Асия Яновна Эсалнек

Основы литературоведения. Анализ романного текста: учебное пособие

Предисловие

Споры о том, что такое роман и существует ли он вообще, идут постоянно, периодически вспыхивая с новой силой. Одну из таких вспышек можно было наблюдать в 1963 году во время симпозиума, состоявшегося в Санкт-Петербурге (тогда еще – Ленинграде), на котором присутствовало немало гостей из-за рубежа, в том числе известная французская писательница русского происхождения Натали Саррот и др. В те же годы «подлил масла в огонь» этих споров М.М. Бахтин, высказав мысль о том, что роман – не готовый, не сложившийся жанр, не обретший еще жанрового костяка. Эти суждения, прозвучавшие в монографии о Достоевском («Проблемы поэтики Достоевского», 1963 г.), а затем в статье «Эпос и роман» (журнал «Вопросы литературы, 1970, № 1), вызвали неизбежную полемику, но вместе с тем оживили критическое сознание. В результате в обиход вошло понятие «романное мышление», и критики были вынуждены искать элементы такого мышления в самых разных произведениях того времени. Немало материала для сомнений и скептицизма дает литература конца XX – начала XXI века, в которой очень сильны постмодернистские тенденции, а авторы склонны давать самые разные, подчас весьма оригинальные, названия своим творениям. В подзаголовках их сочинений можно встретить такие обозначения, как роман-фрагмент, роман-комментарий, ненаписанный роман, плутовской роман, роман-версия или даже просто – пергамент. Между тем роман существует с очень давних пор и, вероятно, будет существовать, читатели будут читать, но оценку жанровой специфики того или иного произведения скорее всего могут дать специалисты, исходя из своих знаний о природе этого жанра.

В поисках такого ответа исследователи обращаются к истории самого романа и работам, которые посвящены изучению данного жанра.

На страницах этой книги мы постараемся рассказать о путях изучения романа, об основных стадиях его развития, опираясь на материал русской и отчасти западноевропейской литературы, предложить критерии, на основе которых следует определять этот жанр и отличать его от других, а затем дать примеры анализа ряда крупнейших произведений европейской литературы в жанровом аспекте.

Пособие делится на две части: первую, условно говоря, теоретическую, и вторую, историко-литературную, содержащую анализ конкретных произведений. Важнейшая задача первой части заключается в обосновании и разъяснении принципов подхода к анализу романного текста, вторая – в демонстрации таких принципов и их продуктивности при рассмотрении отдельных произведений.

Выработка самих принципов зависит от понимания сущности исследуемого явления, в данном случае романного текста. Но осознание его сущности произошло не вдруг и не сразу – для этого потребовалось немало времени и соответствующих изысканий многих ученых прошлого и настоящего. Поэтому в начале первой главы кратко излагается история изучения романа как жанра, знание которой позволяет систематизировать взгляды и суждения виднейших исследователей в этой области и на основании имеющегося научного опыта прийти к заключению о специфике романного жанра, охарактеризовать его базовые признаки и наметить подходы к пониманию и анализу романных текстов, принадлежащих разным писателям. В связи с этим в данной главе называется немало имен различных ученых, занимавшихся проблемой жанра, и их работ, что поможет читателям в случае необходимости углубить свои знания в данной области.

В третьем и четвертом параграфах той же главы кратко характеризуются основные типы романа, обозначившиеся на ранних стадиях его существования, т. е. в XI—XVIII веках. Затем анализируются несколько произведений известных писателей первой трети XIX века, а именно: Констана, Стендаля и Пушкина, на примере которых можно представить становление данного жанра и формирование его жанровых качеств.

Во второй главе предлагаются варианты анализа произведений крупнейших художников второй половины XIX века, в частности – Лермонтова, Тургенева, Гоголя, Толстого, Достоевского, Салтыкова-Щедрина.

В третьей главе разъясняется активно функционирующее в настоящее время понятие «хронотоп», используемое большей частью в разговорах о романе, хотя оно применимо к произведениям любого жанра, и рассматриваются два романных текста с точки зрения их хронотопической организации («Евгений Онегин» Пушкина и «Бесы» Достоевского).

В четвертой главе дается анализ отдельных произведений Федина, А. Толстого, Симонова, Пастернака, на материале которых можно показать своеобразие романного жанра в русской литературе 20—50-х годов XX века.

Главы завершаются контрольными вопросами, помогающими осмыслить и усвоить материал.

