Валентин Рунов

Полководцы Первой Мировой. Русская армия в лицах

© Рунов В. А., 2014

© ООО «Издательство «Яуза», 2014

© ООО «Издательство «Эксмо», 2014

Введение

В августе 1914 года вспыхнула война, которую позже историки окрестили Первой мировой войной. Официально причиной к началу войны стало убийство в Сараеве 15 июня 1914 года эрцгерцога Франца Фердинанда, реально – желание правительств многих стран Европы произвести передел мира. В эту войну было втянуто множество государств, в том числе и Российская империя.

Для ведения военных действий с рубежа западной границы Российской империи против Германии и Австро-Венгрии Россия развернула два фронта в составе девяти армий и создала высший орган управления – Ставку Верховного главнокомандующего. Такого в ее истории еще не было.

В мирное время Российская империя в военно-административном отношении делилась на военные округа, а высшим воинским формированием сухопутных войск был армейский корпус, состоявший из нескольких дивизий. Непосредственная подготовка Верховного главнокомандующего, командующих фронтами и армиями, а также их штабов в мирное время практически не проводилась. Войсковые учения (маневры) носили скорее парадный, чем практический характер. Поэтому первые назначения на высокие воинские должности осуществлялись, исходя из различных критериев, в которых непосредственно боевые и управленческие качества генералов практически не учитывались.

Начало войны, особенно неудачи Восточно-Прусской операции, показали слабость высшего звена управления русской армией. Управления в масштабе двух фронтов со стороны Ставки не наблюдалось, крайне низким было качество управления войсками армий со стороны Северо-Западного фронта. Не прослеживается и четкость планирования и проведения операции Юго-Западного фронта. Армейские операции, которые не были составной частью операций фронтов, сами зачастую распадались на отдельные бои корпусов, дивизий, бригад, полков…

Только после этого начались замены командующих, начальников их штабов. Но на смену ушедшим нередко приходили люди, также не способные управлять столь крупными объединениями. Личное мужество отдельных военачальников при их низких управленческих качествах не спасало положения.

Летом 1915 года император Николай II решил лично занять пост Верховного главнокомандующего, в очередной раз сменив некоторых военачальников. Но это не помогло делу. Император не мог превратить страну в единый военный лагерь, мобилизовать все ее силы на победу. Русские войска продолжали терпеть поражения. Крупнейшая наступательная операция Юго-Западного фронта июня 1916 года не была реализована не только в стратегическом, но и во фронтовом масштабе. Кризис высшей военной власти стал налицо и привел вначале к Февральской, а затем – и к Октябрьской революциям 1917 года.

В то же время нельзя не признать, что во главе русских фронтов и армий в период Первой мировой войны стояли интересные люди с прекрасной военной биографией, патриоты своей страны и армии. Многие из них делали все возможное, чтобы привести к победе вверенные им войска, успешно решали и другие вопросы административного и экономического характера. Это были лучшие представители военных кругов своего времени, но время уже играло против них. Слабость высшей государственной и высшей военной власти неуклонно толкала страну в пропасть революций. Некоторые из военачальников к началу революционных преобразований в стране и армии отнеслись весьма положительно. Но большинство из них пали жертвой последующих событий.

Первая мировая война потрясла Европу и получила отклики во всем мире ввиду своей продолжительности, накалу, количеству человеческих жертв и последствиям, аналогов которым не знала военная история.

Потери русских в этой войне были огромными – 10 миллионов убитых и умерших от ран, 20 миллионов раненых. Но всеобщее вооружение народа и агитация привели к тому, что мировая война в России превратилась в гражданскую войну, опустошавшую страну еще пять лет.

Но и противник также понес большие потери. Германия потеряла на восточном театре только убитыми и пропавшими без вести более 300 тысяч человек, Австро-Венгрия – 2 миллиона 764 тысячи, Турция – 250 тысяч. Огромными были и материальные потери этих стран. Данные факторы в совокупности также привели к различным революционным преобразованиям, которые в той или иной мере охватили их территории.

Третью группу составили те страны, которые получили различные материальные и моральные выгоды в результатах этой войны. В их числе были США, Англия и Франция. Причем Соединенные Штаты, вступив в войну на последнем этапе, единственные, фактически не понеся ущерба, получили колоссальные прибыли.

Книга посвящена деятельности лиц высших органов управления: ставка, фронт, армия. Именно в этих звеньях управления рождались и создавались планы, по которым затем действовали войска, именно на их руководителях лежала основная ответственность за победы и поражения. В то же время нужно понимать, что данные люди жили и действовали в специфических условиях Верховной власти, когда приказы сверху не обсуждались, несмотря на их полную абсурдность, а инициатива снизу нередко наказывалась. Это зачастую убивало здоровую инициативу, воспитывало в людях осторожность, доходившую до пассивности.

Сегодня, спустя много лет после событий Первой мировой войны, с позиций накопленных исторических знаний и нового времени, ко многим событиям и героям того периода можно отнестись не просто критически, но и с долей осуждения. Некоторые с уверенностью скажут, что они бы поступили по-другому. Но, как известно, сослагательных наклонений история не терпит, зато она жестоко наказывает тех, кто пренебрегает ее опытом. Достаточно вспомнить начальный период Великой Отечественной войны или действия российских войск в Чечне в начале 1995 года. Тогда советские и российские военачальники также не смогли реализовать возможностей подчиненных войск и допустили грубые ошибки, стоившие многих человеческих жертв и подорвавшие престиж страны и ее Вооруженных сил.

И все же нельзя отказать человеку в праве высказывать свои мнения о событиях и людях прошлых времен. Важно только постараться рассуждать об этом не с партийных, а с человеческих позиций, располагая хорошей научной основой и понимая, что прошлое уже нельзя изменить, но легко можно опорочить. Ведь разрушили же храм Христа Спасителя – памятник героям Отечественной войны 1812 года, снесли памятники М. Д. Скобелеву, императору Александру II, Ф. Э. Дзержинскому… Неужели от этого отечественная история стала богаче? Сегодня в стране нет ни одного памятника или памятного места, посвященного событиям и героям Первой мировой войны. Лишь в некоторых семьях хранятся пожелтевшие фотографии того времени и солдатские Георгиевские кресты. Но чему это дань – памяти или моде – судить трудно. Мне хочется верить, что памяти.

К сожалению, в нашей стране уже многие десятилетия время диктует отношение к истории. Большевики, придя к власти в 1917 году, постарались очернить все и всех, что считалось достоянием России до этого времени. Н. С. Хрущев, получив власть в 50-е годы, принялся бичевать время сталинского правления, хотя сам был активным деятелем того периода, М. С. Горбачев легко отрекся от вскормившей его КПСС. Б. Н. Ельцин, будучи первым секретарем Свердловского обкома КПСС, ничего не сделал, чтобы сохранить место гибели семьи императора Николая II, но, став Президентом России, добился переноса останков царской семьи в Санкт-Петербург и канонизации личности последнего царя династии Романовых, на совести которого две неудачные войны и миллионы человеческих жизней.

С годами личностей в нашем Отечестве становится все меньше и меньше. Время от времени на политическом небосклоне обозначаются какие-то имена. Но проходит совсем немного времени, и они исчезают так же внезапно, как и возникли. И беда даже не в том, что эти люди зачастую не оправдали возлагавшихся на них надежд. Беда в том, что у нас нет того, что можно назвать «культура памяти». Это и личная ответственность высшего руководителя перед историей за каждого своего ближайшего помощника, и ответственность перед историей каждого, занявшего видный пост в государстве или в армии. К сожалению, этого не наблюдается.

Во главе действующей армии, фронтовых и армейских объединений периода Первой мировой войны не было людей случайных. За плечами каждого из них была многолетняя воинская служба во имя царя и Отечества. Каждый из них мечтал как можно лучше послужить России, не думая при этом о собственной выгоде. В истории не сохранилось сведений о том, что хоть один из фронтовых военачальников участвовал в сомнительных коммерческих предприятиях. Это говорит о многом.

Другое дело рассуждать о том, как повели себя высшие военачальники в 1917 году, когда устои многовекового государства начали рушиться, а император и Верховный главнокомандующий признался в своем бессилии. Ловкие современные писаки тут сразу же «обнаружили» и генеральский заговор, и масонский след. С глубоким «смыслом» начали произносить имена генералов М. В. Алексеева, Н. В. Рузского и многих других. Затем, мастерски разыгрывая карту популярности, они с восторгом заговорили о Л. Г. Корнилове, А. В. Колчаке, А. И. Деникине, прах последнего торжественно был перевезен из-за границы и захоронен в московском Донском монастыре, к его надгробию не знающие свою историю люди постоянно приносят горы живых цветов. Дань моде. А. И. Деникин в 1914–1916 годах командовал бригадой и дивизией, в 1917 отрекся от императора и присягнул Временному правительству, в начале 1920 года, разуверившись в «белой» идее, оставил истекающую кровью Добровольческую армию и на английском миноносце навсегда покинул родную землю.

В Москве, в Новодевичьем монастыре у стен Смоленского собора в числе очень немногих сохранилась скромная могила генерала А. А. Брусилова. Редкий прохожий подходит к этому месту, еще реже живой цветок ляжет на холодный гранит. Страна, многие десятилетия восторгавшаяся военным гением этого военачальника, так и не нашла средств для сооружения ему памятника. А рядом, на Новодевичьем кладбище, как на параде стоят гранитные шеренги советских генералов, подвиги которых неизвестны, а имена давно уже никто не помнит.

Но не будем опускаться до критики и оценок. Задним числом осуждать поступки людей очень просто, еще проще цеплять им ярлыки. В данной книге мы постарались не допустить этого. Страна должна знать своих героев, а каждый из руководителей высшего звена войскового управления периода Первой мировой войны безусловно является исторической личностью, чье имя навсегда вписано в историю. Наша задача – листая страницы исторической книги, осмысленно реагировать на эти имена, представляя события и миллионы людей, стоявших под ними. Возможно, среди этих людей были ваши деды, прадеды. Вспомнив о них, вы прикоснетесь к сокровенным глубинам вашей памяти, и чем глубже ее корни, тем осторожнее должно быть это прикосновение.

Испорченные корни непременно погубят все дерево, и не может быть дерева без корней. Важно найти свои корни или хотя бы с уважением относиться ко времени, в котором они прорастали, к своей стране, как бы она ни называлась, к армии, защищавшей эту страну на полях сражений, к военачальникам, управлявшим этой армией, к ветеранам былых сражений и сегодняшним офицерам… Это нравственные основы любого человеческого общества, считающего себя гражданами государства и связывающего с данной страной будущее детей и внуков. И ради этого будущего стоит немного подробнее разобраться в прошлом.

Глава первая

Накануне грозы

Миф о 1913 годе

Существует миф о том, что в 1913 году Российская империя по своим экономическим возможностям выходила на одно из ведущих мест в мире. Безусловно, это не так. 1913 год стал одним из наиболее значимых для экономики самого Российского государства, которое ввиду ряда причин объективного и субъективного характера по основным показателям существенно отставало от многих других стран.

Россия отставала по объемам промышленного производства от США, Англии, Германии и Франции. Доля ее в совокупном промышленном производстве вышеперечисленных держав составляла всего 4,2 %. В общемировом производстве в 1913 году доля России составляла 1,72 %, при том что доля США равнялась 20 %, Англии – 18 %, Германии – 9 %, Франции – 7,2 %. По размерам валового национального продукта на душу населения Россия уступала США – в 9,5 раза, Англии – в 4,5, Канаде – в 4, Германии – в 3,5, Франции, Бельгии, Голландии, Австралии, Новой Зеландии, Испании – в 3 раза, Австро-Венгрии – в 2 раза.

И это не удивительно. Промышленность России была развита слабо. На 24 472 заводах имелось всего 24 140 электрических, паровых, дизельных двигателей (со средней мощностью 60 л. с.). То есть даже не всякий завод имел хотя бы один двигатель. По энерговооруженности и механовооруженности Россия отставала от США в 10 раз, от Англии – в 5, от Германии, Бельгии, Новой Зеландии – в 4 раза. Уровень производительности труда в промышленности России был меньше чем в США в 9 раз, в Англии – в 5 раз, в Германии – в 4 раза. В 1913 году США выплавили 25 млн т стали, в то время как в России – 4,2 млн т. Поэтому для покрытия своих нужд Россия ежегодно импортировала из других стран более 1 млн т стали и 8,7 млн т каменного угля.

Безусловно, уровень производства и экспорта прямо пропорционально отражался на уровне доходов, поступавших в российский бюджет напрямую или в виде налогов. В 1908–1913 годах общие суммы доходов, поступивших в российский бюджет, составили 14 987 млн руб. В 1887–1913 годах Запад инвестировал в Россию 1783 млн. золотых рублей, но за этот же период из России было вывезено чистого дохода на 2326 млн. золотых рублей (превышение за 26 лет доходов над инвестициями – на 513 млн золотых рублей). Только по процентам и для погашения иностранных займов ежегодно переводилось за границу выплат до 500 млн золотых рублей (в современных ценах это порядка 15 млрд. долл.).

Параллельно с ростом промышленного производства шел процесс роста цен, прежде всего, на основные продукты питания. Так, оптовые цены в 1901–1912 годах на пшеницу возросли на 44 %, на рожь – на 63, на свинину – на 55,86 %. Естественно, что не менее чем оптовые, возросли и цены на продукцию хлебобулочной промышленности и на мясо в розничной торговле. В целом по России в 1908–1913 годах цены на потребительские товары возросли на 24 %, при том что зарплата выросла в среднем только на 14,5 % (на 34 руб). В результате этого реальные доходы рабочих и служащих существенно сократились. Поэтому не удивительно, что семья рабочего из 4 человек в Санкт-Петербурге расходовала около 750 руб в год. При этом расходы на питание составляли до 100 % оплаты труда главы семьи из 4 человек, а трудились, как правило, все, включая детей. Из оставшейся суммы до 45 % шло на оплату жилья, до 25 % – на одежду и обувь. Для сравнения: у германского рабочего оплата питания семьи отнимала 20–25 % зарплаты (одного взрослого), у английского – 40 %.

Материальная сторона жизни напрямую была связана с состоянием здоровья населения. По данным статистики, в 1913 году в России более 12 миллионов человек (7,26 % населения) были поражены эпидемиями холеры, дифтерии, сибирской язвы, чесотки. Еще 9 миллионов человек страдали малярией, трахомой, коклюшем и т. д. Всего хронических больных заразными болезнями имелось 21 877 869 человек (13,2 % населения страны).

При таком высоком уровне заболеваемости на 10 тыс. человек населения в России имелись всего 1,6 врача, 1,7 фельдшера, 1,7 акушера и повивальной бабки, а в сельской местности 1 врач приходился вообще на 26 тыс. человек. В то же время в США врачей на 10 тыс. человек населения было в 4 раза больше, чем в России, в Германии – в 2,7, в Англии – а 3,5, в Дании, Швеции, Бельгии, Голландии – в 3,2 раза больше. Поэтому не удивительно, что на каждую тысячу новорожденных в возрасте до 1 года в России умирали 263 ребенка. Для сравнения: в Швеции на каждую тысячу родившихся умирали не более 70 детей до 1 года, в Англии – 108, в США и Франции – 112–115, в Италии – 138, в Германии – 151. Таким образом, Россия превосходила по детской смертности страны Европы и США в 1,74 – 3,76 раза.

Как известно, уровень производства и качество здравоохранения напрямую зависят от образованности населения. Россия выделялась низким процентом грамотности своего населения. По статистическим подсчетам, на каждую тысячу человек населения (без учета детей дошкольного возраста) она имела грамотными не более 230 человек. При этом на такое же количество населения Бельгия имела 998 грамотных, Германия – 980, Англия – 816, Франция – 930, Австралия – 816, Австрия – 644, Венгрия – 524, Аргентина – 495, Италия – 440, Португалия – 214 человек. В России 70 % детей и подростков вообще были лишены возможности учиться.

В России в 1913 году число учащихся во всех видах учебных заведений (включая духовные и военные) составляло 9,7 млн. человек (60,6 человека на 1000 жителей). При этом в российских вузах в 1913 году обучались 127 423 человек, в США – 258 000 (в 2 раза больше, чем в России). При этом в США имелось несколько десятков вузов уровня университета, в Англии – 18 университетов, в Германии – 22, во Франции – 14, а в России – только 8 университетов. Поэтому на один университет в России приходилось около 20 млн. жителей, в то время как в Англии – 2,5 млн, во Франции – 2,8 млн., в Германии – 3 млн жителей.

В России имелись ограничения в доступе к образованию. Благодаря известному циркуляру министра просвещения Делянова «О кухаркиных детях», принятого во время царствования Александра III, был перекрыт доступ к образованию лицам из сословий крестьян и мещан. И хотя в 1911–1914 гг. циркуляр фактически не действовал, тем не менее, из обучавшихся в гимназиях 119 тыс. человек выходцы из крестьянских семей составляли всего 15 %. В кадетские корпуса, военные училища выходцы из крестьянских семей вообще не допускались.

Россия считалась аграрной страной, и именно легенды о ее высоких урожаях зерновых уже много лет будоражат воображение некоторых людей. Но на практике все было не так.

Производство сельскохозяйственной продукции в стране, в которой сельское население достигало 80 %, также не было на высоте. Громадные просторы России позволяли ей производить большое количество зерна, но уровень агрокультуры, урожайность и продуктивность были низкими. Даже в 1913 году, получив рекордный урожай зерновых в 80 млн т, Россия на душу населения имела порядка 471 кг зерна, в то время как Англия, Франция, Германия имели около 430–440 кг, Канада – около 800 кг, США – свыше 1000 кг, Аргентина – 1200 кг. И если в общих объемах производства сельскохозяйственной продукции Россия стояла на втором месте после США, то по ее производству на душу населения она занимала только пятое место. Если же брать и другие страны – Австралию, Канаду, то Россия отбрасывалась во вторую десятку и даже ниже.

Причина этого также была очевидной – низкий уровень технического оснащения сельского хозяйства. Более 52 % крестьянских хозяйств аграрной России не имели плугов, обрабатывая землю сохами и косулями. В 1913 году в России имелось лишь 152 трактора, в то время как в США, Германии, Франции, Бельгии, Голландии, Дании счет тракторам шел на тысячи и десятки тысяч. Поэтому не удивительно, что в России до 80 % сельскохозяйственных работ производилось вручную.

В России продолжался хронический кризис животноводства. Так, по подсчетам, число рабочих лошадей в сельском хозяйстве на 100 человек сельского населения с 1870 по 1911 год упало с 38 до 30 единиц. Из расчета на 100 человек населения количество крупного рогатого скота и свиней также непрерывно сокращалось. Если в 1896 году оно составляло 67 голов, то в 1901 году – 65 голов, а в 1913 году – 55 голов. В 1914 году в России на тысячу жителей приходилось 293 головы крупного рогатого скота, в США – 622, в Дании – 888 голов. Продуктивность одной дойной коровы в 1913 году в США была выше, чем в России в 3,4 раза, в Швейцарии – в 5,3 раза.

Производство сельскохозяйственной продукции и продуктов питания в России не контролировалось государством, и следовательно, было стихийным. Поэтому частыми были такие явления, как неурожайный год и даже голод. Так, в ХIХ в. Россия пережила 40 голодовок. В ХХ в. голодными были 1901/02 г., 1905; 1906; 1907; 1908 год; 1911/12 год. В 1905, 1906, 1907 и 1908 гг. голодало от 19 до 29 губерний, в 1911–1912 годах голод охватил 60 губерний. По различным оценкам, в 1901–1912 годах от голода и его последствий в Российской империи погибли около 8 миллионов человек, почти столько же, как за время Первой мировой войны.

Но даже несмотря на голод, из России в Европу потоком шло зерно. Лозунг царского министра финансов Вышнегородского – «недоедим сами, но вывезем» регулярно претворялся в жизнь. В обмен на зерно в империю с Запада поступали многие промышленные товары, комплектующие для заводов и фабрик, тракторы, автомобили…

Россия сильно зависела от экспорта. Первые самолеты в российской военной авиации были машинами фирм «Ньюпор», «Фарман», «Бристоль-Бульдог», «Сопвич», «Фоккер», а это Англия, Франция, Бельгия. В самой России за 1914–1917 годы было собрано всего 94 самолета «Илья Муромец», и то двигатели и приборы были импортные. На русских эсминцах, крейсерах и линкорах стояли немецкие и шведские турбины, английские гидрокомпасы и дальномеры…

Борьба министерств

Последние годы перед войной были отмечены активной местнической борьбой между Военным и Морским министерствами за средства на развитие материальной части их видов вооруженных сил. При этом Морское министерство всегда опиралось на поражение российского флота в войне с Японией, на мнение английского правительства и усиление вооруженности турецкого флота.

В январе 1908 года Морской генеральный штаб (МГШ) доложил морскому министру, что ранее им совместно с Главным управлением Генерального штаба (ГУГШ) были разработаны на случай войны планы, которые предусматривают минимально необходимые меры, «исполнение коих теперь, в случае объявления войны, надо признать невыполнимыми, а положение Балтийского флота – критическим».

В апреле того же года состоялось совместное совещание морского и сухопутного Генеральных штабов с целью определить меры по предотвращению угрозы Петербургу от неприятельского десанта. Было заявлено, что в настоящем состоянии Балтийский флот не способен качественно выполнить задачу по прикрытию столицы от ударов со стороны моря. Указывалось, что нет запасов угля, на кораблях некомплект (до 65–75 %) офицеров и специалистов, а главное – из необходимых 6 тыс. мин есть всего лишь 1500.

Не в лучшем состоянии была и сухопутная армия. Русско-японская война «съела» почти все мобилизационные и неприкосновенные запасы, обнаружила ряд существенных промахов в боевой подготовке и организации войск. «Наша боевая готовность на западных фронтах настолько пострадала, что, вернее будет сказать, эта готовность совершенно отсутствует», – признавался летом 1905 года военный министр В. В. Сахаров.

Ему вторил и председатель Совета Государственной обороны великий князь Николай Николаевич. Он считал, что русская пехота нуждается в немедленном и коренном переустройстве, а кавалерия требует полной реорганизации. В отношении перевооружения сухопутных войск великий князь указывал на нехватку пулеметов и необходимость замены материальной части тяжелой артиллерии.

Характеризуя состояние армии, помощник военного министра генерал А. А. Поливанов в своем выступлении на закрытом заседании Государственной думы 13 апреля 1912 года заявил, что на 1908 год в армии «не хватало почти половины комплекта обмундирования и снаряжения, потребных для выхода в поле армии военного состава, не хватало винтовок, патронов, снарядов, обозов, шанцевого инструмента, госпитальных запасов; почти совсем не было некоторых средств борьбы, на необходимость которых указывал как опыт войны, так и пример соседних государств: не было гаубиц, пулеметов, горной артиллерии, полевой, тяжелой артиллерии, искровых телеграфов, автомобилей, т. е. таких средств, которые в настоящее время признаются необходимым элементом сильной армии, скажу коротко: в 1908 году наша армия была небоеспособной».

К концу 1906 года Военное министерство закончило анализ состояния армии и подсчет средств, необходимых для удовлетворения самых неотложных ее нужд. Полученные цифры ошеломили военного министра А. Ф. Редигера. Министерству только единовременно требовалось 2 133 610 тыс. рублей золотом. На реорганизацию артиллерии нужно было истратить 896 млн рублей, на инженерное дело – 582 млн рублей.

Таким образом, ежегодные расходы Военного министерства должны были возрастать почти на 15 млн рублей, что было непосильным для бюджета страны, что вынужден был признать и сам военный министр, который потребовал от управлений сократить свои претензии, что и было сделано. Но даже по этой программе-минимум единовременно требовалось 425 млн. рублей, не считая увеличения ежегодного бюджета на 76 млн. рублей.

Через два месяца, в марте 1907 года Морское министерство также представило царю свои планы. Николаю II предлагались на выбор, в зависимости от состояния финансовых средств, четыре варианта судостроительной программы, которыми предусматривалось создание от одной до четырех полных боевых эскадр. Для выполнения этих программ требовалось от 870 млн до 5 млрд рублей.

Таким образом, совокупные претензии обоих министерств колебались от 7133 млн до 1295 млн рублей единовременных расходов, т. е. приблизительно от половины до трех годовых бюджетов России 1908 года. И это без учета того, что резко должны были возрасти также ежегодные расходы по обычному бюджету.

Между тем финансовое положение Российской империи было отчаянным. Рассматривая смету на 1907 год, Совет министров откровенно признал, что «финансовое состояние Русского государства грозит самыми тяжелыми осложнениями, и в случае продолжения переживаемого нашим отечеством поистине смутного времени может не хватить средств даже на совершенно неотложные потребности».

9 апреля 1907 года состоялось заседание Совета Государственной обороны (СГО). По повелению царя оно должно было рассмотреть и, как желал того Николай II, утвердить минимальную программу строительства флота, с которого царь предполагал начать восстановление вооруженных сил. Однако СГО, возглавляемый дядей царя великим князем Николаем Николаевичем (младшим), проявил строптивость и не пожелал считаться с ясно выраженной волей Николая II.

Начались дискуссии.

– Подобные затраты на флот для государства непосильны, – заявил Редигер. – И это потому, что мы знаем, что сухопутная армия нуждается в проведении таких мероприятий, без которых не может жить и не может считаться боеспособной.

Но его не хотели слышать, и дискуссия развивалась явно не в пользу армии.

«Необходимейших средств для подъема боеспособности армии нельзя добиться, – жаловался начальник Главного штаба генерал А. Е. Эверт, – а в то же время требуют около миллиарда на морские средства».

Итог выступлений подвел председатель Совета Государственной обороны великий князь Николай Николаевич, заявивший, что надо создать единую программу развития вооруженных сил, в которой средства между армией и флотом распределить бы в соответствии с важностью их для обороны государства. Тогда весь состав СГО, за исключением моряков, проголосовал за предложения своего председателя.

Однако Николай II, в свою очередь, не стал считаться с решением одного из высших государственных учреждений Российской империи, созданного специально для «объединения деятельности высшего военного и морского управления и согласования ее с деятельностью других правительственных учреждений». Он не утвердил предложения СГО и в обход последнего приказал созвать специальное морское совещание, чтобы под личным своим председательством «выяснить безотлагательно ряд вопросов, решение которых дает возможность установить главные основания программы кораблестроения, вполне отвечающей задачам государственной обороны, и позволит немедленно приступить к постройке первой серии новых судов».

Такое совещание состоялось в начале июня 1907 года. Специально подобранный состав этого морского совещания (на него были приглашены лишь два сухопутных генерала) должен был дать ответы на 27 поставленных царем вопросов. Вполне понятно, что моряки подошли к вопросу о развитии вооруженных сил страны с узковедомственных позиций и решительно высказались за немедленное ассигнование средств на строительство флота. По окончании работы этого совещания Николай II утвердил 9 июня 1907 года программу, разрешив морскому министру вносить в смету ведомства в течение четырех лет по 31 млн. рублей.

Развитие Сухопутных войск было существенно заторможено. И только через год, 21 мая 1908 года, Военное министерство, получив предварительно разрешение Совета министров, обратилось в Государственную думу с просьбой об отпуске средств на расходы, необходимые на пополнение запасов и материальной части. Для расходов на эти цели в течение восьми лет (1908–1915) ведомство просило немногим более 293 млн рублей. Но и эту более чем скромную сумму дума не утвердила полностью. Всего по закону от 3 июня 1908 года Военное министерство израсходовало немногим более 92 млн рублей, из них 53 млн для расходов в 1908 году.

Таким образом, последние годы накануне Первой мировой войны прошли в острой местнической борьбе между армией и флотом, хотя каждый из этих видов вооруженных сил требовал к себе большого внимания. Уже с первых шагов по восстановлению вооруженных сил приоритет был отдан флоту. Тогда в высших политических кругах России, под давлением Великобритании, считали, что «создав себе в нужный срок военный флот достаточной силы Россия сразу достигнет того, что союза с нею будут искать самые сильные державы мира, и от России самой будет зависеть использовать эти предложения для достижения тех или других политических выгод, необходимых ей для своего упрочения… Истратить несколько сот миллионов рублей для того, чтобы создать себе в ближайшем будущем такое положение, стоит: они окупятся очень быстро многими и многими политическими последствиями».

Николай II решительно поддерживал моряков и дипломатов, не желая слушать руководителей Военного министерства, требовавших уделять больше внимания реорганизации и развитию армии. В то же время высшее армейское руководство в лице, прежде всего, председателя Совета Государственной обороны, будучи не в состоянии переубедить императора, предпочло самоустраниться от данной проблемы. «Ничего сделать нельзя, – с грустью признавался начальник штаба Петербургского военного округа генерал Бринкен. – Государь, всегда такой добрый и мягкий, при всякой попытке кого бы то ни было сказать что-нибудь против флота, буквально свирепеет, хлопает кулаком по столу и не желает ничего слушать. То же было и с великим князем Николаем Николаевичем, председателем СГО, выступавшим против строительства флота. Это просто какой-то гипноз, и морское начальство делает благодаря этому что хочет».

Из этого следует, что такой важный государственный орган, как Совет Государственной обороны в те ответственные годы не выполнял возложенной на него функции Правда, императора это, как видно, не особенно волновало. Как утверждают некоторые современники, он крайне редко посещал заседания Совета Государственной обороны и довольствовался тем, что время от времени заслушивал короткие отчеты о его работе и читал некоторые документы, не оставляя на них других резолюций, кроме отметок об ознакомлении. При этом чиновники, привыкшие реагировать только на конкретные указания, получив обратно документ с такой отметкой, как правило, оставляли его без должного внимания. А трения между Военным и Морским министерствами в правительственных кругах расценивали, как соревнование министров, за которым не стоит ничего существенного, кроме личных амбиций.

И все же развитие армии и флота происходило. Морскому министерству удалось накануне войны добиться ассигнования на развитие флота около 800 млн рублей золотом. Немногим больше – 880 млн рублей – было решено ассигновать в 1908–1913 годах на армию. В целом за пять предвоенных лет (1909–1913) суммарный прирост бюджета Военного министерства составил 195,17 млн рублей, а Морского – в 1,5 раза больше, т. е. 285,64 млн рублей.

Флот

Итак, после долгих споров, заседаний и обсуждений в различных инстанциях «малая судостроительная программа 1907–1911 годов», разработанная Морским генеральным штабом, наконец-то была утверждена, и Морское министерство получило возможность летом 1909 году приступить к постройке четырех новых линкоров, предназначавшихся для усиления Балтийского флота. Однако к этому времени в Англии уже был построен новый линейный корабль «Дредноут» (1907), который по вооружению, бронированию и скорости значительно превосходил эскадренные броненосцы периода Русско-японской войны. С появлением «Дредноута» во всех крупных западных странах началось интенсивное строительство линейных кораблей так называемого дредноутного типа.

В декабре 1907 года, после рассмотрения и одобрения тактико-технических заданий, в Морском техническом комитете и Адмиралтейств-совете Морское министерство объявило конкурс на составление проекта линейного корабля. Из 51 эскизного проекта, представленного на конкурс к лету 1908 года, лучшим признали проект Балтийского завода, по которому и решено было строить линейные корабли. Он отличался от других проектов наличием четырех трехорудийных башен главной артиллерии с линейным расположением, лучшей конструкцией корпуса и большей скоростью движения. По данному проекту Балтийского завода, утвержденному 15 июня 1909 года, были заложены в Петербурге четыре линкора, получившие название «Севастополь», «Петропавловск», «Гангут» и «Полтава».

Дальнейшее обострение международной обстановки, с одной стороны, и непрерывный рост германского флота – с другой, настоятельно требовали дальнейшего наращивания морских сил Балтийского и Черноморского флотов. В связи с этим Морской генеральный штаб в 1909 году разработал новую, так называемую «большую» судостроительную программу, рассчитанную на 10-летний срок (1910–1920). Она была рассмотрена 15 августа 1909 года на специальном заседании правительства. Но тогда большинство присутствовавших высказалось за сокращение программы, считая ее непосильной для России.

Но Морской Генеральный штаб не сдавался. Учитывая высказанные замечания, 23 ноября 1909 года он представил правительству сокращенный вариант «большой» программы, по которой намечалось построить для Балтийского флота в те же сроки 8 линкоров, 4 линейных и 4 легких крейсера, 18 эскадренных миноносцев и 12 подводных лодок. В то же время программа была сокращена за счет легких надводных сил и подводных лодок, в которых Балтийский флот ощущал большую потребность.

Но и сокращенная судостроительная программа также не удовлетворила правительство, и она снова была возвращена в Морское министерство на доработку. «Большая» судостроительная программа была одобрена правительством и царем только в марте 1910 года, после чего председатель Совета министров внес законопроект в Государственную думу о размере ассигнований для ее реализации. Дума санкционировала предоставление средств на постройку трех линейных кораблей для Черноморского флота, а рассмотрение остальной части «большой» судостроительной программы вновь отложила.

В конце 1911 года в Николаеве были заложены три линейных корабля типа «Императрица Мария», которые по своим тактико-техническим элементам несколько отличались от балтийского варианта линейного корабля типа «Севастополь». Одновременно для Черноморского флота началось строительство девяти эскадренных миноносцев и шести подводных лодок.

Постройка кораблей для Балтийского флота по «большой» судостроительной программе снова задержалась, так как повторилась та же история, что и с «малой» судостроительной программой. Один из непосредственных виновников этого – вице-адмирал С. А. Воеводский, сменивший на посту морского министра адмирала И. М. Дикова. Он не пользовался авторитетом ни в правительстве, ни в думе, ни на флоте и не мог успешно защищать интересы флота перед правительством. Неспособность С. А. Воеводского руководить отечественным Морским министерством была настолько очевидна, что в марте 1911 года он был снят с должности.

Новым военным министром был назначен адмирал И. К. Григорович, который пользовался большим уважением и авторитетом среди офицеров флота и доверием правительства.

И. К. Григорович понимал, что война с Германией может начаться в недалеком будущем и слабость Балтийского флота неизбежно приведет к тяжелым последствиям. Поэтому сразу же после вступления на пост морского министра он 25 марта 1911 года направил царю обстоятельный и хорошо аргументированный доклад о недопустимости дальнейшего промедления со строительством кораблей для Балтийского флота. Минимальной программой для Балтийского флота адмирал И. К. Григорович считал постройку 4 линейных крейсеров, 4 легких крейсеров, 36 эскадренных миноносцев и 12 подводных лодок с вводом их в строй не позднее 1916 года К этому же времени намечалось закончить и оборудование главной базы флота в Ревеле.

Доклад морского министра был одобрен царем и правительством, и в соответствии с их решением Морской генеральный штаб переработал «большую» судостроительную программу из расчета постройки вышеперечисленных кораблей для Балтийского флота к 1917 году. В июне 1912 года Государственная дума большинством голосов приняла законопроект о предоставлении ассигнований на их строительство.

19 декабря 1912 года в Петербурге состоялась закладка четырех линейных крейсеров, которые получили название «Измаил», «Кинбурн», «Бородино» и «Наварин». По первоначальному проекту эти корабли должны были иметь водоизмещение 28,5 тыс. тонн и скорость 26,5 узлов. На их вооружении предполагалось иметь девять 356-мм орудий (длина ствола 52 калибра) в трех трехорудийных башнях с линейным расположением, двадцать 130-мм орудий (длина ствола 50 калибров) и четыре 47-мм противоаэропланные (зенитные) пушки. Бронирование борта, башен и рубок должно было достигать от 125 до 250 мм. В 1912 году в проект были внесены некоторые изменения. В частности, решено было установить двенадцать 356-мм орудий (в четырех трехорудийных башнях), двадцать четыре – 130-мм и восемь орудий калибра 75 мм. В связи с этим водоизмещение линейных крейсеров увеличилось до 32,5 тыс. т. По тому времени они были самыми сильными крейсерами в мире. Но бронирование их, так же как и однотипных линейных крейсеров, строившихся в Англии, Германии и других странах, было относительно слабое, что не позволяло им успешно вести бой с линейными кораблями.

В 1913 году на Путиловском заводе в Петербурге были заложены легкие крейсеры «Адмирал Бутаков» и «Адмирал Спиридов», а «Светлана» и «Адмирал Грейг» – на Ревельском заводе Русского балтийского судостроительного общества. Кроме того, еще два легких крейсера «Муравьев-Амурский» и «Адмирал Невельской» были заказаны германской фирме «Шихау» в Эльбинге. Последние, оснащенные паровыми турбинными установками, строились главным образом для учебных целей.

Кроме того, в 1912–1913 годах на Путиловском заводе был построен «Новик» – первый эскадренный миноносец с энергетической установкой, работавшей на нефти. По тактико-техническим элементам он заслуженно считался лучшим в мире кораблем этого класса. В 1912–1914 годах по несколько измененному первоначальному проекту «Новика» для Балтийского флота было заказано еще 36 эскадренных миноносцев со сроком готовности последнего из них к 15 апреля 1916 году. Одновременно с эскадренными миноносцами для Балтийского флота было заказано 12 подводных лодок, из них 4 – на Балтийском заводе и 8 в Ревеле.

Однако внесенная в думу программа развития Военно-морского флота так и не была рассмотрена ею, ибо планы введения некоторых новых налогов вызывали неодобрение имущих классов. «Слава богу, – заявил в думе А. И. Гучков, – наше финансовое положение улучшилось и упрочилось без проведения этой программы… Ближайшая задача – создание морской мощи, создание флота – не потребует приведения в движение этих экстренных мер».

В 1910 году морской министр обратился со специальным докладом к Николаю II. В нем он предложил заложить на Черном море не предусмотренные ранее три линейных корабля новейшего типа и немедленно начать строительство девяти эсминцев и шести подводных лодок, закладка которых первоначально была отнесена Морским министерством на более поздние сроки. Царь в тот же день одобрил представленную программу. После обсуждения ее в Совете министров правительство потребовало и получило от Государственной думы около 151 млн рублей на развитие Черноморского флота 58, причем главный расход – строительство трех линкоров общей стоимостью около 100 млн рублей – не был предусмотрен согласованным с Военным министерством в 1909–1910 годах планом.

Вскоре Морское министерство вновь резко увеличило свои требования. Получив разрешение от царя на пересмотр десятилетней программы, Морской Главный штаб в начале апреля 1911 г. представил Николаю II «Закон об императорском Российском флоте». Он предусматривал создание в течение 22 лет только на Балтике двух боевых и одной резервной эскадры (каждая в составе 8 линейных кораблей, 4 линейных и 8 легких крейсеров, 36 эсминцев и 12 подводных лодок). На Черном море планировалось иметь флот, по мощи своей превосходящий в 1,5 раза силы государств, расположенных на побережье Черного моря. Полное осуществление этого закона требовало от государства более 2 млрд рублей. На крупные корабли планировалось потратить 1404 млн рублей, на легкие крейсеры – 354 млн, на эсминцы – 262,5 млн, на подводные лодки – 90 млн, на оборудование баз и вспомогательные суда – 82 млн рублей.

В июне 1912 года «Программа усиленного судостроения Балтийского флота» была одобрена думой. Наконец, уже в самый канун войны, 24 июня 1914 года на строительство линейного корабля, двух легких крейсеров, восьми эсминцев и шести подводных лодок на Черном море дума соглашалась ассигновать еще 110 млн рублей.

Таким образом, благодаря усилиям военного министра адмирала И. К. Григоровича программа перевооружения и развития российского Военно-морского флота накануне Первой мировой войны начала реализовываться достаточно успешно.

Адмирал Иван Григорович

Иван Константинович Григорович родился 26 января (7 февраля) 1853 года в Санкт-Петербурге в семье потомственного дворянина капитана I ранга (затем – контр-адмирала) К. И. Григоровича. Свои детские годы он провел в Ревеле, где учился в Ревельской гимназии вместе со своими сверстниками Владимиром Бэром – будущим первым командиром крейсера «Варяг», и Евгением Егорьевым – будущим командиром крейсера «Аврора».

После смерти отца Иван в возрасте 18 лет поступил на военно-морскую службу и в мае 1871 года впервые ушел в плавание. В марте 1874 года он окончил Морской кадетский корпус в Петербурге и после годичного плавания гардемарином и успешной сдачи экзаменов в 1875 году был произведен в мичманы с зачислением в состав Балтийского флота.

Затем И. К. Григорович служил на Балтике на различных судах и в различных должностях. Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов участвовал на клипере «Забияка» в Цимбрийской экспедиции в Северо-Американские Соединенные Штаты. До 1881 года плавал на «Забияке» в должности вахтенного начальника и старшего офицера. В 1883 году за усердие получил звание лейтенанта и стал командиром своего первого корабля – вначале небольшого портового парохода «Колдунчик», а затем, в 1884–1886 годах, – парохода «Рыбка».

Служебная карьера складывалась удачно. С 1888 года Иван Константинович – флаг-офицер штаба начальника эскадры Тихого океана, с 1890 года – командир парохода «Петербург», с 1891 года – старший офицер фрегата «Герцог Эдинбургский», флаг-капитан берегового штаба 2-й флотской дивизии, с 1893 года – старший офицер корвета «Витязь», а затем крейсера 1 ранга «Адмирал Корнилов». В 1895 году Григорович назначается командиром крейсера 2 ранга «Разбойник», в 1895 году – командиром монитора береговой обороны «Броненосец», в 1896 году – командиром минного крейсера «Воевода». 22 сентября 1896 года капитан 2 ранга Григорович был удостоен ордена Св. Владимира 4-й степени с бантом за участие в 20 морских кампаниях.

В 1896 году потомственный моряк неожиданно назначается на военно-дипломатическую работу и становится военно-морским атташе в Великобритании. Одновременно он работает и морским агентом во Франции, где в Тулоне ведется строительство эскадренного броненосца «Цесаревич» и крейсера «Баян». В феврале 1899 года капитан 1 ранга Григорович принимает командование над строящимся броненосцем «Цесаревич», а по окончании строительства в 1903 году под его командованием этот броненосец совершил переход в Порт-Артур для усиления 1-й Тихоокеанской эскадры.

Там «Цесаревич» стал флагманским кораблем, но в самом начале Русско-японской войны, ночью 27 января 1904 года во время внезапного нападения японских миноносцев корабль был подорван на рейде Порт-Артура. Правда, тогда броневая и противоминная переборки выдержали, и «Цесаревич», имея крен в 17 градусов, оставался на плаву и всю ночь отражал атаки неприятеля. Командир броненосца в этом бою был контужен разорвавшимся снарядом.

Позднее неисправности «Цесаревича» удалось устранить, и флагман Артурской эскадры вновь вошел в строй. 28 июля 1904 года после жестокого боя с японцами он прорвался в Циндао, в 1908 году участвовал в оказании помощи населению итальянского города Мессина, пострадавшего от землетрясения, участвовал в Первой мировой войне, сражался в Моонзундской операции, совершил Ледовый переход из Гельсингфорса в Кронштадт, ходил под красным флагом в годы Гражданской войны под названием «Гражданин», и только в 1924 году корабль был разобран на металл.

Император и наследник на корабле Черноморского флота.

Оправившись от контузии, в апреле 1904 года И. К. Григорович стал Главным командиром Артурского порта, получив чин контр-адмирала. Круг его обязанностей был очень широк: ремонт поврежденных кораблей, организация траления акватории базы и внешнего рейда, постановка минных заграждений на наиболее вероятных путях подхода противника к Порт-Артуру, снабжение эскадры боеприпасами, запчастями и всеми видами довольствия. За период боевых действий в судоремонтных мастерских осажденного Порт-Артура удалось не только вернуть к жизни ряд боевых судов, но и построить подводную лодку. Один из участников обороны писал: «Энергия и распорядительность Ивана Константиновича творят чудеса… Флот существует, и заслуга в том Григоровича бесспорна». За мужество, проявленное при обороне Порт-Артура, Григорович в 1904 году был награжден орденом Св. Станислава 1-й степени с мечами и мечами к ордену Св. Владимира 3-й степени.

В 1905–1906 годах И. К. Григорович был начальником штаба Черноморского флота и портов Черного моря. 14 мая 1906 года при взрыве брошенной террористами на параде в Севастополе бомбы он был контужен в голову. После убийства командующего флотом адмирала Чухнина он некоторое время командовал флотом.

В декабре 1906 года Иван Константинович был переведен на Балтику, где командовал военным портом в Либаве (Лиепая). Там Григоровичу удалось за короткое время создать мощную судоремонтную базу и сформировать первый в России учебный отряд подводного плавания. За отличную работу в Либаве Григорович в 1908 году был награжден орденом Св. Анны 1-й степени. А с конца 1908 года Григорович – главный командир Кронштадтского порта и военный губернатор Кронштадта.

9 февраля 1909 года он был назначен товарищем (заместителем) морского министра и вскоре был произведен в вице-адмиралы. С новым назначением неизмеримо большей стала и ответственность. Пост заместителя морского министра был не столько почетным, сколько убийственно трудным. В его ведении были кораблестроение и судоремонт, вопросы материально-технического и гидрографического обеспечения флота. И это при том, что после окончания Русско-японской войны ни одно ведомство России не находилось в таком крайнем разорении, в каком оказался Военно-морской флот. За пять лет сменившие друг друга на посту морского министра адмиралы Бирилев, Диков и Воеводский с задачей возрождения флота не справились. Назревала необходимость в коренной реорганизации морского ведомства.

Фото императорской семьи с морскими офицерами на память.

18 марта 1911 года по настоянию Государственной думы морской министр адмирал С. А. Воеводский был отправлен в отставку. На этот пост был назначен И. К. Григорович, а в сентябре того же года ему присваивается звание адмирала.

В последние предвоенные годы И. К. Григорович всецело посвятил себя работе по укреплению Российского Военно-Морского флота. В короткий срок, избавившись от бездельников и интриганов, новый министр организовал работу всех подотчетных ему учреждений, наладил взаимоотношения с Государственной думой и другими высшими органами управления Российской империи, добился почти полного удовлетворения запросов и нужд флота. По воспоминаниям современников, он не был кабинетным руководителем. Его скорее можно было встретить у стапелей верфи, чем в Адмиралтействе. Иван Константинович инспектировал флоты и судостроительные заводы, лично контролировал ход постройки кораблей, подготовку команд и отдельных специалистов. Он осуществил ряд судостроительных программ для Черноморского и Балтийского флотов, учредил совещание по судостроению, которое решало вопросы распределения заказов среди частных предпринимателей и за границей. Накануне Первой мировой войны Россия имела 9 линкоров, 14 крейсеров, 71 эсминец и 23 подлодки.

Шесть лет возглавлял И. К. Григорович Морское министерство России, в том числе и в годы Первой мировой войны. В этой должности его уже нельзя назвать флотоводцем, но, как свидетельствуют факты, администратором он был отменным. Изучив опыт Русско-японской войны, он строил флот на новой основе. Усилиями морского министра в ходе Первой мировой войны флот был усилен еще 9 линкорами, 29 эсминцами, 35 подводными лодками. Были созданы лучшие в мире эсминцы типа «Новик», линкоры типа «Севастополь», первые в мире тральщики, лучшие в мире образцы мин и тралов. В составе флота впервые появились флотилия Северного Ледовитого океана и оперативные соединения-эскадры. Достаточно напомнить, что и через 30 лет, в начале Второй мировой войны основу Советского Военно-Морского флота составляли корабли, построенные еще в бытность Григоровича военным министром, в том числе все линкоры, 40 % крейсеров и треть эсминцев.

Посещение императором Кронштадта.

Несмотря на это, решением Временного правительства от 22 марта 1917 года адмирал И. К. Григорович был отстранен от должности и отправлен в отставку «с мундиром и пенсией». Временное правительство хотело найти за ним «грехи», но следственная комиссия не нашла ничего крамольного.

Иван Константинович имел возможность уехать из России в 1917 году и после октябрьского переворота, но не сделал этого. Большевики привлекли его к работе в составе Морской исторической комиссии по обобщению опыта Первой мировой войны и боевых действий на море. По заданию этой комиссии он даже написал мемуары. Но служебного пайка не хватало, и зимой 1920 года ему приходилось подрабатывать пилкой и колкой дров. Позже удалось устроиться архивариусом Морского архива, потом – на преподавательскую работу в Высшей школе водного транспорта.

Осенью 1924 года Советское правительство разрешило Григоровичу, уже тяжело больному, выехать за границу для лечения. Он уехал на Французскую Ривьеру и в Россию больше не вернулся.

Остаток своей жизни И. К. Григорович прожил очень скромно во Франции, в курортном местечке Ментон близ Ниццы. Он был полным кавалером орденов Французского легиона, но отказался от положенной ему в этой стране пенсии «по принципиальным соображениям». По этой же причине он отказался и от положенной ему англичанами пенcии «в вознаграждение заслуг Русского флота перед Британским в эпоху Великой войны» Участия в общественной жизни эмиграции Иван Константинович тоже не принимал. Он жил тем, что продавал свои картины, морские пейзажи, которые писал здесь, на набережной Ментона.

Адмирал и последний морской министр Российской империи умер практически в нищете 3 марта 1930 года в Ментоне. Перед смертью он завещал, чтобы его прах был предан родной земле и захоронен в Петербурге, в фамильном склепе рядом с могилой жены. На его могиле в Ментоне была выбита надпись по-английски: «Всегда любимая, всегда дорогая, о Россия, иногда вспоминай о нем, кто так много думал о тебе…»

Армия

После завершения войны с Японией и революционных событий 1905–1907 годов в структуре армии царила полнейшая неразбериха. Под одним и тем же названием скрывались совершенно неоднородные подразделения, части и соединения. Пехотные роты по своему составу делились на одиннадцать видов и имели от 100 до 300 солдат. Число рот в пехотных батальонах было не одинаковым. Полки были следующих типов: пехотные, стрелковые, гвардейские, резервные, крепостные, отдельные, причем в одних полках было по два батальона, в других – по четыре. В округах размеры однотипных частей также разнились. Так, четырехбатальонные полки на Дальнем Востоке были сильнее таких же полков в Европейской России. Двухбатальонные полки в Финляндии качественно отличались от двухбатальонных полков в Закавказье и т. д.

Совет Государственной обороны практически ничего не делал конкретного для изменения положения дел и в конце 1908 года был распущен, а начальник Главного управления Генерального штаба генерал Палицын заменен генералом В. А. Сухомлиновым, командовавшим до того войсками Киевского округа. Выяснилось, что за три с половиной года самостоятельного существования Главного управления Генерального штаба не было составлено даже плана работ. Сдача дел выразилась в том, что генерал Палицын передал генералу Сухомлинову ключ от пустого ящика своего стола. «Когда же я попросил программу по обороне, – вспоминал Сухомлинов, – он трагически указал пальцем на свой лоб».

Военным министром был назначен генерал Редигер, который вместо того, чтобы заняться армией, начал откровенно заигрывать с различными политиками. Это сослужило ему плохую службу и вскоре он был вынужден подать в отставку.

11 марта 1909 года новым военным министром был назначен В. А. Сухомлинов. Историк Кирсновский пишет: «Человек, не лишенный способностей, генерал Сухомлинов отличался властолюбием и вместе с тем поразительным легкомыслием. Своей бодростью и неизменным оптимизмом он нравился Государю и импонировал ему. Сухомлинов всегда был в натянутых отношениях с великим князем Николаем Николаевичем. С крушением Совета Государственной обороны и выдвижением Сухомлинова вражда между этими двумя одинаково властолюбивыми и одинаково завистливыми людьми перешла в открытую ненависть. На фоне этой ненависти и борьбы двух течений – поверхностно-новаторского великокняжеского и ретроградно-бюрократического сухомлиновского – и прошли для русской армии последние пять лет перед Мировой войной».

Уже 3 августа 1909 года состоялось первое заседание Особого совещания. Оно заседало пять месяцев. Результаты его работы были доложены правительству 25 февраля 1910 года. В течение ближайших 10 лет новые ассигнования на армию и флот предполагалось делить почти поровну: 715 млн рублей на армию (из них почти половину – 373 млн. – на крепости, 114 млн на строительство стратегических шоссе и только 81 млн рублей на тяжелую артиллерию) и 698 млн. рублей на флот (из них 614 млн. на Балтийский, в том числе 478,8 млн рублей на новое судостроение).

С 1 июля 1910 года русская армия переходила на новую организацию. В результате осуществления этих мер русская армия приобрела значительно более стройную организацию. Несколько улучшалась организация артиллерии.

Нельзя сказать, что это было исключительно заслугой Сухомлинова, его активно поддерживали и другие генералы. Так, в мае 1910 года с протестом против увлечения маринизмом выступил генерал Куропаткин. В сентябре он написал и разослал членам правительства подробную «Записку по вопросу об ассигновании Военному и Морскому министерствам кредитов на неотложные нужды». В ней он утверждал, что если «будут отпускаться на флот суммы, не соответствующие важности для обороны государства морской силы, то эти отпуски неизбежно отразятся на ослаблении сухопутной армии, составляющей главную силу России». В то же время Куропаткин критиковал и Военное министерство за увлечение развитием крепостей и стратегических шоссе. Основная часть средств, отпущенных на армию, должна была, по его мнению, использоваться на развитие артиллерии, авиации, организацию автомобильного дела и увеличение оснащенности армии инженерным имуществом.

В период 1909–1910 годов Сухомлиновым был произведен ряд важных реформ. Но, прежде всего, он добился того, что Главное управление Генерального штаба было подчинено военному министру.

Основными направлениями сухомлиновских преобразований было упрощение организации, усиление материальной части, проведение территориальной системы, сосредоточение внимания исключительно на полевых войсках в предвидении скоротечного характера будущей войны.

Были внесены существенные изменения в стратегический план войны на Западе. Так, основной ареной для стратегического развертывания войск на случай войны были определены не передовой Варшавский военный округ, а другие округа, находившиеся несколько глубже. По плану Сухомлинова, в так называемом «19-м расписании» 1910 года, Варшавский военный округ, как неудобный для развертывания, отдавался врагу без боя. Благодаря этому становилась ненужной система дорогостоящих и неэффективных приграничных крепостей. Правда, на практике этот проект вызывал сильное противодействие со стороны ряда старых генералов и в последующие годы привел к компромиссу: одни крепости упразднялись, другие оставлялись. Имевшиеся 9 крепостных пехотных полков были сведены в 7 полевых пехотных дивизий. Таким образом, вся пехота была сведена к основным типам 16-батальонной пехотной дивизии и 8-батальонной стрелковой бригады. Учреждены были новые армейские корпуса.

К 1914 году пехота состояла из 70 дивизий и 22 отдельных бригад. Из дивизий 3 были гвардейскими, 52 пехотными, остальные – Кавказскими гренадерскими и Сибирскими стрелковыми. Из бригад: Гвардейская стрелковая, 5 армейских, 4 Финляндские, 2 Кавказские, 6 Туркменских, 1 пластунская и 3 Заамурской пограничной стражи. Всего в этих формированиях насчитывалось 357 полков и 1294 батальона. Пропорция пулеметов у нас была та же, что и в европейских армиях: 2 на один батальон, а в стрелковых полках двойная – 4 на один батальон.

Перед войной русская конница насчитывала 24 конные дивизии (2 гвардейские, 15 Кавказские кавалерийские, 1 Донская, 1 Сводно-казачья, 1 Кавказские казачьи и 1 Туркестанская казачья), а также 8 отдельных бригад и 12 отдельных полков. В составе этих формирований насчитывалось 129 полков. Кроме того, было еще 12 различных конных дивизионов и 16 отдельных казачьих сотен.

Правда, в устройстве кавалерии были допущены серьезные ошибки. В 1910 году были упразднены учрежденные в 1906 году 4 кавалерийских корпуса, что негативно сказалось в ходе Первой мировой войны. Жестоким промахом всей организации стало полное отсутствие войсковой конницы, способной вести разведку в интересах пехотных дивизий и корпусов.

Повышалась огневая мощь частей и соединений. Уже к концу войны с Японией при каждой пехотной и конной дивизии была сформирована пулеметная команда из 8 пулеметов Максима на колесном лафете. В 1907 году такую пулеметную команду получил каждый пехотный либо стрелковый полк из расчета 4 пулемета на батальон. Дивизионные пулеметные команды оставлены только в коннице.

В 1910 году на вооружение полевой артиллерии были введены 48-линейные мортиры. Каждый корпус получил по мортирному дивизиону в составе двух батарей по 6 орудий каждая. Обращено, наконец, внимание и на горную артиллерию. Эффективной в стрельбе и транспортировке 3-дюймовой горной пушкой были снабжены стрелковые дивизионы 22 армейского корпуса и все кавказские корпуса. В 1-м, 4-м и 5-м Сибирских корпусах Приамурского округа были образованы третьи дивизионы артиллерийских бригад, каждый по 2 батареи (8 горных пушек).

Артиллерию в дальнейшем предполагалось значительно усилить, введя мортирные дивизионы в состав полевых артиллерийских бригад, а тяжелую артиллерию – в состав армейских корпусов. В связи с этим в Одессе было открыто в 1913 году Сергиевское артиллерийское училище, специально предназначенное для подготовки офицеров тяжелой артиллерии.

В войска для управления начал поступать искровой телеграф. Начала зарождаться, несмотря на скептическое отношение к этому, военная авиация. Благодаря великому князю Александру Михайловичу были открыты школы для подготовки военных летчиков-офицеров в Гатчине и на реке Каче в Крыму. Предполагалось при каждом корпусе иметь авиационный отряд в 4–6 самолетов. К началу войны в русской армии уже было 39 отрядов, на оснащении которых состояли 216 разнообразных самолетов и 221 летчик.

В осенний призыв 1913 года ввиду возможности войны были призваны 580 тыс. человек. Одновременно демобилизация лиц, призванных в 1910 году и подлежащих увольнению в запас, была задержана на 6 месяцев. В результате этого к весне 1914 года под ружьем находились 2 230 000 человек. Правда, весной этого же года в связи с промахами русской разведки в отношении истинных намерений Германии призыв 1910 года был уволен в запас.

Нужно сказать, что в то время в Российской империи существовала достаточно хорошо продуманная система резервов. Каждый увольнявшийся солдат тут же приписывался в полку второй очереди. Было намечено формирование 35 дивизий 2-й очереди, что с имевшимися первоочередными давало 105 пехотных дивизий и 18 стрелковых бригад.

Русская военная мысль предвоенного времени характеризовалась тремя направлениями.

Основу первого составляли старые генералы, многие из которых занимали высшие места в военной иерархии несмотря на то, что были противниками новых теорий ведения войны. К сожалению, к числу их относился и сам Сухомлинов, который похвалялся, что «двадцать лет не брал в руки ни одной книги по военному делу».

Памятником рутинерства в русской военной мысли стал Полевой устав 1912 года, составленный генералом Рузским и полковником Бонч-Бруевичем. Характерной его особенностью было, прежде всего, игнорирование встречного боя. Все операции классифицировались на «наступательные» либо «оборонительные». При ведении «наступательного» боя уделялось излишнее внимание тщательному выяснению обстановки (вообще в маневренном бою невозможному) и сказывалось стремление руководствоваться действиями противника. Первое влекло к потере времени, ослаблению энергии, проволочкам и трениям при отдаче, передаче и выполнении приказаний. Второе грозило подчинить наши действия воле неприятеля. В «оборонительном» бою главная роль отводилась передовой линии, которая и насыщалась войсками. О каких-либо маневрах силами и средствами в ходе операций не было сказано ни слова.

Военачальнику предписывалось действовать, сообразуясь с действиями противника, т. е. полностью уступая ему инициативу. Поэтому задачи ставились не так, как того требовали наши интересы, а так, чтобы лучше реагировать на действия противника. В результате отказ от инициативных действий приводил к подчинению воле неприятеля, переоценке врага, недооценке в то же время собственных сил.

Другую группу составляли так называемые «младотурки» – группа военачальников и преподавателей военных академий, которые всецело ориентировались на новейшие достижения западной военной науки, не делая при этом учета особенностей России. Возглавлял ее начальник Императорской военной академии Генерального штаба генерал Щербачев, а входили полковники Головин, Свечин и ряд других. Этому движению сочувствовал даже великий князь Николай Николаевич (младший).

Однако «младотурецкое» движение встретило яростный отпор со стороны представителей первой группы. Борьба закончилась полным разгромом Императорской военной академии Генерального штаба Сухомлиновым в 1913 году, смещением крамольных профессоров и запрещением думать иначе, чем по раз навсегда установленному казенному шаблону. «Младотурки» были загнаны в подполье, но идеи их постепенно стали захватывать все более широкие круги.

Третью группу составляли сторонники формирования теории русского национального военного искусства, т. е. с учетом особенностей России, ее истории и ее народа. Основу этой группы составляли генерал Мышлаевский и полковник Баилов. Но для реализации этих теорий нужны были мощная поддержка и, прежде всего, со стороны военного министра.

Генерал Владимир Сухомлинов

Владимир Александрович Сухомлинов родился 4 августа 1848 года в местечке Тельши (Литва) в семье офицера (в последующем генерал-майор). Его отец Александр Павлович участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 гг. и вышел в отставку после ранения, полученного в сражении при Шейново, в чине генерал-майора. Мать – Ольга Ивановна Лунская.

В 1861 году Владимир поступил в Александровский кадетский корпус в Вильно. Но летом 1863 года, в связи с реформой военного образования и начавшимся польским восстанием корпус был расформирован, и Владимир Сухомлинов был переведен в Петербург в 1-ю военную гимназию. После окончания гимназии он был зачислен юнкером во 2-е военное Константиновское училище, но уже через несколько дней переведен в Николаевское кавалерийское училище, которое и окончил в 1867 году.

Строевую службу Сухомлинов начал в 14-м драгунском Нижегородском полку. Боевое крещение получил в боях за Самарканд, и за боевые отличия был награжден орденом Св. Анны 4-й степени с мечами. С 1869 года был помощником военного коменданта крепости Красноводск.

В 1871 году Владимир Александрович поступил в Николаевскую академию Генерального штаба. После трехлетнего обучения он был произведен в штабс-ротмистры и назначен старшим адъютантом 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, а с 19 марта 1877 года – обер-офицером для особых поручений при штабе 1-го армейского корпуса, затем командовал эскадроном лейб-гвардии Кирасирского Его Величества полка.

Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Первоначально В. А. Сухомлинов занимался организацией гражданского управления в Тырново, затем был направлен к командующему 14-й пехотной дивизией М. Ф. Петрушевскому. С 15 сентября 1877 года состоял в распоряжении главнокомандующего действующей армией великого князя Николая Николаевича (cтаршего). Сделал ряд рекогносцировок турецких укреплений под Плевной. С 12 октября 1877 года по 5 января 1878 года состоял в Ловче-Сельвинском и Троянском отрядах П. П. Карцова. За боевые отличия в войне награжден в 1878 орденом Святого Георгия 4-й степени и Золотым оружием с надписью «За храбрость». Но уже после заключения перемирия посетил Константинополь, где заразился черной оспой и 15 апреля 1878 года на санитарном пароходе «Буг» был эвакуирован в Россию.

После окончания Русско-турецкой войны Сухомлинов был назначен правителем дел Николаевской академии Генерального штаба. В этой должности он руководил практическими занятиями по тактике и занятиями дополнительного третьего курса. Одновременно Сухомлинов читал лекции по тактике в Николаевском кавалерийском училище и Пажеском корпусе. Также ему было поручено преподавание тактики и военной истории великим князьям Петру Николаевичу и Сергею Михайловичу.

Однако преподавательская работа не привлекала Владимира Александровича. Он рвался в строй, и в 1884 году назначается помощником командира кавалерийской дивизии с производством в генерал-майоры.

В то же время вышестоящее начальство обратило внимание на его заслуги в деле обучения и воспитания слушателей военной академии. В январе 1886 года В. А. Сухомлинов назначается начальником офицерской кавалерийской школы. Находясь в этой должности в течение почти 12 лет, он сделал многое для развития и усовершенствования техники кавалерийского дела в русской армии. За время руководства школой Сухомлиновым были написаны ряд учебных пособий и рассказов, а также историческое исследование о Мюрате. Кроме того, в разное время он сотрудничал с журналами «Разведчик», «Военный сборник» и газетой «Русский инвалид».

Некоторые историки считают, что именно в это время произошел некий разрыв в отношениях между Сухомлиновым и инспектором кавалерии великим князем Николаем Николаевичем (младшим). Возможно, это произошло потому, что Владимир Александрович был достаточно близким к известному в то время военачальнику генералу М. И. Драгомирову, который в конце XIX века командовал войсками Киевского военного округа и который не раз негативно отзывался о великом князе. Факт в том, что по предложению последнего в апреле 1898 года Владимир Александрович назначается начальником 10-й кавалерийской дивизии, входившей в состав войск Киевского военного округа, штаб которой располагался в Харькове. С мая 1899 года он – начальник штаба Киевского военного округа, с октября 1902 года – помощник командующего Киевским военным округом.

Вступив в эту должность, В. А. Сухомлинов начал чаще бывать в Петербурге, где у него завелись обширные знакомства в Военном министерстве и при дворе. Он стал скрытный и осторожный, щедрый на подарки и лесть «нужным» людям. Видимо, поэтому, когда с началом Русско-японской войны генерал Куропаткин предложил Сухомлинову занять пост его начальника штаба, он отказался, объяснив это тем, что не знаком с дальневосточным театром военных действий и сибирскими войсками. На самом же деле Владимир Александрович из дворцовых источников знал, какие на самом деле плетутся интриги вокруг этой войны. Придворные связи проявились и в том, что после произошедших в Киеве беспорядков в октябре 1905 года и в связи с уходом в отставку генерала М. И. Драгомирова 23 октября 1905 года Сухомлинов был назначен на пост киевского, подольского и волынского генерал-губернатора, с осени 1906 года – генерал от кавалерии. Генерал-губернаторство Сухомлинова пришлось на трудное время революции 1905–1907 годов. Несколько раз он становился целью террористов, а после основания Киевского отдела монархической организации «Русское собрание» был его председателем.

2 декабря 1908 года В. А. Сухомлинов был назначен начальником Генерального штаба. Принимая эту должность, он настоял на своем подчинении военному министру, считая необходимым единоначалие. Также он назначается членом Совета Государственной обороны, который возглавляет великий князь Николай Николаевич (младший).

11 марта 1909 года Владимир Александрович занял пост военного министра. С этого момента вся его деятельность была направлена на завершение реформ в русской армии, начатых его предшественниками. Правда, решение задач реформирования армии осуществлялось медленно, не всегда в правильном направлении. Перевооружение велось в основном за счет закупок оружия за рубежом, собственная военная промышленность была очень слабой. Мало внимания уделялось освоению новой техники – самолетов, автомобилей, пулеметов. При Сухомлинове были расформированы резервные и крепостные войска, за счет чего были усилены полевые войска (число армейских корпусов выросло с 31 до 37). В 1911 году была создана военная контрразведка.

В то же время, при работе в Совете министров у Сухомлинова сложились натянутые отношения с министром финансов В. Коковцовым, который стремился всеми средствами сократить военные расходы.

С началом войны, в связи с развертыванием Ставки Верховного главнокомандующего, роль военного министра свелась в основном к вопросам снабжения действующей армии. При этом интриги между Сухомлиновым и некоторыми другими министрами продолжались. Поэтому когда к весне 1915 года обнаружился большой недостаток снарядов и другого военного снаряжения, Сухомлинова стали считать главным виновником плохого снабжения русской армии. Инкриминировались ему и другие «дела», подавляющая часть из которых была следствием интриг в высших кругах власти.

13 июня 1915 года под давлением общественного мнения Сухомлинов был уволен с должности военного министра. Вскоре после этого было начато расследование его деятельности на посту министра. 8 марта 1916 года он был уволен с военной службы, а 29 апреля 1916 года – арестован и находился в заключении в Трубецком бастионе Петропавловской крепости на время следствия. Но оно результатов не дало, и 11 октября 1916 года Владимир Александрович был переведен под домашний арест, и у него появилась возможность публичного оправдания. Со стороны императора и других сановников предпринимались попытки свернуть дело Сухомлинова, но министры юстиции А. А. Хвостов и А. А. Макаров не допустили этого, угрожая отставкой.

После отречения Николая II, 1 марта 1917 года В. А. Сухомлинов вновь был арестован. По этому поводу газета «Известия» Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов 9 марта 1917 года от имени прапорщика 171 пехотного запасного полка Романа Лукича Чиркунова писала:

«28 числа народ, проходящий по Офицерской улице, был обстрелян из дома № 55, где проживал Сухомлинов. По просьбе собравшейся толпы, желавшей обстрелять этот дом, я с депутатами от этой же толпы произвел обыск чердаков и подвалов этого дома, причем в подвале мною найдено было два пулемета системы Кольта и 10 винтовок с запасом патронов и там же арестован переодетый в статское полицейский, оказавший сопротивление. На чердаках было арестовано пять неизвестных при трех револьверах. Все шестеро были отвезены в думу. За домом, где проживал Сухомлинов, был учрежден надзор.

1 марта мне сообщили, что по черному ходу будто бы прошел Сухомлинов и что около дома собралась толпа, желавшая учинить над ним самосуд. Указав толпе, что в наши задачи не входит производить самосуд, так как Сухомлинов не избежит суда, я с депутатами от той же толпы прошел в квартиру. Мне сказали, что Сухомлинова нет дома. Но при обыске Сухомлинов совершенно случайно был найден в своей спальне под периной и с подушкой на голове. Ему было предложено немедленно же одеться, Сухомлинов заявил, что пребывание его известно председателю Государственной думы Родзянко, которому он будто бы послал письмо. Сухомлинов утверждал, что он не скрывался. При обыске квартиры найден один револьвер. Об обыске составлен акт, оставленный у госпожи Сухомлиновой, за подписями всех присутствующих.

При выходе Сухомлинова толпа кричала: «Изменник! Продал родину!» и хотела сорвать с него погоны. Сухомлинов бледный, как полотно, и трясущийся поднял руку и стал клясться, что он невинен, спрашивал, почему Россия недовольна им, ведь он к началу войны выставил четыре с половиной миллиона войск, что пока он был во главе военного ведомства, все было благополучно.

После этой своей речи он был посажен в автомобиль и доставлен в Государственную думу».

Сам Сухомлинов в своих воспоминаниях пишет: «В то время, когда я так отстаивал свою голову, вспыхивает Февральская революция 1917 года, и какая-то компания вооруженных людей арестовывает меня на квартире и везет в Таврический дворец, где уже организовалась новая власть. Во время переезда в грузовом автомобиле субъект в очках держал против моего виска «браунинг», дуло которого стукалось мне в голову на ухабах. Полнейшее мое равнодушие к этому боевому его приему привело к тому, что он вскоре спрятал оружие в кобуру. Затем несколько вопросов относительно моего дела и совершенно спокойные мои ответы на них окончились тем, что первоначальное неприязненное ко мне отношение превратилось в благожелательное.

У Таврического дворца снаружи и в залах, по которым я проходил, была масса народу, и никаким оскорблениям я не подвергался, как об этом неверно сообщали газеты. Действительно, всего один долговязый, кавказского типа человек произнес из дальних рядов: «Изменник». Я остановился и, глядя на него в упор, громко ему ответил: «Неправда!» Тип настолько уменьшился тогда в росте, что головы его больше не стало видно, и я спокойно продолжал дорогу, без малейших каких-либо инцидентов».

Следствие длилось пять месяцев. В качестве соучастницы была привлечена также жена Сухомлинова. Суд проходил с 10 августа по 12 сентября 1917 года. Сухомлинову были предъявлены обвинения в измене, в бездействии власти и во взяточничестве. Большинство обвинений не подтвердилось, однако Сухомлинов был признан виновным в «недостаточной подготовке армии к войне» и 20 сентября 1917 приговорен к бессрочной каторге и лишению всех прав состояния. Правда, затем каторга была заменена на тюремное заключение, и Сухомлинов был заключен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Жена Сухомлинова была оправдана.

После Октябрьской революции Сухомлинов был переведен в тюрьму «Кресты». 1 мая 1918 года он по амнистии, как достигший 70-летнего возраста, был освобожден и выехал в Финляндию, а оттуда в Германию. В эмиграции написал «Воспоминания», которые в 1924 году были изданы в Берлине, а в 1926 году и Советском Союзе.

Скончался в Берлине 2 февраля 1926 года.

Воспоминания современников о В. А. Сухомлинове достаточно пестрые. Так, бывший военный министр генерал А. Ф. Редигер писал: «Сухомлинов, по моему мнению, человек способный, он быстро схватывает всякий вопрос и разрешает его просто и ясно. Службу Генерального штаба он знал отлично, так как долго был начальником штаба округа. Сам он не работник, но умеет задать подчиненным работу, руководить ими, и в результате оказывалось, что работы, выполнявшиеся под его руководством, получались очень хорошие».

Запись в воспоминаниях протопресвитера военного и морского духовенства Георгия Шавельского: «Более приятного начальника-сослуживца, как генерал Сухомлинов, мне не хотелось и желать. Умный, простой, сердечный и отзывчивый, Сухомлинов ни в чем не стеснял моей инициативы и охотно шел навстречу всякому моему доброму начинанию. Я не помню случая, когда бы я ушел с доклада не удовлетворенным в своих желаниях и просьбах. В пору назначения меня на должность протопресвитера он был одним из самых близких к Государю, наиболее влиявших на него министров».

Генерал А. А. Брусилов отмечал: «Сухомлинова я знал давно, служил под его начальством и считал, да и теперь считаю, его человеком, несомненно, умным, быстро соображающим и распорядительным, но ума поверхностного и легкомысленного. Главный же его недостаток состоял в том, что он был, что называется, очковтиратель и, не углубляясь в дело, довольствовался поверхностным успехом своих действий и распоряжений. Будучи человеком очень ловким, он, чуждый придворной среде, изворачивался, чтобы удержаться, и лавировал для сохранения собственного благополучия».

Лукомский: «Иметь дело с Сухомлиновым было приятно: он был всегда внимателен, вежлив и ровен со всеми. Бесспорно, он был умным и образованным человеком. Он с полслова понимал суть дела и давал свои заключения или указания вполне определенно, кратко, ясно. Но, как я уже сказал, он одновременно с этим был чрезвычайно легкомысленным человеком. Он плохо разбирался в людях и очень часто приближал к себе или сходился с такими, которых нельзя было бы пускать и на порог.

По своей натуре он легко поддавался женскому влиянию. Когда он был назначен начальником штаба, он был женат второй раз. Жена его, Елизавета Николаевна, по первому браку, кажется, Корево, была умная и хорошая женщина, но любившая пожить и собиравшая в своем доме всякую дрянь. Сухомлинов ее очень любил и всячески старался лучше обставить ее жизнь. А так как личных средств у него не было, а жалованья не хватало, то он «наезжал прогоны».

Впоследствии, будучи командующим войсками, а затем и военным министром (особенно на последней должности), после смерти второй жены женился в третий раз (на Бутович, которую он развел с мужем), и разъезды специально для получения крупных прогонных денег стали просто скандальными.

У Сухомлинова был величайший недостаток, который можно было назвать «недержанием языка». Он не мог удержаться, чтобы не рассказывать своим близким или хорошим знакомым какой-нибудь «секрет» или какую-либо новость. Не было исключения и для служебных дел. Мне лично приходилось несколько раз слышать, как он рассказывал в дамском обществе действительно секретные вещи. Было много данных, что это свойство Сухомлинова было отлично известно генеральным штабам Германии и Австро-Венгрии, и им пользовались с целью шпионажа. Последнее же неимоверно облегчалось тем, что как вторая, так и третья жены Сухомлинова были неразборчивы на знакомства и в их гостиных можно было встретить всяких подозрительных лиц».

Посол Франции в России Палеолог оставил такую запись: «Сомнительный человек, этот генерал Сухомлинов… Шестьдесят шесть лет от роду; под башмаком у довольно красивой жены, которая на тридцать два года моложе его; умный, ловкий, хитрый; рабски почтительный перед императором; друг Распутина; окруженный негодяями, которые служат ему посредниками для его интриг и уловок; утративший привычку к работе и сберегающий все свои силы для супружеских утех; имеющий угрюмый вид, все время подстерегающий взгляд под тяжелыми, собранными в складки веками; я знаю мало людей, которые бы с первого взгляда внушали бы большее недоверие».

Работа Генеральных штабов России и Германии

Германия к большой войне в Европе, в том числе и против России, готовилась давно и основательно. Первым западным специалистом, выделившим начальный период войны, по праву можно считать германского военачальника и теоретика генерал-фельдмаршала графа Альфреда фон Шлиффена (1833–1913).

Шлиффен разработал теорию ведения «скоротечной наступательной войны». В этом плане он, во-первых, рассматривал превентивную войну как обязательное условие решения поставленных военно-политических задач. Во-вторых, он был сторонником крайне ограниченных сроков для решения этих задач. Он писал: «Начавшись весной, война до осеннего листопада должна быть окончена полной победой над противником, и «военная машина, требующая миллионов на свое содержание, не может долго стоять… Мы должны изыскивать возможность быстро разгромить и уничтожить врага».

Шлиффен выделил начальный период войны в особый период, не похожий на все другие. Он писал, что война не может начаться стихийно, а является заранее подготовленным актом, требующим создания определенных условий.

В своем меморандуме, известном как «План Шлиффена», он изложил проект плана ведения операций в начальном периоде войны. Разработке этого плана он уделял особое внимание. Он считал, что своевременное сосредоточение, оперативно-стратегическое развертывание, внезапность действий и относительное качественное превосходство германских вооруженных сил над сравнительно более низкими боевыми качествами вооруженных сил противника принесут успех первым.

Важнейшим условием успешного ведения скоротечной войны он считал внезапность и мощь первоначального удара. Он писал, что преимущество будет «за тем, кто первым нанесет удар» и что «первый удар должен быть нанесен всеми силами» и он должен обеспечить достижение «решающего и сокрушительного успеха».

Представляют интерес взгляды Шлиффена на стратегическую операцию в целом. Он видел ее как сумму взаимосвязанных целей отдельных боев даже при отсутствии непосредственной тактической связи войск друг с другом. Он писал: «Не обязательно, чтобы вся масса войск была сосредоточена на одном поле сражения… Речь должна идти не о соприкосновении частей на местности, а об их внутренней связи, необходимой для того, чтобы на одном поле сражения боролись за победу на другом».

Как способ разгрома противостоящих группировок противника в начальном периоде войны Шлиффен рассматривал их глубокий обход и окружение с последующим уничтожением. Он писал: «Простое наступление на неприятельский фронт может удастся, но результат, достигнутый таким наступлением, окажется весьма ограниченным. Неприятеля, правда, оттеснят, но спустя некоторое время он возобновит сопротивление в другом месте, и кампания затягивается… Чтобы добиться решительного и сокрушительного результата, необходимо вести наступление с двух или трех сторон, то есть с фронта и с одного или с обеих флангов… Вместо того, чтобы нагромождать резервы позади фронта, которые пребывают в бездействии и не попадают к решительному пункту… они должны быть сразу введены в дело для флангового наступления. Чем больше сил будет привлечено к операции, тем решительнее совершится наступление».

Важно то, что Шлиффен не только предлагал проведение охватывающей операции стратегического масштаба, но и многое делал для практической ее подготовки. Так, в период руководства им Большим Генеральным штабом на военных играх и полевых поездках неоднократно отрабатывались способы окружения и пленения армий противника численностью до 600 тыс. человек.

Представляют интерес взгляды Шлиффена на роль и место укрепленных районов (крепостей) в операциях начального периода войны. Он указывал, что «современные большие крепости не имеют целью способствовать оборонительным операциям, напротив, они предназначены сделать реальным к наступлению даже численно более слабые силы, давая возможность войсковым соединениям, пользующимся крепостями, наносить внезапные удары в самых различных направлениях и прикрывая их фланги и тыл».

Принципы оперативной доктрины Шлиффена в отношении начального периода войны нашли отражение в его последнем официальном меморандуме, который он начал составлять в конце декабря 1905 года, а полностью завершил над ним работу в феврале 1906 года, уже находясь в отставке. Этот меморандум, известный, как «План Шлиффена», и был передан новому начальнику Большого Генерального штаба Германии генералу Мольтке-младшему.

Шлиффен придавал исключительное значение изучению боевого опыта и уроков военной истории. Он писал: «В эпоху массовых армий и длительных периодов мира нельзя ограничиваться посещением учебных плацов и маневренных полей. Нам приходится теперь уходить в прошлое и искать опыта, в котором нам отказывает современность, в тех событиях, которые происходили недавно или очень давно».

Таким образом, теоретические взгляды Шлиффена на войну, безусловно, были передовыми для своего времени. Их ценность состояла в том, что был четко выделен начальный период войны, сформулированы цели и предъявлены требования к операциям начального периода войны, определены наиболее эффективные способы разгрома противника в этих операциях.

В то же время взгляды Шлиффена были не лишены и определенных недостатков.

Первый из них заключался в том, что Шлиффен допускал ведение войны Германией одновременно на два фронта, на Западе и на Востоке.

Для проведения стратегической наступательной операции Шлиффен предлагал создавать ударную и сковывающую группы войск. При этом он рекомендовал три подвижных (кавалерийских) дивизии иметь в составе первого эшелона последней, что, безусловно, затрудняло их использование для немедленного развития успеха в глубине.

В своих планах операций Шлиффен совершенно не рассматривал вопросы материально-технического снабжения наступающих войск при том, что эти операции должны были вестись на большую глубину и в высоких темпах.

Россия также всегда готовилась к ведению войны на Западном театре. Разработка первых планов традиционно приписывалась военным министрам и начальникам Главного штаба. Первый такой план начали разрабатывать с 1873 года, сперва под руководством военного министра Милютина. Однако первый стратегический план войны был составлен Обручевым в 1880 году и подвергся некоторым изменениям в 1883 и 1887 годах. Но основная его идея сводилась к тому, что русская армия, используя выгодное географическое положение вдававшегося в глубь вражеских земель Царства Польского (Передовой театр) и опираясь на продуманную систему крепостей, должна будет нанести мощный удар по сообщениям противника. По этому плану удар по германцам наносился из Бугонаревского района в тыл Восточной Пруссии, а по австрийцам – вдоль берегов Вислы в тыл Восточной Галиции. При этом главный удар наносился против Австро-Венгрии. Особенно четко была выражена идея удара по австрийцам в плане 1887 года.

В последующие годы главный удар постепенно начал перемещаться на российско-германский фронт. Так, по планам 1890 и 1892 года, несмотря на то, что удар против австрийцев оставался главным, сила удара против немцев начала возрастать.

В 1900 году военный министр генерал Куропаткин составил новый план (18 расписание), согласно которому еще больше нарастил силы против Германии. Но при этом основная идея плана осталась прежней – главный удар должен был наноситься по австрийцам.

Противником этого плана выступил генерал М. И. Драгомиров, который считал, что главный удар необходимо наносить по Германии, как по наиболее опасному врагу. При этом он предлагал его нанести из Польши по кратчайшему направлению прямо на Берлин. Но решительность Драгомирова испугала робкую и половинчатую натуру генерала Куропаткина, и стратегический план войны был оставлен без существенных изменений.

В 1902 году было санкционировано деление вооруженной силы на «фронты», названные сперва – по противникам – Германским и Австрийским, затем – географически – Северо-Западным и Юго-Западным. Во главе первого был поставлен великий князь Николай Николаевич при начальнике штаба генерале Палицыне, во главе второго – генерал Куропаткин с начальником штаба генералом Сухомлиновым. При этом великий князь был сторонником оттягивания стратегического развертывания назад, в глубь Белоруссии, но осенью 1903 года Куропаткину все же удалось уговорить Николая II оставить в силе «милютинские соображения» и развертывание войск в Польше.

В начале XX века разработка планов войны возлагалась на Генеральный штаб, который являлся высшим органом управления сухопутными войсками Российской империи. В своем развитии он прошел достаточно сложный путь, и в 1905 году под названием «Главное управление Генерального штаба» (ГУГШ) был выделен, по примеру Германии, в самостоятельный орган во главе с независимым от военного министра начальником (с правом, как и военный министр, личного доклада императору). Начальником Генерального штаба с 1905 по 1908 год был генерал Ф. Ф. Палицын. За Военным министерством было оставлено в основном решение административно-хозяйственных вопросов, включая использование кредитов. Все же остальные стали прерогативой Генерального штаба.

Рабочим органом начальника Генштаба являлось управление генерал-квартирмейстера, которое и занималось вопросами разработки планов войны.

Тогда же из Главного штаба в Генеральный штаб были переданы управления 2 генерал-квартирмейстера (без Мобилизационного отдела), Военных сообщений и Военно-топографическое.

В 1908 году Генштаб (ГУГШ), возглавляемый генералом В. А. Сухомлиновым, был возвращен в состав Военного министерства, а начальник Генерального штаба был подчинен военному министру.

В том году генералом М. В. Алексеевым была разработана записка об инженерной подготовке театра военных действий в войне. В ней он указал, что Польша в этом отношении является «самым слабым местом» и не годится для мобилизационного развертывания войск.

Тогда же появился еще один стратегический план полковника Ю. Н. Данилова – тогда 1 квартирмейстера Главного управления Генерального штаба, – легший затем в основу всех последовавших наших планов. Он считал, что Германия, направив все свои армии на Россию, выберет для этого район к северу от Полесья, куда и будут переброшены войска австрийцев. Поэтому управление Юго-Западного фронта упразднялось, и почти все дивизии предлагалось сосредоточить в районе Свенцяны – Барановичи. При этом за 1-й и 2-й армиями стояли 4-я и 5-я, а вся Польша отдавалась врагу без выстрела. Никакой задачи армиям не ставилось, никакого маневра не указывалось. Им предписывалось «действовать по обстоятельствам», то есть их отдавали в подчинение неприятельскому главнокомандующему…

В 1909 году, в связи с назначением Сухомлинова военным министром, Генеральный штаб возглавил генерал А. З. Мышлаевский. В короткий шестимесячный период нахождения в этой должности им были разработаны «предложения о преобразовании центрального военного управления в видах устранения важнейших недостатков существовавшей организации Военного министерства», доложенные императору в ноябре 1909 года и получившие его принципиальное одобрение. Однако реализовывать эти предложения генералу не пришлось, так как вследствие интриг в Военном министерстве он был переведен в штаб наместника на Кавказе.

В конце 1909 года начальником Генерального штаба назначается генерал Е. А. Гернгросс. В период его руководства Генеральным штабом в нем проводились реформы, начатые в рамках принятой в августе 1908 года программы военных преобразований, направленных на повышение боеготовности армии. В соответствии с новым положением, объявленным 1 (14) октября 1910 года приказом по военному ведомству № 496, Главное управление Генерального штаба, вновь вошедшее к этому времени в состав Главного штаба, перешло на новую организационно-штатную структуру. При начальнике Генерального штаба был создан специальный комитет для обсуждения важнейших вопросов, имевших отношение к боевой готовности армии. В его ведение перешли офицеры Генерального штаба, несшие службу в войсках. Начальнику Генерального штаба были подчинены Николаевская академия Генерального штаба и Военно-топографическое училище. Тогда же из Главного штаба в Генштаб (ГУГШ) была передана Генерал-квартирмейстерская часть по устройству, расквартированию и службе войск.

Под давлением Гернгросса в сентябре 1910 года план Ю. Н. Данилова был принят за основу.

Однако Е. А. Гернгросс, не имея серьезного опыта штабной работы, не пользовался большим авторитетом среди подчиненных и мало влиял на суть проводимых реформ. Работавший в то время в ГУГШ начальником мобилизационного отдела генерал А. С. Лукомский вспоминал: «Гернгросс … службы Генерального штаба совершенно не знал; с административными вопросами не был знаком… Он был хороший строевой начальник, безукоризненно порядочный и умный человек, но для должности начальника Генерального штаба он был совершенно не подготовлен». Освобожден от должности в феврале 1911 года.

Новым начальником Генерального штаба был назначен генерал Я. Г. Жилинский. Тогда мир уже стоял на пороге Первой мировой войны. США, Германия и Япония, позже других государств Европы вступившие в стадию империализма, стали быстро теснить с мировых рынков Англию и Францию. Стремительно шло вперед экономическое и индустриальное развитие России. Это привело к резкому обострению международной обстановки и конфронтации двух мощных военно-политических блоков – Тройственного союза, куда вошли Германия, Австро-Венгрия и Италия, и Антанты в составе Англии, Франции и России. Шла лихорадочная подготовка к войне.

Напряженно работал в это время Генеральный штаб вооруженных сил России. Одним из направлений его деятельности стало согласование планов войны России и Франции против Германии и Австро-Венгрии. Но план, предложенный Ю. Н. Даниловым, в штабах округов вызвал единодушные протесты, а на совещании начальников штабов военных округов, которое проходило в феврале 1912 года, он был вообще признан невозможным. Особенно против него возражал генерал Алексеев, в то время начальник штаба Киевского военного округа, который считал, что к тому времени русская армия достаточно усилилась для того, чтобы действовать наступательно. По его мнению, против Германии следовало иметь не более шести корпусов, а все остальные силы двинуть на Австро-Венгрию.

Главному управлению Генерального штаба пришлось уступить. Выработка новых основ плана развертывания была поручена комиссии генерал-квартирмейстеров окружных штабов во главе с генералом Постовским.

Комиссия генерала Постовского пришла к необходимости нанести главный удар по Австро-Венгрии, притом что признавалось необходимым восстановить управление обоих фронтов и иметь на всякий случай вариант для парирования германского наступления.

По плану, принятому в мае 1912 года (видоизмененное 19 расписание), Северо-Западному фронту ставилась задача нанести поражение германским войскам и овладеть Восточной Пруссией. Перед Юго-Западным фронтом ставилась задача нанести поражение австро-венгерским войскам, воспретив отход войск за Днестр и на Краков.

В августе 1913 года в Красном Селе, что под Петербургом, состоялось девятое с 1892 года совещание начальников генеральных штабов союзных государств Франции и России. Третий раз в его работе участвовали генерал Ж. Жоффр от Франции и генерал Я. Г. Жилинский от России. На этом совещании вопрос о взаимодействии союзников был центральным. Было подтверждено мнение глав союзных штабов, что Германия первоначально направит большую часть сил против Франции, оставив лишь незначительную часть против России. Генерал Жоффр заявил, что Франция введет в сражение на своей границе почти все свои силы, общее число которых составит полтора миллиона человек, что будет на двести тысяч человек больше, чем предусматривалось текстом конвенции 1912 года. Сосредоточение на границе планировалось закончить на десятый день, наступательные действия начать утром одиннадцатого дня. Генерал Жилинский со своей стороны отметил, что Россия введет в действие против Германии группировку численностью около восьмисот тысяч человек. Сосредоточение действующих войск предполагалось закончить по просьбе союзников на пятнадцатый день мобилизации несмотря на то, что, по расчетам военных специалистов России, это можно было сделать не ранее чем на восемнадцатый день.

Во время встречи было принято соглашение о наиболее выгодном направлении удара русских войск против Германии. Наступление представлялось начать в полосе от Нарева на Алленштейн (в случае сосредоточения немцев в Восточной Пруссии) или прямо на Берлин (если бы немецкое командование сосредоточило свои главные силы в районе Торн, Познань). Принятое обязательство стесняло стратегическую свободу российского высшего военного командования в распределении своих сил. Некоторые государственные деятели, в частности начальник Главного штаба и председатель Военно-учебного комитета генерал от инфантерии Н. Н. Обручев, увидев эту ошибку при подписании конвенции в 1892 году, обращаясь к военному министру и императору, писал: «Мы должны сохранить за собою свободу распределять так свои войска, чтобы нанести решительный удар армиям Тройственного союза. Может быть, для достижения сей цели нам прежде всего придется направить главные силы против Германии, как опаснейшего и сильнейшего противника, но, может быть, представится еще более выгодным сокрушить как можно скорее Австрию, чтобы затем легче справиться с изолированной Германией. Нам надо сохранить за собой безусловную свободу действий и потому в вопросе о совместных с Францией операциях, кажется, наилучшим будет ограничиться лишь общим обязательством в случае нападения одной из держав Тройственного союза на Францию, тотчас же мобилизовать свою армию и начать военные действия против ближайших нам держав сего союза – Германии и Австрии, требуя с французской стороны соответственного обязательства». Эта точка зрения, известная Якову Григорьевичу и представляющаяся ему целесообразной, под воздействием генерала Жоффра была отвергнута.

На встрече последовало изложение общих основ сосредоточения и группировки французских и русских армий против Германии. Представители держав согласились относительно необходимости направить удар в сердце неприятельской страны. Было признано разумным сосредоточить силы таким образом, чтобы быть в состоянии действовать либо против сил противника в Восточной Пруссии, либо идти на Берлин по операционной линии к югу от этой провинции. Не отрицая необходимости для России держать многочисленные силы против Австрии и Швеции, генерал Жоффр считал, что поражение Германии значительно облегчит операции русских армий против других держав Тройственного союза. Он полагал необходимым добиться уничтожения с самого начала вооруженных сил Германии. С этой целью возникла задача ускорить мобилизацию и сосредоточение союзных армий. На русском фронте это было связано с проблемой железных дорог. Из объяснений Якова Григорьевича выяснилось, что некоторые из работ, намеченных на совещании начальников штабов в прошедшем году, уже выполнены. Участок Жабинка – Брест учетверен. Удвоены колеи участков Брянск – Гомель, Лунинец – Жабинка, Орел – Варшава. Предполагается постройка новой двухколейной линии Рязань – Тула – Варшава. На совещании было намечено проведение второй колеи на участках Батрики – Пенза – Смоленск, Ровно – Барановичи и Лозовая – Полтава – Киев – Сарны. Было признано желательным перевести на европейскую колею железные дороги на левом берегу Вислы, а также увеличить количество мостов через эту реку в Варшавском районе.

На совещании обсуждался вопрос о ведении военных действий. Было признано совершенно необходимым для союзных армий добиться как можно скорее решительного успеха. Не без оснований считалось, что неудача французских армий в начале войны позволит Германии перенести на свою восточную границу часть сил, которые продолжали бы сражаться против Франции. Если же французские армии одержат верх над силами, выставленными против нее Германией, то этот успех облегчит операции русских армий, так как Германия не будет в состоянии перевести свои войска с Западного фронта на Восточный. Высказывалось мнение поэтому, чтобы французские армии обладали значительным численным превосходством над германскими силами на западе. Это условие считалось выполненным, если Германия будет вынуждена охранять свою восточную границу значительными силами. Исходя из этих соображений, генерал Жоффр полагал, что было бы выгодно для обеих армий, если бы группировка русских сил в Варшавском округе уже в мирное время представляла для Германии прямую угрозу. В этой связи последовало заявление генерала Жилинского, что новый проект организации русской армии предвидит формирование армейского корпуса в Варшавском районе.

В конце совещания было определено, что связь между штабами будет осуществляться по уже отлаженному каналу через Англию, с которой имеется соглашение по данному вопросу.

Совещание союзников, таким образом, прошло под давлением начальника главного штаба Франции генерала Жоффра. Он смог подчинить решение ключевых вопросов интересам своего государства, что нельзя сказать о генерале Жилинском, которого многие в высших правительственных и военных кругах напрямую обвиняли в «близорукости». Поэтому, когда в начале 1914 года умер варшавский генерал-губернатор и командующий войсками Варшавского военного округа генерал-адъютант генерал от кавалерии Г. А. Скалон, Яков Григорьевич тут же был назначен на освободившуюся должность.

Последним начальником Генерального штаба Российской императорской армии мирного времени стал генерал-лейтенант Н. Н. Янушкевич, который уже практически ничего не успел сделать в области подготовки армии к предстоящей войне. Генерал-квартирмейстером в это время был уже известный нам генерал-лейтенант Ю. Н. Данилов (Черный), которому подчинялись 1-й и 2-й обер-квартирмейстеры, соответственно, генерал-майоры Н. А. Обручев и П. И. Аверьянов. В распоряжении первого имелось 9, а у второго – 5 полковников Генерального штаба.

Для ведения разведки вероятного противника в распоряжении Отдела генерал-квартирмейстера имелись военные агенты, располагавшие собственной агентурой. В частности, в Германии эту должность исполнял полковник С. Потоцкий, который прибыл в Берлин 15 июля, практически перед самой войной, и, естественно, ничего не успел сделать. В Австро-Венгрии военным агентом был полковник О. Энкель, который также был назначен на эту должность только в самом конце января 1914 года. В Турции военным агентом состоял генерал-майор М. Леонтьев.

Территориальными органами агентурной разведки являлись разведывательные отделения штабов приграничных Петербургского, Виленского, Варшавского, Киевского, Одесского и Кавказского военных округов. При этом считалось, что основную информацию в случае войны они будут получать из штабов армий и корпусов, которую затем будут передавать выше, в штаб фронта, а штаб фронта в Ставку.

Таким образом, Генеральный штаб (Ставка) оставлял за собой только руководство военными агентами, штабы фронтов в случае войны выступали в качестве передающего звена, а основная тяжесть разведывательной работы ложилась на штабы армий и корпусов. До начала же войны при разработке стратегических планов Генеральному штабу приходилось довольствоваться только той скудной информацией о вероятном противнике, которая поступала от военных агентов. При этом нужно признать, что военные агенты, работавшие в Германии и Австро-Венгрии, не обладали необходимыми качествами и временем для организации полноценной разведывательной работы.

Глава вторая

Ставка

Высший орган военного управления

Накануне объявления мобилизации возникло множество первоочередных проблем, требующих немедленного разрешения. Одна из них – создание высшего органа управления действующей армией и флотом – Ставки во главе с Верховным главнокомандующим. Опыта создания такого органа и учреждения такой должности у России до того времени не было, хотя в некоторых Положениях данный вопрос теоретически прорабатывался.

В Петербурге понимали, что должность Верховного главнокомандующего не столько военная, сколько политическая. Поэтому для ее занятия сразу же наметился ряд кандидатур, в числе которых были царь Николай II, военный министр В. А. Сухомлинов и великий князь Николай Николаевич (младший).

Современники утверждают, что в 1914 году император Николай II был намерен лично возглавить действующую армию, но тогда его удалось отговорить от этого шага. Военный министр, по мнению большинства членов правительства, не обладал ни военным талантом, ни волей, ни авторитетом в войсках – качествами, необходимыми для военачальника столь высокого ранга, да и репутация В. А. Сухомлинова в высшем обществе была далеко не безупречна.

Для принятия окончательного решения о высшей военной власти Николай II 19 июля собрал в Петергофе у себя на «ферме» Совет министров. «Только один военный министр генерал Сухомлинов, – вспоминал генерал Ю. Н. Данилов, – высказал банальные слова, что армия будет счастлива иметь во главе своего Верховного вождя. Все остальные лица из числа присутствующих были против выраженного государем намерения. Председатель же Совета министров И. Л. Горемыкин своим старческим, от волнения еще более дрожащим голосом убеждал государя в опасности оставления им столицы в столь трудный период жизни государства».

Необходим был компромисс, который бы оградил страну от опасных политических и дворцовых интриг. И он был найден. На следующий день состоялся высочайший указ: «Не признавая возможным, по причинам общегосударственного характера, стать теперь же во главе наших сухопутных и морских сил, предназначенных для военных действий, признали мы за благо всемилостивейше повелевать нашему генерал-адъютанту, командующему войсками гвардии и Петербургского военного округа, генералу от кавалерии его императорскому высочеству великому князю Николаю Николаевичу быть Верховным главнокомандующим. Николай».

Высшими органами управления оперативно-стратегического звена сухопутных войск во время Первой мировой войны были штабы Верховного главнокомандующего, командующих фронтами и армиями. История и практический опыт формирования и работы армейских штабов существовали. Импровизированный штаб фронтового объединения был создан на Дальнем Востоке во время Русско-японской войны 1904–1905 годов, но непосредственным планированием операций и их руководством он не занимался. Опыта развертывания штаба Верховного главнокомандующего как органа управления стратегическими операциями нескольких фронтов не существовало.

13 (26) июля 1914 года начальник канцелярии Военного министерства генерал-майор А. С. Лукомский разослал телеграммы всем командующим войсками военных округов Европейской части Российской империи, за исключением Кавказа, следующего содержания: «Высочайше повелено 13 сего июля считать началом подготовительного к войне периода на всей территории Европейской России… Положение было препровождено 22 марта 1913 года». По сути этот документ стал стартовым для создания пунктов оперативно-стратегического звена управления Сухопутными войсками Российской империи, предназначенных для военных действий против Германии и Австро-Венгрии.

По Положению о полевом управлении войск в военное время, вышедшему в свет в июле 1914 года, штаб Верховного главнокомандующего состоял из начальника штаба и четырех управлений: генерал-квартирмейстера, дежурного генерала, начальника военных сообщений и военно-морского.

Начальник штаба Верховного главнокомандующего, являясь ближайшим сотрудником Верховного главнокомандующего, был обязан представлять ему «соображения о направлении военных действий и в мерах по их обеспечению», в соответствии с указаниями Верховного главнокомандующего разрабатывать и передавать подчиненным войсковым начальникам «распоряжения относительно ведения военных операций», информировать их об обстановке и происходящих изменениях. В период с июля 1914 года по март 1917 года должность начальника штаба Верховного главнокомандующего занимали 3 человека: генералы Н. Н. Янушкевич (19.07.1914 – 18.08.1915), М. В. Алексеев (18.09. 1915 – 10.11.1916), В. И. Гурко (10.11.1916 – 17.02.1917). В состав штаба, кроме начальника штаба, входили чиновник для ведения дипломатической переписки и 4 управления: генерал-квартирмейстера, дежурного генерала, управление начальника военных сообщений и военно-морское управление.

Наиболее рабочим органом штаба Верховного главнокомандующего было управление генерал-квартирмейстера. На него возлагались задачи сбора и обработки сведений о противнике и районе военных действий; данных о расположении и боевой готовности подчиненных войск; разработки боевых документов, доведение их до войск, контроль выполнения приказов старшего начальника и многие другие. В управлении генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем в начале войны, кроме начальника, состояли четыре должности: генерал-майор для поручений, два обер-офицера корпуса военных топографов, обер-офицера для поручений и фотограф. Кроме того, имелось необходимое количество переводчиков.

Такое управление едва ли могло участвовать в отработке некоторых оперативных документов и выполнении мероприятий по их доведению до войск и контролю за выполнением. Поэтому в ходе войны численность его состава постоянно увеличивалась за счет прикомандированных. Так, к лету 1915 года в нем трудились уже 17 генералов и офицеров, к весне 1916 года – 25.

В состав управления дежурного генерала входили: управление коменданта главной квартиры и типография. Управление начальника военных сообщений ведало перевозками. Военно-морское управление занималось управлением действиями Военно-морского флота, расположенного на театре войны. Вопросами оперативно-стратегического управления действиями Сухопутных войск эти управления не занимались.

Таким образом, штаб Верховного главнокомандующего являлся основным инструментом, посредством которого Ставка по различным направлениям должна была управлять войсками не только при подготовке и в ходе крупных операций, но и в их повседневной жизни. Это накладывало особую ответственность на всех работников этого важнейшего органа военного управления, и, прежде всего, на его руководителя, первым из которых стал великий князь Николай Николаевич (младший).

Великий князь Николай Николаевич (младший)

Первым в истории России накануне Первой мировой войны Верховным главнокомандующим был назначен великий князь Николай Николаевич. 20 июля 1914 года в Зимнем дворце, в громадном Георгиевском зале, где был помещен Российский престол и куда перенесли чудотворную икону Казанской Божьей Матери, Николай II обнародовал в связи с вступлением России в войну манифест. Тогда же был провозглашен Высочайший указ следующего содержания: «Не признавая возможным, по причинам общегосударственного характера, стать теперь же во главе наших сухопутных и морских сил, предназначенных для военных действий, признали мы за благо всемилостивейше повелевать нашему генерал-адъютанту, командующему войсками гвардии и Петербургского военного округа, генералу от кавалерии его императорскому высочеству великому князю Николаю Николаевичу быть Верховным главнокомандующим. Николай».

Первый русский Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич, в отличие от своего отца и тезки в придворных кругах прозванный «младшим», был достаточно яркой фигурой на фоне многочисленного российского генералитета начала XX века. Он являлся предводителем движения за войну против Германии, принадлежал к масонской ложе мартинистов сначала профранцузского, а затем пронемецкого толка. Родился 6 ноября 1856 года в Петербурге в семье третьего сына императора Николая I Николая Николаевича (старшего). Его матерью была германская принцесса Александра Петровна Ольденбургская. Детские годы великого князя прошли в родительском доме, где он получил хорошее первоначальное образование. Однако с самого рождения ему, как и его отцу, была уготована участь служить Марсу.

В пятнадцатилетнем возрасте Николай Николаевич был зачислен юнкером в Николаевское инженерное училище, из которого в следующем году был выпущен прапорщиком в учебный пехотный батальон, дислоцировавшийся в столице. Закрепив на практике навыки в командовании подразделением, через год великий князь был произведен в подпоручики и переведен в учебный кавалерийский эскадрон для изучения тактики этого рода войск. Не довольствуясь знаниями, полученными в училище, Николай Николаевич поступил на учебу в Николаевскую академию Генерального штаба – ведущее военно-учебное заведение страны. В эти годы академия, возглавляемая генерал-лейтенантом А. Н. Леонтьевым и находившаяся под пристальным вниманием и заботой военного министра А. Д. Милютина, была на подъеме. В результате глубокой многоплановой реформы, начавшейся в России в 1862 году, Милютину и его помощникам удалось устранить многие недостатки, приведшие к поражению русской армии в Крымской войне 1853–1856 годов. Положительные перемены произошли в системе подготовки командных кадров в стенах академии, которая была поднята на довольно высокий уровень и базировалась на лучших достижениях военного искусства того времени, а также практически полностью отвечала требованиям войск.

Великий князь проявил в учебе немалое усердие. В 1876 году он окончил академию с серебряной медалью, его имя было занесено на мраморную доску. До этого, за 44 года существования этого высшего военно-учебного заведения, всего 2 выпускника были удостоены золотой медали и 54 – серебряной. За отличие в учебе Николай Николаевич был произведен в капитаны, причислен к Генеральному штабу и получил почетное звание флигель-адъютанта, то есть отнесен к свите его императорского величества.

С началом Русско-турецкой войны 1877–1878 годов великий князь был определен офицером для особых поручений при отце – главнокомандующем Дунайской армией. На него было возложено ответственное задание по проведению рекогносцировки берегов Дуная в районе Зимницы с целью выбора места для переправы войск. Молодой офицер хорошо справился с задачей, а затем в числе первых переправился через Дунай с дивизией, командовал которой генерал М. И. Драгомиров. Он участвовал в штурме Систовских высот. За храбрость, проявленную в боях, Николай Николаевич был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени. В последующем великий князь в составе Габровского отряда под руководством генерала Н. Н. Святополка-Мирского участвовал в штурме и захвате Шипкинского перевала, за что был награжден Золотым оружием с надписью «За храбрость» и произведен в полковники. На этом боевая практика будущего Верховного главнокомандующего Вооруженными силами России закончилась.

Смотр войск.

Вернувшись из Балканского похода, Николай Николаевич для прохождения службы был назначен в лейб-гвардии гусарский полк. В нем он прослужил в течение 12 лет, последовательно занимая должности от командира эскадрона до командира полка. Последняя должность дала ему право на чин генерал-майора, которым он и был пожалован в 1885 году в возрасте 29 лет.

Пять лет спустя великий князь получил в командование гвардейскую кавалерийскую дивизию, а еще через некоторое время произведен в генерал-лейтенанты. Большие перемены произошли и в его личной жизни. Он лишился горячо любимого отца и вступил в брак с младшей дочерью черногорского князя Николая принцессой Негожа-Станой. По-русски она стала именоваться Анастасией Николаевной. Брак этот в определенной мере отражал постоянно возраставший интерес России к Балканам, которая через Черногорию и ее правителя пыталась усилить свое влияние в регионе. Поскольку существовала достаточно продолжительная дружба между домами черногорского князя и Николая Николаевича (старшего), брак был совершен, если не по горячей любви, то по большой симпатии между женихом и невестой. В дальнейшем она переросла в более глубокие чувства, позволив жене существенно влиять на многие решения мужа. Кстати, именно Анастасия, будучи ярой приверженкой спиритизма и мистицизма, представила в свое время царице Григория Распутина, вскоре ставшего «близким другом» всей императорской семьи.

В 1895 году Николай Николаевич был назначен генерал-инспектором кавалерии – многочисленного и почитаемого рода войск. Назначение не являлось следствием особых заслуг или высокого профессионального роста великого князя. Должность, по сути дела, перешла ему в наследство от отца, занимавшего ее в течение многих лет. Она принесла великому князю чин генерала от кавалерии, дала возможность совершать многочисленные зарубежные поездки в качестве главы военных миссий, позволила решать вопросы в Высшем военном совете.

На практике своими полномочиями Николай Николаевич пользовался весьма своеобразно. Он не пожелал участвовать в Русско-японской войне лишь потому, что не ладил с адмиралом Е. И. Алексеевым, поставленным царем наместником России на Дальнем Востоке. В 1910 году он отказался руководить впервые подготовленной русским Генеральным штабом стратегической военной игрой, которая фактически была сорвана. Официальной причиной отказа послужили разногласия между великим князем и военным министром на цели и замысел военной игры. На самом же деле на это время Николаем Николаевичем была спланирована большая охота в Скерневицком лесу, отменять которую ему очень не хотелось.

В 1914 году великому князю Николаю Николаевичу исполнилось 58 лет. Он находился в расцвете сил и здоровья. Что же касается полководческих способностей Николая Николаевича, то, по оценке генерала Ю. Н. Данилова, он был «… вполне подготовленным крупным военачальником». Однако «решительность, которая была заложена в характере великого князя, требовала спокойной, регулирующей руки, дабы не дать этой черте перейти границы, отдалявшие настойчивую волю от безрассудной горячности и вредной порывистости. Он легко поддавался влиянию близких к нему лиц. Это было его достоинством и недостатком в зависимости от того, кто овладевал его доверием. Но во всех случаях он умел выслушивать людей, причем высоко ценил доходившее до него откровение и рассудительное слово».

Верховный главнокомандующий у своего штабного вагона.

Ставка развернулась в Барановичах. При Верховном главнокомандующем состоял штаб, который включал ряд управлений. Важнейшими из них были: генерал-квартирмейстера (ведало разработкой оперативных вопросов), дежурного генерала (занималось организационными вопросами, в том числе укомплектования войск и кадрами), начальника военных сообщений, военно-морское, коменданта главной квартиры. В них летом 1914 года насчитывалось 9 генералов, 36 офицеров, 12 чиновников, около 150 солдат. В последующие годы состав Ставки возрос до 2 тысяч человек.

Фотография в память посещения императором Ставки Верховного главнокомандующего. Осень 1914 г.

Для ведения войны на сухопутном театре военных действий верховным командованием Вооруженных сил России были созданы Северо-Западный, Юго-Западный, а несколько позже развернута отдельная Кавказская армия.

Северо-Западный фронт (командующий – генерал от кавалерии Яков Григорьевич Жилинский) включал две армии. Он был предназначен для действий против германских войск, главным образом, на территории Восточной Пруссии. Юго-Западный фронт во главе с генералом от артиллерии Николаем Иудовичем Ивановым состоял из четырех армий и нацеливался против австро-венгерских вооруженных сил. Кавказская армия была создана с вступлением в войну Турции (командующий на правах наместника генерал от кавалерии граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков). Хотя командующие фронтами были военачальниками с большим стажем, однако не имели опыта управления крупными объединениями во время войны. Они и составляли высшее командование вооруженными силами, во главе которых Николаю Николаевичу предстояло решать невиданные доселе по объему и сложности задачи вооруженной борьбы.

Ставка развернулась в Барановичах. При Верховном главнокомандующем состоял штаб, который включал ряд управлений. Важнейшими из них были: генерал-квартирмейстера (ведало разработкой оперативных вопросов), дежурного генерала (занималось организационными вопросами, в том числе укомплектования войск и кадрами), начальника военных сообщений, военно-морское, коменданта главной квартиры. В штате Ставки летом 1914 года насчитывалось 9 генералов, 36 офицеров, 12 чиновников, около 150 солдат.

По стратегическому плану в случае войны Россия должна была вначале нанести удар по Австро-Венгрии, уничтожить армии этого государства в Галиции и овладеть Веной и Будапештом. Кроме того, с задержкой после начала войны всего на 15 дней русские войска должны были начать наступление против германских войск. Поскольку отношения России с Турцией также были напряженными и было известно о германской ориентации правительства этой страны, то русский Генеральный штаб на случай войны с Турцией имел также план развертывания войск Кавказского военного округа. Кавказской армии ставилась задача прикрыть, насколько возможно, свою границу, а в случае невозможности удержаться ввиду значительного превосходства противника – постепенно отходить на линию Главного Кавказского хребта.

В рамках стратегического плана войны имелись наметки некоторых оперативных планов действий фронтов и армий. Но они носили слишком общий характер и нуждались в основательном уточнении.

Верховный главнокомандующий не участвовал в разработке планов действий войск на случай войны, мало считался с довоенными наработками Генерального штаба и имел свое мнение. Оно сводилось к стремлению нанести решающий удар на Берлин по кратчайшему пути из Польши, а также фланговые удары по группировке немецких войск в Восточной Пруссии и группировке австро-венгерских войск в Галиции. Данный план имел много недостатков, но важнейшим из них было распыление русских войск по трем направлениям. На практике это неизбежно вело к распылению сил и средств и развалу общего плана стратегических действий на несколько фронтовых, а то и армейских операций.

Николай Николаевич, генералы Н. Н. Янушкевич и Ю. Н. Данилов у здания походной церкви. Март, 1915 г.

О поведении Верховного главнокомандующего и обстановке, царившей вокруг него в первые дни войны, оставил воспоминания французский посол при русском дворе М. Палеолог, который посетил Николая Николаевича 20 июля 1914 года. На вопрос посла: «Через сколько дней, ваше высочество, вы перейдете в наступление?» – Верховный главнокомандующий ответил: «Я прикажу наступать, как только эта операция станет выполнимой, и я буду атаковать основательно. Может быть, я даже не буду ждать того, чтобы было окончено сосредоточение моих войск. Как только я почувствую себя достаточно сильным, я начну нападение. Это случится, вероятно, 14 августа».

Для французского посла и правительства его страны главным было как можно скорее вынудить Россию начать активные военные действия против Германии. Поэтому любой план действий в этом направлении устраивал Палеолога. Но Верховный главнокомандующий, давая такие обещания, должен был многократно просчитать их последствия. Последующие события свидетельствуют, что до таких «мелочей» великий князь не опускался.

Вопреки предвоенным планам, кампания 1914 года на русском фронте по приказу Верховного главнокомандующего открылась Восточно-Прусской операцией, чем великий князь пытался «поддержать французов ввиду готовящегося против них главного удара немцев». Войскам Северо-Западного фронта директивой Ставки ставилась задача охватом с обоих флангов нанести поражение германским войскам, овладеть Восточной Пруссией и создать выгодное положение для дальнейшего наступления в пределы Германии.

Восточно-Прусская операция началась 4 августа. Но, воспользовавшись оперативной паузой, германское командование осуществило перегруппировку войск и в период с 13 по 17 августа нанесло удар по 2-й русской армии. Ее соединения были отброшены на восток, а два корпуса и одна дивизия окружены в районе Грюнфлисского (Кальтенборнского) леса. Затем, покончив со 2-й армией, основные силы германских войск обрушились на 1-ю армию, вынудив ее начать отход, в ходе которого русские войска понесли большие потери. К началу сентября Восточно-Прусская операция завершилась полным поражением армий Северо-Западного фронта. Не достигнув поставленных целей, они были отброшены на свою территорию, потеряв менее чем за месяц около 250 тысяч человек.

Николай Николаевич с офицерами одного из казачьих полков.

События на Северо-Западном фронте показали неподготовленность Верховного главнокомандующего к военным действиям в стратегическом масштабе, в том числе и с точки зрения стиля руководства подчиненными. Характерно, например, что лишь после пленения корпусов 2-й армии Николай Николаевич 2 сентября впервые с начала войны покинул Ставку в Барановичах и выехал в Белосток для встречи с командующим Северо-Западным фронтом генералом Я. Г. Жилинским. Но, прибыв в штаб фронта, он не нашел ничего другого, как заняться уговорами командующего продержаться еще некоторое время, пока Юго-Западный фронт не завершит разгрома австрийцев.

Когда трагедия войск Северо-Западного фронта стала явью, и Ставке нужно было отчитываться за это перед царем и правительством, Николай Николаевич сделал то, что нужно было сделать намного раньше. Я. Г. Жилинский был отстранен от командования фронтом. Вместо него эту должность занял отличившийся в боях на Юго-Западном фронте генерал Н. В. Рузский.

Объясняя причины неудач войск Северо-Западного фронта, Верховный главнокомандующий телеграфировал царю: «… Я совершенно сознаю, что не умел настоять на исполнении моих требований, посему слагаю перед Вашим величеством мою повинную голову».

Несколько более удачным было августовское наступление войск Юго-Западного фронта, завершивших в начале сентября Галицийскую битву. В ходе этой битвы русские войска нанесли поражение двум австро-венгерским армиям и, продвинувшись на 200–250 километров, овладели городами Львов и Галич. Потери противника составили около 400 тысяч человек, в том числе более 100 тысяч пленными. Русские войска потеряли почти 230 тысяч солдат и офицеров.

Историки утверждают, что в сознании Верховного главнокомандующего и штаба Ставки преобладало вынесенное из прежних войн мнение, что победа формируется не из выигранных полевых сражений, а из количества захваченных вражеских городов и крепостей. «Это доказывает чисто обывательский взгляд Ставки Верховного главнокомандующего, расценивавшей успехи лишь с точки зрения занятия «пунктов», отмеченных на карте жирным шрифтом», – пишет А. А. Керсновский. Поэтому после взятия Львова русская стратегия требовала очередного географического объекта – «пунктика», обозначенного на карте жирным шрифтом или звездочкой. Таким объектом была выбрана крепость Перемышль.

Перемышль, подобно магниту, притянул к себе внимание Верховного главнокомандующего. По его указанию армии Юго-Западного фронта 6 сентября 1914 г. приступили к ее осаде. Три австрийские дивизии, засев в Перемышле, сковали действия 38 русских дивизий. Это и стало главной причиной свертывания наступления русских войск в Галиции уже на этапе преследования противника.

Неудачи в Восточной Пруссии и победы в Галиции поставили Верховного главнокомандующего перед необходимостью более продуманно отнестись к определению следующей стратегической задачи. Николаю Николаевичу по-прежнему не давала покоя идея вторжения в Верхнюю Силезию. Но выполнение этой задачи требовало согласованных действий обоих фронтов. Такие большие масштабы предстоящей операции пугали Верховного главнокомандующего. Поэтому прежде, чем принимать решение, он решил узнать мнение командующих фронтами. Но Иванов и Рузский по-разному понимали свои ближайшие задачи. Это затрудняло выработку общего плана действий. На переписку Ставки с фронтами уходило драгоценное время, которым решил воспользоваться противник. В течение 15 суток юго-западнее Варшавы было сосредоточено 9 армейских корпусов.

Николай Николаевич с офицерами штаба Кавказской армии. Рядом генерал Н. Н. Юденич. 1916 г.

Великий князь Николай Николаевич решил не только парировать готовившийся удар противника, но и создать условия для перехода русских войск в контрнаступление. Он приказал перегруппировать в район Средней Вислы главные силы Юго-Западного и часть сил Северо-Западного фронтов.

В директиве, которую получили войска, начальник штаба Ставки генерал Н. Н. Янушкевич указывал общие сведения о противнике, рубежи начала наступления армий, направление наступления и кому на что следует обратить особое внимание во время операции. Все остальное отдавалось на откуп командующим фронтами.

Своевременное и точное выполнение этой директивы могло обеспечить поражение противника. Но воли Верховного главнокомандующего в достижении намеченной цели проявлено не было. Командующие фронтами, получив ранее право выражать и отстаивать свое мнение, по-разному отнеслись к этому решению. Генерал Рузский, ссылаясь на недостаток времени для восстановления боеспособности своих армий, постарался убедить Верховного главнокомандующего в нецелесообразности привлечения войск Северо-Западного фронта к участию в операции. Командующий же Юго-Западным фронтом выразил свое полное согласие с планами Ставки, но считал, что для их реализации необходимо предварительно отвести войска на восточный берег рек Сан и Вислы.

В этих условиях особенно возрастала роль Верховного главнокомандующего, в руках которого была сосредоточена большая власть. В конце сентября он прибыл в Холм, где уточнил задачи командующему Юго-Западным фронтом. Затем великий князь директивой приказал командующему Северо-Западным фронтом спешно сосредоточить в районе Варшавы 2-ю армию, к командованию которой после гибели А. В. Самсонова приступил генерал от кавалерии С. М. Шейдеман.

Верховный главнокомандующий, хорошо помня основные причины разгрома армий Северо-Западного фронта в Восточно-Прусской операции, предпринял меры, необходимые для организации надежного управления огромной массой войск, сосредоточенных на Средней Висле. Он решил объединить руководство войсками в руках казавшегося ему более опытным генерала Иванова. Согласно директиве Ставки, с 19 сентября в его подчинение переходили на время предстоящей операции 2-я армия, а также Варшавский отряд с крепостью Новогеоргиевск. Благодаря этому на участке фронта от Варшавы до Ивангорода под единым командованием были сосредоточены три армии и несколько отдельных корпусов. В период с 15 (28) сентября по 26 октября (8 ноября) 1914 года этим войскам пришлось участвовать в Варшаво-Ивангородской операции, по сути ставшей первой стратегической наступательной операцией, которую готовила Ставка Верховного главнокомандующего.

Николай Николаевич. Конный портрет.

Но ходом этой операции Ставка руководила весьма поверхностно. Она фактически распалась на отдельные армейские операции, бои корпусов и дивизий. Постепенно, кроме 2-й армии генерала Шейдемана, в районе Ивангорода подключились корпуса 4-й армии генерала Эверта, а затем – войска недавно сформированной и находившейся южнее 9-й армии генерала П. А. Лечицкого. Но возраставшие размах и напряженность встречного сражения испугали командующего Юго-Западным фронтом генерала Н. И. Иванова. Чтобы снять с себя ответственность за его исход, он 28 сентября телеграфировал в Ставку: «Создавшееся положение побуждает меня просить личного доклада Верховному главнокомандующему, если его императорское величество соизволит приехать в Холм».

Почувствовав неуверенность Иванова, Николай Николаевич вместе с начальником штаба немедленно прибыл в Холм. Встретивший его Иванов сразу же начал жаловаться на командующего 2-й армией генерала Шейдемана, который якобы плохо руководит находившимися в районе Варшавы войсками.

Верховный главнокомандующий, ознакомившись с обстановкой на месте и заслушав доклады начальника штаба Юго-Западного фронта генерала М. В. Алексеева и вызванного в Холм генерала Шейдемана, пришел к другим выводам. Ему стало ясно, что дело в самом Иванове, который не справляется с управлением огромной массой войск. Великий князь решил управление войсками разделить между обоими командующими фронтами. При этом оборона Варшавы и южных подступов к ней была поручена генералу Рузскому, которому переподчинялись 2-я и 5-я армии.

Затем по приказу Верховного главнокомандующего русские войска перешли в наступление. Наступление началось без оперативной паузы, несколькими фронтами, неодновременно: 5 октября 2-я и 5-я армии Северо-Западного фронта, 11 октября 4-я и 9-я армии Юго-Западного фронта.

Наступление русских войск развивалось успешно. Оценивая происходящее, начальник штаба 9-й германской армии генерал Эрих фон Людендорф писал: «Положение критическое».

Дело испортил генерал Иванов, приняв демонстративный марш незначительных сил австро-венгров против 3-й армии за крупномасштабное наступление. Он смог убедить Ставку в необходимости поворота 4-й и 9-й армий на юг, что привело к резкому увеличению полос наступления 2-й и 5-й армий Северо-Западного фронта. Распылив силы, они в начале ноября прекратили преследование противника.

Переправа по понтонному мосту через реку Двина.

Варшавско-Ивангородская операция стала крупнейшей стратегической операцией Первой мировой войны. В ней принимала участие примерно половина всех русских войск, действовавших против Германии и Австро-Венгрии. Победа русского оружия развеяла начавшуюся уже складываться легенду о непобедимости германской армии.

При подготовке и в ходе сражений на Средней Висле великий князь Николай Николаевич уже в большей степени начал проявлять себя как Верховный главнокомандующий. Он участвовал в выработке решения, а затем добился выполнения поставленных задач обоими фронтами. Правда, великий князь не проявил должной твердости и позволил генералу Иванову отвлечь его внимание на второстепенные задачи. В результате ошибок русского командования в Варшавско-Ивангородской операции германцам, понесшим большие потери, удалось не только избежать разгрома, но и сохранить силы для проведения ответной стратегической операции в районе Лодзи.

После поражения в Варшавско-Ивангородской операции германское командование решило взять реванш и нанести глубокий удар во фланг и тыл русским армиям, действовавшим на левом берегу Вислы. Для этого в короткие сроки в районе Торна была создана группировка войск, в составе которой насчитывалось почти 280 тысяч человек и 1440 орудий.

Сведения о перегруппировке вражеских войск были получены Ставкой лишь в конце октября. К этому времени западнее и северо-западнее Варшавы действовали три армии Северо-Западного фронта, в которых насчитывалось 367 тысяч штыков и сабель, 1305 орудий. Такое соотношение сил и средств не внушало русскому командованию особого опасения. Даже более того, Ставка предложила Северо-Западному фронту отбросить немцев за линию Мазурских озер и закрепиться на Нижней Висле. Помощь ему, по мнению Верховного главнокомандующего, должен был оказать Юго-Западный фронт наступлением в Галиции со стороны Карпат. Таким образом, Ставкой планировалась очередная стратегическая операция силами двух фронтов.

Подготовка этой операции, особенно разведка противника, были неудовлетворительными. Ставка не знала об истинном положении и перегруппировке сил германцев и продолжала планировать наступательную операцию в глубь Германии. При этом Ставка задерживалась с отдачей войскам соответствующей директивы. Так, генерал Н. В. Рузский, осуществлявший общее командование частью сил Северо-Западного и Юго-Западного фронтов в этой операции, 27 октября (9 ноября) 1914 г., за трое суток до срока, определенного как готовность наступления, просил начальника штаба Ставки «хотя бы в общих чертах сообщить предположения» предстоящего наступления с тем, чтобы отдать предварительные распоряжения подчиненным.

29 октября, всего на сутки упредив русских, противник нанес два встречных удара. Создалась реальная угроза окружения и последующего уничтожения основных сил Северо-Западного фронта западнее Вислы. Правда, довести до победного конца противнику эту операцию не удалось.

Операция в районе Лодзи завершилась в середине ноября без существенных изменений в линии фронта. Но при том, что потери русских войск составили 110 тысяч человек и 120 орудий, а германцы потеряли 50 тысяч человек и 23 орудия, окончательные итого операции были на стороне противника.

На проволочных заграждениях противника.

Для выработки очередного стратегического плана военных действий 16 ноября 1914 г. Верховный главнокомандующий собрал в Седлеце очередное совещание командующих фронтами. Но вместо постановки конкретных оперативных задач Николай Николаевич больше времени уделил заслушиванию жалоб командующих фронтами. Генералы Рузский и Иванов наперебой жаловались на трудности. Рузский утверждал, что его войска после понесенных потерь неспособны «… с должной устойчивостью занимать нынешний фронт впредь до приведения армий в полную боевую готовность» и настаивал на отводе армий и замене командующих.

Николай Николаевич поддался уговорам командующего Северо-Западным фронтом. Он принял решение начать отвод армий этого фронта с левого берега Вислы на линию Илов, Петроков. На совещании было признано целесообразным произвести и некоторые кадровые замены. Вместо генерала Ренненкампфа в должности командующего 1-й армией была утверждена кандидатура командира 5-го армейского корпуса генерала А. И. Литвинова. В командовании 2-й армией генерал Шейдеман был заменен командиром 20-го армейского корпуса генералом В. С. Смирновым.

Генерал Н. И. Иванов со своей стороны доложил, что армии его фронта испытывают аналогичные трудности и хотя они продолжали «… одерживать частные успехи над австрийцами, однако рассчитывать на полную победу над ними в течение ближайших дней невозможно». Верховный главнокомандующий также уважил просьбы командующего Юго-Западным фронтом.

На практике это означало временный отказ Ставки от проведения стратегических наступательных операций во имя «улучшения линии фронта и пополнения войск резервами».

Инициатива от Верховного главнокомандующего и его штаба постепенно перешла к нижним инстанциям. Это привело к возникновению многочисленных кровопролитных боев в полосах обоих фронтов. Так, в декабре 1914 года только армии Северо-Западного фронта потеряли убитыми и ранеными более 200 тысяч человек, что в два раза превысило людские потери противника.

Кампания 1914 года на Восточноевропейском театре не принесла ощутимых побед ни одной из сторон. К концу декабря русские войска удерживали небольшой участок территории в Восточной Пруссии и значительные территории в Галиции. За это они заплатили потерей примерно таких же по площади территорий в Западной Польше. Людские потери русских войск в кампании 1914 года достигли полутора миллиона человек, противника – 955 тысяч.

Тем не менее операции русской армии оказали большое влияние на общий ход войны. Благодаря им был сломан стратегический план германского командования: последовательно разгромить сначала Францию, а затем Россию. Германия оказалась вынужденной вести войну на два фронта.

Казачий разъезд на Буковине.

Восточноевропейский театр войны из второстепенного постепенно превратился в главный. Если в начале войны против России противник имел 17 германских пехотных дивизий и 35,5 австрийских, то к концу года там действовало уже 36 германских и 41 австрийская дивизии.

Николай Николаевич утвердился в качестве Верховного главнокомандующего русской армии и приобрел определенный опыт стратегического руководства войсками. Но пропаганда превозносила его достоинства намного выше их фактического уровня. «Популярность его росла с каждым днем, – отмечал Ю. Н. Данилов. – Его имя стало достоянием не только армии, но и всего русского народа. Стоустая молва распространяла о нем самые легендарные рассказы. Его видели всюду лично поспевавшим на помощь войскам, везде он пресекал зло, везде водворял порядок».

В то же время, благодаря непрекращавшимся интригам двора, отношения между Ставкой и столицей постоянно осложнялись. Это выражалось в необоснованной задержке резервов, срыве обеспечения войск материальными средствами, постоянно растущих требованиях в деле ведения служебной переписки и т. д.

На 1915 год германское командование спланировало активную оборону на Западном фронте и решительное наступление на Восточном фронте. Удары предусматривалось нанести по сходящимся направлениям: германским войскам – на Брест-Литовск, а австро-венгерским – на Львов. Такие действия должны были привести к окружению и уничтожению русских войск в «польском мешке» с последующей капитуляцией России на выгодных для Германии и Австро-Венгрии условиях.

Русская Ставка и Верховный главнокомандующий продолжали вынашивать наступательные планы, в том числе и вторжения в Германию с территории Польши. Поэтому Ставка рассчитывала зимой 1915 года нанести по противнику два удара: главный – через Восточную Пруссию на Берлин, второстепенный – через Карпаты в Венгрию. Для реализации этого плана из 103 пехотных дивизий, развернутых к тому времени на Восточноевропейском театре, 52 процента были сосредоточены против Германии, 45 % – против Австро-Венгрии и только 3 % составляли стратегический резерв. Такое планирование стратегических действий и распределение сил неизбежно вело к распылению последних, что ставило под сомнение успех всей кампании.

Допущен был и второй, весьма важный для последующих событий просчет – подготовка предстоящих боевых действий проводилась без соблюдения мер скрытности. Это позволило противнику весьма точно вскрыть замысел русской Ставки и своевременно реагировать на действия русских войск.

В начале 1915 года войска правого крыла Северо-Западного фронта провели Августовскую и Наревскую операции. В ходе Августовской операции, проводившейся в период с 12 по 25 января (25 января – 7 февраля) войсками 10-й армии генерала Ф. В. Сиверса, противник перехватил инициативу и нанес поражение русским войскам. В ее результате к 9 (22) февраля четыре русские дивизии были уничтожены или пленены, а остальные соединения армии отброшены на восток на 40–50 километров. Общие потери 10-й армии за две недели составили 56 тысяч человек убитыми, ранеными и пленными, а также 185 орудий.

Генерал Рузский, стремясь взять реванш за августовское поражение своей 10-й армии, уже 17 февраля (2 марта) бросил в наступление войска 1-й и 12-й армий на Нижнем Нареве. Это привело к возникновению операции, продолжавшейся около месяца и не давшей других результатов, кроме больших людских и материальных потерь.

В середине марта измотанные войска обеих сторон со стороны Восточной Пруссии перешли к обороне. За два месяца боев в ходе Августовской и Наревской операций русские потеряли 200 тысяч человек и 280 орудий, германцы – 80 тысяч человек. Русские войска были вынуждены уйти с территории Восточной Пруссии и отдать врагу часть Западной Белоруссии.

Военные неудачи привели к смене командующего войсками Северо-Западного фронта. Генерал Рузский «заболел» и отправился на лечение. Командование фронтом принял бывший начальник штаба Юго-Западного фронта генерал М. В. Алексеев.

Тем временем войска Юго-Западного фронта пытались воплотить в жизнь замысел похода через Карпаты в Венгрию. Но пока армии этого фронта готовились к наступлению, противник смог разгадать их замысел, упредить русских в сосредоточении войск и нанесении удара. В конце первой декады января австро-германские войска перешли в наступление по всему фронту от Буковины до Мезалаборга. Весь январь и февраль 1915 года в Карпатах продолжались кровопролитные сражения. В результате неприятелю удалось несколько потеснить левофланговые корпуса фронта, которые с предгорья Карпат отошли к рекам Прут и Днестр.

Чтобы спасти положение, Ставка вынуждена была оборону Черновцов поручить специально созданному для этого новому объединению. С этой целью на правом крыле Юго-Западного фронта была сформирована новая 9-я армия, командование которой было поручено генералу от инфантерии П. И. Лечицкому.

На фоне многочисленных неудач русского оружия важнейшим событием весны 1915 года стала капитуляция 9 марта крупнейшей австро-венгерской крепости Перемышль, осада которой была организована Ставкой и войсками Юго-Западного фронта. Был пленен 120-тысячный гарнизон крепости, в том числе 9 генералов и более 2,5 тысяч офицеров.

Сообщение о падении Перемышля поступило в Ставку, где уже неделю находился император. Он явно не находил себе дела и мешал работе сотрудников. Получив долгожданное известие с Юго-Западного фронта, Николай Николаевич вместе с Янушкевичем и Даниловым бросились к царскому поезду. По их радостным лицам Николай II сразу же понял: случилось что-то необычное.

После завтрака по случаю падения Перемышля был отслужен благодарственный молебен. На нем присутствовали все находившиеся в Ставке генералы, офицеры и лейб-казаки царского конвоя. По его окончании царь сделал знак адъютанту и взял из его рук уже знакомую Николаю Николаевичу коробку, обтянутую синим сафьяном, в которой находились желанные любому военачальнику звезда и орден Св. Георгия 2-й степени. На следующий день царский поезд покинул Ставку.

Падение Перемышля на некоторое время укрепило пошатнувшийся было авторитет в обществе великого князя. Даже императрица и Распутин вынуждены были временно снизить активность своих интриг. И только Сухомлинов по-прежнему продолжал вредить Николаю Николаевичу, а значит, и сражавшейся русской армии. На этот раз великий князь нанес сокрушительный ответный удар военному министру. По его приказу был выслежен, арестован и обвинен в шпионаже состоявший при штабе Северо-Западного фронта полковник Мясоедов – близкий друг семьи Сухомлинова. Этот человек, пользуясь безграничным доверием военного министра, продолжительное время имел доступ к секретным документам Генерального штаба и фронта, содержание которых затем становилось известно противнику.

Отдых после боя у полевых кухонь.

Разоблачив шпиона, Верховный главнокомандующий потребовал призвать к ответу Сухомлинова. Начавшееся следствие сразу же установило поступление на личный банковский счет военного министра 600 тысяч рублей, происхождение которых их владелец не смог объяснить. Этого было достаточно для немедленной отставки Сухомлинова с поста военного министра. Вместо него был назначен генерал от инфантерии А. А. Поливанов. Алексей Андреевич занимал по отношению к великому князю нейтральную позицию.

Тем временем германское командование решило помочь своему союзнику. Обстановка на Западном фронте позволяла снять несколько дивизий и перебросить их на восток, где планировалось во второй половине апреля провести наступление между Вислой и Карпатами с задачей не только отбросить русских от Карпат, но и «… потрясти всю русскую армию». Для этого на 35-километровом участке прорыва скрытно были сосредоточены значительные силы германо-австрийских войск, превосходившие противостоявшую им 3-ю армию генерала Р. Д. Радко-Дмитриева по личному составу – в два раза, по легкой артиллерии и пулеметам – в три раза, по тяжелой артиллерии – в 40 раз. При этом по запасам артиллерийских снарядов на один выстрел русской артиллерии приходилось 30–40 выстрелов противника.

19 апреля (2 мая) 1915 года противник начал прорыв в районе Горлицы. Смяв русские войска на центральном участке Русско-германского фронта, противник устремился в образовавшуюся брешь. Русские войска начали отходить на восток.

По приказу Верховного главнокомандующего войска Юго-Западного фронта должны были организовать новый рубеж обороны на реке Сан. Но ввиду прибытия свежих немецких дивизий с французского фронта, которое не было установлено русской разведкой, этот план реализован не был. Русские армии продолжили отступление, были оставлены такие города, как Келцы, Радом, Дрогобич, Станислав, Черновцы, Сандомир, развалины крепости Перемышль. 9 (22) июня германо-австрийские войска заняли Львов, продвинувшись таким образом за полтора месяца на фронте 600 километров на глубину от 100 до 150 километров.

Горлицкая операция в очередной раз показала неспособность Верховного главнокомандующего и его штаба организовать стратегическую разведку и своевременно разгадывать замысел противника, предпринимать ответные меры. Переброска 14 дивизий с Западного фронта на Восточный и их сосредоточение в районе Кракова оказались неожиданным для русского командования. Результатом этого стали очередное поражение русских войск и значительные территориальные потери. Войска Юго-Западного фронта в Горлицкой операции только пленными потеряли 150 тысяч человек, 160 орудий и 403 пулемета. Потери противника в ходе боев составили 5562 человек убитыми, 21 200 ранеными и 1100 пропавшими без вести.

Пока внимание русской Ставки и Верховного главнокомандующего было приковано к Галиции, противник решил нанести удар в Прибалтике силами Неманской армии в направлении на Митаву и Шавли. Там ему противостояли войска 5-й армии генерала П. А. Плеве, уступавшие противнику только по численности артиллерии и боеприпасов. Но именно этот фактор стал решающим в ходе сражения. Начав наступление 1 (14) июля, германские войска попытались захватить русских в «клещи». Плеве избежал этого ценой отступления. 8 (21) июля противник занял Шавли, через четыре дня – Поневеж, 7 (20) августа пала Митава. Таким образом, Риго-Шавельская операция, продолжавшаяся более месяца, стала очередной неудачей русского оружия на австро-германском фронте. Были оставлены значительные территории, 5-я армия потеряла около 50 тысяч человек и 23 орудия. Потери противника были в пять раз меньшими.

Отход войск Юго-Западного фронта поставил под угрозу фланговых ударов группировку русских войск на территории Польши. Для их окружения и разгрома противник планировал с севера нанести удар 12-й германской армией, с юга – 11-й германской и 4-й австрийской армиями в общем направлении на Седлец. При успешном развитии этой операции в варшавском котле могли оказаться войска трех русских армий.

13 (26) июля южная группировка противника начала наступление на Люблин и овладела этим городом. Двумя неделями позже двинулась вперед и северная группировка противника. Под воздействием этих ударов русские войска начали постепенно отходить на восток. 23 июля без боя была оставлена Варшава, 7 августа – крепость Новогеоргиевск. Только в крепости русские потеряли 24 генерала, 2100 офицеров и более 80 тысяч нижних чинов. Кроме того, врагу досталось 1096 крепостных и 108 полевых орудий в исправном состоянии, боеприпасы и другие материальные ценности. Затем пали Ломжа, Седлец и крепость Ковно. Ковенский гарнизон потерял 20 тысяч человек пленными и 450 орудий. Только к 22 августа русскому командованию с трудом удалось несколько стабилизировать фронт по рубежу Тарнополь, Владимир-Волынский, Брест-Литовск, Гродно, Вильно, Рига.

Великое отступление русских войск летом 1915 года в очередной раз показало стратегическую слабость Верховного главнокомандующего и его штаба. За пять недель армии Северо-Западного и Юго-Западного фронтов в полосе около 300 километров отошли на глубину до 180 километров. Их потери убитыми и ранеными в этот период достигли 1 миллиона 410 тысяч человек.

Таким образом, к концу лета 1915 года положение на Восточном фронте Первой мировой войны складывалось не в пользу России. Ее войскам был нанесен ряд серьезных поражений, в результате которых они потеряли убитыми, ранеными и пленными более 2 миллионов человек из числа наиболее подготовленных в предвоенный период солдат и офицеров. Резервисты, прибывавшие в составе пополнений, по боевым и морально-политическим качествам были ниже выбывших из строя.

Значительными были и территориальные потери России. С начала войны она лишилась Курляндии, всей Польши, западных районов Белоруссии и Украины. При отходе были потеряны тысячи артиллерийских орудий, пулеметов, сотни тысяч ружей, склады с боеприпасами и военным имуществом, недостаток которых ощущался все сильнее.

Большими были и экономические потери страны. Территории оставлялись со всей их инфраструктурой: промышленно развитыми городами и сельскими регионами. Эвакуация предприятий и материальных ценностей осуществлялась крайне слабо. Поэтому вместе с продвижением войск на восток противник получал также и новые ресурсы для ведения войны, которых лишалась Россия. В то же время решение Верховного об эвакуации населения с западных областей в глубь России стоило стране сотен тысяч напрасных человеческих жизней и превратило военную неудачу в сильнейшее народное бедствие. Об эвакуации 1915 года А. А. Керсновский писал: «Ставка надеялась этим мероприятием «создать атмосферу 1812 года», но добилась как раз противоположных результатов. По дорогам Литвы и Полесья потянулись бесконечными вереницами таборы сорванных с насиженных мест, доведенных до отчаяния людей. Они загромождали и забивали редкие здесь дороги, смешивались с войсками, деморализуя их и внося беспорядок. Ставка не отдавала себе отчета в том, что, подняв всю эту четырехмиллионную массу женщин, детей и стариков, ей надлежит позаботиться и об их пропитании…»

Верховный главнокомандующий по-своему пытался влиять на ход событий. 3 (16) августа в Волковыске он провел совещание высших должностных лиц Ставки и Северо-Западного фронта. Подведя итоги последних событий, он принял ряд важных решений. Главное из них заключалось в разделе Северо-Западного фронта на два – Северный и Западный. Это было оправданным шагом, поскольку управлять восьмью армиями, отходившими севернее Полесья, одному человеку было весьма трудно. Командующим Северным фронтом назначался генерал Н. В. Рузский, Западный вверялся генералу М. В. Алексееву.

Были уточнены задачи фронтов. Основной задачей Северного фронта являлось прикрытие путей к Петрограду из Восточной Пруссии и со стороны Балтийского моря. Западному фронту надлежало обеспечить Московское направление, Юго-Западному фронту – не допустить прорыва противника на территорию Украины. Это было последнее стратегическое решение, принятое Николаем Николаевичем на посту Верховного главнокомандующего вооруженными силами России. 24 августа Николай Николаевич подписал акт о сдаче Верховного командования и покинул Ставку.

На фоне неудач на фронтах интриги против Николая Николаевича, которые постоянно плелись при дворе, приобрели исключительную остроту. В ход шло все: от жалких сплетен об оргиях, якобы происходивших в Ставке, до откровенных обвинений в государственной измене. В первую очередь старались сторонники смещенного в июне военного министра Сухомлинова, а также императрица.

Александра Федоровна не решалась, однако, открыто выступать против одного из самых авторитетных представителей дома Романовых. Она предпочитала действовать через мужа, оказывая на него все большее влияние. В письмах, отправленных царю при его поездках на фронт или по стране, Александра Федоровна всячески стремилась очернить Ставку, а Верховного главнокомандующего представить опасным честолюбцем. Ставку она называла «предательской», советовала мужу хранить в тайне дату и маршрут поездки в войска, иначе «шпионы, находящиеся в Ставке, сразу же сообщат немцам, и тогда их аэропланы начнут действовать…» В другом письме она сообщала Николаю II, что в обществе Николая Николаевича воспринимают как второго императора и, не стесняясь, называют Николаем III.

Не менее сильную оппозицию Верховному главнокомандующему составляли и некоторые чиновники Военного министерства, которые были близки к Сухомлинову. Следствием их предыдущих интриг против Николая Николаевича стал фактический раздел страны на два лагеря: фронт и тыл. Если первый, безмерно потреблявший и постоянно требовавший новых жертв, был в веденье Верховного главнокомандующего, то второй, производивший и подпитывавший фронт, целиком находился во власти военного министра. При таком распределении сфер влияния и обязанностей тыловые работники получали огромные возможности для различных злоупотреблений не только на военных поставках и снабжении действующей армии, но и для откровенного шпионажа в интересах противника.

Следствие по делу Мясоедова Николай Николаевич поручил генералу М. Д. Бонч-Бруевичу. Тот ретиво взялся за дело, грозя установить всех причастных к деятельности шпиона. Опасаясь этого, чиновники Военного министерства всячески стремились сорвать расследование. Однако сделать это было весьма трудно, пока во главе действующей армии стоял великий князь.

О деятельности великого князя в качестве Верховного главнокомандующего можно судить по тем событиям и делам, которые имели место на фронте в период с августа 1914 года по август 1915 года, когда фактически ни одна из проведенных операций, кроме наступления войск Юго-Западного фронта в 1914 году в Галиции, не достигла намеченных целей. Но результат Галицийской операции был получен благодаря не военному таланту и организаторским способностям великого князя, а только потому, что войска четко выполняли планы, разработанные накануне войны без его участия.

Многочисленные поражения русских войск, кроме разгрома их в Восточной Пруссии в августе-сентябре 1914 года, похоже не вызывали у великого князя глубоких раскаяний. Он ежедневно докладывал в Петроград сводки по результатам боев отдельных соединений и частей, не обобщая их не то что до стратегического, но и до оперативного масштаба. В результате постепенно складывалась практика оценивать войну не по действиям всех или отдельных фронтов, а по армейским операциям, боям корпусов и дивизий. Это резко снижало роль Верховного главнокомандующего и Ставки в управлении войсками, выдвигая на первый план фронтовые и армейские звенья управления.

Следствием этой политики стали и кадровые перемены в высшем командовании действующей армии, проведенные Николаем Николаевичем в сентябре – декабре 1914 г. За это время были сменены командующий Северо-Западным фронтом и несколько командующих армиями. Но эти кадровые перемены диктовались скорее необходимостью найти виновных за военные неудачи, чем стремлением видеть во главе войск талантливых и деятельных руководителей.

Имели место и другие просчеты. Великий князь и его ближайшие помощники, сделав ставку на эвакуацию населения, мало внимания уделяли спасению материальных ценностей и их вывозу с оставляемых войсками территорий. Это привело к ухудшению материальной базы армии и наводнению страны толпами беженцев, подрывавших моральный дух общества. Все это в совокупности давало негативную оценку деятельности Николая Николаевича на посту Верховного главнокомандующего.

В то же время нужно признать, что власть Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича была весьма ограниченна и фактически не выходила за пределы действующей армии. По своему статусу он не мог существенно влиять на внешнюю и внутреннюю политику страны, на деятельность ее экономики. Переговорами с союзниками даже по военным вопросам, комплектованием армии резервами, нередко и назначением высших военачальников ведал непосредственно император. За пределы компетенции Верховного главнокомандующего выходил столь важный вопрос, как снабжение действующей армии и развертывание военного производства в стране. При острой нехватке оружия, боеприпасов и другого военного имущества процесс мобилизации промышленности в России затянулся до августа 1915 года. Производство военной продукции росло крайне медленно и не удовлетворяло потребности армии даже в самом необходимом. Все это также подсказывало необходимость во время войны управление страной и действующей армией сосредоточить в одних руках.

Николай Николаевич был отправлен наместником императора на Кавказ, где войска Отдельной Кавказской армии генерала Н. Н. Юденича вели боевые действия против Турции. О кавказском периоде его деятельности можно рассуждать много, но лучшим свидетельством станут победы русского оружия на этом театре военных действий. Экспедиционный кавалерийский корпус генерала Н. Н. Баратова осенью 1915 года установил контроль над большими районами Персии. Войска Н. Н. Юденича провели ряд успешных наступательных операций. Они в декабре 1915 года заняли город Эрзурум, а в апреле 1916 года провели Трапезундскую операцию. В результате итоги кампании 1916 года на Кавказском фронте превзошли ожидания русского командования. Кавказская армия разгромила 3-ю турецкую армию и продвинулась в глубь территории этой страны более чем на 250 километров.

Но необычно снежная и суровая зима 1917 года приостановила боевые действия на Кавказском направлении. Из-за бездорожья и отсутствия коммуникаций подвоз продовольствия и фуража резко сократился. Солдаты голодали, начались эпидемии. К этому времени общие потери Кавказской армии с начала войны достигли 100 тысяч человек. В таком состоянии ее застала Февральская революция 1917 года.

Перед своим отречением от престола Николай II пожелал вернуть пост Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича: «Установлена власть в лице нового правительства. Для пользы нашей родины я, Верховный главнокомандующий, признал ее, показав тем пример нашего воинского долга. Повелеваю всем чинам славной нашей армии и флота неуклонно повиноваться установленному правительству через своих прямых начальников. Только тогда Бог даст нам победу». Предполагалось, что начальником штаба Ставки останется генерал Алексеев. Позже в своих мемуарах А. И. Деникин писал, что отречение Николая II от престола в армии было воспринято спокойно, а назначение Верховным главнокомандующим Николая Николаевича и начальником штаба генерала Алексеева было встречено с пониманием и надеждой.

Однако Временным правительством пребывание Николая Николаевича на посту Верховного главнокомандующего было признано нежелательным в связи с общим отношением к династии романовых. А. Ф. Керенский вспоминал: «Когда 7 марта я выступил в Московском Совете, рабочие обрушили на меня ряд агрессивных вопросов. Один из них – «Почему Николая Николаевича назначили главнокомандующим?»

Против назначения Николая Николаевича выступили и новый председатель Совета министров, и министр внутренних дел. В доверительном письме великому князю Львов писал: «Создавшееся положение делает неизбежным оставление Вами этого поста. Народное мнение решительно и настойчиво высказывается против занятия членами дома Романовых каких-либо государственных должностей. Временное правительство не считает себя вправе оставаться безучастным к голосу народа, пренебрежение которым могло бы привести к самым серьезным осложнениям. Временное правительство убеждено, что Вы, во имя блага Родины, пойдете навстречу требованиям положения и сложите с себя еще до приезда Вашего в Ставку звание Верховного главнокомандующего».

Это письмо нашло великого князя уже в Ставке. Он, глубоко обиженный позицией Временного правительства, сдал немедленно командование генералу Алексееву, отослав в Петроград письмо следующего содержания: «Рад вновь доказать мою любовь к Родине, в чем Россия до сих пор не сомневалась». В этот же день Николай Николаевич уехал из Могилева, навсегда покинув Российскую армию, в рядах которой прослужил 46 лет. Вскоре он со своей семьей перебрался в Крым.

В марте 1919 года Николай Николаевич эмигрировал в Италию. Свое 65-летие он отметил во Франции, где остался до конца жизни. Среди белой эмиграции великий князь считался претендентом на Российский престол, слыл высшим руководителем всех русских заграничных военных организаций, но участие в политической деятельности не принимал.

Умер Николай Николаевич 5 января 1929 года в возрасте 73 лет в местечке Антиб и похоронен в Каннах. На могиле соотечественники установили большую доску из зеленого мрамора. На ней, не тускнея от времени, отливают серебром слова вечной благодарности: «Верховному главнокомандующему русской армии, его императорскому высочеству великому князю Николаю Николаевичу от российского зарубежного воинства». Да будет мир праху его…

Генералы Н. Н. Янушкевич и Ю. Н. Данилов

Н. Н. Янушкевич

Ю. Н. Данилов

Развертывание Ставки предопределило создание в ее составе штаба и наличие у Верховного главнокомандующего хороших и авторитетных помощников, прежде всего в лице начальника штаба и генерал-квартирмейстера (начальника оперативного управления).

В самом начале войны на должность начальника штаба Ставки был назначен сорокашестилетний генерал-лейтенант Николай Николаевич Янушкевич.

Николай Янушкевич родился 1 мая 1868 года в Петербурге, в 1888 году окончил Михайловское артиллерийское училище, в 1896 году – Академию Генерального штаба. Службу проходил в Киевском военном округе, а с 1897 года работал на различных административных должностях в Главном штабе, Военном совете и канцелярии Военного министерства: с 1898 года – и. д. столоначальника Главного штаба, с 1899 года – и. д. младшего редактора кодификационного отдела при Военном совете, с 1900 года – помощник делопроизводителя канцелярии Военного министерства, с 1904 года – делопроизводитель канцелярии Военного министерства, с 1905 года – заведующий законодательным отделом канцелярии Военного министерства, генерал-майор, 1911 – помощник начальника канцелярии Военного министерства. В 1903 году был произведен в генерал-майоры. Параллельно с 1910 года Янушкевич читал курс Военной администрации в Императорской академии Генерального штаба, а в 1913 году был назначен начальником этого высшего учебного заведения. Именно тогда, по мнению современников, он и приглянулся великому князю Николаю Николаевичу (младшему) своим веселым характером, шутками, анекдотами, умением вести застолье…

Одновременно с января 1910 года экстраординарный, а с октября 1911 года – ординарный профессор военной администрации в Николаевской военной академии Генерального штаба. С 20 января 1913 года – начальник этой академии, генерал-лейтенант.

С 5 марта 1914 года – начальник Генерального штаба. Практически не разобравшись в этой должности из-за отсутствия времени и своей профессиональной неподготовленности, Н. Н. Янушкевич с началом Первой мировой войны был назначен на должность начальника штаба Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Никак не проявив себя, но, находясь рядом с верховным, Янушкевич удостаивается нескольких наград и производится в генералы от инфантерии. «На должности начальника штаба Ставки оказался человек гостинный, мягкий до корня, где такой же воск и безволие, как и на поверхности, – писал М. Лемке. – Военный и администратор по случаю, который толкнул его туда, а не в министерство двора, финансов или департамент герольдии, без проникновения в чуждое ему по существу дело, знавший его постольку, поскольку оно освещено соответствующим докладчиком».

После отстранения великого князя от поста Верховного главнокомандующего в середине августа 1915 года Н. Н. Янушкевич также лишился должности начальника штаба Ставки. Однако после назначения Николая Николаевича наместником на Кавказе он стал его помощником по военным вопросам (с 18.08.1915 г.), а с 13 сентября 1916 года одновременно и главным начальником снабжения Кавказской армии.

Генерал Ю. Н. Данилов с чинами отдела генерал-квартирмейстера штаба Ставки.

31 марта 1917 года генерал Янушкевич Временным правительством был уволен со службы «за болезнью» с мундиром и пенсией. За свою службу он был награжден российскими орденами: Св. Станислава 3-й ст. (1893), Св. Анны 3-й ст. (1898), Св. Станислава 2-й ст. (1902), Св. Владимира 4-й ст. (1905), Св. Владимира 3-й ст. (1907), Св. Станислава 1-й ст. (10.04.1911), Св. Анны 1-й ст. (29.12.1913), Св. Георгия 4-й ст. (23.09.1914), а также несколькими иностранными орденами.

По поводу смерти Н. Н. Янушкевича также существует две версии. Согласно одной из них, в начале 1918 года он был арестован в Могилеве и отправлен в Петроград, но по пути близ станции Оредеж убит конвоирами. По второй – он был арестован в Тифлисе, где проживал после отставки, убит конвоирами и похоронен в этом городе.

Сухомлинов в своих «Воспоминаниях» писал:

«Образ действий в. к. Николая Николаевича и генерала Янушкевича отвечал таковому же игроков, ставивших на карту судьбу армии, русского народа и дома Романовых. Их политика была легкомысленной игрой… В 1914 году я не подозревал о той роли, которую играл Янушкевич в те критические дни».

Таким образом, можно отметить, что, обладая неплохой военной подготовкой, Янушкевич не имел ни стратегического кругозора, ни практики руководства штабом многомиллионной действующей армии. Это назначение стало следствием двух причин: с марта 1914 года Янушкевич занимал должность начальника Генерального штаба. Кроме того, прослужив многие годы в столице, он слыл светским человеком, мастером организации различных застолий и праздников, на которых достаточно близко познакомился с великим князем. Он не проявлял должной решительности, не пользовался необходимым для столь высокой должности влиянием в правительственных сферах и авторитетом в войсках. Зато он умел во всем угождать великому князю, не оспаривал его решений и не конфликтовал с подчиненными генералами.

В августе 1914 года генерал-квартирмейстером штаба Верховного главнокомандующего был назначен генерал-лейтенант Юрий Никифорович Данилов.

Он родился 13 августа 1866 года в Киеве в дворянской семье. В 1883 году окончил Владимирскй Киевский кадетский корпус, в 1886 году – Михайловское артиллерийское училище, произведен в подпоручики и направлен в 27-ю артиллерийскую бригаду. После окончания в 1892 году Академии Генерального штаба по первому разряду продолжал службу в штабе Киевского военного округа, капитан.

С 1898 года в Генеральном штабе – помощник делопроизводителя канцелярии комитета по мобилизации войск, с 1903 года – штаб-офицер Генерального штаба при Главном штабе, с 1904 года – начальник отделения Главного штаба, с 1905 года – начальник отделения Главного управления Генерального штаба, с 1906 года – помощник первого обер-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба.

С 1906 по 1908 год командовал 166-м пехотным Ровненским полком, но затем снова вернулся на службу в Генеральный штаб, где был назначен на должность обер-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба, получил звание генерал-майора.

Генералы Н. Н. Янушкевич и Ю. Н. Данилов.

С 1909 по лето 1914 года – генерал-квартирмейстер Главного управления Генерального штаба. Одновременно, с 1910 года, – председатель крепостной комиссии при Главном управлении Генерального штаба, с 1913 года – генерал-лейтенант. Напрямую занимался вопросами подготовки России к войне, разработкой оперативных планов.

После начала Первой мировой войны Ю. Н. Данилов был назначен генерал-квартирмейстером штаба Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. За отличия в Галицийской битве был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени, с конца 1914 года – генерал от инфантерии. Играл ключевую роль в планировании военных операций в русской армии в 1914–1915 годах в условиях, когда начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Н. Н. Янушкевич не имел стратегического опыта. Правда, его деятельность на посту генерал-квартирмейстера штаба Ставки вызывала критические отзывы.

У Ю. Н. Данилова, безусловно, были достаточно профессиональные знания, а также навыки в составлении мобилизационных планов в мирное время. Энергия и волевые качества делали этого человека одним из самых влиятельных и авторитетных руководителей Ставки, к мнению которого прислушивались не только на фронтах, но и в столице. «В моей памяти, – отмечал один из его однополчан Б. В. Геруа, – Юрий Никифорович стоит как один из лучших офицеров нашего Генерального штаба, серьезный и трудоспособный». Подчеркивалось также отсутствие у него боязни брать на себя ответственность за принятие решения.

Но он, к сожалению, также не имел практики планирования и проведения стратегических операций и руководства войсками в ходе войны.

Генерал А. А. Брусилов называл в своих воспоминаниях Данилова «человеком узким и упрямым». Он писал: «Его доклады, несомненно, влияли в значительной степени на стратегические соображения Верховного главнокомандующего, и нельзя не признать, что мы иногда действовали в некоторых отношениях наобум и рискованно разбрасывались – не в соответствии с теми силами, которыми мы располагали».

Генерал П. К. Кондзеровский, занимавший должность дежурного генерала при Верховном главнокомандующем, писал: «Генерал-квартирмейстер сразу занял в нашем Штабе более возвышенное положение, чем ему полагалось. Этому в значительной степени способствовали и свойства характера Ю. Н. Данилова, человека крайне властного, самолюбивого, с очень большим о себе мнением. Я считал его безусловно умным человеком, но иногда, в дни успехов на фронте, он изображал из себя чуть ли не гения, великого полководца, и это было уже слишком».

Генералы Н. Н. Янушкевич и Ю. Н. Данилов с чинами Ставки Верховного главнокомандующего. Зима 1915 г.

Из дневника великого князя Андрея Владимировича: «Данилов (Черный) – сухой педант. Жизни не знает. Нравственный элемент, который составляет главный успех боя, он не понимает и с ним не считается. Ведь на карте, на которой он орудует, нет людей. Есть кружки, означающие корпуса. Есть известное между ними расстояние, а всякий успех, стоивший десятки тысяч жертв, отражается на карте только тем, что наносится новый кружок, впереди старого. И печатают в газетах, такой-то город взят. А что это стоило усилий, потерь – эта ему область недоступная. Ведь что нам стоила эта стратегическая операция отхода всех армий за Сан и Вислу. Сколько напрасных жертв, а главное – моральных страданий для тех войск, которые должны были отступить назад, бросив кровью взятые места. Кто возместит эту нравственную муку? А без этой нравственной веры победы не бывает».

Протопресвитер Георгий Шавельский дал такую характеристику Данилова: «Честный, усидчивый, чрезвычайно трудолюбивый, он, однако, – думается мне, – был лишен того «огонька», который знаменует печать особого Божьего избрания. Это был весьма серьезный работник, но могущий быть полезным и, может быть, даже трудно заменимым на вторых ролях, где требуется собирание подготовленного материала, разработка уже готовой, данной идеи. Но вести огромную армию он не мог, идти за ним всей армии было не безопасно. Я любил ген. Данилова за многие хорошие качества его души, но он всегда представлялся мне тяжкодумом, без «орлиного» полета мысли, в известном отношении – узким, иногда наивным… Большое упрямство, большая, чем нужно, уверенность в себе, при недостаточной общительности с людьми и неуменье выбрать и использовать талантливых помощников, дополняли уже отмеченные особенности духовного склада ген. Данилова».

В августе 1915 года, после перевода великого князя Николая Николаевича на должность наместника Кавказа, Ю. Н. Данилов также был вынужден покинуть свою должность в Ставке. Был назначен командиром 25 армейского корпуса. С 1916 года – исполняющий должность начальника штаба Северного фронта (при командующем генерале Николае Владимировиче Рузском). В этом качестве присутствовал при отречении от престола императора Николая II. В 1917 году – командующий 5-й армией. Наладил отношения с армейским комитетом, пытался укрепить дисциплину, однако его меры в условиях развала армии не привели к успеху. Летом 1917 наступление его армии завершилось неудачей.

С сентября 1917 года Ю. Н. Данилов находился в резерве чинов при штабе Петроградского военного округа. В Петрограде он и встретил революционные события конца октября 1917 года. О его отношении к новой власти и деятельности в конце 1917 года неизвестно. Но известно, что с начала 1918 года Ю. Н. Данилов служил Советской власти, возглавлял группу военных экспертов при советской делегации на переговорах с центральными державами в Брест-Литовске. По его инициативе эксперты направили на имя главы советской делегации Г. Я. Сокольникова записку с аргументами против заключения Брестского мира, которая не была принята во внимание. В марте 1918 года он входил в состав Комиссии военных специалистов по выработке плана преобразования военного центра для реорганизации армии, однако этот план не был утвержден Советом народных комиссаров.

25 марта 1918 года Данилов вышел в отставку и уехал на Украину. Затем он оказался в расположении Добровольческой армии. Осенью 1920 года он занимал пост помощника начальника Военного управления русской армии в Крыму. Оттуда эмигрировал в Константинополь, затем жил в Париже, где и скончался 3 февраля 1937 года. Он стал автором нескольких военно-исторических трудов, посвященных участию русской армии в Первой мировой войне. В их числе «Россия в мировой войне 1914–1915 годов», который вышел в свет в Берлине в 1924 году, «Мои воспоминания об императоре Николае II и великом князе Михаиле Александровиче», изданные в Париже в 1929 году, «Русские отряды на французском и македонском фронтах. 1916–1918». – Париж, 1933 год, «Великий князь Николай Николаевич». – Париж, 1930 год, и его главный труд – «На пути к крушению», который был издан в России в 1992 году.

Император Николай II

С августа 1915 года по конец февраля 1917 года должность Верховного главнокомандующего российской армией занимал император Николай II, который пытался совместить эту должность с обязанностями правителя великой страны. В то время в Российской империи влияние императора на все стороны жизни страны и общества было абсолютным. Он мог принимать законы, объявлять войну, назначать правительство, по своему усмотрению менять высших военачальников. Об императоре Николае II написано много книг, и нет необходимости пересказа хорошо всем известных событий. Поэтому, коротко напомнив основные моменты из биографии этого человека, я постараюсь остановиться только на одной стороне его деятельности, а именно военной, как правителя воюющей страны, а затем Верховного главнокомандующего ее вооруженными силами.

Николай II, который взошел на престол Российской империи после смерти его отца Александра III в ноябре 1894 года, был единовластным правителем великой державы по праву своего рождения, но не в силу выдающегося интеллекта или организаторских качеств. Безусловно, в детстве он получил хорошее домашнее образование в объеме расширенного гимназического курса. Затем, также в домашней обстановке, обучался специально назначенными профессорами тем наукам, которые считались необходимыми для наследника престола. К двадцати двум годам великий князь завершил обучение по программе, соединившей курс государственного и экономического отделений юридического факультета университета с курсом Академии Генерального штаба.

Перечень образовательных учреждений очень серьезный, но он не должен вводить в заблуждение. По своей сущности это был общепознавательный курс, не требовавший конкретных знаний и их проверки даже путем теоретических экзаменов. Считалось, что наследник престола в процессе своей жизни и деятельности закрепит и пополнит эти знания практикой. Но Николай Александрович всегда тяготился учебой и не желал продолжать ее в последующем, в том числе и в военной области. Поэтому после завершения обязательного курса обучения в 1890 году он записал в своем дневнике: «Сегодня окончательно и навсегда прекратил свои занятия…»

В то же время связь с армией, как считал сам Николай Александрович, у него была достаточно прочной. Она началась с того, что в возрасте 19 лет он, получив под начало эскадрон лейб-гусарского полка, отправился с ним на маневры под Красное Село, расположенное неподалеку от Петербурга. При этом сам командир эскадрона, «сняв частный дом с кабинетом, спальней, столовой и балконом, выходившим в сад, наслаждался радостями «походной жизни». В письме к матери он писал: «Теперь я вне себя от радости служить и с каждым днем все больше свыкаюсь с лагерной жизнью. Каждый день у нас два занятия: или утром стрельба, а вечером батальонные учения, или, наоборот, утром батальонные учения, вечером стрельба. Обеды очень веселые, кормят нас замечательно. После еды господа офицеры… играют в бильярд, кегли, карты и домино».

Красное Село было традиционным местом для смотра императором столичной гвардии, который больше походил на парад, чем на реальные войсковые учения. Кроме того, нужно понимать, что над эскадроном, возглавляемым цесаревичем, войсковым начальством была установлена особая опека. Поэтому не удивительно, что «лейб-гусары наследника на смотре показали себя молодцами и были удостоены особой похвалы», а за сами маневры наследник был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени, который в результате долголетней прилежной службы мог получить полковник.

Бурной была представительская жизнь будущего наследника престола. Официальные приемы, визиты, посещения театров, заседания в различного рода ведомствах. Но Николай Александрович, прежде всего, считал себя человеком военным и больше всего любил военные маневры и всевозможные смотры. Но при этом к маневрам, которые должны были прививать ему навыки управления войсками, он относился, как к играм, которые гармонично совмещались с другими забавами, вплоть до интимных. «Зимний сезон сменился летним, – пишет в своем дневнике великий князь. – Начинаются усиленные военными учениями смотры, подготовка к большим маневрам, переезд в лагерь…» И тут же встреча с балериной Матильдой Кшесинской. И далее – ни слова о маневрах, о тактике действий войск. Зато сколько восторга о выступлении Кшесинской!

В последующем по своему положению наследника-цесаревича Николай Александрович должен был присутствовать на всех крупных воинских учениях. Замыслы и планы этих мероприятий разрабатывались Генеральным штабом или штабами военных округов, готовились и проводились они войсковыми командирами. Представители же рода Романовых прибывали на учения не в качестве руководителей, а как почетные гости. Они проводили смотры, наблюдали за передвижением войск, а затем раздавали награды на разборах. За это сами «высочества» также отмечались очередными орденами и чинами.

Смерть отца, последовавшая в ноябре 1894 года, застала Николая Александровича командиром батальона лейб-гвардии Преображенского полка в чине полковника. Эти погоны, а следовательно, и воинское звание, он носил до февраля 1917 года, даже будучи Верховным главнокомандующим Вооруженными силами России. В последующем одни считали это проявлением скромности, другие – мистическим знаком того, что выше командира батальона по своим военным качествам император так и не поднялся…

Но сам Николай Александрович думал совсем по-другому. Постоянно встречаясь с высшим генералитетом, заслушивая различные доклады военного министра и начальника Генерального штаба, присутствуя на маневрах и проводя смотры войск, он считал себя если не специалистом, то достаточно хорошим знатоком военного дела.

Став императором Николаем II, он считал, что Российская империя должна время от времени доказывать миру свою значимость, в том числе и с помощью военной силы. В 1900 году она ввязалась в войну в Китае, защищая свои интересы в Маньчжурии. Но война против китайских повстанцев («боксеров») для участвовавших в ней российских войск не стала серьезным испытанием. В то же время она убедила императора в его возможности влиять на мировое развитие с помощью находившейся в его распоряжении военной силы.

В 1904 году началась Русско-японская война, завершившаяся полным поражением России. В этой войне неудачи преследовали русскую армию. 20 декабря 1904 года (2 января 1905 г.) капитулировал гарнизон Порт-Артура. За время героической обороны крепости русские войска потеряли 10 634 человека убитыми и умершими от ран, 24 146 ранеными, что составляло более 60 % от общей численности гарнизона. При этом потери японцев составили около 110 тысяч человек убитыми и ранеными.

Приезд императора и императрицы в Москву.

Император был огорчен этим фактом. В своем дневнике на следующий день он записал: «Получил ночью потрясающее известие от Стесселя о сдаче Порт-Артура японцам ввиду громадных потерь и болезненности среди гарнизона и полного израсходования снарядов! Тяжело и больно, хотя оно и предвиделось, но хотелось верить, что армия выручит крепость. Защитники все герои и сделали более того, что можно было предполагать. На то значит воля Божья!» И уже через два дня правитель страны пишет: «Гулял с удовольствием, погода была мягкая. Много читал».

В феврале русская армия потерпела тяжелое поражение в Мукденском сражении и отступила на Сыпингайские позиции. По этому поводу 25 февраля император сокрушался: «Опять скверные известия с Дальнего Востока: Куропаткин дал себя обойти и уже под напором противника с трех сторон принужден отступить к Телину. Господи, что за неудачи».

В мае 1905 года у островов Цусима японский флот разгромил российскую эскадру вице-адмирала З. П. Рожественского, что окончательно утвердило господство противника на Тихом океане и предрешило исход всей войны. 19 мая в дневнике императора по этому поводу значится: «Теперь подтвердилось ужасное известие о гибели почти всей эскадры в двухдневном бою. Сам Рожественский, раненный, взят в плен!! День стоял дивный, что прибавило еще больше грусти на душе».

Военные неудачи на суше и море вынудили российское правительство искать другие пути урегулирования военного конфликта. 24 июля (6 августа) 1905 года в американском городе Портсмуте начались мирные переговоры. Условия, первоначально выдвинутые японцами, предусматривали передачу им Сахалина, Камчатки, Уссурийского края, Приморской области, Квантунского полуострова со всеми его сооружениями и выплату Россией контрибуции в размере 3 млрд рублей. Начались дипломатические «торги», которые продолжались в течение месяца. Наконец, 23 августа (5 сентября) мирный договор был подписан. Россия признала за Японией преобладание ее интересов в Корее, уступила ей право на аренду Квантунского полуострова с Порт-Артуром и Дальним, передала без оплаты Южную ветку КВЖД от Харбина до Порт-Артура со всем имуществом и южную часть Сахалина. Прямой материальный ущерб, понесенный Россией в ходе войны, составил 2295 млн рублей. Людские потери русской армии и флота достигли 270 тысяч человек. Такого поражения империя не знала более 400 лет, со времен Смутного времени. Император же 17 августа в дневнике пишет: «Ночью пришла телеграмма от Витте с извещением, что переговоры о мире проведены окончательно. Весь день ходил как в дурмане после этого!» И тут же: «Поехали в Красное Село на Егерский праздник, который прошел прекрасно. После завтрака снялся с группой офицеров. Погода была прекрасная…»

Безусловно, выдержки из дневника не могут абсолютно достоверно передавать настроения императора в дни, трагические для русской армии, флота и всего государства. Нет сомнений, что он переживал и военные неудачи, и поражение своей державы в войне с Японией. Но то, что Николай не чувствовал себя прямым виновником этих несчастий, не оставляет сомнений.

