ангелов.

Док был одет в синие рабочие брюки, джемпер и полосатую кепку железнодорожного рабочего. Он передвигался нарочито сутулясь; старомодные очки в металлической оправе были нацеплены на нос, и он близоруко смотрел поверх них, когда платил за свой билет, вынимая кошелек с долларами на насущные нужды. Металлическая коробка для завтрака торчала у него под мышкой. Под одеждой — у обеих — был пояс для ношения денег больше стандартного размера.

Кэрол вошла в здание вокзала на железнодорожной станции через несколько минут после Дока. Она тоже сутулилась по-старушечьи. На ней было длинное бесформенное платье, и в тени ее платка лицо казалось исхудалым и почерневшим от солнца.

Они сели на поезд порознь, Кэрол заняла место в хвостовой части, Док вошел в мужской вагон люкс. Потом, когда проверили билеты и поезд отъехал достаточно далеко от сортировочной станции, он перебрался и сел возле нее.

Он открыл коробку для завтрака и достал пинтовую бутылку виски. Жадно отпил из нее, вытер шею рукавом и протянул бутылку Кэрол.

Она покачала головой, с отвращением наморщив нос.

— Тебе обязательно нужно все время глушить эту дрянь? — нахмурилась она.

— Все время глушить? — Он тоже нахмурился. — Я первый раз выпил за несколько дней.

— Что-то это многовато в такое время, как сейчас! Если тебе интересно мое мнение, то я...

— Мне неинтересно. — Он сделал еще один затяжной глоток, потом снова убрал бутылку в коробку для завтрака. — Послушай, — сказал он рассудительно. — Что ты все-таки намерена делать? Порвать со мной? Действовать в одиночку? Мне хотелось бы знать.

— Как будто ты еще не знаешь! Какая, черт возьми, разница — что я хочу?

— Ну ладно, — сказал Док. — Тогда ладно.

На самом деле он не хотел разлучаться с ней. Даже если это было бы целесообразно, он бы этого не хотел. И, несмотря на все, что она говорила и делала, он знал, что она чувствует то же самое. Они по-прежнему любили друг друга — так же сильно, как прежде. Странным образом, но ничто не изменило этого положения.

Его глаза постепенно закрылись. Он спрашивал себя, где сейчас семья издольщиков, и подсознательно жалел, что он не с ними. Оно было вовсе не таким уж плохим, это долгое путешествие через половину Соединенных Штатов. Ничего не делаешь, только едешь себе и едешь, и каждый новый день в точности такой же, как и предыдущий. Ни хлопот, ни решений, которые нужно принимать. И в довершение всего свобода, по сути дела, отпавшая необходимость разговаривать.

Он никогда прежде не понимал, какое это благо — молчание, вернее, свобода хранить молчание по собственному желанию. Почему-то он никогда не сознавал, что ему может быть даровано такое блаженство. Он был Доком Маккоем, а Док Маккой с рождения обязан был быть отличным парнем. Личностью; способным убедить, побудить к чему-то; коварно-обаятельным, добродушным и невозмутимым. Один из самых распрекрасных людей, с какими когда-либо доводилось встречаться, — вот кто он такой — Док Маккой. Он был вылеплен из особенного теста. И конечно, Доку нравились люди, и ему нравилось, когда он нравился. И ему воздавалось сторицей за его усилия в этом направлении. И все-таки — да, вот оно как все обернулось. Жизнь стала требовать усилий, превратилась во что-то иное, чего он недопонимал.

Может быть, он просто очень измотан, подумал Док устало. И очень встревожен, потому что был озабочен вопросом: чем именно они станут заниматься, что делать после того, как доберутся до семейства Голи. Он не знал ответа на этот вопрос.

— Док, — позвала Кэрол. — Какой будет следующая остановка, когда мы доберемся до семейства Голи?

Док поморщился: она читала его мысли!

— Я думаю об этом, — сказал он. — И еще не решил.

— Ты не знаешь, что делать, да? У тебя нет никакого плана?

— Ну, это слишком сильно сказано. Мне нужно будет оглядеться и... — Ее презрительная улыбка остановила его. — Ну хорошо, — признался он. — Я не знаю.

Она выжидала, требовательно глядя на него. Он на ощупь, робким жестом открыл коробку для завтрака и сделал еще один глоток, потом быстро все убрал и закрыл ее.

— При обычных обстоятельствах это было бы достаточно просто, — объяснил он. — Я имею в виду, если бы мы могли сделать это прежде, чем все будут поставлены на ноги, чтобы найти нас. Всех возвращающихся из Мексики они проверяют самым дотошным образом. Но едущих туда они почти не смотрят. Ты можешь просто перейти границу пешком или переехать и...

— Хорошо! Но это то, что мы могли сделать!..

— Ну... может быть, мы все еще что-то можем. Здесь, кажется, из-за нас не поднялось такого уж сильного шума. Может быть... — Он осекся, не в силах продолжать явную ложь. Может быть, они еще и не объявлены в розыск по всему Западному побережью, но пограничную охрану наверняка уже подняли по тревоге. — Посмотрим, — пробормотал он. — Мне нужно будет оглядеться. Может быть, я смогу разузнать что-нибудь о Ма Сантис.

— Ма Сантис! — Кэрол с отвращением фыркнула. — Так, значит, ты собираешься разузнать что-нибудь о Ма Сантис, а? Ты ведь говорил мне, что, как ты считаешь, она мертва, а даже если и нет, хотела бы я знать, как ты собираешься разузнать что-нибудь о ней или о ком-нибудь еще. Ты же не можешь наводить никаких справок. Ты не можешь расхаживать открыто...

— Это верно. Не могу, — коротко ответил Док; он встал и зашел в комнату отдыха.

Сидя на длинном кожаном сиденье, он закурил сигарету, устало выглянул в лунную ночь. Он всегда думал, что это самая прекрасная часть страны, эти места с апельсиновыми рощами или авокадо, покатыми черно-зелеными холмами, домами с черепичными крышами — похожими друг на друга и такими разными, тянущимися без конца вдоль бесконечного изогнутого пляжа с белым песком. Он подумывал о том, чтобы когда-нибудь осесть здесь, и, хотя эта идея была нелепой, он все-таки думал об этом. Он видел себя и Кэрол в патио одного из этих невероятно живописных домов. Жарящими мясо или неспешно пьющими изрядные порции спиртного и глядящими на море. Дует прохладный бриз, в меру прохладный и пахнущий солью. И...

— Док! — вдруг промурлыкала из-за двери Кэрол.

Он сказал:

— Иду, — и снова подсел к ней.

А она погладила его по руке и одарила долгой улыбкой.

— Знаешь что, Док? — прошептала она. — Это будет наша первая ночь, проведенная вместе. Наша первая ночь, проведенная вместе и наедине.

— А как же! — Док постарался придать своему голосу сердечность. — Это кажется невероятным, правда?

— И я не допущу, чтобы что-нибудь ее испортило. Что угодно! Мы просто сделаем вид, что сегодня ночью нам ни до чего на свете нет дела. Просто выбросим все из головы, и будем долго нежиться в теплой ванной, и поедим что-нибудь, и — и... — Она стиснула его ладонь. Почти яростно.

— Сан-Диего-о! — завопил кондуктор. — Следующая остановка — Сан-Диего!

Глава 12

Водитель такси принял чаевые от Дока, что-то удивленно пробормотав; эти двое показались ему скупердяями или даже любителями прокатиться на дармовщинку. Они были приезжими, как он догадался, и еще не освоились здесь. И он поспешил предоставить себя в их распоряжение.

— Может быть, вы хотите съездить куда-нибудь перекусить? — предложил он. — Я хочу сказать, после того, как вы немного... ну... приведете себя в порядок.

Док нерешительно взглянул на Кэрол:

— Я не знаю точно, как долго мы...

— Или я мог бы привезти вам чего-нибудь, если вы не хотите никуда выходить. Сандвичей, цыплят с картофельной стружкой, может быть, китайской или мексиканской еды. Все что хотите — пива, спиртного или болонской копченой колбасы, и никакой платы за услуги. Только — по счетчику за езду и простой.

— Вы, пожалуй, подождите немного, — сказал Док. — Я должен сначала определиться с коттеджем.

Толстый маленький Голи нервничал, но, с другой стороны, Голи всегда нервничал; у него имелись на то причины. Так что Док не мог сказать, что именно сейчас вызывало у него беспокойство. Он походил, осматривая разные коттеджи, наконец выбрал тот, что располагался в дальнем конце двора. Но его усилия распознать близкую опасность, которую он почуял, определить источник его дурных предчувствий ничем не увенчались.

Выйдя из конторы, он сообщил водителю такси номер своего коттеджа и дал двадцатку; заказал две порции цыплят, сигареты и коробку кофе. Водитель отсалютовал и умчался прочь, а Док с Кэрол прошли вдоль длинного единственного ряда коттеджей к последнему из них. Он отпер дверь, включил свет. Кэрол дернула книзу штору, сделала пируэт и плюхнулась на кровать, высоко задрав ноги.

— Господи! — проговорила она задыхаясь. — До чего же хорошо! — Потом поманила его пальцем: — Иди сюда! Сейчас же!

Док сделал шаг к ней, потом вдруг резко остановился, нахмурился:

— Послушай! Ты что-нибудь слышишь?

— Да будет тебе, Док. Конечно, я что-то слышу. В конце концов, мы — не единственные люди во дворе.

Док смотрел на нее отсутствующим взглядом, задумчиво морща лоб. Кэрол вскочила и обняла его. Прильнула к нему, улыбаясь ему в лицо. Это будет ночь, которую они проведут вместе, разве он не помнит? Их первая ночь за более чем четыре года. Так что пусть он будет так любезен — перестанет вести себя по-дурацки, дергаться, и...

— Вот оно в чем дело! — Глаза Дока внезапно сузились. — Семейство Голи! Никого из них нет поблизости, ты не заметила? Ни даже этой его разжиревшей жены, а она не отходила и на двадцать футов отсюда с тех пор, как сюда приехала. Нам нужно выбираться отсюда, Кэрол! Сейчас же!

— В-выбираться? Но... но...

— Он отослал всех куда-то, неужели ты не понимаешь? Наверняка! И на то есть только одна причина.

— Но... — Кэрол посмотрела на него недоверчиво. — Но почему? Что может...

— Я не знаю! Это не важно. Может быть, уже слишком поздно, но...

Действительно, было слишком поздно. В ту же минуту снаружи послышался хруст гравия. Потом вежливый стук в дверь. И женский мягкий голос:

— Мистер Крамер? Миссис Крамер?

Док напрягся, выхватил пистолет из-под верхней части комбинезона. Он схватил руку Кэрол, подержал какой-то момент, потом кивнул ей.

— Да? — отозвалась Кэрол. — Кто там?

— Горничная, мэм. Я вам принесла полотенца.

Док заглянул в ванную и медленно покачал головой. Он показал на платье Кэрол, беззвучно проговаривая слова:

— Будьте любезны, оставьте их на ступеньках. Я не одета.

Последовало долгое молчание, шепот, такой тихий, что его можно было принять за что угодно. Но это была подсказка: с горничной, если это была горничная, был кто-то еще. Кто-то дававший ей указания.

Док быстро огляделся. Он снова стиснул руку Кэрол и показал на ванную, а его губы изобразили слово «окно». Кэрол яростно пока ала головой и попыталась повиснуть на нем; потом поморщилась и, бледная, кивнула, когда он снова больно стиснул ее руку.

Он молча поднял окно. Услышал, как горничная сказала:

— Я не могу оставить их снаружи, мэм. Может быть, ваш муж может за ними выйти?

— Одну минуту, пожалуйста, — отозвалась Кэрол. — Он сейчас в ванной.

Док выскочил через окно. Он на цыпочках прошел по задворкам дома, обогнул его торец и осторожно выглянул из-за угла.

Руди! Пистолет в его руке непроизвольно дернулся. Откуда, черт возьми? Он совсем сбросил его со счета, выкинул из головы; изумление — вот что им владело — невыносимое ощущение того, что его надули. Факты оставались фактами: то, что нужно было принять и с чем приходилось иметь дело, и факт заключался в том, что Руди находился здесь.

С ним была женщина — Фрэн Клинтон, но, похоже, невооруженная. Руди, с пистолетом в руке, стоял сбоку от нее, спиной к Доку.

Руди, конечно, не хотел пускать в ход пистолет. Он не мог позволить себе шуметь, так же как и Док с Кэрол. У него была точно та же цель, что и у Дока, — расквитаться, будучи скрытым от посторонних глаз и ушей в укромном коттедже.

Док поднял свой пистолет, вскинул ствол на уровень плеча. И бесшумно стал заходить за угол здания.

Сначала Руди — одним сокрушающим череп ударом пистолета. Потом, прежде чем женщина успеет пошевельнуться или закричать, сильный хук слева свободной рукой.

Не сводя с них глаз, Док медленно поднял и опустил ступню. Она попала на кирпич с торчащим кверху углом, один из нескольких, некогда огораживающих клумбу. И упал головой вперед.

Падая, он разрядил пистолет; это все, что он мог сейчас сделать.

Руди мгновенно повернулся, паля из пистолета и поставив женщину перед собой. Но его пули пролетели мимо Дока, а пули Дока продырявили и его и женщину.

И через несколько секунд они лежали мертвые на земле, кисть Руди все еще удерживала ее руку за ее спиной.