Глава первая

Итоги изучения романа. Теоретические принципы анализа романного текста

Понимание сущности романа и профессиональный подход к его рассмотрению в том или ином аспекте невозможны без знания накопленных наукой сведений и обобщений, т. е. без опоры на историю изучения данного жанра. Изучение романа как жанра начинается почти одновременно с его рождением. Однако в определении сроков его возникновения до сих пор нет единой точки зрения: одни ученые видят истоки романа в XI—XIII веках[1], другие ведут его историю с XVI—XVII веков[2], третьи относят начало его жизни к эпохе эллинизма[3], признавая, конечно, что сам термин «роман» появился позднее, но стал употребляться и для обозначения более ранних явлений. Во всяком случае, время существования романа, как и время его изучения, измеряется веками. Французский ученый Пьер Декс назвал свою книгу «Семь веков романа», где утверждал, что уже «в романе Х века поражает едва прикрытая налетом язычества антиклерикальная смелость и вера в человеческий разум»[4]. За столь долгий период сам роман заметно эволюционировал, модифицируясь и обогащаясь новыми признаками, а вместе с тем сменялись и научные подходы, вырабатывавшиеся представителями разных школ и течений. Поэтому в начале XXI века, имея за плечами богатый исследовательский опыт, нельзя утверждать, что найдено более или менее окончательное и бесспорное определение жанра романа, однако можно и нужно говорить об итогах его изучения, учитывая накопленные знания и современные искания, а в связи с этим – о принципах его рассмотрения и понимания.

§ 1. Ученые прошлого и настоящего о предпосылках и времени возникновения романа. Основные тенденции в изучении романа во второй половине XX века

Какой рубеж целесообразно избрать в качестве результативного, дающего возможность осознать имеющиеся итоги?

Нам представляется, что это последние пятьдесят лет, т. е. период с середины XX века до настоящего времени. Здесь пересеклись и сфокусировались поиски прошлого и настоящего, обозначились основные тенденции, характерные для генологии (от франц. gens – жанр) нашего столетия. Однако открытия и обобщения данного периода впитали результаты исканий и находок предшественников в области изучения романа. Поэтому нельзя не поставить вопрос: что из наследия, доставшегося от прошлого, требует внимательного отношения и не допускает забвения?

Во-первых, сюда относятся многочисленные суждения великих гуманистов эпохи Возрождения, содержащие анализ и оценку идейно-нравственной и психологической атмосферы своего времени, послужившей предпосылкой формирования личностного сознания, а затем нового типа жанров. «Художественная эпоха Возрождения сформировала новые понятия о Вселенной и о роли человека в ней»[5], – пишет современный теоретик Ю.Б. Борев.

Настоящим родоначальником теории романа следует считать немецкого философа-эстетика Г.В.Ф. Гегеля (1770—1831), предложившего содержательный подход к изучению жанров, ориентированный на характер эпохи и ее мироощущение, т. е. на то, что он называл «состоянием мира». Основываясь на опыте европейской словесности прошедших двадцати пяти веков (VIII век до новой эры – XIX век новой эры), ученый обратил внимание на различие древнего и нового эпоса и использовал дихотомический подход к выделению жанров, что позволило ему уловить специфические признаки романного эпоса в отличие от героического, которые он обозначил с помощью понятий «субъективность» и «самостоятельность»: в романе преобладает «субъективная задушевность характера», «субъективный характер страданий и страстей», «храбрость получает совершенно иной смысл» (чем в героическом эпосе), «самостоятельность героя связана с представлением о самом себе».[6]

На русской почве в 30-е годы XIX века его мысли были активно поддержаны В.Г. Белинским, который заметил, что «для романа жизнь является в человеке, и мистика человеческого сердца, человеческой души, участь человека, все отношения к народной жизни, для романа – богатый предмет»[7]. Как бы продолжая и развивая эту мысль, русский ученый второй половины XIX века А.Н. Веселовский (1838—1906), имея в виду романные тексты, писал: «главный интерес не сосредоточен, как в былое время, на событии, а на участии, которое принимало в нем то или другое лицо, на их мотивах и побуждениях, на их внутренней борьбе, одним словом, на всем том мире личности, который раскрыт был новым прогрессом истории», а «личность предполагает прежде всего самосознание, сознание своей особенности и противоположности к другим индивидуумам, своей отдельной роли в общей культурной среде»[8]. Как видим, говоря о романном герое, он использовал понятие «личность», которое вслед за тем прочно вошло в научный обиход филологов, психологов, философов и других представителей гуманитарных наук.

Уточняя и развивая свои представления о романе, Гегель выявил сущностное ядро романного жанра, увидев его в наличии такой ситуации, когда имеет место «разлад между поэзией сердца и противостоящей ей прозой отношений, а также случайностью внешних обстоятельств»[9]. В 30-е годы XX века английским писателем Ральфом Фоксом подобная мысль была сформулирована следующим образом: «Роман – это эпическая поэма о борьбе личности с обществом, и он мог развиться только в обществе, где равновесие между личностью и обществом потеряно, где человек находится в состоянии борьбы со своими собратьями и природой»[10]. На языке современного ученого Г.Н. Поспелова аналогичная мысль выражена так: «Главный персонаж (или персонажи) как отдельная личность на протяжении длительного периода своей жизни обнаруживает развитие своего социального характера, вытекающее из противоречий его интересов с его положением в обществе, с теми или иными нормами жизни этого общества»[11]. Такие мысли, в тех или иных вариациях, будут присутствовать в большинстве последующих работ о романе, обнаруживаясь в суждениях о том, что наиболее характерной для романа и является оппозиция «личность – общество».

Итак, первые обобщения относительно природы романа заключаются в следующем: роман как жанр ассоциируется с интересом к личности и ее самосознанию, которое отличается от такового большинства членов окружающего социума и потому таит в себе внутренне скрытые или внешне заметные конфликтные начала, если сопоставлять его с настроениями общества в целом. Естественно, речь идет о базовых, семантически значимых признаках жанра как содержательной формы, которые по-разному проявляются в конкретных романах.