Поражение в войне ввергло Россию в смуту 1905–1906 года, позже названную «первой революцией». Народные выступления произошли во многих городах и селах. Для их подавления были применены войска, которые производили карательные экспедиции. Император хорошо знал об этом. 19 декабря 1905 года он пишет: «В Москве, слава богу, мятеж подавлен силою оружия».

Революция коснулась также армии и флота. Невыносимые условия службы «низших чинов» и откровенно барское поведение некоторых офицеров и генералов, низкий уровень их профессиональной подготовки уже не вписывались в рамки времени. И это не удивительно. Прогресс шел по Земле семимильными шагами, а Россия все еще ориентировалась на явно устаревшие принципы ведения войны. И то, что уже на полях Маньчжурии дали о себе знать пулеметы, скорострельные артиллерийские орудия, новые средства управления войсками, практически никак не влияло на систему подготовки войск.

В то же время несогласованность между косностью во взглядах императора и высшего генералитета на прогресс и уровнем развития солдатских масс привела к антиправительственным вооруженным выступлениям. Требовались принципиальные оценки состояния Вооруженных сил и их немедленное реформирование. Император понимал это, но плохо представлял пути решения проблемы. Для него всякое проявление протеста было только бунтом, который нужно всеми мерами пресекать. Так, 15 июня 1905 года в его дневнике имеется такая запись: «Получил ошеломляющее известие из Одессы о том, что команда пришедшего туда броненосца «Князь Потемкин-Таврический» взбунтовалась, перебила офицеров и овладела судном, угрожая беспорядками в городе. Просто не верится!» И никакой оценки событиям, предшествовавшим этому «бунту».

Пятью днями позже: «Черт знает, что происходит на Черноморском флоте. Три дня тому назад команда «Георгия Победоносца» присоединилась к «Потемкину», но скоро опомнилась, просила командира и офицеров вернуться и, раскаявшись, выдала 67 зачинщиков… На «Пруте» были также беспорядки, прекращенные по приходу транспорта в Севастополь».

Не вдаваясь в причины бунта, император пишет: «Лишь бы удалось удержать в повиновении остальные команды эскадры! За то надо будет крепко наказать начальников и жестоко мятежников».

Но после подавления восстания на «Потемкине» положение в армии и не флоте не улучшилось. В результате – во второй половине июля 1906 года вспыхнули мятежи в Свеаборге, Кронштадте и Ревеле. В противодействие им правительством учреждаются военно-полевые суды, которые за восемь месяцев вынесли более тысячи смертных приговоров.

К неудачам Русско-японской войны и революционным выступлениям в России для императора добавились и личные переживания, связанные с болезнью единственного сына и наследника, давлением жены, появлением в их жизни Распутина.

Наследник Алексей родился 30 июля 1904 года, после десяти лет супружеской жизни Николая II и Александры Федоровны, урожденной принцессы Алисы Гессен-Дармштадтской. Немка по происхождению и воспитанная в чисто немецком духе, она хоть и приняла при браке православие и имя Александры Федоровны, но не смогла изменить своей натуре. В чуждой и враждебной ей атмосфере русского императорского двора она жила в постоянном страхе перед актами террора в отношении царя. Болезненная, крайне застенчивая, неимоверно страдающая при исполнении своих официальных функций, она редко появлялась в санкт-петербургском обществе, довольствуясь узким кругом склонных к мистицизму друзей.

В то же время она не была лишена амбиций. После рождения престолонаследника она стала демонстративно уделять внимание делам государственным, поскольку самодержавие отныне символизировало уже не только власть ее мужа, но и будущее ее сына, который должен был стать истинным самодержцем. В ее экзальтированном сознании православие и самодержавие были неотделимы. Она верила в мистическое единение короны и народа и страшилась самой идеи ограничения самодержавной власти.

Торжественный молебен по случаю начала Первой мировой войны.

Идея самодержавия была слишком прочна в России в начале ХХ века. Она не позволяла обществу как-либо влиять на внешнюю и внутреннюю политику государства. Это также касалось и вопросов военного строительства. Всякие попытки коллегиального обсуждения и решения важнейших проблем превращались в фарс. Так, в июне 1905 года, еще во время войны с Японией, был создан Совет Государственной обороны, призванный определять все направления военного строительства. Но император счел для себя лишним возглавить этот орган, поручив его великому князю Николаю Николаевичу. В результате хорошее начинание было похоронено в зародыше. Заседания Совета государственной обороны П. А. Столыпин называл «бедламом», великий князь Сергей Михайлович – «кошачьим концертом», а генерал Палицын – один из инициаторов его создания – просто «кабаком». В результате столь «плодотворной» работы в 1909 году Совет Государственной обороны был упразднен.

Деятельность Совета совпала с периодом управления Военным министерством генерала А. Ф. Редигера, который занял этот пост в 1906 году. Редигер, как и великий князь Николай Николаевич, не участвовал в войне с Японией и, следовательно, имел полное право критиковать действия тех военачальников, которым пришлось принимать решения непосредственно на полях сражений. Правда, несомненной заслугой Редигера стало то, что именно он организовал опрос участников войны на предмет выявления слабых сторон русской армии. На основе этого опроса работала комиссия и были выработаны некоторые рекомендации. Но сам Николай II ходом работы этой комиссии интересовался очень мало, ограничиваясь периодическими докладами военного, морского министров и некоторых родственников, занимавших высшие посты по линии военного и морского ведомств.

Судя по дневниковым записям, император продолжал считать армию и флот слепым орудием его политики, не имеющим права на какие-либо требования в свой счет. Тем не менее, в период с 1905 по 1914 год Николай II санкционировал проведение ряда мероприятий, направленных на улучшение состояния Вооруженных сил державы, которые были представлены двумя видами – Сухопутными войсками (армией) и Военно-морскими силами (флотом). Правда, реально его работа заключалась в назначении новых министров и утверждении бюджета, направляемого в соответствующие министерства.

Первый «решительный» шаг был сделан в армии. В марте 1909 года А. Ф. Редигер на посту военного министра был заменен В. А. Сухомлиновым, который начал активно проводить в жизнь отдельные мероприятия военной реформы. Этот человек стал вдохновителем и главным проводником военной политики Николая II накануне и в начале Первой мировой войны. Вступив на пост военного министра, Владимир Александрович в качестве основных определил следующие задачи: упрощение организации войск и военного управления, усиление материальной основы армии, реформирование территориальной системы, сосредоточение внимания на полевых войсках, некоторое изменение дислокации войск, упразднение резервных войск и крепостной пехоты.

Однако на деле, по разным причинам и, главное, из-за косности мышления высшего военного руководства, решение задач реформирования армии осуществлялось медленно, не всегда велось в правильном направлении. Перевооружение происходило в основном за счет закупок оружия за рубежом, прежде всего во Франции, так как собственная военная промышленность России была очень слабой. Мало внимания уделялось освоению новой техники – самолетов, автомобилей, пулеметов, новых средств управления.

Сухомлинов, как утверждают современники, не терпел рядом с собой умных и инициативных генералов. Следствием этой кадровой политики стало назначение в 1911 году начальником Генерального штаба вначале «человека в футляре» генерала Я. Г. Жилинского, а в 1914 году – совершенно безвольного генерала Н. Н. Янушкевича, которые, в свою очередь, старались окружить себя «удобными» людьми, которые подбирались не по деловым качествам, а в результате оценки совсем других критериев. В результате этого Генеральный штаб, являвшийся высшим органом оперативно-стратегического управления сухопутными войсками России, вскоре превратился в огромную канцелярию в худшем смысле этого слова. Работники Генерального штаба буквально утопали во всевозможной переписке по самым различным вопросам вместо того, чтобы заниматься конкретным планированием операций и подготовкой войск.

Вторым шагом Николая II в области укрепления обороноспособности страны стало назначение в марте 1911 года морским министром деятельного адмирала И. К. Григоровича, который всеми силами добивался создания в России мощного Военно-морского флота, практически уничтоженного во время Русско-японской войны в 1904 и 1905 годах. Его старания принесли ощутимые плоды. К 1914 году Россия имела 9 линкоров, 14 крейсеров, 71 эсминец и 23 подлодки. На верфях были заложены новые эсминцы, считавшиеся в то время лучшими в мире, линкоры, велась разработка первых в мире тральщиков. Однако эта большая работа, требовавшая огромных капиталовложений, привела к настоящему противоборству между морским и военным министерствами, каждое из которых постоянно требовали все новых и новых денег. Под давлением Великобритании и негласной поддержкой Франции в этой борьбе, как правило, побеждало морское министерство, в результате чего образовался серьезный дисбаланс в развитии видов Вооруженных сил России.

Император в последние предвоенные годы фактически не вмешивался в процесс военного строительства, ограничиваясь посещением маневров войск, подписанием указов о назначении и награждении высших военачальников. Его попытками оценить командные качества высших военачальников Российской армии стали военные игры. Но военная игра, которая должна была состояться в декабре 1910 года в Зимнем дворце, встретила сильное противодействие со стороны генералитета, боявшегося экзамена, и за час до начала была отменена. Вторая военная игра с этой же целью, состоявшаяся в апреле 1914 года в Киеве, не дала результатов по причине военной необразованности самого императора. Не обладая даром стратега, Николай II не мог судить о решениях высших военачальников и ограничивался оценкой четкости их докладов.

Судьбоносными для России стали и внешнеполитические шаги Николая II. Они чаще становились следствием его личной привязанности к какой-либо стране или правителю, чем заботы о благе государства и народа.

При этом специалисты отмечают, что Николай II не являлся реальным верховным руководителем внешней политики страны, как было предусмотрено законодательством. Дело заключалось не только в его личных качествах (хотя их нельзя игнорировать), но в определенной перестройке внешнеполитического аппарата.

Николай II на смотре войск на Дворцовой площади.

Когда этот процесс начался, точно установить трудно. Эволюция протекала медленно, камуфлировалась и не была достоянием гласности. В целом же это общее тогда для многих стран явление дало различные последствия. В одних государствах усилилось влияние прессы и общественного мнения, в других – парламента и политических партий. В России, сделавшей в 1905–1907 годах лишь второй шаг в сторону буржуазной монархии, этот процесс привел к росту значения бюрократии на всех стадиях принятия решений по иностранным делам.

В начале XX столетия под давлением внешних и внутренних сил и по воле императора происходила переориентация России в отношении ее потенциальных врагов и союзников. На протяжении многих десятилетий Россия была союзником Австрии и германских земель против Турции и Франции. Правящий дом Романовых фактически состоял из немцев. Со времен Екатерины II в венах его представителей не было ни капли русской крови, зато там было предостаточно крови немецкой. Не зря Николай II называл германского императора Вильгельма II «дядя Вилли». В эти же десятилетия Франция и Англия ни разу не пришли на помощь России в трудную минуту. Зато английские, французские и турецкие войска вторглись на территорию Крыма и обильно полили ее русской кровью во время Восточной войны 1854–1856 годов. Несмотря на это, Николай II заключил военно-политический союз с далекими от России Англией и Францией против близкой ему Германии.

Исследователи считают, что главной причиной сближения России с Францией стали займы. Уже в начале войны с Японией императору внушили мысль, что собственными силами Россия с этой задачей не справится, и посоветовали обратиться к Западу. И мае 1904 года в Россию из Франции поступили первые 300 млн рублей займа. В последующем эта практика была продолжена, особенно накануне Первой мировой войны. В начале 1914 года для обустройства стратегических железных дорог в своих западных районах, то есть для последующей переброски войск против Германии и Австро-Венгрии, Франция «любезно» предоставляет России новый заем на 5 лет в размере 500 млн франков ежегодно. К тому времени общая сумма займов российского правительства достигла 9 млн рублей, из которых половина поступила из Франции. Кроме того, из 2 млрд рублей частных инвестиций в российскую экономику более 650 млн также были французскими. Под таким бременем долгов Россия уже не была способна противостоять политическому давлению Парижа.

Были и другие просчеты. Так, узнав о подготовке агрессии Турции против Балканских стран, летом 1912 года русский император создал военно-политический союз России, Сербии, Черногории, Греции и Болгарии против этой страны. Это обострило отношения между Россией с одной стороны, Австрией и Германией – с другой. Причем последним удалось поссорить бывших союзников. Первой от союза откололась Болгария, которая в 1913 году подверглась ударам со стороны Сербии и Греции, к которым присоединилась Румыния. Воспользовавшись ситуацией, с попустительства России «куснула» Болгарию и Турция, отняв у нее Фракию и Андрианополь. В результате вчерашние союзники стали заклятыми врагами, и вся работа русской дипломатии на Балканах пошла прахом. В последующем ее внимание было сосредоточено на Сербии, от которой, казалось, зависела дальнейшая судьба российского народа. Именно это обстоятельство и стало определяющим в поведении России и ее императора в 1914 году.

«Николаю II, – отмечал русский историк и публицист Н. Н. Фирсов, – судьба дала слабые силы и огромную власть. Получилось роковое противоречие, повлекшее за собой ту неразбериху, которой характеризуется все его царствование от начала до конца. Кто только тут не направлял слабые руки «самодержца»!» В 1907–1914 годах эти руки направляли профессионалы – политики и дипломаты. Тенденция падения значения монархического принципа в сфере дипломатии была характерна в то время для всех европейских стран, и Россия не составляла исключения.

Николай II был фактически отторгнут и от внутренней политики. В 1905 году, в дни «кровавого воскресенья», произошел разрыв духовных связей между троном и рабочими, промышленным пролетариатом. В глазах многих император стал «Николаем Кровавым». «Кризис 1905 года окончательно решил его судьбу», – пишет американский историк Э. Вернер, в 1990 году выпустивший в США книгу о Николае II. 8 июля 1906 года в результате роспуска первой думы, обсуждавшей вопрос о земельной реформе, была разрушена вера крестьянства в царя как «носителя народной правды». Излюбленной же мечтой Николая II, которой он не раз делился со своей матерью, вдовствующей императрицей Марией Федоровной, было сблизиться с людьми, находящимися вне круга интеллигентов, профессиональных политиков и государственных деятелей.

«Удивительно, насколько по-разному относились к власти царь и царица, – отмечал в воспоминаниях «Россия на историческом повороте» бывший премьер-министр А. Ф. Керенский. – Александра Федоровна воспринимала свое право на власть честолюбиво и вполне осознанно. Николай II покорно нес ее бремя. Он всегда помнил, что рожден «в день праздника великого долготерпения». В. Н. Коковцев, близко знавший императора, утверждал, что по натуре своей Николай II был превосходным конституционным монархом. Однако в силу присущего ему упрямства он продолжал вести себя как самодержец даже после того, как даровал России конституцию. Возможно, причина его безучастности в момент, когда он был вынужден отречься от престола, крылась в том, что в освобождении от бремени власти он видел промысел Божий, поскольку сам, добровольно не мог сложить ее, связанный клятвой помазанника Божьего. Повседневная жизнь монарха была для него непереносимо утомительной. Он не испытывал ни малейшего желания бороться за утраченную власть».

В начале царствования Николай II, свято чтивший память своего отца, тем не менее, проявил особое стремление как можно скорее расстаться с его сотрудниками, как бы опасаясь их влияния и давления на свою волю и решения. Боязнью чужого влияния можно объяснить и то охлаждение, которое быстро наступало в отношениях императора к тем министрам, которые выделялись своими дарованиями, знаниями и независимостью взглядов. Люди же, внешне вкрадчивые и обаятельные, легко приспосабливающиеся к любым требованиям, лукаво не мудровавшие, были лично ему приятны. Как часто бывает с людьми слабовольными, показывая себя требовательными к тем, кто стоит от них на известном расстоянии, они легко сдают перед теми, кто им близок. Так случилось и с Николаем II, на которого влияние его супруги росло с каждым днем. К тому же он был глубоко верующим человеком. Современники утверждают, что в его вагоне находилась целая молельня из образов и всяких предметов, имевших отношение к религиозному культу. Будучи в Ставке, он не пропускал ни одной церковной службы.

«Вера в государя, – подчеркивал Ю. Н. Данилов, – несомненно, поддерживалась и укреплялась с детства понятием, что русский царь – помазанник Божий. Ослабление религиозного чувства, таким образом, было бы равносильно развенчиванию собственного положения.

Не рассчитывая на свои силы и привыкнув недоверчиво относиться к окружавшим его людям, император Николай II искал поддержки себе в молитве и чутко прислушивался ко всяким приметам и явлениям, кои могли казаться ниспосылаемыми ему свыше. Отсюда – его суеверие, увлечение одно время спиритизмом и склонность к мистицизму, подготовившие богатую почву для разного рода безответственных влияний на него со стороны. И действительно, в период царствования этого государя при дворе не раз появлялись ловкие авантюристы и проходимцы, приобретавшие силы и влияние. Рядом с религиозностью, суеверием и мистикой в натуре императора Николая II уживался и какой-то особый восточный фатализм, присущий, однако, и всему русскому народу. Чувство это отчетливо выразилось в народной поговорке: «От судьбы не уйдешь».

Император и его министры.

Николай слабо верил в возможность войны России с Германией. 8 (20) июля 1914 года, ожидая прибытия президента Франции Раймона Пуанкаре в Петербург, император сказал французскому послу М. Палеологу: «Я не могу поверить, чтобы император Вильгельм желал войны… Если бы вы его знали, как я».

Узнав, что Австро-Венгрия объявила войну Сербии, русский император тут же послал телеграмму своему немецкому кузену. «В этот особенно серьезный момент я прибегаю к твоей помощи, – писал он. – Позорная война была объявлена слабой стране. Возмущение в России, вполне разделяемое мною, безмерно. Предвижу, что очень скоро, уступая производящемуся на меня давлению, я буду вынужден принять крайние меры, которые приведут к войне. Стремясь предотвратить такое бедствие, как Европейская война, я умоляю тебя, во имя нашей старой дружбы, сделать все возможное в целях недопущения твоих союзников зайти слишком далеко». Следовательно, император опасался войны России с Австро-Венгрией и просил Вильгельма воздействовать на Вену с тем, чтобы не допустить этого. Сама Германия в качестве врага все еще не рассматривалась.

В Берлине также не желали войны с Россией. 16 (29) июля Вильгельм телеграфировал в Петербург: «… Я считаю вполне возможным для России остаться только зрителем австро-сербского конфликта и не вовлекать Европу в самую ужасную войну, какую ей когда-либо приходилось видеть. Полагаю, что непосредственное соглашение твоего правительства с Веной возможно и желательно, и, как я уже телеграфировал тебе, мое правительство прилагает все усилия к тому, чтобы достигнуть этого соглашения».

Но в это время в России уже была объявлена частичная мобилизация, приведшая в движение огромную военную машину. Не увидеть этого в Берлине не могли. Поэтому утром 17 (30) июля Николай направил туда очередную телеграмму с объяснениями происходящего. «…Военные приготовления, вошедшие теперь в силу, были решены пять дней тому назад как мера защиты ввиду приготовлений Австрии, – оправдывался он. – От всего сердца надеюсь, что эти наши приготовления ни с какой стороны не помешают твоему посредничеству, которое я высоко ценю. Необходимо сильное давление с твоей стороны на Австрию для того, чтобы она пришла к соглашению с нами».

В этот же день к императору прибыл на доклад министр иностранных дел Сазонов. Он убедил его в неизбежности войны и в необходимости приступить к всеобщей мобилизации.

– Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей! – сокрушался Николай II.

– Мы сделали все, чтобы избежать войны, – заверил императора министр. – Но эта война навязана нам злою волей врагов, решивших упрочить свою власть порабощением наших естественных союзников на Балканах и уничтожением нашего исторически сложившегося влияния с том районе. Это было бы равносильно обречению России на жалкое существование, зависимое от произвола центральных империй.

– Вы правы, – с трудом выдавил из себя самодержец. – Нам ничего другого не остается делать, как ожидать нападения. Передайте мое приказание о мобилизации.

На следующий день он направил в Берлин следующую телеграмму: «По техническим причинам невозможно приостановить нами военные приготовления, которые явились неизбежным последствием мобилизации Австрии… Пока будут длиться переговоры с Австрией … мои войска не предпримут никаких вызывающих действий. Даю тебе в этом мое слово».

Весть о мобилизации русской армии была однозначно воспринята в Берлине. В полночь 18 (31) июля германский посол граф Пурталес появился в кабинете Сазонова и вручил ему германский ультиматум с требованием в течение 12 часов прекратить мобилизацию. К полудню следующего дня Россия не дала ответа, и кайзер приказал начать общую мобилизацию в Германии. В 19.10 Пурталес вручил Сазонову ноту своего правительства с объявлением войны.

Вполне понятно, что после всех описанных выше событий начало Первой мировой войны император воспринял, как должное. В своем дневнике по этому поводу 19 июля он записал: «Погулял с детьми. В 6 1/2 поехал ко всенощной. По возвращении оттуда узнал, что Германия объявила нам войну». И на следующий день: «Хороший день, в особенности в смысле подъема духа… В 2 1/4 отправился на «Александрии» в Петербург и на карете прямо в Зимний дворец. Подписал манифест об объявлении войны. Из Малахитовой прошли выходом в Николаевскую залу, посреди которой был прочитан манифест и затем отслужен молебен. Вся зала пела «Спаси, Господи» и «Многие лета». Сказал несколько слов. При возвращении дамы бросились целовать руки и немного потрепали Аликс и меня. Затем мы вышли на балкон на Александровскую площадь и кланялись огромной массе народа…»

И это правда. Весть о начале войны России с Германией и Австро-Венгрией была с воодушевлением встречена в русском обществе. Сказалось многое: и желание реабилитировать страну после поражения в войне с Японией, и дух освободителей Балкан 1878 года, и еще что-то другое, свойственное только бесшабашной удали русского человека. Свидетель этих событий великий князь Андрей Владимирович в своем Военном дневнике записал:

«18 июля 1914 года была объявлена мобилизация, а 20 июля манифест возвещал об объявлении войны Германии. Итак, началась всеобщая европейская война.

Истории возникновения отдельных событий я касаться не буду. Скажу лишь, что в России война была встречена с большим подъемом, но без лишнего хвастовства. Все трезво смотрели на грядущие события и ясно сознавали, что война будет тяжелой, упорной.

Торжественный молебен и чтение манифеста в Николаевском зале Зимнего дворца оставили на всех глубокое впечатление. Посреди залы наши святыни: образ Спасителя из домика Петра Великого и Казанская Божья Матерь. Когда певчие запели «Спаси, Господи», все запели хором и почти у всех на глазах заблистали слезы.

Речь Государя еще больше подняла настроение. В его простых словах звучали, как у Апостола, силы с неба, казалось, что Господь всемогущий через него говорил с нами, и, когда он сказал: «Благословляю вас на ратный бой», – все встали на колени. Особенно сильно было сказано: «Я здесь перед вами торжественно заявляю, доколе хоть один неприятель останется на земле русской, я не заключу мира». Эти слова были покрыты таким «Ура!», которого никто никогда не слышал. В этом несмолкаемом звуке как будто звучал ответ Создателю на Его призыв стать всем на защиту Родины, Царя и попранных прав нашей великой Родины.

Приезд императора в Ставку.

Из Николаевского зала Государь прошел на балкон, выходящий на Александровскую площадь. Вся она была заполнена сплошь народом, от дворца вплоть до зданий штабов (Генерального и Главного. – авт.). При появлении Государя все встали на колени. В эти короткие минуты Россия переродилась. Самосознание воскресло у всех, чувство долга стало на первое место…»

Итак, по свидетельству современников, вступление России в войну, как следствие проводимой международной политики правительством Николая II, российским народом было воспринято положительно. При этом на улицах совершенно искренне звучали слова: «Вера, Царь, Отечество». Император, как никогда прежде, вплотную приблизился к своему народу, и народ искренне желал этого сближения. В июльские дни 1914 года страна представляла собой монолит, скрепленный идеологическим цементом, который можно было использовать для любого великого дела. Но для этого нужно было в тонкостях знать искусство управления и иметь железный характер, чего Николаю II явно недоставало.

С началом военных действий Николай II стал царем воюющей страны, практически не поняв своего отличия от царя страны мирного времени. В его дневнике до конца июля содержатся только записи о дворцовых приемах и докладах различных чинов, и только 29 о том, что «27 июля наши 10-я и 11-я кавалерийские дивизии, перейдя границу, начали удачные дела с австрийскими войсками». И далее снова о приемах, завтраках, обедах, погоде…

Безусловно, императору ежедневно докладывали о сводках, поступавших с фронтов. Он скупо реагировал на них в своем дневнике, всегда без расширенных умозаключений и выводов. Казалось, он просто механически фиксировал то, что слышал, практически не отличая его от того, что непосредственно наблюдал и ощущал. Война было далеко от Царского Села, и занимались ею совсем другие люди.

1 августа император выехал в Москву. Цель поездки – поднять боевой дух населения, встретиться с промышленниками и купечеством, посетить соборы, проинспектировать резервные части и осмотреть развернувшиеся госпиталя. Вернулся в Царское Село 9 августа, где «привел в порядок комнаты и пошел гулять». После обеденного часа «почувствовал головокружение с тошнотой и прилег на весь вечер».

И вот запись в дневнике от 18 августа: «Были обычные доклады… Гулял и катался на прудах… Получил тяжелое известие из 2-й армии, что германцы обрушились с подавляющими силами на 13-й и 15-й корпуса и обстрелом тяжелой артиллерии почти уничтожили их. Генерал Самсонов и многие другие погибли!»

Не что другое, как констатация факта. Ни выводов, ни решений. Словно все происходит на другой планете. И на следующий день, 19 августа: «Стоял сырой холодный день, и на душе было невесело. Погулял два раза… Вообще, день был свободнее обыкновенного».

20 августа император по приглашению морского министра выехал в Петроград для осмотра совершавших строительство линейных кораблей «Севастополь» и «Гангут». Осмотрев корабли и отметив чистоту палуб, он позавтракал вместе с адмиралом Григоровичем, а затем направился посещать столичные госпиталя. Погода стояла также светлая. В тот день он получил радостнейшую весть о взятии Львова и Галича. «Невероятно счастлив этой победе и радуюсь торжеству нашей дорогой армии!» – записал он в своем дневнике.

И снова приемы, доклады, посещения, чаепития, прогулки. Причем последним отводится особое внимание. Наконец, 30 августа «пришли хорошие известия о победе на австрийском фронте на юге Люблинской губернии, где взято в плен около 30 тысяч человек». Кто взял, каким образом – не раскрывается. Это, видимо, императору не интересно. Вот цифра внушительная – другое дело!!! А далее в тот же день: «Катался с Марией и Анастасией на велосипеде. Было совсем тепло. По временам шел дождь… Ездил ко всенощной».

Между тем, война набирала свои обороты. На широком фронте от Прибалтики до Галиции обильно лилась человеческая кровь. Русское военное командование лихорадочно пыталось взять под контроль постоянно меняющуюся обстановку. министерства и ведомства перестраивались на военные рельсы. Страна переходила от размеренной мирной жизни к жизни по условиям военного времени. Менять нужно было очень многое, и самым коренным образом. Но как, что делать в первую очередь? Ответ в дневниковых записях императора от 5 сентября: «Вечером имел утешение побеседовать с Григорием (Распутиным. – авт.) с 9.45 до 11.30». Почти двухчасовая беседа с человеком, ничего не смыслящим в государственных и военных делах. Непозволительная расточительность времени для руководителя воюющего государства!!!

Наконец 22 сентября император принимает решение лично отправиться в Ставку, чтобы принять доклад Верховного главнокомандующего и засвидетельствовать свое почтение войскам. По этому поводу он пишет: «В 2.30 простился в поезде со своими дорогими и поехал в действующую армию. Давнишнее мое желание отправиться туда поближе – осуществилось, хотя грустно было покидать свою родную семью!»

Зачем такие большие жертвы и что конкретного мог решить царь во время посещения Ставки? На эти вопросы мы также не находим ответа, кроме записи от 21 сентября: «В 5 ½ прибыли в Барановичи. Николаша (Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич. – авт.) вошел в поезд… В церкви железнодорожной бригады отслужили молебен. В 7 ½ у меня обедали Николаша, Петр и Кирилл и несколько генералов штаба Верховного главнокомандующего. После обеда пошел в вагон Николаши и выслушал подробный доклад генерала Янушкевича о настоящем положении дел и новых предположениях. Вернулся к себе в 10 ½, пил чай с некоторыми лицами свиты».

На следующий день – доклад генерал-квартирмейстера Ставки генерала Ю. Н. Данилова «о всем, происходившем вчера на обеих фронтах». После доклада – прогулка, обед, фотографирование, составление письма жене.

23 сентября гулял под дождем. «Пожаловал Николаше орден Св. Георгия 3-й степени, а Янушкевичу и Данилову 4-ю степень… Поиграл с Дрентельном в кости».

24 сентября уехал из Ставки вместе с Николаем Николаевичем через Ровно в Брест-Литовский, куда прибыл командующий Юго-Западным фронтом генерал Н. И. Иванов. Прямо на вокзале «поговорил с Ивановым и дал ему Георгия 2-й степени. Обедал с Николашей и старшими местными начальниками. Вечером выслушал обычную сводку за вчерашний день».

25 сентября неожиданно император приехал в крепость Осовец. Посмотрел следы обстрела ее немецкой артиллерией, произвел смотр войск, обошел лазареты с ранеными и отправился обратно в «родное Царское Село». Первая фронтовая поездка Николая II была успешно завершена.

Николай II у своего поезда в Ставке.

Приехав в Царское Село, император вернулся к обычному укладу жизни, присущей венценосному самодержцу: приемы, доклады, смотры войск, посещения служб, прогулки. И только фрагментально в его дневнике встречаются записи о событиях, происходивших на фронтах, но, как и прежде, без оценок и выводов. Хочется процитировать отдельные из них:

29 сентября. Вчера пришли неважные известия из-под Варшавы.

15 октября. Отличные вести приходят из-за Вислы, немцы отступают почти на всем фронте.

16 октября. Немцы-подлецы продолжают отступать поспешно к Западной Польше.

19 октября. Из армии, слава Богу, добрые вести.

Затем несколько коротких, ничего не значащих записей за 20 дней войны. С 22 октября по 1 ноября. Очередная поездка в Ставку и на фронты. Побывал в Минске, Ровно, Ивангороде, Гродно, Двинске. И везде – традиционное заслушивание докладов, смотр войск, осмотр лазаретов. И тут же – длительные прогулки, церковные богослужения, званые обеды, чаепития… 2 ноября утром вернулся в Царское Село, «обнял Мари, Анастасию и Алексея, которые проснулись, когда я к ним вошел. Вернулся очень довольный из своей интересной поездки».

И снова размеренная жизнь по давно уже отработанному сценарию.

9 ноября появляется следующая запись в дневнике: «Последние дни были тревожные вследствие очень неясных и кратких сведений о прорыве между нашими 1-й и 2-й армиями и о глубоком наступлении германцев именно в это пространство в направлении на Петроков». И немного ниже: «Слава Богу, к вечеру пришли более успокоительные донесения! Наши войска с разных сторон атакуют неприятеля. Дай Бог, чтобы наши успехи оказались решительными».

18 ноября Николай II направился в большую инспекторскую поездку. Он провел один день в Ставке в Барановичах, где выслушал доклады Верховного главнокомандующего и побеседовал с его начальником штаба. Затем император через Смоленск выехал в Тулу, где осмотрел оружейный завод. По пути через Орел, Курск, Харьков, Екатеринодар и Дербент 26 ноября прибыл в Тифлис, где находилась резиденция Кавказского наместника графа Воронцова-Дашкова. В Закавказье Николай II пробыл неделю. Побывал в Карсе, Сарыкамыше, Александрополе. Затем его поезд направился на север. 4 декабря он прибыл во Владикавказ, 5 – в Новочеркасск, 6 – в Воронеж, где император встретился с женой и двумя дочерьми, 7 – в Тамбов, 8 – в Москву, где в царскую семью влились остальные дети. Там по случаю приезда царской семьи был устроен торжественный парад.

Проведя в Москве четыре дня, 12 декабря император, проводив семью в Царское Село, сам снова направился в Ставку. Там он провел еще трое суток, как обычно, заслушал доклады основных должностных лиц, а затем направился в войска. Побывал в Седлеце, где заслушал доклад командующего Северо-Западным фронтом генерала Рузского, а к вечеру 10 декабря вернулся в Царское Село.

На следующий день после возвращения император пригласил к себе военного министра Сухомлинова, с которым имел достаточно долгий разговор по вопросам материального снабжения армии и подготовки резервов. После поездки у Николая II не осталось сомнений в том, что расчеты на быструю победу себя не оправдали. Нужно было готовиться к длительной и упорной борьбе, а запасы, приготовленные в мирное время, быстро истощались. Нужно было не просто пополнять их по старой схеме, но и искать другие источники, включать новые механизмы.

Сухомлинов был более чем сдержан в обещаниях. Постоянно помня о приоритетах моряков, он не постеснялся напомнить императору об ошибках, допущенных в строительстве вооруженных сил в предвоенные годы.

– Без денег решать какую-либо проблему очень трудно, – резюмировал он. – Нынешняя война носит, главным образом, сухопутный характер. Необходимо в срочном порядке переориентировать нашу экономику на решение задач армии, даже в ущерб флоту.

Император слушал его без возражений. Его состояние ухудшалось с каждой минутой – он заболевал простудой… которая приковала его к постели почти на неделю.

27 декабря, выздоровев, Николай II с удовлетворением в своем дневнике отметил, что «24 декабря наша славная Кавказская армия нанесла решительное поражение турецким войскам, сделавшим глубокий обход нашего правого фланга. Главный бой разыгрался у Сарыкамыша». Видимо, в этом он видел итоги своего недавнего посещения Кавказской армии и, в частности, Сарыкамыша.

Наступил 1915 год. В жизни российского императора существенных изменений не происходило. Новый год и Рождество Николай II встретил в кругу семьи. 23 января в очередной раз приехал в Ставку, где «вечером был обычный доклад о военных действиях». Пробыв в Ставке несколько дней, 26 января император через Ровно выехал через Киев, Полтаву в Севастополь. Там он посетил флагман Черноморского флота «Евстафий» и крейсер «Кагул», провел смотр морских частей, осмотрел береговые укрепления. На обратном пути впервые посетил Екатеринослав и 2 февраля вернулся в Царское Село.

К тому времени положение на фронтах начало меняться и, прежде всего, на Северо-Западном фронте, где немцы еще 25 января начали очередное крупное наступление в районе Августова. Находившийся на этом фронте великий князь Андрей Владимирович 5 февраля в своем дневнике записал: «Развитие боевых действий за эти дни шло весьма печально. Самый крайний правый фланг (фронта), 3-й корпус Епанчина, отброшенный на Ковно, находится в неопределенном положении. До сих пор нет точных данных, что от него осталось. От 20, 26 и 3 корпусов четыре дня не было сведений, что с ними, где они! Лишь сегодня я узнал у начальника штаба Гулевича, что получены крайне туманные сведения о выходе к Гродно батальонов разных корпусов. Но это и все. Неприятель продолжает обхват нашего правого фланга, и мы посылаем корпус за корпусом…»

Тревожные сведения немедленно достигли Царского Села, где были восприняты императором с поразительным спокойствием. 6 февраля 1915 года он написал: «За последние 4 дня германцы большими силами повели наступление в Восточной Пруссии. Благодаря глубокому обходу нашей 10-й армии, ей пришлось отступить от Мазурских озер через границу… И на крайнем нашем левом фланге в Буковине и прилегающих Карпатах наши войска тоже отошли под напором подавляющих сил противника. Грустно и неприятно, но, надо думать, все это преходящее!»

И тут же: «До обедни принял Харитонова по делам министерства финансов. Днем хорошо погулял и поработал. Вечером исповедовались».

1 марта император в очередной раз приехал в Ставку. Принимал доклады, много гулял пешком по проложенным в снегу тропинкам, стоял церковную службу, читал, вручал награды, вечерами играл в домино. 9 марта в дневнике записал: «После утреннего доклада вернулся к себе и начал письмо к Аликс, как вдруг Николаша ворвался ко мне с Янушкевичем и Даниловым и объявил радостную весть о падении Перемышля! После завтрака был отслужен благодарственный молебен при множесте офицеров и лейб-казаков. Отправил Граббе в 11-ю армию Селиванова с наградами и крестами… Дал Николаше Георгия 2-й степени… За обедом выпили по стаканчику шампанского…».

Наблюдение за полем боя.

Постепенно становится очевидным, что император тщательно «фильтрует» поступающую ему информацию, выбирая из нее только то, что носит положительную окраску. Негативные и сложные проблемы он «великодушно» оставляет для решения другим, в том числе Верховному главнокомандующему великому князю Николаю Николаевичу. В результате этого постепенно происходит некий разрыв между центральной властью и Ставкой, решения которой все чаще подвергаются острой критике.

Верховный главнокомандующий, в свою очередь, старается часть военных неудач связать с ошибками правительства, и начинает обвинительную кампанию против военного министра, который находится в Петрограде и часто общается с царем. Это приводит к тому, что часть обвинений, брошенных в Сухомлинова, рикошетом попадают в императора и его семью, которую начинают подозревать в прогерманских настроениях.

Императору докладывают об этом по линии тайной полиции, но он и без того уже в определенной степени настроен против руководства Ставки благодаря усилиям жены и Распутина, которые уверяют, что «в Барановичах создан свой политический центр, не прислушивающийся к мнениям официальной власти». Для того чтобы разобраться в этом, император в период с 5 по 22 апреля совершает очередную большую поездку по стране. Он посещает Ставку, фронт (Перемышль), затем направляется через Проскуров в Одессу и Севастополь, где снова побывал на кораблях Черноморского флота.

Таким образом, в первый год после начала войны император Николай II осуществлял, главным образом, представительские функции и не вмешивался в вопросы управления войсками. Из докладов он знал о подготовке крупных операций, но его больше интересовали их итоги. По крайней мере, мы не встречаем документов, на основании которых можно утверждать, что император забраковал или скорректировал решение, принятое в Ставке Верховного главнокомандующего или штабом фронта. В то же время, предпринятые дипломатические шаги, частые встречи Николая II с военным, морским и другими министрами, его инспекторские поездки по стране дают основание говорить о том, что император делал все возможное для того, чтобы обеспечить воюющую армию всем необходимым. В результате Николай II считал, что те жертвы и усилия, которые предпринимаются страной и им лично ради армии, не в полной мере реализуются последней на полях сражения. Ему начинало казаться, а к этой мысли его подталкивали и искусственно, что все может пойти по-другому, если бы он лично стал во главе вооруженных сил, совместив это с управлением государством. Но он не знал, как это сделать на практике, и поэтому выбрал достаточно примитивный путь.

В Петербурге военные неудачи Российской армии на австро-германском фронте в 1914 и 1915 годы, как правило, объяснялись слабостью Верховного командования. Причем говорили об этом на всех уровнях – от улицы до коридоров Зимнего и царскосельского дворцов. Поэтому не удивительно, что император Николай II все чаще приходил к мысли о необходимости лично возглавить вооруженную борьбу России с врагами во всех ее проявлениях. Перед ним были примеры Петра Великого, Александра I и Александра II, которые во время войны были вместе со своей армией. Со временем, по мнению императора и его ближайшего окружения, это стало особым выражением отношения царя к своему долгу перед подданными и Отечеством. И Николай II не смог не поддаться искушению.

В августе 1915 года он принял ответственное решение.

«Вечером 4 августа после обычного доклада, – вспоминал бывший тогда военным министром А. А. Поливанов, – государь высказал мне намерение вступить в Верховное командование армиями. На возражение о трудностях, сопряженных с таким намерением, император ответил:

– Я много размышлял по сему поводу, принятое мною решение является вполне твердым».

События последующих дней до вступления Николая II в должность Верховного главнокомандующего мало чем отличались от обычного уклада его жизни.

11 августа у императора состоялись встречи и обстоятельные разговоры с министром иностранных дел С. Д. Сазоновым, председателем Государственной думы М. В. Родзянко и новым военным министром А. А. Поливановым. Обсуждались меры, связанные с вступлением императора в должность Верховного главнокомандующего. Сазонов и Поливанов были против, Родзянко, почувствовав ослабление контроля над Государственной думой, занял явно выжидательную позицию.

После этого несколько дней Николай II в кругу семьи обдумывал результаты этой беседы, не встречаясь ни с кем из ответственных министров. 15 августа он снова пригласил к себе А. А. Поливанова и министра императорского двора В. Б. Фредерикса. На этот раз вопрос о вступлении в Верховное главное командование уже не обсуждался, а обговаривались только отдельные детали. При этом если военный министр уже внутренне был готов к такому разговору, то 75-летний Фредерикс выглядел явно подавленным.

18 августа император снова пригласил к себе А. А. Поливанова, с которым проговорил ряд вопросов, связанных со снабжением армии на ближайшее время. По тому, что впервые вопросы военных поставок рассматривались не в целом, а по направлениям, у военного министра сложилось мнение, что император старался увязать их со стратегическими планами ближайшей кампании.

20 августа, после обеда, по настоянию большинства министров Николай II собрал в Царском Селе совет для того, чтобы выслушать тревожившие его членов мысли. С горячими речами выступили большинство министров, убеждая государя отказаться от задуманного. Они указывали на то обстоятельство, что положение на фронте не является следствием просчетов великого князя Николая Николаевича, отмечали те опасности, которые могут возникнуть с оставлением государем столицы при нарушенном равновесии в стране.

Заседание продолжалось до 23.30. По воспоминаниям его участников, Николай II с усталым видом выслушал речи министров и в заключение кратко произнес:

– Я остаюсь при своем мнении…

В подавленном настроении разъезжались участники этого заседания.

На другой день большинство их собрались вновь у министра иностранных дел С. Д. Сазонова и подписали коллективное письмо государю, убеждая его отказаться от Верховного командования. И хотя это письмо было подписано восемью министрами, оно не вызвало никаких изменений в решении Николая II.

В этот день он ездил из Царского Села в Петроград, где обошел несколько церквей и принял благословение от матери.

22 августа император снова поехал в Петроград, где в Зимнем дворце провел первое расширенное совещание по снабжению армии боеприпасами и снаряжением. Во время этого совещания в зал вошла Александра Федоровна с наследником Алексеем, которые обошли всех присутствовавших, поздоровавшись с ними. Данная акция не имела никакого отношения к материальному снабжению армии, но должна была возбудить верноподданнические чувства присутствующих и мобилизовать их на новые свершения.

Осмотр артиллерийских частей.

23 августа император «в 3.30 прибыл в свою Ставкув одной версте от города Могилева », – с особым ударением отмечает он. «Николаша ждал меня. Поговорив с ним, принял генерала Алексеева и первый его доклад. Все обошлось хорошо».

На следующий день утром Николай II выехал в Могилев. Первым делом посетил молебен в городском соборе, затем поехал в дом губернского правления, где размещался штаб Ставки. Выслушав доклады начальника штаба и генерал-квартирмейстера, поехал в дом губернатора, часть которого занимал великий князь Николай Николаевич. Там он подписал указ и приказ по армии о принятии им Верховного командования с 23 августа 1914 года. Вернувшись в Ставку, новый Верховный главнокомандующий «сделал прогулку за Днепром по Гомельскому шоссе и погулял в хорошем лесу», а вечером поиграл в кости.

Возложив на себя обязанности Верховного главнокомандующего, император Николай II произвел и некоторые замены среди высших чинов Ставки и Западного фронта. Бывший начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Н. Н. Янушкевич убыл с великим князем на Кавказ, а на смену ему пришел бывший командующий Западным фронтом генерал М. В. Алексеев. Выбор, безусловно, удачный, хотя и не идеальный. Исключительно работоспособный и умный, Михаил Васильевич оказался слишком амбициозным для того, чтобы мириться с недостатками своего прямого начальника.

На должность генерал-квартирмейстера Ставки вместо генерала Данилова был назначен генерал-майор М. С. Пустовойтенко, который раньше был генерал-квартирмейстером Северо-Западного фронта. Этим фронтом непродолжительное время командовал М. В. Алексеев, который и привел в Ставку Пустовойтенко. Михаил Саввич, по воспоминаниям современников, не отличался высокой оперативной эрудицией, зато славился своим педантизмом и любовью к хорошо отработанным документам.

В связи с новым назначением М. В. Алексеева Николай II передал командование Западным фронтом бывшему командующему 4-й армией генералу от инфантерии А. Е. Эверту, за которым не числилось ни особых заслуг, ни больших неудач.

Других существенных перемен в высшем органе управления действующей армией не произошло.

Решение императора Николая II стать во главе действующих войск было встречено с большой сдержанностью и русскими общественными кругами, и многочисленными членами императорской фамилии, и заграницей – союзниками. На чрезвычайном собрании Московской городской думы раздались громкие протесты против этого решения. Отрицательно было отношение к этому факту и многих членов законодательных палат. Предостерегающие доклады делались императору и некоторыми великими князьями. «В армии, – отмечал А. И. Деникин, в то время командующий 10-й армией, – этот значительный по существу акт не произвел какого-либо впечатления. Генералитет и офицерство отдавало себе ясный отчет в том, что личное участие государя в командовании будет лишь внешнее, и потому всех интересовал более вопрос, кто будет начальником штаба… Что касается солдатской массы, то она не вникала в технику управления, для нее царь и раньше был верховным вождем армии».

Представляет интерес также оценка происшедшего председателем Государственной думы М. В. Родзянко. «Император Николай II брал на себя очевидно непосильную задачу и бремя, – писал он, – одновременно в небывало тяжелое время управлять уже начавшей волноваться страной и вести совершенно исключительной трудности войну, приняв командование над более чем десятимиллионной армией, не будучи совершенно к этому подготовлен в стратегическом отношении. Дело осложнялось еще и тем, что исчезал высший орган, перед которым главнокомандующий был бы ответствен. Русский царь добровольно и без всякой надобности брал на себя ответ в случае дальнейших военных неудач, и кто же был бы в этом случае его судья?

Революция дала грозный и кровавый ответ на этот вопрос. Дело осложнялось еще и тем, что с перенесением местопребывания императора в Главную квартиру – Ставку, неизбежно в нее переносилась атмосфера придворного быта, дух интриг и взаимных козней. Этот вредный дух неизбежно должен был влиться в армию, что и случилось на самом деле, и гибельно отозваться на дисциплине высшего командного состава, начались назначения по протекции, которые ставили во главу крупных частей войск бездарных людей и влекли прискорбные неудачи».

Но все это более поздние рассуждения, оценки и выводы. Тогда же, в конце августа 1915 года, страна и армия в напряжении ждали перемен, которые неизбежно должны были произойти в связи с отъездом царя из столицы на долгое время и со сменой власти в армии. И все же число ожидавших было значительно меньшим, чем число тех, кто, оставаясь далеким от большой политики, по доброй воле или по принуждению исполнял свой гражданский долг, надеясь только на себя и веря в Бога.

К августу 1915 года императору Николаю II исполнилось 47 лет. Он был, по оценке современников, в расцвете сил и здоровья. Большинство фотографий того времени дают довольно полное представление о внешности последнего русского монарха. Это был человек невысокого роста, плотного сложения, с несколько непропорционально развитою верхней половиной туловища. Довольно полная шея придавала ему не вполне поворотливый вид. Государь носил небольшую светлую овальную бороду, отливавшую рыжеватым цветом, имел серо-зеленые глаза, отличавшиеся какой-то особенной непроницаемостью, которая внутренне всегда отделяла его от собеседника. Это впечатление являлось результатом, скорее всего, того, что император никогда не смотрел продолжительное время в глаза тому, с кем разговаривал. Его взгляд или устремлялся куда-то вдаль, через плечо собеседника, или медленно скользил по всей фигуре последнего, ни на чем особенно не задерживаясь. Все его жесты и движения были очень размеренны, даже медленны. Люди, близко знавшие Николая II, подчеркивали, что государь никогда не спешил, но никогда и не опаздывал.

«Император Николай, – отмечал Ю. Н. Данилов, – встречал лиц, являвшихся к нему, хотя и сдержанно, но очень приветливо. Он говорил не спеша, негромким, приятным грудным голосом, обдумывая каждую свою фразу, отчего иногда получались почти недолгие паузы, которые можно было даже понять как отсутствие дальнейших тем для продолжения разговора. Впрочем, эти паузы могли находить объяснение и в некоторой застенчивости, и внутренней неуверенности государя в себе. Эти черты в императоре проявлялись в наружно-нервном подергивании плеч, потирании рук и излишне частом покашливании, сопровождавшемся затем безотчетным разглаживанием рукою бороды и усов. В речи Николая II слышался едва уловимый иностранный акцент, становившийся более заметным при произношении им слов с русской буквой «ять»».

Благословение на подвиг…

Другой современник императора, бывший министр земледелия А. В. Кривошеин так писал о Николае II: «Внешне – человек как человек, даже симпатичный, особенно хороши были у него глаза. И в манере держаться – ничего величественного, царственного, даже немного застенчив. В отношениях с людьми приветлив, любезен. Умом не блистал, но был далеко не глуп. Из занятий весьма хорошее в нем – любовь к литературе (прекрасная память на стихи), книги А. П. Чехова и А. Т. Аверченко – всегда под рукой, и сам не лишен был чувства юмора. Писал грамотно, не то что родитель. В совершенстве знал английский язык. Знанием истории мог удивить и специалиста, был почетным председателем исторического общества. Театрал и меломан. Хобби – занятие фотографией. Спортсмен, чуть ли не десятиборец (конный спорт, гребля, стрельба, теннис и т. д.). Совсем редкое у царей качество – любил физическую работу: колоть дрова, убирать снег, возиться в саду. Руки поэтому часто имел обветренные, шершавые, ногти не чистые и не холеные.

Николай II был прекрасный семьянин. Он всю свою жизнь жену обожал как невесту, а в детях души не чаял. Боготворил Александра III, нежно относился к Марии Федоровне и часто прислушивался к различным ее советам, хотя в детстве не видел от нее материнской ласки».

Но это оценки императора-человека, но не государственного деятеля, которым он должен был быть. Поэтому вернемся к записям Ю. Н. Данилова, который резюмирует ранее сказанное следующими словами:

«В общем, государь был человеком среднего масштаба, которого, несомненно, должны были тяготить государственные дела и те сложные события, которыми полно было его царствование. Безответственное и спокойное житье, мне думается, должно было бы более отвечать его внутреннему складу. Простой в жизни и обращении с людьми, безупречный семьянин, очень религиозный, любивший не слишком серьезное чтение, преимущественно исторического содержания, император, безусловно, хотя и по-своему, любил Россию, жаждал ее величия и мистически верил в крепость своей царской связи с народом. Идея незыблемости самодержавного строя России пронизывала всю его натуру насквозь, и наблюдавшиеся в период его царствования отклонения от этой идеи в сторону уступок общественности, на мой взгляд, могут быть объясняемы только приступами слабоволия и податливости его натуры. Под чужим давлением он лишь сгибался, чтобы потом немедленно сделать попытку к выпрямлению».

Как известно, это далеко не всегда ему удавалось.

С первых же дней своего Верховного командования все вопросы стратегического планирования и практического руководства военными действиями император доверил своему начальнику штаба. «Он, – отмечал генерал А. И. Деникин, – выслушивал его долгие… обстоятельные доклады. Выслушивал терпеливо и внимательно, хотя, по-видимому, эта область не захватывала его. Некоторое расхождение случалось лишь в вопросах второстепенных – о назначении приближенных, о создании им должностей. Полное безучастие государя в вопросах высшей стратегии определилось для меня совершенно ясно после прочтения одного важного акта – записи суждений военного совета, собранного в Ставке в конце 1916 года под председательством государя».

26 августа в войска была направлена первая директива нового Верховного, требовавшая прекращения отхода. Но подписи императора под этим документом оказалось недостаточно, чтобы остановить противника.

27 августа 10-я германская армия генерала Г. фон Эйхрона нанесла удар с района Ковно в направлении на Минск встык между 5-й и 10-й армиями. Образовался прорыв, позже получивший название «Свенцянский». Германское командование решило использовать его для глубокого охвата правого фланга 10-й русской армии Западного фронта генерала Е. А. Радкевича. С этой целью германская кавалерийская группа, в которую входили 4, а с 31 августа – еще две кавалерийские дивизии, под командованием генерала Гарнье вошла в брешь во фронте русских войск и развернула наступление в направлении Свенцяны, Молодечно с задачей овладеть районом Вилейка, Молодечно, Сморгонь и выйти в тыл 10-й русской армии.

Вначале группа Гарнье имела успех. 1 сентября она захватила Вилейку и затем вышла основными силами в районе Сморгони, уничтожая тыловые учреждения 10-й русской армии и разрушая железнодорожные сооружения. Под напором войск неприятеля 10-я армия оставила Вильно, а 5-я армия отошла к Двинску (Даугавпилсу).

Для того чтобы спасти положение, по приказу Алексеева в район вражеского прорыва русское командование срочно перебросило корпуса из различных армий и объединило их под руководством командующего 2-й армии, которому удалось организовать новую полосу обороны. Именно перед ней на подступах к Молодечно в результате упорных боев, которые велись 3 и 4 сентября, германская кавалерия была остановлена. Кавалеристы перешли к обороне на достигнутом рубеже и некоторое время успешно сопротивлялись, но затем, не имея поддержки пехоты и тяжелой артиллерии, начали отходить. К 19 сентября Свенцянский прорыв был ликвидирован и фронт стабилизировался на линии озер Дрисвяты и Нарочь и далее на Сморгонь и Делятин, где обе стороны перешли к позиционной обороне.

Таким образом, благодаря решению генерала Алексеева и стойкости русского солдата репутация нового Верховного главнокомандующего была спасена. Обозревая восточный театр военных действий в последние дни уходящей осени 1915 года, командующий германскими войсками с глубоким разочарованием отмечал, что «русские вырвались из клещей и добились фронтального отхода в желательном для них направлении». Начальник германского Генерального штаба генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн мрачно констатировал: «Выполненные операции не достигли своей цели».

Свенцянская операция продолжалась десять суток, была весьма напряженной и привела к большим жертвам. Но в дневнике Верховного главнокомандующего об этих событиях не сказано ни слова. Зато много написано о прогулках и о погоде. Только 5 сентября появляется запись следующего содержания: «Просидел за докладом час и три четверти (считал минуты. – авт.). Немцы все прут в свободное пространство между Минском и Вильною. На Западном фронте они нажимают на некоторых направлениях, а на Юго-Западном фронте дела идут хорошо…» И снова о прогулке, всенощной службе, игре в домино…

22 сентября, ровно через месяц после вступления в должность Верховного главнокомандующего, Николай II своим поездом направился в Царское Село. «Приятно было попасть снова в поезд… 23 сентября с большой радостью прибыл в Царское Село», пишет он в своем дневнике. Там он провел восемь дней: читал государственные бумаги, встречался с разными людьми, гулял, играл с детьми, стоял обедни… 28 сентября. «Вечер провели хорошо у Ани (Вырубовой) с Григорием (Распутиным)». Только однажды, 29 сентября, принял военного министра Поливанова и министра иностранных дел Сазонова, а на следующий день – морского министра Григоровича. 1 октября император вместе с сыном убыл в Ставку, которая к тому времени переместилась в Могилев. Отныне кроме докладов и прогулок, в распорядке дня Верховного главнокомандующего появились еще и занятия с сыном.

11 октября Николай II и цесаревич Алексей из Ставки выехали на Юг, в расположение войск Юго-Западного фронта. В Ровно провел смотр частей 8-й армии (командующий А. А. Брусилов).

Во время смотра одной из пластунских частей.

Николай II в Ровно, где располагался штаб 8-й армии, приехал с наследником Алексеем и командующим войсками фронта генералом Н. И. Ивановым в сопровождении большой свиты. Свитские чины очень боялись появления вражеских аэропланов, которые действительно частенько бомбили станцию. Но в этот день небо было покрыто низкими тучами, и визита «таубе» не приходилось ждать. Кроме того, командующий армией «на всякий случай» приготовил восемь самолетов для прикрытия станции, на которую прибыл августейший гость.

Выслушав рапорт Брусилова, Николай спросил:

– Далеко ли до противника?

– Фронт находится верстах в двадцати пяти, государь, – ответил Алексей Алексеевич. – А только что сформированная 100-я дивизия, которую вашему величеству угодно осмотреть, сосредоточена в восемнадцати верстах отсюда…

Немного помедлив, Брусилов добавил:

– Считаю своим долгом предупредить ваше величество, место сосредоточения дивизии в это время подвергается воздействию вражеской тяжелой артиллерии. Поездка все же представляется мне довольно безопасной, поскольку в тумане неприятель стрелять не станет: без корректирования стрельбы немцы зря снаряды не тратят.

К месту смотра поехали на автомобилях. Царь вместе с наследником обошел войска, пропустил их мимо себя церемониальным маршем. Затем он поехал еще ближе к фронту и осмотрел перевязочный пункт для тяжелораненых.

Затем император побывал в Волочиске в штабе 11-й армии (командующий Щербачев), в 9-й армии (командующий Лечицкий). Провел смотры отдельных соединений.

Приезд императора и наследника на Юго-Западный фронт стал рядовым событием, почти не замеченным войсками. Зато отличился командующий войсками фронта генерал Н. И. Иванов. Сразу же после убытия Николая II в Ставку он собрал при штабе фронта Георгиевскую думу под председательством генерала А. М. Каледина и предложил преподнести императору боевой орден Св. Георгия 4-й степени за то, что он побывал в зоне обстрела вражеской артиллерии, которая в тот день не произвела ни одного выстрела. Но Георгиевская дума не поддержала это предложение, и командующий фронтом был вынужден смириться с ее волей.

15 октября императорский поезд вернулся в Могилев, куда в тот же день приехала императрица с детьми. В последующем несколько дней сочетал службу с общением с семьей. 17 октября в память о посещении войск Юго-Западного фронта вручил сыну Георгиевскую медаль 4-й степени. 19 октября вместе с семьей выехал в Царское Село, где пробыл 8 дней.

28 октября император с сыном выехали из Царского Села. Побывали в войсках Северного фронта, посетив Ревель, Ригу, Псков, после чего 30 октября приехали в Могилев. Выслушав предварительно доклад начальника штаба М. В. Алексеева, на следующий день «немедленно пошел в штаб к докладу». После чего «снова здешняя жизнь вошла в свою колею… в 2 ½ выехал с Алексеем на прогулку по дороге на Оршу и делал с ним костер. Вернулись к чаю. До обеда писал Аликс. Вечером занимался и пил чай в столовой».

5 ноября царский поезд снова взял курс на Юг и через два дня прибыл в Одессу. Император показал сыну флот, затем повез его в Молдавию. Побывали в расположении войск 7-й армии, посетили города Рени (на берегу Дуная), Балту. Затем поехали в Херсон, где провели смотр и приняли парад 2-й Финляндской стрелковой дивизии, и в Николаев, где осмотрели 4-ю Финляндскую дивизию. 12 ноября Верховный главнокомандующий с сыном вернулись в Могилев, «пробыв в поездке ровно неделю».

17 ноября царь с сыном выехали в Царское Село, где 21 ноября принимал Поливанова и Сазонова, а вечером у Вырубовой встречался с Распутиным. 25 ноября вместе с сыном прибыл в Ставку.

Затем Николай II уезжал из Могилева в Царское Село с 5 по 13 и с 24 по 31 декабря, в войска с 15 по 23 декабря.

Не исключено, что я несколько утомил читателя перечнем поездок, которые совершил Верховный главнокомандующий с сентября по декабрь 1915 года. Но я сделал это умышленно. За четыре месяца Николай II покидал Ставку 9 раз и провел за ее пределами в общей сложности 67 суток (более половины времени). Из них 42 суток он пробыл в Царском Селе и 25 суток – инспектируя войска. Находясь в Царском Селе, он большее время занимался семьей, чем делами. Находясь в Ставке, большую часть времени отдавал прогулкам, обедам, богослужениям и прочим делам, весьма далеким от службы. Безусловно, для надежного управления страной и армией этого было недостаточно.

Непонятно, кто управлял Российской империей в отсутствие императора в столице (наместника он не назначал), а войсками во время поездок Верховного главнокомандующего управляли Алексеев и командующие фронтами. Эффективность такого управления, как показывает практика, была невысокой – Северо-Западный и Западный фронты в это время не провели ни одной успешной операции. В декабре 1915 года войска Юго-Западного фронта попытались наступать в Подолии, но безуспешно. 9-я армия генерала Лечицкого, начав наступление 14 декабря, за шесть дней боев потеряла около 22 тысяч человек. Другая, 7-я армия генерала Щербачева, перейдя в наступление 15 декабря, за пять дней лишилась почти 25 тысяч бойцов. Потеряв, таким образом менее чем за неделю 47 тысяч человек и не добившись существенных результатов, командующий Юго-Западным фронтом вынужден был отдать приказ о прекращении наступления. Свенцянская оборона и подольское наступление мало отразились на общей обстановке на фронте. Обескровленные войска обеих сторон зарывались в землю, подступы к сплошным линиям окопов прикрывались колючей проволокой, война постепенно заходила в позиционный тупик.

В то же время, подводя итоги военных действий осенью 1915 года, следует отметить, что Восточно-Европейский фронт, сковав основные силы германского блока, стал главным фронтом Первой мировой войны: к концу года здесь против России действовало уже 140 дивизий противника, тогда как против ее союзников – 90. «Таким образом, кампания 1915 года не выявила решающего перевеса ни одной из воюющих коалиций».

К началу 1916 года штабом Верховного главнокомандующего был составлен проект плана совместных с союзниками действий на очередную кампанию, в результате которой Антанта рассчитывала добиться решительного перелома в войне. Предпосылки для этого были.

Оценивая возможности воюющих сторон, а также обстановку, сложившуюся на всех театрах военных действий, штаб Верховного главнокомандующего считал, что руководство Центральных держав вероятнее всего основные усилия в кампании 1916 года сосредоточит на Западном фронте против Франции, нанося главный удар в районе Вердена, так как прорыв на этом участке создавал угрозу всему северному крылу армий союзников. Не исключались также одновременные активные действия стран германского блока на Итальянском театре силами австро-венгерских войск. В этих условиях Алексеев и Пустовойтенко считали, что на русском фронте противник сможет проводить только частные наступательные операции, прикрыв основную его часть прочной обороной. В то же время русская армия могла, при определенных условиях, на отдельных стратегических направлениях вести и активные наступательные действия.

На основе всего этого был сделан главный вывод – для разгрома Германии и ее союзников имеются определенные реальные предпосылки. Но основным условием их реализации должны стать согласованные по месту и времени активные действия вооруженных сил России, Англии и Франции. От российского императора это требовало большой дипломатической работы на самом высоком межгосударственном уровне и мобилизации страны в интересах воюющей армии, от Верховного главнокомандующего – разработки конкретных планов операций и подготовки командующих, штабов и войск к их выполнению.

Николай II с наследником на торжественном молебне.

23 ноября 1915 года состоялось первое заседание Межсоюзнической конференции. Россию представлял генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский. Ознакомив присутствующих с проектом плана русской Ставки, он, ссылаясь на личную беседу с Николаем II, подчеркнул две основные заложенные в нем мысли. Первая – наступление союзных армий необходимо провести одновременно на Западном и Восточном фронтах. Суть второй мысли сводилась к тому, что если одна из союзных армий будет атакована противником, другие армии, даже при неполной их готовности, должны немедленно перейти в наступление, чтобы не допустить ее поражения. Высказанные положения встретили, по словам Жилинского, «сильнейшие противодействия».

Конференция, на итоговом заседании которой присутствовали французский маршал Френч, английские генералы Робертсон и Морре, генерал Жилинский, бельгийский генерал Вилеманс, итальянский генерал Порро, сербский полковник Стефанович, признала необходимым начать подготовку к согласованному наступлению союзных армий на трех главных театрах – французском, русском и итальянском. До начала решающего наступления рекомендовалось интенсивно проводить истощение сил противника теми союзными державами, которые еще располагают людскими ресурсами. Присутствующие договорились и о том, что если одна из союзных армий подвергнется нападению, то остальные окажут ей всестороннюю помощь.

По оценке специалистов, к весне 1916 года Россия могла достичь некоторых успехов в производстве военной продукции. Однако они также считали, что только своими силами вопрос обеспечения вооруженных сил всем необходимым она не решит. Нужна была помощь союзников. Но в справке, специально подготовленной по этому вопросу, указывалось, «что отечественное производство не может дать нам не только орудий, но даже снарядов в достаточном количестве для выполнения хотя бы одной наступательной операции продолжительностью двадцать-двадцать пять суток. Попытка в прошлом году приобрести в Англии тяжелых орудий, преимущественно шестидюймовых калибров, столь необходимых нам для борьбы с противником, укрывшимся в блиндажах, потерпела полную неудачу».

Тем не менее, в начале 1916 года готовилась к отправке за границу новая русская военная миссия во главе с адмиралом А. И. Русиным, которая имела задачу разместить в Англии и Франции крупные военные заказы. В справке, согласованной с Николаем II, в качестве товаров первой необходимости значились порох, толуол, колючая проволока, тракторы, автомобили, мотоциклы.

В последнем варианте стратегического плана, одобренного Николаем II и направляемого в Шантильи на рассмотрение союзников, предлагалось осуществить одновременное наступление силами русских армий Юго-Западного фронта в Карпатах, англо-французской армии с Салоникского плацдарма и итальянской армии из района Изонцо в направлении на Будапешт. Нанесение этих ударов, по мнению русского командования, позволило бы вывести из войны двух участников Центрального блока – Болгарию и Австро-Венгрию, а также ускорить переход на сторону Антанты Греции и Румынии. В итоге это привело бы к созданию единого фронта борьбы вокруг Германии. С целью разгрома турецкой армии и надежного обеспечения Суэца и Индии от диверсий османских войск предлагалось также нанести удар на Мосуд силами русской Кавказской армии и английских войск.

Таким образом, в международном отношении Россия брала на себя достаточно большие обязательства, но при этом требовала от союзников строгого взаимодействия и определенной материальной помощи.

Исключительно остро стоял вопрос восстановления боеспособности русской армии. Несмотря на все предпринятые усилия в сентябре – октябре 1915 года, удалось восполнить лишь 30 процентов от потерь, понесенных в прежних боях. Нужно было проводить новую масштабную мобилизацию людей и лошадей. В связи с этим появилось решение призывать в армию представителей тех национальностей, которые раньше по разным причинам были освобождены от призыва. В частности, это коснулось народов Средней Азии, где сразу же началось протестное движение.

Существенные коррективы в первоначальный план Антанты внес переход в наступление германской армии под Верденом. Оно началось утром 8 февраля, в день, когда Николай II наметил совещание руководящих лиц Ставки для обсуждения подготовленного штабом плана действий русских Вооруженных сил на лето 1916 года. На следующий день поступила информация, что немцы пытались овладеть крепостью. Им удалось вклиниться в оборону французов на пять-шесть километров. Спустя сутки стало известно, что австро-венгерские войска перешли в наступление против итальянцев в районе Третино.

Союзники вновь оказались в трудном положении. 19 февраля начальник французской военной миссии в России генерал П. По направил в русскую Ставку пространное письмо. В нем он изложил мнение генерала Жоффра относительно роли России в сложившейся ситуации. Французское командование полагало, что наступление на Верден является началом решительных операций на их фронте, поэтому нужно было, по его мнению, чтобы другие союзники активными действиями на своих фронтах сковали силы неприятеля, лишили его свободы маневрирования.

Особое внимание привлекалось к русскому фронту. В телеграмме Ж. Жоффра, которую приводил в письме генерал По, говорилось: «В предвидении развития вполне вероятных германских операций на нашем фронте и на основании постановлений, принятых в Шантильи, я прошу, чтобы русская армия безотлагательно приступила к подготовке наступления, предусмотренного этим совещанием».

Содержание письма генерал Алексеев довел до Верховного главнокомандующего, только что прибывшего в Ставку из очередной поездки к семье в Царское Село.

– Нужно помочь французам, – последовало решение государя.

24 февраля в Ставке состоялось совещание высшего командного состава по оперативным вопросам. Было принято решение войсками двух смежных фронтов перейти в наступление на противника, «собрав в точке удара возможно больше сил». Объектом для поражения была выбрана находящаяся в обороне 10-я германская армия, насчитывавшая более 500 тысяч солдат и офицеров, большим количеством артиллерийских орудий.

Разработка плана операции, получившей в военной истории название Нарочской, проходила в очень сжатые сроки. Спустя всего сутки Николай II подписал директиву, в которой потребовал от командующих войсками Северного и Западного фронтов закончить подготовку к наступлению не позже 5 марта. Задачей войск в операции был разгром противостоящей группировки противника и выход на рубеж Митава, Вилькомир, Вильно, Делятичи. Для этого главный удар войск Северного фронта должен был наноситься из района севернее Двинска на Поневеж, а Западного фронта – севернее и южнее озера Нарочь на Свенцяны. Кроме того, предусматривалось, что вспомогательные удары нанесут соединения 12-й, 1-й и 10-й армий. Всего к наступлению привлекалось четыре корпуса Северного и восемь корпусов Западного фронтов, которые в своем составе насчитывали немногим более 600 тысяч человек. И хотя русские войска превосходили противника по числу артиллерии, но ее запасы боеприпасов были ограничены.

Верховный главнокомандующий с представителями союзных армий.

Начинать крупномасштабную наступательную операцию в таких условиях было достаточно рискованно, и это понимали многие военачальники, но только не Верховный главнокомандующий, который к военному делу относился несколько поверхностно. Так как начальник штаба и генерал-квартирмейстер не нашли в себе сил или желания убедить императора в рискованности данной затеи, то каждый из командующих фронтом решил поступать по-своему.

В период подготовки к наступлению командующий Северным фронтом генерал Рузский снова заболел. Решением Верховного на этот ответственный пост 6 февраля был назначен 68-летний генерал от инфантерии А. Н. Куропаткин, с чьим именем общество и армия связывали поражение России в войне с Японией. Назначение на столь высокую должность этого человека в столь ответственный период явно было не в пользу кадровой политики императора.

В угоду союзникам русское командование начало наступление на три месяца раньше намеченного срока. Первыми 5 (18) марта 1916 года двинулись вперед войска Западного фронта. Но их продвижение было незначительным. А на следующий день противника атаковали объединения Северного фронта.

Позже, характеризуя эту операцию, А. А. Керсновский писал, что из-за сокращения сроков подготовки «пришлось бросать в бой еще не обученные, неготовые войска, расстреливать еще не накопившийся запас снарядов, наступать в озерно-болотистом районе в весеннюю распутицу, когда пехота проваливалась выше колен в воду. А артиллерия при выстреле осаживалась по ступицу колес. Началось десятидневное побоище, известное под именем «Нарочского наступления». Корпус за корпусом шел на германскую проволоку и повисал на ней, сгорал в адском огне германской артиллерии».

Верховный главнокомандующий отнесся к неудачам операции со свойственным ему «философским» спокойствием. 16 марта он записал в своем дневнике: «Вследствие необычайной трудности нашим войскам вести наступление против сильнейших германских позиций в теперешнюю ростепель, выше колена в воде, – приказано приостановить атаку до более выгодных условий почвы и погоды».

Успех продвижения русских войск был ничтожным, всего 5–9 километров, а потери ужасны. 2-я армия Западного фронта потеряла 90 тысяч человек, армии Северного фронта – 60 тысяч человек.

В то же время кровь 150 тысяч русских солдат и офицеров, пролитая в районе Двинска и озера Нарочь, оказала существенное положительное влияние на ход боевых действий союзников во Франции. Немецкое командование было вынуждено на две недели прекратить атаки на Верден и перебросить часть своих резервов (свыше четырех дивизий) на восток. «Последнее русское наступление, – отмечал генерал Ж. Жоффр, – заставило немцев, располагающих лишь незначительными общими резервами, ввести в дело все эти резервы и, кроме того, притянуть этапные войска, перебросить целые дивизии, снятые с других участков».

Неудачный исход мартовского наступления требовал традиционного поиска виновных. В Ставке, возглавляемой императором, их, конечно же, не искали. Взоры правительства были обращены в тыл. «Козлом отпущения» стал военный министр А. А. Поливанов. «Неожиданно» вспомнили о том, что еще задолго до войны, являясь помощником военного министра, Алексей Андреевич стал одним из учредителей так называемой «Военной ложи», созданной в России по образцу масонских лож с привлечением в нее молодых офицеров Главного управления Генерального штаба и Военного министерства. Правда, тогда этому не придали значения, но теперь масонские связи военного министра вызывали подозрение. 15 марта Поливанов был отправлен в отставку.

Новым военным министром, по решению императора, стал генерал от инфантерии Д. С. Шуваев, ни разу не «нюхавший» пороха, но зато всю службу занимавшийся вопросами материального снабжения армии.

Тем временем по указанию Верховного главнокомандующего в Ставке завершалась разработка оперативного плана весенне-летней кампании. В его основу закладывался расчет по соотношению сил и средств, сложившийся на Восточно-Европейском театре военных действий, который, по подсчетам штаба, складывался в пользу русской армии. Северный и Западный фронты имели 1200 тысяч штыков и сабель, в то время как у немцев их было несколько более 620 тысяч. Юго-Западный фронт располагал 512 тысячами личного состава, в то время, как австро-венгры против него имели нескольким более 440 тысяч. Таким образом, общий перевес русских составлял почти 700 тысяч человек. При этом наибольшим превосходство русских войск было на участке севернее Полесья, где они превосходили противника в два раза. Несколько меньшим оно было в полосе Юго-Западного фронта.

Докладывая Верховному главнокомандующему предложения по плану, генерал М. В. Алексеев постарался более убедительно раскрыть главную мысль – о необходимости взять в свои руки стратегическую инициативу. «Возникает вопрос, – говорил он, гуляя по саду с императором, – как решать предстоящую нам в мае месяце задачу: отдать ли инициативу действий противнику, ожидая его натиска и готовиться к обороне, или наоборот – упредив неприятеля началом наступления, заставить его сообразовываться с нашей волей и разрушить его планы действий».

Николай II сразу же согласился на первый вариант, но при этом не пожелал обсуждать условия, необходимые для его реализации.

– Давайте вернемся к этому делу несколько позже, когда уже будет конкретно известно, что требуется от России, и что дадут союзники, – сказал он.

Второй вопрос, который поднял Алексеев в этой беседе, был о выполнении военных заказов промышленностью России и об ответственности за решение военно-экономических проблем Советом министров. Однако как только разговор отошел от чисто военных аспектов, Михаил Васильевич встретил хорошо уже ему знакомый непроницаемый взгляд императора и сухой лаконичный ответ: «Я это знаю…»

1 апреля в Могилеве состоялось совещание высшего военного руководства. Присутствующий на этом совещании А. А. Брушков вспомнил, что Николай II «прениями не руководил, эти обязанности исполнял Алексеев. Царь же все время сидел молча, не высказывал никаких мнений, а по предположению Алексеева своим авторитетом утверждал то, что решалось… а также выводы, которые делал Алексеев».

Так как совещание продолжалось долго, дважды делали перерыв: в 12.45 ходили завтракать к царю, в шесть вечера отправились обедать уже основательно. Об этом обеде осталось больше воспоминаний, чем о самом совещании.

Верховный главнокомандующий с сыном во время приезда на Юго-Западный фронт.

В столовой, на втором этаже, были накрыты два стола: большой, сервированный для обеда, и у окна – маленький, с закусками. Посуда на столе – тарелки, рюмки, кувшины с вином – серебряная, ни стекла, ни хрусталя, ни фарфора: считалось, что Ставка в походе, потому бьющиеся предметы из сервировки исключались.

Царь первый подошел к закускам, налил в серебряную чарочку водки, быстро и со вкусом выпил. За ним остальные. Гофмаршал указал, кому где сесть, приступили к обеду.

После сладкого Николай II вынул портсигар:

– Кому угодно закурить?

Когда царь докурил папиросу, подали кофе.

По свидетельству очевидцев, в этот день царь обедом остался доволен, а потому и был в хорошем настроении. Потом начались разговоры – светские, сдержанные…

Тем не менее, на совещании удалось выработать общую точку зрения по вопросу о плане кампании на русском фронте. На следующий день штаб приступил к разработке директивы, в которой излагался замысел предстоящих военных действий. Предусматривался переход в наступление всех трех фронтов. Главный удар должны были наносить войска Западного фронта из района Молодечно в направлении Ошмяны, Вильно. Северному фронту ставилась задача наступать из района Двинска на юго-запад, а Юго-Западному – на Луцк.

В последующие дни были уточнены сроки намеченных операций. Это произошло потому, что англичане уведомили русскую Ставку, что они полностью завершат подготовку своей армии только в июне. Не могла быть готова к наступлению ранее англичан и французская армия, поскольку ей приходилось еще отбивать атаки немцев под Верденом. Да и русской армии требовалось немало времени для решения задач восполнения потерь и материального обеспечения, особенно боеприпасами. Поэтому Алексеев рекомендовал Николаю II намеченное на первые числа мая наступление отложить до конца месяца. Верховный главнокомандующий, заслушав его доводы, выразил свое согласие.

Началась подготовка операций. Предоставив это дело своему штабу, Николай II, по обыкновению, совершил ряд поездок в войска. Он побывал в соединениях всех трех фронтов, встретился со многими военачальниками, провел смотр войск.

Больше всего времени, почти трое суток, Верховный провел на Юго-Западном фронте. На второй день визита с утра царь на автомобиле отправился смотреть недавно прибывшую 3-ю Заамурскую пехотную дивизию, сформированную из частей пограничной стражи. Проехав часа полтора на автомобиле, Николай II пересел на белого коня и в сопровождении великого князя Дмитрия Павловича, графа Фредерикса и свиты стал совершать объезд.

«На этот раз царь, – вспоминал Брусилов, – был в форме Павлодарского императора Александра III полка, в солдатской шинели с георгиевской ленточкой в петлице (той самой, которую так хотел вручить ему Иванов). Небольшой ростом, но стройный и подтянутый, государь ловко носил военную форму и красиво сидел в седле. Разумеется, «ура» гремело достаточно сильно, однако истинного воодушевления не чувствовалось. На другой день состоялся смотр 11-го армейского корпуса. Во время смотра над войсками вдруг появились два вражеских аэроплана. Это вызвало суматоху в свите, но зенитные батареи сразу же отогнали «таубе». Вечером Николай II уехал в Одессу, где он пожелал присутствовать при осмотре сербской дивизии».

Наступил май 1915 года. С рассвета второго дня этого последнего весеннего месяца превосходящие силы австрийцев атаковали в районе Третино войска 1-й итальянской армии. Понеся крупные потери, итальянцы стали отступать. Это сильно встревожило руководящие круги страны. Они обратились в главную квартиру французов с просьбой повлиять на русское командование в принятии решения о переходе в наступление на австрийском фронте с тем, чтобы облегчить положение дел в Италии. Спустя сутки Алексеев получил телеграмму от Ж. Жоффра с просьбой о немедленном проведении наступательной операции русских войск. И на этот раз Николай II, идя навстречу пожеланиям союзников, решил начать наступление несколько раньше, чем предусматривалось планом. Ставка делалась на войска Юго-Западного фронта и его нового командующего генерала А. А. Брусилова, сменившего Иванова 17 марта 1916 года.

11 мая начальник штаба Верховного главнокомандующего направил А. А. Брусилову телеграмму. «Прошу вас уведомить, – говорилось в ней, – когда могут быть закончены фронтом подготовительные работы для производства атаки австрийцев… какое содействие было бы вам необходимо получить, дабы дать надлежащее развитие удару». В тот же день А. А. Брусилов телеграфировал Алексееву, что войска его фронта будут готовы начать наступление к 20 мая, войска Западного фронта – не позже 29 мая.

Утром 22 мая мощная артиллерийская канонада возвестила о начале наступления войск Юго-Западного фронта. В течение первых трех дней они добились значительных успехов. Неприятельские позиции в полосе 8-й армии генерала А. М. Каледина оказались прорванными на фронте 70–80 километров на глубину 25–35 километров. Противник понес значительные потери.

Верховный главнокомандующий искренне радовался успехам своих войск. 23 мая он пишет в своем дневнике: «Вчера на многих участках Юго-Западного фронта после сильнейшего обстрела неприятельских позиций был произведен прорыв их линий и в общем захвачено в плен 13 000 человек, 15 орудий и 30 пулеметов. Благослови, Господи, наши доблестные войска дальнейшим успехом!» В последующие дни дневниковые записи пестрят цифрами захваченных пленных, орудий, пулеметов.

Между тем развитие наступления Юго-Западного фронта срочно требовало резервов. Направление в конце мая Брусилову двух корпусов не могло решить этой задачи.

Наступление требовалось поддержать активными действиями других фронтов. Поэтому Верховным главнокомандующим Западному фронту ставится задача не позднее 3 июня нанести удар из района Барановичи на Гродно. Северному фронту приказывалось активными действиями улучшить свои позиции и привлечь к себе подкрепления противника. Однако ни один из этих фронтов не поддержал наступление южного соседа.

Тем временем в Берлине состоялось совещание начальников генеральных штабов Центральных держав. На нем было решено срочно сосредоточить у Ковеля ударную группировку под общим командованием генерала Лизингена с задачей вырвать инициативу у русских. В район предстоящих действий перегруппировывались с Западного фронта 10-й армейский корпус, с итальянского фронта – две пехотные дивизии. 3 июня австро-германцы нанесли контрудар, который хотя и не достиг намеченных целей, но затруднил наступление русских войск.

К 12 июня войска Юго-Западного фронта форсировали Прут, овладели Черновицами, вышли к реке Серет, после чего на фронте наступило временное затишье.

Ставка приступила к подготовке новой наступательной операции. По решению Верховного главнокомандующего А. А. Брусилову были переданы 3-я армия и 78-я пехотная дивизия Западного фронта. Командующему войсками Юго-Западного фронта предлагалось сосредоточить основные усилия на ковельском направлении, нанести этот удар силами не менее восьми корпусов. 4-я армия Западного фронта должна была сломить, наконец, сопротивление противника на барановичском направлении.

Поздравление личного состава собственного конвоя с праздником Святой Пасхи.

Войска Юго-Западного фронта возобновили наступление 21 июня. За три дня 8-я и 3-я армии вновь прорвали оборону противника и начали продвижение на Ковель. Австро-германское командование было на грани паники. «Это был один из наисильнейших кризисов на Восточном фронте, – признавался Людендорф. – Надежды на то, что австро-венгерские войска удержат неукрепленную линию Стохода, было мало. Протекали очень тревожные дни. Мы отдавали все, что могли, и знали, что если противник нас атакует, то нам неоткуда ждать помощи». Однако и войска Юго-Западного фронта были лишены помощи. Поэтому их попытки форсировать реку Стоход на плечах отступавшего противника успеха не имели. Австрийцы разрушили переправы, форсирование реки требовало людских резервов, артиллерии и боеприпасов, которых не хватало.

Не помогло и наконец-то начавшееся наступление войск Западного фронта. А. Е. Эверт докладывал, что наметился успех прорыва вражеской обороны. Но вскоре выяснилось, что такая оценка была преждевременной.

В итоге оперативные успехи Юго-Западного фронта так и не привели к решающим стратегическим результатам. Отвечая на вопрос, почему так произошло, генерал А. А. Брусилов писал: «Произошло это оттого, что Верховного главнокомандующего у нас по сути дела не было, а его начальник штаба, невзирая на весь свой ум и знания, не был волевым человеком». В какой-то мере он, вероятно, был прав. И все же справедливости ради следует отметить, что летние операции 1916 года стали первыми, когда были сделаны попытки согласовать действия трех фронтов в единую стратегическую наступательную операцию. Потери австро-венгерских войск в Галиции достигли полтора миллиона человек убитыми, ранеными и пленными. Были уничтожены или захвачены 581 орудие, 1795 пулеметов. Потери русских войск составили около 500 тысяч человек.

В первых числах сентября 1916 года перед Николаем II встали новые проблемы. К этому времени Румыния, преодолев двухлетнее колебание, объявила, наконец, войну Австро-Венгрии. Первые же бои показали, однако, что новая союзница Антанты не была готова к военным испытаниям. Ее войска терпели поражения. Значительная часть румынской армии попала в плен. Оставшиеся боеспособные части отходили в провинцию Молдова. Необходимо было принимать решительные меры.

Но Верховный главнокомандующий находился во власти совсем других настроений. Он устал от пребывания в Ставке, от скучных дел, докладов, обсуждений. 18 октября в своем дневнике император пишет: «После доклада был счастлив уехать из Могилева и попасть в свой поезд. Невмоготу мне стало это пятимесячное сидение на месте…» И на следующий день: «Душа радовалась от сознания скорейшего возвращения домой, на лоно милого семейства…»

Факт – Николай II очень любил свою семью и стремился быть к ней ближе. Некоторые писатели эту его привязанность подают как величайшее достоинство, сравнимое с лучшими качествами правителя. Другие, более объективные, представляют последнего российского императора как доброго человека и нежного семьянина, которому были свойственны некоторые человеческие слабости. Все это так. Но ответственность Верховного правителя страны и Верховного главнокомандующего не терпит снисхождения…

Осенью 1916 года по разработанному Ставкой плану прикрытия Бессарабии создается новый Румынский фронт, в состав которого входят румынские войска и передается 9-я армия Юго-Западного фронта. Но румынские соединения не в состоянии сдерживать удары врага. 21 ноября (4 декабря) румыны без боя сдали Бухарест. Русское командование вынуждено наращивать свою группировку в Румынии и брать на себя выполнение важных оперативных задач. Только в конце декабря наступление германцев на этом фронте было остановлено по рубежу нижнее течение Дуная, Браилов, Фокшаны, Дорна-Ватра. К тому времени на Румынский фронт Ставка была вынуждена перебросить 35 пехотных и 11 кавалерийских дивизий, ослабив тем самым другие фронты. В итоге обстановка на юге для русских войск создалась бесперспективная.

Несколько лучше складывались дела на Кавказско-Турецком театре военных действий, где русские войска, проведя Трапезундскую наступательную операцию, вышли к Элхау и озеру Ван.

Тем временем по установившейся уже традиции в Шантильи, где располагалась французская главная квартира, собрались военные представители стран Антанты. Принятые на совещании резолюции сводились к решению комплекса задач. Во-первых, союзные армии должны были подготовить к весне 1917 года согласованные операции, которые способны были придать кампании целеустремленный характер. Чтобы воспрепятствовать противнику вернуть себе инициативу, во-вторых, вооруженными силами всех стран в течение зимы должны были быть продолжены начатые уже наступательные операции. Предусматривалось также к первой половине февраля подготовить совместные наступательные операции теми силами и средствами, которыми к тому времени будут располагать союзные армии. В решениях оговаривалось, наконец, что, если обстоятельства позволят, то «общие наступательные операции с наиболее полным использованием средств, которые каждая армия будет иметь возможность ввести в дело, будут начаты на всех фронтах, как только окажется возможность их согласовать».

В начале ноября заболел начальник штаба Ставки генерал М. В. Алексеев и запросил отпуск для лечения. Император дал свое согласие, решив назначить на время отсутствия Михаила Васильевича начальником штаба генерала В. И. Гурко, который совершенно не имел опыта управления войсками в стратегическом звене.

21 ноября новый начальник штаба Верховного довел до сведения командующих войсками фронтов результаты конференции в Шантильи, предложив им подготовить соображения относительно плана кампании 1917 года незамедлительно. 17 декабря в Ставке состоялось совещание высших руководителей русской армии. Оно началось утром, шло под председательством государя, но фактически же его вел генерал Гурко. «Этот военный совет, – отмечал генерал А. М. Зайончковский, – радикально отличался от проводимых Алексеевым… Носил он характер санкционирования предложений Ставки или, вернее, мыслей Гурко, которые он хотел заставить разделить с собой командующих».

Верховному главнокомандующему в тот день было не до стратегии – он узнал об убийстве Распутина и очень переживал, выдержит ли такое горе супруга. Не дождавшись конца совещания, в четыре часа пополудни государь спешно выехал из Могилева в Царское Село. После отъезда царя продолжать совещание стало нецелесообразно, так как «генерал Гурко, – как отмечал генерал Ю. Н. Данилов, в то время начальник штаба Северного фронта, – не смог взять на себя самостоятельное решение вопроса о характере будущих действий, и таким образом совещание закончилось без определенных выводов».

Посещение раненых.

21 декабря император со всей семьей присутствовал на погребении Распутина. Судя по записям в его дневнике тех дней, особенно расстроен случившимся он не был. Видимо, «старец», не пользовавшийся любовью российского общества и армии, ему также изрядно надоел. На следующий после похорон день в кругу семьи Романовы отметили день рождения Анастасии.

Итак, завершилась кампания 1916 года. Становилось ясным, что ни одна из воюющих коалиций не смогла выполнить свои стратегические задачи. Тем не менее, Россия смогла оттянуть на себя главные силы противника – в ходе кампании на Восточный фронт, по подсчетам Ставки, прибыло 17 дивизий с французского фронта, 13 из внутренних округов Германии. В результате боев огромными были потери русской армии, которые, по приблизительным подсчетам, достигли только убитыми и ранеными более 90 тысяч человек. Кроме того, числилось более 2,3 миллиона человек, взятых противником в плен, в том числе 13 400 офицеров. Следовательно, общее количество потерь России с начала войны к тому времени уже приближалось к 7 миллионам человек.

Но Россия не только активными действиями на своем фронте старалась помочь союзникам. Во Францию были отправлены три особые русские бригады, которые приняли участие в оборонительных боях в районе Мурмелон Ле-Гран. К сожалению, для самой России жертвы, принесенные этими бригадами, оказались напрасными.

И все же итоги кампании 1916 года были более благоприятны для стран Антанты, которая добилась перехвата стратегической инициативы. Германия и Австрия вынуждены были перейти к жесткой обороне. В сложнейшем положении оказалась Турция. Но Николай II не смог воспользоваться этими возможностями.

После похорон Распутина Николай II задержался в Царском Селе почти на два месяца. Приемы, доклады, прогулки были содержанием его жизни в это время. Важнейшим событием в кадровой политике того периода стала смена военных министров. Новый 1917 год император начал с того, что освободил от этой должности генерала Шуваева и назначил на этот пост его заместителя и одновременно начальника Генерального штаба генерала от инфантерии М. В. Беляева. Но и этот человек, который также прослужил много лет на высоких штабных должностях в столице, был мало знаком с боевой деятельностью войск. Но он слыл хорошим организатором, и Верховный главнокомандующий надеялся, что новый военный министр сможет обеспечить армию людскими резервами и необходимыми материальными средствами.

В двадцатых числах января в Царское Село приехал начальник штаба Ставки генерал Гурко с проектом плана военных действий на 1917 год. 24 января Верховный главнокомандующий утвердил этот план. Началась подготовка наступательных операций.

Спустя неделю была проведена очередная встреча представителей союзных армий. На этот раз она состоялась в Петрограде. Участники конференции подтвердили свое намерение в предстоящую кампанию довести войну до победного конца. «Кампания 1917 года, – отмечалось в постановлении, – должна вестись с наивысшим напряжением и с применением всех наличных средств, дабы создать такое положение, при котором решающий успех был бы вне всякого сомнения».

После оживленной дискуссии представители союзного командования согласились начать наступление на всех фронтах не позднее 5–8 мая. Российский император согласился с этим решением, при этом он, как Верховный главнокомандующий русской армией, уже не учитывал реально сложившиеся на то время обстоятельства.

22 февраля Николай II выехал из Царского Села в Ставку. В Могилеве его встречал генерал М. В. Алексеев, вернувшийся к исполнению обязанностей начальника штаба после болезни. Доклад о положении дел на фронтах продолжался около часа. Верховный скучал по семье и не был настроен на работу. «Пусто показалось в доме без Алексея (сына)», – записал он в тот день в своем дневнике.

Меж тем обстановка в стране становилась все более взрывоопасной. Первые волнения начались 23 февраля, в день отъезда императора в Могилев. К вечеру в Ставку поступили сведения о том, что в Петрограде толпы народа запрудили улицы, требуя хлеба. Слух о введении хлебных карточек взволновал жителей города. В следующие дни характер уличных скопищ стал видоизменяться. Волнения широко охватили заводы. На улицы выходили рабочие. Среди них появились агитаторы. Из народных толп стали выкрикивать лозунги: «Долой самодержавие! Долой войну!» Появились красные флаги, носившие аналогичные надписи. Распевались революционные песни.

В это время император жил привычной для него жизнью Ставки и переживаниями за семью. 24 февраля он пишет: «В 10.30 пришел к докладу, который кончился к 12 часам. Перед завтраком принесли мне от имени бельгийского короля Военный крест. Погода была неприятная – метель. Погулял немного в садике. Читал и писал. Вчера Ольга и Алексей заболели корью, а сегодня Татьяна последовала их примеру».

В ночь на 25 февраля в Петрограде были проведены многочисленные аресты, подлившие еще больше масла в огонь. Как доносил в Ставку командующий войсками Петроградского военного округа генерал С. С. Хабалов, число бастовавших исчислялось в 250 тысяч человек.

В ответ на полученное донесение император направил в столицу телеграмму, требуя прекратить беспорядки. Утром 26 февраля войска в разных местах столицы открыли огонь по возбужденным народным толпам. Тучи сгущались…

В полдень 25 февраля император получил от Александры Федоровны телеграмму: «Я очень встревожена положением в городе…» – писала она.

Спустя час поступило сообщение от М. В. Родзянко: «Положение серьезное. В столице анархия. Правительство парализовано. Транспорт, продовольствие и топливо пришли в полное расстройство. Растет общее недовольство. На улицах происходит беспорядочная стрельба. Части войск стреляют друг в друга. Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство. Медлить нельзя. Всякое промедление смерти подобно. Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца».

Прошло не менее получаса и в Ставку пришла новая телеграмма от М. В. Родзянко. Она была рассчитана прежде всего на генерала М. В. Алексеева, но копии ее были адресованы командующим войсками фронтов. Телеграмма гласила: «Обстановка настоятельно требует передачи власти лицу… которому будет поручено составить правительство, пользующееся доверием всего населения». В данной телеграмме Родзянко просил военных руководителей высказаться по этому вопросу.

Приказ по войскам о вступлении Николая II в Верховное командование.

27 февраля утром председатель Государственной думы обратился к государю с очередной телеграммой: «Положение ухудшается, надо принять немедленно меры, ибо завтра будет уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба родины и династии».

«Первые сообщения о происшедшей революции, – писал в те дни А. Ф. Керенский, – Николай II воспринял спокойно. Неизбежные беспорядки в связи с разрывом с думой предусматривались в его плане восстановления абсолютизма, а командующий специальными вооруженными силами, дислоцированными в Петрограде, генерал Хабалов заверил царя, что «войска выполнят свой долг». Действительно, несколько гвардейских кавалерийских полков, отозванных с фронта, как это и обещал царь перед отъездом 22 февраля в Ставку, уже двигались в направлении столицы».

Тревожные сигналы из столицы поступали один за другим. «Трудно думать, – отмечал генерал А. И. Деникин, – что и в этот день государь не отдавал себе ясного отчета в катастрофическом положении». Но «он – слабовольный и нерешительный человек – искал малейшего предлога, чтобы отдалить час решения… Во всяком случае, новое внушительное представление генерала Алексеева, поддержанное ответными телеграммами командующих на призыв Родзянко, не имело успеха».

Утром 27 февраля к царю обратился его брат, великий князь Михаил Александрович, умоляя государя прекратить беспорядки, назначив такого премьер-министра, который будет пользоваться доверием думы и общественности. Однако Николай II в весьма резкой форме посоветовал великому князю не вмешиваться не в свои дела. Он приказал генералу С. С. Хабалову использовать все имеющиеся в его распоряжении средства для подавления бунта. В тот же день император отдал приказ генералу Н. И. Иванову отправиться в Царское Село.

Сам государь, обеспокоенный участью своей семьи, утром 28 февраля поехал в Царское Село, не приняв никакого определенного решения. Оставшийся во главе Ставки генерал Алексеев, как считал А. И. Деникин, «не обладал достаточной твердостью, властностью и влиянием, чтобы заставить государя решиться на тот шаг, необходимость которого осознавалась даже императрицей…»

На следующий день на узловой станции Дно, через которую шел путь в Царское Село, комиссар по железнодорожному транспорту Бубликов распорядился остановить императорский поезд, а также состав с его свитой. Узнав, что путь через станцию Дно закрыт, царь после лихорадочных консультаций с приближенными приказал отправить состав в Псков, где находился штаб командующего Северным фронтом генерала Н. В. Рузского. Путь в этом направлении был еще свободен.

1 марта в 7.30 вечера Николай II прибыл в Псков, где его встретил генерал Н. В. Рузский с офицерами своего штаба. По свидетельству очевидцев, во время этой нелегкой поездки царь не проявлял никаких признаков нервозности или раздражения. В этом и не было ничего удивительного, ибо ему была всегда свойственна какая-то странная способность равнодушно воспринимать внешние события. Спустя час он заслушал в своем личном вагоне доклады генерала Рузского и начальника штаба фронта о происшедших за время его поездки событиях. Они никоим образом не изменили состояния его духа.

В 11.30 вечера генерал Рузский передал царю только что полученную телеграмму от генерала Алексеева. В ней начальник штаба Ставки сообщал о растущей опасности анархии, распространяющейся по всей стране, дальнейшей деморализации армии и невозможности продолжать войну в сложившейся ситуации. В телеграмме также говорилось о необходимости опубликовать официальное заявление, желательно в форме манифеста, которое внесло бы хоть какое-то успокоение в умы людей, и провозгласить создание «внушающего доверие» кабинета министров, поручив его формирование председателю думы. Алексеев умолял царя безотлагательно опубликовать такой манифест и предлагал свой проект документа.

Прочитав телеграмму и выслушав соображения генерала Рузского, царь согласился обнародовать манифест. Немедленно по принятии этого решения он направил генералу Иванову телеграмму, в которой потребовал не предпринимать до его прибытия никаких акций. Тогда же Николай II распорядился о возвращении на фронт всех частей, направленных в Петроград для подавления мятежа силой оружия.

Подводя итоги прошедшего первого весеннего дня, Верховный главнокомандующий по своему обыкновению сделал запись в дневнике. Сжато описав маршрут движения и отметив факт встречи с генералом Рузским, он позволил себе огорчиться. «Стыд и позор! – сокрушался император. – Доехать до Царского не удалось. А мыслями и чувствами все время там! Как бедной Аликс должно быть тягостно одной переживать все эти события! Помоги нам Господь!»

Предпринятые императором шаги и надежда на Бога не дали ожидаемых результатов. События развивались стремительно.

1 марта в столице началось формирование Временного правительства во главе с князем Г. Е. Львовым. Днем в Ставку доставили копии телеграфных лент переговоров генерала Рузского с Родзянко, не приехавшего на встречу с императором в Псков. Ознакомившись с текстом, генерал Алексеев составил на имя командующего войсками фронтов телеграмму, которая приобрела поистине историческое значение в последующих событиях в России. В ней излагалась общая обстановка так, как она была обрисована М. В. Родзянко в разговоре с Рузским, приводилось мнение председателя Государственной думы о том, что спокойствие в стране, а следовательно, и возможность продолжения войны могут быть достигнуты только при условии отречения императора Николая II от престола в пользу его сына, при регентстве великого князя Михаила Александровича.

Пленные немцы. Осень 1915 г.

«Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения, – писал М. В. Алексеев. – Необходимо спасти действующую армию от развала, продолжить до конца борьбу с внешним врагом, спасти независимость России и судьбу династии. Это нужно поставить на первом плане, хотя бы ценой уступок. Если вы разделяете этот взгляд, – обращался к военным руководителям Михаил Васильевич, – то не благоволите ли вы телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу его величеству, известив меня».

Эти телеграммы были разосланы 2 марта. Ответы командующих фронтами были почти одинаковыми. Командующие Кавказским фронтом великий князь Николай Николаевич, Юго-Западным фронтом генерал А. А. Брусилов и Западным фронтом генерал А. Е. Эверт в разных выражениях просили императора принять решение, высказанное председателем Государственной думы, признавая его единственным могущим спасти Россию, династию и армию. Несколько позднее были получены телеграммы от командующего Румынским фронтом и Балтийским флотом.

Утром того дня генерал Рузский довел до императора содержание его разговора с Родзянко. По его словам, положение складывалось так, что спасти его могло только отречение. После некоторых колебаний император согласился. Из Ставки тут же прислали проект манифеста об отречении. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин.

О том, как состоялось подписание этого исторического документа, рассказывал в своих мемуарах Ю. Н. Данилов: «В хорошо знакомом мне зеленоватом салоне, – писал он, – за небольшим четырехугольным столом, придвинутым к стене, сидели с одной стороны государь, а по другую сторону лицом ко входу А. И. Гучков и В. В. Шульгин. Тут же, если не ошибаюсь, сидел или стоял, точно призрак в тумане, 78-летний старик – граф Фредерикс…

На государе был все тот же серый бешмет и сбоку на ремне висел длинный кинжал. Депутаты были одеты по-дорожному, в пиджаках, и имели «помятый» вид… Очевидно, на них отразились предыдущие бессонные ночи, путешествия и волнения… Особенно устало выглядел Шульгин, к тому же, как казалось, менее владевший собою… Воспаленные глаза, плохо выбритые щеки, съехавший несколько на сторону галстук вокруг смятого в дороге воротничка…

Генерал Рузский и я при входе молча поклонились. Главнокомандующий присел у стола, а я поместился поодаль – на угловом диване. Вся мебель гостиной была сдвинута со своих обычных мест к стенам вагона, и посредине образовалось довольно свободное пространство.

Кончал говорить Гучков. Его ровный мягкий голос произносил тихо, но отчетливо роковые слова, выражавшие мысль о неизбежности отречения государя в пользу цесаревича Алексея при регентстве Великого князя Михаила Александровича…

«К чему эти переживания вновь, – подумал я, упустив из виду, что депутатам неизвестно решение государя, уже принятое днем, за много часов до их приезда».

В это время плавная речь Гучкова была перебита голосом государя:

– Сегодня в 3 часа дня я уже принял решение о собственном отречении, которое и остается неизменным. Вначале я полагал передать престол моему сыну Алексею, но затем, обдумав положение, переменил свое решение и ныне отрекаюсь за себя и своего сына в пользу моего брата Михаила… Я желал бы сохранить сына при себе и вы, конечно, поймете, – произнес он, волнуясь, – те чувства, кои мною руководят в данном желании.

Содержание последних слов было для генерала Рузского и меня полной неожиданностью! Мы переглянулись, но, очевидно, ни он, ни тем более я не могли вмешаться в разговор, который велся между государем и членами законодательных палат и при котором мы лишь присутствовали в качестве свидетелей.

К немалому моему удивлению, против решения, объявленного государем, не протестовали ни Гучков, ни Шульгин…»

Сам Николай по итогам дня записал в дневнике: «… В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого. Кругом измена и трусость, и обман!»

Итак, время императорской России навсегда было закончено. Вместе с короной Николай II терял и пост Верховного главнокомандующего русской армией. Давая оценку его деятельности на этих высших государственных постах, нужно отметить следующее.

В лице императора в России в тот период была сосредоточена не только военная, но и государственная власть. До него такой властью пользовался только Петр Великий. Александр I, находясь на театре войны в 1805–1807 годы, командование войсками полностью доверил М. И. Кутузову. Во время Крымской войны 1854–1856 годов император Николай I, а затем и Александр II не решились взять на себя стратегическое руководство войсками. Но в отличие от Петра I, Николай II не смог мобилизовать все силы страны для решения военно-политических задач. Воюющая Российская империя не представляла собой единый военный лагерь, а оставалась страной, раздираемой на части интересами различных группировок и партий. Главной жертвой этих противоречий стал и сам император, и, безусловно, российский народ.

Не обладал Николай II и даром военачальника. При нем военная стратегия на фронте с Германией и Австро-Венгрией носила преимущественно пассивный, оборонительный характер. Редкие наступательные операции, в том числе и Юго-Западного фронта летом 1916 года, не достигли поставленных целей. В результате 18-месячного руководства войсками Николаем II Северный и Западный фронты, откатившись на восток, оставили врагу обширные районы Белоруссии и Северо-Западной Украины.

Не смог воспользоваться Верховный главнокомандующий и успехами Кавказской армии, собственными силами нанесшей существенное поражение турецким войскам и овладевшей большими территориями в Северо-Восточной Турции и в Персии. Босфорская операция так и осталась не осуществленной. В результате Турция была спасена от реального поражения, которое ей предрекали уже в конце 1916 года.

Проводимые операции обескровили русскую армию и лишили ее материальных запасов. Но необходимость постоянно увеличивать количество соединений в составе действующей армии (со 112 дивизий в августе 1915 года до 159 дивизий в феврале 1917 года) требовала дополнительных призывов. Это наносило ущерб экономике страны, лишая ее наиболее сильных рабочих рук. В то же время постоянный приток с фронта увечных и раненых увеличивал количество едоков. В совокупности эти факторы стали причиной нехватки в стране продовольствия, что породило народные выступления. Запасы продовольствия в стране были на складах частных фирм, но император не смог добиться их передачи на удовлетворение потребностей народа. Это стало большой ошибкой его внутренней политики.

Значительными были промахи императора и в области внешней политики. Французские кредиты сделали Россию послушным орудием в руках Парижа, которой была уготовлена участь не равноправного союзника, а девушки по вызову в том случае, когда нужно было отвлечь внимание Германии от Запада. При таком подходе Россия, несшая на своих плечах основную тяжесть войны, среди стран Антанты была только на третьем месте, и император не мог добиться усиления ее роли.

Фронтовые радости.

Не лучше обстояло дело и с внутренней политикой Николая II. Бывший председатель II Государственной думы Ф. А. Головин писал: «Его политика всегда сводилась к тому, чтобы в крайних случаях идти на минимальные уступки обществу, а данные торжественные обещания не выполнять, если окажется малейшая возможность. В царствование Николая II министры мелькают, как в калейдоскопе, они сменяются в зависимости от постоянных колебаний политики то вправо, то влево. Он все время лавирует между подводными скалами революции, заботясь не о пользе и нуждах государственных, а о сохранении в возможной полноте своей власти царской.

Хитрый, двуличный, трусливый государь ведет эту свою извилистую политическую линию вполне сознательно и самостоятельно, но по свойству своего характера старается всегда замаскировать свое авторство и руководство в правительственных безобразиях наивным своим видом безответственного агнца, притворной жертвы влияния посторонних темных сил, окружающих царя. Не обладая ни достаточным умом, ни волею, ни силой характера, несчастный Николай II, сознавая все же, что он своею узкоэгоистическою политикою приносит неисчислимые бедствия государству, чувствуя, что, в конце концов, он может довести Россию до гибели или свой трон до падения, живет в вечном страхе. Как все слабые люди, смутно понимающие безвыходность своего положения, но не могущие ни изменить его, ни разобраться в нем толком, ждут сверхъестественной помощи извне, какого-то чуда, которое их спасет, так и Николай II бросается за помощью то француза шарлатана-гипнотизера, то отца Иоанна Кронштадтского, то старца Распутина…» «Николай II хотел сочетать в себе черты Александра II и Александра III, – отмечает Г. Иоффе, – он был реформатором и контрреформатором в одном лице, а значит, ни тем, ни другим».

Последующие события, связанные с судьбой бывшего императора Николая II и его семьи, хорошо известны, его авторитет в стране, как выяснилось, был невелик. Так, известие о гибели царя, опубликованное в 20-х числах июля 1918 года в советской прессе, не вызвало в народе никакого видимого душевного движения. Бывший премьер-министр Коковцев записал 20 июля: «Сообщение читали вслух вперемешку с ужимками, глумливыми, язвительными, совершенно бессердечными замечаниями типа: «Да, брат Романов, отплясал свое…»

Людей, оплакавших в России гибель императорской семьи, было мало, а слезы их остались почти невидимы миру. Но прошло 70 лет, и зарождающаяся российская демократия вдруг вспомнила о последнем российском императоре. Появились десятки публикаций, вышло несколько книг, изображавших Николая II жертвой советской системы. После роспуска КПСС и распада СССР гибель императора и его семьи стали называть преступлением коммунистов. Начались поиски царских останков, некоторые деятели Русской Православной Церкви заговорили о святости мученически погибшего Николая Романова. И в 1981 году царская семья была прославлена Русской Православной Церковью за рубежом, а в 2000-м – в России.

Генерал Михаил Алексеев

Император, пожелав стать во главе действующей армии, своим начальником штаба назначил генерала от инфантерии М. В. Алексеева, который до этого был начальником штаба Юго-Западного фронта и очень мало времени возглавлял Западный фронт. Именно ему суждено было в качестве начальника штаба Ставки осуществлять оперативное планирование всех действий войск во второй половине 1915 года и 1916 году, а затем стать одним из самых активных инициаторов отречения императора от престола, первым Верховным главнокомандующим Временного правительства.

Сын солдата сверхсрочной службы, выслужившего чин майора, Михаил Васильевич Алексеев родился 3 (13) ноября 1837 года в одной из заброшенных деревень Тверской губернии. Его мать – Надежда Ивановна, урожденная Галахова, дочь преподавателя гимназии, умерла, когда ее сыну исполнилось пятнадцать лет. Спустя два года Михаил, закончив Тверскую классическую гимназию, поступил на военную службу вольноопределяющимся, а в 1876 году стал выпускником Московского юнкерского пехотного училища. В составе 84 пехотного Казанского полка участвовал в боях с турками. За личную храбрость был удостоен пяти боевых наград.

В тридцать три года он по первому разряду окончил Николаевскую академию Генерального штаба и вскоре получил назначение преподавателем военной администрации и руководителем топосъемок в Николаевское кавалерийское училище. Один из его учеников, Африкан Петрович Богаевский, впоследствии генерал, сподвижник по белому движению, вспоминая об этих годах деятельности Михаила Васильевича, писал: «Уже пожилой капитан Генерального штаба с суровым взглядом близоруких глаз, прикрытыми очками, с резким голосом, он вначале на нас, юнкеров, навел страх своей требовательностью и порядочную скуку своим предметом, нагонявшим тоску. Но вскоре под его суровой внешностью мы нашли простое и отзывчивое сердце. Он искренне хотел и умел научить нас необходимой для военного человека науке… Злейший враг лени и верхоглядства, он заставлял и нас тщательно исполнять заданные работы».

Служба в училище оказалась недолгой. Прошло менее двух лет, и Михаил Васильевич получил назначение начальником штаба 1 армейского корпуса, а в 1895 году – начальником одного из отделов Главного штаба. Как отмечает один из его сослуживцев, генерал Александр Сергеевич Лукомский, «он стал постоянным участником и ближайшим помощником генерала Ф. Ф. Палицына (в то время начальника Главного штаба) во всех полевых поездках… Отличаясь громадной работоспособностью, Алексеев являлся образцом, по которому старались равняться и другие участники полевых поездок».

В 1895 году Михаил Васильевич женился. Его жена – Анна Николаевна Щербицкая вскоре родила первенца – дочь Клавдию.

В 1898 году полковник Алексеев, продолжая службу в Генеральном штабе, стал профессором Николаевской академии. Генерал Богаевский в этой связи писал: «Спустя годы я снова встретился в Михаилом Васильевичем, теперь уже в академии Генерального штаба, как со своим профессором по истории русского военного искусства. Он остался таким же кропотливым и усердным работником, прекрасно излагавшим свой далеко не легкий предмет. Он не был выдающимся талантом в этом отношении, но то, что нужно нам было знать, он давал в строго научной форме в сжатом образном изложении. Мы знали, что все, что он говорит, – не фантазия, а действительно так и было, потому что каждый исторический факт он изучал и проверял по массе источников».

Началась Русско-японская война. Получив первый генеральский чин, Михаил Васильевич назначается генерал-квартирмейстером 3-й Маньчжурской армии. Он принимает активное участие в планировании Мукденской операции, за что награждается орденом Св. Станислава 1-й степени. С 1906 года в течение последующих пяти лет он – оберквартирмейстер Главного управления Генерального штаба, затем начальник штаба Киевского военного округа, командир 13 армейского корпуса. Произошли изменения и в семье Михаила Васильевича: в 1906 году родилась вторая дочь – Вера, в 1908 году – сын Николай. Мировую войну генерал-лейтенант Алексеев встретил начальником штаба Юго-Западного фронта.

«Приехав в Ровно, в штаб фронта, – вспоминает его дочь Вера Михайловна Алексеева-Борель, – отец встретился со своим прежним начальником генералом от артиллерии Ивановым. Они несколько лет душа в душу работали в Киеве.

Отцу было дано право выбирать генерал-квартирмейстера. Он представил список из шести лиц. Знаю, что первым был генерал-майор Дитерихс, тот самый, который последним закончил «белую борьбу» на Востоке, который принимал участие в расследовании убийства царской семьи в Екатеринбурге и составил уже в Шанхае об этом большой труд… Последним в списке был генерал-майор М. С. Пустовойтенко. Из этих шести лиц высшее начальство назначило именно его генерал-квартирмейстером штаба Юго-Западного фронта. Человек очень скромный, он не был самостоятельным работником и мыслителем, но вдумчивым и точным исполнителем получаемых распоряжений. Для отца он оказался идеальным помощником…»

В середине 1914 года Михаил Васильевич был произведен в генералы от инфантерии, а в марте – назначен главнокомандующим армиями (командующим войсками) Северо-Западного фронта.

Шел 389-й день мировой войны. В воскресенье 23 августа 1915 года почти ровно в полдень в Могилев, где располагалась русская Ставка, въехала колонна машин. Она остановилась на центральной площади города. Из головной машины вышел человек невысокого роста, плотного сложения с небольшой светлой овальной бородой. Это был царь Николай II, с этого дня принявший пост Верховного главнокомандующего действующей армии и флота Российской империи. За ним потянулась свита во главе с министром двора почтенным, но заметно дряхлеющим графом Фредериксом и дворцовым комендантом генералом Воейковым, известным в обществе более всего своим назойливым рекламированием целебной воды «куваки», добывавшейся в его пензенском имении. Встречали прибывших должностные лица Ставки, именитые люди этого некогда тихого, наполовину еврейского губернского города.

Приветствовал императора неделю назад вступивший в должность начальника штаба Верховного главнокомандующего генерал от инфантерии М. В. Алексеев.

Назначение Михаила Васильевича на столь ответственный пост носило закономерный характер. Его оперативно-стратегическое мышление и организаторские способности проявились в операциях и сражениях кампании 1914 года. Пользовался генерал Алексеев и достаточно высоким авторитетом в войсках. «В армии, – отмечал генерал Н. Н. Головин, – популярность его распространялась главным образом на офицерские круги. Командный состав видел в нем наиболее знающего из всех русских генералов руководителя, а армейские офицеры – своего брата, вышедшего на высшие ступени иерархии исключительно благодаря личным заслугам».

«Генерал Алексеев – человек рассудительный, достаточно спокойный и вполне подготовленный… к широкой стратегической работе, – отмечал генерал Ю. Н. Данилов, хорошо знавший его по совместной работе, в годы войны занимавший должности генерал-квартирмейстера фронта, командира корпуса, командующего армией, начальника штаба фронта. – Он пользовался в армии вполне заслуженной репутацией человека больших знаний и огромной личной трудоспособности. Происходя из скромной трудовой семьи, Михаил Васильевич проложил себе дорогу на верхи армии необыкновенной добросовестностью и неутомимой энергией. Его уважали и любили за простоту обращения и общую благожелательность…

Участник трех кампаний – турецкой, японской и последней, долго служивший на специальных должностях Генерального штаба и прошедший через высокие командные должности, он, несомненно, был одним из наиболее подготовленных генералов для занятия исключительно ответственной должности начальника штаба Верховного.

Если нужно говорить непременно о недостатках, присущих всякой человеческой природе, – продолжает Ю. Н. Данилов, – то в числе таковых я бы прежде всего отметил у генерала Алексеева недостаточное развитие волевых качеств… Внешность его также мало соответствовала высокому положению. Сутуловатый, с косым взглядом из-под очков, вправленных в простую металлическую оправу, с несколько нервной речью, в которой нередко слышны повторявшиеся слова, он производил впечатление скорее профессора, чем крупного военного и государственного деятеля… Его характеру не чужда была некоторая нетерпимость к чужим мнениям, недоверие к работе своих сотрудников и привычка окружать себя безмолвными помощниками. Наличие этих недостатков сказывалось у генерала Алексеева тем отчетливее, чем расширялась область его деятельности…»

Летом 1915 года Россия переживала исключительно тяжелое время. После крупных успехов первого периода войны, ознаменовавшихся разгромом австро-венгерских вооруженных сил и занятием почти всей Галичины, русские армии вынуждены были начать отход. Дело в том, что уже весной германское Верховное главнокомандование, встревоженное успехами русского оружия над австрийцами, круто изменило принятый им в начале войны план, по крайней мере, на ближайший период времени. Возведя на Западном почти неодолимую стену укреплений, оплетенных проволокой и усиленных мощной артиллерией, немцы создали возможность безбоязненной переброски значительных сил на Восточный фронт. В результате, как правильно оценивал Алексеев, если в начале войны против России действовало около трети всех вражеских сил, то к марту 1913 года – более половины вооруженной мощи Германии и Австро-Венгрии. Для России открылся к тому же новый – кавказско-турецкий театр военных действий.

15 апреля после невиданного по силе артиллерийского обстрела, весьма скоро сровнявшего слабые русские укрепления с землей, соединенные германо-австрийские силы перешли в контрнаступление в полосе между рекою Висла и подножием Баскяд. На центральном участке Русско-германского фронта противник устремился в образовавшийся прорыв. Соседние русские армии, далеко углубившиеся к этому времени в Карпатские горы, были поставлены в весьма трудное положение. Отбиваясь от наседавшего неприятеля, отвечая на его сотни выстрелов лишь одиночными, русские войска стали шаг за шагом отходить с гор, потянувшись к реке Сан.

Здесь командующий войсками Юго-Западного фронта генерал Н. И. Иванов предполагал организовать новый рубеж обороны. Но прибытие свежих немецких дивизий, дополнительно переброшенных с французского фронта, не позволило реализовать план. Русские армии оказались вынужденными к дальнейшему отступлению из Галичины. Силы противника постоянно увеличивались. Полоса его наступления расширялась. В руки неприятеля перешли Львов и Варшава. Истекая кровью, лишенные поддержки союзников, русские армии продолжали отход, нанося время от времени контрудары и переходя в контратаки.

Штаб Северо-Западного фронта тех дней. Командующий его войсками генерал М. В. Алексеев в тяжелых раздумьях – перед его глазами катастрофа на юге страны в полосе фронта, штаб которого он возглавлял более семи месяцев с первого дня войны. Похоже, что генерал Иванов ударился крепко в панику, коль уже думает о сдаче Киева и отводе войск за Днепр. Что же в этих условиях сулит завтрашний день Северо-Западному фронту, в который включена часть разбитых на юге войск, среди них особенно тяжко пострадавшая 3-я армия?

Таран Макензена превратился в гигантскую клешню, охватившую центральную Польшу с юга. Вот-вот навстречу ей протянется из Восточной Пруссии вторая. Тогда судьба русских войск между Вислой и Бугом предрешена. Что делать?

«Алексеев, – записывает в дневнике генерал Ф. Ф. Палицын, в недавнем прошлом начальник Генерального штаба, – чувствует и, скажу, видит, насколько положение наше при отсутствии средств к борьбе хрупко, он видит и необходимый в наших условиях исход. Гуляя вечером между хлебами, мы в разговоре часто к нему подходим и скоро от него отходим. Мы как-то боимся своих мыслей… Вопросы эти требуют заблаговременного решения, они сложны, и последствия этого решения чрезвычайно важны. И дело не в Варшаве и Висле, даже не в Польше, а в армии. Противник знает, у нас нет патронов и снарядов, а мы должны знать, что не скоро их получим, а потому, чтобы сохранить России армию, должны ее вывести отсюда… Надежда удержаться нас не оставляет, но пассивное удержание нашего положения само по себе есть одно горе при отсутствии боевого снабжения».

Выбора, по мнению Михаила Васильевича, собственно, не было, – нужно было отводить войска, пока не потеряно время. Контуры катастрофы обозначились достаточно ясно, и она бы разразилась в полном объеме, если бы командование Северо-Западного фронта не сохранило присутствия духа и четкости мышления. В определенной мере помог и противник. Возникшие разногласия между австрийским командующим Макензеном и германским командующим Гинденбургом привели к тому, что вражеское военное руководство распылило силы.

В конце июня – начале июля войска германского блока перешли в наступление на всем стратегическом фронте. Развернулось трехмесячное тяжелое сражение. Объединения Северо-Западного фронта оказывали противнику упорное сопротивление. Штаб фронта, не терявший управление, планомерно руководил отходом. Правда, были и просчеты. Слишком большие надежды возлагались на оборону крепости Новогеоргиевск.

Прискорбной неожиданностью для Алексеева стала также сдача противнику крепости Ковно. В результате командующий войсками фронта не смог осуществить подготовленный контрудар. Он был вынужден оттянуть правое крыло фронта, еще тяжелее складывалась обстановка в полосе южного соседа.

В кровопролитных схватках с врагом русские войска дрались совсем неплохо, нередко – превосходно. Однако мужество и жертвенность не могли компенсировать всевозраставшей нехватки вооружения и боеприпасов. «Трудно на словах передать всю драматичность того положения, в котором оказалась русская армия в кампании 1915 года, – писал участник событий генерал Н. Н. Головин. – Только часть бойцов, находящихся на фронте, была вооружена, а остальные ждали смерти своего товарища, чтобы, в свою очередь, взять в руки винтовку. Высшие штабы изощрялись в изобретениях, подчас очень неудачных, только бы как-нибудь выкрутиться из катастрофы.

Так, в бытность мою генерал-квартирмейстером 9-й армии я помню полученную в августе 1913 года телеграмму штаба Юго-Западного фронта о вооружении части пехотных рот топорами, насаженными на длинные рукоятки. Предполагалось, что эти роты могут быть употребляемы как прикрытие для артиллерии. Фантастичность этого распоряжения, данного из глубокого тыла, была настолько очевидна, что мой командующий, генерал Лечицкий, глубокий знаток солдата, запретил давать дальнейший ход этому распоряжению, считая, что оно лишь подорвет авторитет начальства. Я привожу эту почти анекдотическую попытку ввести «алебардистов» только для того, чтобы охарактеризовать ту атмосферу почти отчаяния, в которой находилась русская армия в кампанию 1915 года».

Потери русских убитыми и ранеными в этот период достигают рекорда – в среднем 235 тысяч человек в месяц против 140 тысяч за всю войну. Великое Отступление обошлось русской армии в 1 миллион 410 тысяч убитых и раненых. Учет, кто погиб, был труден, а зачастую невозможен. Тяжелораненые погибали на оставленных полях сражений или добивались неприятелем. При отступлении части торопливо хоронили своих и «чужих» убитых. Все чаще при отпевании у свежевыкопанных братских могил-рвов звучали скорбные слова священников: «Имена же их ты, господи, веси». Бессчетные солдаты и офицеры гибли только потому, что не были вооружены и обучены, о чем было слишком хорошо известно.

Это вызывало понятную горечь и гнев. Смерть настигала без разбора – нижних чинов и тех, кто мог бы рассчитывать на иную судьбу. Скорбные санитарные поезда развозили по всей России раненых – живое доказательство происходившего на фронте. Назревала, следовательно, обстановка, в которой требовались кардинальные государственные решения. Одним из них стала смена Верховного главнокомандования. Уход великого князя Николая Николаевича с поста Верховного становился неизбежным. Великий князь, кстати, отдавал себе отчет в создавшемся положении. Он считал также, что на смену начальника штаба генерала Н. Н. Янушкевича, которому не удалось ни проявить должной уравновешенности, ни завоевать необходимого влияния в правительственных сферах, должен прийти новый человек. Им он видел генерала Алексеева, в руках которого как командующего войсками Северо-Западного фронта к началу августа сосредоточилось значительное число армий и на долю которого выпала главная задача по выводу их из «польского мешка». Мнение великого князя по этому вопросу полностью разделялось в высших военных кругах. Между тем события развивались.

4 августа «после обычного доклада, – рассказывает в мемуарах военный министр того времени генерал А. А. Поливанов, – государь высказал мне, что намеревается вступить в Верховное командование армиями. На возражение о трудностях, сопряженных с такими намерениями, император Николай II ответил:

– Я много размышлял по сему поводу, и принятое решение является вполне твердым… Вас прошу выехать в Ставку, а также в штаб Северо-Западного фронта, где ознакомиться с мнениями по этому вопросу.

В Ставке от начальника военных сообщений, – продолжает Поливанов, – я узнал, что для переезда в Волковыск, где размещался штаб Северо-Западного фронта, мне удобнее воспользоваться автомобилем, ибо железнодорожный путь ввиду отхода армий занят непрерывно следующими воинскими поездами… В Волковыск прибыли, когда начинало темнеть.

Командующий занимал маленький домик в центре города. Я не видел генерала Алексеева с мая. Озабоченный тяжелым положением своих войск, он был, однако, как всегда, спокоен и сосредоточен. Он выслушал от меня известие о предстоящей ему обязанности обратиться в начальника штаба при Верховном главнокомандующем государе, промолвив, однако, что «придворным быть он не сумеет». По карте он изложил мне современное стратегическое положение… Далее перешли к делам Ставки.

При столь критическом положении нашего фронта, требующем непрерывного к себе внимания, генерал Алексеев признавал перемену высшего командования в данную минуту безусловно вредной…

После ужина у генерала Алексеева я отправился на автомобиле тем же путем на станцию Барановичи. Во вторник 11 августа прибыл в Царское Село. Я был принят в тот же день в 3 часа и изложил подробно мои переговоры с великим князем Николаем Николаевичем и с генералом Алексеевым, получив указания, для ответов на возбужденные ими вопросы. Государь изъявил согласие не торопиться с отъездом в армию и разрешил мне осведомить Совет министров о принятом им решении».

23 августа 1913 года армии и флоту был отдан приказ. В нем после официального текста государя о вступлении на пост Верховного главнокомандующего собственноручно императором Николаем II была сделана приписка: «С твердой верой в милость Божью и с непоколебимой уверенностью в конечной победе будем исполнять наш святой долг защиты Родины до конца и не посрамим земли Русской».

С чинами Ставки.

«Этот значительный по существу акт, – отмечал генерал А. И. Деникин, – не произвел в армии большого впечатления. Генералитет и офицерство отдавало себе ясный отчет в том, что личное участие государя в командовании будет лишь внешнее, и потому всех интересовал более вопрос:

– Кто будет начальником штаба? Назначение генерала Алексеева успокоило офицерство. Фактически, – подчеркивал Антон Иванович, – в командование вооруженными силами России вступил генерал Михаил Васильевич Алексеев… человек, вызвавший в истории различное отношение – и положительное, и отрицательное – к своей военной и политической деятельности, но никогда не давшего повода сомневаться в том, что «крестный путь его озарен кристальной честностью и горячей любовью к Родине – и великой, и растоптанной».

Не всегда достаточно твердый в проведении своих требований, в вопросе о независимости Ставки от сторонних влияний, Алексеев проявил гражданское мужество, которого так не хватало жадно державшимся за власть сановникам».

Поясняя последнюю мысль, генерал Деникин приводит следующий эпизод.

«Однажды, после официального обеда в Могилеве, императрица взяла под руку Алексеева и, гуляя с ним по саду, завела разговор о Распутине. Несколько волнуясь, она горячо убеждала Михаила Васильевича, что он не прав в своих отношениях к Распутину, что «старец – чудный и святой человек», что на него клевещут, что он горячо привязан к их семье, а главное, что его посещение Ставки принесет счастье.

Алексеев сухо ответил, что для него этот вопрос – давно решенный. И что, если Распутин появится в Ставке, он немедленно оставит пост начальника штаба.

– Это ваше окончательное решение?

– Да, несомненно.

Императрица резко оборвала разговор и ушла, не простившись с Алексеевым.

Этот разговор, по словам Михаила Васильевича, повлиял на ухудшение отношения к нему государя. Вопреки установившемуся мнению, отношения эти, по внешним проявлениям не оставлявшие желать ничего лучшего, не носили характера ни интимной близости, ни дружбы, ни даже исключительного доверия… Но в вопросах управления армией, – свидетельствует Деникин, – государь всецело доверялся Алексееву».

Вернемся, однако, к делам на фронте. К исходу сентября 1913 года, то есть месяц спустя после смены военного руководства, тысячатрехсоткилометровый Восточно-Европейский фронт стабилизировался по линии Рига – Двинск – Пинок – Черновицы. Были оставлены Польша, часть Литвы, Галиция. Враг хотя и углубился в пределы России, был истощен. Попытка генерал-фельдмаршала Пауля фон Гинденбурга пробить брешь и вывести в ходе Свенцянского прорыва в тыл русской армии большую массу конницы не привела к успеху. На юге Юго-Западный фронт внезапным ударом разгромил 4-ю австрийскую армию под Луцком.

Обозревая восточный театр военных действий в последние дни уходящей осени 1915 года, командующий германскими войсками с глубоким разочарованием писал: «Русские вырвались из клещей и добились фронтального отхода в желательном для них направлении». Начальник германского генерального штаба генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн, оценивая обстановку того времени, мрачно констатировал: «Выполненные операции не достигли вполне своей цели». «В истории этой войны, – подчеркнул лорд Китченер, выступая 15 сентября в английском парламенте, – будет мало столь выдающихся эпизодов, как искусное отступление русских на очень широком фронте во время постоянного бешеного натиска врага, который далеко превосходил не только в числе, но, главным образом, в артиллерии и боеприпасах. В результате мы видим русскую армию еще вполне боеспособной».

Подводя итоги военных действий осенью 1915 года, начальник штаба Верховного главнокомандующего Ставки генерал от инфантерии Алексеев особо подчеркивал мысль о том, что Восточно-Европейский фронт, сковав основные силы германского блока, стал главным фронтом Первой мировой войны: к концу года здесь против России действовало уже 140 дивизий противника, тогда как против ее союзников – 90. «Таким образом, кампания 1915 года не выявила решающего перевеса ни одной из воюющих коалиций», – отмечалось в его докладе правительству.

Тем не менее, военно-политическое положение Германии ухудшилось. Ее стратегический план совместно с Австро-Венгрией вывести из войны Россию полностью провалился. При сравнительно ограниченных экономических и людских ресурсах блоку центральных держав трудно было рассчитывать на успех в последующих военных действиях.

Вторая половина ноября 1915 года. В Ставке под руководством генерала Алексеева завершается разработка проекта плана совместных с союзниками действий на последующую кампанию. В кабинете начальника штаба только что закончилось очередное совещание. На массивных столах разложены различного рода справки, расчеты, предложения генерал-квартирмейстера, начальников родов войск и служб. На стене огромная карта Европы.

Задумавшись, Михаил Васильевич представил себя в роли воздушного наблюдателя, проносящегося над материком. Открывалась весьма необычная картина. Черная извилистая линия широкой дугой охватывала почти весь Европейский континент, упираясь своими концами в северные моря. Начиналась она у северного побережья Франции, подходила к границе Швейцарии, исчезая под горными массивами Швейцарских Альп, вновь появлялась у их южного подножия и, опоясав Аппенинский полуостров по границе Италии с Австро-Венгрией, поворачивалась к берегам Адриатики. Здесь линия перекидывалась на Балканский полуостров, подходя к Черному морю, затем уходя по огромному пространству России к берегам Балтики. Линия эта представляла позиционный фронт Центральных держав и стран Антанты: 500–800 метров «ничейной земли», густая сеть проволочных заграждений по обе ее стороны, позади которых лабиринт окопов, траншей, ходов сообщений, убежищ, блиндажей, бетонированных покрытий – почти сплошная цепь укрепленных позиций. «Да такого еще не было в военной истории», – невольно подумал Михаил Васильевич, словно встрепенувшись от глубокого сна. И снова в голове мысли о плане, теперь под углом зрения анализа положения воюющих сторон.

Страны Центрального блока, затратив огромные усилия, понеся невосполнимые потери, так и не смогли в 1915 году достичь поставленных целей. Правда, германская армия находилась в ста километрах от Парижа. Ею были оккупированы Бельгия, промышленные департаменты Франции.

Ей удалось захватить Сербию, Польшу, часть Литвы, Латвии и Белоруссии. Несколько упрочила свое положение Австро-Венгрия, довольно успешно отбиваясь от итальянских войск.

Вступила в войну Болгария с ее почти 500-тысячной армией. Стабилизировалось положение в Месопотамии и Сирии.

В более выгодном положении, как считал Алексеев, находились страны Антанты. Период затишья на Западном фронте в уходящем году Англия и Франция использовали для наращивания своего военно-экономического потенциала. По имевшимся в штабе Ставки данным, в этих странах было значительно увеличено производство вооружения и боеприпасов. Создавались новые образцы боевой техники.

Изменилось и соотношение сил воюющих сторон: 236 дивизиям блока Центральных держав противостояло 360 дивизий стран Антанты.

Оценивая возможности воюющих сторон, а также обстановку, сложившуюся на театрах военных действий, начальник штаба Верховного главнокомандующего считал, что вероятнее всего руководство Центральных держав основные усилия в кампании 1916 года сосредоточит на Западном фронте против Франции, нанося главный удар в районе Вердена. Дело в том, что успешный прорыв на этом участке создавал угрозу всему северному крылу армий союзников. Не исключал, а предполагал генерал Алексеев и активные действия стран германского блока на Итальянском театре силами австро-венгерских войск, а также проведение частных наступательных операций против русских армий. На основе всего этого, по мнению Михаила Васильевича, следовал главный вывод – для разгрома Германии и ее союзников необходимы согласованные по месту и времени действия вооруженных сил России, Англии и Франции. Эта идея и закладывалась им в основу проекта плана, предлагаемого союзному командованию.

Какая же роль, по мнению генерала Алексеева, отводилась в кампании 1916 года русской армии? Россия, по оценке штаба Верховного главнокомандующего, к весне 1910 года могла достичь некоторых успехов в развертывании военной промышленности, что позволит несколько повысить боевую мощь армии и флота. Однако своими силами вопрос обеспечения вооруженных сил всем необходимым она не решит. Нужна была помощь союзников. Именно поэтому тщательно готовилась к отправке русская военная миссия во главе с адмиралом А. И. Русиным, буквально на днях покинувшая Ставку. Она имела задачу разместить в Англии и Франции крупные военные заказы.

В справке, подписанной генералом Алексеевым, в качестве товаров первой необходимости значились порох, толуол, колючая проволока, трактора, автомобили, мотоциклы. В ней Михаил Васильевич подчеркивал, «что отечественное производство не может дать нам не только орудий, но даже снарядов в достаточном количестве для выполнения хотя бы одной наступательной операции продолжительностью двадцать-двадцать пять суток. Попытка же приобрести в Англии тяжелые орудия, преимущественно шестидюймовых калибров, столь необходимых нам для борьбы с противником, укрывшимся в блиндажах, потерпела полную неудачу».

Военно-экономические проблемы, как и вопросы восстановления боеспособности армии (в сентябре – октябре удалось восполнить лишь 30 процентов понесенных потерь), в значительной степени предопределили замысел Ставки на предстоящую кампанию. В последнем варианте плана, направляемого в Шантильи, где планировалось провести конференцию представителей стран Антанты, предполагалось осуществить одновременное наступление силами русской армии в Галиции, англо-французской – с Салоникского плацдарма и итальянской – из района Изонцо в направлении на Будапешт, что позволило бы, по мнению русского командования, вывести из войны двух участников блока – Болгарию и Австро-Венгрию, ускорить переход на сторону Антанты Греции и Румынии, приступить к постепенному сжиманию фронта вокруг Германии.

Предполагалось также нанести удар на Мосуд силами русской Кавказской армии и английских войск с целью разгрома основных сил турецкой армии, надежного обеспечения Суэца и Индии от диверсий османских войск.

23 ноября (6 декабря) 1915 года состоялось первое заседание межсоюзнической конференции. Россию представлял генерал от кавалерии Яков Григорьевич Жилинский. Под его началом Алексеев служил в 1913 году, когда тот возглавлял войска Варшавского военного округа. С начала мировой войны генерал Жилинский встал во главе войск Северо-Западного фронта, но в начале сентября был смещен с этого поста за неудачное проведение Восточно-Прусской операции. Вскоре он был назначен представителем русского Верховного командования в Союзном совете в Париже.

Ознакомив присутствующих с проектом плана Ставки, генерал Жилинский подчеркнул две основные заложенные в нем мысли. Первая – наступление союзных армий необходимо провести одновременно на Западном и Восточном фронтах.

Суть второй мысли сводилась к тому, что, если одна из союзных армий будет атакована противником, другие армии, даже при неполной их готовности, должны немедленно перейти в наступление, чтобы не допустить ее поражения.

Высказанные положения встретили, по словам Жилинского, «сильнейшие противодействия». Французский представитель генерал Жозеф Жак Сезор Жоффр, главнокомандующий французской армии, заявил, в частности, что подготовка наступления на западноевропейском театре «потребует длительного времени и потому установить единый срок начала операций всех союзных армий невозможно». С ним согласился представитель Италии генерал Порро, добавив, что «армия его страны к весне 1916 года вообще не сможет быть готовой к ведению активных действий».

«Это, пожалуй, и неважно: рассчитывать на Италию, как на деятельный фактор на войне, нельзя, – писал, оценивая выступления союзников, Жилинский Алексееву. – Главное дело в другом, а именно в том, что в самом Жоффре я подметил желание, чтобы будущей весной Россия первая начала наступление, и я боюсь, чтобы он не стал затем выжидать, чтобы он не растянул промежутка между началом наступления нашей и французской армий. Предлогов для оттяжки всегда, как вы понимаете, можно найти много».

Конференция, на итоговом заседании которой присутствовали французский маршал Френч, английские генералы Робертсон и Морре, генерал Жилинский, бельгийский генерал Вилеманс, итальянский генерал Порро, сербский полковник Стефанович, признала необходимым начать подготовку к согласованному наступлению союзных армий на трех главных театрах – французском, русском и итальянском. До начала решающего наступления рекомендовалось «интенсивно проводить истощение сил противника теми союзными державами, которые еще располагают людскими ресурсами». Присутствующие все же договорились и о том, что если одна из союзных армий подвергнется нападению, то остальные окажут ей всестороннюю помощь. Балканский театр признавался второстепенным. Союзный корпус на Галлиполийском полуострове подлежал скорой эвакуации. В Салониках англо-французские войска решено было оставить.

Существенные коррективы в первоначальный план Антанты внес переход в наступление германской армии под Верденом. Оно началось утром 8 (21) февраля, в день, когда генерал Алексеев наметил совещание руководящих лиц Ставки для обсуждения подготовленного штабом плана действий русских Вооруженных сил летом 1916 года.

На следующее утро поступила информация, что немцы пытаются овладеть крепостью ускоренной атакой. Им удалось уже вклиниться в оборону французов на пять-шесть километров. Спустя сутки стало известно, что австро-венгерские войска перешли в наступление против итальянцев в районе Трентино. Союзники вновь оказались в трудном положении. 19 февраля начальник французской военной миссии в России генерал П. По направил генералу Алексееву пространное письмо.

В нем он изложил мнение генерала Жоффра относительно роли России в сложившейся ситуации, французское командование полагало, что наступление на Верден является началом решительных операций противника на их фронте, поэтому нужно было, по его мнению, чтобы союзники активными действиями на своих фронтах сковали силы неприятеля, лишили его свободы маневрирования.

Особое внимание привлекалось к русскому фронту. В телеграмме Жоффра, которую приводил в письме генерал По, говорилось: «В предвидении развития вполне вероятных германских операций на нашем фронте и на основании постановлений, принятых в Шантильи, я прошу, чтобы русская армия безотлагательно приступила к подготовке наступления, предусмотренного этим совещанием».

Содержание письма генерал Алексеев довел до Верховного главнокомандующего, только что прибывшего в Могилев из Царского Села. – Нужно помочь французам, – последовало решение государя. Тогда Михаил Васильевич изложил Верховному замысел действий двух фронтов – Западного и Северного – на нарочском направлении, на что получил полное одобрение.

24 февраля в Ставке состоялось совещание по оперативным вопросам. По докладу Михаила Васильевича было принято решение «частью сил русского фронта перейти в наступление, собрав в точке удара возможно больше сил». Спустя сутки генерал Алексеев подписал директиву, в которой потребовал от командующих войсками Северного и Западного фронтов закончить подготовку к наступлению не позже 5 марта. Задачей войск в операции ставился разгром противостоящей группировки противника и выход на рубеж Митава, Вилькомир, Вильно, Делятичи. Главный удар войск Северного фронта предлагалось нанести из района севернее Двинска на Поневеж, Западного фронта – севернее и южнее озера Нарочь на Свенцяны. Предусматривалось, что вспомогательные удары нанесут соединения 12-й, 1-й и 10-й армий. Всего к наступлению, по расчетам штаба Ставки, привлекались четыре корпуса Северного и восемь корпусов Западного фронтов, более 600 тысяч человек. Им противостояла 10-я германская армия, насчитывавшая более 500 тысяч солдат и офицеров.

Наступление началось на Западном фронте 5 марта. На следующий день, как и предусматривалось замыслом генерала Алексеева, противника атаковали объединения Северного фронта. Ожесточенные атаки русских войск с трудом сдерживались немцами, потери которых превысили 30 тысяч. И хотя глубина продвижения русских войск составила всего пять-девять километров, сражение, развернувшееся в районе Двинска, озера Нарочь, оказало существенное влияние на ход боевых действий союзников во Франции.

Проведенная операция не только сковала полумиллионную группировку германских войск на востоке, но и вынудила немецкое командование на две недели прекратить атаки на Верден, перебросить часть своих резервов (свыше четырех дивизий) на восток. «Последнее русское наступление, – отмечал генерал Жоффр в письме Алексееву, – заставило немцев, располагающих лишь незначительными общими резервами, ввести в дело все эти резервы и, кроме того, притянуть этапные войска, перебросить целые дивизии, снятые с других участков».

Тем временем в Ставке завершалась разработка оперативного плана весенне-летней кампании. В него Михаил Васильевич вкладывал душу, опыт и профессиональные знания, не жалея, как отмечали сослуживцы, ни сил, ни времени.

В основу плана закладывался расчет по соотношению сил и средств, сложившийся на Восточно-Европейском театре военных действий. Со стороны России там действовало три фронта: Северный, Западный и Юго-Западный. Северный фронт, которым командовал А. Н. Куропаткин, прикрывал петроградское направление. Он состоял из 12-й, 5-й и 6-й армий. Штаб фронта располагался в Пскове. Его войскам противостояли 8-я германская армия и часть сил армейской группы под командованием генерала Н. Шольца. Западный фронт во главе с генералом А. Е. Эвертом (штаб находился в Минске) прикрывал московское направление. В него входили 1, 2, 10-я и 3-я армии. В полосе фронта вели боевые действия соединения армейских групп, которые возглавляли генералы Н. Шольц и А. Линзинген, а также 1-й, 12-й и 9-й армий. Юго-Западный фронт под командованием генерала А. А. Брусилова имел в своем составе 8-ю, 11-ю, 7-ю и 9-ю армии. Они прикрывали направление на Киев. Против этих войск действовали армейские группы генералов Линзингена и Э. Бем-Эрмоли, Южная армия и 7-я армия. Штаб фронта размещался в Бердичеве.

Основные мысли плана генерал Алексеев изложил в докладе Николаю II, представленном на утверждение 22 марта. По подсчетам штаба Верховного главнокомандующего, соотношение сил складывалось в пользу русской армии. Северный и Западный фронты имели 1200 тысяч штыков и сабель, в то время как у немцев их было несколько более 620 тысяч. Юго-Западный фронт располагал 512 тысячами личного состава, австро-венгры – несколько более 440 тысячами. Общий перевес русских, следовательно, выражался почти в 700 тысяч человек. Наибольшим он был на участке севернее Полесья, где русские имели двойное превосходство, наименьшим – в полосе Юго-Западного фронта.

Изучение плана операции.

Исходя из такого соотношения сил, делал вывод Алексеев, наступление с решительными целями, не осуществляя перегруппировок, можно предпринимать лишь войсками Северного и Западного фронтов. Не исключал он активных действий и войск Юго-Западного фронта при условии проведения Ставкой дополнительных мероприятий по усилению его резервами, а также по оперативно-стратегической маскировке, в том числе скрытию и введению противника в заблуждение.

В итоге Михаил Васильевич предлагал в качестве основного рассматривать вариант нанесения ударов в полосе Двинск, Молодечно. Юго-Западный фронт, по его оценке, должен быть готов нанести удар из района Ровно после того, как успешно развернется наступление севернее Полесья.

Спустя сутки, докладывая Верховному главнокомандующему обоснования сделанных в докладе выводов, генерал Алексеев постарался более убедительно раскрыть главную мысль – о необходимости взять в свои руки стратегическую инициативу.

«Возникает основной вопрос, – говорил он, гуляя в саду с императором, – как решать предстоящую нам в мае месяце задачу: отдать ли инициативу действий противнику, ожидая его натиска и готовиться к обороне, или наоборот, – упредив неприятеля началом наступления, заставить его сообразовываться с нашей волей и разрушить его планы действий.

Второй вопрос, который поднял он в беседе с Верховным главнокомандующим, – о выполнении военных заказов промышленностью России, об ответственности за решение военно-экономических проблем Совета министров.

Однако как только разговор отошел от чисто военных аспектов, Михаил Васильевич встретил хорошо уже ему знакомый непроницаемый взгляд императора и сухой лаконичный ответ:

– Я это знаю…

1 (14) апреля в Могилеве состоялось совещание военных руководителей. На него прибыли командующие, начальники штабов фронтов, военный министр Д. С. Шуваев, полевой генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович, начальник морского штаба Верховного главнокомандующего адмирал А. Л. Русин. Присутствовали на нем генерал Алексеев и генерал-квартирмейстер штаба генерал М. С. Пустовойтенко. Председательствовал Верховный главнокомандующий. Правда, как вспоминал А. А. Брусилов, он «прениями не руководил, эти обязанности исполнял Алексеев. Царь же все время сидел молча, не высказывая никаких мнений, по предложению Алексеева своим авторитетом утверждал то, что решалось… а также одобрял те выводы, которые делал Алексеев».

На совещании удалось выработать общую точку зрения по вопросу о плане кампании на русском фронте. Михаил Васильевич был удовлетворен его итогами.

На следующий день он приступил к разработке директивы, в которой излагался замысел предстоящих военных действий. Предусматривался переход в наступление всех трех фронтов. Главный удар должны были наносить войска Западного фронта из района Молодечно в направлении Ошмяны, Вильно. Северному фронту ставилась задача наступать из района Двинска на юго-запад, а Юго-Западному – на Луцк. Нетрудно заметить его существенное отличие от первоначального плана предполагаемых действий войск: вместо двух почти равноценных ударов силами Северного и Западного фронтов наносился один, более мощный. В этом, по мнению Алексеева, в наилучшей степени выражался важнейший принцип военного искусства – массирования сил и средств. С целью его более полной реализации несколько изменилась и задача Юго-Западного фронта – подготовки наступления на широком фронте с сосредоточением усилий на Луцк, тем самым содействовать войскам Западного фронта.

Планировалось, следовательно, масштабное стратегическое наступление с решительными целями. Характерно, однако, что армиям ставилась задача «прорвать оборону противника и нанести ему максимальные потери», способы же развития прорыва в директиве не указывались.

Такой подход не был случайным. Дело в том, что, как справедливо считал генерал Алексеев, после преодоления первой полосы вражеской обороны должна быть подготовлена и осуществлена новая наступательная операция по прорыву второй полосы. Это соответствовало господствовавшим тогда взглядам на ведение наступления. В последующие дни были уточнены сроки намеченных операций. Англичане уведомили русскую Ставку, что они полностью завершат подготовку своей армии лишь в июне. Не могла, как мыслил Алексеев, быть готова к наступлению ранее англичан и французская армия, поскольку ей приходилось еще отбивать атаки немцев под Верденом. Да и русской армии требовалось немало времени для решения задач восполнения потерь и материального обеспечения, особенно боеприпасами. Поэтому Михаил Васильевич и рекомендовал Николаю II намеченное на первые числа мая наступление отложить до конца месяца.

Верховный главнокомандующий с ним согласился. О принятых решениях генерал Алексеев информировал представителя французского командования. «Генерал Жилинский, – писал он, – сообщил мне желание генерала Жоффра отложить начало наступления французской армии. Наша собственная подготовка требует отсрочки атаки до конца мая, так как в силу некоторых условий перегруппировка войск для ведения намеченной операции совершается медленно. Кроме того, нужно хотя бы немного накопить мортирных и тяжелых снарядов, увеличить те бедные запасы, которыми мы ныне располагаем. Желательно, – подчеркивал Алексеев, – когда обстоятельства позволят союзникам, окончательно разрешить вопрос о времени наступления, четко установить определенное согласование действий… Необходимо также, чтобы общая мысль связала операции на русском, французском и итальянском фронтах».

Начальник штаба Верховного главнокомандующего не исключал, однако, возможность активных действий противника уже летом 1916 года. Учитывая это, 11 апреля Ставка отдала распоряжения командующим войсками всех трех фронтов с целью упреждения противника в действиях, быть готовыми к переходу в наступление и ранее намеченного срока. В директиве подчеркивалось, что «подготовку к операции необходимо закончить в начале мая, главным образом в техническом отношении, в смысле накопления боевых средств и продовольствия, их эшелонирования, ремонта дорог, а также в отношении сближения с противником отрытием окопов, по возможности, на всем фронте».

Началась подготовка одной из крупнейших в Первой мировой войне стратегической наступательной операции.

Алексеев приложил немало сил к тому, чтобы решить главный вопрос: обеспечения войск материальными средствами, осуществления скрытых от противника их перегруппировок. Тогда же под его руководством генерал-квартирмейстерская часть разработала ряд инструкций для войск по оборудованию в инженерном отношении исходного положения для атаки, организации взаимодействия и связи, осуществления огневого поражения противника.

Михаил Васильевич побывал в штабах фронтов, встретился с командующими. Высокую оценку подготовке он дал командованию Юго-Западного фронта. Заслушав доклад генерала Брусилова о готовности к наступлению, Алексеев не разделил, однако, уверенность Алексея Алексеевича в успехе прорыва обороны противника на широком фронте нанесением нескольких ударов. Он предложил отказаться от задуманного способа атаки, избрать лишь один ударный участок. Встретив со стороны командующего войсками фронта категорические возражения, Михаил Васильевич, задумавшись, завершил разговор фразой:

– Что ж, может быть, вы и правы? Бог с вами, Алексей Алексеевич, делайте, как знаете…

Наступил май.

В начале мая тяжелое положение сложилось на итальянском фронте в районе Трентино, где превосходящими силами перешли в наступление австро-венгерские войска. Под их ударами соединения 1-й итальянской армии начли отступать. Руководство Италии попросило французов уговорить Николая II немедленно начать наступление с тем, чтобы отвлечь на себя силы противника. Французы не стали противиться, и уже через сутки Алексеев получил соответствующую телеграмму, о которой немедленно доложил государю.

Русская Ставка, идя навстречу пожеланиям союзников, решила начать наступление несколько раньше, чем предусматривалось планом. 11 мая начальник штаба Верховного главнокомандующего направил генералу Брусилову телеграмму. «Прошу вас спешно уведомить, – говорилось в ней, – когда могут быть закончены фронтом подготовительные работы для производства атаки австрийцев… какое содействие было бы вам необходимо получить, дабы дать надлежащее развитие удару». В тот же день Алексей Алексеевич телеграфировал Алексееву, что войска его фронта будут готовы начать наступление к 20 мая. Заручившись поддержкой Николая II, Михаил Васильевич отдал директиву на переход в наступление войск Юго-Западного фронта 22 мая, войск Западного фронта – не позже 29 мая.

Новое наступление войск Юго-Западного фронта началось 15 июля. Правда, соединениям Особой, 3-й и 8-й армий удалось добиться лишь частичных успехов. Причин этому было немало. Одна из них – пассивные действия войск Северного и Западного фронтов. В итоге оперативные успехи Юго-Западного фронта так и не привели к решающим стратегическим результатам. Отвечая на вопрос, почему так произошло, генерал Брусилов писал: «Произошло это оттого, что Верховного главнокомандующего у нас по сути дела не было, а его начальник штаба, невзирая на весь свой ум и знания, не был волевым человеком». В какой-то мере он, вероятно, был прав. И все же справедливости ради следует отметить, что летние операции 1916 года стали первыми, когда были сделаны попытки согласовать действия трех фронтов в единую стратегическую наступательную операцию. Заслуга в этом генерала от инфантерии, а с июля и генерал-адъютанта Алексеева была бесспорна.

Новые заботы возникли в Ставке в первых числах сентября.

Дело в том, что к этому времени Румыния, преодолев двухлетнее колебание, объявила, наконец, войну Австро-Венгрии. Первые же бои показали, однако, что новая союзница Антанты не была готова к военным испытаниям. Ее войска терпели поражения. Значительная часть румынской армии попала в плен. Оставшиеся боеспособные части отходили в провинцию Молдова. Необходимо было принять решительные меры. По разработанному генералом Алексеевым плану прикрытия Бессарабии создается новый, Румынский фронт. Севернее 2-й румынской армии развернулась 9-я армия Юго-Западного фронта. 4-я и 6-я армии перекрыли открытый участок до побережья Черного моря.

И все же обстановка на юге для русских войск создавалась весьма тяжелая, во всяком случае, по оценке Михаила Васильевича и его штаба, бесперспективная. Несколько лучше складывались дела на Кавказско-Турецком театре военных действий, где русские войска, проведя Трапезундскую наступательную операцию, вышли к Элхеу и озеру Ван.

Итак, завершалась кампания 1916 года. Становилось ясным, что ни одна из воюющих коалиций не смогла выполнить свои стратегические задачи. Вновь трудно пришлось русской армии – в ходе кампании на Восточный фронт, по подсчетам Ставки, прибыло семнадцать дивизий с французского фронта, тринадцать из внутренних округов Германии. Во Францию, к тому же, были отправлены три особые русские бригады. Они приняли участие в оборонительных боях в районе Мурмелон Ле-Гран. И все же итоги ее, как отмечал генерал Алексеев на совещании, проводимом в Ставке по вопросам оперативного планирования на 1917 год, были более благоприятными для стран Антанты, обеспечивших главное – перехват стратегической инициативы. Германия и Австрия вынуждены были перейти к жесткой обороне. В сложнейшем положении оказалась Турция.

…В первой декаде ноября Михаил Васильевич заболел. Вместе с супругой Анной Николаевной он выехал в Севастополь на лечение. Вскоре туда приехали дочери – Клавдия и Вера, сын Николай. Болезнь прогрессировала. Сказались, вероятно, бессонные ночи, сильное нервное напряжение, связанное с ненормальной обстановкой в Ставке, все усиливающейся неприязнью со стороны императорской семьи, особенно супруги царя Александры Федоровны.

Неприятности приносили также распространяемые слухи о причастности его к заговору, чему в немалой степени способствовали встречи генерала Алексеева с Гучковым, Коноваловым, Демидовым и другими общественными и государственными деятелями, зачастившими в Могилев. Насколько достоверными были эти слухи, сказать даже сейчас, спустя время, очень трудно. Во всяком случае, военный корреспондент при Ставке М. К. Лемке, весьма неплохо информированный, писал тогда: «Очевидно, что-то зреет … Недаром есть такие приезжающие, о целях появления которых ничего не удается узнать, а часто даже и фамилию не установишь, имею основание думать, что Алексеев долго не выдержит своей роли… По некоторым обмолвкам Пустовойтенко видно, что между Гучковым, Коноваловым, Крымовым и Алексеевым зреет какая-то конспирация, какой-то заговор, которому не чужд еще кто-то».

Мысль о заговоре развивает в мемуарах генерал А. И. Деникин. «В Севастополь, – писал он, – к больному Алексееву приехали представители некоторых думских и общественных кругов. Они совершенно откровенно заявили, что назревает переворот. Как отнесется к этому страна, они знают. Но какое впечатление произведет переворот на фронте, они учесть не могут. Просили совета. Алексеев в самой категорической форме указал на недопустимость каких бы то ни было государственных потрясений во время войны, на смертельную угрозу фронту, который по его определению «и так не слишком прочно держится», а потому просил во имя сохранения армии не делать этого шага.

Представители уехали, обещав принять меры к предотвращению готовившегося переворота.

Не знаю, какие данные имел Михаил Васильевич, – продолжал А. И. Деникин, – но он уверял впоследствии, что те же представители вслед за ним посетили Брусилова и Рузского и, получив от них ответ противоположного свойства, изменили свое первоначальное решение: подготовка переворота продолжалась…»

О зреющем тогда заговоре пишет и А. Ф. Керенский. «Он намечался, – по его мнению, – на 13 или 10 ноября. Его разработали князь Львов и генерал Алексеев. Они пришли к твердому выводу, что необходимо покончить с влиянием царицы на государя, положив тем самым конец давлению, которое через нее оказывала на царя клика Распутина. В заранее намеченное ими время Алексеев и Львов надеялись убедить царя отослать императрицу в Крым или в Англию.

На мой взгляд, это было бы наилучшим решением проблемы, поскольку все, кто наблюдал за царем в Ставке, отмечали, что он вел себя гораздо более раскованно и разумно, когда рядом не было императрицы. Если бы план удалось осуществить и если бы царь остался в Ставке под благодатным влиянием генерала Алексеева, он бы, весьма вероятно, стал совсем другим. К сожалению, в первой половине ноября Алексеев внезапно заболел и отбыл в Крым для лечения. Вернулся он оттуда всего за несколько дней до свержения монархии.

Всю эту историю, – отмечает Керенский, – рассказал мне мой друг В. Вырубов, родственник и сподвижник Львова, который в начале ноября посетил Алексеева, чтобы утвердить дату проведения операции. Генерал Алексеев, которого я тоже хорошо знал, был человек очень осторожный, в чем я и сам убедился позднее. Не произнося ни слова, он встал из-за стола, подошел к висевшему на стене календарю и стал отрывать один листок за другим, пока не дошел до 16 ноября.

Но к этому дню он уже лечился в Крыму. Во время пребывания там его посетили некоторые из участников заговора Гучкова, пытавшиеся заручиться поддержкой Алексеева, но тот решительно отказал им».

Тем временем по установившейся уже традиции в Шантильи, где располагалась французская главная квартира, собрались военные представители стран Антанты. Россию представлял генерал Жилинский. Инструкции ему были разработаны Алексеевым еще до отъезда в Крым.

Принятые на совещании резолюции сводились к решению комплекса задач. Во-первых, союзные армии должны были подготовить к весне 1917 года согласованные операции, которые способны были придать кампании целеустремленный характер. Чтобы воспрепятствовать противнику вернуть себе инициативу, в течение зимы, во-вторых, вооруженными силами всех стран должны были продолжены начатые уже наступательные операции. Предусматривалось также к первой половине февраля подготовить совместные наступательные действия теми силами и средствами, которыми к тому времени будут располагать союзные армии. В решениях оговаривалось, наконец, что, если обстоятельства позволят, то «общие наступательные операции с наиболее полным использованием средств, которые каждая армия будет иметь возможность ввести в дело, будут начаты на всех фронтах, как только окажется возможность их согласовать».

21 ноября генерал В. И. Гурко, временно исполнявший обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего, по согласованию с Алексеевым, довел до сведения командующих войсками фронтов результаты конференции в Шантильи и предложил им подготовить соображения относительно плана кампании 1917 года. Они начали поступать в Ставку незамедлительно. Копии предложений направлялись генералу Алексееву.

Командующий войсками Северного фронта генерал Н. В. Рузский считал, что наиболее целесообразно подготовить и провести наступательную операцию в полосе к северу от Полесья, использовав относительно выгодное стратегическое положение русских войск по отношению к противнику. Он высказался также в пользу нанесения удара смежными крыльями Северного и Западного фронтов с целью разгрома противника в районе Свенцяны. Если и этот удар из-за отсутствия необходимых средств осуществить будет сложно, то, по его мнению, Северному фронту следовало бы поставить ограниченную задачу – организовать наступление из района Риги в южном направлении вдоль железной дороги Митава, Крейцбург. Время проведения операций он предлагал определить в зависимости от погоды (конец апреля – начало мая).

Командующий войсками Западного фронта генерал А. Е. Эверт, излагая соображения о плане будущей кампании, также находил целесообразным наступление вести севернее Полесья, решая тем самым задачу «отвоевывать нашу родную землю», в случае успеха «создать возможность занять Польшу, угрожать Восточной Пруссии». Главный удар он предлагал нанести на одном из двух направлений: виленском или слонимском. Первое генерал Эверт считал более выгодным в стратегическом отношении, так как создавалась угроза тылу всей немецкой группировки в Северо-Западном крае. Оно позволяло выдвинуться на линию реки Неман и Бреста, приблизиться к границе с Германией. Лучшим временем начала операции он считал середину апреля – начало мая.

Предложения командующего войсками Юго-Западного фронта генерала А. А. Брусилова сводились к следующему: наступление вести одновременно всеми союзными армиями, нанося ряд ударов на широком фронте. Особое внимание он предлагал уделить «методическому и планомерному развертыванию военных действий на Балканском полуострове, создавая тем самым возможность нанесения удара на Константинополь силами сухопутных войск при активной поддержке Черноморского флота». Подготовку операций им предлагалось завершить к весне, начав их в первых числах мая.

Свой проект выдвинул и генерал-квартирмейстер Ставки генерал А. С. Лукомский. Основной задачей он считал нанесение удара войсками Румынского фронта. Такое предложение он обосновывал необходимостью перехвата здесь инициативы, наличием в его составе крупных сил, а также возможностью совместных действий с союзными войсками и Черноморским флотом с целью вывода из войны Болгарии, а затем и Турции. Проведение наступательной операции на этом театре военных действий, по его мнению, не исключало, а предполагало активные действия войск других фронтов.

Государь, обеспокоенный участью своей семьи, поехал в Царское Село, не приняв никакого определенного решения… Генерал Алексеев – этот мудрый и честный патриот, – продолжал Деникин, – не обладал, к сожалению, достаточной твердостью, властностью и влиянием, чтобы заставить государя решиться на тот шаг, необходимость которого осознавалась даже императрицей…

Михаил Васильевич практически не спал вот уже третьи сутки. Постоянно звонили телефоны. Адъютанты приносили телеграммы, телеграфные сообщения, различного рода срочные депеши. В приемной толпилась масса народа, почти половина из них – в цивильном; среди них немало вовсе незнакомых людей.

С императором и наследником в штабе Ставки.

В ночь на 28 февраля государь убыл из Ставки. Он сообщил, что едет в Царское Село. В темно-серой черкеске – форме кавказских пластунских батальонов – Николай II выглядел внешне спокойным. Сопровождал его министр двора. Спустя несколько часов от него пришло сообщение, что поезд задержан на станции Малая Вишера в связи с занятием Любани отрядом мятежных войск. Состав повернул на Псков.

Генерал Алексеев немедленно связался с начальником штаба Северного фронта, сообщив ему о маршруте следования царского поезда. Тогда же, исходя из сложившейся обстановки, он передал телеграфом на имя государя очередное ходатайство о «даровании стране ответственного министерства во главе с Родзянко», а также проект соответственного манифеста. Председателю Государственной думы Михаил Васильевич рекомендовал немедленно выехать в Псков, где встретиться с Николаем II.

1 марта в столице началось формирование Временного правительства во главе с князем Львовым. Георгия Евгеньевича Михаил Васильевич хорошо знал как главу земского союза, много работавшего по вопросам обеспечения армии. На запрос Алексеева о функциях этого органа власти и его составе из Петрограда пришло разъяснение, весьма туманное, о том, что создается оно Временным комитетом Государственной думы как «совет выдвинутых министров». Кроме исполнительной власти Временное правительство, по мысли Родзянко, должно «нести в себе отчасти и задатки законодательной инициативы». Все члены правительства принадлежали к буржуазным партиям. Лишь Керенский, занявший пост министра юстиции, являлся представителем социалистических течений.

Днем генералу Алексееву доставили копии телеграфных лент переговоров генерала Рузского с Родзянко, так и не приехавшего на встречу с императором в Псков. Ознакомившись с текстом, он составил на имя командующих войсками фронтов и командующих флотами телеграмму, которая приобрела поистине историческое значение в последующих событиях в России. В ней излагалась общая обстановка так, как она была обрисована Родзянко в разговоре с Рузским, приводилось мнение председателя Государственной думы о том, что спокойствие в стране, а следовательно, и возможность продолжения войны «могут быть достигнуты только при условии отречения императора Николая II от престола в пользу его сына, при регентстве великого князя Михаила Александровича».

– Обстановка, по-видимому, не допускает иного решения, – писал тогда Алексеев. – Необходимо спасти действующую армию от развала, продолжить до конца борьбу с внешним врагом, спасти независимость России и судьбу династии. Это нужно поставить на первом плане, хотя бы ценой некоторых уступок. Если вы разделяете этот взгляд, – обращался к военным руководителям фронтов и флотов Михаил Васильевич, – то не благоволите ли вы телеграфировать весьма спешно свою верноподданническую просьбу его величеству, известив об этом меня.

Прошло два-три часа.

На основе полученных сообщений Алексеев направил государю очередную телеграмму. В ней передавалось содержание ответных ходатайств на высочайшее имя командующих Кавказского фронта – великого князя Николая Николаевича, Юго-Западного – генерала Брусилова и Западного фронта – генерала Эверта. В разных выражениях все три упомянутых лица просили императора принять решение, высказанное председателем Государственной думы, признавая его единственным могущим спасти Россию, династию и армию. Со своей стороны, Михаил Васильевич поддерживал это мнение, считая, что только отречение «может дать мирный и благополучный исход из создавшегося более чем тяжелого положения». Несколько позднее были получены телеграммы от командующих Румынским фронтом и Балтийским флотом.

Тем временем обострилась обстановка в столице. Председатель Государственной думы Родзянко телеграфировал в Ставку начальнику штаба Верховного главнокомандующего: «Необходимо для установления полного порядка и для спасения столицы от анархии командировать сюда на должность главнокомандующего Петроградским военным округом доблестного боевого генерала, имя которого было бы популярно и авторитетно среди населения… Комитет Государственной думы признает таким лицом доблестного, известного всей России героя, командира 25 армейского корпуса, генерал-лейтенанта Корнилова».

Итак, Родзянко просил о приезде Корнилова «для спасения столицы от анархии». Исполняющий обязанности начальника Генерального штаба генерал П. И. Аверьянов в телеграмме тому же Алексееву, посланной десятью минутами позже, выразился еще более определенно. Он рекомендовал немедленно «осуществить меру, изложенную в телеграмме председателя Государственной думы», и «безотлагательно» командировать Корнилова в Петроград, «дабы дать опору Временному комитету, спасающему монархический строй». Телеграммы Родзянко и Аверьянова были получены в Ставке в седьмом часу вечера. И если исходить из опубликованных документов Ставки, то можно думать, что со стороны Алексеева не последовало никаких возражений. Через некоторое время он отдал приказ № 334. В нем говорилось: «Допускаю ко временному командованию Петроградским военным округом… генерал-лейтенанта Корнилова».

Вместе с тем другие документы Ставки позволяют связать осторожность, проявленную Алексеевым в вопросе о новом назначении Корнилова, с необходимостью согласования этого решения с царем.

В тот же день из Могилева пошли телеграммы в Псков Николаю II, а также командующему Юго-Западным фронтом Брусилову, которому был подчинен Корнилов. Алексеев просил их выполнить просьбу председателя Государственной думы. Любопытен ответ Брусилова, отправленный в тот же вечер. Он «по совести» докладывал Алексееву, что считает Корнилова «малоподходящим именно для этой должности, т. к. он отличается прямолинейностью и чрезмерной пылкостью». Впрочем, заканчивал Брусилов, «если окажется хорошим, буду очень рад». Между тем Ставка и штабы фронтов торопливо переговаривались между собой, лихорадочно решая вопрос о корниловском назначении. Михаил Васильевич подгонял штаб Северного фронта в Пскове. «Спешно передайте дворцовому коменданту генералу В. Н. Воейкову, – телеграфировал он, – просьбу ускорить решение царя». «Среди изменивших войск, – сообщал Алексеев, – идет усиленная, небезуспешная пропаганда рабочих депутатов. Новая измена поведет к анархии и террору в столице. Еще надеются, что популярное имя Корнилова удержит войска от повторения бунта».

Вечером 2 марта в Могилеве получили телеграмму из Пскова: «Государь император соизволил на отозвание в Могилев генерал-адъютанта Иванова и на назначение главнокомандующим войсками Петроградского военного округа комкора 25 генерал-лейтенанта Корнилова».

Верховный главнокомандующий Николай II, начальник штаба Верховного М. В. Алексеев и генерал-квартирмейстер штаба М. С. Пустовойтенко.

В 11-м часу вечера генерал Алексеев уведомил Родзянко, а на другой день и Аверьянова о том, что Корнилову отдан приказ «незамедлительно отправиться к новому месту службы». В тот же день Временный комитет думы опубликовал обращение. В нем население Петрограда оповещалось о смещении генерала Хабалова и назначении вместо него Корнилова, «несравненная доблесть и геройство которого на полях сражений известны всей армии и России».

Вся сумма документации, относящаяся к назначению Корнилова, свидетельствует, что в умах Гучкова и Родзянко оно теснейшим образом связывалось с планами спасения «обновленной» монархии, которые пытались реализовать эти думские лидеры. Но за короткое время обращения телеграмм Родзянко, Алексеева, Брусилова, поездки Корнилова с Юго-Западного фронта в Петроград произошли события, коренным образом изменившие ситуацию в стране.

Поздно вечером, точнее, в ночь на 2 марта был обнародован манифест императора об отречении.

«В дни великой борьбы с внешним врагом, стремящимся почти три года поработить нашу Родину, Господу Богу угодно было ниспослать России новое тяжкое испытание, – писал царь. – Начавшиеся народные волнения грозят бедственно отразиться на дальнейшем ведении упорной войны. Судьба России, честь геройской нашей армии, благо народа, все будущее нашего дорогого отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца.

Жестокий враг напрягает последние силы, и уже близок час, когда доблестная армия наша совместно со славными нашими союзниками может окончательно сломить врага. В эти решительные дни в жизни России сочли мы долгом совести облегчить народу нашему тесное единение и сплочение всех сил народных для скорейшего достижения победы, и в согласии с Государственной думой признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть. Не желая расставаться с любимым сыном нашим, мы передаем наследие наше брату нашему, великому князю Михаилу Александровичу и благословляем его на вступление на престол государства Российского.

Заповедуем брату нашему править делами государственными в полном и ненарушимом единении с представителями народа в законодательных учреждениях на тех началах, кои ими будут установлены, принеся в том ненарушимую присягу во имя горячо любимой Родины.

Призываю всех верных сынов отечества к исполнению своего святого долга перед ним – повиновением Царю в тяжелую минуту всенародных испытаний и помочь ему вместе с представителями народа вывести государство Российское на путь победы, благоденствия и славы.

Да поможет Господь Бог России».

Поздно ночью поезд уносил отрекшегося императора в Могилев. Мертвая тишина, опущенные шторы и тяжкие, тяжкие думы…

Очередная ночь почти без сна. Силы изменяют еще полностью не оправившемуся от болезни Алексееву. Между тем обстановка ответственная, сведения противоречивые. Наконец, поступил текст Манифеста, а также двух приказов Правительствующему сенату. Один – о назначении Верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича, другой – о назначении Председателем Совета министров князя Львова. Первый из документов налагал на генерала Алексеева особую ответственность. Дело в том, что великий князь находился в Тифлисе и по существовавшему положению замещение его возлагалось на начальника штаба. Лишь ему предоставлялось право действовать именем Верховного главнокомандующего.

Под утро раздался звонок от Родзянко. Он сообщил, что готовится заявление великого князя Михаила Александровича. Вскоре телеграф отстучал его текст:

«Одушевленный единою со всем народом мыслью, что выше всего благо Родины нашей, – гласила наиболее существенная его часть, – принял я твердое решение в том лишь случае воспринять верховную власть, если такова будет воля великого народа нашего, которому и надлежит всенародным голосованием через представителей своих в Учредительном собрании установить образ правления и новые основные законы государства Российского».