В нескольких кварталах от них водитель такси услышал шум. Но не разобрал, что он доносится от Голи, и уж наверняка не связывал его с недавними пассажирами. Потом он увидел Дока и Кэрол, бегущих по улице к нему, — вот это да! Стоило взглянуть, как неслась эта баба! Озадаченный, он остановил такси и вышел.

— Что-то не так, ребята? Кто-то причинил вам неприятности?

— Да, — сказал ему Док. — Я все объясню, пока вы будете везти нас в город.

— В Диего? Ну а как насчет вашей жратвы? Что...

Док ткнул его пистолетом в живот, подтолкнул его к такси:

— Ты хочешь жить дальше? Хочешь? Тогда делай то, что я тебе говорю!

Водитель подчинился, но с недовольным видом. С нарочитой неспешностью большого упрямца. Когда они добрались до автострады и повернули в сторону города, он окинул Дока самоуверенным взглядом.

— Это ничего тебе не даст, Мак, — сказал он. — Я не знаю, чего ты добиваешься, но так ты вообще ничего не добьешься.

Док посмотрел на него, плотно сжав губы. На заднем сиденье встревоженная Кэрол подалась вперед:

— Док, я думаю, он прав. Наверное, из-за нас уже всех подняли по тревоге. Теперь Голи расколется вчистую. Как далеко мы можем уехать в этом драндулете?

Док резко спросил ее, как далеко они смогут уехать без него. И притом, что по радио объявили тревогу, каковы их шансы захватить другую машину?

— Полицейские не будут знать, на чем мы едем. И едем ли вообще. Может быть, мы успели бы добраться до границы до того, как они это выяснят?

— До границы! Но что...

— У тебя это никак не получится, Мак, — упрямо вставил водитель. — Самое лучшее, что вы можете сделать, — это сдаться. Сейчас... а-а-а!..

— Не нравится?! — Док еще раз ткнул его пистолетом. — Хочешь еще?

Скрипя зубами, тот покачал головой.

— Ну вот и хорошо, — мягко сказал Док. — Сверни налево, вот здесь, и езжай прямиком по долине Мишн, до тех пор пока я не скажу тебе повернуть.

Такси вырулило влево. Они мчались по изогнутой, затененной скалами дороге, и через некоторое время Док заговорил через плечо с Кэрол. Они не смогут проехать через пограничные ворота, сказал он. Это, очевидно, будет невозможно. Но может быть, им удастся проскользнуть через границу в каком-нибудь неохраняемом месте?..

— Люди все время так делают, — продолжил он. — Это не самый лучший вариант, и у нас все равно будут проблемы, если когда мы и попадем на ту сторону, но...

— У вас ничего не получится, — настойчиво повторял водитель. — Ни в одном месте поблизости от ворот, где бы вы ни попытались. Я знаю эту границу, мистер, и говорю вам, что...

Его фраза закончилась истошным криком. Такси пошло юзом, и он обратил обезумевшие от боли глаза на Дока.

— Т-только попробуй еще раз это сделать! — проговорил он, задыхаясь. — Еще раз сделаешь это, и увидишь, что случится!

Док пообещал, что больше он этого не сделает:

— В следующий раз я тебя пристрелю. А теперь езжай направо на следующем повороте. Мы проедем по городу до Тихуанской автострады.

Такси повернуло, сердито заелозив шинами. По уводящей круто вверх дороге они помчались на Мишн-Хиллз, потом по длинной магистральной улице, окаймляющей деловой район Сан-Диего. Движение становилось менее интенсивным. Послышалось завывание сирены, мрачно затихающее вдалеке.

Над ветровым стеклом, в селекторном устройстве, невнятное бормотание превратилось в решительный женский голос:

«Такси номер семьдесят девять! Такси номер семьдесят девять! Семьдесят девятый, выйдите на связь...»

Водитель отнесся к этому с деланным безразличием. Док взглянул на идентификационную табличку на приборном щитке и резко сказал:

— Это тебя вызывают. Отвечай!

— Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Скажи ей, что везешь двух человек осматривать достопримечательности. Что ты будешь занят примерно час.

— Осматривать достопримечательности? — Водитель заерзал в кресле. Он чуть наклонился к рулю. — Она никогда на такое не клюнет, мистер. Она будет знать, что у меня тут пара жуликов, которые едут в Тихуану.

— Что? — Док нахмурился. — Откуда это она будет знать?

— Просто будет знать. Она даже будет знать, где мы сейчас находимся. Поворачиваем к Нэшнл-Сити.

Тут Дока осенило. Он увязал бессмысленные, казалось бы, речи водителя с глухим молчанием селекторного устройства. И, озверев, не сдержав свои нервы, обрушил ствол пистолета на упрямое, рыхлое лицо этого человека.

Он ударил по нему, ударил еще раз. Водитель застонал и привалился к дверце машины. Дверца распахнулась, и он, кувыркаясь, вывалился и покатился по земле.

Дверца снова захлопнулась. Док справился с управлением машины, уведя ее от столкновения со встречным автомобилем. Кэрол хранила ледяное молчание — изумленное молчание. Потом, отвечая на ее незаданный вопрос, послышался голос из селекторного устройства:

«Семьдесят девятый? Семьдесят девятый — я считываю ваши данные, семьдесят девятый...»

Док нашел тумблер и выключил его. Он резко свернул с автострады и помчался почти параллельно по щебеночной дороге, находящейся в ведении округа. Потом спросил:

— Там, сзади, есть радио?

Кэрол ответила, что нет. Но это, конечно, не имело значения. Оба они знали, что сейчас произойдет.

Дорога, находящаяся в ведении округа, дала им возможность проехать вокруг Нэшнл-Сити, а потом неумолимо вывела обратно к автостраде.

Док попытался съехать с нее. С выключенными фарами он петлял на такси по хитросплетению боковых улиц. Это позволило им лишь чуточку продвинуться на юг и в конце концов снова вырулить к автостраде. Док остановился прямо перед ней, его мозг работал с молниеносной быстротой на фоне ленивой вибрации двигателя такси.

Уйти в поля — побежать на своих двоих? Нет, нет, слишком поздно. Так же нецелесообразно и невозможно, как пытаться захватить другую машину.

Ну что ж, тогда как насчет... как насчет того, чтобы вломиться к кому-нибудь из пригородных жителей? Спрятаться вместе с ними, продержать семью в заложниках до тех пор, пока не появится шанс прорваться?

Опять нет. Нет — когда одни заперты на таком маленьком пространстве. Спрятаться — значит просто свести на нет почти призрачный шанс, который у них еще оставался.

Док бессознательно пожал плечами. Он наблюдал за периодическими вспышками света впереди, прислушивался, как машины проносятся мимо перекрестка, со свистом рассекая воздух. И наконец, поскольку ничего другого не оставалось, он снова заехал на автостраду.

Другие машины мчались мимо них — смех, обрывки веселых разговоров выплескивались в ночь. Это любители развлечений, торопящиеся начать вечер с выпивкой и закуской по ту сторону границы, которым если и есть чего опасаться, так только утреннего похмелья. Люди, которые заработали свое веселье.

Док ехал медленно. Первый раз в жизни у него не было плана. Он не видел никакого выхода. Они не могли повернуть обратно. И не могли пересечь границу через ворота или где-либо еще.

От полиции требуется только ждать их. Затягивать силок, пока они не запутаются в нем.

Через некоторое время он снова свернул с автострады, придерживаясь петляющей тропинки, и так ехал до тех пор, пока она не закончилась тупиком у океана. Он дал задний ход, двигаясь в том направлении, откуда приехал. А потом снова оказался на автостраде, двигаясь к югу.

Другие машины теперь ехали не так быстро. Они проносились мимо такси, потом, в нескольких сотнях ярдов от них, начинали замедлять ход. И, вглядевшись в даль, Док понял почему. И Кэрол тоже поняла и заговорила, впервые за последние несколько минут. Заговорила тоном одновременно сердитым, испуганным и чуточку радостным:

— Ну что, Док? Что ты намерен делать теперь?

— Делать?

— Впереди дорожный блокпост. Что ты собираешься предпринять? — Ее голос срывался от истерики. — Просто двигаться на него? Просто ехать себе и сказать: да, сэр, я — Док Маккой, а э... это моя жена, Кэрол, и... и?..

— Заткнись! — оборвал ее Док. — Смотри!

— Может быть, ты скажешь мне, на ч... на что смотреть?

— Да вон там, впереди нас. Вон на ту штуку на обочине дороги.

Казалось, что он подвешен примерно на высоте шести футов над дорожным ограждением, освещенный продолговатый шар, поверх которого располагался более крупный и тусклый шар. Потом, когда такси подползло к нему, очертания двух шаров стали более отчетливыми, и оказалось, что это женское лицо под мужской шляпой.

В руке она держала электрический фонарик, луч которого освещал ее лицо. На другой руке свободно болтался дробовик. Костлявая, гигантских размеров женщина была одета в комбинезон и бараний тулуп. Она пристально смотрела на них — или, скорее, на такси, освещая его прыгающим лучом фонарика.

Потом она быстро взмахнула им, свет исчез, и она тоже.

Док издал негромкий возглас. Он бросил быстрый взгляд через плечо, подождал, пока проедут две находившиеся у него за спиной машины.

Кэрол яростно тряхнула его:

— Док, что с тобой? Кто... что это было?

И Док засмеялся чуть диковато, пробормотал, что ему самому в это не верится. А потом он резко включил первую передачу, вывернул колеса вправо и с ревом проехал поверх ограждения в поле.

Это был пустырь, пространство, покрытое выветрившимися, не прикрытыми землей каменными породами. Впереди них высокая тень женщины поманила к себе, а потом стала быстро удаляться, увлекая за собой вверх по склону и вниз, в чашеобразную долину.

Там стоял дом, сумрачный, заброшенный — похожий на лачугу. Две огромные туши выскочили из-за него — мастифы — и стремглав бросились в гробовом молчании к такси. Но женщина что-то крикнула им, махнула рукой, и они присмирели, потрусили рядом с женщиной, когда она прошла мимо лачуги, в темноту за ней.

— Док! Ты меня слышишь? Я хочу знать, что все это значит?

Док не ответил. Возможно, он считал, что уже дал ей исчерпывающие объяснения, и все его мысли были теперь сосредоточены на женщине и спасении, которое она олицетворяла.

Примерно в ста ярдах, за домом, она остановилась; повернулась лицом к ним, неторопливым жестом предлагая пройти вперед, что они и сделали, пока почти не поравнялись с ней. Потом она остановила их отталкивающим движением руки и рывком открыла дверцу такси.

— У тебя здесь есть что-нибудь, что ты хотел бы сохранить, Док? Ну, тогда выгребай! Мы избавляемся от нее навсегда.

Сразу за тем местом, где стояла женщина, располагалась широкая большая яма, луна тускло поблескивала на темной воде, которой она была наполнена.

— Гравийный карьер, — коротко пояснила женщина. — Я так и не обнаружила у него дна. А теперь нужно только хорошенько подтолкнуть этот драндулет...

Они, напрягаясь, подтолкнули, потом медленно потрусили, когда такси стало набирать скорость. Затем женщина, буркнув что-то предостерегающее, остановилась, а машина переехала через край карьера, рухнула вниз и с гулким всплеском исчезла с маслянистой поверхности.

Женщина повернулась и схватила Дока за руку:

— Док, до чего же я рада тебя видеть, ей-богу! Я едва поверила, что это ты, когда вчера вечером услышала сообщение по радио.

— А уж как я-то рад тебя видеть — нечего и говорить, — тихо проговорил Док. — Ты ждала нас там, на автостраде?

— Ну да. Я знала, что ты поедешь этой дорогой. Так — на всякий случай — вдруг ты меня углядишь. Да, кстати, — ее голос чуть изменился, — не то чтобы мне было до этого большое дело, но что произошло между тобой и Руди?

— Ну... — Док поколебался. — Ты знаешь Руди. У него никогда не было порядка с головой, а теперь она стала намного хуже. Чем разумнее стараешься себя с ним вести, тем...

— Ну да, разумеется. И в конце концов снес ему башку, а? Что ж, я давно этого ожидала. — Женщина глубокомысленно покачала головой. — Ну да черт с ним, с бедолагой. Сейчас мы спрячем тебя и — и... — Она помолчала с грубоватой деликатностью, бросив взгляд на Кэрол.

Док поспешно извинился:

— Прошу прощения. Ма... миссис Сантис, я хотел бы познакомить вас с моей женой, Кэрол.

Едва ли стоило удивляться тому, что рукопожатие Кэрол было совсем вялым. Она так много слышала об этой гигантской женщине с резкими чертами лица и на протяжении такого долгого времени, что стала воспринимать ее почти как миф.

Ма Сантис. Дочь преступника, жена преступника, мать шестерых сыновей-преступников. Двое мальчиков Ма погибли в перестрелках с полицией; еще двое, подобно их отцу, закончили жизнь на электрическом стуле. Из оставшихся двоих один сидел в тюрьме, а другой, Эрл, был на свободе. Сантисы были горцы, скорее мятежники и изгои, нежели преступники в обычном смысле этого слова. Они никогда не забывали добра и не прощали обиды. Они были тем редким явлением в преступном мире, людьми с самым что ни на есть подлинным чувством чести. В другую эпоху они могли бы стать пиратами или солдатами удачи. Это было их собственной бедой и, возможно, бедой всей нации в целом, что они родились в цивилизации, которая настаивала на послушании и не прощала никакого отступления от ее законов, независимо от потребностей или мотивов человека.