Интерес к личности возник на базе того мироощущения, которое большинством ученых называется гуманистическим и складывалось в эпоху Ренессанса, т. е. в XI—XIII веках, а затем сохраняется, развивается, модифицируется и активизируется в разное время и в разных обстоятельствах под действием многообразных факторов. Поэтому и возникновение произведений романного типа связывается с этим периодом, а к наиболее ранним и репрезентативным формам романа того времени относят романы французского писателя Кретьена де Труа («Эрек и Энида», «Клижес», «Ивен, или Рыцарь льва», «Персеваль, или Повесть о Граале»), о чем весьма убедительно говорится в книге А.Д. Михайлова «Французский рыцарский роман и вопросы типологии жанра в средневековой литературе»[12]. Основные положения этого труда разделяются многими исследователями прошлого и настоящего, в числе которых нельзя не назвать (помимо уже упомянутых Гегеля, Белинского, Веселовского, Декса) французского ученого второй половины XIX века И. Тэна, итальянского историка литературы Ф. де Санктиса, русского ученого рубежа XIX—XX веков В. Сиповского, а в более позднее время – В. Жирмунского, Л. Пинского, Б. Грифцова, С. Мокульского, А. Смирнова, Г. Поспелова, Е. Мелетинского и др.

Один из современных ученых, размышляя о средневековой литературе, заметил, что нельзя трактовать куртуазный, рыцарский роман как первоначальную форму будущего европейского романа, поскольку мироощущение героев таких романов не является еще мироощущением человека Нового времени – оно принадлежит так называемой «традиционалистской» эпохе, когда человек «черпает идеалы и силы не в собственной внутренней субъективности», а выступает как «индивидуальный носитель сверхиндивидуальных ценностей», тем самым мало отличаясь от героев древнего эпоса[13]. Данное суждение имеет под собой определенную почву, но оно не исключает того факта, что сквозь традиционалистское в целом мировосприятие уже в то время пробивалось и просвечивало личностное начало. По словам Веселовского, «в этом мире индивидуальных ощущений, любовь есть, быть может, самое индивидуальное… изображение интимных чувств и настроений свидетельствовало о серьезном внимании к личному началу в человеке»[14]. Изучая итальянские рыцарские романы XV—XVI веков («Влюбленный Роланд» М. Боярдо, «Неистовый Роланд» Л. Ариосто, «Освобожденный Иерусалим» Т. Тассо), С. Мокульский в частности отмечал, что любовь и страсть изображаются в них как волнующие и пленительные чувства, как проявление раскрепощенного человеческого духа и являются «наиболее интересными и полноценными элементами поэм»[15]. «По своему стилю и технике рыцарские романы резко отличаются от героического эпоса. Видное место в них занимают монологи, в которых анализируются душевные переживания, очень живые диалоги, изображения внешности действующих лиц (первые опыты «портретирования» персонажей»)», – таково мнение В. Жирмунского[16]. В подобном ключе высказывался и А. Смирнов[17]. При этом новое мироощущение стимулировалось не только потребностью в раскрепощении чувств, но и в необходимости санкционирования свободы, независимости, инициативы и предприимчивости во всех областях жизни, в том числе хозяйственной и политической.

Предложенное Гегелем определение специфики романа через сопоставление с эпопеей, выявление их сходств и отличий свидетельствовало о том, что исследователи, начиная с конца XVIII века, стихийно опирались на сравнительно-исторический принцип исследования, который стал оформляться и осознаваться с середины XIX века в трудах Ф. Шаля, Г. Брандеса, Ф. де Санктиса, X. Познетта, М. Коха, Ж. Текста, Ф. Бальдансперже, П. Азара, П. ван Тигема, Е. Курциуса, Р. Уэллека и многих других, Это отразилось и в формировании специальных кафедр в Лионе, Сорбонне, университетах США, и организации журналов, таких, как «Журнал сравнительной истории литературы» в Германии и др. Немалая роль, как известно, принадлежала в этом процессе А.Н. Веселовскому, автору диссертации «Славянские сказания о Соломоне и Китоврасе и западные легенды о Морольфе и Мерлине» и ряда статей на тему о романе.[18]

На базе исканий и достижений в области сравнительного литературоведения сформировался типологический принцип исследования литературных явлений, утверждением которого литературоведение XX века более всего обязано В.М. Жирмунскому. Ученый обосновывал и демонстрировал этот принцип в ряде работ разного масштаба, в частности в известной статье «Литературные течения как явление международное»[19], представлявшей собой его доклад на V Конгрессе Международной ассоциации по сравнительному литературоведению в Белграде в 1967 году. По сути дела, типологический принцип предполагает выявление общих, повторяющихся, т. е. типологических признаков, присущих произведениям разных писателей, живших в разное время и принадлежавших к разным национальным литературам. С тех пор обращение к типологическому подходу при рассмотрении жанров, равно как стилей и методов, стало общепринятым и весьма продуктивным. Именно типологическое изучение, оплодотворившее большую часть работ по истории и теории жанров вообще и романа в частности, позволило достичь в 60-е годы определенных результатов, которые выразились:

а) в трактовке романа как содержательной формы такого типа, которая содержит определенные типологические качества;

б) в понимании того, что источником содержательности романа как жанра и основой его типологических качеств является сопричастность этого жанра идее личности и наличие в нем оппозиции: личность – общество.