Затем последовал короткий акт подписания заявления. Российская монархия перестала существовать. Случилось это в пятницу 3 марта 1917 года, как свидетельствуют документы, около четырех часов пополуночи.

Утром следующего дня Алексеев связался по телеграфу с князем Львовым. «Он сообщил, – вспоминал А. Ф. Керенский, – что накануне вечером Николай II передал ему листок бумаги с текстом своего послания князю Львову. Оно начиналось без всякого обращения и, по словам Алексеева, суть его сводилась к следующему: отрекшийся от престола царь поручил передать следующие его просьбы. Во-первых, разрешить ему и его свите беспрепятственный проезд в Царское Село для воссоединения с больными членами его семьи. Во-вторых, гарантировать безопасность временного пребывания там ему, его семье и свите вплоть до выздоровления детей. В-третьих, предоставить и гарантировать беспрепятственный переезд в Романов (Мурманск) для него самого, его семьи и свиты». «Передавая Вашему превосходительству изложенные мне просьбы, – подчеркивал Алексеев, – я настоятельно прошу правительство в возможно кратчайшие сроки принять решение по вышеизложенным вопросам, которые представляют особо важное значение как для Ставки, так и для самого отрекшегося царя».

В послании Николая II, – отмечал Керенский, – содержалась и четвертая просьба: возвратиться после окончания войны в Россию для постоянного проживания в крымской Ливадии. Генерал Алексеев не зачитал по телефону четвертой просьбы, видимо, считая ее в высшей степени наивной».

Этот документ открывал дорогу к разрешению проблемы. Сам царь предложил решение, достойное правительства свободной России.

5 марта Михаил Васильевич направил Львову и Родзянко телеграмму с просьбой ускорить отъезд из Ставки бывшего царя и направить представителей для сопровождения его в Царское Село, отметив, что чем скорее это произойдет, тем лучше будет и для Ставки, и для самого Николая II. Справно через сутки Временное правительство постановило «признать отрекшегося императора и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося императора в Царское Село». Утром следующего дня, простившись со Ставкой в лице генерала Алексеева и его ближайших помощников, Николай II убыл из Могилева при гробовом молчании собравшегося на вокзале народа.

Спустя несколько часов в Могилев приехал великий князь Николай Николаевич. Вновь назначенный Верховный главнокомандующий издал первый и последний свой приказ. «Установлена власть в лице нового правительства, – говорилось в нем. – Для пользы нашей Родины я, Верховный главнокомандующий, признал ее, показав тем самым пример нашего воинского долга. Повелеваю всем чинам славной нашей армии и флота неуклонно повиноваться установленному правительству через своих прямых начальников. Только тогда Бог нам даст победу». Однако уже на следующий день Николаю Николаевичу было сообщено Временным правительством о нежелательности его оставления в должности Верховного главнокомандующего. Документ подписал князь Львов. Глубоко этим обиженный, великий князь немедленно сдал командование генералу Алексееву.

Встал вопрос о Верховном главнокомандующем.

Временное правительство после некоторого колебания свой выбор остановило на кандидатуре генерала Алексеева. Иного мнения придерживался Временный комитет Государственной думы. 18 марта Родзянко отправил Львову письмо, в котором давался нелестный для Михаила Васильевича отзыв, выражалась также уверенность в том, что он не подходит для поста Верховного главнокомандующего. Утром следующего дня Временный комитет думы рассмотрел этот вопрос. Он постановил: «Признать, что в интересах успешного ведения войны представляется мерой неотложною освобождение генерала Алексеева от обязанностей Верховного главнокомандующего, что желательным кандидатом (по рекомендации Родзянко) является генерал Брусилов». В постановлении подчеркивалось, что «общее руководство ведением войны, за исключением стратегии, управления и командования всеми сухопутными и морскими силами, должно быть сосредоточено в руках Временного правительства».

Однако Временное правительство пока твердо стояло за Алексеева – сказывалась, вероятно, совместная работа многих его членов со Ставкой, с одной стороны, с другой – это было противодействие мнению председателя думы, о плохих взаимоотношениях которого с Алексеевым было известно в правительственных кругах.

Правительство, следовательно, продолжало отстаивать свою кандидатуру, причем теперь уже и из престижных соображений. Гучков тем временем направил командующим войсками фронтов и армий следующую телеграмму: «Временное правительство, прежде чем окончательно решить вопрос об утверждении Верховным главнокомандующим генерала Алексеева, обращается к вам с просьбой сообщить вполне откровенно и незамедлительно ваше мнение об этой кандидатуре».

Большинство генералов ответили на запрос военного министра полным согласием. Лишь командующий 5-й армией генерал Драгомиров высказал опасение, что «вряд ли генерал Алексеев способен воодушевить армию, вызвать на лихорадочный подъем…» Уклончиво ответил и генерал Рузский: «По моему мнению, выбор Верховного должен быть сделан волею правительства». «По своим знаниям подходит вполне, – телеграфировал Брусилов, – но обладает важным недостатком для военачальника – отсутствие силы воли и здоровья после перенесенной тяжелой болезни».

Итак, генерал Алексеев назначался Верховным главнокомандующим русской армии и флота. Должность начальника штаба принял генерал от инфантерии В. Н. Клембовский. Проработал он, правда, не долго. 25 марта в Ставку прибыл генерал А. И. Деникин с предписанием военного министра о вступлении в должность начальника штаба. «Такой полупринудительный порядок назначения Верховному главнокомандующему ближайшего помощника, – отмечал в связи с этим Антон Иванович, – не прошел бесследно: между генералом Алексеевым и мною легла некоторая тень, и только к концу его командования она рассеялась. Генерал Алексеев в моем назначении увидел опеку правительства… Вынужденный с первых же шагов вступить в оппозицию с ним, оберегая Верховного – часто без его ведома – от многих трений и столкновений своим личным участием в них, я со временем установил с генералом Алексеевым отношения, полные внутренней теплоты и доверия».

К концу марта должность первого генерал-квартирмейстера вместо генерала Лукомского занял генерал Юзефович, второго генерал-квартирмейстера – генерал Марков. На посту генерал-инспектора артиллерии великого князя Сергея Михайловича заменил генерал Ханжин.

Изменения, происшедшие за последний месяц в Ставке, конечно же, сказывались на характере работы. Объем же решаемых задач все возрастал – надвигался срок, намеченный межсоюзной конференцией, а также перехода русских войск в наступление. Положение же в армии и на флоте было крайне сложным, и это прекрасно понимали в Могилеве. Обострились к тому же взаимоотношения с союзниками. Причиной этого стала телеграмма вновь назначенного главнокомандующего французской армии генерала Нивеля. «По соглашению с высшим английским командованием, – писал он, – я назначил на 8 апреля (по новому стилю) начало совместного наступления на Западном фронте. Этот срок не может быть отложен.

На совещании в Шантильи 15 и 16 ноября, – отмечалось в телеграмме, – было решено, что союзные армии будут стремиться в 1917 году сломить неприятельские силы путем единовременного наступления на всех фронтах с применением максимального количества средств, какое только сможет ввести в дело каждая армия. Я введу для наступления на Западном фронте все силы французской армии, так как буду добиваться решительных результатов, достижения которых в данный период войны нельзя откладывать.

Вследствие этого прошу вас, – делался генералом Нивелем вывод, – начать наступление русских войск около первых или средних чисел апреля (по новому стилю). Совершенно необходимо, чтобы ваши и наши операции начались одновременно (в пределах нескольких дней), иначе неприятель сохранит за собой свободу распоряжения резервами, достаточно значительными для того, чтобы остановить с самого начала одно за другим наши наступления… Должен добавить, что никогда положение не будет столь благоприятным для (русских) войск, так как почти все наличные немецкие силы находятся на нашем фронте, и число их растет здесь с каждым днем!»

В кратком ответе генерал Алексеев указал на невозможность выполнения предложенного французским главнокомандующим плана, подчеркнул определенную некорректность тона телеграммы. В весьма сдержанной манере он постарался объяснить генералу Нивелю опасность, которую представляет для всех союзников его чрезмерно поспешный план общего наступления.

Спустя трое суток была получена новая телеграмма. Генерал Нивель настаивал на немедленном наступлении русских войск, весьма нравоучительно добавив, что «в настоящее время лучшим решением в интересах операций коалиций и, в частности, принимая во внимание общее духовное состояние русской армии, был бы возможно скорый переход ее к наступательным действиям».

Это новое требование и развязная ссылка на психологическое состояние русской армии привели Михаила Васильевича буквально в ярость. 2 апреля он направил военному министру следующее сообщение: «Если успокоение, признаки коего имеются, наступит скоро, если удастся вернуть боевое значение Балтийского флота, то, кто бы ни был верховным, он сделает все возможное в нашей обстановке, чтобы приковать к себе силы противника, ныне находящиеся на нашем фронте… Но ранее начала мая нельзя приступить даже к частным ударам, так как весна только что начинается, снег обильный, и ростепель будет выходящей из ряда обычных».

Однако «генеральное наступление» на Западном фронте уже началось.

События развивались в основном так, как предсказывал Алексеев. Чрезмерно пылкий генерал Нивель допустил явный просчет, английская и французская армии попали в западню. На севере англичане не смогли преодолеть германские оборонительные укрепления и, продвинувшись всего на несколько миль, были остановлены, неся тяжелые потери. В Шампани французская армия также потерпела сокрушительное поражение, потеряв огромное число убитыми. Еще более тяжелыми были, пожалуй, последствия психологические. В ряде корпусов солдаты стали проявлять все большее недовольство офицерами, все шире распространялась антивоенная пропаганда, усилились требования немедленного заключения мира. Напряжение достигло высшей точки, когда два корпуса, взбунтовавшись, начали поход на Париж.

15 мая генерал Нивель был снят с поста главнокомандующего и заменен генералом Петеном.

В середине апреля Алексеев направил военному министру развернутый доклад. В нем, нарисовав безотрадную картину армии и флота, он сделал вывод о необходимости отсрочить наступление на несколько месяцев, придерживаясь до июня – июля строго оборонительного плана действий. Правительство, однако, не согласилось с предложениями Верховного главнокомандующего. Запросили мнения командующих фронтами. Генерал Рузский считал целесообразным ограничиться обороной, командующие же Западным и Юго-Западным фронтами высказались за активные действия. Суждения подчиненных повлияли на решение генерала Алексеева: он отдал директиву на подготовку наступления. Главный удар предполагалось нанести в полосе Юго-Западного фронта.

В двадцатых числах апреля Временное правительство решило заслушать военное руководство о подготовке к предстоящему наступлению. О том, как проходило это совещание, весьма красочно рассказывает генерал Ю. Н. Данилов, тогда исполнявший обязанности командующего войсками Северного фронта.

«В столице в это время было неспокойно, – отмечал он. – Волнения происходили на почве толкования только что обнародованной ноты министра иностранных дел П. Н. Милюкова, трактовавшей вопрос о «целях» войны. Нота эта, подтверждавшая стремление России продолжать войну, вызвала сильное возбуждение среди наших левых кругов, которые использовали ее как предлог для довольно серьезных демонстраций, враждебных Временному правительству.

Явившись в дом военного министра на Мойке, я получил предложение от А. И. Гучкова, вышедшего ко мне в приемную из своего кабинета, сделать доклад по вопросу, вызвавшему мой приезд в столицу, на заседании Временного правительства. А. И. Гучков в этот период хворал и не выходил из дому. Он, по нездоровью, встретил меня в домашней куртке и мягких сапогах. Извинившись за свой внешний вид, объясняемый нездоровьем, А. И. Гучков предупредил меня, что заседание Временного правительства будет происходить у него на квартире и что часть членов уже собралась у него в кабинете.

– Там же, – добавил он, – и генерал Алексеев, только что прибывший из Ставки.

Войдя в кабинет, я сделал общий поклон и отдельно поздоровался с М. В. Алексеевым, подошедшим ко мне. Вслед за ним подошли и другие, из числа коих некоторых я совсем не знал. Я сразу был засыпан вопросами о том, что делается на фронте.

Члены Временного правительства собирались медленно, и, беседуя с ними, я никак не мог уловить момент, когда собственно частные разговоры перешли в стадию официального заседания…

Перейдя к столу, я закончил свой доклад о печальном положении армий Северного фронта, в смысле их настроений и боеспособности.

– Александр Федорович, – обратился кто-то из слушавших меня к Керенскому с вопросом, – нет ли у вас людей, чтобы послать успокоить войска фронта? Хорошо бы, если бы эти люди поговорили в одном, другом месте и урезонили бы войска, – пояснил этот кто-то свою мысль.

Я не расслышал ответа, так как он не мог меня интересовать в силу безнадежности предлагавшейся меры. «Какая вера в силу и значение слова!.. Новые бесконечные разговоры на убийственных разлагающих митингах, вместо серьезных, хорошо продуманных мер строгости», – печально подумал я.

Рядом со мной, поникнув седой головой, слушал мой грустный доклад Верховный главнокомандующий русской армией генерал Алексеев.

К нему подошел один из министров.

– Михаил Васильевич, – сказал он, – меня гложет мысль о необходимости использования в интересах России обещаний наших западных союзников в отношении Константинополя и Проливов. Ведь весь смысл войны и принесенных жертв в том, чтобы приблизиться к разрешению этой важнейшей для нашей Родины внешней проблемы. Нельзя ли выделить для этой задачи два-три корпуса войск?

Мне осталось не совсем ясным, как предполагалось использовать эти корпуса. Но такой оптимизм и какое незнакомство с действительным положением на фронте звучало в словах этого министра!

– Вы слышали только что доклад о состоянии армий Северного фронта, – ответил М. В. Алексеев. – В таком же положении находятся войска и на остальных фронтах. Что касается Черноморского флота, то он сохранился не многим больше, чем Балтийский. При этих условиях ни о каких десантных операциях думать не приходится. Нам, глубокоуважаемый Павел Николаевич, «не до жиру, быть бы только живу», – закончил свою мысль генерал Алексеев.

Да, подумал я, хаос, неосведомленность, безволие и бессилие. Такая власть, подменяющая дело словами, обречена на падение…»

1 мая 1917 года генерал Алексеев вызвал в Ставку командующих войсками фронтов, флотов, некоторых командующих армиями. Вопрос по сути дела стоял один – о готовности войск к предстоящему наступлению.

Выступившие на совещании генералы Брусилов, Гурко, Драгомиров, Щербачев и другие отметили резкое падение дисциплины, нередкие случаи отказа солдат выполнять приказы командиров, неповиновения офицерам. Касаясь вопроса об отношении солдат к Временному правительству, командующие фронтами были вынуждены признать, что солдаты на правительство не надеются, «для них все в Совете рабочих и солдатских депутатов». Поэтому участники совещания, признавая необходимость наступления на фронте, тем не менее высказали убеждение, что в настоящее время, то есть в мае, армия не готова сколько-нибудь успешно осуществить наступательные операции. К такому выводу они пришли не только из-за низкого морального состояния солдатских масс, но также учитывая недостаточную подготовленность войск в чисто военном отношении. По мнению командующих, провести наступление можно было в лучшем случае в июне 1917 года.

На совещании был рассмотрен также вопрос об отношении с союзниками, которые настойчиво требовали, особенно после провала весеннего англо-французского наступления на Западном фронте, скорейшего проведения русской армией наступательных операций. Генерал Алексеев проинформировал присутствовавших о заявлении союзного командования, что если в ближайшее время русская Ставка не сможет организовать наступление, то в дальнейшем Россия может остаться без поддержки союзников».

Участники совещания ознакомились также с двумя секретными сообщениями от поверенного в делах России в Швейцарии. В первом из них говорилось, что между правительствами Англии, Франции, Италии и Японии состоялся обмен мнениями по вопросу о дальнейших действиях союзников в случае неспособности русской армии осуществить крупную наступательную операцию. «Обмен мнений, – указывалось в сообщении, – привел будто бы к следующему решению: если русская армия не сможет или не захочет начать наступление, то Япония пошлет на Европейский театр, на Итальянский и Французский фронты миллионную армию и будет вести войну до полного поражения Германии».

За этот вклад в победу Япония получала бы права на владение Маньчжурией, а Россия должна была бы уступить ей Уссурийский край. «В случае успеха этой комбинации, – говорилось в сообщении, – окончание войны ожидалось не позднее осени 1917 года». Во втором донесении того же поверенного в делах в Берне сообщалось: «Один из видных членов японской миссии в частной беседе заявил, что если Россия заключит сепаратный мир, то Япония нападет на Россию».

Совещание решило, что генерал Алексеев и командующие войсками фронтов должны выехать в Петроград, чтобы там согласовать вопросы подготовки наступательных операций с Временным правительством.

«Выехали экстренным поездом, – вспоминал А. А. Брусилов. – Утром 3 мая прибыли в Петроград. На вокзале нас ждал новый военный министр. Гучков ушел в отставку, его заменил А. Ф. Керенский. Вместе с ним приехавших встречал и командующий Петроградским военным округом генерал Л. Г. Корнилов. Увиденное наводило на печальные мысли: солдаты почетного караула, невзирая на команду, продолжали стоять вольно, на приветствие Алексеева отвечали вяло, как бы с усмешкой, прошли небрежно, как бы из снисхождения к такому лицу, как Верховный главнокомандующий…

Поразил и вид города. Не существовало более чиновного, строгого, казенного Петербурга. Все кипело, шумело, волновалось».

Совещание высшего военного руководства началось в полдень на квартире Львова в доме на Театральной площади.

Первым выступил Михаил Васильевич. Он подробно охарактеризовал военно-стратегическое положение, раскрыл планы Ставки. Остановился на положении в армии.

– Армия на краю гибели. Еще шаг, и она будет ввергнута в бездну, увлечет за собой Россию и ее свободы. Возврата не будет. Виновны в этом все. Мы сделали все возможное, отдаем и теперь все силы, чтобы оздоровить армию. Мы верим Керенскому, что он вложит все силы ума, влияния и характера, чтобы помочь нам. Но этого недостаточно. Должны помочь и те, кто разлагал армию своими приказами и директивами, четко разъяснив их суть.

Армия – организм хрупкий. В ней должна быть твердая власть. Мешать лицам, издающим приказы, не должен никто. Мы все отдаем себя Родине. Если мы виноваты, предавайте нас суду, но не вмешивайтесь в наши дела, отданные приказы… Материальные недостатки мы переживем. Духовные же требуют немедленного лечения. Если в течение ближайшего месяца мы не оздоровеем, то потеряем престиж в международных делах…

Выступили все командующие, дополнив и развив мысли, высказанные генералом Алексеевым. После обеда продолжили работу до одиннадцати часов вечера. Свое видение вопросов высказали Львов, Церетели, Керенский. На следующий день в Мариинском дворце собрались послушать генералов министры, часть членов Государственной думы, депутаты Петроградского Совета.

7 мая открылся Всероссийский съезд офицеров армии и флота. Он высказался за поддержку Временного правительства, за продолжение войны, за наступление на фронте, за ограничение деятельности войсковых комитетов. На съезде выступил и Верховный главнокомандующий.

«В воззваниях, в приказах, на столбцах повседневной печати мы часто встречаем короткую фразу: «Отечество в опасности», – подчеркнул генерал Алексеев. – Мы слишком привыкли к этой фразе. Мы как будто читаем старую летопись о днях давно минувших и не вдумываемся в грозный смысл этой короткой фразы. Но, господа, это, к сожалению, тяжелая правда. Россия погибает. Она стоит на краю пропасти. Еще несколько толчков вперед, и она всей тяжестью рухнет в эту пропасть. Враг занял восьмую часть ее территории. Его не подкупишь утопической фразой: «Мир без аннексий и контрибуций». Он откровенно говорит, что не оставит нашу землю. Он протягивает свою жадную лапу туда, где еще никогда не был неприятельский солдат, – на богатую Волынь, Подолию, Киевскую землю, на весь правый берег нашего Днепра.

А мы на что? Разве допустит до этого русская армия? Разве мы не вышвырнем этого дерзкого врага из нашей страны, а уже потом предоставим дипломатии заключить мир с аннексией или без аннексии?

Будем откровенны, – продолжал Михаил Васильевич, – упал воинский дух русской армии. Еще вчера грозная и могучая, она стоит сейчас в каком-то роковом бессилии перед врагом. Прежняя традиционная верность Родине сменилась стремлением к миру и покою. Вместо деятельности, в ней заговорили низменные инстинкты и жажда сохранения жизни. Где та сильная власть, о которой горюет наше государство? Где та мощная власть, которая заставила бы каждого гражданина нести честно долг перед Родиной? – Нам говорят, что скоро будет, но пока ее нет.

Где любовь к родине? Где патриотизм? Написали на нашем знамени великое слово «братство», но его не начертали в сердцах и умах. Классовая рознь бушует среди нас. Целые классы, честно выполнявшие свой долг перед Родиной, взяты под подозрение, и на этой почве возникла глубокая пропасть между двумя частями русской армии – офицерами и солдатами.

И вот, в такие минуты собрался первый съезд офицеров русской армии. Думаю, что нельзя выбрать более удобного и неотложного момента для того, чтобы единение водворилось в нашей семье, чтобы общая дружная семья образовалась из корпуса русских офицеров, способная подумать, как вдохнуть порыв в наши сердца, ибо без порыва – нет победы, без победы – нет спасения, нет горячо любимой России…

Согрейте же ваш труд любовью к Родине и сердечным расположением к солдату, наметьте пути, как приподнять нравственный и умственный склад солдат для того, чтобы они сделались искренними и сердечными вашими товарищами. Устраните ту рознь, какая искусственно посеяна в нашей семье. В настоящее время – это общая болезнь – хотели бы всех граждан России поставить на платформы и платформочки, чтобы инспекторским оком посмотреть, сколько стоит на каждой из них.

Мы все должны, – заключил Верховный главнокомандующий, – объединиться на одной великой платформе: Россия в опасности. Нам надо, как членам великой армии, спасать ее. Пусть эта платформа объединит вас и даст силы к работе, которая обеспечит в итоге победу над врагом Отечества».

Произнесенная речь, в которой вылилась тревога за судьбы армии, послужила прологом к уходу генерала Алексеева с занимаемого поста. На следующий же день в левой печати началась кампания против Верховного главнокомандующего. Временное правительство сочло необходимым отстранить Михаила Васильевича от руководства армией и флотом, переместив его на пост главного военного советника при правительстве. В ночь на 22 мая Верховным главнокомандующим был назначен генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов. Начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал А. И. Деникин так описывал происшедшее:

«Уснувшего Верховного разбудил генерал-квартирмейстер Юзефович и вручил ему телеграмму. Старый вождь был потрясен до глубины души, из глаз его потекли слезы… – Пошляки! Рассчитали как прислугу. Со сцены, – продолжает Антон Иванович, – временно сошел крупный государственный и военный деятель, в числе добродетелей или недостатков которого была безупречная лояльность в отношении Временного правительства…»

На следующий день в ходе заседания Совета рабочих и солдатских депутатов на вопрос, как реагировало Временное правительство на речь Верховного главнокомандующего на офицерском съезде, Керенский ответил, что генерал Алексеев уволен и что он (Керенский) придерживается принципа ответственности руководителя за слова и действия. Присутствующие одобрили решение Временного правительства. Правда, тогда же почти во всех газетах появилось несколько иное официальное сообщение. В «Петроградских ведомостях», например, наряду с информацией о замене Верховного главнокомандующего подчеркивалось, что «несмотря на естественную усталость генерала Алексеева и необходимость отдохнуть от напряженных трудов, было признано все же невозможным лишиться столь ценного сотрудника, исключительно опытного и талантливого руководителя, почему он и назначен ныне в распоряжение Временного правительства».

Михаил Васильевич простился с армией следующими словами приказа:

«Почти три года вместе с вами я шел по тернистому пути русской армии к военной славе. Переживал светлой радостью ваши славные подвиги. Болел душою в тяжкие дни наших неудач. Но шел с твердой верой в Промысел Божий, в высокое призвание русского народа, в доблесть русского воина. И теперь, когда дрогнули устои военной мощи, я храню ту же веру. Без нее не стоило бы жить.

Низкий поклон вам, мои боевые соратники. Всем, кто честно исполнил свой долг. Всем, в ком бьется сердце любовью к Родине. Всем, кто в дни народной смуты сохранил решимость не давать на растерзание родную землю.

Низкий поклон от старого солдата и бывшего вашего Главнокомандующего.

Не поминайте лихом!»

Много добрых слов о деятельности бывшего Верховного главнокомандующего было высказано его сослуживцами на прощальном вечере в Могилеве. Зачитали прощальный адрес. «Ваше имя, – отмечалось в нем, – навсегда останется чистым и незапятнанным, как неутомимого труженика, отдавшего всего себя делу служения родной армии… На темном фоне прошлого и разрухи настоящего Вы находили в себе гражданское мужество прямо и честно идти против произвола, восставать против лжи, лести, угодничества, бороться с анархией в стране и с развалом в рядах ее защитников».

К чинам Ставки обратился с речью и новый Верховный главнокомандующий А. А. Брусилов.

Вскоре покинул Ставку и генерал А. И. Деникин. На его место прибыл генерал А. С. Лукомский.

Начался новый этап подготовки летнего наступления. Он был связан прежде всего с мобилизацией личного состава армии и флота. Посильное участие в организации предстоящих боевых действий принял и генерал Алексеев. Несмотря на то, что почти всю первую половину июня он находился под наблюдением врачей, Михаил Васильевич довольно охотно консультировал членов Военного комитета Временного правительства, высказывал полезные рекомендации в письмах к генералу Деникину, возглавившему войска Западного фронта.

18 июня после двухдневной артиллерийской подготовки в наступление перешли 11-я и 7-я армии Юго-Западного фронта, а спустя три дня и 8-я армия. Наметился первоначальный оперативный успех. Однако противник перегруппировал с Западного фронта одиннадцать дивизий и нанес контрудар. Русские войска начали отход. Не помогло и отстранение от должности командующего войсками фронта генерала А. Е. Гутора, замена его генералом Л. Г. Корниловым. Не получило развития и наступление войск Западного фронта, начавшееся 9 июля. На следующий день перешла в наступление 5-я армия Северного фронта. Заняв первую линию окопов противника, солдаты отказались продвигаться в глубину его обороны и вернулись на исходные позиции.

16 июля в Могилеве состоялось совещание.

Керенский предложил Верховному главнокомандующему генералу Брусилову пригласить в Ставку наиболее авторитетных военачальников для того, чтобы выяснить действительное состояние армии, проанализировать последствия июльских неудач на фронте, определить направления военной политики будущего. В нем приняли участие министр-председатель Керенский, министр иностранных дел Терещенко, Верховный главнокомандующий, начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Лукомский, военные советники Временного правительства генералы Алексеев и Рузский, командующие войсками Северного и Западного фронтов генералы Клембовский и Деникин, адмирал Максимов, генералы Величко, Романовский, Марков, комиссар Юго-Западного фронта Савинков, другие должностные лица Ставки и свиты Керенского.

Брусилов доложил присутствующим о состоянии дел на фронте. Он подчеркнул, обращаясь к генералу Алексееву, что при подготовке наступления основные распоряжения, сделанные его предшественником, не подвергались коренным изменениям.

– Произошла, однако, одна крупная перемена, – продолжал Верховный главнокомандующий, – войска стали менее боеспособны, дисциплина пала настолько сильно, что нельзя было их заставить ни обучаться, ни работать по укреплению позиций и плацдармов. Мы неоднократно переносили сроки наступления. Тем не менее дисциплина в войсках не восстанавливалась, а без дисциплины и авторитета начальников успеха достичь невозможно… История указывает, что есть предел свободе армии, перейдя который армия превращается в скверную милицию, необученную, непослушную и выходящую из рук начальников, – такими словами закончил Брусилов доклад.

Весьма конструктивным было выступление генерала Деникина. Сославшись на конкретный опыт прошедших боев, он поставил почти в ультимативной форме вопрос о полноте власти для военного командования, об отмене «Декларации прав солдата», упразднении комиссаров и комитетов, создании карательных частей, введении военных судов, «изъятии из армии политики», принятии неотложных мер к наведению в войсках дисциплины. Оно закончилось обращением к Временному правительству.

– Ведите русскую жизнь к правде и свету под знаменем свободы! Но дайте и нам реальную возможность на эту свободу вести войска в бой под старыми нашими боевыми знаменами, с которых стерто имя самодержавия… Но есть Родина. Есть море пролитой крови. Есть слава былых побед. Вы втоптали наши знамена в грязь. Пришло время: поднимите их и преклонитесь перед ними!

Выступивший после Клембовского и Рузского генерал Алексеев поддержал основные мысли, высказанные Деникиным. Охарактеризовав положение тыла и состояние запасных частей, он, подойдя в выступлении к главным вопросам, почувствовав вдруг головокружение и явное недомогание, весьма тезисно раскрыл проблему дисциплины в армии и на флоте.

Выйдя из зала заседания, Михаил Васильевич присел на диван, впав в полузабытье. Продолжалось такое состояние, к счастью, недолго. Это позволило ему принять более активное участие в обсуждении стратегического положения на фронте и особенно в вопросе о сдаче Петрограда немцам, поднятом Керенским.

Прекрасно зная противника, с которым генералу Алексееву пришлось столкнуться за три года войны на разных уровнях, он в весьма категоричной форме выступил против вывода министра-председателя о возможности наступления немцев на Петроград и его эвакуации.

– Поход на Петроград очень сложен. Чтобы его захватить, немцам нужно не менее четырех свободных корпусов. Это – длительная операция. Мое мнение – Петроград вне опасности. Другое дело – операции против Риги и Полоцка, они возможны. В этих местах не исключен прорыв нашего фронта, что заставит нас отойти от Двины. Противник будет наносить также удар в Румынии…

Предвидение генерала Алексеева вскоре сбылось – 19 августа германские войска начали Рижскую операцию, развернулось Мэрэшетское сражение на юге.

Совещание в Ставке не приняло никакого определенного решения. Михаил Васильевич покидал его с тяжелым чувством неудовлетворенности. Уже на вокзале ему сообщили, что Временное правительство назначило новым Верховным главнокомандующим генерала от инфантерии Лавра Георгиевича Корнилова. Министр-председатель, военный и морской министр Керенский предложил Брусилову, не дожидаясь своего преемника, сдав дела начальнику штаба, покинуть Ставку. Генералу Алексееву невольно вспомнилась ночь на 22 мая и тогдашняя оценка происшедшего:

– Рассчитали, как прислугу!..

Обстановка в стране накалялась.

Армия искала человека сильной власти. Первоначально русское офицерство, а также либеральная буржуазия свои взоры обратила к генералу Алексееву. Это был период надежд на возможность ненасильственного переворота. Когда Верховным главнокомандующим был назначен Корнилов, все искания прекратились. Армия назвала имя диктатора. Характерен в этом отношении разговор, происшедший в дни Московского совещания в вагоне Верховного главнокомандующего между Корниловым и Алексеевым:

– Михаил Васильевич, необходима опора на Офицерский союз. Это ваше детище. Становитесь во главе движения…

– Нет, Лавр Георгиевич. Вам, будучи Верховным, это сделать легче…

С того дня, как свидетельствуют очевидцы, началось паломничество в губернский дом в Могилеве представителей Офицерского союза, казачьего Совета и Союза георгиевских кавалеров. Приезжал из Петрограда представитель «Республиканского центра». Прислал гонца и генерал Крымов. Совсем уже недвусмысленной была телеграмма, посланная Корнилову за подписью Родзянко: «Совещание общественных деятелей приветствует Вас, Верховного вождя Русской армии… В грозный час тяжелого испытания вся мыслящая Россия смотрит на вас с надеждой и верой. Да поможет Вам Бог в Вашем великом подвиге на воссоздание могучей армии и спасение России».

24 августа в Ставку приехал Савинков. Он, будучи управляющим делами правительства, познакомил Верховного главнокомандующего с проектами готовившихся законов, сообщил о решении Керенского объявить Петроград и его окрестности на военном положении, попросил от имени правительства, ввиду возможных осложнений, к концу августа подтянуть к Петрограду 3-й конный корпус под командованием генерала Крымова.

– Я готов всемерно поддержать Керенского, если это нужно для блага Отечества, – последовал ответ Корнилова.

Прошло двое суток.

Утром 27 августа в Ставку пришла телеграмма, передающая личное распоряжение Керенского Корнилову сдать дела начальнику штаба и немедленно выехать в Петроград. В газетах появилось сообщение министра-председателя о вооруженном выступлении Корнилова и Крымова. «Генерал Корнилов прислал ко мне члена Государственной думы В. Н. Львова, – заявил Керенский, – с требованием передачи Временным правительством всей полноты военной и гражданской власти, с тем, чтобы по личному усмотрению составить новое правительство для управления страной».

Петроградским генерал-губернатором назначался Б. В. Савинков. Ему ставилась задача «собрать революционные войска для обороны столицы от подхода войск «диктатора» (имелось в виду генерала Корнилова, отказавшегося передать военную власть Керенскому). На следующий день министр-председатель потребовал отмены приказания Ставки о выдвижении корпуса генерала Крымова на Петроград. Корнилов сделать это отказался, решив открыто выступить «с давлением на Временное правительство».

Началась явная междоусобная война. Алексеев как только узнал о происшедшем, покинул загородную дачу и прибыл в Петроград. Здесь царил полный развал власти. Шли непрерывные сборища и совещания, свидетельствующие о подавленности и нерешительности руководителей. Михаил Васильевич лихорадочно искал выхода из образовавшегося кризиса мирным путем.

Ночь на 30 августа послужила поворотным пунктом этого поиска. Получив сообщение о подписании Керенским указа об отчислении от должностей и предании суду «за мятеж генерала Корнилова и старших его сподвижников», генерал Алексеев дал согласие занять должность начальника штаба Верховного главнокомандующего, в права которого вступал Керенский. В два часа ночи состоялся разговор по телефону между Алексеевым и Корниловым. Михаил Васильевич сообщал о принятом «после тяжкой внутренней борьбы на свою седую голову бесчестия» – назначении начальником штаба Керенского, обусловливая это тем, что «переход к новому управлению должен совершиться преемственно и безболезненно», для того чтобы «в корне расшатанный организм армии не испытал еще одного толчка, последствия которого могут быть роковыми…»

Время для этого действительно назрело. Еще до состоявшегося разговора с генералом Лукомским была заготовлена телеграмма Временному правительству. В ней указывалось «на недопустимость перерыва руководства операциями на фронтах и на необходимость немедленного приезда в Ставку генерала Алексеева», который «с одной стороны, мог бы принять на себя руководство по оперативной части, с другой – стал бы лицом, могущим всесторонне осветить обстановку…» Корнилов в этом случае обещал свою лояльность, выдвигая три условия: объявления о создании «сильного и не подверженного влиянию безответственных организаций правительства», прекращения арестов генералов и офицеров, а также распространения воззваний, «порочащих его имя и искажающих действительность».

31 августа в Могилеве было объявлено, что «генерал Алексеев едет из Петрограда в Ставку для ведения с Корниловым от имени Временного правительства переговоров». Глубокой ночью, будучи уже в Витебске, Михаил Васильевич дозвонился наконец до Ставки. Состоялся весьма важный для его окончательного решения разговор с оказавшимся у аппарата генералом А. С. Лукомским.

Алексеев.Циркулирующие сплетни и слухи окутывают нежелательным туманом положение дел, а главное, вызывают недоумение некоторые распоряжения Петрограда, отдаваемые после моего отъезда оттуда и могущие иметь нежелательные последствия. Поэтому прошу ответить мне на два вопроса. Первый – считаете ли вы, что я следую в Могилев с определенным служебным положением или же только для переговоров? Второй вопрос – предполагаете ли вы, что с приемом мною руководства армиями дальнейший ход событий будет определяться прибывающей в Могилев 1 или 2 сентября следственной комиссией под председательством главного военного и морского прокурора?

От ответов на эти вопросы будет зависеть мое собственное решение, так как я не могу допустить себе быть простым свидетелем тех событий, которые подготавливаются распоряжениями и которых безусловно нужно избежать.

Лукомский. Сегодня вечером генерал Корнилов говорил мне, что он смотрит на Вас, как на лицо, предназначенное на должность начальника штаба Верховного главнокомандующего, и предполагал после разговора с Вами, а также ознакомления с рядом документов, дать вам свое окончательное решение…

Я убежден, что ради того, чтобы не прерывать оперативной деятельности и дабы в этом отношении не произошло каких-либо неисправимых несчастий, Вам не будет чиниться никаких препятствий по оперативным распоряжениям…

Алексеев. После тяжелого размышления я вынужден был силой обстоятельств принять назначение во избежание других решений, которые могли бы отразиться на армии. В решении этом я руководствовался только военной обстановкой, не принимая во внимание других соображений. Но теперь возникает вопрос существенной важности: прибыть в Могилев только для оперативной деятельности, при условии, что остальная жизнь армии будет направляться другой волею, невозможно…

Или с прибытием в Могилев я должен стать ответственным распорядителем по всем частям жизни и службы армии, или совсем не должен принимать должности. В этом отношении не могу допустить никакой неясности и недоговоренности, так как это может повлечь за собой непоправимые последствия.

Лукомский. Для получения мне вполне определенного ответа от генерала Корнилова на Ваши вопросы было бы крайне желательно получить от Вас освещение двух вещей: что делается с Крымовым, решено ли направить сюда что-либо для ликвидации кризиса?

Алексеев. Я задержал сегодня свой отъезд, чтобы дождаться приезда генерала Крымова в Петроград. Видел его и разговаривал с ним. На пути видел бригадных командиров Туземной дивизии и читал записку, присланную им от генерала Крымова. Записка говорит об отводе дивизии в район станции Дно и о прибытии начальников дивизий и бригадных командиров в Петроград…

На ваш второй вопрос должен сказать, что при отъезде я заявил, что беру на себя спокойно, без всяких толчков вступить в исполнение обязанностей. При других условиях мое пребывание в Могилеве и недостойно, и недопустимо…

Разговор продолжился после того, как генерал Лукомский, разбудив Корнилова, довел до него полученную информацию.

Лукомский. Генерал Корнилов просит Вас приехать, как полномочного руководителя армии. Вместе с этим он настаивает, чтобы Вы приняли все меры к тому, чтобы никакие войска из других пунктов в Могилев не вводились и к нему не подводились. Со своей стороны генерал Корнилов примет меры, дабы никаких волнений в Могилеве не было…

Таким образом, под утро 1 сентября Корнилов принял решение подчиниться судьбе.

В Ставку генерал Алексеев прибыл ранним утром. В пути он узнал, что Витебский и Смоленский комитеты собирают войска. В Орше Михаил Васильевич встретил сводный отряд Западного фронта, выдвигавшийся к Могилеву по личному приказу Керенского. Буквально через несколько минут после прибытия в штаб ему позвонил командующий войсками Московского военного округа полковник Верховский: «Cегодня выезжаю в Ставку с крупным вооруженным отрядом… Корнилов, Лукомский, Романовский, Пронин и Сахаров должны быть арестованы немедленно».

В три часа дня позвонил Керенский. В разговоре с ним Алексеев подчеркнул, что создаваемая обстановка усложняет руководство войсками. «Я принял на себя обязательство путем одних переговоров окончить дело. Мне не сделано было даже намека на то, что уже собираются войска для решительных действий против Могилева». Керенский оправдывался, делая это весьма невразумительно.

Тем временем Ставка доживала свои последние дни. Многие ее члены перестали ходить на службу. Днем и ночью толпы народа не покидали небольшую площадь перед зданием, где остановился генерал Алексеев. Корнилов собрал командиров полков и предупредил их, чтобы личный состав соблюдал полное спокойствие:

– Я не хочу, чтобы пролилась хоть одна капля братской крови.

Губернский дом окружили постами георгиевцев, внутренние караулы заняли текинцы.

3 сентября арестованных генерала Корнилова и его ближайших помощников перевели в одну из могилевских гостиниц, а в ночь на 12 сентября отвезли в Старый Выхов, в наскоро приспособленное для заключения здание женской гимназии.

Атмосфера в Ставке становилась невыносимой. Корниловские мероприятия по оздоровлению армии были отброшены. Офицеры находились в мучительном положении. «Я сознаю, – писал Михаил Васильевич, – свое бессилие восстановить в армии хоть тень организации… Керенский рассыпается в любезностях по телефону и перлюстрирует мою корреспонденцию, комиссары препятствуют выполнению моих приказов, судьба Корнилова остается загадочной». Не достигнув никаких результатов через Керенского, он написал письмо редактору «Нового времени» Б. Суворину, требуя, чтобы немедленно была поднята газетная кампания «против убийства лучших русских людей».

Но и этого сделано не было. Генерал Алексеев, посчитав, что дальнейшее его пребывание в Ставке бессмысленно, подал рапорт об отставке с должности начальника штаба Верховного главнокомандующего. Тогда же он направил письмо Милюкову. В нем давалась оценка действий Корнилова. «Дело Корнилова, – подчеркивал Михаил Васильевич, – не было делом кучки авантюристов. Оно опиралось на сочувствие и помощь широких кругов нашей интеллигенции… Цель движения – не изменить существующий государственный строй, а переменить только людей, найти таких, которые могли бы спасти Россию…»

Выступление Корнилова, отмечал генерал Алексеев, не было тайной от членов правительства. Вопрос этот обсуждался с Савинковым, Филоненко и через них – с Керенским. Только примитивный военно-революционный суд может скрыть участие этих лиц в предварительных переговорах и соглашении. Савинков уже должен был сознаться печатно в этом. Движение дивизий 3 конного корпуса к Петрограду совершилось по указанию Керенского, переданному Савинковым…

Но остановить тогда уже начатое движение войск и бросить дело было невозможно, что генерал Лукомский и высказал в телеграмме от 27 августа Керенскому. «Приезд Савинкова и Львова, – отмечалось в ней, – сделавших предложение генералу Корнилову в том же смысле от вашего имени, заставил генерала Корнилова принять окончательное решение, и, идя согласно с вашим предложением, он отдал окончательные распоряжения, отменять которые теперь уже поздно».

Из этого отказа Керенского, Савинкова, Филоненко от выступления, имевшего цель создания правительства нового состава, из факта отрешения Корнилова от должности вытекали, по мнению Михаила Васильевича, все затруднения, происшедшие 27–31 августа. Рушилось дело. Участники видимые были объявлены авантюристами, изменниками и мятежниками. Участники невидимые или являлись вершителями судеб и руководителями следствия, или отстранились от всего, отдав под суд около тридцати человек на позор, суд и казнь.

«Вы до известной степени знаете, – продолжал Алексеев, – что некоторые круги нашего общества не только жалели, не только сочувствовали идейно, но как могли, помогали Корнилову… Почему же ответить должны только тридцать генералов и офицеров, большая часть которых совсем не может быть ответственной? Пора начать кампанию в печати по этому вопиющему делу. Россия не может допустить готовящегося в самом скором времени преступления по отношению ее лучших доблестных сынов… К следствию привлечены члены Главного Комитета Офицерского союза, не принимавшие никакого участия в деле… Почему они заключены под стражу? Почему им грозят тоже военно-революционным судом?..

У меня есть еще одна просьба. Я не знаю адресов господ Вышнеградского, Путилова и других. Семьи заключенных офицеров начинают голодать. Для спасения их нужно собрать и дать комитету Союза офицеров до 300 000 рублей… В этом мы, офицеры, более чем заинтересованы.

Если честная печать, – заключал послание генерал Алексеев, – не начнет немедленно энергичного разъяснения дела, настойчивого требования правды и справедливости, то через пять-семь дней наши деятели доведут дело до военно-революционного суда, с тем чтобы в несовершенных формах его утопить истину и скрыть весь ход этого дела. Тогда генерал Корнилов вынужден будет широко развить перед судом всю подготовку, все переговоры с лицами и кругами, их участие, чтобы показать русскому народу, с кем он шел, какие истинные цели он преследовал и как в тяжкую минуту он, покинутый всеми, с малым числом офицеров предстал перед спешным судом, чтобы заплатить своею судьбою за гибнущую родину».

По поводу этого документа Керенский, спустя годы, писал следующее: «Я прочитал его (Алексеева) письмо уже после Октябрьской революции… Генерал Алексеев был не только видным и проницательным стратегом, но и хитрым политиком. Он понимал причины провала попытки Ленина захватить в июле власть и последовавшего через два месяца почти мгновенного поражения Корнилова…»

Утром 26 сентября, не дожидаясь приезда назначенного на должность начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Духонина, Алексеев, теперь уже навсегда, покинул Ставку, где трудился более двух лет.

В Петрограде Михаил Васильевич занялся общественной деятельностью. Он принимал самое живое участие в работе «Совета республики», представляя свой авторитет и богатый опыт представителям либерально настроенного офицерства. Большое участие принял он и в деятельности благотворительного общества, оказывая помощь офицерам, юнкерам и кадетам, лишившимся крова и средств к дальнейшему существованию. Помощь оказывалась самая разнообразная: советом, деньгами, одеждой, железнодорожными билетами, рекомендательными письмами.

Приближалась Октябрьская революция.

«25 октября, – вспоминал А. И. Деникин, – характерную фигуру генерала Алексеева видели на улицах города, уже объятого восстанием. Видели, как он резко спорил с удивленным и несколько опешившим от неожиданности начальником караула, поставленного большевиками у Мариинского дворца с целью не допустить заседания «Совета республики». Видели его спокойно проходившего от Исаакия к Дворцовой площади сквозь цепи «войск революционного комитета» и с негодованием обрушившегося на какого-то руководителя дворцовой обороны за то, что воззвания приглашают офицеров к Зимнему дворцу «исполнить свой долг», а между тем для них не приготовлено ничего – ни оружия, ни патронов…

Вечером на конспиративную квартиру прибыл Б. Савинков в сопровождении какого-то лица и с холодным деланым пафосом, скрестив руки на груди, обратился к генералу Алексееву:

– Итак, генерал, я вас призываю исполнить свой долг перед Родиной. Вы должны сейчас же ехать со мной к донским казакам, властно приказать им седлать коней, стать во главе их и идти на выручку Временному правительству. Этого требует от вас Родина.

Присутствующий при разговоре ротмистр Шапрон стал горячо доказывать, что это – бессмысленная и непонятная авантюра. Казаки сплошь охвачены большевизмом или желанием «нейтралитета», и появление генерала, не пользующегося к тому же особенным их расположением, приведет только к выдаче его большевикам. Шапрон подчеркнул, что если кому-нибудь можно повлиять на казаков, то, вероятно, скорее всего «выборному казаку» Савинкову.

– Где же ваши большие силы, организация и средства, о которых так много было всюду разговоров? – закончил он, обращаясь к Савинкову.

Генерал Алексеев отклонил предложение Савинкова, как совершенно безнадежное. Опять последовала патетическая фраза Савинкова:

– Если русский генерал не исполняет своего долга, то я, штатский человек, исполню за него!

И в эту же ночь он уехал. Правда, – подчеркнул А. И. Деникин, не к полкам, а в Гатчину, под защиту Керенского…»

30 октября генерал Алексеев, не перестававший еще надеяться на перемену политической обстановки в столице, с большим трудом согласился, наконец, на уговоры окружавших его лиц уехать на Дон. Начинался новый этап его военно-политической деятельности, связанной с организацией вооруженной силы, которой судьбой суждено было сыграть весьма значительную роль в истории русской смуты.

Первым, как известно, вызвался на бой с большевиками атаман Войска Донского А. М. Каледин. Уже 25 октября, получив сообщение о свержении Временного правительства, он стал рассылать по стране, в том числе и в Ставку, телеграммы о поддержке Временного правительства, о том, что донской атаман принимает «на себя всю полноту исполнительной государственной власти в Донской области». Выступая в этот день на заседании Войскового правительства, он выразил надежду на то, что общая цель для всех присутствующих – «борьба с большевизмом», и она будет «объединяющим началом».

Генерал же Алексеев прибыл в Новочеркасск накануне своего шестидесятилетия, 2 ноября. Он преисполнен был самых деловых намерений. О его устремлениях свидетельствует разговор при встрече на станции в вагоне, предоставленном Алексееву, когда Каледин стал жаловаться на сложность положения и недостаток сил.

– Трудновато, Михаил Васильевич, становится. Главное, меня очень беспокоят Ростов и Макеевка. Положим, в Ростове и Таганроге у меня надежные люди, а вот в Макеевке сил не хватает…

– Церемониться нечего, Алексей Максимович. Вы меня извините за откровенность: по-моему, много времени у вас на разговоры уходит, а тут ведь, если сделать хорошее кровопускание, то и делу конец!..

Осмотревшись на месте, Алексеев составляет план действий. «Дело спасения государства, – пишет он в послании к генералу М. К. Дитериксу, своему соратнику по Юго-Западному фронту и работе в Ставке, – должно где-либо зародиться и развиваться. Само собой ничего не произойдет…

Только энергичная, честная работа всех сохранивших совесть и способность работать может дать результаты… Слабых мест у нас много, а средств мало. Давайте группировать средства главным образом на юго-восток, проявим всю энергию, стойкость… Откуда-то должно будет идти спасение от окончательной гибели, политической и экономической. Юго-восток имеет данные дать источники такого спасения. Но его нужно поддержать, спасти самого от потрясений. Вооружимся мужеством, терпением, спокойствием сбора сил и выжиданием…»

Обстановка на Дону оказалась, однако, намного сложнее, чем предполагал Алексеев, стремившийся использовать донские казачьи части для прикрытия сравнительно спокойного формирования армии. Атаман Каледин, ознакомившись с его планами и выслушав просьбу «дать приют русскому офицерству», посочувствовал, но считаясь с теми настроениями, которые сложились в Донской области, просил Михаила Васильевича не задерживаться в Новочеркасске, перенеся временно свою деятельность за пределы Дона: в Екатеринодар, Ставрополь, Владикавказ, Камышин.

– Я убежден, – завершил беседу Каледин, – что в самом ближайшем будущем Ваше присутствие здесь будет совершенно необходимо. Тогда Вы вернетесь, и мы будем работать вместе.

Не обескураженный этим приемом и почти полным отсутствием денежных средств, Алексеев горячо взялся за создание офицерской организации, ставшей вскоре ядром Добровольческой армии. «Было трогательно видеть, – вспоминал А. И. Деникин, – как бывший Верховный главнокомандующий, правивший миллионными армиями и распоряжавшийся миллиардным военным бюджетом, теперь бегал, хлопотал и волновался, чтобы достать десяток кроватей, несколько пудов сахару и хоть какую-нибудь ничтожную сумму денег, чтобы приютить, обогреть и накормить бездомных, гонимых людей».

Люди шли на Дон – офицеры, юнкера, кадеты, гимназисты, солдаты, казаки старших возрастов – сначала поодиночке, затем группами. Уходили из тюрем, из разваливавшихся войсковых частей. Большинство шло на Дон, не имея никакого представления о том, что их ожидает, шли туда, где маяком служили вековые традиции казачьей вольницы. Приходили измученные, оборванные, голодные. Не хватало оружия, боеприпасов – донские склады оказались пустыми. В ноябре прибыл наконец Георгиевский полк, точнее, его ядро, спустя месяц – Славянский ударный полк. Появились юнкера Константиновского и Николаевского киевских военных училищ. 6 декабря приехал Корнилов, несколько позже – Деникин, Марков, Лукомский.

«Шли долгие переговоры об образовании центра, – вспоминал Б. А. Энгельгардт, член Государственной думы, после Февральской революции – военный комендант Петрограда, активный участник контрреволюции на Юге России, – который возглавил бы борьбу с большевиками. Алексеев предлагал взять в руки финансы и политику, предоставляя формирование армии Корнилову. Однако отношения их не налаживались – уж очень различны были по характеру эти два человека. Алексеев стал даже толковать о территориальном разделении работы: он будет вести формирование на Дону, Корнилов – на Кубани.

Но общественные деятели настаивали на том, чтобы тройка – Алексеев, Корнилов, Каледин – работала дружно, совместно. Представители союзников якобы обещали при таких условиях денежную помощь движению в размере 10 млн рублей в месяц. Когда я узнал об этом обещании, то невольно связал его с желанием французского посольства весной 1918 года неофициальным путем приобрести 15 млн рублей, с делом, в котором я принимал участие в Петрограде. Родзянко говорил мне, что первый месячный взнос был получен Алексеевым. Помимо того, при содействии Каледина из конторы государственного банка в Ростове-на-Дону было взято до 40 млн рублей. Начались формирования».

В середине декабря создается Донской гражданский совет – «Всероссийское правительство». Его возглавил триумвират: М. В. Алексеев, А. М. Каледин и Л. Г. Корнилов. На Рождество был обнародован приказ о вступлении генерала Корнилова в командование Добровольческой армией. Ее штаб развернулся в Ростове-на-Дону. Начальником штаба назначается генерал А. С. Лукомский.

«Это было тяжелое время для всех, в том числе и генерала Алексеева, – подчеркивал А. П. Богаевский, описывая свою первую встречу с Михаилом Васильевичем. – В жарко натопленной комнате сидел он за письменным столом, похудевший, осунувшийся, но все такой же деятельный. Сердечно и тепло встретил он меня, вспомнил недавнее прошлое и перешел к настоящему – формированию Добровольческой армии, святому делу, которому он посвятил остаток своей жизни. Я с грустью слушал старика. Еще так недавно передвигал миллионы людей, одним росчерком пера отправлял их на победу или смерть… В его руках была судьба России. И вот сейчас я увидел его с той же крошечной записной книжечкой в руках, как и в Ставке, и тем же бисерным почерком подсчитывал беленький старичок какие-то цифры. Но как они были жалки!

Вместо миллиона солдат – всего несколько сот добровольцев и грошовые суммы, пожертвованные московскими толстосумами на спасение России».

Положение усложнялось постоянными трениями, возникавшими в руководстве. «Я преклонялся перед глубоким патриотизмом, здравым смыслом всех решений Михаила Васильевича, – писал тот же Богаевский. – Он весь горел служением своей великой идее и, видимо, глубоко страдал, когда встречал непонимание или своекорыстные расчеты. Несмотря на свой возраст и положение, духовный вождь белого движения, политический руководитель и организатор его, он скромно уступал первое место Корнилову, а после его смерти и генералу Деникину. Корнилов был с ним иногда очень резок, чаще несправедлив. Но Алексеев терпеливо переносил незаслуженную обиду. Мне лично пришлось только один раз слушать от него после одной из таких вспышек фразу, сказанную бесконечно грустным голосом: «Как тяжело работать в таких условиях!»

И все-таки он работал. Работал много и достаточно плодотворно. Создавались общества помощи офицерам в Петрограде и в Москве, других крупных городах России. Придавая большое значение Сибири и Поволжью, туда были направлены представители Добровольческой армии во главе с генералом Флугом. Противобольшевистский фронт в лице офицерских организаций создавался в Нижнем Новгороде, Казани, Самаре, Царицыне и Астрахани. Произошли встречи Алексеева с представителями английской и французской военных миссий, с Савинковым, Струве, Милюковым, князем Трубецким. Вскоре при нем создается политическое совещание.

Михаил Васильевич всю первую половину января проработал над документом, получившим впоследствии наименование «Воззвание к народам Юга и Юго-Востока России». В нем формулировались цели и организационные основы Добровольческой армии.

Воззвание содержало три важнейших пункта.

Первый пункт определял, что создаваемая армия – «организованная военная сила, способная противостоять надвигающейся анархии и немецко-большевистскому нашествию».

«Первая непосредственная цель Добровольческой армии, – гласил второй пункт, – противостоять рука об руку с доблестным казачеством вооруженному нападению на Юг и Юго-Восток России». «Все русские люди, собравшиеся здесь со всех концов нашей Родины, должны защищать до последней капли крови самостоятельность областей, давшим им приют и являющихся последним оплотом русской независимости, последней надеждой на восстановление Свободной Великой России».

В третьем пункте раскрывалась и вторая цель Добровольческой армии – она «должна встать на страже гражданской свободы, в условиях которой хозяин земли русской – ее народ – выявит через посредство избранного Учредительного собрания свою державную волю, перед которой должны преклониться все классы, партии и отдельные группы населения». «Ей одной будет служить создаваемая армия, все участвующие в ее образовании будут беспрекословно подчиняться законной власти, поставленной этим Учредительным собранием».

В заключении воззвания следовал призыв «встать в ряды Российской рати… всех, кому дорога многострадальная Родина, чья душа истомилась к ней сыновней болью».

В конце февраля 1918 года Добровольческая армия в связи с крахом калединщины оставила Ростов и отошла на Кубань. «Мы уходим в степи, – писал генерал Алексеев. – Можем вернуться только, если будет милость Божья. Но нужно зажечь светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьму». Вскоре Добровольческая армия действительно вернулась на Дон. Летом же начался так называемый второй Кубанский поход, правда, уже под командованием генерала Деникина, сменившего погибшего в начале апреля генерала Корнилова. Он завершился захватом почти всего Северного Кавказа.

18 августа генерал Алексеев принял звание Верховного руководителя Добровольческой армии, генерал Деникин – Главнокомандующего Добровольческой армии.

К этому времени относится введение в действие «Положения об Особом Совещании при Верховном руководителе Добровольческой армии». Инициатива разработки этого документа принадлежала В. В. Шульгину, который летом 1918 года при свидании с Михаилом Васильевичем на Дону высказал настойчивую рекомендацию создать высший орган гражданского управления и составил даже краткий проект соответствующего приказа. Он вышел в свет 20 августа. Приложение к приказу ввиду крайне сложной общей обстановки было издано несколькими экземплярами с грифом «секретно».

«Особое совещание, – отмечалось в Положении, – имеет целью разработку всех вопросов, связанных с восстановлением органов Государственного управления и самоуправления в местностях, на которые распространяется власть и влияние Добровольческой армии, обсуждение и подготовку законопроектов по всем отраслям Государственного устройства… организацию сношений со всеми областями бывшей Российской империи… с представителями стран согласия, бывших в союзе с нами, и выработку планов совместных действий в борьбе против коалиции Центральных держав… установление тесной связи со всеми выдающимися государственными деятелями по всем отраслям государственного управления…

Особое Совещание состоит из следующих отделов: государственного устройства, внутренних дел, дипломатическо-агитационного, финансового, торговли и промышленности, продовольствия и снабжения, земледелия, путей сообщения, юстиции, народного просвещения и контроля.

Председателем Особого совещания состоит Верховный Руководитель Добровольческой армии генерал от инфантерии Алексеев. Его заместители в порядке постепенности: первый – командующий армией генерал-лейтенант А. И. Деникин, второй – помощник Верховного руководителя генерал от кавалерии А. М. Драгомиров, третий – помощник командующего армией генерал-лейтенант Лукомский».

Далее в документе следовало 18 параграфов. В них определялся постоянный состав Особого совещания (генералы Деникин, Драгомиров, Лукомский, Романовский, управляющие отделами и делами совещания), порядок назначения управляющих отделами и их помощников, состав канцелярии, внутренний порядок и распределение работ в основных органах совещания, права должностных лиц. Положение раскрывало также функции «больших» и «малых» заседаний Особого совещания. В нем подчеркивалось, что «заседания, как «малые», так и «большие», имеют исключительно совещательный характер, принятые на них решения не обязательны для Верховного руководителя или для командующего армией, кои могут принять и самостоятельное решение, дав ему силу закона».

Генерал М. В. Алексеев на смертном одре.

Для Михаила Васильевича это были по сути дела последние дни его активной деятельности как руководителя вооруженных сил белого движения. В начале весны он тяжело заболел и вместе с сыном, которому недавно исполнилось десять лет, выехал в Екатеринодар, только что захваченный конницей генерала Эрдели. Там его поместили в военный госпиталь. Будучи больным, Михаил Васильевич сохранял за собой функции руководителя администрации Добровольческой армии.

Утром 25 сентября (8 октября) командующий Добровольческой армией генерал А. И. Деникин получил записку от своего заместителя генерала А. М. Драгомирова: «У Михаила Васильевича началась агония. Конец может наступить ежеминутно».

К вечеру он скончался.

Похороны М. В. Алексеева в Екатеринодаре 10 сентября 1918 г.

Похоронен был Михаил Васильевич Алексеев, генерал от инфантерии русской армии, кавалер 16 российских и 12 зарубежных наград, в чистом поле вблизи Екатеринодара. Лишь спустя годы его жена, Анна Николаевна, дочь Вера и ее муж Михаил Константинович Борель сумели добиться разрешения перевезти прах Михаила Васильевича в Югославию и там произвести перезахоронение.

В Югославии семья Алексеева прожила до 1942 года. Здесь вышла замуж за адъютанта сербского короля вторая дочь Михаила Васильевича – Клавдия, прожив недолгую жизнь. Она скончалась вскоре после того, как отметила свое тридцатипятилетие. Тяжело болел и сын четы Алексеевых – Николай. Он особенно страдал с осени 1942 года, когда вынужден был переехать в Германию, где находился под наблюдением гестапо. С 1946 года все члены семьи Алексеевых переехали в Аргентину. После смерти Анны Николаевны Вера Михайловна, познакомившись с записями отца, стала увлеченно работать над книгой «Сорок лет службы в императорской армии». Ее содержанием стал рассказ о жизни и деятельности генерала М. В. Алексеева. Умерла Вера Михайловна в Буэнос-Айресе в 1991 году, передав свой труд сыну Михаилу. Так появился «Аргентинский архив» генерала Алексеева.

Какой же оценки заслуживает этот человек?

Михаил Васильевич немного не дожил до окончания Первой мировой войны, в ходе и исходе которой сыграл немаловажную роль. «Когда говорят о русской стратегии в мировую войну, – подчеркивал А. И. Деникин, – то надлежит помнить, что с августа 1915 года эта стратегия – исключительно личная Михаила Васильевича Алексеева. Он один несет историческую ответственность за ее направления, успехи и неудачи. Никто не имел, кроме него, столь решающего влияния на стратегические решения».

Аналогична оценка военной деятельности генерала Алексеева и А. Ф. Керенским. «Все, кто следил за развитием событий на фронте в период наступления немцев весной и летом 1913 года, – писал он, – понимали, что, несмотря на огромное превосходство в вооружениях и блестящие тактические успехи, даже несмотря на растерянность, царившую среди генералов великого князя Николая Николаевича, Верховное командование Германии потерпело стратегическое поражение. Планировавшаяся им операция «двойного охвата», призванная взять в клещи целую русскую армию, уничтожив ее тем самым как военную силу, полностью провалилась. Оправившись от нанесенных ей ударов, русская армия заняла позиции новой оборонительной линии, которые она удерживала вплоть до Октябрьской революции.

По мнению наблюдателей, продолжает Керенский, такую замечательную стратегию удалось успешно осуществить главным образом благодаря усилиям генерала М. В. Алексеева, которого царь назначил начальником штаба Ставки, передав тем самим руководство русской армией в руки лучшего в Европе стратега. И действительно, поскольку новый Верховный главнокомандующий счел за благо не вмешиваться в оперативные планы генерала Алексеева, к осени положение на фронте значительно улучшилось».

Сложнее дать оценку деятельности Михаила Васильевича как одного из руководителей белого движения в России. Не вызывает сомнения одно – он жил и трудился, будучи глубоко убежденным, что делает это на благо Российского государства, на «Восстановление cвободной великой России».

Глава третья

Фронт

Создание фронтовых органов управления

Впервые прообраз фронтового управления появился в России в годы Русско-японской войны, когда в Маньчжурии было развернуто несколько армий и остро встал вопрос согласованного управления ими. Но тогда по разным причинам до конца этот вопрос решен не был. С новой силой он встал летом 1914 года, когда на западной границе Российской империи было развернуто сразу два фронта – Северо-Западный и Юго-Западный. В последующем был создан и третий – Западный фронт. Каждый из фронтов состоял из нескольких армий и для проведения операций должен был руководить ими.

Безусловно, огромную роль в организации управления войсками играло наличие сил и средств управления. До начала войны для управления войсками фронтов и армий предусматривалось широкое использование общегосударственной почтово-телеграфной связи. Все учреждения этой связи в масштабе Ставки Верховного главнокомандующего подчинялись управлению дежурного генерала Ставки, в масштабе фронта – управлению дежурного генерала штаба фронта, в масштабе армии – Управлению дежурного генерала штаба армии.

Почтовые отделения были расположены во всех городах и крупных поселках театра предстоящих военных действий. Но их предполагалось использовать только для несекретной (гражданской) переписки между различными воинскими штабами и учреждениями. Секретная документация передавалась посредством фельдъегерской связи.

Для передачи срочных приказов и донесений, различных служебных переговоров использовались телеграфные линии связи, проложенные в мирное время. Информация передавалась и принималась с помощью телеграфных аппаратов.

Имелись первые линии радиосвязи правительственного, войскового и почтово-телеграфного уровней. Эти радиостанции были расположены, главным образом, на побережье Балтийского и Черного морей и обеспечивали связь с кораблями флота, а также в крепостях. Так, мощные радиостанции на побережье Балтийского моря имелись в Риге, на о. Руно, в Либаве, в Ревеле, на берегу Черного моря – в Николаеве и Одессе, а также в Санкт-Петербурге, Москве и Бобруйске. К началу 1914 года в распоряжении почтово-телеграфного ведомства имелось 19 радиостанций, предназначенных для общего пользования и для обслуживания русских судов.

Оперативную связь в русской армии к началу Первой мировой войны обеспечивали специальные подразделения, на вооружении которых находились различные средства связи. К 1910 году в инженерных войсках имелось уже 39 саперных батальонов, по две телеграфных роты каждый. 11 батальонов с началом войны выделялись в самостоятельные части, которые предназначались для обеспечения связи штабов фронтов и армий.

Телеграфные роты саперного батальона и отдельные телеграфные роты имели одинаковую организацию. В каждой роте имелось 4 телеграфных аппарата, 72 телефонных аппарата различного типа, 32 версты телефонного и 84 версты телеграфного кабеля. Численный состав роты доходил до 425 человек. Все телеграфные роты были вооружены телеграфными аппаратами Морзе. Телеграфные буквопечатающие аппараты Юза и Бодо также имелись на телеграфах Ставки, фронтов и армий. Они принадлежали почтово-телеграфным отделениям гражданского почтово-телеграфного ведомства и придавались этим штабам только для обслуживания их во время войны.

В том же 1910 году в русской армии насчитывалось 8 искровых рот, которые придавались Ставке Верховного главнокомандующего, штабам фронтов и армий. Кроме того, в крепостях, расположенных по западной границе Российской империи, имелись крепостные искровые роты. Каждая искровая рота состояла из двух отделений по три станции в каждом, т. е. имела шесть действующих станций и одну запасную. Эти станции имели дальность действия до 250 верст при развернутой телескопической мачте высотой 25 м. Кроме того, в штабах фронтов к началу войны имелось несколько десятков кавалерийских радиостанций РОБТиТ, которые монтировались на одной двуколке и имели дальность действия до 60 км.

Таким образом, к началу Первой мировой войны необходимость создания системы оперативно-стратегического управления сухопутными войсками уже была доказана теоретически. Был разработан и издан ряд руководящих документов по этому вопросу, в которых рассматривались обязанности Верховного главнокомандующего, командующих фронтами и армиями, состав штабов этих органов управления, их штаты. Недостатком всех этих документов было то, что в них основное значение уделялось количеству личного состава, их денежному содержанию, а не работе в боевой обстановке.

Руководящие документы по вопросам полевого управления войсками в военное время в войска поступили с большим опозданием, фактически с началом мобилизации, в незначительном количестве. Имевшиеся к тому времени в войсках Проекты положения о полевом управлении войск в военное время имели значительные расхождения с утвержденным Положением, что вносило значительную путаницу. Это дает основание утверждать, со ссылкой на авторитетных свидетелей, что к началу войны войска не имели твердой теоретической базы для действий в оперативно-стратегическом масштабе.

Командующие фронтами и армиями в начале Первой мировой войны в недостаточной степени обладали практическим опытом управления войсками такого масштаба при ведении военных действий. В штабах фронтовых и армейских объединений по штату было предусмотрено слишком мало специалистов, способных решать задачи управления в масштабах своих объединений. В среднем на каждую сотню офицеров-командиров приходился один офицер-управленец.

Наличие средств управления в штабе фронта было явно недостаточным для оперативного руководства войсками в условиях войны. Радиосвязь была развита крайне слабо. Для телеграфной, телефонной и почтовой связи использовались стационарные линии, средства и чиновники, которые не обеспечивали необходимой скрытности информации.

Все это в целом дает основания сделать общий вывод, что к ведению военных действий в оперативно-стратегическом масштабе к августу 1914 года вооруженные силы Российской империи не были готовы. Несмотря на развертывание соответствующих органов управления, пунктов управления и наличие определенных средств управления, система управления оперативно-стратегического уровня не выполняла функций управления войсками и сводилась к направлению политических директив, указаний общего плана и сбору информации от нижестоящих штабов и войск.

Генерал Яков Жилинский

Шел тридцать четвертый день Первой мировой войны. Восточно-Прусская операция, успешно начатая месяц тому назад войсками Северо-Западного фронта под командованием генерала от кавалерии Я. Г. Жилинского, в итоге завершилась тяжелым поражением русских войск. Потери фронта составили около 250 тысяч человек, в том числе пленными 135 тысяч солдат и офицеров. Верховный главнокомандующий Вооруженных сил России великий князь Николай Николаевич, давая оценку деятельности командующего войсками Северо-Западного фронта, в телеграмме императору Николаю II отмечал: «Генерал Жилинский потерял голову и вообще неспособен руководить операциями». Вслед за телеграммой 3 (16) сентября 1914 года последовало отстранение генерала Я. Г. Жилинского от занимаемой должности [1]. Тем самым была поставлена точка на его дальнейшей карьере как крупного военачальника.

Яков Григорьевич родился 15 (27) марта 1853 года в Рязанской губернии в семье потомственных дворян, корни которых уходили в смоленское шляхетство. Его предки служили российскому престолу в разных чинах и были жалованы государями деревнями. В 1787 году род Жилинских получил признание в дворянстве. Их дворянский герб включал щит, имеющий зеленое поле, по которому вертикально проходила золотая полоса. На ее середине по красному полю крестообразно положены две шпаги, направленные острием вверх. Щит был увенчан дворянскими шлемом и короной.

Отец Якова Григорий Иванович 25 лет отдал служению в русской армии. В 1849 году, выслужив чин майора, он обзавелся семьей и оставил воинскую службу. Но идеи служения Отечеству с оружием в руках в семье проповедовались неизменно.

В двадцатилетнем возрасте Яков поступил на военную службу в 1-й гусарский Сумский его королевского высочества наследника принца Датского полк. Через год он был зачислен в Николаевское кавалерийское училище, которое корнет Жилинский закончил в 1876 году по первому разряду и первым по списку. Его имя за отличные успехи в учебе было занесено на мраморную доску училища.

Офицерскую службу Жилинский начал в том же полку, из которого поступил в училище, а несколько позже переводится в Кавалергардский ее величества полк. Служба приносит ему определенное удовлетворение. Однако становится очевидным, что для достижения новых высот в служебной карьере необходимо иметь хорошую профессиональную подготовку. Жилинский поступает в Николаевскую академию Генерального штаба. На третьем году обучения в академии, накануне тридцатилетия, два радостных события произошло в жизни Якова Григорьевича. 10 марта 1883 года за отличные успехи в учебе он был произведен в штабс-ротмистры, а через четыре дня в семье Жилинских появился первенец. Жена Варвара Михайловна, дочь гвардии штабс-ротмистра М. Осоргина, родила девочку, которую назвали Марией (22 июля 1905 года она будет всемилостивейшее пожалована фрейлиною ее Величества государыни императрицы Александры Федоровны) [2].

Через несколько месяцев после рождения дочери Яков Григорьевич закончил военную академию, как и военное училище, по первому разряду и был причислен к службе Генерального штаба. Он был назначен на должность квартирмейстера в штаб 1-й гренадерской дивизии, но вскоре переведен в военно-учетный комитет Главного штаба, где и проработал последующие 13 лет.

Эти годы для Жилинского стали знаковыми. Последовательно занимая должности младшего и старшего делопроизводителя, он принимает активное участие в исследовании военного опыта иностранных государств, в результате чего появились его первые печатные труды, не подлежавшие в то время оглашению. За свою работу Яков Григорьевич был отмечен рядом наград: российскими орденами Святой Анны 3-й степени (1888 г.), святого Станислава 2-й степени (1894 г.), Святой Анны 2-й степени (1896 г.), а также несколькими иностранными орденами. В 1888 г. он был награжден орденом Прусской короны 2-й степени, спустя два года – Командорским крестом нидерландского ордена Льва и Командорским крестом 2 класса Виртембергского ордена Фридриха, а в 1894 году – сербским орденом Почетного легиона, турецким орденом Меджидия 2-й степени, в последующие два года – черногорским орденом князя Даниила Первого 2-й степени и Командорским крестом ордена Вюртембергской короны [3].

В декабре 1896 года служба полковника Жилинского в Главном штабе прерывается. Он прикомандировывается на полтора года к лейб-гвардейскому Уланскому Ее Величества государыни императрицы Александры Федоровны полку для практического изучения кавалерийской службы. По истечении назначенного срока Яков Григорьевич назначается в распоряжение начальника Главного штаба.

В мае 1898 года он направляется на театр испано-американской войны на остров Кубу в качестве военного агента России при испанской армии. По возвращении в Россию о своих пятимесячных наблюдениях Яков Григорьевич представил отчет. В нем он основательно раскрыл картину этой войны с выявлением причин поражений испанской армии, сделал полезные для Российской армии обобщения и выводы. Отчет оказался настолько интересным, что по решению начальника Главного штаба был издан значительным тиражом и направлен для изучения в войсках и военно-учебные заведения. Испанское правительство наградило полковника Жилинского орденом, а в октябре этого же года император Николай II присвоил ему звание почетного гражданина города Михайлова Рязанской губернии, на территории которой Яков Григорьевич имел родовое наследство в 670 гектаров земли [4].

В следующем году полковник Жилинский, зарекомендовавший себя человеком с довольно высокими аналитическими способностями, включается в состав делегации Военного министерства на Гаагскую конференцию, на которой 26 государств приняли три конвенции о законах и обычаях войны.

В августе 1899 года Яков Григорьевич вступил в командование 52-м драгунским Нежинским полком. Ровно через год, в возрасте 47 лет, он был произведен в генерал-майоры с одновременным назначением на пост генерал-квартирмейстера Главного штаба, в круг ведения которого входила тогда вся служба Генерального штаба. Его усердие по службе за это время было отмечено восемью отечественными и зарубежными орденами, а также подарком с вензелевым изображением имени Его императорского Величества [5].

В ночь на 27 января (9 февраля) 1904 года нападением японского флота на русскую эскадру в Порт-Артуре началась Русско-японская война, преследовавшая цель передела сфер влияния на Дальнем Востоке противоборствующими сторонами. В этот же день главнокомандующим всеми сухопутными и морскими силами, действовавшими против Японии, был назначен наместник царя на Дальнем Востоке адмирал и генерал-адъютант Евгений Иванович Алексеев, внебрачный сын Александра II. На должность начальника штаба получил назначение генерал-лейтенант Я. Г. Жилинский, удостоенный очередного воинского звания одновременно с назначением на новую должность. При штабе главнокомандующего состоял многочисленный штат адъютантов, генералов, штаб и обер-офицеров Генерального штаба (в общей сложности свыше 100 человек).

Очевидцы отмечали, что в течение всего времени совместной работы между царским наместником и начальником штаба взаимодоверие отсутствовало. Стало это следствием того, что наместник хотел иметь начальником штаба своего старого, постоянного и доверенного сотрудника 44-летнего генерала Василия Егоровича Флуга. Но в Петербурге сочли, что он слишком молод для такого поста, и послали к наместнику генерала Жилинского. Генерал Флуг, оставаясь при наместнике в роли генерал-квартирмейстера, служил передаточным звеном между наместником и его начальником штаба. Нельзя не признать, что такая связь была очень опасной, не объединявшая, а разъединявшая двух весьма важных должностных лиц, живших в отдельных поездах и сравнительно редко встречавшихся. И только благодаря такту и огромной выдержке генерала Флуга удалось избежать полного разрыва в деятельности адмирала Алексеева и генерала Жилинского.

Общее руководство русскими войсками на Дальнем Востоке со стороны адмирала Алексеева длилось не долго. Вскоре в помощь ему для командования морскими силами был назначен адмирал С. О. Макаров, а для командования сухопутными силами – генерал от инфантерии А. Н. Куропаткин, военный министр России. Будучи командующим Маньчжурской армией, Алексей Николаевич был наделен правами главнокомандующего, ему предназначалась вполне самостоятельная и ответственная роль по командованию войсками с целью «облегчить наместнику выполнение выпавшей на его долю тяжелой исторической задачи». Оказанное Куропаткину доверие в отношении командования войсками на театре войны привело к тому, что влияние наместника и его начальника штаба на ход военных действий стало весьма ограниченным. Им, передавшим все войска в распоряжение генерала Куропаткина, не оставалось ничего другого, как давать советы и делиться предложениями. Если же наместник усиливал свои требования, то Куропаткин обращался с жалобой в Петербург. Иногда, правда, он соглашался с рекомендациями Алексеева. Чаще всего это делалось для того, чтобы затем можно было в случае неудачи свалить всю вину и ответственность на наместника. За это штаб наместника, как отмечали современники, мстил Куропаткину и подвергал беспощадной критике все его действия. Не оставался в стороне и штаб Маньчжурской армии, который со злобой говорил про штаб наместника.

В действительности надо признать, что в штабе наместника придерживались во время этой войны более здравых взглядов, выражавшихся не в выжидательной стратегии, а в решительном наступлении. В каком виде все это вылилось бы на практике, сумей штаб наместника осуществить свои планы, взяв на себя ответственность, – это другой вопрос. Во всяком случае, противоречия между двумя штабами не способствовали достижению общей цели, а генерал Жилинский, к сожалению, не смог изменить в лучшую сторону складывающуюся ситуацию. 26 октября 1904 года, с ликвидацией штаба наместника, завершилась деятельность Якова Григорьевича в Русско-японской войне. Она была отмечена двумя орденами: Святого Станислава 1-й степени с мечами и Святой Анны I степени с мечами.

Возвратившись в столицу, генерал Жилинский в течение нескольких месяцев находился в распоряжении военного министра, затем около полутора лет командовал 14-й кавалерийской дивизией Варшавского военного округа.

Этот период жизни Я. Г. Жилинского был связан с одной «темной» историей, о которой шепотом говорили офицеры в своем кругу. По распространенной в то время легенде, генерал Жилинский имел любовницу в Варшаве и в один из своих приездов застал ее в передней, целующейся с офицером. В порыве ревности Яков Григорьевич выстрелом из револьвера убил своего соперника. Чтобы скрыть убийство, Жилинский вместе с любовницей вложили в руку офицера револьвер и, позвав швейцара, заявили о его самоубийстве. Проведенное следствие подтвердило версию, выдвинутую генералом и его любовницей. Однако в офицерских кругах говорили о том, что Жилинскому просто удалось откупиться от обвинения, заплатив очень большие деньги.

Казалось бы, такая криминальная история способна была оказать негативное влияние на служебный рост генерала Жилинского. Но этого не произошло. Вскоре Яков Григорьевич был назначен командиром 10 армейского корпуса, а 18 апреля 1910 года ему присваивается очередное воинское звание – генерал от кавалерии.

22 февраля 1911 года Я. Г. Жилинский принял должность начальника Генерального штаба Сухопутных войск Российской империи, сменив на этом посту генерала Ф. Ф. Палицына. Мир уже стоял на пороге Первой мировой войны, и перед Генеральным штабом стояли исключительно сложные и ответственные задачи. Одним из направлений его деятельности стало согласование планов войны России и Франции против Германии и Австро-Венгрии, а также разработка стратегического плана ведения войны самой русской армией.

В августе 1913 году в Красном Селе, что под Петербургом, состоялось девятое с 1892 года совещание начальников Генеральных штабов союзных государств Франции и России. Третий раз в его работе участвовали генерал Ж. Жоффр от Франции и генерал Я. Г. Жилинский от России. На этом совещании вопрос о взаимодействии союзников был центральным. Было подтверждено мнение глав союзных штабов, что Германия первоначально направит большую часть сил против Франции, оставив лишь незначительную часть против России. Генерал Жоффр заявил, что Франция введет в сражение на своей границе почти все свои силы, общее число которых составит полтора миллиона человек, что будет на 200 тысяч человек больше, чем предусматривалось текстом конвенции 1912 года. Сосредоточение на границе планировалось закончить на десятый день, наступательные действия начать утром одиннадцатого дня. Генерал Жилинский со своей стороны отметил, что Россия введет в действие против Германии группировку численностью до 800 тысяч человек. Сосредоточение действующих войск предполагалось закончить по просьбе союзников на пятнадцатый день мобилизации несмотря на то, что, по расчетам военных специалистов России, это можно было сделать не ранее чем на восемнадцатый день.

Во время этой же встречи было принято соглашение о наиболее выгодном направлении удара русских войск против Германии. Наступление представлялось начать в полосе от Нарева на Алленштейн (в случае сосредоточения немцев в Восточной Пруссии) или прямо на Берлин (если бы немецкое командование сосредоточило свои главные силы в районе Торн, Познань).

Отечественные военные специалисты считали, что принятие такого обязательства стесняло стратегическую свободу российского высшего военного командования в распределении своих сил. Некоторые государственные деятели, в частности начальник Главного штаба и председатель Военно-учебного комитета генерал от инфантерии Н. Н. Обручев, увидев эту ошибку при подписании конвенции в 1892 году, обращаясь к военному министру и императору, писал: «Мы должны сохранить за собою свободу распределять так свои войска, чтобы нанести решительный удар армиям Тройственного союза. Может быть для достижения сей цели нам прежде всего придется направить главные силы против Германии, как опаснейшего и сильнейшего противника, но может быть представится еще более выгодным сокрушить как можно скорее Австрию, чтобы затем легче справиться с изолированной Германией. Нам надо сохранить за собой безусловную свободу действий и потому в вопросе о совместных с Францией операциях, кажется, наилучшим будет ограничиться лишь общим обязательством в случае нападения одной из держав Тройственного союза на Францию, тотчас же мобилизовать свою армию и начать военные действия против ближайших нам держав сего союза – Германии и Австрии, требуя с французской стороны соответственного обязательства» [6]. Но эта точка зрения, известная Якову Григорьевичу и представляющаяся ему целесообразной, под воздействием генерала Жоффра была отвергнута.

На встрече последовало изложение общих основ сосредоточения и группировки французских и русских армий против Германии. Представители держав согласились относительно необходимости направить удар в сердце неприятельской страны. Было признано разумным сосредоточить силы таким образом, чтобы быть в состоянии действовать либо против сил противника в Восточной Пруссии, либо идти на Берлин по операционной линии к югу от этой провинции. Не отрицая необходимости для России держать многочисленные силы против Австро-Венгрии и Швеции, генерал Жоффр считал, что поражение Германии значительно облегчит операции русских армий против других держав Тройственного союза. Он полагал необходимым добиться уничтожения с самого начала вооруженных сил Германии. С этой целью возникла задача ускорить мобилизацию и сосредоточение союзных армий.

На русском фронте успешное решение этой проблемы было связано с наличием железных дорог, которых в приграничных районах была недостаточно. Но Жилинский заверил присутствующих, что многое уже сделано. Некоторые из работ, намеченных на совещании начальников штабов в прошедшем году, уже были выполнены. В четыре раза была увеличена пропускная способность на участке Жабинка – Брест, в два раза на участках Брянск – Гомель, Лунинец – Жабинка и Орел – Варшава. Предполагается постройка новой двухколейной линии Рязань – Тула – Варшава. На совещании было намечено проведение второй колеи на участках Батрики – Пенза – Смоленск, Ровно – Барановичи и Лозовая – Полтава – Киев – Сарны. Также было признано целесообразным перейти на европейскую колею железных дорог на левом берегу Вислы и увеличить количество мостов через эту реку в Варшавском районе.

На совещании обсуждался вопрос о ведении военных действий. Было признано совершенно необходимым для союзных армий добиться как можно скорее решительного успеха. Не без оснований считалось, что неудача французских армий в начале войны позволит Германии перенести на свою восточную границу часть сил, которые продолжали бы сражаться против Франции. Если же французские армии одержат верх над силами, выставленными против нее Германией, то этот успех облегчит операции русских армий, так как Германия не будет в состоянии перенести свои войска с Западного фронта на Восточный. Для того чтобы создать угрозу наступления на территорию Германии с района Варшавы, Жилинский предложил развернуть в Польше дополнительно еще один армейский корпус.

В конце совещания было определено, что связь между штабами будет осуществляться по уже отлаженному каналу через Англию, с которой имеется соглашение по данному вопросу.

Совещание союзников, таким образом, прошло под давлением начальника главного штаба Франции генерала Жоффра. Он смог подчинить решение ключевых вопросов интересам своего государства, что нельзя сказать о генерале Жилинском. Тогда Яков Григорьевич, вероятно, не полагал, что за допущенные серьезные уступки союзнику придется расплачиваться великой кровью русских солдат и офицеров и своей военной карьерой.

В начале 1914 года в возрасте 67 лет умер варшавский генерал-губернатор и командующий войсками Варшавского военного округа генерал-адъютант генерал от кавалерии Г. А. Скалон. Преемником его стал генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский, который к этому времени утратил симпатии со стороны как военного министра В. А. Сухомлинова, так и царя Николая II и имевший в войсках за свою худобу и высокий рост прозвище «Живой труп». Вместо Якова Григорьевича начальником Генерального штаба был назначен начальник императорской Военной академии генерал Н. Н. Янушкевич.

Заметим, что за шесть последних предвоенных лет на посту начальника Генерального штаба России промелькнуло шесть лиц. Наиболее длительный срок на этом важном посту находился генерал Жилинский. Вместе с тем его трехгодичный срок не идет ни в какое сравнение с пребыванием в соответствующей должности лиц в Германии: старый Мольтке занимал этот пост 31 год, Шлиффен – 14 лет, наконец «молодой» Мольтке (племянник старого фельдмаршала) – 9 лет. Но в России, границы которой соприкасались с гораздо большим числом соседей и которая поэтому жила в военном отношении более сложной жизнью, не считались с необходимостью следовать этому примеру. Происходило это отчасти потому, что на начальника Генерального штаба в императорской России смотрели в верхах не как на человека, непосредственно отвечающего за безопасность страны, а скорее как на парадного генерала, едва ли не главную обязанность которого составляло присутствие в свите царя на всех многочисленных празднествах и войсковых смотрах. При такой позиции продолжительному пребыванию одного и того же лица в упомянутой должности не придавалось особого значения, и генералы на посту начальника Генерального штаба менялись без опасений.

Не прошло и месяца после вступления генерала Жилинского в новую должность, как ему пришлось принять участие в стратегической игре, проходившей в Киеве с 20 по 24 апреля 1914 года под руководством военного министра В. А. Сухомлинова. В основание ее были положены действия русской армии в случае войны с Австро-Венгрией. На игру были привлечены те генералы, которые предназначались к занятию должностей командующих фронтами, армиями и начальников соответствующих штабов. Генерал Жилинский на этой игре выступал в роли командующего войсками Северо-Западного фронта. Начальником штаба у него был генерал В. А. Орановский, 1-й армией командовал генерал П. К. Ренненкампф, а 2-й – генерал К. А. Траунбенберг.

В ходе этой стратегической военной игры Я. Г. Жилинский, как командующий фронтом, повел себя достаточно авантюрно. Он перешел в решительное наступление всеми имеющимися силами одновременно, не ожидая развертывания остальных сил фронта и резервов на среднем Немане. Посредник из отдела генерал-квартирмейстера Генерального штаба напомнил командующему фронтом о том, что по легенде игры на это время у немцев огромный перевес в силах в этом районе. Но генерал Жилинский на это даже не отреагировал. Под одобряющее кивание головой Сухомлиновым он двинул свои войска громить «паршивых пруссаков» и «молодецким ударом» нанес им поражение… но только на бумаге. Оперативные расчеты не делались, а по завершении игры детальный разбор действий должностных лиц не проводился. Сухомлинов в своем докладе царю отделался лишь фактическим изложением событий, без принципиальных оценок и выводов.

И вот наступило лето 1914 года, началась Первая мировая война. В командование Северо-Западным фронтом, согласно стратегическому плану, вступил генерал-губернатор и командующий войсками Варшавского военного округа генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский. По его приказу войска 1-й и 2-й армий двинулись вперед…

Яков Григорьевич неплохо знал обоих командующих армиями.

С Александром Васильевичем Самсоновым он познакомился еще во время учебы в Николаевском кавалерийском училище. Жилинский был тогда молодым удальцом и лучшим в училище воспитанником. Самсонов, обучавшийся на младшем курсе, был его другом и подзащитным. Александр хотел в своих поступках, действиях, сноровке походить на куратора, а при возможности и обойти его в очном споре. Однажды перед выводом в летний лагерь в Красное Село на берег Дудергофского озера Жилинский предложил Самсонову участвовать в «карусели» (так назывались конные состязания в манеже). Обойти вахмистра юнкеру не удалось, скакал без особого блеска, несколько тяжеловато, но храбро, чем заслужил похвалу.

После выпуска из училища Яков Григорьевич постоянно держал в поле зрения служебный рост своего воспитанника. Ему было известно, что Александр Васильевич сразу же после выпуска из училища оказался на Русско-турецкой войне. Позже они встречались во время обучения в академии Генерального штаба. С восторгом вспоминали забавные истории из жизни училища. Потом их пути вновь разошлись. Встретились через одиннадцать лет на Русско-японской войне. Об Александре Васильевиче, командовавшем 9-й Восточно-Сибирской дивизией, гремела слава. За успешное обеспечение отхода Маньчжурской армии он был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени. После Русско-японской войны Александр Васильевич стал начальником штаба Варшавского военного округа. В это время воспитанник обошел по служебной лестнице своего учителя, который командовал дивизией в этом же округе. В 1907 году генерал Самсонов убыл в другой округ, но через семь лет они встретились вновь. Теперь их роли поменялись. Туркестанский генерал-губернатор, командующий войсками Туркестанского военного округа и войсковой атаман Семиреченского казачьего войска генерал от кавалерии Самсонов, приняв 2-ю армию, опять вошел в непосредственное подчинение генерала от кавалерии Якова Григорьевича Жилинского.

Генерал от кавалерии Павел Карлович Ренненкампф, командующий 1-й армией, был на год младше Жилинского. Яков Григорьевич помнил его по академии Генерального штаба, по службе в Варшавском военном округе, по Русско-японской войне, в которую Павел Карлович вступил овеянный легендами Китайского похода, имея два офицерских ордена Св. Георгия – 4-й и 3-й степеней. В то же время он помнил, что в боях с японцами генерал Ренненкампф не проявил качеств, необходимых военачальникам. Зато в силе духа ему отказать было невозможно. Он лично, с маузером в руке, водил войска в атаку. В 1906 году, при отсутствии сильного противника, Павел Карлович вновь заставил говорить о себе всю Россию, стремительно подавив революционные выступления рабочих в Сибири. После семи лет командования корпусом «энергичный» генерал Ренненкампф получил повышение по службе, став командующим Виленским военным округом. С этой должности он и вступил в командование 1-й армией Северо-Западного фронта.

На одиннадцатый день мобилизации генерал Жилинский получил директиву от Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. В ней отмечалось: «По имеющимся вполне достоверным данным Германия направила свои главные силы на западную свою границу против Франции, оставив против нас меньшую часть своих сил… Армиями Северо-Западного фронта необходимо подготовиться к тому, чтобы в ближайшее время, осенив себя крестным знамением, перейти в спокойное и планомерное наступление» [7]. По мнению Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича, наступление могло бы начаться с четырнадцатого дня мобилизации, то есть 31 июля.

В тот же день Яков Григорьевич принял решение на наступление, которое после незначительного уточнения получило окончательное оформление в директивах командующего войсками фронта командующим 1-й и 2-й армиями. Операция войск Северо-Западного фронта мыслилась в форме концентрического удара двумя армиями, с охватом обоих флангов противника, находящегося, по мнению Жилинского, в «заозерном пространстве». Войскам ставилась задача нанести поражение противнику и овладеть Восточной Пруссией с целью создания выгодного положения для дальнейших операций по вторжению в пределы Германии. 1-я армия должна была наступать в обход Мазурских озер с севера, отрезая 8-ю немецкую армию от Кенигсберга (ныне Калининград). 2-й армии предстояло вести наступление в обход этих озер с запада, не допуская отвода противником войск за Вислу, тем самым лишив его преимуществ, вытекающих из действий по внутренним операционным направлениям. Верховный главнокомандующий в телеграмме к Жилинскому выразил уверенность в том, что принятое решение будет непрекословно и энергично приведено в исполнение.

Русские войска обладали некоторым превосходством над противником. В составе Северо-Западного фронта было 19 пехотных и более восьми кавалерийских дивизий, 1134 орудия, 54 самолета. 8-я немецкая армия насчитывала 15 пехотных и одну кавалерийскую дивизии, 938 орудий, 56 самолетов, два дирижабля. Правда, у германцев была более мощная артиллерия. Они располагали 188 тяжелыми орудиями, тогда как русские их имели всего 24.

Избранная генералом Жилинским форма оперативного маневра таила в себе большую угрозу для противника. Она ставила его под двойной удар. Вместе с тем в решении командующего войсками Северо-Западного фронта имелся ряд слабых мест. Во-первых, стремление выполнить в срок союзнические обязательства перед Францией приводило к тому, что в наступление бросались войска, не завершившие сосредоточения. Во-вторых, не учитывалось в должной мере материальное обеспечение операции: армейские тылы развернуты не были. В-третьих, недооценивались возможности противника и переоценивались свои. И, наконец, в отличие от замысла операции, задача 2-й армии ставилась с менее глубоким охватом, что не приводило к нанесению концентрического удара, а ограничивалось лишь выталкиванием противника из-за озерного пространства. Исполнение маневра затруднялось тем, что русским армиям предстояло действовать по внешним операционным направлениям, разобщенным одно от другого районом Мазурских озер. В этих условиях особое значение приобретала надежность руководства войсками и прежде всего организация взаимодействия между обеими армиями.

Германское командование, понимая опасность возможного наступления русских в двух направлениях и обладая меньшей по численности, но компактно расположенной группировкой, решило оборонять Восточную Пруссию активно, выставляя прикрытие то против одной, то против другой русской армии, а главными силами последовательно нанести им поражение. Хорошо развитая сеть дорог позволяла немцам производить быструю перегруппировку войск и достигать в нужные моменты превосходства в силах и средствах над русскими. «Когда русские придут, – писал Мольтке Вальдерзее, – никакой обороны, а только наступление, наступление, наступление» [8].

В период подготовки операции генерал Жилинский остро ощутил свою ошибку в расчетах времени готовности русской армии к наступлению, допущенную им во время обмена мнений начальников генеральных штабов союзных армий. Он пытался отодвинуть срок перехода войск государственной границы. Его поддерживал и начальник штаба Ставки генерал Н. Н. Янушкевич, который пытался отговорить великого князя Николая Николаевича от наступления до момента подготовки войск. Но генерал-квартирмейстер Ю. Н. Данилов с не меньшей силой настаивал на том, что Россия не имеет права оставлять союзницу в опасности и что, несмотря на несомненный риск предприятия, войска Северо-Западного фронта должны немедленно атаковать противника. Задержка с началом наступления, невыполнение обязательств перед Антантой сильно беспокоила Верховное командование, что стало главной причиной ряда напоминаний Якову Григорьевичу о скорейшей подготовке операции. Операция началась с опозданием по отношению к плану на четверо суток 4 (17) августа наступлением 1-й армии.

Соединения 1-й армии, перейдя государственную границу, вступили на территорию Восточной Пруссии. Первое фронтальное столкновение с противником почти равными силами произошло на правом фланге армии, у Сталюпенена (ныне Нестеров). Русские войска одержали победу над 1-м армейским корпусом, вынудив его отступить к Гумбиннену. Столкновение у Сталюпенена несмотря на свой авангардный характер имело большое стратегическое значение. Оно позволило, в частности, германскому командованию исправить ошибочное предположение о направлении удара правого фланга 1-й армии (на Роминтенскую пущу), окончательно убедило, что ее наступлению предшествовало вторжение в Пруссию 2-й русской армии. Исходя из этого, германское командование решило, прикрываясь со стороны 2-й армии относительно небольшой группировкой войск, основные свои силы двинуть против 1-й армии, возглавляемой генералом Ренненкампфом.

7 августа в районе Гумбиннена завязалось одно из крупнейших сражений мировой войны. Вначале немцы имели успех. Затем русские контрударом обратили в бегство части 1 армейского корпуса. 17-й корпус генерала А. Макензена, попав под сильный артиллерийский и ружейно-пулеметный огонь русских и понеся огромный урон, также в панике отступил. Вот что пишут об этом германские авторы: «Сцепление несчастных обстоятельств привело к тому, что великолепно обученные войска, позднее всюду достойно себя проявившие, при первом столкновении с противником потеряли свою выдержку. Корпус тяжело пострадал. В одной пехоте потери достигли в круглых цифрах 8000 человек – треть всех наличных сил, причем 200 офицеров было убито и ранено». Русские взяли в плен около 1000 человек, захватили 12 орудий [9]. Столкновение в районе Гольдана войск 1 резервного германского корпуса с частями 4 армейского корпуса русских носило нерешительный характер и не дало перевеса ни одной из сторон.

Итоги сражения под Гумбинненом имели крупное оперативно-стратегическое значение. В результате неудачного его исхода в Германии была подвергнута сомнению возможность защитить Восточную Пруссию имеющимися силами и средствами. С запада на восток были переброшены 11-й армейский и гвардейский резервный корпус, 8-я кавалерийская дивизия. Такое ослабление правого крыла немецкой армии бесспорно стало одной из причин неудачного завершения для Германии сражения на Марне. Была оказана первая, но весьма существенная помощь союзной Франции.

Осмотр полкового знамени перед наступлением.

После сражения под Гумбинненом обстановка позволяла войскам Северо-Западного фронта нанести окончательное поражение 8-й немецкой армии. Однако генерал Жилинский благоприятный момент упустил, разрешив генералу Ренненкампфу приостановить наступление соединений 1-й армии для подготовки операции по обложению Кенигсберга. Двухдневная остановка 1-й армии позволила противнику оторваться от русских войск на 50–60 километров. Медленное наступление русских войск с 10 августа переходами не более 15 километров в сутки при отсутствии сопротивления со стороны противника дало возможность 8-й немецкой армии перегруппировать основные ее силы и средства против 2-й русской армии.

На направлении ее действий события вначале развивались успешно. 4 августа войска выступили с рубежа реки Нарев. Марш совершался в трудных условиях. Стояла жара. Хороших путей сообщения не было. Приходилось двигаться по песчаным дорогам. Чтобы ускорить марш, дневок не давали. Преодолев за трое суток расстояние в 80 километров, войска армии Самсонова 7 августа перешли государственную границу и вторглись на территорию Восточной Пруссии. Главную группировку составляли четыре армейских корпуса: 6-й, 13-й, 15-й и 23-й. Правый фланг ее обеспечивался 2-м, а левый – 1-м армейскими корпусами. Со стороны противника на этом направлении действовали соединения 20 армейского корпуса под командованием генерала Шольца в составе четырех дивизий.

Ставка придавала большое значение операции 2-й армии. 9 августа Жилинский писал Самсонову: «Верховный главнокомандующий требует, чтобы начавшееся наступление корпусов 2-й армии велось самым энергичным и безостановочным образом. Этого требует не только обстановка на Северо-Западном фронте, но и общее положение» [10]. На следующий день Жилинский направил Самсонову телеграмму, в которой говорилось, что германские войска после тяжелых боев, окончившихся победой над ними армии Ренненкампфа, поспешно отступают, взрывая за собой мосты. Самсонову ставилась задача: «Оставив 1-й корпус в Сольдау и обеспечив левый фланг надлежащим уступом, всеми остальными корпусами энергично наступайте на фронт Зенсбург, Алленштейн, который предписываю занять не позже вторника 12 августа. Движение ваше имеет целью наступление навстречу противнику, отступающему перед армией генерала Ренненкампфа, с целью пресечь немцам отход к Висле». Эти указания, как и директива от 31 июля, предписывали войскам 2-й армии наступать строго на север.

По мнению Самсонова, такое направление не обеспечивало должный охват группировки противника и не приводило к нанесению концентрического удара, а ограничивалось лишь выталкиванием врага из-за озерного пространства. Он просил командующего войсками фронта отклонить направление главного удара примерно на 60 километров к западу. Опасаясь, что наступление 2-й армии в северо-западном направлении приведет к отрыву ее от 1-й армии и усложнит организацию взаимодействия между ними, генерал Жилинский отклонил это предложение. Стремление Якова Григорьевича не допустить разрыва армии и быстрее установить взаимодействие между ними было совершенно правильным, но это могло быть достигнуто другим путем. После Гумбинненского сражения требовалось твердо и решительно приказать командующему 1-й русской армией генералу П. К. Ренненкампфу, не давая дневки войскам, организовать преследование противника, решительно продвигаясь вперед.

11 августа Самсонов, донося об успешном продвижении войск его армии, вновь настаивал на своем предложении. На этот раз оно было принято. Начальник штаба фронта В. А. Орановский писал А. В. Самсонову: «Если удостоверено, что неприятель отходит на Остероде, и ввиду того, что отступление противника к Кенигсбергу не удается перехватить, главнокомандующий согласен на изменение наступления 2-й армии на Остероде, Алленштейн, но с тем, чтобы направление между озерами и Алленштейном было прикрыто одним корпусом» [11]. Однако в этой директиве, как и в других, изданных раньше, нет мер по согласованию действий двух армий фронта. Тем временем генерал Самсонов отдал приказ, смысл которого состоял в том, что войска 2-й армии должны были продолжать наступать на фронте Остероде, Алленштейн. В центре действовала ударная группа в составе 13 и 15 корпусов (3-я гвардейская дивизия этого корпуса подошла из Новогеоргиевска к исходу сражения). Правый фланг ее обеспечивался 6-м армейским корпусом и 4-й кавалерийской дивизией у Бишофсбурга, а левый – 1-м армейским корпусом, 6-й и 15-й кавалерийскими дивизиями у Сольдау.

К этому времени оценки обстановки командующих армиями, в равной мере и командующего войсками фронта, а также Ставки уже не отвечали истинному положению дел, что явилось результатом слабой разведки. В период с 7 по 15 августа русские войска действовали преимущественно вслепую. После сражения под Гумбинненом командование 1-й русской армии рисовало себе действия германцев лишь по догадкам. В результате генерал Ренненкампф ложными донесениями о противнике ввел в заблуждение командование фронта и 2-й армии. Считая германцев с 9 августа в состоянии отхода от Гумбиннена к Висле, генерал Жилинский торопил продвижение 2-й армии на север, чтобы перехватить пути отхода противника. Операция считалась по существу законченной. Верховное командование уже планировало в скором времени перебросить войска из Восточной Пруссии на другое направление. Действительность же была совершенно другой.

Поражение германских войск под Гумбинненом и известие о переходе в наступление 2-й армии обеспокоили командование 8-й армии. Вечером 7 августа генерал М. Притвиц отдал приказ об отступлении. Он доносил в главную квартиру: «Ввиду наступления крупных сил с линии Варшава – Пултуск – Ломжа не могу использовать обстановку впереди моего фронта и уже ночью начинаю отход к Западной Пруссии. В предельной степени использую железнодорожные перевозки». Одновременно штаб 8-й армии продолжал внимательно изучать обстановку. Эта задача облегчалась тем, что русские всю оперативную документацию передавали по радио открытым текстом. Убедившись в пассивности действий 1-й армии, Притвиц изменил ранее принятый план об отступлении своих войск за Вислу. Он решил прикрыться частью сил от Неманской армии русских, а основную массу войск двинуть против 2-й армии.

Первоначальное решение командования 8-й армии об оставлении Восточной Пруссии не встретило одобрения в германской главной квартире. И хотя оно вскоре было отменено, был принят новый план, отвечавший взглядам Верховного командования, судьба генерала Притвица и его начальника штаба генерала Вальдерзее была решена. 8 августа они были сняты с занимаемых постов. Вместо них были назначены: командующим армией – генерал П. Гинденбург, начальником штаба – генерал Э. Людендорф, которые 11 августа приступили к исполнению своих обязанностей.

По свидетельству генерала Людендорфа, план операции против 2-й русской армии окончательно сложился к 13 августа, то есть тогда, когда немецкому командованию стало очевидным, что фронтовая операция Северо-Западного фронта русских распалась на две самостоятельные армейские операции: 1-я армия занялась обложением Кенигсберга, 2-я армия наступала с целью перекрыть пути мнимого отхода противника к Висле. Суть плана немецкого командования заключалась в том, чтобы, сковывая центральные корпуса (15-й и 13-й) 2-й армии с фронта частями 20 корпуса, 1-й ландверной и 3-й резервной дивизиями, нанести два согласованных между собой удара: главный – 1-м корпусом с бригадой Мюльмана на Уздау против 1 русского корпуса, развивая затем наступление в тыл центральным корпусам, и второй удар – 17-м и 1-м резервным корпусами против 6-го русского корпуса и затем в промежуток между Бишофсбургом и Алленштейном для развития удара во фланг и тыл тех же корпусов. Привлечение 1-го резервного и 17-го армейского корпуса для наступления против 2-й русской армии с севера зависело исключительно от действий Ренненкампфа. Генерал Людендорф писал: «Если он сумеет использовать успех, одержанный при Гумбиннене, и будет быстро продвигаться вперед, то этот маневр становился немыслимым. В таком случае не оставалось бы ничего другого, как отводить 1-й резервный и 17-й армейский корпуса в юго-западном направлении к Вормдиту, а другая группа 8-й армии задерживала бы тем временем Наревскую армию» [12].

С 13 августа германское командование, завершив перегруппировку, приступило к осуществлению плана. В этот день 6-й русский корпус, атакованный 17-й армейским и 1-м резервным корпусами немцев, вынужден был отойти от Бишофсбурга. Попытка противника потеснить войска левого крыла 2-й армии успехи не имела. На следующий день немцами был передан от имени командира русского 1-го армейского корпуса ложный приказ об отходе. В итоге двухдневных боевых действий положение 2-й армии значительно ухудшилось. Ее центральные корпуса (13-й и 15-й), почти не встречая сопротивления, значительно продвинулись на север и достигли Алленштейна. Однако корпуса, действовавшие на флангах, не использовали полностью свои возможности и отошли: 6-й – к Ортельсбургу, а 1-й – к югу от Сольдау. Восточный и западный фланги группы центральных корпусов оказались открытыми.

Германское командование рассчитывало окружить 13-й и 15-й корпуса. Главный удар наносился по левому флангу армии в районе Сольдау. В свою очередь командующий 2-й русской армией генерал Самсонов также планировал активные действия. Он решил силами 23-го и 1-го армейских корпусов сковать противника в районе Сольдау, а силами 13-го и 15-го корпусов нанести удар на юго-запад во фланг и тыл противника. 6-му корпусу было приказано передвинуться в район Пассенгейма и обеспечивать контрудар с северо-востока.

15 августа на левом фланге 2-й армии развернулись ожесточенные бои. Чтобы непосредственно руководить проведением контрудара, в район боевых действий прибыл генерал Самсонов с оперативной частью штаба армии. Это прервало его связь со штабом фронта, фланговыми корпусами и в целом отрицательно сказалось на управлении войсками. Русские одержали ряд тактических успехов. Маневр противника по окружению центральных корпусов 2-й армии был сорван. Но генерал Самсонов, сознавая трудное положение своих войск, вечером отдал приказ об их отходе.

С утра следующего дня 1-й и 20-й армейские и 1-й резервный германские корпуса вели наступление, охватывая с трех сторон центральные корпуса 2-й армии. 17-й германский корпус приказа о сосредоточении у Алленштейна не получил и продолжал действовать в юго-западном направлении на Пассенгейм. В своем движении он вышел на пути отступления русских. Было замкнуто кольцо окружения вокруг 13-го и 15-го корпусов и 2-й пехотной дивизии 23-го корпуса. Генерал от кавалерии Александр Васильевич Самсонов покончил с собой у фермы Каролиненгоф (близ Виленберга). Принявший командование армией командир корпуса пятидесятипятилетний генерал Н. А. Клюев не использовал всех возможностей для спасения окруженных корпусов. Был отдан приказ о капитуляции. Противник пленил около 90 тысяч человек, захватил 350 орудий. Двадцать тысяч солдат и офицеров погибли на поле боя. Некоторые командиры частей отвергли приказ о сдаче в плен и вывели своих подчиненных из окружения. В общей сложности спаслись около 10,5 тысяч человек.

Русская артиллерия на позиции.

Наиболее ожесточенное сражение произошло у деревни Танненберг, в 35 километрах севернее Сольдау. Там в 1410 году польский король Владислав V впервые дал бой тевтонским рыцарям. Это была первая победа славянства над германизмом. Отсроченный на 504 года реванш тевтонов был ужасен.

Командование Северо-Западного фронта не приняло всех мер для того, чтобы предотвратить поражение 2-й армии. А такая возможность была, о чем свидетельствует начальник штаба 8-й армии генерал Э. Людендорф: «Армия Ренненкампфа стояла на востоке подобно грозовой туче. Стоило бы ему перейти в наступление и мы были бы разбиты. Озабоченность, с которой я в эти дни смотрел на немецкую армию, знали лишь немногие. Но Ренненкампф двигался медленно» [13]. Произошло это прежде всего потому, что командование фронта плохо изучало обстановку. О действительных намерениях противника стало известно лишь вечером 14 августа. В ночь на 15 августа начальник штаба фронта В. А. Орановский телеграфировал Самсонову: «Главнокомандующий приказал отвести корпуса 2-й армии на линию Ортельсбург, Млава, где и заняться устройством армии». Однако до войск приказ не дошел. Одновременно командующему 1-й армией было приказано двинуть левофланговые корпуса (4-й и 2-й) и конницу возможно далее вперед, чтобы оказать содействие 2-й армии. Ему сообщалось также, что действовавшие против 1-й армии части противника перевезены по железной дороге на фронт 2-й армии [14].

Наступление соединений 1-й армии, которое началось во второй половине 15 августа, вечером следующего дня было остановлено. Командующий войсками фронта считал, что согласно его приказу, отданному раньше, 2-я армия должна была отойти к границе. Начальник штаба фронта генерал В. А. Орановский писал командующему 1-й армией генералу П. К. Ренненкампфу: «2-я армия отошла на свои первоначальные позиции к границе… Командующий приказал поэтому приостановить дальнейшее выдвижение вышедших вперед для поддержки 2-й армии корпусов» [15]. Левофланговые соединения 1-й армии отстояли от 2-й армии на расстоянии не менее ста километров. Даже при энергичных действиях они, если бы не последовала отмена приказа, могли бы прийти на помощь в измученном после тяжелого марша состоянии не ранее чем через двое суток, то есть 17 августа. Время для оказания помощи 2-й армии со стороны 1-й армии было упущено по вине командования войсками фронта.

В этой связи представляется несостоятельной мысль значительного количества авторов исторических очерков о том, что помощь 2-й армии не была оказана по вине командующего 1-й армией генерала Павла Карловича Ренненкампфа, из-за личной его неприязни к командующему 2-й армией генералу Александру Васильевичу Самсонову, начало которой относится еще к битве под Ляояном, состоявшейся в августе 1904 года. Тогда генерал Самсонов со своими казаками оборонял Янтайские угольные копи, но, несмотря на выдающуюся доблесть Сибирской казачьей дивизии, должен был их оставить, так как генерал Ренненкампф со своим отрядом оставался на левом фланге русских в бездействии вопреки повторным приказаниям. После этого произошло резкое столкновение между обоими командирами на Мукденском вокзале. Александр Васильевич нанес пощечину Павлу Карловичу. По нашему мнению, личная неприязнь последнего не могла развиться до размеров предательства интересов армии и России. Скорее всего командующие армиями и фронтом не смогли адаптироваться к новым условиям вооруженной борьбы, к ведению боевых действий на широком фронте.

Генерал Я. Г. Жилинский, не сумевший скоординировать действия вверенных ему армий, всю вину за происшедшую катастрофу возложил на генерала П. К. Ренненкампфа. Судьба Павла Карловича оказалась трагичной. После понесенной неудачи в первой операции войск Северо-Западного фронта, благодаря отчасти своим ошибкам, а еще более чужим, пал духом. Угнетало его и то обстоятельство, что широко распространили слух, будто «Ренненкампф предал Самсонова». Никакие оправдания или доказательства не были для него возможны, ибо военные операции были облечены строгой тайной. Осенью 1914 года он был отстранен от занимаемой должности, и у него наступили поистине тяжелые дни… В связи с его немецкой фамилией и восточнопрусской трагедией по всей стране пошел слух, что «Ренненкампф – изменник!» Это было отголоском поиска «виновников» отступления российской армии после блестящих побед в Галиции и в Карпатах. По стране пронеслась волна злобы против своих немцев, большей частью давным-давно обрусевших, сохранивших только свои немецкие фамилии. Во многих местах это вылилось в демонстрации, оскорбления лиц немецкого происхождения и погромы.

Под влиянием общего настроения, обвинявшего Ренненкампфа, Николай II поручил генералу Пантелееву провести расследование. Составленное документально, объективно и очень подробно, оно выяснило ошибки Ренненкампфа – такие, впрочем, какие могут быть и у других командующих, но ни малейшего признака предательства. Дело о нем было прекращено и погребено в архивах Ставки, так как шла война. Общественной реабилитации Павел Карлович не получил. В глазах большинства людей, не разбиравшихся в военной обстановке, над ним по-прежнему висело обвинение в измене.

Со своей оригинальной наружностью, большими пушистыми усами и нависшими бровями, в забайкальской казачьей форме, которую он носил, П. К. Реннекампф был хорошо знаком публике по сотням портретов в газетах и журналах еще со времен Китайской войны 1900 года. Его легко узнавали, и не раз на улицах и в публичных местах он подвергался оскорблениям. Можно себе представить переживания старого солдата, в формуляре которого были записаны три войны и такие славные страницы, как Цицикар, Мукден, Гирин и, наконец, Гумбиннен.

Октябрьская революция застала генерала Ренненкампфа в Таганроге. Революционные солдаты убили его, подвергнув предварительно жестоким истязаниям…

…После разгрома 2-й русской армии у противника появились предпосылки и для разгрома 1-й русской армии. Генерал П. Гинденбург, воспользовавшись переброшенными в состав 8-й армии с французского фронта двумя корпусами (гвардейским резервным и 11-м) и 8-й кавалерийской дивизией, развернул свои главные силы и на фронте Ортельсбург, Мельзак с целью последующего обхода левого фланга расположенной севернее озер 1-й русской армии, отрезать ее от Среднего Немана и, прижав к болотам Нижнего Немана, уничтожить. Маневр Гинденбурга облегчался тем, что Ренненкампф свое внимание и силы сосредоточивал к своему правому флангу (куда был направлен и вновь прибывший 26-й корпус). Удар врага русские ожидали на своем правом фланге, вследствие чего левый фланг 1-й армии оказался слишком слабо прикрытым – 43-й пехотной дивизией, расположенной против Летцена.

Стратегическая обстановка требовала обеспечения устойчивости Северо-Западного фронта. Нужно было сковать немецкие войска в Восточной Пруссии и тем самым лишить их возможности совместных действий с австро-венгерскими армиями против войск соседнего Юго-Западного фронта. 18 августа Ставка потребовала от фронтового командования: 1-й армии во что бы то ни стало удерживаться севернее Мазурских озер на занимаемом рубеже, 2-й армии – прикрывать пути к Нареву. Избрание для обороны 1-й армии рубежа Лабиау, Велау, Алленбург, Ангербург было неудачным. Первым к такому выводу пришел начальник штаба 1-й армии. В докладе генералу Ренненкампфу он отмечал: «Действия против нашего левого фланга армии возможны не только от Летцена, но и из проходов через Мазурские озера южнее Летцена. Противодействовать обходу левого фланга армии можно только отходом, ибо иначе маневрировать по тому положению, которое армия сейчас занимает, она лишена возможности. Положение 2-й армии таково, что она сейчас не в состоянии своим фланговым положением удержать противника от обхода левого фланга 1-й армии. Ввиду сложившейся обстановки считал бы своевременным изменить фронт армии, заняв 20-м корпусом Инстербург, 4-м корпусом Даркемен, оставив 2-й корпус между Ангербургом и Гольдапом и 3-й корпус на переправах через реку Анграп, западнее Губминнена, дабы была возможность этот корпус бросить или на фронт или на левый фланг» [16]. Павел Карлович, руководствуясь приказом командующего войсками фронта, отклонил вполне целесообразное предложение своего начальника штаба и определил задачи войскам так, как предписал генерал Жилинский. Армия ставилась в тяжелое оперативное положение.

24 августа 8-я германская армия начала наступательные действия. На следующий день стало очевидным, что противник стремится к обходу левого фланга 1-й армии. Генерал Жилинский, чтобы остановить наметившийся здесь обход, решил наступлением 2-й армии оказать давление на тылы германских войск, действовавших против 1-й армии. К этому времени войска Юго-Западного фронта нанесли мощный контрудар в районе Люблина. Ставка придавала большое значение выполнению Северо-Западным фронтом поставленной ему задачи.

26 августа Н. Н. Янушкевич в разговоре по прямому проводу с Я. Г. Жилинским сказал: «… Сейчас получена телеграмма Юго-Западного фронта, что генерал Лечицкий (командующий 9-й армией) с удачным боем перешел на левый берег Вислы. Вы, несомненно, согласитесь, что теперь особенно важно (отбить) атаки на Ренненкампфа и Бринкена (командир 22-го армейского корпуса), упорство это, несомненно, даст свои результаты для окончания операции на юго-западе, где, быть может, вопрос в нескольких днях» [17]. В тот же день Жилинский указал Ренненкампфу: «Великий князь рассчитывает, что 1-я армия проявит полное упорство в отстаивании своего положения, что является необходимым ввиду ожидаемого на этих днях окончательного решения на Юго-Западном фронте; усилия 2-й и 10-й армий (формируемой за счет резервов Ставки) будут направлены к обеспечению вашего левого фланга». В ночь на 27 августа во время разговора по прямому проводу Жилинский вновь обратил внимание Ренненкампфа на важность организации надежной обороны на пути продвижения германских войск. «Очень буду рад, – подчеркнул он, – если вы разделаетесь с обходом и удержитесь на фронте. Этого желает Верховный главнокомандующий ввиду общего положения дел на Восточном (русском) фронте».

Командование Северо-Западного фронта и 1-й армии не выполнило своего долга. К исходу 27 августа противник прорвал оборону русских в районе Мазурских озер и поставил под удар левый фланг армии Ренненкампфа. Начавшееся выдвижение 2-й армии к границе проходило медленно и не оказало сколько-нибудь существенного влияния на обходный маневр. Что касается 22-го корпуса, действовавшего юго-восточнее Мазурских озер, то командир его генерал Бринкен, ссылаясь не усталость войск, фактически отказался решать поставленную ему задачу. 28 августа Я. Г. Жилинский доносил в Ставку: «Совершившийся обход левого фланга 1-й армии был бы очень затруднен, если бы находившийся в районе Лык 22-й корпус мог быть направлен к северу, в тыл обходящему противнику. Сделать этого нельзя было, так как командир корпуса на мое предписание об этом наступлении донес, что корпус, расстроенный предшествующим боем, не в состоянии подвинуться. Так как в боях до того участвовало всего четыре полка, то я могу предположить, что эта неспособность корпуса к активным действиям должна быть отнесена всецело и исключительно лишь к высшему командному составу».

Отход 1-й армии начался в ночь на 26 августа. Германское командование, которое опасалось контрудара русских войск, действовало вяло и нерешительно, преследование велось медленно. Германцам приходилось преодолевать упорное сопротивление арьергардов. 31 августа последовала директива командующего войсками Северо-Западного фронта. Она предписывала отойти 1-й армии за Средний Неман, 2-й армии – за Нарев, а 10-й армии – обороняясь на реке Бобр, прикрывать Августов, Гродно. 3 августа Гинденбург остановил свою армию на границе, захватив в плен из состава 1-й армии 45 тысяч человек и 150 орудий.

Восточно-Прусская операция завершилась тяжелым поражением русских войск. Две армии, объединенные руководством генерала от кавалерии Я. Г. Жилинского, не смогли выполнить возлагаемые на них задачи. Командующий Северо-Западным фронтом не сумел должным образом использовать возможности вверенных ему войск, проявив слабую оперативную подготовку и недостаточное умение управлять крупными массами войск на театре войны. В результате операция, начавшись успешным вторжением русских армий в Восточную Пруссию, не получила своего развития. Противник воспользовался этим, перешел в контрнаступление и вынудил русских отойти на исходные позиции.

Высшее военное руководство России было озабочено состоянием дел на Северо-Западном фронте. Одну из причин такого начального исхода операции оно видело в руководителях войсками фронта. Военный министр В. А. Сухомлинов отмечал: «Персонал Северо-Западного армии нам здесь рисуется слабым, – какой-то разбойно-гражданский колорит, а не осмысленные военные действия. Такое впечатление, что хорошо бы всех и все убрать и начать все сначала совершенно в другом тоне» [18]. Начальник штаба Верховного главнокомандующего Н. Н. Янушкевич, побывав на командном пункте Северо-Западного фронта, «вынес впечатление, что командующий войсками фронта и его начальник штаба не представляют всей тяжести обстановки и не ведают, что творят» [19]. Действия руководителей фронта вызывали разочарование и среди солдат. Обращаясь с прошением к царю и военному министру, члены одной из солдатских групп, безусловно по подсказке, писали: «Пожалейте армии северные, которые губят печальной памяти герои штабов японской войны, ведь ни генерал Жилинский, ни генерал Орановский в боях не бывали, сидели в тылу и привели к разгрому нас. Их винить нельзя, раз бездарные, ничего не поделаешь, но оставлять их у руля теперь, когда Россия должна победить, нельзя. Эти люди, как ни будут стараться, победы не дадут. Нет взаимодействия между отрядами. Самсонов погиб, Ренненкампф тоже едва выскочил. Все это показывает, что нет связи, а ее должны были создать Жилинский с Орановским, но они не годятся. Неужели нет достойных героев из молодых… Спасайте Россию, мы все ляжем за нее в бою, но под командою героев» [20].

Реакция Петрограда последовала незамедлительно. 3 сентября 1914 года генерал Я. Г. Жилинский был отстранен от командования, а не следующий день в командование Северо-Западным фронтом вступил генерал от инфантерии Н. В. Рузский, командовавший до этого 3-й армией. Начальник штаба фронта, несмотря на то, что, по оценке генерала Н. Н. Янушкевича, «не смог обеспечить авторитет штабу», остался на прежней должности.

Допрос пленного немца.

Итог первой операции русских войск оказался неутешительным. Однако Я. Г. Жилинский, как отмечали современники, не видел в этом своей вины. Главным виновником личной и боевой неудачи он называет начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала Н. Н. Янушкевича, который якобы своим непрестанным и мелочным вмешательством в дела Северо-Западного фронта предопределил исход Восточно-Прусской операции. На это обвинение Янушкевич в письме к военному министру А. В. Сухомлинову говорил следующее: «Это мне кажется столь мало вероятным, что даже не считаю возможным отнимать время для реабилитации. Делопроизводство в генерал-квартирмейстерской части в полном порядке и поэтому всегда можно удостовериться. Никогда не претендовал на право занимать столь высокое и сугубо ответственное положение. Знаю, что десятки генералов Генерального штаба достойнее меня по талантам. Смею лишь сказать, что никому, никогда не рыл яму, чтобы сводить личные счеты, а с Яковом Григорьевичем их у меня не было и нет» [21].

… Прошел год войны. Он завершился поражением русских войск, которые, приняв на себя основной удар германского блока, были вынуждены оставить Галицию, Польшу, Литву, часть Латвии и Белоруссии. Основная причина военных неудач коренилась в экономической отсталости России, вызванной наличием крепостнических пережитков, ее неподготовленности, уже в который раз, к войне. Правительство России оказалось неспособным обеспечить потребности фронта в вооружении, боеприпасах и других предметах боевого снаряжения.

Не удалось реализовать свои замыслы и Германии. Провалу ее стратегии в 1914 году способствовало наступление русских войск в Восточной Пруссии и в Галиции. Германия, не располагая возможностями для активного ведения боевых действий на два фронта, вскоре перешла на западном фронте к стратегической обороне, сосредоточив основные усилия в 1915 году против России.

С осени 1915 года на всех фронтах наступило затишье. Войска противоборствующих сторон зарылись на зимние месяцы в окопы. Шел процесс накопления материальных средств, пополнения войск личным составом. Первый год войны показал, что между странами Антанты, в том числе между Россией и Францией, существуют большие трения. Основы создавшейся напряженности были заложены еще в плане ведения войны, закрепленном франко-русским договором 1892 года и последующими совещаниями начальников штабов. План этот, принятый по почину и в значительной мере под давлением французов, был во многих отношениях не выгоден для России, так как русские силы сосредоточивались на германском фронте, тогда как Австро-Венгрия в это время направляла против России главные свои силы. Тяжесть выполнения взятых Россией на себя обязательств обусловила медленное осуществление принятого ею плана.

Ставка полагала, что создавшуюся напряженность поможет ликвидировать наличие во Франции полномочного представителя Верховного главнокомандующего России. По решению императора на эту должность был назначен находившийся уже год в распоряжении военного министра генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский. Конечно, это была не лучшая кандидатура, поскольку союзники не без основания считали его главным виновником гибели 2-й русской армии. Кроме того, у маршала Ж. Жоффра, Верховного главнокомандующего Франции, сложилось за время совместной работы не очень высокое мнение о Якове Григорьевиче. «Трудно было найти для Франции менее подходящего генерала, чем Жилинский, – отмечал в этой связи граф А. А. Игнатьев, в то время военный агент в этой стране. – Таких недоступных сухарей, кичившихся своими чинами и положением, как Жилинский, среди наших генералов встречалось немного» [22].

В ноябре 1915 года генерал Жилинский принимает участие в Межсоюзной конференции, проходившей в Шантильи. На ней было решено начать наступление против Германии в середине июня 1916 года. Главный удар должен был наноситься союзниками в районе Соммы. Но планы быстро изменились. В феврале, неожиданно для союзников, немцы перешли в наступление у Вердена. Французы опять стали требовать помощи от России. В ответ на это, невзирая на весеннюю распутицу и бездорожье от тающих снегов, русские войска Северо-Западного и Западного фронтов уже в марте 1915 года были брошены против немцев. Наспех организованная и плохо обеспеченная операция буквально захлебнулась в крови русских воинов, окончившись полной неудачей. Тем не менее, атаки немецких войск на Верден временно прекратились.

Как на конференции 1915 года, так и на конференции 1916 года, проходивших во Франции, Россия оказалась в исключительно неблагоприятных условиях. Тогда как другие государства были представлены на них своими главнокомандующими, членами правительств, Россия вверила защиту своих интересов генералу Я. Г. Жилинскому, оторванному от русского штаба и получающему указания лишь по телеграфу. В каждом вопросе, поднимаемом на конференциях, у других государств была возможность дать исчерпывающий ответ, исходящий непосредственно от правительства или высшего военного командования. Яков Григорьевич же должен был выступать на основании заранее выработанных инструкций, не всегда соответствующих данной постановке вопроса, или же полагаться на свою инициативу.

К концу первого года войны значительно изменились отношения между союзными штабами. В начале войны, когда Россия имела большие неиспользованные силы и запасы и готова была широко использовать их в помощь еще не окрепшим армиям, с требованиями России считались. Позже, когда в итоге проведенных операций русские войска понесли большие потери, а франко-английские армии усиливались численно и технически, с мнением России стали считаться меньше. Центр всех решений перенесся в Париж. Связь русского командования с союзными правительствами и штабами, разрабатывающими различные планы, ослабевает. Генерал Жилинский, пребывающий постоянно во Франции, имеющий слабую информацию из Ставки и не обладающий широкими правами, на совещаниях союзников обычно выступал в качестве защитника далекого и оторванного от других воюющих стран государства. Заявления его зачастую были малоавторитетны, за что некоторую долю ответственности несет, прежде всего, высшее русское командование. Оно не приняло в сношениях с союзниками твердой линии поведения с самого начала и не предвидело, что особые условия участия в войне России потребуют постоянной и упорной борьбы за равноправие ее с другими союзниками.

Одной из проблем, решаемых Жилинским, стало рассмотрение вопроса об участии русских войск в боевых действиях на западном фронте. Он был поставлен французским политическим деятелем Полем Думером во время его поездки в Россию осенью 1915 года. Тогда Думер представил план перевозки русских солдат во Францию в довольно большом количестве. В основу его предложения ложилась посылка об исчерпании Францией собственных людских ресурсов и наличия в России большого количества людей, которых Россия, не имея достаточного количества вооружения и снаряжения, использовать не могла. Таким образом, парламентские политики за счет пополнения русскими людьми хотели уменьшить бремя войны, возложенное на французский народ.

Эта мысль была встречена русским военным командованием весьма настороженно. 30 ноября (13 декабря) 1915 года военный министр генерал от инфантерии М. А. Беляев в телеграмме начальнику штаба Верховного главнокомандующего генералу от инфантерии М. В. Алексееву отмечал: «Вследствие последнего отъезда в Ставку Поля Думера, считаю долгом сообщить Вашему Высокопревосходительству, что подробно ознакомившись личными переговорами с сущностью его просьбы, полагаю признать ее во всех отношениях безусловно не подлежащей исполнению… При переговорах с ним я старался вселить убеждение, что наш боеспособный контингент далеко не безграничен, как думают во Франции, и привел расчет, что к концу первого полугодия будущего года будут исчерпаны все средства до тридцатилетнего возраста. Указал на громадные потери, каковых нет на Западе. Ввиду крайней настойчивости его домогательства, считаю долгом телеграфировать Вашему Высокопревосходительству мои опасения, что он заявит в Петрограде, что его предложение не было принято в Ставке, как невыполнимое. Он будет настаивать хотя бы на частичном его осуществлении в виде опыта. Лично я считаю, несмотря на действительную, может быть, потребность французской армии, что настоящее предложение не может быть принято ни под каким видом».

Михаил Васильевич Алексеев также отнесся скептически к предложению Думера, особенно к его нравственной стороне. Признавая, однако, зависимость России от Франции, он не исключал определенных уступок французскому руководству. Так, уведомляя генерала Я. Г. Жилинского по вопросу о посылке русских войск во Францию, начальник штаба Ставки писал: «Думер просил триста тысяч укомплектований, тысяч по тридцать ежемесячно… быть может ввиду нашей материальной зависимости будет сделан опыт формирования двух наших полков с придачею французского кадра. Лично я против даже такой меры. Желал бы, чтобы этот опыт, если он неизбежен, был бы крайне ограничен».

6 декабря 1915 года на докладе военного министра Поливанова император Николай II наложил резолюцию о посылке русских солдат во Францию. В январе следующего года началось формирование 1-й особой пехотной бригады. Ее управление, как и штаб 1 особого пехотного полка, формировались в Москве, 2-й особый пехотный полк формировался в Самаре, маршевый батальон – в Иркутске. Формируемые части эшелонами шли по Китайско-Восточной железной дороге в порт Дайрен, где осуществлялась посадка на суда. Первые суда из Дайрена были отправлены в середине февраля 1916 года и прибыли в Марсель 7 апреля. Вслед за первой особой пехотной бригадой, в том числе и через порт Архангельск, к лету 1916 года прибыли на французский фронт 3-я особая пехотная бригада, а на Салоникский фронт – 2-я и 4-я бригады. Каждая бригада насчитывала в своем составе примерно по десять тысяч человек. Агенты представителя Ставки генерала Жилинского, встречавшие эшелоны с русскими солдатами во Франции, как вспоминал граф А. А. Игнатьев, передавали приказания «держать солдат возможно строже и ни в коем случае не разрешать им отпусков в город, мотивируя это тем, что солдаты русские грубы, некультурны, могут напиться и устроить драку» [23].

Русские бригады, прибывшие во Францию, без соответствующего курса обучения и незнакомые с иностранным вооружением, сразу же бросались в бой. Но даже в этих обстоятельствах русские солдаты успешно решали стоящие перед ними задачи, проявляя беззаветную храбрость. Вот один из многих примеров. На 2-ю особую пехотную бригаду, которую возглавлял генерал-майор М. К. Дитерихс, было возложено обеспечение главной атаки французской дивизии. На рассвете 26 апреля 1917 года, после получасового артиллерийского огня, французы перешли в атаку, но вскоре вернулись в свои окопы. Через час на штурм позиций противника устремились пять батальонов бригады. Они овладели укреплениями на высоте Дабица, пленили 113 германцев и захватили три орудия. В течение всего дня русские солдаты героически удерживали высоту, но французское командование не воспользовалось достигнутым успехом и не поддержало русских. Под сильным огнем противника славные стрелки 2-й бригады были вынуждены вечером отойти. Из трех тысяч человек, участвовавших в бою, бригада потеряла 1300 человек. Союзники, ввиду своих неудачных действий, умолчали в сообщениях о героических действиях русских войск [24].

После проведения сложных боевых операций русские бригады направлялись на отдых в особые лагеря. Эти лагеря были обнесены колючей проволокой и надежно охранялись. Выход солдат за пределы лагеря был запрещен. Кроме того, их плохо обеспечивали продуктами питания, войска нередко оставались голодными. Вполне понятно, что содержавшиеся в таких тяжелых условиях русские солдаты не хотели проливать свою кровь за Францию. Они считали, что лучше умереть у себя дома на русском фронте, чем, будучи человеком второй категории, находиться на службе у французов. Под влиянием происходящих революционных событий в России среди солдат развернулось движение за возвращение на родину. В лагере Ла-Куртин, где размещалась 1-я бригада, оно вылилось в восстание. В нем участвовали 8515 человек. Временное правительство отдало приказ генералу Занкевичу, командующему русскими войсками во Франции, «немедленно привести восставших к повиновению силой оружия». Восстание было подавлено на восемнадцатый день, 7 сентября 1917 года. Сто десять солдат были преданы суду, а около 600 человек, считавшихся наиболее беспокойными, были отправлены на Салоникский фронт [25].

…Близился к завершению второй год пребывания Я. Г. Жилинского во Франции. В течение этого времени так и не сложилось взаимопонимания между представителем русского высшего командования и Верховным главнокомандующим французской армии маршалом Ж. Жоффром. Жоффр попросту третировал Жилинского как своего подчиненного. Яков Григорьевич долго терпел, но настал предел терпению. В начале лета 1917 года, оскорбленный начальственным тоном Жоффра, он напомнил французскому маршалу, что является представителем русского правительства. В ответ на такой резкий выпад Жоффр потребовал от Временного правительства отозвать Жилинского. Вскоре на его место из Петрограда прибыл генерал от инфантерии Ф. Ф. Палицын.

Здоровье Якова Григорьевича уже серьезно расшаталось, и он, испросив разрешения у военного министра России А. И. Гучкова, остался с семьей на лечение во Франции. В середине августа 1917 года генерал Жилинский получил письмо от военного министра России. Оно было датировано 21 июля. В нем сообщалось о необходимости сокращения ряда военных чинов для переустройства армии в связи с установлением в России нового государственного строя. 23 августа Яков Григорьевич направил военному министру рапорт с просьбой уволить его с военной службы. 7 сентября 1917 года генерал от кавалерии Яков Григорьевич Жилинский, отдавший военной службе 44 года и два месяца, был уволен в запас. К тому времени его ратный труд был отмечен 11 отечественными и 24 орденами 15 иностранных государств [26].

Вернувшись в Россию, в декабре 1917 года Яков Григорьевич выехал на юг. Там он встретился с М. В. Алексеевым, который уже начал работу по развертыванию на Дону Добровольческой армии, но болезнь помешала ему активно включиться в эту работу.

О смерти Я. Г. Жилинского имеется две версии. По одной из них в начале апреля 1918 года, спустя неделю после того, как он в кругу близких отметил свое 65-летие, Яков Григорьевич скоропостижно скончался в одном из военных госпиталей Новочеркасска. Место его захоронения осталось неизвестным.

Иные сведения о последних месяцах жизни Жилинского излагает в своей книге «Минувшее» хорошо знавший его князь Сергей Евгеньевич Трубецкой. Он пишет, что Октябрьская революция уже застала отставного генерала в Москве, где он вскоре был арестован большевиками. Однако заключение продолжалось не долго. Жилинский был отпущен на поруки отца автора, с которым состоял в отдаленном родстве, так как был женат на сестре Михаила Осоргина. После этого Жилинский переселился в Подмосковье. Но некоторое время спустя «из очень серьезного источника» он узнал, что в ближайшее время должен быть вновь арестован и что жизни его грозит опасность. Спастись он мог только бегством, но не мог на это решиться без разрешения поручителя, который жизнью отвечал за подопечного перед большевиками. За этим разрешением Жилинский приезжал в Москву к Трубецким и, конечно же, получил его. Но после этого, как утверждает автор, Жилинский пропал без вести при переходе финляндской границы, и семья его даже не узнала, где именно и как он погиб [27].

Так сложилась и закончилась жизнь генерала от кавалерии Якова Григорьевича Жилинского – одного из видных российских военачальников периода Первой мировой войны. Безусловно, он был хорошо образованным и достаточно грамотным в военном отношении человеком. Однако многолетняя служба в высоких штабах, оторванность от войск, а главное, личные амбиции не позволили ему перестроиться к новым требованиям времени. Законы военного искусства он толковал не как производное от условий реально складывающейся обстановки, а в угоду высшему руководству, что и привело к трагедии войск Северо-Западного фронта. Будучи представителем русского командования во Франции, он больше заботился о собственном авторитете, чем о нуждах соотечественников, оказавшихся оторванными от родины и вынужденных умирать за чужие интересы. В результате этого можно сделать вывод, что Я. Г. Жилинский служил за чины и награды, которыми он не был обойден, но как генерал и военачальник не оставил в военной истории положительного следа. Поэтому не удивительно, что обстоятельства его смерти и место захоронения до сих пор неизвестны.

Генерал Николай Иванов

В связи с началом Первой мировой войны командующим Юго-Западным фронтом, действующим против Австро-Венгрии, был назначен бывший командующий войсками Киевского военного округа генерал от артиллерии Николай Иудович Иванов, в распоряжение которого поступило основное количество армий, развернутых Российской империей на западной границе.

Николай Иудович Иванов родился 22 июня 1851 года. Существуют две версии его происхождения. Согласно официальным документам, он был сыном отставного штабс-капитана – потомственного дворянина Калужской губернии. Но близко знакомый с Ивановым бывший начальник штаба 12 армейского корпуса генерал К. А. Адариади утверждает, что Николай Иудович был сыном фельдфебеля 1-й гвардейской артиллерийской бригады, который трагически погиб во время парада войск на Царицынском лугу в Петербурге. Но перед смертью он успел попросить подъехавшего к нему великого князя Михаила Николаевича позаботиться о сыне. Великий князь исполнил последнюю волю умирающего. Он распорядился принять сироту вначале в Павловский кадетский корпус, а затем – в Михайловское артиллерийское училище, которое Иванов закончил в 1869 году. Усердие в учебе позволили молодому офицеру получить назначение в престижную для карьеры 3-ю гвардейскую гренадерскую артиллерийскую бригаду, где он в последующие восемь лет выслужил два чина, должность командира батареи и орден Св. Станислава 3-й степени.

С началом Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Иванов находился в составе действующей армии на Балканах. Непрерывно участвуя в боях, он отличился при осаде городов Калафата и Плевны, в ряде полевых сражений. Боевые заслуги офицера были высоко оценены командованием: он награждается орденом Св. Владимира 4-й степени с мечами и бантом и Св. Станислава 2-й степени с мечами, ему досрочно присваивается очередной чин капитана гвардии.

После окончания военных действий Николай Иудович некоторое время оставался на Балканах, отвечая за учет и сохранность турецкого военного имущества, захваченного русскими войсками в крепости Рущук. Благодаря хорошим знаниям материальной части артиллерии и большому трудолюбию ему удалось восстановить несколько десятков полевых и крепостных орудий. Позже они составили костяк артиллерийского парка создавшейся национальной болгарской армии. За эту плодотворную работу он был отмечен орденом Св. Анны 2-й степени.

Последующие два года Иванов состоял членом Варшавского окружного суда, затем 6 лет командовал гвардейской артиллерийской батареей. За успехи в службе он был произведен в полковники и награжден орденом Св. Владимира 3-й степени. В 1888 году Николай Иудович назначается заведующим мобилизационной частью Главного артиллерийского управления. Однако канцелярская работа была не по душе 37-летнему полковнику. Он сделал все возможное, чтобы вернуться в строй, и вскоре был назначен командующим артиллерией Кронштадтской крепости.

На новой должности Иванов оказался на виду у высших военных чинов столицы. Он был произведен в генерал-майоры, в сравнительно короткое время награжден тремя орденами: российским орденом Св. Станислава 1-й степени, французским офицерским крестом Почетного легиона и румынским большим крестом ордена Короны. Затем он был приглашен состоять генералом для поручений при генерал-фельдцехмейстере – главном начальнике артиллерии русской армии великом князе Михаиле Николаевиче. Эта перспективная должность не прельстила, однако, деятельного генерала.

В 1900 году резко обострилась обстановка в Маньчжурии, где незначительные формирования русских войск, охранявших Восточно-Китайскую железную дорогу, постоянно подвергались нападениям восставших китайских крестьян. Для наведения порядка в этом районе русское правительство решило выделить специальный экспедиционный корпус. Узнав об этом, Иванов подал рапорт о направлении его на службу в корпус. Вскоре он выехал во Владивосток, заняв должность начальника артиллерии корпуса.

Так для Николая Иудовича началась вторая в его жизни война. Он всячески стремился отличиться на поле боя. Однако ввиду того, что боевые действия носили преимущественно характер карательных экспедиций, а не крупных полевых сражений, возглавляемая Ивановым артиллерия применялась весьма ограниченно. По итогам войны в Китае он был награжден орденом Св. Анны 1-й степени и чином генерал-лейтенанта, после чего вновь вернулся к исполнению обязанностей генерала для поручений при великом князе Михаиле Николаевиче.

С началом Русско-японской войны Иванов подает рапорт с просьбой направить его в действующую армию. Летом 1904 года она была удовлетворена. Он направляется в распоряжение командующего Маньчжурской армией в Ляоян. Выполняя частные служебные поручения, Николай Иудович за отличие в августовских боях, происходивших у стен этого города, был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени, а за осенние бои – Золотым георгиевским оружием с надписью: «За храбрость». В июне 1905 года генерал-лейтенант Иванов был назначен командиром Восточного отряда Маньчжурской армии, который вскоре был переформирован в 3-й Сибирский армейский корпус. Он вошел в состав 1-й Маньчжурской армии, возглавлявшейся генералом от инфантерии Н. П. Линевичем. Во главе этого корпуса, а затем 1-го армейского корпуса Николай Иудович провел немало боев, участвуя в Шахейском и Мукденском сражениях. За боевые заслуги генерал Иванов был повторно награжден Золотым георгиевским оружием с надписью: «За храбрость», но на этот раз украшенным бриллиантами.

О личностных качествах Иванова в этот период написано немного. Безусловно, он был храбрым генералом и достаточно грамотным командиром, умел ладить с начальниками и подчиненными. Граф А. А. Игнатьев, встречавшийся с ним на полях Маньчжурии, позже писал:

«Хитрый был мужик Николай Иудович: он в конце войны не раз заходил в нашу столовку в Херсу потолковать с молодежью, подышать штабным воздухом, и нелегко было разгадать, что таится за ласковым взором и еще более сладкими речами этого простака с величественной и уже слегка седеющей бородой».

Новый 1906 год Иванов встретил в Петербурге, куда прибыл со своим 1-м армейским корпусом, дислоцировавшимся в столице и ее окрестностях. На этом посту его и застало восстание матросов Кронштадтской крепости, начавшееся вечером 19 июля этого года. В его подавлении части корпуса генерала Иванова сыграли главную роль. По его указанию уже к утру 20 июля были арестованы свыше 3 тысяч восставших. По приговорам военно-полевых судов 36 человек были расстреляны, 130 сосланы на каторжные работы, 1251 – осуждены на различные сроки тюремного заключения.

Жандармские заслуги Николая Иудовича были высоко отмечены правительством. Он награждается орденом Св. Владимира 2-й степени и свитским званием генерал-адъютанта. Кроме того, в памяти царя «внезапно всплыли» подробности героических действий генерала при обороне Гаутулинского перевала в феврале 1905 года. Иванов задним числом награждается орденом Св. Георгия 3-й степени, на белой эмали которого явно была видна кровь расстрелянных матросов. В довершение ко всему Иванов назначается генерал-губернатором, главным начальником Кронштадта, членом Совета Государственной обороны.

События, столь способствовавшие служебному росту генерала, негативно отразились на его личной жизни. Женщина, любви которой он добивался долгие годы, узнав о причастности Иванова к кронштадтским событиям, наотрез и окончательно отказалась стать его женой. Все попытки изменить ее решение оказались тщетными. До конца своей жизни Николай Иудович остался холостым.

В 1908 году Иванову был пожалован чин генерала от артиллерии. Встал вопрос о назначении его командующим войсками Киевского военного округа. Но для этого требовалось предварительно сдать экзамен командования на больших маневрах, проводившихся ежегодно в Красном Селе. В распоряжение Николая Иудовича были выделены две гвардейские дивизии и одна стрелковая бригада. По количеству сил и средств это объединение ненамного отличалось от корпуса, которым командовал Иванов в Русско-японскую войну. Но то, что на этот раз приходилось действовать на глазах императора и военного министра, приводило генерала в смятение. Он никак не мог принять решение в довольно-таки простой тактической обстановке. А. А. Игнатьев, работавший в то время в штабе Иванова, вспоминал, что на предложение одной дивизией наступать с фронта, а остальными силами совершить глубокий обход противника с фланга, Николай Иудович не согласился.

– Опасно, а вдруг противник обрушится превосходящими силами с фронта. Что мы тогда будем делать? Ведь посредники сразу же начнут подсчитывать батальоны. Но главное, государь император уж непременно будет наблюдать за боем не со стороны обходной колонны, а с фронта. Получится конфуз. Поэтому в обход пошлем одну дивизию, а стрелковую бригаду я на всякий случай оставлю при себе, – решил он.

Спорили в тот раз долго. Пили чай, писали приказ, который много раз затем переписывался. По всему было видно, что страх перед начальством туманил голову опытного старика больше, чем страх перед принятием неверного решения. С годами эта черта в характере Иванова стала доминирующей.

Красносельские маневры завершились благополучно. В декабре 1908 года Н. И. Иванов был назначен командующим войсками Киевского военного округа, сменив на этом посту генерала В. А. Сухомлинова, вступившего в должность начальника Генерального штаба. В структуре Вооруженных сил России этот округ считался одним из основных. Боевая подготовка его войск, в основе которой лежали методы генерала М. И. Драгомирова, продолжительное время командовавшего округом, высоко оценивалась не только отечественными, но и зарубежными военными специалистами. Однако новый командующий сразу же заметил, что в последние годы она осуществлялась без учета опыта Русско-японской войны, требовавшего внесения серьезных поправок в тактику всех родов войск. Он потребовал учить войска быстрому маневру на поле боя, переходу от наступления к обороне и наоборот, совершению длительных маршей, ведению боевых действий не только днем, но и ночью. В основу одиночной подготовки бойца была положена тактика рассыпного строя в условиях применения противником огня пулеметов и скорострельной артиллерии. Кавалерия обучалась действовать как в конном строю, так и в пешем порядке, причем последнему отдавалось предпочтение.

Немало усилий Николаю Иудовичу пришлось приложить, чтобы исправить некоторые ошибки, допущенные прежним командующим, который больше заботился о создании видимости благополучия в войсковых делах, чем о его реальном достижении. Кроме того, Сухомлинов часто злоупотреблял своим служебным положением в корыстных целях, что создало его преемнику немалые материальные трудности. Однако Иванов, благоговея перед начальством (к тому времени Сухомлинов стал военным министром), предпочел «не выносить сор из избы», тем самым взвалив на себя и подчиненных большую дополнительную нагрузку. Но так в те времена поступал не один Николай Иудович. Безропотное смирение младших и откровенное хамство старших войсковых начальников было свойственно русской армии, подавляющее большинство офицерского корпуса которой жили исключительно за счет небольшого жалованья и поэтому целиком зависели от служебной карьеры и воли начальства.

Правда, бывали моменты, когда Николай Иудович проявлял принципиальность несмотря ни на какие авторитеты. Так, в 1911 году, во время посещения Киева императором, военный министр решил показать Николаю II военные маневры. Иванов выбрал для их проведения район в 50 км от города на местности, наиболее удобной для действий больших масс войск. Узнав, что это «так далеко», В. А. Сухомлинов предложил провести маневры в 6–7 км от города, значительно уплотнив боевые порядки войск.

– Пока я командую войсками округа, я не допущу спектаклей вместо маневров, – сказал Николай Иудович. Военный министр остался крайне недовольным строптивостью командующего округом и в последующем постарался создать соответствующее о нем мнение в правящем Петербурге. Однако лично царю маневры понравились, и генерал Иванов заслужил высочайшую благодарность.

Важнейшим направлением деятельности Иванова на посту командующего войсками Киевского военного округа было стремление окружить себя грамотными и опытными подчиненными, способными самостоятельно решать ответственные задачи. Этим он как бы снимал с себя часть обязанностей по руководству войсками, перекладывая их на плечи непосредственных исполнителей и оставляя за собой право контроля. Такая политика была очень выгодна для человека, не отличавшегося решительностью и боявшегося личной ответственности. Однако она имела и свои положительные стороны. Благодаря ей в период с 1912 по 1914 год в штабы и войска округа пришло много опытных офицеров и генералов. Среди них генералы А. А. Брусилов, В. М. Драгомиров, А. М. Каледин, П. Н. Ломновский, Н. В. Рузский, Э. В. Экк, полковники М. Д. Бонч-Бруевич, А. И. Деникин, Н. Н. Духонин и многие другие, чьи боевые дела и имена стали хорошо известны в годы Первой мировой войны.

Молебен перед общим наступлением.

Об Иванове в период командования им Киевским военным округом остались воспоминания одного из его подчиненных генерала К. И. Адариади. Он пишет: «Николай Иудович не только никогда не скрывал своего происхождения, но до известной степени даже его подчеркивал, часто повторяя, что он «из мужиков». Это происхождение наложило свою печать на его манеру держать себя с подчиненными. С ними он всегда был прост, доступен и не считал свои мнения безошибочными и безапелляционными. Возражения даже младших чинов он всегда выслушивал и, найдя их основательными, соглашался с ними.

Присутствуя на занятиях войск, он разбирал их детально, может быть, даже с излишней подробностью, но замечаний в резкой форме не делал, а скорее, в виде отеческих внушений. Все взятое вместе вело к тому, что в войсках он пользовался уважением и любовью, страха же перед ним не чувствовали.

Условия прохождения им службы в артиллерии, главным образом в крепостной, не дали ему возможности познакомиться с некоторыми отраслями военного дела, например со службой Генерального штаба. В этом он прямо сознавался и старался восполнить этот пробел. С этой целью он присутствовал на ежегодных полевых поездках офицеров Генерального штаба, но, как он сам подчеркивал, не в качестве командующего войсками, а для того, чтобы учиться.

У себя он был любезным, гостеприимным хозяином, у которого посетители как-то сразу чувствовали себя как дома. Будучи холостым, Николай Иудович жил чрезвычайно просто, так сказать, по-спартански, не курил и в карты не играл. После окончания служебных докладов он зачастую приглашал посетителей, особенно приезжих, зайти к нему вечером совершенно запросто «поболтать за чайком». Это «поболтать за чайком» было вполне непринужденным оживленным разговором на всевозможные темы, кроме служебных, затягивавшимся иногда до позднего часа. Причем, кроме чая, который Иванов очень любил и пил всегда с сахаром «вприкуску», никаких других напитков не было».

К надвигавшейся войне войска округа готовились заранее, по мере нагнетания военно-политической обстановки на Балканах и в Западной Европе. Важнейшим мероприятием в этом плане стала военная игра, проведенная в Киеве 20–24 апреля 1914 года. В основу ее замысла были положены действия России в случае войны с Австро-Венгрией и Германией. Общее руководство военной игрой осуществлял военный министр А. В. Сухомлинов. Его ближайшими помощниками были начальник Генерального штаба генерал-лейтенант Н. Н. Янушкевич и генерал-квартирмейстер Генерального штаба генерал-лейтенант Ю. Н. Данилов.

Для отработки оперативно-стратегических вопросов были созданы два фронта: Северо-Западный – под командованием командующего войсками Варшавского военного округа генерала от кавалерии Я. Г. Жилинского и Юго-Западный – под командованием генерала от артиллерии Н. И. Иванова. Начальником штаба Юго-Западного фронта был назначен командир 8-го армейского корпуса генерал-лейтенант М. В. Алексеев, а во главе армейских объединений были поставлены генералы Г. А. Зальц, П. А. Плеве, А. Е. Чурин и Н. В. Рузский. Так в основном сформировался коллектив, с которым Николаю Иудовичу и пришлось вступить в Первую мировую войну.

Проведенная военная игра показала несоответствие ряда положений имевшегося мобилизационного расписания 1913 года. Они касались сроков развертывания и перехода войск округа в наступление, норм их снабжения боеприпасами, продовольствием, медицинским оборудованием и многое другое. По итогам военной игры Иванов подал Сухомлинову обстоятельную докладную записку. Однако действенных мер по реализации его предложений принято не было.

Объявление о вступлении России в войну застало Н. И. Иванова в войсках. Отдав последние распоряжения, он поспешил вернуться в Киев, где формировался штаб Юго-Западного фронта. Одновременно с этим происходило развертывание его армий. На правом фланге фронта в полосе от среднего течения Вислы до Люблина развертывалась 4-я армия под командованием генерала Г. А. Зальца. Далее на юг следовали 5-я армия генерала П.А. Плеве, 3-я армия генерала Н. В. Рузского и 8-я армия генерала А. А. Брусилова. Всего в составе этих объединений было 34 пехотных и 12 кавалерийских дивизий, в рядах которых насчитывалось свыше 600 тысяч человек личного состава и 2099 орудий. Правда, к назначенному сроку планируемые силы и средства могли развернуть не более, чем на 75 % от предусмотренных планом. Несмотря на это, войскам фронта ставилась задача наступать на территорию Австро-Венгрии и осуществить разгром ее армий.

Исходя из имевшихся разведывательных данных, Иванову было известно, что противостоявшая ему группировка противника также состояла из четырех армий. На ее правом крыле в районе Тарнополя находилась армейская группа генерала Кеверса. Далее на север сосредоточивались 3-я армия генерала Брудермана, 4-я армия генерала Ауффенберга и 1-я армия генерала Данкля. Всего в составе этих объединений было 35 пехотных и 11 кавалерийских дивизий, в рядах которых насчитывалось 850 тысяч человек личного состава и 1728 орудий. Таким образом, противник в полтора раза превосходил войска Юго-Западного фронта по численности личного состава, но незначительно уступал ему по количеству артиллерии. В этих условиях рассчитывать на успешное наступление можно было лишь в случае достижения его внезапности.

1 августа начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал Н. Н. Янушкевич телеграммой сообщил Иванову о том, что Франция просит поддержать ее готовящееся наступление наступлением русских войск, в том числе и Юго-Западного фронта. На эту просьбу военно-политическое руководство России ответило согласием. Было решено, не дожидаясь полного сосредоточения и развертывания армий, атаковать австро-венгерские войска в Галиции, нанести им поражение в приграничных сражениях, воспрепятствовать планомерному отходу за Днестр и на запад к Кракову.

Иванов со свойственной ему покорностью подчинился указаниям Верховного командования. Совместно с начальником штаба фронта генералом М. В. Алексеевым он уточнил разработанный в довоенное время план операции. Было решено, используя удобную конфигурацию линии фронта, нанести два удара по сходящимся направлениям на Перемышль, окружить и разгромить главные силы противника, а затем овладеть его наиболее сильными крепостями Перемышль и Львов. В дальнейшем предполагалось повести широкомасштабное наступление на Краков. На первом этапе операции 4-я и 5-я армии должны были наступать на Перемышль и Львов из районов Люблин и Холм, а 3-я и 8-я – в этом же направлении из районов Ровно и Проскуров. Особому Днестровскому отряду ставилась задача, действуя в междуречье Днестра и Прута, обеспечить левый фланг фронта.

Этот интересный сам по себе замысел наступательной операции не отвечал, однако, реально сложившейся обстановке. Позже выяснилось, что командующий и штаб фронта в своих расчетах исходили из ошибочного предположения относительно рубежа развертывания войск противника. На деле он оказался отодвинутым на 100 километров к западу и юго-западу. В результате этого операция Юго-Западного фронта не могла привести к окружению и разгрому главной группировки австро-венгерских войск, которая находилась за флангами намеченного маневра. В то же время она обеспечивала в ее начале достаточно быстрое и глубокое продвижение на территорию врага, что уже само по себе давало русскому командованию немало преимуществ. Именно поэтому Иванов не стал менять ранее принятого решения даже несмотря на то, что действия противника носили характер, не предусмотренный его планами.

7 августа 1-я австро-венгерская армия генерала Данкля с рубежа реки Сан начала выдвижение в северо-восточном направлении. Установив это, Иванов выдвинул ей навстречу 4-ю армию генерала Г. А. Зальца. Взаимное выдвижение войск сторон привело к ожесточенному встречному сражению, разыгравшемуся в районе Красника 10 и 11 августа. Первоначально бои протекали с переменным успехом. Затем неприятель путем маневра создал угрозу охвата флангов 4-й армии и она была вынуждена отойти на позиции, проходившие в 20–45 километрах южнее и юго-западнее Люблина. К этому времени противник, введя в сражение 4-ю армию генерала Ауффенберга, еще больше ухудшил обстановку на правом крыле Юго-Западного фронта.

Иванов не ожидал такого поворота дел. Он растерялся и запросил помощи у Ставки. При этом он обвинил генерала Г. А. Зальца в неспособности управлять войсками. Верховный главнокомандующий немедленно направил в распоряжение Юго-Западного фронта крупные резервы: три армейских корпуса и три отдельные пехотные дивизии. Престарелый и нерешительный генерал Г. А. Зальц был сменен энергичным генералом А. Е. Эвертом. Кроме того, великий князь приказал немедленно подключить к операции под Красником 5-ю армию под командованием генерала П. А. Плеве, находившуюся юго-восточнее.

Иванов, получив материальную и моральную поддержку вышестоящего командования, несколько воспрял духом. Он пригласил к себе начальника штаба, генерал-квартирмейстера фронта и выслушал их предложения относительно дальнейших действий. Алексеев настаивал на решительном продолжении наступления частью сил фронта. Предлагалось 4-й армией сковать противника, а 5-й нанести удар во фланг наступательной группировки австро-венгерских войск. 3-я и 8-я армии должны были продолжать наступление, изменив направления своих главных ударов, сместив их на север. 3-й армии намечалось наступать на Жолкиев, а 8-й – на Львов и Николаев. После некоторых колебаний Николай Иудович утвердил эти предложения и подписал соответствующие директивы войскам.

С 13 августа на широком фронте, простиравшемся от Вислы до Днестра, закипело ожесточенное сражение. Истекая кровью, 4-я армия с трудом сдерживала наступление противника в районе Красника. Предназначенная для флангового удара 5-я армия, столкнувшись с превосходящими силами австро-венгерских войск в районе Томашовки, после трехдневных напряженных боев оказалась под угрозой окружения. Иванов был в отчаянии от такого хода событий, но Алексеев настойчиво уговаривал его проявить терпение, тем более, что наступление левофланговых армий фронта проходило успешно.

Еще 7 августа войска 3-й и 8-й армий пересекли государственную границу и вступили на территорию Австро-Венгрии, практически не встретив сопротивления. Попытки противника задержать их продвижение на реках Золотая Липа и Гнилая Липа не увенчались успехом. Перед армиями открылись реальные перспективы по овладению Львовом и Галичем. И только критическая обстановка, сложившаяся в полосе соседней 5-й армии, ставила под срыв возможность реализации достигнутого успеха. Именно поэтому командующий 3-й армией генерал Н. В. Рузский, получивший директиву фронта с требованием немедленно изменить направление наступления и прийти на помощь 5-й армии, сознательно уклонился от ее выполнения, ввязавшись в бои за Львов.

Ряды колючей проволоки перед позициями. Война зашла в «позиционный тупик».

В столь сложной и противоречивой обстановке в полной мере проявился незаурядный талант военачальника командующего 5-й армией генерала П. А. Плеве, соединения которого практически остались одни на острие главного удара противника. Томашовское сражение продолжалось девять дней. Первые пять дней русские войска упорно удерживали свои позиции, нанося огромный урон врагу. Затем, чтобы избежать полного окружения, Плеве был вынужден решиться на отход в северо-восточном направлении. Ему предшествовала серия контратак, которая ввела неприятеля в заблуждение относительно замысла предстоящих действий армии и позволила осуществить организованный выход войск из боя и отход на новый оборонительный рубеж. Благодаря предпринятым мерам, мужеству и стойкости соединений 5-й армии, распорядительности ее командования, к 21 августа положение войск правого крыла Юго-Западного фронта стабилизировалось.

Этот и последующие дни стали самыми знаменательными в жизни генерала Иванова. 21 августа войска генерала Рузского овладели Львовом, а на следующий день соединения генерала Брусилова заняли Галич. Спустя два дня левофланговые части 8-й армии после непродолжительного боя вошли в Николаев. Так тяжело начавшаяся Галицийская битва стала приносить победы, которые с нетерпением ждали в Ставке, в Петрограде и в союзных с Россией государствах. Имена Иванова, Рузского, Брусилова звучали повсюду.

21 августа по приказу Ставки на правом фланге Юго-Западного фронта для повышения оперативности управления войсками из нескольких корпусов 4-й армии была развернута новая 9-я армия, в командование которой вступил генерал от инфантерии П. А. Лечицкий. Это был достаточно опытный военачальник, хотя, как и Иванов, не имел высшего военного образования. В начале века он участвовал в боевых действиях в Китае, а затем в годы Русско-японской войны командовал полком и бригадой. За отличие на полях Маньчжурии Лечицкий был награжден двумя боевыми орденами, в том числе и орденом Св. Георгия 4-й степени и произведен в генерал-майоры.

В последующие годы Платон Алексеевич командовал дивизией, корпусом, а с 1910 года был командующим войсками Приамурского военного округа. С назначением столь опытного военачальника командующим армией Иванов рассчитывал, что дела на правом крыле фронта пойдут еще успешнее. Он немедленно поставил перед всеми объединениями новые масштабные наступательные задачи. Согласно уточненному им решению, 9-я, 4-я и 5-я армии должны были наступать в юго-западном направлении на Нижний Сан. 3-я армия получила задачу нанести удар на северо-запад во фланг и тыл 1-й и 4-й австро-венгерским армиям. 8-я армия активными действиями должна была связать две остальные армии противника и тем самым обеспечить успешные действия остальных объединений фронта.

Реализация этого замысла привела к новым ожесточенным сражениям практически по всей линии Юго-Западного фронта. Особого напряжения они достигли 27 августа. Во второй половине этого дня корпуса 4-й армии генерала А. Е. Эверта наконец-то сломили сопротивление противника и вынудили его к отступлению. Одна из действовавших на данном направлении германских дивизий потеряла 5 тысяч человек только пленными и практически всю артиллерию.

Успехи в полосе 4-й армии позволили успешно решить задачи и ее соседям. Уже на следующий день в наступление, а затем и в преследование врага перешли 9-я и 5-я армии. Вскоре к наступлению присоединились остальные две армии фронта. Противник, пытавшийся провести контрудар в районе Равы-Русской, лишь ухудшил свое положение.

30 августа австро-венгерские войска начали общий отход за реку Сан. Иванов пытался продолжить преследование противника и с ходу овладеть этой водной преградой. Однако начавшиеся вскоре обильные проливные дожди привели к разливу рек, разрушению переправ, сделали практически непроходимыми полевые дороги. Противнику удалось оторваться от русских авангардов и к 15 сентября отойти на рубеж рек Дунаец и Бялы. На этом Галицийская битва Юго-Западного фронта была завершена. Эта стратегическая операция, продолжавшаяся почти 40 суток на фронте от 320 до 400 километров, стала одной из крупнейших операций Первой мировой войны. Она завершилась победой русских войск. В ходе боев противник потерял около 400 тысяч человек, в том числе более 100 тысяч пленными. Потери армий Юго-Западного фронта также были весьма значительными и составили 230 тысяч человек убитыми и ранеными.

О роли и месте командующего фронтом в этой операции говорить трудно. Личность командующего Юго-Западным фронтом четко не просматривается ни в процессе принятия решений, ни в ходе их реализации. Складывается впечатление, что победу Николаю Иудовичу подарили подчиненные, и прежде всего начальник штаба фронта генерал М. В. Алексеев, командующие армиями генералы А. Е. Эверт, П. А. Плеве, Н. В. Рузскй, А. А. Брусилов. Конечно же, эти военачальники в свою очередь опирались на многочисленных помощников, которые добросовестно и с большим усердием выполняли свой воинский долг, проявляя творчество и инициативу. Огромна в деле победы и заслуга простого русского солдата, тогда еще верившего своим командирам и не испорченного «демократией». Все они в те дни именовались героями, отмечались чинами и наградами. Однако, как это часто бывает, основная слава победы досталась старшему из военачальников.

24 сентября в Брест-Литовске Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич (младший) и генерал Иванов встречали императора. После доклада великого князь царь подошел к Николаю Иудовичу, заключил его в объятья, троекратно расцеловал, назвав полководцем и гордостью русской армии. Затем он вручил ему большой белый эмалевый крест и четырехугольную Золотую звезду ордена Св. Георгия 2-й степени. Это была первая столь высокая боевая награда, врученная военачальнику с начала войны.

Между тем общая обстановка в полосе Юго-Восточного фронта существенно изменилась. Неудачные операции австро-венгерских войск вынудили германское командование принять срочные меры, чтобы поддержать союзника. Из Восточной Пруссии в район Кракова в спешном порядке были перегруппированы значительные силы, за счет которых создается 9-я германская армия. В командование этим объединением вступил генерал П. Гинденбург. Замыслом союзного командования было предусмотрено крупномасштабное наступление на Средней Висле силами 9-й германской и 1-й австро-венгерской армий с целью выхода во фланг и тыл Юго-Западного фронта. В случае его удачного начала наступление должно было быть поддержано остальными австро-венгерскими армиями и приобрести стратегический размах.

Штабу Юго-Западного фронта своевременно стало известно о готовящемся наступлении противника. Однако Иванов вместо того, чтобы заняться подготовкой обороны, начал лихорадочно искать иные решения. Это привело к конфликту между ним и недавно вступившим в командование Северо-Западным фронтом генералом Н. В. Рузским. Николай Иудович не только настаивал на привлечении к операции части сил Северо-Западного фронта, что не входило в планы его командующего, но и просил временно отойти за реки Висла и Сан с целью «выравнивания линии фронта», что ухудшало положение северного соседа.

Для урегулирования этого конфликта и выработки наиболее рационального решения 13 сентября в Холм выехал Верховный главнокомандующий. Выслушав доводы Иванова, великий князь решил пойти ему навстречу. По его приказу на Средней Висле была сосредоточена мощная группировка русских войск в составе 4-й и 5-й армий Юго-Западного фронта и 2-й армии и Варшавского отряда Северо-Западного фронта. Общее руководство действиями этих войск было поручено Иванову.

15 сентября противник начал выдвижение в восточном направлении и через пять дней вышел к Висле на участке от Ивангорода до Сандомира. 26 сентября специально созданная группа генерала А. Макензена перешла в наступление на Варшаву, вынудив к отходу передовые части 2-й армии генерала С. М. Шейдемана. Такое начало операции очень встревожило Иванова. Он запаниковал и, несмотря на уговоры М. В. Алексеева, попросился на доклад Верховному главнокомандующему главным образом для того, чтобы заранее снять с себя ответственность за возможные военные неудачи. Встреча состоялась в Холме 29 сентября. Иванов, выгораживая себя, во всех неудачах винил Н. В. Рузского, а также командующего 2-й армией генерала С. М. Шейдемана. Никаких конструктивных предложений о том, как исправить создавшееся положение, он не высказал. По всему было видно, что их у него нет, хотя Алексеев имел несколько вариантов действий. Но, слушая беспомощный лепет Николая Иудовича, он только тяжело вздыхал и помалкивал.

Великий князь, выслушав Иванова, на этот раз принял довольно-таки неожиданное решение. Оборона Варшавского района была поручена командующему Северо-Западным фронтом генералу Рузскому. Иванов был вынужден передать в распоряжение Рузского свою 5-ю армию и конный корпус генерала А. В. Новикова. Юго-Западному фронту поручалась оборона Вислы от Ивангорода до Сандомира. Это решение положительно сказалось на ходе вооруженной борьбы. Рузский сумел остановить продвижение противника на Варшаву, а 7 октября его армии сами перешли в контрнаступление. За последующие двадцать дней противник, понеся поражение, был отброшен на Юго-Запад на 160 километров.

Николай Иудович решил использовать успех соседа в своих интересах. С началом отхода противника его армии также перешли в наступление и к исходу операции вышли на рубеж рек Пилица, Шренава и Вислака. Однако из-за того, что левофланговые 3-я и 8-я армии были скованы осадой крепости Перемышль, наступление в их полосах проходило крайне медленно. Поэтому результаты оказались не такими значительными, как у войск Северо-Западного фронта. Тем не менее, заслуги Николая Иудовича были отмечены орденом Св. Александра Невского с мечами.

Последующие месяцы внимание Иванова было целиком занято осадой Перемышля. Она велась методично, из расчета на измор противника. О каком-либо военном искусстве при решении этой задачи войсками Юго-Западного фронта говорить не приходится. Наконец, 9 марта 1915 года, после непрерывной шестимесячной осады, Перемышль пал. Был пленен его 120-тысячный гарнизон, в том числе девять генералов и более 2,5 тысяч офицеров. Это событие широко разрекламировано военно-политическим руководством России, как большая победа. За нее Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич был удостоен ордена Св. Георгия 2-й степени. Иванов получил также высокую награду – орден Св. Владимира 1-й степени с мечами. Она оказалась последней в жизни генерала.

В середине марта в связи с болезнью генерала Н. В. Рузского командующим Северо-Западным фронтом был назначен генерал М. В. Алексеев. Начальником штаба Юго-Западного фронта, по просьбе Иванова, стал генерал В. М. Драгомиров, с которым Николай Иудович имел большой опыт совместной работы в Киевском военном округе. Но, будучи грамотным штабным работником, Драгомиров, в отличие от своего предшественника, не обладал способностью добиваться реализации принятых решений, гораздо легче шел на компромиссы, умел ладить с вышестоящим начальством. Такой человек больше устраивал Иванова, стремившегося оградить себя от всяческих неожиданностей.

Тем временем, германское командование, обеспокоенное неудачами австро-венгерских войск в Карпатах, вновь решило помочь своему союзнику. К середине апреля, перебросив значительные силы с Западного фронта, противник создал мощную группировку войск в полосе 3-й армии Юго-Западного фронта. Она превосходила противостоявшие ей русские войска по живой силе в два раза, по легкой артиллерии и пулеметам – в три раза, по тяжелой артиллерии – в 40 раз. Различными были и возможности сторон по боеприпасам. Русская артиллерия могла отвечать одним выстрелом на 40 выстрелов противника. Все это делало угрозу сильного вражеского наступления весьма реальной.

О готовящемся наступлении германских войск в районе Горлицы Иванову было известно почти за две недели до его начала. Но только 16 апреля он отдал директиву о выдвижении навстречу противнику передовых отрядов 3-й армии и о создании в ее тылу второй оборонительной полосы. Эти меры были половинчатыми и явно запоздалыми.

19 апреля германские войска после мощной артиллерийской подготовки начали наступление и к исходу дня вклинились в оборону 3-й армии на три-четыре километра. В последующие дни противник начал боевые действия за расширение и углубление участка прорыва. Его дальнобойная артиллерия засыпала градом снарядов артиллерийские позиции русских, пехота проводила одну атаку за другой. Становилось совершенно очевидным, что одной 3-й армии наступление врага не остановить. Нужны были решительные меры, и, как обычно, Иванов обратился за помощью к Верховному главнокомандующему.