Сантисы были не способны повиноваться. Они скорее бы погибли — и действительно гибли, — чем попытались бы это сделать. И теперь, в шестьдесят четыре года — и имея за плечами более двадцати лет тюрьмы, Ма была все такой же, абсолютно неперестроившейся, какой была и в четырнадцать. Ее сын Эрл живет в сельской глуши, пояснила она. Довольно долго занимался фермерством, чтобы выглядеть респектабельно, и как сыр в масле катался, благодаря деньгам, припрятанным из награбленного.

— Столько времени прошло с тех пор, как я или он проворачивали дело, что люди начисто о нас забыли! — хмыкнула Ма. — Вот я и решила, что, пожалуй, нам лучше поехать сюда, а не куда-нибудь еще. Вы просто затаитесь там, куда я вас спрячу, до тех пор, пока не появится Эрл, и — кстати — вы держите путь в Эль-Рей, Док?

— Именно так.

— Ну что ж, и не сомневайтесь, что вы туда доберетесь, — твердо пообещала Ма. — Мы с Эрлом помогли многим друзьям попасть туда — Пэту Ганглони, Реду Ридингу, Айку Моссу и его женщине. Конечно, на вас, наверное, идет охота посерьезнее, чем на любого из них, но... идите-ка сюда.

Она повернулась и снова прошла к краю карьера; опустилась там на корточки, светя лучом своего фонарика.

— Видите, вон там? Те две купы кустов? А теперь посмотрите прямо под ними, там есть такие тенистые места чуть ниже уровня воды.

— Я их вижу. — Док кивнул. — Пещеры?

— Можно их назвать и так. На самом деле они не намного больше нор. Места хватает только для того, чтобы заползти внутрь и скрыться из виду, но ведь это все, что вам нужно, да? — Ма весело засмеялась.

Док поколебался, бросив быстрый взгляд на напряженное лицо Кэрол:

— Ты думаешь, это необходимо, Ма? Я имею в виду...

— Я бы не подбивала вас на это, если бы так не думала. — В ее голосе сквозила некоторая язвительность. — Но ведь все не так плохо, Док. Свежий воздух каким-то образом просачивается внутрь, и там не настолько уж тесно. Пэт Ганглони выдержал это, а ты знаешь Пэта. В него вместится два человека ваших размеров, да еще половинка останется.

Док заставил себя посмеяться шутке.

— Нам, наверное, придется раздеться?

— Пожалуй, да. Хотя штаны можете оставить. Там, внутри, есть одеяла — с ними все теплее.

— Отлично, — сказал Док. — Ну...

Он расстегнул свой джемпер и бросил его на землю. Сел и начал снимать ботинки и носки. Ма посмотрела на Кэрол и сказала:

— Возможно, понадобится веревка. — И тут же исчезла в темноте.

Кэрол осталась стоять, недвижимая, вовсе не собираясь раздеваться.

— Кэрол, — позвал Док. Потом еще раз: — Кэрол!

— Нет, нет! — проговорила Кэрол дрожащим голосом. — Нет, я не могу! Откуда я знаю, что... что...

— Ты со мной. Ты едешь по моему билету. Ну же, раздевайся!

Он встал, снял джинсы. Расстегнул пояс для денег и бросил его поверх вороха одежды. Он выждал какой-то момент с ободряющей улыбкой, стараясь придать теплоту своему голосу. Потом, вытянув руку, шагнул к Кэрол.

Она в отчаянии отпрянула от него.

— Н-нет! Нет! — задыхаясь, проговорила она. — Я знаю, что у тебя на уме. Ты заманишь меня туда и...

— Перестань! А что тебе еще остается?

— Я тебя знаю! Я никогда оттуда не выберусь! Она — твоя подруга, а не моя! Она... в-вы оставите меня там, под землей, и...

— А вот и я. — Фигура Ма Сантис внезапно снова выросла рядом с ними.

— Какие-то проблемы?

— Прости, — сказал Док. — Моя жена немного расстроена.

— Ага, — протянула Ма. — Мне тоже так показалось по ее разговору. Ну, я и сама немного расстроена. Думала, что не зря прошла такой долгий путь, чтобы оказать вам услугу, а теперь я в этом не уверена. И нам лучше внести ясность в это дело, прежде чем я предприму что-то еще.

Док повторил, что ему жаль. Ма повела дробовиком, зажатым под мышкой, а два мастифа у нее за спиной внезапно насторожились. Она выжидала, с каменным выражением лица глядя на Кэрол. И, как будто откуда-то издалека, Кэрол услышала свой собственный голос; почувствовала, как на лице застыла примирительная улыбка.

Она просит прощения. Она совсем не это имела в виду. Она очень благодарна Ма. Она... она осеклась, нагнулась, чтобы стянуть через голову широкое черное платье. Почти нетерпеливо она расстегнула пояс для денег, нерешительно протянула его пожилой женщине. Ма сделала короткое движение дробовиком.

— Просто положи его на ворох. И не беспокойся — ничего оттуда не пропадет.

— Бери сама, сколько тебе нужно, — сердечно сказал Док. — Я серьезно говорю, Ма. Мы...

Ма кивнула. Она знала, что он говорит серьезно, но ей ничего не было нужно.

— Я всегда считала тебя отличным парнем, Док. Пару раз мне проходилось слышать кое-что другое, но ты со мной всегда поступал по-честному. Среди нас нет ни одного, кто бы не был о тебе очень высокого мнения.

— И я точно так же думаю о тебе, Ма.

— Но... — продолжила она. — Я в чужих драках не участвую. И не стану влезать во все это глубже, чем уже влезла. Если у вас двоих случилась ссора, которая, по мне, так лучше бы у вас не случалась, улаживайте ее где-нибудь в другом месте. А иначе я ее улажу, и тогда той стороне, которая заварила кашу, придется невесело.

Она помолчала, переводя взгляд с одного на другого и ожидая, когда они подтвердят, что ознакомлены с ее заявлением. Кэрол сделала это с несколько большей готовностью, чем Док.

— Ну вот и отлично, — мягко кивнула Ма. — А теперь... в норах есть немного воды, возможно чуточку затхлой, но вы сможете ее пить, если вас по-настоящему одолеет жажда. Конечно, никакой жратвы. Пока будете там сидеть, можете обойтись без нее. Никакого курева и никаких спичек — там для этого недостаточно воздуха. Ну вот, кажется, и все. Хочешь, чтобы я помогла вам спуститься, Док?

Док покачал головой:

— Спасибо, я сам вполне справлюсь. Ты имеешь какое-нибудь представление о том, как долго это продлится, Ма?

— Ну, я бы сказала, что до завтрашней ночи. Но ты знаешь, как это бывает, Док. Поживем — увидим. — Она гортанно засмеялась. — Ах да, я кое-что забыла! Таблетки снотворного. Не могу точно сказать, где они, но вы пошарьте там вокруг, и найдете их.

— О, отлично! Я как раз собирался о них спросить. А теперь, будь любезна, посвети мне.

Ма снова опустилась на корточки, навела луч фонарика на стенку карьера. Док внимательно ее осмотрел, потрепал ее по плечу и встал, балансируя на краю.

— Хорошая ночь, — сказал он, коротко улыбнувшись Кэрол, — очень хорошая ночь для тебя, дорогая. — Потом он прыгнул — солдатиком. Было слышно, как он крякнул, войдя в воду, нырнул и вынырнул. А потом, схватившись за кусты, оттолкнулся и снова исчез под водой. И больше не показывался.

— Теперь он уже там, — спокойно сказала Ма. — Док отличный парень. Это я на тот случай, если ты этого не знаешь.

— Я знаю, — сказала Кэрол.

Она взяла веревку, которую ей протянула Ма, обмотала вокруг талии. Распластавшись на земле животом вниз, она занесла ноги над краем карьера и, извиваясь, стала медленно продвигаться ногами вперед. Помедлила там, наполовину подвешенная в пустоте, очень часто дыша. Потом подняла глаза и кивнула Ма, чтобы та опускала ее.

— Если у тебя камень на душе, — Ма какое-то время подержала ее в таком положении, — может быть, тебе лучше снять его, пока представляется такая возможность.

— Я... кажется, никакого. Просто хочу спросить насчет снотворного. Я имею в виду, почему для вас и для Дока это как будто само собой разумеется, что они нам понадобятся.

— Почему? — Ма недоверчиво нахмурилась. — Э, да ты, я вижу, не так уж и много повидала в своей жизни, да, милочка?

— Пожалуй, что так.

— Гм, — сказала Ma. — Ну и ну! Так вот, я скажу тебе кое-что насчет этих таблеток. Не сомневайся, что они тебе понадобятся. И не дожидайся, пока это случится, чтобы их выпить. Проглоти несколько штук в самом начале, а когда их действие начнет ослабевать...

Она потянула веревку кверху, потом чуть отпустила ее. Кэрол свесилась с края и стала медленно опускаться к воде.

— То что? — крикнула она, задрожав, когда ее ноги соприкоснулись с водой. — Когда их действие начнет ослабевать?.. То что?..

— Выпей еще, — посоветовала Ма.

Нора располагалась под наклоном и на протяжении первых двух-трех футов по большей части была затоплена водой, так что дышать было невозможно до тех пор, пока не проплывешь их.

Кэрол залезла внутрь, отчаянно карабкаясь; продолжала карабкаться дальше с закрытыми глазами, задержав дыхание, до тех пор, пока не стукнулась головой о камень в конце норы. А потом с облегчением, жадно глотая воздух, распласталась лицом вниз.

Как ни странно, но здесь не стояла кромешная тьма. Оттуда же, откуда потихоньку просачивался воздух, потихоньку просачивался и свет, если только мрак этой потайной пещеры не разбавлялся более светлой по сравнению с ним ночью, царящей снаружи.

Это все равно что лежать в гробу, подумала она. Тускло освещенном, хорошо проветриваемом гробу. Это, правда, не причиняло неудобств; по крайней мере пока. Лишь стесняло в движениях. До тех пор, пока ты был согласен оставаться в нем и не пытался выбраться...

Внезапно она отвлеклась от своей мысли.

Пошарив в темноте и пробежав пальцами до упора, она наткнулась на овальную, обтянутую брезентом поверхность фляги. Встряхнула ее, ощутив, как плещется и переливается жидкость внутри. Положила ее на место и опять стала шарить, до тех пор, пока не обнаружила маленькую, плотно закрытую бутылочку. Она сняла крышку и понюхала содержимое. Вытащив одну из капсул, она зажала ее пальцами и прикоснулась к ней языком: чуть горьковатый, слегка солоноватый вкус. Она бросила ее обратно в бутылочку и снова закрутила крышку.

Ей не нужна эта дрянь. Она не собирается принимать что-либо, что сделает ее еще более беспомощной, чем она уже есть теперь. Ма сказала ей, и совершенно недвусмысленно, что ей нечего бояться. И она и Док — под защитой Ма, до тех пор, пока опять не начнут действовать самостоятельно. И все-таки она не станет одурманивать себя наркотическими таблетками. Возможно, Ма делает все по-честному. Возможно. Но Док может обвести вокруг пальца любого человека, вроде нее, как нечего делать. И если он решил сделать все по-своему, если считает, что так будет надежнее, — ладно, не важно. Но снотворное — это не для нее...

Если это, конечно, снотворное.

Ее мысли снова и снова кружились вокруг этой темы, крутились с какой-то смутной настойчивостью. Без какого-либо последовательного осмысления событий она пришла к убеждению — к этому склонны люди, которым в принципе присуща неуверенность; неуверенность, зерна которой непременно заронены раньше, берущая начало в неверии в родительский авторитет, который становится авторитетом вообще. Позднее, с наступлением зрелости, — понятие весьма растяжимое, — она может быть высмеяна, изничтожена имеющим четкую направленность ясным мышлением. Или может культивироваться через самоуничижительную злость и лелеемую жалость к себе. Она может разрастаться до глобальных размеров до тех пор, пока изначальный авторитет не становится невыносимым, а изменения не превращаются в насущную потребность. Но не радикальные изменения в образе мыслей — это было бы слишком хлопотно, слишком болезненно. Просто обращение к авторитету в другом облике, который, в свое время и при каком-то сильном потрясении, вызовет еще большее недоверие и возмущение, чем изначальный.

Анализируя эту ситуацию — и свои ощущения, — Кэрол спрашивала себя, почему она так боится Дока, — как она может бояться Дока и быть не в состоянии ему доверять. И продолжать любить его так, как она никогда не сможет полюбить никого другого.

Даже сейчас, несмотря на свой страх и недоверие, она отдала бы все за то, чтобы он был вместе с ней.

Он был с ней всегда, или почти всегда, такой спокойный и уверенный в себе. Он всегда знал, что именно нужно делать и как это сделать. У него на душе могли кошки скрестись, но никогда не узнаешь это по его поведению. Он остается таким милым и любезным, будто у него ни забот ни хлопот. С таким человеком нужно держать ухо востро — никогда не узнаешь, что у него на уме. Но...

Охваченная нежностью, она вздохнула, чуть поежившись. Док Маккой — отличный парень, как назвала его Ма. И этим, кажется, сказано все.

Просто на свете не было больше такого человека, как Док, и никогда не будет.