Как уже отмечено, начало такому толкованию романа было положено Гегелем, в силу чего обозначенная традиция получила название «гегелевской». Объективными приверженцами этой традиции стали ученые, писавшие о романе эпохи Возрождения (см. выше). Ее продолжателями можно считать многих исследователей 60—80-х годов XX века.

С появлением теоретических работ М.М. Бахтина, посвященных роману, первая из которых («Эпос и роман») была опубликована в 1970, а следующие – в 1975-м и 1979 годах[20], сложилось впечатление, что родилась принципиально новая традиция в трактовке романа.

Как известно, исходной у Бахтина была идея о диалогичности любого высказывания, в том числе художественного произведения. При изучении жанров эта мысль трансформировалась в тезис о наличии двух линий в развитии европейского романа, обозначившихся еще в античности и представленных, с одной стороны, софистическим, одноязычным, с другой – двуголосым, двуязычным романом. Эти типы романа, пройдя немалый путь развития, преобразовались монологический и полифонический виды. При этом полифонический роман, достигший вершин в творчестве Ф. Достоевского, является, по мнению ученого, наиболее продуктивным и перспективным, а монологический уступает ему в своей значимости, хотя в числе его авторов числятся Толстой и Тургенев.

Своеобразие и превосходство полифонического романа, согласно мнению Бахтина, определяются тем, что нем обнаруживается способность художественно изобразить чужое сознание как чужое, самостоятельное, возможность показать героя как свободного, независимого от чужой воли и недоступного «завершению» со стороны автора. Поэтому именно в полифоническом романе герой предстает как «незавершенный», «неготовый», т. е. до конца не познавший себя и не стремящийся к познанию и обретению той жизненной позиции, которая может быть признана неоспоримой, авторитетной и в то же время не догматичной. Всякое обретенное героем «внутренне убедительное слово» не является окончательным: «последнее слово о мире еще не сказано». Очевидно, авторитетность большей частью отождествлялась Бахтиным с авторитарностью, неоспоримость – с догматизмом, а завершенность – с подавлением личностного начала. Эта мысль, вероятно, поддерживалась в сознании ученого советской литературой 30-х годов XX века, где культивировался «готовый» герой, а это выражалось в «наполненности жизни личности социальным смыслом – в приобщенности ее к созданию нового справедливого общества», что требовало от героя «социально важных и значимых качеств – героизма, самоотверженности, самопожертвования, самоотдачи»[21]. Такие качества действительно активно изображались писателями, убежденными в правоте социалистических идей.

Подход Бахтина к пониманию романа и романизации был подхвачен многими учеными в разных областях знания, в том числе исследователями романа. На базе изучения и разработки идей Бахтина выросла целая область исследований, названная «бахтинологией». При всем том весьма оригинальная и во многом продуктивная идея мыслителя о неготовности и незавершенности романного героя, о полифонизме романного жанра, получившая резонанс во всем мире, не дает оснований для противопоставления ее всем предшествующим и современным точкам зрения, в частности, той традиции, которая разрабатывается уже более полутора веков. Романный жанр рассматривается Бахтиным как явление содержательной формы, в сопоставлении с эпопеей и с ориентацией на то, что главным в романе является характер героя, в разной степени готового/неготового, завершенного/незавершенного, что обусловлено опять же пониманием его как личности, способной к изменению, развитию, становлению.

Однако публикация трудов Бахтина на фоне общего изменения умственно-нравственной атмосферы в стране оживила теоретическое сознание литературоведов и критиков, вызвав интерес к изучению жанров. В критике развилось понятие «романное мышление», которое первым употребил Е. Сидоров. Определяя романное мышление как «синтезирующее художественное сознание», Сидоров пояснял, что романность – это внутреннее свойство произведения, «стягивающее воедино главные проблемы духовной жизни нашего современника»[22]. О целостности романного мышления говорили Б. Анашенков, С. Агабабян, Ю. Смелков, А. Марченко, а непосредственно о романе и его связи с интересом к личности – писатель Д. Гранин, который заметил, что «роман устойчив потому, что выражает потребность широкого познания человека во всех сложностях существования… Романное мышление – это философия человеческого существования…современный читатель жаждет размышлений, открытия духовных высот, нового взгляда на человека»[23]. А. Бочаров подчеркнул мысль о кристаллизующей роли концепции личности в романе. Как бы подтверждая его слова, В. Ковский писал: «Роман всегда являет усложненную концепцию человека и действительности… При этом роман неизбежно должен в чем-то жертвовать собственно эпической проекцией и проникать в неизученные глубины человеческой жизни, в ее связи с историческим процессом иными, чем в эпическом произведении, способами, средствами, приемами»[24]. Сходные обобщения нередки в работах И. Бернштейн, посвященных не только русской, но и другим славянским литературам[25]. Подобные суждения толкали критиков к поискам романных качеств в самых разных произведениях 60—70-х годов XX века, убеждая, что их можно обнаружить в содержательной, смысловой стороне произведения. Эти соображения систематизированы в дискуссии, прошедшей на страницах журнала «Вопросы литературы» под названием «Черты литературы последних лет» в 1975-м (№ 2, 6, 8, 9, 10), 1976-м (№ 1, 3, 5, 6), 1977-м (№1), 1978-м (№ 12) годах.