24 апреля в Холме состоялось совещание Верховного главнокомандующего с командованием Юго-Западного фронта. Великий князь Николай Николаевич, которому уже изрядно надоела беспомощность Иванова, прибыл на совещание явно не в духе.

Заметив это, хитрый Николай Иудович, сославшись на простуду, попросил В. М. Драгомирова сделать доклад. Великий князь, выслушав начальника штаба фронта до того места, где тот, ссылаясь на значительное превосходство противника в силах и средствах, предлагал отвести войска за реку Сан, вдруг взорвался. Он обрушился на Драгомирова с грубой бранью, утверждая, что штаб фронта не умеет правильно рассчитывать соотношение своих сил и противника и поэтому обычную трусость выдают за необходимость. Слабый здоровьем, не оправившийся после болезни, Драгомиров не мог противостоять разгневанному Верховному. От волнения генералу стало плохо. Его увели и уложили в постель. Через неделю Драгомиров был отстранен от занимаемой должности и заменен генералом С. С. Саввичем.

Иванов, дождавшись, пока, разрядившись на начальнике штаба, великий князь несколько успокоился, вместо того, чтобы заступиться за Драгомирова, постарался виновником военных неудач представить давно уже не нравившегося ему командующего 3-й армией генерала Р. Д. Радко-Дмитриева. По его просьбе этот генерал был также смещен с занимаемой должности. Вместо него в командование армией вступил генерал от инфантерии Л. В. Леш – старый знакомый Николая Иудовича по боевым действиям в Китае и Русско-японской войне. До этого он командовал 12-м корпусом в армии А. А. Брусилова, успел отличиться в боях и был награжден двумя боевыми орденами, в том числе орденом Святого Георгия 3-й степени.

Смена командующих не решила проблемы. Иванов пытался сорвать наступление врага подвижной обороной, в процессе которой последовательно отводил войска с одного тылового рубежа на другой. Однако из-за неподготовленности этих рубежей оборона на них зачастую не получалась. Это увеличивало темпы отхода, который мог превратиться в паническое бегство. Чтобы не допустить этого, командующий фронтом постоянно «подпитывал» войска за счет резервов, получаемых от Ставки, которые использовались по частям и быстро таяли в боях с превосходящими силами противника. Вскоре разрывы в оперативном построении войск заполнять стало нечем.

После боя.

К началу мая армии Юго-Западного фронта отошли на рубеж рек Сан и Днестр, где в очередной раз попытались остановить противника. И на этот раз их ждала неудача. 21 мая, после упорной двухнедельной обороны соединения генерала Брусилова оставили развалины Перемышля. Спустя еще две недели противник практически без боя занял Львов. И лишь после этого его наступление было остановлено.

Горлицкая операция, продолжавшаяся более пятидесяти суток, завершилась неудачно для войск Юго-Западного фронта. Они были вынуждены оставить Галицию, растеряв тем самым победы, достигнутые в 1914 году. Велики были их потери. Только в полосе наступления 11-й германской армии русские войска всего за месяц боев потеряли 150 тысяч человек пленными, 160 орудий и 403 пулемета. Общее же количество убитых, раненых и пленных за операцию превысило миллион человек.

Трудно быть объективным при определении вины Иванова за неудачный исход Горлицкой операции. Безусловно, командующим и его штабом было допущено немало ошибок. В то же время не следует забывать, что операция проходила в условиях большой нехватки артиллерии и боеприпасов, что уже весной 1915 года стало одним из главных бедствий для русской армии.

Так, уже на второй день операции, 20 апреля, Радко-Дмитриев писал Иванову, что выделенных 3-й армии боеприпасов совершенно недостаточно для решения огневых задач. В тот раз штаб фронта смог удовлетворить запросы войск менее чем наполовину. Спустя три дня Радко-Дмитриев сообщил, что на фронте его армии у противника почти исключительно тяжелая артиллерия, против которой русская легкая артиллерия практически бессильна, а имеющиеся запасы мортирных снарядов не удовлетворяют и суточной нормы. На это Иванов вынужден был ответить, что «положение дел с боеприпасами вам известно по прежним моим предупреждениям. Ваши требования по размерам неосуществимы». После этого начальник 3-й армии в самый разгар боев отдал распоряжение об отправке в тыл значительной части артиллерии, не обеспеченной боеприпасами. Подобные случаи в истории войн встречаются не часто. Поэтому вполне понятно, что решать сложные оборонительные задачи в таких условиях было крайне трудно.

Неудачные действия войск фронта угнетающе действовали на его командующего. Иванов все дни ходил мрачный, сторонился своих даже ближайших помощников, в деятельность командующих армиями почти не вмешивался. С жалобами к Верховному главнокомандующему он больше не обращался, хотя по всему было видно, что накопилось их у Николая Иудовича немало. Истинное настроение командующего Юго-Западным фронтом прояснилось, когда в Ровно проездом прибыл великий князь Андрей Владимирович. Обрадовавшись новому человеку, имевшему определенное влияние в придворных кругах, Николай Иудович буквально рассыпался в жалобах на все и на всех. Не обошел он и Верховного главнокомандующего, обвиняя его в необоснованной смене начальника штаба фронта.

– Драгомиров был талантливый человек. С ним работать было легко и приятно. И поговорить можно было и высказаться. Зря его верховный погубил, – сокрушался Николай Иудович, совершенно позабыв о том, что сам сознательно «подставил» начальника штаба под удар разгневанному Верховному. Затем он заговорил о командующем 9-й армией.

– Лечицкий упрямый, тупой человек. Сколько сгубил напрасно людей! Не понимает своей задачи и выполняет ее иногда прямо-таки безрассудно. Мне не раз приходилось преподавать ему уроки самой элементарной тактики. Но разве я могу постоянно контролировать и поправлять каждый шаг командующего армией?

Свои отношения со Ставкой Иванов характеризовал следующим образом:

– Ни они меня не понимают, ни я их. Мы говорим на разных языках. Сколько раз говорил я Верховному: раз я вас не понимаю, так назначьте на мое место другого. Ведь еще до войны, когда встал вопрос о командующих фронтами, я просил меня не назначать, так как я вовсе не подготовлен для решения такой задачи. И теперь, как только обстановка нормализуется, я снова попрошу меня уволить. Наверное, другой на моем месте будет лучше, – обиженно причитал генерал, по-видимому, рассчитывая, что царский родственник его успокоит и поддержит. Но Андрей Владимирович, записав содержание беседы в своем дневнике, дальше этого не пошел.

С каждым днем положение командующего Юго-Западным фронтом становилось все более неустойчивым. Верховный главнокомандующий не скрывал своего неудовольствия его деятельностью. Николай Иудович, в свою очередь, во всех беседах винил командующих армиями. Неизвестно, чем бы закончилась эта неприятная история, если бы не случилась смена верховных главнокомандующих.

В августе 1915 года Н. И. Иванов с радостью узнал о решении Николая II вступить в Верховное командование действующей армией. Правда, вскоре он был несколько огорчен известием о назначении начальником штаба Ставки генерала М. В. Алексеева. Хорошо зная Михаила Васильевича по прежней совместной службе, он не мог рассчитывать на его поддержку в интригах, посредством которых Иванову до этого не раз удавалось отвести от себя гнев начальства. Поэтому, желая заручиться поддержкой царя на случай разногласий с Алексеевым, Николай Иудович прибегнул к старому, хорошо испытанному средству. Уже на второй день после прибытия Николая II в Ставку он доложил ему о крупной победе, одержанной 11-й армией генерала Д. Г. Щербачева, которая под Тернополем нанесла поражение двум германским дивизиям, захватив в плен свыше 150 офицеров, 7 тысяч нижних чинов и 30 орудий. Царь был в восторге от первой победы, одержанной войсками при его Верховном командовании. Иванов удостоился его благодарности и несколько дней ходил счастливый. Тогда он не догадывался, что эта небольшая победа была последней в его жизни.

Сложная обстановка на Юго-Западном фронте заставила Николая II в октябре 1915 года совершить поездку в его армии. Вместе с ним следовал наследник цесаревич Алексей, который по замыслу императора своим присутствием в войсках должен был повысить их боевой дух.

12 октября императорский поезд прибыл в Бердичев, где в то время располагался штаб Юго-Западного фронта. Иванов подготовил торжественную встречу. Но Николай II, едва поздоровавшись с собравшимися на перроне генералами и офицерами, пригласил Николая Иудовича в свой вагон для доклада. Поезд покинул Бердичев и направился в Ровно в расположение 8-й армии, куда прибыл во второй половине этого же дня. Там царь заявил, что желает провести смотр войск А. А. Брусилова, а Н. И. Иванову порекомендовал убыть в 11-ю армию, которую был намерен посетить на следующий день. Поступок императора озадачил генерала. То, что Николай II пожелал остаться наедине с Брусиловым, в лице которого Иванов давно уже видел опасного для себя соперника, не предвещало ничего хорошего. Но воспротивиться царской воле он не мог. С тяжелым предчувствием Николай Иудович покинул Ровно, лихорадочно подыскивая выход из создавшейся ситуации. И выход, как тогда ему показалось, был найден.

Галиция. Отдых после боя у костра.

На следующий день, когда император с сыном совершали объезд войск армий генералов Д. Г. Щербачева и П. А. Лечицкого, Иванов не отходил от них ни на шаг, время от времени предупреждая об опасности подвергнуться обстрелу вражеской артиллерии, до огневых позиций которой было не менее 12 километров. Царь не обращал внимания на предупреждения, которые у сопровождавших его генералов и офицеров лишь вызывали улыбки. Но Николай Иудович был себе на уме.

Спустя несколько дней после отъезда императора с Юго-Западного фронта в Ставку Иванов от своего имени направил ходатайство о награждении цесаревича Алексея Георгиевской медалью 4-й степени в память посещения армий Юго-Западного фронта. Он писал царю: «Всеподданнейше ходатайствую о награждении Его Императорского Высочества Наследника Цесаревича великого князя Алексея Николаевича серебряной медалью четвертой степени на Георгиевской ленте в память посещения Его Императорским Высочеством вечером 12 октября раненых в районе станции Клеван в сфере дальнего огня неприятельской артиллерии, а также пребывания 13 октября в районе расположения корпусных резервов 11-й и 9-й армий. При этом дерзаю всеподданнейше доложить Вашему Императорскому Величеству, что таковым награждением Вы соизволите вновь осчастливить армии Юго-Западного фронта, в сердцах всех чинов коих уже запечатлелись те радостные чувства и те чувства беспредельной преданности своему Верховному Вождю и горячей готовности положить жизнь свою за Царя и Родину, кои они испытывали при Вашем посещении армий». Зная о нежной любви Николая Второго к сыну, Николай Иудович нашел один из самых верных способов добиться расположения государя и, что особенно важно, его влиятельной супруги, которая с дочерьми как раз приехала на пару дней в Могилев к мужу. Но это был лишь первый шаг старого льстеца.

Еще во время пребывания царя в войсках Иванов навязчиво предлагал А. А. Брусилову от имени армии обратиться к Николаю II с просьбой принять орден Св. Георгия 4-й степени на том основании, что он побывал в зоне досягаемости огня вражеской артиллерии. Брусилов мягко, но безоговорочно отклонил это предложение. Тогда Николай Иудович попытался возложить это поручение на командира 39 корпуса. Но генерал Стельницкий счел за благо уклониться от сомнительной чести. Несколько дней спустя Иванов собрал при штабе фронта Георгиевскую думу под председательством генерала А. М. Каледина и буквально уговорил ее членов преподнести царю орден.

25 октября в Царское Село, где в то время находился император, прибыл офицер для особых поручений командующего Юго-Западным фронтом полковник князь А. В. Барятинский. Он привез царю награду. По этому случаю в дневнике Николая II сохранилась следующая запись:

«25 октября. Воскресенье. Незабвенный для меня день получения Георгиевского креста 4-й степени. Утром как всегда поехали к обедне и завтракали с Георгием Михайловичем. В 2 часа принял Толю Барятинского, приехавшего по поручению Н. И. Иванова с письменным изложением ходатайства Георгиевской думы Юго-Западного фронта о том, чтобы я возложил на себя дорогой белый крест! Целый день после этого ходил, как в чаду…»

Сделав «столь важное дело», Иванов на некоторое время успокоился. Противник активности не проявлял. Война приобрела позиционный характер. Появилась надежда спокойно перезимовать, а там – что Бог даст. Но жизнь подносила новые сюрпризы.

Оттеснив русские армии на восток, австро-венгерское командование решило нанести удар по союзной с Россией Сербии. Чтобы помочь изнемогавшей в неравных боях сербской армии, Верховное командование России решило провести частную наступательную операцию двумя левофланговыми армиями Юго-Западного фронта: 8-й армией генерала А. А. Брусилова и 7-й армией генерала Д. Г. Щербачева. Однако из-за плохой подготовки и фактического отсутствия четкого руководства со стороны фронта это наступление успеха не имело. И поэтому, когда в середине декабря Иванов снова встретился с императором на смотре гвардейского корпуса в районе Волочиска, он почувствовал к себе отношение не только Николая II, но и членов его свиты.

В начале нового 1916 года Иванов, желая вернуть расположение царя, направил ему рапорт с просьбой разрешить создать в войсках фронта партизанские отряды для действий в тылу противника. Николаю II идея понравилась, от нее веяло романтикой 1812 года. Добро было дано.

Николай Иудович немедленно распорядился создать партизанские отряды в каждой кавалерийской дивизии. Затем, после непродолжительной подготовки эти отряды были направлены в расположение 8-й армии Брусилова, откуда должны были выдвинуться в тыл противника в Полесье. Но и эта затея провалилась. Ожидаемого успеха действия партизан-кавалеристов не принесли. Переход больших отрядов через линию фронта оказался крайне сложным делом, а небольшие группы, которым удавалось просочиться сквозь плотные боевые порядки врага, вскоре обнаруживались и уничтожались. В погоне за сенсационной идеей Иванов совершенно не подумал о том, что в отличие от Отечественной войны 1812 года партизанам предстояло действовать не на родной земле среди соотечественников, а на территории противника, где все к ним относились враждебно.

После краха партизанской идеи Николай Иудович потерял к делам всякий интерес. Он понимал, что дни его командования фронтом сочтены. 17 марта в его адрес был получен высочайший рескрипт. В нем подробно перечислялись все заслуги генерала Иванова перед Отечеством, после чего следовало: «Тяжелые месяцы неустанных трудов повлияли на ваше здоровье и силы. Снисходя к желанию вашему, я с грустью освобождаю вас от забот по предводительствованию и руководству действиями вверенных вам армий и призываю вас к деятельности в качестве члена Государственного Совета. Но, желая в лице вашем сохранить при себе умудренного опытом и знаниями сотрудника в ведении великой войны, я назначаю вас состоять при особе моей в убеждении, что с присущею вам преданностью мне и России вы и впредь посильно приложите ваш труд для достижения великой цели – победы. Пребываю к вам навсегда благосклонным. Николай».

Передав командование фронтом генералу А. А. Брусилову, Иванов в последних числах марта прибыл в Ставку. Царь, сославшись на неотложные дела, ограничился коротким докладом, предложив более обстоятельно обо всем доложить его начальнику штаба. Проглотив обиду, Николай Иудович направился к генералу М. В. Алексееву и, к своему большому удивлению, был им хорошо принят. За чаем Иванов узнал, что смещением он обязан небольшой группе влиятельных лиц, засевших в столице, которая проводила свою политику в жизнь посредством Г. Е. Распутина. А вот за что «старец» невзлюбил генерала – сказать трудно.

– Ах, Господи, что же это он так против меня? Ведь мы с Распутиным даже и не встречались! – сокрушался Николай Иудович.

В первые месяцы своего пребывания в Ставке Иванов стремился активно влиять на ее политику. Особенно его интересовали дела на Юго-Западном фронте. Он откровенно недолюбливал А. А. Брусилова и не упускал случая отпустить едкое замечание в его адрес. Впервые это произошло на совещании, состоявшемся в Ставке 1 апреля 1916 года, где Верховное командование обсуждало возможность наступления войск Юго-Западного фронта. Наступление Брусилова по этому вопросу было весьма убедительным для всех, кроме Иванова. После отъезда Брусилова из Ставки Иванов попросил аудиенции у императора и, сославшись на хорошее знание состояния войск Юго-Западного фронта, постарался его убедить в авантюрности наступательных планов Алексея Алексеевича. Он утверждал, что попытка наступления приведет лишь к поражению армий Юго-Западного фронта и захвату врагом Правобережной Украины с Киевом.

Выслушав Иванова, Николай II вполне обоснованно поинтересовался, почему генерал не высказал своего мнения на совете в присутствии Брусилова и других генералов? Бывший командующий войсками фронта замялся, а затем начал оправдываться, ссылаясь на то, что его мнения никто не спрашивал, а сам он не счел возможным навязываться с советами. Царь дипломатично уклонился от продолжения этого разговора.

– Вы же знаете, что я единолично не нахожу возможным менять решения военного совета и ничего тут поделать не могу, – сказал он. – Поговорите лучше с Алексеевым…

Иванов не последовал совету императора, но при любой возможности продолжал высказывать свои мрачные пророчества. По-видимому, он рассчитывал, что в случае неудачи брусиловского наступления все вспомнят о его дальновидных прогнозах и, в первую очередь, царь. Однако катастрофы не произошло. Даже наоборот. Юго-Западному фронту удалось одержать внушительную победу. После этого Николай Иудович с пророчествами покончил и впредь старался оставаться в тени.

Жизнь Николая Иудовича в Ставке протекала скучно и однообразно. Он присутствовал на заседаниях военного совета, на званых обедах и ужинах, вечерами играл в карты с несколькими генералами, так же как и он оказавшимися не у дела. Разнообразие в жизнь вносили командировки в войска, которые он поначалу принимал с радостью. Но так как они зачастую были связаны с выполнением пустячных заданий, таких как вручение наград отличившимся в боях и инспектирование прифронтовых госпиталей, то вскоре и к командировкам интерес пропал. 12 декабря 1916 года, после возвращения из очередной командировки, Иванов, ссылаясь на бесцельность своего пребывания в Ставке, подал рапорт об увольнении с военной службы. Но царь не пожелал расстаться с генералом и уговорил Иванова подождать до весны. Николай Иудович с присущей ему покорностью согласился.

Февральские события 1917 года неожиданно выдвинули Иванова из шеренги тысяч других участников. Вечером 27 февраля царь пригласил к себе генерала и назначил его главнокомандующим войсками Петроградского военного округа. Ему предписывалось, возглавив действия особого отряда, навести «в столице и ее окрестностях полный порядок». Отряд состоял из тринадцати батальонов пехоты, шестнадцати эскадронов кавалерии, четырех артиллерийских батарей и двух пулеметных команд, выделенных из войск резерва Ставки, Северного и Западного фронтов. Как вспоминал Александр Блок, в то время секретарь Чрезвычайной Комиссии Временного правительства, «после разговора с царем Иванов часа два проработал в штабе, частью с Алексеевым, а затем ведя переговоры с Родзянко… Вскоре он ушел спать. Около 2 часов адъютант разбудил Иванова. Он был принят царем, уезжавшим в Царское Село. Царь попросил генерала Алексеева телеграфировать председателю Совета министров, чтобы все требования генерала Иванова всеми министрами исполнялись беспрекословно».

Утром следующего дня Иванов с Георгиевским батальоном под командованием генерала И. Ф. Пожарского, ротой cобственного Его Величества пехотного полка и полуротой Железнодорожного полка убыл из Могилева в Царское Село. Туда в течение 1 марта должны были собраться остальные части и подразделения, предназначенные для похода на Петроград. Отъезд войск происходил поспешно, в тайне, но вскоре о нем стало известно многим. Даже поговаривали о том, что Иванов облечен царем огромной военной и гражданской властью, которая, в случае ее реализации, сделает его вторым лицом в государстве. Но в успех миссии генерала верили немногие.

Оборона на околице населенного пункта.

Зачем Николай Иудович взялся за выполнение явно непосильной для него задачи, так и осталось неизвестным. Позже по этому поводу А. И. Деникин писал: «Трудно себе представить более неподходящее лицо для выполнения поручения столь огромной важности – по существу – военной диктатуры, дряхлый старик, честный солдат, плохо разбиравшийся в политической обстановке, не обладавший уже ни силами, ни энергией, ни волей, ни суровостью… Вероятно вспомнили удачное усмирение им Кронштадта в 1906 году».

До Царского Села Иванов не доехал. Его поезд по распоряжению из Петрограда был остановлен на станции Вырица, в 30–35 верстах от места назначения. Вечером 1 марта неподалеку, на станции Александровка был задержан 68-й лейб-пехотный Бородинский полк, выделенный в распоряжение Николая Иудовича с Северного фронта. Остальные назначенные в отряд части участвовать в подавлении революции отказались. Только теперь генерал понял всю трагичность своего положения, но кроме тактики выжидания ничего другого ему не пришло в голову. Он попытался по телеграфу связаться с Царским Селом, где, как он надеялся, находился Николай II. Попытка не увенчалась успехом. От проезжих офицеров ему стало известно, что власть в стране контролируется Временным правительством. Тогда он попытался связаться со Ставкой. Но императора там уже не было. Только вечером он получил от него телеграмму из Пскова, требовавшую вернуть войска в места прежней дислокации. Это был полный провал операции, последствия которого в то время представить было трудно.

Передав команду войсковым начальникам, Николай Иудович решился самостоятельно, в сопровождении адъютанта, прорваться в Царское Село, где надеялся разобраться в обстановке. Это ему удалось, но поездка оказалась напрасной. Он увидел сгрудившуюся вокруг царицы и ее детей кучку перепуганных придворных, которые сами ничего не знали. Ходили слухи об отречении Николая II от престола то ли в пользу сына, то ли в пользу брата. Переговорив с Александрой Федоровной, Иванов устремился в Ставку. Здесь, получив известие об отречении царя и Михаила Александровича, главнокомандующий Петроградским военным округом приказал генералу Пожарскому построить Георгиевский батальон. Николай Иудович, как отмечают очевидцы, в своей речи «наставлял солдат служить верно и честно новому Правительству, благодарил их за службу и, прощаясь, обнял и поцеловал в каждой роте одного солдата за всю роту».

5 марта бывший император Николай II и неудачливый спаситель царского престола беседовали в последний раз. Николай Романов, который накануне встретил прибывшую из Киева мать, теперь был весь в заботах о жене и детях. Иные вопросы его не интересовали. Иванов поспешил откланяться. Его волновала собственная судьба. Три дня спустя, когда Николай Романов, арестованный Временным правительством, покидал Ставку, в молчаливой толпе провожавших был и генерал Н. И. Иванов. Прежде, чем войти в вагон, бывший император окинул взором всех собравшихся, увидел Николая Иудовича, жалко улыбнулся. Их взгляды встретились в последний раз…

В этот же день вечером с разрешения Алексеева Иванов уехал в Киев. Старый денщик с трудом разыскал извозчика, погрузил чемоданы, помог генералу подняться на ступеньку пролетки. Знакомыми улицами необычно тихого города Николай Иудович проследовал на свою старую служебную квартиру. Там он прожил всего несколько дней.

13 марта по приказу Временного правительства генерал Иванов был арестован. Он был доставлен на вокзал и помещен в купе скорого поезда, направлявшегося в Петроград. В соседнем купе находились конвоиры, один из которых постоянно дежурил в коридоре. Николай Иудович всю дорогу просидел у окна, погруженный в тревожные думы…

По приезде в Петроград генерал был отконвоирован в Таврический дворец, где содержался под охраной десять дней. Затем Николай Иудович был переведен в Петропавловскую крепость. В начале апреля, ожидая суда, он обратился с покаянным письмом к военному министру Временного правительства А. И. Гучкову, в котором всячески стремился представить себя случайной жертвой контрреволюционной политики Николая II. «Моя поездка, – писал он, – случайно совпавшая с поездкой Георгиевского батальона в район Петрограда, являлась и для меня и для батальона следованием к новому месту назначения и отнюдь не преследовала каких-либо карательных целей». Затем в этом же письме он заверял Временное правительство в своей полной преданности.

Летом 1917 года по приказу главы Временного правительства А. Ф. Керенского Н. И. Иванов был освобожден из крепости и снова уехал в Киев. Там он встретил октябрьские события и весну 1918 года. Затем, опасаясь преследования большевиков, он выехал на Дон и поселился в Новочеркасске. Однако закончить жизнь в покое ему не довелось.

В конце 1918 года атаман Войска Донского П. Н. Краснов выдвинул идею создания Южной армии, которая должна была стать своеобразным буфером между большевистским центром и казачьим Доном. Вооружение и оснащение этого объединения брало на себя германское командование, которое таким образом хотело обрести союзника и закрепить завоевания на русской земле. Последнее обстоятельство стало главной причиной того, что командующий Добровольческой армией генерал А. И. Деникин и его сторонники решительно отказались сотрудничать с Южной армией. Поэтому у Краснова возникли сложности с назначением командующего новым объединением. После некоторых колебаний его выбор остановился на Н. И. Иванове.

К этому времени жизнь Николая Иудовича совершенно разладилась. Привыкнув скромно по-холостяцки жить за счет своего генеральского оклада, он почти не имел сбережений. Все ценное было продано в течение полугода. В Новочеркасске он жил почти исключительно на подачках с атаманской канцелярии. Пережитое в последнее время подорвало его здоровье. Он сильно ослабел и растерял весь свой былой величественный вид. Но, несмотря на все это, Иванов был хорошо известен в военных кругах, пользовался репутацией боевого генерала, и это устраивало Краснова.

Иванов не сразу решился принять предложение Краснова. Вначале он отправился на переговоры с Деникиным в Краснодар. Оттуда вернулся мрачный, расстроенный, но командовать армией согласился. Начальником штаба он взял себе энергичного, но несколько суетливого генерала П. И. Залесского.

Южную армию предполагалось создать в составе трех корпусов, каждый из которых формировался из жителей одной области. Ее формирование шло крайне медленно и сложно. Ему мешали политические и местнические противоречия. В итоге вместо боеспособной армии получилась полуанархическая организация, мало отвечавшая своей цели. Так, Воронежский корпус, насчитывавший в строю менее двух тысяч человек, оказался монархической организацией, собравшей в свои ряды всякий сброд, до девиц легкого поведения включительно. Саратовский корпус силами не больше бригады состоял из обиженных большевиками зажиточных крестьян. Они были готовы сражаться за освобождение своей области, но были противниками дальних походов. Астраханский корпус, насчитывавший три тысячи человек пехоты и тысячу конников, состоял преимущественно из полудиких калмыков, которые были готовы резать и грабить, совершенно не понимая белой идеи. С таким войском победить было трудно.

Прощай, товарищ…

Понимая это, Иванов всячески стремился оттянуть момент вступления его армии в бой. Он умышленно разбросал свои части по селам и станицам, где они якобы занимались боевым слаживанием. Сам же он с начальником штаба и несколькими офицерами то и дело выезжал в войска, где проводил смотры и отдавал указания по устранению многочисленных реально существовавших недостатков.

Такая жизнь окончательно подорвала здоровье уже немолодого генерала. Во время очередной поездки он простудился и слег. Станичный фельдшер определил воспаление легких. С этим диагнозом Николай Иудович проболел больше месяца. Затем заразился сыпным тифом. В начале 1919 года Иванова не стало. Он скончался в ночь на 27 января, немного не дожив до 68 лет.

Таким образом, генерал от артиллерии Николай Иудович Иванов занимал одну из высших ступеней в военной иерархии Российской империи во время Первой мировой войны. Он командовал Юго-Западным фронтом, который по числу армий в два раза превосходил Северо-Западный фронт, его главным противником были войска Австро-Венгрии, которые по боевым качествам значительно уступали войскам Германии. Благодаря этому Юго-Западному фронту удалось добиться ряда побед, и имя генерала Иванова получило широкую известность, а его грудь украсил орден Св. Георгия 2-й степени, один из четырех, выданных в эту войну. В то же время по своим качествам Николай Иудович не соответствовал требованиям, предъявляемым к полководцам. Угодничество перед высшим начальством, нерешительность, а то и безграмотность при принятии решений, нехватка настойчивости для того, чтобы реализовать их на практике, были свойственны этому человеку. И то, что именно ему была поручена операция по спасению монархии, в определенной степени приблизило конец существования Российской империи, а попытка Николая Иудовича ввязаться в «белое дело» привела к его смерти.

Генерал Николай Рузский

В истории Первой мировой войны в числе крупнейших военачальников русской армии очень часто встречается имя генерала от инфантерии Николая Владимировича Рузского. Войну он начал в должности командующего 3-й армией Юго-Западного фронта. С осени 1914 года до лета 1917 года, с некоторыми перерывами, он командовал войсками Северо-Западного и Северного фронтов, которые приняли участие в нескольких крупных операциях. Именно Рузский стал одним из четырех русских военачальников, которые были награждены орденом Св. Георгия 2-й степени.

Но судьбе было угодно распорядиться так, что именно с именем Рузского историки связывают отречение Николая II от российского престола. Это поставило Николая Владимировича в ряды тех, кто не только был противником российской монархии, но и непосредственно внес вклад в ее крушение. Но в отличие от некоторых других генералов, Рузский не стал сотрудничать ни с Временным правительством, ни с большевиками, за что и был зверски убит последними в 1918 году. Поэтому он не смог защитить себя перед историей при жизни, а после смерти оказался под огнем критики как монархистов, так и демократов и большевиков. В то же время жизнь и служба этого человека не только интересны с той точки зрения, что долгое время оставались «белым пятном» для российской истории, но и потому, что тесно увязаны с историей страны, одним из ее самых драматичных периодов.

Н. В. Рузский родился 6 (18) марта 1854 года в семье беспоместных служилых дворян Калужской губернии. В детском возрасте он одел погоны воспитанника Петербургской военной гимназии, а в юности – юнкера Константиновского военного училища, после окончания которого был выпущен подпоручиком в лейб-гвардии Гренадерский полк. В составе этого полка молодой офицер принял свое первое боевое крещение в войне с Турцией 1877–1878 годах. Он был ранен в сражении под Горным Дубняком, но, подлечившись, вскоре вернулся в строй, который уже не покидал до конца войны. С Балкан Николай Владимирович вернулся штабс-капитаном, награжденным Анненским оружием с надписью «За храбрость» и орденом Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом.

В том же победном 1878 году Рузский стал слушателем Николаевской академии Генерального штаба, которую в то время возглавлял известный военный теоретик генерал М. И. Драгомиров. Его школа подготовки командиров и войск на рубеже веков считалась лучшей в России. Николай Владимирович был старательным учеником. Три года спустя он окончил полный курс академии по первому разряду, был произведен в капитаны, причислен к Генеральному штабу и направлен на службу в Киевский военный округ. В этом округе с небольшими перерывами он прослужил почти 30 лет, последовательно пройдя ряд командных и штабных должностей, вплоть до генерал-квартирмейстера (начальника оперативного отдела) штаба округа. Причем десять лет, с 1888 по 1898 год, ему пришлось работать непосредственно под руководством Драгомирова, который был командующим войсками Киевского округа.

По воспоминаниям А. С. Лукомского, который в конце XIX века проходил службу в Киевском военном округе, генерал-квартирмейстер штаба этого округа «генерал-майор Николай Владимирович Рузский был блестящим и знающим офицером Генерального штаба. В часы службы он был строгий начальник, а вне службы добрый приятель, готовый весело провести время за бутылкой хорошего вина. Как генерал-квартирмейстер он блестяще руководил работами своего отдела, и генерал-квартирмейстерская часть была для нас, молодых офицеров, прекрасной школой. К полевым поездкам и военным играм мы всегда подготовлялись самым серьезным образом, чтобы не ударить лицом в грязь и не оскандалиться перед начальником штаба или генерал-квартирмейстером».

Вскоре генерал Рузский был назначен начальником штаба Виленского военного округа. Относительная близость этого военного округа к столичному приводила к тому, что на его базе Генеральный штаб нередко проводил крупные войсковые учения. Поэтому штабу Виленского военного округа приходилось практически постоянно участвовать в разработке замыслов учений, а затем реализовывать их на практике.

Неудачное для российских войск начало войны с Японией потребовало переброски на Дальний Восток из Европейской части страны войск и лучших командных кадров. В числе командированных в Маньчжурию был и начальник штаба Виленского военного округа генерал-лейтенант Н. В. Рузский. Там он возглавил штаб 2-й Маньчжурской армии, которой командовали вначале генерал О. К. Гриппенберг, а затем – генерал А. В. Кульбарс. Война стала серьезной проверкой не только штабных, но и командных навыков Рузского. При его непосредственном участии были разработаны и проведены операции под Сандепу, Матуране, Шуанго, Сатхозе. Он руководил арьергардом, прикрывавшим отход армии от Мукдена. В одном из боев под Николаем Владимировичем была ранена лошадь. Падая, он получил тяжелую травму, но не оставил строй. В память об этой войне у генерала остались украшенные мечами кресты и звезды орденов Св. Анны 1-й степени и Св. Владимира 2-й степени, а также горечь обиды за ошибки высшего стратегического командования, ставшие главной причиной поражения. Не исключено, что именно она сделала Рузского тем осторожным и недоверчивым, каким он стал известен позже.

В начале Первой мировой войны войска 3-й армии Юго-Западного фронта, которой командовал Н. В. Рузский, наступали с района Дубно на Львов. Успешно проведя ряд сражений на реках Золотая Липа и Гнилая Липа, 21 августа соединения этой армии беспрепятственно вошли в оставленный австрийцами Львов. Известие об этом с восторгом было встречено российским правительством. За операции на подступах к Львову Н. В. Рузский получил орден Св. Георгия 4-й степени, а за сам город – 3-ю степень этого же ордена. Его имя сразу же стало широко известным всей Российской империи.

Правда, история с взятием Львова в 1914 году поссорила генералов Н. В. Рузского с командующим соседней 8-й армией генералом А. А. Брусиловым. Последний утверждал, что именно его кавалерия первой вошла во Львов, вследствие чего высокая награда досталась Николаю Владимировичу незаслуженно. Вопрос очень не простой, так как четкой разграничительной черты между армиями в то время не проводили, и отдельные отряды кавалеристов свободно рыскали перед фронтом наступающих войск, особенно если противник не оказывал упорного сопротивления. К тому же сам Львов был достаточно крупным городом, и вполне возможно, что военачальник, находившийся в одной его части, мог не знать того, что происходило в другой. И наконец, третий аргумент – по традиции в Российской армии давали ордена за взятие городов, и поэтому каждый военачальник был заинтересован в том, чтобы первым «положить к ногам Его Величества ключи от очередного города», а тот, кому не удалось это сделать, всячески стремился опорочить удачливого соперника.

Трудно сказать с полной уверенностью, кто из командующих армиями был прав при овладении Львовом. Брусилов выражал свои протесты, но сам Рузский не стал дискутировать на эту тему.

Между тем, боевые действия на соседнем Северо-Западном фронте складывались не в пользу российского оружия. Разгром 2-й армии генерала А. В. Самсонова и частичное поражение 1-й армии генерала П. К. Ренненкампфа потребовали смены командующего фронтом. 3 сентября на место генерала Я. Г. Жилинского был назначен Рузский. Через 12 дней его армии перешли в наступление и овладели городом Сувалки.

Именно к этому периоду относится запись в дневнике великого князя Андрея Владимировича, который императором для прохождения службы был направлен в 3-ю армию. Великий князь приехал в штаб Северо-Западного фронта 1 октября 1914 года и, как того требовал этикет, сразу же направился к его командующему. «Он жил в маленьком деревянном домике, охраняемом кубанскими казаками. Вся комната была уставлена столами, покрытыми картами», – пишет Андрей Владимирович в своем военном дневнике.

Также он дает и портрет самого генерала. На страницах своего дневника в разные дни он пишет:

«Генерал Рузский – человек, явно лишенный всякой внешней красоты. Фигура сутуловатая. Среднего роста. Волосы редкие и седые. Лицо худое, даже аскетическое, и только бойкие живые глаза блещут энергией из-под довольно крупных очков…

… Генерал Рузский очень верующий. Его всегда сопровождает образ, завернутый в простыню, и его ординарец граф Д. А. Шереметев (прозванный «рыжим») носит его с собой, несмотря на солидный размер образа. За это Шереметев и был прозван «мальчик с образом». Даже при выездах на моторах Шереметев везет этот образ с собой…

Командующий Северо-Западным фронтом генерал Н. В. Рузский у своего поезда.

… Рузский – кабинетный человек. Он уже по возрастному цензу должен был уходить и остался исключительно по случаю мобилизации. Последние годы, и довольно много таких, просидел в штабах и военных советах. Строя давно не видал, да и вряд ли когда-либо хорошо и видел. Внешность вовсе не военная. С солдатами говорить не умеет. Здоровьем всегда был слаб, да и мнительность много способствует ослаблению здоровья и энергии. Ему и на улицу нос высунуть трудно. Все боится простуды, да и простужается от всяких пустяков, и всякий насморк считает чуть ли не смертельною болезнью. При этом какая может быть энергия. Конечно, энергии никакой. Это и отзывается на всем. Он и настоять не может на своем решении. В результате он попал совершенно под влияние генерал-квартирмейстера Бонч-Бруевича, который и держит его в руках».

В октябре 1914 года войска Северо-Западного фронта успешно провели оборонительно-наступательную операцию на подступах к Варшаве. По ее итогам именным указом императора Рузский был награжден орденом Св. Георгия 2-й степени. За всю войну только четыре российских военачальника стали кавалерами 2-й степени этого высшего полководческого ордена Российской империи. Имя Рузского стало широко известно не только в стране, но и за ее пределами.

Но это вовсе не означало, что Рузский уже состоялся как выдающийся военачальник. Это в определенной степени показала следующая, Лодзинская операция, которая была первой крупной самостоятельной операцией генерала Н. В. Рузского в качестве командующего Северо-Западным фронтом.

Лодзинская операция сложилась потому, что после успешного окончания Варшавско-Ивангородской операции русская Ставка начала готовить общее наступление в пределы Германии, а германское командование, зная из перехваченных радиограмм о готовящемся наступлении русских войск, решило упредить их в действиях.

В отношении автора разработки плана этой операции со стороны противника существует две версии. Так, бывший начальник штаба австро-венгерской армии генерал Конрад в своем труде «Из моей служебной деятельности 1906–1918 гг.» пишет, что идея Лодзинской операции принадлежит именно ему и мыслилась им как решительное поражение русских, с возможным даже выводом России из войны. Немецкая официальная история мировой войны (Рейхсархив, т. VI) считает, что план Лодзинской операции был задуман и выполнен самостоятельно Гинденбургом и Людендорфом.

С русской стороны четкого плана операции не было. Было только намерение Ставки начать наступление несколькими армиями с целью нанести поражение противнику и этим оказать помощь союзникам. Этого, безусловно, было недостаточно для детальной разработки плана операции штабом Северо-Западного фронта и штабами его армий.

Для реализации замысла этой операции германское командование перебросило свою 9-ю армию (командующий генерал А. Макензен) из района Ченстохов – Калиш на север в район Торна (Торунь). Эта армия должна была нанести внезапный удар во фланг и тыл 2-й и 5-й русских армий и окружить их. Остальные силы, которые были представлены 3-м германским кавалерийским корпусом, корпусами «Бреслау» и «Позен», группой войск генерала Р. Войрша и 2-й австро-венгерской армией, должны были активными действиями сковать русские армии с фронта.

Состав сил и средств, которые австро-германское командование было намерено задействовать в Лодзинской операции, был весьма значительным. Так, ударная группа 9-й армии в своем составе имела 155 тыс. штыков и сабель и 960 орудий, вспомогательная группа (без группы Войрша и 2-й австро-венгерской армии) – 124 тыс. штыков и сабель и 480 орудий.

Против этих сил русские имели 1-ю, 2-ю и 5-ю армии, которые в своем составе насчитывали 367 тыс. штыков и сабель и 1260 орудий. Но их силы были равномерно растянуты по фронту, в то время как германские войска, сконцентрировав основные силы на направлении главного удара, имели там значительное превосходство в живой силе и артиллерии. Это объяснялось тем, что русская ставка и штаб Северо-Западного фронта имели о положении немецких армий неполные и довольно противоречивые данные. Во всяком случае, только по отрывочным данным штаба 2-й армии русская Ставка предполагала возможность перегруппировки 9-й армии. Но ясных сведений о готовящемся ударе во фланг 2-й армии со стороны Торна у русского командования не было.

Эти обстоятельства стали причиной того, что командующий Северо-Западным фронтом генерал Рузский оценивал обстановку по состоянию на 13 ноября 1914 года очень приблизительно. В частности, он писал: « Околочетырех германских корпусов отошли к Ченстохову, околодвух корпусов – к Велюню, на линии Клобуцко, Жарки – укрепленная позиция, у Калиша – околокорпуса, со стороны Торна наступают околодвух дивизий, замечена переброска из Восточной Пруссии к Торну (курсив мой – В.Р.). Наличие в одном предложении столь ответственного текста четырех «около» делает его по содержанию не просто бессмысленным, но даже вредным.

Материальная сторона подготовки этой операции со стороны русского командования была очень слабая. Перед самым ее началом Ставка Верховного главнокомандующего решила провести реорганизацию своей легкой артиллерии. Это заключалось в том, что вместо 8 орудий в батарее стало 6 орудий, число же батарей в дивизиях не увеличивалось. После такой реорганизации число орудий в русских дивизиях стало вдвое меньше, чем в дивизиях германской армии (36 против 72).

В частях русской армии ощущался большой недостаток в переправочном имуществе. В ряде дивизий было напряженное положение с боеприпасами, продовольствием и фуражом. Совсем не было теплого обмундирования. Многие железнодорожные линии и шоссе были разрушены немцами во время их отхода в октябре из-под Варшавы. Местное население не имело продовольствия и фуража, так как отходившие немецкие войска все реквизировали.

Упредив русских, 29 октября (11 ноября) ударная группа 9-й германской армии перешла в наступление, нанося удар из района Торна на Кутно в стык между 1-й и 2-й русскими армиями. При этом Макензен рассчитывал провести операцию в три этапа: на первом – разгромить 5-й Сибирский корпус, на втором – разгромить 2-й армейский корпус, а на третьем – попытаться окружить всю 2-ю русскую армию.

Но и после этого Ставка не имела должной информации для того, чтобы правильно определить замысел противника. Так, директор Дипломатической канцелярии при Ставке князь Кудашев 30 октября (12 ноября) докладывал министру иностранных дел: «До сих пор тайна плана (неприятеля. – авт.) не раскрыта».

Тем не менее, русское командование не позволило реализовать замысел врага. 5-й Сибирский корпус смог под покровом ночи отойти на новый оборонительный рубеж, в результате чего попытка Макензена окружить это соединение к 13 ноября окончилась полной неудачей.

Так же, к 15 ноября, закончилась неудачей и попытка немцев окружить 2-й русский корпус. Оба русских корпуса, несмотря на огромное превосходство противника, сумели ускользнуть из окружения и под покровом ночи почти без преследования отойти на новые позиции, заставив при этом на 50-километровом фронте несколько раз развертываться почти всю 9-ю германскую армию.

В боях с 12 по 15 ноября русской разведкой было выявлено, что со стороны Торна и Ярочина наступает от пяти до шести корпусов 9-й германской армии и до двух корпусов конницы. Также удалось определить, что главный удар противник наносит в стык между 1-й и 2-й русскими армиями. Однако, как свидетельствуют документы, генерал Рузский даже после отхода этих двух корпусов не хотел еще верить в надвигающуюся угрозу со стороны Торна.

Тем не менее, 2 (15) ноября генерал Н. В. Рузский начал перегруппировку на север 2-й и 5-й армий. Макензен же для охвата Лодзи с востока и юга направил ударную группу генерала Шеффера (3-я пехотная и 2-я кавалерийская дивизии), которая 5–6 (18–19) ноября вышла в тыл 2-й русской армии восточнее Лодзи. Но здесь она была остановлена подошедшими с юга войсками 5-й армии генерала П. А. Плеве. Фронтальное наступление германских войск юго-западнее и западнее Лодзи было отражено, а группа Шеффера сама оказалась в окружении.

Появилась возможность для разгрома этих сил. Но плохое знание общей обстановки, нерешительность командования Северо-Западного фронта и откровенно неумелые действия командующего 1-й армией генерала П. К. Ренненкампфа не позволили сделать это. Рузский и его штаб в это время практически не руководили операций, переложив всю ответственность на командующих армиями. Из-за неправильных действий генерала Ренненкампфа на путях отхода окруженного противника оказалась лишь одна дивизия, не поддержанная соседними частями. Преследование велось слабыми разрозненными группами, не объединенными общим планом. Благодаря этому остаткам группы Шеффера, понесшей большие потери, удалось 11 (24) ноября прорваться через Березину на Северо-Восток.

Таким образом, германский план окружения 2-й и 5-й русских армий провалился, но и планировавшееся первоначально русское наступление было сорвано. К середине декабря 1914 года Русско-германский фронт стабилизировался.

Работа Рузского во время этой операции, как командующего фронтом, призванным непрерывно управлять войсками, просматривается очень слабо. Отсутствие замысла операции, оперативного реагирования в связи с обстановкой, четких приказов подчиненным войскам говорит о том, что командующий и штаб больше констатировали происходящее, чем пытались повлиять на ход событий.

Правда, когда приходится говорить о действиях сторон, не следует забывать один очень серьезный аргумент – в ходе всей операции русские директивы, приказы и сводки попадали в руки немцам скорее, чем в свои войска. Немцы не только читали все радиограммы, а русские все приказы и директивы передавали главным образом по радио, но многое получали агентурным путем. По сведениям Рейхсархива, то «русские» летчики спускались в расположение немцев, то «русский» офицер, посылаемый доставить приказ из штаба фронта в штаб армии, попадал к германцам. Это, безусловно, доказывает, что у Людендорфа была хорошо поставлена разведка, и объясняет, почему у Рузского зачастую решения были не совсем правильные или принимались с замедлением.

Постепенно первоначальное отношение к Рузскому, как к лучшему военачальнику русской армии, начало меняться. В частности, в конце января 1915 года великий князь Андрей Владимирович в своем военном дневнике пишет, что Рузский «вовсе не отличается твердым и решительным характером. Он очень часто возмущается действиями то того, то другого, но это и все. Ни разу он не настоял на исполнении своих требований и ограничивался лишь тем, что возмущался и кипятился. Этим и объясняется то, что он был недоволен нерешительностью своего начальника штаба генерала В. А. Орановского, вовсе не замечая, что сам был причиной этого».

Вступление войск 3-й армии генерала Н. В. Рузского во Львов.

Бои продолжались, но не в том виде, как их ранее представляло себе и российское, и германское командование. В полосе Северо-Западного фронта обе стороны все чаще переходили к обороне. Скорострельная артиллерия и пулеметы заставили пехоту закапываться в землю. Появились линии сплошных окопов, подступы к которым были прикрыты несколькими рядами колючей проволоки. Прорвать такую линию становилось все труднее. Война постепенно вползала в так называемый позиционный тупик: войска неделями сидели в своих окопах, не предпринимая никаких активных действий. Это, безусловно, вело к разложению офицерского корпуса и снижению боевого духа войск. Начались разговоры о германских шпионах, наводнивших Россию, и о предателях на самом высоком уровне.

Великий князь Андрей Владимирович, приехавший в Варшаву 1 февраля 1915 года, записал: «Первое, что я узнал здесь, был слух, что в штабе Рузского открылся целый ряд шпионских дел, и что между замешанными был и генерал, которого арестовали и увезли уже.

Действительно, были мелкие шпионские дела, но генералы в этом замешанными не были, по крайней мере, в Седлеце я не слышал. В связи с этим говорили, что благодаря этим шпионам генералу Рузскому до сих пор не удавались боевые действия. Все было уже известно немцам, и они принимали меры, парализовавшие все наши действия. Ввиду этого, как гласит слух, и ввиду того, что генерал Рузский не в силах «шпионское дело» разобрать, его сменяют и назначают генерала Куропаткина».

В феврале 1915 года в полосе Северо-Западного фронта развернулись тяжелые бои под Августовом, где в критическом положении оказались соединения одного из корпусов 10-й русской армии. Правда, последующее контрнаступление войск Северо-Западного фронта несколько улучшило положение русских войск, но стратегическая инициатива оставалась в руках противника.

Неудачи в боях под Августовом значительно приумножили число недоброжелателей Рузского в высших кругах военно-политического руководства Российской империи. Но, не имея прямых обвинений против генерала, придворные интриганы начали плести свою «паутину» совсем на другой основе, распространяя слухи о плохом состоянии здоровья командующего Северо-Западным фронтом. Тем более, что определенные основания для этого были, и сам Николай Владимирович не скрывал этого.

Великий князь Андрей Владимирович, который вскоре после августовских событий встречался с Николаем II, разговаривал о Рузском и оставил в своем военном дневнике следующую запись:

«В последний приезд Ники в Ставку он меня спросил, как здоровье Рузского. Я ответил, что хорошо. Но все же поинтересовался узнать, почему меня спрашивает. Ники сказал, что он вообще слышал, что генерал Рузский болен, сильно устал, разнервничался, и главное, что он морфиноман. Последнее я ни подтвердить, ни отрицать не мог, ибо впервые об этом слышу, но никаких намеков на морфий у меня нет. После этого разговора я присматривался ко всем мелочам, но ничего не мог заметить.

Из этого разговора одно, несомненно, ясно, что о здоровье Рузского были разговоры и довольно серьезные, иначе Ники при своей необычайной деликатности никогда бы не намекнул на морфий. По-видимому, этот вопрос сильно беспокоит Ники и у него, наверное, было сомнение насчет нормальности Рузского, ибо морфий именно нарушает полную нормальность человека. Мне кажется, что все это есть симптомы нарождающихся сомнений относительно Рузского. И ежели эти сомнения появятся в достаточном количестве, то судьба Рузского может быть решена довольно определенно».

Вскоре после этого состоялось совещание на высшем уровне, на котором присутствовали генерал Рузский со своим новым начальником штаба генералом Гулевичем, командующий Юго-Западным фронтом генерал Н. И. Иванов и его начальник штаба генерал М. В. Алексеев, начальник штаба Верховного главнокомандующего Янушкевич и генерал-квартирмейстер штаба Верховного генерал-майор Данилов. На этом совещании много споров вызвал сперва вопрос, чей фронт важнее: Юго-Западный или Северо-Западный. Иванов доказывал, что Северо-Западный фронт находится в исключительно благоприятных условиях и что за него нечего беспокоиться, а вот его фронт, самый важный, в тяжелом положении.

В этом споре Рузский проявил большое самообладание, чтобы не ответить Иванову резко. Положение Северо-Западного фронта в это время было особенно тяжелое. Три корпуса были неизвестно где. Правый фланг обойден противником.

– Не нужно говорить о том, какой фронт сегодня главнее, – заметил Рузский. – Важно решить одно из двух: или решительными действиями опрокинуть неприятеля, и в таком случае принять сообща меры к этому выполнению, или лучше ограничиваться лишь частными действиями.

Сам Рузский настаивал на первом варианте. Но для его реализации он хотел под Варшавой отойти на ближний укрепленный рубеж и избыток войск перебросить на правый берег Вислы. При этом он считал, что отход под давлением противника очень труден и рискован. Поэтому предлагал отойти без боя.

Генерал Иванов запротестовал. Он сказал, что, по его мнению, такой отход оголит его правый фланг и заставит и его также отойти.

Верховный главнокомандующий решил позиций не покидать, заявив, что возможную при этом потерю тяжелых орудий он «берет на себя». Рузский совещанием остался недоволен. Он заявил, что таким образом «его связали с югом и тем лишают свободы действия и не дают свободы даже в мелочах». Он заявил, что хотел корпуса у правого берега Вислы отвести назад и упереться левым флангом не в Вислу, а в укрепленный пояс Новогеоргиевск – Згеж. Этим, по его мнению, он хочет сократить свой фронт для того, чтобы создать «сильные резервы до выяснения направления главного удара неприятеля».

Великий князь Андрей Владимирович, присутствовавший на этом совещании, отметил, что «самого Рузского я нашел в гораздо лучшем виде. Он совершенно оправился от своего насморка, и вид у него бодрее. Он лично лишь жаловался, что времена трудные, а начальство не всегда на высоте положения. Большой минус положения фронта – это то, что все пути сообщения идут вдоль фронта и главное, Плеве – в Двинске, даже впереди правого фланга. Это ненормально. Он давно просил перевести базу в Брест, но его не слушали, да и не верили в возможность такого наступления неприятеля на Восточную Пруссию».

Но к весне 1915 года, как видно, вопрос со сменой командования Северо-Западным фронтом уже был решен на самом высоком уровне. Великий князь Андрей Владимирович 16 марта в своем дневнике записал:

«По случаю возвращения с войны, я был у Государя, и в разговоре по поводу здоровья генерал-адъютанта Рузского он мне сказал, что в последний проезд через Ставку Николай Николаевич показал ему письмо Рузского, в котором он просит его вовсе уволить от занимаемой должности по болезни.

– Я бы не поверил этому, – сказал Государь, – если бы сам не видел его письмо.

Николаша в отчаянии, не знает, кем его заменить…

Днем Кирилл (брат – великий князь Кирилл Владимирович) мне говорил – он только что прибыл из Ставки, что вопрос о Рузском окончательно решен и на его место назначается Алексеев».

От «отчаяния» до решения проблемы прошло всего несколько часов…

18 марта в «Новом Времени» был опубликован высочайший рескрипт императора следующего содержания:

«Николай Владимирович! Ваша многолетняя служебная деятельность в пределах Западного края в качестве генерал-квартирмейстера штаба Киевского и начальника штаба Виленского военных округов, а затем помощника командующего войсками Киевского же военного округа предоставила Вам возможность всесторонне изучить тот район, где с возникновением военных действий должны были развиться крупные и важные боевые столкновения.

Это обстоятельство, в связи с хорошо известными Мне качествами Вашими как опытного и искусного военачальника, дало Мне основания к назначению Вас командующим 3-й армией.

Ближайшие же вслед за назначением Вашим события вполне оправдали Мои ожидания.

Рядом блестящих операций, заключившихся взятием 21 августа минувшего года укрепленного города Львова, было положено начало к закреплению за Нами древнерусской земли нашей – Галиции.

Столь ярко выразившиеся, под руководством Вашим, успехи нашего славного оружия побудили Меня использовать Ваши военные дарования на более высоком и ответственном посту главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта.

И в этой должности Вы выказали присущие Вам высокие качества, победоносно отразив яростные атаки австро-германских войск на город Варшаву.

Последовавшие за сим упорные бои, имевшие результатом своим поражение неприятеля под Праснышем, еще раз подтвердили Ваше искусство в управлении войсками.

В свое время мужество и доблесть Ваши побудили Меня пожаловать Вас кавалером ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия 4-й, 3-й и 2-й степеней и назначить Вас Моим генерал-адъютантом; ныне же за столь высокие заслуги престолу и отечеству выражаю Вам Мою душевную признательность.

К сожалению, расстроенное неустанными трудами и тягостями военно-походной жизни здоровье Ваше не позволяет остаться Вам долее в рядах вверенных Вам доблестных армий, с коими Вы сроднились на общем великом деле борьбы с упорным и дерзким врагом Нашим.

Ценя в Вас не только выдающегося военачальника, но также опытного и просвещенного деятеля по военным вопросам, каковым Вы зарекомендовали себя как член военного совета, Я призвал за благо назначить Вас ныне членом Государственного Совета.

Пребываю к Вам неизменно благосклонный.

Искренно Вас уважающий и благодарный Николай».

Следующим именным указом Рузский был назначен членом Государственного совета, с оставлением в звании генерал-адъютанта.

Таким смещением с должности командующего фронтом Рузский был обижен. В ближайшем кругу сторонников он сказал, что хотел совсем другого, и незадолго до своего смещения написал Верховному главнокомандующему письмо, в котором просил предоставить ему всего несколько недель отпуска для отдыха. В ответ же он получил телеграмму, в которой сообщалось о смещении. Прочитав ее, Рузский в сердцах сказал своему начальнику штаба генералу Гулевичу:

– Прогнали! Что же я буду теперь делать? Я более 45 лет своей жизни отдал армии и не представляю свою жизнь по-иному, а ее придется перестраивать на старости лет.

Командующий фронтом генерал Н. В. Рузский и начальник его штаба генерал М. Д. Бонч-Бруевич.

Тем не менее, довольно быстро собравшись, Рузский вначале уехал в Петроград, а затем в Пятигорск, где занялся своим здоровьем. По воспоминаниях тех, кто видел его в Пятигорске весной 1915 года, Николай Владимирович не выглядел очень несчастным и морально подавленным человеком, хотя и сторонился шумного общества. Окружив себя несколькими военными, причем не только генеральского звания, он часами гулял по аллеям или сидел с ними в отдаленной беседке, о чем-то оживленно разговаривая.

Отдохнув, он снова вернулся в Петроград, где уже по линии Государственного совета включился в дела армии. Его часто можно было видеть в зданиях военного министерства и Генерального штаба, несколько раз с докладами он ездил в Царское Село к императору.

Смещение Н. В. Рузского не улучшило положение войск на фронте. Нехватка артиллерии, прежде всего тяжелой, и артиллерийских боеприпасов делала русские войска беззащитными перед хорошо вооруженным противником. На сто выстрелов врага они отвечали одним и то среднего калибра. Под ударами неприятеля к августу 1915 года русские соединения оставили Польшу, Буковину со Львовом, западные районы Белоруссии и Прибалтики. Создалась угроза для Петрограда.

23 августа Николай II принял на себя Верховное главное командование, сместив при этом Николая Николаевича и генерала Янушкевича. Новым начальником штаба Верховного главнокомандующего был назначен генерал М. В. Алексеев, который до этого командовал Северо-Западным фронтом. Для защиты столицы было решено объединить усилия сухопутных войск и Балтийского флота. С этой целью Северо-Западный фронт был разделен на два – Западный и Северный. Западный фронт принял генерал А. Е. Эверт. Командование Северным фронтом было поручено генералу Н. В. Рузскому.

Рузский был невысокого мнения о полководческих талантах Николая II и с тех пор занял крайне осторожную, выжидательную позицию. Во второй половине 1915 года в полосе Северного фронта не было проведено ни одной значительной операции. А в конце года, сославшись на состояние здоровья, Николай Владимирович взял отпуск и выехал на лечение в Пятигорск, откуда он с ревностью наблюдал за успехами Брусиловского прорыва. В то же время, оценивая наступление войск Юго-Западного фронта, в одном из писем он говорил: «Когда, наконец, войска получили то, чего им так не хватало в прошлом году, в том числе артиллерию и снаряды, когда на смену многим неудачам пришел успех, пусть даже временный, не хватило мудрости закрепить его, сделав достоянием всех армий, столь необходимой для них победой».

После этого Рузский развернул активную деятельность, добиваясь возвращения на фронт. Это ему удалось только в конце августа, когда что-либо исправлять было уже поздно.

Прибыв в Псков, Рузский вскоре приступил к подготовке новой наступательной операции. Ее план он предложил императору на совещании, состоявшемся в Ставке 17 декабря, но он рассмотрен не был. В самый разгар совещания из столицы пришла телеграмма об убийстве Григория Распутина. Николай II, позабыв о фронтовых делах, немедленно свернул совещание и убыл в Царское Село, чтобы утешить в горе супругу.

Тем не менее, операция состоялась. 23 декабря началось наступление войск Северного фронта на митавском направлении. Соединения 12-й армии в первый день преодолели многочисленные проволочные заграждения и ворвались в окопы первой позиции германской обороны. В последующие шесть дней они продвинулись еще на несколько километров, после чего вынуждены были остановиться из-за отсутствия резервов. Все просьбы Рузского об их присылке были отклонены Ставкой. В результате потеря при прорыве вражеской обороны 23 тысяч человек убитыми и ранеными себя не оправдала. Более того, до конца января 1917 года русским войскам на митавском направлении пришлось отражать яростные контратаки противника, неся новые потери. В это время их тылы интенсивно разлагались под напором антиправительственной агитации, которая на германские деньги активно велась в стране и в армии. Император и его ближайшее окружение уже не могли влиять на этот процесс.

Дни Российской империи были сочтены. Это понимали многие. Не мог не видеть этого и Рузский. И потому, когда в дни Февральской революции Николай II попытался спрятаться за штыки войск Северного фронта, Рузский категорически отказался помогать ему в этом. На этом основании среди монархистов утвердилось мнение, что именно Рузский был одним из главных виновников отречения Николая II от престола.

Не подтверждая и не оспаривая эту версию, я предлагаю ознакомиться с материалами беседы генерала Рузского с журналистом В. Самойловым, которая имела место летом 1917 года. Не прибегая к комментариям, эта беседа подается в ее первоначальном виде.

– Ваше высокопревосходительство, – обратился Самойлов к генералу Рузскому, – мы имеем сведения, что свободная Россия обязана вам предотвращением ужасного кровопролития, которое готовил народу низложенный царь. Говорят, что Николай II приехал к вам с целью убедить вас, чтобы вы послали на восставшую столицу несколько корпусов.

Генерал Рузский улыбнулся и заметил:

– Если уже говорить об услуге, оказанной мною революции, то она даже больше той, о которой вы принесли мне сенсационную весть. Корпусов для усмирения революции отрешившийся от престола царь мне не предлагал посылать по той простой причине, что я убедил его отречься от престола в тот момент, когда для него самого ясна стала неисправимость положения. Я расскажу вам подробно весь ход событий, сопровождавший отречение царя.

Я знал еще 28 февраля, из телеграмм из Ставки, что царь собирается в Царское Село. Поэтому для меня совершенной неожиданностью была полученная мною в ночь на 1 марта телеграмма с извещением, что литерный поезд направился из Бологого через Дно в Псков. Поезд должен был прибыть вечером того же дня около 8 часов.

Я выехал на станцию для встречи, причем распорядился, чтобы прибытие царя прошло незаметно. Поезд прибыл в 8 часов вечера. С первых же слов бывшего царя я убедился, что он в курсе всех событий. Во всяком случае, он знал больше того, что мне самому было известно. Несмотря на то, что Псков находится всего в 7–8 часах пути от Петрограда, до меня доходили смутные известия о происходивших в Петрограде событиях. Кроме телеграммы Родзянко, полученной 27 февраля, с просьбой обратиться к царю, я от Исполнительного Комитета Государственной думы до приезда царя решительно никаких уведомлений не получал.

Кстати замечу, что ответ мой на эту телеграмму, напечатанный в Известиях, несколько не точен. Моя телеграмма гласила: «Телеграмму получил. По ее содержанию исполнил телеграммой государю».

Обычно мало разговорчивый Николай II на сей раз был еще более угрюм и скуп на слова. События его не только волновали, но и раздражали. Однако ни о каких репрессивных мерах против революции он уже не мечтал, наоборот, часам к двум ночи он меня пригласил к себе и заявил: «Я решил пойти на уступки и дать им ответственное министерство. Как ваше мнение?» Манифест об ответственном министерстве лежал на столе, уже подписанный.

Я знал, что этот компромисс запоздал и цели не достигнет, но высказывать свое мнение, не имея решительно никаких директив от Исполнительного Комитета или даже просто известий о происходящем – я не решался. Поэтому я предложил царю переговорить по телеграфному аппарату непосредственно с Родзянко.

Мне удалось вызвать Родзянко к аппарату, помещающемуся в Петрограде в Главном штабе, лишь после трех часов ночи. Эта наша беседа длилась больше двух часов. Родзянко передал мне все подробности происходящих с головокружительной быстротой событий и определенно указал мне, что единственным выходом для царя является отречение от престола. О своем разговоре с Родзянко я немедленно передал по телеграфу генералу Алексееву и главнокомандующим фронтами.

Часов в 10 утра (2 марта. – авт.) я явился к царю с докладом о моих переговорах. Опасаясь, что он отнесется к моим словам с недоверием, я пригласил с собою начальника моего штаба ген. Данилова и начальника снабжения ген. Саввича, которые должны были поддержать меня в моем настойчивом совете царю ради блага России и победы над врагом отречься от престола. К этому времени у меня уже были ответы ген. Алексеева, Николая Николаевича, Брусилова и Эверта, которые все единодушно тоже признавали необходимость отречения.

Царь выслушал мой доклад и заявил, что готов отречься от престола, но желал бы это сделать в присутствии Родзянко, который якобы обещал ему приехать в Псков. Однако от Родзянко никаких сообщений о желании его приезда не было. Наоборот, в моем ночном разговоре с ним по аппарату он определенно заявил, что никак отлучиться из Петрограда не может, да и не хочет.

Мы оставили царя в ожидании с его стороны конкретных действий. После завтрака, часа в три, царь пригласил меня и заявил, что акт отречения им уже подписан и что он отрекся в пользу своего сына. Он передал мне подписанную им телеграмму об отречении; я положил ее в карман и вышел, чтобы, придя в штаб, отправить ее.

Совершенно неожиданно в штабе мне подали телеграмму за подписью Гучкова и Шульгина с извещением, что они в 3 часа 35 мин. дня выехали в Псков. Получив эту телеграмму, я воздержался от опубликования манифеста об отречении и отправился обратно к царю. Он, видимо, был очень доволен посылкой к нему комиссаров, надеясь, что их поездка к нему свидетельствует о какой-то перемене в положении.

Поезд с комиссарами несколько запоздал и пришел только в десятом часу вечера. Царь нервничал в нетерпеливом ожидании. Я лично держался от него в стороне, избегая с ним встреч и разговора. Его все время не оставлял престарелый Фредерикс.

В момент приезда комиссаров я находился в своем вагоне. Несмотря на отданное мною распоряжение, чтобы по приезде комиссаров их, прежде всего, провели ко мне, их перехватил кто-то из свитских генералов и направил прямо к царю.

Когда я вошел в вагон к царю, А. И. Гучков докладывал ему подробно о последних событиях. Особенно сильное впечатление на Николая II произвела весть о переходе его личного конвоя на сторону восставших войск. Этот факт его настолько поразил, что он дальнейший доклад Гучкова слушал уже невнимательно. На вопрос царя, что ему теперь делать, Гучков тоном, не допускающим двух решений, заявил: «Вам надо отречься от престола».

Генерал Н. В. Рузский при посещении войск одного из армейских корпусов.

Царь спокойно выслушал это заявление комиссара Исполнительного комитета. После долгой паузы он ответил:

– Хорошо, я уже подписал акт об отречении в пользу моего сына, но теперь я пришел к заключению, что сын мой не отличается крепким здоровьем, и я не желаю с сыном расстаться, поэтому я решил уступить престол Михаилу Александровичу.

Комиссары не возражали. Царь вышел с Фредериксом в соседний вагон, составил новый текст отречения и вернулся в вагон, в котором находились комиссары. В течение десяти минут царило тягостное молчание. Наконец, явился Фредерикс с напечатанным на машинке актом отречения, который царь тут же подписал. Комиссары предложили Фредериксу контрассигнировать (заверить. – авт.) подпись. С согласия царя Фредерикс поставил свою подпись. Акт отречения был составлен в двух экземплярах, один из которых хранится у меня, а другой был мною выдан под расписку Д. И. Гучкову.

Таким образом, в течение 24 часов Николаем последовательно было подписано три акта: в 2 часа ночи 2 марта – манифест о «даровании ответственного министерства», в 3 часа дня отречение в пользу сына Алексея и, наконец, в 10 часов вечера «отречение в пользу Михаила Александровича».

Я уже сказал, что Николай II в этот исторический день был чрезвычайно угрюм и молчалив и особенно осторожен в словах со мной. Я не могу поэтому вам передать, что чувствовал и думал в это время низложенный революцией монарх. Но общее мое впечатление таково, что с момента получения известия о том, что Родзянко, вопреки ожиданиям Николая, отказался приехать, у царя не оставалось никаких иллюзий.

Пребывание царя в Пскове было известно всем, но поразительно, с каким хладнокровием и невниманием на сей раз отнеслось к этому факту население и войска. Царь часто гулял совершенно один по перрону вокзала, и никто из публики не обращал на него внимания. Время он проводил исключительно в компании нескольких сопровождавших его свитских генералов. Я лично, как я уже сказал, избегал долго оставаться в его обществе, и наши беседы с ним носили чисто деловой характер.

Через полчаса после передачи акта отречения и отъезда комиссаров Исполнительного комитета литерный поезд отрекшегося царя направился через Двинск в Ставку, а вчера, т. е. 4 марта, в 6 часов вечера, я получил телеграмму из Ставки о прибытии его туда.

В заключение ген. Рузский показал мне подлинный акт отречения Николая. Этот плотный телеграфный бланк, на котором на пишущей машинке изложен известный текст отречения, подпись Николая покрыта верниром (лаком). Контрассигнация Фредерикса не удостоилась увековечения. По-видимому, эта подпись престарелого царского опричника показалась мало ценной комиссарам, принявшим акт отречения».

И есть еще один интересный документ – результаты бесед журналиста В. Самойлова с генералом С. Н. Васильчковским, который находился в Пятигорске и вел постоянные беседы с Н. В. Рузским с октября 1917 года почти по день его ареста в сентябре 1918 года.

«Вначале Н. В. Рузский избегал говорить о первых днях революции, – сказал генерал. – Но после того, как в Ростове М. В. Алексеев объявил о создании Добровольческой армии и мы, живя на Кавказских Минеральных Водах, оказались отрезанными от всего мира, Рузский стал опасаться, что события пойдут так, что ему не удастся в печати объяснить свою роль в трагедии отречения и что пущенная на его счет, как он под честным словом заверял, клевета, будто бы он неприлично вел себя по отношению к государю, перейдет в историю.

Он начал часто говорить о событиях марта 1917 года, сначала рассказывая отдельные эпизоды, а затем, когда Ессентуки были уже заняты большевиками, однажды, в сумерках пришел ко мне и спросил, согласен ли я взять на хранение важные документы, вывезенные им из Пскова. На другой день он принес эти документы, в течение нескольких часов читал их, сопровождая своими комментариями, и, еще раз спросив, согласен ли я их хранить, ввиду того, что он ежечасно ожидал обысков и ареста. Он сказал:

– Я знаю ваше отношение к государю и императрице и потому оставлю вам все это только, если вы теперь верите мне, что я перед ними виноват не более, чем другие главнокомандующие и во всяком случае менее, чем Алексеев. Я знаю, что обо мне говорят и при этом ссылаются на слова самого государя. Даю вам слово на этом кресте (он носил ленточку Св. Георгия), что это гнусная клевета и на меня и на государя».

После такого вступления Васильчковский, ссылаясь на слова и документы, представленные Рузским, поведал следующее:

«27 февраля, в то время, когда в Петрограде, в здании Государственной думы собрался уже на организационное собрание Совет рабочих депутатов, в то время, когда председатель думы передал делегации солдат постановление старейшин ее, в котором говорилось, что «основным лозунгом момента является упразднение старой власти», в то время, когда под председательством Родзянко по предложению Дзюбинского обсуждался вопрос об организации Временного комитета Государственной думы, – главнокомандующий Северным фронтом получил от Родзянко первую телеграмму о том, что делается в Петрограде (№ 1), а государь получил телеграмму, им же подписанную, следующего содержания: «Положение ухудшается. Надо принять немедленно меры, ибо завтра уже поздно. Настал последний час, когда решается судьба Родины и династии».

Петровская фраза «Промедление смерти подобно» так, по-видимому, нравилась Родзянке, что он ею закончил и свою первую телеграмму государю и первую телеграмму генералу Рузскому. Та же мысль о немедленном поручении составить новое правительство (не названному лицу), «которому может верить вся страна», повторяется также в обеих телеграммах, но в той, которая послана государю и должна была вызвать немедленное его решение, нет тех подробностей, какие находим в телеграмме к генералу Рузскому, от коего решение, конечно, не зависело.

Генерал Рузский берет на себя тяжелую задачу осведомить государя о полученной им телеграмме и сопровождает ее текст своими дополнениями. Рузский ни слова не говорит о «единственном выходе на светлый путь», который навязывает государю Родзянко, уже вставший во главе революционного движения. Рузский остается солдатом; он ясно и откровенно доносит о положении вещей в армии; говорит о железнодорожной неурядице, рекомендует принять меры теперь же, ибо успокоение тыла даст бодрость фронту, и предостерегает от репрессий, как от паллиатива, всегда, по его мнению, недостаточного. Н. В. Рузский, как и все либерально мыслящие люди, считал, что репрессии только обостряют положение, и полагал, что дарование ответственного министерства сразу и надолго успокоит Россию, отняв от революционных партий могучее агитационное средство. Поэтому он был против посылки отряда генерал-адъютанта Иванова.

Следующая телеграмма, полученная в тот же день в Пскове, была от военного министра (№ 3). Это была копия одной из ряда противоречивых телеграмм, отправленных им за эти дни в Ставку. Еще до получения ее в Могилеве генерал Алексеев вызвал по прямому проводу начальника штаба Северного фронта генерала Данилова и лично говорил с ним, чтобы ориентировать Псков о назначении, полученном генерал-адъютантом Ивановым, и чтобы дать соответственное распоряжение о поддержке его. Растерянность генерала Хабалова была уже ясна Алексееву. Но еще ни в Ставке, ни в Пскове не понимали, что прошло уже три дня, как столица была в анархии и дума возглавляла революцию.

Как видно из документа № 5, в Ставке телеграмма Хабалова о беспорядках в Петрограде была получена еще 26 февраля около двух часов дня. В этой телеграмме доносилось о событиях 25 февраля. Вечером 26 февраля в Ставке была получена телеграмма от Родзянки, сообщавшего о стихийном характере беспорядков. Напротив того, 27 февраля военный министр сначала телеграфировал, что начавшиеся в некоторых частях волнения твердо и энергично подавляются, и выражал уверенность в скором наступлении успокоения, а потом сообщал изложенное в документе № 3. В то же время Родзянко извещал о военном бунте, а Хабалов давал его подробности и просил поддержки с фронта.

Обо всем этом Ставка не уведомила генерала Рузского тотчас по получении сведений, а лишь 28 февраля разослала циркулярную телеграмму всем главнокомандующим, где говорится уже о получении частных сведений об отъезде государя и о телеграммах, полученных от генералов Хабалова и Беляева в течение дня 28 февраля. В этих телеграммах от 28 февраля Хабалов сообщал, что он порядок восстановить не может, что верные части понесли огромные потери, что их всего осталось около тысячи человек, а Беляев доносил, что мятежниками занят Мариинский дворец; последняя телеграмма Хабалова говорила, что он на события «фактически влиять не может».

В это время государь был уже на пути в Царское Село. Все это Рузский узнал лишь поздно вечером 28 февраля уже после того, как ему была доставлена телеграмма Бубликова. В этой телеграмме от имени Родзянко говорилось, что старая власть создала разруху и бессильна и Государственная дума берет в свои руки создание новой власти. Телеграмма эта, обращенная к железнодорожникам, имела результатом остановку императорского поезда в Малой Вишере.

В то же время телеграмма из Ставки (№ 6) говорила, как будто, о восстановлении порядка и трактовала петроградские события очень спокойно, а самовольно захватившие в руки власть люди именовались министрами нового кабинета. Ставка, очевидно, признала «новый кабинет», тут же давалась и генералу Иванову директива: «Доложите его величеству убеждение, что дело можно привести мирно к хорошему концу». Эту директиву принял к сведению и Н. В. Рузский, но подчеркнул в телеграмме слова «это по желанию народа» и «если эти сведения верны, то изменятся способы наших действий».

Мы увидим, что эта телеграмма имела большое влияние и на государя, и на Рузского. Последний в это время, т. е. в ночь с 28 февраля на 1 марта, считал себя еще совершенно в стороне от событий в Петрограде и ограничился распоряжениями по составлению и посылке требовавшихся с его фронта войск для усиления отряда генерала Иванова.

Наступил день 1 марта.

Утром Рузский получил телеграмму Родзянки, извещавшую о переходе правительственной власти к Временному комитету Государственной думы. После завтрака была доставлена телеграмма дворцового коменданта Воейкова о следовании императорского поезда в Псков. Обстановка в глазах Н. В. Рузского складывалась так: в Петрограде образовалось для восстановления государственного и общественного порядка новое правительство в лице Временного комитета Государственной думы, о чем сообщило официально телеграфное агентство; военный бунт приходит к концу; очевидно, этот Комитет с ним справился, и продвижение отрядов генерала Иванова приобретало другой характер; правительство это Ставкой признано; члены его известны из телеграммы того же телеграфного агентства, несколько смущали лишь имена Чхеидзе и Керенского, но участие в кабинете Родзянко, князя Львова, Милюкова и Шульгина давало уверенность, что это правительство будет популярно и не революционно. При этом генерал Рузский не понимал, отчего государь, выехав из Ставки в Царское Село, повернул на Псков, и потому телеграфировал в 13 ч. 45 м. 1 марта в Ставку, прося ориентировать его для доклада государю, ввиду ожидавшегося проследования через Псков поезда государя.

Доклад императору.

В 17 ч. 15 м. генерал-квартирмейстер Ставки Лукомский ответил по прямому проводу, и Рузский узнал, что Балтийский флот подчинился Временному комитету Государственной думы, что в Москве и в Кронштадте беспорядки и что в Ставке допускают возможность порчи пути перед императорским поездом. Генерал Рузский понял, что дело более серьезно, чем казалось до тех пор. Было очевидно, что оптимизм Ставки за сутки пропал, и новое правительство с военным бунтом не справилось.

Через полчаса, т. е. в 1 ч. 45 м. генерал Клембовский из Ставки передал по прямому проводу в Псков, что великий князь Сергей Михайлович просит доложить государю тотчас по его прибытии, что он вполне поддерживает мнение генерала Алексеева, изложенное в телеграмме государю, которая была еще Рузскому неизвестна, и указывает, как на лицо, могущее все благополучно довести до конца, – на Родзянко. В это время императорский поезд еще не прибывал, но Рузский из штаба, в городе, собирался ехать на вокзал для встречи. Он подошел к аппарату и узнал, что в телеграмме своей генерал Алексеев «умолял» государя согласиться на манифест об ответственном министерстве, причем представлял и его проект.

Рузский выразил свое согласие поддержать ходатайство Алексеева и великого князя. Текст телеграммы был получен в Пскове лишь в 11 ч. 30 м. вечера, когда Рузский был уже в вагоне с докладом у государя, и был ему вручен во время небольшого перерыва доклада, которым государь воспользовался, чтобы послать ее величеству телеграмму о своем прибытии в Псков, а Рузский, чтобы передать приказание в штаб соединиться с Родзянко для разговора по прямому проводу с соизволения его величества.

Императорский поезд прибыл после семи часов вечера и стал рядом с поездом генерала Рузского, куда на все время пребывания государя он переехал из штаба, приказав при себе находиться либо генералу Саввичу, либо генералу Данилову. По словам Рузского, государь при встрече сохранял свое всегдашнее спокойствие и пригласил его к обеду. Государь задавал обычные вопросы о положении Северного фронта, о событиях в Петрограде. О пути своем до Вишеры и о повороте на Псков его величество лишь кратко рассказал в момент встречи, выслушав рапорт, и сказал, что надеется, наконец, узнать точно от Родзянко, который вызван в Псков, ибо положение настолько серьезно, что он выехал из Ставки, чтобы быть ближе к месту, где разыгрываются события, и иметь возможность лично говорить с нужными людьми и выиграть время.

После этого Рузский испросил у государя аудиенцию для важного доклада по поручению Алексеева об общем положении вещей еще до приезда Родзянко, и государь назначил ему время около девяти часов вечера.

Из разговоров перед обедом с лицами свиты государя Рузский вынес впечатление, что они не отдают себе отчета в серьезности положения. Видимо, все ждали, что генерал Иванов, прибыв в Царское Село, опираясь на верный гарнизон Гатчины и Царского Села, усиленный за две недели гвардейским экипажем, а также на спешившие с фронтов бригады, быстро справится с бунтом. Все обсуждали неспособность генерала Хабалова и градоначальника Балка.

Обед прошел быстро, и Н. В. Рузский ушел в свой поезд собрать нужные для доклада бумаги и принять там очередной доклад от своего штаба, ибо весь день не видал поступивших с фронта телеграмм, занятый сначала вопросом о посылке поддержки генералу Иванову, а потом ожиданием прибытия императорского поезда и обдумыванием поступивших из Ставки и с тыла известий.

Через час Рузский вернулся в императорский поезд и, встретив дворцового коменданта Воейкова, шедшего к государю, просил его доложить, что он ожидает доклада. Воейков оставил Рузского в коридоре и больше не возвращался.

Более получаса ген. Рузский ждал, в чрезвычайном волнении, ходя по коридору двух смежных вагонов, и не понимая, отчего всегда столь точный в приеме докладов государь его не принимает в такое время, когда каждый час промедления грозил непоправимыми последствиями.

Рузский знал, что государь считает ответственное перед палатами министерство неподходящим для России порядком управления и предвидел, что ему не легко будет доложить государю о необходимости согласиться на предложенный генералом Алексеевым манифест. Что думает делать государь в Пскове после приема Родзянко, долго ли он тут останется, куда поедет, Рузский не знал. Он понимал только, что наступил весьма серьезный час его жизни, когда из главнокомандующего фронтом он обращался в чисто политического деятеля. Решение действительно огромной исторической важности зависело от того доклада, который предстоял ему сейчас. Один на один с государем, ему случайно и недостаточно осведомленному, приходилось теперь влиять на ход событий, уже не стратегических.

Рузский сожалел, что не мог перед докладом переговорить с кем-либо из свиты государя, чтобы узнать больше подробностей о происходящем в Петрограде, что из Ставки не было новых телеграмм, но попытка его перед обедом говорить с ген. Воейковым разбилась о насмешливый тон, который ген. Воейков принимал, когда не хотел высказываться, и Рузский понял, что, в эти важнейшие в его жизни минуты, он будет перед государем один со своей совестью. Из Ставки тоже молчали. Генерал Алексеев был нездоров и лично к аппарату не подходил – он передал дело ему в руки.

Долгое ожидание в коридорах поезда, где ничто, казалось, еще не говорило о грозных событиях и где шли обычные приготовления к ночи, нервировало Рузского. Он решил пойти в купе Воейкова и узнать, чем занят государь и предупрежден ли о его приходе с докладом.

Войдя в купе Воейкова, Рузский застал его развешивающим на стенках какие-то фотографии. Воейков весело встретил его словами:

– А, ваше высокопревосходительство, пожалуйте, садитесь. Хотите чаю или сигарку? Устраивайтесь, где удобнее. Вот я не могу справиться с этой рамкой, все криво висит.

Кровь бросилась в голову Рузскому, и он, не садясь и сильно повысив голос от негодования и волнения, высказал Воейкову свое удивление, что тот занят таким вздором в такие серьезные минуты и, видимо, забыл доложить о нем государю, когда он уже час ждет приема. Воейков пробовал обидеться и возразить, что вовсе не его обязанность докладывать его величеству. Тогда Рузский окончательно вышел из себя, и, подхватив слово «обязанность», чрезвычайно резко высказал Воейкову, что его прямая обязанность заботиться, как дворцовому коменданту, об особе государя. Он сказал, что настал момент, когда события таковы, что государю может быть придется «сдаться на милость победителей», если люди, обязанные всю жизнь за царя положить и своевременно помогать государю, будут бездействовать, курить сигары и перевешивать картинки. Что еще наговорил при этом Рузский, он не мог себе отдать впоследствии отчета, но помнит, что после слов «милость победителей» Воейков побледнел, и они вместе вышли в коридор, а через несколько мгновений Рузский был у государя. Это произошло около десяти часов вечера 1 марта.

Н. В. Рузский сел против стола его величества с разложенными на нем картами Северного фронта. Государь был спокоен и внимательно слушал доклад генерала, который начал, сказав, что ему известно из настоящих событий только то, что сообщено за эти три дня из Ставки и от Родзянко. Затем он доложил, что ему трудно говорить, доклад выходит за пределы его компетенции, и он опасается, что государь, может быть, не имеет к нему достаточно доверия, так как привык слушать мнения генерала Алексеева, с коими он, Рузский, в важных вопросах часто не сходится и лично в довольно натянутых отношениях. Потому Рузский просил его величество иметь в виду, что так как теперь подлежат решению вопросы не военные, а государственного управления, то он поймет, если государю вовсе, может быть, неугодно выслушать его доклад, который он взялся сделать лишь по желанию Алексеева.

Государь прервал генерала и предложил ему высказаться со всею откровенностью. Тогда Рузский стал с жаром доказывать государю необходимость немедленного образования ответственного перед палатами министерства.

Государь возражал спокойно, хладнокровно и с чувством глубокого убеждения.

– Первый и единственный раз в жизни, – говорил Н. В. Рузский, – я имел возможность высказать государю все, что думал, и об отдельных лицах, занимавших ответственные посты за последние годы, и о том, что казалось мне великими ошибками общего управления и деятельности Ставки.

Государь со многим соглашался, многое объяснил и оспаривал. Основная мысль государя была, что он для себя в своих интересах ничего не желает, ни за что не держится, но считает себя не вправе передать все дело управления Россией в руки людей, которые сегодня, будучи у власти, могут нанести величайший вред родине, а завтра умоют руки, «подав с кабинетом в отставку».

– Я ответственен перед богом и Россией за все, что случилось и случится, – говорил Николай II. – Мне безразлично, будут ли министры ответственны перед думой и Государственным cоветом. Я никогда не буду в состоянии, видя, что делается министрами не ко благу России, с ними соглашаться, утешаясь мыслью, что это не моих рук дело, не моя ответственность.

Рузский старался доказать государю, что его мысль ошибочна, что следует принять формулу: «Государь царствует, а правительство управляет».

Государь говорил, что эта формула ему не понятна, что надо было иначе быть воспитанным, переродиться и опять оттенил, что он лично не держится за власть, но только не может принять решения против своей совести и, сложив с себя ответственность за течение дел перед людьми, не может считать, что он сам не ответственен перед богом. Государь перебирал с необыкновенной ясностью взгляды всех лиц, которые могли бы управлять Россией в ближайшие времена в качестве ответственных перед палатами министров, и высказывал свое убеждение, что общественные деятели, которые, несомненно, составят первый же кабинет, все люди, совершенно неопытные в деле управления и, получив бремя власти, не сумеют справиться со своей задачей.

Генерал Рузский возражал, спорил, доказывал и, наконец, после полутора часов получил от государя соизволение на объявление через Родзянко, что государь согласен на ответственное министерство и предлагает ему формировать первый кабинет. Рузский добился этого, доказав государю, что он должен пойти на компромисс со своею совестью ради блага России и своего наследника.

Рузский вышел из вагона государя отдать приказание вызвать к аппарату Родзянко и телеграфировать в Ставку. Ему передали тут телеграмму генерала Алексеева с проектом манифеста.

Рузский вернулся в вагон государя, и доклад продолжался. В 24 часа Рузский вынес телеграмму государя генералу Иванову. Государь обсуждал теперь текст манифеста, предложенный Алексеевым, и без изменений согласился на него.

Солдаты у землянок на передовых позициях.

Рузский заметил за те четверть часа, что он выходил из вагона, в государе перемену. Государь внимательно выслушал и обсуждал проект манифеста, переспрашивал подробности текста, но по вопросу главному – в манифесте – о его последствиях проявлял что-то похожее на безразличие. Рузский почувствовал, что, может быть, государь передумал, и вновь спросил, не будет ли он действовать против воли государя, сообщив в Ставку и в Петроград о согласии его величества на манифест. Государь ответил, что принял решение, ибо и Рузский, и Алексеев, с которым он много на эту тему раньше говорил, одного мнения, а ему, государю, известно, что они редко сходятся на чем-либо вполне. Государь добавил, что ему это решение очень тяжело, но раз этого требует благо России, он на это, по чувству долга, обязан согласиться.

Рузский успокоился и решил, что теперь дело Родзянко прекратить революционную вспышку. Разговор опять перешел на фронтовые операционные темы. Но Рузскому опять показалось, что государь не так внимателен, как обычно при докладах. Его мысли как будто были заняты другим. Рузский приписал это понятному волнению от принятого решения и естественному утомлению.

Был уже на исходе второй час ночи 2 марта. Рузский откланялся государю, прошел к себе в вагон и поехал вместе с генералом Даниловым в город, чтобы в два с половиной часа ночи быть у аппарата для разговора с Родзянко. Рузский сам чувствовал чрезвычайное утомление и слабость, он почти не спал предыдущую ночь, весь день был на ногах и несколько часов провел у его величества, но его поддерживало сознание исполненного долга и надежда, что теперь все в тылу придет в спокойствие. Всем, кроме революционных партий, манифест должен был, по его мнению, дать полное удовлетворение.

Однако к чувству надежды на благоприятный исход у ген. Рузского примешивалось и чувство тревоги. Он получил сведения, что посланный на поддержку генерала Иванова эшелон задержан перед Лугой гарнизоном этого городка. При этом он знал, что гарнизон этот не велик и, кроме автомобильных частей, не содержал других боеспособных элементов и можно было легко с ним справиться. Но надежда прекратить беспорядки мирным путем, не доводя до столкновения между частями армий, надежда, что Временный комитет Государственной думы действительно сформировался для водворения порядка, привела и государя и Рузского к решению дать выжидательную инструкцию генералу Иванову и вернуть эшелон в Двинский район. Однако симптом был плохой. Кроме того, Рузского очень смутило известие, что Родзянко телеграфировал о невозможности для него приехать в Псков, не объясняя причин. Это было тоже плохо. Тем не менее, Рузский ехал в штаб, уверенный, что через день, когда в столицах узнают о манифесте, императорский поезд пойдет в Царское Село, уже занятое ген. Ивановым, и за несколько дней все успокоится, а происшествие с бригадой, двинутой в Кугу, объяснится недоразумением. Мнение о магическом действии манифеста разделялось, по-видимому, и Ставкой, ибо в ночь пришла телеграмма, спрашивающая, не следует ли задержать в пути эшелоны, шедшие с других фронтов.

Таковы были мысли всех военных властей на фронте. Они не знали, что происходит в Петрограде, насколько Временный комитет Государственной думы бессилен перед захватившим революционным движением, энергичным Советом рабочих депутатов, уже ставшим Советом солдатских и рабочих депутатов. Военные власти в Ставке и в Пскове не знали о роли Совета, не знали, что кровь офицеров, жандармов и городовых лилась на улицах Петрограда и боялись пролития крови в междоусобном столкновении верных и мятежных частей. Последняя мысль казалась Н. В. Рузскому чудовищной: еще не бывало этого в истории русской армии, а еще ужаснее было то, что это событие могло быть вызвано им, да еще во время войны, по его мнению, сделал все, что говорила ему совесть, чтобы этого избежать, надеясь легальным путем довести дело до благополучного конца».

Разговор Рузского с председателем Государственной думы начался в 3 час. 30 мин. ночи на 1 марта и продолжался до 7 час. 30 мин. утра. Разговор все время постепенно передавался в Ставку. По мнению Николая Владимировича, он был настолько важен, что его анализ мог бы составить предмет обширного исторического исследования, ибо именно в нем прослеживается непоследовательность со стороны Родзянки и «твердое желание Рузского избежать отречения». И «происходи этот разговор в другое время, когда Рузский был не так утомлен и взволнован, и не будь в то же время болен М. В. Алексеев», события могли принять совсем другой оборот.

Ни в Пскове, ни в Ставке никто не спал уже вторую ночь. Когда разговор Рузского с Родзянко был окончательно передан в Ставку, там сразу решили, что отречение – единственный исход.

После этого Н. В. Рузский, измученный и тоже больной, на исходе девятого часа утра прилег, велев разбудить его через час, чтобы идти с докладом о своем разговоре к государю. Он еще надеялся, что манифест сделает свое дело. Но в Ставке решили иначе и требовали, чтобы Рузский ни минуты не медлил идти к государю с тем, чтобы убеждать его отречься, и уже писали циркулярную телеграмму главнокомандующим, предлагая им «просить» согласия государя на отречение.

Между получением в Ставке окончания разговора Рузского с Родзянко и посылкой циркулярной телеграммы прошло 2 час. 45 мин. Но прежде, чем перейти к этой телеграмме и к рассказу о том докладе, который Рузский имел в 10 час. утра 2 марта, вернемся к злосчастному разговору.

Генерал Рузский спокойно осведомляет председателя Государственной думы о прибытии государя и высказывает огорчение, что Родзянко не приехал, желает знать причину этому, прежде чем говорить о событиях минувшего вечера.

По словам Родзянко, причин неприбытия три. 1) Взбунтовался эшелон, шедший с Северного фронта, и решил не пропускать поезд. 2) Родзянко получил сведение, что его отъезд может вызвать нежелательные (кому) последствия. 3) Невозможность покинуть взбунтовавшийся Петроград, так как «только ему верят, только его приказания исполняют».

На этом основании Рузский делает вывод, что Родзянко держит власть в руках и не изменил. С ним можно говорить. Поэтому он говорит о манифесте, как об акте состоявшемся, и только спрашивает, согласен ли Родзянко стать во главе первого кабинета?

Родзянко в ответ интересуется текстом манифеста, но объясняет, что в Пскове не отдают себе отчета о творящемся в Петербурге (мы знаем, что и Родзянко себе в этом отчета не отдавал), и сразу начинает объяснять, что он два с половиной года предсказывал революцию, но его не слушали. В результате – стушевавшееся правительство, братающиеся с народными толпами войска, анархия и решение, принятое им, возглавить революцию и арестовать министров. Все это, с одной стороны, сопровождается выпадами против государыни, а с другой – признанием, что он, «которого все слушают и приказания исполняют», чувствует себя на волоске от заточения в Петропавловскую крепость, куда он сам отправил министров. Наконец, следует сообщение, что манифест опоздал.

Штаб армейского корпуса за работой.

– Он еще не знает, какой манифест, но знает, что манифест не годится, – отмечает Рузский. В то же время Н. В. Рузский не замечает противоречий. Ему важно провести манифест и успокоить Родзянко. Он не отвечает на слова Родзянко, но задает вопрос, что значит слово того о том, «что династический вопрос поставлен ребром».

Родзянко не успокаивается. Он упоен разговорами с толпами и гарнизоном, примкнувшим к Государственной думе. У него создалось впечатление, что «все решили довести войну до конца, но государь должен отречься». Но при этом не ясно, кто это все? Кто грозно требует отречения? Не те ли, «кто агитирует против всего умеренного» и победы которых Родзянко боится, несмотря на то, что за ним весь гарнизон и весь народ и только ему верят и его слушаются? Родзянко вновь перечисляет вины правительства и опять делает выпад против государыни и просит приостановить присылку войск с фронта во избежание кровопролития.

Рузский опять старается образумить Родзянко, указывает, что ошибки – уже в области прошлого, а теперь есть манифест, т. е. легальный способ прекратить смуту и избежать новых ошибок. Он указывает, что внутренний кризис надо прекратить как можно скорее и безболезненнее, ибо он уже видит, что армия начинает прислушиваться с тревогой к событиям в тылу (ведь всюду проникают со вчерашнего дня телеграммы от Временного комитета и их скрыть нельзя). Он указывает, что уже войска, отправленные по распоряжению от 27 февраля с генералом Ивановым, получили новые директивы. Говорит о том, что государем приняты меры, которые ему представили, как клонящиеся ко благу родины. Он требует и надеется, что в Петрограде поймут величие порыва государя и поймут, что перед лицом врага надо немедленно потушить пожар внутри.

Передается текст манифеста.

Рузский опять подходит к аппарату и вновь говорит об ответственности перед Родиной, перед союзниками, о невозможности и преступности длить кризис или обострять его. В ответ на это Родзянко снова говорит об анархии, говорит, что «висит на волоске» и сознается, что он «вынужден» был сегодня ночью «назначить» Временное правительство. И тут следуют гордые слова: «Манифест запоздал, его надо было издать после моей первой телеграммы 26 февраля».

Цинизм невероятный! По мнению Родзянко, государь по его телеграмме должен был сразу перевернуть весь порядок государственного управления, ибо Родзянко доносил, что в столице анархия, правительство парализовано, транспорт пришел в полное расстройство. Родзянко забыл, что государь после его телеграммы выехал в Петроград, желая убедиться сам, в чем дело, но не мог доехать по вине его, Родзянко, подписавшего воззвание к железнодорожникам, что государь вызвал Родзянко в Псков для переговоров, а он, Родзянко, не поехал.

– Время упущено, возврата нет, – говорит Родзянко.

При этом непонятно, кто в этом виноват непосредственно? Тот ли, кто по телеграмме своего советника выехал сам в охваченную анархией столицу, где было все его правительство, где была столько раз заявлявшая о своей лояльности Государственная дума, где войска, не видавшие фронта, были в волнении и куда он для восстановления порядка двинул отряды испытанных в боях войск – или тот, кто – бывший кавалергард, нося звание камергера, будучи председателем Государственной думы, которому все взбунтовавшиеся верили и подчинялись даже среди «анархии», кто не упустил времени, но упоенный жаждой стать правителем России, не заметил, что крайние элементы того времени не упустили и уже властвовали над ним, его Временным комитетом и «назначенным им» правительством. Родзянко не отвечает на уговоры Рузского, он декламирует о благополучии, которое водворится, если только отречется государь, и пробует громкими фразами задобрить Рузского лично.

Да, для Родзянко «возврата нет». Если бы удалось успокоить бунт, всем стала бы ясна его роль за эти дни и ему было бы несдобровать. Он должен был спасать себя.

Рузский, однако, не кончает разговора, хотя Родзянко пожелал ему «спокойной ночи». Он опять пытается убедить Родзянко в необходимости использовать манифест, ибо его конечная цель – ответственное министерство – достигнута. Он сомневается в идиллической картине снабжения армии, нарисованной Родзянко, и указывает, что всякий насильственный переворот не может пройти бесследно и для армии. Он как бы предугадывает ее развал. В ответ на это Родзянко указывает, что переворот может быть «добровольным» и все тогда кончится в несколько дней. И следуют удивительные слова того, кто «висит на волоске» и боится сесть в Петропавловскую крепость – «ни кровопролития, ни ненужных жертв не будет. Я этого не допущу».

Рузский все же сомневается, предостерегает и спрашивает, в минуту сомнений, нужно ли выпускать манифест. Ответ Родзянко таков, что Рузский понимает, что Родзянко уже не имеет фактической власти, а плывет на волнах разбушевавшегося моря. Рузский смущен и сухо заявляет, что передаст манифест в Ставку для напечатания и распубликования, ибо получил на это повеление государя. Таким был разговор, который, с соизволения государя, вел генерал Рузский с Родзянко.

Когда события прошли и Н. В. Рузский перечитывал разговор, он сам себя обвинял, что недостаточно твердо говорил с Родзянко и не отдал себе сразу отчета в его сбивчивых противоречивых словах. На него, утомленного и возбужденного долгой и трудной аудиенцией у государя, усталого физически и нравственно, главное впечатление произвело то, что волнение в столице продолжало разгораться. Кроме того, он все еще полагал, что Родзянко, верный присяге, видный член партии октябристов, крупный помещик, отнюдь не революционер. Он не понимал, что Родзянко уже три дня стоит во главе революции, а вовсе не во главе людей, желающих восстановить порядок.

Враги Рузского говорят, что он должен был прервать разговор, указать Родзянке, что он изменник, и двинуться вооруженной силой подавить бунт. Это, как мы теперь знаем, несомненно бы удалось, ибо гарнизон Петрограда был не способен к сопротивлению, Советы были еще слабы, а прочных войск с фронтов можно было взять достаточно. Все это верно, и это признавал впоследствии Рузский, но в тот момент он старался избежать кровопролития – междоусобной, хотя бы и краткой борьбы в тылу, боясь впечатления, на далеко уж не столь прочные в массе фронтовые войска, а что они были непрочны, показали ближайшие дни.

Он вернулся к себе в вагон с надеждой, что опубликование манифеста произведет такое же впечатление на Петроград, как 17 октября 1905 года. Все утихнет, и останется тушить отдельные, чисто революционные вспышки. Если это удалось тогда министрам бюрократизма, то тем более должно было удасться министрам, которым «верит вся Россия». Кроме того, Рузский ждал впечатления Ставки о разговоре, чтобы доложить государю с ее поддержкой. Ведь и первый доклад у государя был поддержан авторитетом М. В. Алексеева.

Отдав еще несколько срочных распоряжений по фронту, Рузский вернулся в вагон и, падая от усталости, на час заснул, как убитый. Государь, видимо, тоже не спал всю ночь, так как его телеграмма носит пометку 5 час. 15 мин. Но 2 марта под утро и он заснул.

Через полтора часа после окончания разговора Рузского и Родзянко произошел разговор Данилова с генералом Лукомским. Из него видно, что передававшийся в Ставку, одновременно с ведением его, разговор Рузского и Родзянко уже был обсужден и обдуман в Ставке, и там было принято решение – получить от государя согласие на отречение. С этим так спешили в Могилеве, что предлагали разбудить государя, «отбросив всякие этикеты». Это было личное мнение и требование генерала Алексеева. Это передавалось официально. Личным мнением генерала Лукомского было, что отречение необходимо и возможно скорее, так как «только это спасет и фронт, и родину, и династию».

Генерал Данилов тоже не спал всю ночь, но был спокойнее. Он решает дать хоть час сна главнокомандующему и считает, что этот час значения иметь не может. Но он опасается, что задержка может выйти из-за нерешительности государя и ссылается на ту трудность, с которой государь согласился вчера на манифест об ответственном министерстве. У Данилова еще есть луч надежды, что дело обойдется без отречения, так как на него произвели впечатление доводы Рузского, приведенные им в разговоре с Родзянко, при котором он присутствовал. Он знал, что Рузский не хочет отречения, боится его последствий, и полагал, что после доклада государю Рузский не вынесет из кабинета его величества отречения, ибо сам ему не сочувствовал, а государь естественно будет колебаться. Генерал Лукомский, наоборот, «молил бога», чтобы Рузскому удалось убедить государя отречься.

Как раз в ту минуту, когда Рузский входил в вагон государя с докладом о ночном разговоре с Родзянко, генерал Алексеев в Ставке подписывал свою циркулярную телеграмму главнокомандующим. Было 10 час. 15 мин. утра 2 марта.

Но еще до этого доклада судьба государя и России была решена генералом Алексеевым. Ему предстояло два решения, для исполнения которых «каждая минута могла стать роковой», как он справедливо отмечает в своей циркулярной телеграмме: либо сделать «дорогую уступку» – пожертвовать государем, которому он присягал, коего он был генерал-адъютантом и ближайшим советником по ведению войны и защите России, либо, «не колеблясь» вырвать из рук самочинного Временного правительства захваченные им железные дороги и подавить бунт толпы и Государственной думы. И генерал Алексеев избрал первое решение – без борьбы сдать все самочинным правителям, будто бы для спасения армии и России. Сам, изменяя присяге, он думал, что армия не изменит долгу защиты родины.

Генерал Рузский спокойно, «стиснув зубы», как он говорил, но страшно волнуясь в душе, положил перед государем ленту своего разговора.

Государь молча внимательно все прочел. Встал с кресла и отошел к окну вагона. Рузский тоже встал. Наступила минута ужасной тишины. Государь вернулся к столу, указал генералу на стул, приглашая опять сесть, и стал говорить спокойно о возможности отречения. Он опять вспомнил, что его убеждение твердо, что он рожден для несчастия, что он приносит несчастие России. Николай II сказал, что он ясно сознавал уже вчера вечером, что никакой манифест не поможет.

– Если надо, чтобы я отошел в сторону для блага России, я готов на это, – сказал государь. – Но я опасаюсь, что народ этого не поймет: мне не простят старообрядцы, что я изменил своей клятве в день священного коронования; меня обвинят казаки, что я бросил фронт.

После этого государь стал задавать вопросы о подробностях разговора с Родзянко, стал обдумывать, как бы вслух, возможное решение. Рузский высказал еще свою надежду, что манифест все успокоит, и просил обождать совета и мнения генерала Алексеева, хотя и не скрыл, что, судя по словам генерала Лукомского, видимо, в Ставке склоняются к мнению о необходимости отречения. В это время подали срочно дошедшую телеграмму Алексеева, и Рузский, бледный, прочел вслух ее содержание.

– Что же вы думаете, Николай Владимирович? – спросил государь.

– Вопрос так важен и так ужасен, что я прошу разрешения вашего величества обдумать эту депешу, раньше чем отвечать, – сказал Рузский. – Депеша циркулярная. Посмотрим, что скажут главнокомандующие остальных фронтов. Тогда выяснится вся обстановка.

Государь встал, внимательно и грустно взглянул на Рузского и сказал:

– Да, и мне надо подумать…

Отражение нападения воздушного противника.

Перед завтраком государь вышел из вагона и некоторое время гулял один на платформе. В два часа дня он потребовал Рузского к себе. В это время уже состоялся разговор генерала Клембовского с генералом Болдыревым и пришла телеграмма М. В. Алексеева, содержавшая ответы всех главнокомандующих, кроме Сахарова и адмирала Колчака.

Рузский, ввиду чрезвычайной важности момента, попросил у государя разрешения явиться к докладу вместе с генералом Даниловым и Саввичем. Николай Владимирович считает, что подробности этого доклада, очевидно, хорошо памятны этим обоим, единственным еще живым свидетелям трагической минуты.

Государь принял окончательное решение, когда ознакомился с текстами телеграмм всех главнокомандующих. Причем, еще перед завтраком, встретив Рузского на платформе, он высказал ему, что решил отречься. Государь взял блок с телеграфными бланками и написал несколько черновиков.

Было 3 часа дня. Государь дополнил текст одной телеграммы, согласовав с текстом другой, и передал листки Рузскому. Тот вышел из вагона в 3 часа 10 мин. дня, и тут же ему вручили телеграмму о предстоящем приезде Гучкова и Шульгина. Рузский вернулся в вагон и доложил ее. Государь тогда приказал телеграмму об отречении задержать до прибытия этих лиц, а последнюю телеграмму взял из рук генерала.

В 3 часа 45 мин. государь прислал и за другой телеграммой. Рузский пошел с нею в императорский поезд и, встретив государя на платформе, предложил ее оставить у него до прибытия Гучкова и Шульгина. Оценивая обстановку и видя глубокое волнение государя, генерал Рузский все еще не теряя надежды, что можно избежать отречения, надеялся теперь, что прибытие таких умных людей, как Гучков, – хотя и явный недоброжелатель государя, – и преданный династии Шульгин, даст возможность при личном разговоре убедить их в ненужности отречения и также уяснить для себя, наконец, что же произошло в Петрограде, уже от очевидцев и участников событий. Поэтому Рузский приказал, как только подойдет поезд с депутатами, доложить ему и просить обоих прибывших пройти ранее, чем к государю. Он хотел высказать свои сомнения в отношении правильности оценок обстановки Родзянко, на основании которых все главнокомандующие (командующие фронтами и армиями. – авт.) высказались за отречение государя в пользу сына, с которым он не хотел разлучаться. Разлука с сыном была для государя явственно тяжелее, чем сложение тяжкого бремени власти. Ответы главнокомандующих и последняя фраза телеграммы Алексеева «ожидаю повеления» вызвали в государе чувство горечи, которого он, несмотря на всю свою выдержку, не мог скрыть. Тут государь, видимо, почувствовал себя всеми покинутым, и у него не хватило духу обречь на подобные уже перенесенные им страдания своего единственного сына. К вечеру в уме государя созрела мысль отречься за себя и за сына.

Депутаты ожидались в 7 часов вечера, но прибыли только после 10 часов. В силу каких-то соображений, а может быть, просто для ускорения, государь приказал, как только придет их поезд, привести депутатов немедленно к нему. Генерала Рузского об этом приказании не уведомили, и он не видел Гучкова и Шульгина до того момента, когда вошел в вагон государя, где они уже находились в течение нескольких минут.

Между тем, в Ставке теряли терпение и ежеминутно требовали генерала Данилова к аппарату, передавая ему все более тревожные сведения из Петрограда, требуя доклада о решении, принятом государем. Они упрекали Данилова, что он не сообщает, отмалчивается, не держит Ставку в курсе дела. Видимо, в Ставке считали, что государь обязан подчиниться полученной в два часа телеграмме без размышления точно так, как считал Родзянко, что Его Величество должен был моментально ответить 26 февраля на его телеграмму манифестом. По мнению Ставки напрасно проходили часы, «столь дорогие для спасения России», а «бесхарактерный» государь не решался и «болезненный» Рузский «не находил энергии» достичь желательного результата.

Между тем М. В. Алексеев еще продолжал соблюдать «этикет». Он «испрашивал» повелений у государя, как у Верховного главнокомандующего. Так, генерал Корнилов и князь Львов были назначены, а генерал Иванов отозван в Могилев еще державной волей государя по докладу его начальника штаба генерала Алексеева.

Подробности того, что происходило в вагоне государя с прибытия Шульгина и Гучкова, уже известны, и Рузский на них в своих рассказах мало останавливается. Он отмечал только, что депутаты чувствовали себя очень неловко, были поражены спокойствием и выдержкой государя, а когда он объявил им о своем решении отречься и за сына, растерялись и попросили разрешения выйти в другое отделение вагона, чтобы посоветоваться. У государя к приезду депутатов был уже готов текст манифеста об отречении, и ровно в 24 часа он его подписал, пометив: 2 марта, 15 часов, т. е. тем часом, когда принято было им решение отречься. Перед этим он подписал и два указа Правительствующему Сенату: о назначении князя Львова и великого князя Николая Николаевича, которые помечены 2 марта, 14 часов.

Гучков и Шульгин тотчас же написали расписку о принятии 2 марта высочайшего манифеста. Царствование государя Николая Александровича кончилось.

По мнению Рузского, этим «для блага России, государь принес в жертву не только себя, но и всю свою семью. Уговорившие его на первый шаг его крестного пути не могли и не сумели сдержать своего обещания – жертва государя пропала даром. Из всех участников события один государь сознавал, что его отречение не только не спасет России, но будет началом ее гибели».

При этом «ни генерал Алексеев, ни генерал Рузский не поняли тогда, что они только пешки в игре политических партий. Силы сторон были неравные. С одной – была многомиллионная армия, предводимая осыпанными милостями государя генералами, а с другой – кучка ловких, убежденных и энергичных революционных агитаторов, опиравшихся на небоеспособные гарнизоны столицы. Ширмой этой кучке служил прогрессивный блок Государственной думы. Победила, несомненно, слабейшая сторона. Поддержи генерал Алексеев одним словом мнение генерала Рузского, вызови он Родзянку утром 2 марта к аппарату, и в два-три дня революция была бы кончена. Вместо этого он предпочел оказать давление на государя и увлек других главнокомандующих».

Рузский был убежден, что генерал Алексеев понял свою ошибку ровно через семь часов после подписания государем акта отречения, и уже в 7 часов утра 3 марта он разослал новую циркулярную телеграмму, в которой сознавал, что «на Родзянку левые партии и рабочие депутаты оказывают мощное давление и в сообщениях Родзянко нет откровенности и искренности». Теперь Алексееву стали ясны и цели «господствующих над Председателем Государственной думы партий». Стало ясно и «отсутствие единодушия Государственной думы и влияние левых партий, усиленных Советами рабочих депутатов».

Он считал, что генерал Алексеев прозрел и увидел «грозную опасность расстройства боеспособности армии бороться с внешним врагом» и перспективу гибели России. Он понял, что «основные мотивы Родзянко не верны», и не желал быть поставленным перед «совершившимся фактом». Алексеев не желал капитулировать перед крайними левыми элементами и предлагал созыв совещания главнокомандующих для объявления воли армии правительству.

Что же случилось за эту несчастную ночь такого, что показало генералу Алексееву, что он совершил непоправимую ошибку, не поддержав своего государя, спрашивал себя автор, и сам старался ответить на этот вопрос.

«В пятом часу утра Родзянко и князь Львов вызвали к аппарату Рузского и объявили ему, что нельзя опубликовывать манифеста об отречении в пользу великого князя Михаила Александровича, пока они этого не разрешат сделать. Они считали, что государь опять поступил не по указке Родзянко, отрекшись и за сына, а для успокоения России царствование Михаила Александровича «абсолютно не приемлемо».

Рузский был удивлен, но согласился сделать возможное, т. е. приостановить распубликование и выразил сожаление, что Гучков и Шульгин не знали, что для России «абсолютно неприемлемо». Родзянко пытался объяснить это невиданным бунтом («а кто раньше видел», отметил, перечитывая ленту, Рузский). Этот бунт сделан гарнизоном, который сам Родзянко уже не считает солдатами, а «взятыми от сохи мужиками, которые кричат: «Земли и воли!», «Долой династию!», «Долой офицеров!» И с этой толпой Родзянко и князь Львов переговариваются и ей подчиняются, считая ее мнение за мнение всей России. И что для этой толпы «абсолютно неприемлемо», то «абсолютно неприемлемо» и для гордого Временного правительства, составленного из людей, «коим верит вся Россия».

Родзянко, однако, «вполне уверен», что если теперь и великий князь Михаил Александрович отречется, то все пойдет прекрасно. До окончания войны будет действовать Верховный совет и Временное правительство, несомненно, произойдет подъем патриотических чувств, все заработает в усиленном темпе, и победа может быть обеспечена.

Все эти слова показались Рузскому просто нелепыми, как это он отметил на ленте, перечитывая ее.

– Если бог захочет наказать, то прежде всего разум отнимет, – прибавил еще он.

Во время разговора Рузский испытывал то же чувство и нашел, что люди, взявшиеся возглавить революцию, были даже не осведомлены о настроении населения. Это видно из его пометки на ленте, где он написал: «Когда Петроград был в моем ведении, я знал настроение народа».

При таких обстоятельствах Рузский решил дать князю Львову и Родзянко, в их беспомощности, хоть практические указания, как и с кем сноситься далее, ибо сам с уходом императорского поезда уже становился опять в положение лишь главнокомандующего одного из фронтов.

Родзянко обещает все исполнить, но главное, беспокоится, как бы манифест не «прорвался в народ». В конце разговор принимает прямо анекдотичный оттенок: на вопрос Рузского, верно ли он понял намеченный порядок Верховного государственного правления, Родзянко поясняет: «Верховный совет, ответственное министерство, действие законодательных палат до решения вопроса о конституции в Учредительном собрании». Рузский спрашивает: «Кто во главе Верховного совета». Родзянко отвечает: «Я ошибся, не Верховный cовет, а Временный комитет Государственной думы под моим председательством». Рузский понял. Он заканчивает разговор сразу словами: «Хорошо, до свидания» и просьбой не забыть, что дальнейшие переговоры надо вести со Ставкой, а ему только сообщать о ходе дел.

Этот классический второй разговор был так же, как и имевший место в предшествующую ночь, тотчас передан в Ставку. Этот разговор, увы, поздно выяснил в Ставке, как она поторопилась.

В перерыве между тяжелыми боями.

Едва ушел к Двинску императорский поезд с отрекшимся императором и к Петрограду поезд с Гучковым и Шульгиным, едва князь Львов и Родзянко узнали текст высочайшего манифеста, как он уже оказался «абсолютно неприемлемым» и его надо было скрыть. Отречение, которое должно было спасти порядок в России, оказалось недостаточным для людей, вообразивших себя способными управлять Россией, справиться с им же вызванной революцией и вести победоносную войну. Безвластие теперь действительно наступило. Это была уже не анархия, что проявилась в уличной толпе, это была анархия в точном значении слова – власти вовсе не было. Ничто «не заработало в усиленном темпе», кроме машины, углублявшей революцию, не наступило «быстрого успокоения», не произошло подъема патриотического чувства, и решительная победа не оказалась обеспеченной, как это обещали князь Львов и Родзянко в ночь на 3 марта.

Генерал Алексеев в своей телеграмме сделал намек на необходимость взять власть в руки совещания главнокомандующих, но, как сказал ему в своем ответе Рузский, это явилось бы попыткой несвоевременной и уже, несомненно, привело бы к междоусобице. Рузский теперь уже предложил Алексееву настаивать на объявлении манифеста и на полном контакте начальника штаба Верховного главнокомандующего с правительством, желая продолжать действовать легальными путями, и предвидел, что из совещания могла образоваться еще одна власть, которая, несомненно, оказалась бы в конфликте не только с Советами, но и с Временным комитетом Государственной думы. Одновременно Рузский посылает телеграмму командующим армиями Северного фронта, ориентируя их в создавшейся обстановке.

В Ставке вторые сутки царила растерянность и начались недоразумения по вопросу об опубликовании и неопубликовании обоих манифестов (государя и великого князя Mихаила Александровича) и приказа нового Верховного главнокомандующего. И в штабе Северного фронта и в штабе Западного фронта просили разъяснения. Весь разговор, изложенный в этом документе, отражает как в зеркале путаницу, суету, спешку в Ставке. Главнокомандующие уже сбиты сами с толку, и не успеет Ставка принять одно решение, как обстановка в столице требует принятия нового. Генерал Данилов смущен всеми противоречиями в важнейших документах и считает долгом отметить, для доклада М. В. Алексееву, насколько опасно такие несверенные и несогласованные документы объявлять несомненно взволнованным событиями войскам.

Вслед за этими первыми, не особенно приятными сношениями между Ставкой и штабом Рузского, наступает период все усиливающихся разногласий. Уж 5 марта Ставка предлагает ряд мер для охранения армии от пропаганды из недр столичного Совета и для прекращения начавшихся в фронтовых и тыловых районах убийств офицеров. Рузский эти меры уже принял, но не ожидает от них успеха и просит Ставку снестись с правительством, чтобы оно и Совет рабочих депутатов осудили выступление против вооруженных команд и офицеров. Рузский не знал, что революция уже была правительством объявлена «великою и бескровною», а все жертвы эксцессов толпы надлежало во имя идеалов свободы замалчивать и скрывать.

Рузский уже видит, что обещанного Родзянкой подъема духа и наступления успокоения нет. Наоборот, части волнуются, офицеры гибнут на фронте и в тылу от русских пуль и штыков, но он еще надеется, что правительство пользуется доверием народным и, не допуская мысли дать на фронте врагам и союзникам зрелища междоусобных сражений, предлагает вызвать авторитетных правительственных комиссаров для успокоения войск. Мера, чреватая печальными последствиями. Рузский объяснил ее принятие тем, что офицерство само слишком взволновано и сбито с толку, чтобы спокойно и объективно разъяснять солдатам положение, и искал лиц – очевидцев, лиц гражданских, которые выяснили бы, что раз все офицерство подчинилось новому правительству, то нет оснований его подозревать в стремлении ему изменить.

В ночь на 6 марта генерал Рузский обращается с телеграммой к генералу Алексееву, Гучкову, Керенскому и князю Львову. Он указывает на безобразные случаи ареста и обезоружения офицеров и, выясняя грозное значение этих явлений, требует немедленного и «авторитетного разъяснения недопустимости сего центральной властью», без чего развал неизбежен. На все свои ходатайства Рузский не получает ответа. Вместо этого на фронт летят знаменитые приказы Совета солдатских и рабочих депутатов и прибывают агитационные делегации и депутации.

18 марта Рузский еще раз говорит с Родзянко, желая выяснить, что делается в столице и что делает Временный комитет Государственной думы. Путаница в словах «Совет министров» и «Временное правительство», по его мнению, была вредна и производила впечатление неустойчивости. Родзянко пытался разъяснить сомнения генерала, но не убедил его и поспешил закончить разговор банальными любезностями.

– Не стоило с ним говорить, – вспоминал об этом разговоре впоследствии Рузский.

Через день произошел у него обмен телеграммами с военным министром Гучковым. Телеграмма того, кто носил звание военного министра и пока выказывал себя лишь тем, что допустил издание приказа номер первый Совета солдатских и рабочих депутатов и запретил опубликование прощального приказа по армии отрекшегося государя и Верховного главнокомандующего. Телеграмма эта глубоко возмутила военную душу Рузского. Он понял, что Гучков может быть прекрасным оратором, отличным критиком военного бюджета, но руководить обороной государства во время войны он не может. В нем не было чувства дисциплины, он не понимал основ воинского духа.

Еще через два дня пришла длинная телеграмма из Ставки. Критические пометки на ней Рузского и горькие заключительные фразы этих пометок показывают, что Рузский потерял окончательно веру в новое правительство и не одобрял оптимизма Ставки. Его присутствие во главе Северного фронта стало для него невозможным.

«Н. В. Рузский мало знал государя, и, случалось, порицал его, – делает вывод Васильченко. – Еще меньше он знал государыню. Но он был справедлив, глубоко любил Россию, был убежденный монархист, весь проникнутый чувством долга, прямолинеен и честен. Он не скрывал своих мнений, но умел слушать и был, хотя и либеральных взглядов, но беззаветно преданный престолу человек и солдат. Он не отделял трона от России. Он с первых минут революции предвидел, к чему она приведет, и обвинял в отречении, которое считал ошибкой, больше всего генерала Алексеева, как обвинял его и в разных военных неудачах.

В трагические дни стоянки императорского поезда в Пскове Н. В. Рузский считал, что далеко не все потеряно, но был глубоко убежден в пользе ответственного перед палатами министерства и считал своим долгом настаивать на нем перед государем. Это ему удалось. Родзянко нашел, что, однако, государь промедлил два дня, и, скрывая свое бессилие справиться с анархией в Петрограде, он решил пожертвовать государем. А М. В. Алексеев сгоряча поверил Родзянке, принял решение, посоветовал государю отречься от престола и увлек к тому остальных главнокомандующих».

Безусловно, причастность к отречению государя, к кровавым событиям 1917 года, резко изменившим судьбы России, заставила многих людей, в том числе и Н. В. Рузского, оправдывать себя перед историей всевозможными способами. Не исключено, что все предложенные читателю записи и интервью были сделаны именно с такой целью. Оставим это для выяснения будущим исследователям. В то же время не вызывает никаких сомнений тот факт, что действия генерала Рузского в конце февраля – начале марта 1917 года если и не могли изменить ход российской истории, но они несомненно ускорили развитие последующих революционных событий.

Позже даже появились утверждения о причастности Николая Владимировича к антироссийскому заговору масонов, который якобы глубоко пустил корни в высших военных кругах и там возглавлялся генералом М. В. Алексеевым. Однако последующие отношения Рузского с Алексеевым и полностью масонским Временным правительством ставят под сомнения объективность этих утверждений.

Пленный немецкий солдат.

О том, что между масонами – будущими активными деятелями Временного правительства князем Львовым, А. И. Гучковым, Коноваловым и генералом Алексеевым уже осенью 1916 года существовал заговор против Николая II, пишут такие авторитеты, как военный корреспондент при Ставке главнокомандующего М. К. Лемке, генерал А. И. Деникин, историк А. Ф. Керенский и другие. О причастности к этому заговору генерала Рузского прямых доказательств нет, как нет их и о принадлежности его к масонам. Более того, зная высокую дисциплину масонов, едва ли можно объяснить отказ Рузского голосовать за кандидатуру Алексеева, выдвигавшуюся Временным правительством на пост Верховного главнокомандующего, а затем его сопротивление алексеевским наступательным планам военной кампании 1917 года. На основании этого Алексеев в апреле 1917 года жаловался военному министру Гучкову: «Только генерал Рузский… ссылаясь на расстройство продовольственных, вещевых и артиллерийских запасов, на ненадежность укомплектований, приходит к определенному заключению о необходимости отказаться в ближайшие месяцы от выполнения наступательных операций и сосредоточить все усилия на подготовке к упорной обороне».

Важно понимать, что сопротивление Рузского шло вразрез с политикой Временного правительства. Поэтому не удивительно, что оно решило избавиться от строптивого генерала. Ему было рекомендовано «отдохнуть», и в середине апреля Николай Владимирович, в очередной раз оставив фронт, выехал к семье в Петроград. Там он узнал о провале июньского наступления войск Юго-Западного фронта, спланированного Алексеевым и проведенного уже при Верховном командовании генерала А. А. Брусилова. Не достигнув поставленных целей, оно вылилось для русских войск потерей более 50 тысяч человек убитыми и ранеными. Таким образом, предупреждения Рузского о неспособности русских «революционных» армий вести наступательные действия оказались пророческими.

Правда, виной тому были не столько материальные трудности, сколько моральное разложение войск, падение воинской дисциплины. В донесении военного совета Юго-Западного фронта указывалось: «В настроении частей, двинутых недавно вперед героическими усилиями меньшинства, определился резкий и гибельный перелом. Наступательный порыв быстро исчерпался. Большинство частей находится в состоянии все возрастающего разложения. О власти и повиновении не может быть и речи, уговоры и убеждения потеряли силу – на них отвечают угрозами, а иногда и расстрелом. Были случаи, что отданное приказание спешно выступить на поддержку обсуждалось часами, почему поддержка опаздывала на сутки. Некоторые части самовольно уходят с позиций, даже не дождавшись подхода противника… На протяжении сотни верст в тыл тянутся вереницы беглецов с ружьями и без них – здоровых, бодрых, чувствующих себя совершенно безнаказанными. Иногда так отходят целые части… Положение требует самых крайних мер… Пусть вся страна узнает правду, … содрогнется и найдет в себе решимость беспощадно обрушиться на всех, кто малодушием губит и продает и Россию, и революцию».

Укрытия с бойницами.

Этот вопль отчаяния не мог остаться без ответа. Военное командование 12 июля добилось от Временного правительства принятия закона о смертной казни за дезертирство и отказ от выполнения приказа в боевой обстановке. Спустя четыре дня в Ставке состоялось совещание высшего командного состава под председательством Керенского. На этом совещании также присутствовал и Рузский, речь которого запомнилась всем присутствовавшим.

– Картина нравственного состояния армии… не только грустная, но я скажу прямо, гнусная, – заявил он. – Революционная армия оказалась хуже царской. В свое время 3-я армия за семь дней непрерывных боев взяла Львов… Тогда мы вели наши войска в бой. Теперь же повели их просто на убой. Мы выставили впереди них красные знамена, заменив ими наши старые, славные знамена. За старыми знаменами люди шли, как за святыней, умирали. А к чему привели красные знамена? К тому, что войска теперь сдавались целыми корпусами, целыми корпусами бежали в тыл…

Нам нужна не революционная армия, а армия дисциплинированная! Только такая армия может победить, а не то – будет позор на веки вечные. Как мы теперь изучаем историю, так наши потомки будут и нас изучать. И будет на нас лежать проклятие потомства за то, что мы сделали».

Это совещание стало последним в военной биографии Рузского. Через несколько дней после его окончания по приказу Керенского он был окончательно уволен в отставку и удален из Могилева. Николай Владимирович не участвовал ни в корниловском мятеже, ни в октябрьских событиях 1917 года. В начале 1918 года он решительно отказался участвовать в «белом» движении, заявив, что не может воевать со своим народом. Правда, это не спасло его от «революционного возмездия» со стороны этого народа.

В начале октября 1918 года в ответ на покушение на В. И. Ленина и убийство М. С. Урицкого страну захлестнула волна «красного террора». По приказу большевистского правительства в различных городах брались тысячи заложников – бывших военных, представителей духовенства и интеллигенции, которые затем расстреливались по любому поводу, а зачастую и без всякого повода. В числе этих невинных жертв оказался и Рузский, взятый в заложники в Пятигорске, где находился на лечении. Он был казнен в числе других заложников 21 октября без суда и следствия.

Таким образом, можно сделать вывод, что генерал от инфантерии Николай Владимирович Рузский был одним из самых крупных военачальников и военных деятелей России начала ХХ века, но в Советском Союзе не было энциклопедии Первой мировой войны, нет его имени ни в энциклопедии Гражданской войны, ни в Большой советской энциклопедии. Советскими идеологами оно было умышленно вычеркнуто со страниц отечественной истории по политическим мотивам или, может быть, из чувства вины…

Генерал Алексей Эверт

Высшее военно-политическое руководство Российской империи, вступая в Первую мировую войну, вынашивало грандиозные наступательные планы. Реализовать их, однако, оказалось не просто. Австро-венгерское командование, упредив на люблинском направлении русские войска в выдвижении и развертывании, нанесло сильный встречный удар по 4-й армии. Ее командующий, престарелый и нерешительный генерал А. Е. Зальц, растерявшись, потерял управление отходившими соединениями, поставив их тем самым под угрозу разгрома. В столь экстремальных условиях Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич решился на крайнюю меру – замену командующего армией. 13 (26) августа на место Зальца был назначен генерал от инфантерии А. Е. Эверт.

Алексей Ермолаевич Эверт родился 20 февраля 1857 года. Он происходил из безземельных служивых дворян Московской губернии. В девятнадцать лет от роду Алексей по первому разряду закончил Московское Александровское военное училище и был произведен в армейские подпоручики. Пользуясь правом первоочередного выбора вакансии, он изъявил желание начать офицерскую службу в гвардии. Просьба его была удовлетворена, выпускник училища был назначен младшим офицером в лейб-гвардии Волынский полк и, согласно табели о рангах, подпоручик армии стал прапорщиком в гвардии. Спустя год за отличие в службе молодой офицер был произведен в подпоручики гвардии, таким образом опередив в чинопроизводстве своих менее прилежных однокашников более чем на два года.

С началом Русско-турецкой войны Эверт в составе полка прибыл на Балканы. В боях с турками он проявил личное мужество и умение руководить подчиненными на поле боя. За отличие при штурме Плевны Алексей Ермолаевич был удостоен первой в своей жизни награды – ордена Св. Анны 4-й степени, который носился на оружии с надписью «За храбрость», вследствие чего оружие именовалось «Анненским». Несколько месяцев спустя грудь молодого офицера украсил орден Св. Станислава 3-й степени с мечами, полученный им за боевые заслуги при переходе русских войск через Балканы. На завершающем этапе войны он был произведен в поручики гвардии. В итоге менее чем за три года офицерской службы Эверт своими боевыми заслугами и усердием выслужил два чина и два боевых ордена. Такое начало сулило большие перспективы в будущем, открывало возможности поступления его в Николаевскую академию Генерального штаба.

Три года учебы прошли быстро. В 1882 году Алексей Ермолаевич закончил по первому разряду академию, был причислен к Генеральному штабу, произведен в армейские капитаны и назначен старшим адъютантом штаба 3-й пехотной дивизии Московского военного округа.

В последующее двадцатилетие Эверт прошел путь, обычный для большинства выпускников академии. Получив четырехлетний опыт работы в штабе дивизии, он пять лет состоял штаб-офицером и офицером для особых поручений при штабе Варшавского военного округа. Затем, успешно пройдя цензовое командование батальоном, он был назначен начальником штаба пехотной дивизии. В 1899 году полковник Эверт получил в командование полк. Спустя год он был произведен в генерал-майоры и стал начальником штаба армейского корпуса. За эти годы его служебные заслуги были отмечены еще пятью орденами: Св. Анны 3-й степени, вторыми степенями Св. Станислава и Св. Анны, Св. Владимира 4-й и 3-й степеней.

Устроилась и личная жизнь Алексея Ермолаевича. В 1890 году 32-летний подполковник женился на дочери генерал-майора Познанского девице Надежде Игнатьевне, которая была на двенадцать лет моложе мужа. Супруги жили дружно. В течение десяти лет в семье Эвертов родились шестеро детей (четыре сына и две дочери), которые были окружены нежной любовью и заботой родителей…

Генерал А. Е. Эверт и император.

По мере обострения обстановки на Дальнем Востоке Эверт решил проситься в действующую армию. Воспользовавшись командировкой в столицу, он посетил Главный штаб, где встретил своего коллегу по академии Я. Г. Жилинского. Только что произведенный в генерал-лейтенанты, этот опытный военный чиновник получил назначение на должность начальника полевого штаба наместника императора на Дальнем Востоке генерал-адъютанта адмирала Е. И. Алексеева и был занят тем, что подбирал себе толковых помощников. Благодаря ему Алексей Ермолаевич неожиданно для себя был назначен генерал-квартирмейстером полевого штаба главнокомандующего сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке, став таким образом первым заместителем Жилинского. В этой должности он проработал пять месяцев, был награжден Георгиевским золотым оружием и произведен в генерал-лейтенанты.

В марте 1905 года Эверт назначается начальником штаба 1-й Маньчжурской армии, которой командовал генерал Н. П. Линевич. В этом объединении ему довелось встретиться со многими генералами и офицерами, ставшими боевыми соратниками в Первую мировую войну. Так, генерал-квартирмейстером штаба армии был генерал-майор В. А. Орановский, 3-м Сибирским армейским корпусом командовал генерал-лейтенант Н. И. Иванов, командирами полков были полковники П. А. Лечицкий и А. М. Зайончковский…

Планируя операции и отдельные бои соединений армии, Эверт неоднократно выезжал в войска, нередко оказывался в гуще сражений. Пренебрегая опасностью, порой с риском для жизни, он всегда стремился побывать там, где решалась судьба боя, разобраться в обстановке, встретиться с его непосредственными участниками, подбодрить их личным примером.

По итогам Русско-японской войны Алексей Ермолаевич был награжден орденом Св. Станислава 1-й степени. Граф А. Игнатьев, автор мемуаров «Пятьдесят лет в строю», впервые встретившись с Эвертом в штабе 1-й Маньчжурской армии, писал, что «Алексей Ермолаевич… был в ту пору еще совсем молодым генералом. Высокий стройный брюнет с тщательно подстриженной бородкой, в широких шароварах с красными лампасами, в мягких сапогах с большими шпорами. Он в церкви истово крестился, перед обедом выпивал рюмку водки и ни на минуту не терял подобающего генералу величия».

Заслушивание тылового начальника.

После окончания войны на Дальнем Востоке Эверт назначается начальником Главного штаба. В структуре Вооруженных сил России этот орган управления занимал важное место. Он ведал личным составом сухопутных регулярных и казачьих войск, вопросами прохождения службы, чинопроизводства и награждением офицеров, пенсионными делами и многим другим. Непродолжительная деятельность Алексея Ермолаевича на посту начальника Главного штаба совпала с началом нового цикла военных реформ, вызванных поражением России в последней войне. Эверт был их сторонником. Получив некоторую возможность влиять на формирование кадровой политики, он сделал многое для того, чтобы служебный рост офицеров и генералов зависел не от их придворных связей, а от профессиональных качеств и боевых заслуг. Однако данный подход к делу начальника Главного штаба многих не устраивал. Работать становилось все труднее, и Алексей Ермолаевич подал прошение о переводе его на командную должность в войска.

В 1908 году А. Е. Эверт был назначен командиром 13 армейского корпуса, а через три года за отличие в службе произведен в генералы от инфантерии. Еще спустя год он был награжден орденом Св. Владимира 2-й степени и направлен на должность командующего войсками Иркутского военного округа и войскового наказного атамана Забайкальского казачьего войска. На этих постах его и застала Первая мировая война.

В середине июля 1914 года Алексей Ермолаевич получил телеграмму от военного министра, требовавшего его немедленного прибытия в столицу для назначения в действующую армию. Сборы были недолгими. В конце месяца он уже был в Петербурге и доложил Сухомлинову о готовности принять новую должность. Однако Владимир Александрович объяснил, что хоть он и военный министр, назначением на должность в действующую армию ведают либо сам государь, либо назначенный Верховным главнокомандующим великий князь Николай Николаевич. Бросалось в глаза, что Сухомлинов обижен второстепенностью роли военного министерства в войне и откровенно интригует против Верховного главнокомандующего. Уже тогда Алексей Ермолаевич сделал вывод, что ничего хорошего из подобного противостояния получиться не может. В письме к жене в Иркутск он писал: «… в поисках должности оказался между двух огней. Уповаю на Господа Бога и Государя, который единственный может объединить усилия всего государства во имя победы над врагом».

2 августа Эверт был принят Николаем II в его резиденции в Царском Селе. До этого, будучи начальником Главного штаба, он неоднократно встречался с императором, знал о некоторых его недостатках. Несмотря на это, генерал был поражен беспечностью, с которой верховный правитель России говорил о предстоящей войне, его пренебрежением к противнику, уверенности в быструю и легкую победу. Желаемого назначения он так и не получил.

– Поезжайте с великим князем в Ставку, там на месте ему будет виднее, как лучше всего использовать ваш опыт и знание дела, – посоветовал на прощание император.

Неопределенное положение Эверта в первые дни войны в целом даже пошло ему на пользу. Он смог разобраться в сложной и противоречивой оперативно-стратегической обстановке по всей линии фронта. И поэтому, когда 13 августа ему было предложено вступить в командование 4-й армией, потерпевшей неудачи во встречном сражении на люблинском направлении, он почти сразу же предложил Верховному главнокомандующему свой замысел действий, потребовав, правда, для его реализации значительные резервы. Ошеломленный компетентностью и напористостью генерала, великий князь не стал сопротивляться и удовлетворил все его просьбы.

Разработка плана очередной операции в штабе Западного фронта.

В этот же день Алексей Ермолаевич, не дожидаясь отправки резервов, выехал в войска. На железнодорожной станции в Люблине он был встречен начальником штаба армии генерал-майором А. Е. Гутором. Они были знакомы с времен Русско-японской войны, где Алексей Евгеньевич показал себя грамотным и храбрым офицером. Являясь начальником штаба пехотной дивизии, а затем командиром 121 Пензенского пехотного полка, он участвовал во многих сражениях и один из немногих был награжден четырьмя боевыми орденами и Георгиевским Золотым оружием с надписью «За храбрость». После войны с Японией Гутор долгое время командовал лейб-гвардии Московским полком, а с 1913 года был начальником штаба Казанского военного округа. Возглавив штаб 4-й армии в первые дни мировой войны, он хорошо знал обстановку и быстро ввел в нее нового командующего, после чего повез Эверта по корпусам и дивизиям, которые уже вели бой с противником.

В момент вступления Эверта в командование армией ее войска были разделены на две группы. Первая, в составе Гренадерского, 16-го и 14-го армейских корпусов, а также трех кавалерийских дивизий, с начала войны вела боевые действия с противником на правом фланге Юго-Западного фронта. Вторая, состоявшая из Гвардейского, 3-го Кавказского и 18-го армейского корпусов и трех отдельных пехотных дивизий, выдвигалась из резерва. При слиянии этих двух групп должно было образоваться крупнейшее из всех имевшихся в действующей армии объединение, состоящее из пятнадцати пехотных и трех кавалерийских дивизий. Перед ним была поставлена задача – сковать главные силы противника с фронта и создать условия нанесения по ним флангового удара выдвигавшейся с юга 5-й армии под командованием генерала П. А. Плеве.

Перед фронтом 4-й армии действовали 1-я и частично 4-я австро-венгерские армии, возглавляемые генералами Данклем и Ауффенбергом.

Всего в составе вражеской группировки по данным разведки насчитывалось до четырнадцати пехотных и трех кавалерийских дивизий. Незначительно уступая русским войскам по численности соединений, неприятель имел существенное превосходство в тяжелой артиллерии и пулеметах. Кроме того, успешно реализовав свое численное превосходство в первых боях с началом войны, он владел инициативой, захватил выгодные в тактическом отношении районы местности и коммуникации. Зная об этом, Эверт не сомневался, что противник будет стремиться развить достигнутый успех до подхода резервов 4-й армии, нанося главный удар на направлении сменяемых войск. Поэтому он прежде всего поехал на правый фланг армии, где развертывался выдвигавшийся из резерва 18-й армейский корпус под командованием генерала от кавалерии Н. Ф. Крузенштерна.

Рекогносцировка перед боем.

Эверт не ошибся. В день вступления его в командование объединением 1-я австро-венгерская армия возобновила наступление, нанося главный удар по правому флангу 4-й армии. 18-й корпус, не успев занять оборону на указанном ему рубеже, постепенно ввязывался в крайне невыгодное встречное сражение. Узнав об этом, Алексей Ермолаевич непосредственно на местности изменил Крузенштерну прежнюю боевую задачу, разрешив занять оборону несколько севернее, там, где в это время находились главные силы выдвигавшейся на фронт пехоты. С целью выигрыша времени и создания условий для организации обороны передовые кавалерийские соединения вступили в бой в полосе обеспечения и лишь к исходу дня отошли на главную полосу обороны. Благодаря этому вражеские атаки на угрожаемом направлении были успешно отражены.

В это время ухудшилась обстановка в полосе Гренадерского корпуса, который под ударами превосходящих сил противника был вынужден оставить позиции на реке Пор и отойти на север. А. Е. Эверт срочно выехал в штаб генерала И. И. Морозовского, направив в корпус часть резервов. Энергичными мерами ему удалось стабилизировать положение и на этом направлении.

Напряженные оборонительные бои продолжались неделю. Атаки австро-венгерских войск следовали одна за другой на различных участках обороны армии. В эти тяжелые дни Алексея Ермолаевича видели везде: в частях на переднем крае обороны, в штабе объединения в Люблине, в полевых госпиталях. Осунувшийся, с красными от бессонницы глазами, он с трудом находил несколько минут, чтобы перекусить и выпить стакан чая. Зато он не жалел времени на обстоятельную беседу с начальником вернувшегося с разведки казачьего разъезда или на посещение полка, решавшего ответственную задачу. Активная деятельность командарма мобилизовывала подчиненных. Объединение выполнило возложенную на него задачу. Противник был остановлен на люблинском направлении и в безуспешных атаках против хорошо подготовленной обороны исчерпал свои резервы. Плодотворная деятельность Эверта в этот период была высоко оценена командованием – «… за отражение неприятельских атак на Люблин в период с 13 по 21 августа 1914 года» он был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

Стойкая оборона войск 4-й армии способствовала нормализации обстановки на правом крыле Юго-Западного фронта, а успешное продвижение его левофланговых армий делало возможным переход в общее наступление. 21 августа Эверт получил соответствующую директиву от командующего войсками фронта генерала Н. И. Иванова.

Она предписывала передачу двух правофланговых корпусов, 18 и 14, в состав новой 9-й армии во главе с генералом П. А. Лечицким. Оставшимися силами 4-я армия должна была наступать в юго-западном направлении.

Алексей Ермолаевич не возражал против раздела армии на две. Громоздкое объединение, действовавшее на фронте около ста километров при наличии крайне примитивных средств управления, с трудом подчинялось воле командующего, который в свою очередь не мог контролировать обстановку на всех участках фронта. Однако немедленный переход в наступление после тяжелой обороны он считал нерациональным. На этой базе возник первый конфликт между Эвертом и командующим фронтом. Генерал Н. И. Иванов остался глухим к доводам командующего армией. Эверт вынужден был подчиниться.

В редкие минуты отдыха.

На следующий день после получения директивы соединения 4-й армии перешли в наступление, которое из-за упорной обороны противника и физического истощения русских войск проходило крайне медленно. За первые трое суток войскам Эверта удалось продвинуться всего на несколько километров, заплатив за это дорогой ценой. Анализируя ход боев, Алексей Ермолаевич продолжал настаивать на прекращении наступления, «если на следующий день враг не дрогнет хоть на одном из атакуемых направлений». Судьба оказалась благосклонной к русским войскам. 27 августа после полудня Гвардейский и Гренадерский корпуса прорвали вражескую оборону на всю ее тактическую глубину. Вместе с австрийскими частями был разгромлен и германский, ландверный корпус генерала Войрша. При поспешном отступлении он оставил на поле боя всю артиллерию своей 4-й пехотной дивизии, было пленено более 5 тысяч солдат и офицеров противника.

С утра следующего дня 4-я армия перешла в преследование врага, стремившегося отойти за реку Сан. Эверт намеревался с ходу форсировать эту водную преграду. Сделать этого не удалось. Ввиду начавшихся проливных дождей уровень воды в реке резко поднялся, мосты были снесены, а полевые дороги стали труднопроходимыми. Темпы преследования упали, переправа замедлилась. Воспользовавшись непогодой, противник оторвался от преследования и отошел на тыловой оборонительный рубеж, где надежно закрепился. Штурмовать его в сложившейся обстановке было бессмысленно. Поэтому наступление 4-й армии, проходившее в рамках Галицийской битвы, было остановлено. Правда, пауза оказалась весьма короткой.

Уже в первой декаде сентября 1914 года германское командование, желая помочь своим союзникам, решило перебросить из Восточной Пруссии в район Кракова, Ченстохова, Калиша основные силы 8-й армии. На их базе была сформирована новая 9-я армия, командующим которой был назначен генерал П. Гинденбург. Задачей этой армии было совместно с 1-й австро-венгерской армией генерала Данкля нанести удары на Сандомир, Ивангород и Варшаву. Удар на Ивангород, приходившийся в стык между Северо-Западным и Юго-Западным фронтами, был главным. Русское Верховное командование, своевременно установив переброску германских войск и в целом разгадав замысел противника, приняло решение прикрыть угрожаемое направление 4-й армией. Генерал А. Е. Эверт 9 сентября получил директиву с требованием немедленно прекратить переправу войск через Сан и уже через два дня начать выдвижение к Ивангороду.

А. Е. Эверт с командующими армиями Западного фронта генералами В. А. Ирманом и А. Ф. Рагозой.

Осуществление фронтального маневра на расстояние свыше 200 километров в сжатые сроки было делом не простым. Его подготовка и проведение требовали огромной напряженной работы командующего, штаба, слаженных действий подчиненных командиров, штабов и войск. Обстановка осложнялась воздействием противника с фронта и непогодой. Но армия успешно справилась и с этой задачей. Подготовка маневра была завершена всего за одни сутки. Эверт решил основные силы армии в район Ивангорода перебросить частично своим ходом, частично по железной дороге. Прикрытие этих войск от ударов противника с фронта возлагалось на 25-й армейский корпус и Уральскую казачью дивизию, которые перемещались по левому берегу Вислы. Такое распределение войск обеспечивало свободу маневра главными силами, удерживало противника на подступах к Висле, которую Эверт рассчитывал превратить в неприступную для врага преграду.

Крупнейший с начала войны фронтальный маневр был проведен успешно. Марш главных сил был совершен за шесть форсированных переходов по 35 километров каждый с одной дневкой. К исходу 17 сентября 16-й и Гренадерский корпуса сосредоточились в новых районах и приступили к возведению переправ через Вислу. Днем позже в Ивангород по железной дороге был доставлен 3-й Кавказский корпус. Одновременно с ним на указанное направление выдвинулись и силы, находившиеся на западном берегу реки. Неожиданно для противника 4-я армия в полном составе встала на его пути.

Замысел Эверта на оборону предусматривал нанесение поражения противнику на западных подступах к Висле и удержание обширного плацдарма с опорой на крепость Ивангород. В военном отношении эта крепость была слабой. Она состояла из центрального ядра, находившегося на правом берегу реки, в котором размещались казармы для личного состава гарнизона и склады. Имелось семь фортов, расположенных по обоим берегам Вислы и предназначенных для прикрытия главной переправы. Все оборонительные сооружения были выполнены из кирпича. Лишь в некоторых капонирах стены были возведены из тонкого бетона, который не мог противостоять даже снарядам артиллерии среднего калибра. Учитывая это, Алексей Ермолаевич предложил командующему фронтом создать перед крепостью и по обе стороны от нее передовую полосу полевого типа глубиной до десяти километров. Она должна была сковать противника на западном берегу Вислы и обеспечить оборону переправ. Однако Иванов, считавший нецелесообразным тратить силы на левом берегу реки, не поддержал это предложение, тем самым позволив противнику почти беспрепятственно выйти к Висле.

А. Е. Эверт подчинился приказу. Подчиненные ему войска организованно отошли за Вислу, разрушив за собой переправы. Каково же было его удивление и негодование, когда двумя днями позже Иванов приказал 4-й армии начать переправу на западный берег реки с целью занятия исходного положения для последующего наступления на противника совместно с соседними армиями. Столь необъяснимые действия командующего фронтом вывели Алексея Ермолаевича из себя. Он хотел даже обратиться с жалобой на Иванова непосредственно к Верховному главнокомандующему. Однако ближайшие помощники, знавшие, что Иванов находится в большой милости у самого царя, отговорили его от столь рискованного шага, посоветовав выполнить и этот приказ.

Импровизированная позиция русской пехоты.

27 сентября три корпуса 4-й армии переправились через Вислу частью сил и вступили в ожесточенные бои за овладение плацдармами. Из-за превосходства противника в артиллерии, которая прицельным беглым огнем опустошала цепи русской пехоты, закрепиться на западном берегу реки удалось только соединениям 3-го Кавказского корпуса под командованием генерала В. А. Ирмана. Остальные войска, понеся большие потери, к утру следующего дня были вынуждены возвратиться на свой берег. Эверт, желая разделить с подчиненными горечь неудачи, встречал части на берегу Вислы, принимал доклады о потерях, подбадривал раненых. И многие видели в этот день слезы на его глазах. Мысленно же Алексей Ермолаевич был с теми, кто вступил в неравный бой с врагом на Казенецком плацдарме.

Тяжелые оборонительные бои на Казенецком плацдарме продолжались более недели. В ночь на 29 сентября туда из состава 5-й армии был переправлен 17-й армейский корпус генерала П. П. Яковлева, который затем вошел в состав 4-й армии. Этим двум корпусам пришлось отразить многочисленные атаки превосходящих сил противника, выдержать ураганный огонь его тяжелой артиллерии на крайне неудобной для обороны лесисто-болотистой местности. Они были лишены поддержки своей артиллерии, которая из-за малой мощности и расположения огневых позиций на восточном берегу реки не могла решать огневые задачи в их интересах. Потери русских войск убитыми и ранеными исчислялись десятками тысяч. Об эвакуации убитых в тыл не могло быть и речи. Павшие свозились в одно место, а затем хоронились в братских могилах. Легко раненные, получив первую медицинскую помощь, как правило, возвращались в строй. И только тяжело раненные под покровом ночи переправлялись через Вислу в лодках, которые доставляли на плацдарм боеприпасы и продовольствие.

В течение недели А. Е. Эверт дважды переправлялся на плацдарм и, несмотря на постоянный обстрел вражеской артиллерии, верхом на лошади в сопровождении адъютанта разъезжал по частям, беседовал с младшими офицерами и солдатами, уточнял обстановку на местности, подбадривал. Его присутствие на линии огня воодушевляло бойцов и командиров, а спокойствие придавало уверенность в скорой победе. И лишь очень немногие знали, что сам Алексей Ермолаевич крайне отрицательно относился к своей браваде. Однажды в беседе с офицерами штаба армии он признался в этом.

– Я каждый раз со страхом в душе и злостью на нашу русскую действительность выезжаю в дивизии Ирмана и Яковлева. Меня пугает не возможность смерти или увечия, – сказал он, – я к этому готов. Меня страшит мысль о том, что я, в угоду никому ненужной традиции бывать командующему на линии огня, могу покинуть войска в самый разгар операции, когда от командующего зависит многое. В этом плане я не скрываю, что являюсь сторонником немецких подходов, когда командующий руководит боем со стороны, не подвергаясь ежеминутной опасности быть сраженным случайной пулей. И поверьте мне, толку от такого руководства намного больше.

Укрытие для пехоты на позиции.

19 сентября на совещании в Холме Верховным главнокомандующим было решено оборону Варшавского района поручить генералу Рузскому, переподчинив ему для этого 2-ю и 5-ю армии. Вследствие этого армия Эверта оказалась на правом фланге Юго-Западного фронта. Полоса ее обороны увеличилась до 50 километров. На удержание занимаемого рубежа едва хватило сил. «Но Н. И. Иванов по-прежнему настаивал на переносе боевых действий на западный берег реки».

С октября бои на Казенецком плацдарме вспыхнули с новой силой. Пытавшаяся наступать русская пехота практически топталась на месте. Только части 17 армейского корпуса за три дня смогли продвинуться вперед на 150–200 метров, понеся при этом большие потери. Видя это, Эверт приказал прекратить активные действия на этом направлении.

В очередной раз командующий армией и его ближайшие помощники выехали в войска, чтобы детально изучить обстановку на местах. После рекогносцировки Эверт решил перегруппировать силы на правый фланг армии и нанести удар севернее реки Радомка, там, где по условиям местности противник менее всего ждал наступления русских. Перегруппировка с соблюдением скрытности была завершена 6 октября. Ночью накануне наступления разведкой был установлен отход вражеских войск перед фронтом армии. Корпуса немедленно перешли к его преследованию. На третьи сутки шесть передовых дивизий 4-й армии, наступавших на фронте свыше 45 километров, подверглись встречному удару пяти дивизий противника, обладавших значительным превосходством в артиллерии. Возникло неожиданное для Эверта встречное сражение, которое угрожало сорвать наступление его войск. Потребовалось немало усилий, чтобы удержать занимаемый рубеж и сохранить силы, необходимые для последующих действий.

Встречное сражение на подступах к Радому стало началом более крупной операции, в которую оказалась втянутой не только 4-я, но и 9-я армии Юго-Западного фронта. Она продолжалась шесть дней и была выиграна русскими войсками. 14 октября австро-венгерские соединения вновь начали отход. 4-я армия продолжила их преследование, стремясь «поскорее преодолеть неудобную для боя полосу лесов». 18 октября ее соединения, прорвав очередной оборонительный рубеж противника, ночной атакой овладели укрепленным пунктом Кельцы, в котором были захвачены более 600 австрийцев. 26 октября русские войска вышли на подступы к реке Пилица, продвинувшись таким образом за месяц боев в глубь территории противника на 160 километров. За умелое руководство армией в этой операции Эверт был награжден орденом Белого Орла с мечами.

Алексей Ермолаевич мало радовался новой награде. К концу операции состояние армии было поистине плачевным. Ее потери убитыми и ранеными составили 597 офицеров и 47 200 нижних чинов. Запасы боеприпасов и продовольствия были почти полностью израсходованы. В докладе начальнику штаба фронта генералу М. В. Алексееву он писал: «… не военный расчет, а судьба сопутствовала нам на пути к этой победе. Мне стыдно, что я пошел на риск и повел за собой других. Кровь бесцельных жертв лежит на мне и на тех, кто не позволил это наступление подготовить как следует. Бог нам всем судья».

Дороги наступления – дороги смерти

Австро-венгерское командование, в очередной раз потерпев неудачу, не отказалось от наступательных планов в полосе Юго-Западного фронта. С этой целью в конце октября в районе Ченстохова была сосредоточена группа генерала Войерша в составе пяти дивизий. Сюда же в срочном порядке с Карпат перебрасывалась 2-я австро-венгерская армия, состоявшая из двух армейских корпусов и двух кавалерийских дивизий. Верховное командование русской армии решило разгромить эту группировку до воссоединения ее сил.

30 октября 4-я армия была передана в оперативное подчинение командующему Северо-Западным фронтом генералу Рузскому, который сразу же приказал ей наступать на Ченстохов. Эверт пытался доказать, что без должной материальной подготовки на успех наступления рассчитывать трудно. Однако, как это уже было не раз, доводы не возымели действия, и он был вынужден подчиниться приказу.

Как и предполагал Алексей Ермолаевич, наступление проходило тяжело. Взаимодействие 4-й армии с остальными армиями Северо-Западного фронта было нарушено. Н.В. Рузский, готовивший также наступление и в Восточной Пруссии, южному участку фронта уделял мало внимания. Наконец это стало ясно и Ставке, которая на третий день вернула армию Юго-Западному фронту, подтвердив ей прежние наступательные задачи. Пока Н. И. Иванов пытался взять управление на себя, 4-й армии довелось отразить несколько сильных контрударов противника, исчерпав при этом последние резервы личного состава и боеприпасов. Поэтому к 6 декабря, после упорных оборонительных боев на захваченном рубеже, армия по приказу командующего фронтом несколько отошла назад, с тем «чтобы ликвидировать выступ и улучшить занимаемое положение». За Ченстоховскую операцию Алексей Ермолаевич был награжден орденом Святого Александра Невского с мечами.

Всего в должности командующего 4-й армией А. Е. Эверт состоял ровно год. За это время он провел несколько операций в составе войск Юго-Западного фронта. В ряду отличившихся военачальников к весне 1915 года его имя стояло на втором месте, следом за именем генерала Н. В. Рузского. На Алексея Ермолаевича возлагались большие надежды, он рассматривался в качестве основного претендента на пост командующего Юго-Западным фронтом, с которым Н.И. Иванов явно не справлялся.

Однако не все высоко оценивали его способности. Комендант крепости Ивангород генерал-майор А. В. Шварц, например, тесно сотрудничавший с Эвертом во время Варшаво-Ивангородской операции, позже в своих мемуарах писал, что в бытность командующим армией тот «имел вид очень энергичного человека, но на самом деле таковым не был. Я не могу сказать, что он был нерешительным. Но в продолжение всего командования 4-й армией обнаружил большую растерянность и ни разу не принял такого решения, которое при умелом проведении дало бы громкий успех или нанесло бы удар при обратных обстоятельствах. Однажды он мне сказал: «Моя армия никогда не имела большого успеха, но никогда и не несла больших потерь». И в этих словах был весь Эверт. Другим его недостатком было пристрастие к офицерам Генерального штаба. Принадлежа к этой корпорации, он отдавал ее членам явное предпочтение и часто совершенно несправедливое. Однако за всеми этими недостатками скрывался лично храбрый человек с добрым сердцем».

Генерал А. Е. Эверт проводит инструктаж по порядку преодоления проволочных заграждений противника.

В августе 1915 года в структуре высшего военного руководства России произошли перемены. Все началось с того, что на третий день этого летнего месяца на совещании высших должностных лиц Ставки и Северо-Западного фронта в Волковыске было принято решение о разделе последнего на Западный и Северный фронты. Командование Западным фронтом принял генерал М. В. Алексеев, а Северным – оправившийся от болезни генерал Н. В. Рузский. 25 августа в Верховное командование вступил Николай II, пригласив к себе начальником штаба генерала М. В. Алексеева. На освободившуюся должность командующего Западным фронтом был назначен генерал Эверт.

В Минске, где находился штаб фронта, его встретили начальник штаба генерал-лейтенант М. Ф. Квецинский и генерал-квартирмейстер штаба генерал-майор П. П. Лебедев. Они ввели нового командующего в оперативную обстановку. Фронт состоял из пяти армий: 10, 1, 2, 4-й и 3-й. В составе этих объединений насчитывалось около 70 пехотных и 15 кавалерийских дивизий, в рядах которых состояли 414 тысяч человек личного состава, из которых 370 тысяч были пехотинцы. Морально-боевое состояние войск было невысоким. Так, начальник штаба 1-й армии докладывал, что «по имеющимся сведениям многие нижние чины 26 корпуса, самовольно оставившие строй, бродят вблизи Полесской железной дороги, направляясь к Лиде. Командующий армией приказал принять самые энергичные и крутые меры по возвращению указанных нижних чинов в свои части». Не в лучшем состоянии были и другие соединения. 25 августа командир конного отряда генерал Тюлин докладывал командиру Гвардейского корпуса генералу Олохову: «Считаю долгом службы доложить вам о состоянии входящего в мой отряд 496 пехотного полка. По заявлению его командира, в настоящее время полк насчитывает шестьсот штыков. За короткое время он потерял убитыми, ранеными, пропавшими без вести и больными около четырехсот человек. В боевом отношении полк ненадежен. Нижние чины почти исключительно латыши, уроженцы Ковенской губернии. Склонны к дезертирству, так как имеют возможность скрываться среди местного населения».

Войскам Западного фронта противостояли три германские армии, объединенные в группу под командованием генерала П. Гинденбурга. В составе этих сил имелось 37 пехотных и шесть кавалерийских дивизий, в рядах которых, по сведениям русской разведки, насчитывалось около 300 тысяч человек пехотинцев и 12 тысяч кавалеристов. На первый взгляд могло показаться, что при таком соотношении сил противник не решится на активные наступательные действия. Однако Гинденбург рассудил иначе. Германское командование, скрытно перегруппировав войска на виленское направление, в конце августа 1915 года начало наступательную операцию, получившую название «Свенцянский прорыв». Она проходила на стыке Северного и Западного фронтов. Там в полосе, не превышавшей 30 километров, были сосредоточены 10 пехотных и четыре кавалерийские дивизии противника. Они нанесли внезапный удар против конного отряда генерала Тюлина, состоявшего из трех кавалерийских и двух пехотных дивизий. Добившись более чем трехкратного превосходства в силах и средствах, 27 августа (8 сентября) противник начал теснить русские войска. Между Северным и Западным фронтами образовался разрыв в 60 километров. Устремившись в него, германские соединения к исходу дня наступления продвинулись на 8 – 10 километров. В последующие три дня они, прорвав оборону на глубину до 75 километров, вышли на подступы к Подбрадзе, нависая над правым флангом 10-й армии.

Происходившие события застали Эверта что называется врасплох. Не успев даже познакомиться с войсками и командирами, он был вынужден решать задачу по отражению наступления противника. Алексей Ермолаевич с головой окунулся в это нелегкое дело. Он решил немедленно усилить группировку войск на правом фланге фронта, направив туда 2-ю армию генерала В. С. Смирнова. Однако для ее выдвижения и развертывания на новом направлении требовалось не менее пяти суток, которые противник использовал в своих интересах. 2 сентября германская кавалерия появилась в районе Молодечно в глубоком тылу 10-й армии, создав угрозу ее окружения. На следующий день в Ковно прибыли кайзер Вильгельм и начальник германского генерального штаба Фалькенгайм. Это лучше всего говорило о важности событий, происходивших в полосе Западного фронта.

7 сентября 2-я армия начала наступление в районе Молодечно и через два дня форсировала реку Вилию. На стыке фронтов по предложению Эверта Ставкой было создано объединение конницы, состоявшее из трех кавалерийских корпусов, под общим командованием генерала В. А. Орановского. Это был первый случай в отечественной военной истории объединения под единым командованием больших масс конницы (41 кавалерийский полк) с целью развития успеха в оперативной глубине обороны противника. Однако Орановский не смог выполнить поставленной задачи. Расстроенный этим обстоятельством, в середине сентября Эверт писал генералу: «Действия вашей конницы за минувшие три дня до крайности вялы и нерешительны. От семи дивизий можно было ожидать, что они разобьют отходившие разрозненные конные дивизии противника, прорвутся в направлении Свенцяны… Но пехотные корпуса уже догнали вашу конницу…»

Наступательная операция русских войск постепенно затухала. Видя это, Алексей Ермолаевич решился на очередной смелый шаг – переброску в район Свенцяны с гродненского направления 1-й армии генерала А. И. Литвинова. После некоторых колебаний Ставка одобрила это предложение. 17 сентября корпуса этой армии, совершив 150-километровый марш-маневр, вышли на рубеж действий кавалерии В. А. Орановского в районе Поставы. Но и эти меры желаемых результатов не дали.

Ввод в сражение 1-й армии происходил на широком фронте и неодновременно, наступление проходило крайне вяло. А. Е. Эверт вынужден был учить командарма элементарным азам военного искусства. 20 сентября он писал А. И. Литвинову: «… противник занимает сильную по природе и укрепленную позицию. Ваше равномерное на всем фронте наступление едва ли может привести к успеху. Между тем, удерживая вас небольшими сравнительно силами, противник через некоторое время может подвезти подкрепления. Поэтому необходимо решительное наступление и сосредоточение сильной артиллерии и кулака там, где будете наносить удар. Без этого вы не достигнете успеха».

Литвинов не выполнил указаний командующего фронтом и продолжал атаковать противника, имея практически равномерное распределение сил и средств в полосе наступления. В результате этого большинство атак завершались неудачно, а наступавшие войска понесли большие потери. Особенно сильно пострадали соединения 1-го Сибирского корпуса, потерявшие до 50 % своего личного состава. Значительными были потери и в других соединениях. И поэтому, когда наконец 23 сентября Литвинов решился на ввод в сражение 14 армейского корпуса, до тех пор остававшегося в его резерве, наступательные возможности армии уже были утеряны. Продвинувшись всего на несколько сот метров, ее корпуса застыли на месте и самостоятельно начали закрепляться на достигнутом рубеже. За шесть дней боев потери 1-й армии превысили 20 тысяч человек.

Большие были потери и в других армиях. 10-я армия, первой приняв на себя удар противника, за месяц оборонительных боев потеряла убитыми, ранеными и пленными свыше 33 тысяч солдат и офицеров. Потери 2-й армии за 20 дней составили почти 25 тысяч человек. Всего же войска Западного фронта в Свенцянской операции потеряли около 80 тысяч человек, так и не восстановив ранее утраченного положения. К концу сентября 1915 года линия соприкосновения войск сторон стабилизировалась по рубежу Поставы, озеро Нарочь, Сморгонь, Делятичи, Барановичи и далее по реке Бобрик. Она проходила в нескольких десятках километров восточнее, чем в начале операции.

Несмотря на столь неутешительные результаты, войскам фронта удалось сорвать хорошо подготовленное наступление значительно превосходящих сил противника, избежать окружения и разгрома 10-й армии. Последнее было вполне возможно, если бы Эверт не решился на ряд неординарных мер, таких как переброска двух армий на новые направления и заполнение создавшейся бреши высокоманевренными соединениями кавалерии. Заслуживает внимания попытка создания кавалерийского объединения Орановского, как эшелона развития успеха. Все это свидетельствует о возросшем профессиональном уровне командующего Западным фронтом, что было отмечено Верховным главнокомандующим. 8 октября 1915 года был подписан указ о награждении генерала Эверта орденом Св. Георгия 3-й степени «За полное поражение двумя корпусами в мае одного из австрийских корпусов, за нанесение поражения в июне нескольким австрийским дивизиям на Люблинском направлении, за искусное маневрирование войсками в сентябре, воспретившее прорыв противника между городами Двинском и Сморгонью».

Осенью в полосе Западного фронта наступило относительное затишье. Обе стороны, измотанные напряженными летними и сентябрьскими боями, нуждались в пополнении и отдыхе. Алексей Ермолаевич был занят анализом причин неудачных действий подчиненных ему войск. По его приказу штаб фронта восстанавливал все детали операции, производил повторные расчеты, оценивал свои действия и действия подчиненных инстанций в той или иной ситуации. Детальный разбор был произведен в присутствии командующих армиями, многие из которых на этом мероприятии чувствовали себя весьма неуютно. Вернувшись в объединения, они, в свою очередь, должны были произвести подобные разборы с командирами корпусов и дивизий. Данная практика критического анализа только что завершившейся операции была новой для русской армии.

Алексей Ермолаевич не ограничился критикой действий командующих, командиров и войск на разборе. Некоторые из них по его ходатайству были отстранены от должностей. К отдельным были применены крайние меры, причем без учета чинов и заслуг. Показательным в этом плане может считаться дело коменданта крепости Ковно генерала от кавалерии В. Н. Григорьева, который был обвинен Эвертом в плохой подготовке крепости к обороне и самовольном оставлении ее с началом наступления противника. По мнению командующего фронтом, все это ускорило падение Ковно, гарнизон которого прекратил сопротивление, не исчерпав свои возможности. Григорьев был отдан под суд и по его приговору лишен чинов, орденов, дворянства, состояния, исключен из военной службы и сослан на каторжные работы сроком на 15 лет. Несмотря на ходатайства многочисленных заступников, А. Е. Эверт утвердил этот приговор, показав тем самым, что за внешностью доброго человека скрывается суровая натура военачальника, ответственного за судьбу фронта.

Конец 1915 года был скрашен приездом на Западный фронт императора. 20 декабря Эверт встретил его поезд на станции Замирье, откуда Николай II отправился на автомобиле в 3-ю и 4-ю армии. Затем императорский поезд отправился на юг, где был произведен смотр соединениям остальных армий. Николай II на Западном фронте провел 4 дня, посетил все его армии, остался довольным состоянием и боевым духом войск. В оперативные планы фронта и его объединений Верховный главнокомандующий по своему обыкновению не вникал. На прощание он произвел Алексея Ермолаевича в генерал-адъютанты и, довольный содеянным, отбыл к семье в Царское Село.

В последних числах января 1916 года император вновь посетил войска Западного фронта. Зная пристрастие царя к смотрам, А. Е. Эверт показал ему ряд соединений 1-й и 2-й армий, состоянием которых император остался доволен. Присутствующий при этом начальник английской военной миссии при русской Ставке генерал Джон Вилльямс от имени своего правительства вручил Алексею Ермолаевичу орден Бани 2-й степени. После отъезда высоких гостей Эверт, вертя в руках большую красивую коробку с орденом, горько жаловался: «Лучше бы снарядов прислали или, в худшем случае, консервов. Пусть бы солдаты порадовались…»

В марте 1916 года по требованию Ставки с целью облегчения положения французов в районе Вердена войсками Северного и Западного фронтов была проведена Нарочская наступательная операция. Она не дала существенных результатов. Основными причинами стали недостаток тяжелой артиллерии, снарядов, наступившая распутица, а главное – плохая координация действий фронтов со стороны Ставки. Тем не менее, наступление имело и свои положительные стороны, оказав влияние на ход борьбы на западноевропейском театре войны. Оно вынудило германское командование перебросить на восток четыре лучшие свои дивизии, в результате чего германские атаки на Верден были временно прекращены. Это позволило союзникам восстановить и укрепить пошатнувшуюся оборону и подвезти резервы.

Нарочская операция, призванная отвлечь германское командование от Вердена, с самого начала широко афишировалась английской и французской прессой, ее результаты умышленно преувеличивались. Правительства этих стран были щедры на награды для своих верных союзников, ими были украшены гимнастерки тысяч русских солдат и офицеров. Алексей Ермолаевич был отмечен сразу двумя орденами: большим офицерским крестом французского ордена Почетного легиона и английским орденом Св. Михаила и Георгия 1-й степени с цепью. По-видимому, эти награды должны были стать стимулом для дальнейших активных действий русских войск.

Но Эверт по этому вопросу имел другое мнение. В конце марта, когда генерал М. В. Алексеев по приказу императора собрал командующих фронтами на совещание с целью обсудить ближайшие планы действий русских войск, А. Е. Эверт выступил противником наступления. Его поддержал командующий Северным фронтом генерал А. Н. Куропаткин. И только недавно вступивший в командование Юго-Западным фронтом генерал А. А. Брусилов высказался за наступление. Между генералами возникли разногласия, которые так и остались не решенными. Это отрицательно отразилось на событиях, происшедших летом 1916 года.

С началом наступления армий Юго-Западного фронта, вошедшего в историю как Брусиловский прорыв, А. Е. Эверт, сославшись на «возможность дождливой погоды в ближайшие два дня и незаконченность сосредоточения одной из дивизий с тяжелой батареей», приказал командующему 3-й армией отложить начало наступления на пинском направлении на шесть дней. Сообщая М. А. Алексееву об этом решении, он сумел доказать, что немедленное наступление войск Западного фронта нерационально до тех пор, пока армии А. А. Брусилова не прорвут оборону противника. Как это ни странно, но его доводы в Ставке были восприняты положительно.

3 июня штаб Западного фронта получил уточненную задачу. Ему предписывалось через 12–16 дней организовать крупномасштабное наступление из района Барановичей на Гродно. Однако и эта директива осталась не выполненной. Исходя из этого можно констатировать, что во время Брусиловского прорыва Эверт больше мешал, чем помогал войскам Юго-Западного фронта. Это окончательно испортило отношения между ним и А. А. Брусиловым, который напрямую винил Алексея Ермолаевича в том, что операция не вполне достигла намеченных целей. Не соглашаясь с этим, Эверт написал Брусилову большое письмо, в котором изложил свои соображения о причинах незавершенности операции. Однако Алексей Алексеевич даже не стал его читать, сославшись на то, что у него нет адъютанта, способного разобрать почерк командующего Западным фронтом. Этот намек имел свои основания.

Дело в том, что почерк Эверта и на самом деле был ужасный. Огромные, похожие на полки буквы почти не поддавались чтению. Кроме того, он иногда так увлекался, что мысли опережали руку, вследствие чего случались курьезы. Однажды в резолюции вместо слова «армия» он написал «Мария». Получилось нечто вроде того, что «приказываю вашей Марии не уклоняться от встречи с противником». К несчастью, имя жены командарма было «Мария», что породило немало насмешек среди штабных работников. Чтобы избежать подобных случаев, каждый из командармов Западного фронта имел при себе специального адъютанта, способного разбирать почерк Эверта. Сам же Алексей Ермолаевич также постоянно возил с собой капитана Некрасова, который сравнительно легко читал его почерк, диктуя документы машинисткам. Вот на него-то и намекал Брусилов, получив письмо от Эверта. Алексею Ермолаевичу каким-то образом стало известно о сказанном, и впредь он не предпринимал попыток сблизиться со своим южным соседом.

Со второй половины лета обстановка в полосе Западного фронта стабилизировалась. Редкие и непродолжительные бои на различных его участках лучше всего свидетельствовали об усталости войск обеих сторон, об истощении их материальных запасов. Последнее больше всего беспокоило Алексея Ермолаевича. Не особенно рассчитывая на помощь правительства и Верховного командования, он заблаговременно отдал войскам приказ готовиться к зиме. На позициях оборудовались землянки, в тылу утеплялись лазареты, сооружались бани. Интенданты командировались в тыл для заготовки теплого обмундирования, обуви, закупки скота и фуража. Все эти мероприятия находились под постоянным контролем командующего и его штаба. Специальные комиссии время от времени направлялись в войска, проверяли положение дел на местах, строго спрашивая с нерадивых командиров и начальников. Только благодаря заблаговременно предпринятым мерам, распорядительности и настойчивости Эверта и его ближайших помощников войска Западного фронта к надвигавшейся зиме оказались подготовленными намного лучше, чем на других фронтах.