Кэрол поигрывала бутылочкой с таблетками. Потом, повернувшись на бок, стукнула ею по стенке. Наверняка он недалеко от нее, их разделяет всего несколько футов этого холодного, застывшего камня. Если она сумеет достучаться до него и если он ответит ей — это будет замечательно. Обоим станет легче на душе, убеждала она себя, узнав, что с другим все в порядке.

Она постучала еще раз и прислушалась. Постучала и прислушалась, нахмурилась, охваченная какой-то злой нервозностью. Потом, просветлев лицом, повернулась и постучала в противоположную стенку. Возможно, он там, с той стороны. В конце концов, Док просто должен быть там, ведь так? Он должен быть либо с одной стороны, либо с другой.

Она стучала и прислушивалась. Стучала и прислушивалась. Тишина в промежутках между постукиваниями давила, смыкалась вокруг нее. Она превращалась в нечто болезненное, в вакуум, возопивший о том, чтобы его заполнили. Это было непереносимо, а поскольку непереносимое нельзя вытерпеть, в дело вмешалось ее воображение, этот доброхотствующий враг.

Она совершенно отчетливо услышала ответное постукивание Дока. Ну, может быть, не совсем отчетливое — воображение имеет свои пределы, — но она его услышала.

Она постучала, и он постучал. Сигналы передавались туда и обратно. Величайшее облегчение охватило ее; а потом, следом за ним, перекрывая его, пришло чувство нарастающего беспокойства и раздражения.

Что толку просто перестукиваться, просто производить бессмысленный шум? Вот если бы она могла послать ему весточку. Спросить его, сказать ему, чтобы... чтобы...

Но может быть, он уже подумал об этом. И решил, что это невозможно. И может быть, так оно и есть.

Она оттолкнулась к стене, потом измерила расстояние до противоположной стены. Похоже было, что здесь достаточно места для двух человек, вот так-то. Конечно, им пришлось бы тесновато, но это не должно было продолжаться бесконечно. На короткое время, на какой-нибудь час или около того, это было бы замечательно.

А пространство у нее над головой? Так. Она прикоснулась ладонями к потолку норы, вздрогнув от ощущения, насколько он близок от нее. Из-за тусклого освещения казалось, что он находится гораздо дальше. Она нажала на него, не осознавая, что нажимает. И вдруг забарабанила по потолку кулаками.

Она очень быстро прекратила это занятие и несколько минут пролежала в полной неподвижности, до тех пор пока сердце не перестало колотиться как сумасшедшее. Потом, отталкиваясь пятками и локтями, она устремилась к выходу.

Ее ноги соприкоснулись с водой. Она отдернула их. Снова опустила их туда и подержала там какое-то время. А потом, неохотно смирившись, вытащила. Потому что определенно не могла покинуть это место, вылезти обратно в карьер: кто-нибудь мог увидеть ее. Судя по тому, что она знала, к этому времени, возможно, все вокруг уже кишело полицейскими.

В любом случае, карьер был очень глубокий — бездонный, как сказала Ма, — а Кэрол едва умела плавать. Если она не отыщет нору, в которой находится Док, не сумеет забраться в нее или опять забраться в эту...

Возможно, они так все и замыслили. Они надеялись и рассчитывали, что она попытается вылезти, зная, что в этом случае она утонет.

Но как бы там ни было, даже речи не могло быть о том, чтобы выбраться. Ей придется оставаться здесь до тех пор, пока ее не достанут, а ее — маятник ее сознания снова качнулся обратно — ее достанут, внушала она себе. Док вытащит ее. В конце концов, она его жена, и они вместе прошли через многое, и она много для него сделала. И... и... если уж он в самом деле хотел от нее избавиться, у него прежде была уйма возможностей.

Он вытащит ее обязательно, как только это будет безопасно. Ма заставит его.

Здесь, у входа в нору, было чуточку попросторнее. Потолок располагался чуточку выше. Она измерила расстояние при помощи выгнутых кверху ладоней, думая о том, что здесь почти достаточно места, чтобы сесть. И как только эта мысль пришла ей в голову, она уже знала, что должна сесть.

Должна. Она не может все время лежать ничком и ни минуты больше не может провести полулежа, опираясь на локти.

Прижав подбородок к груди, она попробовала приподняться. Шесть дюймов, фут, фут и полфута — ее голова прижалась к камню. Она упрямо тыкалась в него, потом со сдавленным «Ай!» снова отпрянула на пол.

Какое-то время она отдыхала, потом попробовала снова. На этот раз как-то боком, подтянув колени кверху. Так ей удалось забраться чуть дальше, хотя и этого было далеко недостаточно. Но это подсказало ей — или ей так показалось, — как можно выполнить этот трюк.

Она была очень гибкой и проворной, сейчас — в большей степени, чем когда-либо, после их изнурительной, способствующей похуданию поездки по стране. Так что она втянула в себя живот, плотно прижала к нему колени и прижалась к ним подбородком. И в таком виде, напоминая приплюснутый мяч, стала забираться все выше и выше.

Ее голова ударилась о потолок с ужасным стуком, потом заелозила по нему со скребущим звуком, оставляя тонкий след из волос и кожи с черепа. Она остановилась бы при первом же болезненном ударе, но инерция тела гнула ее вперед. А потом, наконец, она приподнялась. Или, скорее, просто оказалась в сидячем положении. При том, как она была наклонена вперед, было бы далеко не точно говорить, что она приподнялась.

Потолок давил ей на шею и плечи. Ее голова была по необходимости опущена. Ее широко разведенные ноги были прижаты к полу, и для опоры ей пришлось поместить руки между ними. Она подняла одну из них, чтобы вытереть лицо, но напряжение было просто невыносимым, так что она поспешно вернула ее обратно, чтобы поддерживать спину.

Она отдохнула, тяжело дыша, точнее вообще едва дыша в таком скрюченном положении, и думая: «Ну что же, по крайней мере, теперь я знаю, что могу это сделать. Я могу сесть, если захочу». Потом, когда неуклюжая поза стала мучительной, она попыталась снова лечь. И почти не двинулась с места, оставшись точно в том же положении, в котором находилась.

Она не могла смириться с этим фактом. Это было слишком ужасно. «Но ведь наверняка, — подумала она, — раз я приняла эту позу, то могу принять и предыдущую. Если я могу выпрямиться, значит, могу — могу снова лечь».

— Конечно могу, — говорила она, бормоча вслух. — А почему нет?

Безусловно, на то была веская причина.

Подтянуть ноги кверху, как она сделала в первый раз, было невозможно. Вообще было почти невозможно ими двигать. А насчет того, чтобы свернуться калачиком, — она уже согнулась в три погибели, даже в большей степени, чем изначально. Но теперь этот калачик было начисто лишен упругости. Ее тело было подобно пережатой пружине, которая придавлена такой тяжестью, что способна лишь прогибаться дальше и никогда не распрямится.

— Нет, — тихо проговорила она. — Нет. — Потом, на повышенных тонах: — Нет, нет, н-нет! — Она выждала, тяжело дыша, кровь прилила к ее голове, а волосы упали на глаза. У нее пульсировало в запястьях, локти ее ныли от боли. И внезапно руки ее подломились, туловище накренилось вниз, и с губ сорвался мучительный крик.

Столь же мучительно всхлипывая, она снова собралась с духом. Слезы бежали по ее лицу, и она не могла их смахнуть. При тех муках, которые она испытывала, и нарастающей истерике это казалось самым непереносимым из всего.

— Н-не могу, не могу даже пальцем шевельнуть, — рыдала она. — Не могу даже пошевелить... — Потом, так тихо, что ее едва можно было расслышать: — Ма сказала — завтра ночью. Завтра ночью, может быть.

Эти слова растворились в безмолвии. Ее дыхание становилось все более затрудненным. Она сипела и кашляла, она стонала, подергиваясь всем телом, и слезы бежали все сильнее.

— Я не могу это вынести! — проговорила она, задыхаясь. — Ты слышишь меня? Я не могу это вынести! Не могу это вынести, не могу это вынести, не-е-е могу-у-у-у это вынести... не могу это вынести-и-и-и-и...

Она кричала, и боль от напряжения заставляла ее кричать еще громче, и этот крик выжимал из ее горла еще один. Она извивалась и кричала, охваченная неистовством боли и ярости. Ее голова билась о потолок, ее пятки зарывались в пол и колотили по нему, а ее локти совершали кругообразные движения, ударялись и скребли удерживающие ее в заточении стены норы.

Кровь на ее лице смешивалась со слезами. Она ручьем бежала по ее спине и рукам, по ногам и бедрам. Она струилась из сотен крошечных порезов, царапин и вмятин, покрывая ее тело; теплая красная кровь, которая становилась склизкой, перемешиваясь с грязью норы.

Она так и не узнала, когда освободилась. Или как. Она вообще этого не поняла. Она все еще билась, все еще кричала, когда сорвала крышку с бутылочки и опрокинула ее содержимое в рот...

Недовольная, она вынырнула из приятного мрака. Что-то стискивало ее лодыжку, и она пыталась вырваться. Но эта штука держала ее крепко. Она рванула, протащив ее по норе, снова обдирая кожу на теле. Она закричала протестующе, и крик внезапно захлебнулся, когда над ней сомкнулась вода.

Давясь и отбрыкиваясь, она выскользнула из норы в карьер. Снова была ночь — или по-прежнему была ночь? И при свете луны она, как в тумане, заглянула в самые безучастные глаза, которые когда-либо видела.

— Я — Эрл, — ухмыльнулся он, обнажив кривые зубы. — А теперь держись крепче, и я тебя...

— Пусти! — Она яростно рванулась назад. — Оставь меня в покое! Я никуда не хочу идти! П-пожалуйста, пожалуйста, не заставляй меня! Просто дай мне о-остаться там, где...

Она вцепилась в кусты, попыталась залезть обратно в нору. Удерживаясь на воде, Эрл отвесил ей сильную пощечину.

— Мать честная! — пробормотал он, обматывая ей веревку вокруг талии и подавая сигнал Ма и Доку. — Неужто сорок восемь часов для тебя мало?

Глава 13

Прикрытые драной мешковиной, Док и Кэрол лежали в кузове старого грузовика Эрла, и им предстояло по ухабам проехать через холмы, обратно к дороге, находящейся в ведении округа, а оттуда — несколько миль к так называемой ферме, где жил Эрл. Это был ветхий, обшарпанный дом, с лишенным травяного покрова, захламленным двором, коровой, несколькими цыплятами, фруктовыми деревьями, занимавшими пару акров, и двумя-тремя огородными культурами. Однако внутри изъеденного ненастьями дома, с его голыми, покоробившимися полами и заколоченными досками окнами, стоял огромный цветной телевизор, огромная морозильная камера, холодильник и гигантский очаг, который топился дровами.

Эрл явно гордился этими своими приобретениями, и Док нахваливал их. Без лишних слов, стараясь скрыть свое удовольствие, Сантис вытащил из духовки большой ростбиф и без всякой тарелки швырнул его на стол. Пока он разделял его на огромные окровавленные куски, Ма раскладывала другие «харчи» — холодную вареную капусту, хлеб, кофейник, кувшин емкостью в галлон с виски — и оловянные кружки и тарелки. Потом все расселись, и все, кроме Кэрол, принялись жадно есть. Она сидела осоловевшая и безразличная, чувствуя спазмы в животе, едва в силах выносить вид и запах пищи.

Ма посмотрела на нее оценивающим взглядом и потянулась за кувшином с виски. Потому наполовину наполнила оловянную кружку — это произносилось как «оловянна-кружка» — белой жидкостью и толкнула ее через стол.

— Ну-ка, выпей это! — приказала она. — Давай! Не заставляй повторять тебе дважды.

Кэрол выпила. Она поспешно сглотнула, стараясь превозмочь тошноту, а потом приятный огонь растекся по ее желудку и на лице проступил легкий румянец.

— А теперь ешь, — сказала Ма.

И Кэрол стала есть. А после того, как она откусила первые несколько раз, еда показалась ей очень вкусной.

Оба ее глаза были слегка подбиты. Ее губы распухли и покрылись кровоподтеками, а ее лицо и руки сплошь все были в царапинах и порезах. Но никто не сказал ни слова по поводу ее вида, не интересовался что да почему. Бывалые люди из темных закоулков преступного мира, они прекрасно понимали, что с ней случилось.

Она не поднимала от тарелки глаз, не принимая никакого участия в разговоре и настолько безразличная к нему, будто он не имел к ней никакого отношения.

Нет нужды повторять, что их с Доком по-прежнему усиленно разыскивали. Для них было бы невозможно перейти мексиканскую границу и проникнуть в глубь страны по суше. Но Ма и Эрл наладили хорошее сообщение по морю — через капитана одного маленького португальского рыболовного суденышка, который и прежде проворачивал для них такие дела.

— Конечно, людей, которых бы искали так, как вас, еще не было. — Ма как следует отхлебнула виски, отрыгнула и вытерла рот тыльной стороной ладони. — Сейчас он артачится, всячески уклоняется от этого дела, но через пару дней дозреет — когда увидит, что это ни к чему не приведет.

— Ты хочешь сказать, — Док настороженно нахмурился, — ты хочешь сказать, он знает, кто мы такие?

Ма ответила, что — конечно, естественно — знает.