Итак, в XX веке продолжилось теоретико-литературное исследование романа, активизировавшееся во второй половине столетия. Об этом свидетельствуют только что названные критические работы и литературоведческие исследования В. Жирмунского, М. Кузнецова, В. Кожинова, А. Чичерина, В. Днепрова, Г. Поспелова, Е. Мелетинского, М. Андреева, Д. Затонского, В. Одинокова, Н. Тамарченко, Н. Рымаря, Л. Чернец, Г. Косикова, А. Эсалнек, М. Соколянского, Н. Лейдермана, В. Недзвецкого и др.[26]

Многообразие обозначившихся подходов и полученных результатов позволяет заметить нечто общее, чего невозможно избежать в размышлениях о романе. Это общее заключается в убеждении о взаимосвязи романа и личности, о зависимости структуры романа от восприятия и понимания художником героя как личности.

Многочисленные работы 60—70-х годов, продемонстрировав определенные успехи в изучении жанров, вместе с тем обнаружили «предварительность» итогов рассмотрения, что выразилось в чрезмерной обобщенности и даже абстрактности предложенных жанровых определений. В связи с этим стихийно наметился дальнейший путь изучения романа, который привел к поискам так называемой внутрироманной типологии. Это означает, что предметом исследования стал не роман в сопоставлении с героическим эпосом, повестью или рассказом, а роман того или иного периода в той или иной национальной литературе, трактуемый как конкретно-исторический вариант романного жанра вообще. Об этом свидетельствовало большое количество работ, в заголовках которых, как правило, присутствовало понятие «типология». В их числе книги: А. Михайлова («Французский рыцарский роман и вопросы типологии жанра в средневековой литературе», 1976); В. Одинокова («Проблемы поэтики и типологии русского романа», 1971); Н. Павловой («Типология немецкого романа», 1983); М. Соколянского («Западноевропейский роман эпохи Просвещения. Проблемы типологии», 1983); А. Эсалнек («Внутрижанровая типология и пути ее изучения», 1985; «Типология романа», 1991); коллективная монография («Советский роман. Новаторство. Поэтика. Типология», 1978); Н. Тамарченко («Реалистический тип романа», 1985; «Русский классический роман XIX века. Проблемы поэтики и типологии жанра», 1997) и другие, в заглавии которых термин «типология» отсутствовал, но ориентация именно на данный аспект в изучении романа того или иного периода сохранилась. Этот процесс подтвердил объективную потребность использования типологического подхода, но в новой его вариации.

Разработка внутрижанровой типологии, т. е. выявление и характеристика типов романа, вызвала необходимость найти и обосновать соответствующие критерии, что оказалось делом достаточно трудным и сложным. Обобщая поиски в данном направлении, отраженные в работах 70-х годов, авторы введения к коллективной монографии «Советский роман. Новаторство. Поэтика. Типология» насчитали более 75 вариантов оснований для классификации романов советского периода. Вместе с тем нельзя не отметить, что на этом пути уже были свои достижения, обусловленные тем, что во многих исследованиях, посвященных изучению романа самых разных периодов, объективно использовались типологические обобщения предшественников, в особенности идея о герое как личности и о типе взаимоотношений такого героя и общества.

Обращение к поискам внутрироманной типологии объективно способствовало сближению теории с конкретным материалом, а отсюда – дальнейшему углублению в структуру романа и обоснованию его специфики, которая многим литературоведам представляется недостаточно выясненной, о чем свидетельствуют, в частности, современные обозначения жанровых особенностей тех или иных произведений, даваемые их авторами и нередко принимаемые исследователями как естественные, которые приводились в предисловии, – роман-фрагмент, роман-комментарий, ненаписанный роман, плутовской роман, роман-версия и другие, еще более оригинальные. Все это говорит о том, что обоснование специфики романа как жанра требует последующих изысканий.

§ 2. Обоснование специфики романного жанра и определяющих его компонентов (понятия личности, среды, микросреды, ситуации, пространственно-временных параметров романного текста, конфликтности, психологизма, монологизма)

В § 1 были зафиксированы имеющиеся достижения в изучении романа, заявленные еще Гегелем, среди которых особое значение имеют суждения о романной ситуации, обусловленные интересом к изображению героя как личности, к его самосознанию, в особенности к истокам его формирования и функционированию, а также влиянию на судьбу самого героя и окружающего мира.

Поэтому дальнейшее уточнение специфики романа требует современного обоснования понятий личности, общества, своеобразия их отношений и воспроизведения в романном типе произведений и на базе этого – особенностей романной ситуации и ряда связанных с нею особенностей.