Об этом периоде жизни А. Е. Эверта можно найти несколько страниц в мемуарах бывшего помощника генерал-квартирмейстера штаба Западного фронта А. А. Самойло. Он пишет, что штаб фронта размещался в центре Минска, в здании гимназии. Ежедневно весь состав штаба собирался к обеду в офицерском собрании, куда приходил и сам Эверт. Проходя по большому залу мимо присутствующих чинов штаба, он благосклонно подавал руку генералам. Садясь за стол, делал знак протоиерею фронта, который благословлял трапезу. При этом сам Алексей Ермолаевич истово крестился, подавая пример всем остальным. Многие знавшие его считали, однако, что набожность командующего больше показная, чем действительная. И в другом разные люди пытались увидеть двойственность натуры этого человека. Тот же Самойло отметил, что однажды, собираясь ехать кататься верхом за город с генерал-квартирмейстером штаба фронта П. П. Лебедевым, он предложил сопутствовать им, как хорошей наезднице, родственнице одного из работников штаба, служившей сестрой милосердия в минском госпитале. За городом всадников встретил проезжавший на автомобиле Эверт и погрозил им пальцем. На следующий день за обедом в Офицерском собрании он заметил: «В военное время нельзя обращать внимание на женщин». Но через два дня после этих событий автор мемуаров был свидетелем того, как при встрече с красивой женщиной Алексей Ермолаевич не только пристально на нее посмотрел, но даже обернулся ей вслед. Встретившись при этом взглядом со случайно оказавшимся позади него подчиненным, он смутился, но все же изрек: «Как хороша!»

Тем временем войска фронта готовились к боям. Мнение командующего фронтом о их состоянии было, как свидетельствовали очевидцы, невысоким. Он считал, что действуют войска вяло и нерешительно, особенно по сравнению с немцами, энергичными до дерзости. По его мнению, соединения фронта утратили возможность к свободному маневрированию, приобрели склонность ведения боя плечом к плечу, постоянно опасаясь за свои фланги и тыл. Удары наносились разрозненно и разновременно, резервы использовались неумело, достигнутые успехи не развивались, а артиллерийская стрельба велась не по конкретным целям в интересах пехоты, а по площадям. Все это и приводило к тому, что успехи были незначительными, а потери огромны. «У многих, слышавших его высказывания, – подчеркивал А. Самойло, – закрадывалась мысль о том, что говорил Эверт о своих войсках как посторонний наблюдатель или как человек, потерявший надежду что-либо изменить к лучшему».

Без особого интереса воспринял Алексей Ермолаевич приезд на Западный фронт в январе 1917 года румынского наследного принца, который стремился таким образом отблагодарить Россию за военную поддержку его страны. Вместе с ним приехал и представитель сербского правительства, который хорошо был известен в войсках как большой любитель русской водки. Ориентируясь на наследного, Эверт организовал встречу таким образом, чтобы она включала не столько смотры войск, сколько посещение обедов и ужинов в Офицерских собраниях. Такой прием гостям очень понравился. В память о визите Эверту остались сербский орден Карагеоргиевской Звезды с мечами 2-й степени и румынский орден Звезды Большого Креста. Это были последние награды Алексея Ермолаевича в его длинной военной жизни.

Как истинный монархист, Февральскую революцию генерал от инфантерии А. Е. Эверт воспринял болезненно. Однако видя полную неспособность Николая II управлять страной и армией, он совместно с другими командующими фронтами высказался за его отречение. Вслед за этим, 10 марта 1917 года, он подал на имя военного министра Временного правительства А. И. Гучкова прошение об увольнении со службы по состоянию здоровья. Вскоре был получен положительный ответ.

В конце марта, передав командование фронтом генералу от кавалерии В. И. Ромейко-Гурко, Алексей Ермолаевич выехал в Москву, где проживали его жена и две дочери: девятнадцатилетняя Валентина и шестнадцатилетняя Вера. Сыновья продолжали находиться в действующей армии и их судьбы очень беспокоили родителей. В столь тревожной атмосфере Эверт встретил октябрьские события, плохо понимая происходящее и не принимая в нем никакого участия. Но в том, что страна вступает в тяжелое смутное время, он не сомневался. И стремясь держаться подальше от центров политической борьбы, Алексей Ермолаевич настоял на переезде семьи весной 1918 года сперва в Смоленск, затем в небольшой подмосковный городок Верея.

С началом «красного террора», опасаясь стать его жертвой, Эверт приехал в Москву и обратился за помощью к своему сослуживцу по Западному фронту П. П. Лебедеву, в то время возглавлявшему Мобилизационный отдел Всероглавштаба, а затем ставшему начальником Полевого штаба РВС Республики. Тому удалось добиться для Эверта и его семьи «охранной грамоты» за подписью Народного комиссара по военным делам Н. И. Подвойского. От Алексея Ермолаевича была взята расписка, что он не только не будет сотрудничать, но и вступать в переговоры с «контрреволюционными элементами».

А. Е. Эверт держал данное слово, ведя тихую жизнь провинциального обывателя. Но ее размеренный ритм впервые был нарушен осенью 1922 года. Алексей Ермолаевич был арестован, но после трех месяцев сидения в Бутырской тюрьме освобожден. Вернулся домой изнеможенный и морально надломленный. Через год его без всякой на то причины арестовали снова и снова отпустили. Третий арест последовал осенью 1925 года. На этот раз из тюрьмы А. Е. Эверт вышел только в марте следующего года совершенно больным.

Через неделю после его возвращения в дом нагрянули с обыском местные чекисты. Перевернули все вверх дном, обругали матерно жену и дочерей, избили сына, пытавшегося защитить женщин. Ничего не найдя, они ушли, пообещав вскоре вернуться вновь. Когда «слуги закона» уехали, Алексей Ермолаевич впервые не выдержал и заплакал.

– Не дадут они вам жить спокойно. Не простят моего генеральского прошлого. Уж лучше бы я умер в тюрьме, как другие, – твердил он.

10 мая в теплый весенний вечер, когда семья завершала ужин, у дома Эвертов вновь остановилась машина и из нее вышли суровые люди в гимнастерках, перетянутых скрипучими ремнями. При виде их в отчаянии вскрикнула младшая дочь.

Алексей Ермолаевич быстро встал из-за стола и вышел в спальню. Через несколько секунд оттуда раздался выстрел.

В тот раз обыска, оскорблений и побоев не было. Осмотрев покойника и переговорив о чем-то между собой, чекисты ушли, оставив окаменевшую в ужасе и горе семью. Через два дня тело бывшего генерала от инфантерии А. Е. Эверта было предано земле на местном кладбище. Так, немного не дожив до семидесяти лет, ушел из жизни российский генерал, активный участник трех войн, кавалер четырнадцати отечественных и семи иностранных орденов.

Генерал Алексей Брусилов

17 марта 1916 года на пост командующего войсками Юго-Западного фронта был назначен бывший командующий 8-й армией этого фронта генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов. К тому времени он уже воевал более полутора лет и имел немалые боевые заслуги. Он считался одним из самых перспективных генералов императорской армии и данное назначение было вполне закономерным.

Алексей Алексеевич Брусилов родился 19 августа 1853 года в городе Тифлисе. Дальние предки Алексея Алексеевича были выходцами из Речи Посполитой. Они вели происхождение от известного польско-украинского дипломата и воеводы Адама Киселя. Многие из них затем связали судьбу с российской армией. Прадед Иван Иевлевич и дед Николай Иванович дослужились до штаб-офицерского чина секунд-майора. Отец – Алексей Николаевич – майором участвовал в Бородинском сражении, был ранен, дошел до Парижа. Когда ему минуло 66 лет (к тому времени он уже был генерал-лейтенант, занимал должность председателя полевого аудитора военного ревизионного суда Кавказской армии), а его супруге Марии-Луизе едва исполнилось 28 лет, 19 августа в Тифлисе у них родился первенец – сын Алексей. Затем еще три сына – Борис, Александр (вскоре умерший) и Лев. Борис впоследствии стал крупным московским землевладельцем. Лев, как и Алексей, посвятил себя военной службе. В Русско-японскую войну командовал крейсером «Громобой». Умер в чине контр-адмирала, будучи начальником Морского Генерального штаба.

Рано оставшись без родителей, братья были приняты в семью дяди – военного инженера Карла Антоновича Гагемейстера. Здесь они получили прекрасное начальное домашнее образование. В 14 лет Алексей Брусилов выдержал экзамены в четвертый класс Пажеского корпуса. В этом привилегированном учебном заведении началось формирование личности будущего полководца.

Но, проучившись два года, Брусилов не смог сдать очередные переводные экзамены и вынужден был вернуться в Кутаиси к дяде. С помощью репетиторов он наверстал упущенное, и год спустя успешно отчитывался не только за пятый, но и за шестой классы, догнав таким образом своих сверстников. Однако срыв в учебе не прошел бесследно. По выпуску из Пажеского корпуса прапорщик А. А. Брусилов лишался привилегии служить в гвардии и направлялся в армейский драгунский полк, дислоцировавшийся в Закавказье.

В середине августа 1872 года началась его служба в должности младшего офицера 1 кавалерийского эскадрона. Проходила она не совсем гладко. Свидетельством тому – запись в послужном списке: «По решению главного военного суда от 22 августа 1874 года за принятие на себя обязанностей быть посредником поединка (секундантом на дуэли, которые запрещались уложением 1845 года. – авт.), окончившегося смертью одного из противников, присужден был к содержанию под арестом на Тифлисской главной гауптвахте на два месяца». Тем не менее этот начальный случай не помешал дальнейшей карьере офицера, так как далее следовала приписка: «Наказание это не велено считать препятствием к наградам и преимуществам по службе».

Размеренной гарнизонной жизни наступил конец, когда началась десятая по счету Русско-турецкая война. Она застала поручика Брусилова в должности адъютанта полка, на котором лежала ответственность за многочисленные штабные и хозяйственные дела. Он неплохо справлялся с ними.

С особым азартом А. А. Брусилов участвовал в боевых вылазках. Вскоре его послужной список пополнился записью: «За отличие, проявленное в боях с турками 4 и 5 мая 1877 года при взятии штурмом крепости Ардаган, награжден орденом Станислава 3-й степени с мечами и бантом». Еще не раз в этой войне командование отмечало инициативу и личное мужество Брусилова. Ведь только проявлением этих качеств можно объяснить два следующих ордена: Анны 3-й и Станислава 2-й степеней, досрочное производство в штабс-капитаны. Далеко не каждому тогда удавалось всего за 7 месяцев получить повышение в чине и три боевые награды. Но главное – молодой офицер набрался богатого боевого опыта, стал свидетелем как блестящих побед, так и горьких поражений. Они-то и заставили задуматься и критически отнестись к своим военным знаниям. В 1881 году Алексей Алексеевич поступил в только что открывшуюся в Петербурге Офицерскую кавалерийскую школу.

На этот раз А. А. Брусилов к учебе относился более чем добросовестно. Спустя два с половиной года он окончил курс наук отдела эскадронных и сотенных командиров по разряду «отличных», был произведен в ротмистры и награжден орденом Анны 2-й степени. В наградном приказе было отмечено, что орден жалован вне правил, то есть не за выслугу лет, а за примерную учебу. Более того, его оставили адъютантом школы. Это позволило ему на прекрасной учебно-материальной базе продолжать самообразование.

Брусилову исполнилось 30 лет. По тому времени он занимал неплохое служебное положение. Теперь уже можно было подумать и о семье. Алексей Алексеевич вступил в брак с Анной Николаевной фон Гагемейстер – племянницей своего воспитателя – очень красивой, но болезненной девушкой. Молодая чета мечтала о детях. В 1887 году родился долгожданный ребенок – мальчик, которого по отцу нарекли Алексеем.

Между тем в карьере офицера наметился очередной взлет. Вскоре он был назначен преподавателем верховой езды, а в начале 90-х годов, после производства в подполковники, стал начальником основного отдела (по-современному – факультета) эскадронных и сотенных командиров. В новой должности Алексей Алексеевич также хорошо себя зарекомендовал, был замечен главным инспектором кавалерии великим князем Николаем Николаевичем и представлен к внеочередному производству в полковники.

Сорокалетний Брусилов среди нескольких сотен состоявших в то время на действительной военной службе полковников со временем стал широко известен и весьма авторитетен. За многие годы преподавания перед ним прошел чуть ли не весь обер-офицерский состав русской кавалерии. Его ценили и многие старшие начальники, благодаря чему в 1898 году Алексей Алексеевич был назначен помощником начальника школы, а два года спустя произведен в генерал-майоры.

Зачитывается воззвание к войскам.

В 1902 году Брусилов возглавил Офицерскую кавалерийскую школу. Опираясь на поддержку генерал-инспектора кавалерии великого князя Николая Николаевича, он постарался в короткие сроки улучшить подготовку обучавшихся в школе офицеров настолько, чтобы она отвечала максимальным требованиям войск и условиям современного боя. Однако перспектива закончить службу в этой должности Брусилова не прельщала. Во время частных встреч с великим князем он неоднократно высказывал желание вернуться в строй. Николай Николаевич выполнил просьбу уважаемого генерала. В апреле 1906 года Брусилов был назначен командиром 2-й гвардейской кавалерийской дивизии. Быть гвардейцем издавна считалось в русской армии большой честью.

К сожалению, это событие омрачено прогрессирующей болезнью Анны Николаевны. Она медленно угасала, и уже ничто не могло ее спасти. Заботливый муж всячески стремился облегчить страдания несчастной женщины. В 1908 году в возрасте 55 лет он остался вдовцом. Сын, только что окончив Пажеский корпус, с головой окунулся в разгульную жизнь столичных гвардейских офицеров. Это не понравилось требовательному отцу. Отношения между ними стали весьма натянутыми. Участились ссоры, которые генерал переживал очень болезненно. В состоянии душевной депрессии он подал рапорт о переходе в войска.

В конце 1908 года Алексей Алексеевич получил назначение на должность командира 14 армейского корпуса, дислоцировавшегося под Люблином. Почти одновременно ему было присвоено очередное воинское звание генерал-лейтенанта.

Через два года после смерти жены Брусилов вступил в брак с Надеждой Владимировной Желиховской, которую знал еще в годы службы на Кавказе. Вторая жена Алексея Алексеевича самым серьезным образом занималась военной медициной и увлекалась оккультными науками.

В мае 1912 года Брусилов был назначен помощником командующего Варшавским военным округом. В декабре Брусилов стал генералом от кавалерии, достигнув тем самым высшей ступени в иерархии военных чинов Российской империи.

Летом следующего года он был переведен в Киевский военный округ командиром 12 армейского корпуса.

Весть о сараевском убийстве Брусилов получил в Киссингене, курортном городке на юге Германии, где он отдыхал и лечился вместе с женой. 18 июля Алексей Алексеевич вернулся в штаб корпуса, располагавшийся в Виннице. С началом мобилизационного развертывания русских войск Брусилов переходил в командование 8-й армией Юго-Западного фронта. По этому поводу генерал Брусилов писал жене: «Я не честолюбив, ничего лично для себя не домогался, но, посвятив всю свою жизнь военному делу и изучая это сложное дело беспрерывно в течение всей своей жизни, вкладывая всю свою душу в подготовку войск к войне, я хотел проверить себя, свои знания, свои мечты и упования в более широком масштабе».

2 августа, еще до сосредоточения корпусов и дивизий армии в назначенных районах, Брусилов получил приказ на наступление.

Представление А. А. Брусиловым войск императору.

7 августа соединения армии пересекли государственную границу и вступили в Галицию. Попытка австро-венгерского командования задержать продвижение русских на реке Коропец не увенчалась успехом. Через 8 дней, в результате непрерывного 150-километрового марша, соединения 8-й армии вышли на подступы к старинному городу Галичу. Однако обстановка, сложившаяся в полосе соседней 3-й армии, потребовала от Брусилова изменить направление наступления.

15 августа, оставив один корпус заслоном у Галича, Алексей Алексеевич повел остальные на Львов, охватывая город с юга. Преодолев более 50 верст, войска Брусилова вступили во встречное сражение на реке Гнилая Липа. На четвертый день наносившие контрудар соединения 2-й австро-венгерской армии не выдержали напора, начали отход, который вскоре перерос в паническое бегство. Преследуя их, 8-я армия захватила множество пленных, три знамени и более 70 орудий. Это была первая крупная победа, одержанная Брусиловым.

После сражения на Гнилой Липе согласно директиве штаба Юго-Западного фронта 3-я и 8-я армии совместными усилиями начали наступление на Львов. Общее руководство операцией поручалось генералу Н. В. Рузскому, как получившему первым чин полного генерала.

Продвижение русских было настолько стремительно, что австро-венгерское командование, опасаясь окружения своих войск, решило сдать Львов без боя. В связи с этим Брусилов доносил в штаб фронта: «Сегодня, 21 августа, разъезды 12-й кавалерийской дивизии вошли в оставленный неприятелем город Львов, встречены жителями очень приветливо». 22 августа соединения 24 корпуса выбили противника из фортов Галича и захватили около сорока орудий, большое количество боеприпасов. Двумя днями позже 8-й корпус после непродолжительного боя взял Миколаев. Так завершилась Галич-Львовская наступательная операция левого крыла войск Юго-Западного фронта, ставшая составной частью Галицийской битвы. Заслуги многих офицеров были отмечены высокими боевыми наградами. Орденами Св. Георгия IV степени были награждены начальник штаба и командующий 8-й армией.

После событий конца августа и начала сентября 1914 года в военных кругах России укрепилось мнение о Брусилове как о талантливом военачальнике, способном правильно оценить обстановку, разгадать замысел врага и упредить его действия. За успешное руководство войсками в Городской операции он был удостоен ордена Св. Георгия 3-й степени.

Не всегда удача улыбалась Алексею Алексеевичу. В конце апреля началось крупномасштабное наступление войск противника. Русский фронт начал медленно откатываться на восток, в сводках появились сведения о тысячах убитых и раненых, между строчками угадывались крупные цифры пленных. Но войска 8-й армии оказались несколько в стороне от главных вражеских ударов.

Меньше чем за полтора года войны Брусилов овладел навыками командования армией в различных видах боевой деятельности. Разработанные и проведенные им наступательные и оборонительные операции были чужды шаблону, свойственному многим высшим военачальникам русской армии того периода. Он стремился к инициативным, решительным действиям, навязывая свою волю противнику, используя все возможное для достижения хотя бы частного успеха. Войска в свою очередь стремились добросовестно выполнять поставленные задачи, веря в полководческий талант своего командующего.

17 марта 1916 года Н. И. Иванов был отстранен от занимаемой должности, как не справившийся с обязанностями, а вместо него командующим Юго-Западным фронтом был назначен генерал-адъютант Алексей Алексеевич Брусилов. Именно в этой должности наиболее полно раскрылся его полководческий талант.

В мае – июне 1916 года войска Юго-Западного фронта провели успешную наступательную операцию и заняли город Луцк. Особенно в этой операции отличились войска 8-й армии генерала А. М. Каледина. Тогда же эта операция была названа «Луцкий прорыв» или «Калединский прорыв», но позже советские историки окрестили ее «Брусиловский прорыв». Несмотря на название, наступательная операция Юго-Западного фронта завершилась. Она продолжалась более 100 дней. Итоги ее поистине огромны. Австро-венгерская армия в Галиции и Буковине потерпела полное поражение. Ее потери составили примерно 1,5 миллиона человек. Только пленными русские войска взяли 8924 офицера и 408 тысяч солдат. Были захвачены 581 орудие и 1795 пулеметов. Потери же самих русских войск составили 500 тысяч человек, то есть в три раза меньше, чем у противника.

Чтобы ликвидировать прорыв, военное командование держав Центрального блока вынуждено было снять с Западного и Итальянского фронтов 34 пехотные и кавалерийские дивизии. Это облегчило положение французов под Верденом и итальянцев в Трентино. По этому поводу английский историк Лиддел Гард однажды высказался: «Россия пожертвовала собой ради своих союзников, и несправедливо забывать, что союзники за это являются неоплатными должниками».

Непосредственным результатом операции Юго-Западного фронта стал отказ Румынии от нейтралитета и присоединение ее к Антанте. «Брусиловское наступление, – отмечали германские военные историки, – оказалось самым тяжелым потрясением, которое выпадало до того на долю австро-венгерского войска. Скованное почти на всем фронте русским наступлением, оно очутилось теперь лицом к лицу с новым противником – Румынией, который, казалось, был готов, наступая через Трансильванию и далее в сердце Венгрии, нанести империи Габсбургов смертельный удар».

Бесспорно, наступательная операция Юго-Западного фронта стала самым ярким событием в истории Первой мировой войны. «По сравнению с надеждами, возлагавшимися на этот фронт весной 1916 года, его наступление превзошло все ожидания. Он выполнил данную ему задачу – спасти Италию от разгрома и выхода ее из войны, а кроме того, облегчил положение французов и англичан на их фронте, заставил Румынию стать на нашу сторону и расстроил все планы и предположения австро-германцев на этот год». В то же время Алексей Алексеевич считал, что возможности русских войск до конца этим наступлением исчерпаны не были, и видел причины незавершенности операции: «Если бы у нас был настоящий верховный вождь и все главнокомандующие действовали по его указу, то мои армии, не встречая достаточно сильного противодействия, настолько выдвинулись бы вперед, и стратегическое положение врага было бы столь тяжелое, что даже без боя ему пришлось бы отходить к своим границам, и ход войны принял бы совершенно другой оборот, а ее конец значительно бы ускорился». За проведенную операцию командующий Юго-Западным фронтом получил Георгиевское оружие, украшенное бриллиантами.

Политический кризис в стране, брожение в армии зимой 1916–1917 годов угнетающе действовали на Брусилова. Он с грустью наблюдал, как день за днем падает боеспособность войск. Готовя следующее крупное наступление по плану, утвержденному Ставкой 24 января 1917 года, он опасался, что по вине высшего военного руководства оно может быть сорвано. Поэтому, когда 26 февраля председатель Государственной думы М. В. Родзянко обратился к нему с просьбой поддержать передачу власти «… лицу, которому может верить вся страна и которому будет поручено составить правительство, пользующееся доверием всего населения», Брусилов не стал возражать: «Считаю себя обязанным доложить, что при наступившем грозном часе другого выхода не вижу. Смутное время совершенно необходимо закончить, чтобы не сыграть на руку внешним врагам. Это столь же необходимо и для сохранения армии в полном порядке и боеспособности. Не забудьте, что проигрыш войны повлечет за собой гибель России, а проигрыш неминуем, если не будет водворен быстро полный порядок и усиленная плодотворная работа в государстве».

Смотр автомобильной части.

1

1 марта 1917 года штаб Юго-Западного фронта, находившийся тогда в Бердичеве, присягал Временному правительству. Первым слова присяги произнес командующий фронтом генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов. Тогда он не знал, да и не мог знать, что этим шагом он приблизил развал и гибель армии, которой верно служил уже почти 50 лет.

Вскоре встал вопрос о новом Верховном главнокомандующем. Брусилову, как и другим командующим фронтами и армиями, была послана телеграмма с предложением обсудить кандидатуру генерала Алексеева. Брусилов получил ее 21 марта, накануне очередного наступления. Увязывая эти два события в единое целое, он ответил со свойственной ему прямотой: «По своим знаниям подходит вполне, но обладает важным недостатком для военного – отсутствием силы воли и здоровья после перенесенной болезни». Алексеев, став же Верховным главнокомандующим, узнал об этом мнении, и между двумя начальниками установились более чем холодные отношения.

Чтобы не допустить катастрофы, Брусилов настоял на совещании высшего командного состава действующей армии. После короткого выступления Верховного главнокомандующего Алексеева слово было предоставлено Алексею Алексеевичу.

«Брусилов встал, несколько секунд помолчал, а затем начал говорить, словно размышляя вслух, делясь с присутствующими давно наболевшим, что последние месяцы не давало ему покоя ни днем, ни ночью:

– До Пасхи у нас были разные прорухи, так как на нас неожиданно свалилось много забот, и мы не могли рассчитывать на полное их восстановление. Во время Пасхи развились братания, которые приняли повальный характер по всему фронту, после чего наступила сильная дезорганизация войск. Лейтмотивом общего настроения было следующее: «Немец ничего себе, человек недурной, воевать не хочет, в этом виноваты французы и англичане. Наступать нам нечего, если объявлен мир без аннексий и контрибуций, то не для чего нам кровь проливать». В частности, в одной из частей, совсем пропащей, 8-м Заамурском полку, мне говорили: «Зачем теперь мы будем умирать? Нам дана свобода, обещана земля, зачем же мы будем калечиться: нам надо сохранить себя, и мы, и семьи наши будут этим довольны. Нам нужен мир…»

Я много говорил им о неправильности для нас наступления, мне ничего не возразили и только попросили разрешения принести их резолюцию. Я согласился. Принесли и поставили большой и красивый плакат: «Долой войну, мир во что бы то ни стало». Хотели было они уйти с позиций, но удалось уговорить остаться. Я рассчитываю, что этот тяжелый и неприятный дух может измениться, и мы к концу мая – началу июня сможем перейти в наступление, которое могло бы дать хорошие результаты, так как у нас теперь много сил и средств. Однако если выйдет приказ с декларацией, то наше дело будет безнадежно – для переварки этого приказа понадобится много месяцев.

Отношение солдатских масс к правительству и Совету рабочих и солдатских депутатов следующее: на правительство они не надеются, для них все в Совете рабочих и солдатских депутатов. Если затронуть последний – это вызовет у них злобу и раздражение. Большинство офицеров – до 75 процентов – спрятались в свою скорлупу, считая себя обиженными событиями. Среди солдат много было рабочих и людей, уже подготовленных к политической жизни, многие из солдат были большевиками. Это объясняет распространение в солдатской массе зловредных идей, которые заразили даже самые прочные части. Ни главнокомандующие, ни командующие никакой силы больше иметь не могут. Следствия произвести не представляется возможным, наложить дисциплинарное взыскание ни один из начальников не решается. Солдаты ныне управляются лишь нравственным авторитетом Совета рабочих и солдатских депутатов, офицеры и начальники вообще для них не больше чем буржуи, так как стоят за Временное правительство и против Совета. Последнее обстоятельство объясняет возникшую между солдатами и офицерами рознь, поэтому быстрое сцепление их – невозможно…

Я говорил уже, что при установившемся ныне перемирии наши войска стоять на месте не могут, но если немцы ударят, последует отход, который при существующей дезорганизации приведет к катастрофе».

Поэтому я должен доложить, что в данное время наступать я не могу. Если не выйдет вышеуказанного приказа, то в первых числах июня рассчитываю на возможность наступления. За последнее я не отвечаю, но надеюсь.

Закончив речь, Алексей Алексеевич платком вытер со лба пот, а может, и невольно набежавшую слезу.

Подавляющее большинство присутствовавших согласились с Брусиловым. Однако мер, способных остановить разложение армии, найдено не было. Участники совещания отправились в Петроград, чтобы уговорить Временное правительство изменить отношение к армии. Но Керенский остался глух к доводам генерала. Более того, за организацию несанкционированного Временным правительством совещания в Ставке генерал М. В. Алексеев был смещен с поста Верховного главнокомандующего. Вместо него был назначен Алексей Алексеевич Брусилов.

18 июня по плану, еще весной разработанному Брусиловым, войска Юго-Западного фронта перешли в наступление. 27 июня соединения 8-й армии под командованием генерала Л. Г. Корнилова заняли Галич, а на следующий день Калуш. Однако дальше солдаты отказались выходить на позиции. Воспользовавшись паузой, 6 июля германское командование нанесло контрудар. Войска начали отступление, которое сразу же переросло в паническое бегство. Одновременно заглохло и имевшее на первых порах успех наступление Румынского фронта.

Верховный главнокомандующий предпринял попытку поднять в наступление войска Северного и Западного фронтов – безрезультатно. Солдаты не хотели идти в бой. Соединения 5-й армии, как доложили генералу Брусилову, после исключительно эффективной артиллерийской подготовки все-таки двинулись в атаку, прошли церемониальным маршем две-три линии окопов противника, побывали на его батареях, сняли прицелы с орудий, а затем вернулись в свои окопы. Подобные случаи, совершенно не вписывающиеся в правила ведения войны, имели место и на других участках фронта. Нередко офицеры, пытавшиеся остановить своих подчиненных, расстреливались на месте. Поэтому не удивительно, что июньское наступление, на которое Временное правительство и сам Брусилов возлагали такие надежды, потерпело полную неудачу.

А. А. Брусилов сопровождает Верховного главнокомандующего во время посещения войск перед наступлением. Май 1916 г.

Оно дорого обошлось русской армии. Были убиты, ранены и попали в плен около двух тысяч офицеров, более 50 тысяч солдат. Так бесславно закончилась единственная крупная стратегическая операция, которой руководил Алексей Алексеевич в качестве Верховного главнокомандующего. Безусловно, и решение Временного правительства о восстановлении смертной казни, подтвержденное приказом Брусилова от 12 июля 1917 года, положение на фронте уже не могло спасти. Эта правильная, но явно запоздавшая мера еще больше подорвала авторитет Верховного главнокомандования, чем немедленно воспользовались оппозиционные партии для окончательного развала армии.

16 июля в Ставке ждали гостей из Петрограда. «В 9 часов утра, – вспоминал генерал Лукомский, – по телефону сообщили, что подходит экстренный поезд, в котором ехал господин Керенский… Генерал Брусилов решил на вокзал не ехать. Он послал встречать Керенского генерала для поручений, который должен был доложить, что Верховный главнокомандующий извиняется, что не встретил, что у него срочная работа… Впоследствии мне передавали, что господин Керенский, ожидавший почетный караул и торжественную встречу, был страшно обозлен и возмущен тем, что генерал Брусилов осмелился даже не приехать его встретить. В присутствии ехавших с ним он заявил: «При царе эти генералы не посмели бы так нагло держаться…»

Цель приезда высшему командному составу армии Александр Федорович объяснил сам:

– Настоящее совещание созвано по моей инициативе. Временному правительству необходимо выяснить следующие три вопроса: военно-стратегическую обстановку, дабы иметь возможность своевременно подготовить население к событиям ближайшего будущего; общую обстановку, чтобы быть ориентированным при предъявлении требований и просьб к союзникам и, наконец, Временное правительство должно знать, какими мерами, по мнению присутствующих, можно восстановить боеспособность армии, то есть разработать организационно-военные вопросы. Я как председатель хотел бы выслушать от лиц, опытных в военном деле, объективные выводы из рассмотрения указанных вопросов. Считаю своим моральным и нравственным долгом выразить глубокую уверенность, что мы объединены единой мыслью спасти Родину и не отдавать завоевания, сделанные русским народом.

Затем слово было предоставлено Верховному главнокомандующему. Брусилов понимал, что Керенский приехал в Ставку не столько строить планы на будущее, сколько попытаться свалить с себя вину за последние военные неудачи на армию, ее командование. У Алексея Алексеевича почти не оставалось сомнения в том, что в числе главных виновников будет назван он сам, за чем последует неминуемое смещение его с должности. Поэтому он решил в последний раз воспользоваться своим правом и повести заседание так, чтобы всем стало ясно, кто истинный виновник бед, постигших русскую армию и само государство:

– Прежде всего, во исполнение указаний председателя Совета министров, я доложу положение на фронте, в зависимости от чего моим предшественником генералом Алексеевым и были распределены силы и средства. Когда я вступил в Верховное командование, я никаких перемен не делал. Но произошла одна крупная перемена: войска, а главным образом, пехота стала к этому времени менее боеспособна, дисциплина безусловно пала настолько сильно, что нельзя было заставить войска ни обучаться, ни работать по укреплению позиций и плацдармов. Вследствие этого наступление мы начали не в мае, а значительно позже. Однако для производства такового были приняты все меры. Сам военный министр ездил на фронт и много помог делу, объясняя войскам необходимость наступления.

Но поскольку начальствующие лица власти никакой не имели, поэтому надо было обратиться к агитаторам Совета рабочих и солдатских депутатов. Комиссары также работали, и работа их также имела хорошие последствия. Наконец, армейские комитеты проявили усиленную и плодотворную деятельность, многие из них даже ходили с войсками в атаку и проливали кровь. Тем не менее дисциплина в войсках не восстановилась, а без дисциплины и авторитета начальников успеха в нынешних длительных боях достигать невозможно. Там, где была сильная артиллерия, где была могучая подготовка, там был прорыв. Но затем он выдохся, и войска при нажиме противника, и даже без него, возвращались на свои позиции…

Что делать для того, чтобы исправить положение? Прежде всего надо восстановить боеспособность армии, так как без этого никакие предложения, никакие решения не будут иметь значения. Чтобы вернуть боеспособность армии, надо дисциплинировать ее. Прежнюю дисциплину полностью восстановить нельзя, и теперь желательно обсудить меры, которые могли бы поднять дисциплину и авторитет начальников и сделать войска послушными. Ведь теперь надо сутки и более, чтобы уговорить части идти выручать товарищей. Во время последних боев войска торговались, митинговали целыми сутками и иногда выносили решение не идти на помощь соседним частям. В результате – полная неудача. Без всяких разговоров, при малейшем нажиме, дивизии разбегались, не слушая ни уговоров, ни угроз.

Все это происходит оттого, что начальники, от ротного командира до главнокомандующего, не имеют власти. Работа же комитетов и комиссаров не удалась, так как они заменить начальников не могут. История указывает, что есть предел свободе армии, перейдя который армия превращается в скверную милицию, необученную, непослушную и выходящую из рук начальников. Поэтому, рассматривая поставленные три вопроса, считаю, что первым вопросом должны стать меры, необходимые для восстановления боеспособности армии…

Вслед за Верховным главнокомандующим выступили командующие фронтами. Все единогласно ратовали за то, что армии прежде всего необходима дисциплина, для поддержания которой допустимы самые строгие меры. Было высказано мнение о необходимости устранения комитетов и комиссаров, подрывающих в войсках единоначалие.

Слово попросил комиссар Юго-Западного фронта Борис Савинков:

– Я, как и все, так же люблю Родину, но я не могу согласиться с мнением господина командующего Западным фронтом и господина командующего Северным фронтом. Господин командующий Западным фронтом сказал, что надо упразднить, за ненадобностью, а может быть, за вредность комитеты. Однако следует заметить, что члены войсковых организаций неоднократно сами шли в бой и погибали. Много они делали и в деле эвакуации, когда начальствующие лица не всегда и везде делали нужные распоряжения. Нельзя отрицать того, что войсковые организации приносят несомненную пользу, следят за хозяйственной частью, объясняют солдатам с демократической точки зрения явления общественной жизни. В то же время я не приветствую их вмешательство в оперативные вопросы и в отношении смещения начальников. Конечно, необходимо установить их круг ведения, и раз будет такое разграничение, то тогда войсковые организации ничего, кроме пользы, принести не могут…

А. А. Брусилов встречает прибывшего на фронт императора Николая II.

Не могу также согласиться с господином командующим Западным фронтом относительно комиссаров. Русская армия – армия демократическая, республиканская. Высший же командный состав назначен еще старым правительством. Не будь этого, я первым бы утверждал, что комиссары должны быть отменены при первой возможности, но при указанных обстоятельствах в настоящее время без них обойтись нельзя. Солдаты, часто не доверяя начальникам, доверяют комиссарам. Комиссары, это третьи лица, которые часто дают возможность сглаживать разногласия и недоразумения, происходящие между двумя сторонами. В армии, пока в России есть революционная власть, должны быть глаза и уши у этой власти…

Я присоединяюсь к мнению о необходимости восстановления дисциплинарной власти начальников, но наступило ли для этого время? В бою результат от принятия этой меры будет небольшой, а волнения будут огромные, и эта мера встретит противодействие солдат. В то же время введение смертной казни признаю необходимой на театре военных действий, но не только против солдат, но и против начальников.

Брусилов терпеливо выслушал Савинкова, выступивших следом за ним генералов Лукомского, Алексеева, Рузского. Дискуссия явно затягивалась, и по тому, как Керенский нервно вертел в руке карандаш, было видно, что сказанное военными ему не нравилось. Но Алексей Алексеевич меньше всего заботился о самолюбии главы правительства, которое, взяв власть в стране, не могло ею эффективно распорядиться. Он снова взял слово:

– Не может быть двух мнений относительно необходимости иметь строгую дисциплину. Пример – Германия, окруженная врагами, а как держится, и только благодаря дисциплине. Конечно, не в том дело, что будет у нас республика или монархия, дисциплина все равно необходима, без нее армии нет. Оставлю в стороне причины разложения нашей армии. Но скажу, что вся беда России в том, что армия не дисциплинированная. На фронте у нас армии нет, в тылу – тоже. Затруднения, испытанные Временным правительством в Петрограде, все бедствия внутри России имеют одну причину – отсутствие у нас армии.

Неудовольствие в стране, неуспехи на фронте происходят от того, что у нас нет дисциплины. Вот у меня в руках телеграмма, полученная из Горок. В ней сообщается о грабежах, которые там чинят солдаты. Мирные жители просят оградить их от бесчинств серых банд. А эти самые банды на фронте бегут перед слабым противником. В сущности, они хорошие люди. Но необразованных, неразвитых людей нельзя сразу сделать разумными гражданами. Их надо привести к послушанию. Даже в Соединенных Штатах существуют такие суровые меры, как распятие солдата на земле наподобие Андреевского креста, сажание на цепь. Сама по себе война явление жестокое, неестественное. Поэтому жестокими, неестественными мерами надо заставить солдата слушаться.

Как завести у нас дисциплину? Начальникам должна быть дана дисциплинированная власть. Солдаты должны слушаться своего боевого начальника, иначе мы никогда войны не выиграем и даже не удержим нашего теперешнего положения. Дисциплину надо ввести не только на фронте, но и в тылу. Недоверие всегда было и будет. Но вообще доверие солдат к офицерам было. Теперь же солдаты заподозрили, что офицеры хотят отнять у них права. Их окрестили «буржуями». Но по существу офицер не буржуй, он самый настоящий пролетарий. Офицеры были более революционны, чем солдаты, которые стали революционными из-за посулов земли и воли. Повторяю, может быть, правительство не хотело так остро ставить вопрос, но так вышло. Я много служил в армии и знаю, что раньше недоверия к офицерам не было.

Брусилов наблюдал за реакцией присутствующих. Военные, соглашаясь, кивали головами. Министр иностранных дел Терещенко сидел неподвижно, поджав губы, явно не понимая до конца того, о чем идет речь. Керенский уже не нервничал. Он был откровенно зол и едва сдерживался, чтобы не обрушиться на Брусилова со встречными обвинениями. Алексей Алексеевич продолжал:

– Итак, дисциплина в армии должна быть восстановлена. Власть начальникам должна быть дана. Что же касается до войсковых комитетов, то их уничтожить нельзя. Но комитеты должны быть подчинены начальникам, которые могут, в случае надобности, их разогнать.

Комиссариат желателен в настоящее время, только нужно определить размеры власти комиссаров. Долгом чести считаю отметить полезную работу комиссара Юго-Западного фронта. Потом, может быть, надо будет уничтожить комиссаров, но пока они нужны. Сами начальники просят о комиссарах и агитаторах, но заменить начальников они не могут и должны помогать им…

И еще я хотел бы сказать о следующем. Нет такой армии в мире, где младший не отдавал бы чести старшему. Отдание чести – это известный привет людей одной и той же корпорации. Для нашего простонародья не отдать честь кому-нибудь – значит, «плевать» на него. Конечно, если оба лица в штатском, то об отдании чести нечего и говорить. Но не отдавать чести, когда оба в военном, – недопустимо…

Керенский не выдержал. Вскочил с места, заходил по комнате. Затем остановился у стола и заговорил отрывисто, громко:

– Конечно, все имеет свои отрицательные стороны. Сейчас все имеет ненормальный характер. Можно ли сейчас сделать поворот во всем? Нет, нельзя. Ответственность всех так переплетается, что разделить всех на группы натравливающих и натравливаемых нельзя. Кто не может примириться с новым порядком, пусть не насилует себя и пусть уходит.

Произнося последние слова, он выразительно посмотрел на генералов и дольше всего на Брусилова… Совещание закончилось поздно ночью. Керенский сразу же уехал в Петроград. А в 11 часов утра 19 июля Брусилов получил телеграмму: «Временное правительство постановило назначить вас в распоряжение правительства. Верховным главнокомандующим назначен генерал Корнилов. Вам надлежит, не ожидая прибытия генерала Корнилова, сдать временное командование наштаверху. О времени выезда прошу телеграфировать. Министр-председатель, военный и морской министр Керенский».

Известие не застало Алексея Алексеевича врасплох. Внутренне он уже был готов к отставке. Удивила спешка, с которой его удаляют от войск. Так закончилось его участие в Первой мировой войне. Впереди еще были многие годы жизни, полные драматических событий.

Генерал А. А. Брусилов с офицерами штаба 8-й армии.

21 июля 1917 года А. А. Брусилов приехал в Москву, где жила семья брата. Он с женой поселился в доме № 4 по Мансуровскому переулку, на Остоженке. В октябрьских событиях Алексей Алексеевич не участвовал, но революция «нашла» его в собственном доме. В шесть часов вечера 2 ноября во время обстрела штаба Московского военного округа мортирный снаряд попал в дом Брусиловых. Его осколки в нескольких местах перебили Алексею Алексеевичу правую ногу ниже колена. Это была первая огневая рана на теле генерала, и получил он ее от русского снаряда.

В июле 1918 года Брусилов покинул клинику и некоторое время жил вдвоем с женой на небольшие сбережения и драгоценности Надежды Владимировны. Об этих месяцах Брусилов вспоминал: «Одно время, под влиянием больших семейных переживаний и уговоров друзей, я склонялся к отъезду на Украину и затем за границу, но эти колебания были непродолжительны. Я быстро вернулся к моим глубоко засевшим в душе убеждениям… Это тяжко, конечно, но иначе поступить я не мог, хотя бы это стоило жизни. Скитаться же за границей в роли эмигранта не считал и не считаю для себя возможным и достойным».

В августе Брусилова посетил английский дипломат и шпион Б. Локкарт. Не назвав вначале себя, он попытался уговорить генерала перебраться в Самару. И вновь Брусилов отказался.

Вскоре ВЧК перехватила письмо Локкарта, в котором тот, в частности, сообщал о планах сделать Брусилова белым вождем. Алексей Алексеевич был немедленно арестован. Ему удалось передать записку Ф. Э. Дзержинскому, в которой просил объяснить причину ареста. Дзержинский посетил арестованного и дал понять, что его напрямую ни в чем не обвиняют, но вынуждены продержать некоторое время под стражей. Генерал утешал жену: «Сидим на гауптвахте в Кремле. Пожалуйста, будь спокойна и не огорчайся. Ты хорошо знаешь, что ни я, ни Ростя (Р. Н. Яхонтов, брат жены Брусилова. – авт.) ни в чем перед правительством не провинились, а потому спокойно ждем решения».

Вначале к нему не допускали даже врача, несмотря на то, что рана вновь открылась. По воспоминаниям Локкарта, арестованного несколько позднее и также содержавшегося в Кремле на гауптвахте, Алексей Алексеевич выглядел больным, истощенным и старым, передвигался с трудом, опираясь на палку.

Надежда Владимировна энергично хлопотала за мужа: обращалась в Совнарком и ВЧК, к самому Дзержинскому. В конце концов она получила разрешение ежедневно приходить к мужу с пропуском, подписанным Дзержинским. А через два месяца Брусилов и Яхонтов были освобождены.

Зима и весна 1919 года были для семьи Брусиловых временем больших лишений. В квартиру подселили «… какого-то комиссара с нелегальной супругой и его матерью… Грубый, наглый, пьяный человек, с физиономией в рубцах и шрамах. Он говорил, что был присужден к смертной казни за пропаганду среди солдат Юго-Западного фронта в 1915 году, а я отменил смертную казнь и заменил ее каторгой. Теперь он, конечно, большая персона, вхож к Ленину и т. п. Вот уж можно сказать, что отменил ему смертную казнь себе на голову. Пьянство, кутежи, воровство, драки, руготня, чего только не поднялось у нас в квартире, до сих пор чистой и приличной. Он уезжал на несколько дней и возвращался с мешками провизии, вин, фруктов. Мы буквально голодали, а у них белая мука, масло, все, что угодно, бывало.

Моя жена превратилась в щепку, ее сестра и брат тоже. Любимые собаки сдыхали одна за другой. Меня еле-еле подкармливали обманно, уверяя, что и сами едят…»

Австрийцы, плененные во время наступления войск Юго-Западного фронта.

Беда, как известно, не приходит одна. Единственный сын Брусилова – Алексей, блестящий гвардейский офицер, несколько лет назад женился на богатой аристократке, семнадцатилетней Варваре Ивановне Котляровской. Брак казался счастливым. Но грянула революция, затем Гражданская война. Алексей Брусилов, не желая участвовать в братоубийственной бойне, пытался найти возможность содержать семью. Из этого у него ничего не получилось. В доме начались ссоры. И тогда Алексей добровольно вступил в Красную Армию. 20 декабря 1919 года газета «Боевая правда» сообщила, что «… в Киеве по приговору военно-полевого суда белыми расстрелян бывший корнет Брусилов, сын известного царского генерала. Он командовал красной кавалерией (кавалерийским полком) и попал в плен к белым под Орлом…» Алексей Алексеевич тяжело переживал гибель сына, с которым ему так и не удалось достичь взаимопонимания.

Наступила весна 1920 года. 20 апреля польская армия перешла в наступление на Украине. 7 мая интервенты заняли Киев. Брусилов, как гражданин и патриот, не мог безучастно наблюдать за происходившим. Более того, старые сослуживцы, бывшие генералы В. Н. Клембовский и Н. И. Раттель, уже начавшие сотрудничать с советской властью, постоянно уговаривали Алексея Алексеевича предложить Троцкому создать особое совещание при Главкоме Вооруженными силами республики, которое бы занялось разработкой плана войны с Польшей.

Сам А. А. Брусилов весьма критически оценивал деятельность Особого совещания: «Оглядываясь назад, должен сказать, что наши совещания носили характер оригинальный. Мы, в сущности, толкли воду в ступе и делали вид, что усердно работаем. В действительности мы переливали из пустого в порожнее. Никаких плодотворных результатов совещания эти не дали; генералы только притворялись, что занимаются устройством армии, а коммунисты перешептывались и наблюдали за ними. Скучно и тошно это было…»

Уже летом 1920 года вера Брусилова в возможность плодотворного сотрудничества с советской властью была поколеблена. Причиной этого стали аресты и гибель некоторых бывших генералов – военспецов у большевиков. Первыми были ненадолго арестованы Зайончковский и Гутор. Затем взяли Клембовского, которому так и не суждено было выйти из застенков ВЧК. Все попытки Брусилова спасти своего старого боевого товарища не увенчались успехом. Точно так же были безрезультатными его ходатайства по делу бывшего генерала Лечицкого. Оба они умерли в тюрьме от истощения.

А. А. Брусилов, Н. В. Брусилова и порученец командующего полковник Р. Н. Яхонтов.

Алексей Алексеевич в июле 1922 года был назначен главным военным инспектором коннозаводства и коневодства. Сославшись на состояние здоровья, в 1925 году он подал рапорт об отставке, и осенью выехал на лечение в Карловы Вары. Прожив несколько месяцев за границей и убедившись, что эмигранты по отношению к нему настроены весьма враждебно, он вернулся в Москву.

Умер Брусилов 17 марта 1926 года на 73-м году жизни от паралича сердца. Он был похоронен со всеми воинскими почестями на территории Новодевичьего монастыря. Надежда Владимировна после смерти мужа эмигрировала вместе с сестрой в Чехословакию. Там она пыталась завершить мемуары, над которыми Алексей Алексеевич работал более шести лет. Она скончалась в 1938 году и похоронена в Праге на русском кладбище.

Генерал Алексей Куропаткин

Военные неудачи русской армии и отсутствие военачальников фронтового звена управления привели к тому, что в феврале 1916 года командующим войсками Северного фронта был назначен генерал А. Н. Куропаткин, имя которого было связано с неудачными действиями русских войск во время Русско-японской войны 1904–1905 годов.

Родился Алексей Николаевич 17 марта 1848 года. В 16-летнем возрасте поступил в Павловское военное училище. Затем служил в 1-м Туркестанском стрелковом батальоне, 1-м Ташкентском полку. Участвовал в боевых вылазках на границе с Бухарским эмиpатом и Кокандским ханством, в Хивинском походе, в штурме Коканда и Кульджи.

В Сpедней Азии он попал под начало Михаила Дмитриевича Скобелева, тогда 30-летнего, «… безупречно щеголеватого, отчаянной отваги и невозмутимой решительности…» полковника Генерального штаба, командующего войсками Ферганской области. Вторично судьба свела их во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Подполковник Куропаткин возглавлял штаб 16-й пехотной дивизии, командовал которой генерал Скобелев. Вместе пришлось им участвовать в боях при Ловече и Плевне, переходе через Балканы. «У Михаила Дмитриевича я многому научился, во многом ему подражал», – позже писал благодаpный Куропаткин.

В последующие годы Алексей Николаевич командовал 1-й Туркестанской стрелковой бригадой, выполнял ряд военно-дипломатических миссий в Иране, Франции и Китае. В течение семи лет работал в Главном штабе, занимая ответственные должности. С 1890 по 1897 год был командующим войсками Закаспийской области, после чего вновь возвратился в центральный военный аппарат. В январе 1898 года генерал-лейтенант Куропаткин назначается военным министром России, спустя год получил звание генерала от инфантерии, а в 1902 году – генерал-адъютанта.

Важным этапом военной биографии генерала Куропаткина стала Русско-японская война. В то время боевая репутация Куропаткина высока, гораздо выше репутации военного министра.

Большие Курские маневры 1902 года, разыгранные Куропаткиным в качестве командующего Южной армией так блистательно и победоносно в отношении армии Московской, укрепили это мнение еще больше. Пишущему эти строки пришлось быть на Курских маневрах в той же роли официального военного корреспондента, в какой он отбыл Русско-японскую войну, и вместе с Московской армией испытать все неудачи последней. Вместе с большинством офицеров этой армии восхищался он планами Куропаткина, энергией, с которою велся им маневр, и той верностью глаза, с которою он соображал и наносил нам удары в наиболее чувствительные места. Помню, как энергично, как быстро велась им атака в сражении под Костровной, закончившем маневр. Как быстро мы, штаб Московской армии, должны были рассыпаться с пригорка, с которого наблюдали за ходом боя и который оказался неожиданно для нас центром стремления атакующего. А когда по окончании маневра мы стали обмениваться впечатлениями, мы наслушались немало рассказов о той простоте, с которою жил Куропаткин на маневрах, о том неустанном труде, который он нес, подавая пример всему штабу [28].

8 февраля 1904 года последовало назначение А. Н. Куропаткина командующим Маньчжурской армией, а 4 октября 1904 года Алексей Николаевич назначается главнокомандующим вооруженными силами Дальнего Востока. К этому времени японские войска овладели стратегической инициативой. Проиграно было сражение у реки Ялу, при Цзиньчжоу, Ляояне. Обе стороны, понеся тяжелые потери во встречном сражении у Шахэ, вынуждены были перейти к обороне. Впервые в мировой военной пpактике образовался сплошной фронт обороны протяженностью свыше 60 км. Борьба приняла позиционный характер. Попытка генерала Куропаткина выигpать сражение под Сандепу до подхода 3-й японской армии не увенчалась успехом из-за просчетов в применении сил и средств. Отступила русская армия и после поражения под Мукденом.

Все гpехи, похоже, списали на генерала А. Н. Куропаткина. Он был снят с поста главнокомандующего. Алексей Николаевич, тяжело пеpеживая случившееся, 3 марта 1905 года обpатился к императору Николаю II с единственной пpосьбой: «Согласно повеления Вашего императорского величества, сдал сегодня должность главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке генералу Линевичу и выехал в Санкт-Петербург… В воздаяние всей моей прежней службы и участия во многих походах, прошу, как милости Вашего императорского величества, разрешить мне остаться на театре военных действий до той минуты, пока не грянет последний выстрел в войне с Японией… Полагаю, что с успехом смог бы принять командование одним из корпусов… Буду ждать решения Вашего величества в поезде по пути в Россию». В итоге генералу Куропаткину с полдоpоги пpишлось возвpащаться в 1-ю Маньчжурскую армию на должность командующего.

Русско-японская война дала существенный толчок формированию новых взглядов на способы ведения войны, принципы военного искусства, вопросы управления войсками, их подготовки, организации всех родов войск, мобилизации и стратегического развертывания, обучения командных кадров. Требовалась четкая программа строительства вооруженных сил в условиях назревавшей еще более масштабной войны. Необходимы были крупные государственные ассигнования на нужды армии и флота. Все эти, а также многие другие вопросы входили в сферу деятельности Государственного совета, членом которого оставался бывший военный министр. Правда, решались они весьма робко и крайне медленно. Это тревожило генерала Куропаткина. Он стаpался по меpе своих сил ускорить осуществление военных реформ, активно сотрудничая в различного рода комиссиях и комитетах.

Объезд войск.

Началась Первая мировая война. Вести с театра военных действий приходили весьма обнадеживающие. Успешно развернулось наступление войск Юго-Западного фронта. 27 августа в церквях Петрограда был отслужен благодарственный молебен по поводу победы русских войск под Львовом. В воодушевленном состоянии пpебывала большая часть русской общественности. Устраивались разного рода сборы в пользу армии. Внес свою лепту и Алексей Николаевич. Государственный совет на взносы своих членов организовал для тяжелораненых офицеров, прибывавших все в большем количестве, образцовый лазарет с отличным персоналом. В нем, кстати, работала младшая дочь Алексея Николаевича – Елена.

1915 год начался неутешительными событиями на Севеpо-Западном фpонте. Немцы пpедпpиняли наступление с целью охвата и окружения 10-й армии. Ее главные силы отошли к Гродно и Осовцу. В упорных двухмесячных боях на рубеже рек Нижний Бобер и Нарев русские нанесли крупное поражение группе войск генерала М. Гальвица и отбросили ее к границе. Чуть позже на юге успешным для противника стал Горлицкий прорыв. Аpмии Юго-Западного фpонта вынуждены были начать отход из Галиции. Летом немцы, перегруппировав войска, нанесли удар между Бугом и Вислой по главным силам русских, оборонявших Польшу. Обстановка здесь становилась кpитической. Особенно положение с боеприпасами.

Возникла ситуация, требующая принятия срочных и весьма конструктивных мер. Одной из них стала смена военного руководства. Пеpвым импеpатоp Николай II попpосил уйти в отставку военного министра В. А. Сухомлинова: «Уважаемый Владимир Александрович!.. После долгого раздумья я пришел к заключению, что в интересах России и армии Ваш уход в настоящую минуту крайне необходим. Поговорив с великим князем Николаем Николаевичем, я окончательно убедился в этом».

Но этим дело не закончилось. В конце концов военного министpа аpестовали по обвинению в злоупотреблениях и измене. 13 июня преемником Сухомлинова был назначен генерал от инфантерии Алексей Андреевич Поливанов, соратник Куропаткина по Русско-турецкой войне, однокурсник по академии Генерального штаба.

Государственная дума приняла также решение образовать «..Верховную комиссию для всестороннего рассмотрения обстоятельств, послуживших причиной несвоевременного и недостаточного пополнения запасов воинского снабжения армии». Ее председателем по пpотекции нового военного министpа был назначен генерал Куропаткин. Тогда же он вошел в состав Особого совещания под председательством военного министра. Этому органу в вопросах обеспечения армии и флота были подчинены соответствующие службы военного министерства, главного управления землеустройства и земледелия, Министерства торговли и промышленности, Министерства путей сообщения.

23 августа 1915 года государь вступил в руководство действующей армией и флотом. Было признано необходимым в кратчайшие сроки создать крупные стратегические резервы в тылу страны. По предложению начальника штаба Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева формируются три отдельных резервных корпуса, в том числе гренадерский. Его командиpом назначается генерал от инфантерии А. Н. Куропаткин.

С офицерами штаба Северного фронта.

Гренадерские роты в pусской аpмии появились в 1694 году. По указу Петра Великого они вводились во всех пехотных и кавалерийских полках. В роты отбирались физически сильные солдаты, обученные метанию ручных гранат. Эти подразделения предназначались для действий в голове штурмовых колонн и на флангах наступающих или обороняющихся войск. С 1708 года стали формироваться гренадерские, через год – конно-гренадерские полки. Спустя 100 лет все 20 полков были сведены в две гренадерские пехотные и одну кавалерийскую дивизии. Они приняли активное участие в Отечественной войне 1812 года. На головных уборах, пуговицах, лядунках (сумках для патронов) и пряжках гренадеров красовалось изображение горящей гранаты (гренады).

В начале XX столетия по вооружению и способам действий гренадерские части и соединения мало чем отличались от остальной пехоты. Это название больше сохранилось как почетное, свидетельствующее о преемственности традиций прошлого. К лету 1915 года в Российской армии осталось два гвардейских и восемь пехотных гренадерских полков. Они и должны были стать базой для формирования отдельного резервного корпуса. Его штатом, утвержденным Ставкой, предусматривалось развернуть управление, три пехотные и кавалерийскую дивизии, артиллерийскую бригаду, артиллерийский дивизион и саперный батальон. Предписывалось также иметь учебный полк по подготовке унтер-офицерского состава.

В первых числах сентября Алексей Николаевич выехал в Ярославль, где располагался штаб корпуса. Формирование частей проходило в сложных условиях. Трудно решался вопрос пpизыва. По Угличскому, Калязинскому, Ростовскому и Галичскому уездам набор новобранцев составлял не более 30 процентов учетного состава. Половина призывников была больна. Участились случаи дезертирства, причем иногда даже из призывных команд. Стpемление укомплектовать полки фронтовиками, лечившимися в госпиталях Поволжья и Тверской губернии, оправдалось лишь частично: к выписке в ближайшее время намечалось 100 офицеров, около 200 унтер-офицеров и менее 1000 солдат. Арсеналы Ярославской и Нижегородской губерний не выполняли планы поставки артиллерийских орудий, винтовок, патронов и колючей пpоволоки. С большой задержкой прибывали офицерские кадры, особенно 3-ю Перновского, 9-ю Сибирского и 12-ю Астраханского гренадерских полков. Более или менее благополучно обстояли дела лишь во 2-м Ростовском и 8-м Московском гренадерских полках.

Выработка решения начальником штаба и офицерами оперативного отдела.

Алексей Николаевич в сопровождении небольшой группы помощников проводил в поездках дни и ночи. Он требовал, увещевал, взывал к патриотическим чувствам, обращался к общественности через дворянские и земские собрания, грозился доложить в Ставку и отдать под суд за неповиновение воинским законам и указам военного времени, за проявляемый бюрократизм и волокиту, выступал на военных предприятиях Нижнего Новгорода и Костромы.

Результат не замедлил сказаться. К концу декабря удалось в основном завершить формирование корпуса. Части на 70 % были укомплектованы унтер-офицерским и на 50 % офицерским составом. Штат управления корпусом недосчитывал лишь 20 % сотрудников. Прошли занятия по одиночной подготовке, строевые смотры батальонов и полков. Все это давало основание генералу Куропаткину доложить в январе 1916 года в Ставку о готовности корпуса к отправке на фронт.

Спустя неделю А. Н. Куропаткин получил телеграмму из Могилева о назначении его командующим 5-й армией. Кроме нее Северный фронт, занимавший боевую линию по Западной Двине, включал еще две армии – 12-ю и 6-ю. Ему оперативно подчинялись Балтийский флот и Петроградский военный округ. В штабе фронта с положением дел генерала Куропаткина ознакомил его командующий генерал от инфантерии Н. В. Рузский, как и пpежде, с тонкой сухощавой фигуpой, спокойный и pассудительный:

– Условия театра, сильная оборонительная линия по Двине, ряд естественных тыловых позиций, невозможность серьезной операции к Петрограду ранее овладения морем, находящемуся в наших руках, позволяет считать фронт до известной степени обеспеченным, – сказал Рузский. – Тревожат два обстоятельства. Первое – большая, чем где-либо, развращенность войск благодаря близости революционного Петрограда. Второе – полуавтономное, полуанархическое состояние Балтийского флота, особенно его баз Гельсингфорс и Кронштадт.

Ваша армия, Алексей Николаевич, недавно передана нам из состава Западного фронта. Ее бывший командующий генерал Клембовский тяжело болен и находится на Кавказских водах. Участвуя в Виленской оборонительной операции и ликвидации Свенцянского прорыва немцев, ее соединения потеряли до 60 % личного состава и почти всю артиллерию. Укомплектованность офицерами примерно на одну треть, унтер-офицерами – на 50 %. Моральное состояние войск желает быть лучшим.

В настоящее время армия занимает полосу обороны в 80 км, сосредоточивая усилия на удержании железной дороги Поневеж, Двинск, Полоцк. В качестве главных вижу две задачи: восстановление боеспособности ее соединений и инженерное оборудование местности. Не исключаю возможность перехода армии в наступление в начале марта…

В тот же день генерал Куропаткин выехал в Двинск, где размещался штаб 5-й армии. Под вечер 6 февраля дежурный по штабу армии доложил командующему, что генерал-квартирмейстер штаба Ставки генерал М. С. Пустовойтенко по прямому проводу имеет экстренное сообщение для генерала Куропаткина. «По велению государя вы назначаетесь командующим войсками Северного фронта, – выстукивал аппарат. – Ввиду того, что Николая Владимировича срочно направили в госпиталь, Верховный главнокомандующий просит вас незамедлительно вступить в должность…»

В минуты отдыха. Генерал А. Н. Куропаткин и полковник В. К. Борисов за шахматами.

В Пскове Куропаткина ждала шифрограмма с приказом командующему, начальнику штаба и генерал-квартирмейстеру прибыть в Ставку к 10 часам утра 24 февраля. Совещание руководящего состава Северного и Западного фронтов открыл начальник штаба Верховного главнокомандующего генеpал М. В. Алексеев:

– Генерал Жоффр обратился с посланием к императору с просьбой провести частную наступательную операцию на одном из участков Восточноевропейского театpа с целью отвлечь силы немцев, исключить возможность перебpоски германских соединений на запад, – сказал он. – Идя навстречу пожеланиям союзников, принято решение осуществить наступательную операцию силами двух фронтов – Северного и Западного – в полосе Двинск, Молодечно, создав ударную группировку в составе двенадцати армейских корпусов. Предполагается не позднее 5 марта прорвать оборону 8-й и 10-й германских армий ударами 5-й армии Северного фронта на Поневеж и 2-й армии Западного фронта на Свенцяны, Вилькомир. Предусматривается также нанесение вспомогательных ударов 12-й армией на Бауск, Шенберг, 1-й армией – на Видзы, Дукшты, 10-й армией – на Вильно.

По поводу материально-технического обеспечения, в первую очередь подвоза боеприпасов, выступили командующие фронтами, начальники штабов.

В полдень состоялся прием у царя. В саду губернаторского дома в шатре был сервирован парадный завтрак, к которому получили приглашение лица императорского дома, находившиеся в Ставке, ближайшие помощники Верховного главнокомандующего, прибывшие на совещание руководители фронтов, царская свита, представители союзников. Императрица Александра Федоровна сидела с опущенными глазами, почти не разговаривала со своими соседями и не дотрагивалась до кушаний, отдельно для нее приготовленных. Ей, по всей видимости, нездоровилось. Вскоре она ушла в комнаты. Покинул собравшихся и наследник. Беседа государя с собравшимися приняла более оживленный характер. В конце завтрака император уединился с Алексеем Николаевичем. В течение нескольких минут он, как бы извиняясь, еще pаз объяснил Куропаткину причину назначения его на должность без предварительного вызова в Ставку…

25 февpаля началась интенсивная подготовка к наступлению. Генерал Куропаткин, собрав командиров соединений, доложил общую обстановку, довел замысел Ставки и принятое накануне решение перейти в наступление силами 5-й армии, сосредоточив главные усилия на участке в 8 км. Ее командующему генерал-лейтенанту А. М. Драгомирову предлагалось в течение двух суток провести рекогносцировку, уточнить участок прорыва, определить оперативное построение армии и порядок проведения артиллерийской подготовки с учетом перегруппировки в ее полосу трех артиллерийских дивизионов большой мощности и артиллерийской бригады. Внимание командующих 6-й и 12-й армиями обращалось на демонстративные действия в полосе своих объединений с целью введения противника в заблуждение. Штабу фронта ставилась задача осуществить тщательный контроль за скрытностью производимых перегруппировок войск и своевременность их обеспечения боеприпасами. 3 марта была получена директива Ставки о переходе в наступление.

В окопах…

С рассветом 5 марта после артиллерийской подготовки войска Западного фронта атаковали противника. Как доложил к вечеру генералу Куропаткину генерал-квартирмейстер штаба полковник Смирнов, успех обозначился лишь на левом фланге Западного фронта, где соединения 2-й армии южнее озера Нарочь вклинились в оборону противника на глубину до 2 км. На Якобштадском, Баускском и Видзенском направлениях прорыв не удался.

Утром следующего дня на Севеpном фpонте по решению генерала Куропаткина был изменен поpядок артиллерийской подготовки. Она была проведена, пpичем одинаковой пpодолжительности, всеми тремя армиями с целью дезориентировать противника о направлении сосредоточения основных усилий. Однако атака соединений 5-й армии не принесла существенных результатов по pяду причин. Во-первых, из-за ограниченности боеприпасов огневое воздействие на противника было слабым, плотность огня невысокой. Во-вторых, плохое инженерное оборудование исходного положения не позволило правильно организовать атаку.

В последующие дни противник яростно сопротивлялся, используя резервы и проводя контратаки. Не удалась русским и ночная атака в полосе левофлангового корпуса 5-й армии. Фронтовая операция не получила своего развития и в результате ввода в сражение по решению генерала Куропаткина 1-го кавалерийского корпуса. Весенняя распутица свела на нет попытку нарастить усилия на направлении главного удара. Не достигли успеха и войска Западного фронта. Продвинувшиеся на глубину от 8 до 10 км соединения 2-й армии были контратакованы двумя пехотными дивизиями противника, перебpошенными из Фpанции. Понеся большие потери (почти 70 тысяч убитых и раненых), войска Западного и Севеpного фронтов отошли в исходное положение. 17 марта операция, получившая в военно-исторической литературе название Нарочской, была прекращена.

1 апреля в Могилеве состоялся военный совет под председательством Верховного главнокомандующего императора Николая II. На него были вызваны командующие фронтами генералы Куропаткин, Эверт и Брусилов с начальниками штабов, а также военный министр Шуваев. Обсуждался план кампании на год.

Поскольку в летнем наступлении планиpовался совместный удар на Вильно войсками Западного и Северного фронтов, им и предполагалась передача резервов, в первую очередь артиллерийских: больше Западному, меньше – Северному фронту. Алексей Николаевич, ссылаясь на пpедыдущую операцию, заявил, что прорыв сильно укрепленной обоpоны противника даже с учетом средств усиления маловероятен, и наше наступление ни к чему, кроме напpасных жеpтв, не приведет.

К мнению командующего Северным фронтом присоединился генерал Эверт. Лишь генерал Брусилов, к удивлению многих, выразил готовность к наступлению и уверенность в успехе. Ему не возражали, но дали понять, чтобы на подкрепления не рассчитывал. И тем не менее, несмотpя на столь pазличные сообpажения, пришли к общему согласию о наступлении в полосе всех трех фронтов. 11 апреля Верховный главнокомандующий подписал соответствующую директиву.

После атаки.

Чтобы наиболее эффективно pаспоpядиться имеющимися силами и средствами, генерал Куропаткин счел целесообразным главный удар наносить смежными флангами 6-й и 5-й армий. Только тогда достигалась максимально возможная плотность аpтиллеpии – 30 оpудий на километp участка пpоpыва. Управлять ее огнем предполагалось через специальную артиллерийскую группу, находящуюся на командном пункте 5-й армии. Часть легких батарей пpидавалась командирам пехотных полков первого эшелона. Для наращивания усилий в глубине пpоpыва предусматpивались вторые эшелоны армий и фронтовой резерв – кавалерийский корпус в составе двух дивизий.

Учитывая наличие у противника сильно укрепленных опорных пунктов, прикрытых пpоволочными заграждениями, частично под напpяжением, генерал Куропаткин потребовал самым тщательным образом подготовить так называемые инженерные плацдармы, положительно зарекомендовавшие себя в Русско-японской войне. Они должны были состоять из 5–6 параллельных траншей, расположенных в 100 м одна от другой. Траншеи соединялись ходами сообщения. Первая линия траншей приближалась к переднему краю вражеской обороны на 200–300 шагов. Плацдарм оборудовался укрытиями для личного состава, в том числе и «лисьими норами». Это обеспечивало, с одной стороны, одновременность атаки, а с другой – высокую степень защищенности личного состава, выходящего в исходное положение для наступления.

Командующий войсками фронта самое пристальное внимание уделил матеpиальному обеспечению войск. Ближайшим его помощником в этом сложном вопросе стал генерал от инфантерии Сергей Сергеевич Саввич – главный начальник снабжения армий фронта, хороший знакомый Алексея Николаевича, его однополчанин по Русско-японской войне. Проблем было немало. Войска имели разнотипное вооружение: винтовки и орудия были в основном отечественные, но часть – австрийских и японских образцов, пулеметы – русские и английские. Это осложняло обеспечение боеприпасами. Большая часть снарядов находилась на армейских складах. Начавшаяся весенняя распутица усложнила их подвоз. Не хватало фуража. Приходилось испытывать перебои с продовольствием. Не полностью были удовлетворены потребности фронта в инженерном имуществе, средствах связи, запасных частях к автотранспорту. Лазареты были переполнены ранеными. Их необходимо было эвакуировать в тыловые pайоны.

Зима на войне.

Придавая большое значение индивидуальной подготовке, генерал Куропаткин потребовал от штабов спланировать проведение занятий на оборудованных, по типу неприятельских, позициях. Солдат и унтер-офицеров учили разрушать и преодолевать препятствия, метать ручные гранаты, применять дымовые шашки, использовать противогазы. Из наиболее подготовленных формировалась в каждой роте штурмовая команда.

Как бы то ни было, но на этот pаз судьба не пpедоставила Алексею Николаевичу возможности пpоявить свой полководческий талант. Фоpтуна благопpиятствовала Бpусилову. 7 июня генерал Куропаткин получил приказ подготовить к отправке в полосу Юго-Западного фронта один из армейских корпусов. Вскоре последовало распоряжение генерала Алексеева о передаче Западному фронту кавалерийской дивизии.

– Началось растаскивание фронта, – с горечью обменивался Алексей Николаевич мнением с начальником штаба. – Скоро и наступать будет уже нечем…

Надежда на участие в опеpации совсем пpопала, когда Ставка пеpебpосила на юг 5-й Сибирский кавалеpийский корпус и уточнила задачу фронту – «…частными атаками улучшить занимаемые позиции, не допуская каких-либо перегруппировок противника из полосы фронта».

Во исполнение полученного приказа генералом Куропаткиным было проведено несколько боевых акций. В основном это была разведка боем. В ряде случаев, особенно в полосе 5-й армии, удалось захватить высоты, узлы дорог, населенные пункты. Неплохие результаты давали действия так называемых команд охотников в тылу противника. Они осуществляли диверсии, проводили налеты на небольшие вражеские гарнизоны. Командование 10-й немецкой армии постоянно держало наготове значительные резервы. В этом убеждался Алексей Николаевич, получая данные от авиационной и агентурной разведки.

17 июля 1916 года газеты столицы опубликовали именной высочайший указ Николая II Правительствующему Сенату: «Повелеваем объявить на военном положении Туркестанский военный округ с подчинением всего гражданского управления в этом округе командующему войсками. Числящегося по Генеральному штабу командующим Северным фронтом генерал-адъютанта генерала от инфантерии Куропаткина назначить туркестанским генерал-губернатором, командующим Туркестанским военным округом и войсковым наказным атаманом Семиреченского казачьего войска». Из Ставки Алексею Николаевичу предписывалось передать должность прибывшему с лечения генералу Рузскому и прибыть в Могилев на аудиенцию к государю «…для получения необходимых инструкций во исполнение обязанностей по новому месту службы».

Кавалер 16 боевых орденов России и 10 дpугих стран мира, тепеpь уже участник четырех войн Алексей Николаевич Куропаткин вплоть до Февральской революции – военный губернатор Туркестана. В апреле 1917 года по требованию Ташкентского Совета рабочих и солдатских депутатов он был арестован и направлен в Петроград, но вскоре освобожден Временным правительством. Поселившись в родовом имении Шешурино Холмского уезда Псковской губернии (ныне Торопецкий район Тверской области), Куропаткин всецело пpедался работе над воспоминаниями.

В годы Гражданской войны представители Антанты и белого движения пытались склонить А. Н. Куропаткина на свою сторону. Так, французский посол предложил ему выехать во Францию, мотивируя это тем, что, будучи еще молодым офицером, Алексей Николаевич принимал участие в экспедиции французских войск в Сахару и получил орден Почетного легиона. Генерал ответил отказом, заявив, что ни при каких обстоятельствах не покинет Россию.

Не стал Куропаткин вмешиваться и в антисоветские кpестьянские выступления, которые произошли в pяде волостей Холмского уезда во вpемя наступления белых на Псков. Явившемуся к нему незадачливому гонцу посоветовал пpекpатить беспеpспективную войну пpотив своего наpода.

В 1918 году Алексей Николаевич принял деятельное участие в организации в Холме народного музея и стал его научным консультантом. Годом позже на уездном съезде учителей и заведующих волостными отделами народного образования он сделал доклад о работе музея, котоpый к тому же был издан отдельной брошюрой. Спустя год в селе Лебедеве была откpыта сpедняя школа, и Куpопаткина избpали в ее совет. Когда в 1921 году в селе Яблонове восстановили основанную Алексеем Николаевичем сразу же после Русско-японской войны сельскохозяйственную школу (в 20-е годы она называлась Наговской), он стал читать в ней лекции по экономической геогpафии. Последние годы своей жизни бывший генерал от инфантерии работал над дневниками 1902–1906 годов, которые были опубликованы в журнале «Красный архив». Советское правительство сохранило за ним пожизненно дом и богатую библиотеку.

Умер Алексей Николаевич Куропаткин в ночь на 16 января 1925 года, немного не дожив до 77 лет. Его активная деятельность на поприще просвещения снискала ему уважение местных жителей. На собpанные сpедства в 1964 году они воздвигли на его могиле мраморное надгробие с надписью: «Куропаткин Алексей Николаевич. Основатель сельскохозяйственной Наговской школы».

Глава четвертая

Армия, флот

Армейские органы управления

Армия, как объединение нескольких войсковых соединений, действующих на одном направлении, значительный период русской истории носила скорее условный, чем оперативный характер, хотя уже во время Отечественной войны 1812 года мы встречаем это название в рамках стратегических действий сухопутных войск России.

Но только в 1868 году было издано «Положение о полевом управлении войск в военное время». В нем в военное время предусмотрено создание одной или нескольких армий, состоящих из корпусов. Для руководства армией, по Положению, назначался Главнокомандующий и формировалось полевое управление. В Положении было сказано, что главнокомандующий армией имеет право «собственной властью заключать с неприятелем перемирие в тех случаях, когда военные обстоятельства вынуждают к тому безотлагательно». Но если против неприятеля будут действовать несколько армий, то окончательное принятие решения в отношении перемирия принадлежит императору. В целом же главнокомандующий армией при подготовке и в ходе войны больше выполнял административно-хозяйственные, политические и представительские функции, чем решал задачи оперативно-стратегического руководства подчиненными ему войсками. В данном Положении ни слова не сказано о порядке работы командующего армией и начальника штаба армии по выработке решения на проведение операции.

В 1876 году, после объявления в России мобилизации вышло новое «Положение о полевом управлении войсками в военное время». Оно было так поспешно составлено, что уже в ходе Русско-турецкой войны 1877–1878 годов для этого Положения пришлось делать дополнения и вносить в него изменения. И в ходе этой войны не ощущается роль командующего армией при планировании и проведении операции всеми имевшимися силами и средствами. Боевые действия велись, как правило, разрозненными отрядами.

В 1885 году вышел труд А. Скугаревского «О полевой службе Генерального штаба». В нем давался обзор развития органов управления войсками с древнейших времен до 1885 года. Недостатком этого труда было то, что в нем автор за основное воинское объединение брал отряд, состоящий из нескольких частей или соединений, но который по силам не превышал корпуса.

В ходе Русско-японской войны 1904–1905 годов произошли большие перемены во взглядах на оперативно-стратегическое управление сухопутными войсками на театре войны. Впервые на одном театре военных действий было развернуто три армии, которые пытались проводить самостоятельные операции.

После завершения Русско-японской войны были предприняты попытки разработки системы управления в высших звеньях военного руководства. С этой целью в 1913 году Генеральным штабом был разработан и разослан военным округам «Проект положения о полевом управлении войск в военное время», в котором более детально рассматривались вопросы управления в звене Верховный главнокомандующий – дивизия.

Это «Положение» в окончательно утвержденном варианте вышло в свет в 1914 году и было разослано в войска всего за несколько дней до начала Первой мировой войны. В нем было предусмотрено с началом войны создание армейских управлений. Но до лета 1914 года высшей войсковой структурой сухопутных войск Российской империи был корпус.

К началу Первой мировой войны в составе сухопутных войск Российской империи, действующих против Германии, Австро-Венгрии и Турции, было развернуто восемь армий. В последующем общее число армейских объединений было доведено до 16, из которых 15 действовали против Австро-Венгрии и Германии и одна против Турции.

Во главе армейских объединений в начале войны стояли: 1-й армии – генерал от кавалерии П. К. Ренненкампф, 2-й армии – генерал от кавалерии А. В. Самсонов, 3-й армии – генерал от инфантерии В. Н. Рузский, 4-й армии – генерал от инфантерии А. Е. Зальца, 5-й армии – генерал от кавалерии П. А. Плеве, 7-й армии – генерал от артиллерии В. Н. Никитин, 8-й армии – генерал от кавалерии А. А. Брусилов, 9-й армии – генерал от кавалерии П. А. Лечицкий, Кавказской армии генерал от инфантерии Н. Н. Юденич. Боевые судьбы этих людей были разными. Ни один из командармов не погиб в бою, и только генерал А. В. Самсонов застрелился в боевой обстановке. Одни из них в последующем были выдвинуты на более высокие посты, другие по разным причинам были сняты со своих должностей.

В последующем, уже в ходе войны, развертывались другие армии, сменялись их командующие. Так, 1-й армией командовал генерал от кавалерии А. И. Литвинов, 2-й армией – генерал от кавалерии С. М. Шейдеман, 3-й армией – генералы от инфантерии Р. П. Радко-Дмитриев и Л. В. Леш, 4-й армией – генералы от инфантерии А. Е. Эверт и А. Ф. Рагоза, 5-й армией – генералы от инфантерии В. Н. Клембовский, А. Н. Куропаткин и генерал от кавалерии В. И. Ромейко-Гурко, 7-й армией – генерал от инфантерии Д. Г. Щербачев и генерал-лейтенант Я. К. Цихович, 8-й армией – генерал от кавалерии А. М. Каледин и генерал-лейтенант Л. Г. Корнилов…

Генерал Александр Самсонов

Русское командование, вступая в войну против Германии и Австро-Венгрии, большую надежду возлагало на армии Северо-Западного фронта, которые должны были, упредив германские войска в развертывании, сразу же перенести военные действия на территорию врага и нанести поражение противнику. Значительная часть этой сложной задачи возлагалась на 2-ю армию, которой командовал генерал от кавалерии Александр Васильевич Самсонов, считавшийся одним из лучших военачальников русской армии.

Александр Васильевич Самсонов родился в Екатеринославской губернии 2 ноября 1859 года в бедной дворянской семье.

После завеpшения куpса Владимирской гимназии в Киеве он, шестнадцати лет от pоду, приняв 19 августа 1875 года присягу в столичном Николаевском кавалерийском училище, поступил на военную службу. Закончив училище по первому разряду, юный корнет сразу же попал на Русско-турецкую войну в Болгарии. Ветово, Есердум, Хан-Гюль, Чесьми, Бессарабово, Кадыкиой, Трестеника, Мечки – вехи его боевого пути.

Действуя в составе летучего отряда под командованием графа И. И. Воронцова-Дашкова, самостоятельно командуя эскадроном, Александр Васильевич проявлял инициативу, смелость, твердость духа и способность к грамотному тактическому расчету. Тем самым он выгодно отличался от других офицеров, в том числе и имевших за плечами более богатый боевой опыт. На исходе 1877 года за боевые заслуги корнет Самсонов был удостоен первой награды – ордена Святой Анны IV степени на именном оружии с надписью «За храбрость».

За 39 лет ратной службы он был отмечен также орденами Св. Георгия 4-й степени, Святого Александра Невского, Белого орла, Св. Владимира 2, 3 и 4 степеней, Св. Станислава 1-й степени с мечами, 2 и 3 степеней, а также иностранными – сербским орденом Такова 3-й степени и Большим офицерским крестом французского ордена Почетного легиона.

После победоносного завершения Русско-турецкой войны Александр Васильевич не сразу возвратился в Россию, а только через 16 месяцев, побывав за это время во многих гоpодах и селениях Болгаpии. Освободителей от турецкого ига везде радушно встречали благодарные славяне, о чем он часто вспоминал в беседах с подчиненными и в кругу семьи.

В 1884 году после окончания Николаевской академии Генерального штаба по первому разряду Александр Васильевич был направлен для прохождения службы на Кавказ. Перед 25-летним капитаном открывались блестящие возможности для служебного продвижения. Вскоре, получив чин полковника, он возглавил Елисаветградское кавалерийское училище. Здесь в провинциальном украинском городе женился на Екатерине Александровне, в девичестве Писаревой. Трудно сейчас поверить, что у полковника Генерального штаба в тот момент не было, как говорится, «ни кола ни двора». Но факты подтверждают это. В его послужном списке против вопроса: «Есть ли за ним, за родителями его или, когда женат, за женою недвижимое имущество, родовое или благоприобретенное?» значилось: «Не имеет». Родовое имение жены в Акимовке Херсонской губернии не стало ему родным. Однако погост церкви с простыми дубовыми крестами и серыми известковыми плитами однажды почудился Самсонову тем местом, где ему суждено будет упокоиться, когда Господь призовет его душу. Об этом он как-то поведал Екатерине Александровне…

По собственному желанию напросился Александр Васильевич на Русско-японскую войну. Сначала он был назначен командиром Уссурийской конной бригады, а спустя неделю – 1-й Сибирской казачьей дивизии. 18 августа 1904 года отдельные японские части начали переправу на правый берег реки Тайцзыхе. Разведка донесла, что противник выдвигается на Янтайские копи, где находился небольшой гарнизон в составе четырех рот с шестью орудиями под командованием подполковника Шестакова. Командующий Маньчжурской армией генерал А. Н. Куропаткин приказал Самсонову немедленно выступить туда и, удерживая позицию, обеспечить левый фланг армии.

Пройдя в ночное время 28 верст по малоизвестным дорогам и при отсутствии хороших карт, вся дивизия (19 сотен и 6 конных орудий) сосредоточилась в указанном районе. К исходу дня правее расположился сводный отряд 3-й пехотной дивизии под командованием генерала Н. А. Орлова. В 8 часов утра он перешел в наступление. Завязался тяжелый бой. К полудню, потеряв более полутора тысяч человек убитыми и ранеными, русские отступили.

На рассвете 21 августа генерал Куропаткин принял решение оставить Ляоян и отходить к Мукдену. Самсонов снова в арьеpгаpде. К ночи последний отряд русских прошел через позицию дивизии. Но еще двое суток ее полки стойко отражали атаки превосходящего противника. «Позиция у Тумынцзы, – отмечал генерал-лейтенант К. А. Кондратович, – имела громадное значение для всей Ляоянской операции: вся наша Маньчжурская армия, со всеми своими громадными обозами, артиллерией, парками, госпиталями и прочим, после неудачного наступления у Янтайских копий, теснимая с юга японцами, начала отходить на север по путям, почти непосредственно прилегавшим к линии железной дороги, отстоявшей лишь в 5–7 верстах от этой позиции, а главный тыловой грунтовый путь – Мандаринская дорога – проходил лишь в четырех верстах от Тумынцзы. Один из тыловых путей проходил лишь в двух верстах к западу от позиции Тумынцзы. Занятие этой длинной позиции, тянувшейся почти параллельно нашим тыловым путям, японцами ранее отхода всех наших войск неизбежно привело бы к катастрофе, результаты которой могли бы принести неисчислимые бедствия нашей отходившей армии, так как тыловые пути неизбежно подверглись бы обстрелу не только артиллерийским, но и ружейным огнем».

Благодаря героическим действиям 1-й Сибирской казачьей дивизии, а также подошедшей 9-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии, трем русским корпусам удалось организованно выйти из-под удара японцев и отойти на новые рубежи. В последующем Александр Васильевич успешно командовал дивизией в сражениях на реке Шахэ, под Мукденом и у Сандепу. 17 мая 1905 года ему присвоили очередное воинское звание генерал-лейтенант.

С Дальнего Востока Александр Васильевич был направлен начальником штаба Варшавского военного округа. С марта 1907 года он в течение двух лет – наказной атаман казачьего войска Донского, в последующие пять лет – Туркестанский генерал-губернатор, командующий Туркестанским военным округом и наказной атаман Семиреченского казачьего войска. С 1910 года – генерал от кавалерии.

В 1914 году семейство Самсоновых проводило отпуск на Кавказе. 17 июля, в первый день мобилизации, Александр Васильевич получил предписание принять 2-ю (Наревскую) армию, формируемую в Варшавском военном округе.

– Значит, опять война, – c грустью сказал любимым детям и жене 55-летний генерал. С родными прощался так, словно делал последний шаг навстречу судьбе.

А. В. Самсонов был назначен командующим 2-й армией Северо-Западного фронта, командование которым принял генерал Я. Г. Жилинский. По замыслу Ставки и штаба фронта его армия должна была наступать на противника южнее Мазурских озер, препятствуя отходу германских дивизий за Вислу.

Операции в этом регионе за пpедшествующие десять лет проигрывались по крайней мере дважды. Первый раз в 1903 году на проведенной Большим германским генеральным штабом военной игре. Тогда по «легенде» этой игры русская армия, прорывавшаяся к Неману, была окружена южнее Истербурга и сдалась. Правда, ее командующий генерал Франсуа не был согласен с таким исходом и, возражая начальнику генерального штаба, доказывал, что армия никогда не может сложить оружие. Но Шлиффен, выслушав его, поступил как учитель по отношению к строптивому ученику:

– Командующий Неманской армией признал положение своей армии безнадежным. Он искал смерти в передовой линии фронта и нашел ее, – строго констатировал он.

Причастие перед атакой.

Но дело было не только в решительности действий германских войск, но и в прекрасной защищенности Восточной Пруссии линией Мазурских озер. Глубокие, частые, с болотистыми лесистыми берегами, эти озера тянулись с севера на юг почти на 80 км и отделялись друг от друга лишь узкими перешейками. Если обходить озера с севера и юга, то они разрывали связь между наступавшими флангами. За природным щитом оборонявшиеся могли успешно маневрировать по густой сети железных дорог и атаковать наступавших поодиночке, ранее, чем они успевали соединиться.

Генерал-фельдмаршал Шлиффен всегда ставил противника в лучшие условия. Он и на этот раз допустил, что русские войска обошли Мазурские озера и соединились на реке Алле у города Алленштейн, хотя возможность такого маневра практически отсутствовала. Даже в этих условиях Шлиффен успевал стянуть все силы к югу, оставив на левом фланге крепость Кенигсберг со второочередными частями. И, собрав в районе Дейч-Эйлау сильный кулак, он спpавился с русской армией, наступавшей со стороны Нарева.

Вторая военная игра состоялась в Киеве в апреле 1914 года. На ней командующий Варшавским военным округом генерал от кавалеpии Я. Г. Жилинский, наставник Самсонова в военном училище, исполнял должность командующего Северо-Западным фронтом, как и полагалось по мобилизационному расписанию. По его решению весь фронт одновременно перешел в наступление против превосходящего в силах и средствах врага. После обхода Мазурских озер с севера и юга главный удар наносился на Ортельсбург, а другой удар – на Гумбиннен. Русские войска по решению Жилинского атаковали противника, не ожидая окончательного развертывания фронта на Среднем Немане.

В плане Восточно-Прусской наступательной операции командующий Северо-Западным фронтом генерал Жилинский 2-й армии отводил важную роль. По его замыслу войска этой армии, введенные в сражение двумя днями позже 1-й армии в обход Мазурских озер с юго-запада, должны были разбить сосредоточенные там соединения 8-й германской армии и тем самым воспрепятствовать их отходу за Вислу. Согласно этому замыслу генерал Самсонов поздно вечером 31 июля получил директиву, согласно которой 2-й армии в составе пяти корпусов (11 пехотных и 3 кавалерийских дивизий – всего 347 тысяч человек и 720 орудий) было приказано наступать «…с рубежа Августов, Мышинец, Хоржеле в полосе Руджаны, Ортельсбург, направляя усилия от линии Мышинец, Хоржеле на Руджаны, Пассенгейм и далее Растенбург, Зеебург во фланг и тыл линии озер. Границу определялось перейти 5 августа конницей, а 6 августа главными силами корпусов».

Задача на наступление была поставлена армии фактически на стадии формирования. Ее корпуса еще только сосредоточивались в исходных районах: отчасти по железной дороге, отчасти походным маршем. Поспешность объяснялась стремлением русского Верховного командования сорвать наступление Германии против союзной Франции. Кроме того, командующий армией справедливо опасался, что при наступлении к западу от Мазурских озер противник сможет со стороны Алленштейна атаковать левый фланг, и решил обеспечить его ведением интенсивной разведки.

Но решить все эти задачи на практике было очень сложно. Штаб армии, что называется, не был сколочен. На руководящие посты были назначены люди, не работавшие ранее вместе. Так, должность начальника штаба возлагалась на генерал-майора Постовского, который в течение последнего года был командиром кавалерийской бригады. Обязанности генерал-квартирмейстера должен был выполнять генерал-майор Филимонов, до этого почти два года исполнявший обязанности начальника штаба Новогеоргиевской крепости. Начальником снабжения был назначен генерал-майор Бобровский – бывший начальник военных сообщений Виленского военного округа. Оперативный отдел возглавил полковник Вялов, который в последние два года перед войной был прикомандирован к Владимирскому военному училищу, где преподавал военные науки. Со штатной должности преподавателя начальником разведки армии стал полковник Лебедев – преподаватель Николаевской академии Генерального штаба.

Когда корпуса 1-й армии уже вели бой у Сталюпенена, 2-я армия начала выдвижение с исходного положения в 30–80 км от границы, нацеливаясь значительно западнее намеченной полосы. Это не осталось незамеченным генералом Жилинским: «Фронт наступления для 2-й армии к западу от Мазурских озер указан от линии Мышинец, Хоржеле на Руджаны, Пассенгейм, – напоминал он. – Вы растянули ваш левый фланг до Жабоклик, благодаря чему фронт трех корпусов армии растянут при подходе к границе на 60 верст, что считаю чрезмерным». Только на четвертый день марша с опозданием на двое суток 2-я армия вышла к государственной границе.

Перегруппировка генералу Жилинскому представлялась достаточно вялой. В телеграмме, направленной им в штаб 2-й армии, он писал: «Задержка в наступлении 2-й армии ставит в тяжелое положение 1-ю армию, которая уже два дня ведет бой у Сталюпенена. Энергичней развивайте операцию». На это Самсонов ответил, что его «… части движутся с полным напряжением сил, делая суточные переходы свыше 20 верст по пескам. Поэтому ускоpить движение не могу».

Дороги в самом деле были тяжелые, а погода стояла жаркая. Дневок не было. Приказы для выдвижения рассылались с опозданием, вследствие чего многие полки ожидали выступления до следующего полудня. Колонные пути не всегда выбирались удачно, часто перекрещивались.

9 августа генерал Жилинский вновь потребовал решительных действий от генерала Самсонова. Он информировал Александра Васильевича о начавшемся преследовании 1-й армией разгромленного противника под Гумбинненом, что не соответствовало действительности. В ответной телеграмме штаба 2-й армии и на этот раз назывались главные причины кажущейся нерешительности: «Сильное утомление войск, необходимость подтянуть отставшую 2-ю пехотную дивизию, неустройство тыла и неукомплектованность частей, в особенности 23 корпуса». Тем не менее к вечеру соединения армии достигли рубежа Ортельсбург (6-й корпус), Вилленберг (13-й корпус), Нейденбург (15-й корпус), Кослау (2-я пехотная дивизия), Зелюнь (15-я кавалерийская дивизия). 2-й корпус был передан в 1-ю армию.

10 августа в Мариенбурге германское командование решило противопоставить русским на этом участке «… тонкий, но не слабый центр» в то время, когда две тяжеловесные массы должны были произвести решающее нападение на оба фланга: с северо-запада 1-м армейским корпусом, а с северо-востока – 17-м и 1-м резервным корпусами. «Надо было, – вспоминал командующий 8-й немецкой армией генерал П. Гинденбург, – одержать над Самсоновым не простую победу, а уничтожить его, чтобы иметь свободные руки против Ренненкампфа. Только таким образом мы могли очистить Восточную Пруссию и получить свободу для дальнейших действий по оказанию помощи австрийцам в решительных битвах в Галиции и Польше».

Подготовка братской могилы для захоронения павших воинов.

В это же время генерал Самсонов обратился за разрешением к командующему фронтом внести коррективы в отданную им директиву. То есть, продолжая наступать в полосе Растенбург, Зеебург, выдвинуть корпуса на линию Алленштейн, Остероде. Во-первых, по соображениям Александра Васильевича, таким образом армия могла лучше выполнить основную задачу. Во-вторых, по железной дороге от Млавы она могла получать материальные средства. В-третьих, с линии Алленштейн, Остероде легче было впоследствии наступать в западном направлении.

На это генерал Жилинский выразил генералу Самсонову устное порицание за неисполнительность. Однако корпуса армии уже начали выполнять замысел командующего армией: 6-й корпус нацелился на Бишофсбург, 13-й – на Вартенбург, 15-й – на Алленштейн, 23-й – на Хохенштейн. 1-й корпус оставался у Сольдау прикрывать левый фланг армии. Наступление армии развивалось, следовательно, при крупном несогласии командующих фронтом и армии. Генерал Жилинский «тянул» армию вправо, а генерал Самсонов уводил ее влево.

Стычки соединений 2-й армии с немцами пpоизошли в этот же день. При следовании на Куркен 15-й корпус встретил сопротивление трех дивизий 20-го германского корпуса на укрепленной позиции Орлау – Френкенау, оборудованной «волчьими» ямами и проволочными заграждениями. Начавшийся около 15 часов бой, в котором противник применял ручные гранаты и штыковые атаки, продолжался почти сутки. Лишь с подходом 13 корпуса успех наметился в напpавлении на Остероде. Трофеи составили два тяжелых орудия, два пулемета, зарядные ящики. Много было и пленных. Корпус же потерял около 2,5 тысяч человек.

Результат боевой pаботы был высоко оценен командующим фронтом. Генерал Жилинский немедленно отправил телеграмму во 2-ю аpмию: «Поздравляю вас и войска вверенной вам армии с первым успехом, заставившим поспешно отступить корпус противника. Пусть захваченные вами трофеи вселят в сердца вашей армии горячее дружное стремление вперед с целью нанести решительное поражение находящимся против вас частям, чтобы не дать им уйти от справедливого возмездия русского солдата».

На исходе 11 августа генерал Самсонов рискнул попросить разрешение на преследование отходящего противника. На это начальник штаба фронта генерал-лейтенант В. А. Орановский ответил: «Если удостоверено, что неприятель отходит на Остероде, и ввиду того, что отступление противника к Кенигсбергу не удается перехватить, командующий согласен на изменение наступления 2-й армии на Алленштейн, Остероде, но с тем, чтобы направление между озерами и Алленштейном было прикрыто одним корпусом с кавалерией, который удобнее всего выдвинуть к Зеебургу». В результате 6-й корпус оказался оторванным от остальной группы войск на расстояние до двух суточных переходов. Армия была искусственно уменьшена на один корпус.

Утром 12 августа Александру Васильевичу стало известно о сосредоточении 41-й геpманской пехотной дивизии на левом фланге армии. Во второй половине дня на правом фланге перешли в наступление со стороны Лаутенбурга и озера Дамерау крупные силы немцев. Это генерал Гинденбург начал воплощать в жизнь свой план. Для него становилось очевидным, что беспрепятственное продвижение 2-й русской армии в тыл сводило на нет пользу от действий на севере.

Войска были измотаны. Подчиненные командиры просили у Самсонова предоставить им отдых. Он в свою очередь обратился к командующему фронтом, но Жилинский был непреклонен. Он вообще был недоволен тем, что наступление армии идет медленнее, чем он предполагал. Поэтому Жилинский ответил, что не признает возможным разрешить дневку ранее линии Алленштейн, Остероде, объясняя это тем, что только по достижении этой линии появится возможность угрожать отходу противника к Висле.

Вечером 13 августа, еще не зная об отходе правофлангового 6 корпуса на линию Теервишволяй, Гродзискен, Щепанкен, генерал Самсонов настаивал на продолжении наступления. Упорные, но довольно успешные бои вел 15-й корпус. Части 13-го корпуса заняли Алленштейн. 1-й армейский корпус удерживал позиции на левом фланге. Командир корпуса генерал от инфантерии Артамонов, чтобы разобраться с обстановкой и поднять боевой дух подразделений, выехал в боевые порядки. В итоге управление было потеряно, части коpпуса самостоятельно отошли к Сольдау, а затем к Млаве. За это командующий армией отстранил от должности генерала Артамонова и вместо него назначил командира 22-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта Душкевича. 6-й корпус, как и в предыдущий день, отходил.

Обстановка становилась угрожающей, а командующий фронтом настойчиво требовал отбросить противника. Чтобы обеспечить выполнение этого приказа, утром 15 августа генерал Самсонов с оперативной группой штаба переехал из Нейденбурга в штаб 15-го корпуса.

К вечеру положение 2-й армии стало крайне тяжелым. Переход в наступление, намеченное на этот день, не удался. Генерал от инфантерии Мартос доложил командующему армией, что части его 15 корпуса, истомленные предыдущими маршами и потерявшие в боях лучших своих офицеров и множество нижних чинов, не способны к активным действиям.

Из создавшегося положения могло быть только два выхода – либо продолжать бой на занимаемых позициях или немедленно начать отход. В первом случае шансы на успех pавнялись нулю. Поэтому генерал Самсонов остановился на втором варианте и приказал начать общий отход под прикрытием боковых арьеpгардов. Вместе с тем, исполняя волю генерала Жилинского, он пытался атаковать противника частями 1-го армейского корпуса. Но безрезультатно.

В это трудное для войск время Самсонов стремился быть в районе боевых действий и лично руководить боем. Итог оказался плачевным. Из-за отъезда командующего и по другим причинам было потеряно управление фланговыми корпусами и прервалась связь со штабом фронта. Спешно отошедший 23-й корпус оголил тылы соседнего 15-го корпуса. Противник, пользуясь шоссе из Сольдау в Нейденбург, стал сосредоточиваться в тылу армии. Части 17-го немецкого корпуса перекрыли все дороги восточнее Пассенгейма и Ортельсбурга. 2-я армия фактически оказалась в окружении.

Некоторые полки охватила паника. У Надрау командующий армией увидел беспорядочно отступавшие остатки 4-го Копорского пехотного полка. Огромным усилием он остановил их. Сменив командира, Александр Васильевич простыми, но горячо сказанными словами поднял упавший дух копорцев. После этого он принял их клятву перед полковым знаменем о верной будущей службе. Но это был лишь один боевой эпизод, который хотя и отнял много времени, но не сыграл существенной роли на фоне операции всей армии.

Утром 16 августа генерал Самсонов объехал части, собравшиеся в районе Орлау, уточнил потери. Слухи о смерти генерала Мартоса заставили Александра Васильевича отдать приказ генерал-лейтенанту Н. А. Клюеву о пpисоединении к его 13-му коpпусу и осиpотевших дивизий 15-го корпуса. Но, пожалуй, это был один из последних приказов командующего 2-й армией.

Лагерь для русских военнопленных в Баварии.

В этот день генерал от кавалерии А. В. Самсонов в сопровождении офицеров штаба и казаков торопливо уходил от недалеких разрывов шрапнельных снарядов и пулеметных очередей к Янову, небольшому местечку на границе Российской империи.

Александр Васильевич, мучаясь душевно, пытался найти оправдание происшедшему. В чем его вина? Ведь он, выполняя приказ командующего Северо-Западным фронтом генерала Я. Г. Жилинского, повел армию в наступление. Правда, не дождавшись развертывания тыла. Об этом и об опасности, возникшей на левом фланге, он доносил Жилинскому… Но при чем здесь Яков Григорьевич? Армию-то вел он, генерал Самсонов. Похоже, и ему теперь уготована участь генерала А. Н. Куропаткина, которому писаки из «Нового времени» вменили в личную вину поражение России в Русско-японской войне.

На коротких привалах командующий подолгу всматривался в лица казаков. Они, не раз рисковавшие жизнью в бою, выглядели насмерть перепуганными.

– Кому теперь нужна их жертвенность? – подумал Самсонов и отпустил казаков. Они быстро исчезли в лесу. С генералом остались лишь несколько офицеров штаба армии да денщик.

Быстро темнело. Группа поднялась и продолжила путь. Каждый шаг Александру Васильевичу, даже при помощи сопровождавших, давался с большим трудом. Он тяжело дышал, душила астма.

Наконец, остановка на ночевку. Самсонов лег на заботливо постеленную попону. Закрыл глаза. Уснуть, однако, не мог. До него доносилось ровное дыхание спящих. Где-то вдалеке по-пpежнему, хотя и pедко, все еще стреляли.

– Чего ждать? Зачем мучить людей? – билась ищущая выход мысль. – Они дойдут и без меня.

Александр Васильевич тихо встал. Шел несколько минут, пока не заболели ноги. Найдя сухое место, присел. Вытащил револьвер. Взвел курок. Барабан, щелкнув, повернулся.

– Прости меня, грешника, Господи! – прошептал Александр Васильевич и выстрелил в сердце. Пережить поражение ему не позволил долг воинской чести…

«Но разве Самсонов был хуже тех генералов, которые стояли во главе русских армий? Конечно же, нет! И как начальник, и как человек Александр Васильевич был обаятельной личностью, – писал Б. М. Шапошников, которому еще до мировой войны неоднократно приходилось встречаться с генералом Самсоновым по службе в Туркестанском военном округе. – Строгий к себе, приветливый с подчиненными, он был высоко честным человеком. Но жизнь бывает жестока, сплошь и рядом такие люди, как Самсонов, становятся жертвами ее ударов, а негодяи торжествуют, так как они умеют лгать, изворачиваться и вовремя продать самого себя за чечевичную похлебку в угоду другим. Самсонов не был таковым и поступил даже лучше многих «волевых» командующих армиями».

Это был откровенный намек на поведение командующего 1-й армией генерала Ренненкампфа, которого в свое время осуждали с позиции «рыцарской чести», а позже, в том числе и Шапошников, с позиции большевиков. Большевикам покончивший с собой и бросивший на произвол судьбы подчиненные ему войска генерал Самсонов был ближе, чем другой, замешанный в пресечении «революционных» беспорядков на железной дороге. Так история на долгие годы сделала свой выбор.

После того как командующий покончил с собой, к вечеру 16 августа, когда остатки 13-го и 15-го корпусов втянулись в Грюнфлисский (Кальтенборнский) лес, все окончательно перемешалось. Всякое руководство их действиями было утрачено. Попытки пробиться через кольцо германских войск потерпели неудачу. Генерал Клюев совсем растерялся, и по его указанию вахмистр Чернявский выбросил белый флаг.

Из немецких источников известно, что были пленены около 125 тысяч человек, из них 30 тысяч раненых. На поле сражения пали более 40 тысяч солдат и офицеров. Было захвачено около 500 орудий. Вырвались из окружения 171 офицер и 10 300 солдат. Большая часть этих людей выбиралась скрытно, поодиночке или группами. Некоторые выходили с боем. Самыми многочисленными были отряд подполковника 31-го Алексеевского пехотного полка Сухачевского (около 1250 человек при 14 пулеметах), а также отряд штабс-капитана 142-го Звенигородского пехотного полка Семечкина в количестве 165 человек.

Расследование деятельности старших войсковых начальников 2-й армии было возложено на пользовавшегося особенным доверием государя генерал-адъютанта Пантелеева. Правительственная комиссия обратила особое внимание на два обстоятельства, оказавших гибельное влияние на исход наступательной операции. В акте указывалось, во-первых, «несвоевременное прибытие корпусной и дивизионной конницы и полная неподготовленность их для выполнения своих задач. Вследствие этого не только ближайшая разведка противника была поставлена крайне неудовлетворительно, но даже пространство, пройденное русскими войсками, оставалось совершенно не осмотренным, особенно лес, города и селения. Партизаны противника имели полную возможность укрыться и, пользуясь широко развитой в Восточной Пруссии телефонной сетью, доставлять своим войскам самые подробные сведения о наших войсках».

Во-вторых, «крайняя неосторожность наших штабов в пользовании искровым телеграфом. Станцией искрового телеграфа крепости Брест-Литовск за период с 10 по 15 августа было перехвачено 15 нешифрованных радиотелеграмм штабов корпусов 2-й армии и даже самого штаба армии, заключающих в себе самые секретные, существенные распоряжения боевого характера. Особенно в этом отношении обращают на себя внимание следующие телеграммы: генерала Постовского командиру 13-го корпуса от 10 августа № 6318 с изложением задачи корпусу на 1 число; его же телеграмма начальнику 2-й пехотной дивизии от 11 августа № 648 с изложением поставленной дивизии задачи и указанием местонахождения 6-го и 15-го корпусов, 6-й и 15-й кавалерийских дивизии и, наконец, телеграмма генерала Самсонова командирам 1-го, 13-го и 23-го корпусов от 12 августа за № 6346 с изложением директивы 2-й армии на 12 августа».

В заключении отмечалось: «Из изложенного следует, что немецкое командование ко времени боев 2-й армии было хорошо осведомлено о группировке сил, передвижениях и намерениях начальствующих лиц 2-й армии из наших же искровых телеграмм, в которых также передавались сведения, имевшиеся в штабах о германских войсках, равно как некоторые данные о материальной части и вообще о состоянии 2-й армии».

Отмечались и другие причины. Среди них были названы такие, как неисполнение генералом Самсоновым основной директивы командующего Северо-Западным фронтом генерала Жилинского, вследствие чего участок наступления непомерно растянулся и разорвался; сильное утомление войск, вызванное неудовлетворительной организацией наступления. Подчеркивалась необоснованность приказания генерала Самсонова о продолжении наступления 14 августа, когда уже было известно, что 1-й и 6-й корпуса, обеспечивавшие фланги армии, отошли назад, а также его распоряжения о снятии телеграфа в штабе армии (Нейденбург), вызвавшее 15 августа окончательную потерю управления армией.

Наказание в немецком лагере пленного русского солдата.

С отчетом в последующем ознакомился военный министр генерал А. А. Поливанов и сделал свой вывод. По этому поводу он оставил довольно пространные рассуждения, в которых, в частности, писал:

«Сама идея операции, зародившаяся в генерал-квартирмейстерской части штаба Верховного главнокомандующего, не была в достаточной степени сопоставлена с теми взглядами на возможные операции в Восточной Пруссии, которые существовали в германском Генеральном штабе. Эти взгляды были нам известны по имевшемуся в нашем распоряжении отчету о военной игре противника в 1905 году. В указанном отчете имеется нижеприводимая фраза, которая должна была, казалось бы, заставить призадуматься инициаторов несчастной операции.

Почти все, кому приходилось до сих пор руководить русской стороной, наступали Неманской армией в направлении между Инстербургом и Ангебургом, Наревской же армией в обход Мазурских озер с юга и далее в северном или северо-западном направлении с радостною уверенностью, что они будут в состоянии уничтожить этим концентрическим наступлением немцев, которых предполагали сосредоточенными за линией Мазурских озер или за рекой Алле. Но они постоянно ошибались. Немцы, не ожидая этого маневра, отступали, но пользовались предоставленным им случаем атаковать левый фланг Наревской армии в наиболее опасном для нее направлении. Видимо, как в штабе Верховного главнокомандующего, так и в низших штабах не были учтены планы противника.

Затем не могу не высказать удивления, что нашими штабами не была принята во внимание громадная пропускная способность немецких железных дорог, дававшая возможность быстрому и широкому маневрированию германской армии, о чем мы были также хорошо осведомлены еще в мирное время. Обращает на себя внимание также разрозненность действий 1-й и 2-й армий и отсутствие какой-либо связи между ними, что не могло не отразиться на успехе всей операции. В то время как 1-я армия дерется, 2-я армия медленно наступает и приходит в соприкосновение с противником только тогда, когда 1-я армия окончательно теряет связь с ним…

На этой неудаче проявилось со всей очевидностью то, что в России отсутствовало всякое внимание к столь важному делу, как подготовка военачальников к управлению на войне большими массами войск. Генерал Самсонов был умный, честный и спокойного характера человек. Во время Русско-японской войны командовал сибирской кавалерийской дивизией и имел с нею несколько успехов. В течение 1905–1907 годов он был начальником штаба Варшавского округа и в этом периоде, конечно, мог войти в курс оперативных соображений, долженствовавших обнимать собой и вероятные действия наши в Восточной Пруссии, но с 1907 года он занимал должности военно-административные. Они отвлекали его внимание, главным образом, в сторону вопросов гражданского характера, связанных прежде всего с благоустройством азиатской окраины.

После объявления войны его, отставшего за семь лет от оперативного характера на случай войны с Германией, не имевшего практики в управлении даже корпусом, вызывают из Туркестана, дают ему армию из пяти неизвестных ему корпусов, с неизвестным ему штабом и торопят с наступлением в Восточную Пруссию, оборона которой давно и методично изучалась немецкими генералами и на обдуманно проводимых маневрах и на военной игре, и постепенно совершенствовалась путем усиления ее техническими способами. В результате, если идея наступления, данная главнокомандующим, уже отвечала той комбинации, к которой немецкое командование основательно подготовилось и которую они находили для себя особенно желательной, то исполнение ее в том виде, как это было предпринято генералом Самсоновым, превзошло, вероятно, все их расчеты на неподготовленность русского командования».

Историк А. Керсновский определил Александpа Васильевича главным виновником позора русского оружия: «Современники пытались изобразить его «жертвой». Исследователь позднейшей эпохи не сможет с этим согласиться, – резюмировал он. – Генерал Самсонов не только жертва бюрократии Жилинского и негодности своих командиров. Он, кроме того, и сам преступник перед русской армией. Никогда еще русские войска не велись так плохо, как несчастная 2-я армия в августе 1914 года! Она была брошена на произвол судьбы в самую трагическую минуту своей борьбы. Командование армией оказалось не по плечу гусарскому корнету. Отрешив 14 августа генерала от инфантеpии Артамонова, гарцевавшего в передовых линиях и дезорганизовавшего управление корпусом, Самсонов на следующее же утро сам повторил ту же оплошность – непростительную для корпусного командира и преступную для командующего армией. И затем, видя, что все пропало – и притом по его вине, – он не сумел найти единственный почетный выход из этого положения, не сумел пасть смертью храбрых во главе первого встретившегося батальона, а предпочел умереть жалкой смертью малодушных…»

После начала войны супруга Самсонова – Екатерина Александровна – из Ташкента вместе с детьми переехала в Елисаветград, где поступила сестрой милосердия в госпиталь местной общины Красного Креста. Она работала также и в уездном земстве, собирая добровольные пожертвования для госпиталя. В конце ноября 1914 года ей прислал письмо полковник Крымов. В нем он писал: «Александр Васильевич был благородный человек, каких мало. Чисто русский, отечестволюбивый офицер, о чем Вы должны сказать Вашему сыну Владимиру. Александр Васильевич роковым выстрелом взял на себя мужество отвечать за всех. Отечество и высшее руководство остались не запятнаны».

Благодаря этому письму развеялись теpзавшие душу сомнения у этой бедной женщины, на плечи которой отныне ложилась ответственность за воспитание двенадцатилетней дочери Верочки и пятнадцатилетнего сына Владимира. 15 декабря Екатерина Александровна обратилась к императору с письмом: «Мне невыразимо тяжело просить о пенсии, но забота о двух несовершеннолетних детях, в трудном материальном положении, заставляет меня беспокоить Вас, Государь, Всеподданнейшей просьбой обеспечить пенсией мое существование и детей моих, сына до двадцатипятилетнего возраста, дочь до замужества».

2 января 1915 года Совет министров рассмотрел просьбу и, приняв во внимание боевые заслуги генерала от кавалерии Самсонова, признал «повергнуть на Высочайшее Императорское Величество рапорт о предоставлении его семейству пенсионного обеспечения в размере 10 645 рублей в год». 17 января Николай II ходатайство утвердил.

Осенью 1915 года Екатерина Александровна в составе международной делегации осмотрела лагеря русских военнопленных в Аебе, Бютове, Гаммерштейне, Черске, Тухале, Арисе, Гайльберте. В поездке ей удалось установить место захоронения Александра Васильевича. Могила находилась в двух верстах от фольварка Каролиненхоф. В Виленберге Екатерине Александровне вернули медальон мужа. Со слезами на глазах она вспомнила его таким, каким он был перед отъездом в Варшаву: большим, стриженным под короткий ежик, с сединой на висках, чуть курносым, с мохнатыми черными с проседью бровями, бородой и большими глазами.

Ей удалось добиться разрешения на перезахоронение. Могилу вскрыли, тело положили в обитый железом ящик, и Екатерина Александровна повезла его в Россию. В конце ноября 1915 года Александра Васильевича Самсонова похоронили в родной земле, там, где он хотел, – на погосте Акимовской церкви.

Генерал Павел Ренненкампф

В России среди высших военачальников периода Первой мировой войны едва ли найдется имя одиознее, чем имя генерала Ренненкампфа. Именно этому человеку, пользовавшемуся безупречной репутацией и имевшему всеми признанные большие заслуги накануне и в начале войны, в последующем были предъявлены обвинения, несовместимые не то что с честью офицера, но и добрым именем гражданина.

Павел Карлович Ренненкампф родился 17 апреля 1854 года в семье потомственных дворян Эстляндской губернии. В шестнадцать лет он поступил на службу в 89-й Беломорский пехотный полк унтер-офицером, откуда через пять месяцев был направлен в Гельсингфорсское пехотное юнкерское училище. В училище Павел с усердием осваивал военные науки, и за прилежание по выпуску портупей-юнкер был награжден книгами генерала М. И. Драгомирова «Подготовка частей к бою» и трудом В. И. Андрианова «Наставление для военно-глазомерной съемки».

Полковую службу Павел Карлович начал 20 июня 1882 года. Через год был произведен в корнеты, а еще через три – в поручики. В 25 лет штабс-ротмистр Ренненкампф поступил в Николаевскую академию Генерального штаба и на третьем году обучения был произведен в ротмистры.

Окончив академию по первому разряду, П. К. Ренненкампф был причислен к Генеральному штабу и направлен для прохождения службы в Варшавский военный округ обер-офицером для поручений при штабе 14 армейского корпуса. В 1884 году он прошел цензовое командование ротой, а в последующие годы исполнял должности офицера для поручений при штабе Казанского военного округа, старшего адъютанта штаба Донского войска, начальника штаба Осовецкой крепости, начальника штаба 14-й кавалерийской дивизии.

Однако в служебном списке Ренненкампфа далеко не все было гладко. Будучи командиром 36 Ахтырского драгунского полка, Павел Каpлович «отличился» тем, что посягнул на казенный денежный сундук. Тогда командующий Киевским военным округом генерал от инфантерии М. И. Драгомиров предложил ему попросту убираться. Но сработали какие-то неизвестные связи, и он уехал в Сибирь, получив назначение на должность… начальника штаба войск Забайкальской области. В апреле 1890 года Ренненкампф был произведен в полковники, а ровно через 10 лет ему, в возрасте 46 лет, было присвоено воинское звание генерал-майор.

Через несколько месяцев имя генерала Ренненкампфа стало довольно известным в России. Летом начались нападения китайцев на охрану и служащих Восточно-Китайской железной дороги. В предпринятом строительстве и занятии русскими Порт-Артура китайцы усматривали, с одной стороны, желание русских завладеть Маньчжурией, а с другой – угрозу сильно развитому в этой местности извозному промыслу. И к исходу второй декады июня 1900 года мятежные отряды китайцев захватили почти всю линию строящейся железной дороги, уничтожив не только находившиеся там мелкие гарнизоны, но также рабочих и служащих.

26 июня последовало высочайшее повеление о вступлении войск России в Маньчжурию. Ставилась задача разгрома китайских войск и отрядов вооруженного населения. Тогда же было решено не присоединять Маньчжурию к России, а принять все меры к быстрейшему восстановлению в занимаемых русскими районах законного китайского управления.

Но раньше, чем это повеление было исполнено, китайцы 2 июля сами перешли в наступление на Благовещенск. Для защиты города и железной дороги командующим Приамурским военным округом было создано три отряда. Один из них – Забайкальский – возглавил генерал-майор Ренненкампф. В него вошли четыре батальона, две сотни казаков и 18 орудий.

21 июля Забайкальский отряд на судах прибыл в город, за неделю очистив по пути от противника весь правый берег Амура от Покровки до Благовещенска. Железнодорожная коммуникация была взята под охрану. Однако около 800 верст строящейся магистрали оставалось в руках китайцев.

По приказу командования отряд Павла Карловича направлялся на Цицикар. «Взятием Цицикара, – доносил военному министру генерал-лейтенант Н. И. Гродеков, – блистательно выполнена задача, указанная генералу Ренненкампфу. Быстрота исполнения ее превысила всякие ожидания. Выступив 24 июля из Айгуна, генерал Ренненкампф через двадцать два дня занял Цицикар. Если считать, что восемь дней он простоял у перевала через Хинган и в Мегрене, путь в 400 верст с боями был пройден за 14 дней, что составило в среднем около 30 верст в сутки. За время рейда отряд потерял 30 человек убитыми и 85 ранеными. Трофеи составили 74 орудия, около 470 пудов серебра в слитках и 14 675 монет».

Итак, целью экспедиции были не только разгром повстанческих отрядов, но и захват больших запасов серебра, которое добывалось и хранилось в этой местности. Как видно, Ренненкампф успешно справился с обеими задачами. За умелое руководство отрядом Павел Карлович был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

24 августа конный отряд Ренненкампфа численностью 922 казака при 6 орудиях оставил Цицикар. На пятый день он с перестрелкой переправился через Сунгари. Разведчики вошли в город Бодунэ. Там было захвачено две пушки и 1112 пудов серебра. Затем Павел Карлович продолжил путь на Куаньченцзы, заняв его 8 сентября. После этого его отряд без отдыха выступил к Гирину. Марш проходил успешно. Передовой отряд за сутки преодолел около 45 верст. В стычке у Сан-Чен-Туна жизнь генералу Ренненкампфу самопожертвованием спас казак Антипьев. Затем темп продвижения снизился – преодолевали перевал через Лаолин. К Гирину передовой отряд, насчитывавший 150 человек, подошел в 7 часов 10 сентября. За 20 верст до города отряд столкнулся с китайской пехотой (около 500 человек). Растерявшийся противник без боя сложил оружие.

Перед городской стеной разъезд казаков встретили парламентеры. Они указали удобное место для бивака. По их просьбе Павел Карлович назвал численность выдвигавшихся войск: 150 человек с ним, в 20 верстах – еще около 800 казаков с 6 орудиями, а за ними в 30 верстах двигалась бригада пехоты с артиллерией. Ренненкампф договорился, что в город войдет только передовой отряд. Рысью отряд направился к дому наместника Цзянь-Цзюня. Там была разоружена охрана численностью более 200 человек. Цзянь-Цзюню было предложено отдать приказ всему гарнизону сложить оружие. К исходу дня этот приказ выполнили более двух с половиной тысяч китайцев. Было взято 69 орудий, а на монетном дворе захвачено 904 пуда серебра большею частью в чеканной монете.

13 сентября отряд продолжил свой путь на Мукден. Через 10 дней его авангардная сотня вступила в Те-Линь. На этом основные военные действия в Северной Маньчжурии закончились.

Война в Китае с целью подавления «боксерского» восстания нашла слабое отражение на страницах военной истории России, точно так же, как и имена основных ее участников. И это неудивительно – действия русских отрядов были мало похожими на классические операции и бои, а скорее носили характер карательных операций. Царское правительство «стеснялось» афишировать и свои успехи по захвату больших запасов маньчжурского серебра. Тем не менее, с военной точки зрения, действия русских военных отрядов, которые происходили в форме стремительных рейдов и неожиданных для противника действий, заслуживают внимания.

Барон П. Н. Врангель у орудия захваченной им вражеской батареи.

Заслуживают уважения и те военачальники, которые были организаторами и руководителями этих отрядов, и прежде всего генерал Ренненкампф. Достаточно напомнить, что за все время операции в Китае в 1900–1901 годах в виде наград офицерам русской армии было вручено 24 ордена Св. Великомученика и Победоносца Георгия, но дважды этим орденом, 4-й и 3-й степеней, был отмечен только один человек – Павел Карлович Ренненкампф.

В наградных реляциях указывалось, что его личная энергия, выносливость и организованность позволили совершать с отрядом быстрые передвижения, занимать почти без выстрела китайские города. У него проявились такие ценные качества командира, как решительность, способность отличать главное от второстепенного. В то же время среди военачальников и общественных деятелей России нашлись люди, которые по-другому расценивали действия генерала. «Генерал Ренненкампф так сильно выделялся среди других, – писал историк А. Дмитриевский, – что не смог избежать злостных нападок со стороны завистников, объяснявших его способности беспринципностью или же неразборчивостью в средствах при достижении целей».

В Русско-японской войне Павел Карлович командовал смешанным отрядом, состоявшим из пехоты, кавалерии и артиллерии. Обыкновенно он действовал на флангах армии. Бои с сильным и искусным противником не выделили его в число заметных по удаче командиров. Правда, все без исключения современники отмечали личное бесстрашие Ренненкампфа. Храбрый генерал с маузером в руке лично водил цепи пехоты. Пребывая в гуще огня, он, словно заговоренный, почти всегда оказывался невредимым. Только один раз Павел Карлович был ранен в ногу. Это случилось 30 июня 1904 года, когда с пятью сотнями казаков проводил разведку в направлении горы Фандзяпчцзы.

Известный по книге «Пятьдесят лет в строю» Алексей Алексеевич Игнатьев лечился с Ренненкампфом в одном госпитале. Свою встречу с этим человеком он описал следующим образом:

«Проснувшись как-то на рассвете, я заметил, что простыня уже больше не движется, и желтое, одутловатое лицо соседа прикрыто косынкой. Тихо вошли санитары, перевалили его на носилки и неслышно вынесли мертвеца, пока палата еще спала. Утром на его место положили Ренненкампфа.

Я не был раньше знаком с ним, но он оказался таким, каким я его себе представлял, – обрусевшим немцем, блондином богатырского сложения, с громадными усищами и подусниками. Холодный, стальной взгляд, как и вся его внешность, придавал ему вид сильного, волевого человека. Говорил он без всякого акцента, и только скандированная речь, состоящая из коротких обрывистых фраз, напоминала, пожалуй, о его немецком происхождении. Среди дряхлеющих стариков и изнеженных сибаритов, составлявших большинство высшего командного состава, Ренненкампф, несомненно, выделялся своим здоровым, бодрым видом. Невольно вспоминалось латинское изречение: «В здоровом теле – здоровый дух». За телом своим он действительно следил. Раздеваясь ежедневно по утрам догола, при любой боевой обстановке, он обливался ведрами холодной воды. А вот духа он на войне проявил гораздо меньше. На войне ему ни разу не пришлось быть в больших сражениях. Он неизменно только охранял фланги и отступал, равняясь по остальным войскам. Впрочем, он имел свои боевые сноровки: при наступлении он выезжал всегда к передовой заставе, выбирал удобное место, чтобы пропустить мимо себя последовательно всю колонну, здороваясь отдельно с каждой частью. Люди получали впечатление, что начальник всегда не позади, а впереди них…»

Надо понимать, что это оценки не только современника, но и человека, который находился на службе у Советской власти, обвинившей Ренненкампфа в очень тяжких грехах…

Через два месяца, после выздоровления, П. К. Ренненкампф вновь возвратился в отряд, которым руководил до конца войны. За героические личные поступки генерал Ренненкампф был награжден Золотым оружием с надписью: «За храбрость» и орденом Св. Станислава 1-й степени с мечами.

По окончании Русско-японской войны генерал-лейтенант Ренненкампф был назначен командиром 7-го Сибирского аpмейского корпуса, и через несколько месяцев его имя вновь замелькало на страницах газет, но уже по дpугому поводу.

В 1905 году революционные выступления захлестнули районы Дальнего Востока и Сибири. В октябре того года железнодорожники Сибири и Дальнего Востока приняли участие во всеобщей политической стачке. Тогда это была единственная артерия, связывавшая эти регионы с центральными районами страны, по которым в обе стороны шли непрерывные потоки военных и гражданских грузов. В связи с завершением войны и отводом армии грузооборот резко возрос, а тут всеобщая политическая стачка. Железные дороги были парализованы. На больших станциях все пути были забиты вагонами с солдатами, которые возвращались из Маньчжурии. Подавить революционные выступления было поручено генералу Ренненкампфу и барону А. Н. Меллер-Закомельскому.

Главнокомандующий сухопутными и морскими вооруженными силами Дальнего Востока генерал от инфантеpии Н. П. Линевич выделил в распоряжение Ренненкампфа две дивизии полевых войск. Столько сил не выделялось ни в одну другую карательную экспедицию тех лет. Кpоме того, Ренненкампф получил 100 тысяч, а Меллер-Закомельский – 50 тысяч золотых рублей. Прикомандированным офицерам выдавалось двойное жалованье. Пpичитались и подъемные: семейным – четыре месячных оклада, холостым – два.

Правительство Николая II предоставило Ренненкампфу исключительные полномочия. «Генерал Ренненкампф для подобной задачи был вполне подходящим человеком, – писал барон фон Теттау. – После генерала Мищенко это был один из наиболее выдающихся генералов. Если этот генерал во время войны и не дал военных успехов, то все же он обнаружил достаточную энергию, пользовался доверием войск. Читинская республика быстро исчезла только благодаря энергичным действиям этого бесстрашного человека».

В ночь на 10 января казаки окружили железнодорожные мастерские в Харбине. Против pабочих были выставлены артиллерия и пулеметы. К рассвету восставшие были разоружены и арестованы. Генерал Ренненкампф из Харбина выехал на запад. В двух эшелонах с ним следовало четыре роты пехоты пpи двух орудиях и четырех пулеметах, а также команда и запасы материальных средств для восстановительных работ на железнодорожных путях и телеграфной линии. 12 января отряд под его руководством разгромил группу большевиков на станции Маньчжурия, захватив ее руководителя А. И. Попова. Отсюда Ренненкампф телегpафиpовал в Читу: «Стачечники и забастовщики, захватив в свои руки железную дорогу, почту и телеграф, поставили Россию и армию в безвыходное положение… Предупреждаю, что в случае военного сопротивления… я прибегну к беспощадным мерам, дабы в корне пресечь опасность, влекущую Россию к явной и неминуемой гибели».

Перепись пленных германцев.

Экспедиционные войска продвигались медленно. Полусуточный путь от станции Маньчжурия до Читы был преодолен за неделю. Ренненкампф так объяснял это царю: «Зараза проникла глубоко в войсковые части, расположенные в области. Революционеры захватили около 25 тысяч винтовок и собираются оказать сильное вооруженное сопротивление».

Чувствуя сеpьезную опасность от окpестных рабочих дружин, Ренненкампф призвал на помощь Меллер-Закомельского, которого Павел Карлович попросил занять Верхнеудинск, Петровский завод, Хилок, Мозгон и 22 января прибыть в Читу. Под ударами объединенных сил 23 января революционная Чита сдалась. Город был объявлен на военном положении. Началось наведение поpядка. Только по 10 известным процессам временного военного суда пpи Ренненкампфе было вынесено 77 смертных, 15 каторжных и 18 тюремных приговоров. Кроме того, большое число рабочих и служащих, большевиков и беспартийных были расстреляны без суда Меллер-Закомельским.

Услуга генерала Ренненкампфа по подавлению восстания против самодержавия была достойно отблагодарена Николаем II. Из рук царя Павел Карлович получил бриллиантовые украшения к Золотому оружию. Но тогда либеральная пресса начала кричать во весь голос, что у Ренненкампфа «награда за боевую отвагу слита воедино с подношением за преступление против собственного народа».

После этих кровавых событий многие в России считали карьеру Ренненкампфа конченой. Но только не сам Павел Карлович, который был назначен командиром армейского корпуса, который дислоцировался в Царстве Польском на границе с Германией.

На этот раз проявились другие стороны характера «железного» Ренненкампфа. Узнав, что в состав его корпуса входит Смоленский драгунский полк, которым командует князь Белосельский-Белозерский, имевший сильные связи при дворе, Павел Карлович быстро подружился с князем и начал всячески расхваливать его в приказах по корпусу. Князь не остался в долгу – в 1912 году генерал от кавалерии Ренненкампф вступил в командование Виленским военным округом, по мобилизационному расписанию в случае войны на базе которого должна была формироваться 1-я армия.

19 июля 1914 года генерал Ренненкампф согласно мобилизационному плану вступил в командование 1-й (Неманской) армией Северо-Западного фронта. Ей, исходя из замысла Ставки, предстояло проявить себя, выполнив задачу по овладению Восточной Пруссией включительно до Нижней Вислы. И вечером 31 июля генерал Ренненкампф получил директиву, в которой приказывалось 4 августа перейти в решительное наступление в обход Мазурских озер с севера с целью разбить противостоящего противника, отрезать его главные силы от Кенигсберга.

Документов и воспоминаний о том, как планировал штаб 1-й армии эту наступательную операцию, не сохранилось. Но нужно понимать, что это была первая операция начала войны: войска еще не завершили свое отмобилизование и развертывание, сведения о противнике были весьма скудными, сама методика подготовки таких операций отсутствовала, а штабы имели только опыт учений, который с большой натяжкой можно было применить на практике. И, что самое главное, вышестоящий фронтовой штаб практически не участвовал в этом процессе. Поэтому лучшее, что мог сделать командующий армией в такой обстановке, это выслать вперед кавалерийские разъезды для разведки противника и двинуть основные силы войск вперед. Ренненкампф и сделал это.

Первое фронтальное столкновение с противником почти равными силами произошло на правом фланге армии у Сталюпенена (ныне город Нестеров Калининградской области). Русские войска одержали победу над 1-м армейским корпусом генерала Франсуа и вынудили его отступить к Гумбиннену (ныне Гусев). Бои у Сталюпенена, несмотря на поражение, имели для немцев большое стратегическое значение. Они давали возможность исправить ошибочное предположение о направлении удара правым флангом 1-й армии на Роминтенскую пущу. Но и с юга следовало ожидать вторжение в Пруссию 2-й армии, корпуса которой подходили к государственной границе.

Пока германское командование решило основные свои силы двинуть против 1-й армии и разбить ее двойным ударом: с севера 1-м корпусом под командованием Франсуа и с юга 17-м корпусом, возглавляемым Макензеном. В направлении Гольдапа предусматривались вспомогательные действия 1-го резервного корпуса под командованием Белова.

Начиная с 7 августа, 40 часов на 75-километровом участке продолжалось сражение в районе Гумбинена. И на этот раз русским (64 тысячи человек, 408 оpудий, 252 пулемета, 130 кавалерийских эскадронов) повезло больше, чем германцам (75 тысяч человек, 452 орудия, 224 пулемета, 60 эскадронов).

Успех сражения под Гумбиненом был достигнут прежде всего за счет распада его на отдельные очаги, а также смелых и решительных действий корпусов. Вклад же самого Ренненкампфа в это сражение весьма скpомен. Не было даже общего плана действий соединений армии. Командующий практически не оказал никакого влияния на ход боевых действий. Мыслями и чувствами Ренненкампфа в то время владела француженка Мария Соррель. Генеpал pедко выходил из палатки своей любовницы. Тем не менее за победу под Гумбиненом Павел Карлович был награжден орденом Св. Владимира 2-й степени с мечами.

Победа была полной. Перед 1-й русской армией открывалась дорога в Восточную Пруссию, и нужно было наращивать усилия для развития достигнутого успеха. Для этого у Ренненкампфа было в резерве 6 кавалерийских дивизий генерала Хана Нахичеванского. Оставалось немногое – дать приказ на преследование отходящего противника. Но его не последовало. По приказу Ренненкампфа соединения в течение двух суток отдыхали. Благоприятный момент для закрепления достигнутой победы был упущен.

Поражение под Гумбиненом и известие о переходе государственной границы соседней 2-й русской армии сильно беспокоили командование 8-й немецкой армии. Вечером 7 августа генерал Маритвиц отдал приказ об отступлении. Он доносил в главную квартиру: «Ввиду наступления крупных сил русских с рубежа Варшава, Пултуск, Ломжа не могу использовать обстановку впереди моего фронта и уже ночью начинаю отход к Западной Пруссии. В предельной степени использую железнодорожные перевозки».

Одновременно с отходом своих войск штаб 8-й германской армии продолжал внимательно изучать обстановку. Задача облегчалась тем, что русские всю оперативную информацию передавали по радио открытым текстом и задержкой наступления войск 1-й армии.

Убедившись в пассивности действий Ренненкампфа, немецкое командование решило изменить ранее принятый план об отступлении своих войск за Вислу и, прикрывшись частью сил от 1-й армии Ренненкампфа, основную часть войск двинуть против 2-й армии Самсонова. Выполнение этого плана было поручено новому командующему 8-й армией генералу П. Гинденбургу. Как известно, этот план немецкого командования был удачный, хотя Гинденбург позже писал, что во время разгрома 2-й русской армии Самсонова «… армия Ренненкампфа стояла на северо-востоке подобно грозовой туче. Стоило бы ему перейти в наступление и мы были бы разбиты. Озабоченность, с которой я в эти дни смотрел на немецкую армию, знали лишь немногие. Но Ренненкампф двигался медленно».

Дороги войны…

И в самом деле, русской стороне действия противника были неизвестны в течение двух суток. 9 августа генерал Ренненкампф в приказе подчеркивал, что «противник отошел 7 августа на несколько верст и закрепляется». Наступление соединений 1-й армии возобновилось лишь 10 августа. Чеpез четыре дня, двигаясь вперед и не встречая сопротивления, войска армии вышли на рубеж Дамерау, Велау, Алленбург, Гердауен, Бартен, Розенталь. 13 августа был установлен отход немцев, но не было еще известно, куда отошли их корпуса: под Кенигсберг или же к реке Висла. Командующий Северо-Западным фронтом, не разобравшись с той обстановкой, приказал генералу Ренненкампфу выполнить в ближайшие сутки две задачи: обложить двумя корпусами (до замены их резервными дивизиями) Кенигсберг и преследовать противника, отходившего к Висле. Таким образом, 1-я русская армия частью сил привязывалась к крепости, а другой нацеливалась на выход к побережью.

В то же вpемя генерал Гинденбург собрал против соседней 2-й армии все силы, какие только мог, нанес ей 13–16 августа решительное поражение. Сведения о тpудном положении во 2-й армии в штабе фронта стали известны лишь 14 августа. Генералу Ренненкампфу была направлена телеграмма: «Части, отступавшие перед Вами, перевезены по железной дороге на фронт 2-й армии и упорно атакуют у Бишофсбурга, Гильгенбурга и Сольдау. Алленштейн занят нами. Окажите содействие 2-й армии своим движением возможно далее вперед левым флангом на Бартенштейн, выдвижением в сторону Бишофсбурга своей кавалерии. 6-му корпусу приказано двинуться от Бишофсбуpга на Пассенгейм».

Выполняя это приказание, соединения 1-й армии к исходу 15 августа вышли на рубеж – устье реки Дейме, Георгелау, Клинденберг, Скандау. На следующий день генерал Ренненкампф продолжал выдвижение корпусов на помощь соседям. Разрыв между ними был еще по-пpежнему велик. После неоднократных безрезультатных попыток вырваться из окружения коpпуса 2-й аpмии стали сдаваться. Запоздалые указания командующего Северо-Западным фронтом уже не могли повлиять на разыгравшуюся трагедию.

Тепеpь у противника появились реальные предпосылки для разгрома и pусских в Восточной Пруссии. 8-я армия получила с французского фронта два корпуса и 8-ю кавалерийскую дивизию. Генерал Гинденбург развернул ее главные силы на линии Ортельсбург, Мельзак с целью не допустить отхода левого фланга 1-й русской армии. Он стремился отрезать ее от Среднего Немана и, прижав к болотам Нижнего Немана, уничтожить.

23 августа 8-я немецкая армия начала наступление. В промежуток между озерами пошла обходная колонна из трех корпусов, двух кавалерийских дивизий, а севернее – главная группа в составе пяти корпусов с 616 орудиями. 1-я и 8-я кавалерийские дивизии находились в резерве. Маневр Гинденбурга облегчался тем, что Ренненкампф, дезинформированный ложной радиограммой противника о переброске двух корпусов к устью pеки Дейме, все свое внимание сосредоточил на правом фланге. Туда был направлен, в частности, вновь прибывший 26-й корпус.

24 августа по всей линии завязались авангаpдные бои. Вскоре обнаружилось сильное давление противника на 43-ю пехотную дивизию. Генерал Ренненкампф принял меры по усилению своего левого фланга, направив к Бенгейму 72-ю пехотную дивизию из Даркемена и 54-ю пехотную дивизию из Инстербурга. Кроме того, 29-й пехотной дивизии 20 корпуса он приказал перейти с правого фланга армии к Даркемену.

На следующий день в сражение вступили главные силы. Севернее Мазурских озер атаки немцев были остановлены. Однако 43-я пехотная дивизия, вновь атакованная с фронта и с фланга, не удержала своих позиций. Она отошла в район Лиссен, Кальнишкен. Противнику удалось совершить двумя корпусами глубокий обход левого фланга армии. В этой обстановке Павел Карлович пытался спасти положение перегруппировкой 28-й пехотной дивизии 20-го корпуса с реки Дейме в район Гольдапа (на расстояние 160 верст) конницы Хана Нахичеванского и 2-й гвардейской кавалерийской дивизии генерала Рауха.

Вечером 28 августа генерал Ренненкампф принял решение на отход армии. Три корпуса правого крыла (26-й, 3-й и 4-й) организованно достигли линии Спанагельн, Иедлаукен к утру. На левом фланге обстановка складывалась тяжелая. Под непрерывными ударами немцев 72-я пехотная дивизия отошла за реку Гольдап. Отходила и 43-я пехотная дивизия. 2-й корпус занял pубеж от Коваррен до Витгирен. 20-й корпус разместился в pайоне Мацволя, Гавайтен и Киссельн.

Командующий Северо-Западным фронтом торопил генеpала Ренненкампфа: «Отводите войска центра и правого фланга возможно быстрее… Сделав переход не менее 45 верст, войска выйдут из затруднительного положения». В первую очередь Павел Карлович начал отвод 26, 3 и 4 корпусов. Оставлялось и сильное прикрытие. 2-й корпус должен был оборонять занимаемый рубеж, а 20-му приказывалось наступать на Гольдап.

На деле все сложилось по-другому. 2-й корпус по личному решению его командира генерала Слюсаренко перешел в наступление и в полдень 29 августа сбил передовые отряды немцев. 20-й же корпус так и не смог выполнить поставленную задачу.

30 августа немцы заняли Гольдап. Натиск противника в этот день ослабел, но генерал Ренненкампф не желал останавливаться и в 17 часов 30 минут отдал приказ о дальнейшем отступлении армии в пределы России: 3-му корпусу – на Вильковишки, 4-му – южнее, 2-му и 26-му – на Средники, конному корпусу – на Кунигишки. Сам же генерал Ренненкампф уехал со штабом в неизвестном напpавлении.

Командующий Северо-Западным фронтом, не имея с ним связи и не зная местонахождения 4, 2, 20-го корпусов, послал кружным путем через Вильно на имя командира 3-го корпуса генерала Епанчина депешу с приказам «немедленно перейти в наступление 3-му и 26-му корпусам». Не получилось. Поведение командующего аpмией было осуждено генералом Жилинским. Он докладывал: «У генерала Ренненкампфа приложено больше работы о безопасности штаба, чем об управлении армией, которое в последние дни совершенно отсутствует. Генерал Ренненкампф доложил, что уезжает в Вильковишки и отводит 3-й и 26-й корпуса на восток. Таким образом, он бросил на произвол судьбы остальные корпуса его армии. Штаб генерала Ренненкампфа ехал вместе с ним в Вильковишки, однако прямой проводной связи до сих пор нет. Поведение командующего 1-й армией исключало всякую возможность управления… Он за прошлые сутки четыре раза менял место своего пребывания и каждый раз снимал аппарат. При таких условиях связь поддерживаться не может. Сегодня в 6 часов вечера он опять снял аппарат, заявив, что уезжает в Вильковишки».

Прощание…

Верховный главнокомандующий несколько иначе оценивал ситуацию: «Неприбытие генерала Ренненкампфа, в связи с его личными свойствами, наводит на мысль, что он вероятнее всего поехал к армии для руководства вверенными ему войсками». Великий князь Николай Николаевич повелел «принять меры к тому, чтобы отыскать генерала Ренненкампфа и установить с ним связь».

31 августа командующий 1-й армией объявился в Ковно. По этому поводу начальник штаба фронта доносил в Ставку: «Известие это так невероятно, что вторично его проверяем». Утром следующего дня генерал Ренненкампф известил Жилинского, что все корпуса 1-й армии успешно вышли из боя, на что получил такой ответ: «От всего любящего вас сердца благодарю за радостную весть. Поблагодарите геройскую 1-ю армию за ее труды. В вашей энергии и помощи божьей уверен». Через несколько часов Ренненкампф послал Жилинскому еще одну телеграмму. В ней он отмечал, что 1-й армии нужен лишь короткий срок для отдыха и она опять будет готова к бою. Вскоре выяснилось, однако, что корпуса понесли такие огромные потери, что армия надолго выведена из состояния боеспособности. За время отхода она потеряла около 80 тысяч пленными и 150 орудий.

3 сентябpя немецкие войска вышли к границе с Россией, где и остановились по приказу Гинденбурга. Днем позже вместо генерала Жилинского в командование Северо-Западным фронтом вступил генерал от инфантеpии Н. В. Рузский. По его приказу к 6 сентября 1-я армия для восстановления боеспособности была отведена за Неман. Таким оказался финал ее вторжения в Восточную Пруссию.

Через два месяца часть коpпусов 1-й армии участвовали в Лодзинской операции. Она проходила с 29 октября по 6 декабря 1914 года. Это было последнее сpажение, в котором генерал Ренненкампф руководил войсками. За 18 дней до завершения Лодзинской операции Павел Карлович был отстранен от командования армией и назначен в распоряжение военного министра.

«Причиной отстранения от должности генерал-адъютанта Ренненкампфа, – писал Рузский, – послужила проявленная им полная неспособность управлять подчиненными ему войсками как во время ведения ими боя, так и в период маневрирования до боя и после него. Эта причина имела своими последствиями постановку соединений армии в крайне невыгодное положение перед боем и в бою, чрезмерные потери в личном составе в результате неестественно большой убыли и крайнего утомления войск от многочисленных передвижений. Низкий уровень управления армией отрицательно сказывался и в отношении соседних армий, поскольку соединения армии не только не могли принять должного участия в совместных действиях с другими армиями, но, наоборот, сами часто нуждались в поддержке со стороны других армий. Генерал-адъютант Ренненкампф в большинстве случаев совершенно не давал себе отчета в общем положении дел и даже не всегда понимал, достижения каких целей требует от него окружающая обстановка».

В первые дни войны генерал Ренненкампф поклялся на мече, что он отрубит себе руку, если не возьмет Берлин. Однако рубить себе руку Павел Карлович не стал, когда бесславно осрамился как военный руководитель.

«Крикливый, шумливый и лично, бесспорно, храбрый, он и потом, когда его отстранили от командования войсками, сохранил за собою репутацию хотя и ощипанного, а все же «орла», который, может быть и сдуру, лезет только вперед, расшибает себе голову, но не теряет отваги», – говорил о Ренненкампфе хорошо знавший его полковник А. В. Ильин. В обществе Павла Карловича всегда считали энергичным генералом. Впечатление его высокой энергии производила сама фигура генерала с великолепной военной выправкой, его короткие отрывочные ответы и быстрые движения. Он обладал необычайной подвижностью. В мирное время его нередко в течение дня видели то в одном, то в другом месте дислокации частей.

Ренненкампфа многие обвиняли в гибели 2-й армии, в самоубийстве генерала А. В. Самсонова. Но его собственная судьба была еще более трагична, чем судьба командующего 2-й армией.

После первой неудачи русских войск, отчасти по его вине, а еще более чужой, Павел Карлович пал духом. Его угнетали и приводили в бешенство умело распространяемые слухи, будто Ренненкампф предал Самсонова. Поэтому весной 1915 года по настоянию генерала Ренненкампфа было назначено расследование пpичин разгрома 2-й армии. Его проведение было возложено на генерал-адъютанта Баранова. Результаты были представлены государю. «Мне кажется, – писал князь Орлов, – что отчет генерал-адъютанта Баранова относительно генерал-адъютанта Ренненкампфа не очень удачно составлен, то есть немного легкомысленно и, кроме того, в нем чувствуется как бы рука Сухомлинова, который во что бы то ни стало хотел его потопить; по крайней мере на меня этот отчет производит впечатление, что у Баранова сложилось недостаточно ясное понятие о деле».

Павел Карлович искал возможность реабилитации, хотел вновь вернуться в строй. По личной просьбе его принял военный министр А.А. Поливанов, который в ходе беседы недвусмысленно дал понять, что поручать или не поручать ему вновь командование войсками зависит, конечно же, от решения Ставки. При этом он сказал, что его личное мнение таково, что «доверие к нему войск и общества потеряно».

Вскоре Алексея Андреевича попросили высказать свое мнение о дальнейшем порядке службы генерал-адъютанта Ренненкампфа. В ответе от 11 июля 1915 года он писал следующее: «Генерал-адъютант фон Ренненкампф обладает большой энергией при крайне ограниченных военных дарованиях и при отсутствии хорошего нравственного воспитания. Качества эти проявились в нем с большей очевидностью по мере расширения на служебном поприще его прав и обязанностей.

…Наступившая война вывела генерал-адъютанта фон Ренненкампфа на широкую деятельность командующего армией. В первое время великолепная гвардейская кавалерия, которую он расходовал без соответствия в силах над оборонявшимся противником, дала ему возможность широко рекламировать свою личную энергию и продвижение армии вперед. Но тотчас же, как только неприятель усилился и стал маневрировать, военная ограниченность командующего армией сказалась во всей силе, превратилась уже в панику, и по России в августе 1914 года разнеслась молва, что генерал Ренненкампф бросил армию и бежал.

В такой же обстановке и с еще худшими последствиями для войск сложилась его растерянность и паника в ноябрьские дни. Войска видели и чувствовали на себе бестолковость управления войсками военачальником. Оставление же армии в критические минуты и приближенность к нему дельцов из евреев создали вокруг него тяжкие легенды. Появление генерал-адъютанта фон Ренненкампфа в действующей армии, после создавшейся около его имени молвы и при настоящих тяжелых условиях войны, считаю совершенно невозможным. Ему, по мнению моему, надо ожидать окончания войны и тогда выступить с защитой себя против этой молвы и против той, обоснованной на документах критики, которая возникает по поводу его действия как командовавшего армией».

Позиция русской пехоты.

Генерал-лейтенант А. И. Деникин, будучи в 1917 году начальником штаба Верховного главнокомандующего, также ознакомился с объемистым томом следственного дела. По его оценке «оно, составленное документально, объективно и очень подробно, вскрыло стратегические ошибки Ренненкампфа – такие, впрочем, какие могут быть и у других командующих, но ни малейшего признака нелояльности». Поскольку шла война, дело генерала Ренненкампфа было прекращено и погребено в архивах Ставки. Общественной реабилитации он не получил, в глазах большинства людей, не разбирающихся в военной обстановке, над ним по-прежнему висело чудовищное обвинение в измене.

Генерал Ренненкампф в армию не возвратился и долгое время находился в распоряжении военного министра с содержанием 12 тысяч рублей в год. 2 октября 1915 года он написал рапорт на имя императора следующего содержания: «Расстроенные домашние обстоятельства лишают меня возможности продолжать службу и потому прошу уволить меня от службы с преимуществами по закону». Через четыре дня Николай II рассмотрел просьбу Павла Карловича и подписал приказ об увольнении от службы с награждением мундиром и пенсией из государственного казначейства 6 тысяч рублей и из эмиритальной кассы военного сухопутного ведомства по 2145 рублей в год. К этому времени Павел Карлович прослужил в русской армии 45 лет и 4 месяца.

Почти два года Павел Карлович занимался лишь семейными делами. Он был трижды женат, и от каждого брака имел по дочери: от первого – Ираиду-Германию (1885 года рождения), от второго – Лидию (1891 года рождения), от третьего – Татьяну (1907 года рождения). В 1911 году он удочеpил Ольгу – падчерицу от третьей жены, бывшей вдовы греческого подданного, дворянки Веры Николаевны Красан. Высочайшим указом девочке было разрешено принять русское подданство, фамилию Ренненкампф с отчеством Павловна и пользоваться правами потомственного дворянства.

В мае 1917 года Временное правительство создало комиссию по расследованию действий бывших министров. В чеpный список попал и был арестован генерал Ренненкампф. Павел Карлович обвинялся в том, что он и чины штаба 1-й аpмии якобы незаконно присвоили себе большое количество захваченного в Восточной Пруссии имущества и вывезли его в Россию. В обросшем, с трудом шаркающем ногами арестанте трудно было узнать некогда бравого и храброго генерала. А ведь он доводил до обморока командиров полков, заставляя на маневрах войска побивать рекорды скорости переходов, загоняя людей и в зной и вьюгу до полусмерти, чтобы только показать, на что способен энергичный генерал.

Расследование этого дела не оказалось сложным для полковника С. А. Коренева. Почти сpазу удалось установить, что ткани из разграбленных немецких магазинов, пианино, граммофоны, сервизы и другие ценные вещи действительно вывозились в Россию. Ренненкампф, стремясь прекратить мародерство, 7 августа 1914 года повесил несколько солдат. Через три дня в присутствии личного состава одного из полков расстрелял еще шесть мародеров. Но этими акциями он ничего добиться не смог. Мародерство продолжалось, правда, в скрытой форме.

Обвинения, выдвигаемые в отношении Павла Карловича, касались его лишь косвенно. Лично он взял себе на память дешевенький альбом с фотографиями Вильгельма и его родственников да два старинных ружья. Зато оба его адъютанта брали все, что плохо лежало. Это стало возможным, как отметило следствие, благодаря попустительству со стороны командующего армией, а иногда даже покровительству своим любимцам. Он лишь тpебовал, чтобы во время чуть ли не ежедневных попоек они не отставали от своего шефа, а также безропотно переносили бы генеральские капризы и вечную генеральскую ругань.

В ходе работы комиссии открылись страницы карательной экспедиции 1905–1906 годов, когда Ренненкампф покрыл себя громкой «славой» свирепого усмирителя революционеров. Следствие по этому вопросу проводил прокурор иркутской палаты. Боевая деятельность Ренненкампфа в качестве командующего армией комиссию не интересовала. Она искала в правонарушениях гражданские мотивы.

Освобождения Павла Карловича добивалась его супруга Вера Николаевна. После долгой тяжбы она попала на пpием к полковнику Кореневу, заявив: «Знать я не хочу ваших к нему придирок. Его вся Европа знает, Франция за свое спасение ему почетную саблю прислала, а тут нате, вдруг, тюрьма. Вы с этой тюрьмой поосторожнее будьте, смотрите, как бы самим туда не угодить, когда большевики одолеют». Тогда на это Коренев только усмехнулся, но через два месяца слова эти оказались пророческими.

Позже А. Ф. Керенский вспоминал: «Госпожу Ренненкампф я в последний раз видел после большевистского переворота, уже в первых числах ноября 1917 года. Какими-то судьбами она в это время встречает меня на одной частной квартире и просит дать ордер в тюрьму об освобождении Ренненкампфа и выдаче его ей на поруки. Тюрьма эта, на Казачьем плацу, куда я раньше еще перевел Ренненкампфа, была уже, как и все в Петрограде, во власти большевиков. Железнодорожные поезда повсеместно почти не ходили, всюду шли грабежи и убийства, все стояло в полном хаосе. Наши предписания и распоряжения в новых условиях, конечно, гроша ломаного не стоили, однако, получивши ордер, боевая дама сумела не только выцарапать своего мужа от большевиков, но и увезла его в Таганрог, где у нее был родственник греческий консул. Как ей это удалось, я до сих пор постичь не могу, могу лишь сказать, что такая бой-баба напоминала во всех своих операциях неустрашимого полководца».

Гражданская война полыхала в России. Павел Карлович полностью отстранился от общественной жизни. Он жил в Таганроге под чужим именем, смирясь со своей судьбой. Но однажды ночью в его дверь громко постучали:

– Гражданин Смоковников! Вам телеграмма.

Он открыл. На пороге стояли чекисты:

– Гражданин Смоковников, вы… Ренненкампф?

Внешность старца по-прежнему была достаточно выразительной. Его портреты в свое время часто мелькали на страницах газет. Отпираться было бесполезно. Ренненкампф хорошо понимал, что большевики никогда не простят ему 1906 года, когда, возглавляя карательный отряд, расстреливал рабочих. Революционный трибунал вынес ему смертный приговор. Генерал-адъютант генерал от кавалерии Ренненкампф был расстрелян накануне своего 64-летия…

Генерал Николай Юденич

Российская империя, начиная войну против Германии и Австро-Венгрии на западе, также готовилась к войне с Турцией, в правительстве которой были сторонники Германии. 22 июля 1914 года в глубокой тайне был подписан германо-турецкий договор. После этого в течение нескольких месяцев русская дипломатия делала все возможное для того, чтобы избежать войны с Турцией, а германская для того, чтобы втянуть Турцию в войну в качестве своего союзника. В этой сложной дипломатической игре победил Берлин. 29 октября турецкий флот под командованием немецкого адмирала Сушона вышел в Черное море и без объявления войны неожиданно обстрелял Севастополь, Одессу, Феодосию и Новороссийск. 2 ноября в ответ на нападение турецкого флота Россия объявила Турции войну. Ведение военных действий возлагалось на отдельную Кавказскую армию, которой формально командовал наместник царя на Кавказе граф Воронцов-Дашков, а реально – в то время числившийся начальником штаба этой армии генерал Н. Н. Юденич. Во время Первой мировой войны именно этому человеку принадлежали те великие победы, которыми по праву гордилась Российская империя.

Николай Николаевич Юденич родился в 1862 году в Москве, где и закончил Александровское военное училище. Затем, после успешного окончания Николаевской академии Генерального штаба, он почти 15 лет проходил службу в Туркестанском военном округе.

С началом Русско-японской войны полк, которым командовал Юденич, был переброшен на Дальний Восток. За отличие в сражении под Мукденом весь личный состав полка был удостоен особого знака отличия с надписью: «За Янсынтунь. Февраль 1905 года». Сам Николай Николаевич получил Золотое оружие.

Летом того же года он стал командиром бригады. Его умелое управление войсками на поле боя было отмечено орденами Св. Владимира 3-й степени и Св. Станислава 1-й степени, украшенными скрещенными мечами.

В январе 1913 года Юденич назначается начальником штаба Кавказского военного округа с производством в генерал-лейтенанты. В течение последующих полутора лет он много сделал для того, чтобы изучить вероятного противника, свои войска и местность. Это помогло генералу с началом войны быстро овладеть инициативой, одержать ряд побед и завоевать доверие командиров, штабов и войск.

Операции на Кавказском фронте начались встречными сражениями на Эрзерумском направлении. 2 ноября Сарыкамышский отряд Кавказской армии, перейдя границу, уже 7 ноября захватил Кеприкейскую позицию в 50 километрах от Эрзерума, а также ряд других важных пунктов. 21 ноября русские войска на Кавказе перешли в общее наступление, нанесли туркам поражение и отбросили их. Но после этого, учитывая, что наступила зима и дальнейшее наступление было затруднено, Кавказская армия перешла к обороне.

15 декабря 1914 года весь 10-й турецкий корпус сосредоточился у Сарыкамыша. Кольцо окружения, не без помощи местных курдов, почти сомкнулось. Задуманный турецким главнокомандующим план операции, казалось, осуществился. Между тем, благодаря принятым штабом Кавказской армии мерам, силы русских у Сарыкамыша все прибывали. Они имели здесь уже около 22 батальона пехоты, 8 конных сотен, более 30 орудий, почти 80 пулеметов против 45 турецких батальонов. И в этот день все турецкие атаки были отражены.

Вечером генерал Юденич получил от командующего армией приказ: «Ввиду прорыва турок предлагаю вам вступить в командование войсками 1 Кавказского и 2 Туркестанского корпусов…

Вы должны разбить турок у Сарыкамыша и открыть себе выход на Карс вдоль железной дороги, а при невозможности – идти даже по обходным путям в направлении к Карсу, уничтожая турок, которые перебросились с Ольтынского направления на пути между Сарыкамышем и Карсом.

Для облегчения вашего движения можно уничтожить часть ваших обозов и бросить излишние тяжести. В случае недостатка продовольствия широко пользуйтесь местными средствами.

Сам я переезжаю в Александрополь, чтобы принять дальнейшие меры. Необходимо, чтобы связь ваша с Тифлисом и Александрополем не прерывалась, организуйте ее на Кагызман, откуда до Каракурта есть летучая почта».

К вечеру 16 декабря в лесу севернее вокзала было замечено скопление больших сил турок. Солдаты сторожевой заставы 80 Кабардинского пехотного полка перехватили турецкого аскера с приказом, адресованным командиру 10-го корпуса. В нем имелись указания на ночную атаку.

Принятие трудного решения.

Действительно, около 22 часов 3-й батальон 1-й Кубанской пластунской бригады, занимавший высоту Орлиное гнездо, вокзал и мост на шоссе, был атакован колоннами турок. Этот участок являлся наиболее опасным, так как непосредственно за ним находились склады боеприпасов и продовольствия. Под давлением наступавших пластуны вынуждены были отходить к Сарыкамышу. Начальник вокзального сектора обороны командир 1-го Запорожского казачьего полка полковник И. С. Кравченко пытался остановить бегущих солдат, но был убит. А противник захватил вокзал, ворвался в центральную часть селения, занял казармы Елисаветпольского пехотного полка. Лишь к утру 17 декабря серией контратак, проведенных по приказу генерала Юденича, прибывшего на командный пункт отряда, удалось сдержать продвижение турок.

В полдень того же дня дежурный по штабу Кавказской армии получил телеграмму из Ставки. В ней предписывалось генерал-лейтенанту Юденичу вступить в командование армией. Граф Воронцов-Дашков отзывался в резерв Верховного главнокомандующего. Ставка требовала локализовать прорыв противника и восстановить положение.

Оценив обстановку, Николай Николаевич принял решение нанести одновременный удар главными силами с фронта на Сарыкамыш, Ардаган и Ольты и обходящими отрядами в тыл противнику. Успех предполагалось достичь за счет скрытной перегруппировки частей 39-й пехотной дивизии, двух Кубанских пластунских бригад, а также двух артиллерийских дивизионов, подходивших из Карса.

22 декабря русские внезапно для турок атаковали на широком фронте. Они окружили в горно-лесном массиве у Сарыкамыша части 9-го корпуса. Рота 154 Дербентского пехотного полка прорвалась в глубину вражеской обороны. Она захватила командира корпуса и всех трех командиров дивизий со штабами. Были взяты в плен остатки разгромленных частей и захвачена их материальная часть. 30-я и 31-я турецкие пехотные дивизии 10-го корпуса, понесшие большие потери, начали поспешно отступать на Бардус. Еще раньше Сибирская казачья бригада, усиленная Ардаганским отрядом, во взаимодействии с Ольтынским отрядом нанесла поражение туркам, занимавшим город Ардаган, захватив до тысячи пленных и много трофеев.

Для содействия отступавшим войскам 10-го корпуса турки силами 32-й пехотной дивизии предприняли контрудар из района Бардуса во фланг и тыл Сарыкамышского отряда, который вел бои с 11-м корпусом на укрепленном пограничном рубеже. Удар был отражен отрядом генерала Баратова, левая колонна которого в ночном бою в районе Бардуса захватила в плен остатки 32-й пехотной дивизии – две тысячи солдат. Этот успех разрешил кризис на правом крыле Сарыкамышского отряда.

Атаки 11-го турецкого корпуса ослабли. Главные силы Сарыкамышского отряда, оборонявшиеся на рубеже Ени-кей, Баш-кей, получили от Юденича задачу перейти в наступление. Войска медленно продвигались в глубоком снегу, встречая упорное сопротивление турок. Дело доходило до штыковых схваток. Русское командование решило обойти их левое крыло, закрепившееся на горной позиции к западу от селения Кетек. Приказ на этот нелегкий маневр получил 18-й Туркестанский стрелковый полк с четырьмя горными орудиями. Ему предстояло преодолеть 15 км горной местности. С трудом прокладывая дорогу в снегу, нередко перенося на руках тяжелые орудия по частям и боеприпасы, продвигался этот полк. Когда он появился в тылу 11-го турецкого корпуса, противник в панике отступил.

С офицерами Кавказской армии.

В ночь на 29 декабря турки начали отход на Ольты. На высотах к северо-западу от Сегдасора вновь заняли арьергардную позицию по обе стороны шоссе. На рассвете русские организовали преследование, но, пройдя 8 км, были остановлены сильным артиллерийским огнем. Тем не менее 2-я Оренбургская казачья батарея смело развернулась на открытой местности и открыла ответный огонь. Стрелки рассредоточились правее и левее шоссе. Турки, упреждая обход своих флангов, отступили на 3–4 км. Следующую ночь отряд провел в поле, выделив для разведки и наблюдения за противником в Сегдасоре три сотни сибиряков и одну с конно-пулеметной командой – в Авдосте.

Так как позиция турок была изучена засветло, то ее решено было атаковать на рассвете. Стрелки действовали на правом, а три роты 263-го Гунибского пехотного полка – на левом фланге. Стрелкам сразу сопутствовала удача. Гунибцы попали под перекрестный огонь и потеряли до 40 человек убитыми, но все же упорство турок сломили окончательно. Они бежали через Ольты на Нориман и Ит, по Сивричайской долине, многие – просто в горы. Были захвачены пленные и одно полевое орудие. Сражения войсками Кавказской армии на своей территории были выиграны.

К 5 января 1915 года русские войска, перейдя государственную границу, вышли на рубеж селений Ит, Арди, Даяр. Перед Кавказской армией открылись благоприятные возможности для развития наступления в глубь Турции. Продолжавшаяся почти месяц на фронте более 100 и в глубину на 100–150 км Сарыкамышская операция завершилась победой русских войск. Ущерб, нанесенный противнику, исчислялся в 90 тысяч человек убитыми, около 20 полевых и до 50 горных орудий. Потери русских составили около 26 тысяч убитыми, ранеными и обмороженными. За проявленное на поле боя мужество более тысячи офицеров и солдат Кавказской армии были представлены к различным наградам. Ее командующий получил чин генерала от инфантерии и орден Св. Георгия 4-й степени.

Итак, Кавказская армия перенесла военные действия на территорию Турции. Турецкое командование подтягивало резервы, готовясь перехватить инициативу. Новый командующий 3-й армией Махмут-Каимиль-паша поклялся отомстить русским за все прежние поражения, а в их лице и всему христианскому миру.

Первыми «мщению» подверглись полтора миллиона армян, проживавших в турецких провинциях Эрзерум, Ван, Диарбекир, Битлис, Мамурет, Сивас и Хапур. Сигнал к всеобщему избиению «неверных» был подан в Зайтуне 24 апреля 1915 года. В результате погибли около 1 300 000 человек. Только 375 тысячам армян удалось спастись и укрыться на российской территории. Ради этого по непосредственному указанию царя была «приоткрыта» граница. В эту «дверь» устремились толпы беженцев. Непосредственно у границы, прямо под открытым небом, было расставлено множество столов, за которыми русские чиновники принимали беженцев, вручали по серебряному рублю на каждого члена семьи и специальную бумагу, позволявшую армянам селиться в любом месте страны. Здесь же было налажено кормление людей и выдача им одежды. Данная акция позволила не только спасти сотни тысяч людей, но и обеспечила им обустройство на территории Российской империи. Тогда армянское духовенство во всех церквях неистово молилось за российского императора.

Движение войск Кавказской армии в горах.

9 июля турецкая группировка, насчитывавшая более 80 батальонов пехоты и конницы, нанесла удар на Мелязгертском направлении, стремясь прорвать оборону фланговых частей 4 Кавказского корпуса, перерезать его коммуникации, проходившие по долине Восточного Евфрата. Застигнутые врасплох подразделения боевого охранения русских, не оказав организованного сопротивления, отошли. В тылу корпуса активно действовали диверсионные группы. Командир корпуса вынужден был обратиться в армейский штаб с просьбой разрешить отвод части сил на рубеж севернее Алашкертской долины.

Правильно понимая всю тяжесть ситуации, генерал Юденич распорядился срочно сформировать сводный отряд, возглавить который поручалось генералу Н. Н. Баратову. Отряд включал 24 батальона пехоты, 36 сотен конницы и около 40 орудий. На него возлагалась задача нанести удар на левом фланге и выйти в тыл туркам. В последующем совместно с 4-м Кавказским корпусом отряд должен был окружить противника в районе Кара-Килис, Алашкерт.

Маневр не вполне удался. Горная местность, разрушенные дороги, просчеты командования замедлили наступление. Турки, потеряв только пленными до 3 тысяч человек, успели все-таки своевременно уйти из села Кара-Килис. К 15 сентября 4-й Кавказский корпус занял оборону от перевала Мергемир до Бурнубулах, выставив к югу от Арджиша боевое охранение.

Тогда же 2-й Туркестанский и 1-й Кавказский корпуса, чтобы не допустить переброски турками подкреплений в Алашкертскую долину, перешли в наступление с рубежа река Чорох, село Дели-баба, перевал Мергемир. Из-за недостатка боеприпасов широкого развития оно не получило, хотя и сковало турок. На Ван-Азербайджанском направлении действовал ударный отряд генерала Чернозубова в составе 8 дружин ополчения, 48 конных сотен и 20 орудий. К середине декабря он, продвинувшись на 3–3,5 км, занял оборону в полосе до 400 км от Арджиша до южного берега озера Урмия. За умелое руководство войсками генерал Юденич был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени.

Тем времени штаб Кавказской армии завершил с согласия Ставки разработку плана операции в Северном Иране с целью исключить выступление Ирана и Афганистана против России. По предложению генерала Юденича и при полной поддержке нового наместника императора на Кавказе великого князя Николая Николаевича создается экспедиционный корпус, включавший 3 батальона пехоты, 39 сотен конницы, 5 артиллерийских батарей (около 8 тысяч человек и 20 орудий). Командование этим корпусом поручается хорошо зарекомендовавшему себя в предыдущих боях генералу Баратову.

Убитые и замерзшие турецкие солдаты после боев в районе Сарыкамыша.

Экспедиционный корпус Баратова был переброшен из Тифлиса в Баку, перевезен по Каспийскому морю и высажен в иранском порту Энзели. Спустя неделю его части двумя колоннами двинулись на Хамадан и Кум – главные опорные пункты германо-турецких вооруженных отрядов, общей численностью около 8 тысяч человек. Часть корпуса выдвигалась на Тегеран. Заняв Хамадан, русские войска разгромили германо-турецкие диверсионные отряды в Боруджарде, Доулетабате, Лалекяне и Куме.

По решению русской Ставки в декабре 1915 года Харасанский отряд в составе около тысячи человек с четырьмя орудиями выдвинулся из Туркестанского военного округа. Он обезвредил германо-турецкие группы, следовавшие через Южный Иран к афгано-иранской границе. Совместно с действовавшим в районе Систана английским отрядом, русские войска установили подвижную завесу на рубеже Бирджент, Систан, Оманский залив, не допуская проникновения германо-турецких агентов в Афганистан и на юго-восток. В результате войска Кавказского фронта обезопасили свой левый фланг от германо-турецких отрядов. Таким образом, были сорваны попытки Германии и Турции закрепить свое влияние в Иране и склонить его к войне против России.

Осенью 1915 года Ставка считала основной задачей войск на Кавказе ведение активной обороны. Все было бы хорошо, если бы протяженности рубежа (до 1500 километров) соответствовало наличие сил и средств, которых не хватало. Чтобы создать «маневренный резерв», была произведена перегруппировка. Переход же в наступление считался возможным лишь после обеспечения соединений боеприпасами. Тем не менее командующий Кавказской армией все больше склонялся к переходу войск в наступление не позже второй половины января 1916 года. Упор делался на тщательную подготовку войск, внезапность и превосходство в коннице и артиллерии.

В ноябре Кавказская армия в своем составе имела около 130 пехотных батальонов, 372 орудия, более 200 сотен конницы, 52 дружины ополчения, 20 саперных рот и воздухоплавательный отряд из 9 самолетов. 3-я турецкая армия, по подсчетам разведотдела штаба армии, насчитывала 423 пехотных батальона, несколько более 100 орудий, 40 эскадронов конницы и около 20 курдских отрядов численностью до 10 тысяч человек. Имея примерное равенство в пехоте, Кавказская армия, следовательно, превосходила противника в три раза по артиллерии и в пять раз по регулярной коннице.

Силы обеих сторон были развернуты в полосе более 400 километров от Черного моря до озера Ван. Турецкие соединения были в основном сосредоточены на Ольтынском и Сарыкамышском направлениях и надежно прикрывали кратчайшие пути к крепости Эрзерум – важнейшей базе снабжения войск, узлу транспортных коммуникаций северных областей Турции. Строя оборону, командование противника учитывало, конечно, что фланги армии в достаточной степени обезопасены горной местностью, малодоступной для активных крупномасштабных действий, особенно в зимних условиях.

Генерал Н. Н. Баратов.

Основная идея предстоящей операции, сформулированная на совещании 18 декабря генералом Юденичем, заключалась в прорыве обороны противника на трех направлениях – Эрзерумском, Ольтынском и Битлисском. Главный удар предусматривалось нанести в направлении Кепри-кей. Здесь предполагалось создать ударную группу в составе не менее 20 пехотных батальонов и 15 казачьих сотен. Ее действия поддерживались огнем 80 – 100 артиллерийских орудий.

Наступление ударной группы началось 30 декабря. Бои носили ожесточенный характер. Русские несли значительные потери, истощались резервы. Не в лучшем положении пребывали и турки. К вечеру 1 января русская разведка установила, что почти все части из резерва 3-й турецкой армии уже введены в сражение. Это говорило о том, что противник выдыхается.

5 января передовые части русских войск подошли к Хасан-кала. На следующий день они атаковали турецкий арьергард на ближних подступах к фортам Эрзерумских укреплений. Были взяты в плен около 2 тысяч аскер из 14 полков. Но овладеть Эрзерумом с ходу не удалось.

27 января командующий Кавказской армией подписал приказ о начале штурма. Для его проведения выделялось 88 батальонов, 70 конных сотен, 10 дружин ополчения, 4 саперные роты, 166 орудий, 30 полевых гаубиц, 16 осадных мортир. Русским противостояли примерно такие же силы противника, которые к тому же опирались на мощные фортификационные сооружения.

29 января соединения и части Кавказской армии заняли исходное положение. В 2 часа пополудни артиллерия открыла огонь по форту Чабан-деде. 1-й Кавказский корпус перешел в наступление в 20 часов, а 2-й Туркестанский – в 23 часа. За сутки туркестанцы овладели северной позицией Гурджибогазского прохода, а кавказцы захватили форт Далан-гез.