— А кто бы еще стал давать деру из страны именно сейчас? Но насчет этого ты не думай, Док. Он знает все о нас, Сантисах, и тебе не о чем беспокоиться.

— Понятно, — сказал Док. — Я уверен, что ты права.

Рой Сантис выйдет из тюрьмы через год или около того.

Это развяжет руки им троим, не говоря уже об их многочисленных родственниках и друзьях. И ни один человек, который хотя бы понаслышке знал о том, какая репутация закрепилась за Сантисом, не станет их обижать. Любой, кто это сделает, в надежде на вознаграждение или из страха перед наказанием, не останется в живых, чтобы когда-нибудь похвастаться этим.

Когда застолье подошло к концу, Эрл наполнил глиняный кувшин водой и провел Кэрол с Доком по своему изрытому оврагами заднему двору к куче навоза размером со стог сена. Сейчас куча была частично разрыта, не прикрыта досками, на которые был набросан навоз. Обращенный в противоположную от дома сторону вход закрыли куском брезента, от которого за версту несло коровьим навозом, сейчас, правда, высохшим, но, очевидно, измазанным, когда тот был еще свежим.

Эрл нерешительно отдал Доку кувшин с водой.

— Я еще жратвы для вас прихватил. Если она вам нужна, Док. Просто решил, что вам захочется поесть ночью, когда вы сможете выйти наружу.

— Конечно, — сказал Док. — Сейчас мы ничего не хотим, Эрл.

— Ну да, конечно. Курить нельзя — я, наверное, мог бы и не говорить тебе об этом. Наверно, я бы даже и спички не зажег, будь на твоем месте. Небольшой дымок или огонек далеко видно.

— Понимаю. Ничего такого не будет, — пообещал Док.

— А как насчет жвачки? Я прихватил с собой побольше жевательного табаку, могу поделиться.

— Ну да, наверное, это не помешает, — сказал Док. — Большое тебе спасибо, Эрл.

Эрл вернулся обратно, к дому, а Док вежливо придержал брезентовую дверцу, пропуская вперед Кэрол.

До рассвета оставался час или около этого. Без единого слова Кэрол свернулась калачиком на полу и почти тотчас же заснула. Док присел на корточках у стены и положил в рот щепотку табака. Сам он выспался за последние двое суток. Теперь сон станет неким занятием, когда ему станет невмоготу бодрствовать; тем, что нужно держать про запас в качестве средства от тоски, что преследует наяву. Он жевал и сплевывал, каждый раз тщательно прикрывая плевок. Время от времени он смотрел на черную тень — Кэрол, и взгляд его становился глубоким и задумчивым.

С первыми лучами солнца куча навоза стала нагреваться. А к десяти часам, когда Кэрол внезапно проснулась, Док разделся догола, не считая ботинок и носков, и сидел скрестив ноги на ворохе своей одежды.

Он предостерегающе покачал головой, когда она стала вздрагивать от разбирающего ее смеха, потом усмехнулся с добродушным самоуничижением.

— Что, по-твоему, тут смешнее? — прошептал он. — Я или символичность ситуации?

— Я не могу решить. — Она негромко засмеялась. — Пожалуй, мне лучше самой принять участие в этом действе.

Она разделась, вытерев пот своей одеждой и сделав из нее подушку, как Док сделал из своей. И теперь, когда они были одни, Док выказал немалую озабоченность по поводу ее многочисленных порезов и кровоподтеков. Кэрол же не придавала им особого значения; она их заслужила, сказала она, тем, что вела себя как круглая дура. Но ей была приятна его забота, и, совсем отдохнувшая и расслабившаяся, она почувствовала, что настроена очень благосклонно по отношению к нему.

Склонив голову набок, она бросила на Дока озорной взгляд. Потом, внезапно наклонившись вперед, взяла своими ладонями его щетинистое лицо и...

Увлажненная масса шлепнулась ей на лоб, растеклась по лицу. Она резко выпрямилась, оттираясь и отряхиваясь.

— Тьфу! — Она с отвращением сплюнула, наморщив нос. — Фу! Какая мерзость, грязь!..

— Да, какая досада, — посочувствовал Док. — Это, наверное, из-за жары. От нее эта штука размягчается и...

— Прошу тебя! — Кэрол поморщилась. — Разве это само по себе уже не достаточно гнусно без того, чтобы ты рисовал мне подобную картину?

На этом их любовные утехи закончились. Док спрятался за невозмутимой маской на лице, а Кэрол снова погрузилась в апатию. Пока тянулись долгие часы тишины, она безмолвно разговаривала сама с собой, насмехаясь над ними обоими и мысленно ругая себя и Дока за то, что они оба такие дураки.

Вот потеха, а? Ну еще бы! Прямо как в кино! Поистине драматично и волнующе. Двое знаменитых, первоклассных, башковитых грабителей банков прячутся голыми в куче навоза!

Из-за жары налетели тучи мух, появились полчища личинок трупного цвета, которые падали им на головы и спины или заползали с пола, если находились под ними. Из-за жары появилось удушливое, вышибающее слезу зловоние, которое, казалось, проникает в каждую пору кожи.

Один раз, в отчаянии, Кэрол хотела было уже распахнуть брезентовую дверь, но Док решительно оттолкнул ее:

— Не делай глупостей! Попробуй пожевать табак.

— Табак? Он отобьет запах этой гадости?

— Нет. Но от него пропадет ее привкус во рту.

Она поколебалась, потом протянула руку:

— Дай мне. Хуже все равно уже не будет!

Она положила в рот маленькую щепотку, но от этого ее затошнило еще сильнее. Это была иная разновидность тошноты, и она даже принесла некоторое облегчение. Они с Доком сидели, жуя и сплевывая и не удосуживаясь зарывать плевки, не видя в этом на сей раз необходимости. Навоз срывался вниз, плюхаясь им на головы. И мухи роились, и жуки ползали. И так тянулся нескончаемый день, и наконец наступила ночь.

Эрл принес из дома несколько ведер воды, и они смыли с себя часть грязи. Но зловоние и привкус ее, приглушенный табаком, остались. Они сдабривали то небольшое количество пищи, которое были в состоянии съесть; в воображении они даже уже чувствовали этот привкус и в виски, которое Эрл налил им из карманной бутылки.

В доме никого не было, так что Эрлу нужно было быстро туда вернуться. А это означало, что Кэрол и Док не смогут чуть дольше задержаться на свежем воздухе, как они надеялись. Неохотно они ушли обратно за брезентовую дверь, чтобы провести там еще одну ужасную ночь. Док устроился настолько удобно, насколько мог. Кэрол беспокойно перебиралась с места на место, ерзая по грязному полу.

«Почему?» — яростно шептала она. Почему они должны быть здесь? Сначала эти ужасные подводные норы, из которых сбежала бы даже крыса, и теперь это... это... место! Бессмыслица какая-то. В конце концов, их очень активно искали после того, как они спрыгнули с поезда, и тогда им пришлось прятаться. Но никогда еще не забивались в такие скверные места, какие им предоставили Сантисы.

— Тогда мы все время находились в движении, — мягко заметил Док. — И мы не были обложены на таком крошечном пятачке.

— Мне плевать! Я говорю, что мы с таким же успехом могли бы спрятаться в каком-нибудь месте, где по крайней мере могли бы продержаться — я имею в виду, в сносном положении.

Док сказал, что до сих пор они вроде бы и здесь выдерживают. Потом, очень терпеливо, он продолжал объяснять, что всегда лучше всего прятаться в том месте, которое кажется совершенно непригодным для человеческого обитания. Например, в водных норах: как она заметила, даже крысы обходили их стороной. А сейчас вот, продолжил он, в куче навоза. Если от этой гадости тошнит даже на расстоянии, кому придет в голову, что кто-то спрятался внутри ее?

Кэрол уныло слушала. Потом перестала. Перестала и думать. Как она догадывалась, лучше ей больше не жаловаться. Положение ее и так было достаточно неопределенным. Однако, в отличие от Дока, она не научилась мириться с тем, что была не в силах изменить, так что просто стала нечувствительной к этому. Ничего не видя, олицетворяя полную безжизненность, при которой время не имело уже конечного предела, равно как и не существовало его самого.

Они пробыли в навозной куче еще два дня и две ночи.

На третью Эрл пришел к ним без своей обычной поклажи — провизии.

— Закусите в доме, — объяснил он. — И приведете себя в порядок. Похоже, вы отправляетесь в путь.

Эрл торчал на крыльце, в окружении своры суетливых, злобного вида шавок. За кухонным столом сидели Ма, капитан судна, Кэрол и Док. Волосы Кэрол были коротко острижены. И она и Док были одеты в вязаные шапки с отворотами и помпонами, джинсы и свободно сидящие майки. По всем внешним признакам, они входили в команду капитана — наряду с тремя родственниками, которые стояли за его стулом, сияя, хмурясь, улыбаясь — в зависимости от обстоятельств, — в утрированном виде передавая выражение его лица. В данный момент они все хмурились.

— Но двадцать пять тысяч! — Капитан закатил глаза к небу. — Что такое двадцать пять тысяч за такой риск? Да это курам на смех!

— Так, значит, на самом деле ты не против риска, — сухо сказала Ма, — если только тебе за него достаточно заплатят. Так обстоит дело, Пит?

— Ну...

— Конечно так. Так что ты идешь на больший риск и получаешь большие деньги. В два раза больше, чем ты получал когда-нибудь раньше. И это более чем справедливая цена, больше ты не получишь.

Два пояса для денег лежали на столе. Ма открыла их и отсчитала равное количество из каждого.

Капитан продолжал возражать, театрально жестикулируя:

— Так дело не пойдет, сеньора! Сам-то я не против. Мы — старые друзья, а с друзьями человек не скупится. Но моя команда... — Он повернулся и покачал парням головой. — Видите? Они не станут этого делать! Они настаивают, чтобы...

— Кого ты дурачишь? — Ма засмеялась. — Эта рвань даже не знает, о чем мы говорим.

Капитан нахмурился, потом, совершенно изменив поведение, тоже засмеялся:

— Ну так что же, попытаться ведь всегда надо? Даже с друзьями — а как же иначе. Но теперь, когда мы пришли к договоренности... — Он потянулся за деньгами.

Ма накрыла их рукой, похожей на окорок.

— Ты их получишь, когда вернешься, — сказала она. — Когда до меня дойдет весть от этих людей, что они добрались туда, куда держали путь, целые и невредимые и со всем своим скарбом.

— Но... но... — забормотал капитан, наливаясь краской. — Вы думаете, я стукач? Вы мне не доверяете, да?

— Ну, ничего подобного я не говорила.

— Тогда почему? А, предположим, случится какая-то неприятность? Что, если я не смогу вернуться, а?

— Тогда ты не получишь деньги. И... — Она посмотрела на него немигающим взглядом. — Они тебе не понадобятся, Пит.

Он опустил глаза. Безвольно пробубнил, что тут не о чем спорить, он вполне согласен подождать своих денег. Ма кивнула, скатала купюры в трубочку и засунула к себе за пазуху. Эрл зашел в дом с крыльца. Все обменялись рукопожатиями, и Док как бы между делом предложил Ма и Эрлу отправиться в путешествие вместе с ними. Они отказались, перемигнувшись между собой и ухмыляясь, будто какой-то только им известной шутке:

— Пожалуй, нет, Док. Нам с Эрлом и тут вроде неплохо живется.

— Да, — сказал Эрл! — Да, сэр, нам тут нравится, еще как нравится.

— И уж конечно, мы никак не можем уехать, особенно сейчас, когда Рой все еще сидит в кутузке.

Док сказал, что все понимает. Настал неловкий момент, когда никто, казалось, не может ни заговорить, ни двинуться с места. А потом, побуждаемый чем-то в поведении Ма, Док почувствовал, что он просто вынужден предложить плату за помощь, которую они с Эрлом оказали им с Кэрол.

— Ей-богу, так я чувствовал бы себя гораздо лучше, — сказал он со всей своей неискренней искренностью. — Я знаю, вы говорили, что вам не нужны никакие деньги, но...

— Ну, давай это обмозгуем, — сказала Ма. — Как ты думаешь, сколько это должно тебе стоить, Док?

— Ну... — Он продолжал сердечно улыбаться, но в животе его образовался холодный комок. Он уже несколько раз сложил вместе деньги в поясах и разделил на два. — Ну, я не стану называть сумму, Ма. Это должно стоить столько, сколько ты скажешь, и, что бы ты ни сказала, я соглашусь с этим на все сто процентов.

— Как насчет пяти штук?

— Пять! — Он ожидал — ну, он сам не знал, чего именно. Но когда люди устраивают тебе такую сделку, обычно они берут за это большую часть твоей наличности. И у тебя просто нет другого выхода, кроме как быть довольным.

— Этого недостаточно, — заявил он, расщедрившийся от облегчения. — Я настаиваю на десяти.

— Я знала, что ты так это воспримешь. — Ма удовлетворенно покачала головой. — И Эрлу говорила об этом, ведь так, сынок? Но это не для нас, Док. У меня вот что было на уме: если ты уверен, что пять или десять тебя не разорят...

— Десять. А даже если бы и разорили, это не имеет значения!

— Ну что же! Я хотела бы, чтобы ты передал их Пэту Ганглони. Я говорила тебе, что, по-моему, он там. Он имел при себе не слишком много, когда ударился в бега, и я очень за него беспокоюсь.

— Старина Пэт, — проговорил Док. — Я позабочусь о том, чтобы он их получил, Ма...