Поиски ответа на вопрос о специфике личности тоже ведутся давно. Современное значение данной категории требует знания и учета тех обобщений и открытий в области теории личности, которые получены представителями смежных наук, в первую очередь психологами, социологами, философами, этиками, культурологами. Современные открытия в области этики и психологии (работы С. Рубинштейна, А, Леонтьева, Б. Ананьева, К. Абульхановой-Славской, Ф. Бассина, И. Кона, А. Спиркина, В. Столина, А. Шерозии, Д. Узнадзе, Л. Архангельского, А. Дробницкого, А. Титаренко, Э. Ильенкова, Ф. Михайлова, А. Гуревича, М. Баткина и др.[27]) дают представление о структуре внутреннего мира человека в его многоаспектности и многосоставности. Крупнейший современный ученый И. Кон предложил использовать для определения личности понятие «Я», напомнив, что для Канта, Гегеля, Фейербаха главным показателем «Я» было наличие самосознания. Фактор сознания при определении личности присутствует в работах С. Рубинштейна, А. Спиркина, Б. Ананьева, В. Столина и многих других ученых. При этом понятие сознания трактуется достаточно широко и объемно, включая разные его сферы и стороны (собственно психологическую, этическую, интеллектуальную, мировоззренческую), а также разные уровни (сознание, подсознание, сверхсознание, бессознательное). Поэтому при рассмотрении и описании структуры личности в художественных произведениях целесообразно использовать как будто менее точное, но более емкое, интегрирующее понятие «внутренний мир».

При определении личности подчас возникают терминологические трудности, связанные с разным семантическим наполнением понятий человек, индивид, личность. Наиболее широким признано понятие «человек». По мнению И. Кона, индивид – это единичный представитель, индивидуальность определяет особенное в человеке (мы бы добавили: в любом человеке). Как считают большинство исследователей, личность – это индивид, обладающий определенным уровнем сознания и самосознания. При этом тип сознания может быть разным. Существует тенденция, рассматривая личность в аксиологическом (ценностном) плане, связывать ее с наличием ценностной ориентации положительного склада. Тогда такое качество, как индивидуализм, оказывается в принципе противопоказанным той или иной личности. Однако и жизнь, и искусство, к сожалению, опровергают это суждение. Но неоспоримо, конечно, что литература, «исследуя» индивида, как правило, проверяет его «на прочность» нравственного характера и тем самым действительно исходит из ценностных критериев позитивного плана.

Эти представления могут быть дополнены наблюдениями литературоведов, занимавшихся изучением психологической прозы, в частности, Л. Гинзбург, В. Днепрова, А. Карельского, А. Есина, Ю. Борева. В одной из последних работ Ю. Борев заметил, что «в мировой культуре XIX века можно увидеть семь генеральных концепций мира и личности, предложенных литературой и философией, которые все исходят из признания неблагополучного состояния мира, но каждая дает свое видение выхода из этого состояния».[28]

Разумеется, личность немыслима вне контактов с обществом, поэтому при определении личности и ее места в романе необходимо иметь в виду характер ее отношений с обществом. Уточнению и конкретизации романной ситуации способствует обращение к работам социологов, занимающихся изучением структуры общества (Л. Буева, Ю. Сычев и др.)[29]. Поскольку категория «общество» чрезмерно широка и всеобъемлюща, социологи предложили понятия: «макросреда», «среда», «микросреда», «среда личности», помогающие более конкретно объяснять взаимоотношения индивида и общества.

С учетом мнений социологов, философов, психологов, этиков можно представить романную ситуацию как взаимоотношения личности, микросреды и среды, где личностью является герой, обладающий более или менее значимым внутренним миром; микросредой – совокупность двух-трех таких героев, которые являются носителями определенных духовных ценностей и стремятся к обмену мыслями, идеями, настроениями; средой же – все остальные персонажи, с которыми соприкасаются герои романного типа и которые нередко противопоставлены или просто чужды им.

Вследствие этого в романе всегда имеют место дифференциация и иерархия персонажей, проявляющиеся в наличии главных героев, которые составляют микросреду и чьи судьбы воспроизводятся наиболее полно и детализированно. Им отдается большая часть воспроизводимого в романе пространства и времени, в силу чего романный сюжет, стремясь к широте и масштабности, как правило, ограничен в пространстве местом пребывания и встреч главных героев, а во времени – тем периодом их жизни, который необходим для становления или проявления их сознания, для обретения ими наиболее весомой с точки зрения героя и автора жизненной позиции. Этот период может быть относительно кратким, как в романах Тургенева, более длительным, как в романах Пушкина и Лермонтова, и весьма продолжительным, как в романах Толстого, Т. Манна, Д. Голсуорси, Шолохова.

Что касается пространственных параметров романной ситуации, то в одних случаях она близка или сводится к микросреде. Такой вариант ситуации часто встречается в западноевропейских романах конца ХVIII – начала XIX веков и позже. В качестве примера можно напомнить небольшой по объему, но весьма содержательный роман Б. Констана «Адольф», где присутствуют фактически два героя, Адольф и Элеонора, и ситуация, таким образом, равна микросреде. Другой пример – из литературы XX века: вспомним большой по объему, но содержащий ситуацию, сводящуюся практически к микросреде, роман Т. Манна «Волшебная гора», в котором всего несколько действующих лиц, главным из которых является Ганс Касторп.