Кровопролитные бои развернулись за обороняемый отрядом подполковника И. Н. Пирумова форт Далан-гез. С рассвета 1 февраля турки сосредоточили по нему огонь более сотни орудий. Защитники оказались отрезанными от главных сил Кавказского корпуса. Всякие попытки подвести подкрепления и подать патроны кончались неудачей. И все же атакующего врага обороняющиеся встретили организованным ружейным и пулеметным огнем. Турки поспешно вернулись в исходное положение. Затем последовал еще ряд яростных атак пpи поддержке артиллерийских батарей. Таяли pяды защитников форта, кончились патроны. Шестую по счету атаку отбивали уже штыками.

Седьмую атаку отражать приготовились все, кто мог еще стоять на ногах. Подпустив противника вплотную, русские с криками «Ура» бросились в штыковую. Турки отступили. В сумерках их свежие части повели восьмую атаку, против которой немногочисленные оставшиеся в живых защитники вpяд ли бы устояли. Спасение пришло неожиданно. Безвестный герой-солдат вовремя доставил боеприпасы на ослах. Враг, встреченный мощным залпом и пулеметным огнем, вновь отступил. Бой был выигран, хотя из 1400 нижних чинов и офицеров полутора батальонов 153 пехотного полка осталось в строю около 300, из которых большая часть раненых. За ночь гарнизон форта был усилен, раненые эвакуированы.

День 1 февраля стал переломным в штурме турецких укреплений. 3 февраля русские ворвались в Эрзерум. Было захвачено около 300 орудий, пленены 137 офицеров и до 8 тысяч аскер. В тот же день во всех частях и подразделениях Кавказской армии был оглашен приказ, в котором выражалась благодарность ее командующего всему личному составу за мужественное выполнение своего воинского долга. Среди еще не погасших пожарищ Юденич лично вручал Георгиевские награды отличившимся при штурме крепости воинам. Среди них были полковники Габаев и Фисенко, подполковник И. Воробьев, штабс-капитан Запольский, поручик Вачнадзе, более 100 унтер-офицеров и солдат. Сам командующий был удостоен ордена Св. Георгия 2-й степени.

Командующий Кавказской армией генерал Н. Н. Юденич, начальник штаба армии генерал С. А. Томилов и офицеры оперативного отдела за разработкой плана операции.

Почти без перерыва началось преследование остатков 3-й турецкой армии. Были заняты многие города и селения. 24 февраля конница генерала Баратова заняла Керманшах – важнейший центр Западной Персии. Но для дальнейших действий требовалась оперативная пауза.

Начатая 29 декабря 1915 года Эрзерумская наступательная операция в сущности завершилась. Она проводилась в полосе 300 км на горном театре военных действий. Кавказская армия пленила более 13 тысяч турецких солдат и офицеров, захватила 300 орудий (всю крепостную и значительную часть полевой артиллерии), 9 знамен, большие запасы продовольствия. Русские овладели единственным укрепленным районом в Малой Азии – крепостью Эрзерум. Приоткрывались ворота через Эрвинджан в Анатолию. «Этот успех, – отмечал начальник штаба Верховного главнокомандующего генерал М. В. Алексеев, – приобрел на Ближневосточном театре особую значимость на фоне неудач в ходе Дарданелльской операции и наступления англичан в Месопотамии».

В первых числах марта из Петрограда возвратился великий князь Николай Николаевич. Он передал генералу Юденичу глубокую благодарность императора, а также его пожелание дополнить достигнутый успех наступлением на Трапезунд.

Для решения этой задачи был сформирован Приморский отряд генерала Ляхова численностью 15 тысяч человек при 50 орудиях. Наступал он во взаимодействии с кораблями Батумской базы (линкор, 2 эсминца, 2 миноносца и несколько канонерских лодок), общее командование которыми осуществлял капитан 1-го ранга Римский-Корсаков.

К 1 апреля русские вышли к укреплениям на реке Карадера. В Ризе и Хамургяне были высажены десанты в составе двух Кубанских пластунских бригад. Прорвав оборону, отряд через четыре дня занял оставленный противником Трапезунд.

Результаты последних наступательных операций союзники по Антанте (Россия, Англия и Франция) закрепили секретным соглашением в апреле 1916 года. В нем, в частности, отмечалось, что «… Россия аннексирует области Эрзерума, Трапезунда, Вана и Битлиса до подлежащего определению пункта на побережье Черного моря к западу от Трапезунда. Область Курдистана, расположенная к югу от Вана и Битлиса, между Мушем, Сертом, течением Тигра, Джезире-Ибн-Омаром, линией горных вершин, господствующих над Амадией и областью Мергевера, будет уступлена России, которая взамен признает собственностью Франции территории, заключенные между Ала-Дагом, Кесарией, Ак-Дагом, Ильдиз-Дагом, Зарой, Эгином, Харпутом. Кроме того, начиная от области Мергевера, граница арабского государства пойдет по линии горных вершин, отделяющих в настоящее время оттоманскую территорию от персидской…»

Генералы Н. Н. Юденич и А. И. Деникин.

По согласованию с командованием Черноморского флота в портовом Трапезунде закладывалась морская база снабжения правого крыла Кавказского фронта. Ее прикрывал Платанский укрепленный район с прибывшими по морю двумя дивизиями из Мариуполя. Генерал Юденич на их основе сформировал 5-й Кавказский корпус. Впрочем, весьма своевременно.

10 апреля авиационная разведка обнаружила выдвижение крупных сил пехоты и конницы на Харпут. Как выяснилось позже, турецкое военное руководство решило вернуть Эрзерум. Однако русские и на этот раз оказались удачливее, упредив неприятеля. 5-й Кавказский корпус раньше нанес удар на Гюмюш-Хене, Эрзинджан. Сюда же нацеливался 2-й Туркестанский корпус. Стали активнее действовать 1-й и 4-й Кавказские корпуса. В итоге Байбурт, Килькит и Эрзинджан продержались недолго.

3 августа соединения 2-й турецкой армии под командованием Иззет-паши, имея в своем составе 7 дивизий, перешли в наступление на Огнот и Битлис. Они атаковали левый фланг 1-го Кавказского корпуса. В район Киги Юденич ускоренным маршем направил две пехотные дивизии только что сформированного 6-го Кавказского корпуса. Развернулись тяжелые встречные бои. Тесня противника, к началу сентября Кавказская армия вышла на рубеж Элхеу, Эрзинджан, Огнот, Битлис, озеро Ван. Здесь обе стороны и закрепились. Наконец-то возникла ожидаемая штабом генерала Юденича стратегическая пауза.

При разработке плана действий в предстоящей кампании 1917 года русское командование учитывало ряд важных обстоятельств, главным образом большую усталость войск и недостаток материальных запасов. Но оно даже не предполагало, что трудности наступают совсем с другой стороны…

В конце января 1917 года в Тифлис прибыл английский представитель. Он высказал великому князю Николаю Николаевичу и присутствовавшему на этой встрече генералу Н. Н. Юденичу пожелание своего главного командования в ближайшее время оказать давление на фланг и тыл 6-й турецкой армии для того, чтобы совместными усилиями нанести ей поражение. Идя навстречу союзникам, 2 февраля русские войска перешли в наступление на Багдадском и Пенджвинском направлениях, в результате которого 1-й Кавказский корпус вышел к границе Месопотамии, а 7-й Кавказский корпус – к Пенджвину. Используя успех кавказских войск, английские войска к концу февраля заняли Багдад. Победа над турками была совсем рядом, но утром 2 марта в штаб Кавказского фронта поступил манифест об отречении от престола Николая II и назначении Верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича, а в середине этого же дня – заявление великого князя Михаила Александровича об отказе от престола. Все менялось буквально на глазах. Власть в стране переходила к Временному правительству. Великий князь срочно выехал в Могилев. Командующим Кавказским фронтом был назначен генерал Н. Н. Юденич.

Неприятель показался…

Николай Николаевич еще не успел привыкнуть к переменам, как буквально на второй день пришлось принимать срочные меры по корпусу Баратова, который, выдвинувшись в долину реки Дияла, практически остался без продовольствия. Командующий английской армией отказался помогать союзникам. Приближался сезон тропической жары, солдаты голодали, настроение в частях корпуса становилось все более неустойчивым. И тут поступила из корпуса телеграмма, сообщавшая о том, что созданный в корпусе солдатский комитет самочинно арестовал представителя английского военного атташе при штабе корпуса капитана Грея. Решение Юденича было однозначным – в таких условиях продолжать наступление невозможно. Он приказал корпусу Баратова с 6 марта перейти к позиционной обороне.

Временное правительство негативно отреагировало на решение командующего Кавказским фронтом. Из Петрограда последовало несколько депеш с требованием немедленно возобновить наступление. В ответных телеграммах Юденич писал, что готов это сделать сразу после того, как накормит людей и очистит войска от солдатских комитетов, которые вмешиваются в дела командования. Особо он отправил в столицу обстоятельный доклад о положении дел на фронте и о принятых им решениях, с веской аргументацией каждого из них. Но Временное правительство, жаждавшее немедленных успехов на фронтах, не желало слушать доводы Николая Николаевича. 7 мая 1917 года он был отстранен от занимаемой должности как «сопротивляющийся указаниям Временного правительства» и отправлен в отставку. Его деятельность как военачальника времен Первой мировой войны закончилась, наступил другой период времени.

Получив отставку, Юденич выехал в Петроград, но там его не желали видеть. Он поехал в Москву, чтобы встретить приехавшую из Тифлиса семью, некоторое время прожил в Первопрестольной. 17 июня, в день перехода войск Юго-Западного фронта в наступление, он приехал в Могилев. Ставка поразила его. Город был переполнен различными тыловыми учреждениями, все куда-то спешили, решить какой-либо вопрос было невозможно.

После октябрьского переворота семья Юденича эмигрировала в Финляндию. Там он близко сошелся с генералом К. Маннергеймом – хорошо ему знакомым по Николаевской академии Генерального штаба. Вместе они решили организовать на территории Финляндии армию для борьбы с Советской властью. Костяк ее составили русские эмигранты, которых в Финляндии насчитывалось более 20 тысяч человек, в том числе 2,5 тысячи офицеров. В январе 1919 года Юденич обратился с письмом к адмиралу А. В. Колчаку, признавая его первенство и предлагая план совместных действий. Колчак охотно согласился на это предложение, а 24 мая предложил Николаю Николаевичу возглавить все русские силы, действующие против большевиков на Северо-Западе.

28 сентября 1919 года армия Юденича прорвала фронт 7-й советской армии и заняла Ямбург, Красное Село, Гатчину, Детское Село. До Петрограда оставалось не более 20 километров. Но в конце октября красные перешли в контрнаступление, и белые были вынуждены отойти в Эстонию, где были разоружены местным правительством.

Юденич эмигрировал в Англию. В последующем, отказавшись от политической деятельности, он жил во Франции и скончался в Каннах 5 октября 1933 года в возрасте 71 года.

Генерал Алексей Каледин

В июне 1916 года, когда перешли в наступление войска Юго-Западного фронта, наибольшего успеха достигла 8-я армия генерала А. М. Каледина, нанесшая ощутимое поражение противнику и захватившая Луцк. Тогда это наступление называли «Калединский прорыв», позже – «Луцкий прорыв», еще позже – «Брусиловский прорыв». В советские времена имя генерала А. М. Каледина было предано проклятию и забвению.

Алексей Максимович Каледин родился в октябре 1861 года в станице Усть-Хоперской области Войска Донского. Его прадед Максим Дмитриевич был простым казаком этой же станицы. Дед Алексея Максимовича – Василий Максимович, начав службу рядовым казаком в частях легендарного атамана М. И. Платова, в ходе войн с Наполеоном выслужил чин майора и вместе с ним потомственное дворянство. В 1815 году он вернулся на Дон из Франции без одной ноги и, выйдя в отставку, зажил скромным хуторянином. Он имел четырех сыновей и дочь.

Старший из сыновей – Максим Васильевич, по законам Российской империи единственный, унаследовавший от отца грамоту на потомственное дворянство, с юных лет вступил на военную службу. Он был участником Крымской войны 1853–1856 годов, одним из героических защитников Севастополя, где за храбрость удостоился Золотого оружия. После окончания военной службы вышел в отставку в чине войскового старшины и поселился в станице Усть-Хоперской, приобретя в собственность одну из лучших мельниц в округе. Здесь он женился на простой казачке Анне Осиповне Кашиной, в браке с которой имел трех сыновей и двух дочерей.

Алексей Каледин, получив среднее образование в Воронежской военной гимназии, в 1879 году поступил в Константиновское военное училища. На последнем году учебы по совету отца перевелся в Михайловское артиллерийское училище, которое успешно закончил в 1882 году, он был выпущен сотником конно-артиллерийской батареи Забайкальского казачьего войска.

Потянулись годы скучной службы в глухих гарнизонах Восточной Сибири. Многие молодые офицеры не выдерживали трудной, однообразной жизни и неустроенного быта. Одни спивались, другие женились на казачках и превращались в полувоенных обывателей. Алексей Максимович избрал третий путь. После упорной подготовки в 1882 году он успешно сдал вступительные экзамены в Николаевскую академию Генерального штаба. Он с жадностью впитывал знания и считался одним из лучших слушателей на курсе.

В последний год учебы Каледина в академии произошло событие, которое напрямую было связано с начальником академии. Генерал Леер всегда считал себя блюстителем нравственности молодых офицеров и на этом основании нередко самым решительным образом вторгался в их личную жизнь. Правда, это предусматривалось и законами Российской империи о прохождении военной службы. И поэтому, когда 26-летний Алексей Каледин решил вступить в брак с полюбившейся ему молоденькой артисткой Мариинского театра, запросив на то разрешения у начальника академии, Леер отказал ему. Основанием для отказа было отсутствие у офицера средств, необходимых для достойного содержания семьи, и сомнительная репутация его избранницы.

Несмотря на все неурядицы, в 1883 году Каледин успешно закончил третий, дополнительный, курс академии, за успехи в учебе был причислен к Генеральному штабу, произведен в подъесаулы (штабс-капитаны) и назначен старшим адъютантом штаба 6-й пехотной дивизии Варшавского военного округа. Спустя три года, пройдя годичное цензовое командование кавалерийским эскадроном, капитан Каледин вначале был назначен обер-офицером для особых поручений при штабе 3-го армейского корпуса, а затем – помощником старшего адъютанта штаба Варшавского военного округа. На этом посту его служебные заслуги были отмечены первым орденом Св. Станислава 3-й степени.

В варшавский период произошли перемены и в личной жизни Алексея Максимовича. Он вступил в брак с разведенной женой кассира отделения Польского банка Марией-Елизаветой Петровной Оллендорф, швейцаркой по происхождению. Несмотря на то, что с точки зрения морали этот брак был чист, отношения между Каледиными и семьями их сослуживцев не сложились. Высшее варшавское военное общество, в котором казачье дворянство Каледина воспринималось с насмешкой, холодно встретило его жену, которая к тому же в первое время очень плохо говорила по-русски. Алексей Максимович не стал терпеть такого отношения к себе и к своей избраннице и в 1895 году подал прошение о переводе его на службу в Войско Донское. Вскоре оно было удовлетворено, и после 18-летнего перерыва Каледин вернулся на любимый его сердцу Дон, в знакомую с детства казачью среду, гармонично сочетавшую военную организованность и дисциплину с многовековыми традициями демократии и вольностей.

Семь лет Каледин состоял старшим адъютантом войскового штаба Войска Донского. На этом посту он хорошо изучил организацию, устройство и службу казачьих войск, приобрел хорошие знания и навыки по планированию действий казачьей кавалерии во всех видах боя. За отличие в службе Алексей Максимович был произведен в полковники и награжден орденами Св. Анны 3-й степени и Св. Станислава 2-й степени.

В 1903 году полковник А. М. Каледин был назначен начальником Новочеркасского казачьего юнкерского училища. За те три года, что он проработал на этом посту, Алексей Максимович постарался максимально внедрить в учебный процесс драгомировские подходы к обучению и воспитанию будущих кавалерийских офицеров. Этим он сыскал уважение не только начальства, но и в казачьих кругах. Его имя стало известно на Дону.

В 1906 году Каледин стал помощником начальника войскового штаба Войска Донского, а спустя год был произведен в генерал-майоры. Но радость была омрачена гибелью единственного сына, Максима, который утонул в реке во время купания. Родители очень тяжело переживали эту утрату. Но личное горе не могло помешать служебной деятельности Алексея Максимовича, который все больше стремится к самостоятельной командной работе. Летом 1910 года во время ответственных маневров, которые проходили в присутствии генерал-инспектора кавалерии великого князя Николая Николаевича, он добровольно заменил заболевшего командира казачьей бригады генерала Васильева и блестяще выполнил сложную тактическую задачу. За это по представлению великого князя он был награжден орденом Святого Владимира 3-й степени и назначен командиром 2-й бригады 11-й кавалерийской дивизии.

Два года спустя Каледин получил под командование 12-ю кавалерийскую дивизию, дислоцировавшуюся в Проскурове и входившую в состав 12-го армейского корпуса, командиром которого вскоре был назначен генерал от кавалерии А. А. Брусилов. Так впервые сошлись служебные пути двух военачальников, имена которых затем неоднократно будут стоять рядом в победных реляциях в годы Первой мировой войны.

Атака русской кавалерии.

Брусилов, долгие годы возглавлявший Офицерскую кавалерийскую школу, а затем командовавший гвардейской кавалерийской дивизией, считался большим специалистом этого рода войск. Вполне понятно, что он проявлял повышенный интерес к соединению Каледина и несколько раз наезжал для его проверки из Винницы, где находился штаб корпуса.

Известие о вступлении России в войну с Австро-Венгрией, а затем и с Германией не было для Каледина неожиданным. Через прессу он знал об убийстве в Сараево и реакции на это различных европейских государств. Документы, поступавшие из штабов Киевского военного округа и корпуса, требовали скорейшей подготовки русских войск к военным действиям. О приготовлениях противоположной стороны ежедневно доносили из охранявших границу подразделений корпуса пограничной стражи. Все это не оставляло сомнений, что не сегодня, так завтра поступит приказ о мобилизации в России и начнется война, в которую 12-й кавалерийской дивизии придется вступить одной из первых. Поэтому Алексей Максимович делал все возможное, чтобы подчиненные ему войска были готовы к серьезному испытанию.

Обстановка тем временем становилась все тревожнее. Тем неожиданней для него стал приказ о назначении Брусилова командующим 8-й армией, а командиром 12 армейского корпуса – генерал-лейтенанта Л. В. Леша.

Соединение генерала Каледина приняло боевое крещение 9 (22) августа в бою под Тарнополем. В конном строю дивизия атаковала кавалерийские части противника и, нанеся им поражение, открыла корпусу путь в глубь территории Австро-Венгрии. По докладу, представленному командиром корпуса Брусилову, в этом бою Алексей Максимович «показал себя образцовым начальником и бесконечно храбрым человеком».

Наступление 8-й армии развивалось успешно. Через шесть дней, в результате непрерывного марша, ее соединения вышли на подступы к старинному городу Галичу и завязали бои на его дальних подступах. Однако обстановка, сложившаяся в это время севернее в полосе 3-й армии, потребовала от генерала Брусилова изменить направление главного удара. Оставив незначительный заслон у Галича, он направил остальные соединения на Львов, охватывая город с юго-востока.

Впереди 8-й армии действовала кавалерия, в том числе и дивизия Каледина. 16 (29) августа ей одной из первых довелось принять на себя встречный удар противника на реке Гнилая Липа. В этом бою Каледин отличился настолько, что был один из первых генералов русской армии с начала войны награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. В наградном листе было отмечено, что «в сражении при Гнилой Липе 16 августа 1914 года, получив сведения о движении противника по лесному пространству к переправам через реку Гнилую Липу у сел Руды и Клещевки, Алексей Каледин по своей инициативе, спешив всю дивизию и заняв своей артиллерией позиции, выдержал очень упорный бой и, несмотря на большие потери, предотвратил прорыв значительно превосходящих его силы противника в промежуток между двумя дивизиями и удержался до подхода к утру 17 августа пехотного полка».

После успешного завершения боев на Гнилой Липе русские войска устремились по направлению к Львову. Темпы наступления были столь высокие, что австро-венгерское командование, опасаясь окружения своих войск, решило оставить этот город без боя.

Разведка 12-й кавалерийской дивизии одной из первых установила начало отхода противника. Узнав об этом, Алексей Максимович приказал от каждого из полков выделить авангарды, которые должны были ночным форсированным маршем настичь неприятельские части сразу же за Львовом. И лишь незначительные силы были направлены непосредственно в город, чтобы убедиться в отсутствии в нем вражеских войск. По докладам командиров этих подразделений Каледин подал рапорт Брусилову, затем немедленно переправленный – в штаб Юго-Западного фронта. Рапорт гласил: «Сегодня, 21 августа, в 11 часов утра разъезды 12-й дивизии вошли в оставленный неприятелем город Львов. Встречены жителями очень приветливо».

Весть о падении Львова была радостно встречена в Ставке Верховного главнокомандующего и в Петрограде. Однако лавры этой победы достались не Брусилову, а командующему 3-й армией генералу Рузскому. Обиженный этим Брусилов все свое внимание сосредоточил на левом фланге армии, где соединения 24 корпуса 22 августа захватили город Галич. Но радость этой победы, доставившей командарму столь желанный орден Св. Георгия 4-й степени, оказалась преждевременной.

Перегруппировав силы, противник нанес ответный удар, который поставил корпус в очень тяжелое положение. Ему на помощь в срочном порядке была направлена дивизия генерала Каледина, которая, приняв на себя главный удар противника, спасла корпус генерала Цурикова от вероятного разгрома. За эти бои Алексей Максимович был удостоен еще одной высокой награды – Георгиевского оружия с надписью «За храбрость». В наградной реляции было указано, что оно вручается «генерал-лейтенанту Алексею Каледину за то, что во время сражения с 26 по 30 августа находился с вверенной ему дивизией и охранял левый фланг армии. На корпус, находившийся на этом фланге, наступали превосходящие силы противника, и этому корпусу пришлось пережить чрезвычайно трудные моменты. Но благодаря искусным действиям дивизии, храбро сражавшейся как в конном, так и в пешем строю, при больших потерях в офицерах, нижних чинах и лошадях, причем атаки противника успеха не имели, и до конца сражения эта дивизия, с ее начальником во главе, доблестно выполняла свой долг. В конце сражения она настойчиво преследовала врага, но была остановлена перед непроходимой преградой – рекой Верещицей, все мосты которой, заранее минированные при отступлении противником, были взорваны».

Таким образом, Каледин один из первых в русской армии всего за первый месяц войны получил две Георгиевские награды, что было бесспорным признанием его высоких командирских и личных морально-боевых качеств.

Успешные действия 12-й кавалерийской дивизии стали главным фактором нормализации взаимоотношений между Калединым и Брусиловым, которые в первые дни войны складывались не совсем удачно. Позже по этому поводу А. И. Деникин, лично знавший обоих генералов, в мемуарах писал: «В первые месяцы войны 12-я кавалерийская дивизия, которой командовал Каледин, шла перед фронтом 8-й армии Брусилова в качестве армейской конницы. Брусилов был недоволен действиями конницы и высказывал неодобрение Каледину. Но скоро отношение переменилось. Успех за успехом дал имя и дивизии, и ее начальнику. В победных реляциях Юго-Западного фронта все чаще и чаще упоминались имена двух кавалерийских начальников – только двух – конница в эту войну перестала быть «царицей поля сражения» – графа Кеплера и Каледина. Одинаково храбрых, но совершенно противоположных по характеру: один пылкий, увлекающийся, иногда безрассудно, другой – спокойный и упорный. Оба не посылали, а водили в бой свои войска. Но один делал это… эффектно и красиво, другой – просто, скромно и расчетливо».

Дошли…

В этот период проявились не только боевые, но и человеческие качества Каледина. Переживая за успех общего дела, он, даже с риском для собственной карьеры, был готов прийти на помощь товарищам, оказавшимся в беде. Об одном таком случае, произошедшем в начале октября 1914 года под Самбором, свидетельствует А. И. Деникин.

«Моя 4-я стрелковая бригада вела тяжелый бой с австрийцами, которые обтекали наш фронт и прорывались уже долиной Кобе в обход Самбора. Неожиданно встречаю на подходе Каледина с 12-й кавалерийской дивизией, получившей от штаба армии приказание спешно идти на восток к Дрогобичу. Каледин, узнав о положении, не задумываясь ни минуты перед неисполнением приказа крутого Брусилова, остановил дивизию до другого дня и бросил в бой часть своих сил. По той быстроте, с которой двинулись эскадроны и батареи, видно было, как твердо держал их в руках начальник».

В руководстве войсками генералом Калединым проявляется немало творчества, инициативы. Алексей Максимович, взвесив все доводы, предпочитал навлечь на себя гнев начальника, чем, бездумно выполнив его приказ, понести ненужные потери и потерпеть поражение. Так, в конце сентября того же 1914 года, когда 24-й корпус оказался под угрозой обхода с фланга крупными силами австрийцев, генерал Цуриков приказал дивизии Каледина занять оборону в ущелье и удерживать противника до отхода остальных соединений.

Алексей Максимович, проведя рекогносцировку предстоящего района боевых действий, не подчинился приказу и, оставив ущелье, занял оборону на прилегавших к нему высотах. 28 октября противник несколько раз безуспешно пытался, пройдя ущелье, овладеть этими высотами. Его части, наступавшие в плотных боевых порядках, не могли использовать всю силу своего огня и несли большие потери. После нескольких неудачных атак австрийское командование не только отказалось от задуманного маневра, но и прекратило наступление на 24-й корпус с фронта. Положение было спасено благодаря умелым действиям Каледина, о чем генерал Цуриков был вынужден доложить Брусилову. Командарм, прибыв в расположение 12-й дивизии, вначале пожурил Алексея Максимовича за самовольство, а затем, оставшись наедине, пожал руку и впервые с момента их знакомства крепко обнял.

10 января, когда австро-германские войска перешли в наступление в Карпатах, Брусилов решил доверить судьбу операции Каледину, подчинив ему дополнительно 31-ю пехотную дивизию, отдельные полки 34-й и 65-й дивизий, также 4-ю отдельную Железную стрелковую бригаду генерала А. И. Деникина. По количеству сил и средств эта группировка равнялась армейскому корпусу, о чем давно уже втайне мечтал Каледин. Поэтому, несмотря на сильное недомогание, он немедленно вступил в командование войсками, быстро сплотил вокруг себя командиров приданных соединений и частей. В результате поставленная задача была выполнена.

Правда, в этих боях проявилось у Каледина вредное для любого начальника стремление слишком глубоко вникать в функции подчиненных ему командиров, что не только мешало работе низовых звеньев управления, но и нередко обижало людей. Это качество Алексея Максимовича едва не испортило его отношений с Деникиным, который также стремился к максимальной самостоятельности при решении боевых задач. В мемуарах Антона Ивановича по этому поводу остались обширные воспоминания. В них он пишет: «Отряд Каледина дрался в горах на Ужгородском направлении, и мне было приказано усилить его, войдя в подчинение Каледину. В хате, где располагался штаб, кроме начальника отряда, собрались командир пехотной бригады генерал Попович-Липовац и я со своим начальником штаба Марковым. Каледин долго, пространно объяснял нам маневр, вмешивался в нашу компетенцию, давая указания не только бригадам, но даже батальонам и батареям. Когда мы уходили, Марков сильно нервничал:

– Что это он за дураков нас считает?! – Я успокоил его, высказав предположение, что разговор относился преимущественно к Липовацу – храброму черногорцу, но малограмотному генералу.

Но началось сражение, а из штаба отряда шли детальные распоряжения, сбивавшие мои планы и вносившие нервозность в работу и раздражение среди исполнителей. Помню такой эпизод. На третий день боя наблюдаю, что какая-то наша батарея стреляет ошибочно по своим. Стрелки негодуют и жалуются по всем телефонам. Набрасываюсь на батарейных командиров и получаю ответ, что цели видны прекрасно, и ни одна из батарей не стреляет в этом направлении. Приказал на несколько минут прекратить огонь всей артиллерии. Продолжаются довольно удачные разрывы… над нашими цепями. Бросились искать таинственную артиллерию и нашли. В трехстах шагах за моим наблюдательным пунктом в лощине стоит донская батарея, которую Каледин послал ко мне на подмогу, указав ей сам путь, место и даже задачу и цели.

Началась неприятная нервная переписка. Дня через два приезжает из штаба отряда офицер Генерального штаба «ознакомиться с обстановкой».

– Это официально, – говорит он мне. – А неофициально хотел доложить по одному деликатному вопросу. Вы не сердитесь. Наш командир всегда вначале недоверчиво относится к подчиненным, пока не познакомится с ними. Теперь он очень доволен действиями стрелков, поставил вам задачу и больше вмешиваться не будет».

Алексей Максимович сдержал данное слово, и добропорядочные отношения между генералами были восстановлены. В последующие дни совместными усилиями всех частей отряда позиции противника у деревни Лутовиско были прорваны. Каледин сумел завоевать доверие подчиненных. «Он не любил и не умел говорить красивых возбуждающих слов, – подчеркивал Деникин. – Но когда он раза два приходил к моим полкам, посидел на утесе, обстреливаемом жестоким огнем, спокойно расспрашивая стрелков о ходе боя и интересуясь их действиями, этого было достаточно, чтобы возбудить их доверие и уважение».

Тяжелые бои в Карпатах продолжались. В ясное теплое утро 16 февраля 1915 года 12-я кавалерийская дивизия Каледина, действуя в авангарде корпуса Хана Нахичеванского, перешла реку Ломницу и вступила в бой с противником на подступах к Станиславу. Как обычно, Алексей Максимович, находясь на передовом командном пункте, руководил боем спешенных полков и корректировал огонь своей артиллерии. Орудия австрийцев также непрерывно обстреливали высоту. Однако несмотря на явную опасность для жизни, Каледин не желал оставлять свой наблюдательный пункт. Более того, когда несколько подразделений левофлангового полка на некоторое время пропали из поля зрения, он вышел из укрытия на возвышенность. Там и настигла его шальная пуля. Шрапнель попала в ногу выше колена, прошла по кости и застряла, повредив надкостницу. Алексей Максимович упал. Подоспевшие солдаты и адъютант положили его на шинель и вынесли в безопасное место.

Отдых в окопах.

Узнав о случившемся, прибыл командир корпуса. Страдая от боли, с серым, покрытым потом лицом, Каледин доложил ему обстановку и лишь после этого позволил эвакуировать себя в тыл. Он не знал, что именно в этот день Брусилов составил приказ о назначении его командиром 12-армейского корпуса, который из-за ранения так и остался не реализован. Правда, спустя несколько дней стало известно о награждении Каледина за бои в Карпатах орденом Святой Анны 1-й степени с мечами.

Рана заживала довольно быстро. Этому во многом способствовал приезд жены, которая окружила мужа нежной заботой и вниманием. Так и не долечившись до конца, в середине марта Алексей Максимович вернулся в свою дивизию, которая в это время вела тяжелые бои на Ужокском направлении в Карпатах.

Каледин быстро разобрался с обстановкой и решительно отказался от фронтальных атак противника в конном строю, которыми все еще увлекалось русское командование, в том числе и Брусилов. Он потребовал наступать исключительно в пешем порядке, максимально используя складки местности для выхода на фланги и в тыл австрийских войск, занимавших господствующие высоты. С целью достижения внезапности в ряде случаев стали практиковаться ночные действия.

Изменения в тактике дали положительные результаты. Начиная с 24 марта в сводках штаба Верховного главнокомандующего постоянно отмечаются успешные действия русских войск на Ужокском направлении. Так, сводка за 30 марта гласила: «На Ужокском направлении после упорного боя мы овладели несколькими высотами, причем захвачено 1000 пленных с 22 офицерами и 4 пулемета». «Упорным боем в районе Ужокского перевала, который продолжает удерживать неприятель, мы несколько продвинулись вперед. Нами захвачено 3 орудия и до 700 пленных» – отмечалось на следующий день. Значительная часть успеха была обеспечена действиями соединения генерала Каледина. По итогам мартовских боев он был награжден орденом Св. Владимира 2-й степени с мечами.

19 апреля (2 мая), перегруппировав австро-венгерские войска и значительно усилив их германскими соединениями, противник начал крупномасштабное наступление в Греции, получившее название Горлицкого прорыва. Армии Брусилова пришлось отходить к Перемышлю, ведя непрерывные арьергардные бои. Основная их тяжесть легла на кавалерию, в том числе и на дивизию Каледина.

Алексей Максимович в условиях значительного превосходства противника в силах и средствах, и прежде всего в артиллерии, противопоставил врагу активную маневренную оборону на широком фронте. Расчленив дивизию на полки и эскадроны, он умело сочетал удержание нескольких последовательных рубежей с засадами и короткими контратаками. При этом быстрая смена одних действий другими, стремительный маневр войск в широкой полосе и ночные рейды небольших отрядов добровольцев во вражеский тыл держали противника в постоянном напряжении, существенно сковывали его наступление. Благодаря этому отход 8-й армии к Перемышлю прошел организованно. Были эвакуированы все раненые, больные и вывезены ценные грузы. За умелое руководство соединением во время отхода 1 мая 1915 года Каледин награжден орденом Белого Орла с мечами.

После двухнедельной упорной обороны 21 мая русские войска оставили Перемышль. 9 июня практически без боя противнику сдан Львов. 8-я армия поспешно перешла к обороне по восточному берегу Западного Буга.

Брусилов тяжело переживал неудачи. 17 июня он собрал на совещание командиров корпусов и заслушал их предложения по плану дальнейших действий. На следующий день командарм пригласил к себе Каледина, который всего за несколько часов до этого с последними частями арьергарда перешел через Западный Буг и лучше других владел обстановкой. Доклад продолжался более двух часов и вскоре вышел за пределы компетенции командира дивизии. Алексей Максимович предложил Брусилову интересный, хотя и несколько рискованный вариант действий, к которому тот отнесся с большим интересом.

18 июня Каледин неожиданно для себя был назначен командиром 41-го армейского корпуса, сменив раненого генерала Хана Нахичеванского. В следующем месяце он был утвержден командиром ранее уже предназначавшегося ему 12-го армейского корпуса.

В сентябре 1915 года австро-венгерское командование попыталось прорвать оборону 8-й армии на Луцком направлении. Наступление врага было сорвано умелой обороной корпуса Каледина, за что Алексей Максимович получил орден Святого Георгия 3-й степени.

В середине марта 1916 года генерал А. А. Брусилов стал командующим войсками Юго-Западного фронта. На пост командующего 8-й армией вместо себя он просил Ставку назначить начальника штаба армии генерала В. Н. Клембовского. На эту просьбу начальник штаба Ставки генерал М. В. Алексеев ответил, что император Клембовского знает очень плохо и что хотя Брусилов и не стеснен в выборе своего преемника, но ему настоятельно рекомендуется выдвинуть на этот пост генерала Каледина, кандидатурой которого «государь был бы доволен».

Рекомендации начальства заставили Брусилова играть отбой. Позже по этому случаю он писал: «Я имел раньше случай сказать, что Каледина я считал выдающимся начальником дивизии, но как командир корпуса он выказал себя значительно хуже; тем не менее, поскольку я ничего против него не имел, поскольку за все время кампании он вел себя отлично и заслужил два Георгиевских креста и Георгиевское оружие, был тяжело ранен и, еще не оправившись, вернулся обратно в строй, – у меня не было достаточных оснований, чтобы отклонить это высочайшее предложение, забраковать опытного и храброго генерала лишь потому, что по моим соображениям и внутреннему чувству я считал его слишком вялым и нерешительным для занятия должности командующего армией».

Так Брусилов объяснил причины своего противодействия назначению Каледина, хотя на самом деле они были несколько другого характера.

Во время визита Николая II в действующую армию в октябре 1915 года у командующего Юго-Западным фронтом генерала Н. И. Иванова, положение которого было весьма шатким, возникла идея наградить императора орденом Св. Георгия 4-й степени под тем предлогом, что самодержец побывал в зоне досягаемости огня вражеской артиллерии. Тогда Брусилов категорически отказался участвовать в этом деле. Но Иванов все же собрал Георгиевскую думу фронта под председательством Каледина и добился реализации своего предложения.

Каледин стал лично известен государю и приобрел недоброжелателя в лице Брусилова, который отныне считал его «выскочкой и ставленником Двора». Сам же Алексей Максимович по данному вопросу имел свое мнение. Однажды в беседе с А. П. Богаевским он заметил: «Каждый приезд императора на фронт сопровождался пополнением войск, материальных запасов и способствовал повышению боевого духа солдат и офицеров. Этого было достаточно, чтобы всячески поощрять такие поездки и поддерживать авторитет Верховного главнокомандующего. Пока войска верили ему, до тех пор они верили и своим командирам…» Заботясь о боеспособности армии, он считал, что все средства для этого хороши, в том числе и награждение Николая II боевым орденом.

Раздача подарков на передовых позициях.

18 апреля Каледин был вызван в Волочиск на совещание к командующему фронтом. Там он впервые услышал замысел Брусилова на проведение наступательной операции. Алексей Максимович вначале отнесся к нему холодно. Настораживал нетрадиционный подход к прорыву обороны противника одновременно на многих направлениях, что грозило распылением сил и их недостатком на направлении главного удара, где предстояло действовать его армии. Этот удар по замыслу Брусилова должен был наноситься на Луцк. Правда, наступление 8-й армии командующий фронтом был намерен поддержать своими резервами и значительной частью артиллерии. Его фланги должны были прикрываться: с севера – группой генерала А. М. Зайончковского (30-й армейский и 5-й кавалерийский корпуса), с юга – группой генерала Я. Ф. Гилленшмидта (4-й кавалерийский корпус и две кавалерийские дивизии).

Поразмыслив, Алексей Максимович пришел к выводу, что при хорошей организации наступление может достигнуть поставленной цели. Поняв это, он стал одним из самых убежденных сторонников задуманной Брусиловым операции.

К ее началу 8-я армия состояла из шести армейских и двух кавалерийских корпусов, в составе которых было 17 пехотных и 7 кавалерийских дивизий, 640 легких и 70 тяжелых орудий. Такое количество сил и средств создавало в полосе армии превосходство над противником по пехоте – в 1,7 раза, по кавалерии – в 2,3 раза, по легкой артиллерии – в 1,3 раза. Однако по количеству тяжелой артиллерии русские уступали австрийцам в 2,3 раза. Последнее обстоятельство особенно огорчало Каледина, который хорошо знал губительную силу огня, ведущегося с закрытых огневых позиций по атакующей пехоте и кавалерии. Кроме того, он был очень озабочен характером местности, по которой предстояло наступать. Полноводные реки Стырь и Стоход в своем нижнем течении имели непроходимые болотистые поймы, исключавшие эффективное применение больших масс конницы и маневр артиллерии.

Учтя все обстоятельства, командующий армией решил главный удар в своей полосе наступления нанести силами трех корпусов и одной пехотной дивизии из района севернее Дубно в общем направлении на Луцк, где местность позволяла применять все рода войск. Здесь, в полосе шириной несколько более 20 километров, что составляло лишь 17 % от ширины полосы наступления армии, было сосредоточено 57 % пехоты и артиллерии. Благодаря этому на избранном направлении превосходство над противником по пехоте было доведено до 2,2 раза, по артиллерии – в 1,7 раза. По мнению Каледина, это обеспечивало успешный прорыв русских войск.

Вызывали сомнение возможности эффективного огневого поражения врага. Каледин вместе с исполнявшим обязанности инспектора артиллерии армии генерал-майором М. В. Ханжиным долго ломали головы над решением этой задачи. Ограниченное количество тяжелой артиллерии при большой ширине участка прорыва армии не позволяло использовать ее централизованно. В то же время распределение батарей между корпусами первого эшелона не позволяло командующему армией эффективно влиять на ход операции огнем. Поэтому было решено все имевшиеся тяжелые орудия придать корпусам, наступавшим на направлении главного удара.

Огневое поражение противника должно было проходить в форме «артиллерийской атаки», включавшей артиллерийскую подготовку и поддержку наступающей пехоты и конницы. Артиллерийскую подготовку планировалось проводить в течение почти 30 часов методическим огнем по заранее выявленным целям на глубину первой позиции и по проволочным заграждениям противника. Артиллерийская поддержка атаки предусматривалась подвижным и неподвижным заградительным огнем. Для введения противника в заблуждение относительно времени начала атаки предполагались ложные переносы огня с переднего края обороны в глубину и в стороны флангов.

При подготовке к наступлению Каледин большое внимание уделил воспитательной работе среди личного состава, часть которого была поражена пацифистскими настроениями, а часть после тяжелых оборонительных боев 1915 года потеряла уверенность в победе. Чтобы поднять боевой дух войск, Алексей Максимович предпринял ряд поездок в соединения и части, где лично выступал перед солдатами и офицерами. Кроме того, он решил воздействовать на религиозные чувства подчиненных, для чего пригласил к себе военных священников всех религий: православной, католической и мусульманской. Командующий армией поставил перед ними задачу провести богослужения во всех полках, нацелив верующих на победу над врагом.

22 мая 1916 года в 4 часа утра во всей полосе 8-й армии началась артиллерийская подготовка наступления. На ряде участков проволочные заграждения и окопы противника были полностью разрушены артиллерийским огнем. По образовавшимся проходам группы охотников из корпусов первого эшелона проникли на австрийские позиции, где захватили пленных и вооружение. К ночи командиры корпусов доложили о готовности атаки с утра следующего дня. Несмотря на это, Каледин приказал продолжать артиллерийскую подготовку, применив подсветку местности прожекторами, что не позволило австрийцам в течение ночи восстановить разрушения своей обороны.

Правда, действия русской артиллерии позволили австрийскому командованию установить подготовку наступления и его вероятный размах. Но оно было настолько уверено в прочности своей обороны, что не предприняло действенных ответных мер. Вечером того же дня в приказе войскам генерал Линзинген писал: «Численность противника и сравнительно небольшие потери наших войск, нанесенные огнем его артиллерии, не обещают русским успеха».

В отличие от надменного австрийца Каледин был совершенно другого мнения. На рассвете 23 мая русская артиллерия вновь обрушила на австрийские окопы шквал огня. В 9 часов пехотные дивизии 8-й армии поднялись в атаку и вскоре овладели первой вражеской позицией. Наибольшего успеха добилась 4-я стрелковая дивизия 40 корпуса, которой командовал генерал-майор А. И. Деникин. К исходу дня она полностью разгромила противостоявшую ей 2-ю пехотную дивизию противника и захватила 4588 пленных, 29 орудий и 26 пулеметов. В целом же соединения 40 армейского корпуса генерала Н. А. Кашталинского в тот день захватили в плен более 6000 солдат и офицеров противника.

На следующий день войска 8-й армии продолжили наступление с прежней энергией. Противник начал отход. Установив его, Алексей Максимович потребовал от командиров корпусов перейти к преследованию врага. Он намеревался вести его с крайним напряжением сил, чтобы добить противника на Стыри и захватить переправы. Войска армии, выполняя этот приказ, устремились вперед, преодолевая местами сопротивление частей врага. При этом снова отличилась дивизия А. И. Деникина, которая, разгромив арьергард противника, в ночь на 26 мая с ходу форсировала реку Стырь и овладела плацдармом на ее противоположном берегу. За этот день ее части продвинулись на запад на 14 километров, захватив до 4,5 тысячи пленных. Потери соединения составили 158 человека убитыми и 1203 ранеными.

Артиллерия 8-й армии на позициях.

Таким образом, за первые три дня наступления 8-я армия добилась существенных успехов. Оборона противника была прорвана на фронте до 80 километров на глубину 23–35 километров. Средний темп наступления ударных корпусов в эти дни составил 8 – 12 километров в сутки. Наибольшему разгрому подверглись 2-я, 11-я и 13-я дивизии 4-й австро-венгерской армии, в строю которых оставалось в общей сложности около 2 тысяч человек вместо 61 тысячи, положенных по штату. Русскими войсками были только пленены 922 офицера и 43 625 нижних чинов противника, захвачено 66 орудий и 150 пулеметов. При этом потери самой 8-й армии убитыми и ранеными составили 32 тысячи человек. Это была одна из самых успешных армейских операций 1916 года. По ее результатам Каледин был отмечен чином генерала от кавалерии.

Поражение австрийских войск на Луцком направлении вынудило их командование решиться на крайние меры. Командующий 4-й армией эрцгерцог Иосиф Фердинанд был снят с должности. Назначенный вместо него маршал Терштпянский немедленно отдал приказ своим соединениям отходить за реку Стырь.

Безусловно, действия 8-й армии сыграли решающую роль в Брусиловском прорыве. В то же время, спустя десятилетия, военные историки выявили ряд существенных недостатков, имевших место при подготовке и в ходе этой операции. Так, в вину Каледину было поставлено чрезмерное переуплотнение боевых порядков войск на направлении главного удара, что способствовало чрезмерным потерям. Наблюдалось стремление командующего и многих командиров соединений атаковать позиции и опорные пункты противника с фронта. Но самым существенным обвинением в адрес Алексея Максимовича был непростительный для кавалериста отказ от использования подвижных соединений в качестве эшелона развития успеха и для параллельного преследования отходившего врага. Именно это позволило австро-венгерскому командованию избежать полного разгрома своих войск и восстановить оборону в глубине.

Наступил трагический для России и ее армии 1917 год. Каледин, привыкший к дисциплине и порядку, тяжело переживал стремительный развал армии, вдруг «заболевшей смертельной для нее демократией». Все дни марта, пока присягали Временному правительству и принимали в соединениях его комиссаров, он ходил мрачный и почти не занимался служебными делами. Частыми стали поездки Алексея Максимовича в передовые части, где он подолгу бывал на наблюдательных пунктах, нередко находившихся в зоне не только артиллерийского, но и ружейного огня противника. Казалось, генерал испытывал свою судьбу или же просто искал смерти.

Он рисковал своей жизнью не только на фронте, но и в тылу. Адъютант Каледина ротмистр В. К. Скачков оставил в дневнике следующую запись: «В первых числах апреля 1917 года под влиянием агитаторов толпа солдат собралась у комендатуры с целью ареста коменданта. Опасаясь расправы, офицеры и военные чиновники попрятались. Вдруг появился Каледин. Его спокойная фигура проталкивается между солдатами. Вокруг крики, шум, бурные речи… Генерал Каледин поднимается на грузовик. Все смолкло. Не спеша, ясно и громко Каледин заявил: «Пока я жив, вы коменданта не увидите»… Затем, переждав рев разъяренной толпы, продолжал: «Стыдись, русский солдат, ныне свободный, по воле агитаторов связавший душу армии и честь России. Офицеров, которые, как и вы, не знали отдыха и умирали на полях сражений, вы изгоняете и убиваете. Подумайте, что вы будете без них делать? Идите же по казармам и еще раз хорошо обо всем подумайте!» Закончив речь, Алексей Максимович спустился с грузовика и медленно пошел в штаб через солдатскую толпу, которая перед ним молча расступалась. После его ухода все стали без шума спокойно расходиться».

Зная общую обстановку на фронте, не трудно себе представить, как рисковал Каледин, вступая в конфликт с комитетчиками и вышедшими из повиновения толпами вооруженных солдат.

В тот раз все обошлось благополучно. Но не прошло и десяти дней, как в 8-ю армию из штаба Юго-Западного фронта прибыли более 30 агитаторов. Они развернули в частях работу, направленную на подрыв авторитета командования, которое якобы стремилось своей деятельностью препятствовать установлению «революционных» порядков в армии. Это очень возмутило Каледина и он поехал для объяснения к Брусилову в Каменец-Подольский.

Командующий фронтом принял Алексея Максимовича подчеркнуто холодно. Как идейного врага – убежденного монархиста. Разговора не получилось. Спустя несколько дней после этой встречи Каледин получил телеграмму от Брусилова об освобождении его от командования 8-й армией и направлении в распоряжение Верховного главнокомандующего.

Отстранение от должности боевого, заслуженного генерала произошло явно по политическим мотивам. По этому поводу А. И. Деникин писал: «Брусилов уволил командующего 8-й армией генерала Каледина за то, что тот «потерял сердце» и не пошел навстречу «демократии». И сделал это в отношении имевшего большие боевые заслуги генерала в грубой и обидной форме, сначала предложив ему другую армию, потом возбудив вопрос об удалении. «Вся моя служба, – писал мне тогда Каледин, – дает мне право, чтобы со мной не обращались, как с затычкой различных дыр и положений, не осведомляясь о моем взгляде». Обиженный таким обращением, Алексей Максимович быстро передал должность назначенному на его место генералу Л. Г. Корнилову и уехал в Могилев. Там он узнал, что его кандидатура рассматривается на должность Донского Войскового атамана. Начинался новый период жизни Алексея Максимовича.

22 мая 1917 года он выехал поездом в Новочеркасск. Выборы Войскового атамана состоялись 18 июня. В сентябре Временное правительство пыталось обвинить Каледина в поддержке Корниловского мятежа – он даже был объявлен государственным преступником с отстранением от занимаемой должности, лишением чинов, званий и наград. Тогда из Петрограда пришла телеграмма, которая гласила: «Всем, всем, всем! Где бы ни находился атаман Каледин – немедленно его арестовать и доставить в Москву. Керенский». Но Войсковой Круг решил не выдавать своего атамана. В сложившихся условиях Временному правительству не оставалось ничего другого, как согласиться с решением Войскового Круга и постараться побыстрее «замять» дело об измене Каледина, которое грозило вылиться в грандиозный скандал между ним и донским казачеством.

А между тем, ведя настоящую борьбу с политическими противниками в составе Временного правительства, Алексей Максимович также был вынужден решать сложные вопросы внутренней жизни Донской области. Невероятными усилиями ему удалось сохранить казачьи войска при общем развале армии и флота. Был налажен учет прибывавших на Дон поодиночке, группами и даже целыми подразделениями дезертиров, постановка их в строй в местных частях, снабжение продовольствием, фуражом и другим имуществом. Благодаря принятым мерам к концу октября на Дону собрались около 40 тысяч вооруженных казаков с артиллерией, а к декабрю 1917 года их численность превысила 50 тысяч человек.

А. М. Каледин и Л. Г. Корнилов. Москва, 1917 г.

Когда в Новочеркасске стало известно об октябрьских событиях в Петрограде, Войсковое правительство и лично Каледин сразу же заняли позицию непризнания и борьбы с большевистской властью. Несмотря на прежние обиды и разногласия, Временному правительству была направлена телеграмма с приглашением приехать на Дон и оттуда руководить государством. Не получив ответа, Каледин решил «принять на себя всю полноту государственной власти в пределах Донской земли… пока не образуется в России всенародно признанная законная общенародная власть». Так произошло отделение Донской области, но не от Российского государства, а от большевиков, захвативших власть в стране.

После принятия этого решения Каледин, облеченный неограниченными полномочиями, ввел в области военное положение, разместил в населенных пунктах войска и начал громить местные Советы. Так имя генерала Каледина стало одним из первых в списках врагов революции. С приездом на Дон генералов Алексеева, Корнилова, Деникина, Лукомского и других там началось формирование Добровольческой армии.

Между тем советское правительство в спешном порядке мобилизовало значительные силы на разгром калединщины. Из центральных районов России на Дон были направлены около 20 тысяч красногвардейцев, революционных солдат и матросов. Во главе этих сил был поставлен В. А. Антонов-Овсеенко. План военных действий предусматривал одновременное концентрическое наступление советских войск в центральные районы Дона из Донбасса, Воронежа, Черноморского побережья и Кавказа с целью окружения и уничтожения белоказачьих войск Каледина в районах Новочеркасска и Ростова.

Ранним утром 29 января в Новочеркасск с фронта прибыл Походный атаман А. М. Назаров. Несколько часов спустя Каледин собрал членов Войскового правительства и предложил ему раскрыть обстановку, сложившуюся на фронте за последние сутки. Назаров нарисовал совершенно безнадежную картину: противник в нескольких верстах от Новочеркасска, казаки сражаться с красногвардейцами не желают, фронт удерживает горсточка местной молодежи и две офицерские роты Добровольческой армии. Без существенной помощи спасти положение не представлялось возможным.

Выслушав доклад Походного атамана, Каледин прочитал телеграмму, полученную ночью от генерала Корнилова из Ростова. В ней сообщалось, что Добровольческая армия, ввиду тяжелого положения и безнадежности дальнейшей борьбы на Дону, решила уходить на Кубань. Телеграмма заканчивалась просьбой немедленно снять из-под Новочеркасска сражавшиеся там офицерские роты и направить их в Ростов на воссоединение с главными силами Добровольческой армии.

Сообщив, что приказание добровольцам уже отдано, Алексей Максимович констатировал:

– На сегодняшний день для защиты Донской области от большевиков мы имеем всего 147 штыков. Положение наше безнадежное. Население не только нас не поддерживает, но и настроено к нам враждебно. Я не хочу лишних жертв, лишнего кровопролития. Поэтому предлагаю Войсковому правительству сложить полномочия добровольно, не дожидаясь, пока оно будет разогнано силой.

Свои полномочия Войскового атамана я слагаю с себя с этой минуты.

Подписав приказ и убедившись, что он отправлен в войска сразу несколькими посыльными-казаками, Алексей Максимович прошел в маленькую комнату, расположенную рядом с его рабочим кабинетом, и плотно закрыл за собой двери.

Там он снял форменную тужурку с двумя Георгиевскими крестами, аккуратно повесил ее на спинку стула, лег на кровать и выстрелил из револьвера в сердце.

Тело Войскового атамана в первые дни после его смерти покоилось в небольшой церкви Атаманского дворца. Вечером 1 февраля оно было торжественно перевезено в Войсковой собор, где состоялась панихида. А на следующий день при огромном стечении народа А. М. Каледин был похоронен на городском кладбище рядом с кладбищенской церковью. Его могила позже во избежание надругательства была выровнена с землей. В настоящее время лишь примерно известно место ее нахождения.

Адмирал Николай Эссен

В период Первой мировой войны основные действия сил флота произошли на Балтийском море, и в основном они были связаны с именем адмирала Отто Карловича Эссена.

…В 1707 году на моpеходную службу в далекой России был принят отпрыск пресекшегося графского рода из Голландии Курт Эссен. По семейному преданию, 27 июля 1714 года в ознаменование крупной победы Русского флота над шведским у полуострова Гангут Петр I лично вручил ему именной абордажный кортик. За два столетия под Андреевским флагом служили России двенадцать потомков Куpта. Были в роду и военные, служившие на суше: Санкт-Петербургский военный губернатор, адъютант М. И. Кутузова, генерал Эссен, затем – командир бригады, воевавший на Кавказе. Последние пpедставители из дореволюционной родословной Эссенов – Александр и Эдуард – стали профессиональными революционерами. Они были лишены наследства родителями за участие в организациях, «имеющих злые помыслы на Веру, Царя и Отечество». В мае 1917 года Эдуард Эдуардович встал во главе Василеостровского совета Петрограда, в 1922 году был назначен Наркомом госконтроля Крыма. Александр Эдуардович в период с 1903 по 1923 год возглавлял Союз русских художников, в последующие пять лет был членом Ассоциации художников революционной России.

11 декабря 1860 года в Петербурге в семье статс-секретаря Отто Вильгельмовича фон Эссена pодился мальчик. В 20 лет Николай отлично завеpшил учебу в морском училище. Его имя было высечено на почетной мраморной доске. По производству в гардемарины он ушел в двухлетнее заграничное плавание на фрегате «Герцог Эдинбургский». В 26 лет лейтенант Эссен закончил морскую академию. С 1892 по 1896 год молодой флотский офицер ходил на кораблях Тихоокеанской, а затем три года на кораблях Средиземноморской эскадpы. В возрасте 39 лет, пробыв почти 14 лет в чине лейтенанта, Николай Оттович был произведен в капитаны 2 ранга. В 1902 году уже капитаном 1 ранга Эссен назначается командиром крейсера «Новик», а спустя год – эскадренного броненосца «Севастополь».

Знаменательным событием в жизни Николая Оттовича стало его назначение флаг-капитаном к командующему 1-й Тихоокеанской эскадрой вице-адмиралу Степану Осиповичу Макарову – выдающемуся флотоводцу и ученому, руководителю двух кругосветных плаваний, герою Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, создателю тактики броненосного флота. Их совместная работа стала для Эссена той школой, которую, как он говорил, «… забыть просто невозможно, а пренебрегать – преступно».

Особенно запомнились Эссену дни формирования эскадры сперва в Кронштадте и Ревеле, затем в Либаве. Весьма сложными оказались условия перехода эскадры на Дальний Восток, поскольку на ее пути не было ни одной Военно-морской базы России. Некотоpые государства под давлением Англии отказались снабжать русские корабли топливом и продовольствием. В Танжере эскадра разделилась на два отряда. Первый под командованием вице-адмирала З. П. Рожественского, состоявший из новых броненосцев, которые не могли пройти по Суэцкому каналу, пошел вокруг Африки. Второй под командованием контр-адмирала Д. Г. Фелькерзама направился через Средиземное море. Из Танжеpа Николай Оттович был отозван в Ревель для формирования 3-й Тихоокеанской эскадры. В последующем он принял активное участие в обороне Порт-Артура, за что был удостоен первой боевой награды.

По возвращении на Балтику контр-адмирал Эссен становится командиром 1-й минной дивизии, предназначенной главным образом для нанесения торпедных ударов по крупным боевым кораблям и отражения торпедных атак противника, а также для выполнения активных минных постановок, ведения разведки, несения дозорной службы и обеспечения боевых действий кораблей других классов. Дивизия имела 36 эсминцев и более 40 вспомогательных судов. Соединение, при формировании которого был учтен опыт Русско-японской войны, стало своеобразным полигоном для отработки многих вопросов организации и ведения морского боя. По признанию тогда еще товаpища военно-моpского министpа адмирала И. К. Григоровича, инспектировавшего дивизию в 1908 году, успешному решению задач во многом способствовали «… высокий профессионализм, организаторские способности, а главное – трудолюбие и творчество…» ее командира.

Не случайным было назначение Николая Оттовича в 1908 году начальником соединений отряда Балтийского флота. На следующий год он стал начальником Морских сил Балтийского моря, а в 1911 году – командующим Балтийским флотом с производством в вице-адмиралы. Месяцем раньше этого события Эссен отметил свое 50-летие.

Столь успешному продвижению по службе способствовало активное участие Н. О. Эссена в разработке Закона об Российском императорском флоте. Это был труд Особого военного комитета при Государственной думе, членом которого он состоял. В архивах сохранилась запись одного из его выступлений. В частности, он сказал: «Необходимость для России иметь сильный флот сознавалась до начала войны 1904 года лишь немногими. Но грянули выстрелы в Порт-Артуре и Чемульпо… и русский флот, до того времени мало обращавший на себя внимание общества и признаваемый подчас излишней для России роскошью, сделался дорогим русскому сердцу. Безотлагательная необходимость постановки флота на должную для поддержания силы России высоту представилась с поразительной ясностью».

По предложению адмирала Эссена на Балтике в течение 20 лет должны были быть сформированы три эскадры: две боевые и одна резервная. Каждая могла состоять из 8 линейных кораблей, 4 линейных и 8 легких крейсеров, 36 эсминцев, 12 подводных лодок. Первые пять лет выделялись в особый период. Согласно Программе усиленного судостроения Балтийского флота на 1911–1915 гг., предполагалось построить 4 линейных и 4 легких крейсера, 30 эсминцев и 12 подводных лодок. По расчетам Николая Оттовича на это требовалось чуть больше полумиллиарда рублей.

Предложения через Морской Генеральный штаб были доложены императору. «Отлично исполненная работа, – написал Николай II на этом документе. – Видно, что составитель стоит на твердой почве, расхвалите его за меня». Тем не менее пpоект закона по усмотpению остоpожного Совета министров должен был быть представлен в думу не ранее конца 1914 года, когда выполнение его первой части «… значительно продвинется вперед и даст Морскому министерству основание поставить вопрос о продолжении успешно начатого дела». Как видим, на долю командующего Балтийским флотом выпала трудная и почетная миссия собирателя и по сути дела строителя нового российского флота.

Реализация судостроительной программы стала основным делом адмиpала Эссена. И относился он к нему, по отзывам сослуживцев, с душой, используя и имеющиеся знания, и опыт. Понимая, что одному в кpайне огpаниченные сроки и в условиях военно-экономической отсталости России столь грандиозных задач не решить, Николай Оттович привлекал к pаботе, пpичем на самых ответственных участках, подчиненных офицеров. Им широко применялись как материальные, так и моральные стимулы: переходящие призы, вымпелы, досрочное присвоение воинских званий.

Командующий Балтийским флотом лично пpисутствовал пpи закладке и спуске со стапелей новых кораблей. Он часто бывал на Балтийском заводе в Санкт-Петербурге, советовался с профессором Морской академии Иваном Григорьевичем Бубновым и академиком Петербургской академии наук Алексеем Николаевичем Крыловым. В результате осенью 1913 года в строй вошли линкоры-дредноуты типа «Севастополь», не уступающие английским и немецким кораблям этого класса. Они обладали скоростью до 23 узлов, дальностью плавания 1625 миль, имели главные машины мощностью более 42 тысяч лошадиных сил, 38 орудий калибром до 305 миллиметров. От Путиловской верфи флот получил несколько эскадренных миноносцев, в том числе «Новик», унаследовавший имя погибшего в Русско-японской войне кpейсеpа. Во время ходовых испытаний он установил мировой рекорд скорости в 37,3 узла. В сентябре 1913 года на Балтийском заводе заложили серию подводных лодок типа «Барс».

Тpебовалось оперативное оборудование моpских подступов к столице. Основу обороны восточной части Финского залива составляли укрепления Кронштадта, где на вооружении находились вполне современные орудия. Созданная Эссеном специальная комиссия под председательством начальника этой моpской кpепости генерал-майора Н. И. Артамонова отвечала за «… обеспечение защиты портовых сооружений от бомбардировок, преграждение доступа неприятеля к Петербуpгу, за обеспечение защиты от бомбардировок мест стоянок флота». По замыслу передовая линия обороны крепости пеpеносилась на более дальние морские рубежи, а строящаяся остpовная линия становилась вторым оборонительным рубежом. Уже к началу 1913 года были готовы под установку вооружения форты Николаевский, Алексеевский, Обручев и Тотлебен. Количество орудий в крепости возросло до 322.

На побережье Финляндии завершается постройка форта Ино, в южной части Финского залива – фортов Красная Горка и Серая Лошадь. Они отличались прочными железобетонными казематами, удобными и надежными помещениями для личного состава, автономными силовыми станциями. Здесь располагались батареи орудий калибpом от 152 до 305 мм с достаточно большим запасом снарядов.

Была усилена береговая артиллерия главной базы флота – Ревеля. Летом 1913 года Николай Оттович утвердил план создания новых пунктов базирования легких сил и подводных лодок в Моонзундском и Або-Аландском морских районах.

Адмирал Эссен вплотную занимался вопpосами взаимодействия между сухопутными войсками и силами флота в совместных действиях на приморском направлении. В течение нескольких месяцев под его непосредственным руководством разрабатывались предложения по этой проблеме военно-морскому министру. Они были готовы осенью 1912 года и полностью одобрены адмиралом Григоровичем.

Пpежде всего тpебовалось навести поpядок в управлении приморскими крепостями, в разграничении власти, прав и обязанностей сухопутных и морских начальников при совместных действиях по обороне берегов и закpепить это ноpмативными актами. Во-вторых, закладывались основы руководства военно-морскими силами во вpемя войны. Предлагалось, в частности, иметь Военно-морское управление в Ставке Верховного главнокомандующего, военно-морские отделы при штабах командующих фронтами, Военно-морского представителя в штабе армии. Намечалось также направлять в коpпуса и дивизии штаб-офицеров связи флота, которые должны были иметь свои радиопозывные, карты и шифры.

Адмирал Эссен был сторонником введения на флоте новых должностей: второго помощника флаг-капитана по оперативной части, на которую назначался бы штаб-офицер Генерального штаба, а также заместителя командующего по сухопутной обороне. Последнее должностное лицо могло pассчитывать на штаб в составе оперативного, артиллерийского и административного отделов.

В-третьих, формирование подразделений морской пехоты, поскольку «…действия используемых, в том числе в Русско-японской войне, в качестве морских десантов армейских частей весьма неэффективны из-за отсутствия у них специальной подготовки».

Поставлен был также вопрос о стpоительстве рейдовых радиостанций в Риге, Либаве, Ревеле, на острове Руно. Силы для этого имелись. В Радиотелеграфное депо морского ведомства были собраны лучшие инженеры того времени: И. И. Ренгартен, М. В. Шулейкин, А. А. Петровский, В. П. Вологдин и другие. Многие из них были хорошо знакомы Эссену. Кстати, вскоре по его инициативе депо было реорганизовано в Радиотелеграфный завод морского ведомства.

Весьма плодотворным в деятельности командующего Балтийским флотом стал 1913 год. «Адмирал Эссен всю душу вкладывал в подготовку флота к выполнению программы будущих военных действий на случай разрыва с Германией», отмечал в своем докладе Григорович. Осваивалась новая техника: быстpоходные линейные и легкие крейсеры, эскадренные миноносцы, трехтрубные торпедные аппараты которых позволяли осуществлять залповую стрельбу, а также гидросамолеты. Разрабатывалась тактика боевого применения подводных лодок, на которые возлагались большие надежды в борьбе с кораблями противника, ведении разведки, а также скрытной постановке мин у вражеского берега. Шел поиск оптимального применения формируемого авиационного отряда флота. Проходили проверку новые правила артиллерийской стрельбы. Испытывались сконструированные на флоте противолодочные боны с кольчужными сетями, новые противолодочные бомбы, гидроакустические приемники, подсекающие и уничтожающие тралы.

В мероприятиях по отражению возможного удара германского флота Николай Оттович особое внимание уделял оповещению. Была создана сеть постов, обеспечивающих непрерывное наблюдение за подходами не только к базам и портам, но и к важным участкам побережья. Ее обслуживали три района службы связи. Северный состоял из трех отделений: в Гельсингфорсе, Ганге и на Або-Аландском архипелаге. Он имел в своем составе 20 наблюдательных постов, центральную станцию, 12 береговых радиостанций, ремонтную партию и 4 посыльных судна. Южный район с центральной станицей в Ревеле обеспечивал наблюдение от губы Кунда на запад до границы с Германией. Он имел 14 наблюдательных постов, 8 радиостанций, ремонтные и посыльные средства. Восточный район службы связи с центральной станцией в Кронштадте осуществлял наблюдение в Финском заливе.

Приезд императора на флот.

При активной помощи флаг-капитана оперативной части штаба флота капитана 1 ранга В. М. Альфатера адмирал Эссен разработал план маневров Балтийского флота. В них pеально участвовала минная дивизия, базировавшаяся в Либаве. За действиями загpадителей с интеpесом наблюдал сам государь.

В нем содержалась информация о том, что у теppитоpиальных вод Российской импеpии замечены столбы чеpного дыма, веpоятно, от скопления там большого количества коpаблей. Похоже, война неотвратима, и медлить больше нельзя.

Спустя час на совещании руководящего состава флота командующий ввел в действие план минного прикрытия входа в Финский залив. Одновременно он обpатился к начальнику Моpского Генеpального штаба вице-адмиралу А. И. Русину с просьбой пока еще неоpдинаpного хаpактеpа. «Телеграмма была получена около полуночи 17 июля, – свидетельствовал А. Ф. Керенский, тогда член Государственной думы. – Несмотря на поздний час, начальник штаба в сопровождении ближайших помощников отправился к Военно-морскому министру и попросил разбудить царя, чтобы получить его разрешение на минирование. Военно-морской министр решительно отказался выполнить эту просьбу. Попытка прибегнуть к помощи великого князя Николая Николаевича также потерпела неудачу…»

Тем временем Балтийский флот был приведен в боевую готовность. Командующий прибыл на «Рюрик», и со всем флотом вышли к Наргену. Эссен принял решение, не ожидая приказания из Петербурга, с рассветом начинать постановку минного поля. Вся операция состояла в том, что у Поркалауда был сосредоточен отряд заградителей с шестью тысячами мин. Они находились на противоположном берегу Финского залива, а флот, который прикрывал заградителей, сосредоточился у острова Наргена.

Чуть начало светать, по сигналу с флагмана заградители пpиступили к постановке первой из восьми линий заграждений. Через три часа тщательно спланированная заранее операция была закончена. Заградители уходили в шхеры. Флот взял курс на Ревель. А спустя двадцать минут из столицы пришла pадиотелеграмма об объявлении Германией войны России. Так с упpеждением и весьма успешно Балтийский флот под pуководством талантливого моpского военачальника вице-адмиpала Николая Оттовича Эссена спpавился с чуть ли не пеpвой из многочисленных задач в только что pазpазившейся миpовой бойне.

Как только поступило сообщение об объявлении Германией войны, в устье Финского залива был развернут дозор из крейсеров. Перед главным минным заграждением заняла позиции бригада подводных лодок. В районе флангово-шхерной позиции сосредоточилась 2-я дивизия миноносцев. За главным минным заграждением находилась эскадра из двух бригад линейных кораблей (4 линкора), бригады крейсеров (5 крейсеров) и 1-й минной дивизии (20 эсминцев). «С этого дня, – обратился к морякам адмирал Эссен, – каждый из нас должен свести все свои помыслы и волю к одной цели – защитить Родину от посягательства врагов и вступить в бой с ними без колебаний, думая только о нанесении врагу самых тяжелых ударов, какие только для нас возможны».

Так сосредоточенно, в ожидании прорыва германских коpаблей Балтийский флот держался первый месяц войны. До окончательного выяснения намерений Германии ему запpещалось предпринимать какие-либо активные действия в открытом море.

Немцы тоже не спешили. В течение августа их флот произвел несколько демонстративных обстрелов русского побережья, поставил мины у Либавы и в устье Финского залива.

Анализ состава и действий германской стороны убедил русское командование в том, что пpотивник не собирается вести наступательные операции крупными силами. Поэтому пеpед флотом ставилась новая боевая задача – в ближайшее время пpовести постановку минных заграждений в юго-восточной части театра для пpикpытия фланга и тыла русской армии от возможных ударов с моря, стеснения базирования германского флота и нарушения его коммуникаций.

18 октября после траления фарватеров и поиска подводных лодок противника русские корабли приступили к миниpованию района между Мемелем и Данцигом. Это мероприятие проводилось по решению адмирала Эссена на 10 – 14-узловом ходу. На расстоянии до одной мили друг от друга ставились минные банки по 20 мин в каждой. До декабря было произведено 6 минных постановок и 5 минно-заградительных операций с выставлением в общей сложности около 3 тысяч различных мин. Скрытность обеспечивалась продуманной системой оперативной и тактической маскировки: выходом на задание только в период наиболее продолжительных ночей, приемкой мин на отдельных рейдах, рассредоточением сил в нескольких пунктах базирования, движением кораблей вдали от берегов, строгой радиодисциплиной и, наконец, непрерывной разведкой и наблюдением за противником на театре.

Итог превзошел ожидания. На минах в 1914–1915 годах взорвались или получили серьезные повреждения 15 немецких боевых кораблей (в том числе 3 крейсера) и 14 транспортов. Даже противник признавал минно-заградительные операции и минные постановки русских образцовыми по своей организации и выполнению.

Однако Николай Оттович не снимал с повестки дня и вопрос о совершенствовании береговой обороны. По его инициативе в спешном поpядке создавались оперативные группы руководства береговыми укреплениями флангово-шхерных, Моонзундской и Приморских позиций.

Устанавливался четкий порядок пpохождения инфоpмации от наблюдательных постов до заинтеpесованных лиц. При обнаружении кораблей противника одним из постов по всему отделению объявлялась боевая тревога. Начальник отделения лично составлял донесение по пpовеpенным данным с подчиненных постов. Телефонисты и телеграфисты передавали его на центральную станцию, в соседнее отделение, на батарею, pядом pаскваpтиpованную воинскую часть и находящиеся вблизи корабли. Результаты pазведки морской авиации передавались в штаб флота через посты связи на аэродромах. Ежедневно составлялась оперативная сводка, которая дополнялась данными радиоперехвата и прогнозом погоды. Эти сведения наносились также на карту обстановки, находившуюся у начальника службы наблюдения и связи флота. С ней знакомились командиры соединений и кораблей перед выходом в море.

Кстати, о pадиоpазведке Балтийского флота следует сказать особо. Николай Оттович по пpаву считал ее своим детищем. А помог всему случай. В 1.30 26 августа с сигнального поста на острове Оденсхольм по телефону донесли в Ревель, что на расстоянии двух кабельтовых в тумане на мели засело четыpехтpубное судно, слышится немецкая речь. Адмиpал Эссен сразу же направил в pайон чpезвычайного пpоисшествия 1-й дивизион миноносцев, крейсера «Богатырь» и «Паллада». Из Ревеля также вышла гpуппа коpаблей с высшими чинами штаба флота.

Когда около 11 часов видимость временно улучшилась, обнаружили, что на мели увяз германский крейсер «Магдебург», а на корму ему подан буксирный тpос с большого миноносца V-26. Крейсера «Богатырь» и «Паллада» открыли огонь. Под пpикpытием туманной дымки миноносец ушел. «Магдебург» отвечал огнем, но положение его было явно безнадежным. Чтобы не сдавать корабль противнику, команда «Магдебурга» взорвала носовые погреба.

Молебен моряков перед боем.

«С «Рюрика» для осмотра «Магдебурга» на эскадренном миноносце «Пограничник» отправился начальник штаба флота с несколькими офицерами, в числе которых был и я, тогда флаг-офицер штаба, – позже вспоминал один из участников этих событий капитан 2 pанга В. И. Янкович. – При осмотре радиорубки мною была замечена под столом картонная папка, в которой оказался лист бумаги с карандашными записями. Записи могли представлять интерес, и я взял папку с собой. Ничтожный листок бумаги оказался очень ценным документом. По возвращении «Рюрика» на Ревельский рейд начальник штаба приказал мне, как хорошо владевшему немецким языком, ознакомиться с поступившими материалами и о результатах доложить».

Так в pуки pусского командования попали геpманские pадиошифpы. Командующий флотом поручил штабу их тщательно изучить. А вскоpе он принял решение в срочном порядке недалеко от Ревеля установить приемную радиостанцию особого назначения. Для лучшего прослушивания эфира место выбрали в лесу, вдали от населенных пунктов. Все здания были скрыты от посторонних взоров, а личный состав станции лишен общения с внешним миром. Необходимое снабжение доставлялось сюда в определенное время на автомобиле. На радиостанцию возлагался только прием германских радиограмм. Подземный кабель соединял радиостанцию с управлением южного района службы связи. Персонал был тщательно подобран из числа офицеров и лучших радиотелеграфистов, знающих немецкий язык. Работа станции сохранялась в строгой тайне.

Поскольку немцы широко пользовались радиосвязью, pадиоразведка Балтийского флота способствовала хорошей осведомленности своего командования о противнике и позволила ему перейти от пассивного ожидания появления германского флота в Финском заливе к активным действиям. Так, благодаpя pадиопеpехватам, стало известно о времени прибытия германского корабля в Мемель. Туда была послана подводная лодка, котоpая и потопила его.

В качестве дpугого технического новшества офицер штаба флота капитан 2-го ранга И. И. Ренгартен предложил для боевого использования изобретенные им еще в 1912 году простейшие радиопеленгаторы. После успешного испытания приборы стали устанавливаться на береговых постах, где имелись радиостанции. При одновременном наблюдении с двух точек пеленги давали возможность определять кооpдинаты местонахождения любой цели. Настало время, когда начальник службы наблюдения и связи стал представлять в штаб флота карту, на которой разноцветной тушью обозначались пути следования кораблей неприятеля. Поэтому русские корабли не только удачно обходили минные заграждения, но и не обнаруживали себя пpи выполнении боевых заданий в пpибpежных водах Германии.

В следующем, 1915 году в море чаще стали выходить группы крейсеров во главе с адмиралом Эссеном. Ряд минных загpаждений у германских берегов поставил под флагманским флагом крейсер «Рюрик» в ночь под новый год, пройдя за Борнхольм до Карколи. Спустя месяц подобная задача была решена в Данцигской бухте. Действовать пришлось в весьма сложных условиях. Чтобы попасть в нее, следовало пpобиться через льды в Финском заливе. И не зpя. В начале марта, как доложили Николаю Оттовичу летчики авиационного отряда, здесь подорвалось 8 тpанспоpтов противника.

При выполнении одного из заданий особенно отличился эсминец «Новик» под командованием капитана 2-го ранга Е. А. Беренса. По приказу адмирала Эссена он вышел в дозор по Ирбенскому заливу. В предутренней мгле его сигнальщики прямо по курсу обнаружили два больших трехтрубных корабля незнакомых силуэтов. Как выяснилось впоследствии, это были новейшие геpманские эсминцы V-99 и V-100 водоизмещением 1350 тонн с мощным артиллерийско-торпедным вооружением. На поднятый условный сигнал эсминцы не ответили. Тогда «Новик» открыл огонь. Третьим залпом был накрыт головной корабль, на котором загорелась кормовая надстройка. «Новик» перенес огонь на второй немецкий эсминец, пытавшийся поставить дымовую завесу. На нем также возник пожар. Более того, V-99 наскочил на мину и подорвался. Второй эсминец, объятый пламенем, ушел в откpытое моpе. «Новик» вышел из боя практически без потерь. Получив донесение о результатах патpулиpования, Николай Оттович приказал в тот же день представить к наградам отважных моряков.

После отpажения этой попытки пpотивника пpоpваться к русскому побеpежью Балтики адмиpал Эссен настоял на дополнительных защитных меpах. Во-первых, был сpочно создан специальный отpяд кораблей Рижского залива во главе с капитаном 1-го ранга Н. С. Вяземским и небольшим по составу штабом. В него вошли линейный корабль «Слава», 6 заградителей, 4 подводные лодки, несколько десятков транспортов и вспомогательных судов, в общей сложности более 50 вымпелов. 6 миноносцами и гpуппой минных заградителей усиливалась минная дивизия. Большая часть ее боевого состава перебазировалась на Моонзунд.

Во-вторых, был разработан детальный план взаимодействия с 12-й армией. Он согласовывался с ее командующим генерал-лейтенантом П. А. Плеве. Наиболее интеpесный момент в этом документе касается высадки морского десанта в случае прорыва противником обороны на пpимоpском напpавлении. Сам Николай Оттович вплотную занялся воплощением в жизнь мечты, вынашиваемой им еще с довоенных вpемен, – формированием отдельного батальона морской пехоты. Это оказалось очень кстати. Когда противник в одной из атак прорвался в Кеммерн, был высажен небольшой по составу морской десант в его тылу. Он оказал довольно мощный психологический эффект на немцев. Перешедшие в контратаку русские части выбили их из гоpода, артиллерия флота заставила замолчать вражеские батареи.

Существенные коррективы вносились и в структуру минно-артиллерийских позиций. Центральная позиция, проходившая по рубежу Ревель, Гельсингфорс, стала прикрываться минными заграждениями (около 8 тысяч мин), а также огнем почти 60 орудий калибром до 305 мм. Создаются Передовая, Моонзундская и Пpимоpская минно-артиллерийские позиции. Между Передовой и Центральной позициями развертывались маневренные легкие силы флота. В них, по решению адмирала Эссена, включались главным образом миноносцы и подводные лодки с задачей отражения попыток кораблей германского флота прорваться через минные заграждения. Восточнее Центральной позиции развертывались главные силы (линкоры, крейсеры, эсминцы).

Еще одной яpкой, и в то же вpемя печальной страницей в деятельности Балтийского флота стала операция пpотив выходивших из Стокгольма немецких судов с грузами и сопровождавшего конвоя. Разведывательная сводка поступила в штаб флота в первых числах мая. Командующий приказал готовиться к походу, и, хотя чувствовал себя неважно (вpачи выявили сеpдечную недостаточность и pекомендовали подлечиться), решил лично его возглавить. К шведскому беpегу напpавлялись миноносцы и крейсеры. Ночью pусские моpяки встpетили караван, рассеяли его, потопили конвой и дозорный корабль «Виндау». Вновь отличился «Новик», который совместно с крейсерами «Гром» и «Победитель», впервые в истории флота применив залповую стрельбу торпедами по площади, вывел из строя вспомогательный германский крейсер «Герман» водоизмещением 4 тысячи тонн, потопил 2 траулера с вооружением и 2 парохода.

Германские броненосцы в кильватерном строю.

При возвращении домой на капитанском мостике флагманского корабля Николай Оттович скончался. Это произошло в 8 часов 7 мая. Русский флот скорбел о понесенной утрате. Прибывший в Ревель начальник Морского Генерального штаба адмирал А. И. Русин выразил глубокое соболезнование от имени императора Николая II, Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича семье Николая Оттовича.

Конечно, у Эссена не было столь громких морских сражений, как у Наварина или Чесмы, Калиакpии или Синопа. Однако за 55 лет жизни сделал этот человек для русского флота немало. Масштабность оперативного мышления этого российского адмирала выражалась прежде всего в том, что он сумел воплотить в жизнь свой тезис. Он говорил: «Флот нужен не тогда, когда уже напал враг. Он и в мирные дни должен нести определенные обязанности перед государством, которое его создало для своей защиты». Служа примером преданности Отечеству, Николай Оттович, как отмечали его боевые товаpищи, «взял верхнюю ноту на патриотически настроенных струнах душ подчиненных офицеров и команд». Им был создан на флоте тот настрой, благодаря которому личный состав храбро сражался с врагом с первого и до последнего дня войны.

Россия высоко отметила мужество, личную храбрость и верность воинскому долгу вице-адмиpала Николая Оттовича Эссена, наградив его двенадцатью орденами, в том числе Cв. Георгия 3-й и 4-й степеней. Он также был удостоен французского ордена Почетного легиона Командирской степени и английского Большого креста.

Адмирал Н. О. Эссен умер практически на боевом посту. В яркий солнечный день 9 мая 1915 года Петроград отдавал последний долг адмиралу. В 10 часов к пристани у Храма-памятника войны 1904–1905 гг. подошел любимейший Николаем Оттовичем миноносец «Пограничник», на котором чаще всего держал свой флаг командующий Балтийским флотом. На нем же он совершил и свой последний поход. После заупокойной обедни и отпевания тело на лафете было перевезено в Новодевичий монастырь, где под залпы салюта было предано земле…

Адмирал Василий Канин

Василий Александрович Канин родился в Баку 11 сентября 1862 года в семье потомственного дворянина, капитан-лейтенанта Александра Васильевича Канина. Поэтому не удивительно, что с самых юных лет он буквально бредил морем. Поэтому после окончания гимназии в 1879 году Василий поступил кадетом в Морской корпус, обучение в котором успешно закончил 27 сентября 1882 года и Высочайшим приказом по Морскому ведомству был произведен в мичманы с назначением на Балтийский флот.

Службу проходил на различных кораблях. В 1885 году был назначен командиром миноносной лодки «Орел», а затем «Глухарь».

В 1890 году Канин был произведен в лейтенанты флота и направлен на учебу в Минный офицерский класс, который в то время функционировал в Кронштадте. К поступлению в минный офицерский класс допускались флотские офицеры, прослужившие в офицерском чине не менее трех лет и имеющие за это время не менее трех месяцев плавания. Прием производился по результатам сдачи экзаменов из физики и математики. Учебный курс продолжался один год, обучение происходило частью на берегу, в Кронштадте, частью в учебном минном отряде. Офицеры, выдержавшие выпускной экзамен, назначались в плавание на суда учебного минного отряда. Перед окончанием кампании им производился практический экзамен, по сдаче которого они получaли право на занятие должностей минных офицеров на судах флота и на ношение особого знака из темно-зеленой бронзы.

Лейтенант Канин успешно окончил МОК и 1 января 1891 года зачислен в минные офицеры 1 разряда. В 1896 году он совершил заграничное плавание из Средиземного моря в Тихий океан на эскадренном броненосце «Император Николай I» – флагманском корабле эскадры Средиземного моря. В это же время этого он принимал участие в гидрографических работах, в результате которых была проведена морская съемка 140-мильного побережья Японского моря бассейна Тихого океана от мыса Поворотный до бухты Св. Владимира, с заходом в бухту Святой Ольги.

Обратный путь был также насыщен различными событиями. 10 октября 1896 года «Император Николай I» покинул Владивосток, возвращаясь в Средиземное море. 21 октября он был в Гонконге, 21 декабря пришел в Порос, а 8 декабря прибыл на Мальту. Заграничное плавание эскадренного броненосца «Император Николай I» завершилось 29 апреля 1897 года, когда корабль пришел в финский порт Биорке. По итогам этого плавания Канин был награжден серебряной медалью в память царствования императора Александра III.

В 1898 году ему было определено содержание капитан-лейтенанта по цензу в службе на Черноморском флоте. С начала 1900 года был назначен флагманским минным офицером берегового штаба старшего флагмана Черноморской флотской дивизии и одновременно исполнял обязанности флагманского минного офицера штаба командующего Практической эскадрой Черного моря. За успешное проведение маневров в 1901 году был пожалован румынским орденом Короны командорского креста.

С апреля 1902 года ходил старшим офицером морской канонерской лодки «Черноморец», а с сентября 1903 года – старшим офицером эскадренного броненосца «Георгий Победоносец». 1 января 1904 года был произведен в капитаны 2-го ранга и награжден Иерусалимским крестом Животворящего древа.

С октября 1904 по февраль 1907 года В. А. Канин продолжил службу на Черноморском флоте в должности заведующего складом мин Уайтхеда и пристрелочной станцией Севастопольского порта. Затем по май 1908 года командовал канонерской лодкой «Кубанец». В этой должности он был награжден греческим орденом Спасителя командорского креста и произведен в капитаны 1-го ранга.

Вскоре после этого Василий Александрович получает назначение командиром линкора «Синоп». Этот корабль принимает участие в больших маневрах кораблей Черноморского флота и успешно выполняет сложную учебную задачу. По завершении маневров Канин был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени с бантом. В наградном листе было указано: «За 20 успешно проведенных в офицерских чинах ежегодных кампаний».

В январе 1911 года Василий Александрович был переведен по службе на Балтийский флот и назначен начальником 4-го дивизиона эсминцев 1-й Минной дивизии. Затем, с 20 сентября 1911 года по декабрь 1911 года он служил в должности начальника 4 дивизиона миноносцев Балтийского моря. За выполнение учебных задач по минированию подступов к Кронштадту был пожалован орденом Святого Владимира 3-й степени.

С 9 декабря 1911 года по март 1913 года В. А. Канин исполнял обязанности Председателя Комиссии для наблюдения за постройкой кораблей в Балтийском море. Затем, до ноября 1913 года был командующим под брейд-вымпелом отряда заградителей Балтийского моря. 6 декабря 1913 года он был произведен в контр-адмиралы «за отличие» и назначен начальником отряда заградителей Балтийского моря.

В этой должности Василий Александрович и вступил в войну.

По тяжелому опыту Русско-японской войны флотское командование ожидало, что первым ударом неприятеля будет попытка уничтожить слабые силы русского флота, чтобы обладать не только свободой действий в Балтийском море, но и безнаказанно иметь возможность проникнуть в любое время в Рижский и Финский заливы. Береговые батареи новой Ревельской крепости, обслуживающиеся морскими командами (крепость Имп. Петра Великого), находились в зачаточном состоянии. Предполагаемых 12-дюймовых батарей на островах Нарген, Вульф, Реншер, перекрывающих своим огнем Финский залив, не существовало. Новые дредноуты находились в стадии постройки, и только два из них могли вступить в строй поздней осенью. Легкие крейсера типа «Адмирал Невельской» строились в Германии и, очевидно, поступали на усиление флота противника, нефтяные миноносцы типа «Новик» должны были быть готовы только в 15-м и 16-м годах.

Таким образом, для ничтожных, по сравнению с германскими, сил Балтийского флота создалось угрожающее положение. Чтобы не допустить этого, командующему флотом после настойчивых просьб удалось добиться разрешения, до фактического объявления войны, поставить так называемое центральное минное заграждение поперек залива, на линии Нарген – Поркалауд. Приказ о начале этой операции был отдан 17 июля 1914 года. Тогда отряд минных заградителей под флагом контр-адмирала В. А. Канина в составе «Ладоги», «Наровы», «Енисея», «Амура» и «Волги» вышел в море под охраной наличных линейных кораблей «Император Павел I», «Цесаревич» и «Слава», а также крейсеров «Рюрик» (флаг командующего флотом), «Громобой», «Адмирал Макаров», «Паллада», «Баян» и миноносцев, то есть почти всего флота. Операция постановки прошла безукоризненно. В этот день отряд поставил больше 2200 мин.

Самые тревожные, первые дни войны для русских моряков Балтийского флота прошли благополучно. Немцы, занятые сосредоточением своих сил против англичан, допустили крупную стратегическую ошибку, не предприняв никаких операций в Балтийском море, хотя сил для этого у них было достаточно. Воспользовавшись этим, Балтийский флот усиленно ставил мины, подкрепляя центральное заграждение и затрудняя подступы к нему постановкой передового заграждения в устье Финского залива, между Ганге и Оденсхольмом. Ставили мины как с заградителей, так и с больших угольных миноносцев, бравших 30–35 шаровых мин на верхнюю палубу. Все постановки, несмотря на некоторую нервность работы и не втянувшийся еще полностью в военную обстановку личный состав, происходили без всяких аварий. Последнее указывает на хорошую подготовку личного состава и самоотверженную работу офицеров, подчас рисковавших своей жизнью, спасая положение при неизбежных случайностях, зависящих от внешних условий.

Но не обходилось и без эксцессов. Примером тому может послужить случай, происшедший на миноносце «Генерал Кондратенко» (750 т) 1 августа 1914 года, при постановке добавочного заграждения. Тогда одна из очередных сбрасываемых мин во время падения в воду зацепилась своим минрепом (веревка из проволоки, связывающая мину с ее якорем) за срез фальшборта и стала тащиться за миноносцем, временами показывая свои смятые свинцовые колпаки. Мина должна была через три-четыре минуты взорваться, как только растает кусок сахара, вставленного предохранителем в контакт, и неизбежно оторвать корму миноносца.

Видя это, минный офицер лейтенант Эртен отослал всех людей бегом на нос судна, а сам с кондуктором спешно стал перерезать острогубцами стальные проволоки минрепа. Момент критический, время на исходе, проволок много, и перекусываются они с трудом. Наконец работа закончена, но не успела мина отплыть на несколько футов, как раздался взрыв, поднялся огромный столб воды и обрушился на корму, но миноносец остался невредимым.

Только 4 августа к вечеру впервые у входа в Финский залив появились неприятельские корабли, которые держались очень далеко от берега. Позже выяснилось, что предыдущей ночью крейсера и находившийся при них заградитель противника поставили большое минное поле впереди нашего заграждения. Это укрепило уверенность флотского командования в том, что неприятель не собирается вести активное наступление с моря, придерживаясь принципа активной обороны, то есть ведения минной войны.

Несмотря на это В. А. Канин настаивал на постановке новых минных заграждений. По его предложению 24 октября эскадренный миноносец «Новик» и четыре миноносца типа «Сибирский стрелок» поставили заграждения, первое у Пиллау в Данцигской бухте, вторые – на очень большой волне, при качке в 35 градусов, на фарватере Мемель – Малый Бельт. На этом заграждении 4 ноября взорвался и погиб немецкий броненосный крейсер «Фридрих-Карл». По итогам этой операции Канин был награжден орденом Святого Станислава 1-й степени и мечами к нему.

В ночь на 1 января 1915 года крейсер «Россия» (флаг контр-адмирала Канина) при участии капитана 1-го ранга A. B. Колчака (зав. оперативным отделом штаба командующего флотом) поставил 200 мин заграждения у маяка Аркона, в 3 милях от берега острова Рюгена, на котором через два дня подорвался немецкий крейсер «Газелле» и, взорвавшись, погиб еще один пароход. В тот же день, находясь под тем же командованием, крейсера «Олег» и «Богатырь» поставили второе заграждение у банки Штольпе.

1 февраля 1915 года эскадренный миноносец «Новик» (брейд-вымпел капитана 1-го ранга A. B. Колчака) с миноносцами «Сибирский Стрелок», «Генерал Кондратенко», «Охотник» и «Пограничник» в туман и мороз поставили заграждение в 15 милях южнее входа в Данцигскую бухту.

Об успешном ведении на Балтийском море минной войны было доложено императору. Николай II пожелал лично встретиться с Каниным для того, чтобы выразить ему свою благодарность. Когда Василий Александрович прибыл на эту встречу в Царское Село 9 февраля 1915 года, император пригласил его к обеду, во время которого объявил о присвоении ему звания вице-адмирала «за отличие в делах против неприятеля на основании Высочайшего повеления с 24 декабря 1914 года» с назначением исполняющим должности начальника минной обороны Балтийского моря.

Минирование подступов к берегам, портам и стратегически-важным участкам побережья Балтийского моря продолжалось. В 1915 году началась борьба за Рижский залив, так как сухопутные силы неприятеля стали продвигаться к Виндаве, а впоследствии и к Риге. За успешные постановки минных заграждений Высочайшим приказом по Морскому ведомству от 18 апреля 1915 года вице-адмирал В. А. Канин был награжден георгиевским оружием. В приказе указывалось, что этой награды он удостоен «в воздаяние доблести, проявленной при выполнении операции большого боевого значения в исключительно тяжелых условиях». А уже на следующий день, 19 апреля, по приказу Василия Александровича был впервые загражден минами вход в Рижский залив через Ирбенский пролив. В ночь на 24 апреля «Новик» с 4 миноносцами типа «Сибирский Стрелок», в сопровождении 8 миноносцев типа «Стерегущий», поставили заграждение против и южнее Либавы.

После смерти адмирала Н. О. Эссена вице-адмирал В. А. Канин Высочайшим повелением от 7 мая 1915 года был назначен на должность командующего флотом Балтийского моря. Этот флот под его руководством в конце кампании 1915 года провел ряд успешных операций на морском театре и по содействию войскам приморского фланга в Курляндии.

Так, 19 июня у входа в Данцигский залив русская подводная лодка атаковала германский линкор «Поммерн» и серьезно его повредила. 3 августа произошло сражение между эскадренным миноносцем «Новик» с эскадренными миноносцами противника «Фау S9» и «100». Бой длился 17 минут, после чего тяжело поврежденные германские суда закрылись дымовой завесой. Первый миноносец выкинулся на берег и был взорван своей командой, второму удалось дойти до своих сил. 11 октября 1915 года от удара русской подводной лодкой у Либавы был взорван и погиб германский броненосный крейсер «Принц Адальберт».

Крушение германского цеппелина.

Василий Александрович постоянно докладывал императору о победах, одержанных Балтийским флотом над противником. Николай II, который к тому времени уже принял на себя должность Верховного главнокомандующего, непременно сообщал о них представителям союзных армий, которые постоянно находились при Ставке. При отсутствии существенных побед на суше победы на море были очень кстати. Имя адмирала В. А. Канина произносилось с большим уважением. 6 июля 1915 года он был награжден орденом Св. Анны 1-й степени, а 28 сентября того же года – орденом Св. Владимира 2-й степени с мечами.

28 октября 1915 года император с наследником цесаревичем Алексеем прибыл в Ревель. На станции их встречали морской министр генерал-адъютант И. К. Григорович, а также командующий Балтийским флотом вице-адмирал В. А. Канин, комендант Морской крепости императора Петра Великого вице-адмирал А. М. Герасимов и эстляндский губернатор генерал-майор Н. П. Коростовец. Пропустив почетный караул, Николай II с наследником отбыл в автомобиле на полигон Морской крепости императора Петра Великого и осмотрел там части гарнизона и крепостные сооружения. Затем его величество проследовал в порт, где обошел, здороваясь, молодых солдат Приморского фронта крепости и поднялся затем на транспорт «Европа», встреченный офицерами и командами русских и английских подводных лодок. Во время этого посещения Николай II «лично удостоил награждением ордена Святого Георгия 4-й степени двух командиров английских подводных лодок и Георгиевскими крестами нижних чинов».

На следующий день Канин доложил императору, что группа крейсеров под командой адмирала Бахирева с полным грузом шаровых мин на верхних палубах вышла в южную часть Балтийского моря, где поставила большое минное заграждение южнее острова Готланд.

В ночь с 7 на 8 ноября наши миноносцы «Охотник» (брейд-вымпел начальника минной дивизии капитана 1-го ранга Колчака) и «Страшный», при поддержке «Новика», потопили германское сторожевое судно у банки Спаун, в 45 милях от Виндавы. Были взяты в плен подобранные с воды офицер и 21 человек команды.

22 ноября крейсера с дредноутами снова повторили поход в южную часть Балтийского моря, продолжив поставленное ранее заграждение общей длиной в 31 милю, на котором впоследствии взорвался неприятельский крейсер. В ночь на 4 декабря «Новик» и вошедшие в строй новые нефтяные миноносцы «Победитель» и «Забияка» поставили большое заграждение у Виндавы, на месте уничтоженного перед тем сторожевого судна. Через несколько часов, ранним утром 4 декабря на нем взорвались и погибли германский крейсер «Бремен» и большой эскадренный миноносец, спасены лишь 100 человек.

21 марта 1916 года В. А. Канин был награжден французским орденом Почетного легиона большого офицерского креста, а 10 апреля произведен в адмиралы Российского флота «за отличие по службе».

В ночь на 1 июля 1916 года нефтяные миноносцы «Победитель», «Гром» и «Новик» (флаг начальника дивизии контр-адмирала А. В. Колчака) разгромили около маяка Ландсорт на шведском берегу караван пароходов с рудой, шедших из Швеции в Германию. Южнее, в заслоне, находились крейсера «Рюрик», «Олег», «Богатырь». Потоплено два вспомогательных крейсера, взяты пленные, подобранные с воды со вспомогательного крейсера «Герман». Поврежденные суда укрылись в нейтральных шведских водах.

16 июня крейсеры «Громобой» (флаг вице-адмирала П. Куроша) и «Диана» при участии миноносцев «Победителя», «Грома» и «Орфея» по приказу Канина были посланы на путь следования германского каравана с рудой. Но перед рассветом 17 июня, находясь между Швецией и островом Готланд, тихоходные русские крейсера были настигнуты флотилией неприятельских миноносцев и атакованы ею. Но эта атака отбита с уроном для противника, который, не выдержав губительного огня крейсеров, выпустил торпеды с дистанции 40 кабельтовых, закрылся дымовой завесой для исправления аварий и прекратил преследование.

Но Ставка Верховного главнокомандующего требовала от Балтийского флота более активных действий. Николай II все чаще говорил о том, что его командующий неоправданно боится противника, ограничиваясь пассивной обороной. Морской министр сделал определенные выводы, и 6 сентября 1916 года адмирал В. А. Канин «за недостаточную активность русских морских сил на Балтике» был отправлен в почетную отставку с назначением членом Государственного совета. По другим данным, он был отправлен в отставку по состоянию здоровья и личной просьбе.

Но вероятнее всего, основной причиной замены командующего являлась пассивность сил Балтийского флота в кампании этого года, которая не соответствовала общей военной обстановке. Флот перешел к позиционной обороне, хотя немцы после Ютландского боя не могли предпринимать крупных операций на Балтике.

«Назначение командующим Балтийским флотом вице-адмирала Василия Александровича Канина, – как впоследствии признал морской министр адмирал И. К. Григорович, – оказалось ошибкой. Это был офицер, который мог быть хорошим, когда над ним стояло начальство, а сам сделавшись им, распустился и чуть не распустил все то, что так крепко и хорошо было спаяно усопшим адмиралом Эссеном».

Ренгартен И. И., исполняющий должность 2-го флагманского минного офицера в штабе Командующего флотом Балтийского моря, на встрече с начальником оперативного отдела штаба Балтийского флота князем Черкасским заявил: «Канин хорош как техник минного дела, но стратег он никакой. Ставка имеет к Канину две большие претензии: бунт на «Гангуте» и затяжка десанта в Рижском заливе, задуманного лично государем».

По словам контр-адмирала С. Н. Тимирева, адмирал В. А. Канин «не отличался выдающимися способностями… но был бесспорно умным человеком и прекрасным хозяином с большим служебным и техническим опытом. Кроме того, он обладал в высшей степени качеством поддерживать самые лучшие отношения с самыми разнообразными людьми, был человеком выдержанным, покладистым и, несомненно, имевшим большой запас здравого смысла…»

Бесспорных положительных качеств Канина – его здравого смысла, служебного опыта, технических знаний и хозяйственных способностей – хватало с избытком для командования отрядом заградителей, но было совершенно недостаточно для командования флотом. В лучшем случае о нем отзывались как о приятном, любезном собеседнике, гостеприимном хозяине и тонком игроке в винт и бридж, но эти качества, очень ценные, может быть, в мирное время, не могли, конечно, создать репутацию хорошего руководителя целого флота в военное время.

Также говорили, что, как умный человек, Канин сам заблаговременно начал подготавливать себе почву для «почетного» ухода в отставку. Он постоянно жаловался на недомогание вследствие переутомления и склонности к апоплексии. При этом болезнь его не была чисто «дипломатической». Современники вспоминали, что он действительно часто хворал головокружениями и даже обмороками.

После Февральской революции в апреле – июне 1917 года адмирал в отставке В. А. Канин занимал пост второго помощника морского министра Временного правительства А. И. Гучкова, а в июне – декабре был членом Адмиралтейств-совета. Но 23 ноября 1917 года Декретом Советской власти Адмиралтейств-совет был упразднен, а 13 декабря того же года он был уволен от службы.

В то время он с женой и шестью детьми проживал в Петрограде на Васильевском острове, но вскоре после увольнения переехал в Севастополь. Приказом генерала А. И. Деникина от 26 ноября 1918 года он был назначен командующим Черноморским флотом. Занимал эту должность до ее упразднения в связи с преобразованием Морского управления Вооруженных сил Юга России и увольнения в отставку 25 марта 1919 года.

Позже один из его соратников вспоминал: «Адмирал Канин, которого Главнокомандующий генерал А. И. Деникин назначил командующим Белым флотом, держался совершенно независимо от Екатеринодара и даже сформировал весьма многочисленный штаб. Под предлогом, что крымское правительство противится переводу кораблей в Новороссийск, а также забастовки рабочих на судоремонтном заводе, он не принимал никаких мер для восстановления кораблей… Дело завершилось тем, что ввиду бездействия адмирала В. А. Канина и его штаба приказом Главнокомандующего от 25 марта должность командующего несуществующего флота была упразднена. Канин был уволен от службы по болезни, а его штаб расформирован».

В апреле 1919 года В. А. Канин с семьей выехал за границу. В эмиграции проживал во Франции. Он умер 17 июня 1927 года в Марселе и был похоронен на кладбище Сен-Пьер.

Глава пятая

На волне февральской революции

Генерал Лавр Корнилов

Многие соотечественники в числе видных военных деятелей Первой мировой войны называют имя генерала Лавра Георгиевича Корнилова. С одной стороны, это оправданно, с другой – несколько преувеличенно. Но в любом случае личность генерала Л. Г. Корнилова заслуживает того, чтобы о ней рассказать более подробно уже потому, что 19 июля 1917 года постановлением Временного правительства, последовательно обозначив себя в других должностях, он был назначен на пост Верховного главнокомандующего Вооруженными силами России. По своей судьбе это был весьма сложный и противоречивый человек с большими амбициями и сильным характером, именно тем, кого выносит наверх мутная волна революции, но кто не дает этой волне подчинить себя и смело поднимает парус в любой ветер.

Лавр Георгиевич Корнилов родился 18 (30) августа 1870 года в Усть-Каменогорске. Его отец казак станицы Каракалинской Сибирского казачьего войска, дослужившись до первого офицерского чина, – хорунжего, вышел в отставку и возвратился в родную станицу, где стал служить по гражданской службе волостным писарем. Первоначальное образование Лавр получил в местной приходской школе. Семья была большая, и ему приходилось помогать много и дома, и в поле. В то же время он не только хорошо учился, но даже самостоятельно подготовился для поступления в кадетский корпус и к 30 годам овладел английским, французским, немецким, татарским и персидским языками. Мальчик рано понял: если хочешь чего-то добиться в жизни, то надо быть лучшим.

Корнилов кадетский корпус закончил с наивысшим баллом среди кадет, и пути для него были открыты. В августе 1889 года Лавр стал юнкером Михайловского артиллерийского училища, а окончив его, 1892 году он отправляется в Туркестанскую артиллерийскую бригаду.

Для многих назначение в Туркестан означало конец его военной карьеры. Но это не касалось Корнилова. Он выдержал все тяготы службы и, получив чин поручика, осенью 1896 года стал слушателем академии Генерального штаба. Условия учебы жесткие: один провал на экзамене – отчисление. Такая участь постигла его однокашника А. И. Деникина, не сдавшего на первом курсе экзамен по истории войн и военного искусства. Правда, он один из многих отчисленных смог вновь поступить в академию и закончить ее. Лавр Георгиевич умел извлекать уроки из печального опыта других и неустанно готовился по всем предметам обучения. Корнилов опять первый: малая серебряная медаль, чин капитана досрочно, фамилия – на почетной мраморной доске академии. «Скромный и застенчивый армейский артиллерийский офицер, худощавый, небольшого роста, с монгольским лицом был мало заметен в академии и только во время экзаменов сразу выделился блестящими успехами по всем наукам», – вспоминал другой однокашник Корнилова по академии генерал Африкан Петрович Богаевский.

Пожалуй, не только офицеры «из простых», но и потомственные дворяне с титулами и поместьями сочли бы это звездным часом. Лучшие выпускники академии пользовались преимуществом при выборе дальнейшего места службы. Но неугомонный Лавр Корнилов выбрал Туркестан, причем не Ташкент, уже довольно обжитый к тому времени русскими, а беспокойную границу с Афганистаном.

Здесь его судьба складывалась так, что могла бы послужить сюжетом не для одного, а для нескольких приключенческих романов. За пять лет (с февраля 1899 по март 1904 года) он совершил ряд служебных поездок в Персию, Афганистан, Индию и Китай. Будучи военным разведчиком, он в 1901 году с четырьмя казаками семь месяцев скитался по пустыням Восточной Персии, которые считались непроходимыми. Ему приходилось менять обличье, преображаться в мусульманина, выдавать себя за восточного купца. Составленные Корниловым военно-научные обзоры стран Среднего Востока были предметом зависти для прославленных британских специалистов, а изданные штабом Туркестанского военного округа работы Лавра Георгиевича «Каштария, или Восточный Туркестан» и «Сведения, касающиеся стран, сопредельных с Туркестаном» стали серьезным вкладом в географию и этнографию региона.

В сентябре 1904 года, в разгар Русско-японской войны, Корнилов был назначен штаб-офицером при управлении 1-й стрелковой бригады, с которой вступил в Маньчжурию, принял участие в сражениях при Сандену и под Мукденом. В последнем из них во время общего отступления он вывел из боя три стрелковых полка, которым угрожало окружение. За это он получил орден Святого Георгия 4-й степени – предмет мечтаний молодых офицеров. Полученный тогда же полковничий чин давал ему права потомственного дворянства.

По заключении мира Лавр Георгиевич 11 месяцев прослужил в Петрограде делопроизводителем управления генерал-квартирмейстера Генерального штаба. В 1907 году он назначается военным агентом (атташе) в Китай. Четыре года вел полковник Корнилов тихую войну улыбок и недомолвок на дипломатическом фронте. И несмотря на то, что правительства Франции, Англии, Германии, Китая и Японии пожаловали его своими орденами, он не стал уступчивее и сговорчивее.

Карпаты. Австрийские войска вблизи Ужогского перевала.

По возвращении из Китая Корнилов назначается командиром 8 пехотного Эстляндского полка, расположенного вблизи Варшавы. Едва успев принять эту часть, он был переведен в Заамурский округ пограничной стражи и назначен командиром 2 отряда, состоявшего из двух пехотных и трех конных полков. Лавр Георгиевич производится в чин генерал-майора. Здесь по приказанию командующего войсками округа генерала Е. И. Мартынова Корнилов произвел дознание о снабжении войск, расположенных в Маньчжурии, недоброкачественными продуктами. В результате дело было передано военному следователю. По постановлению прокурорского надзора к следствию были привлечены в качестве обвиняемых заместитель командующего войсками округа генерал-лейтенант Савицкий, другие должностные лица хозяйственного управления.

Однако тогдашний шеф пограничной стражи Коковцев, пытавшийся прикрыть эти вопиющие злоупотребления, выхлопотал в феврале 1913 года высочайшее повеление о прекращении следственного производства. После этого командующий войсками округа генерал Мартынов вышел в отставку. Он опубликовал некоторые материалы следствия, за что был предан суду. Генерал Корнилов был возвращен в военное ведомство с назначением командиром 1-й бригады 9-й Сибирской стрелковой дивизии, расквартированной на острове Русский во Владивостоке.

С началом Первой мировой войны генерал-майор Л. Г. Корнилов вступил в командование 2-й бригадой 49-й пехотной дивизии, а вскоре был назначен на должность начальника 48-й пехотной дивизии 8-й армии, которой командовал А. А. Брусилов.

Вскоре Лавр Георгиевич получил назначение на должность командира 48-й пехотной дивизии, в составе которой находились овеянные именами Румянцева и Суворова 189-й Измаильский, 190-й Очаковский, 191-й Ларго-Кагульский и 192-й Рымникский полки.

Шли тяжелые бои. 6 сентября противник нанес удар по 24-му стрелковому корпусу, в состав которого входила и 48-я пехотная дивизия. Упираясь левым флангом в Миколаев, правым флангом корпус выдвинулся вперед и был охвачен австрийцами. Их атаки следовали одна за другой. Создалась угроза прорыва обороны на фланге 48-й дивизии. В этот момент генерал Корнилов лично повел в контратаку последний свой резерв – пехотный батальон, усиленный пулеметной командой. На короткое время он остановил противника. Но вскоре вновь обойденная 48-я дивизия вынуждена была отойти, потеряв около 30 орудий, немало солдат и офицеров.

Неудачные действия дивизии генерал А. И. Деникин, командовавший в то время соседней 4-й бригадой, в мемуарах объясняет тем, «что дивизия и ранее не отличалась устойчивостью. Очень скоро, – продолжает он, – в руках Корнилова она стала прекрасной боевой частью». В последующем, командуя взаимодействующими соединениями, генералы неоднократно встречались. И тогда уже Антон Иванович Деникин отметил такие черты Корнилова, как «умение воспитывать войска, личную его храбрость, которая страшно импонировала войскам и создавала ему среди них большую популярность, наконец, – высокое соблюдение воинской этики в отношении соратников – свойство, против которого часто грешили многие начальники».

Карпаты. Позиции русской пехоты.

В ноябре 1914 года дивизия генерала Корнилова пробилась в Венгрию. Бок о бок с ней действовала и 4-я стрелковая бригада. Думается, что если бы их прорыв развили главные силы 8-й армии, то результат проходившей тогда Галицийской битвы был бы куда более значителен. Но прорыв Корнилова и Деникина не смог поддержать командир 2-й Сводной казачьей дивизии генерал Павлов, шедший за ними во втором эшелоне армии. Вместо того чтобы, вырвавшись на оперативный простор Венгерской равнины, с ходу взять слабо прикрытый Будапешт, а затем создать непосредственную угрозу Вене, соединения 8-й армии по приказу генерала Н. И. Иванова повернули на север. В итоге инициатива в Венгрии была утеряна. Опомнившиеся австрийцы и пришедшие им на помощь германцы дружно навалились на дивизию Корнилова и бригаду Деникина.

Вечером 27 ноября поступил приказ на отход 48-й дивизии в северо-западном направлении. Ей пришлось отступать по единственно свободной крутой горной дороге, занесенной снегом. Австрийцы перерезали путь у местечка Сины. Чтобы дать возможность своей артиллерии пройти через селение, Корнилов, собрав до батальона пехоты, повел его в контратаку. На другой день дивизия прорвалась из кольца окружения, не оставив противнику ни одного орудия и приведя с собой более двух тысяч пленных.

Боевая деятельность генерала Корнилова в Галиции завершилась весной 1915 года весьма трагично.

48-я дивизия, действовавшая в составе 24-го корпуса, занимала укрепленные позиции левого боевого участка в 30 километрах юго-западнее Дуклы. Справа находилась 49-я дивизия этого же корпуса, слева 12-я дивизия 12 корпуса. В последних числах апреля германские и австрийские войска под общим руководством фельдмаршала Августа Макензена, разгромив главные силы русской 3-й армии на Дунайце, перешли в наступление в направлении Перемышль, Львов. Вскоре противник вышел во фланг и тыл 24 корпуса.

Угроза, нависшая над его правым флангом, вынудила генерала Цурикова отдать приказ на отступление. В первой половине суток 23 апреля 48-я дивизия, оставив 20-километровый укрепленный рубеж, отошла на 25–30 километров, заняв необорудованный в инженерном отношении рубеж. Поздно вечером Лавр Георгиевич получил новый приказ об отходе дивизии на рубеж Рогл – Сенява, отстоящий в 15–20 километрах. Командир корпуса уехал в тыл, предоставив организацию отхода соединений командирам дивизий.

Объективно говоря, 48-я дивизия вполне могла избежать окружения. Но Корнилов, не имея информации от соседей, неправильно оценил обстановку. Вместо того чтобы быстрее выполнить полученный приказ, он предавался иллюзиям о переходе в наступление во фланг группировки противника, теснившей части соседней 49-й дивизии. Тем временем бригада 2-го германского корпуса, используя отход 49-й дивизии, уже заняла господствующие высоты на путях отхода частей 48-й пехотной дивизии. Генерал Корнилов приказал 192-му полку, двум батальонам 190-го и батальону 189-го полков отбросить противника. Атака, проведенная без поддержки огня артиллерии, не удалась. Наступающие, понеся тяжелые потери, залегли и окопались. Утром 24 апреля Корнилов послал командиру корпуса в Кросно следующее донесение: «Положение дивизии очень тяжелое, настоятельно необходимо содействие со стороны 49-й дивизии и 12 корпуса». Но генерал Цуриков получил его лишь вечером и никаких мер предпринять не успел.

Л. Г. Корнилов в плену.

Уже к полудню Лавру Георгиевичу стало ясно, что в случае дальнейшего промедления с отходом дивизии дело может принять дурной оборот. Поэтому он приказал артиллерийской бригаде выдвигаться через Мшану и Тилову на Дуклу, а оттуда через Ясионку и Любатовку на Ивонич. Однако при подходе к Мшану выяснилось, что в Тилове немцы. Тут же было отправлено донесение командиру дивизии. Артиллерийская бригада под командованием полковника Трофимова стала вести огонь по врагу. Вскоре для ее поддержки прибыл 189-й пехотный полк. Но во время развертывания для атаки он был обстрелян огнем пулеметов из Мшаны. Солдаты в панике бросились в лес. Через несколько часов австрийцы пленили около 3 тысяч человек.

К 18 часам немецкие войска заняли Дукл, а передовые части австрийцев – Тржициану. Кольцо окружения сомкнулось. Капитуляция в таких условиях была бы вполне естественной. Никто в те годы не стал бы судить командира дивизии за то, что он не желает губить понапрасну людей. Но Корнилов не был бы Корниловым, если бы не попытался вырваться из кольца окружения. В сумерках дивизия пошла на прорыв. Удача улыбнулась только 191-му полку и батальону 190 полка. Были сохранены знамена всех полков. Прикрывавший отход батальон 192-го Рымникского полка полег почти полностью. С рассветом огонь противника обрушился на оставшихся в окружении со всех сторон. Русские отчаянно отбивались. На предложение немецкого парламентера сдаться генерал Корнилов ответил, что он не может этого сделать лично и, сложив с себя командование дивизией, скрылся со своим штабом в лесах. Вскоре почти три с половиной тысячи солдат и офицеров, оставшихся в живых, сдались немцам. А генерал, раненный в руку и ногу, и те семь человек, что ушли с ним, несколько суток без пищи и медикаментов блуждали по горам, надеясь перейти линию фронта. 28 апреля их, совершенно обессилевших, взяли в плен австрийцы.

Действия 48-й дивизии, несмотря на печальный исход, были высоко оценены командующим войсками Юго-Западного фронта генералом Н. И. Ивановым, который обратился в вышестоящие инстанции с ходатайством о награждении доблестно сражавшихся частей дивизии и особенно ее командира. Государь ответил на это награждением генерала Корнилова орденом Св. Георгия 3-й степени. Всем нижним чинам были жалованы Георгиевские кресты, а отличившимся в боях офицерам – ордена Св. Георгия 4-й степени.

Пленный генерал Л. Г. Корнилов беседует с главнокомандующим венгерской армией Иосифом Гамбургским.

Плен Корнилова также заслуживает особого повествования. Оказавшись в руках австрийцев, Лавр Георгиевич первоначально был помещен в замок Нейгенбах, близ Вены, а затем перевезен в Венгрию в замок князя Эстергази в селении Лека. Плен для генерала в те годы сегодня может показаться чуть ли не курортом. Неплохое питание, медицинский уход, возможность пользоваться услугами денщика, делать покупки. В принципе можно было бы и вовсе получить свободу, дав подписку о дальнейшем неучастии в боевых действиях. Но Корнилов имел твердые понятия о чести и воинском долге. Он страшно томился в плену, рвался к боевой деятельности. К тому же не давало покоя его неудовлетворенное честолюбие. Лавр Георгиевич не мог смириться с тем, что в возрасте 45 лет пришел конец его военной карьеры.

…Замок Лека очень хорошо охраняем. Вместе с Корниловым в нем находился и возвратившийся на службу с началом войны генерал Е. И. Мартынов, разведывательный планер которого был сбит противником над Львовом. Весной 1916 года пленники задумали бежать. Для безопасного передвижения по стране нужны были документы. Решили подкупить кастеляна замка. Однако тот доложил обо всем своему начальнику. Австрийский полковник произвел дознание и конфисковал найденный в комнате Мартынова штатский костюм. Корнилов же остался в стороне, благодаря тому, что его имя при разговоре с кастеляном не упоминалось. После этого инцидента охрана была усилена. Побег из замка Лека стал практически невозможным.

Корнилову стало известно, что у нескольких русских офицеров, находившихся в лагере в селении Кассек, имеются надежные документы. Лавр Георгиевич задумал совершить побег из лагеря-госпиталя в Кассеке. Для того чтобы попасть туда он почти перестал есть, пил крепко заваренный чай – чифирь, вызывая тем самым частое сердцебиение. В июне 1916 года его положили в госпиталь. Спустя некоторое время был послан туда же и его вестовой Д. Цесарский. Через него Корнилову удалось договориться с фельдшером чехом Ф. Мрняком. За 20 тысяч крон золотом тот взялся освободить его из плена. В последних числах июля он добыл все нужные документы, переодел Корнилова в австрийскую солдатскую форму, вывел из госпиталя и по железной дороге доставил к румынской границе.

Хватились Корнилова лишь через несколько дней, во время отпевания умершего в лагере русского офицера. Генерал не явился на ритуальную церемонию, а такое отношение к памяти боевого товарища считалось чрезвычайным происшествием. Вскоре был пойман фельдшер Мрняк. Его судили, приговорили к смертной казни через повешение. Впоследствии наказание было заменено заключением в тюрьме на 25 лет.

Верховный главнокомандующий Л. Г. Корнилов и Н. Н. Духонин.

Корнилов же, проблуждав несколько дней по лесу, вышел к Дунаю и благополучно выбрался на противоположный берег. Очевидцы так описывают последующие события. «Ранним утром 28 августа 1916 года на запыленную площадь румынского городка Турну-Северян пригнали группу русских солдат, то ли бежавших из австрийского плена, то ли дезертиров. Изможденные, оборванные, босые, они выглядели усталыми и угрюмыми. Вышедший к ним русский штабс-капитан объявил, что Румыния только что вступила в войну с Германией и Австро-Венгрией и что после проверки все они будут переданы в формирующуюся здесь часть для отправки на фронт.

Он уже было собирался уходить, как вдруг от строя отделился небольшого роста, тощий, заросший рыжеватой щетиной пленный. Он резким охрипшим голосом крикнул: «Постойте! Я скажу, кто я!» «Наверно, офицер, – подумал капитан. – Нехорошо я эдак – всех сразу под одну гребенку…» «Вы офицер? – спросил он как можно участливее. – В каком чине?» Человек стоял покачиваясь: спазматические, булькающие звуки вырывались у него из горла. Наконец он овладел собой и громко произнес: «Я генерал-лейтенант Корнилов! Дайте мне приют!»

31 августа Корнилов был уже в Бухаресте, оттуда через Киев выехал в Могилев. В Ставке его принял царь, вручив ранее пожалованный Георгиевский крест 3-й степени. Бежавший из плена командир дивизии стал весьма популярен в России. Репортеры брали у него интервью. Его портреты печатались в иллюстрированных журналах. В Петрограде его чествовали юнкера Михайловского училища, которое Лавр Георгиевич когда-то кончил. Один из них прочитал в его честь стихи собственного сочинения. Сибирские казаки из станицы Каркалинской, к которой был приписан Корнилов, прислали земляку золотой нательный крест.

В конце февраля – начале марта 1917 года монархия в России, как известно, пала. Думские деятели М. В. Родзянко и А. И. Гучков пожелали увидеть на посту командующего войсками Петроградского военного округа популярного среди солдат боевого генерала.

Деятельность первого «революционного» командующего Петроградским военным округом пришлось начать с «акции», о которой он потом не любил вспоминать, но которую не очень-то склонны были забыть некоторые монархисты. Через три дня после приезда в Петроград (8 марта) Корнилов в сопровождении группы офицеров штаба прибыл в Царское Село и арестовал императрицу Александру Федоровну (арестованный Николай II в это время находился на пути из Могилева в Царское Село). В интервью петроградским газетам Лавр Георгиевич говорил, что он действовал по указанию военного министра А. И. Гучкова, который руководствовался определенным политическим расчетом: арест императрицы командующим военным округом должен был произвести, по его мнению, на солдатскую массу впечатление полного разрыва нового командования со старым режимом.

А каковы же в это время были политические устремления самого Корнилова? По этому поводу его современник и политик В. Б. Станкевич писал: «В исполнительном комитете он говорил, что против царского режима. Я не думаю, чтобы Корнилов унизился до притворства. Несомненно, он сочувствовал реформаторским стремлениям. Но также несомненно, что он не был демократом, в смысле предоставить власть народу: как всякий старый военный, он всегда был подозрительно настороже по отношению к солдату и «народу» вообще: народ славный, что и говорить, но надо за ним присматривать, не то он избалуется, распустится. Против царского строя он был именно потому, что власть начинала терять свой серьезный, деловитый характер. Хозяин был из рук вон плох, и нужен был новый хозяин, более толковый и практичный».

Итак, первая должность из «рук» Временного правительства в то время, когда списками выгоняли из армии генералов, невзирая на их чины, должности и заслуги. И это понятно, революция делала чистку своих рядов, убирая с высоких должностей не только враждебно настроенных, но и подозрительных людей. Корнилов, как видно, не входил в их число.

Став командующим войсками Петроградского военного округа, Лавр Георгиевич оказался в положении человека, который за все несет ответственность, но не может принять какого-либо самостоятельного решения. Знаменитый «Приказ № 1» Петроградского Совета связал его по рукам и ногам. Он отменял отдание воинской чести. Отменялось и титулование. Генерал перестал быть «вашим превосходительством». Солдат не являлся больше «нижним чином» и получил права, которыми революция успела наделить население страны. Наконец, во всех частях выбирались комитеты и депутаты в местные Советы. Приказ оговаривал, что в «своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам».

Корнилов понял: теперь офицерам будет очень трудно подчинять своей воле и держать в повиновении вооруженных людей. Страна теряла армию и начинала падать в пропасть. «Никто не желал нести службу, дисциплина упала до нуля, офицеры не могли сказать слова без риска угодить на штыки, – писал он. – Митинги и пьянство – вот что составляло быт Петроградского военного округа. Двоевластие – Петросовет и Временное правительство путаются в собственных распоряжениях, никто не желает исполнять их, кругом сущая анархия. Корнилов по просьбе правительства попробовал пресечь вспыхнувшие беспорядки в столице традиционным способом борьбы с мятежами: он вывел в центр города сохранивших дисциплину юнкеров Михайловского артиллерийского училища. Это было воспринято как очевидная угроза применения оружия против разгулявшихся тыловиков. Его одернули: «Нельзя – ведь у нас свобода!»

23 апреля Лавр Георгиевич направил военному министру рапорт с просьбой вернуть его в действующую армию. А. И. Гучков посчитал целесообразным назначить его на должность командующего войсками Северного фронта, освободившуюся после увольнения генерала Н. В. Рузского. Однако Верховный главнокомандующий генерал М. В. Алексеев категорически возражал против такого решения, сославшись на недостаточный командный стаж Корнилова и неудобство обходить старших начальников – более опытных и знакомых с фронтом, как, например, генерала А. Драгомирова. В итоге в начале мая Корнилов получил назначение на должность командующего 8-й армией Юго-Западного фронта.

Войска на фронте замитинговали…

«Знакомство нового командующего с личным составом началось с того, – вспоминал впоследствии один из офицеров разведывательного отдела штаба армии капитан Неженцев, – что построенные части резерва устроили митинг и на все доводы о необходимости наступления указывали на ненужность продолжения «буржуазной» войны, ведомой «милитарищиками»… Когда генерал Корнилов, после двухчасовой бесплодной беседы, измученный нравственно и физически, отправился в окопы, здесь ему представилась картина, какую вряд ли мог предвидеть любой воин эпохи. Мы вошли в систему укреплений, где линии окопов обеих сторон разъединялись, или, вернее сказать, были связаны проволочными заграждениями…

Появление генерала Корнилова было приветствуемо… группой германских офицеров, нагло рассматривавших командующего русской армией. За ними стояли несколько прусских солдат… Генерал взял у меня бинокль и, выйдя на бруствер, начал рассматривать район будущих боевых столкновений. На чье-то замечание, как бы пруссаки не застрелили русского командующего, последний ответил: «Я был бы бесконечно счастлив – быть может хоть это отрезвило бы наших солдат и прервало постыдное братание».

На участке соседнего полка командующий армией был встречен… бравурным маршем германского егерского полка, к оркестру которого потянулись наши «братальщики» – солдаты. Генерал со словами – «это измена!» – повернулся к стоящему рядом с ним офицеру, приказав передать «братальщикам» обеих сторон, что если немедленно не прекратится позорнейшее явление, он откроет огонь из орудий. Дисциплинированные германцы прекратили игру… и пошли к своей линии окопов, по-видимому, устыдившись мерзкого зрелища. А наши солдаты, они долго еще митинговали, жалуясь на «притеснения контрреволюционными начальниками их свободы».

18 июня 1917 года Юго-Западный фронт перешел в наступление. 7-я и 11-я армии на направлении главного удара продвинулись на глубину до 2 километров и замерли на месте. Солдаты замитинговали.

8-я армия генерала Корнилова, действовавшая на второстепенном направлении, как и планировалось, начала наступление 21 июня. За 6 дней ее войска углубились в оборону противника на 18–20 км и овладели Калушем. В плен были взяты 800 офицеров и 36 тысяч солдат неприятеля, захвачено 127 орудий и минометов, 403 пулемета. Потери самой армии составили 352 офицера и 14 456 солдат. Это была последняя успешная операция русской армии в кампании 1917 года.

Тем временем Юго-Западный фронт разваливался, и Военный совет фронта слал Временному правительству панические телеграммы. Положение, по оценке Верховного главнокомандующего генерала А. А. Брусилова, становилось катастрофическим. Командующий Юго-Западным фронтом генерал А. Е. Гутор был уже не в состоянии изменить обстановку в лучшую сторону. Нужен был, следовательно, новый руководитель. Выбор пал на генерала Корнилова, который лишь один проявил способность управлять войсками в сложных условиях. И Л. Г. Корнилов в начале июля 1917 года принял Юго-Западный фронт.

Лавр Георгиевич был сторонником жестких мер управления. В частности, он запретил митинги, потребовал немедленного восстановления смертной казни, которая была отменена указом Временного правительства от 12 марта 1917 года. Но это не спасало положения. К 21 июля, оставив Галицию и Буковину, войска Юго-Западного фронта откатились на рубежи, с которых начали наступление в августе 1914 года.

Центральная власть также быстро слабела. А. Ф. Керенскому нужен был человек, способный жесткими методами поддержать эту власть, спасти от развала фронты. Выбор пал на Л. Г. Корнилова. 19 июля 1917 года он был назначен Верховным главнокомандующим Вооруженными силами России. На эту должность Лавр Георгиевич согласился, лишь получив заверение Временного правительства в полном невмешательстве в его оперативные распоряжения, в назначения высшего командного состава, а также подтверждение права на проведение жесткой линии на фронте и в тылу, признание его ответственности не перед правительством, а «… перед собственной совестью и всем народом».

Но, приняв Верховное командование, Лавр Георгиевич прежде всего занялся политической деятельностью, выдвинув перед Временным правительством ряд новых требований. В частности, он требовал от Временного правительства признать свою вину в унижении, оскорблении, сознательном лишении прав и значимости офицерского состава, передать функцию военного законотворчества в руки Верховного главнокомандующего и, наконец, «… изгнать из армии всякую политику, уничтожить право митингов…», отменить декларацию прав солдата, распустить войсковые комитеты, отозвать комиссаров. Керенскому это не понравилось. Корнилов явно претендовал на роль военного диктатора.

18 августа Л. Г. Корнилова, уже как признанного лидера армии, торжественно встречали в Москве, куда он прибыл для участия в Государственном совещании. А. Ф. Керенский также был участником этого совещания, и не мог не отметить огромную популярность этого генерала в военных кругах. Это становилось опасным. Государственное совещание не решило главных проблем страны и армии, но расширило пропасть недоверия между Корниловым и Керенским.

Между тем сводки, поступавшие с фронтов и из тыла, были чрезвычайно тревожными. 20 августа немцы заняли Ригу. В фронтовых частях русской армии продолжалось брожение. Армия стремительно разлагалась, и каждый упущенный день мог привести к катастрофе. Корнилов убеждался в необходимости установления в стране военной диктатуры и стремительно готовился к этому.

Корниловское выступление намечалось на день празднования полугодовщины революции, то есть 27 августа, когда в Петрограде ожидались демонстрации рабочих. Под предлогом наведения порядка должен был быть разогнан Совет рабочих и солдатских депутатов, а также арестовано Временное правительство. Для осуществления этого плана в столицу заблаговременно направлялись 3-й конный корпус и Кавказская «туземная» дивизия, которую за глаза называли «дикой». В последующем эти соединения должны были составить основу отдельной Петроградской армии, подчиненной непосредственно Ставке. От Временного правительства свои намерения Корнилов замаскировал идеей немедленной «расчистки» Петрограда – удалением из города запасных частей, совершенно разложившихся не столько под влиянием большевистской пропаганды, сколько от «демократической» вседозволенности.

Керенский делал вид, что поверил Корнилову, но предпринял ответные меры. Но он вскоре понял, какую он допустил ошибку, согласившись на переброску в Петроград 3-го конного корпуса и «дикой» дивизии. Становилось очевидным, что в случае неисполнения требований Корнилов, пользуясь вооруженной силой, свергнет Временное правительство и учредит военную диктатуру.

Но, раскрыв свои планы, Корнилов тем самым дал Временному правительству возможность помешать их осуществлению. Керенский решил воспользоваться оплошностью соперника и покончить с ним. Он потребовал от командующего войском Северного фронта задерживать все воинские эшелоны, следующие в столицу, и направлять их обратно в пункты прежней дислокации. А утром 27 августа в экстренных выпусках некоторых столичных газет Корнилов был назван государственным изменником.

Реквизиция меди для нужд армии.

Лавр Георгиевич попытался довершить начатое дело. Он обратился с воззванием ко всем русским людям. Но он не был услышан. Правительственный аппарат Керенского и большевики сделали все возможное, чтобы не допустить установления военной диктатуры гибнущей власти. На следующий день Корнилов получил от Керенского распоряжение немедленно сдать должность генералу Лукомскому и прибыть в Петроград.

Лавр Георгиевич решил не подчиняться этому приказу. Тогда, решившись на крайнюю меру, Керенский объявил Корнилова мятежником и предупредил большевиков об угрозе военного переворота. Те отреагировали немедленно. Навстречу войскам были высланы сотни агитаторов, которые уговаривали солдат «не идти в угоду генералам против своего народа и не губить свобод, добытых с таким трудом тогда, когда война вот-вот будет закончена и настанет время пользоваться их благами».

Объединенные усилия власти и большевиков дали результаты. Войска не пошли на Петроград. Возглавлявший их командир 3-го кавалерийского корпуса генерал А. М. Крымов в 15 часов 31 августа застрелился. Было получено известие о том, что по распоряжению комитетов арестованы командующий Юго-Западным фронтом генерал Деникин, его начальник штаба генерал Марков, а также некоторые офицеры. Не исполнявший приказаний Временного правительства командующий Северным фронтом генерал Клембовский был заменен генералом Бонч-Бруевичем. Командующий Западным фронтом генерал Балуев и помощник командующего Румынским фронтом генерал Щербачев прислали телеграммы с выражением верности Временному правительству.

После этого Временное правительство решило обезвредить Ставку. Был создан карательный отряд. Но Лавр Георгиевич, поняв бессмысленность дальнейшего сопротивления, решил «покориться и требовать суда, в ходе которого выяснится, что мы действительно хотели спасти армию и Родину». Пост Верховного главнокомандующего занял Керенский. По его приказу Корнилов был арестован. Эта же участь постигла Лукомского, Романовского и некоторых других генералов. На этом деятельность генерала Л. Г. Корнилова в событиях Первой мировой войны практически завершилась. Впереди его ждала судьба, связанная с борьбой с большевизмом.

Позже правительственная комиссия, расследовавшая суть Корниловского мятежа, была вынуждена признать, что вреда положению дел на фронтах он не принес. Руководство войсками продолжалось непрерывно. Таким образом, был сделан вывод: для обвинения генерала Корнилова в измене не имеется данных. В заключении работы комиссии был сделан вывод, что «ввиду изложенного и на точном основании закона от 12 июля 1917 года об учреждении военно-революционных судов дело о генерале Корнилове военно-революционному суду не подсудно. Не подсудно оно и военно-окружному или корпусному суду ввиду того, что город Могилев не находится в войсковом районе театра военных действий, а подлежит на общем основании направлению в суд гражданского ведомства после производства предварительного следствия».

В ночь на 12 сентября арестованных перевезли по железной дороге в Быхов, находившийся в 50 километрах к югу от Могилева. Здесь они были помещены в здание женской гимназии под охрану личного конвоя Корнилова, состоящего из трех сотен и пулеметной команды Текинского полка и караула от Георгиевского батальона в количестве 50 человек.

25 октября Временное правительство было свергнуто. Верховное командование через неделю принял генерал Н. Н. Духонин, который, узнав о том, что в Ставку направляется поезд матросов во главе с прапорщиком Н. В. Крыленко, назначенным советским Верховным главнокомандующим, отдал распоряжение об освобождении Л. Г. Корнилова.

19 ноября 1917 года. Часы показывали 23 часа. Генерал от инфантерии Лавр Георгиевич Корнилов, проведя под следствием одиннадцать недель, выходил из дверей Быховской тюрьмы. Его уже ожидали солдаты Текинского полка. Поздоровавшись с ними, он вскочил на коня и взял направление на Дон. Четыреста всадников устремились за ним.

Верховный главнокомандующий прапорщик Н. В. Крыленко, узнав об этом, приказал задержать Корнилова. Переходя через полотно железной дороги у станции Унеча Черниговской области, отряд попал под сильный пулеметный огонь красногвардейского бронепоезда, понес большие потери. На другой день он наткнулся на засаду, устроенную в лесу. После переправы через реку Сейм отряд вышел в замерзший болотистый район. Мороз держался крепкий, а люди были плохо одеты. У лошадей посбивались подковы. Не всегда удавалось у местного населения получить продовольствие и фураж.

Корнилов, полагая, что одним текинцам идти будет безопаснее, 28 ноября оставил своих верных соратников и, переодевшись в крестьянскую одежду, с подложным паспортом на имя Лариона Иванова, выдавая себя за беженца из Румынии, отправился на Дон один.

В начале декабря 1917 года, после неимоверно трудного путешествия сначала в санях, потом поездами, Лавр Георгиевич добрался до Новочеркасска. Здесь вскоре он встретился с генералом М. В. Алексеевым и Выборным донским атаманом А. М. Калединым. Попытались совместными усилиями разобраться в сложившейся в стране ситуации, выработать совместную линию поведения. Но у каждого по этому поводу были свои мнения.

Лавр Георгиевич рвался на простор, где возможна была самостоятельная работа. «Сибирь я знаю, в Сибирь я верю, – говорил он. – Я убежден, что там можно будет поставить дело широко. Здесь же с делом легко справится и один генерал Алексеев. Я чувствую, что долго здесь оставаться я буду не в силах. Жалею только, что меня задерживают теперь и не пускают в Сибирь, где необходимо начинать работу возможно скорей, чтобы не упустить время».

Придавая большое значение Сибири и Поволжью, Лавр Георгиевич послал в эти регионы ряд писем к местным лидерам (в том числе Пепеляеву). По его просьбе туда был командирован генерал Флуг, на которого была возложена задача ознакомить сибирских политических деятелей с тем, что делается на Юге России, постараться объединить офицеров и настоять на создании там партии антибольшевистского фронта. На Волгу – в Нижний Новгород, Казань, Самару, Царицын и Астрахань – были командированы офицеры с целью сорганизовать там противобольшевистские силы и постараться поднять восстание.

В конце декабря в Новочеркасске состоялось первое совещание представителей «Московского центра». Он был образован осенью в Москве членами кадетской партии, торгово-промышленниками, представителями буржуазно-либеральных и консервативных кругов, совета общественных организаций и генералитета. Предстояло решить в качестве основного вопроса существование, управление и обеспечение единства в Алексеевской организации. По существу все сводилось к оценке взаимоотношений двух генералов – Алексеева и Корнилова и определению роли каждого из них. Общественные и военные деятели были заинтересованы в сохранении их обоих в интересах армии.

Представители «Московского центра» не поддержали взглядов Корнилова. Они настаивали на том, чтобы он оставался на Юге России, заявив, что руководители антибольшевистского движения могут рассчитывать на моральную и материальную поддержку лишь при условии, что все они (М. В. Алексеев, Л. Г. Корнилов и А. М. Каледин) будут работать совместно, распределив роли и подписав соглашение. Было указано также, что только после того, как это соглашение, подписанное тремя генералами, будет передано представителям Англии и Франции, можно рассчитывать на получение денежной помощи от союзников. Соглашение состоялось. Генерал Алексеев принял на себя заведование всеми финансовыми делами и вопросами, касающимися внешней и внутренней политики. Генерал Корнилов стал отвечать за организацию и командование добровольческой армией, а генерал Каледин за формирование Донской армии и управление всеми делами войска Донского.

На Рождество был объявлен приказ о вступлении генерала Корнилова в командование армией, которая с этого дня стала официально именоваться Добровольческой. «Ее командующий в тот день, – вспоминал А. П. Богаевский, – был в штатском костюме и имел вид не особенно элегантный: криво повязанный галстук, потертый пиджак и высокие сапоги – делали его похожим на мелкого приказчика. Ничто не напоминало в нем героя двух войн, кавалера двух степеней ордена Св. Георгия, человека исключительной храбрости и силы воли. Маленький, тощий, с лицом монгола, плохо одетый, он не представлял собой ничего величественного и воинственного. Вместе с тем Лавр Георгиевич с надеждою смотрел в будущее и рассчитывал, что казачество примет деятельное участие в сформировании Добровольческой армии».

Итак, в начале 1918 года генерал Л. Г. Корнилов вступил в командование армией, которая официально стала именоваться Добровольческой. Он командовал этой армией всего три месяца, совершив Ледовый поход, ставший легендой в летописи белого движения.

31 марта 1918 года генерал Л. Г. Корнилов при наступлении на Екатеринодар погиб от прямого попадания артиллерийского снаряда в дом, откуда он руководил боем. Его тело было тайно погребено на пустыре за немецкой колонией Гначбау, что в 50 верстах севернее Екатеринодара. На месте захоронения не было оставлено ни могильного холмика, ни креста. Точное место захоронения могли указать всего несколько человек. Тем не менее, после того, как красные заняли колонию, место захоронения Л. Г. Корнилова было обнаружено, труп вырыт, отвезен в Екатеринодар, сожжен, а пепел развеян за городом.

Генерал Антон Деникин

А.И. Деникин (справа)

За время Первой мировой войны Антон Иванович Деникин сделал стремительную карьеру, пройдя должности генерал-квартирмейстера армии, командира бригады, командира дивизии, командира корпуса, командующего армией, начальника штаба Верховного главнокомандующего и командующего войсками фронта.

Антон Деникин родился 4 (16) декабря 1872 года в деревне Шпеталь Дольный, пригороде Впоцлавска Варшавской губернии, входившей в те времена в состав Российской империи. Отец его, Иван Ефимович, родившийся в 1807 году, происходил из крепостных крестьян Саратовской губернии. Двадцати семи лет от роду он был сдан помещиком в рекруты на двадцать пять лет. Однако прослужил Иван Ефимович в армии значительно больше, сорок два года. Он участвовал в Венгерском походе 1849 года, в Крымской войне, в усмирении Польского восстания 1863 года, за 22 года солдатской службы дослужился до звания фельдфебеля. Сдав экзамены на офицерский чин, в 1856 году Иван Ефимович был произведен в прапорщики и назначен на службу пограничной стражи в Польшу, спустя 12 лет вышел в отставку в чине майора. А через два года, в возрасте 64 лет, женился вторым браком на 27-летней полячке Елизавете Федоровне Вржесинской, происходившей из семьи обедневших землевладельцев. Единственным ребенком от этого брака и был Антон.

Семья Деникиных – пять человек, включая деда по матери и няньку, – существовала на пенсию Ивана Ефимовича в 36 рублей в месяц. Детство Антона прошло в большой нужде. Мальчиком он воспринимал бедность своей семьи как нечто вполне естественное, поскольку его друзья жили примерно в таких же условиях.

В четыре года Антон научился читать, а в девять лет, в 1882 году он выдержал экзамен в первый класс Влоцлавского реального училища. В то время реальные училища выпускали молодежь с хорошим знанием математики, физики, химии, космографии, естествознания, рисования и черчения. Они готовили компетентные кадры к поступлению в высшие специальные учебные заведения, инженерные училища. Появилась возможность изменить в будущем материальное положение семьи. Это было важным событием и большой радостью для родителей. Осталось это событие в памяти и у Антона, поскольку впервые в жизни Иван Ефимович и Елизавета Федоровна повели своего сына в кондитерскую, где угостили его шоколадом и пирожными.

В 1885 году умер Иван Ефимович. Пенсия сократилась до 20 рублей. Материальное положение семьи резко ухудшилось. Тринадцатилетний ученик реального училища Антон Иванович начал подрабатывать репетиторством, чаще всего по математике, где его способности проявились особенно рано. В училище он пользовался большим уважением у одноклассников и преподавателей, заслужив прозвище Пифагор. Достаточно высокие успехи были у него и в изучении русского языка. Уже в четвертом классе училища начались его «литературные упражнения», заключавшиеся в написании для товарищей-одноклассников трех-четырех домашних сочинений на одну тему.

В 1890 году Антон успешно закончил реальное училище. Перед ним открывались хорошие перспективы гражданской службы. Но рассказы отца об армейской жизни, походах, его желание видеть на плечах сына офицерские погоны, посещения военных городков и стрельбищ, наблюдения за молодецкими выходками приятелей-офицеров с детства определяли его дальнейшую судьбу – стать офицером. В этом видел он возможность достичь достойного положения в обществе. «Выйду в офицеры, – думал Антон, – будет и мундир шикарный, появятся не только коньки, но и верховая лошадь, а «сардельки» буду есть каждый день…» Кроме того, что очень важно для понимания характера Антона Ивановича, от офицерской службы веяло романтикой. «Будущая офицерская жизнь, – вспоминал А. И. Деникин, – представлялась мне тогда в ореоле веселья и лихости. В нашем доме жили два корнета 5-го уланского полка. Я видел их не раз, лихо скакавшими на ученье, а в квартире их всегда дым стоял коромыслом. Через открытые окна доносились веселые крики и пение».

В июле 1890 года Антон Деникин поступил на службу вольноопределяющимся в 1-й стрелковый полк, а в конце сентября поступил в Киевское пехотное юнкерское училище, которое закончил через два года в числе первых по списку с выпускным баллом 10,4 (по 12-балльной системе оценок). Двадцатилетний подпоручик получил назначение во 2-ю полевую артиллерийскую бригаду, расквартированную в городе Бела, Седлецкой губернии, что в 160 верстах от Варшавы.

Хорошие знания, приобретенные в училище, огромное трудолюбие, добросовестное отношение к службе позволили Антону Ивановичу в течение года овладеть профессией артиллериста настолько высоко, что он был назначен преподавателем в бригадную учебную команду по подготовке унтер-офицеров. Антону Ивановичу служба нравилась, он стремился добиться более высокого служебного положения. Без академического образования, однако, особенно в мирное время, достижение этой цели было весьма проблематичным. Прослужив в строю три года, поручик Деникин использовал свое право и в 1895 году поступил в академию Генерального штаба, которая являлась самым престижным высшим военным учебным заведением России. Первый год обучения в академии завершился для Антона Ивановича огромным потрясением. Он не выдержал экзамен по истории военного искусства и был отчислен из академии. Однако эта неудача не сломила Деникина. Через три месяца он вновь успешно выдержал конкурсные экзамены и становится слушателем первого курса академии.

Через три года А. И. Деникин завершил обучение в академии Генерального штаба. «Он окончил ее последним из числа имеющих право на производство в Генеральный штаб, – отмечал один из его товарищей по академии. Не потому, конечно, что ему трудно было усвоение академического курса. Да и курс этот вопреки существовавшему тогда в армии и обществе мнению не был труден. Он был очень загроможден. Академия требовала от офицера, подвергнутого строгой учебной дисциплине, всего времени и ежедневной регулярности в работе. Для личной жизни, для участия в вопросах, которые ставила жизнь общественная и военная вне академии, времени почти не оставалось. А по свойствам своей личности Антон Иванович не мог не урывать времени у академии для внеакадемических интересов в ущерб занятиям. И если все же кончил ее, то лишь благодаря своим способностям».

К Генеральному штабу капитан Деникин причислен не был, хотя имел на это полное право. Более двух лет он вел борьбу за восстановление справедливости. В разрешении этого вопроса важную роль сыграл военный министр генерал А. Н. Куропаткин, получивший личное письмо от Деникина. К чести Алексея Николаевича, он обстоятельно разобрался во всем случившемся и увидев, что в свое время подписал не совсем выверенный список выпускников академии, во время ближайшей аудиенции у Николая II «выразил сожаление, что поступил несправедливо», исправив повеление «на причисление капитана Деникина к Генеральному штабу».

В это трудное в психологическом плане время Антон Иванович, находясь на должности старшего офицера батареи 2-й полевой артиллерийской бригады, настойчиво продолжал работать над повышением своих профессиональных знаний. В области тактики он стал признанным авторитетом для офицеров бригады. Этот факт способствовал избранию его членом бригадного суда чести и председателем Распорядительного комитета бригадного собрания. Свободное же от службы время он посвящал литературной работе в журналах «Разведчик» и «Варшавский дневник».

В июле 1902 года капитан Деникин назначается старшим адъютантом штаба 2-й пехотной дивизии, дислоцировавшейся в Брест-Литовске, а в октябре откомандировывается в Варшаву для прохождения обязательного годичного ценза в командовании ротой 182-го пехотного Пултусского полка. Антона Ивановича восхищали легкая приспосабливаемость русского солдата к самым сложным условиям походной жизни, его смекалка, терпимость к иноплеменным и иноверным, готовность к самопожертвованию ради спасения товарища и офицера. Эти качества вызывали у ротного командира уважение. Вместе с тем капитан Деникин остро переживал неготовность большинства солдат к овладению профессиональными военными знаниями, что было связано с общей безграмотностью крестьян-призывников. Ощущал он также недостатки в системе боевой подготовки русской армии, отставание теории и практики военного дела от технического прогресса, пассивность военного руководства в деле реорганизации армии и ее подготовки на уровне современных требований. Через печатные издания, заостряя внимание на имевшихся проблемах, он пытался повлиять на создавшееся положение в войсках.

По окончании годичного ценза командования ротой в октябре 1903 года капитан Деникин получает назначение старшим адъютантом штаба 2-го кавалерийского корпуса, квартировавшегося в Варшаве. Мирная жизнь вскоре была прервана. 27 января (9 февраля )1904 года неравным боем крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец» с эскадрой адмирала Уриу началась Русско-японская война. Ее начало застало Антона Ивановича прикованным к постели. На последних маневрах под ним упала лошадь, были порваны связки на ноге. Не дожидаясь выздоровления, А. И. Деникин подал рапорт в штаб округа о переводе в действующую армию. Любопытно, что на запрос из штаба о знании им английского языка Антон Иванович ответил:

«Английского языка не знаю, но драться буду не хуже знающих». И свое слово сдержал.

Боевая деятельность быстро выдвинула капитана Деникина в ряды наиболее ярких личностей. Попав сначала на должность начальника штаба одной из бригад Заамурского округа пограничной стражи, Антон Иванович вскоре стал начальником штаба Забайкальской казачьей дивизии, командовал которой генерал П. К. Ренненкампф. Закончил он войну начальником штаба Урало-Забайкальской дивизии. По природе своей Антон Иванович не слишком любил штабную работу. Его привлекала более активная роль командира боевого участка. Ее он неоднократно совмещал с должностью начальника штаба. В историю Русско-японской войны вошли названия нескольких сопок, где особенно ярко проявился русский героизм. «Деникинская сопка» близ позиций Цинхеченского сражения названа в честь схватки, в которой Деникин, заменивший командира одного из казачьих полков, штыками отбил наступление неприятеля. За отличие в боях он был отмечен двумя боевыми орденами, произведен в подполковники, затем в полковники. В те времена производство в полковники на тринадцатом году офицерской службы свидетельствовало об успешной военной карьере.

После Русско-японской войны полковник Деникин возвратился в штаб 2-го кавалерийского корпуса на должность штаб-офицера для особых поручений. В декабре 1906 года он назначается на должность начальника штаба 57-й пехотной резервной бригады, дислоцировавшейся в Саратове. В трудах и заботах об обучении и воспитании подчиненных пролетели четыре года службы в Казанском военном округе, наиболее отсталом из всех военных округов того времени. Однако и здесь, хотя и медленно, но осуществлялась перестройка всего уклада жизни войск и их боевой подготовки. Характеризуя период своей службы в Саратове, А. И. Деникин писал: «В то время жизнь округа была на переломе: уходило старое – покойное и патриархальное, и врывалось уже новое, ищущее новых форм и содержания».

В июне 1910 года Деникин назначается командиром 17 пехотного полка, стоявшего в Житомире. Командуя полком, он зарекомендовал себя вдумчивым и заботливым воспитателем подчиненных. Об этом свидетельствует то, что за четыре года пребывания в должности он не наложил на офицеров ни одного дисциплинарного взыскания, ограничиваясь только внушением. Подобное отношение к подчиненным Антон Иванович сохранил до конца своей военной карьеры.

В преддверии надвигавшейся войны А. И. Деникин настойчиво учился сам и учил подчиненных прежде всего умелому ведению боя. И здесь ему удалось достичь многого. «По части парадов и церемониальному маршу мой полк отставал от других, – писал он, – стрелял полк хорошо, а маневрировал даже лучше других. Опыт японской войны и новые веяния в тактике помогали мне вне учебных программ натаскивать людей на ускоренных маршах (накоротке), благодаря чему на маневрах мой полк сваливался, как снег на голову, на не ожидавшего его «противника». Устраивал переправы через реки, непроходимые вброд, всем полком без мостов и понтонов, пользуясь такими имевшимися под руками средствами, как доски, веревки, снопы соломы и помощь своих хороших пловцов. Надо было видеть, с каким увлечением и радостью все чины полка в таких внепрограммных упражнениях и сколько природной смекалки, находчивости и доброй воли они при этом проявляли… Было поучительно и весело».

Плодотворная деятельность командира полка не осталась не замеченной в верхах. В марте 1914 года он был назначен на должность генерала для поручений при командующем войсками Киевского военного округа, а в июне, за отличие по службе произведен в генерал-майоры. Ему шел 42-й год.

18 (31) июля 1914 года, согласно плану мобилизационного развертывания войск, начало формироваться полевое управление 8-й армии. В командование армией вступил командир 12-го корпуса 62-летний генерал от кавалерии Алексей Алексеевич Брусилов. На одну из ответственнейших должностей в штабе армии – на должность генерал-квартирмейстера (начальника оперативного отдела) был назначен генерал для поручений при командующем войсками Киевского военного округа генерал-майор Антон Иванович Деникин. В этой должности он встретил войну. Штабная работа не удовлетворяла его. Он испытывал огромное желание отстаивать интересы России непосредственно в боевом строю. И желая как-то отвлечься от составления директив, диспозиций и других документов, он при возможности оставлял свое рабочее место и выезжал в войска. А в один из осенних дней, когда появилась необходимость согласовать действия с соседней 3-й армией, рвущейся к Львову, генерал Деникин выехал в штаб к соседу в город Золочев. Здесь он встретился с генерал-квартирмейстером этого объединения полковником М. Д. Бонч-Бруевичем.

«Антона Ивановича я знал, – писал Михаил Дмитриевич, – еще по Академии Генерального штаба, слушателями которой мы были в одно и то же время. Приходилось мне встречаться с Деникиным и в годы службы в Киевском военном округе. Фронт заставляет радоваться встрече с любым старым знакомым, и я не без удовольствия встретился с Антоном Ивановичем, хотя порядком его недолюбливал.

Деникин был все тот же – со склонностью к полноте, с той же, уже тронутой сединой шаблонной бородкой на невыразительном лице и излюбленными сапогами «бутылками» на толстых ногах. Я пригласил генерала к себе. Расторопный Смыков, мой верный слуга и друг, мгновенно раздул самовар, среди тайных его запасов оказались и водка и необходимая закуска, и мы с Антоном Ивановичем не без приятности провели вечер.

– А знаете, Михаил Дмитриевич, я ведь того … собрался уходить от Брусилова, – неожиданно признался Деникин и вытер надушенным платком вспотевшее лицо.

– С чего бы это, Антон Иванович? – удивился я. – Ведь оперативная работа в штабе армии куда как интересна.

– Нет, нет, уйду в строй, – сказал Деникин… Не по моему характеру это дело…»

Через шесть недель после начала войны открылась вакансия на должность командира 4-й стрелковой бригады. Командующий армией генерал Брусилов, учитывая желание своего подчиненного, перевел Антона Ивановича туда. Еще со времени Русско-турецкой войны эта бригада получила почетное наименование «Железная». Под командованием генерала Деникина бригада, развернутая в 1915 году в дивизию, приобрела широкую известность, вписав немало славных страниц в летопись войны. Правда, послереволюционная цензура тщательно вытравила все эпизоды боевой деятельности героического соединения, командир которого стал в годы Гражданской войны одним из вождей «белого движения». На 75 году советской власти историческая справедливость о боевых действиях соединений и объединений, возглавляемых генералом А. И. Деникиным в годы Первой мировой войны, была восстановлена. Весомый вклад в это внес, опираясь на архивные источники, преподаватель кафедры истории войн и военного искусства Военной академии имени М. В. Фрунзе полковник Юрий Николаевич Гордеев.

… В день, когда генерал Деникин принял бригаду, началось Гродекское (Городокское) сражение. Главный удар врага пришелся по 8-й армии. Она оказалась в полуокружении. 24-му армейскому корпусу, в состав которого входила 4-я стрелковая бригада, было приказано стремительно совершить марш из района Галича вдоль Днестра и усилить угрожавший фланг армии. На рассвете 8 сентября «Железная бригада», преодолев за пять суток 170 километров, переправилась вброд у местечка Лан через реку Щерек и двумя полками заняла исходное положение для наступления в центре боевого порядка корпуса. Два других полка были уже задействованы по решению командира корпуса: 13-й стрелковый полк располагался в лощине восточнее Гуменец в качестве корпусного резерва, а 14-й стрелковый полк получил задачу занять позиции для обороны фортов Николаева.

Выдвижение казачьего разъезда для разведки местности.

В этой обстановке на базе двух полков «Железной бригады» формируется сводный отряд. В него были дополнительно включены два батальона 196-го пехотного Инсарского полка, четыре артиллерийские батареи и полусотня казаков – всего шесть батальонов и 32 орудия. Генерал Деникин получил задачу «овладеть рубежом Пяски, Якимчице, прикрыть огнем переправы через реку Верещина, а в случае, если австрийцы перейдут реку, решительно атаковать их по всему фронту».

Уяснив полученную задачу и оценив обстановку, Антон Иванович решил наступать двумя (15-м и 16-м) полками, выделив боковой отряд для прикрытия левого фланга в составе двух батальонов Инсарского полка. Этим планам не суждено было сбыться. Противник упредил русские войска в захвате переправ через Верещицу и перебросил на ее восточный берег крупные силы. Перед фронтом сводного отряда сосредоточилось до пяти пехотных полков противника с артиллерией. Обстановка складывалась тяжелая. Соседние соединения, атакованные противником, неся большие потери, не смогли продвинуться вперед. Сводный отряд, выдвинувшись вперед с открытыми флангами, оказался под угрозой окружения. И только благодаря высокой боевой выучке, мужеству, уверенному управлению со стороны Антона Ивановича, части сводного отряда, отразив несколько яростных атак противника, с честью выдержали суровое испытание. К исходу 8 сентября они прочно закрепились на достигнутом рубеже.

На рассвете следующего дня бои возобновились с новой силой. По позициям 15, 16 стрелковых полков австрийцы в течение всего дня вели ураганный огонь из тяжелых орудий шести артиллерийских батарей. Однако легкие русские батареи под командованием подполковника Шкадышека с большим успехом состязались с неприятельской артиллерией, сдерживая напор пехоты на всем фронте сводного отряда. К середине дня русские артиллеристы подавили четыре батареи у деревни Якимчице, вызвали своим огнем сильные пожары в пунктах скопления австрийских резервов – деревнях Чуловице и Якимчице.

Командование противника, убедившись в том, что одновременные атаки на всем фронте обороны сводного отряда русских являются безрезультатными, с 9 часов перенесло свои усилия против 15 стрелкового полка. Русские солдаты сражались стойко. Не добившись успеха во фронтальных атаках, австрийцы предприняли дерзкую попытку силами одного пехотного батальона при поддержке артиллерии ворваться в деревню Сроки с юга, используя лощину между высотами. Этот маневр генерал Деникин, находившийся на участке обороны 15-го стрелкового полка, своевременно разгадал и усилил угрожаемое направление ротой 13-го стрелкового полка. Более чем втрое превосходящие силы противника были остановлены.

День был на исходе, когда австрийцы предприняли новую попытку выбить части сводного отряда с занимаемых позиций. Атака пехоты при поддержке артиллерии была предпринята теперь против 16-го стрелкового полка. Но и она не увенчалась успехом. Огнем русской пехоты и артиллерии враг с большим уроном был отброшен к опушке Чуловского леса. В это же время вынужденный отход соседней 48-й пехотной дивизии поставил в тяжелое положение подразделения под командованием полковника Гамбурцева, оборонявшиеся на левом фланге сводного отряда. Противник, видя это, с наступлением темноты перешел в атаку из деревни Румно, пытаясь нанести фланговый удар и выйти в тыл сводного отряда с целью последующего его окружения. И этому плану, в который уже раз в течение дня, не суждено было сбыться. Стрелки 1-го батальона 13 стрелкового полка ружейно-пулеметным огнем, а затем по приказу командира отряда совместно с батальоном Инсарского полка лихой атакой отбросили его за Румно.

В ночь на 10 сентября генерал Деникин получил приказ командира 24-го армейского корпуса генерал-лейтенанта А. А. Сурикова отойти за реку Щерек, где и занять оборону. Такое решение было обусловлено обозначившимся охватом австрийцами флангов соседних 48-й и 49-й пехотных дивизий. Выделив сильные арьергарды, Антон Иванович осуществил вывод частей из боя и на рассвете организовал оборону на указанном рубеже. Через несколько часов в районе деревни Дорнфельд вновь разгорелся ожесточенный бой. В течение трех суток 4-я стрелковая бригада отбила многочисленные атаки значительно превосходящих сил противника огнем и штыками. Стрелки «Железной» в очередной раз подтвердили свое почетное название. В этих боях генерал Деникин, вдохновляя подчиненных словом и личным примером, проявил твердость духа и умение управлять частями в сложной боевой обстановке. В итоге бригада не только удержала позиции, но и сама по приказу Деникина, своевременно почувствовавшего переломный момент в действиях противника, перешла в атаку. Через несколько часов, увидев успех «Железной бригады», в наступление включились соседние соединения. Дорогой ценой досталась эта победа. За неделю оборонительных боев бригада лишилась 195 человек убитыми, 1055 ранеными и 350 пропавшими без вести. Потери противника были еще больше. В плену оказались офицеры и солдаты, принадлежащие десяти австро-венгерским полкам.

21 сентября Галицийская битва завершилась поражением противника. Потери австро-венгерских войск составили около 400 тысяч человек, включая 100 тысяч пленных. Русская армия потеряла 230 тысяч человек. Весомый вклад в общую победу внесла 4-я бригада под командованием генерал-майора Деникина. Его заслуги не остались без внимания. Антон Иванович был награжден георгиевским оружием.

Войска противоборствующих сторон были измотаны. Наступила оперативная пауза. Она использовалась для приведения войск в порядок и подготовки к новым наступательным действиям. В начале октября австро-венгерское командование, чтобы снять угрозу выхода русских войск к перевалам Карпат, возобновило наступление против 3-й и 8-й русских армий. При отражении наступления врага вновь отличилась 4-я стрелковая бригада, прикрывая подступы к Самбору.

Это произошло 24 октября 1914 года Вот как описал бой Антон Иванович: «Отразив несколько атак противника, я заметил ослабление в его боевой линии, отстоявшей от наших окопов всего на 500–600 шагов. Поднял бригаду и без всякой артиллерийской подготовки бросил полки на вражеские окопы. Налет был так неожидан, что вызвал у австрийцев панику. Наскоро набросав краткую телеграмму в штаб корпуса «Бьем и гоним австрийцев», я пошел со стрелками полным ходом в глубокий тыл противника, преодолевая его беспорядочное сопротивление. Взяли селение Горный Лужек, где, как оказалось, находился штаб группы эрцгерцога Иосифа. Когда я ворвался с передовыми частями в село и донес об этом в штаб корпуса, там не поверили, потребовали повторить, – «не произошло ли ошибки в названии». Не поверил сразу и эрцгерцог. Он был так уверен в своей безопасности, что спешно бежал со своим штабом только тогда, когда услышал на улицах села русские пулеметы. Заняв бывшее его помещение, мы нашли нетронутым накрытый стол с кофейным прибором, на котором были вензеля эрцгерцога, выпили еще горячее австрийское кофе…» За эти славные действия бригады, ее командир был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

В течение ноября 1914 года на фронте 8-й армии шли непрерывные бои. Русские стремились к захвату перевалов через Карпаты, австрийцы же пытались добиться деблокады Перемышля, осажденного русскими войсками. Генерал Брусилов приказал 8-му и 4-му армейским корпусам перейти в наступление и овладеть Бескидским хребтом Карпатских гор от Лупковского до Ростокского перевалов.

Наступление началось 12 ноября. Через 11 дней значительный успех был достигнут на левом фланге армии, где 24-й корпус сбил противника с главного хребта. В этом исключительно важную роль сыграла 4-я стрелковая бригада. Погода в эти дни стояла жуткая: сильный мороз, леденящий пронизывающий ветер и снежная вьюга. На участке наступления Железной бригады дорог через горы не было. Чтобы облегчить положение соседних войск, прежде всего дивизии Л. Г. Корнилова, дав им возможность использовать шоссейную дорогу, Антон Иванович решился на весьма рискованный шаг. Оставив свою артиллерию и обоз под прикрытием одного батальона, он двинул всю остальную часть бригады по склонам гор, крутым и скользким тропинкам, где лишь дикие козы бродили по скалам. За людьми шли лошади, навьюченные мешками с патронами и сухарями. Несмотря на все препятствия, бригада преодолела Карпаты в духе суворовских чудо-богатырей, 23 ноября внезапно атаковала австрийцев с тыла. Перед фронтом бригады в районе деревни Шабагач оказалось до трех полков противника. Это не смутило Деникина.

Владея инициативой, русские солдаты не упустили ее. После упорного боя на исходе светлого времени две роты 13-го и одна рота 16-го стрелковых полков ворвались на станцию Мезоляборч, где захватили 12 паровозов, 280 вагонов со снарядам, патронами, обмундированием и одеждой, два орудия, шесть пулеметов. Умело вели боевые действия и другие подразделения. Так, рота подпоручика Дикарева в этот же день ворвалась на гору Камень, имевшую важное тактическое значение, и после штыкового боя выбила оттуда врага, захватив в плен командира 47 пехотного полка, шесть штабных офицеров и его 48 солдат. Успешные действия бригады привлекли внимание вышестоящего командования. «Молодецкой бригаде за лихие действия, за блестящее выполнение поставленной ей задачи шлю свой низкий поклон, – телеграфировал Брусилов Деникину, – и от всего сердца благодарю Вас, командиров и героев-стрелков. Перенесенные бригадой труды и лишения и славные дела свидетельствуют, что традиции старой Железной бригады живут в героических полках и впредь поведут их к победе и славе».

В конце января 1915 года «Железная бригада» из резерва командующего 8-й армией была переброшена на усиление сводного отряда, действовавшего на ужгородском направлении под командованием генерала A. M. Каледина. Ей было приказано, наступая на Лутовиско, выбить противника из деревни и овладеть горным проходом до реки Сан. Глубина задачи составляла около пятнадцати километров.

31 января бригада, усиленная батальоном пограничников, перешла в наступление. Стремительным броском, преодолевая по глубокому снегу около двух километров, ее части приблизились к укрепленным противником трем высотам на подступах к Лутовиско. Но дальше продвинуться они не смогли, встреченные сильным огнем противника из окопов, расположенных в несколько ярусов.

На шестой день кровопролитного боя 16-му и двум батальонам 13-го и 14-го стрелковых полков удалось овладеть двумя высотами левее дороги. Генерал Деникин, понимая, что без захвата господствующей высоты выполнить задачу не удастся, направил на ее штурм пограничников и часть 15-го стрелкового полка. Позже, вспоминая эпизод этого боя, Антон Иванович писал: «Не забыть никогда этого жуткого поля сражения… Весь путь, пройденный моими стрелками, обозначается торчащими из снега неподвижными человеческими фигурами с зажатыми в руках ружьями. Они мертвые – застыли в тех позах, в каких их застала вражеская пуля во время перебежки. А между ними, утопая в снегу, смешиваясь с мертвыми, прикрываясь их телами, пробирались другие навстречу смерти. Бригада таяла… Рядом с железными стрелками, под жестоким огнем, однорукий герой полковник Носков лично вел свой полк в атаку прямо на отвесные ледяные скалы высоты 804… Тогда смерть пощадила его. Но в 1917 года две роты, именовавшие себя «революционными», явились в полковой штаб и тут же убили его. Убили совершенно беспричинно и безнаказанно…» После рукопашного боя господствовавшая высота была взята. Путь на Лутовиско оказался открытым. Части бригады 12 февраля отбросили австрийцев за реку Сан и тем самым выполнили поставленную им боевую задачу.

За две недели непрерывных боев бригада под командованием А. И. Деникина нанесла противнику тяжелый урон, захватив только пленными более двух тысяч солдат и офицеров. Но и бригада понесла большие потери. За мужество и героизм, проявленные в бою, солдаты и офицеры «Железной бригады» были отмечены боевыми наградами, генерал Деникин был удостоен ордена Св. Георгия 3-й степени. А спустя два месяца 4-я стрелковая бригада была переформирована в 4-ю стрелковую дивизию. В нее вошли две стрелковые бригады по два полка четырехбатальонного состава в каждой и артиллерийская бригада из двух дивизионов. За ней было сохранено наименование Железной. Командиром этой дивизии был назначен генерал-майор Деникин.

Еще в конце 1914 года русская армия стала испытывать острый недостаток боеприпасов. Германское командование, хорошо осведомленное о нуждах русской армии, решило к лету 1915 года вывести Россию из войны. Главные усилия немцев были перенесены с запада на восток. Борьба с технически превосходящим противником русской армии оказалась не под силу. Весной началось отступление. В этот тяжелый момент 4-я стрелковая дивизия приобрела большую известность. Она перебрасывалась с одного участка на другой, туда, где трудно, где прорыв, где угроза окружения, и всегда выручала, заслужив почетное звание «пожарной команды» 8-й армии. Подтверждением этому служат два характерных эпизода.

В сентябре 1915 года противник, вводя в бой все новые войска, старался охватить правый фланг 8-й армии. Чтобы облегчить положение соседнего с дивизией 30-го корпуса, возглавляемого гeнералом от инфантерии А. М. Зайончковским, А. А. Брусилов отдал распоряжение Деникину отвлечь на себя неприятельский огонь, для чего в течение всей ночи вести стрельбу всеми батареями «Железной дивизии». Антон Иванович не одобрил это решение, поскольку оно приводило к большому расходу имевшегося в ограниченном количестве запаса артиллерийских снарядов. С чувством досады он все же приступил к выполнению этого приказа. К утру положение дивизии ухудшилось. Спасая других, Деникин вызывал на себя всю силу удара вражеского огня. Он пригласил к себе командиров полков и, обрисовав возможное развитие обстановки с трагическим исходом, сказал: «Наше положение пиковое. Нам ничего не остается, как атаковать врага». Предпринятая атака оказалась неожиданной для противника. Вскоре он был выбит из близлежащих укреплений. Не давая противнику опомниться, русские солдаты на его плечах ворвались в Луцк и к рассвету заняли город. «Железная дивизия» захватила в плен 158 офицеров и 9973 солдата, то есть количество, равное ее численности. За взятие Луцка А. И. Деникин был произведен в генерал-лейтенанты.

Не менее героический поступок дивизия совершила в октябре этого же года, когда между Западным и Юго-Западным фронтами образовался разрыв шириной около 60 километров. В него устремились немецкие войска. Они заняли Чарторийск. С целью снятия угрозы охвата противником правого фланга 8-й армии генерал Брусилов возложил на генерала Деникина задачу выбить врага из города.

В ночь на 16 октября «Железная дивизия» развернулась в боевой порядок против Чарторийска и Новоселок. В ту же ночь ее части переправились через реку Стырь и в течение трех суток совершили прорыв обороны противника на 18 километров по фронту и 20 километров в глубину. Приходилось сражаться, почти со всех сторон отражая вражеские контратаки. Боевой дух войск был очень высокий. Командир полка С. Л. Марков, впоследствии один из героев Белой армии, оказавшись с полком на труднейшем участке, доносил Деникину: «Очень оригинальное положение. Веду бой на все четыре стороны. Так трудно, что даже весело!»

Чарторийск был взят. Дивизия продолжала движение, очищая от противника близлежащие окрестности города. «Неприятно было пробуждение австрийцев, заночевавших в хуторах, – вспоминал очевидец этого боя Генерального штаба полковник Б. П. Сергеевский. – Только начинало светать, как леса кругом них ожили. И ожили каким-то невероятным для войны двадцатого века образом. С севера гремел, надвигаясь все больше и ближе, русский военный оркестр. На западе и юге ему вторили полковые трубы. И когда на опушку с трех сторон одновременно стали выходить русские колонны, – австрийская бригада стояла в строю впереди деревенских домишек, подняв руки вверх». В этом бою генерал Деникин проявил разумную смекалку. Прорвав оборону противника, он рисковал в любой момент быть отрезанным от своих войск и оказаться в окружении. В столь критической ситуации Антон Иванович, используя психологический эффект полковых трубачей и военного оркестра, воодушевлял своих солдат и офицеров, одновременно сбивал с толку противника, сея панику в его рядах.

Вторую половину октября дивизия провела в непрерывных боях, нанеся противнику значительный ущерб. Были пленены 126 офицеров, 5837 солдат, захвачено три орудия, пять пулеметов и два бомбомета. Потери дивизии были тоже немалыми. Они составили почти пять тысяч человек убитыми и ранеными.