— Я бы и сама ему помогла. Но он ужасно торопился, а наспех я ничего не смогла собрать. Так что... — Она крепко пожала Доку руку. — Я очень рада, что ты присмотришь за ним. Знаю, что ты говоришь не просто так, а иначе ты бы так не говорил.

— Считай, что это уже сделано, — пообещал Док. — В конце концов, Пэт и мой большой друг тоже.

Они поехали в машине капитана, Док — на переднем сиденье, между ним и человеком из его команды, а Кэрол — на заднем, между двумя другими членами экипажа. Над Сан-Диего сгущался туман, медленно опускаясь на залив. Машина осторожно пробиралась сквозь него, въехав на причал с севера, потом объехав по кругу административный центр города и вернувшись с юга.

Судно было пятидесятифутовым крепышом, пришвартованным примерно посредине длинной пристани. По обе стороны от него располагались два других морских судна, сейнер для ловли креветок и катер для увеселительных прогулок, но на обоих царили тишина и мрак. Капитан припарковал машину и положил ключи в бардачок. (Их предстояло забрать его родственнику.) Он открыл дверцу, быстро заговорил на португальском и английском:

— А теперь нам нужно спешить, так чтобы выбраться отсюда с приливом. Но мы не бежим. Мы торопимся не спеша, да?

Его зубы блеснули в напряженной улыбке. Он вышел, остальные последовали за ним и с неторопливой поспешностью двинулись по набережной. Капитан запрыгнул на борт, протянул руки Кэрол. Док приземлился на палубе на секунду позже ее, и капитан, отдавая негромкие команды через плечо, показал им на свою маленькую каюту. Она переходила в их пользование на время путешествия, сам он будет спать с командой.

Он закрыл за собой дверь; раздался гул голосов и невнятная мешанина из звуков. Потом рев — быстро стихший — парных судовых дизелей. И они поплыли в залив.

* * *

Капитан вернулся, задернул шторы на иллюминаторах и включил свет.

— Вы будете вести себя очень тихо, да? — Он улыбнулся своей белозубой, нервной улыбкой. — На воде звук разносится далеко.

Он снова ушел. Почти незаметно судно набирало скорость. Они погружались все глубже и глубже в туман, и его серая масса смыкалась позади них.

Док рыскал по каюте, машинально осматривая ее, как он осматривал бы любое незнакомое место. Он не искал чего-то конкретного. Просто смотрел — большинство преступников экстракласса имеют такую привычку. Она несколько раз спасала Доку жизнь, соответственно унося чью-то другую жизнь или чьи-то другие жизни.

Он проверил маленькую книжную полку и аптечку. Заглянул под койку, виновато улыбнувшись Кэрол, которая уже улеглась на нее. Порылся в ящичках для бумаг письменного стола, отыскал кольцо с ключами, открыл и осмотрел все выдвижные ящики. Снова закрыл их на ключ, оставив содержимое в точности в том виде, в каком его нашел, — и тут обратил внимание на тяжелый сундук у изголовья койки.

Он был закрыт на висячие замки с обоих концов. Док перебрал ключи на кольце, с первой попытки нашел нужные и поднял тяжелую дубовую крышку. Внутри лежало некоторое количество серых шерстяных одеял, а также уложенные между ними несколько коробок с патронами, две магазинные винтовки и два двуствольных дробовика 12-го калибра. У Дока загорелись глаза. Потом, с почти рассеянным видом, он зарядил дробовики, положил их поверх сундука и опустил крышку. Он снова вставил замки в скобы — не запирая, хотя по виду казалось, что они заперты. На этом его осмотр и непосредственно вытекающие из него действия закончились, он снова спрятал ключи в ящичек для бумаг и налил себе выпивку.

Лежа на койке, Кэрол какое-то время наблюдала за своим мужем, потом повернулась на бок и закрыла глаза. Его поведение было всего лишь еще одной из разновидностей нормы. Если бы за этим крылось нечто большее, он сказал бы ей. Когда и если возникнет необходимость в том, чтобы сказать.

Она заснула.

Но почти немедленно, как показалось сразу, она опять проснулась.

Где-то там, в ночи, раздавалось странное эхо судовых дизелей. Или нет — это было не эхо, а нарастающее урчание другого двигателя. А за зашторенными иллюминаторами упрямо пробивался сквозь густой туман размытый луч света.

В каюте было темно. Стояла тишина — напряженная, выжидающая, а потом раздался резкий шепот Дока. Теперь Кэрол могла рассмотреть его, почувствовав, что он сидит подле нее. А возле двери она разглядела поблескивающие белые зубы капитана.

— Делай то, что я тебе сказал, Пит. Моя жена и я будем отдыхать.

— Нет! Пожалуйста, сеньор! Я не могу — в этом нет необходимости! Только маленький катер, не больше трех человек, я знаю! Все...

— Тем лучше.

— Пожалуйста! Говорю вам, у нас нет в этом необходимости! Я клянусь, что это так, да к тому же я знаю этих людей из береговой охраны. Я что — чужой для них? Разве я не делал такие же ходки много раз? Мы, возможно, поболтаем некоторое время, и...

— И они задержат тебя на какое-то время. Выяснят, кто ты такой, куда держишь курс. Выведают все, что им нужно, чтобы нас заарканил крейсер.

— Но... но... — В темноте раздался всхлип отчаяния. — А потом, сеньор? Как быть с этим? Его местонахождение будет известно, и будет известно, что я, мое судно были...

— Ты можешь все валить на меня. Моя жена и я пробрались на борт без твоего ведома и завладели вашими стволами и патронами.

— Ха! Да чтобы они поверили в эту историю?!

— А почему нет? Она очень даже неплохая. — Док зловеще замолчал. — На самом деле я бы сказал, что она гораздо лучше, чем другая.

— Вот сказали! Сказать просто — какая другая?

— Та, что тебе придется рассказать Ма Сантис. Хотя вряд ли тебе от этого будет какая-то польза, Пит. Что бы ты ей ни рассказал, от этого не будет никакого проку.

— Но...

Капитан тяжело вздохнул. Урчание моторного катера превратилось в монотонный гул.

— Мне это тоже не нравится, Пит, — искренне сказал Док. — Я ненавижу убийство, и особенно ненавижу это. Но что еще я могу сделать?

— Что еще? — Это теперь едва ли напоминало прежний капитанский голос. — Да, что еще, сеньор? Что может быть дороже собственной жизни?

Он повернулся и ушел. Момент спустя раздался крик:

— Эй, на судне! Эй, «Елена Изабелла»!

Потом легкий стук и скрип дерева об дерево.

Док взвел курки у дробовиков. Протянул один из них Кэрол и молча открыл два иллюминатора. На катере было три человека: стрелок, рулевой и капитан, молодой младший лейтенант. Он стоял обхватив одной ногой борт своего судна, в фуражке, сдвинутой на затылок. Рулевой ссутулился рядом с ним, перекинув руку через ветровое стекло. Засунув руки в карманы, стрелок стоял около установленного на корме пулемета.

Док пригляделся к нему, положил ладонь на руку Кэрол, сдерживая ее:

— Подожди! Возможно, эти трое расположатся кучнее.

— Что за спешка такая, Пит? — Лейтенант говорил дружелюбно, растягивая слова, словно друг обращался к другу. — Ты, часом, не пытался от меня сбежать, а?

— С-сбежать? — Капитан засмеялся, преодолевая дрожь. — Кто это бежит? Кто спешит?

— Ты сегодня вечером не забрасывал сеть, а? Почему?

— Почему? Потому что я делал это сегодня днем. А еще я запасся льдом, топливом, продовольствием, поцеловал свою жену...

— Ладно, ладно! — хмыкнул лейтенант. — Есть у тебя кофе на камбузе? Джек, сходи-ка туда с нашей лоханкой.

Стрелок вышел вперед с жестяным котелком. Лейтенант протянул его наверх, держась для устойчивости за стрелка.

— Давай! — сказал Док.

Он снял двоих из них, почти разрезав их пополам в талии одним двойным выстрелом. Они согнулись, повалились в темную воду между двумя судами. Кэрол попала рулевому в лицо и грудь. Он все еще был жив, когда два человека из команды рыболовного судна выбросили его за борт, и, ослепший, без лица, он сумел выплыть на поверхность. Один из людей милосердно размозжил ему череп топором. Потом они пробили дыру в днище катера и снова запрыгнули на борт своего собственного судна.

Дизели яростно взревели. Судно устремилось на волны, подобно испуганному существу. Мчась так, будто все никак не могло убежать достаточно далеко, будто ему предстояло убегать вечно. А потом, по прошествии часов, замедляя свой ход. Поскольку что сделано, то сделано, и сейчас, по крайней мере, не было никакой необходимости бежать. А что касается Кэрол и Дока...

Они лежали в объятиях друг друга, пресытившиеся, наконец воссоединившиеся. И Док очень крепко прижимал ее к себе, покровительственно гладя ее по голове. Потому что она была его женой, гораздо более дорогой для него, чем среднестатистическая жена для среднестатистического мужа. И если обстоятельства вынуждали его временами думать о ней как о противнике — а он не был уверен, что это так, пока еще нет, — то думал он о ней с не меньшей любовью и с огромной долей сожаления.

Она дрожала, приникнув к нему, издавая приглушенные звуки, прижавшись к его груди. Он произнес несколько подобающих мужу «ну что ты, что ты», пробормотал, что теперь все в порядке. Потом, поняв, что она смеется, нежно поцеловал ее:

— Эй, что тебе так смешно, а?

— Т-ты!.. Я... я... Не сердись, Док, но...

— Конечно, я не рассержусь. Так что же я сделал такого, что тебя так развеселило?

— Н-ничего! Это было — ну, просто ты!.. — Она радостно засмеялась. — На самом деле ты никогда не собирался оставаться в Мексике, правда? Ты никогда не переставал надеяться, что сможешь. Когда-нибудь, как-нибудь ты собирался это сделать. Я это видела. Я наблюдала за твоим выражением лица, когда мы ехали на поезде в Сан-Диего, и — и...

— И?..

— Ну, ты знаешь. Теперь ты не можешь. Нет — после того, что случилось сегодня ночью.

— Поправка, — сказал Док. — Теперь мы не можем.

Глава 14

Крошечная местность, где Эль Рей — некоронованный король, не обозначена ни на каких картах и, по сугубо практическим причинам, официально не существует. Это породило слухи о том, что такого места на самом деле не существует, что это всего лишь иллюзия, родившаяся в умах грешников. А поскольку никто пользующийся репутацией человека правдивого и заслуживающего доверия никогда оттуда не возвращался...

Так что, видите?

И все-таки она была там, без всякого сомнения. Расположенная в маленьком прибрежном гористом районе, она подвержена внезапным и резким погодным изменениям. Приноровиться к ним практически невозможно; одежда, которой только-только хватает на один час, в следующий заставляет вас изнемогать от жары, становясь совершеннейшей обузой. И каким-то образом, несомненно вследствие этого климатического феномена, там всегда испытываешь легкую жажду. Хотя многим разновидностям тропического и субтропического климата присущи те же недостатки, и еще более худшие. И вот что следует сказать о королевстве Эль Рея: оно здоровое. Болезни тут почти неизвестны. Даже такие создаваемые человеком недуги, как недоедание и голодное истощение, в значительной степени лишены здесь своей обычной силы воздействия, и человек может почти сгореть от них, прежде чем от них погибнет.

Это место чудесное во многих отношениях. Здоровое. И с климатом, который любому придется во вкусу. Охраняемое самыми многочисленными полицейскими силами в мире в пересчете на душу населения. И все-таки в среде его покинувших свою родину гостей не стихает ропот. Как ни странно, один из самых распространенных поводов для жалоб — это то, что все удобства — все, что приходится покупать, — только первоклассные.

Понимаете, не то чтобы цены на них были непомерно высокими. Совсем наоборот. Вилла с четырьмя ваннами, которая, возможно, стоила бы несколько тысяч в месяц на каком-нибудь курорте, вроде Французской Ривьеры, сдается не более чем за несколько сотен. Но за меньшую сумму вы не получите ничего. Вы должны заплатить эти несколько сотен. То же самое с едой и выпивкой, с одеждой, косметикой, табаком и сотнями других вещей: либо ничего, либо все самое лучшее. Все это вполне стоит тех денег, за которые продается, и все-таки удручающе дорого для людей, которые располагают определенной суммой, а большую им взять неоткуда.

Эль Рей выказывает величайшую озабоченность по поводу этих жалоб, но с насмешливым огоньком в своих неопределенного возраста старческих глазах.

Естественно, он обеспечивает своих гостей только самым лучшим. А разве не этого они всегда хотели где-нибудь в другом месте? Разве не настаивали на том, чтобы это иметь, независимо от стоимости? Ну а потом... Он переходит к той теме, что менее изысканное жилье и материальные блага привлекут иммигрантов нежелательной разновидности; людей, с которыми его нынешним гостям не хотелось бы себя отождествлять. Потому что, если это случится, они, очевидно, уже не будут теми, кем они были, и не будут там, где находились.

Наблюдая, как их средства тают, более того, утекают во всех направлениях, люди ломают голову, лихорадочно пытаясь экономить. Они урезывают себя в еде, они обходятся без выпивки, они ходят в поношенной одежде. А в результате остаются в убытке точно так же, как если бы они покупали то, в чем себе отказывают.