В других случаях ситуация не ограничивается микросредой, включая широкие картины жизни среды, на фоне которой и во взаимоотношениях с которой протекают судьбы романных героев, что, в свою очередь, служит показателем состояния общества. Общеизвестно, сколь широко представлено общество в произведениях Пушкина, Тургенева, Толстого, Достоевского, Гончарова, позднее – Бунина, Горького, Федина, Леонова, а также зарубежных писателей – Стендаля, Бальзака, Диккенса, Золя и многих других. При этом во всех случаях пространственно-временная организация романа определяется центральным звеном романной ситуации, т. е. характерами героев, составляющих микросреду. Соотношение и взаимодействие пространства и времени принято, вслед за Бахтиным, называть хронотопом, о чем специально речь пойдет дальше.

Дифференциация персонажей, указанное соотношение микросреды и среды порождают конфликтность романной ситуации, на что обратил внимание еще Гегель. Конфликтность может проявляться по-разному: в одних случаях она выглядит как внешнее противостояние героя и среды, как борьба героев за свое место под солнцем, за право на жизнь, на свободу выбора; в других оказывается скрытой, как сейчас принято говорить – имплицитной, не предполагающей видимого противостояния героя и среды и обнаруживающейся в потребности реализовать свои чувства, склонности и стремления, которые были признаны заслуживающими внимания уже в эпоху Возрождения. Первый вариант романной ситуации можно встретить в авантюрно-плутовском романе XVI—XVII веков и отчасти в романах Стендаля («Красное и черное») и Бальзака («Утраченные иллюзии»). В большинстве случаев конфликтность обнаруживается в драматизме, который окрашивает жизнь и настроения героев. Примером могут служить многочисленные произведения, в том числе первый русский реалистический роман «Евгений Онегин», в котором все три главных героя, особенно двое из них, испытывают чувства одиночества и неудовлетворенности, в чем и проявляется драматизм. При этом драматизм зависит не только от отношений героев с обществом, но и друг с другом. Ощущением драматизма пронизаны мысли и чувства многих героев, встречаемых нами на страницах русских романов, в том числе Лаврецкого, разлученного судьбой с любимой девушкой («Дворянское гнездо»), Елены Стаховой, потерявшей мужа сразу же после свадьбы («Накануне»), Болконского, критически оценивавшего жизнь окружавшего его светского общества и военной среды, с которой он столкнулся во время заграничных кампаний («Война и мир») и т. д. Наличие драматизма и является показателем внутренней конфликтности романной ситуации в любом произведении данного жанра.

Пристальное внимание автора к личности рождает психологизм, иначе говоря, анализ внутреннего мира героев, проявляющийся в виде психологически окрашенных поступков, диалогов, монологов, психологически насыщенных портретных и иного типа деталях. Характер психологизма может быть разным – прямым (в диалогах, монологах, репликах), косвенным (в поступках, жестах, портретах), «тайным», как называл свой вариант психологизма Тургенев, и явным, обнаженным, «наглядным», как это показал Достоевский. Своеобразие психологизма зависит от структуры внутреннего мира героя и понимания его автором. В одних, особенно ранних, романах преобладают психологические реакции героев, отличающиеся от идеологически окрашенных эмоций и тем более взглядов, но соотносящиеся, как правило, с нравственными представлениями. В других, особенно в романах XIX века, сознание героев становится более глубоким и объемным, вмещая в себя не только нравственно-психологические, но и мировоззренческие грани внутреннего мира, конечно, у каждого свои. Однако нравственные аспекты сознания всегда присутствуют и по существу преобладают.

Особенным типом романа в XIX веке признается роман Достоевского, который называют идеологическим в силу того, что главный герой оказывается не просто глубоко содержательной личностью, но автором идеологической концепции или теории, требующей, по мысли писателя, анализа, объяснения и оценки. Но и здесь психологические и моральные аспекты доминируют, более того, именно они используются для проверки и оценки предлагаемых идей. Писатель умеет показать, как неуверенность и сомнения в идее Родиона Раскольникова или Ивана Карамазова вызывают у них самих чувство неуравновешенности, нервозность, неуправляемость в поступках, склонность к бессознательным действиям, и именно такие психические состояния заставляют героев задуматься о нравственной уязвимости своих мыслей, а вслед за тем прийти к осознанию и оценке их идеологической несостоятельности и неприемлемости для окружающих.

Указанные принципы понимания и воспроизведения внутреннего мира героев будут варьироваться в романах разных писателей XIX—XX веков, являя разные формы и виды психологического анализа.