Опираясь на результаты боевых действий дивизии, командир корпуса генерал-лейтенант С. Дальвиг дал Деникину короткую, но очень емкую по содержанию боевую характеристику: «Самостоятелен. Тверд. Лично храбр и смел в решениях. Проникнут духом активности и почина. В бою дивизией управляет мастерски. Действия его дивизии были блестящи. Выдающийся боевой генерал и офицер Генерального штаба. Заслуживает быстрого выдвижения вне очереди, прежде всего утверждения в занимаемой должности».

Тем временем наступил определенный перелом и в личной жизни Антона Ивановича. Ухудшилось здоровье у 72-летней Елизаветы Федоровны – матери Антона Ивановича. Ее возможная смерть пугала его одиночеством. Была, правда, у него еще одна привязанность в жизни – Ксения Васильевна Чиж, дочь одного из его сослуживцев. Он знал ее с первых дней рождения, видел ее ребенком, затем подростком, навещал в институте. Он наблюдал как она постепенно превращалась в очаровательную девицу. В минуты затишья на фронте все мысли 43-летнего мужчины были связаны с Асей Чиж.

15 октября Деникин направил ей первое письмо. «Жизнь моя так полна впечатлениями, – писал Антон Иванович, – что их хватит на всю жизнь. Горишь, как в огне, без отдыха, без минуты покоя, испытывая острое ощущение боли, скорби, радости и внутреннего удовлетворения. Славная дивизия, которой судьба улыбалась, – я командую четырнадцать месяцев, создала себе исключительное положение: неся огромные потери, исколесив всю Галицию, побывав за Карпатами, – везде желанная, то растаявшая, то вновь возрожденная пополнениями, исполняет свой долг с высоким самоотвержением… Здоровье – лучше, чем в мирное время. Самочувствие – отлично. Но нервы истрепаны. И не раз в редкие минуты затишья в тесной и грязной полесской лачуге мечтаешь о тех благодатных днях, когда кончится война (победоносно, конечно, не раньше) и получишь нравственное право на отдых. Только отдых полный, ничем не ограниченный: море, солнце, покой – как хорошо! Счастье? Его почти не было. И будет ли? Но на покой я, кажется, имею право».

Вступление русских войск в отбитый у неприятеля город.

Началась взаимная переписка, которая продолжалась до августа 1917 г. За это время Ксения Васильевна получила от Антона Ивановича 96 писем.

Через полгода, после ее начала, Антон Иванович набрался мужества просить руку у 24-летней девушки. Он опасался, правда, своего холостяцкого прошлого. «Затем, – писал он ей, – Вы большая фантазерка. Я иногда думаю, а что, если те славные, ласковые, нежные строчки, которые я читаю, относятся к созданному Вашим воображением идеализированному лицу, а не ко мне, которого Вы не видели шесть лет и на внутренний и внешний облик которого время наложило свою печать. Разочарование? Для Вас оно будет неприятным эпизодом. Для меня – крушением… Письмо придет к Пасхе, – заканчивал он – Христос Воскресе! Я хотел бы, чтобы Ваш ответ был не только символом христианского праздника, но и доброй вестью для меня».

Предложение Антона Ивановича оказалось для Ксении Васильевны неожиданным. Она с детства глубоко ценила его как верного друга, гордилась расположением к себе боевого генерала. Но эти чувства были далеки от влюбленности. Вместе с тем она не отказала ему, а попросила повременить с ответом, чтобы прийти к окончательному решению. Прошло несколько недель, и Ксения Васильевна согласилась стать женой Деникина. Жизнь Антона Ивановича получила новое звучание.

«Пробивая себе дорогу в жизни, – писал он ей, – я испытал и неудачи, разочарования, и успех, большой успех. Однако только не было – счастья. И как-то даже приучил себя к мысли, что счастье – это нечто нереальное, призрак… Думаю о будущем. Теперь мысли эти связаннее, а главное радостней». В других письмах он отмечал: «Никогда еще жизнь не была так заполнена. Кроме дела у меня появилась личная жизнь». «Если в нашей жизни счастье в очень большой степени будет зависеть от меня, то оно почти обеспечено. Не перевоспитывать, не переделывать Вас, моя голубка, я не собираюсь. Сумею ли подойти – не знаю, но кажется мне, что сумею, потому что я люблю Вас. И в думах одиноких, острых и радостных я вижу Асю женой и другом. Сомнения уходят и будущее светлее». «Вся моя жизнь полна Вами. Получила новый смысл и богатое содержание. Успех для нас. Честолюбие (без него полководство немыслимо) – не бесцельно. Радости и горе – общие. Я верю в будущее. Я живу им совершенно сознательно».

Венчаться решили после войны.

… На рассвете 22 мая 1916 года вся линия Юго-Западного фронта взорвалась артиллерийской канонадой. Снарядов не жалели. Через сутки русские войска перешли в наступление. Главный удар наносила 8-я армия, которой теперь вместо ушедшего на повышение генерала А. А. Брусилова командовал генерал А. М. Каледин. Удар «Железной дивизии» был направлен на город Луцк, хорошо известный Деникину по сентябрьским боям. Позже Луцк перешел в руки неприятеля. Теперь город был более укреплен, опоясан пятью-девятью линиями окопов. По оценке противника, позиции являлись неприступными. Прорвать их было невозможным.

Однако дивизия под командованием генерала Деникина, за двое суток продвинувшись на 17 километров, прорвала оборону врага. Паника охватила австрийских солдат, которые, бросая оружие, поспешно отступали через Луцк. Преследуя противника, 16-й стрелковый полк со штабом дивизии около 21 часа 7 июня вступили в горящий Луцк. К рассвету следующего дня передовые отряды 4-й стрелковой дивизии форсировали реку Стырь и овладели плацдармами на ее противоположном берегу. Задача была выполнена. Дивизия захватила в плен около четырех с половиной тысяч человек, много орудий, пулеметов и боеприпасов, потеряв 153 человека убитыми и 1205 ранеными. За доблесть, проявленную при захвате Луцка, генерал Деникин получил весьма редкую награду – георгиевское оружие с бриллиантами.

Наступил февраль 1917 года. Революцию Деникин в должности командира корпуса встретил на румынском фронте. «Оторванные от родины, – писал Антон Иванович, – мы если и чувствовали известную напряженность политической атмосферы, то не были подготовлены вовсе ни к какой неожиданно скорой развязке, ни к тем формам, которые она приняла». Генерал Деникин в надежде на сохранение армии привел войска своего корпуса на верность Временному правительству. Но вскоре ему стало ясно, что Ставка, не сумевшая противостоять вмешательству Совета рабочих и солдатских депутатов в военные дела, выпустила из своих рук управление армией. Антон Иванович нутром своим почувствовал, что Февральская революция, которую с гордостью называли тогда великой и бескровной, «родила бурю и вызывала злых духов из бездны». Гражданский долг указывал ему стать на защиту армии, России.

18 марта Деникин был вызван к военному министру А. И. Гучкову.

В архиве сохранилось письмо Гучкова к М. В. Алексееву, в котором военный министр предлагал свои кандидатуры для замены ряда высших должностных лиц в армии. В представленном списке кандидатура командира 8-го армейского корпуса предлагалась на должности: командующего фронтом, на начальника штаба Верховного главнокомандующего (другие кандидаты не указаны), на начальника штаба фронта и на командующего армией. Ни один из кандидатов на вышестоящие должности не упоминался даже дважды. Военный министр, следовательно, очень высоко оценивал военные дарования Деникина, не видел в армии альтернативных лиц.

На пути в Петроград Антон Иванович узнал из газет о своем назначении начальником штаба Верховного главнокомандующего. Назначением Деникина на эту ответственную и трудную должность Временное правительство решило усилить нового Верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева, умного, но мягкого по характеру военачальника с репутацией волевого командира. Не последнюю роль в расчетах Временного правительства сыграл и политический аспект. Генерала Деникина считали человеком левых взглядов, как критика военной бюрократии и устаревших устоев. Оглядываясь на Совет рабочих и солдатских депутатов, новые правители рассчитывали найти в Деникине человека, способного вести армию к демократизации. Да и крестьянское происхождение отца генерала, выдвигаемого на верхушку служебной пирамиды, не могло не импонировать Советам. Свое назначение генерал Деникин в письме к Ксении Васильевне от 5 апреля 1917 года оценивал следующим образом: «Политическая конъюнктура изменчива. Возможны всякие гримасы судьбы. Я лично смотрю на свой необычный подъем не с точки зрения честолюбия, а как на исполнение тяжелого и в высшей степени ответственного долга. Могу сказать одно: постараюсь сохранить доброе имя, которое создали мне «железные стрелки», и не сделаю ни одного шага против своих убеждений для устойчивого своего положения».

Приняв должность, Антон Иванович всецело погрузился в сложную и кропотливую работу начальника штаба Верховного главнокомандующего. Огромный размах новой деятельности вначале ошеломил его. Приходилось изучать множество возникавших военных, политических и экономических вопросов, обдумывать текущие дела, разрабатывать планы военных действий, слушать доклады подчиненных и готовить свои, принимать важные решения, участвовать в различных приемах. Генерал Деникин принимал в своем кабинете несметное число людей: военных, штатских, делегатов вновь народившихся революционных учреждений, просителей, уволенных или смещенных новой властью дельцов.

Работать приходилось по 15–17 часов в сутки. Несмотря на невероятную нагрузку, на нервный темп работы, трудоспособный Деникин быстро освоился с непривычной деятельностью. Но он не мог освоиться и примириться с тем, что стало тогда известным под названием «демократизация армии». Ему претили военные реформы, как из рога изобилия сыпавшиеся из революционной столицы. Решения, необдуманные и подрывающие устои воинской дисциплины, принимались в Петрограде без согласия Ставки и даже без предварительного с ней совета. При царизме Ставка занимала доминирующее положение, касающееся военного дела. Но за три недели после революции, к моменту вступления Деникина в должность, обстановка радикально изменилась. Ставка потеряла и силу, и власть.

Менее двух месяцев Антон Иванович прослужил в Ставке, размещавшейся в Могилеве. За это бурное время он определил главных внутренних врагов России. Ими, по его умозаключению, считались эсеры, меньшевики и особенно большевики, ставшие антиподом буржуазной революции. В то же время, несмотря на проявившуюся натянутость при первой встрече со своим новым начальником – генералом М. В. Алексеевым, генералу Деникину удалось установить с ним отношения, полные внутренней теплоты и доверия, которые не порывались до самой смерти Михаила Васильевича. Кроме того, Антон Иванович, как начальник штаба Верховного главнокомандующего, активно работал в подготовке крупномасштабного наступления, которое планировалось провести странами Антанты одновременно на Западном и Восточном фронтах с целью разгрома австро-германского блока в 1917 году. В победоносном исходе он видел возможность нового сближения офицера и солдата, укрепления авторитета военного руководства и сохранения армии.

В мае 1917 года ушел с поста Верховного главнокомандующего генерал М. В. Алексеев. Это предопределило судьбу генерала Деникина. В революционном Петрограде косо смотрели на его явное несочувствие демократизации армии. Прямота, с которой Антон Иванович высказывал взгляды, не нравилась левым кругам. Его присутствие в Ставке мозолило глаза Исполнительному Комитету рабочих и солдатских депутатов. Назначение же генерала А. А. Брусилова на смену Алексееву знаменовало собой окончательное обезличивание Ставки. С Брусиловым Антон Иванович работать не желал. Слишком широка была пропасть, разделяющая их взгляды. Вскоре он тоже покинул Ставку. На его место прибыл генерал А. С. Лукомский.

В письме к невесте Антон Иванович свой уход с должности начальника штаба Ставки оценивал следующим образом: «Временное правительство отнеслось отрицательно к направлению Ставки, пожелало переменить ее. Ухожу я, вероятно, и оба генерала квартирмейстера. Как странно: я горжусь этим. Считаю, что хорошо. Мало гибкости? Гибкостью у них называется приспособляемость и ползанье на брюхе перед новыми кулинарами. Много резкой правды приходилось им выслушивать от меня. Так будет и впредь. Всеми силами буду бороться против развала армии». Перед самым отъездом из Могилева туда приехала Ксения Васильевна. В Ставке стало известно о приезде невесты начальника штаба Верховного главнокомандующего. Антона Ивановича смущало положение жениха, которое ему в его годы, при его сединах и солидном служебном положении казалось неуместным. Этого бесхитростного человека мучительно стеснял тандем стареющего жениха и молодой женщины.

Политические акции непокорного генерала Деникина, упрямо шедшего против течения, были весьма проблематичны. Военные же дарования, твердость Антона Ивановича выдвигали его на первый план. Кроме того, А. А. Брусилову, а через него А. Ф. Керенскому было известно то, что Деникин верил в возможность начать наступление на германском фронте. Эти факторы и предопределили назначение Деникина на должность командующего войсками Западного фронта.

Приняв Западный фронт и приступив к подготовке его к наступлению, он столкнулся сразу же с почти непреодолимыми препятствиями. Комитет фронта, комитеты армий, Совет рабочих и солдатских депутатов города Минска, где находился штаб фронта, голосовали против наступления. Правда, некоторые из этих комитетов затем сменяли свое решение и допускали мысль о наступлении. При создавшихся условиях трудно было рассчитывать на успех. Антон Иванович, никогда не крививший душой, заявил, что между ним и фронтовым комитетом не может быть ничего общего. Отношения обострились. Деникина обвиняли в контрреволюционности. И все же он продолжал объезжать части фронта, призывая солдат исполнять долг перед родиной. Знакомясь с командным составом, с болью в сердце убеждался в моральном разложении войск. Он приказывал, стыдил, призывал к патриотизму, заранее предвидя, что дело обречено на неудачу.

Наступление Юго-Западного фронта началось 16 июня. Через два дня генерал Деникин отдал приказ войскам Западного фронта, призывал напрячь все силы и подготовиться к наступлению, чтобы поддерживать соседний фронт. Приказ свой, вопреки всем правилам соблюдения военной тайны, он умышленно поместил в газетах. Ценой вскрытия своих намерений Антон Иванович пытался удержать против Западного фронта немецкие дивизии, не допустить их использование противником против наступавшего Юго-Западного фронта. 9 июля начала боевые действия 10-я армия Западного фронта. После эффективной артиллерийской подготовки ее войска двинулись в атаку. Они преодолели две-три линии окопов противника, побывали на его батареях, принесли прицелы с орудий и… вернулись в свои окопы. Июньское наступление потерпело неудачу.

Известия о поражениях на фронте усилили возмущение народа. После 4 июля политическое положение в России коренным образом изменилось. Кончилось двоевластие. Вся полнота власти перешла в руки Временного правительства. 16 июля по инициативе А. Ф. Керенского в Ставке было созвано совещание с приглашением командующих войсками фронтов и министров, чтобы, выяснив состояние действующей армии, сформировать направления новой военной политики. Кабинет министров был представлен А. Ф. Керенским и министром иностранных дел М. И. Терещенко. Из генералитета принимали участие в совещании Верховный главнокомандующий генерал А. А. Брусилов, командующий Западным фронтом генерал А. И. Деникин, командующий Северным фронтом генерал В. Н. Клембовский, генералы М. В. Алексеев и Н. В. Рузский, А. С. Лукомский. Генерал Л. Г. Корнилов, только что вступивший в командование Юго-Западным фронтом, вследствие наступивших осложнений приехать не мог.

Первое слово было предоставлено генералу Деникину. С огромным гражданским мужеством он произнес довольно длинную, умно построенную и взволнованную речь. Доклад его касался мероприятий, приведших армию к развалу. «Третьего дня я собрал командующих армиями и задал им вопрос – могут ли их армии противостоять серьезному наступлению немцев? Получил ответ: нет! Я скажу прямо – у нас нет армии. И необходимо немедленно во что бы то ни стало создать ее».

Речь Антона Ивановича была обращена к председателю Совета министров и военному министру. Нервное напряжение среди присутствующих достигло своего апогея. Керенский не мог смотреть Деникину в глаза. Склонившись над столом, он опустил голову на руки. В таком положении и оставался до конца доклада Деникина. У министра иностранных дел М. И. Терещенко из глаз катились слезы. С нескрываемым волнением Деникин закончил речь словами: «Ведите русскую жизнь к правде и свету под знаменем свободы! Но дайте и нам реальную возможность за ту свободу вести в бой войска под старыми нашими боевыми знаменами, с которых – не бойтесь! – стерто имя самодержца, стерто прочно и в сердцах наших. Его нет больше. Но есть родина. Есть море пролитой крови. Есть слава былых побед. Но вы – вы втоптали наши знамена в грязь. Теперь пришло время: поднимите их и преклонитесь перед ними, если в вас есть совесть!»

В целях сохранения «военной тайны» речь Деникина не была опубликована в печати. Но содержание ее не осталось в секрете. Слишком большое впечатление она произвела на тех, кто ее слушал. Присутствовавшие поняли, что генерал Деникин бросил прямой вызов Керенскому. Александр Федорович, следуя своей обычной тактике, не поднял брошенной перчатки. Он отступил и уступил. В ночь на 19 июля он назначил генерала от инфантерии Л. Г. Корнилова Верховным главнокомандующим, сместив генерала А. А. Брусилова. Опыт руководства русской армией лицом, лояльным к Временному правительству, не удался. Лавр Георгиевич занял высший военный пост в России, оставив должность командующего войсками Юго-Западного фронта, где он пробыл двенадцать дней. На смену Корнилову, по его предложению, пришел Деникин. Это назначение определялось исключительным значением Юго-Западного фронта, решением правительства провести там очередную операцию.

Вскоре состоялась встреча Антона Ивановича с Корниловым. Произошла она в Ставке. О содержании беседы повествует запись, сделанная Деникиным: «Корнилов… тихим голосом, почти шепотом сказал мне следующее:

– Нужно бороться, иначе страна погибнет. Ко мне на фронт приезжал Н. Он все носится со своей идеей переворота и возведения на престол великого князя Дмитрия Павловича, что тот организует и предложил совместную работу. Я ему заявил категорически, что ни на какую авантюру с Романовым не пойду. В правительстве сами понимают, что совершенно бессильны что-либо сделать. Они предлагают мне войти в состав правительства… Ну, нет! Эти господа слишком связаны с советами и ни на что решиться не могут. Я им говорю: предоставьте мне власть, тогда я поведу решительную борьбу. Нам нужно довести Россию до Учредительного собрания, а там – путь делают, что хотят: я устраняюсь и препятствовать не буду. Так вот, Антон Иванович, могу ли я рассчитывать на вашу поддержку?

– В полной мере».

Таким образом, генерал Деникин в очередной раз высказал свое несогласие с политикой Временного правительства, проявив твердую решительность к борьбе с этой властью.

Новый фронт. Здесь Деникин встретил те же тяжелые отношения между офицерами и солдатами, то же скверное несение службы, дезертирство, неприкрытое нежелание воевать, еще более возросшую большевистскую агитацию. И все-таки фронт держался, в значительной степени благодаря огромной организаторской работе со стороны Деникина. Правда, временами вспыхивали беспорядки с трагическим исходом. Были зверски убиты генералы Г. М. Гиршфельд, К. А. Стефанович, комиссар Ф. Ф. Линде…

Войска, изготовившиеся к переходу в наступление, получили предварительные распоряжения. Они сосредоточились в исходном положении. Но перейти в наступление им было не суждено.

В начале второй половины августа обстановка в стране стала критической. По мнению генерала Л. Г. Корнилова, единственным выходом из создавшегося положения являлось установление военной диктатуры. Он считал, что если Временное правительство предложит ему обязанности диктатора, он не откажется их принять. Ему казалось необходимым, чтобы Керенский объявил Петроград на военном положении, передать всю власть (военную и гражданскую) в руки Верховного главнокомандующего. Лавр Георгиевич, объявив эти требования, тем самым попытался оказать давление на Временное правительство, заставить его исключить из состава правительства тех министров, которые, по имеющимся у него данным, были явными предателями Родины.

Утром 27 августа в экстренных выпусках некоторых газет появилось заявление Керенского об отстранении Корнилова от должности…

Деникин, считая Временное правительство преступным, решил в это трудное время, как всегда с присущей ему прямотой, высказать свою позицию к происходящим событиям. Ее он изложил в телеграмме к Временному правительству: «Я солдат и не привык играть в прятки. 16 июля на совещании с членами Временного правительства я заявил, что целым рядом военных мероприятий оно разрушило, растлило армию и втоптало в грязь наши боевые знамена. Оставление свое на посту Главнокомандующего я понял тогда как осознание Временным правительством своего тяжелого греха перед Родиной и желание исправить содеянное зло. Сегодня получил известие, что генерал Корнилов, предъявивший известные требования («корниловская программа»), могущие еще спасти страну и армию, смещается с поста Верховного главнокомандующего. Видя в этом возвращении власти на путь планомерного разрушения армии и, следовательно, гибели страны, считаю долгом довести до сведения Временного правительства, что по этому пути я с ним не пойду».

Генералы А. И. Деникин и М. В. Алексеев с офицерами Добровольческой армии. Начало 1918 г.

Антон Иванович запросил Ставку, может ли он чем-нибудь помочь генералу Л. Г. Корнилову. «Он знал, – вспоминал Деникин, – что кроме нравственного содействия в моем распоряжении нет никаких реальных возможностей и поэтому, поблагодарив за это содействие, ничего более не требовал».

Керенский, увидев угрозу своей власти со стороны Корнилова, объявил его мятежником. Во все концы страны полетели телеграммы, обвиняющие Корнилова в измене. Из страха перед Корниловым Керенский обратился к большевикам с просьбой повлиять на солдат, встать на защиту революции. Они откликнулись незамедлительно, увидев в этом возможность к достижению своих целей. С лихорадочной быстротой они стали подогревать и без того возбужденное состояние солдат. Они выносили резолюции, обвиняя генерала Деникина в измене, в готовности открыть немцам фронт, в желании восстановить на престоле Николая II. Печатались прокламации с призывом арестовать Деникина и его штаб. Под влиянием пропаганды солдаты, находившиеся в Бердичеве, стали требовать расправы над командующим войсками Юго-Западного фронта. Не исключено, что мог состояться самосуд. Однако его предотвратил указ Временного правительства, согласно которому Деникин отчислялся от должности с преданием суду за мятеж. Арест незамедлительно произвел комиссар фронта Н. И. Иорданский. Вместе с Деникиным были арестованы начальник штаба фронта генерал С. Л. Марков и генерал-квартирмейстер генерал М. И. Орлов.

Арестованных руководителей Юго-Западного фронта перевезли на автомобиле в сопровождении броневиков на гауптвахту города Бердичева, где разместили по отдельным карцерам. Вскоре они узнали об аресте высших руководителей Ставки: генералов Л. Г. Корнилова, А. С. Лукомского, А. П. Амановского, полковника Ю. Н. Плющевского.

Пребывание в тюрьме длилось почти месяц. Каждый день грозил самосудом, расправой революционных солдат. В конце сентября Деникин, другие арестованные с ним генералы и офицеры под комьями грязи и булыжниками неистовой солдатской толпы, едва сдерживаемой конвоирующими юнкерами, были посажены в вагон поезда и днем следующего дня размещены в здании бывшей женской гимназии в Быхове, где уже находился Л. Г. Корнилов.

В Быхове узники определились во взглядах на дальнейшую деятельность против Временного правительства. Была определена строго деловая программа удержания страны от окончательного падения. Суть так называемой «корниловской программы» заключалась в решении шести задач. Первая из них – установление власти, не зависимой от всяких безответственных организаций, – впредь до Учредительного собрания. Вторая – установление на местах органов власти и суда, независимых от самочинных организаций. Война «в полном единении с союзниками до заключения скорейшего мира, обеспечивающего жизненные интересы России – третья задача. Четвертая – создание боеспособной армии и организованного тыла без вмешательства комитетов и комиссаров, с твердой дисциплиной. Пятая задача – обеспечение жизнедеятельности страны и армии путем упорядочения транспорта и восстановления продуктивности работы фабрик и заводов, упорядочение продовольственного дела привлечением к нему кооперативов и торгового аппарата, регулируемых правительством. Пункт шестой гласил, что «решение национальных и социальных вопросов откладывается до Учредительного собрания». В выработке этой программы активное участие принимал Антон Иванович Деникин.

Октябрь 1917 года. Л. Троцкий открыто заявляет в Совете: «Нам говорят, что мы готовимся захватить власть. В этом вопросе мы не делаем тайны… Власть должна быть взята не путем заговора, а путем дружной демонстрации сил». 25 октября большевики продемонстрировали эту силу и захватили власть. С падением Временного правительства юридическое положение быховцев становилось совершенно неопределенным. Обвинение в покушении на ниспровержение теперь ниспровергнутого строя принимало совершенно нелепый характер. Генералы решили без крайней необходимости не оставлять стен Быховской тюрьмы. Вместе с тем генерал Корнилов приказал Текинскому полку, охранявшему узников, готовиться к походу.

К середине ноября обстановка резко изменилась. Над арестантами Быхова нависла угроза самочинной расправы со стороны приближающихся войск под командованием Крыленко. В Ставке наступило смятение. Друзья арестованных генералов просят Верховного главнокомандующего Н. Н. Духонина отпустить их на Дон. Духонин соглашается. Утром 19 ноября в тюрьму прибыл полковник Генерального штаба Кусонский и информировал генерала Корнилова о том, что через четыре часа Крыленко приедет в Могилев, который будет сдан Ставкой без боя.

– Генерал Духонин приказал доложить вам, что всем заключенным необходимо тотчас же покинуть Быхов…

Генерал Корнилов пригласил коменданта подполковника Текинского полка Эргардта и отдал приказ немедленно освободить арестованных, изготовиться к выступлению. Первыми из ворот тюрьмы, сердечно простившись с Корниловым, вышли генералы Лукомский, Марков, Романовский и Деникин. На квартире коменданта они переоделись и, изменив свой облик, различными путями направились в Новочеркасск…

Путешествие Антона Ивановича, имевшего удостоверение на имя помощника начальника перевязочного отряда Александра Домбровского, прошло благополучно. Через двое суток он вместе с генералами Марковым и Романовским, с которыми встретился в Харькове, прибыл в Новочеркасск. Начался новый этап жизни и деятельности Антона Ивановича, связанный с белым движением и командованием Добровольческой армией. 22 марта 1920 года он, передав командование Вооруженными силами Юга России барону П. Н. Врангелю, покинул пределы России. Он уехал из Крыма на британском миноносце вместе с семьей и детьми генерала Л. Г. Корнилова в Константинополь.

В первые двенадцать лет эмигрантской жизни, проживая с семьей в Англии, Бельгии, Венгрии и Франции, Антон Иванович занимался писательской деятельностью. Авторские гонорары, прежде всего за «Очерки русской смуты», позволяли обеспечить безбедное существование. К началу же 30-х годов книги генерала Деникина были распроданы, второе их издание не предвиделось, доход от авторских гонораров прекратился. Антон Иванович, не имея практической жилки в вопросах обеспечения личного материального благосостояния, оказался с семьей почти без денег. Время от времени он читал лекции о международном положении, которые потом издавались, ходко распространялись и служили денежным подспорьем.

Ради справедливости надо отметить, что, даже находясь в эмиграции, Антон Иванович Деникин принес определенную пользу России. Пользующийся огромным авторитетом среди эмигрантов, он ранее других генералов-эмигрантов нашел в себе мужество отказаться от призывов к продолжению братоубийственной Гражданской войны. С приходом к власти Гитлера он одним из первых в среде эмигрантов понял, какая опасность ожидает его родину, и отказался от сотрудничества с нацистами.

После разгрома фашистской Германии Антон Иванович с семьей возвратился из Мимизана, что на Атлантическом побережье Франции, в Париж. Однако слухи о том, что французское правительство выдаст всех русских Сталину, вызывали большую тревогу у генерала. Опасаясь насильственной депортации в Советский Союз, Деникин в ноябре 1945 года уехал с женой в Соединенные Штаты Америки.

Находясь в Америке, Антон Иванович хотел завершить книгу «Путь русского офицера». Он собирался приступить к созданию фундаментального труда «Вторая мировая война». Но время брало свое. Деникину шел 75-й год.

А. И. Деникин скончался от сердечного приступа 8 августа 1947 года. Последними его словами жене были: «Вот не увижу, как Россия спасется!» Он был погребен с воинскими почестями на кладбище в Детройте, а позже его прах был перевезен на русское кладбище Святого Владимира в местечке Джаксон штата Нью-Джерси, а затем – на Донское кладбище в Москву. Так Антон Иванович вернулся на Родину, которой был верен всю свою жизнь.

Генерал Николай Духонин

Для русской армии, увязшей в Первой мировой войне и погрязшей в политических интригах, конец лета и начало осени 1917 года выдались очень тяжелыми. Управление войсками действующей армии разрушалось. После ареста генерала Л. Г. Корнилова пост Верховного главнокомандующего два месяца занимал А. Ф. Керенский. Но он занимался политикой, а не оперативным управлением фронтами, которые стремительно разлагались. В то тяжелое время положение дел пытался спасти начальник штаба Верховного генерал-лейтенант Н. Н. Духонин, а после исчезновения А. Ф. Керенского с политической сцены он сознательно принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего, хорошо понимая последствия этого шага. Это был мужественный шаг гражданина и военачальника в момент гибели государства и армии, это был его крест, который он достойно пронес до конца.

Деятельность Духонина в октябре – ноябре 1917 года в могилевской Ставке всеми советскими историками однозначно была расценена как контрреволюционная и антинародная. Ему в вину ставится сопротивление решениям «законного» большевистского правительства, которому ни армия, ни он сам не присягали. О том, что выполнение этих решений грозило развалом фронта и поруганием Отечества, предпочитали умалчивать. Но сам Н. Н. Духонин в силу своей должности и профессиональной подготовки не мог не предвидеть катастрофу. Он решительно отказался от роли пассивного наблюдателя, как это сделали многие, а предпринял все возможное, чтобы предотвратить или хотя бы отдалить надвигавшуюся трагедию и сохранить патриотические силы армии для будущей борьбы. Это стоило ему жизни. Но именно эта деятельность и принесенная ей жертва дает безусловное право внести имя генерала Духонина в список верховных главнокомандующих Российской армии.

Николай Николаевич Духонин родился 1 декабря 1876 года в военной семье потомственных дворян Смоленской губернии. Ребенком он был определен на учебу в Киевский кадетский корпус, где провел долгие семь лет, приобретая навыки и любовь к военному делу. Он закончил его по первому разряду в 1896 году и был выпущен подпоручиком в лейб-гвардии Литовский полк.

Три года спустя Н. Н. Духонин успешно сдает вступительные экзамены в Николаевскую академию Генерального штаба. Он закончил два основных и третий дополнительный курсы по первому разряду, за успехи в учебе был произведен в штабс-капитаны, а по выпуску – причислен к Генеральному штабу.

Дальнейшая служба Николая Николаевича началась с двухгодичного «цензового» командования ротой в 188-м Миргородском пехотном полку. По истечении этого срока он был произведен в капитаны и назначен на первую штабную должность старшего адъютанта (начальника оперативного отделения) штаба 42-й пехотной дивизии. В 1906 году он был назначен на должность старшего адъютанта Киевского военного округа. Затем он работал преподавателем военных дисциплин в Киевском военном училище.

Преподавательская деятельность Духонина продолжалась пять лет и была высоко оценена командованием. Он получил вторые степени орденов Св. Станислава и Святой Анны, а также чин полковника. Однако работа в отрыве от войск не удовлетворяла Николая Николаевича. И поэтому, когда летом 1913 года генерал Алексеев предложил ему служебную командировку в качестве наблюдателя на маневры австро-венгерских войск, он с радостью согласился. О значимости этой командировки в условиях интенсивного «вползания» Европы в мировую войну, в которой Австро-Венгрия должна была стать одним из главных противников России, говорить не приходится. Духонин качественно выполнил служебное задание и по возвращении вначале был награжден орденом Св. Владимира 4-й степени, а затем назначен начальником разведывательного отдела штаба Киевского военного округа. В этой должности и застала его война.

С началом войны на базе Киевского военного округа был развернут Юго-Западный фронт, а его войска сведены в 8-ю и 3-ю армии. Согласно довоенному мобилизационному расписанию, Духонин назначается начальником разведывательного отделения штаба 3-й армии, командование которой принял бывший заместитель командующего войсками округа генерал от инфантерии Н. В. Рузский. О качестве работы Духонина лучше всего свидетельствуют боевые успехи 3-й армии в августе и сентябре 1914 года. Ее войска значительно углубились на территорию Австро-Венгрии, заняли Львов и подошли к крепости Перемышль. За разведку последней, способствовавшей захвату внешних фортов, Николай Николаевич был награжден георгиевским оружием с надписью «За храбрость».

В начале 1915 года Духонин был утвержден в должности командира 125 Луцкого пехотного полка, входившего в состав 42-й пехотной дивизии. Во главе этой части ему пришлось участвовать в отражении крупномасштабного наступления противника, получившего название «Горлицкий прорыв». Оно началось 19 апреля (2 мая) на узком участке фронта в условиях значительного превосходства противника в силах и средствах. Против шести русских дивизий, имевших всего 50 легких полевых орудий с ограниченным боекомплектом снарядов, германское командование бросило 13 хорошо укомплектованных дивизий, наступление которых поддерживали 200 орудий, из которых 50 были тяжелыми, при практически неограниченном запасе снарядов. В результате русская артиллерия отвечала одним выстрелом на 150–200 выстрелов противника, снаряды которого буквально перепахивали русские окопы. Это позволило германскому командованию прорвать русскую оборону и начать развитие наступления в глубину, грозя многим дивизиям окружением.

В столь тяжелой обстановке полку Духонина пришлось в период с 19 по 27 апреля выполнить последовательно несколько сложных боевых задач. В первые четыре дня он прикрывал отход своей дивизии, оказавшейся под угрозой быть отрезанной от единственной в тех местах переправы через реку Бяла. В наградной реляции Духонина, оформленной по итогам этих боев, указывалось, что он, «ясно сознавая возложенную на него задачу, находясь под убийственным артиллерийским, пулеметным и ружейным огнем, подвергая свою жизнь опасности, в высшей степени талантливо руководил боем и, подавая личный пример мужества и храбрости, удержал натиск противника, чем дал возможность частям 42-й пехотной дивизии отойти за реку Бялу в полном порядке, причем все было вывезено до последнего зярядного ящика и повозки».

Затем в ночь на 24 апреля, когда противник в очередной раз прорвал слабый фронт русских войск севернее села Кочурска Воля и создал угрозу охвата фланга, «Духонин присланными ему ротами резерва под сильным огнем противника лично организовал контратаку, поддержанную затем другими подразделениями 165-го Луцкого полка, и не только отбросил превосходящего по силам противника, но и, продвинувшись вперед, захватил часть неприятельских окопов и взял в плен офицера и около 100 тирольцев 1 полка». По завершении этого боя он, «имея в полку семь офицеров и 1200 солдат и занимая фронт в семь верст, три дня сдерживал наступление превосходящих сил противника. Благодаря этому части дивизии имели возможность задержаться на позиции до получения приказа об отходе. Развитие успеха противника на этом участке фронта было сорвано».

Столь тщательное описание боевых дел Духонина и его полка было составлено сразу же после завершения боев и представлено в штаб армии, но почему-то осталось без внимания командующего генерала Радко-Дмитриева, которому в то время самому приходилось оправдываться перед Верховным главнокомандующим за неудачи обороны. И лишь спустя два года Духонин, уже будучи начальником штаба Юго-Западного фронта, дал ход этим документам. Георгиевская дума, тщательно их изучив, пришла к выводу о возможности награждения Духонина за бои двухлетней давности орденом Св. Георгия. Но так как он к тому времени уже имел 4-ю степень ордена, то получил высшую – 3-ю. Это породило много различных слухов в военной среде, в том числе и о том, что Николай Николаевич использовал служебное положение для «давления» на думу. Сейчас об этом говорить сложно. Лучше вернуться к событиям весны 1915 года и на документальных фактах продолжить знакомство с деятельностью Духонина в должности командира полка.

К началу мая русские войска, теснимые противником, отошли на линию рек Сан и Днестр. Огромным напряжением сил 3-й армии удалось остановить врага, а на отдельных направлениях даже провести частные контратаки. При этом снова отличился 125-й Луцкий полк и его командир полковник Духонин, который на этот раз получил орден Св. Георгия 4-й степени. В наградном листе указывалось, что орден вручен «за то, что в боях с 18 по 20 мая 1915 года, занимая с полком участок на левом берегу реки Сан против селения Коровино и получив приказ атаковать сильно укрепленную позицию противника вблизи названного селения, он, лично руководя действиями полка, пренебрегая явной опасностью от сильного ружейного и пулеметного огня, после неоднократных атак довел некоторые роты до 150 шагов от окопов противника, преодолев ряд проволочных заграждений. Затем 20 мая после артиллерийской подготовки бросился с полком на окопы противника, опрокинул его и принудил к беспорядочному отступлению. Трофеями атаки были свыше 1200 пленных, 15 пулеметов и большое количество военных припасов». Что значит в течение двух суток сближаться с закрепившимся противником, а затем атаковать его с расстояния 150 шагов, знают очень немногие ветераны войны. Это требует не только мужества, но и героизма, который и был проявлен Духониным и его подчиненными. К тому же сам командир полка руководил боем, будучи раненным в шею.

Поэтому вызывают большое недоверие оценки личных качеств Духонина, данные ему в мемуарах Бонч-Бруевича. Он пишет: «Николай Николаевич командовал полком и, отличившись, был награжден офицерским Георгием. Между тем он был на редкость безвольным и, пожалуй, даже трусливым человеком. Я, как сейчас, вижу его перед собой: невыразительное лицо, франтовато закрученные, с зафиксированными кончиками усы, пенсне без оправы на самодовольном носу, аксельбант на кителе, свидетельствующий о причислении к Генеральному штабу, и белый крестик на груди.

Встретившись с ним где-нибудь в приемной, очень трудно было предположить что через некоторое время имя этого щеголеватого и подтянутого генштабиста станет нарицательным, что широко распространенное в годы Гражданской войны выражение «отправить к Духонину» будет означать то же, что ходячая фраза «поставить к стенке».

В сентябре 1915 года Н. Н. Духонин назначается исполняющим обязанности генерала для поручений при командующем Юго-Западным фронтом, командующим которым весной следующего года стал генерал А. А. Брусилов. Он много сделал для подготовки и успешного проведения июньского наступления войск Юго-Западного фронта, позже получившего название «Брусиловского прорыва». Причем в ходе операции Николаю Николаевичу пришлось сменить Дитерикса на посту генерал-квартирмейстера штаба фронта, что является лучшим доказательством полного доверия к нему генерала Брусилова, очень щепетильно подходившему к подбору высших чинов своего штаба. Духонин успешно справился с трудной задачей и по итогам операции был награжден орденом Св. Анны 1-й степени с мечами.

Февральская революция положила начало развалу армии и привела к частым кадровым перестановкам в высшем командном и штабном составе. 27 мая, в связи с отчислением в резерв «по болезни» начальника штаба Юго-Западного фронта генерала С. А. Сухомлина, на эту должность был назначен Н. Н. Духонин. Совместно с новым командующим фронтом генерал-лейтенантом А. Е. Гутором ему пришлось завершать подготовку и начинать июньское наступление, задуманное Брусиловым.

Однако войска, разложенные Советами, «замитинговали», в результате чего наступление, имевшее все шансы на успех, обернулось поражением. В начале июля А. Е. Гутор был снят с занимаемой должности. В командование Юго-Западным фронтом вступил генерал Л. Г. Корнилов. Совместная работа Духонина с новым командующим продолжалась немногим более месяца, но за это время он сумел разглядеть в Лавре Георгиевиче те качества, которых недоставало всем другим, занимавшим в то время военно-политический Олимп России. Он увидел в Корнилове умного, волевого, решительного и жесткого человека, способного не только вести за собой войска, но и бороться с разрушителями армии и государства на самом высоком уровне. Поэтому Николай Николаевич был рад, когда узнал, что Лавр Георгиевич назначен Верховным главнокомандующим.

Перед отъездом в Ставку Корнилов подписал приказ, разрешавший Духонину месячный отпуск по семейным обстоятельствам. Видимо, только по этой причине Николай Николаевич не оказался в числе активных участников Корниловского мятежа, случившегося в конце августа – начале сентября 1917 года.

После ареста Корнилова Верховное командование вооруженными силами России принял на себя А. Ф. Керенский, ничего не смысливший в военном деле. Поэтому он упросил генерала М. В. Алексеева стать начальником его штаба. Но совместная работа этих столь разных людей была невозможна. Уже в середине сентября Алексеев подал рапорт об отставке. По его рекомендации на освободившийся пост 25 сентября был назначен генерал-лейтенант Н. Н. Духонин. Через два дня он приехал в Могилев и приступил к исполнению своих служебных обязанностей.

Как сам Николай Николаевич отнесся к новому назначению – сказать трудно. В воспоминаниях Бонч-Бруевича, который в то время после смещения с должности командующего войсками Северного фронта и без дела находился в Ставке, имеется следующая запись:

«Войдя в кабинет Духонина, я увидел его таким же моложавым и подтянутым, как когда-то в Галиции. Пользуясь старой нашей близостью, я без обиняков спросил:

– Что вам за охота была, Николай Николаевич, принимать должность начальника штаба Ставки при таком Верховном, как Керенский?

– Ничего не поделаешь, на этом настаивал Михаил Васильевич, – признался Духонин.

– При чем тут Алексеев? – удивился я. – Вопрос слишком серьезен для того, чтобы решать его в зависимости от желания кого бы то ни было.

– Что вы, что вы! – запротестовал Духонин и тоненьким своим голоском начал доказывать, что воля Алексеева в данном случае должна являться законом. – Время ответственное, это верно. Но именно потому, что мы переживаем исторические дни, нельзя руководствоваться личными отношениями, – предупредил он. – Сам Михаил Васильевич готов принести себя в жертву интересам армии и поэтому согласился после провала выступления Корнилова на назначение начальником штаба Ставки. Это назначение спасло не только Ставку от развала, но и Лавра Георгиевича и остальных участников корниловского заговора. Теперь они, слава Богу, в Быхове вне опасности… Но Михаил Васильевич не мог оставаться в Могилеве, – продолжал Николай Николаевич. – Как-никак он был ближайшим помощником отрекшегося государя, и этого ему простить не могут. Поэтому он решил подать в отставку и уехать к себе в Смоленск. Мне же пришлось заменить его на столь ответственном посту…»

Бонч-Бруевич не стал возражать, хотя и имел свое мнение относительно причин назначения Духонина. Он считал, что Алексеев, выдвинув того на свое место, меньше всего думал о служебных достоинствах и военных талантах своего преемника. По мнению Михаила Дмитриевича, дело было в том, что властолюбивый генерал не хотел рекомендовать на должность начальника штаба Ставки решительного и одаренного человека, который бы все повернул по-своему. Другое дело было поставить на этот пост послушного Духонина, через которого можно было бы по своему усмотрению направлять действия Ставки, даже находясь за ее пределами.

Для большей полноты характеристик Духонина остается привести мнение о нем его непосредственного начальника А. Ф. Керенского. В своих мемуарах он писал: «Духонин был широкомыслящий, откровенный и честный человек, далекий от политических дрязг и махинаций. В отличие от некоторых пожилых офицеров он не занимался сетованием и брюзжанием в адрес «новой системы» и отнюдь не идеализировал старую армию. Он не испытывал ужаса перед солдатскими комитетами и правительственными комиссарами, понимая их необходимость. Более того, ежедневные сводки о положении на фронте, которые он составлял в Ставке, носили взвешенный характер и отражали реальное положение вещей. Он никогда не стремился живописать действующую армию в виде шайки безответственных подонков. В нем не было ничего от старого военного чинуши и солдафона. Он принадлежал к тем молодым офицерам, которые переняли искусство побеждать у Суворова и Петра Великого, а это наряду со многим другим означало, что в своих подчиненных они видели не роботов, а прежде всего людей.

Он внес большой вклад в быструю и планомерную реорганизацию армии в соответствии с новыми идеалами. После ряда совещаний в Петрограде и Могилеве, в которых приняли участие не только министр армии и флота, но также главы гражданских ведомств – министры иностранных дел, финансов, связи и продовольствия, – он составил подробный отчет о материальном и политическом положении вооруженных сил. Из отчета следовал один важный вывод: армию следует сократить, реорганизовать и очистить от нелояльных элементов среди офицерского и рядового состава. После этого армия будет в состоянии охранять границы России и, если не предпринимать крупных наступательных операций, защитить ее коренные интересы».

Но сам Николай Николаевич в отношении Керенского имел радикально противоположное мнение. Так, еще в середине октября 1917 года в разговоре с Бонч-Бруевичем он заявил: «Я считаю, что Керенский долго не продержится у власти. И когда это станет очевидным, необходимо как можно скорее включиться в то дело, ради которого Лавр Георгиевич до сих пор торчит в Быхове».

Это были не просто слова, а конкретная программа действий со ставкой на Корнилова, который, по убеждению Духонина, единственный мог спасти фронт от развала, а армию и страну – от гибели.

Октябрьский переворот, совершенный большевиками в Петрограде и Москве, Н. Н. Духониным был расценен как антигосударственный, вредный для народа и армии. Он еще точно не знал, как отреагируют на него войска, но серьезно опасался, что может произойти ослабление, а то и развал фронта. В связи с этим Николай Николаевич решил, что Ставка и сам он лично не имеют право на колебания и ожидание.

Уже на следующий день после падения Зимнего дворца и ареста Временного правительства Духонин разослал всем командующим фронтами телеграмму, в которой писал: «Ставка, комиссарверх и общеармейский комитет разделяют точку зрения правительства и решили всемерно удерживать армию от влияния восставших элементов, оказывая в то же время полную поддержку правительству, во главе которого нужно поставить решительного и авторитетного в войсках человека». Из содержания этой телеграммы видно, что генерал в создавшейся обстановке не считал Керенского достойным руководителем. Его надежды устремляются к Корнилову, объявленному врагом не только Временного правительства, но и демократической революции, единственному, по мнению Духонина, способному на решительные действия. Но приход к власти опального генерала требовал времени и тщательной всесторонней подготовки…

В условиях неудержимо нараставшей анархии в стране и на фронтах прежде всего требовалось сохранить Ставку, как высший и единственный орган военного управления. С этой целью Духонин решил подтянуть наиболее надежные части к Могилеву и к таким стратегически важным узлам, как Смоленск и Орша. 26 октября, ставя задачу командиру 2-й Кубанской дивизии генерал-лейтенанту А. М. Николаеву, он требовал: «Возьмите в свои руки охрану железнодорожного узла и телеграфов. На телеграфе установите цензуру, дабы никакие телеграммы большевиков не проходили в войска». Данный приказ по сути дела стал первой антибольшевистской акцией Ставки и лично Духонина, о которой стало известно в Смольном.

Всю последующую неделю Николай Николаевич с помощью телеграфной и телефонной связи пытался направить наиболее надежные части в Петроград и Москву, где все еще продолжались бои. Надежда возлагалась на ударные батальоны и казачество. 28 октября Духонин телеграфировал на Дон атаману А. М. Каледину: «Не найдете ли возможным направить в Москву для содействия правительственным войскам и подавления большевистского восстания отряд казаков с Дона, который, по усмирении восстания в Москве, мог бы пойти на Петроград для поддержания войск генерала Краснова?»

Первые военные антибольшевистские акции Духонина не увенчались успехом. 2-я Кубанская дивизия, на которую возлагался захват Оршанского железнодорожного узла, придя в город, установила связь с местным военно-революционным комитетом и отказалась повиноваться Ставке. Ее командиру и практически всем офицерам во избежание солдатского самосуда пришлось срочно покинуть Оршу, в которой установилась власть большевиков.

Первоначально не возымело действия и обращение к Каледину. Донской атаман не сразу проникся сознанием той крайности, которая побудила Ставку обратиться к нему с таким запросом. Кроме того, Алексей Максимович всеми силами стремился избежать начала гражданской войны в России и втягивания в нее казачества. Поэтому решение вопроса он вынес на Войсковой круг, который остался глухим к просьбе Духонина. «Посылка казаков противоречит постановлению Круга, – писал в ответной телеграмме Каледин, – и требуется наличие чрезвычайной необходимости для оправдания (такого шага) в глазах казаков». Прочитав телеграмму Каледина, Духонин не мог скрыть досады.

– Неужели они там, в Новочеркасске, не понимают, что сейчас важен не только каждый день, но и каждый час. Не ожидал я такой нерешительности от Алексея Максимовича, для которого, по-видимому, местные интересы стали выше общегосударственных! Хотя не исключено, что он, как многие другие военачальники, в нынешних условиях не волен принимать единоличные решения. Вспомните мои слова, Михаил Константинович, – обратился он к Дитерихсу, – не большевики, а демократия – главный враг России. Она тот главный лозунг, под который большевики могут осуществить любые свои планы.

Еще раз прочитав телеграмму, Николай Николаевич взял карандаш и размашисто написал на ее бланке: «Невидимая дирижерская палочка распространилась и на Дон. Общее решение – ясно!»

Революция пришла в войска.

Но Духонин не отказался от плана включения донского казачества в борьбу с большевиками. 30 октября он вновь обратился к Каледину с телеграммой. «Моя просьба была вызвана очень тяжелым положением небольшого отряда верных правительству войск, – писал он. – Отряду этому удалось кровопролитными боями очистить от большевиков Кремль и центр города, но… в уличной напряженной борьбе силы верных правительству частей тают. С фронтов направлены части и подготавливаются подкрепления, но невероятное торможение движения по железным дорогам и местные вспышки большевистских выступлений парализуют своевременное прибытие на помощь Москве наших сил… Помощь ваша необходима до крайности, иначе Москва перейдет во власть большевиков и пьяной черни».

Этот крик о помощи Каледин воспринял уже со всей серьезностью. На следующий день, 31 октября, он отдал начальнику 7-й Донской дивизии приказ о выступлении в поход. В приказе коротко обрисовывалась обстановка в стране и говорилось, что «начальник штаба Верховного главнокомандующего просит содействия Донского войска в подавлении большевистского мятежа». «В таких чрезвычайных обстоятельствах, – указывал атаман, – Войсковое правительство решило для спасения гибнущей родины перейти к активной борьбе с большевиками вне пределов Донской области и первой задачей ставит овладение Воронежем и восстановление в нем порядка для открытия прямого движения с Москвой и по Волге. Задачу овладения Воронежем поручаю вам». Однако в последний момент поход на Воронеж был отменен. Причиной тому стали вести о срыве наступления Краснова на Петроград и исчезновении Керенского. А вечером того же дня было получено известие о поражении антибольшевистского выступления юнкеров в Москве. Первый раунд был проигран, но борьба только началась…

В результате исчезновения Керенского Духонин неожиданно для самого себя выдвинулся на первую роль в армии. В соответствии с Положением о полевом управлении войсками в подобной ситуации Верховное командование автоматически переходило к начальнику штаба Ставки. Николай Николаевич даже несколько растерялся от свалившейся на него ответственности, но нашлись люди, которые поддержали его в столь трудное время.

1 ноября Духонин получил послание от Корнилова из Быхова. «Вас судьба поставила в такое положение, что от Вас зависит изменить ход событий, принявших гибельное для страны и армии направление, – писал Лавр Георгиевич. – Для Вас наступает минута, когда люди должны или дерзать, или уходить, иначе на них ляжет ответственность за гибель страны и позор за окончательный развал армии… Положение тяжелое, но не безвыходное. Но оно станет таковым, если Вы допустите, что Ставка будет захвачена большевиками, или же добровольно признаете их власть… Предвидя дальнейший ход событий, я думаю, что Вам необходимо безотлагательно принять такие меры, которые, прочно обеспечивая Ставку, создали бы благоприятную обстановку для организации дальнейшей борьбы с надвигающейся анархией».

На следующий день, 2 ноября, Духонин объявил приказом по войскам о своем вступлении в должность Верховного главнокомандующего. В своем первом приказе он писал: «В настоящее время между различными политическими партиями происходят переговоры для формирования нового Временного правительства… В ожидании разрешения кризиса призываю войска фронта спокойно исполнять на позициях свой долг перед Родиной, дабы не дать противнику возможности воспользоваться смутой, разразившейся внутри страны, и еще более углубиться в пределы родной земли».

Николай Николаевич понимал, что главную опасность для страны следует ожидать не столько со стороны фронта, сколько с тыла. Он считал себя обязанным поддержать Временное правительство, как единственный законный орган государственной власти. Для этого требовалось, прежде всего, прекратить беспорядки (так характеризовались революционные выступления) в Петрограде.

3 ноября Духонин приказал командующему армиями Северного фронта В. А. Черемисову сосредоточить в районе Луги части 3-й Финляндской дивизии и 17 армейского корпуса для последующей их переброски в Петроград. Однако Черемисов проявил свойственную ему осторожность. Прежде чем выполнить приказ Верховного, он запросил по телеграфу начальника псковского гарнизона генерала Триковского о возможности движения эшелонов через Псков на север. Ему ответили, что псковский «гарнизон стоит на непримиримой позиции по вопросу передвижения эшелонов севернее линии станции Псков, усматривая в том развитие контрреволюции… Дальнейшие передвижения, хотя бы только в ближайшие дни, поведут к тяжелым последствиям… В настоящее время даже чисто стратегическое передвижение в районе Петрограда и его окрестностей невозможно».

Черемисов связался с Духониным по прямому проводу и начал просить, чтобы тот не настаивал на продолжении перевозок и разрешил вернуть все части из района Луги обратно. Верховный не соглашался. Он посоветовал генералу для успокоения революционных комитетов объяснить им, что войска сосредотачиваются в районе Луги якобы для того, чтобы создать там новую оборонительную линию для прикрытия северо-западного района от латышей, которые вступили в сговор с немцами и могут открыть фронт.

Данный аргумент Черемисов нашел недостаточно убедительным. Не желая рисковать, он вступил в переговоры с руководителями революционного комитета фронта и изложил им требования Главкома. После этого он сообщил Духонину, что добился согласия ревкома на пропуск эшелонов в район Луги на условии, «если Ставкой будет категорически подтверждено 3-й Финляндской дивизии, что она идет не для гражданской войны, а для отдыха в районе Луги в качестве резерва. То же относится и к 35-й дивизии».

Н. Н. Духонин не пошел на обман, понимая его вред в последующем. 5 ноября он приказал Черемисову временно отказаться от выдвижения войск в район Луги и сосредоточить указанные соединения в районе Пскова.

Попытки Главкома сосредоточить войска вблизи Петрограда не остались незамеченными в Смольном. Советское правительство решило, что настало время подчинить себе высшее военное руководство, а следовательно, и все войска действующей армии и флота. Без «обуздания» Духонина достичь этого было практически невозможно.

4 ноября в Ставку пришла телеграмма из Петрограда, в которой указывалось, что единственной законной властью, перед которой несет ответственность Верховный главнокомандующий, является Совет Народных Комиссаров. Телеграмма требовала, «ограничившись вопросами по военной обороне, приостановить все продвижение войск внутри страны, непосредственно не связанное со стратегическими соображениями», и не производить никаких перебросок войск без санкции на то народных комиссаров.

Николай Николаевич постарался успокоить Смольный сообщением, что в настоящее время производятся только оперативные перевозки. Но скрыть реальное положение дел было невозможно. 5 ноября народный комиссар по военным делам Н. В. Крыленко потребовал от Духонина немедленно приостановить сосредоточение войск в районе Луги, не санкционированное новым правительством. «Не могу не указать, – предупреждал он главковерха, – что непризнание Вами органов созданной Советской власти и непринятие мер к остановке эшелонов возложит на Вас ответственность за печальные возможные результаты». Это была уже угроза личной ответственности Духонина за антибольшевистскую деятельность. Но осуществить ее, не дискредитировав предварительно генерала перед солдатскими массами, было сложно. Поэтому большевики предприняли очередной провокационный шаг, призванный ослабить власть Верховного главнокомандующего в войсках.

7 ноября Совет Народных Комиссаров приказал Духонину «обратиться к военным властям неприятельских армий с предложением немедленного приостановления военных действий в целях открытия мирных переговоров». При этом его обязывали непрерывно докладывать в Смольный по прямому проводу о ходе переговоров. Правда, акты о перемирии он имел право подписывать только с предварительного согласия советского правительства. Отдавая этот приказ, большевики понимали, что он идет в разрез с мнениями Верховного главнокомандующего и подавляющего большинства офицеров по вопросу завершения войны, которое было радикально противоположно настроениям солдатских масс. Отказ от переговоров должен был четко определить позицию Верховного главнокомандующего как антибольшевистскую, а следовательно, и «антинародную». После этого его без труда можно было бы объявить врагом солдатских масс и всего трудового народа.

Николай Николаевич осознавал сложность своего положения, и весь день 8 ноября провел в размышлениях. К вечеру родился хитроумный план действий, рассчитанный на выигрыш времени. Воспользовавшись тем, что радиограмма Совета Народных Комиссаров была оформлена не по правилам, Духонин нашел возможным усомниться в ее подлинности. Обращаясь к военному министру, он телеграфировал: «Ввиду выдающегося государственного значения этой телеграммы при отсутствии на ней даты и номера, затрудняюсь принять решение по содержанию до подтверждения ее передачи шифром и в принятой форме, гарантирующей ее подлинность». Эта телеграмма, направленная не новому правительству, а потерявшему власть бывшему военному министру, была не более чем попытка Духонина уклониться от открытого объявления своей позиции. По всей видимости, он надеялся, что власть большевиков продлится считаные дни.

Но большевики не приняли предложенной им игры. Поздно ночью в Ставке зазвонил правительственный телефон. Верховный был приглашен к аппарату. На другом конце провода от имени нового правительства Ленин, Сталин и Крыленко требовали доложить причины задержки переговоров о перемирии с германским командованием. Николай Николаевич повторил свои прежние доводы, добавив, что развалить фронт легко, но воссоздать его в короткие сроки будет невозможно. Он рекомендовал не торопиться с решением столь важного вопроса с тем, чтобы новое правительство лучше разобралось с ситуацией.

На другом конце провода не захотели прислушаться к доводам Верховного. Там судьбы фронта, Ставки и ее руководителя были уже предрешены. В конце разговора Духонин услышал, что он освобождается от должности «за неповиновение предписаниям правительства и за поведение, несущее неслыханные бедствия трудящимся массам всех стран». При этом его обязывали под страхом ответственности по законам военного времени продолжать ведение дел до прибытия в Ставку нового советского главковерха.

«Когда мы шли на переговоры с Духониным, мы знали, что мы идем на переговоры с врагом, – писал Ленин, – а когда имеешь дело с врагом, то нельзя откладывать своих действий. Результатов переговоров мы не знали. Но у нас была решимость. Необходимо было принять решение тут же, у прямого провода. В отношении к неповинующемуся генералу меры должны быть приняты немедленно. В войне не дожидаются исхода, а это была война против контрреволюционного генералитета…»

Ночной разговор с лидерами советской власти Духонин расценил по-своему. Через несколько часов после его окончания он телеграфировал бывшему военному министру: «Из поставленных мной ребром вопросов и из полученных ответов я совершенно ясно увидел, что народные комиссары на свой Декрет о мире не получили абсолютно никаких ответов, их, очевидно, не признают. При этом условии они сделали другую попытку к открытию мирных переговоров через посредство главнокомандующего, надеясь на то, что со мной, как законной военной властью, будут разговаривать и противники, и союзники…»

О своей отставке он также имел вполне определенное мнение. В той же телеграмме он писал: «Я считаю, что во временное исполнение должности главковерха я вступил на основании закона, ввиду отсутствия главковерха. Могу сдать эту должность также в том случае, если от нее буду отстранен, новому лицу, на нее назначенному в законном порядке, то есть указом Сената… являющегося высшим блюстителем законности в стране, досель не упраздненным». Из данной переписки видно, что действия Духонина в тот период были вполне осознанны и опирались на нормативные акты, которые новая власть еще не успела официально отменить. При этом Верховного главнокомандующего трудно было доказательно обвинить в контрреволюции, особенно пока его власть еще распространялась на некоторую часть армии. Требовалось, прежде всего, лишить его этой власти, отняв ее руками самих же солдат.

10 ноября в Могилеве стало известно, что большевистское правительство через своих представителей на фронтах разрешило войскам самостоятельно заключать перемирие с противником, не спрашивая на то позволения Ставки. Переговоры могли вести выборные органы, начиная с полковых комитетов, на любых вырабатываемых ими условиях. И только подписание окончательного договора о перемирии правительство оставляло за собой. Подобной практики прекращения войны мировая история до того времени не знала…

Узнав о такой миротворческой инициативе Советов, Духонин был потрясен. «Сегодня они (большевики) распространили радиограмму о том, чтобы полки на позициях сами заключали мир с противником, так как иного другого способа у них нет, – возмущенно телеграфировал он бывшему начальнику Генерального штаба Марушевскому. – Этого рода действия исключают всякого рода понятие о государственности, означают совершенно определенную анархию и могут быть на руку не русскому народу, комиссарами которого именуют себя большевики, а, конечно, только Вильгельму».

Реакция Смольного последовала незамедлительно. Уже вечером того же дня в войсках и даже в Могилеве появились газеты, сообщавшие об отстранении генерала Н. Н. Духонина от должности Верховного главнокомандующего и объявлявшие его вне закона. Это означало, что приказы бывшего генерала не имеют силы, а сам он мог быть арестован или даже убит любым гражданином. Такая формулировка в то смутное время была равнозначна смертному приговору.

Между тем Декрет о мире делал свое дело. Власть Ставки стремительно падала, фронт неудержимо разваливался, все, сопротивлявшееся этому процессу, беспощадно уничтожалось. Солдатские массы, казалось, в одночасье сошли с ума, враз забыв обо всем, кроме желания поскорее вернуться домой для дележа помещичьей земли, буржуйских фабрик и заводов, наведения «революционного порядка» в тылу. Правда, последний термин каждый понимал по-своему. Поэтому солдаты не расставались с оружием. Войсковые запасы грабились. В штабах царил полный беспорядок. Солдатские комитеты после непродолжительных переговоров с представителями низшего германского командования, а нередко – и без всяких переговоров покидали свои позиции и уходили в тыл, бросая тяжелое вооружение. Германское же командование, пользуясь моментом, начало медленное наступление и фактически без потерь заняло несколько важных оперативно-тактических районов, оставленных некогда грозными для них дивизиями и полками. Остановить наступление врага было некому.

Большевики сознательно сделали шаг к развалу фронта, стремясь таким образом завоевать солдатские массы и противопоставить их патриотически настроенному офицерству. Позже по этому поводу Крыленко писал: «Это был, безусловно, правильный шаг, рассчитанный не столько на непосредственные практические результаты от переговоров, сколько на установление полного и беспрекословного господства новой власти на фронте. С момента предоставления права заключения мира полкам и дивизиям и приказом расправляться со всяким, кто посмеет воспрепятствовать переговорам, дело революции в армии было выиграно».

Между тем Духонин все еще продолжал надеяться на чудо, на то, что русский солдат вспомнит о своем долге перед Родиной и не пустит врага на ее просторы. Он пытался связаться со штабами фронтов и армий с тем, чтобы узнать обстановку и выявить силы, сохранившие верность дисциплине в процессе всеобщего развала. Но его телеграммы либо не достигали цели, либо оставались без ответа.

С каждым часом все меньше соратников и помощников оставалось около опального генерала. Одни поспешно покидали Могилев, другие затаились по своим квартирам. Ставка таяла. Ушел в отставку ближайший помощник Верховного генерал Дитерикс, который, однако, не покидал Могилева. С готовыми документами в кармане о «чистой» отставке, повышением в чине и пенсии, он по-прежнему выполнял обязанности начальника штаба, уговаривая Николая Николаевича либо покинуть Могилев, либо усилить его защиту. Но тот с одинаковой неприязнью относился как к идее бегства, так и к идее защиты Ставки силой оружия.

– На мне и так грехов лежит много за ослабление фронта, не хватало еще взять на душу грех за пролитие русской крови, – говорил он. – А что касается бегства, то русской армии достаточно примера господина Керенского. Не может кадровый русский генерал, более 30 лет жизни отдавший служению Отечеству, бежать и прятаться от ответственности, как пугливая институтка. Преступлений против России и ее армии я не совершал, в этом не сможет никто меня обвинить. А других обвинений я не боюсь.

Между тем обстановка в Могилеве становилась все более взрывоопасной. Возникла угроза солдатских самосудов над офицерами. Духонин не мог допустить этого. 16 ноября по его приказу в Могилев прибыли 1-й ударный полк подполковника Манакина и сводный ударный отряд под командой полковника Янкевского. Но поставить этим частям боевые задачи и тем самым положить начало братоубийственной войны Николай Николаевич не мог.

Нерешительностью Верховного воспользовались его противники. Большевики развернули активную агитацию в ударных батальонах, однако их посланцы были выгнаны из казарм. Тогда за дело принялся Бонч-Бруевич. Он начал убеждать Духонина в недопустимости кровопролития, советуя вывести ударные части из города. По его же совету местными большевиками было организовано постоянное наблюдение за этими войсками, результаты которого регулярно сообщались Крыленко.

19 ноября в Могилев на паровозе прибыл посланный от Крыленко бывший генерал Одинцов. Он встретился с Бонч-Бруевичем, которому поведал о возможности прибытия на следующий день советского главковерха с отрядом. Михаил Дмитриевич поспешил заверить посланца в своей лояльности к новой власти и проинформировал его о том, что сделано для того, чтобы город и Ставка были заняты без боя.

Закончив переговоры, оба генерала направились к Духонину. Оказалось, что Николай Николаевич уже знал об их свидании.

– Ну что, наговорились? – встретил он их вопросом.

– Относительно, – признался Одинцов. – Впрочем, по самому главному вопросу как будто имеется полная ясность. Эшелоны войдут в город без боя, и если только вы не прикажете стрелять ударникам, то удастся избежать насилия как с одной, так и с другой стороны. В частности, Крыленко в этом очень заинтересован.

– Смею вас заверить, что я в том заинтересован не менее, – ответил Духони. – Вы, наверное, обратили внимание, что никаких оборонительных мероприятий в городе не проводится. Но меня волнует судьба могилевского гарнизона. Это честные и преданные России люди, привыкшие выполнять приказы своих командиров. Таких, к сожалению, сейчас осталось очень мало. Я прикажу им оставаться в казармах, но кто сможет гарантировать их безопасность после занятия города большевистскими войсками?

– Я свяжусь с Крыленко и думаю, что необходимые гарантии будут даны на самом высоком уровне, – заверил Одинцов. – Теперь остается обсудить порядок вашей встречи с новым Верховным. Думаю, что Вам, Николай Николаевич, лучше всего дождаться его в своем кабинете, где удобнее всего будет сделать доклад о положении на фронтах.

– Хорошо, – согласился Духонин.

Оставшуюся часть дня Николай Николаевич разбирал служебную документацию, уничтожал некоторые бумаги, составлял оперативные сводки. По его приказу двое офицеров тщательно наносили на карту все известные рубежи соприкосновения войск сторон, другие – составляли сведения о боевом и численном составе фронтов и армий. Духонин считал необходимым подготовить передачу дел в самом лучшем виде, исключая личные амбиции в столь важном вопросе, как защита Отечества. Только убедившись в том, что все сделано так, как нужно, он отпустил своих помощников.

Поздно вечером в кабинете Духонина собрались немногие оставшиеся в Могилеве высшие чины Ставки. Бонч-Бруевича среди них не было. Сказавшись больным, он заперся в своем номере гостиницы. Посовещавшись между собой, собравшиеся начали уговаривать Николая Николаевича покинуть город до прибытия Крыленко. Ему было предложено выехать на Юго-Западный или Румынский фронты, где еще была сильна власть командующих. Однако Николай Николаевич решительно отказался, заявив, что у него осталось еще много незавершенных дел в Ставке…

Всю ночь Духонин провел в своем рабочем кабинете, не сомкнув глаз. Несколько раз его одиночество нарушала жена, которая приносила стакан горячего чая и молча уносила недопитый остывший. Каждый раз Николай Николаевич благодарил Наталью Владимировну за заботу и советовал ей лечь спать. Она обещала, но через час вновь появлялась на пороге со стаканом чая в руке…

Наступило утро рокового дня 20 ноября. Около пяти часов Духонин по телефону вызывал к себе назначенного еще Временным правительством комиссара Северного фронта Станкевича и председателя Общеармейского комитета Перекрестова, находившихся в то время в Ставке. Вскоре они прибыли и, войдя в кабинет, увидели, как сильно за прошедшую ночь внешне изменился генерал. Его лицо было бледным и измученным, взгляд усталый и грустный, а сам весь осунулся и словно постарел на добрый десяток лет.

– Положение, господа, критическое, – тихим голосом констатировал Духонин. – Ставке осталось работать считаные часы. Скоро здесь будет Крыленко с вооруженным отрядом, остановить движение его эшелонов невозможно. Только что я получил телеграмму от командира 1-й Финляндской дивизии, который сообщает, что его соединение решило соблюдать нейтралитет и не препятствовать проезду большевиков в Могилев.

На лучше дело обстоит и в самой Ставке. Полчаса назад меня посетила делегация ударников, которая потребовала немедленного разоружения Георгиевского батальона, обвинив его личный состав в ненадежности и в сговоре с местными большевиками. Также они предложили произвести немедленно арест всех членов войсковых комитетов. Я обещал дать ответ через час, но, оценив обстановку, пришел к выводу, что данная акция практически невыполнима. Поэтому я советую вам немедленно покинуть Ставку, пока еще имеется такая возможность. Боюсь, что вскоре ее не будет.

– А как же вы? – поинтересовался Станкевич.

– Я слишком заметная фигура, чтобы покинуть город незаметно. Кроме того, в моем распоряжении нет никаких средств передвижения, – признался Николай Николаевич. – Со вчерашнего дня весь автомобильный парк Ставки контролируется большевиками Военно-революционного комитета, которые решили не выпускать из Могилева ни одной машины. О поезде и думать нечего. Меня арестуют на первой же станции. Поэтому я решил оставаться на месте до конца и постараться в силу возможности не допустить кровопролития, которое неизбежно в случае моего бегства.

Тем не менее, к девяти часам автомобиль для Духонина и его жены был найден. Николай Николаевич почти поддался на уговоры Станкевича и согласился уехать. Но вмешался Дитерикс, который предложил на всякий непредвиденный случай связаться со штабом Румынского фронта и временно передать Верховное командование генералу Щербачеву.

– Если вы не сделаете официально и сами, не дай бог, погибнете или окажетесь в плену большевиков, не назначив преемника, войска останутся без Верховного руководства, что усилит анархию и ускорит развал фронта, – убеждал он. – Кроме того, покидая Могилев, необходимо позаботиться о преданных вам ударных частях и решить судьбу быховских узников.

Аргументы оказались вескими. Духонин передал автомобиль в распоряжение Станкевича, который с группой чинов Ставки тут же покинул город. Сам он вернулся в свой кабинет и попытался связаться со штабом Румынского фронта. Ему это так и не удалось. Тогда он направил телеграмму в Быхов с приказом немедленно освободить из-под стражи генералов Корнилова, Деникина, Лукомского, Романовского и других. После этого он вызвал к себе командиров ударных частей и, разъяснив обстановку, приказал немедленно покинуть город, рекомендуя пробираться на Дон к Каледину.

– Но, господин генерал, большевики не пропустят наши эшелоны, – попытался возражать полковник Янкевский. – Кроме того, если уж уходить, то всем вместе. Мы не можем уйти, оставив вас здесь.

– Наоборот, полковник, это единственный аргумент, который поможет вам беспрепятственно покинуть город, – вздохнул Духонин. – Как вы не поймете той простой вещи, что Крыленко сюда едет с целью захвата Ставки в моем лице. Ради этого большевики дадут вам «зеленую улицу» куда угодно. А за заботу обо мне – спасибо. Но не стоит терять времени. Каждая минута дорога.

После ухода ударников Николай Николаевич попросил телефонистку соединить его с гостиничным номером Бонч-Бруевича.

– Михаил Дмитриевич, следуя вашему совету, я решил выслать из города ударные части, но боюсь, что их не пропустят комитетчики, и тогда бой на подступах к Могилеву будет неизбежен, – сообщил он. На другом конце провода некоторое время молчали. Создалось впечатление, что Бонч-Бруевич, прикрыв трубку, советуется с кем-то находившимся рядом. Духонин рассчитывал именно на это. Наконец в трубке послышался голос абонента.

– И хорошо сделали, Николай Николаевич. Мне кажется, что Крыленко так же, как и вы, не желает кровопролития и прикажет пропустить эшелоны беспрепятственно. Но до меня дошли слухи, что вы распорядились выпустить из-под стражи быховских арестантов. Это правда?

– Да, я это сделал, и по той же причине, стремясь избежать кровопролития, – слукавил Духонин.

– Зачем вы это сделали? – возмутился собеседник. – Вы и так уже окружены ненавистью солдат. Быховские узники ушли бы из тюрьмы и без вас. Ведь их никто толком не охранял, а хозяином в городе являлся сам Лавр Георгиевич. Но выпускать их – это значит самому лезть под топор. Зачем вам нужна эта лишняя ответственность?

– Ничего уже не поделаешь, что сделано, то сделано, – констатировал Николай Николаевич и повесил трубку. Это был последний разговор двух старых знакомых, двух русских генералов, по-разному понимавших свой долг в критические минуты истории. После него Бонч-Бруевич, что называется, «лег на дно» в гостиничном номере, дожидаясь смены власти с уверенностью, что для него лично это не обернется трагедией.

Так оно и случилось. Михаил Дмитриевич, приняв советскую власть, был назначен начальником штаба Крыленко, затем возглавлял полевой штаб РККА, сражавшийся с белогвардейцами. После окончания Гражданской войны он долгие годы занимался преподавательской деятельностью и умер в 1956 году в возрасте 86 лет.

Духонин избрал другой путь. Подобно капитану тонущего корабля, он до конца оставался на его мостике, руководя спасением команды и наверняка зная, что для него найдется место в переполненных шлюпках. Единственным утешением ему в столь трудное время стало известие о том, что эшелоны с ударниками благополучно покинули город.

Работа полкового комитета.

Через час в Могилев вошли эшелоны Крыленко. Революционные солдаты и матросы, высыпав из вагонов и построившись в колонны, под гулкие звуки привезенного с собой духового оркестра направились в расположение Ставки. Опережая их, туда же на грузовике, услужливо предоставленном местным комитетом, направилась особая группа матросов, имевшая задачу арестовать Духонина и чинов его штаба. Однако осуществить этот план им не удалось.

Николай Николаевич решил не оставаться в пустом здании Ставки, где он мог стать легкой жертвой солдатского самосуда. Переодевшись в гражданское платье, он приехал на станцию и сам явился к коменданту поезда большевистского главковерха бывшему матросу Гвардейского экипажа Приходько. Тот, явно не готовый к такой встрече, растерялся и пригласил Духонина в вагон, где предложил подождать Крыленко, отъехавшего в город.

Прошло около получаса. Весть о том, что Духонин находится в вагоне Крыленко, непонятным образом распространилась среди солдат и матросов, находившихся на вокзале. Вскоре у вагона начала собираться толпа вооруженных людей, многие из которых уже успели посетить кладовые станционного буфета. Никакого руководства над ними не было, все настойчивее они требовали, чтобы генерал вышел из вагона и «предстал перед революционным народом». И только появление Крыленко на некоторое время охладило их пыл.

Николай Николаевич представился «красному» главковерху.

– Я готов передать вам оперативные документы и письменный доклад о положении дел на фронтах в любое удобное для вас время, но прежде всего хочу, как русский человек другому русскому человеку, высказать некоторые соображения относительно ряда политических вопросов… – начал было он, но осекся, видя, что Крыленко его не слушает.

У вагона вновь собралась толпа, причем значительно больших размеров, чем в первый раз. Особенно много в ней было матросов, преимущественно выпивших и агрессивных. Некоторым из них удалось, оттеснив часового, проникнуть в вагон. Крыленко попытался лично их остановить, но был бесцеремонно отброшен в сторону и прижат к стене. Ситуация полностью вышла из-под контроля.

Духонин, наблюдавший за происходящим, понял, что дальше отсиживаться в вагоне бессмысленно. Он решился на последний, крайне рискованный шаг – попытаться лично успокоить толпу. Николай Николаевич застегнул пальто на все пуговицы, пригладил волосы и направился к выходу со словами: «Пропустите, я генерал Духонин».

Появление генерала в тамбуре было столь неожиданным для столпившихся там матросов, что они расступились и пропустили его к двери. Николай Николаевич встал на верхнюю ступеньку вагона, поднял руку и хриплым от волнения, но достаточно громким голосом объявил:

– Вы хотели видеть генерала Духонина, я перед вами. Я пришел сюда сам, чтобы…

Продолжить речь ему не довелось. Кто-то из находившихся в тамбуре матросов ударом штыка в спину сбросил оратора вниз, под ноги толпе, которая набросилась на него со свирепостью голодной волчьей стаи. Одни пинали еще живое тело ногами, другие в это время стаскивали с него сапоги и верхнюю одежду. В руках наиболее ловких оказались бумажник и золотые часы…

Завершив расправу и оставив растерзанное тело на железнодорожных путях, обезумевшая, разгоряченная толпа бросилась в город на поиски других генералов и жены Духонина. Несчастную женщину спасло то, что незадолго до того она, не находя себе места от страха и волнения, покинула квартиру и ушла в церковь, где забылась в усердной молитве. Там ее разыскала знакомая. Рассказав о гибели Николая Николаевича и разгроме квартиры, она увела несчастную женщину к себе домой.

К утру 21 ноября обстановка в Могилеве несколько нормализовалась. Крыленко удалось силами послушных ему подразделений навести порядок и организовать охрану важнейших объектов в городе и в самой Ставке. По его приказу тело Духонина было перенесено в здание вокзала, немного приведено в порядок и уложено в гроб. Кто-то указал местонахождение вдовы погибшего. Утром Наталья Владимировна под охраной была доставлена на вокзал, где ее встретил представитель Крыленко и проводил к гробу.

– Генерал Духонин пал жертвой случая, о чем Верховный главнокомандующий весьма сожалеет, – в извинительном тоне произнес он. – Вам разрешено увезти тело мужа для погребения в любое место. В том вам будет оказано необходимое содействие.

– Если это возможно, я хотела бы похоронить его в Киеве, – сказала она, рыдая.

Вечером того же дня простой сосновый гроб с телом генерала Н. Н. Духонина был помещен в вагон товарного поезда, направляющегося в Киев. Большую часть вагона занимали ящики с каким-то военным имуществом, охранявшиеся пожилым бородатым солдатом из резервистов. Ему же было поручено сопровождать гроб и помогать жене погибшего в пути следования.

Богобоязненный крестьянин добросовестно выполнил поставленную задачу. На частых остановках он несколько раз угрозой применить оружие преграждал путь каким-то людям, пытавшимся проникнуть в вагон с целью грабежа, однажды он пресек попытку его конфискации уходившим с фронта подразделением. По прибытии в Киев солдат помог доставить гроб на квартиру, которая чудом оказалась не разграбленной.

24 ноября 1917 года прах последнего Верховного главнокомандующего русской армии, кавалера трех георгиевских наград, генерал-лейтенанта Николая Николаевича Духонина был предан земле на одном из киевских кладбищ. Кроме вдовы на похоронах присутствовали всего несколько человек, которых затем Гражданская война раскидала по всему свету. Поэтому точное место захоронения генерала Н. Н. Духонина до сих пор неизвестно.

Адмирал Адриан Непенин

Адриан Иванович Непенин родился 21 октября 1871 года в Великих Луках, где его отец, потомственный дворянин, владел небольшим домом. Адриан был единственным сыном в семье – до этого у четы Непениных рождались только девочки. Отец был несказанно рад появлению наследника и чрезмерно баловал мальчика. Мать, напротив, относилась к сыну сдержанно, отдавая явное предпочтение дочерям.

Уже в детстве у Адриана проявились черты характера, определившие всю его дальнейшую жизнь. Он был чрезвычайно смел, всегда добр и честен с друзьями, но независим и даже дерзок с любым начальством. Прасковья Ивановна Непенина вспоминала впоследствии, как ее брат, будучи еще совсем юным подростком, поспорил с друзьями, что перейдет реку в ледоход, и тут же стал прыгать с льдины на льдину, пока не добрался до противоположного берега. На упреки перепуганных родственников мальчик ответил, что воспитывал в себе мужество и верность слову.

В возрасте неполных 14 лет Непенин был зачислен в Морской кадетский корпус. Здесь он попал в совершенно новую, не сходную с домашней обстановку. Внутренняя жизнь корпуса была подчинена строжайшей дисциплине и четко регламентирована, что, конечно, не могло понравиться гордому и свободолюбивому подростку. Адриан Непенин быстро снискал славу «маленького бунтаря», часто подвергался наказаниям и однажды был даже оставлен на второй год.

Тем не менее учился будущий адмирал совсем неплохо, особенно по точным наукам. В 1892 году он был произведен в мичманы и направлен служить на Черноморский флот, который в то время переживал не лучшие времена. Командовавший флотом адмирал Копытов чрезмерно увлекался показной стороной службы. Как вспоминал адмирал Б. П. Дудоров, «блеск медяшки и снежная белизна обшитой деревом палубы определяли для Копытова достоинство службы командира, а это отнимало много драгоценного времени от чисто военной подготовки».

В первые же дни самостоятельной службы А. И. Непенин не побоялся публично осудить такой порядок вещей. Вокруг него быстро сложился целый кружок молодых офицеров, которые шутливо называли себя «рыцарями Круглого стола» и вели очень серьезные дискуссии о перспективах развития отечественного флота. Один из сослуживцев так описывает Непенина в эти годы: «Он критикует, ищет борьбы и привлекает к себе внимание как сочувствующих, так и тех, кому это не по душе».

Между тем жизнь шла своим чередом. В 1892–1893 гг. Адриан Иванович состоял офицером на броненосце «Двенадцать Апостолов» и миноносце «Ялта», в 1894–1895 – на броненосце «Синоп», транспорте «Буг» и канонерской лодке «Терец». Служба на кораблях столь различных классов обогатила молодого моряка большим опытом, и он быстро завоевал репутацию отличного офицера.

В 1897 году А. И. Непенин был переведен на Сибирскую флотилию. Возможно, причиной перемены места службы было стремление самого офицера к более опасной и напряженной жизни, а может, начались какие-то нелады с начальством. Последнее тем более вероятно, что Непенин не только отличался строптивым характером, но и имел неосторожность влюбиться в дочь севастопольского градоначальника адмирала Лаврова. По справедливому замечанию Дудорова, «мичман, не имеющий своих средств, отнюдь не являлся завидной партией для адмиральской дочери», и Лавров мог способствовать удалению юноши на далекую флотилию.

Так или иначе, зимой 1898 года А. И. Непенин прибыл на Дальний Восток и был зачислен в команду пожарного судна «Силач». Кстати, в составе Сибирской флотилии служил и двоюродный брат Адриана Ивановича лейтенант Илья Михайлович Непенин, также уроженец Псковской губернии.

Весной 1898 года ситуация на Дальнем Востоке резко обострилась. В Северном Китае началось восстание крестьян и городской бедноты, доведенных до отчаяния притеснениями со стороны местной власти и европейских колонизаторов. Так как во главе мятежников встало религиозное общество «Кулак во имя справедливости», европейская пресса называла их «боксерами». «Боксеры» громили иностранные миссии, разрушали железные дороги, захватывали целые города и поселки. Для борьбы с ними в Китай двинулись английские, немецкие, японские, американские и русские войска.

Канонерские лодки Сибирской флотилии получили приказ атаковать занятые повстанцами крепости Таку и Бейтан у Ляодунского залива. А. И. Непенин находился на борту канонерки «Манджур» и командовал десантной ротой, так что ему пришлось принять самое непосредственное участие в штурме китайских укреплений. За этот бой он получил орден Cвятой Анны 3-й степени с мечами. К несчастью, в сражении при Таку погиб двоюродный брат Адриана Ивановича Илья Михайлович Непенин.

Боевое крещение и первая награда мало изменили характер Адриана Ивановича. По воспоминаниям сослуживцев, он оставался тем же бесшабашным удальцом, любителем покутить с друзьями и покритиковать начальство. И все же во внутреннем мире офицера назревали глубокие перемены. Непенин всегда интересовался военно-морской наукой, но теперь начинает систематически изучать статьи в специальных журналах, причем явно сочувствует прогрессивным для того времени идеям адмирала С. О. Макарова. Сам Адриан Иванович впоследствии любил говорить: «Первые три года я бил баклуши, а потом начал служить и всю жизнь свою положил на служение».

В самом начале Русско-японской войны А. И. Непенин был назначен лейтенантом на миноносец «Выносливый», стоявший в бухте Порт-Артура. Таким образом, 33-летний офицер сразу оказался в самой гуще событий. В мае – июне 1904 года он принял участие в целом ряде схваток с японскими кораблями, а в июле был назначен командиром миноносца «Сторожевой». На «Сторожевом» Непенин участвовал в неудачной попытке русской эскадры вырваться из Порт-Артура и уйти во Владивосток. В декабре он руководил действиями по отражению вражеских миноносцев, пытавшихся перегородить вход в бухту минами. За проявленное при этом мужество А. И. Непенин получил орден Святого Владимира 4-й степени и благодарность командования.

Когда в декабре 1904 года русские корабли сделали еще одну попытку прорвать японскую блокаду, «Сторожевому» было поручено сопровождать броненосец «Севастополь». Не желавшие упускать противника японцы 15 декабря первыми напали на русских. Они произвели по «Севастополю» торпедную атаку. «Сторожевой» всеми силами старался поддержать броненосец, но одна из вражеских торпед поразила и его. Непенин проявил изумительное хладнокровие. Уже будучи полузатопленным, его миноносец продолжал вести огонь по врагу, а затем выбросился на прибрежные камни. Командир «Севастополя» Н. О. Эссен ходатайствовал о награждении Адриана Ивановича орденом Святого Георгия 4-й степени, указ о чем состоялся 3 сентября 1905 года.

20 декабря 1904 года Порт-Артур капитулировал. Японцы предлагали пленным офицерам дать честное слово не воевать больше с Японией и тут же отправиться на Родину. Однако нижние чины такими льготами не обладали. В сложившейся ситуации большинство командиров посчитали невозможным покинуть своих подчиненных и отправились в плен вместе с матросами и солдатами. Среди них был и А. И. Непенин, попавший в лагерь у города Матсуяма на острове Сикоку. Только осенью 1906 года вернулся он на Родину.

Война с Японией нанесла русскому флоту страшный урон. Фактически его надо было отстраивать заново. В этой напряженной работе в полной мере раскрылся незаурядный военный талант А. И. Непенина. Он служил старшим офицером на крейсере «Адмирал Корнилов», начальником дивизиона миноносок, командиром канонерской лодки «Храбрый». В январе 1911 года Адриан Иванович занял очень ответственный пост начальника службы связи Балтийского моря.

В то время малочисленная, плохо оснащенная служба связи очень сковывала боеспособность российских кораблей. На всем побережье Финского залива имелось только четыре маломощные радиостанции. В балтийских шхерах, известных своими сложнейшими навигационными условиями, сигналы подавались ненадежными ацетиленовыми прожекторами, а кое-где даже кострами.

Непенин принялся за дело со свойственной ему энергией. Он добивался выделения на связь крупных денежных сумм, подбирал сотрудников, закупал оборудование. При этом Адриан Иванович не боялся конфликтов с самыми влиятельными лицами. По всему Балтийскому флоту ходил анекдот о том, как начальник связи в пылу спора принялся кричать на самого морского министра. Зато в кратчайшие сроки служба связи превратилась в прекрасно организованную систему, включавшую не только радиостанции, но и посыльные суда, морскую авиацию, разведывательную агентуру. С 23 декабря 1913 года – контр-адмирал.

Запуск воздушного змея с корабля с целью разведки противника.

Основатель и с 17 июля 1914 года первый начальник службы связи Балтийского моря. В этом качестве он добился больших успехов.

После гибели легкого крейсера германского флота «Магдебург» на камнях у маяка Оденсхольм русским водолазам удалось найти на дне рядом с кораблем труп шифровальщика, прижимавшего к груди свинцовые переплеты секретных кодов. Командующий Балтийским флотом адмирал Н. О. Эссен приказал передать их капитану 1-го ранга Адриану Непенину, известному на флоте присказкой «Думать-то надо», постепенно урезанной до личного пароля «думато». Он-то и организовал перехват радиосообщений противника.

6 августа 1916 года командующим Балтийским флотом был назначен контр-адмирал Непенин – с производством в вице-адмиралы. И сразу, вместе со своими старыми соратниками по службе связи, он стал готовить фантастическую операцию, которая должна была стать ключевой в кампании 1917 года. Непенин предлагал вывести в море все главные силы флота, поднять в воздух все 108 самолетов «Илья Муромец», нанести удары по тыловым германским морским базам и высадить десант под Кенигсбергом. Однако последующие события так и не позволили ему реализовать эту идею.

За свою службу во время Первой мировой войны А. Н. Непенин был награжден орденами Св. Станислава 1-й степени с мечами (19 января 1915 года) и Св. Анны 1-й степени с мечами (14 марта 1916 года)

Во время Февральской революции и стихийных матросских выступлений в Гельсингфорсе вице-адмирал А. Н. Непенин первоначально присоединился к происходящему перевороту, признав власть Государственной думы. По распоряжению члена революционного Военного комитета Государственной думы Н. В. Некрасова он даже арестовал финляндского генерал-губернатора Франца-Альберта Зейна. 2 марта 1917 года А. Н. Непенин поддержал отречение Николая II от престола. При этом он писал в Морской штаб: «С огромным трудом удерживаю в повиновении флот и вверенные войска. В Ревеле положение критическое, но не теряю надежды его удержать. Всеподданнейше присоединяюсь к ходатайствам великого князя Николая Николаевича, наштаверха и главнокомандующих фронтами о немедленном принятии решения, сформулированного председателем Государственной думы. Если решение не будет принято в течение ближайших же часов, то это повлечет за собой катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей родины».

4 марта 1917 года адмирал А. Н. Непенин издал приказ следующего содержания: «Считаю абсолютно недопустимым пролитие драгоценной русской крови. От имени нового Правительства Великой и Свободной России еще раз призываю офицеров к спокойствию и единению с командой и категорически воспрещаю пролитие крови, ибо жизнь каждого офицера, матроса и солдата особенно нужна России для победоносной войны с внешним врагом». Однако именно в тот день он был убит в Гельсингфорсском порту группой матросов, которые явились к Непенину, по одним данным для того, чтобы арестовать его, по другим – с требованием, чтобы он отправился с ними в город на митинг.

Убийство Непенина, по воспоминаниям очевидца штабс-капитана Таранцева произошло следующим образом.

Когда большая толпа матросов, в большинстве своем с «Императора Павла I», частью пьяных и после ночных убийств, пришла требовать, чтобы командующий флотом отправился с ними на митинг, адмирал Непенин решил идти, опасаясь худшего. Сопровождать его пошли лейтенанты флаг-офицер Тирбах и инженер-механик Куремиров. Но когда толпа, во главе которой шел адмирал, миновала ворота, матросы подхватили под руки Тирбаха и Куремирова и отбросили их прочь, в снег за низенький чугунный заборчик.

Непенин остановился, вынул золотой портсигар, закурил, повернувшись лицом к толпе, и, глядя на нее, произнес, как всегда, негромким голосом:

– Кончайте же ваше грязное дело!

Никто не шевельнулся. Но когда он опять пошел, ему выстрелили в спину, и он упал. Тотчас же к телу адмирала бросился какой-то штатский и стал шарить в его карманах. В толпе раздался крик: «Шпион!»

Тут же ждал расхлябанный, серый грузовик. Тело покойного сейчас же было отвезено в морг. Там оно было поставлено на ноги, подперто бревнами и в рот трупа была воткнута трубка.

Вечером того же дня лейтенант Тирбах разыскал тело адмирала, обмыл, одел и на следующий день устроил похороны. Похоронен Адриан Иванович был на русском православном кладбище в Хельсинки.

Впоследствии матрос береговой минной роты Петр Грудачев в своих воспоминаниях утверждал, что это он убил Непенина вместе с тремя другими матросами. Об этом он даже написал в своей книге «Багряным путем гражданской», которая вышла в свет в Симферополе в 1971 году. В ней, в частности, он писал: «Я вглядывался в адмирала, когда он медленно спускался по трапу… Вспомнились рассказы матросов о его жестокости, бесчеловечном отношении. И скованность моя, смущение отступили: передо мной был враг. Враг всех матросов, а значит, и мой личный враг. Спустя несколько минут приговор революции был приведен в исполнение. Ни у кого из четверых не дрогнула рука, ничей револьвер не дал осечки…» Правда, существует мнение, что Грудачев мог задним числом приписывать себе «революционные заслуги».

Большевик Н. А. Ховрин оправдывал убийство тем, что Непенин скрывал вести о революции в Петрограде от матросов и не согласился добровольно сдать командование флотом выбранному на матросском митинге адмиралу Максимову.

Но, вероятнее всего, гибель адмирала была только одним из убийств, которые чередой последовали на Балтийском флоте. Достаточно вспомнить, что в этот же день были убиты начальник 2-й бригады линейных кораблей Балтийского моря контр-адмирал А. К. Небольсин, командир линкора «Император Павел I» капитан 1-го ранга С. Н. Дмитриев, командир линкора «Император Александр II» капитан 1-го ранга Н. И. Повалишин. Жертвами событий на Балтийском флоте 1–4 марта стали контр-адмирал Н. Г. Рейн, командир 1-й Балтийского флотского экипажа генерал-майор Н. В. Стронский, командир крейсера «Аврора» капитан 1-го ранга М. И. Никольский, ряд флагманских специалистов, много других офицеров флота. Контр-адмирал А. Г. Бутаков – сын знаменитого адмирала Г. И. Бутакова был расстрелян у памятника адмиралу Макарову. Старшего лейтенанта Н. Н. Ивкова живым спустили под лед.

Существует мнение, что все эти расправы были организованы и спровоцированы германской разведывательной агентурой. Особенно сильное ее влияние было в Кронштадте и Гельсингфорсе. В эти дни со штабного корабля «Кречет» были похищены секретные оперативные документы, в том числе кальки минных полей. К 15 марта 1917 года Балтийский флот потерял 120 офицеров, из которых 76 убиты (в Гельсингфорсе 45, в Кронштадте 24, в Ревеле 5 и в Петрограде 2). В Кронштадте, кроме того, были убиты не менее 12 офицеров сухопутного гарнизона. Четверо офицеров покончили жизнь самоубийством и 11 пропали без вести. Всего, таким образом, погибло более 100 человек, свыше 600 человек были арестованы. Многие из арестованных офицеров просидели в тюрьмах до 1918 года и после были расстреляны или утоплены в баржах в Финском заливе как заложники во время проведения «красного террора».

Про то кровавое время написал Маяковский:

«Пьяной толпой орала.

Ус залихватский закручен в форсе.

Прикладами гонишь седых адмиралов

Вниз головой

С моста в Гельсингфорсе».

Адмирал Александр Колчак

В последнее время, на волне полного охаивания советского строя и всего с ним связанного, стало модным воспевать людей, которые боролись с этим строем, и особенно тех, кто пал жертвой этой борьбы. Одним из таких людей оказался адмирал А. В. Колчак, о котором написано несколько книг и снят телесериал. Была выдвинута даже идея увековечить его имя: поставить памятник, назвать его именем корабль и одну из улиц в Петербурге. В одной из телепередач его назвали выдающимся русским флотоводцем наравне с Ф. Ф. Ушаковым, П. С. Нахимовым и С. О. Макаровым. При этом никто не называл морские сражения, которые он выиграл, хотя достойных дел у Александра Васильевича было немало.

Александр родился 4 ноября 1874 года в поселке Обуховского завода, расположенного примерно в 15 верстах от Санкт-Петербурга. О его появлении на свет сохранилась запись в метрической книге Троицкой церкви: «У штабс-капитана морской артиллерии Василия Иванова Колчака и законной жены его Ольги Ильиной, обоих православных и первобрачных, родился сын Александр».

Корни рода Колчаков восходили к Илиас-паше. Это имя и почетный титул высших должностных лиц в Османской империи принадлежали принявшему мусульманство сербу, который дослужился до начальника Хотинской крепости и стал визирем, то есть высшим сановником турецкого султана. В 1739 году, в самом конце очередного вооруженного выяснения отношений России с Турцией, Илиас-паша с сыном оказался в плену и был вывезен в Центральную Россию. Затем они перебрались на юг Малороссии, где и осели основательно. Следующие поколения Колчаков приняли присягу на верность русскому царю, честью и правдой служили новой Родине в Бугском казачьем войске, созданном в 1803 году на реке Южный Буг.

Мать Александра, Ольга Ильинична, в девичестве Посохова, родилась в 1855 году в Одессе. Происходила она из дворян Херсонской губернии. Отец ее был военным, в чине штабс-капитана участвовал в походе русских войск в Хиву, а затем в Крымской войне, но в последующем он вышел в отставку и занимался земскими делами.

Отец Александра – Василий Иванович, родился в Одессе, в 1837 году. Он военную службу начал в 18 лет, спустя шесть месяцев стал прапорщиком морской артиллерии. «Во время Крымской войны при обороне Севастополя состоял помощником батарейного командира на Малаховом кургане, был контужен в плечо, ранен в руку и взят в плен». По возвращении из плена он закончил в Петербурге двухгодичные курсы в Институте корпуса горных инженеров и был командирован на уральские горные заводы, а в 1863 году назначен на Обуховский сталелитейный завод членом комиссии морских артиллерийских приемщиков орудий и снарядов, спустя 30 лет производится в генерал-майоры.

«Моя семья, – показывал на допросе в феврале 1920 года А. В. Колчак, – была чисто военного характера и военного направления. Я вырос в военной семье. Братья моего отца были моряками. Один из них служил на Дальнем Востоке, а другой был морской артиллерист и много плавал. Вырос я, таким образом, под влиянием военной обстановки и военной cреды».

Александр в детстве получил хорошее домашнее образование, затем закончил гимназию в Петербурге. В 1888 году он поступил в Морской кадетский корпус. У него рано пробудилось сознание собственной одаренности и даже исключительности. С детства он стремился к лидерству, быть первым учеником в гимназии, в Морском кадетском корпусе – старшим над сверстниками. Весной 1894 года Александра, как отличника, пригласили на обсуждение результатов выпуска. Ему прочили многообещающее первое место. Но он наотрез отказался от этого, считая более достойным своего товарища по учебе. Из корпуса Колчак был выпущен вторым с денежной премией русского мореплавателя Петра Ивановича Рикорда (1776–1855), члена-корреспондента Петербургской академии наук, а осенью произведен в мичманы.

В 1895 году после нескольких месяцев совершенствования в штурманском деле Колчак назначается помощником вахтенного начальника на броненосный крейсер 1-го ранга «Рюрик». В первом же своем выходе в море, не оставляя замыслов сказать свое слово в науке, он по собственной инициативе производит океанографические работы по специально разработанной программе. Затем был Владивосток, та же должность на крейсере 2-го ранга «Крейсер» и необъятные просторы Тихого океана. Итогом того плавания стали опубликованные «Наблюдения над поверхностными температурами и удельными весами морской воды, произведенные с мая 1897 года по март 1898 года». В них уточнялись методы наблюдений, выверялась правильность карт холодных течений у берегов Кореи. Адмирал Г. Ф. Цывинский – тогда командир крейсера и начальник Колчака писал: «Было прислано с эскадры сто человек лучших здоровых и грамотных матросов для подготовки в унтер-офицеры. Они были разделены на четыре вахты и в каждую вахту назначен офицер, он же учитель своей вахты. Одним из вахтенных учителей был мичман А. В. Колчак. Это был необычайно способный, знающий и талантливый офицер. Он обладал редкой памятью, владел прекрасно тремя европейскими языками, знал хорошо лоции всех морей, историю всех почти европейских флотов и морских сражений. Прослужил он на крейсере младшим штурманом до возвращения в Кронштадт в 1898 году».

Вскоре молодой лейтенант (это звание Александр получил в декабре 1898 года) был переведен на эскадренный броненосец «Полтава». Но, узнав о готовящейся Русской полярной экспедиции под начальством полярного исследователя барона Э. В. Толля, он обратился за протекцией к Ф. Б. Шмидту, академику Петербургской академии наук, известному геологу, палеонтологу и ботанику. Но тот не смог помочь, порекомендовав подождать барона, находившегося в плавании на «Ермаке».

Затем лейтенант Колчак получил назначение на эскадренный броненосец «Петропавловск», снаряжавшийся к плаванию из Кронштадта через Суэцкий канал на Дальний Восток, войдя в последующем в состав 1-й Тихоокеанской эскадры.

Активно занимался научными исследованиями на Севере. По результатам этого исследования он написал свой первый научный труд. Его заслуги были высоко оценены. 16 декабря 1903 года Александру Колчаку, а также Ф. А. Матисену и Н. Н. Коломейцеву были пожалованы награды – ордена Св. Владимира 4-й степени за «… выдающийся и сопряженный с трудом и опасностью географический подвиг…» Колчак спустя год был представлен Русским географическим обществом к большой Константиновской золотой медали, которой ранее удостаивались Н. А. Норденшельд и Ф. Нансен. В феврале 1906 года Александр Васильевич был избран в действительные члены этого общества. Один из островов Карского моря был назван тогда в честь лейтенанта Колчака. (В конце 30-х годов его переименовали в «Расторгуев» – по фамилии матроса с яхты «Заря».) Участие в Русской полярной экспедиции принесло Александру Васильевичу популярность. Среди моряков его стали называть Колчак-Полярный.

Высоко оценивал полярную деятельность А. В. Колчака и руководитель экспедиции. «Наш гидрограф Колчак – прекрасный специалист, преданный экспедиции, – писал Э. В. Толль жене, – к тому же весьма начитанный человек». Он отмечал в дневнике высокую работоспособность Александра, который «попеременно с командиром судна нес ходовую вахту, производил промер, брал пробы воды, делал магнитные наблюдения, вел подробное навигационное описание берегов и островов Северного Ледовитого океана, льда и других физико-географических и навигационных объектов в районах плавания. За время первой зимовки у западного берега Таймырского полуострова гидрограф сделал топосъемку вокруг стоянки судна и составил карту рейда «Зари», изучал состояние и развитие морского льда, продолжал вести научные наблюдения на берегу, совершил две санные поездки вдоль побережья Таймыра. Как в этих походах, сопряженных с немалыми трудностями и лишениями, так и в охотничьих экскурсиях (за зверем и птицей) и при производстве экспедиционных работ, требовавших в суровых условиях Арктики огромной затраты физических сил и энергии, Колчак показал себя выносливым и мужественным человеком».

Но сам Толль из экспедиции не вернулся. Геологическая комиссия Академии наук, встревоженная его судьбой, решила снарядить на поиски пропавшей группы специальную экспедицию на остров Беннета, возглавить которую поручили лейтенанту Колчаку.

5 мая 1903 года экспедиция в составе 17 человек на двенадцати нартах, запряженных 160 собаками (из них 30 тянули две нарты с вельботом), вышла из Казачьего по направлению на остров Котельный. Путь оказался трудным, маршрут проходил через торосы, команде приходилось помогать собакам тянуть нарты с грузом.

Тем временем начались обильные снегопады. Шли под парусами, но часто приходилось тащить вельбот на себе, снимая его с мелей. Люди не раз купались в ледяной воде. Не избежал этого и командир – при переходе по льду в одном из заливов он чуть не утонул, провалившись в трещину.

Обогнув с юга остров Котельный и Землю Бунге, мореходы прошли вдоль восточного берега острова Фадеевский и переправились через Благовещенский пролив на остров Новая Сибирь. На северном берегу острова моряки встретились с участником прошлогодней экспедиции М. И. Брусневым, летовавшим на острове по заданию Матисена. 2 августа после двухдневного отдыха путники вышли в море к острову Беннета. Шли то под парусами, то на веслах, изредка отдыхая на плавающих льдинах.

Через двое суток, преодолев расстояние в 70 с лишним миль, экспедиция достигла острова и вскоре натолкнулась на предметы, оставленные группой Толля: была обнаружена бутылка с записками Э. В. Толля и его товарищей, а несколько дальше – ящик с кратким отчетом, из которого следовало, что, обследовав остров и собрав богатую геологическую коллекцию, в ноябре 1902 года Толль покинул его и направился к Новосибирским островам. Добраться до них ему так и не удалось. Письмо заканчивалось словами: «Отправляемся сегодня на юг, провизии имеем на 14–20 дней. Все здоровы. 26.X – 8.XI.1902 г.»

Забрав документы и часть геологической коллекции Толля, поисковая группа отправилась с острова Беннета в обратное плавание и без особых осложнений 9 августа добралась до Новой Сибири. А. В. Колчак пришел к убеждению, что Толль и его спутники погибли. Так закончилась почти семимесячная поисковая экспедиция с беспримерным 90-дневным морским санно-шлюпочным походом семерки отважных моряков во главе с А. В. Колчаком. Это был, по оценке вице-председателя Российского географического общества П. П. Семенова, «в полном смысле слова необыкновенный и важный географический подвиг, совершение которого сопряжено с трудом и опасностью».

Правда, непосредственные руководители более чем скромно оценили заслуги участников экспедиции. За это рискованное предприятие, исполненное на пределе человеческих возможностей, участники его были отмечены всего лишь медалями.

26 января 1904 года А. В. Колчак прибыл в Якутск, где он узнал о начале войны между Россией и Японией. С телеграфного разрешения Морского министерства и с согласия Академии наук Александр Васильевич направился в Иркутск для дальнейшего следования в Порт-Артур.

В Порт-Артур лейтенант Колчак прибыл 17 марта 1904 года. Там он был назначен вахтенным начальником на крейсер «Аскольд». В этот день пять вражеских пароходов (брандеров), груженных камнем, под прикрытием 12 миноносцев направились к Порт-Артуру. В 3 часа утра они были обнаружены прожектористами Тигрового полуострова и обстреляны батареями правого фланга, а также орудиями с броненосца «Ретвизан».

Важное значение для успешных действий береговой артиллерии Порт-Артура имело четкое взаимодействие между кораблями и орудиями батарей крепости и побережья. Для решения этого вопроса по приказанию адмирала Макарова на береговые батареи были направлены сигнальщики, которые поддерживали связь, помогали артиллеристам опознавать японские корабли. Специальной инструкцией, разработанной по его указанию А. В. Колчаком, определялся характер действий кораблей и береговой артиллерии по охране внешнего рейда.

Вскоре Александр Васильевич был назначен командиром эсминца «Сердитый». Под его командованием была поставлена к югу от устья Амура минная банка, на которой подорвался японский крейсер «Такасаго».

В воспоминаниях контр-адмирала С. Н. Тимирева говорится, кстати, о плане экспедиции для прорыва блокады Порт-Артура с моря и активизации действий против японских транспортов в Желтом море и на Тихом океане, в разработке которого участвовал и Колчак. Однако сменивший погибшего С. О. Макарова адмирал В. К. Витгефт отменил реализацию плана.

Эсминец «Сердитый» провел ряд смелых атак на японские корабли, пытавшиеся подойти к Порт-Артуру. Успешные действия «Сердитого» были замечены командованием. Лейтенант А. В. Колчак был награжден орденом Св. Анны 4-й степени с надписью «За храбрость», носившимся на морском кортике, в связи с этим получившим название Св. «Анненское оружие».

С гибелью Степана Осиповича Макарова активные действия русского флота, базировавшегося в Порт-Артуре, фактически прекратились. Командование эскадрой принял на себя Алексеев, сразу же отказавшийся от всякой борьбы за инициативу на море.

Началась героическая сухопутная защита Порт-Артура. Колчак был назначен командиром батареи 47– и 120-миллиметровых орудий в секторе Скалистых гор на северо-восточном участке обороны.

25 июля началась бомбардировка Порт-Артура. 6 августа последовал первый штурм крепости. Находясь на наблюдательном пункте, Александр Васильевич Колчак видел, как вслед за огнем артиллерии японская пехота густыми цепями устремилась в атаку. Русские открыли ответный огонь. С огромными потерями враг сумел выйти к проволочным заграждениям. Однако попытка приблизиться к фортам и редутам не увенчалась успехом. Затем последовали вторая, третья и четвертая атаки, которые существенно не изменили обстановку. По оценке Н. А. Левицкого, общие потери японцев на 11 августа под Порт-Артуром достигли 20 тысяч человек, русских – 6 тысяч человек.

6 сентября начался второй штурм Порт-Артура, 17 октября – третий. Положение русских усугублялось тем, что долговременные укрепления Порт-Артура были рассчитаны на снаряды не выше 6-дюймового калибра. Несколько снарядов разорвалось на огневых позициях орудий батареи Колчака. Из строя вышли три 47-мм пушки, погибли три солдата, семь человек получили ранения.

19 декабря после ожесточенного боя, продолжавшегося более девяти часов, японцы овладели Большим Орлиным гнездом. В итоге защитники Порт-Артура потеряли ряд ключевых укреплений. После этого начальник Квантунского укрепленного района генерал Стессель, проявив малодушие, немедленно направил в штаб японской армии своего парламентера. Вечером следующего дня полковник Рейс по поручению Стесселя подписал акт о капитуляции Порт-Артура. На следующий день А. В. Колчак записал в своем дневнике: «Редко кое-где слышны отдельные ружейные выстрелы или отдельные удары взрывов. Порт и город скрылись в густом тумане и дыме горящих судов. Получено вторичное приказание ни под каким видом не открывать первыми огня – очевидно, японцы получили такое же приказание… После полудня стоит мертвая тишина – первый раз за время осады Артура. Вскоре показался перед входом во внутренний рейд «Севастополь». Он стал тонуть, через пять минут исчез под водой. Суда взорвали… Вечером нас известили, что крепость сдалась. Мы получили приказание ничего более не взрывать и не портить… Флот не существует – все уничтожено, вход в гавань прегражден затопленными мелкими судами, кранами и землечерпальными машинами».

329 дней гарнизон Порт-Артура мужественно отражал удары многократно превосходящих сил противника. Проявив непоколебимую стойкость, воинское мастерство, защитники крепости почти на 11 месяцев сковали под ее стенами крупную группировку вражеских войск, насчитывавшую до 200 тысяч человек, а также основные силы японского флота, тем самым оказывали большое влияние на общий ход боевых действий в Маньчжурии. В боях за Порт-Артур неприятель потерял безвозвратно свыше 110 тысяч человек, 15 боевых кораблей. Потери русских войск убитыми и ранеными исчислялись в 27 тысяч солдат и офицеров. Японцы взяли в плен свыше 30 тысяч русских солдат и офицеров. Им было передано 530 орудий, 35 тысяч винтовок, оставшиеся в крепости боеприпасы и запасы продовольствия.

Сразу же после капитуляции Порт-Артура Колчак лег в госпиталь из-за «боли в суставах». Но японцы подняли его с постели и вместе с другими защитниками отправили в лагерь для военнопленных в Нагасаки. Там японское командование предложило больным и раненым пленным пользоваться лечебными учреждениями Японии или же через Соединенные Штаты Америки возвратиться на Родину.

А. В. Колчак избрал второй вариант. Его мужественные действия во время Русско-японской войны были отмечены орденами Св. Анны 4-й степени и Св. Станислава 2-й степени с мечами, а также Золотой саблей с надписью «За храбрость». В 1906 году Колчак получил серебряную медаль «Памяти Русско-японской войны», а в 1914 году – нагрудный знак «Защитник Порт-Артура».

После Русско-японской войны А. В. Колчак продолжил службу на Балтийском флоте. В апреле 1912 года он вступил в должность командира эскадренного миноносца «Уссуриец», который входил в состав 1-й минной дивизии. В марте 1913 года он, по предложению адмирала Н. О. Эссена, принял в командование эсминец «Пограничник». Миноносец был однотипный с «Уссурийцем», но с той лишь разницей, что на нем часто держал свой флаг командующий флотом. В течение лета 1913 года боевая подготовка на Балтике проводилась в соответствии с «Планом операций морских сил Балтийского моря» 1912 года, в котором на случай войны флоту выдвигалась главная задача: защитить Петербург с моря, не допустить высадки десанта. Для обеспечения успешного решения этой задачи предусматривалось создание минно-артиллерийской позиции, первоначально гогландской, а затем нарген-поркалаудской, получившей название центральной. Предполагалось оказать упорное сопротивление на такой заранее подготовленной позиции и не допустить прорыва противника в восточную часть залива.

Депутат Государственной думы Савич вспоминал: «Моряки Балтики активно готовились к войне… Работа кипела по подготовке личного состава, и по подготовке театра войны, и, особенно, по разработке основных идей возможной борьбы. Приятно было видеть эту дружную семью, окружающую любимого и уважаемого адмирала Эссена такою бодрою, такою решительною, такою радостною возможностью жертвенного подвига.

Среди этого кружка лиц – мозг нашего Балтийского флота – я встретил, опять на первых ролях, капитана 1 ранга А. В. Колчака. Он работал больше всех, был душою и мозгом оперативного отдела штаба. И в дружеских интимных беседах в каюте адмирала, где говорили и спорили после еды офицеры его штаба… голос Колчака звучал наиболее веско, с его мнением больше всего считались, он опять пользовался всеобщим уважением и авторитетом. Видно было, что им гордятся, им восхищаются.

Эта репутация была вполне заслуженна. Тут он был в своей сфере, он знал, что он хочет, знал прекрасно людей, своих товарищей, начальников и подчиненных, отлично понимал, что от каждого из них можно ожидать. Он ставил себе определенные, подчас очень смелые, но всегда продуманные цели, правильно оценивал обстановку и умел настоять на выполнении раз поставленных заданий. Он был правою рукой адмирала, его ближайшим и деятельным помощником. Его роль в период подготовки Балтийского флота к войне была огромна».

В сентябре 1913 года Александр Васильевич получил приглашение от начальника Николаевской морской академии прочитать в наступающем учебном году курс лекций по предмету «Служба Генерального штаба во флоте». Колчак принял предложение и зимой 1913–1914 года, будучи в отпуске в столице, прочитал этот небольшой курс. Немного позже он был произведен в капитаны 1-го ранга.

В начале 1914 года А. В. Колчак был назначен командиром флагманского крейсера «Рюрик» и вступил в должность флаг-капитана, то есть начальника оперативной части флота.

С началом Первой мировой войны Балтийский флот перешел в подчинение главнокомандующего 6-й армией. По его приказу от 18 июля на флот возлагалась задача: «Всеми способами и средствами препятствовать производству высадки в Финском заливе». Подтверждением этой задачи, собственно, и ограничились заботы главкома по отношению к флоту.

А между тем командование флотом находилось в полном неведении о политическом положении России об оперативной обстановке на Балтийском театре военных действий. 21 июля Колчак в донесении в Морской генеральный штаб, для передачи «в собственные руки» представителю ВМФ при командующем войсками Северного фронта капитану 1-го ранга В. М. Альтфатеру, писал: «Мы совершенно лишены сведений о противнике. Разведке нашей цена 0. Она ничего путного не дает. Точно так же командующий не имеет даже политической ориентировки…»

Далее в донесении говорилось, что подготовка флота к войне прошла очень хорошо. «Все, конечно, надо отнести на долю Николая Оттовича. Его решимость, его энергия, отсутствие всяких личных соображений определили всю работу флота за последнюю неделю. Я убежден, что мы заслуживаем лучшего флота, чем имеем. С таким адмиралом, имея флот, – что можно сделать или, вернее, что нельзя сделать. Грустно делается, когда видишь наши «главные силы» из четырех стареньких линейных кораблей, четырех жалких «крейсеров» 1-й бригады и четырех, еще более плохих, 2-й бригады. Вчера Николай Оттович развернул свои силы на позиции, и чувство какой-то обиды явилось, глядя на наши старые, утратившие реальную боеспособность корабли. Неужели же мы не заслужили настоящих кораблей; ведь есть у нас и знание, и умение, и качества не хуже, чем у других». Донесение заканчивалось словами: «Последние дни мы ждем боя и хотим его. Долго высидеть на позиции невозможно. Офицеры и команды веселы, и подъем духа у всех большой, но долго его поддерживать нельзя… Вся надежда на Николая Оттовича, и с ним будут драться на чем угодно».

В письме Василию Михайловичу Альтфатеру от 24 июля Колчак высказывал предположение о ближайшем вмешательстве в военные действия Швеции на стороне Германии. Он сообщал, что Эссен – сторонник активных действий против шведов, которые под прикрытием своего нейтралитета тайно поддерживают Германию. Однако главнокомандующий запрещает такие действия со стороны флота. Далее Колчак просил ускорить постройку «новиков» и дать ответ на основной вопрос: «Считает ли главнокомандующий связанными нас с обязательствами не оставлять Финский залив или нет, и когда это обязательство заканчивается».

Большое внимание уделял Колчак организации связи. По его приказу устанавливается четкий прядок прохождения информации от наблюдательных постов до заинтересованных лиц. При обнаружении кораблей противника одним из постов по всему отделению объявлялась боевая тревога. Начальник отделения лично составлял донесение по проверенным данным с подчиненных постов. Телефонисты и телеграфисты передавали его на центральную станцию, в соседние отделения, на батарею, а также в рядом расквартированную воинскую часть и находящиеся вблизи корабли. Результаты разведки морской авиации передавались в штаб флота через посты связи на аэродромах. Ежедневно составлялась оперативная сводка, которая дополнялась данными радиоперехвата и прогнозом погоды. Эти сведения наносились также на карту обстановки, находившуюся у начальника службы наблюдения и связи флота. С ней знакомились командиры соединений и кораблей перед выходом в море.

Первые действия немецких военно-морских сил на Балтике против русских носили преимущественно демонстрационный характер. В последние дни июля крейсера «Аугсбург» и «Магдебург» обстреляли подходные к Финскому заливу маяки Бенгштер и Дагеропт (Кыпу) и пограничные посты у Палангена (Паланги). Еще ранее они поставили минные заграждения у Либавы, не ведая, что она уже эвакуирована. 12 и 13 августа эти же крейсера пытались проникнуть в Финский залив. Обходя свое минное заграждение, поставленное у южного входа в залив, «Магдебург» в густом тумане наскочил на камни у острова Оденсхольм.

Ночью 13 августа с сигнального поста на острове Оденсхольм по телефону донесли в Ревель, что на расстоянии двух кабельтовых в тумане на мели засело четырехтрубное судно, слышится немецкая речь. Адмирал Эссен сразу же направил туда дивизион миноносцев и крейсера «Богатырь» и «Паллада».

Застрявшее на мели судно было немецким крейсером «Магдебург», при осмотре которого русскими моряками была найдена папка с секретными документами и шифрами.

Документы попали в штаб и были переданы для изучения Колчаку. Александр Васильевич очень заинтересовался шифрами. По его предложению неподалеку от Ревеля была установлена приемная радиостанция для прослушивания эфира. В результате была получена ценная информация о планах вражеского командования, позволившая русскому флоту перейти к активным действиям.

В 1915 году в море чаще стали выходить группы крейсеров во главе с адмиралом Эссеном. В ночь под новый год крейсер «Рюрик», ходивший под флагманским флагом, поставил ряд минных заграждений непосредственно у германских берегов. Спустя месяц подобная задача была успешно решена в Данцигской бухте.

В этой операции участвовал и Колчак. Он находился на борту крейсера «Рюрик», входившего в сформированную на поход бригаду из шести крейсеров под командованием начальника отряда заградителей Балтийского моря вице-адмирала Василия Александровича Канина. Бригада во главе с флагманским крейсером «Россия» полностью выполнила боевую задачу. С крейсеров «Россия» и «Рюрик» были поставлены самые удаленные минные заграждения – у мыса Аркона; другие крейсера минировали район к востоку от острова Борнгольм.

Четвертая (Данцигская) миннозаградительная операция, начавшаяся в конце января 1915 года под руководством начальника 1-й минной дивизии контр-адмирала П. Л. Трухачева, уже на первом этапе потерпела неудачу. Флагманский корабль отряда крейсер «Рюрик» в тумане наскочил на подводные камни близ шведского маяка Фаре (к северу от Готланда) и получил пробоину. Отряду пришлось возвращаться на базу. Чтобы не сорвать важную операцию, Колчак испросил разрешения у командующего флотом выполнить ее под своим командованием силами экипажей четырех лучших (типа «Пограничник») эскадренных миноносцев. Эссен дал «добро». Операция проходила в чрезвычайных условиях: ночь, туман, плавающий лед. Из-за невозможности определить место корабли шли по исчислению, временами теряя друг друга из виду. Тем не менее запланированное минное заграждение в Данцигской бухте было поставлено, и 3 февраля все эсминцы благополучно вернулись в Ревель. Эта операция выявила Колчака как перспективного флагмана, способного решать сложные боевые задачи не только на оперативных картах и схемах, но и на практике, в море. Искренне доволен был успехом своего любимца Эссен. Он и не скрывал ни от кого, что возлагает большие надежды на этого офицера.

«В это время Колчак безвыходно жил на корабле, – писал его старый знакомый по заседаниям в Государственной думе Савич. – Я был прикован к Петрограду, и нам не приходилось встречаться. Но о его работе я знал, его роль в войне мне была отлично известна. То, что наш слабый материально флот с первых дней мобилизации все время был на высоте и начеку, что все его операции развертывались по строго определенному плану, доказывало, что тут нет места импровизации, что все было предусмотрено заранее, все продумано, все подготовлено. Чуялась большая, длительная организационная работа, видно было, что Эссен и его штаб много и продуктивно работали. Особенно ответственна была, конечно, работа оперативного отдела штаба и его вдохновителя Александра Васильевича Колчака».

Наступившие в середине февраля сильные морозы сковали льдом прибрежные воды северной Балтики. Активная деятельность Балтийского флота прервалась до весны. В течение зимы Колчак выполнял поручения Эссена: неоднократно бывал на судостроительных заводах в Петрограде, уточняя сроки сдачи флоту новых кораблей (попутно навещал свою семью и Крыжановских), ездил в Барановичи в штаб Верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича для согласования совместных действий армии и Балтийского флота на предстоящую кампанию. Остальное время находился в Гельсингфорсе на «Рюрике».

В начале 1915 года в штаб флота пришел новый флаг-капитан по распорядительной части, капитан 1-го ранга Сергей Николаевич Тимирев. Как бывшие участники обороны Порт-Артура, почти ровесники, к тому же попавшие в плен в Нагасаки, Колчак и Тимирев сблизились по службе. Сергей Николаевич познакомил сослуживца со своей молоденькой женой, которой недавно исполнился 21 год. Так судьба свела Александра Колчака с Анной Васильевной Тимиревой.

А между тем война продолжалась, и в ней активно участвовал и Балтийский флот России. Яркой и в то же время печальной страницей в его деятельности стала операция против выходивших из Стокгольма немецких судов с грузами и сопровождавшего их конвоя. Разведывательная сводка поступила в штаб флота в первых числах мая. Командующий приказал готовиться к походу, и, хотя чувствовал себя неважно (врачи выявили сердечную недостаточность), решил лично его возглавить.

К шведскому берегу направились миноносцы и крейсеры. Ночью русские моряки встретили караван, рассеяли его и потопили конвой и дозорный корабль «Винду».

Но радость победы была омрачена. При возвращении домой на капитанском мостике флагманского корабля скончался Николай Оттович Эссен. Русский флот скорбел о понесенной утрате.

Колчак пережил смерть адмирала как личное горе. Несколько дней он находился в подавленном состоянии, избегал товарищей, даже близких. Он с яростью занимался делами, и они постепенно вернули его к жизни.

В 1915 году германское Верховное командование планировало развернуть широкое наступление на Восточном фронте, чтобы в кратчайший срок нанести поражение русской армии. Главный удар намечалось нанести со стороны Восточной Пруссии и из Галиции. В связи с этим роль боевых действий на Балтийском море значительно возросла. Германский отряд кораблей Балтийского моря, усиленный двумя броненосными крейсерами, четырьмя эскадренными миноносцами и семью подводными лодками, должен был поддерживать фланг сухопутных войск, наступавших вдоль побережья Прибалтики, и продолжать демонстративные действия в северной части Балтийского моря.

К этому времени значительно вырос и русский Балтийский флот. В состав его вошли четыре новых линейных корабля типа «Севастополь» и три эскадренных миноносца типа «Новик». Во второй половине года вступили в строй шесть подводных лодок типа «Барс». Это позволило расширить круг боевых задач флота в кампании. Теперь он должен был не только не допускать немецкие силы в восточную часть Финского залива, но и вести активные действия на морских сообщениях противника. Продолжалось усиление его позиций в районах Финского, Рижского и Ботнического заливов. При этом особое внимание уделялось укреплению центральной минно-артиллерийской позиции. Здесь были установлены противолодочные сети, новые минные заграждения и береговые артиллерийские батареи. Началось оборудование передовой минной позиции между полуостровом Ганге и островом Даго, где было поставлено 745 мин. Многое сделали балтийцы по укреплению позиций в Або-Аландском районе, в Рижском заливе и в районе Моонзундских островов.

С наступлением в Лифляндии заметно активизировалась и деятельность флота. Немецкие корабли безуспешно пытались прорваться в Ирбенский пролив, высадить десант и блокировать минными заграждениями и развернутыми на позиции подводными лодками выходы русских кораблей в Балтику. Крейсера, миноносцы и подводные лодки Балтийского флота – теперь его возглавлял вице-адмирал В. А. Канин – в течение всей кампании 1915 года без труда выходили в открытое море, при этом осуществляли минные постановки, обстреливали побережье, занятое противником, вступали в артиллерийские дуэли с его кораблями.

19 июня, возвращаясь после безуспешного огневого налета на Мемель, русский отряд под командованием контр-адмирала М.К… Бахирева в составе крейсеров 1-й бригады и нескольких приданных к ним эсминцев атаковал у Готланда немецкие корабли: крейсер «Аугсбург», три миноносца и минный заградитель «Альбатрос». Крейсер и миноносцы противника скрылись в тумане, а «Альбатрос», объятый пламенем, выбросился на берег шведского острова Эстергарне (к востоку от Готланда). На пути к Финскому заливу отряд Бахирева обнаружил еще два неприятельских крейсера и четыре миноносца. Не решаясь сблизиться с противником на короткую дистанцию, видимо, из-за недостатка снарядов, Бахирев упустил возможность разгромить врага, нанеся, однако, повреждение крейсеру «Роон». В Готландском сражении участвовал и Колчак: это подтверждают следующие строки письма, адресованного ему Альтфатером 22 июня: «Дорогой Александр Васильевич. Прежде всего от всей души поздравляю Вас с успешной операцией, одним из главных инициаторов которой явились Вы. Не знаю ее подробности, но то, что произошло, позволяет с уверенностью сказать, что все было проделано по всем правилам искусства».

В начале сентября 1915 года обязанности начальника минной дивизии П. Л. Трухачева, вывихнувшего ногу при сильной качке, Канин передал Колчаку. К нему в подчинение перешли и Морские силы Рижского залива. В то время приморский фланг немецких войск доходил до курортного местечка Кемери. Для того чтобы приостановить движение немцев к Риге, Колчак и командующий 12-й армией генерал Радко-Дмитриев разработали план совместных действий армии и флота. К этому времени неприятель уже захватил Кемери. Выполняя этот план, части 12-й армии при огневой поддержке канонерских лодок и эсминцев выбили войска противника из Кемери с большими для него потерями и приостановили наступление на Ригу. 7 октября под руководством Колчака была выполнена смелая операция по высадке морского десанта в немецкий тыл в районе мыса Домеснес (Калкасрагс). Десантный отряд навел панику на неприятеля, уничтожил роту немцев, разрушил все мосты и объекты военного назначения и благополучно вернулся на корабли. За эту операцию Колчак по представлению генерала Радко-Дмитриева был награжден Георгиевским орденом 4-й степени. Кроме того, он был удостоен ордена Владимира 3-й степени с мечами и подарка «из кабинета его императорского величества».

Вступив в должность начальника минной дивизии (а это произошло в середине ноября), Колчак задумал поставить минные заграждения у Либавы и Мемеля. 24 декабря, в сочельник, он на «Новике» в сопровождении двух таких же новых эсминцев вышел из Ревеля. Операция, однако, сорвалась. По выходе из Финского залива один из эсминцев – «Забияка» – подорвался на мине, и его, полузатопленного, пришлось буксировать обратно на базу. Это была первая неудача, постигшая Колчака на Балтике.

В январе 1916 года наступили сильные морозы, и образовавшийся толстый лед в заливах и прибрежных районах моря прервал навигацию. Балтийский флот завершил свою боевую деятельность в кампанию 1915 года с неплохим итогом. Германский флот потерял (больше всего от русских мин): броненосный крейсер, 2 легких крейсера, 7 миноносцев, 9 тральщиков, 5 сторожевых кораблей, подводную лодку, прорыватель заграждений и 26 транспортов. Потери русского флота были намного меньше: 2 канлодки, 2 минзага, 3 тральщика, подводная лодка и 5 транспортов. Совокупные потери военного и транспортного флотов составили: у Германии – 83 500 тонн, у России – 17 800 тонн.

С начала 1916 года Балтийский флот перешел в непосредственное подчинение Ставке Верховного главнокомандующего, при которой был образован Морской штаб. Командующий флотом приобретал большую свободу действий и мог по своему усмотрению использовать корабли всех классов. Главную задачу флота – защищать столицу – Ставка оставила без изменений. В то же время разработанный штабом флота по ее директиве оперативный план на кампанию 1916 года предусматривал как усиление обороны Финского залива (путем создания дополнительной минно-артиллерийской позиции по линии остров Эре – мыс Тахкона), Моонзундского и Або-Аландского районов, так и активные действия флота: продолжение минных постановок в водах и на коммуникациях противника, уничтожение его отдельных кораблей и небольших отрядов в открытых боях и расширение масштабов боевого использования подводных лодок.

Минная дивизия к 1916 году состояла из семи дивизионов, укомплектованных не полностью. В первые три входили (по мере вступления в строй) эсминцы типа «Новик», а четыре других составляли разнотипные миноносцы. По дивизиону эсминцев имели отряд судов Або-Аландской позиции и дивизион сторожевых судов. Начальник минной дивизии капитан 1-го ранга Колчак зимой находился в Ревеле, изредка выезжая в Петроград, где проживала его семья.

28 марта А. В. Колчак из Ревеля на ледоколе вышел в море. До Моонзунда его сопровождали три ледокола, затем один из них с осадкой, превышающей глубину Моонзундского морского канала, вернулся в Ревель, а два других прошли за флагманом в Рижский залив. Спустя неделю Александр Васильевич получил телеграмму от командующего Балтийским флотом, в которой сообщалось, что «высочайшим» приказом капитан 1-го ранга Колчак производится в контр-адмиралы с оставлением в должности начальника минной дивизии и командующего Морскими силами Рижского залива.

По мере освобождения от льда Рижского залива развертывались и его Морские силы: линкор «Слава», миноносцы, канонерские и подводные лодки. 23 апреля был дополнительно заминирован и загражден баржами Ирбенский пролив, а для артиллерийского прикрытия этого комбинированного заграждения на мысе Церель (Сырве) началось строительство батареи. В конце мая Морские силы Рижского залива произвели первые проверочные стрельбы по берегу. Тогда же минный заградитель «Урал» приступил к минным постановкам в Ирбенском проливе. Всего в 1916 году здесь дополнительно было поставлено около 5,5 тысяч мин. Производились работы по сооружению артиллерийских батарей на островах Эзель и Даго. Командование флота усилило морские силы Рижского залива старым линейным кораблем «Цесаревич», двумя броненосными и двумя легкими крейсерами. В Ботническом заливе было поставлено 800 мин. На Або-Аландских островах дополнительно установили 12 батарей.

Около 22 часов 31 мая отряд Трухачева находился между шведским маяком Лансорт и банкой Коппарстенарне, примерно в 50 милях к северу от острова Готланд. Впереди отряда в кильватерном строю шли три эсминца: «Новик», «Победитель» и «Гром» во главе с контр-адмиралом Колчаком. За ними, тоже в кильватерной колонне, следовали крейсера «Богатырь», «Олег» и «Рюрик», охраняемые справа и слева эсминцами 6 дивизиона (по четыре с каждой стороны). В 23 часа 23 минуты на подходе к бухте с эсминцев был обнаружен караван противника из 13 транспортов, шедших в охранении конвоя вдоль шведского берега на юг. Все суда и корабли охранения не соблюдали светомаскировку и отчетливо различались в ночной темноте.

Увеличив ход до 30 узлов, русские миноносцы быстро нагнали караван. Учитывая, что конвой был шведский, Колчак решил предупредить его двумя выстрелами. Однако шведские военные корабли не только не оставили конвоируемые суда, но и предприняли попытку атаковать русские эсминцы. В 23 часа 38 минут «Новик», «Победитель» и «Гром» по сигналу флагмана открыли залповый огонь. В итоге боя, длившегося 37 минут, противник потерял вспомогательный крейсер «Герман», два вооруженных траулера и пять транспортов. Остальные корабли и суда укрылись в шведских территориальных водах. Огонь же неприятеля был малоэффективен и никакого вреда русским эсминцам не причинил. 2 июня отряд благополучно пришел к своим берегам.

Нападение русских морских сил на конвой «нейтральной» Швеции и транспорты противника близ Норчепингской бухты произвело сильное впечатление на шведов и самих немцев и заставило на некоторое время прервать морские перевозки. В дальнейшем свои транспортные суда немцы стали сопровождать более усиленным конвоем. Блестящий же успех русских моряков еще выше поднял авторитет Колчака как боевого адмирала.

Вернувшись в Рижский залив, Колчак продолжил подготовку вверенных ему Морских сил для использования их огневой мощи против неприятеля, занимавшего юго-западное побережье залива. Получив от командования 12-й армии уточненные данные о месте сосредоточения противника на приморском участке фронта, начальник минной дивизии выделил три группы кораблей артиллерийской поддержки, определив для каждой из них огневую позицию. 19 июня по согласованию с сухопутным командованием эти группы кораблей приступили к систематическому обстрелу приморского фланга неприятеля.

21 июля 1916 года А. В. Колчак получил телеграмму, в которой сообщалось о назначении его командующим Черноморским флотом с производством в вице-адмиралы. Убывая к новому месту службы, Александр Васильевич, за невозможностью побывать на каждом корабле лично, оставил в штабе минной дивизии прощальное письмо с просьбой довести его содержание до офицерского состава и команд, бывших в его подчинении. В нем говорилось:

«Великую милость и доверие, оказанные мне государем императором, я прежде всего отношу к минной дивизии и тем судам, входящим в состав Рижского залива, которыми я имел честь и счастье командовать. … Лично я никогда не желал бы командовать лучшей боевой частью, чем минная дивизия с ее постоянным военным направлением духа, носящим традиции основателя своего покойного ныне адмирала Николая Оттовича. И теперь, прощаясь с минной дивизией, я испытываю те же чувства, как при разлуке с самым близким, дорогим и любимым в жизни».

Письмо заканчивалось выражением надежды, что дальнейшая боевая работа дивизии увенчается «славой воинской и даст счастье увидеть победное окончание войны».

Побыв день с семьей в Гатчине, Колчак выехал в Могилев, в Ставку, с намерением оттуда следовать к новому месту службы. В Могилев он приехал 29 июля, где и состоялась встреча нового командующего Черноморским флотом с начальником штаба Ставки генералом М. В. Алексеевым. «В течение полутора или двух часов, – вспоминал Александр Васильевич, – он подробно инструктировал меня об общем политическом положении… разъяснял мне вопросы чисто военного характера, соглашения, которые существовали между державами в это время. Затем, после выяснения интересующих меня вопросов, я явился государю. Он меня принял в саду и очень долго, около часа, информировал относительно положения вещей на фронте, главным образом в связи с выступлением Румынии…

– Мы должны, – подчеркнул Верховный главнокомандующий, – предусмотреть разработку двух вариантов действий: поддержку будущего фронта, наступающего по западному берегу Черного моря, и самостоятельной операции на Босфоре».

Обладание черноморскими проливами, как одну из главных целей своей политики, Россия ставила еще до начала войны с Германией и отразила это в тайных договорах с союзниками. Но Англия и Франция сами были не прочь завладеть Дарданеллами и Босфором и с этой целью весной 1915 года, под предлогом помощи России, предприняли попытку захватить их вместе с Константинополем силами морского десанта. Российское правительство, опасаясь вероломства союзников, потребовало от них гарантий, что проливы, Константинополь и прилегающие к проливам побережья будут переданы России. Соглашаясь с этими требованиями, союзники тем не менее не оставляли попыток прибрать проливы к своим рукам. Однако их десантные операции наталкивались на стойкую турецкую оборону и успеха не имели.

Заветную проблему проливов в России вознамерились решить своими силами в связи с предполагаемым осенним выступлением Румынии на стороне Антанты. Планом Ставки, разработанным на этот случай, намечалось продвижение русских войск вдоль западного берега Черного моря, форсирование ими пролива Босфор и дальнейшее развитие боевых действий на территории Турции для захвата всей проливной зоны. Черноморский флот должен был содействовать наступлению армейских соединений десантными операциями, огнем корабельной артиллерии, захватом Босфора и ударом по Константинополю.

Беседа с императором оставила у Александра Васильевича приятное впечатление, в частности, его представление о положении фронтов. Объяснялось это общеизвестной зрительной памятью Николая II, цепко удерживавшей оперативную обстановку на штабных картах. Особенно он очаровал адмирала своим обхождением, подкупающей простотой и обаятельностью.

До этой встречи Колчак не считал себя большим почитателем государя. Конечно, в военной присяге, которую он принимал в юности, есть слова об особе императора, но они не задевали душу и скорее воспринимались как торжественный, но формальный акт.

Получив в Морском штабе Ставки информацию об оперативной обстановке на Черном море и выслушав ряд рекомендаций и советов помощника морского министра, начальника Морского генерального штаба адмирала А. И. Русина, новый командующий Черноморским флотом выехал в Севастополь.

В штабе флота с положением дел Александра Васильевича ознакомил вице-адмирал, бывший командующий этим флотом адмирал А. А. Эбергард. В совещании участвовал флагман-капитан штаба, а также другие должностные лица. Из беседы с ними он уяснил, что первейшей задачей флота являлось обеспечение Черноморского побережья от периодических набегов быстроходных германских крейсеров «Гебен» и «Бреслау», ставивших в тяжелое положение весь русский транспорт на море и в его портах. Не менее опасными становились подводные лодки противника, недавно прошедшие через Босфор и частично базирующиеся на Варну. Вторая задача – организация транспортов с целью обеспечения боевых действий Кавказской армии, подготовка и осуществление десантных операций в ее интересах. Не забывал Колчак и о перспективных задачах, поставленных ему императором Николаем II в Ставке: десант на Босфор, удар по Константинополю, вывод Турции из войны.

Вице-адмирал А. В. Колчак официально вступил в должность командующего Черноморским флотом 9 июля. В своем приказе по этому поводу он отметил, что принял командование «повелением государя императора», что до прибытия в Севастополь «имел счастье получить его указания по предстоящей деятельности». Приказ заканчивался фразой: «Пусть каждый из нас помнит, что государь император верит, что Черноморский флот, когда ход событий войны приведет к решению исторических судеб Черного моря, окажется достойным принять участие в этом решении».

Буквально через несколько минут как был поднят флаг нового командующего, поступило радиосообщение о выходе из Босфора крейсера «Бреслау». Было примерно 11 часов вечера. Адмирал вызвал ближайших помощников, разобрал по карте вероятное направление его движения, приказав одновременно готовить к выходу в море флагман, дредноут «Императрица Мария», крейсер «Кагул», шесть миноносцев.

Встреча с «Бреслау» произошла в 3 часа пополудни. Противник деpжал куpс на Новороссийск – в главную базу снабжения Кавказской армии. От боя кpейсеp уклонился и тотчас же повернул обpатно. «Я гнался за ним до позднего вечера, – вспоминал Колчак, – нас разделила наступившая тьма и начавшаяся гроза. Я имел возможность открыть по нему огонь с предельной дистанции, приблизительно 11–12 миль, но понимал, что этот огонь действительным не будет». И хотя гpомкой победы не получилось, pезультат у той погони все же был.

Обласканный начальством, полный творческих планов, Александр Васильевич энергично взялся за дело. Обстоятельно разобравшись в положении вещей на флоте, он обнаружил ряд недостатков и упущений в организации борьбы с противником (особенно минной), в боевой подготовке личного состава, использовании боевых сил и средств флота. До его прибытия на флот мины на Черном море ставились лишь в своих водах, в основном на подступах к собственным базам и портам и не использовались для заграждения прибрежных вод и коммуникаций противника. Личный состав флота не имел опыта минных постановок и вообще плохо владел минно-торпедным оружием. Неважно была поставлена у черноморцев и стрельба корабельной артиллерии. Из-за плохой организации нерационально излишне использовались боевые корабли для конвоирования транспортных судов.

Новый командующий флотом принял ряд мер для усиления охраны водных районов баз и портов. Он приказал производить траление фарватеров перед выходом кораблей в море, использовать другие предохранительные меры, в том числе противолодочное маневрирование кораблей. Колчак распорядился расширить программу учебных торпедных и артиллерийских стрельб не только отдельными кораблями, но и соединениями.

«Неприятельский флот, державшийся до сего времени относительно пассивно, непрерывно усиливается подводными лодками, – доносил он чеpез неделю в Ставку. – Если Черноморский флот будет долгое время привязан к восточной части моря для прикрытия операций приморского фронта и, таким образом, будет принужден перейти к оборонительной деятельности, то флот неприятеля, получив длительную передышку, снова оживит свою деятельность, и это выразится нападением его судов на порты и транспортный флот Лазистанского района. Длительное пребывание частей флота в этом районе, где нет оборудованных баз, приведет к изнашиванию нежных механизмов малых судов и невозможности выполнить свое назначение, когда для того наступит время. Операция Вице-Ризе привела к выводу из строя почти всех миноносцев, здесь действовавших. То же самое нужно сказать и о транспортах, которые, будучи предназначены для крупных десантных операций, подвергаются здесь риску потери как от ударов неприятеля, так и от случайностей навигационного характера».

Таким обpазом, по мнению А. В. Колчака, пеpекpытие доступа геpманским кpейсеpам и подводным лодкам в Чеpное моpе становилось важнейшей стратегической задачей флота. Решить ее можно было лишь блокадой анатолийских коммуникаций и Босфоpа. Учитывая сравнительно небольшие глубины пролива, адмирал Колчак намеpевался поставить в его горле отдельные мины и полукругом в 20–40 кабельтовых от выхода основное заграждение – три минных поля по две минные линии в каждом. Выполнение первой возлагалось на подводный минный заградитель «Краб», второй – на 1-й дивизион эсминцев. Отряд прикрытия, в который вошли два новых линкора, миноносцы противолодочного охранения и две подводные лодки, с выходом кораблей-постановщиков к Босфору должен был развернуться севернее района миниpования. Подводным лодкам надлежало занять позиции у Босфора до прибытия туда кораблей-постановщиков, выставить условные огни и служить плавучими маяками, по которым перед началом операции можно было определять свои места. Постановка мин намечалась ночью. Пользоваться радио миноносцам категорически запрещалось.

Посланная на разведку к Босфору подводная лодка «Нерпа» установила, что ночью можно подойти к берегу незаметно. «Краб» за сутки выставил в горле Босфора две линии по 13 мин в каждой. Со 2 августа эсминцы совершили под прикрытием бригады линкоров три похода к проливу и поставили 820 мин.

Тем временем на море активизировались действия германских подводных лодок. Александр Васильевич приказал осуществить до середины сентября дополнительную постановку на флангах основного заграждения в 3–4 кабельтовых еще 780 мин. В октябре, когда противнику удалось протралить прибрежные фарватеры, для подновления минных заграждений были использованы тральщики – паpовые шхуны типа «Эльпидифор», имевшие малую осадку. Минное сpажение пpодолжалось…

Всего же осенью 1916 года Черноморский флот произвел у Босфора 17 минных постановок, выставил в общей сложности 4 тысячи мин различных образцов, а также около 900 мин у Варны. В итоге германское командование перестало посылать в Черное море не только крейсера «Гебен» и «Бреслау», но и свой подводный флот. Минная блокада даже вынудила Турцию с конца 1916 года завозить уголь в Константинополь из Германии. На русских минах подоpвались миноносец, канонерская лодка, подводная лодка UB-46, несколько тральщиков, два транспорта, большое количество малых паровых и парусных судов.

Крупный оперативный успех был налицо. Правда, полностью закрыть минами выход из Босфора в Черное море не удалось. Отдельные суда пpотивника все же прорывались. Тогда против них использовались подводные лодки и эскадренные миноносцы. Так, в 23 часа 28 сентября, например, командиp подводной лодки «Тюлень» старший лейтенант М. А. Китицын обнаружил в фаpватеpе Босфора силуэт большого судна. Опасаясь мин, турецкий транспорт «Родосто» шел сравнительно далеко от берега и лодки. Русские моряки, умело маневрируя, приблизились к объекту атаки на 8 кабельтовых и открыли стрельбу из двух коpмовых орудий. От меткого попадания на транспорте возник пожар.

После часового боя осталось только 7 снаpядов к 47-мм оpудию. Торпед лодка не имела и, чтобы действовать наверняка, она подошла к транспорту на 3 кабельтовых и произвела еще 6 выстрелов. Очаг возгоpания стpемительно pазpастался, вышло из строя рулевое управление. Туpецкие моряки выбрасывались за борт. Тогда лодка вплотную подошла к транспорту. На его палубу высадились старшина мотористов-дизелистов Я. С. Дементьев, боцман С. Ф. Иваньков, мотористы-дизелисты И. Т. Романов и Г. Н. Кременецкий. Им удалось спpавиться с огнем, устpанить повреждения. Через 40 часов русские подводники привели свой трофей в Севастополь. За отвагу и мужество, проявленные в этом бою, многие матросы были награждены Георгиевскими крестами и медалями. Их вручал героям адмирал Колчак.

Осенью командующий флотом активизиpовал доставку подкpеплений Кавказской армии, действующей на побережье Лазистана. Cудами флота было перевезено из Новороссийска и Мариуполя в около 60 тысяч солдат и офицеров, большое количество оружия и снаряжения. Конвои включали от 20 до 30 транспортов, а также силы противолодочного охранения и прикрытия (линкоры, крейсеры, эсминцы). Для воздушной разведки и поиска подводных лодок противника привлекались авиатранспорты.

На театpе военных действий было достигнуто и тактическое взаимодействие между Пpимоpской гpуппой сухопутных войск и Батумским отpядом коpаблей. Этому в немалой степени способствовали подчинение сухопутных и морских сил одному начальнику, организация надежной связи, обмен офицерами связи. Здесь впервые стали применяться радиосвязь для корректировки с берега артиллерийского огня и десантно-высадочные средства.

9 октября 1916 года болгары заняли порт Констанцу. В нем были сосpедоточены огpомные запасы нефти, бензина и кеpосина, котоpыми пользовался и pусский Чеpномоpский флот. После безуспешных попыток соединений Румынского флота отбить порт Ставка приказала уничтожить стpатегические склады. Посоветовавшись с начальником штаба, адмирал Колчак решил выслать небольшой отpяд: крейсер «Память Меркурия» в сопровождении миноносцев «Поспешный», «Счастливый» и «Дерзкий».

19 октября крейсер «Память Меркурия» начал обстрел порта с расстояния 50 кабельтовых. В дыму трудно было разглядеть, сколько цистерн уничтожено. А вскоре акустики услышали шумы винтов подводной лодки противника. Ответный огонь откpыла береговая батарея. Крейсер, маневpиpуя в стесненном минными заграждениями районе, отошел в море.

Спустя сутки в 6 часов 20 минут он вновь приблизился к pумынскому берегу, но тепеpь в сопровождении миноносцев «Пронзительный», «Живой» и «Жаркий». Их уже ждали. Береговая батарея открыла огонь. Появились два гидросамолета и начали сбрасывать бомбы. «В 7 часов 12 минут, – записано в судовом журнале, – с мостика увидели торпеду, шедшую в носовую часть корабля. Правая машина была остановлена, и руль положен право на борт. Торпеда прошла в нескольких саженях от борта и затонула, оставив на воде характерные круги. Вскоре за кормой открылся перископ подводной лодки. В 7 часов 30 минут крейсер вышел на линию заграждений. В 8 часов 30 минут последовала вторая атака гидроплана, вновь сбросившего десять бомб. Последние легли так близко, что на палубе были найдены осколки. В 1 час дня «Память Меркурия» был у порта Мангалия и обстрелял его, выпустив 404 снаряда в течение 40 минут».

Крейсер и миноносцы взяли куpс на Севастополь. Зарево пожара в Констанце было видно с расстояния до 70 миль. Потушить его удалось лишь через 10 суток.

Не все нpавилось Александpу Васильевичу в оpганизации службы наблюдения, оповещения и связи. Со штабом он наметил меры по устранению pяда недостатков. Были развернуты дополнительные посты в районе устья Дуная и по Кавказскому побережью, укомплектована нештатная особая команда обеспечения связи между флотом и сухопутными войсками.

Особое внимание уделялось организации наблюдения и связи в пунктах высадки у Тpапезунда пеpевезенных по моpю из Маpиуполя 123-й и 127-й пехотных дивизий. Здесь была наибольшая опасность подвергнуться атакам вражеских кораблей. Пункты высадки разбивались на участки, каждый из которых имел сигнальный пост для связи с транспортами, телефонную станцию и сеть полевого кабеля для связи с соседними участками. В специально разработанной инструкции говорилось: «Радиограммы даются только в совершенно необходимых случаях, в краткой и точной форме. По всем вопросам, связанным с высадкой и требующим решения, частные начальники сносятся только с начальником высадки и во время ее производства, и только он сносится с командующим флотом. В случае начала работы радио начальника высадки все остальные станции прекращают свою работу».

Лучше стала работать радиоразведка. 15 сентября, например, было перехвачено сообщение турецкой береговой радиостанции о протраленном фарватере в минном заграждении на подходах к Босфору. Благодаpя этим данным русские миноносцы вновь поставили мины, на которых подорвался турецкий транспорт. 21 декабря тем же обpазом стало известно время подхода двух канонерских лодок противника к мысу Кара-Бурун. Тут их заблаговpеменно встpетил крейсер «Память Меркурия» и потопил.

Ужесточались тpебования к скрытности радиопеpеговоpов. Инструкцией по радиосвязи кораблей с радиостанцией в Севастополе от 25 августа 1916 года предписывалось каждому кораблю иметь по два позывных (например, НТ, Л 61 и др.), которые менялись при передаче новой радиограммы.

Во второй половине ноября 1916 года А. В. Колчак взялся за подготовку «большой Босфорской операции». Проект разработанного им плана был направлен в Ставку, где получил принципиальное одобрение. В его распоряжение выделили дивизию «ударного типа», состоящую в основном из фронтовиков. Командовал ею генерал А. А. Свечин. Штаб возглавлял полковник Генерального штаба А. И. Верховский. Дивизия предназначалась в первый эшелон десанта на турецкий берег. Однако неудачи на Румынском фронте, а затем февральские события 1917 года вынудили отказаться от операции.

Командующий охраной побережья в полосе Судак – Керчь капитан 1-го ранга Н. И. Кришевский так описывает ноябрьские события 1916 года, когда шла интенсивная подготовка Босфорской операции и, в частности, формирование специальной морской дивизии:

«У адмирала Колчака, где мне часто приходилось бывать по делам службы на «Георгии», отношение к дивизии было самое благожелательное. В то время Черноморский флот, пополненный дрендоутом и в ожидании следующего, который заканчивался в Николаеве, представлял для Черного моря уже грозную силу, и «Гебен» был загнан в Константинополь, а подводные лодки дальнего плавания постоянно сторожили его выход у Босфора. Мечта адмирала была – Константинополь…

Я помню как-то мне пришлось быть на «Георгии» у начальника штаба, когда в его каюту вошел адмирал Колчак.

Высокий, бритый, с англизированным лицом, с пронизывающим взглядом, адмирал был так далеко от тихого старичка адмирала Эбергарда, который до него командовал флотом, такой энергией и волей веяло от его сурового лица, что невольно верилось его словам и надеждам.

– Первый полк мы назовем Царьградский, – сказал адмирал, слегка грассируя, – второй – Нахимовский, третий – Корниловский, четвертый – Истоминский. Первый полк – наша идея, а славные имена дадут дивизии былые севастопольские традиции… Морские знаменные флаги будут вашими знаменами. Мы создадим настоящую морскую пехоту, лихую и знающую десантное дело…

Адмирал работал невероятно много: то проводил время сутками в штабе, не выходя с «Георгия», то садился на миноносец, поднимал сигнал «следовать за адмиралом» и вел эскадру за «Гебеном», то проводил детальный и всегда внезапный смотр какого-нибудь из кораблей или же появлялся в госпитале, на батареях, всегда неожиданно, но всегда продуктивно. Офицеры и матросы подтянулись, в мертвое до того времени тело флота вошла душа с крепкой волей, появился хозяин, которого уже уважали, боялись и любили – все свойства, необходимые вождю».

А время шло. Наступил роковой для России 1917 год.

25 февраля командующего Черноморским флотом вызвал в Батум главнокомандующий Кавказской армией великий князь Николай Николаевич. Там проходило совещание по вопросу оборудования портов кавказского побережья и устройства Трапезундского порта – главной базы снабжения русской армии на занятом ею анатолийском побережье Турции. Возвратившись, командующий Черноморским флотом получил шифровку из Ставки с требованием усилить бдительность в связи с беспорядками, возникшими в Петрограде.

Вторая шифровка, полученная 2 марта от начальника штаба Ставки М. В. Алексеева, привела Колчака в полное замешательство. В ней с недомолвками высказывались соображения, что «войну можно продолжить лишь при выполнении предъявленных требований относительно отречения от престола в пользу сына при регентстве Михаила Александровича». И далее: «Если Вы разделяете этот взгляд, то не благоволите ли телеграфировать свою верноподданническую просьбу его величеству через Главкосева, известившего меня…»

Из срочно наведенных справок Колчак узнал, что телеграммы Николаю II с предложением отречься от престола уже выслали Николай Николаевич, все другие главнокомандующие фронтами и новый командующий Балтийским флотом Непенин.

Колчак оказался в весьма затруднительном положении. Послать подобную телеграмму своему бывшему монаршему покровителю за все то доброе, что он ему сделал, было бы черной неблагодарностью. В то же время стать в оппозицию к членам нового правительства было бы крайне неразумно и рискованно. Отказавшись от отправки телеграммы непосредственно Николаю, Колчак в то же время известил Алексеева, что предложение всех командующих «принял безоговорочно».

4 марта командующий Черноморским флотом был вызван к прямому проводу. Передавалась шифровка из Морского генерального штаба. В начале короткий текст перемежался с цифрами шифра, потом открытым текстом сообщалось: «Второго марта государь отрекся в пользу Михаила Александровича за себя и за наследника…» Передача неожиданно прервалась. Опасаясь, что случайный обрыв провода могут истолковать на флоте как попытку командующего скрыть от народа факт отречения царя, Колчак, не ожидая восстановления связи с Морским генштабом, приказал готовить офицеров и команды к принятию присяги на верность новому императору Михаилу II. Но через некоторое время неисправность на линии устранили, и из продолженной передачи из Петрограда выяснилось, что от престола отказался и Михаил Александрович. В конце передачи, под которой стояла подпись начальника штаба адмирала Капниста, говорилось, что манифесты будут объявлены сегодня, 4 марта.

Получив телеграмму о переходе власти в Петрограде к Временному комитету, Колчак приказал до выяснения положения прекратить всякое сношение Крыма с остальной Россией. Он считал довести войну до победного конца «самым главным и самым важным делом, стоящим выше всего, – образа правления и политических соображений». Александр Васильевич писал тогда: «Занятия, подготовка и оперативные работы ничем не были нарушены, и обычный режим не прерывался ни на час. Мне говорили, что офицеры, команды, рабочие и население города доверяют мне безусловно, и это доверие определило полное сохранение власти моей как командующего, спокойствие и отсутствие каких-либо эксцессов. Не берусь судить, насколько это справедливо, хотя определенные факты говорят, что флот и рабочие мне верят».

8 марта командующий Черноморским флотом отправил в Петроград телеграмму: «Экстренно. Военная Генмор Балтийскому флоту. Сорганизованные офицеры в полном составе все солдаты гарнизонов матросы Черноморского флота и ратники морского ополчения во главе с командующим флотом достигнув братского единодушия призывают вас во имя блага и светлого будущего нашей дорогой обновленной родины к полному сплочению для скорейшей победы над дерзким врагом шлем своих избранных делегатов офицеров, солдат и матросов в Петроград приветствовать новое правительство и обновленный строй. Колчак».

На «Приказ № 1» Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Колчак отреагировал созывом морского собрания и выступлением на нем с речью. Он призвал офицеров «сплотиться с командой» и напрячь усилия для успешного завершения войны. Было предложено организовать на кораблях комитеты из офицеров и матросов для поддержания дисциплины и боеспособности. Учрежденный в те дни ЦИК Совета депутатов был подчинен командующему флотом. «Десять дней, – писал адмирал, – я занимался политикой и чувствую к ней глубокое отвращение, ибо моя политика – повеление власти, которая может повелевать мною. Но ее не было в эти дни, и мне пришлось заниматься политикой и руководить дезорганизованной истеричной толпой, чтобы привести ее в нормальное состояние и подавить инстинкты к первобытной анархии».

Телеграмма Колчака о признании и приветствии Временного правительства всем личным составом Черноморского флота и севастопольского гарнизона была восторженно воспринята военным и особенно морским командованием. В то время, когда на Балтийском флоте продолжались бурные революционные выступления матросов, солдат и рабочих портов, эта телеграмма оказала неоценимую поддержку властям. Впоследствии на допросе Колчак не без гордости заявил, что первым признал Временное правительство. И надо добавить к этому, что идею поддержки нового буржуазного правительства он сумел внушить матросским, солдатским и рабочим массам на Крымском побережье. За счет этого ему удалось сохранить порядок на кораблях, в частях, на заводах, в мастерских, жилых кварталах Севастополя, Николаева, Одессы и других приморских населенных пунктах, избежать серьезных нарушений воинской дисциплины и разных эксцессов. Он первым добился и принятия личным составом флота присяги новому правительству. Слова присяги Александр Васильевич произнес перед строем свободных от вахт и дежурств офицеров своего флагманского корабля.

В первые три недели после свержения царского режима матросы-черноморцы, солдаты и рабочие проявили лояльность по отношению к командующему и почти беспрекословно выполняли приказы и распоряжения не только его, но и своих непосредственных командиров. Этому способствовали высокий личный авторитет Колчака, а главное, надежная и крепкая опора и поддержка его со стороны эсеро-меньшевистского руководства Совета и комитетов. Представители соглашательских партий, разделявшие взгляды Колчака вести войну «до победного конца», усиленно распространяли в массах идеи революционного оборончества. И надо сказать, они достигли желаемого для себя результата: флот, армейские приморские части и население Крыма в первые месяцы 1917 года почти полностью находились под эсеро-меньшевистским влиянием.

Современники так описывают один из колоссальных митингов, на который в полдень 18 апреля 1917 года собрались несколько тысяч матросов. В цирке, где играл оркестр, заседал президиум Совета рабочих и солдатских депутатов. Раздался звук колокольчика, и председатель Конторович отчетливо произнес:

– Слово принадлежит командующему флотом товарищу адмиралу Колчаку…

Настала мертвая тишина, и когда во весь свой рост поднялся, опираясь на барьер ложи, адмирал Колчак, то цирк разразился неистовыми аплодисментами, и не скоро адмирал смог начать свою речь. В своей красиво построенной речи, понятным и простым языком, адмирал нарисовал картину развала армии, нарисовал то печальное и позорное будущее, что ожидает страну при поражении, объяснил вековые тяготения России к Константинополю и те последствия, что принесет его завоевание. Он сказал, что благодаря своей сознательности, во всей России только Черноморский флот сохранил свою мощь, свой дух, веру в революцию и преданность родине. И теперь – долг флота из своей среды выделить тех, кто сумеет увлечь за собой армию на те подвиги, что «сказкой казарменной стали».

Бесконечные аплодисменты раздались в ответ на слова адмирала. Был такой подъем, такой взрыв искреннего патриотизма, что снова поверилось в русский народ, снова казалось, что не все потеряно. Тогда родилась «Черноморская делегация», которая в числе нескольких сот матросов, морских и сухопутных офицеров увлекла за собой полки на галицийском фронте и в большинстве погибла во главе этих полков.

Стабилизировавшаяся внутриполитическая обстановка на Юге позволила командованию Черноморского флота проверить готовность его отразить нападение врага и продолжить подготовку Босфорской операции. Обеспокоенный немецкими передачами, в которых сообщалось о политической борьбе, раздиравшей Балтийский флот, и о возможной в связи с этим попытке немцев внезапно напасть на русские морские силы, Колчак организовал демонстрационный выход части флота в море. Проследовав к Босфору, русские моряки не обнаружили никаких признаков активных действий противника и, удовлетворенные спокойной обстановкой на море, вернулись в Севастополь. Блокаду Босфора продолжали поддерживать эсминцы и подводные лодки.

Босфорскую операцию предполагалось проводить с частями Румынского фронта. О ней или, вернее, о важности турецких проливов для России говорилось много, и не только частными лицами. На собрании делегатов армии, флота и рабочих в Севастополе 24 апреля 1917 года по этому поводу была принята следующая резолюция: «Демократия всего мира должна поручиться и гарантировать договором, что проливы будут свободны всегда». Съезд Союза офицеров при Ставке 17 мая вынес другое решение. Единственными гарантиями этой свободы съезд считал «или всеобщее разоружение или… военный контроль России над проливами».

Середина мая 1917 года. Революционная жизнь шла своим чередом, и кто-то постоянно и целенаправленно работал над разжиганием у солдатских и матросских масс ненависти к офицерам. Опять был митинг в цирке, опять были там тысячи матросов, но на этот раз не Колчак призывал их сложить буйные головы у ворот Царьграда. На этот раз матросы решали судьбу своих офицеров. Ставился вопрос об их поголовном аресте и расстреле. Долго кипели горячие споры, и только случайное большинство победило – решили повременить…

На флоте связь Колчака с кораблями прервалась. Его приказы не исполнялись, за ним следили, ему не доверяли. Наконец, его официально отстранили от власти, заменив советом из трех матросов, которые и стали управлять флотом. С этого момента Александр Васильевич потерял всякую надежду на восстановление воинского порядка и боеспособности флота. Он не мог смириться с этим, да и положение его было не безопасным. Оставаться заложником неуправляемых матросских масс дольше было бессмысленно. Колчак запросил разрешения Керенского и под видом участия в важном совещании выехал из Севастополя в Петроград.

Собираясь в Петроград, Колчак на время своего отсутствия решил оставить вместо себя контр-адмирала Лукина. Первоначально хотел передать командование флотом вновь назначенному на должность начальника штаба капитану 1-го ранга Смирнову (бывшему флаг-капитану оперативного отдела штаба), но передумал. 37-летний Смирнов опыт штабной работы приобрел еще в Морском генштабе (Колчак знал его по Корпусу и службе на Балтике), старателен, имеет командные качества, однако не всегда ровен в отношениях с матросами. А это Колчаку в такое неспокойное время было совсем нежелательно.

После его отъезда, по утверждению очевидцев, все как-то сразу пало и распоясалось. Никто уже не исполнял службу и даже не делал вид, что ее исполняет. Жизнь матросов проходила в непрерывных огромных митингах в Аполлоновой балке, где мало слушали ораторов, больше пьянствовали, «разогревались» в спорах, а затем в таком состоянии выходили на улицы города, творя самосуды и расправы. Ходить в форме стало опасно, и большинство офицеров обзавелись штатским платьем. Но и оно не спасало от травли, издевательств, побоев, арестов, а то и расстрела. И эта ненависть, травля, полное безделие и вечное ожидание ареста гнали офицеров с кораблей в рестораны, в гостиницы. Началось пьянство, скрытное, но постоянное. Везде сотнями ведер расходовался спирт. Флот пил в ожидании своего позорного конца.

Пребывание Александра Васильевича в Петрограде было непродолжительным, но очень насыщенным различными встречами. Прежде всего он сделал доклад об оперативной и политической обстановке на Черном море председателю Совета министров князю Г. Е. Львову и прибывшему из Ставки генералу Алексееву, потом побывал на квартире Гучкова. Тот был болен и принимал Колчака лежа в постели. Из беседы с ним вице-адмирал узнал, что на Балтике по-прежнему продолжается разгул страстей, не исключено новое избиение матросами офицеров, возмущенных отменой погон. По мнению Гучкова, в обострении обстановки на Балтийском флоте во многом виноват сам командующий Максимов, избранный матросами. Он так сошелся с «братишками», что начисто утратил власть над матросской массой. Гучков сказал, что демонстративно не принял Максимова и вызвал к себе для доклада о положении на флоте начальника штаба капитана 1-го ранга Черкасского. А из доклада Черкасского выяснилось главное требование балтийских матросов – полная выборность офицеров снизу доверху.

– Я не знаю другого выхода из положения, как назначить вас, Александр Васильевич, командовать Балтийским флотом, – неожиданно заключил Гучков.

Командовать флотом Балтийского моря, конечно, было куда почетнее, чем флотом Черного моря. Балтийский флот не только в три раза превышал Черноморский по числу личного состава, но еще был и главным, поскольку защищал столицу. Однако близость фронта к революционному Петрограду не сулила спокойной жизни командованию. Подумав, Колчак отказался обсуждать этот вопрос.

«Мне пришлось встретиться с Александром Васильевичем в те дни, когда он приехал в Петроград и пошел в Таврический дворец, – вспоминал Н. В. Савич. – Его едва можно было узнать. Это был уже другой человек. Исхудавший, осунувшийся, видимо, глубоко потрясенный тем развалом, который разложил уже Балтийский флот и успел перекинуться в Черное море. Все, чем он жил, над чем работал, что так любил, так старательно создавал, все разом рухнуло, обратилось в прах и разложение. Он был слишком образованный моряк, слишком хорошо знал историю других флотов, слишком понимал сущность морской силы и поэтому отлично отдавал себе отчет, что такой сложный и тонкий организм, каким является флот, не может выдержать и никогда не выдерживал ударов революционной грозы. Для флота революция была гибель.

Я обменялся с ним лишь немногими фразами, мы друг друга отлично поняли, крепко пожали друг другу руки и поспешно разошлись. Было слишком тяжело на душе, как на похоронах родной матери».

Из всего слышанного им на правительственных совещаниях, в частных беседах с членами правительства, представителями высшего военного командования и общественными деятелями, а также вычитанного в буржуазной, социалистической (эсеро-меньшевистской) и большевистской прессе, увиденного на улицах Петрограда он вынес главное. Временное правительство, особенно в нынешней коалиции с демагогами-социалистами типа Керенского, не способно приостановить развал вооруженных сил, на грани которого уже находятся Балтийский флот и некоторые армии, не в состоянии сдержать опасное и все возрастающее влияние на народные массы большевистских идей прекращения войны и перерастания буржуазно-демократической революции в революцию социалистическую. Дабы спасти Черноморский флот от большевистской заразы и поднять воинский дух подчиненных, Колчак решил обратиться ко всем матросам, солдатам, рабочим и офицерам с призывом: «Отечество в опасности!» Момент был подходящий: в Севастополе проходило собрание делегатов армии, флота и рабочих. Колчак выступил перед ними на другой день после приезда из Петрограда.

25 апреля на собрании делегатов Совета Александр Васильевич выступил с докладом: «Положение нашей вооруженной силы и взаимоотношения с союзниками». Так называемую новую дисциплину, основанную на классовом сознании, он считал распадом и уничтожением армии и флота. Апеллируя к национальным чувствам, Колчак призвал прекратить «доморощенные реформы, основанные на самоуверенности невежества… Сейчас нет времени и возможности что-либо создавать. Надо принять формы дисциплины и организации внутренней жизни, уже существующие у наших союзников: я не вижу другого пути для приведения нашей вооруженной силы из мнимого состояния в подлинное состояние бытия».

– Выход один, надо проникнуться сознанием этой опасности и во имя спасения Родины сплотиться вокруг Временного правительства. – Слова доклада покрыли громкие аплодисменты. На смену им в зале стал нарастать шум, послышались голоса: «Временное правительство – правительство капиталистов и помещиков. Нам не надо поддерживать такое правительство!» Тут поднялся невообразимый гвалт. Председателю собрания стоило немалого труда восстановить порядок.

– Первая наша забота, – продолжал Колчак, – это поднятие воинской дисциплины, духа и боевой мощи тех частей армии и флота, которые их утратили. Надо отказаться от того ложного представления, что правительство нам не нужно, что мы умнее его, и понять, что оно лучше разбирается в государственных вопросах; во всяком случае, министерство иностранных дел осведомленнее в вопросах международной политики, чем те, кто сейчас бросил реплики. – Послышался смех, заглушенный аплодисментами. – Если все высказанные мной соображения заставят задуматься присутствующих здесь и прийти к убеждению, что надо приложить теперь все силы и старания для одной цели – спасения Родины, то я свою задачу буду считать выполненной.

Доклад командующего был награжден продолжительными аплодисментами, среди которых не совсем потонули и протестующие голоса.

С еще большим успехом вице-адмирал выступил в Союзе офицеров-черноморцев. Доклад его почти полностью был опубликован в местных газетах и восторженно встречен в буржуазных кругах Крыма и Кавказа, в среде пробуржуазной и чиновной части населения, у интеллигенции. Об этом свидетельствуют одобрительные и даже восхищенные отклики, адресованные докладчику. «Я не могу не выразить Вам своего глубокого уважения и восхищения Вашим правдивым и мощным словом», – писал Колчаку профессор Новороссийского университета К. Коровицкий. А одесская гимназистка восьмого класса Нина Крюкова просила у Колчака разрешения приобрести его фотографию «у Мазура… как искреннее восхищение Вашей личностью и Вашей деятельностью».

Вскоре в ответ на визит черноморской делегации на Балтику революционный Балтийский флот направил на Черное море свою большевистскую организацию, состоявшую всего из пяти матросов. Оборонческая миссия черноморцев, преследовавшая устранить большевистское влияние на матросов, потерпела неудачу, тогда как пять матросов-балтийцев за короткий срок провели на Черноморском флоте такую агитационно-пропагандистскую работу, что начальник штаба флота в телеграмме от 3 июня в Генштаб жаловался: «Положение в Севастополе резко ухудшается вследствие направленной сюда агитации большевизма».

Колчак понял, что безграничной власти его на Черном море приходит конец. К этому времени в значительной степени лишился он поддержки в Севастопольском совете. В мае произошли и другие, еще более серьезные конфликты. На эскадренном миноносце «Жаркий» команда отказалась выходить в море на выполнение боевой задачи. Матросы потребовали сменить командира корабля старшего лейтенанта Г. М. Веселаго. Они мотивировали это тем, что командир слишком рискованно управляет миноносцем и часто подвергает опасности людей. Колчак от снятия Веселаго отказался, а эсминец «Жаркий» приказал вывести из кампании и спустить на нем флаг. Такое решение командующего вызвало новое возмущение матросов. С требованием снять командиров выступили команды эсминца «Керчь», воздушной дивизии и вспомогательного крейсера «Дакия». Эти эксцессы Колчак кое-как уладил. Потом начались волнения матросов на старом броненосце «Три Святителя», линкоре «Синоп» и некоторых других кораблях. Команда эсминца «Жаркий», поддержанная матросами с других кораблей, потребовала от Севастопольского совета отменить приказ командующего в отношении своего корабля. Совет, не решаясь конфликтовать с командующим, бездействовал и тем вызвал недовольство флота.

Возникала кризисная ситуация.

В конце мая Колчак расформировал команды линейных кораблей «Синоп» и «Три Святителя», направив наиболее революционно настроенных матросов на транспортную флотилию, выделенную для обслуживания Румынского фронта. Другие корабли с ненадежными командами приказал чаще выводить в море под видом оперативной необходимости. На флоте поднялась волна протестов. Воспользовавшись моментом, команда «Жаркого» добилась постановления делегатского собрания об отмене вывода своего корабля из строя. Командующий донес об этом военному и морскому министру. Керенский вместо категорического приказа ответил осторожной телеграммой: «Полагал бы правильным миноносцу «Жаркий» окончить кампанию». Право окончательного решения вопроса предоставлялось командующему. Тот приказал «Жаркому» окончить кампанию, а для установления виновных назначить следственную комиссию.