Что подводит нас к теме банка Эль Рея, еще одного повода для горьких жалоб.

Конечно же банк не дает никаких кредитов. Кому он будет их давать? Так что единственным доступным источником дохода являются проценты, но не которые выплачиваются вкладчику, а которые выплачивает он сам. При балансе от ста тысяч долларов и более ставка составляет шесть процентов, но при меньших суммах она резко повышается, достигая убийственных двадцати пяти процентов при сумме в пятьдесят тысяч и ниже. Короче говоря, это почти обязательно, чтобы клиент постоянно имел на своем счету сто тысяч или больше. Но он не сможет добиться этого при помощи программы урезания расходов и отказа от чего-либо. Когда сумма, ежемесячно снимаемая со счета, становится меньше произвольно устанавливаемого минимума — приблизительно та сумма, в которую ему обходится жизнь по преобладающему первому разряду, — с него взимаются определенные сборы за неактивный депозитный счет. И они, присовокупляемые к суммам, которые он снимает со счета, неизменно дают этот требуемый минимум.

Конечно, все примерно так, как и должно быть. Эль Рей должен следить за тем, чтобы в его хозяйстве всего было вдоволь, а сделать это он может только на постоянной патронажной основе. Такое правило действует почти на каждом первоклассном курорте. С каждого гостя взимают плату по установленному тарифу, а пользуется ли он тем, за что платит, или нет, — это его сугубо личное дело.

Еще одна аналогия: никого не заставляют держать свои деньги в банке Эль Рея. Но администрация курорта, и конкретно полиция, не будет нести никакой ответственности, если их украдут — что в высшей степени вероятно. Есть веские основания считать, что сама же полиция и ворует у тех, кто не является вкладчиками банка. Но доказать это нет никакой возможности, и уж точно ничего нельзя с этим поделать.

Так что жалобы не утихают. Эль Рей ведет себя нечестно. У него нельзя выиграть. (Вы будете спорить со мной о честности, сеньор? А с чего бы это вам рассчитывать на выигрыш?) Он любезно выслушивает все жалобы, но вы не получаете от него никакого удовлетворения. Он обращает против вас ваши собственные слова, отвечает вопросами на вопросы, опровергает вас при помощи язвительных и ироничных иносказаний. Скажите ему, что то-то и то-то плохо, и предложите хорошую замену, а он процитирует вам древнюю притчу о короле, у которого было два сына, которых звали Всякий и Никакой. "Кто-то поинтересовался их характерами, сеньор. Хорошие они мальчики или плохие и кто из них хорош, а кто плох. И что ответил король? «Всякий — никакой, а Никакой — всякий».

Люди ругают его. Они называют его дьяволом и обвиняют в том, что он возомнил себя богом. И Эль Рей кивает на оба обвинения. «А в чем разница, сеньор? В чем разница между наказанием и наградой, когда человек получает только то, о чем он просит?»

Большинство иммигрирующих в королевство приезжают парами, это женатые пары или просто пары. Поскольку путешествие изнурительно, его редко когда можно совершить без преданного помощника. Поначалу каждый будет распоряжаться своими собственными деньгами, аккуратно внося ровно половину от общих расходов. Но это неудобно, это приводит к спорам, и, сколько бы всего ни было у человека, он никогда не избавится от призрака нужды. Так что очень скоро как бы невзначай начинают обсуждаться преимущества совместного счета, и как бы невзначай достигается соглашение о том, что им следует открыть единый счет. И с той поры — ну, исход зависит от того, кто из двоих находчивее, хладнокровнее и кому требуется меньше сна.

А тот, кто выжил и, соответственно, имеет в своем распоряжении банковский счет, не долго будет оставаться в одиночестве. Он будет иметь стимул к тому, чтобы искать другого партнера, или тот отыщет его. А когда их союзу придет конец, как это и должно быть, то будет заключен еще один.

А процесс все идет и идет — неизбежный, непреложный.

Это просто, как дважды два.

Мы уже упоминали о полиции Эль Рея, о покровительстве, которое она оказывает населению. Но это слово можно трактовать широко. Если человеку оказывают покровительство, он не должен слишком докучать. Он должен помнить, что жизнь принадлежит миру живых. У него хватит благоразумия не переступать черту само собой разумеющихся обязательств, чтобы извести негодяя, которого, может быть, и не существует.

Стрельба — неслыханное дело в вотчине Эль Рея. Не бывает такого, чтобы кого-то застрелили, пырнули ножом, забили дубинкой, придушили — словом, умертвили при помощи обычных орудий убийства.

По сути дела, убийств нет. Официально — ни одного. Очень высокий уровень смертности обусловлен многочисленными случаями самоубийств и предрасположенностью иммигрантов к несчастным случаям со смертельным исходом.

Прекрасные плавательные бассейны многочисленных вилл редко используются. Лошади, за недостатком упражнений, в государственных конюшнях нагуливают жирок, а корабли гниют в доках. Никто не рыбачит, никто не охотится, никто не играет в гольф, теннис и дартс. Короче говоря, если не считать ежегодного большого бала Эль Рея, общественной жизни практически нет. Любой человек, который приближается к другому человеку, — подозреваемый или подозрителен.

* * *

Док просто не знал, куда себя деть. Однажды, через несколько месяцев после своего приезда сюда, он прогулялся пешком к холмам и там набрел на деревушку, угнездившуюся в живописной долине и спрятанную от города. Единственная улица была красиво вымощена камнями; здания недавно побелены. Он чувствовал запах жарящегося перченого мяса, приносимый бризом. Единственными людьми, попавшимися ему на глаза, были двое мужчин в конце улицы, которые подметали камни мостовой метлами с длинными ручками. Док узнал их: ему пару раз пришлось раскланиваться с ними в городе. Он приподнял руку в приветствии. Но, очевидно не заметив его, они закончили подметать и исчезли в здании.

— Да, сеньор? — Карабинер в синей униформе вышел из двери поблизости. — Могу я вам чем-то помочь?

— Ничем. — Док улыбнулся. — Мне вдруг показалось, что я узнал этих двоих людей.

— Дворников? Это ваши друзья?

— О нет. Вовсе нет. Вообще-то я с ними едва знаком.

— Понятно. Ну, они вновь прибывшие, эти двое. Теперь они будут жить здесь — если вас удивляет их отсутствие в тех местах, куда они часто наведывались.

Док огляделся по сторонам, отпустил замечание по поводу того, как приятно выглядит это место. Карабинер согласился, что, действительно, все содержится в большом порядке.

— Таковы требования. Каждый житель вносит посильный трудовой вклад.

— Ага. — Док кивнул. — Это кооператив, да? Трудовой вклад вместо денежного?

— Совершенно верно, сеньор.

— Гм... — Док снова обвел окрестности оценивающим взглядом. — Так вот, я хотел бы узнать. У нас с женой чудесная вилла в городе, но...

— Нет, сеньор. Вас сюда не пустят.

— Ну, насчет этого я не знаю, — начал Док, но офицер перебил его.

Он был уверен, что Дока не пустят. Когда он получит на это право, его известят.

— Вы можете в этом не сомневаться, сеньор. А пока вам, возможно, захочется пройтись — посмотреть, что представляет собой ваш будущий дом.

Док сказал, что ему хочется, и они отправились вдоль широкой, сверкающей улицы. Дым клубился над трубами домов, но никто не стоял в дверях и не выглядывал из их окон, и оттуда не доносилось почти никаких звуков. Очень сухой воздух казался необычно теплым, и Док остановился и вытер лицо.

— Где тут у вас бар? Я куплю чего-нибудь выпить.

— Его тут нет, сеньор. Тут вы не купите никакой выпивки.

— Ну, тогда кофе.

— И этого тоже не купите, сеньор. Никакого питья и никакой еды.

— Нет? — Док нахмурился. — Вы хотите сказать, что все привозится из города? Не думаю, чтобы мне это понравилось.

Офицер медленно покачал головой:

— Вам бы это не понравилось, сеньор. Но нет, я не это имел в виду. Из города не привозят ничего. Ничего, кроме самих людей. — Слова эти словно повисли в воздухе — задумчивое послание, начертанное поверх тишины. Карабинер, казалось, вглядывается в них, смотрит сквозь них в глаза Дока. И говорит мягко, будто отвечая на вопрос. — Да, сеньор, именно так обстоит дело. Несомненно, вы уже заметили отсутствие кладбища.

— Н-но... — Док провел по губам трясущейся рукой. — Н-но...

Этот запах, который стоял в воздухе. Запах перченого, жарящегося мяса. Перец можно достать где угодно, собрать, попросить, но мясо...

— Полное соответствие, а, сеньор? И ведь до чего простая трансформация. Человеку нужно только зажить буквально так, как он всегда жил фигурально.

Он красиво улыбнулся, а у Дока комок подступил к горлу; только так он удержался от того, чтобы не ударить этого человека.

— Соответствие? — пробурчал он. — Это... это мерзость, вот что это такое! Это гнусно, чудовищно, бесчеловечно...

— Бесчеловечно? Но при чем тут это, сеньор?

— Не нужно язвить на мой счет! Я управлялся и не с такими, как вы, без всякого...

— Я в этом уверен. И поэтому вы здесь, да? Но подождите... — Он показал рукой. — Вот, по-моему, человек, который вас знает.

Человек этот только что вышел из одного из домов. Он было намного выше шести футов, наверное дюймов на пять или шесть. И его обычный вес, должно быть, составлял — наверняка составлял! — не менее двухсот пятидесяти фунтов. Но в своем нынешнем состоянии в нем едва ли было больше трети от этого веса.

Его глаза были огромными на его лишенном плоти лице скелета. Его шея была не толще, чем запястье Дока. Казалось невероятным, что он все еще жив; но, конечно, в королевстве Эль Рея очень здоровый климат и многие люди доживают до ста лет и более.

Он, пошатываясь, побрел к Доку, беззвучно шевеля губами, настолько он ослабел. Своим беспомощным молчанием, преувеличенной медлительностью движений он напоминал человека, находящегося во власти какого-то мучительного кошмара.

— Пэт, — проговорил Док мучительным шепотом. — Пэт Ганглони. — Он невольно отшатнулся от призрака; а потом, собравшись с духом, заставил себя шагнуть вперед и заключил Ганглони в объятия. — Все в порядке, Пэт. Не бери в голову, мальчик. Теперь у тебя все будет нормально. — Он похлопал скелет по плечам, и Ганглони тихо заплакал.

Карабинер наблюдал за ними с непривычным для него сочувствием во взгляде.

— Прискорбный случай, — пробормотал он. — Да, уж очень прискорбный. Он не в состоянии уйти сам. Он пробыл здесь уже гораздо дольше, чем многие.

— Это к делу не относится! — Док зло повернулся к нему. — Вы можете раздобыть мне машину — такси? Что-нибудь, на чем можно увезти его отсюда?

— Ну-у да. На это уйдет немного времени, но я могу это сделать.

— Ну так сделайте это! Давайте!

— Прошу прощения, сеньор! — Карабинер не двинулся с места. — Вы сказали, что хотели бы увезти его отсюда. Отсюда — куда?

— Куда? Да к себе домой, естественно! Куда-нибудь, где я смогу о нем позаботиться. Снова поставить его на ноги.

— А потом, сеньор?

— Потом?

— Вы и дальше будете его содержать?

— Ну, гм... — Док немного помедлил. — Ну да, конечно. Наверное, так. Я хочу сказать... гм...

— От вас этого потребуют, сеньор. До тех пор, пока вы будете в состоянии обеспечивать себя самого. В противном случае это было бы лишено смысла. Настолько жестоко, бесчеловечно, как вы только что сказали.

Ганглони стала бить неудержимая дрожь. Он не мог говорить, но он все слышал; подобно человеку, находящемуся во власти кошмара, он знал, что происходит. Док сделал слабую попытку высвободиться, и руки скелета обхватили его крепче.

— Он — хороший друг, да? Вы многим ему обязаны? — Карабинер был само сочувствие. — Я могу это понять. В этом человеке, я бы сказал, есть внутреннее изящество. Он — человек убеждений, принципов, возможно искаженных и перевернутых, но...

Док резко освободился из объятий Ганглони, попятился по булыжной мостовой, морщась и виновато бормоча:

— Я... я вернусь позже. Я... вы понимаете? Кое-что улажу вначале. П-поговорю со своей женой. Уверен, что она не станет возражать, н-но... но вы знаете. Я имею в виду — знаете, что это за народ — женщины. Я — я... Пэт! Не смотри на меня так! Не... — Он повернулся и пустился бежать.

А голос карабинера преследовал его, доносимый внезапно похолодевшим бризом:

— Хаста ла виста, сеньор. До встречи.

* * *

Вы говорите себе, что это скверный сон. Вы говорите себе, что вы умерли — вы, а не другие — и проснулись в аду. Но вы все прекрасно понимаете. Вы все прекрасно понимаете. У снов, бывает конец, а этот не заканчивается. К тому же, когда люди умирают, они мертвые — кому, как не вам, об этом знать?

Эль Рей делает лишь то, что должен. Его заповедник для преступников значительно усовершенствован по сравнению с многими другими. Он не убивает вас за вашу добычу. Он дает вам за ваши деньги нечто равноценное. Он держит первоклассное заведение, и он был бы не в состоянии этого делать, если бы вам позволили скаредничать. Он также не может позволить вам засиживаться, когда ваши деньги закончились. Если он позволит, то не останется места для вновь прибывающих; и, когда вам позволят скапливаться, вы и вам подобные вскоре захватите бразды правления в свои руки. Вы окажетесь на его месте, а он — на вашем, на мощенной булыжником улице с сияющими выбеленными зданиями. И он это знает. Он и его подданные из коренных жителей знают это. Этим объясняется их склонность к иронии, символизму; к тому, чтобы постоянно держать перед вами зеркало, так чтобы вы видели себя таким, какой вы есть и каким они вас видят.

Нет, это невозможно — обмануть самого себя. Королевство — там, невзирая на карты и бюрократизм. Оно там, называйте его как хотите. Если принять во внимание все это, вероятно, это лучшее место такого рода. А его худшие черты, такие, каковы они есть, берут начало не в Эль Рее, а в его гостях.

Он не обманет вас. Он не убьет вас. Он не может и не будет содержать вас, но он не положит конец вашей жизни, как бы долго вы ни прожили. А в этом странно целительном климате вы, кажется, проживете целую вечность.

В вотчине Эль Рея бывает только одна ночь в году — ночь ежегодного большого бала — когда не происходит никаких «самоубийств» или «несчастных случаев» со смертельным исходом. Всех вежливо, но тщательно обыскивают, прежде чем они войдут в «Паласио-дель-Рей», где проводится празднество. Всех ставят в Известность, что любое несчастье, произошедшее с гостем, будет воспринято с величайшим неудовольствием. Прошло уже много лет с тех пор, как имел место такой несчастный случай, а жертва упала с четвертого этажа действительно случайно. На всех присутствующих наложили большой штраф, а предполагаемый виновник инцидента — муж женщины — поплатился за это полной конфискацией своего банковского счета. Так что в настоящее время никто не только не делает никаких неуместных движений, но все выказывают величайшую заботу относительно благополучия всех. Стоит вам чуточку повысить голос, и на вас тут же устремятся сотни тревожных взглядов. Стоит резко потянуться за носовым платком или сигаретой, и десятки людей устремятся к вам.

Очень заметный в белой бабочке и фраке, Док Маккой стоял на отграничивающей большой бальный зал аллее для прогулок, лучезарно улыбаясь толпе кружащихся в танце людей, то кланяясь одной паре, то улыбаясь другой, то любезно склоняя перед кем-то голову. Выхоленный, с висками, тронутыми сединой, он был воплощением непринужденности воспитанного джентльмена, изысканности и обаяния. Но редко когда он чувствовал себя менее непринужденно или более несчастно.

Вина за физический дискомфорт — за его онемевшие ноги и ломоту в спине — в основном лежала на женах двоих верховных судей Эль Рея. Рост обеих дам не превышал пяти футов, однако их общий вес составлял куда больше четверти тонны, и они были ближе к неистощимости, чем кто-либо другой когда-либо встречавшийся Доку. Он танцевал по очереди то с одной, то с другой, бормоча галантные извинения, когда они хихикали и шептали комплименты, в то время как его спина кричала от постоянных сгибаний. О, он умаслил дам; и хорошо, потому что они прослыли настоящими чудовищами в частной жизни и фактически хозяйками своих мужей-подкаблучников. Потом, когда Док молча поздравлял себя, он увидел Кэрол, танцевавшую в объятиях шефа полиции. И понял, что его мучительные усилия пропали даром. Шеф полиции против верховных судей; если у кого-то и есть преимущество, то оно на стороне судей. Она, вероятно, может поплатиться за это, если он попадет в число местных самоубийц или станет жертвой несчастного случая. Но ему это в любом случае не пойдет на пользу.

Прошел уже час с тех пор, как он последний раз видел ее и шефа полиции, и его тревога усиливалась. Ему придется очень быстро соображать, или этот большой бал может стать последним, на котором он присутствовал.

Он в последний раз оглядел бальный зал. Потом, повернувшись, вероятно, не заметил, как женская рука помахала ему из толпы; он медленно прошел по отграниченной пальмами аллее. И по какой-то причине мысленно вернулся к тому дню из далекого прошлого в Канзасе — к лужайке для пикников, куда они с Кэрол отправились, сойдя с поезда.

«...нужно по-настоящему познакомиться заново. Я думаю, нам это предстоит!»

Док криво улыбнулся самому себе. Познакомиться? О нет, у них не было в этом необходимости. Что на самом деле не давало им покоя, так это то, что они слишком хорошо друг друга знают. Они жили беря от жизни то, что хотели. Избавляясь от любого, кто вставал у них на пути и переставал быть для них полезными. Это была их устоявшаяся модель поведения — это были они. И даже в случае открытого столкновения они выказали бы не более милосердия друг к другу, чем выказывали другим, столь многочисленным людям...

Погруженный в мысли, Док неторопливо шел по аллее, бросая рассеянные взгляды на дверные проемы бесчисленных залов, гостиных и баров. Из одного толстый Айк Мосс поприветствовал его приглушенным возгласом; указал жестом, с набитым ртом, на длинный, уставленный яствами стол. Но Док, улыбаясь, покачал головой и прошел мимо. Айк Мосс, подумал он с отвращением. До чего же человек может быть вульгарным, начисто лишенным чувства приличия! Не далее как на прошлой неделе его жена утонула в ванной, и вот он здесь, одетый с иголочки, и жрет все, что попадается ему на глаза.

Наверное, устроил набег на холодильник после того, как ее прикончил, подумал Док. И он беззвучно похихикал над представшей перед ним картиной.

Он дошел до маленькой бильярдной и хотел было пройти мимо нее. Потом резко остановился, распрямил плечи и прошел в дверь.

Доктор Макс Вондершейд стоял у единственного стола для игры. Его карликовое горбатое тело было облачено в черную, порыжевшую от времени материю, фалды плохо сидевшего фрака едва не волочились по полу. А его седая львиная голова возвышалась над столом всего на несколько дюймов. И все-таки в его облике были строгая красота и достоинство; и он посылал бильярдные шары, сталкивающиеся на зеленом сукне, с почти волшебной точностью!

Он отправил в лузу последние два сложным ударом от двух бортов. Док негромко зааплодировал, и Вондершейд поставил кий на пол тупым концом вниз и оперся о него, глядя на Дока:

— Да, герр Маккой? Чем могу служить?

Он говорил почти без акцента; Док заметил, что так было почти всегда, за исключением тех случаев, когда он находился рядом с Эль Реем. Он и Эль Рей были, по-видимому, в очень хороших отношениях, последний делал невероятные послабления доктору в том, что касалось аренды и других расходов. И все-таки Вондершейд должен иметь какой-то источник дохода, а практика у него здесь наверняка была небольшая.

— Итак? — В глазах горбуна появился какой-то особенный блеск. — Возможно, вы не в силах принять решение?

— Прошу прощения, — поспешно сказал Док. — Я был настолько поглощен созерцанием вашей игры, что... Но... да, думаю, вы могли бы мне помочь. Я... гм... по правде говоря, я очень беспокоюсь за свою жену. Я думаю, что с ней не все так благополучно.

— Понимаю. И что?

— Ну... — Док понизил голос. — Это все очень конфиденциально, доктор. Я хотел бы обсудить все строго с глазу на глаз.

Вондершейд повернулся и осмотрел комнату, его взгляд лишь на какой-то момент задержался в уголке, прикрытом пальмами. Вскинув брови, он снова повернулся к Доку.

— Похоже, что место достаточно укромное, — сказал он. — Да, как раз то, что нужно. Итак, что там насчет вашей жены и почему вы пришли с этим делом ко мне?

Док принялся осторожно объяснять. Он далеко еще не закончил, когда Вондершейд перебил его нетерпеливым жестом:

— С вашего позволения, герр Маккой! Так много разговоров из-за такого заурядного дела! Вы хотите, чтобы я осмотрел вашу жену, да? Предложить ей это, не упоминая о том, что это ваша инициатива? А потом вы хотите, чтобы я сказал ей, что ей нужна операция. Чтобы я убедил ее в этом. А во время операции я должен...

— Совсем необязательно проговаривать это открытым текстом, — быстро возразил Док. — В конце концов, очень много людей умирает во время хирургических операций. Так вот, не будете ли вы так любезны сообщить мне размеры вашего гонорара...

— Если бы я это сделал, это бы ничего не стоило. Убрать из общества вас или вашу жену было бы и удовольствием и привилегией. К сожалению, я не могу этого сделать. Меня зовут Вондершейд, а не Каценджеммер. Я — доктор, а не убийца.

— Одну секундочку. — Док нахмурился. — Боюсь, вы меня не так поняли, доктор. Ведь вы, конечно, не подумали, что я...

— С вашего позволения! — Вондершейд перебил его, стукнув кием. — Не спрашивайте меня, что я думаю о вас или вашей жене, о том, что вы сделали с вашими превосходными телами, с вашими интеллектами, вашими безграничными возможностями. Если бы только я обладал половиной всего этого или бедный Руди Торренто...

— Так вот оно в чем дело! — сказал Док зло и язвительно. — Вы с Руди были друзьями, так что, естественно... — Он осекся.

Вондершейд сделал шаг назад, встал и, схватившись за кий обеими руками, взмахнул им со зловещим видом. И Док обнаружил, что ему больше нечего сказать.

— Вы закончили, Маккой? — Доктор яростно усмехнулся. — Тогда закончу и я. Руди был моим другом, да. Он был сумасшедшим; с ним жестоко обращались почти с рождения; из него сделали то, чем он был, и он никак не мог стать чем-то другим. У него никогда не было друзей, и я стал ему другом. Я не смотрел на него как на преступника. Не в большей степени я считал таковым лишь себя, потому что нарушал законы. Итак!.. Итак, это все, герр Маккой, не считая двух вещей. Ваша жена всего каких-то несколько минут назад подошла ко мне с тем же предложением, что и вы. Более того, она до сих пор должна находиться там. — Он показал на купу высаженных в горшки пальм. — Так что на тот случай, если вы захотите поплакаться друг другу...

Он зло засмеялся, бросил свой бильярдный кий на стол и вышел.

Док закусил губу. Он какой-то момент оставался на месте, а потом с каким-то унылым безразличием обогнул стол и прошелся вдоль пальм.

Перед Кэрол был разложен портативный бар. Он молча сел возле нее, а она молча налила ему выпивку; ее взгляд был теплым и сочувственным.

— Он так грубо с тобой обошелся, Док. Мне жаль.

— Да ладно. — Док вздохнул. — Надеюсь, с тобой он не вел себя так же гнусно, дорогая.

— Мне нет дела до себя. Меня отчитывали знатоки своего дела. Но такой человек, как ты, человек, которого все всегда любили...

Она погладила его по руке, утешая, и Док повернулся к ней с задумчивым удивлением.

— Ты знаешь, — сказал он, — я верю, что ты на самом деле меня любишь.

— Люблю тебя? — Она нахмурилась. — Еще бы! Конечно люблю. А ты меня разве не любишь?

— Да. — Док неторопливо кивнул. — Да, Кэрол, как ни странно, я очень сильно тебя люблю. Всегда любил, и всегда буду любить, и никогда не смог бы полюбить кого-то еще.

— И я бы не смогла. Я... О, Док, Док!

— И это ничего не меняет, ведь так, Кэрол? Или меняет?

— Меняет? — Она утерла глаза носовым платком. — С-ска-жи мне, что да, Док, и я скажу тебе, что да. И что это, черт возьми, изменит?

Док неопределенно кивнул. Он снова наполнил их стаканы. В большой башне дворца огромные часы начали отбивать двенадцать часов. А в бальном зале оркестр заиграл мелодию «Дом, милый дом».

— Ну что же, — сказала Кэрол. — Сдается мне, что дело движется к концу, Док.

— Да, — согласился Док. — Движется к концу, Кэрол.

— Ты! — сказала она, и ее голос внезапно стал злым, напуганным, измученным. — Я пью за тебя, Док, милый!

— О, как это мило с твоей стороны! — Док дотронулся своим стаканом до ее стакана. — Будь что будет!

— За тебя! За тебя и наш успешный побег!

— И за тебя, дорогая, — сказал Док. — И еще за одну такую победу.

1

Джон Салливан — знаменитый американский боксер. (Здесь и далее примеч. перев.).

2

Игра слов: who flung dung — кто швырнул навозом (англ.).

3

Непереводимый каламбур: «иметь кишки» — английская идиома, означающая «иметь мужество».

4

Вилли Саттон (1901 — 1980) — знаменитый грабитель. Грабил банки, попадался, много раз бежал из тюрем. Получил прозвище Вилли Артист.

5

Ленточная змея — наиболее распространенный в Северной Америке полосатый уж.

Content

Джим Томпсон
Сейчас и на земле. Преступление. Побег

Сейчас и на земле

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Преступление

Глава 1 Аллен Тэлберт

Глава 2 Аллен Тэлберт

Глава 3 Марта Тэлберт

Глава 4 Марта Тэлберт

Глава 5 Роберт Тэлберт

Глава 6 Дональд Скайсмит

Глава 7 Уильям Уиллис

Глава 8 Уильям Уиллис

Глава 9 Ричард Йомэн

Глава 10 И. Коссмейер

Глава 11 И. Коссмейер

Глава 12 Президент Авраам Линкольн Джонс

Глава 13 Харгрейв Клинтон

Глава 14 Дональд Скайсмит

Побег

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

1