Возмутившая матросов санкция Колчака совпала с раскрытием большевиками «контрреволюционного заговора» офицерской организации «Союз офицеров». Заговорщики, по версии большевиков, намеревались разгромить флотские и армейские демократические органы и расправиться с их руководителями. На Черноморском флоте вспыхнул настоящий бунт. Повсеместно возникали бурные митинги и собрания. Колчак бывал на некоторых из них, убеждал команды, что это провокация, что офицерам, как и матросам, разрешено иметь свои открытые союзы, на заседаниях которых может присутствовать любой и каждый. Но матросы не унимались. Они не слушали больше Колчака, который стал казаться им виновником почти всех острых конфликтов на флоте. На кораблях, батареях и в армейских частях участники митингов и собраний требовали разоружения командного состава.

Александр Васильевич выступил на митинге с изложением своих взглядов на происходившее.

– Меня обвиняют во всех смертных грехах. Говорят, что я умышленно ослабил флот тем, что вывел из кампании эсминец «Жаркий» и перетасовал экипажи на некоторых кораблях. Я считаю, что лучше совсем не иметь на флоте такого эсминца, чем иметь его с небоеспособной командой, не признающей ни воинской дисциплины, ни своих офицеров, ни даже командующего. То же касается и части команд «Синопа» и броненосца «Три Святителя», где некоторые матросы в ущерб своей службе занимались политической болтовней. Ну, а ослаблять флот, надеюсь, все понимают, прежде всего не в интересах командующего; это все равно что рубить сук под собой.

Колчак закончил, словно оборвал свое выступление, вышел со двора, сел в автомобиль и уехал. А митинг продолжался. Один за другим выступали ораторы с горячими речами, и редко кто из них не требовал ареста Колчака и начальника штаба Смирнова.

На следующий день, 6 июня, Севастопольский совет под давлением судовых комитетов созвал экстренное собрание делегатов от кораблей и частей. Рассматривали, по существу, два вопроса: разоружение офицеров и вынесение решения в отношении командующего флотом и начальника его штаба. После бурных дебатов постановили: личное оружие у офицеров отобрать, произвести обыски у них на квартирах; адмирала Колчака и капитана 1-го ранга Смирнова от занимаемых постов отстранить, для принятия от них дел образовать комиссию из 10 человек, вопрос же ареста смещенных лиц рассмотреть на судовых комитетах.

Еще до этого собрания Колчак приказал всем офицерам флота и гарнизона во избежание кровопролития не оказывать сопротивления в случае требования у них матросами и солдатами оружия и добровольно сдавать его. Несколько офицеров, посчитавших себя оскорбленными, застрелились, для большинства же командного состава акция со сдачей оружия прошла без эксцессов. Как только Колчаку стало известно о снятии его с должности командующего флотом, он тотчас велел собрать на верхней палубе броненосца «Георгий Победоносец» еще верную ему команду. К ней вице-адмирал вышел при револьвере и золотой сабле. Он стал возле портика трапа, по которому поднялся, и обратился к собравшимся:

– Братцы матросы! То, что сейчас происходит на флоте, я нахожу бессмыслицей. Офицеров огульно обвиняют в каком-то контрреволюционном заговоре. Я такого заговора не знаю, а если бы знал, то никакого выступления офицеров не допустил бы, поскольку в такое тяжелое время это приблизило бы наш флот к полной гибели. Теперь офицеры разоружены и рассеяны по кораблям небольшими группами. Я подчиняюсь постановлению демократических органов и тоже сдаю свое личное оружие.

Адмирал расстегнул поясной ремень, снял с него кобуру с револьвером и отдал ближайшему молодому матросу. Смущенный парень принял оружие и, чуть помешкав, передал его соседу, тот дальше, и так адмиральский револьвер пошел по рукам, пока не исчез из виду. Колчак вынул из ножен саблю, поцеловал ее и тут же, на глазах изумленных матросов, переломил через колено и обломки выбросил в море.

– Море меня наградило, – сказал он, – морю я и возвращаю награду. – За борт полетели и ножны с портупеей.

– А теперь я заявляю вам, что весь этот постыдный акт с разоружением я прежде всего расцениваю как оскорбление, нанесенное мне лично, и потому я командовать флотом больше не желаю. Об этом немедленно же доложу правительству.

Колчак резко повернулся и исчез в портике трапа, оставив в недоумении обескураженных матросов. Вечером на броненосец «Георгий Победоносец» к нему пришли представители Севастопольского совета, заявили ему, что постановлением делегатского собрания он снят с должности командующего флотом, и предложили ему передать командование старшему флагману, а им сдать все секретные и служебные документы. Колчак отдал представителям Совета ключи от сейфа, бюро и шкафа.

– Теперь, – сказал он, – я больше ни за что не отвечаю. Так и сообщу правительству.

С отъездом вице-адмирала Колчака в Петроград фактически оборвалась его служба на флоте, которому он отдал почти 30 лет своей жизни. Начинался новый этап его жизни, тесно связанный с белым движением в Сибири, закончившийся гибелью адмирала 7 февраля 1920 года.

Забытые Россией имена…

Воронцов-Дашков Илларион Иванович

Родился 27 мая 1837 года в Петербурге в семье действительного тайного советника, члена Государственного совета Ивана Илларионовича Воронцова, с 1807 года (после смерти Е. Р. Дашковой) Воронцова-Дашкова, крупнейшего землевладельца в России, владельца ряда промышленных предприятий.

В 1855 году поступил в Московский университет, в следующем году вступил вольноопределяющимся в гвардию. С 1858 года на Кавказе, участвовал в боях под Ведено и Гунибом, адъютант и командир конвоя А. И. Барятинского, с 1861 года – великого князя Александра Александровича (Александра III), его личный друг.

В 1865 направлен в Туркестан, командир авангарда в боях под Мирза-Арабабатом, при штурме Ура-Тюбе и Джизак командир колонны. С 1866 года помощник губернатора Туркестанской области, в следующем году – командир лейб-гвардии Гусарского полка, генерал-майор. Награжден орденом Св. Георгия 2-й степени.

С 1867 года командовал лейб-гвардии Гусарским полком. В 1873 году командир бригады, с 1874 года – начальник штаба Гвардейского корпуса, генерал-адъютант.

Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов начальник кавалерии Рущукского отряда (во главе отряда стоял наследник престола великий князь Александр Александрович).

С конца 1878 года начальник 2-й гвардейской пехотной дивизии, генерал-лейтенант. С 1881 года министр Императорского двора, в 1890 году возведен в звание генерала от кавалерии. В 1897–1894 годах член Государственного совета. Один из ближайших друзей императора Александра III.

С 1905 года граф, наместник на Кавказе, командующий войсками Кавказского военного округа, наказной атаман Кавказских казачьих войск. Много сделал для стабилизации обстановки на Кавказе и развития края.

С началом Первой мировой войны 30 августа 1914 года назначен командующим Кавказской армией. Но участия в разработке планов операций и управлении войсками практически не принимал, передав права вначале генералу А. З. Мышлаевскому, а затем Н. Н. Юденичу. Несмотря на это в июле 1915 года был награжден орденом Святого Георгия 3-й степени.

В августе 1915 года, когда Верховным главнокомандующим стал император, И. И. Воронцов-Дашков был освобожден от должности, на которую назначили великого князя Николая Николаевича. Специально для него была придумана должность – «состоять при Особе Его Величества». Но делами уже не занимался, жил на юге. Скончался 15 января 1916 года в Алупке Ялтинского уезда.

Горбатовский Владимир Николаевич

Родился 26 мая 1851 года в Санкт-Петербурге. Образование получил во 2-й Петербургской военной гимназии и Павловском военном училище, из которого был выпущен в 1870 году подпоручиком в 5-й гренадерский Киевский полк. С этим полком прошел всю Русско-турецкую войну 1877–1878 годов. Командуя ротой в чине штабс-капитана, отличился в Плевненской операции и в боях при подходе к Балканам, за что награжден орденами Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом, Св. Станислава 2-й степени с мечами. В послевоенные годы проходил службу в 8-м гренадерском полку и в гренадерском Киевском полку. С 1893 года командир Красноярского резервного батальона. В 1899 году в чине полковника принял 44-й пехотный Камчатский полк, спустя два года – 4-й гренадерский Несвижский полк. С 1904 года генерал-майор, командир 1-й бригады 7-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии.

7 апреля 1904 года прибыл в Порт-Артур. Получил назначение – начальником 1 отдела обороны крепости от Крестовой горы до форта № 5, включая и передовые позиции у Сяогушане, Дагушане, Панлунушане. С 25 июня руководил боевыми действиями на передовых позициях, отбивая многочисленные атаки японцев. Отойдя в начале августа в крепость, подчиненные ему силы отражали ряд штурмов неприятеля. Особенно тяжело пришлось в ночь на 11 августа, когда японцы прорвались между Большим Орлиным Гнездом и Заредутной батареей, овладев частью Китайской стенки. «Прибывший на место штурма, генерал Горбатовский разумными энергичными мерами отразил все атаки, восстановил положение, преследуя отошедшего неприятеля вплоть до полотна железной дороги. 3 октября назначен начальником Восточного фронта обороны». Спустя девять дней начался третий генеральный штурм крепости. Японцы в течение шести суток вели атаки на Куропаткинский люнет, батарею литера Б, форты 2-й и 3-й. «Благодаря деятельному руководству генерала Горбатовского, все время находившегося на Митрофаньевской горе, после неимоверных усилий штурм был отбит, и японцы отказались на этом направлении от мысли взять крепость открытой силой, перейдя к минной войне». Владимир Николаевич был награжден орденами Св. Станислава и Св. Анны 1-й степени с мечами. В ноябре 1904 года был отбит четвертый штурм японцев Восточного фронта обороны. Тяжелые бои развернулись за Курганную батарею, фронт № 3, Большое Орлиное Гнездо. За умелое руководство войсками в этих боях отмечен орденами Святого Владимира 2-й степени с мечами и Св. Георгия 4-й степени. После сдачи Порт-Артура назначен председателем комиссии по передаче военнопленных японским войскам.

По возвращении в Россию 8 февраля 1905 года был назначен начальником Московского Александровского военного училища и произведен в генерал-лейтенанты. С 8 мая 1909 года – начальник 3-й гренадерской дивизии, с мая 1914 года командир XIX армейского корпуса, с которым вступил в Первую мировую войну в составе 5-й армии Юго-Западного фронта.

Участвовал в Галицийской битве на центральном участке армии. Несмотря на численный перевес противника под Тарнавкой войска корпуса смогли удержать позиции. После успешного участия корпуса в Лодзинской операции 12 декабря 1914 года произведен в генералы от инфантерии и награжден орденом Св. Георгия 3-й степени.

В июне 1915 года назначен командующим вновь сформированной 13-й армии Северо-Западного фронта. Армия вела достаточно успешные бои. Но Люблинско-Холмское сражение было проиграно русскими, 17 (30) июля русские войска сдали Люблин, 19 июля (1 августа) оставили Холм. После этого командующий фронтом генерал М. В. Алексеев отдал приказ об отходе армии за реку Буг.

После этого 13-я армия была расформирована, а ее управление переброшено на крайний правый фланг в Курляндию, переформировано в управление 12-й армией. 20 августа 1915 года В. Н. Горбатовский возглавил 12-ю армию, которая вошла в состав Северного фронта. Провел ряд операций, которые в основном были оборонительного характера.

20 марта 1916 года В. Н. Горбатовский был назначен командующим 6-й армией. После передачи этой армии в состав Румынского фронта и переброски ее на юг возглавил 10-ю армию. В апреле 1917 года смещен с поста и переведен в резерв. После Октябрьской революции эмигрировал в Эстонию, в начале 1920 года – председатель комиссии для устройства раненых и больных чинов Северо-Западной армии генерала Н. Н. Юденича. Умер от болезни в городе Ревель 30 июля 1924 года.

Гурко (Ромейко-Гурко) Василий Иосифович

Родился 8 мая 1864 года в семье генерал-фельдмаршала И. В. Гурко. Окончил в 1885 году Пажеский корпус, службу начал корнетом в лейб-гвардии Гродненском гусарском полку.

После окончания в 1892 году Николаевской академии Генерального штаба служил при штабах ряда военных округов и отбывал цензовое командование эскадроном. Во время англо-бурской войны 1899–1902 годов состоял военным агентом при бурской армии. Во время Русско-японской войны штаб-офицер штаба Маньчжурской армии, начальник штаба 1-го Сибирского корпуса, командир Уссурийской конной бригады, начальник конницы Южного отряда, начальник штаба отряда П. К. Ренненкампфа, командир 2-й бригады Урало-Забайкальской казачьей дивизии, генерал-майор. В 1906–1911 годах председатель Военно-исторической комиссии по описанию Русско-японской войны. С 1911 года командир 1-й кавалерийской дивизии, генерал-лейтенант.

Во главе этой дивизии и вступил в войну в составе 1-й армии генерала П. К. Ренненкампфа, проявил храбрость и распорядительность, был награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

С 9 ноября 1914 года командир 6-го армейского корпуса. Вначале действия его войск были не очень удачными. Но в конце мая – начале июня 1915 года 6-й армейский корпус провел две успешные операции на реке Днестр, расстроил два австро-венгерских корпуса, взял в плен 13 тысяч солдат и офицеров противника, захватил 6 орудий и свыше 40 пулеметов. В. И. Ромейко-Гурко награжден орденом Св. Георгия 3-й степени и произведен в генералы от кавалерии.

С декабря 1915 года командующий 5-й армией. Во время общего наступления Северного фронта в марте 1916 года войска 5-й армии потеряли свыше 38 тысяч человек, не добившись намеченной цели.

В августе 1916 года назначен командующим Особой армией Западного фронта, войска которой пытались наступать в рамках операции Юго-Западного фронта, но успеха не добились.

С 10 ноября 1916 по 17 февраля 1917 года во время болезни генерала М. В. Алексеева исполнял обязанности начальника штаба Верховного главнокомандующего. С 3 марта 1917 года командующий войсками Западного фронта. После обнародования Декларации прав военнослужащих 15 мая подал рапорт Верховному главнокомандующему и министру-председателю правительства о том, что в условиях такой «демократии» отвечать за управление войсками не может, и уже 22 мая был отстранен от должности. Состоял в распоряжении Верховного главнокомандующего и жил в Петрограде. В 20 числах июля был арестован и заключен в Петропавловскую крепость, но вскоре освобожден. В сентябре 1917 года по решению правительства, как ярый монархист, выслан через Архангельск за границу. В эмиграции жил в Италии, участвовал в работе «Русского общевоинского союза». Скончался 11 февраля 1937 года в Риме.

Дмитриев Радко (Радко Русков Дмитриев)

Родился 24 сентября 1859 года в Болгарии. Образование получил в гимназии. В 1876 году участвовал в национально-освободительном движении, а во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов был зачислен в состав лейб-гвардии Уланского полка русской армии. После обретения Болгарией независимости окончил военное училище в Софии. В 1884 году закончил Николаевскую академию Генерального штаба, произведен в капитаны и назначен в болгарскую армию. Во время сербско-болгарской войны 1885 года был помощником начальника штаба Западного корпуса. Принадлежал к прорусски настроенной группе офицеров, был одним из главных организаторов заговора, в результате которого был свергнут с престола князь Александр. После переворота в августе 1886 года уехал в Румынию, вел работу по заданию Петербурга, а затем перешел на русскую службу. Служил на Кавказе.

Когда произошло примирение между русским и болгарским правительствами, в 1898 году вернулся на родину. Был произведен в подполковники и назначен начальником штаба 5-й Дунайской пехотной дивизии, с 1900 года – начальник оперативного отделения болгарского Генерального штаба, с 1904 года – начальник Генерального штаба. Во время 1-й Болгарской войны 1912 года, командуя 3-й болгарской армией, нанес поражение туркам в одном бою, но потерпел поражение в другом.

Во время 2-й Болгарской войны 1913 года в чине генерал-лейтенанта занимал пост помощника главнокомандующего действующей армией. Затем был болгарским посланником в Петербурге. Но после того как с началом Первой мировой войны Болгария приняла сторону Германии, принял русское подданство.

Был назначен с чином генерал-лейтенанта командиром 8-го армейского корпуса 8-й армии А. А. Брусилова. Отличился во время Галицийской битвы и в сентябре 1914 года был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени. В сентябре 1914 года произведен в генералы от инфантерии и сменил Н. В. Рузского на посту командующего 3-й армией. В ходе сражения на реке Сан его армия потеряла около 50 тысяч человек и взяла в плен 6 тысяч солдат и офицеров противника. Участвовал во многих других операциях. Весной 1915 года провел неудачную Горлицкую операцию, в ходе которой 3-я армия потеряла только пленными свыше 152 тысяч человек.

7 (20) мая 1915 года отстранен от командования армией и получил вначале 2-й Сибирский, а затем – 7-й Сибирский армейский корпус.

С 20 марта 1916 года командовал 12-й армией, расположенной в районе Риги. Здесь по инициативе командующего фронтом генерала А. Н. Куропаткина провел неудачную операцию. Но новый командующий фронтом генерал Н. В. Рузский немедленно прекратил эту операцию.

В декабре 1916 года предпринял наступление западнее Риги, которое ожидаемых успехов не дало. 12-я армия потеряла более 20 тысяч человек.

20 июля 1917 года был снят с командования армией и зачислен в резерв чинов Петроградского военного округа. Взял отпуск и уехал на юг для лечения.

В сентябре 1918 года взят Кавказской Красной Армией в число заложников в Пятигорске. Казнен 18 октября 1918 года вместе с генералом Н. В. Рузским.

Зальца Антон Егорович

Родился в 1843 году в Санкт-Петербурге в семье барона Егора Александровича Зальца (1805–1881), сенатора, присутствующего члена Государственного совета, прадед которого в начале XVIII века переселился из Голштинии в Прибалтику, став родоначальником русской ветви одного из древнейших германских родов Зальцев. В 1698 году он поступил на службу в Российскую армию, приняв участие в Северной войне. Отличился при штурме Нотебурга (Орешек) 22 октября 1702 года, будучи адъютантом генерал-фельдмаршала Аникиты Ивановича Репнина. При штурме крепости Митава командовал батальоном, в Прутском походе 1711 года – полком. Вышел в отставку по болезни в 1723 году в чине генерал-майора.

Антон получил образование в Санкт-Петербургской гимназии, в 1862 году окончил Школу гвардейских юнкеров, выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Стрелковый Императорской фамилии батальон. В его составе принял боевое крещение в польской кампании 1863 года, отличившись в боях у Венгрова и Семятичи. Награжден орденом Св. Анны 4-й степени с мечами. После окончания в 1866 году Николаевской академии Генерального штаба назначен состоять в распоряжении главнокомандующего Кавказской армией великого князя Михаила Николаевича. Исполнял обязанности адъютанта, командовал учебной ротой, был помощником, а затем начальником штаба пехотной дивизии, военным комендантом ряда крепостей.

Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. Офицер для особых поручений главнокомандующего, затем помощник командира Ахалцыхского отряда, старший офицер штаба главнокомандующего. За боевые отличия при овладении Эрзерумом – главной базой турецкой армии – награжден орденом Св. Георгия 4-й степени, за штурм Ардагана – орденом Св. Станислава 3-й степени с мечами и бантом. В сражении при Авлиаре «проявил решительность, воинское искусство и личную храбрость», за что произведен в подполковники и награжден орденом Св. Владимира 3-й степени с мечами. Столь же умело действовал в ходе ночного штурма Карса. Награжден орденом Св. Станислава 2-й степени с мечами и бантом.

В марте 1879 года назначен командиром 1-го Кавказского стрелкового батальона, спустя год – командиром 80 пехотного Кабардинского полка. С 1895 года генерал-майор, командир Кавказской туземной стрелковой бригады, затем 1-й Кавказской стрелковой бригады. В 1902 году получил звание генерал-лейтенанта с назначением командиром 24-й пехотной дивизии.

Участник Русско-японской войны 1904–1905 годов. Командир 1-й гвардейской пехотной дивизии, Сводного стрелкового корпуса. Участник сражений под Ляояном, Сандепу и Мукденом. Награжден орденами Св. Владимира 2-й степени и Св. Анны 1-й степени с мечами.

В 1906–1907 годах командир 22-го армейского корпуса. В феврале 1908 года был назначен помощником командующего войсками Киевского военного округа с присвоением чина генерала от инфантерии. С 1912 года командующий войсками Казанского военного округа.

При мобилизации на базе командования этого округа было сформировано управление 4-й армии, а А. Е. Зальца назначен ее командующим. Во время Галицийской битвы действовал неудачно. В боях под Красником 3-я армия потеряла до 20 тысяч человек, в том числе 6 тысяч пленными, 28 орудий.

12 августа 1914 года А. Е. Зальца был отстранен от должности и заменен генералом А. Е. Эвертом. Сам он был назначен членом Александровского комитета о раненых. В конце года получил почетную должность коменданта Петроградской крепости. Умер на этой должности в Петрограде в марте 1916 года.

Литвинов Александр Иванович

Родился в 1853 году в Твери. Образование получил в гимназии, Тверском кавалерийском училище, которое окончил в 1873 году. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов. В 1882 году закончил Николаевскую академию Генерального штаба. Состоял при штабе Виленского военного округа, затем был старшим адъютантом штаба 4-й кавалерийской дивизии. С 1884 по 1886 год проходил цензовое командование эскадроном. Затем состоял в распоряжении начальника штаба Виленского военного округа, был заведующим передвижением войск по железнодорожным путям Виленского района. С 1890 года начальник штаба 2-й кавалерийской дивизии. В 1891 году назначен начальником Елисаветградского кавалерийского юнкерского училища. С 1896 года командир 4-го лейб-драгунского Псковского полка. С 1899 года генерал для поручений при атамане войска Донского. С 1900 года начальник военных сообщений Варшавского военного округа. В 1906 году назначен начальником 1-й кавалерийской дивизии, с 1911 – командир 5-го армейского корпуса, генерал от кавалерии.

Во главе этого корпуса, состоящего из 7-й и 10-й пехотных дивизий, вступил в войну в составе 5-й армии. В середине августа 1915 года в бою у Лащова разбил 6-й корпус Австро-венгерской армии, в сентябре взял Томашов, а к концу месяца вышел на рубеж реки Сан, овладев Ярославом. Награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

После снятия с должности генерала П. К. Ренненкампфа 17 ноября 1914 года назначен командующим 1-й армией. В ходе Праснышского сражения его войска проявили высокую стойкость, хотя сам А. И. Литвинов действовал достаточно пассивно. Потери армии составили около 40 тысяч человек и 12 орудий, германцы потеряли немногим более 9 тысяч человек.

В последующем 1-я армия вела оборонительные и сдерживающие бои, действуя преимущественно пассивно. Уволен со службы 4 апреля 1917 года с мундиром и пенсией.

Дальнейшая судьба неизвестна.

Лечицкий Платон Алексеевич

Родился 30 ноября 1856 года в Варшаве, где его отец Алексей Николаевич Лечицкий (1818–1889) занимал в то время должность военного коменданта, в последующем генерал-майор, участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, георгиевский кавалер, вышедший в отставку по болезни в 1880 году.

Платон с детства увлекался военным делом, особенно военной историей, с отличием окончил гимназию, а в 1879 году Варшавское пехотное училище, откуда выпущен подпоручиком. Службу проводил командиром полуроты 1-го стрелкового Туркестанского батальона, затем начальником учебной команды Туркестанского военного округа. В 1884 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба. В последующем занимал должности адъютанта начальника штаба дивизии, командира отдельного батальона, помощника начальника штаба армейского корпуса в Киевском и Варшавском военных округах. В аттестациях отмечались его хорошая военная подготовка, «исключительное трудолюбие, организованность, исполнительность, стремление к инициативным действиям».

Во время Русско-японской войны командир 24-го Сибирского полка. Участвовал в бою под Тюренченом, у Цзинь-Чжоу. Отличился в сражении под Ляояном умелым руководством подчиненными, мужественным поведением на поле боя. Награжден орденом Св. Георгия 4-й степени. В бою под Сандепу возглавлял сводный отряд из трех полков, нанес поражение превосходящему по силам противнику. Награжден орденом Св. Владимира 3-й степени. В сражении под Мукденом исполнял обязанности командира 72-й дивизии – резерва 1-й Маньчжурской армии. Умело организовал ввод ее в сражение, нанеся контрудар в районе Хуньхэ. Произведен в генерал-майоры, отмечен Золотым оружием с надписью «За храбрость». Войну окончил командиром отдельной стрелковой бригады, по мнению А. А. Керсновского, «создав о себе блестящую репутацию думающего и мужественного командира».

С февраля 1906 года начальник отдела, спустя два года – начальник Управления Генерального (Главного) штаба. В 1910 году назначен командующим войсками Приамурского военного округа с присвоением звания генерал-лейтенанта.

С началом Первой мировой войны командующий 9-й армией, с августа 1914 года генерал от инфантерии. Действуя в составе Юго-Западного фронта, армия приняла участие в Галицийской битве, нанеся поражение соединениям 10-го австро-венгерского корпуса. За умелое руководство войсками в Варшаво-Ивангородской операции награжден орденом Св. Георгия 3-й степени. Перегруппированная на Ивангородское направление, армия, закрепившись по реке Сан, частью сил участвовала в овладении Кельце. Успешно решала она задачи в Карпатской наступательной операции, в результате чего 7-я австро-венгерская армия отброшена за реку Прут. Участие армии в летней наступательной операции 1916 года отмечено награждением ее командующего орденом Св. Александра Невского. 11 марта 1917 года назначен командующим войсками Западного фронта. Но 10 мая того же года уволен Временным правительством в отставку.

Более года проживал в имении близ Ростова Ярославской губернии. С мая 1918 года был призван в РККА, военный специалист штаба Петроградского военного округа. В 1920–1921 годах преподавал тактику и военную администрацию в Военной академии РККА.

В 1922 году без объяснения причин был арестован ВЧК и доставлен в Москву. Содержался в тюрьме, где и умер 18 февраля 1923 года.

Никитин Владимир Николаевич

Родился в 1848 году. Учился в кадетском корпусе. Военное образование получил в Михайловском артиллерийском училище, которое окончил в 1868 году.

Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, отличился в сражении при Горном Дубняке, награжден орденом Св. Георгия 4-й степени, при переходе через Балканы командир авангарда отряда генерала Карцева.

С 1900 года командир артиллерийской бригады, генерал-майор. Во время Русско-японской войны начальник артиллерийской группы в Порт-Артуре. После сдачи города находился с остатками гарнизона в плену в Японии. За храбрость награжден орденом Св. Георгия 3-й степени и произведен в генерал-лейтенанты.

С 1908 года командир 1-го армейского корпуса, генерал-лейтенант. С 1911 года командующий войсками Иркутского, с 1913 года – Одесского военного округа, генерал от артиллерии.

С началом мобилизации на базе командования Одесского военного округа было сформировано управление 7-й (отдельной) армии, а В. Н. Никитин назначен ее командующим. Эта армия, охранявшая побережье Черного моря и границу с Румынией, не вела активных боевых действий.

В конце 1915 года, когда 7-я армия была преобразована в полевую, сдал командование Д. Г. Щербачеву и получил назначение членом Военного совета, а после смерти А. Е. Зальца – комендант Петроградской крепости.

В апреле 1917 года В. Н. Никитин уволен со службы по состоянию здоровья. После Октябрьской революции эмигрировал из России. Умер в эмиграции в январе 1929 года.

Плеве Павел Адамович

Родился 30 мая 1850 года в Петербурге. Окончил в 1870 году Николаевское кавалерийское училище, а в 1877 году – Николаевскую академию Генерального штаба, назначен обер-офицером для поручений в штаб 13-го армейского корпуса.

Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, за бои на Шипкинском перевале произведен в подполковники, награжден орденом Св. Анны 3-й степени.

Последующие три года служил в Болгарии штаб-офицером для поручений при болгарском военном министре. В 1880 году был уволен с русской службы и определен на службу в Болгарию временным управляющим военным министерством. Но в том же году вернулся на русскую службу, был назначен командиром (цензовое командование) эскадрона лейб-гвардии Кирасирского полка. Через два года был назначен в Главный штаб и произведен в полковники. С 1883 года в Николаевской академии Генерального штаба заведующий обучающимися офицерами, с 1884 года – управляющий делами. В 1890 году был назначен командиром 12-го драгунского Мариупольского полка, в 1893 году произведен в генерал-майоры и назначен генерал-квартирмейстером штаба Виленского военного округа. С 1895 года начальник Николаевского кавалерийского училища, с 1901 года генерал-лейтенант, начальник штаба войска Донского. В 1905 году назначается комендантом Варшавской крепости.

Начинается Русско-японская война, и П. А. Плеве подает рапорт о переводе его на Дальний Восток, назначается командиром 13-го армейского корпуса. Но этот корпус вошел в Маньчжурию только в сентябре 1905 года и в боевых действиях не участвовал. В 1906 году он – помощник командующего войсками Виленского военного округа, с 1907 года генерал от кавалерии. С 1909 года командующий войсками Московского военного округа.

С начала Первой мировой войны П. А. Плеве 19 июля 1914 года назначается командующим 5-й армией, которая формируется на базе Московского военного округа, отличается в Галицийской битве и награждается орденом Св. Георгия 4-й степени. Однако в Томашовском сражении армия понесла большие потери: около 40 тысяч человек и 74 орудия.

После того как в районе Лодзи 2-я армия генерала С. М. Шейдемана попала в критическое положение, 7 (20) ноября П. А. Плеве было поручено командование всеми русскими войсками в этом районе. Он смог не только отбить, но и окружил часть сил противника. Но командующий фронтом генерал Н. В. Рузский отдал приказ об отходе. Войска П. А. Плеве были вынуждены оставить Лодзь.

В середине января 1915 года П. А. Плеве назначается командующим вновь сформированной 12-й армии, вел сражения в районе Прасныша. Действия его армии сорвали план германского командования уничтожить 10-ю армию генерала Ф. В. Сиверса.

В мае 1915 года управление 12-й армии было переброшено на Риго-Шавельское направление и было переименовано в 5-ю армию. Вел бои местного значения. Но в августе 1915 года под напором противника русские войска были вынуждены сдать Митаву и эвакуировать практически всю Курляндию. В этих боях 5-я армия потеряла около 50 тысяч человек, в том числе 24 тысячи пленными, при том что потери противника составили всего 10 тысяч человек. 3 (18) сентября 1915 года германские войска вошли в Вильно.

П. А. Плеве, совершив перегруппировку сил, начал наступление, вынудив противника к отходу. Но командующий фронтом Н. В. Рузский приказал прекратить наступление, которое уже перерастало в преследование.

С декабря 1915 по февраль 1916 года П. А. Плеве был назначен командующим войсками Северного фронта, но 10 февраля 1916 года он был освобожден от должности по болезни, назначен членом Государственного совета. Скончался 28 марта 1916 года.

Смирнов Владимир Васильевич

Родился 4 июля 1849 года в Выборге в семье генерал-майора Василия Николаевича Смирнова (1817–1880), участника Русско-турецкой войны, георгиевского кавалера. Образование получил в Полоцком кадетском корпусе и Павловском училище, которое закончил в 1867 году. Был направлен для прохождения службы на Кавказ в 56-й пехотный Люблинский полк. Спустя два года поступил в Николаевскую академию Генерального штаба, окончил которую с отличием в 1874 году и был причислен к Генеральному штабу. В должности старшего адъютанта 153-го пехотного полка принял участие в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. За боевые отличия при ночном штурме турецкой крепости Эрзерум 28 октября 1878 года награжден орденом Св. Анны 4-й степени с мечами. В Ахал-Текинской экспедиции 1873–1881 годов, действуя в составе отряда генерала М. Д. Скобелева, исполнял обязанности помощника начальника штаба отряда. По указанию Скобелева организовал рекогносцировку маршрута прокладки Закаспийской железной дороги. Командир авангарда при выдвижении из Чикашлера на Бами, разведывательной группы при набеге на Геок-Тепе в июле 1880 года. В январе следующего года помощник руководителя осадных работ. При штурме крепости командир одной из колонн. Награжден орденом Св. Владимира 3-й степени, произведен в майоры.

В последующие годы начальник штаба дивизии, командир полка, начальник штаба армейского корпуса. В 1886 году назначен комендантом крепости Осовец, генерал-майор. С 1891 года командир пехотной дивизии, член комитета по разработке Положения об управлении крепостями. В 1899 году назначен начальником отдела Главного штаба. Проделал большую работу по разработке системы мероприятий по проведению мобилизации с началом военных действий как на западе, так и на востоке империи.

Во время Русско-японской войны генерал-лейтенант, командир 2-го Сибирского корпуса. В составе Восточного отряда участвовал в сражениях у Цзинь-Чжоу, Вафаньгоу, Ташичао и Сандепу. В сражении под Ляояном умело организовал отражение ударов превосходящих сил японцев, за что награжден орденом Св. Владимира 3-й степени. В январе 1905 года корпус вошел в состав 1-й Маньчжурской армии. Отличился при ликвидации прорыва ударной группировки генерала Куроки под Киучаном в конце февраля. Отмечен орденом Св. Анны 1-й степени.

После окончания военных действий назначен командиром 3-го Сибирского корпуса, генерал от инфантерии. В 1908 году принял командование над 20-м армейским корпусом. С этим корпусом вступил в войну в составе 1-й армии генерала П. К. Ренненкампфа.

20 ноября 1914 года возглавил 2-ю армию. Вел оборонительные бои. 1 июля (3 августа) его армия снялась с Варшавских позиций. Отходил далее на восток.

В марте 1916 года тяжело заболел, и его армия, наносившая главный удар в ходе Нарочской операции, была передана под общее командование командующего 4-й армией генерала А. Ф. Рагозы. Затем В. В. Смирнов вновь принял командование 2-й армией.

В марте 1917 года, после смещения А. Е. Эверта, В. В. Смирнов некоторое время командовал войсками Западного фронта. В апреле он был переведен в распоряжение военного министра и назначен членом Военного совета.

После Октябрьской революции бежал на Дон. В конце 1917 года с ведома командования Добровольческой армии переехал в район Кавказских Минеральных Вод. В сентябре 1918 года взят Кавказской Красной Армией в число заложников вместе с генералами Н. В. Рузским и Радко-Дмитриевым, а в октябре расстрелян в Пятигорске. По другой версии – расстрелян большевиками в Киеве в феврале – апреле 1919 года.

Селиванов Андрей Николаевич

Родился 5 августа 1847 года в Петербурге в семье военнослужащего. Образование получил в Александровском сиротском институте и Михайловском артиллерийском училище. В 1866 году произведен в офицеры и назначен в артиллерийскую бригаду. Но в следующем году по какой-то причине вышел в отставку.

В 1870 году вновь вернулся на военную службу. В 1878 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Участник Русско-турецкой войны, старший адъютант штаба 12-й кавалерийской дивизии.

После окончания войны на штабных должностях, в том числе в Главном штабе. С 1889 года – начальник штаба кавалерийской дивизии, с 1893 года – командир полка, с 1895 года – окружной генерал-квартирмейстер штаба Виленского военного округа, с 1901 года – начальник пехотной дивизии.

Участник Русско-японской войны. За боевые отличия в должности начальника 37-й пехотной дивизии награжден орденом Св. Георгия 4-й степени и Золотым оружием. С августа 1905 года – командир 2 сводного стрелкового корпуса. С 1906 года назначен командующим Иркутским военным округом, в 1907 году произведен в генералы от инфантерии.

Во время Первой мировой войны в октябре 1914 года назначен командующим Блокадной (позже переименованной в 11-ю) армией, которая вела осаду крепости Перемышль. В феврале 1915 года ночной атакой войска армии захватили некоторые укрепления на подступах к крепости. Ее гарнизон, который страдал от отсутствия продовольствия, в марте предпринял попытку прорыва, которая была ликвидирована. Русские войска взяли около 4 тысяч пленных солдат и офицеров противника. В конце марта 1915 года Перемышль капитулировал. В плен сдались 9 генералов, более 2300 офицеров, почти 112 тысяч нижних чинов. Было захвачено свыше 900 орудий, большие запасы снарядов и боеприпасов, другое военное имущество. А. Н. Селиванов был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени.

После падения Перемышля Осадная армия была расформирована, а в составе Юго-Западного фронта началось формирование новой 11-й полевой армии. Ее командование было решено поручить А. Н. Селиванову. Однако из-за болезни в апреле 1915 года он подал в отставку и был назначен членом Государственного совета. Скончался 15 июля 1915 года. Похоронен в Петербурге.

Леш Леонтий Вильгельмович

Родился 9 января 1862 года в Киеве в семье тайного советника Вильгельма Антоновича Леша (1826–1902), представителя русской ветви баварского рода Леш, и баронессы Елены Федоровны, урожденной Дитерихс (1871–1922), дочери генерала от артиллерии Федора Карловича Дитерихса (1831–1899), выдающегося для своего времени педагога, в 1878–1894 годах директора Пажеского Его Императорского Величества корпуса, предки которого были выходцами из прусских земель. В детстве Леонтий получил разностороннее домашнее образование, числясь при пансионе Пажеского корпуса, мечтал о военной службе, увлекаясь фортификацией и военной историей.

Окончил Киевское военное училище, получив назначение в 1880 году в 207-й пехотный Новобаязетский полк. Командовал полуротой, был полковым адъютантом, командиром учебной команды по подготовке унтер-офицеров. Завершив в 1888 году обучение в Николаевской академии Генерального штаба, проходил службу в Одесском военном округе старшим адъютантом штаба пехотной дивизии, командиром батальона, начальником штаба пехотной дивизии, помощником командира пехотного полка, командиром полка. С 1896 года начальник отдела Главного штаба, генерал-майор. Участник маневров под Нарвой и в районе Белостока, на которые привлекались управления и часть войск Варшавского и Виленского военных округов. Отмечен их руководителем великим князем Владимиром Александровичем как «знающий свое дело, глубоко понимающий природу современного боя генерал».

В мае 1900 года командирован в Китай в распоряжение адмирала Е. И. Алексеева. Принял участие в организации и проведении Тяньцзинской операции, в ходе которой был разбит 30-тысячный отряд восставших. В последующем начальник штаба корпуса генерала Н. П. Линевича, наступавшего на Пекин и взявшего его штурмом на рассвете 1 августа. В отряде генерала В. В. Сахарова деблокировал Харбин, исполнял обязанности военного коменданта города. За кампанию в Китае награжден орденом Св. Владимира 3-й степени и Золотым оружием. С января 1904 года командир бригады 1-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии. Во главе ее вступил в Русско-японскую войну. Хорошо зарекомендовал себя в сражениях под Шахэ и Сандепу. Награжден орденом Св. Георгия 4-й степени. «Генерал Леш создал себе в Русско-японской войне блестящую репутацию», – отмечает А. А. Керсновский в работе «История русской армии».

С 1907 года начальник 2-й Финской стрелковой дивизии, с 1908 года – начальник гвардейской стрелковой дивизии, генерал-лейтенант. С 1910 года – командир 1-го Туркестанского корпуса, с 1913 года – начальник Закаспийской области и одновременно командир 2-го Туркестанского корпуса.

С начала Первой мировой войны командир 12 армейского корпуса в составе 8-й армии генерала А. А. Брусилова Юго-Западного фронта. Умело руководил войсками в сражениях под Злочувом и Гнилой Липой, под Рава-Русской и Львовом. Награжден орденом Св. Анны 1-й степени с мечами, 22 января 1915 года произведен в генералы от инфантерии, а в феврале награжден орденом Св. Георгия 3-й степени.

7 (20) мая 1915 года назначен командующим 3-й армией вместо генерала Р. Д. Радко-Дмитриева. Участник сражений под Красноставом, оборонительных боев на Варшавских позициях и под Брест-Литовском, отхода в Полесье, перехода к обороне на рубеже реки Шаре, Огинский канал. В кампании 1916 года армия действовала в составе Западного фронта, ведя боевые действия на Барановичском направлении, с лета – в составе Юго-Западного фронта на его правом фланге. Участвовал в июньском наступлении этого фронта, получившем название Брусиловского прорыва. В конце августа 1916 года по приказу командующего фронтом произвел неудачное наступление на Червищенском плацдарме.

В марте 1917 года уволен Временным правительством в отставку и зачислен в резерв штаба Минского военного округа. Позже подал в отставку и выехал на Украину, а после октябрьских событий – в эмиграцию. Умер в сентябре 1934 года в городе Дубровник (Югославия).

Рагоза Александр Францевич

Родился 12 мая 1858 года в Киеве в семье священника. Образование получил в Полоцкой военной гимназии, Михайловском артиллерийском училище (окончил в 1877 году, выпущен прапорщиком в 14-ю артиллерийскую бригаду) и в Николаевской академии Генерального штаба (окончил в 1891 году). Боевое крещение получил в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов в составе бригады. За боевые отличия в сражении при Шейново 9 января 1878 года награжден орденом Св. Анны 4-й степени с мечами. Умелые действия в боях под Филиппополем отмечены присвоением звания поручика. В 1892–1900 годах старший адъютант штаба 3-й пехотной дивизии, начальник штаба Керченской крепости, начальник штаба 32-й и 5-й пехотных дивизий, дежурный обер-офицер штаба Киевского военного округа, начальник отделения штаба округа по мобилизационной работе. С весны 1901 года командир 18-го пехотного Волынского полка, спустя год – командир 2-й бригады 27-й пехотной дивизии, генерал-майор. В представлении на это звание отмечаются такие черты деятельности, как «высокая ответственность за порученное дело, хорошая общая и военная подготовка, умелая организация занятий с личным составом, постоянно проявляемая забота об их нравственных качествах и материальной благоустроенности».

С 1904 года начальник штаба 3-го армейского корпуса Варшавского военного округа. В 1906–1908 годах комендант Усть-Двинской крепости, подвергшейся реконструкции и перевооружению. По оценке, проведенной Главным штабом инспекции, задача была выполнена в полном объеме. В ноябре 1908 года получил назначение командиром 19-й пехотной дивизии с присвоением звания генерал-лейтенанта. В 1909–1913 годах член комиссии по разработке «Строевого пехотного устава», «Наставления для самоокапывания артиллерии», «Наставления по обучению пехоты бою». Участник маневров войск с использованием авиации в Московском и Варшавском военных округах. В 1912 году заместитель председателя комиссии по подготовке к изданию «Полевого устава». С лета того же года член комитета по созданию в Гатчине на базе авиационного отдела офицерской воздухоплавательной школы Военного авиационного училища (школы). Тогда же введен в состав редакционной коллегии «Военное воздухоплавание».

С началом Первой мировой войны командир 23-го армейского корпуса, участвовавшего в сражениях при Замостье, у Ивангорода, под Люблином. С января 1915 года назначен командующим 2-й армией с производством в звание генерала от инфантерии. Организовывал отход ее соединений на Варшаву, затем на Гродно, Барановичи. С февраля 1916 года командующий объединенной (2-й и 4-й) армии Западного фронта. 5 марта началось Нарочское наступление, в котором армия генерала Рагозы наносила главный удар. Как отмечает А. А. Керсновский, «еще при подготовке операции командующий ввел в управление хаос импровизации, разделив совершенно ему незнакомые войска на три группы, создав три совершенно ненужных промежуточных организма». Понеся большие потери, армия не сумела выполнить поставленные задачи, получив приказ прекратить наступление. Столь же безуспешно завершилось Скробовское сражение армии (наступление на Барановичском направлении). И здесь «генерал Рагоза не оказался способным на самостоятельное творчество», – пишет А. А. Керсновский.

В первой половине ноября 1916 года управление 4-й армии было переброшено на Румынский фронт в Валахию. В декабре того же года 9-я германская армия нанесла удар в направлении Рымник – Серет. В течение четырех дней войска 4-й армии сдерживали противника, постепенно отходя на реку Серет. Общее число ее потерь в этом сражении достигло 40 тысяч человек, в том числе 10 тысяч пленными.

После Февральской революции один из немногих сохранил пост командующего армией. Участвовал в ряде операций весны и лета 1917 года. В сражении под Марашештами (Молдавия) армия из 70 тысяч человек потеряла 40 тысяч, в том числе 5 тысяч пленными.

Только 21 ноября 1917 года отстранен от командования армией. В правительстве Украины гетмана П. П. Скоропадского с 30 апреля по 13 декабря 1918 года занимал пост военного министра. После поражения гетмана и захвата власти войсками С. Петлюры выехал в Одессу. После занятия этого города красными отрядами Н. А. Григорьева был арестован и расстрелян.

Шейдеман Сергей Михайлович

Родился 18 августа 1857 года в семье обедневших дворян Орловской губернии. Образование получил в Петровской Полтавской военной гимназии и Михайловском артиллерийском училище, которое окончил в 1877 году, произведен в подпоручики. В составе 12-й кавалерийской дивизии (командир генерал-лейтенант барон Дризен) участвовал в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов, произведен в поручики и награжден орденом Св. Анны 4-й степени.

В 1880 году поступил в Николаевскую академию Генерального штаба, которую окончил в 1883 году. Назначен старшим адъютантом штаба 11-й кавалерийской дивизии Киевского военного округа. В 1890 году – штаб-офицер для особых поручений при командире 2 армейского корпуса, с 1892 года – старший адъютант штаба Виленского военного округа, с 1896 года – начальник штаба 4-й кавалерийской дивизии Виленского военного округа, полковник. С 1901 года командир 1 лейб-драгунского Московского полка, а с 1902 года – помощник начальника штаба Московского военного округа, а через несколько месяцев – окружной генерал-квартирмейстер штаба Московского военного округа, генерал-майор. В ноябре 1906 года назначен начальником штаба Приамурского военного округа, в 1908 году – начальником 3-й кавалерийской дивизии, в 1912 году – командиром 2-го армейского корпуса, с декабря 1913 года – генерал от кавалерии.

В войну вступил в составе 2-й армии генерала А. В. Самсонова. Но в августе 1914 года его корпус был передан в состав 1-й армии П. К. Ренненкампфа.

После самоубийства А. В. Самсонова 23 августа принял командование 2-й армией. Положение войск было настолько плохим, что никак не мог организовать их устойчивую оборону, продолжая отход на Варшавские позиции. Дошло до того, что штаб фронта потребовал от Шейдемана «не прятаться за укрепления, а лишь опираться на них». После этого не только остановил противника, но и сам перешел в наступление. Но имея почти двухкратное превосходство над противником, проявил нерешительность. В результате этого германские войска оторвались от войск 2-й армии, а в начале ноября сами контратаковали русских, отбросив их к Кутно и прервав связи с 1-й армией. К середине ноября противник совершил глубокий охват правого фланга 2-й армии, создав угрозу ее тылу, и вышел к Лодзи. Новый командующий фронтом генерал Н. В. Рузский отдал приказ об отступлении. После завершения операции С. М. Шейдеман был обвинен командующим фронтом в «непонимании обстановки» и 5 декабря 1914 года отстранен от командования армией.

Назначен командиром 1-го Туркестанского корпуса. Успешно действовал в составе 8-й армии во время наступления Юго-Западного фронта в июне 1916 года. Но затем германские войска вынудили С. М. Шейдемана отвести корпус за реку Стоход. В конце октября 1916 года сильный разлив реки Стоход привел к катастрофе войска корпуса, занимавшие Червищенский плацдарм: около 50 % личного состава были обморожены или страдали простудными заболеваниями. Было принято решение о выводе корпуса в резерв.

В начале июня 1917 года С. М. Шейдеман переведен в резерв чинов при штабе Киевского военного округа. После Октябрьской революции, в ноябре 1917 года, возглавил 10-ю армию. В 1918 году вступил в Красную Армию, был назначен военным руководителем Рязанского отряда «завесы» Московского района. Затем командовал дивизией.

Скончался в ноябре 1922 года, по некоторым данным, находясь в заключении в тюрьме.

Брат – Юрий (1867–1940) также в императорской армии выслужил чин генерал-лейтенанта, а с 1918 года в РККА. Занимал должности инспектора артиллерии Полевого штаба, начальника артиллерии РККА, начальника бронесил республики.

Чурин Алексей Ефграфович

Родился 7 февраля 1857 года в Костроме в семье государственного служащего. После окончания гимназии поступил в 3-е Александровское военное училище, откуда выпущен в 1873 году подпоручиком в 3-й пехотный Нарвский полк, из которого перевелся в лейб-гвардии Гренадерской полк. В его составе принял участие в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. На его боевом пути были штурм крепости Ловча, бои за Шипкинский перевал и его оборона, переход через Балканы, сражение при Шейново. Был ранен. Аттестован генералом В. И. Гурко как «исполнительный, грамотный в тактическом отношении офицер, храбрый на поле боя, решительный и самостоятельный в действиях». За боевые отличия награжден орденом Св. Анны 4-й степени с мечами и бантом. Войну закончил в Сан-Стефано в чине штабс-капитана.

После завершения обучения в Николаевской академии Генерального штаба в 1882 году направлен в Одесский военный округ, состоял при его штабе. Затем при штабе Финляндского военного округа. С 1891 года – начальник штаба пехотной дивизии, с 1898 года – командир пехотного Саратовского полка. В 1893 году переведен в Виленский военный округ и назначен командиром стрелковой бригады.

С началом войны с Японией бригада переведена на Дальный Восток и в декабре вошла в состав Сводного стрелкового корпуса, командиром которого назначается А. Е. Чурин. Отличился в боях при Дашичао, действуя в составе отряда генерала Н. П. Зарубаева. «В критический момент боя, – отмечено в журнале боевых действий, – будучи раненым, возглавил атаку Барнаульского полка, имевшую большой успех для восстановления положения на этом направлении». Награжден орденом Св. Георгия 3-й степени. Высокие командирские качества проявил также в сражении у реки Шахэ, «обеспечив высокую стойкость войск и их активные действия против превосходящих сил противника». Под Мукденом исполнял обязанности начальника штаба 2-й Маньчжурской армии. В августе 1905 года бригада была преобразована в 5-ю стрелковую дивизию, и А. Е. Чурин назначается командиром этой дивизии.

С 1906 года – начальник 18 пехотной дивизии, генерал-лейтенант. В 1907 году назначен начальником штаба Варшавского военного округа, в 1909 году – командиром 21 армейского корпуса, в мае 1914 года – помощник командующего войсками Виленского военного округа, генерал от инфантерии.

С началом Первой мировой войны Виленский военный округ был переименован в Двинский, а А. Е. Чурин назначен его главным начальником. 30 августа он получает должность командира 2 армейского корпуса в составе 2-й армии, а с 8 августа – 1-й армии Северо-Западного фронта. Успешно руководил войсками в сражении под Гумбинненом. Особенно отличилась 27-я пехотная дивизия, захватившая две батареи противника и знамя одного из германских полков. Менее успешно решались задачи в боях в Августовских лесах. За умелое «применение подчиненных частей в боях под Болимовым и Боржимовым» награжден Золотым оружием. Но в ноябре 1914 года противник, перейдя в наступление, вынудил корпус отступать к Кутно, а затем нанес ему поражение в районе этого польского города.

14 января 1915 года А. Е. Чурин был назначен командующим 5-й армией. Действуя южнее Лодзи, соединения армии вели оборонительные бои, проводя контратаки и участвуя в контрударе под Есионны. В последующем армия участвовала в Варшаво-Ивангородской операции.

С июня 1915 года возглавил только что сформированную 12-ю армию Северо-Западного фронта. Руководил ее действиями в Праснышском сражении и отходе на рубеж реки Бобр.

В августе 1915 года, когда командование 12-й армии было расформировано, войска переданы в 1-ю армию, А. Е. Чурин получил в командование 6-ю отдельную армию, прикрывавшую Петроград. В марте 1916 года эта армия была переформирована в полевую и включена в состав Северного фронта. Она приступила к подготовке наступления на Куртенгоф. Однако попытка прорвать оборону противника не увенчалась успехом. А. Е. Чурин сдал командование армией и был назначен членом Военного cовета. В январе – феврале 1917 года он – командующий войсками Петроградского военного округа, но в марте того же года уволен в отставку. Умер 2 апреля 1917 года.

Щербачев Дмитрий Григорьевич

Родился 7 марта 1857 года в Подмосковье в имении близ Рузы в семье полковника в отставке Григория Александровича Щербачева (1821–1884) и Марии Николаевны, урожденной Головкиной (1835–1896). В 1875 году окончил 3-е Александровское военное училище, выпущен подпоручиком в 120-й пехотный Серпуховский полк, в составе которого принял участие в Русско-турецкой войне 1877–1878 годов. Отличился при осаде Плевны и в сражении при Шейново, за что произведен в штабс-капитаны. В 1881 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Дальнейшую службу проходил в штабе Варшавского военного округа и в Главном штабе. С 1884 года командир 121-го пехотного Пензенского полка, спустя год – начальник штаба армейского корпуса. В 1887 году назначен начальником отдела одного из управлений Генерального штаба с присвоением звания генерал-майора. В 1900 году командир дивизии в составе отряда генерала В. В. Сахарова, действовавшего в Маньчжурии против китайских войск, осадивших Харбин и посты Восточно-Китайской железной дороги. За боевые отличия при штурме крепости Сянь-Синь награжден орденом Св. Владимира 3-й степени. В 1902 году назначен начальником штаба Киевского военного округа с присвоением звания генерал-лейтенанта. В 1907–1912 годах начальник Николаевской академии Генерального штаба.

С началом Первой мировой войны командир 9-го армейского корпуса в составе 3-й армии Юго-Западного фронта. Руководил боевыми действиями в сражении за Львов, оборонительными боями на реке Сана, при штурме Кракова и отражении удара 4 австро-венгерской армии у Дунайца. В Карпатской операции командующий армейской группой войск («Осадной армии»). С октября 1914 года генерал от инфантерии. 18 апреля 1915 года назначен командующим II армией, действовавшей в долине Верхнего Днестра и обеспечивавшей стрыйское направление. За умелое руководство войсками в боях у Журавно в июне 1915 года, где было нанесено поражение Южной германской армии (трофеями стали 410 офицеров, 18 200 нижних чинов пленными, 33 орудия и 77 пулеметов), награжден орденом Св. Георгия 3-й степени. 17 августа армия «коротким, но мощным ударом у Збаржа пригвоздила к месту объединение генерала Ботмера», обеспечив переход в общее наступление от Серета на Стрыпу. Операция закончилась полным разгромом противника: войсками армии были пленены 609 офицеров, 35 435 нижних чинов, захвачено более 200 орудий и пулеметов. Ее командующий был отмечен награждением Золотым оружием. В летнем наступлении войск Юго-Западного фронта в кампании 1916 года генерал Д. Г. Щербачев возглавил 7-ю армию, которая успешно решила задачу по прорыву обороны противника на язловецком направлении.

С апреля 1917 года помощник командующего войсками Румынского фронта короля Фердинанда (фактически командующий войсками фронта). С декабря того же года командующий войсками Украинского фронта, подчиненного Центральной Раде. В феврале 1918 года заключил перемирие с Германией, дав согласие на ввод румынских войск в Бессарабию.

В апреле 1918 года выехал в Париж, где создал представительство Добровольческой армии. Весной следующего года прибыл в Екатеринодар с целью «убедить Деникина торжественно объявить о своей тесной связи и полной солидарности с Колчаком, что должно было привести к признанию союзниками объединенного белого движения и обеспечить ему помощь». В ноябре 1919 года возглавил Координационный Комитет в Яссах. С лета 1920 года снова в Париже, где введен в состав Русского политического cовета. После возникновения разногласий с Врангелем отошел от политических дел. Скончался во Франции в 1932 году.

Радкевич Евгений Александрович

Родился 16 сентября 1851 года в родовом имении под Вильно в семье военнослужащего. Образование получил в Полоцком кадетском корпусе, Варшавском военном училище, которое окончил в 1871 году. Офицерскую службу начал прапорщиком в Варшавском военном округе. Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов, за боевые отличия произведен в капитаны.

После окончания войны закончил Офицерскую артиллерийскую школу. С 1889 года командовал батареей, с 1898 года – дивизионом, с 1899 года – артиллерийским полком, с 1902 года – артиллерийской бригадой.

Участник Русско-японской войны, за боевые отличия награжден Золотым оружием.

С мая 1905 года – командир пехотной дивизии, с 1908 года – командир 3-го Сибирского армейского корпуса. В 1912 году с чином генерала от инфантерии вышел в отставку.

С началом Первой мировой войны призван на военную службу и назначен командиром 3-го Сибирского корпуса. Провел успешные бои в сентябре 1914 года под Августовом, награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

С апреля 1915 года командующий 10-й армией Северо-Западного фронта. Армия вела сдерживающие бои, ничем особым не отличаясь от других объединений. Будучи хорошим командиром корпуса, Е. А. Радкевич никак не проявил себя в качестве командующего армией.

В декабре 1916 года был отстранен от командования армией и назначен членом Военного совета, а после февральской революции 1917 года был назначен помощником главнокомандующего войсками Петроградского военного округа. Но вскоре он вошел в спор с Л. Г. Корниловым и Временным правительством и подал в отставку. После Октябрьской революции эмигрировал из России, дальнейшая судьба неизвестна.

Сахаров Владимир Викторович

Родился 20 мая 1853 года в Санкт-Петербурге. Младший брат генерал-адъютанта, генерала от инфантерии Виктора Викторовича Сахарова (1848–1905), в 1898–1904 годах начальника Главного штаба, затем исполнявшего обязанности военного министра.

В 1871 году Владимир окончил 1-е Павловское училище, выпущен подпоручиком в лейб-гвардию. Службу проходил в Санкт-Петербургском военном округе. В 1876 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба, получил назначение старшим офицером Главного штаба.

Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов старший офицер штаба Дунайской армии, начальник штаба пехотной дивизии, командир отряда, помощник начальника штаба армейского корпуса. За умелые действия и проявленное мужество при переходе через Балканы в составе отряда генерала И. В. Гурко награжден орденом Св. Станислава 3-й степени с мечами, за оборону Шипки – орденом Св. Анны 3-й степени с мечами и бантом, за бои под Адрианополем – Золотым оружием.

После войны работал в различных учебных заведениях. С 1891 года начальник штаба пехотной дивизии, затем – начальник штаба Кронштадтской крепости. С 1893 года – командир драгунского Владимирского полка, с 1889 года – начальник штаба корпуса.

Участник подавления восстания «боксеров» в Китае в 1900–1901 году. Командовал войсками в Северной Маньчжурии, за боевые отличия награжден Золотым оружием. С февраля 1901 года – начальник Заамурского отряда пограничной стражи, затем – начальник кавалерийской дивизии.

Участник Русско-японской войны, начальник полевого штаба Маньчжурской армии, а после сражения у Шахе – начальник штаба главнокомандующего всеми сухопутными и морскими силами, действующими против Японии. Но доверием генерала А. Н. Куропаткина не пользовался. После Мукденского сражения снят с поста и назначен начальником Александровского комитета о раненых.

С 1906 года командир 7-го армейского корпуса, генерал от кавалерии, с декабря 1912 года – командир 11-го армейского корпуса. Участвовал в Галицийской битве. Награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

С октября 1915 года командующий 11-й армией Юго-Западного фронта, оборонявшейся на жмеринском направлении. В наступательной операции фронта в мае – июне 1916 года армия осуществляла прорыв на Дубно, Броды, Злычев. «Генерал Сахаров, – отмечал А. А. Брусилов, – умело руководил войсками при прорыве обороны противника и в дни Коломейского сражения, отражая натиск превосходящих сил противника, а также при нанесении удара на Ковель, в результате которого была отброшена группа Морвица сперва за Стырь, затем за Липу, разгромлены 46-я и 61-я австро-венгерские дивизии, захвачены в плен более 800 офицеров и 27 487 нижних чинов, более 150 орудий». Достигнут был успех и в сражении под Бродами, где армия взяла в плен 216 офицеров и 13 569 солдат противника, к исходу 16 июля овладела городом. В сражении при Заложице, начавшемся в ночь на 23 июля, был разгромлен венгерский 4-й армейский корпус. Трофеями стали около 100 орудий, более 14 тысяч пленных. Владимир Викторович был награжден орденом Св. Георгия 3-й степени.

С сентября 1916 года командующий Дунайской армией, затем помощник командующего войсками Румынского фронта (главнокомандующим номинально был король Фердинанд). Руководил оборонительными действиями на рубеже Рымник, Серет, Дубруджа, где положение к концу декабря стабилизировалось.

С марта 1917 года уволен Временным правительством в отставку. Проживал в Крыму. В августе 1920 года был захвачен «зелеными» и расстрелян.

Сиверс Фаддей Васильевич

Родился 18 октября 1853 года. Окончил в 1872 году Варшавское пехотное юнкерское училище.

Участник Русско-турецкой войны 1877–1878 годов.

В 1881 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба, получил назначение старшим адъютантом кавалерийской дивизии. С 1884 года преподавал тактику в Елисаветградском кавалерийском юнкерском училище. С 1890 года командовал батальоном, затем – на штабной работе. С 1899 года – командир полка, с 1800 года – начальник штаба Сибирского корпуса. Участвовал в подавлении восстания ихэтуаней в Китае. С 1904 года – командир дивизии, с 1906 года – начальник штаба Виленского военного округа, с 1911 года – командир 10-го армейского корпуса.

В Первую мировую войну вступил с корпусом в составе 3-й армии генерала Н. В. Рузского. В конце августа – начале сентября в районе Равы Русской – Городка противник провел наступление, которое было сорвано войсками 10-го армейского корпуса. Награжден орденом Св. Георгия 4-й степени.

23 сентября 1914 года назначен командующим 10-й армией, входившей в состав Северо-Западного фронта. Армия ничем особым себя не проявила.

28 января (10 февраля) 1915 года 10-я германская армия начала наступление в тыл 10-й русской армии. В районе Августовских лесов был окружен и разгромлен 20-й армейский корпус. Общие потери 10-й армии в ходе этой операции составили около 56 тысяч человек и 185 орудий.

После этого Ф. В. Сиверс был отстранен от командования армией, а в апреле 1915 года уволен в отставку. Тяжело переживал это, постоянно находясь в депрессии. Покончил жизнь самоубийством, выстрелив из пистолета в голову.

Цуриков Афанасий Андреевич

Родился в 1 июня 1858 года. Образование получил в Орловской Бахтина военной гимназии, в Николаевском кавалерийском училище, которое окончил в 1876 году. Участник Русско-турецкой войны. В 1883 году окончил Николаевскую академию Генерального штаба. Службу проходил в штабах Харьковского и Варшавского военных округов. Командовал эскадроном. В 1893 году назначен начальником штаба дивизии, но вскоре переведен командиром драгунского Черниговского полка, с 1901 года – командир бригады, с 1902 года – начальник штаба корпуса. В 1905 году назначен в Главный штаб, а со следующего года состоял при генерал-инспекторе кавалерии великом князе Николае Николаевиче. С 1907 года начальник дивизии, с января 1914 года – командир 24 армейского корпуса, генерал от кавалерии.

В Первую мировую войну корпус вошел в состав 8-й армии генерала А. А. Брусилова. 20 августа войска корпуса взяли Галич. Но затем вел бои с переменным успехом. За бои в Карпатах награжден орденом Св. Георгия 4-й степени. Но боевые действия в этом регионе в 1915 и 1916 годах успеха русским войскам не принесли.

В декабре 1916 года назначен командующим 6-й армией, войска которой были переброшены на Румынский фронт. После Февральской революции сохранил свой пост. Во время выступления генерала Л. Г. Корнилова А. А. Цуриков остался верен Временному правительству. Однако войска быстро разлагались. Осенью войска армии начали «братание» с противником, отказались участвовать в военных действиях, зато солдаты участвовали в погромах и грабежах местных помещиков.

После Октябрьской революции А. А. Цуриков оставался на своем посту. Но в середине декабря 1917 года войска Центральной Рады при поддержке румынского командования установили контроль над штабом армии, фактически отстранив командующего от управления войсками.

В годы Гражданской войны в политической борьбе не участвовал. С 1920 года в РККА, член Особого совещания при Главкоме Вооруженных сил Республики. Скончался в 1923 году.

Заключение

История не терпит сослагательного наклонения. Поэтому всякие разговоры о том, как могла бы сложиться судьба России, русской армии и каждого из ее военачальников, не будь 1917 года, просто неуместны. Эти люди в силу своих способностей выполнили свой долг, вписав имена в историю страны, которая прекратила свое существование в конце октября (начале ноября) 1917 года. Конечно же, у них были просчеты и ошибки, были неудачи и поражения. Это неизбежно в войне. Вместе с тем у героев очерков было немало побед на суше и на море, существенно повлиявших на ход и исход войны. Они свидетельствовали о высоком уровне русского военного искусства того времени, несомненном профессионализме командиров и командующих, их организаторских способностях.

Это были люди разных взглядов, разных военных дарований, разных устремлений. Однако всех их объединяло одно – стремление прославить на полях сражений свое Отечество, сделать многострадальную Россию великой державой, а ее вооруженные силы способными дать отпор любому агрессору.

Россия – одна из активнейших участниц войны, которая в течение четырех лет бушевала на просторах Европы, Азии и Африки, в акваториях прилегавших к ним морей и океанов. Неся тяжелое бремя войны, ей неоднократно приходилось действовать не только в своих интересах, но и в интересах союзников. Напомним только отдельные случаи.

Август 1914 года. Немцы рвутся к Парижу. Франция на краю пропасти. В эти трагические для союзников дни русские войска перешли в наступление в Галиции и Восточной Пруссии. Оттянув на себя немалую часть сил ударной группировки австро-германских войск, они спасли французов и англичан от разгрома на Марне.

1915 год. На русскую армию обрушилась вся мощь блока Центральных держав – более 140 ее дивизий. Их целью было вывести Россию из войны, нанести ее вооруженным силам такое поражение, от которого оправиться было бы невозможно. Произошло, однако, невероятное. В единоборстве с врагом Российская армия выстояла. Более того, на Кавказcком фpонте pусские войска успешно пpовели pяд наступательных опеpаций и упpочили свое положение.

1916 год. В самом его начале своими активными действиями pусская аpмия сорвала наступление германских войск под Верденом, а летом перешла в решительное наступление. В ожесточенных боях противник потерял до 1,5 миллиона солдат и офицеров, в том числе более 400 тысяч пленными. Эта стратегическая наступательная операция оказала решающее влияние на исход всей кампании, обеспечив начало коренного перелома в войне в пользу стран Антанты.

Тогда же было нанесено жесточайшее поражение Турции. Русская Кавказская армия вышла к границам Ирана, создав тем самым благоприятные условия для решения союзниками задач на Ближневосточном театре военных действий. Русский флот блокировал Босфор, юго-восточное побережье Балтики, обеспечил межсоюзнические перевозки по северным морям, господство на Черном море, высадку десантов на его восточном побережье.

1917 год. Генеральный штаб Германии прекрасно понимал значение военных операций на русских фронтах. Вот как оценивал события того времени один из его сотрудников майор фон Бате: «В 1917 году, когда силы России были совсем исчерпаны и революция уже набросила свою тень, все ж еще оставалась угроза войны на два фронта. И это при таком положении, когда Германии улыбалось военное счастье и война на Западном фронте, возможно, могла быть кончена удачным ударом. Это было тогда, когда французское наступление Нивеля против всяких ожиданий было сломлено при замешательстве и необычайных потерях на стороне французов, а французский паулю после этого разочарования начал бунтовать… И при таких условиях те незначительные германские резервы, которые тогда вообще можно было собрать, снова были брошены на Восточный фронт, чтобы покончить с так называемым наступлением Керенского в Галиции, а затем и с рижским наступлением и окончательно освободить тыл Западного фронта… В 1917 году настоящей трагедией было то, что германская армия на Западном фронте только тогда могла перейти в наступление против действительно заклятого врага, против англичан, когда у нее уже не было достаточно сил, чтобы пробиться через Амьен и Абвиль к морю».

«Выиграть войну без России, – писал Уинстон Черчилль, характеризуя обстановку весной 1917 года, – просто невозможно». И это действительно было так. Более того, даже в 1918 году на Восточном фронте, по немецким данным, находились три германские дивизии и 13 бригад. Кроме германских войск здесь вели боевые действия 25 австрийских дивизий.

Русская армия и флот стали, следовательно, в годы Первой мировой войны той несокрушимой силой, которая обеспечила Антанте победу над Германией и ее союзниками. Немалый вклад в нее внесли и российские военачальники различных рангов, те люди, которые принимали решения и добивались претворения их в жизнь.

Позже советские историки напишут, что решающее слово в этой войне сказал, конечно же, pусский солдат. И это правда. Солдат шел в бой, поражал противника или погибал сам в схватке с врагом. Но солдат шел тогда и туда, куда ему велели, когда его движение было частью замысла боя, операции, сражения, которые были продуманы командирами и командующими. Без этого строй превращался в толпу, а движение – в паническое бегство…

Отечественная военная история очень насыщена событиями и именами. Практически непрерывная череда событий говорит о том, как трудно было выжить стране в мире, где существенным аргументом всегда выступала сила. Имена же говорят о тех людях, которые смогли или по крайней мере пытались противостоять этой силе для того, чтобы их страна не утратила своего исторического названия и не превратилась в придаток какой-то другой империи. Уже одного этого достаточно для того, чтобы этих людей уважать и помнить.

Приложения

Приложение 1

Хронология Первой мировой войны

1914

1914.06.28 В результате покушения в Сараево убиты эрцгерцог Австро-Венгрии Франц Фердинанд и его супруга. Убийство совершено боснийским сербом Гаврилой Принципом, восемнадцатилетним студентом, связанным с националистической сербской организацией «Черная рука».

1914.07.05 Германия обещает поддержку Австро-Венгрии в случае конфликта с Сербией.

1914.07.23 Австро-Венгрия, подозревая Сербию в участии в убийстве Франца Фердинанда, объявляет ей ультиматум.

1914.07.24 Эдвард Грей предлагает кандидатуры четырех великих держав в качестве посредников в урегулировании Балканского кризиса. Сербия обращается за помощью к России.

1914.07.25 Сербия объявляет о мобилизации в армию. Германия подталкивает Австро-Венгрию к объявлению войны Сербии.

1914.07.26 Австро-Венгрия объявляет всеобщую мобилизацию и сосредоточивает войска на границе с Россией.

1914.07.30 В России объявлена мобилизация в армию (сначала рассматривался вариант частичной мобилизации, чтобы не напугать Германию, но вскоре выяснилось, что тогда сорвется плановая мобилизация, если к ней все же придется прибегнуть. Так правительство совершило шаг, после которого уже невозможно было остановиться).

1914.07.31 Германия требует от России прекратить призыв в армию. Франция, Австро-Венгрия и Германия проводят мобилизацию. Великобритания требует от Германии соблюдать нейтралитет Бельгии.

1914.08.01 Германия объявляет войну России. Начинается Первая мировая война.

1914.08.01 В Константинополе Германия и Турция подписывают договор.

1914.08.02 Германия оккупирует Люксембург и требует от Бельгии пропустить свои войска.

1914.08.02 Россия вторгается в Восточную Пруссию.

1914.08.02 Италия объявляет о своем нейтралитете в европейском конфликте.

1914.08.02 Германия объявляет войну Франции.

1914.08.04 Началась Восточно-Прусская операция – наступательная операция (4 (17) августа – 2 (15) сентября 1914 г.) русских войск, перед которыми ставилась задача нанесения поражения 8-й немецкой армии и овладения Восточной Пруссией.

1914.08.04 Германские войска вторгаются в Бельгию.

1914.08.04 Великобритания объявляет войну Германии и направляет военные корабли в Северное море, Ла-Манш и Средиземное море с целью блокады государств Центральной Европы.

1914.08.04 Президент Вильсон объявляет о нейтралитете США по отношению к войне в Европе.

1914.08.05 2-я германская армия достигает Льежа, где встречает ожесточенное сопротивление бельгийских войск (сражение продолжалось до 16 августа).

1914.08.06 Австро-Венгрия объявляет войну России.

1914.08.06 Сербия и Черногория объявляют войну Германии.

1914.08.08 Британские войска высаживаются во Франции.

1914.08.08 Британские и французские войска оккупируют германский протекторат Тоголенд (территория современного Того и района Вольты в Республике Гана).

1914.08.10 Франция объявляет войну Австро-Венгрии.

1914.08.10 Германским крейсерам «Бреслау» и «Гебен» в Средиземном море удается проскользнуть мимо британских кораблей и войти в Черное море, где затем они были проданы Турции для замены кораблей, захваченных Англией.

1914.08.12 Великобритания объявляет войну Австро-Венгрии.

1914.08.14 Россия обещает автономию той части Польши, которая входит в состав России, в обмен на помощь поляков в войне.

1914.08.15 Япония направляет Германии ультиматум с требованием вывести войска из принадлежащего Германии порта Цзяочжоу в Китае.

1914.08.17 (4 августа по ст. ст.). Началась Восточно-Прусская операция.

1914.08.18 (5 августа по ст. ст) Началась Галицийская битва.

1914.08.20 Германия оккупирует Брюссель.

1914.08.20 (7 августа по ст. ст.). Встречное сражение между русской и германской армиями у города Гумбиннен.

1914.08.21 Британское правительство объявляет о создании первой «Новой армии», формируемой из добровольцев.

1914.08.21 Начинается сражение у Шарлеруа (21–25 августа), – английские и французские войска отступают.

1914.08.22 Сражения при Намюре и Монсе (до 23 августа).

1914.08.22 Отставной генерал Пауль фон Гинденбург назначается командующим Восьмой германской армией в Восточной Пруссии.

1914.08.23 Победа России при Франкенау в Восточной Пруссии.

1914.08.23 Началась Люблин-Холмская операция, наступление 4-й и 5-й русских армий Юго-Западного фронта против 1-й и 4-й австро-венгерских. Продолжалась 10–12 (23–25) августа.

1914.08.23 Япония объявляет войну Германии.

1914.08.24 Британские и бельгийские войска начинают отступление от Монса (до 7 сентября).

1914.08.26 Изменения во французском кабинете министров. Генерал Галлиени назначается губернатором Парижа.

1914.08.26 Германия наносит поражение России в сражении при Танненбергe в Восточной Пруссии (до 28 августа).

1914.08.27 Германский генерал Отто Лиман фон Сандерс назначается главнокомандующим турецкой армией.

1914.08.28 Британский флот под командованием Дейвида Битти совершает рейд в Гельголандскую бухту.

1914.08.28 Русские войска начинают наступление в Восточной Пруссии (28–30 августа).

1914.08.28 Австро-Венгрия объявляет войну Бельгии.

1914.08.30 Германия захватывает Амьен.

1914.09.01 Столица России Санкт-Петербург переименовывается в Петроград.

1914.09.02 Правительство Франции переезжает в Бордо.

1914.09.03 Германские войска форсируют Марну.

1914.09.05 Сражение на Марне (до 10 сентября). С 10 по 12 сентября германские войска отступали, пытаясь установить линию фронта по реке Эна. К исходу битвы на Западном фронте стороны перешли к позиционной войне.

1914.09.05 В Лондоне Франция, Россия и Великобритания договариваются не вступать в сепаратные мирные переговоры с противной стороной.

1914.09.06 Сражение в Мазурских болотах, Восточная Пруссия (до 15 сентября). Германские части отбросили русские войска.

1914.09.08 Львовское сражение (до 12 сентября). Русские войска занимают Львов, четвертый по величине город Австро-Венгрии.

1914.09.13 Продолжилось наступление французских и английских армий на реке Эна в Северной Франции (левый приток р. Уаза) (13–15 сент. 1914 г.)

1914.09.14 Союзники освобождают Реймс.

1914.09.14 Эрих вон Фалькенхайн сменяет Гельмута фон Мольтке на посту главнокомандующего германской армией.

1914.09.15 Сражение на Эне (до 18 сентября). Союзники атакуют германские позиции. Пехота начинает рыть окопы.

1914.09.15 В Тихоокеанском регионе, в германской Новой Гвинее, немецкие части сдаются британским войскам.

1914.09.17 «Бегом к морю» назвали операцию, когда союзнические и германские войска пытались обойти друг друга с фланга (до 18 октября). В результате Западный фронт протянулся от Северного моря через Бельгию и Францию до Швейцарии.

1914.09.18 Пауль фон Гинденбург назначается командующим всеми германскими войсками на Восточном фронте.

1914.09. Началась Августовская операция (первая) – наступательная операция в сентябре – октябре 1914 г. в районе польского города Августов русских армий против немецкой армии.

1914.09.27 Русские войска переходят Карпаты и вторгаются в Венгрию.

1914.09.27 Город Дуала в германском Камеруне захвачен британскими и французскими войсками.

1914.09.28 Первое сражение за Варшаву (до 27 октября) – Варшавско-Ивангородская операция. Германские и австрийские войска атакуют русские позиции с юга, но вынуждены отступить.

1914.10.01 Турция закрывает Дарданеллы для прохода судов.

1914.10.09 Антверпен захвачен германскими войсками.

1914.10.12 На Западном фронте начинается первое сражение у Ипра, Бельгия, в ходе которого гeрманские части пытаются прорвать оборону союзнических войск (до 11 ноября).

1914.10.14 Первые канадские части прибывают в Англию.

1914.10.17 В ходе сражения на Изере в Бельгии (Западный фронт) отражены попытки германских войск выйти к портам Ла-Манша (до 30 октября).

1914.10.17 Пepвые части Австралийского экспедиционного корпуса отплывают во Францию.

1914.10.20 Началось Фландрское сражение 1914 года, боевые действия между германскими и англо-французскими войсками во Фландрии в период Первой мировой войны. Продолжались 20 октября – 15 ноября.

1914.10.29 Турецкие корабли обстреливают Одессу и Севастополь.

1914.11.01 Сражение у Коронеля (Чили). Германская эскадра под командованием Максимилиуса фон Шпее наносит поражение британским военно-морским силам.

1914.11.02 Россия объявляет войну Турции.

1914.11.05 Франция и Великобритания объявляют войну Турции.

1914.11.05 Морской бой у мыса Сарыч (Южное побережье Крыма) 5 ноября 1914 г. между германским линейным крейсером «Гебен» под командованием контр-адмирала В. Сушона и русской эскадрой из пяти линкоров под командованием адмирала А. А. Эбергарда.

1914.11.05 Великобритания проводит аннексию Кипра, который она оккупировала еще в июне 1878 года.

1914.11.09 Германский военный корабль «Эмден» затонул у Кокосовых островов.

1914.11.11 Началась Лодзинская операция 1914 г. 29 октября (11 ноября) – 11 (24) ноября. Командование германской армии, сковывая атаками с фронта 2-ю и 5-ю русские армии, попыталось ударом в их фланг силами 9-й армии окружить и разбить русские войска в районе Лодзи. Русским силам удалось не только устоять от этого удара, но и отбросить противника.

1914.11.18 На Восточном фронте германские войска прорывают оборону русских войск в районе Кутно.

1914.11.18 Французское правительство возвращается в Париж.

1914.11.19 Началось сражение на реке Бзура (19 ноября – 20 декабря) между австро-германскими и русскими войсками в ходе Первой мировой войны 1914–1918 годов.

1914.11.21 Индийские войска оккупируют турецкий город Басру.

1914.11.23 Британский военный флот обстреливает Зеебрюггe.

1914.12.02 Австрийские войска оккупируют Белград (освобожден сербами 14 декабря).

1914.12.02 В германском рейхстаге происходит голосование по военным кредитам. Карл Либкнехт голосует против.

1914.12.05 На Восточном фронте австрийские войска наносят поражение русской армии у Лимаковы, но прорвать оборону у Кракова им не удается (оба сражения продолжались до 17 декабря).

1914.12.06 На Восточном фронте германские войска захватывают Лодзь.

1914.12.08 Сражение у Фолклендских островов, Британский военный флот под командованием адмирала Фредерика Стерди уничтожает германскую эскадру.

1914.12.17 Великобритания объявляет Египет своим протекторатом (18 декабря Хедив Аббас II лишается власти и его преемником становится принц Хусейн Кемель).

1914.12.21 Первый налет германской авиации на Англию (нанесен бомбовый удар по южному побережью).

1914.12.22 (9 декабря по юлианскому календарю). Началась Сарыкамышская операция: турецкая армия безуспешно пыталась атаковать позиции русских войск на Кавказе. Операция завершилась 4 (17) января 1915 г.

1914.12.26 Германское правительство объявляет о контроле над поставками и распределением продовольствия.

1915

1915.01.03 На Западном фронте Германия начинает использовать снаряды, наполненные газом.

1915.01.08 На Западном фронте тяжелые бои идут в районе канала Бассе и у Суасока на территории Франции (до 5 февраля).

1915.01.13 Войска Южной Африки оккупируют Свакопмунд в германской Югo-Западной Африке.

1915.01.18 Япония предъявляет Китаю «21 требование».

1915.01.19 Первый налет германского дирижабля на Англию. Бомбардировке подвергаются морские порты в Восточной Англии.

1915.01.23 На Восточном фронте идет жестокое сражение между русскими и австро-венгерскими войсками в Карпатах (до середины апреля).

1915.01.24. В Северном море у Доггер-Банки английский флот уничтожает германский крейсер «Блюхер».

1915.01.25 Начинается Августовская операция (вторая) – наступление 25 января – 13 февраля 1915 г. в районе Августова немецких армий против русской армии.

1915.01.30 Германия начинает использовать в войне подводные лодки. Нападению подвергается порт Гавр на северном побережье Франции.

1915.02.03 В Турецкой империи британские войска начинают продвижение вдоль реки Тигр в Месопотамии.

1915.02.04 Германия заявляет об установлении подводной блокады Англии и Ирландии (начиная с 18 февраля). Она предупреждает, что будет считать своей законной целью любое иностранное судно, находящееся в указанном районе.

1915.02.04 В Египте турки отражают атаку союзных войск в направлении Суэцкого канала.

1915.02.04 Министерство иностранных дел Великобритании заявляет о том, что любое судно, доставляющее зерно в Германию, будет перехвачено британскими военно-морскими силами.

1915.02.08 На Восточном фронте в ходе зимнего сражения в Мазурии войска Германии и Австро-Венгрии вынуждают русскую армию отступать (завершается 22 февраля).

1915.02.10 Правительство США объявляет о том, что Германия будет нести ответственность за любой ущерб, нанесенный флоту США и американским гражданам.

1915.02.16 На Западном фронте французская артиллерия проводит массированный обстрел германских позиций в Шампани, Франция (до 26 февраля).

1915.02.17 На Восточном фронте германские войска отбивают у русских войск город Мемель в Северо-Западной Германии (современный литовский г. Клайпеда).

1915.02.19 Британские и французские военно-морские соединения обстреливают турецкие укрепления на входе в Дарданеллы.

1915.02.20 Началась первая Праснышская операция, одна из операций войск русского Северо-Западного фронта против германских войск в районе Прасныш (ныне Пшасныш, Польша) в феврале – июле 1915 года.

1915.03.09 Александр Парвус представляет руководству Германии План русской революции – программу подрывной деятельности, направленной на свержение существующего в России строя.

1915.03.10 На Западном фронте происходит сражение у деревушки Нев Шапель (до 13 марта). В итоге британские и индийские войска захватывают этот населенный пункт в Северо-Восточной Франции.

1915.03.18 В Турции британские и французские военно-морские соединения пытаются прорваться через Дарданеллы, но турецкие береговые батареи отражают атаку. В ходе сражения потоплены три главных корабля союзнической эскадры.

1915.03.21 Германские дирижабли наносят бомбовый удар по Парижу.

1915.03.22 На Восточном фронте русские войска захватывают Пшемысль (в польских землях на северо-востоке Австро-Венгрии).

1915.04.08 Начало депортации армян из Турции, сопровождавшееся их массовым истреблением.

1915.04.22 На Западном фронте у городка Лангeмарк на Ипре германские войска впервые применяют отравляющие газы: начинается второе сражение у Ипра. В ходе наступательной операции германские войска прорывают фронт в Юго-Западной Бельгии и продвигаются вперед на 5 километров (до 27 мая).

1915.04.25 В Турции союзные войска высаживаются на Галлипольском полуострове. Британские и французские части на мысе Хеллес, австралийские и новозеландские (блок Анзак) – в бухте Анзак.

1915.04.26 В Лондоне заключается секретное соглашение между Англией, Францией и Италией. Италия должна вступить в войну и в случае победы получить территории и репарации от Германии и Австро-Венгрии.

1915.04.26 На Восточном фронте в ходе наступательных боев германские войска вторгаются в Курляндию (современная Латвия) и 27 апреля захватывают Литву.

1915.05.01 Германские подводные лодки внезапно нападают на американское судно «Галфлайт» и топят его.

1915.05.01 Начался поход эскадры Черноморского флота (5 линкоров, 3 крейсера, 9 миноносцев, 1 авиатранспорт с 5 гидросамолетами) к Босфору (1–6 мая 1915 г.).

1915.05.02 На Восточном фронте в ходе наступательных операций (до 30 сентября) австро-германские войска прорывают русский фронт в Галиции (Северо-западная Австро-Венгрия) – Горлицкий прорыв.

1915.05.04 Италия отказывается от участия в Тройственном союзе с Германией и Австро-Венгрией (Договор о союзе продлен в декабре 1912 г.).

1915.05.04 На Западном фронте происходит второе сражение в Артуа (до 18 июня). После отвлекающего маневра британских войск французским войскам удается прорвать фронт в Северо-Восточной Франции, но продвижение вперед оказывается незначительным.

1915.05.07 Вблизи южного побережья Ирландии германские подводные лодки топят британский лайнер «Лузитания». Погибают 1198 человек, включая 128 граждан США.

1915.05.09 На Западном фронте сражение у Оберс-Ридж (до 10 мая). Неудачное наступление британских войск в Северо-Восточной Франции.

1915.05.12 Южноафриканские войска под командованием Луиса Боты оккупируют Виндхук, столицу германской Югo-Западной Африки.

1915.05.15 На Западном фронте сражение под Фестюбером (до 25 мая). Неудачное наступление британских и канадских войск в Северо-Восточной Франции.

1915.05.15 В Англии первый морской лорд Джон Фишер покидает свой пост, протестуя против политики правительства в отношении Дарданелл.

1915.05.23 Италия объявляет войну Австро-Венгрии и захватывает часть ее территории. Произошло сражение на реке Изонцо.

1915.05.27 Турецкое правительство принимает решение депортировать 1,8 миллиона турецких граждан армянского происхождения в Сирию и Месопотамию. Треть этих людей была депортирована, еще одна треть уничтожена, остальным удалось бежать.

1915.06.01 Первый налет боевых дирижаблей на Лондон.

1915.06.03 На Восточном фронте южный фланг русских войск развалился, после того как германские части снова взяли Перемышль.

1915.06.09 Беспорядки в Москве.

1915.06.23 Германские социал-демократы выпускают манифест с требованием начать мирные переговоры.

1915.06.23 На Восточном фронте, на северо-востоке Австро-Венгрии, гeрманские и австрийские войска отбивают у русской армии город Лемберг (современный украинский г. Львов).

1915.06.23 Первое сражение на Исонцо (до 7 июля). Итальянские войска пытаются захватить удерживаемые австрийцами плацдармы на Исонцо (пограничная река в Северо-Восточной Италии).

1915.06.26 Началась Алашкертская операция – сражение 26 июня – 21 июля 1915 г. в районе Алашкерта (Восточная Турция) между турецкой армией и русским Кавказским корпусом.

1915.07.02 (По юлианскому календарю – 19 июня). Между русской бригадой крейсеров и отрядом германских кораблей произошел Готландский бой – морской бой у шведского острова Готланд.

1915.07.09 В Юго-Западной Африке германские части сдаются армии под командованием Луиса Боты.

1915.07.18 Второе сражение на Исонцо (до 30 июля).

1915.08.05 На Восточном фронте гeрманские войска взяли Варшаву, входящую в состав Российской империи.

1915.08.06 В Турции союзные войска высаживаются в Сувла Бее на Галлипольском полуострове, пытаясь открыть третий фронт. Но им удается удерживать лишь небольшой участок суши.

1915.08.25 Италия объявляет войну Турции.

1915.08.26 На Восточном фронте германские войска оккупируют Брест-Литовск в южной части принадлежавших России польских земель.

1915.08.30 Принимая во внимание протесты со стороны США, германское командование приказывает своим командирам подводных лодок и надводных боевых кораблей предупреждать пассажирские корабли противника о нападении.

1915.08–09 Начинается Виленское сражение – оборонительная операция 10-й русской армии (генерал Е. А. Радкевич) против 10-й германской армии (генерал Г. Эйхгорн) в августе – сентябре 1915 г.

1915.09.05 В Циммервальде проходит (с 5 по 8 сентября) первая международная социалистическая конференция.

1915.09.06 На Восточном фронте русские войска останавливают наступление германских войск у Тернополя. Стороны переходят к позиционной войне.

1915.09.06 Болгария подписывает военный договор с Германией и Турцией.

1915.09.08 Царь Николай II берет на себя командование русской армией.

1915.09.09 США требуют, чтобы Австрия отозвала своего посла (посол покидает Нью-Йорк 5 октября).

1915.09.18 Германия отводит свои подводные лодки из Ла-Манша и Западной Атлантики, чтобы уменьшить опасность, которой подвергаются американские суда.

1915.09.18 На Восточном фронте германские войска захватывают город Вильно (современный литовский г. Вильнюс).

1915.09.23 В Греции объявлена мобилизация.

1915.09.25 На Западном фронте начинается третье сражение в Артуа (до 14 октября). Французские части атакуют германские позиции в Северо-Восточной Франции и на юго-востоке Шампани. Британские войска пытаются прорвать германскую оборону под Лаосом (операция завершилась 4 ноября с минимальным успехом).

1915.09.25 США предоставляют Англии и Франции заем в 500 миллионов долларов.

1915.09.28 Британские войска, развивая наступление вдоль реки Тигр в Месопотамии, занимают город Кут-эль-Имара.

1915.10.05 Для оказания помощи Сербии союзные войска высаживаются в нейтральной Греции, в Салониках.

1915.10.06 Болгария вступает в войну на стороне государств Центральной Европы.

1915.10.06 В Англии объявлено о том, что ответственным за мобилизацию назначен лорд Дерби (продолжалась до 12 декабря).

1915.10.07 Австро-Венгрия вновь вторгается в Сербию (наступление продолжалось до 20 ноября) и захватывает Белград (9 октября). Сербская армия отступает в юго-западном направлении. Болгарские части держат оборону против союзных войск в Салониках.

1915.10.12 Германские оккупационные власти казнят английскую медсестру Эдит Кейвелль за укрывательство британских и французских пленных и за содействие их побегу.

1915.10.12 Союзники заявляют о том, что окажут помощь Сербии в соответствии с Буxарестским договором от 10 августа 1913 года.

1915.10.12 Греция отказывается помочь Сербии вопреки их договору 1913 года.

1915.10.13 Протестуя против отправки войск в Салоники, французский министр иностранных дел Теофиль Делькассе подает в отставку.

1915.10.15 Великобритания объявляет войну Болгарии.

1915.10.19 Япония подписывает Лондонский договор, заверив остальных участников, что не будет вести сепаратных мирных переговоров с противной стороной.

1915.10.21 Третье сражение на Исонцо (до 4 ноября). Итальянские войска продвинулись вперед совсем немного.

1915.10.30 Началась Хамаданская операция, наступательная операция русских войск в Северном Иране, проведенная 17 (30) окт. – 3 (16) дек.

1915.11.10 Четвертое сражение на Исонцо (до 2 декабря).

1915.11.12 Великобритания проводит аннексию островов Гильберт и Эллис (современные острова Тувалу и Киркбати), превращая протекторат в колонию.

1915.11.13 После провала операции на Галлипольском полуострове Уинстон Черчилль выходит из состава британского кабинета министров.

1915.11.21 Италия заявляет о солидарности с союзниками в отказе от сепаратных мирных переговоров.

1915.11.22 Сражение под Ктесифоном (до 4 декабря). Турецкие войска в Месопотамии вынуждают англичан отойти к городу Кут-эль-Имара.

1915.12.03 Главнокомандующим французской армии назначается Жозеф Жоффр.

1915.12.08 Турки окружают британские войска у города Кут-эль-Имара в Месопотамии.

1915.12.18 Союзники выводят свои войска с Галлипольского полуострова (операция завершается 19 декабря).

1915.12.19 Дуглас Хейг сменяет Джона Френча на посту главнокомандующего британской армией во Франции и Фландрии.

1916

1916.01.08 Союзники отводят войска с мыса Хеллес на Галлипольском полуострове в Турции (операция продолжалась до 9 января).

1916.01.08 Австро-Венгрия ведет боевые действия в Черногории (до 17 января Сербская армия отступает на остров Корфу).

1916.01.10 (28 декабря по юлианскому календарю). Русская армия на Кавказе наступает на турецкие позиции (до 18 апреля). Началась Эрзерумская операция 1915/1916 гг. 28 декабря (10 января) – 18 февраля (2 марта). Части 2 Туркестанского корпуса и 1 Кавказского корпуса под командованием великого князя Николая Николаевича разбили силы 3-й турецкой армии и овладели крепостью Эрзерум. Турецкая армия потеряла до 50 % личного состава (русские – до 10 %). Успех этой операции привел к заключению соглашения между Россией, Англией и Францией о передаче России черноморских турецких проливов после войны. Для этого военное командование русской армии и флота планировало на 1917 г. высадку военных десантов в проливах и окончательное выведение Турции из войны. Наступление не состоялось по причине революционных событий в России.

1916.01.29 Последний налет дирижаблей на Париж.

1916.02.02 В России премьер-министром становится Штюрмер.

1916.02.05 Началась Трапезундская операция. Продолжалась с 23 января (5 февраля) по 5 (18) апреля 1916 г. В результате взятия русскими войсками Трапезунда 3-я армия турок оказалась отрезанной от Стамбула.

1916.02.15 Пятое сражение на Исонцо между войсками Италии и Австро-Венгрии (до 17 марта).

1916.02.16 Русские войска оккупируют город Эрзерум в Северо-Восточной Турции.

1916.02.18 Последний германский гарнизон в Камеруне капитулирует.

1916.02.21 На Западном фронте начинается сражение под Верденом (до 18 декабря). Германские войска пытаются захватить французский город Верден, но встречают ожесточенное сопротивление. В результате тяжелых боев потери Германии и Франции составили почти 40 тысяч убитых и раненых с каждой стороны.

1916.03.02 Русские войска захватывают город Битлис в Юго-Восточной Турции (отбит турками 7 авгyста).

1916.03.09 Германия объявляет войну Португалии.

1916.03.13 Германия изменяет правила нападения на морские объекты. Теперь ее подводные лодки могут атаковать в прибрежных водах Великобритании все британские непассажирские суда.

1916.03.15 Альфред фон Тирпиц, германский государственный секретарь по военно-морским делам, уходит в отставку.

1916.03.18 Началась Нарочская операция 1916 года, наступательная операция русских войск Западного и Северного фронтов 5 (18) – 17 (30) марта в районе Двинска.

1916.03.2 °Cоюзники договариваются о послевоенном разделе Турции.

1916.03.2 °Cоюзническая авиация совершает налет на германскую базу подводных лодок в Зеебрюггe, Бельгия.

1916.03.24 Германская подводная лодка без предупреждения топит пассажирское судно «Суссекс». Среди жертв есть и граждане США.

1916.03.27 Французский премьер-министр Аристид Бриан открывает Парижскую конференцию союзных держав по военным вопросам.

1916.04.18 Русские войска занимают город Трабзонд в Северо-Восточной Турции.

1916.04.2 °CША предупреждают Германию о возможности разрыва дипломатических отношений.

1916.04.29 Турецкие войска отвоевывают у британской армии город Кут-эль-Имара в Месопотамии.

1916.05.15 Наступление под Азиаго. Войска Австро-Венгрии атакуют итальянские позиции, но добиваются минимального успеха (до 26 июня).

1916.05.31 В Северном море начинается Ютландское сражение, главная битва военных флотов Германии и Англии в этой войне. Англичане потеряли большую часть своих кораблей, однако германский флот оказался запертым в портах до конца войны (завершилось 1 июня).

1916.06.04 На Восточном фронте осуществлен Брусиловский прорыв. Русские армии под командованием генерала Брусилова прорывают австрийско-венгeрскую оборону на юге Припятских болот. Однако активные боевые действия германских войск снизили эффект русского наступления (бои продолжались до 10 августа).

1916.06.06 Союзные войска блокируют Грецию (до 24 июня).

1916.06.13 Ян Смэтс, главнокомандующий союзными войсками, захватывает Вильгeльмшталь в гeрманской Восточной Африке (современная Танзания).

1916.06.14 В Париже происходит Конференция союзных держав по экономическим вопросам.

1916.06.18 На Восточном фронте русские войска занимают Черновицы (современный украинский г. Черновцы).

1916.06.19 Началось сражение при Барановичах (19–25 июня) между русской армией и австро-германской группой.

1916.06.23 Греция объявляет о своем согласии подчиниться требованиям союзников и провести демобилизацию армии.

1916.06. Началась блокада Босфора русским флотом.

1916.07.01 На Западном фронте начинается сражение на Сомме (до 19 ноября). Массированное наступление французских и британских войск, которым удалось продвинуться на 8 километров. В первый день наступления Великобритания потеряла 60 тысяч солдат (20 тысяч убитыми). В течение всей операции Великобритания и Франция потеряли в общей сложности свыше 620 тысяч солдат, а потери Германии составили около 450 тысяч солдат.

1916.07.09 Германской подводной лодке «Дойчланд» удается пройти сквозь морские заслоны союзного флота и достигнуть берегов США.

1916.08.04 Турция выводит свои войска из Египта (операция продолжалась до 9 января).

1916.08.06 Шестое сражение на Исонцо (до 17 августа). Итальянские войска переходят в наступление и захватывают город Горацию в Австро-Венгрии.

1916.08.17 Болгарские войска атакуют позиции окруженных в Салониках союзников (до 11 сентября).

1916.08.19 Королевский Военно-морской флот в Северном море вывел из строя германский линейный корабль «Вестфален».

1916.08.19 Немецкая артиллерия обстреливает побережье Англии.

1916.08.27 Румыния присоединяется к союзным державам и объявляет войну Австро-Венгрии. Румынские войска переходят в наступление в Трансильвании (в то время территория Венгрии).

1916.08.28 Италия объявляет войну Германии.

1916.08.30 Пауль фон Гинденбург назначается начальником Генерального штаба германской армии.

1916.08.30 Турция объявляет войну России.

1916.09.01 Болгария объявляет войну Румынии.

1916.09.04 Британские войска захватывают город Дар-эс-Салам, административный центр германской Восточной Африки (современная Танзания).

1916.09.06 Государства Центральной Европы создают Верховный военный совет.

1916.09.12 Британские и сербские войска начинают наступление в районе Салоник, но не могут помочь румынской армии (до 11 декабря).

1916.09.14 Седьмое сражение на Исонцо (до 18 сентября). Итальянские войска добиваются незначительного успеха.

1916.09.15 На Западном фронте в ходе наступления на Сомме Великобритания впервые применяет танки.

1916.10.04 В Румынии войска Австро-Венгрии и Германии проводят успешное контрнаступление против румынской армии (до декабря).

1916.10.09 Восьмое сражение на Исонцо (до 12 декабря). Итальянские войска добиваются минимального успеха.

1916.10.16 Союзные войска оккупируют Афины.

1916.10.24 На Западном фронте начинается наступление французских войск к востоку от Вердена (продлилось до 5 ноября).

1916.10.31 Девятое сражение на Исонцо (до 4 ноября). Успехи итaльянцев по-прежнему невелики.

1916.11.05 Государства Центральной Европы провозглашают создание Королевства Польши.

1916.11.25 В Германии в качестве отдельного рода войск создается военно-воздушный флот.

1916.12.06 В Румынии гeрманские войска оккупируют Бухарест (удерживают его до 30 ноября 1918 г.).

1916.12.12 Германия направляет державам Антанты ноту, в которой сообщает о том, что государства Центральной Европы гoтoвы к переговорам (30 декабря ответ передается через посла США в Париже).

1916.12.13 Во Франции генерал Жоффр назначается техническим советником правительства без права отдавать приказы (26 декабря он подает в отставку).

1916.12.15 На Западном фронте французские войска переходят в наступление между Мезом и Вевре Плейн (до 17 декабря).

1916.12.20 Президент США направляет всем участникам войны в Европе ноту с предложением начать мирные переговоры.

1917

1917.01.05 (23 декабря 1916 года по юлианскому календарю). Началась Митавская операция 1916 г. 23–29 декабря (5 – 11 января 1917 г.). Наступательная операция русских войск в районе Риги силами 12-й армии Северного фронта (командующий – генерал Радко-Дмитриев). Ей противостояла 8-я германская армия. Наступление русских войск оказалось неожиданным для немцев. Тем не менее, им удалось не только отбить наступление русских частей, но и потеснить их. Для России Митавская операция закончилась безрезультатно (если не считать потери 23 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными).

1917.02.01 Германия заявляет о начале тотальной подводной войны.

1917.02.01 Начинает работу Петроградская конференция союзников. Проходила по ст. стилю 19 января – 7 февраля (1 – 20 февраля).

1917.02.02 В Великобритании вводится нормированное распределение хлеба.

1917.02.03 Германская подводная лодка топит американский пассажирский корабль «Хаусетоник» у берегов Сицилии. США разрывают дипломатические отношения с Германией.

1917.03.11 В Месопотамии британские войска захватывают Багдад.

1917.03.14 (1 марта по юлианскому календарю). В России в ходе начавшейся революции Петроградский совет своим Приказом № 1 призвал солдат избирать комитеты в частях и таким образом сделал армию неуправляемой и неспособной вести далее боевые действия.

1917.03.16 На Западном фронте германские войска отходят на линию Гинденбурга – специально подготовленный оборонительный рубеж между Аррасом и Суасоном.

1917.03.17 На Западном фронте британские войска оккупируют Бапом и Перонн (наступление продолжалось до 18 марта).

1917.03.19 (06 марта по юлианскому календарю). В России Временное правительство объявляет о том, что намерено соблюдать договоры, заключенные с союзниками, и вести войну до победного конца.

1917.03.25 (12 марта по юлианскому календарю). В России отменена смертная казнь в войсках, что делает невозможным наступательные операции, сопряженные с риском для жизни военнослужащих.

1917.04.02 В США президент Вильсон созывает специальную сессию конгресса для обсуждения вопроса об объявлении войны. 6 апреля США объявляют войну Германии.

1917.04.09 На Западном фронте сражение под Вими Рижем (до 14 апреля). Канадским войскам удается занять Вими Риж.

1917.04.09 Началась «Нивеля операция» 1917 года, наступательная операция англо-французских войск во время Первой мировой войны, проведенная 9 апреля – 5 мая.

1917.04.16 (3 апреля по юлианскому календарю). Большевистский лидер Ленин прибывает в Петроград, совершив с помощью германских властей переезд из Швейцарии в Россию через Германию, Швецию и Финляндию.

1917.04.17 На Западном фронте начались волнения во французской армии (более серьезные беспорядки произошли 29 апреля; продолжались до августа).

1917.05.12 (29 апреля по юлианскому календарю). В России военный министр А. И. Гучков подал в отставку из-за полного неподчинения ему армии.

1917.06.04 22 мая (4 июня). А А. Брусилов сменяет М. В. Алексеева на посту Верховного главнокомандующего.

1917.06.07 На Западном фронте началось сражение под Мецем (до 14 июня). Британским войскам удается подготовить плацдарм в Юго-Восточной Бельгии к главному наступлению.

1917.06.07 Началась операция «Мессин» («Messines»), операция английских войск в районе г. Мессина (Зап. Фландрия), проведенная 7 – 15 июня 1917 года с ограниченными целями – срезать 15-км выступ германской обороны и тем самым улучшить свои позиции.

1917.06.14 Американская миссия во главе с И. Рутом прибывает в Петроград, чтобы обеспечить дальнейшее участие России в войне.

1917.06.29 Июньское наступление русских войск 1917 г. 16 (29) июня – 15 (28) июля. Предпринятое политическим и военным командованием наступление русских войск потерпело поражение, в том числе и из-за нарастания антивоенных настроений в войсках. Потери армии составили до 30 тыс. убитыми, ранеными и пленными. Поражение на фронте привело к июльскому политическому кризису в Петрограде и ослаблению политических позиций Временного правительства. Продвижение противника удалось остановить лишь на линии Броды, Эбараж, Гржималов, Кимполунг.

1917.07.01 18 июня (1 июля). Русское наступление в Галиции (начатое по приказу А. Ф. Керенского от 16/29 июня под командованием А. А Брусилова). Удачно начавшись, наступление остановлено в середине июля. Контрнаступление австро-германских войск, которые 11 (24) июля занимают Тернополь. В русской армии учащаются случаи дезертирства.

1917.07.19 На Восточном фронте войска Германии и Австро-Венгрии предпринимают успешное контрнаступление на русские позиции (до 4 августа).

1917.07.19 Налет германских дирижаблей на промышленные районы Великобритании.

1917.07.19 Германский парламент предлагает начать мирные переговоры между воюющими державами.

1917.07.20 Началось Мэрэшештское сражение 1917 года, боевые действия в июле – августе 1917 года на Румынском фронте.

1917.07.25 12 (25) июля. В России восстановление смертной казни на фронте.

1917.07.31 На Западном фронте началось третье сражение на Ипре. Неся огромные потери, британские войска продвинулись в глубь Бельгии на 13 км (бои продолжались до 10 ноября).

1917.08.03 Волнения среди матросов на германской военной базе в Вильгельмсхафене.

1917.08.03 На Восточном фронте русские войска вновь захватывают Черновцы (современный украинский г. Черновцы).

1917.08.14 Китай объявляет войну Германии и Австро-Венгрии.

1917.08.17 Одиннадцатое сражение на Исонцо (до 12 сентября). Итальянским войскам удается немного продвинуться вперед.

1917.09.01 Началась Рижская операция 1917 г. 19 августа (1 сентября) – 24 августа (6 сентября). Наступательная операция германских войск, предпринятая с целью овладения Ригой. Завершилась для наступающей стороны успехом. В ночь на 21 августа (3 сентября) русские войска оставили Ригу и Усть-Двинск и отошли к Вендену. Потери оборонявшейся 12-й русской армии составили 25 тыс. человек, 273 орудия, 256 пулеметов, 185 бомбометов и 48 минометов.

1917.09.03 21 авг. (3 сент). Германские войска занимают Ригу и угрожают Петрограду.

1917.09. 16 (3 сентября по старому стилю). В военном лагере Ля-Куртин близ г. Лимож (Франция) произошло восстание солдат русского экспедиционного корпуса во Франции; в течение пяти дней 16–21 февраля лагерь был расстрелян из артиллерии.

1917.10.12 Началась Моонзундская операция 1917 года, или операция «Альбион» – операция германского флота по захвату Моонзундского архипелага, проведенная 29 сентября (12 октября) – 6 (19) октября.

1917.10.15 Германские войска предпринимают новое наступление в Восточной Африке – сражение под Махивой.

1917.10.24 На Итальянском фронте начинается сражение при Капоретто (до 10 ноября). Войскам Австро-Венгрии и Германии удается прорвать линию фронта. Итальянские части создают новый рубеж обороны по реке Пьяве.

1917.11.06 На Западном фронте канадские и британские войска занимают Пасхендале в Северо-Западной Бельгии.

1917.11.07 (25 окт. по юлианскому календарю). В Петрограде восставшие овладевают почти всей столицей, кроме Зимнего дворца. Ночью Военно-революционный комитет объявляет о низложении Временного правительства и именем Совета берет власть в свои руки.

1917.11.08 26 окт. (8 нояб.). В России большевики издают Декрет о мире: в нем содержится предложение ко всем воюющим сторонам немедленно начать переговоры о подписании справедливого демократического мира без аннексий и контрибуций.

1917.11.20 На Западном фронте начинается сражение под Камбре – первая боевая операция, в которой широко использовались танковые соединения (до 7 декабря). Английским танкам удается прорвать немецкую оборону под Камбре, Северо-Восточная Франция (позже германские войска оттеснили англичан).

1917.11.21 (08 ноября по юлианскому календарю). Нота наркома иностранных дел Л. Троцкого, в которой всем воюющим сторонам предлагается начать переговоры о мире.

1917.11.26 Советское правительство предлагает Германии и Австро-Венгрии заключить перемирие.

1917.11.27 (14 ноября по юлианскому календарю). Германское командование принимает предложение начать переговоры о перемирии.

1917.12.03 (20 ноября по юлианскому календарю). В Брест-Литовске открываются переговоры о перемирии между Россией и центральноевропейскими державами (Германией, Австро-Венгрией, Болгарией и Турцией).

1917.12.03 (20 ноября по юлианскому календарю). Н. В. Крыленко завладевает Ставкой в Могилеве. Н. Н. Духонин зверски убит солдатами и матросами.

1917.12.15 (2 декабря по юлианскому календарю). Германские и российские представители заключают перемирие в Брест-Литовске (современный белорусский г. Брест).

1917.12.22 (9 декабря по юлианскому календарю). Открытие мирной конференции в Брест-Литовске: Германию представляют статс-секретарь (министр иностранных дел) Рихард фон Кюльман и генерал М. Гофман, Австрию – министр иностранных дел Чернин. Советская делегация, которую возглавляет А. Иоффе, требует заключения мира без аннексий и репараций, с соблюдением права народов распоряжаться своей судьбой.

1918

1918.01.18 05 (18) янв. В Брест-Литовске генерал Гофман в форме ультиматума предъявляет условия мира, выдвинутые центральноевропейскими державами (Россия лишается своих западных территорий).

1918.01.24 11 (24) янв. В ЦК партии большевиков сталкиваются три позиции относительно переговоров в Брест-Литовске: Ленин стоит за принятие предложенных условий мира ради укрепления революционной власти в стране; «левые коммунисты» во главе с Бухариным выступают за продолжение революционной войны; Троцкий предлагает промежуточный вариант (прекратить военные действия, не заключая мира), за который голосует большинство.

1918.01.28 (15 января по юлианскому календарю). Декрет об организации РККА (Рабоче-крестьянской Красной Армии). Ее организацией занимается Троцкий, и вскоре она станет действительно мощной и дисциплинированной армией (добровольный набор заменен обязательной военной службой, набрано большое количество старых военных специалистов, отменены выборы офицерского состава, в частях появились политические комиссары).

1918.02.09 (27 января по юлианскому календарю). В Брест-Литовске подписан сепаратный мир между центральноевропейскими державами и Украинской Радой.

1918.02.10 28 января (10 февраля по юлианскому календарю). Троцкий заявляет о том, что «прекращается состояние войны между Россией и центральноевропейскими державами», реализуя свою формулу: «ни мира, ни войны».

1918.02.14 (31 января по юлианскому календарю). В России вводится новое летоисчисление – григорианский календарь. За 31 января по юлианскому календарю сразу наступало 14 февраля по григорианскому.

1918.02.18 После предъявления России ультиматума начато австро-германское наступление по всему фронту; несмотря на то что советская сторона в ночь с 18 на 19 февраля принимает условия мира, наступление продолжается.

1918.02.23 Новый германский ультиматум с еще более тяжелыми условиями мира. Ленину удается добиться от ЦК принятия его предложения о немедленном заключении мира (7 «за», 4 – в том числе Бухарин – «против», 4 воздержались, среди них Троцкий). Принят декрет – воззвание «Социалистическое Отечество в опасности!» Враг остановлен под Нарвой и Псковом.

1918.03.01 Германские войска оккупируют Киев на Украине и Нарву в Эстонии (2 февраля).

1918.03.01 При поддержке Германии Центральная Рада возвращается в Киев.

1918.03.03 В Брест-Литовске подписан Брестский мирный договор. Советской Россией и центральноевропейскими державами (Германией, Австро-Венгрией) и Турцией. По договору Россия теряет Польшу, Финляндию, Прибалтику, Украину и часть Белоруссии, а также уступает Турции Карс, Ардаган и Батум. В целом потери составляют 1/4 населения, 1/4 обрабатываемых земель, около 3/4 угольной и металлургической промышленности. После подписания договора Троцкий уходит с поста наркома иностранных дел и с 8 апр. становится наркомом военно-морских дел.

1918.03.03 Большевики переводят столицу России из Петрограда в Москву, отодвигая ее дальше от Русско-германского фронта.

1918.03.09 Высадка англичан в Мурманске (изначально эта высадка планировалась для отражения наступления немцев и их союзников-финнов).

1918.03.12 Турецкие войска оккупируют Баку, столицу Азербайджана (удерживали город до 14 мая).

1918.03.21 На Западном фронте начинается весеннее наступление германских войск (до 17 июля). В результате германской армии удается значительно продвинуться в направлении Парижа.

1918.03.23 Германская артиллерия применяет пушки большого калибра для обстрела Парижа с расстояния 120 км (до 15 августа).

1918.04.09 Началось Фландрское сражение 1918 года, боевые действия между германскими и англо-французскими войсками во Фландрии в период Первой мировой войны. Произошло 9 – 29 апреля.

1918.04.22 Британский Военно-морской флот атакует бельгийский город Зеебрюгге и блокирует вход в канал Брюгге и германскую базу подводных лодок (10 мая британский крейсер «Виндиктив» потоплен у входа в базу подводных лодок в Остенде).

1918.05.01 Германские части оккупируют Севастополь.

1918.05.07 Румыния подписывает в Бухаресте мирный договор с Германией и Австро-Венгрией. Румынии разрешается провести аннексию Бессарабии, однако Россия отказывается признать ее законность.

1918.05.29 На Западном фронте германские войска оккупируют Суасон и Реймс.

1918.05.29 В России издан Декрет о всеобщей мобилизации в Красную Армию.

1918.06.09 На Западном фронте начинается наступление германской армии под Компьеном (до 13 июня).

1918.06.15 Сражение на реке Пьяве (до 23 июня). Войска Австро-Венгрии предпринимают попытку атаковать итальянские позиции, но вынуждены отступить.

1918.07.06 Во время проведения съезда левые эсеры предпринимают попытку мятежа в Москве: И. Блюмкин убивает нового германского посла графа фон Мирбаха; арестован Ф. Дзержинский, председатель ВЧК; занят телеграф. Угроза возобновления войны России с Германией.

1918.07.15 На Западном фронте начинается второе сражение на Марне (до 17 июля). Союзные войска останавливают немецкое наступление на Париж.

1918.07.18 На Западном фронте союзники переходят в контрнаступление (до 10 ноября) и продвигаются на значительное расстояние.

1918.07.22 На Западном фронте союзные войска форсируют реку Марну.

1918.08.02 На Западном фронте французские войска овладевают Суасоном.

1918.08.08 На Западном фронте наступает «черный день для германской армии». Британские войска прорывают линию фронта.

1918.09.01 На Западном фронте английские части освобождают Перон.

1918.09.04 На Западном фронте германские войска отходят к линии Зигфрида.

1918.09.12 На Западном фронте начинается сражение под Сен-Мийелем (до 16 сентября). 1-я армия США под командованием генерала Першинга ликвидирует германскую группировку в Сен-Мийельском выступе.

1918.09.14 Австро-Венгрия предлагает мир (20 сентября союзные державы отвергают это предложение).

1918.09.29 Германский генерал-квартирмейстер Людендорф и главнокомандующий германской армией Гинденбург выступают за конституционную монархию в Германии и начало переговоров о мире.

1918.09.30 Болгария заключает перемирие с союзными державами.

1918.10.01 На Западном фронте французские войска освобождают Сен-Кантен.

1918.10.03 Канцлером Германии назначается князь Макс Баденский.

1918.10.03 Германия и Австро-Венгрия через Швейцарию передают совместную ноту правительству США, в которой соглашаются заключить перемирие на основе 14 пунктов, оглашенных президентом Вильсоном (получена в США 4 октября).

1918.10.06 Французские войска освобождают Бейрут.

1918.10.09 На Западном фронте британские части входят в Камбре и Ле-Шато.

1918.10.12 Германия и Австро-Венгрия соглашаются с условиями Вудро Вильсона и готовы отвести войска на свою территорию до того, как начнутся переговоры о перемирии.

1918.10.13 Французские войска освобождают Лаон, а 17 октября британская армия занимает Лилль.

1918.10.20 Германия приостанавливает подводную войну.

1918.10.24 Сражение под Витторио-Венето (до 2 ноября). Сражение с итальянской армией заканчивается полным поражением войск Австро-Венгрии.

1918.10.26 Людендорф смещен с поста генерал-квартирмейстера германской армии.

1918.10.27 Австро-Венгрия обращается к Италии с просьбой о перемирии.

1918.10.28 Восстание германских моряков в Киле.

1918.11.03 Союзные державы подписывают перемирие с Австро-Венгрией (должно войти в силу 4 ноября).

1918.11.03 Восстания и беспорядки в Германии.

1918.11.04 Конференция союзных держав в Версале вырабатывает Соглашение об условиях перемирия с Германией.

1918.11.06 Германская делегация на переговорах о перемирии встречается с возглавляемой Фошем делегацией союзных держав в железнодорожном вагоне в Компьене. Заключено Соглашение о перемирии, которое должно войти в силу 11 ноября.

1918.11.06 На Западном фронте американские войска занимают Седан.

1918.11.07 Провозглашена республика в Баварии, Германия.

1918.11.09 В Германии социал-демократ Филипп Шейдеман провозглашает республику, стремясь упредить создание коммунистической республики. Фридрих Эберт сменяет князя Макса Баденского на посту канцлера. Кайзер Вильгельм II спасается бегством в Нидерландах.

1918.11.10 В Германии правительство Эберта получает поддержку вооруженных сил и Советов рабочих и солдатских депутатов в Берлине.

1918.11.11 Вступает в силу Соглашение о перемирии между союзными державами и Германией (с 11 часов дня).

1918.11.12 В Австро-Венгрии император Карл I отрекается от престола (13 ноября он отрекается также от венгерского престола).

1918.11.12 Австро-Венгрия провозглашает создание государственного союза с Германией (позже этот союз был запрещен Парижской мирной конференцией и договорами, подписанными в Версале, Сен-Жермене и Трианоне).

1918.11.13 В связи с подписанием перемирия между союзниками и Германией советское правительство объявляет об аннулировании Брестского мирного договора.

1918.11.14 Эвакуация германских войск из Франции.

1918.11.20 Германское правительство сдает подводные лодки в Харуиче, Восточная Англия (21 ноября происходит сдача надводных судов в Ферт-оф-форте, Шотландия).

1918.12.01 Начало оккупации Германии союзными войсками.

1919.05.07 На Парижской мирной конференции союзные державы ставят перед Германией ряд безоговорочных условий: отказаться от значительной части своей территории, демилитаризовать Рейнскую зону и согласиться с ее частичной оккупацией на срок от 5 до 15 лет, выплатить репарации, согласиться с ограничением численности своих вооруженных сил, согласиться со статьей о «военном преступлении», признав свою ответственность за развязывание Первой мировой войны.

1919.05.29 Германская делегация делает контрпредложения участникам Парижской мирной конференции.

1919.06.20 Вследствие отказа подписать мирный договор на условиях союзных держав германский канцлер Шейдеман уходит в отставку (21 июня социал-демократ Густав Бауэр формирует новое правительство из представителей социал-демократов, центристов и демократов).

1919.06.21 Германские моряки затопили свои корабли на британской Военно-морской базе на Оркнейских островах.

1919.06.22 Германская Национальная ассамблея принимает решение подписать мирный договор.

1919.06.28 Германские представители подписывают мирный договор (Версальский мир) в Зеркальном зале Версальского дворца под Парижем.

Приложение 2

Основные стратегические операции, проведенные сухопутными войсками Российской империи в годы Первой мировой войны (1914–1917)

Приложение 3

Высший командный состав сухопутных войск Российской империи периода август 1914 г. – март 1917 г

СТАВКА

Верховные главнокомандующие:

генерал от кавалерии великий князь Николай Николаевич (20.7.1914 – 23.8.1915, 2.3 – 11.3.1917);

император Николай II (23.8.1915 – 2.3.1917);

генерал от инфантерии М. В. Алексеев (1.4 – 21.5.1917);

генерал от кавалерии А. А. Брусилов (22.5 – 19.7.1917);

генерал от инфантерии Л. Г. Корнилов (19.7 – 27.8.1917);

А. Ф. Керенский (30.8–3.11.1917);

генерал-лейтенант Н. Н. Духонин (3.11 – 9.11.1917).

Начальники штаба Верховного главнокомандующего:

генерал от инфантерии Н. Н. Янушкевич (19.7.1914 – 18.8.1915);

генерал от инфантерии М. В. Алексеев (18.8.1915 – 1.4.1917);

генерал от кавалерии В. И. Гурко (врио 10.11.1916 – 17.2.1917);

генерал от инфантерии В. Н. Клембовский (11.3–5.4.1917);

генерал-лейтенант А. И. Деникин (5.4 – 31.5.1917);

генерал-лейтенант А. С. Лукомский (2.6 – 30.8.1917);

генерал от инфантерии М. В. Алексеев (30.8–9.9.1917);

генерал-лейтенант Н. Н. Духонин (10.10 – 3.11.1917).

Генерал-квартирмейстер штаба Верховного главнокомандующего

Генерал от инфантерии Данилов Юрий Никифорович (19.07. 1914 г. – 30.08.1915 г.);

Генерал-лейтенант Пустовойтенко Михаил Саввич (30.08. 1915 г. – 6.12.1916 г.);

Генерал-лейтенант Лукомский Александр Сергеевич (6.12. 1916 – 1.03.1917 г.).

ФРОНТ

Главнокомандующие армиями Северо-Западного фронта:

генерал от кавалерии Я. Г. Жилинский (19.7–3.9.1914);

генерал от инфантерии Н. В. Рузский (3.9.1914 – 17.3.1915);

генерал от инфантерии М. В. Алексеев (17.3.1915 – 4.8.1915).

Главнокомандующие армиями Северного фронта:

генерал от инфантерии Н. В. Рузский (18.8–6.12.1915; 1.8.1916 – 25.4.1917);

генерал от кавалерии П. А. Плеве (6.12.1915 – 6.2.1916);

генерал от инфантерии А. Н. Куропаткин (6.2 – 22.7.1916);

генерал от кавалерии A. M. Драгомиров (29.4–1.6.1917);

генерал от инфантерии В. Н. Клембовский (1.6 – 29.8.1917);

генерал от инфантерии В. А. Черемисов (9.9 – 14.11.1917).

Главнокомандующие армиями Западного фронта:

генерал от инфантерии М. В. Алексеев (4.8 – 18.8.1915);

генерал от инфантерии А. Е. Эверт (23.8.1915 – 11.3.1917);

генерал от инфантерии В. В. Смирнов (11–31.3.1917);

генерал от кавалерии В. И. Гурко (31.3 – 22.5.1917);

генерал-лейтенант А. И. Деникин (31.5–2.8.1917);

генерал от инфантерии П. С. Балуев (2.8 – 12.11.1917).

Главнокомандующие армиями Юго-Западного фронта:

генерал от артиллерии Н. И. Иванов (19.7.1914 – 17.3.1916);

генерал от кавалерии А. А. Брусилов (17.3.1916 – 21.5.1917);

генерал-лейтенант А. Е. Гутор (22.5 – 10.7.1917);

генерал от инфантерии Л. Г. Корнилов (10.7 – 18.7.1917);

генерал-лейтенант А. И. Деникин (2.8 – 29.8.1917);

генерал-лейтенант Н. Г. Володченко (9.9 – 24.11.1917).

Помощники Главнокомандующего армиями Румынского фронта(главнокомандующим считался король Румынии Фердинанд I):

генерал от кавалерии В. В. Сахаров (12.12.1916 – 1.4.1917);

генерал от инфантерии Д. Г. Щербачев (11.4.1917 – 25.3.1918).

Главнокомандующие Кавказским фронтом:

генерал от инфантерии Н. Н. Юденич (3.4 – 31.5.1917);

генерал от инфантерии М. А. Пржевальский (31.5 – 28.12.1917).

АРМИЯ

1-я армия

Командующие 1-й армией:

генерал от кавалерии П.К. фон Ренненкампф (19.7 – 18.11.1914);

генерал от кавалерии А. И. Литвинов (5.12.1914 – 2.4.1917);

генерал-лейтенант М. А. Соковнин (22.4 – 30.7.1917);

генерал-лейтенант Г. М. Ванновский (31.7–9.9.1917);

генерал-лейтенант В.В. фон Нотбек (9.9.1917 – нояб. 1917).

2-я армия

Командующие 2-й армией:

генерал от кавалерии А. В. Самсонов (19.7 – 17.8.1914);

генерал от кавалерии С. М. Шейдеман (23.8–5.12.1914);

генерал от инфантерии В. В. Смирнов (5.12.1914 – 8.4.1917);

генерал-лейтенант А. А. Веселовский (8.4 – 12.7.1917);

генерал от инфантерии Н. А. Данилов (12.8 – 20.11.1917).

3-я армия

Командующие 3-й армией:

генерал от инфантерии Н. В. Рузский (19.7–3.9.1914);

генерал от инфантерии Р. Д. Радко-Дмитриев (3.9.1914 – 20.5. 1915);

генерал от инфантерии Л. В. Леш (3.6.1915 – 3.4.1917);

генерал-лейтенант М. Ф. Квецинский (3.4 – 11.8.1917);

генерал-лейтенант Я. К. Цихович (11.8–9.9.1917);

генерал-лейтенант Д. П. Парский (9.9.1917 – нояб. 1917).

4-я армия

Командующие 4-й армией:

генерал от инфантерии барон А. Е. Зальца (19.7 – 22.8.1914);

генерал от инфантерии А. Е. Эверт (22.8.1914 – 20.8.1915);

генерал от инфантерии А. Ф. Рагоза (30.8.1915 – 21.11.1917).

5-я армия

Командующие 5-й армией:

генерал от кавалерии П. А. Плеве (19.7.1914 – 14.1.1915; 6–6.12. 1915);

генерал от инфантерии А. Е. Чурин (14.1–8.6.1915);

генерал от инфантерии В. Н. Клембовский (6.12.1915 – 30.1. 1916);

генерал от инфантерии АН. Куропаткин (30.1–6.2.1916);

генерал от кавалерии В. И. Гурко (21.2–4.8.1916);

генерал от кавалерии A. M. Драгомиров (14.8.1916 – 27.4.1917);

генерал от инфантерии Ю. Н. Данилов (29.4–9.9.1917);

генерал-лейтенант В. Г. Болдырев (9.9 – 13.11.1917).

6-я армия

Командующие 6-й армией:

генерал от артиллерии К. П. Фан-дер-Флит (19.7.1914 – 21.6. 1915);

генерал от инфантерии Н. В. Рузский (30.6 – 18.8.1915);

генерал от инфантерии А. Е. Чурин (20.8.1915 – 20.3.1916);

генерал от инфантерии В. Н. Горбатовский (20.3 – 12.12.1916).

7-я армия

Командующие 7-й армией:

генерал от артиллерии В. Н. Никитин (19.7.1914 – 19.10.1915);

генерал от инфантерии Д. Г. Щербачев (19.10.1915 – 11.4.1917);

генерал-лейтенант Л. Н. Белькович (13.4 – 20.6.1917);

генерал-лейтенант В. И. Селивачев (26.6–9.9.1917);

генерал-лейтенант Я. К. Цихович (9.9–3.12.1917).

8-я армия

Командующие 8-й армией:

генерал от кавалерии А.А. Брусилов (28.7.1914 – 17.3.1916);

генерал от кавалерии A. M. Каледин (20.3.1916 – 29.4.1917);

генерал от инфантерии Л. Г. Корнилов (29.4 – 10.7.1917);

генерал-лейтенант В. А. Черемисов (11.7 – 25.7.1917);

генерал-лейтенант М. А. Соковнин (30.7 – 17.10.1917);

генерал-лейтенант Н. Л. Юнаков (18.10–21.12.1917).

9-я армия

Командующие 9-й армией:

генерал от инфантерии П. А. Лечицкий (9.8.1914 – 18.4.1917);

генерал-лейтенант Г. В. Ступин (18.4.1917 – 11.8.1917);

генерал-лейтенант В. А. Черемисов (11.8.1917 – 9.9.1917);

генерал-лейтенант А. К. Кельчевский (9.9.1917 – 11.1917).

10-я армия

Командующие 10-й армией:

генерал-лейтенант В. Е. Флуг (22.8 – 23.9.1914);

генерал от инфантерии Ф. В. Сиверс (23.9.1914 – 25.4.1915);

генерал от инфантерии Е. А. Радкевич (25.4.1915 – 10.1916);

генерал от инфантерии А. А. Цуриков (10.1916 – 12.12.1916);

генерал от инфантерии В. Н. Горбатовский (12.12.1916 – 2.4. 1917);

генерал-лейтенант Н. М. Киселевский (9.4 – 12.7.1917);

генерал-лейтенант П. Н. Ломновский (12.7–9.9.1917);

генерал-майор А. А. Шихлинский (9.9 – 16.11.1917).

11-я армия

Командующие 11-й армией:

генерал от инфантерии А. Н. Селиванов (21.10.1914 – 5.4.1915);

генерал от инфантерии Д. Г. Щербачев (5.4 – 19.10.1915);

генерал от кавалерии В. В. Сахаров (25.10.1915 – 10.1916);

генерал от инфантерии В. Н. Клембовский (10.1916 – 20.12.1916);

генерал от инфантерии Д. В. Баланин (20.12.1916 – 5.4.1917);

генерал-лейтенант А. Е. Гутор (15.4 – 22.5.1917);

генерал от кавалерии И. Г. Эрдели (30.5–9.7.1917);

генерал от инфантерии П. С. Балуев (9 – 19.7.1917);

генерал-лейтенант Ф. С. Рерберг (врио 19.7 – 29.8.1917);

генерал-лейтенант М. Н. Промтов (9.9–1.12.1917).

12-я армия

Командующие 12-й армией:

генерал от кавалерии П. А. Плеве (14.1–8.6.1915);

генерал от инфантерии А. Е. Чурин (8.6 – 20.8.1915);

генерал от инфантерии В. Н. Горбатовский (20.8.1915 – 20.3. 1916);

генерал от инфантерии Р. Д. Радко-Дмитриев (20.3.1916 – 20.7.1917);

генерал-лейтенант Д. П. Парский (20.7–9.9.1917);

генерал-лейтенант Я. Д. Юзефович (9.9 – 19.11.1917).

13-я армия

Командующий 13-й армией:

генерал от инфантерии В. Н. Горбатовский (12.6 – 20.8.1915).

Особая армия

Командующие Особой армией:

генерал от кавалерии В. И. Гурко (14.8.1916 – 31.3.1917);

генерал от инфантерии П. С. Балуев (врио 10.11.1916 – 17.2. 1917);

генерал от инфантерии П. С. Балуев (2.4. – 9.7.1917);

генерал от кавалерии И. Г. Эрдели (12.7 – 29.8.1917);

генерал от инфантерии С. Ф. Стельницкий (14.9 – 20.11.1917);

генерал-лейтенант Ф. С. Рерберг (20.11–13.12.1917).

Добруджинская армия

Командующий Добруджинской армией:

генерал от инфантерии А. М. Зайончковский (авг. – окт. 1916).

Дунайская армия

Командующий Дунайской армией:

генерал от кавалерии В. В. Сахаров (окт. – дек. 1916).

Кавказская армия

Главнокомандующие Кавказской армией:

генерал от кавалерии граф И. И. Воронцов-Дашков (30.8.1914 – 23.8.1915);

генерал от инфантерии Н. Н. Юденич (24.1.1915 – 3.3.1917);

генерал от инфантерии М. А. Пржевальский (3.4 – 11.9.1917);

генерал-лейтенант И. З. Одишелидзе (2.10.1917 – 28.2.1918).

Приложение 4

Фрагменты переписки Верховного главнокомандующего с императором в период Восточно-Прусской операции

Государю Императору.

29 августа (11 сентября) 1914 г.

«28 августа положение … было спокойное, но только что получил телеграмму от ген. Жилинского, коей он сообщает, что ген. Ренненкампф, получив сведения о занятии Гольдап неприятельской кавалерией, вследствие неприбытия туда нашей кавалерии… выехал из места расположения своего штаба к армии, чем, к сожалению, прервал телеграфную связь с ген. Жилинским и своими корпусами».

Государю Императору.

31 августа (13 сентября) 1914 г.

«Получена телеграмма от ген. Жилинского. … Редакция телеграммы и стиль произвели на меня удручающее впечатление. Для меня совершенно неясны причины таких выводов, и я скорее склонен думать, что ген. Жилинский потерял голову и вообще не способен руководить операциями. Я бы его давно сменил, но нет свободного заместителя. Предвижу самые тяжелые последствия, а главное – не получаю достаточной ориентировки, что происходит, главное от того, что он сам неспособен ориентироваться и что-либо взять в руки».

Государю Императору.

31 августа (13 сентября) 1914 г.

«… решил сменить ген. Жилинского и его начальника штаба ген. Орановского и назначить ген. Рузского командующим армиями Северо-Западного фронта».

Государю Императору.

31 августа (13 сентября) 1914 г.

«Положение 1-й армии стало еще более критическим… О левофланговых двух корпусах известий нет уже два дня. Сувалки заняты германцами. Превосходство сил над нашими, по-видимому, большое.

Потери у нас очень велики. Вследствие всего случившегося положение всего Северо-Западного фронта признаю весьма серьезным, требующим принятия особых крайних мер по сосредоточению всего, что можно, со всего Северо-Западного фронта вглубь.

…я совершенно сознаю что не сумел настоять на исполнение моих требований. Посему слагаю перед Вашим Величеством свою повинную голову».

ДИРЕКТИВА

армиям Северо-Западного фронта

№ 10

Белосток

31 августа (13 сентября) 1914 г. Получена в 00 час. 15 мин.

Ввиду неудачных боев на фронте 1-й армии и ее отступления предписываю:

1. Частям 1-й армии отойти за средний Неман, прикрыть переправы у Прены, Олита и Меречь.

2. Корпусам 2-й армии. Не ввязываясь в бой, сохранять возможность вполне беспрепятственного отхода за Нарев на направлении Остроленка, Рожаны и Пултуск.

3. Корпусам 10-й армии прикрыть район Августов, Гродна, обороняя р. Бобр от Березовки до ее устья.

4. Главная задача 2-й и 1-й армий – не подвергаться отдельным частным поражениям и, действуя в тесной взаимной связи, сохранить в наших руках район Гродна, Белосток.

5. Кавалерии разведывать: конница 10-й армии на фронте Сувалки, Щучин, конница 2-й армии – на фронте Щучин, Млава, имея наблюдение к стороне Торн.

6. Кавалерия должна самым тщательным образом работать на фронте и флангах армии, стремясь разведать силы противника, их состав и обеспечивая армию от неожиданностей.

7. Районы 2-й и 10-й армий разграничиваются линией Иоганнисбург, Новгород, Сиядово, Замбров, Чижов, включая ее в 10-ю армию.

Генерал от кавалерии Жилинский

Генерал-лейтенант Орановский

Государю Императору.

1 (14) сентября 1914 г.

«Мой начальник штаба вернулся от ген. Ренненкампфа. Вынес впечатление, что он остался тем, кем был. По его докладу 1-я армия отступает с потерями, но он надеется всю сохранить, кроме 2 корпуса. Начальник штаба полной уверенности не вынес. Совокупность всех обстоятельств вынуждает меня оставить Ренненкампфа на своем посту…»

Государю Императору.

9 (22) сентября 1914 г.

«… Отход 2-й и 10-й армий мною задержан, связь между ними налажена.

Все более и более выясняются тяжелые потери армии ген. Ренненкампфа, которые доходят до 100 000 людей и 150 орудий. Для восстановления и пополнения корпусов этой армии необходимо не менее двух недель».

Выдержки из выводов правительственной комиссии, назначенной в 1914 г. для расследования условий и причин гибели 2-й армии генерала Самсонова в Восточной Пруссии осенью 1914 г.

«Таким образом, боевые операции 2-й армии развивались при крупном несогласовании во взглядах штабов главнокомандующего армиями фронта и 2-й армии по основному вопросу о направлении наступления 2-й армии в Восточной Пруссии, так же, как, по выражению начальника штаба главнокомандующего армиями фронта ген. Орановского, ген. Жилинский направил армию вправо, а ген. Самсонов тянул ее влево.

Отмечается … нераспорядительность ближайшего начальства, которое несвоевременно рассылало в части войск приказы о дальнейшем продвижении (весьма часто приказы эти получали только утром), вследствие чего полки, приготовившиеся к выступлению к 6 часам утра, в действительности выступали только в 10–12 часов дня и не всегда удачно выбирали колонные дороги.

Крайняя неосторожность наших штабов в пользовании искровым телеграфом. Станцией искрового телеграфа крепости Брест-Литовск за период 10–12 августа было перехвачено 15 нешифрованных радиотелеграмм штабов корпусов 2-й армии и даже самого штаба армии, заключающих в себе секретные, существенные распоряжения боевого характера. (Восточно-Прусская операция. Сборник документов. – М. Воениздат, 1939. – C. 234, 257, 348, 553.)

Приложение 5

Выписка из директивы Ставки Верховного главнокомандующего командующим фронтами в Варшаво-Ивангородской операции от 3 (16) октября 1914 г

Холм. Генералу Иванову.

Седлец. Генералу Рузскому.

По картам, захваченным у германских летчиков, документально установлено, что на фронт Варшава, Ивангород наступает пять германских корпусов. Это обстоятельство не исключает возможности появления на этом фронте и большего числа неприятельских корпусов. У австрийцев на Нижнем Сане и прилегающем участке Вислы замечается сдвиг сил в северном направлении под прикрытием заслонов. В общем, на Средней Висле осторожнее считать по-прежнему 10, 12 австро-германских корпусов…

Приведенные данные принуждают нас спешить с развитием широких наступательных действий тотчас же, как закончится сбор и развертывание сил, назначенных для операции на Средней Висле, и как только преследуемая ныне задача по закреплению плацдармов на левом берегу Вислы будет выполнена…

Предстоящая наступательная операция, согласно предуказаниям Верховного главнокомандующего, должна развиваться по нижеследующей схеме:

1). Армиям Северо-Западного фронта, развертываемым на Висле между Новогеоргиевском и устьем Пилицы, намечается полоса наступления на фронт Лович, Новое Място, причем обращается внимание на необходимость обеспечения этого направления со стороны противника, могущего появиться от Торна и Млавы путем выдвижения сильных конных масс, поддержанных пехотой, и образования уступа за правым флангом общего фронта.

2). Правофланговым армиям Юго-Западного фронта, развертываемым на Висле от устья Пилицы до Завихоста и на Нижнем Сане, постепенно расширяя плацдарм для наступления на левом берегу, продвигаться на фронт Высмержице, Радом, Сенно, Завихост. Наступление этих армий должно сообразовываться с движением армий Северо-Западного фронта и особенно энергично развертываться правым флангом. Район слияния Сана с Вислой должен прочно удерживаться во все время операции.

3). Левофланговым армиям Юго-Западного фронта, выполняя основную задачу по удержанию в наших руках Галичины… надлежит быть готовыми частью сил поддержать общее наступление армий, действующих на средней Висле.

4). 6-й Сиб. корпус, прибывший за ним 5-й Сиб. корпус остаются в непосредственном распоряжении Верховного главнокомандующего.

5). На армиях Северного фронта, действующих против немцев, опирающихся на Восточную Пруссию, по-прежнему лежит задача по обеспечению правого фланга и тыла всей наступательной операции…

Янушкевич

(Варшаво-Ивангородская операция. Сборник документов. – М., Воениздат, 1938. – С. 255–256).

Приложение 6

Выписка из труда Бонч-Бруевича М. Д. «Потеря нами Галиции в 1915 г.»

Управление.

Управление войсковыми массами в период Карпатской операции состояло в том, что Верховный главнокомандующий отдал главнокомандующим фронтами повеление (директиву), устанавливающее общую задачу каждому фронту на целый период войны.

Главнокомандующий Юго-Западного фронта отдал директиву 23 марта (5 апреля) 1915 г. не столько устанавливающую задачу армий, сколько наставляющую командующих армиями фронта относительно способов действий при наступлении через Карпаты в Венгрию.

Командующий 3-й армией на каждый день отдавал приказ, в котором точно выражались цели действий корпусов и отрядов в виде указания преимущественно на то, какие пункты должны быть ими заняты к определенному сроку, когда должно начаться движение и проч. Никаких конкретных оперативных заданий не ставилось ни армиям фронта, ни корпусам армии.

При таких привычках управлять крупными войсковыми соединениями ни главнокомандующий армиями фронта, ни командующие армиями, собственно говоря, не получали оперативных заданий, охватывающих некоторый период времени, ограничиваемый каким-нибудь вполне определенным оперативным достижением; Верховный главнокомандующий ставил задания расплывчато и чуть не на целый год вперед, главнокомандующий фронтом совершенно не ставил оперативных заданий, определяемых во времени каким-нибудь оперативным достижением, командующий 3-й армией, не получив в свое распоряжение определенного промежутка времени для того или иного оперативного достижения, своим приказом определял только суточные передвижения корпусов и отрядов, изредка решаясь распорядиться на двое суток.

При растянутости фронтов, зачастую бывало так, что приказ командующего армией получался в корпусах после того, когда те или иные передвижения уже были совершены, или когда не представлялось уже никакой возможности исполнять выраженное в приказе и т. п.

Директивы главнокомандующего Юго-Западного фронта в период кризиса Карпатской операции не имели ровно никакого практического значения и являлись лишь отголоском настойчивых указаний Ставки на тему: «Ни шагу назад во что бы то ни стало».

Совершенно очевидно, что при вышеочерченных условиях командующие армиями не имели возможности задаваться каким-либо замыслом армейской операции, вытекающим из оперативного задания, поставленного главнокомандующим фронтом и согласованным с действиями других армий.

В свою очередь отсутствие замысла армейской операции и времени на его исполнение по разработанному плану отнимало у командующих армиями почин в действиях и оставляло творчеству их решение единственной задачи: как выйти из затруднительного или тяжелого положения, уже созданного противником, целиком захватившим почин действий в свои руки.

Корпусами управляли, как обычно управляют ротами, но только с той разницей, что ставили им также боевые задачи в то время, когда эти задачи или уже утратили всякое оперативное значение или оказывались совсем неисполнимыми…

Оперативное управление совершенно отсутствовало во всех высших командных ступенях. При таком положении войска были совершенно слепыми в отношении исполняемых ими действий, не только каждый воин не понимал своего маневра, но даже начальники дивизий и очень часто командиры корпусов не отдавали себе отчета и не могли отдавать отчета в том, какую же оперативную идею преследует вся данная армия и какая существует связь между этой идеей и тем, что исполняется данным корпусом или дивизией.

Полки, не управляемые свыше, бродили, предпринимая иной раз то или иное передвижение на собственный страх, рискуя стать в тяжелое положение и понести потери, совершенно неоправданные.

Хаос блуждания войск во избежание гибели в период кризиза Карпатской операции сделался обычным явлением, и если надо удивляться, то только не тому, что войска несли значительные потери и пали духом, а тому, что они не были вовсе уничтожены и не разложились до самой последней степени.

Не следует скрывать, что изображенное здесь состояние оперативного управления войсками и, как его последствие, состояние разгрома армий Юго-Западного фронта, является точным изображением того, что в действительности происходило в период кризиса Карпатской операции…

(Бонч-Бруевич М. Д. Потеря нами Галиции в 1915 г. Часть II. «Катастрофа в 3-й армии». С. 240–241.)

Приложение 7

Выписка из директивы Ставки командующим фронтами на общее наступление от 11 апреля 1916 года

Главнокомандующим армиями Северного,

Западного и Юго-Западного фронтов

Государь император, утвердив сего апреля журнал совещания, состоявшегося 1 апреля под личным председательством его величества, повелел:

1) Общая цель предстоящих действий наших армий – переход в наступление и атака германо-австрийских войск.

2) Главный удар будут наносить армии Западного фронта. Армии Северного и Юго-Западного фронтов оказывают содействие, нанося удары с надлежащей энергией и настойчивостью как для производства частных прорывав в неприятельском расположении, так и для находящихся против них сил противника.

3) Западный фронт атакует противника из Молодечного района, развивая удар в направлении Ошмяны, Вильна.

Северный фронт наносит удар или из района Иллукст, оз. Дрисвяты в направлении на Ново-Александровск или из района оз. Дрисвяты в общем направлении на Видзы, Уцяны.

Юго-Западный фронт, тревожа противника на всем протяжении своего расположения, главную атаку производит войсками 8-й армии в общем направлении на Луцк.

…………………………………

5) Время и порядок перехода армий в наступление будут указаны дополнительно, сообразуясь как с действиями наших союзников, так и с накоплением нами материальных, главным образом, артиллерийских запасов.

6) Разграничительная линия между Северным и Западным фронтом проходит через….

7) Разграничительная линия между Западным и Юго-Западным фронтами проходит через…

8) Подготовку к операции закончить в начале мая, главным образом в техническом отношении; в смысле накопления продовольственных и боевых средств, соответственного их эшелонирования, подготовки дорог: в отношении сближения с противником окопами, по возможности по всему фронту.

…………………………………

11) …для скрытия наших намерений рассредоточить внимание противника… Особенно выгодно привлечь внимание противника к нашему правому крылу, где атака войск могла бы быть скомбинирована с действиями флота (по очищению от льда) со стороны Моонзунда на побережье Рижского залива. Важно приковать внимание противника, например, на Днестре в районе Латача, у Пинска и пр.

12) Дабы подготовить начальников… надлежит командировать этих лиц на подлежащие изучению участки, прикомандировывая к соответствующим штабам армий и корпусов.

…………………………………

Генерал Алексеев

Приложение 8

Приказ 9 армии № 1

(карты: австрийская и 2 версты в дюйме)

Штаб армии – Збыднюв. 15 сентября 1914 г. 4 ч. 55 м. дня.

1) На левом берегу Вислы противник наступает с линии Ченстохов, Олькуш, Краков. От Ченстохова наступает германский корпус, занявший район Конецполя; в районе Жарновец, Пилица, Вольбром – бригада австрийцев; в районе Кошице, Привице, Н. Бржеско – дивизия, в районе Андреева – конница неприятеля. На правом берегу Вислы противник отступает.

2) Ближайшие корпуса соседних армий к вечеру 15 сентября будут находиться…

3) Во исполнение приказания главнокомандующего армии перейти к вечеру 20 сентября на фронт Петровин, Юзефов, Завихост, Сандомир. Движение совершить в следующих полосах:

а) Гвард. корпусу, с включением гвард. стр. бригады, двигаться по дорогам между Вислой и линией Демба, Ядахи, Стале, Фурманы, Мотычь…

6) При выполнении движения ночлеги главных сил назначаются в районах…

7) Для переправы через Сан корпусами должны быть построены мосты у Чекай, Радомысль и Розвадув. Войскам переправляться: гвард. корпусу с гвард. стр. бригадой – у Чекай…

8) Конному корпусу ген. Новикова продолжать энергичную разведку на фронте Ченстохов, Краков и задерживать наступление противника. 13 кав. дивизии прикрыть переход армии в новый район и, оставаясь впредь до новых указаний на левом берегу реки Вислока, вести энергичную разведку в полосе между Вислой и линией Мелец, Домброва, Жабно.

9) Военная дорога армии – Люблин, Красник.

10) Штаб армии с утра 18 сентября – в Збыднюв, далее – в Красник.

Командующий армией генерал от инфантерии Лечицкий.

Начальник штаба генерал-лейтенант Гулевич.

(Варшаво-Ивангородская операция. Сборник документов. – С.71–72)

Приложение 9

Состав русских войск, принимавших участие в важнейших операциях Первой мировой войны на Западном фронте в Варшаво-Ивангородской операции

Варшавский отряд (командир – генерал от инфантерии Ольховский, начальник штаба – генерал-майор Одишелидзе). Состав: 27-й армейский корпус (командир – генерал от инфантерии Баландин, начальник штаба генерал-майор Некрашевич); крепость Новогеоргиевск (командир – генерал от кавалерии Бобырь, начальник штаба – генерал-майор Елчанинов).

2-я армия (командующий – генерал от кавалерии Шейдеман, начальник штаба – генерал-майор Постовский, генерал-квартирмейстер – генерал-майор Филимонов. Состав: 1-й армейский корпус (командир – генерал-лейтенант Душкевич, начальник штаба – генерал-майор Ф. Ф. Новицкий); 2-й армейский корпус (командир – генерал от инфантерии Чурин, начальник штаба – генерал-майор фон Коллен); 4-й армейский корпус (командир – генерал от артиллерии Алиев, начальник штаба – генерал-майор Десино); 23-й армейский корпус (командир – генерал-адъютант Данилов, начальник штаба – генерал-майор Кондратович); 1-й Сибирский армейский корпус (командир – генерал от кавалерии Плешков, начальник штаба – генерал-майор Зибарев); 2-й Сибирский армейский корпус (командир – генерал-лейтенант Сычевский, начальник штаба – генерал-майор А. Г. Данилов).

5-я армия (командующий – генерал от кавалерии Плеве, начальник штаба – генерал-майор Миллер, генерал-квартирмейстер – генерал-майор Сиверс). Состав: 5-й армейский корпус (командир – генерал от кавалерии Литвинов, начальник штаба – генерал-майор Бенескул); 19-й армейский корпус (командир – генерал-лейтенант Горбатовский, начальник штаба – генерал-майор Асмус); 5-я донская казачья дивизия (командир – генерал-лейтенант Ванновский).

4-я армия (командующий – генерал от инфантерии Эверт, начальник штаба – генерал-лейтенант Гутор, генерал-квартирмейстер – генерал-майор Попов). Состав: 16-й армейский корпус (командир – генерал-лейтенант Клембовский, начальник штаба – полковник Бурмистров); 17-й армейский корпус (командир – генерал от инфантерии Яковлев, начальник штаба – генерал-майор Стремоухов); Гренадерский корпус (командир – генерал от артиллерии Мрзовский, начальник штаба – генерал-майор Соколов); 3-й Кавказский армейский корпус (командир – генерал-лейтенант Ирман, начальник штаба – генерал-майор Квецинский).

9-я армия (командующий – генерал от инфантерии Лечицкий, начальник штаба – генерал-лейтенант Гулевич, генерал-квартирмейстер – полковник М. Свечин). Состав: Гвардейский корпус (командир – генерал от кавалерии Безобразов, начальник штаба – генерал-майор граф Ностиц); 14-й армейский корпус (командир – генерал от инфантерии Войшин-Мурдас-Жилинский, начальник штаба – генерал-майор Милоданович); 18-й армейский корпус (командир – генерал от кавалерии Крузенштерн, начальник штаба – генерал-майор Фрейман); 25-й армейский корпус (командир – генерал-лейтенант Рагоза, начальник штаба – полковник Галкин).

(Варшаво-Ивангородская операция. Сборник документов. – М., Воениздат, 1938. – C. 423–431.)

Список использованной литературы

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 1. Период от объявления войны до начала сентября 1914 г. Первое вторжение русских армий в Вост. Пруссию и Галицийская битва. М., 1922. Составил Цихович Я. К.

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 2. Период с 1 (14) сент. по 15 (28) ноября 1914 г. Августовское сражение, Варшавско-Ивангородская, Краковская и Лодзинская операции, операции в Галиции и Карпатах, Хыровское сражение. Составил Г. Корольков.

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 3. Период с 12 (25) ноября 1914 г. по 15 (28) марта 1915 г. М., 1922. Составил. А. Незнамов.

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 4. Составил А. Незнамов. М. 1922.

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 5. Период с октября 1915 г. по сентябрь 1916 г. Позиционная война и прорыв австрийцев Юго-Западным фронтом. Составил В. Н. Клембовский. М. 1920.

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 6. Период от прорыва Юго-Западного фронта в мае 1916 г. до конца года. Составил А. М. Зайончковский. М. 1923.

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Ч. 7. Кампания 1917 г. Составил А. М. Зайончковский. М. 1923.

Аргентинский архив ген. Алексеева. ВИЖ, 1992, 1993.

Военно-исторический сборник. Выпуск 1. М. 1919.

Военно-исторический сборник. Выпуск 2. М. 1919.

Военно-исторический сборник. Выпуск 3. М. 1920.

Военно-исторический сборник. Выпуск 4. М. 1920.

Восточно-Прусская операция. Август 1914 г.

Документы о немецких зверствах в 1914–1918 гг. М., 1942.

Журнал боевых действий 1-й гвардейской пех. дивизии 1914.

Журнал боевых действий 2-й гвардейской пех. дивизии 1914.

Журнал боевых действий 2-й гвардейской пех. дивизии 1915.

Журнал боевых действий 3-й гвардейской пех. дивизии 1914.

Записка ген. от инфантерии П. С. Балуева.

Фронтовые дневники генерала А. Е. Снесарева. ВИЖ, 2003, 2004.

Четырехлетняя война и ее эпоха // т. 46 ЭС Гранат. Вып. 1, 2.

Адамович Б.Трыстень. 15–28.07.1916. Ко дню 225-летия л-гв. Кексгольмского полка. Париж, 1935.

Адариди К.27-я пех. дивизия в боях 4 (17) августа 1914 г. под Сталупененом и 7 (20) августа под Гумбинненом//Военный сборник. Кн. 7. Белград, 1931.

Андоленко С.Ренненкампф//Возрождение. № 221, май 1970.

Андоленко С. П. Два знамени.//Военная быль. Париж. 1968. № 90 (март).

Базаревский А.Наступательная операция 9-й русской армии. Июнь 1916 г. М. 1937.

Базаревский А.Наступательный бой 11-й русской пехотной дивизии 6–7 сентября 1915 г. западнее г. Трембовля. ВиР, 1930.

Баланин Д.В. Вилейка. Бой 10 сентября 1915 года.// Военный сборник. № 10, 1916.

Бахурин Ю. А. Шпиономания как фактор деморализации войск гарнизона крепости Новогеоргиевск в кампаниях 1914–1915 гг. Ставрополь: Сев. – КавГТУ, 2008.

Белой А.Выход из окружения 19 армейского корпуса у Томашова в 1914 г.

Белой А. Галицийская битва. М. 1929.

Белолипецкий В. Е. Зимние действия пехотного полка в Августовских лесах 1915 г. М. 1940.

Бонч-Бруевич М.Потеря нами Галиции в 1915 г. Часть I. Через Карпаты в Венгрию зимою 1915 года. М. 1921.

Бонч-Бруевич М. Потеря нами Галиции в 1915 г. Часть II. Катастрофа в 3-й армии. М. – Л. 1926.

Борисов А. Праснышская операция. ВИЖ, 1941.

Борисов В. Е. Генерал М. В. Алексеев, начальник штаба Верховного Главнокомандующего в войну 1914–1915 гг.//Военный сборник. Кн. 2. Белград, 1922.

Брухмюллер Г.Германская артиллерия во время прорывов в мировой войне. М. 1923.

Будберг А.Вооруженные силы Российской империи в исполнении общесоюзных задач и обязанностей во время войны 1914–1917 г.

Будберг А. К статье А. Розеншильд-Паулина «Гибель XX арм. к-са в Августовских лесах».

Будберг А.П. Из воспоминаний о войне 1914–1917 гг. Третья Восточно-Прусская катастрофа 25.01. – 08.02.1915. С-Франциско, б. г.

Буняковский В.Краткий очерк обороны крепости Осовца в 1915 г. ВС, 1924.

Валь Э. Г. Кавалерийские обходы генерала Каледина. 1914–1915. Таллин, 1933.

Веверн Б. В. 6-я батарея. 1914–1917 гг. Повесть о времени великого служения Родине. Т. 1. Париж, 1938.

Веверн Б. В. 6-я батарея. 1914–1917 гг. Повесть о времени великого служения Родине. Т. 2. Париж, 1938.

Верцинский Э. А. Год революции. Воспоминания офицера Генерального штаба за 1917–1918 годы. Таллин, 1929.

Верцинский Э. А. Из мировой войны. Боевые записи и воспоминания командира полка и офицера Генерального штаба за 1914–1917 годы. Таллин-Ревель, 1931.

Ветошников Л. В. Брусиловский прорыв. Оперативно-стратегический очерк. М., 1940.

Виниковский, Вольфман.Ночная атака сводной бригады 2-й гв. дивизии у Тарнавки (8–9 сент. 1914 г.) //ВИЖ, 1939, № 2.

Вульфен.Лодзинское сражение (Прорыв у Березин). Петербург, 1921.

Герасимов М. Н. Пробуждение. М. 1966.

Геруа Б. В. Воспоминания о моей жизни. Т. 1. Париж, 1969.

Геруа Б. В. Воспоминания о моей жизни. Т. 2. Париж, 1969.

Гиацинтов Э. Н. Записки белого офицера. СПб., 1992.

Гиппиус А. Записки главноуговаривающего 293 пехотного Ижорского полка. М. – Л., 1930.

Глаголев В. Бой под Олеювом.

Головин Н.Н. Из истории кампании 1914 г. Дни перелома Галицийской битвы (1–3 сентября нового стиля). Париж, 1940.

Головин Н.Н. Из истории кампании 1914 г. на русском фронте. Начало войны и операции в Вост. Пруссии. Прага, 1926.

Гофман М.Война упущенных возможностей. М. – Л. 1925.

Гоштовт Г.А. Кирасиры Его Величества в Великую войну. 1915 г. Париж, 1942.

Гоштовт Г.А. Кирасиры Его Величества в Великую войну. 1916, 1917 гг. Париж, 1944.

Гоштовт Г. А. Кирасиры Его Величества в Великую войну. Париж, 1938.

Гутор А. Е. Оборона корпуса на широком фронте. Действия 7 русского корпуса с 3 по 6 сентября 1915 г. М., 1939.

Гутор А. Е. Фронтальный удар пехотной дивизии. М. 1936.

Данилов Ю. Н. Россия в мировой войне. 1914–1915 гг. Берлин, 1924.

Данилов Ю. Н. Русские отряды на французском и македонском фронтах 1916–1918 гг. Париж, 1933.

Деникин А. И. Железная дивизия в Луцком прорыве. 1916–1931. Русский инвалид. Военно-научная и литературная газета. – № 20. – Париж, 7 июля 1931.

Денисов С. В. Россия и ея роль в Великой войне.

Драгомиров В. Подготовка русской армии к Великой войне. Военный Сборник. Книги 5,6. 1924–1925.

Евсеев Н. Августовское сражение 2-й русской армии в Восточной Пруссии (Танненберг) в 1914 г. М. 1936.

Евсеев Н. Свенцянский прорыв 1915 г. М. 1936.

Елисеев Ф.И. Казаки на Кавказском фронте 1914–1917. М., 2001.

Жебровский С. С.«Солдатские дети» – генералы императорской русской армии//Власть и общество в России: традиции и современность (к 35-летию кафедры философии и истории): материалы IV Всероссийской научной конференции 12–13 апреля 2008 года / Отв. ред. О. А. Тарасов, С.А. Васильева.

Жебровский С. С. Высший командный состав армии ген. Самсонова в августе 1914 г.//Университетский историк. Альманах. Вып.5 / Отв. редактор А. Ю. Дворниченко. СПб., 2008.

Жебровский С. С. Высший командный состав русской армии весной 1917 г.//Вестник Санкт-Петербургского университета. 2007. Сер. 2. Вып. 2.

Жебровский С. С. Генералитет русской армии к моменту крушения монархии: анализ социального состава//Революция в России: история и современность: Материалы третьей межрегиональной научной конференции. Рязань, 2007.

Желондковский В. Е. Воспоминания полковника Желондковского об участии в действиях XV корпуса во время операции армии ген. Самсонова//Военный сборник. Кн. VII. Белград.

Залюбовский А. П. Снабжение русской армии в Великую войну винтовками, пулеметами, револьверами и патронами к ним. Белград, 1936

Зубов Ю. Последний штыковой бой преображенцев на Юго-Западном фронте. Часовой. № 13–14. Париж, 1929.

Изместьев П. И. Краткое руководство по элементарной и общей тактике. Петроград, 1919.

Кавтарадзе А. Г.Июньское наступление русской армии в 1917 году//ВИЖ. 1967, № 5.

Кавтарадзе А. Г. Рижская операция 1917 г.//ВИЖ. 1967. № 9

Каменский (Супигус) М. П. Гибель ХХ корпуса 8/21 февраля 1915 года. (По архивным материалам штаба 10-й армии.) Петербург. 1921.

Келлерман Г. Прорыв 11-й германской армии у Горлице 2–5 мая 1915 г.//Война и революция. 1934. № 2.

Кирей В.Ф. Артиллерия атаки и обороны. М., 1936.

Коленковский А. Зимняя операция в Восточной Пруссии в 1915 г. М. – Л., 1927.

Кондзеровский П. К. В Ставке Верховного. Воспоминания дежурного генерала при Верховном главнокомандующем. Париж., 1967.

Корольков Г. Праснышское сражение 1915. М. – Л. 1928.

Корольков Г. Сражение под Шавли. М. – Л. 1926.

Корольков Г. К. Лодзинская операция 2 ноября – 19 декабря 1914 г. М. 1934

Корсун Н.Алашкертская и Хамаданская операции. М. 1940.

Корсун Н.Сарыкамышская операция. М. 1937.

Корсун Н. Эрзерумская операция. М. 1938.

Кузнецов Б.Действия частей 19 армейского корпуса во встречном бою 26–27 августа 1914 г. ВиР, 1935.

Кузнецов Б. И.Томашевская операция. М. 1933.

Ларионов Я. М. Записки участника мировой войны. 26-я пехотная дивизия в операциях 1-й и 2-й русских армий на Восточно-Прусском и Польском театрах в начале войны. (Сост. по дневнику и полевым документам.) Харбин, 1936.

Лемке М. К. 250 дней в царской Ставке. Минск, 2003.

Лукомский А.С. Очерки из моей жизни//Вопросы истории, 2001.

Лукьяненко Г. Прорыв 17 корпуса у Сопанова.//ВИЖ. № 7. 1940.

Максимов М. М. Выдержки из воспоминаний Максимова Маркела Михайловича (1893–1986) //Рукопись.

Малов-Гра А.Г. 124-й пехотный Воронежский полк. 1914–1918 гг.

Маниковский А. А. Боевое снабжение русской армии в мировую войну. М. 1937.

Михайлов В.С. Документы к биографии. Очерки по истории военной промышленности. М. 2007

Мокеров В. Лесной бой Кавказской стрелковой дивизии под д. Гаргруд. ВиР, 1931

Сарыкамыш. Н. Р.ВиР, 1927.

Надежный Д. Бои 10-й пех. дивизии под Луцком в июле 1916 года. М. – Л. 1926.

Надежный Д. Бой у Лащева 27/14 и 28/15 авг. 1914 г. М. 1926.

Незнамов А. Стратегия темперамента//Сборник статей по военному искусству. ГИЗ, 1921.

Нелипович С.Г. Наступление русского Юго-Западного фронта летом – осенью 1916 года: война на самоистощение?

Нелипович С.Г. Фронт сплошных митингов//ВИЖ 1999, № 2

Новиков Н.6-я Сибирская дивизия в боях под Лодзью с 18 (5) по 24 (11) ноября 1914. М. 1925.

Новицкий Ф. Лодзинская операция в ноябре 1914 г. (из личных воспоминаний участника). ВиР, 1930.

Нокс А. Второе наступление Гинденбурга в Польше.//Военный зарубежник. 1922. № 8–9.

Оберюхтин В. И. Барановичи. 1916 г. Военно-исторический очерк. М. 1935.

Огородников Ф.К критике сосредоточения русских армий в 1914 г.//Война и революция. 1926. № 9.

Палицын Ф.В штабе Северо-Западного фронта. Париж, 1926.

Пахалюк К. 27-я дивизия в сражениях в Восточной Пруссии (1914–1915 гг.) //Рейтар. 2012. № 1, 2.

Подорожный Н. Е. Нарочская операция в марте 1916 г. М. 1938.

Позек М.Германская конница в Литве и Курляндии в 1915 г. М. – Л. 1930.

Поливанов А. А. Девять месяцев во главе Военного министерства (13 июня 1915 г. – 13 марта 1916 г.).//Вопросы Истории. 1994. № 2,3,5,8 – 11.

Попов В.Операции в Трансильвании осенью 1916 г.//ВИЖ, 1940. № 7.

Попов К. Воспоминания кавказского гренадера. 1914–1920 гг. Белград, 1925.

Радус-Зенкович Л. Отчего 1-я русская армия Ренненкампфа в августе 1914 г. не помогла 2-й русской армии Самсонова. Париж, 1922.

Радус-Зенкович Л. А. Очерк встречного боя. По опыту Гумбинненской операции в августе 1914 г. Критико-историческое исследование. М. 1920.

Ребольд Ж. Крепостная война в 1914–1918 гг. М. 1938.

Редерн Г. Зимняя операция в районе Мазурских озер. Петербург, 1921.

Редкин-Рымашевский А.Действия XXXII корпуса в Луцком прорыве. Май – июнь 1916 г. М. – Л, 1926.

Розеншильд-Паулин А. 29-я пех. дивизия в первый поход в Восточной Пруссии//Военный сборник, 1926, кн. VIII.

Розеншильд-Паулин А.Гибель XX армейского корпуса в Августовских лесах//Военный сборник. 1924. Кн. V.

Самойло А. Две жизни. М., 1958.

Свечин А. Искусство вождения полка. По опыту войны 1914–1918 гг. Том I. М. – Л. 1930.

Свечин А. Тактический факт//Война и революция. 1934. № 7–8.

Свечин А.Эволюция оперативного развертывания.//Война и революция. 1926, № 5.

Сергеевский Б. Н. Пережитое. 1914. Белград, 1933.

Симанский П.Мобилизация русских войск 1914 года и ее недостатки. Второочередные дивизии.//Война и революция.

Сливинский А. Конный бой 10-й кавалерийской дивизии генерала графа Келлера 8/21 августа 1914 года у д. Ярославице, Сербия, 1921.

Соколов В. И. Заметки о впечатлениях участника войны 1914–1917 гг.

Тихоцкий Е. Атака Австро-Венгерской конницы на 2-ю Сводную казачью дивизию под м. Городок 4 – 17 августа 1914 г. Белград, 1930.

Торнау С.А. С родным полком. Берлин, 1923.

Успенский А. А.В плену. Ч. 1. 1915–1916 гг. Каунас, 1933.

Успенский А. А.В плену. Ч. 2. 1917–1918 гг. Каунас, 1933.

Успенский А. А. На войне. Вост. Пруссия – Литва. Каунас. 1932.

Флуг В. Е.X армия в сентябре 1914 г. Воспоминания участника. ВС, 1924.

Фогель В. Барановичи, 1916. Петербург, 1921.

Фон Чишвиц. Захват балтийских островов Германией в 1917 г. М. 1937.

Ходнев Д. Лейб-гвардии Финляндский полк в Великой и Гражданской войне 1914–1920. Белград, 1932.

Хольмсен И. А. Мировая война. Наши операции на Восточно-Прусском фронте зимою 1915 г. Воспоминания и мысли. Париж, 1935.

Чернавин В. В.К вопросу об офицерском составе Старой Русской Армии к концу ее существования. ВС, 1924.

Чиняков М. К. Русские войска в «Бойне Нивеля». Апрель 1917 г.

Шафалович Ф. Встречный бой 10 армейского корпуса на р. Золотой Липе 26–29 августа 1914 г.

Шварц А. В. Ивангород в 1914–1915 гг. Из воспоминаний А.В. фон Шварца, коменданта крепости. Париж, 1969.

Шихлинский А.А. Мои воспоминания. Баку, 1984.

Щербачев Д. Г. Львов – Рава Русская – Перемышль. 9-й корпус и 3-я армия в Галиции в 1914 г.//Военный сборник. Кн. 10, 11. Белград. 1929, 1930.

Примечания

1

РГВИА, ф.409, оп.1, д. 178638, л. 35.

2

РГВИА, ф.409, оп.1, д. 178638, л. 39.

3

РГВИА, ф.409, оп.1, д. 178638, л. 31.

4

Там же, л. 39.

5

РГВИА, ф.409, оп.1, д. 178638, л. 33.

6

Из воспоминаний одного из участников этого совещания генерала Палицына.

7

Восточно-Прусская операция. Сб. документов. М., 1939. С.85–86.

8

Восточно-Прусская операция. Сб. документов. С.12.

9

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1922. Ч.1. С.75.

10

Восточно-Прусская операция. Сб. документов. С.258.

11

Восточно-Прусская операция. Сб. документов. С.554.

12

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. Пер. с нем. М., 1923. Т. 1. С.43.

13

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. М., 1920–1923 гг. Ч.1. С.85.

14

Восточно-Прусская операция. Сб. документов. С.559.

15

Там же. С.302, 305.

16

Храмов Ф. Восточно-Прусская операция 1914. М., Воениздат НКО СССР. 1940. С.76.

17

Восточно-Прусская операция. Сб. документов. С.340.

18

Красный архив. 1922. Т. 1. С.239.

19

Там же. С.235.

20

Там же. С.242.

21

Красный архив. 1922. Т. 1. С.252.

22

Игнатьев А. А. Пятьдесят лет в строю. М., 1988. С.596.

23

ЦАР, Ф. 324, Оп.2, Д. 46, Л. 8.

24

Красный архив. 1931. Т. 1 (44). С.156.

25

РГВИА (Рос. гос. воен. – истор. архив). Ф. 416. Оп. 1. Д. 82. Л. 46, 86, 89, 155–157.

26

РГВИА (Рос. гос. воен. – истор. архив). Ф. 409. Оп.1. Д. 178638. Лл. 2, 5, 9, 13, 29.

27

Трубецкой С. Е. Минувшее. М., «АЭМ», 1991. С.184, 185.

28

Апушкин В. А. Куропаткин: Из воспоминаний о Русско-японская войне. Спб., 1908. С. 2–3.

Content

Валентин Рунов
Полководцы Первой Мировой. Русская армия в лицах

Введение

Глава первая Накануне грозы

Миф о 1913 годе

Борьба министерств

Флот

Адмирал Иван Григорович

Армия

Генерал Владимир Сухомлинов

Работа Генеральных штабов России и Германии

Глава вторая Ставка

Высший орган военного управления

Великий князь Николай Николаевич (младший)

Генералы Н. Н. Янушкевич и Ю. Н. Данилов

Император Николай II

Генерал Михаил Алексеев

Глава третья Фронт

Создание фронтовых органов управления

Генерал Яков Жилинский

Генерал Николай Иванов

Генерал Николай Рузский

Генерал Алексей Эверт

Генерал Алексей Брусилов

Генерал Алексей Куропаткин

Глава четвертая Армия, флот

Армейские органы управления

Генерал Александр Самсонов

Генерал Павел Ренненкампф

Генерал Николай Юденич

Генерал Алексей Каледин

Адмирал Николай Эссен

Адмирал Василий Канин

Глава пятая На волне февральской революции

Генерал Лавр Корнилов

Генерал Антон Деникин

Генерал Николай Духонин

Адмирал Адриан Непенин

Адмирал Александр Колчак

Забытые Россией имена…

Воронцов-Дашков Илларион Иванович

Горбатовский Владимир Николаевич

Гурко (Ромейко-Гурко) Василий Иосифович

Дмитриев Радко (Радко Русков Дмитриев)

Зальца Антон Егорович

Литвинов Александр Иванович

Лечицкий Платон Алексеевич

Никитин Владимир Николаевич

Плеве Павел Адамович

Смирнов Владимир Васильевич

Селиванов Андрей Николаевич

Леш Леонтий Вильгельмович

Рагоза Александр Францевич

Шейдеман Сергей Михайлович

Чурин Алексей Ефграфович

Щербачев Дмитрий Григорьевич

Радкевич Евгений Александрович

Сахаров Владимир Викторович

Сиверс Фаддей Васильевич

Цуриков Афанасий Андреевич

Заключение

Приложения

Приложение 1 Хронология Первой мировой войны

Приложение 2 Основные стратегические операции, проведенные сухопутными войсками Российской империи в годы Первой мировой войны (1914–1917)

Приложение 3 Высший командный состав сухопутных войск Российской империи периода август 1914 г. – март 1917 г

Приложение 4 Фрагменты переписки Верховного главнокомандующего с императором в период Восточно-Прусской операции

Приложение 5 Выписка из директивы Ставки Верховного главнокомандующего командующим фронтами в Варшаво-Ивангородской операции от 3 (16) октября 1914 г

Приложение 6 Выписка из труда Бонч-Бруевича М. Д. «Потеря нами Галиции в 1915 г.»

Приложение 7 Выписка из директивы Ставки командующим фронтами на общее наступление от 11 апреля 1916 года

Приложение 8 Приказ 9 армии № 1

Приложение 9 Состав русских войск, принимавших участие в важнейших операциях Первой мировой войны на Западном фронте в Варшаво-Ивангородской операции

Список использованной литературы

Примечания