Стремление к анализу и оценке внутреннего мира, каким бы он ни был и как бы он ни проявлялся, неизбежно вызывает желание увидеть и показать значимость этого мира, степень его авторитетности, неоспоримости, истинности. Это качество называют (вслед за Бахтиным) монологизмом. Очевиднее всего оно обнаруживается в кульминационных моментах сюжета и его развязке, служащей сигналом итога и результата жизненного или духовного пути героя на том этапе его жизни, который представлен в романе. В финале более всего ощущается ценностная значимость исканий героя, его личностных стремлений и убеждений. Только что приведенный пример из творчества Достоевского иллюстрирует и подтверждает эту мысль. В «Преступлении и наказании» и «Братьях Карамазовых» со всей очевидностью ощущается потребность не только сопоставить различные жизненные позиции героев, подтвердив тем самым тенденцию к полифонии, но и оценить эти позиции, подчеркнув значимость финала. Родион Раскольников или Иван Карамазов, не без участия автора, приходят в финале к пониманию несостоятельности своих идей, демонстрируя таким образом их отрицательный ценностный смысл. Данное обобщение может быть проверено анализом любого романа. Например, жизненный итог Григория Мелехова из романа Шолохова «Тихий Дон» может быть воспринят как характерный не только для него, но и для многих людей того времени, когда история ломала их судьбы и заставляла мучиться, метаться, терять ориентиры и в конце концов ощущать трагизм исхода своей жизни.

Осознание значимости итога является показателем завершенности, свидетельствующей не об ограниченности героя, а об определенном уровне ясности, отчетливости в понимании им и особенно автором позиции героя в той жизненной ситуации, которая была изображена в романе. Отсюда и тенденция к монологизму, свойственная любому роману. Как писал венгерский ученый Д. Кираи, «разрешение романной ситуации не может обойтись без разрешения ситуации завершенностью судьбы… Завершенность насыщена нравственными выводами для самих героев и для читателя, это и становится главной задачей завершения»[30]. Другой венгерский исследователь А. Ковач называет роман Достоевского романом-прозрением[31], имея в виду наличие в нем нравственной оценки героем своего поведения и своих мыслей, а также стремления к обретению убедительной позиции, что соответствует монологической ориентации романа как жанра.

В размышлениях об «изъянах» монологизма Бахтин апеллировал к творчеству Тургенева, Толстого и некоторых других художников прошлого, нигде не говоря о современном советском романе. Между тем из контекста его рассуждений следует, что он имеет в виду именно советский роман 30-х годов, представленный творчеством Фурманова, Фадеева, Серафимовича, Катаева и других писателей, чьи герои живут в атмосфере общего дела, видят смысл своей жизни в достижении какой-то общезначимой цели и в силу этого подчинены идее монологического типа, которую разделяет и поддерживает автор.

Не находя в советской литературе романа, изображающего свободную, независимую личность, не отягощенную авторитарными представлениями своей эпохи, Бахтин, конечно, был прав. Но, приписывая подобные качества любому роману и усматривая в этом неприемлемый для него монологизм, ученый впадал в «преувеличение», как заметил в свое время Г. Поспелов в рецензии на монографию Бахтина о Достоевском[32]. На абсолютизацию мысли о самостоятельности героев, о неслиянности их голосов, о независимости их позиции от автора, а главное, об отсутствии в романе «выделенного голоса», «внутренне убедительного слова» обращали внимание многие исследователи, в том числе В. Ветловская, В. Днепров, Д. Благой, Г. Косиков, который еще в 70-е годы писал: «По самому существу своему роман имеет дело не с множеством равнозначных правд-мировоззрений, а с одной единственной правдой – правдой героя. Являясь полноправным носителем романной «правды», герой неизбежно оказывается в привилегированном положении…»[33]. Значит, монологизм – это одно из органических качеств романа, объясняемых спецификой романной ситуации.

Итак, отмеченные выше качества можно назвать общими, повторяющимися, типологическими признаками романного жанра, которые с разной степенью «наглядности» проявляются в европейском романе на разных этапах его развития. В следующих главах будет показано, как проявляются или как выглядят эти качества в каждом конкретном случае, и в связи с этим, каким путем идти при рассмотрении романного текста.

Прежде чем перейти к следующей главе, попробуем ответить на несколько вопросов, осмысление которых поможет усвоению изложенного материала.

Контрольные вопросы

– Назовите имена ученых, которые в разные исторические периоды (начало XIX века, вторая половина XIX, середина и конец XX века) обращались к изучению романа как жанра?

– Какие работы разных ученых, в том числе А.Н. Веселовского, способствовали изучению литературных явлений в сопоставительном плане?

– Кто из русских ученых XX века обосновал типологический принцип изучения жанров?

– Какие работы М.М. Бахтина активизировали интерес к проблеме «романного мышления»?

– Какой новый аспект в изучении романа обозначился в 70-е и последующие годы?

– В чем состоит роль «идеи личности» в формировании романной структуры?

– Как трактуется понятие личности исследователями разных областей знания?

– Какую роль в изучении личности сыграли работы социологов?

– Что означают термины: среда и микросреда?

– Что можно назвать романной микросредой?

– В чем своеобразие романной ситуации и кто ввел это понятие?

– Чем объясняется дифференциация персонажей в произведениях романного типа?

– Чем обусловлен психологизм и как он может проявляться в романе?

– Что такое монологизм и как он связан с пониманием и изображением судьбы героя в романе?

– Как соотносятся понятия «монологизм» и «завершенность» при анализе романа?

§ 3. Своеобразие романа на ранних этапах его развития

Как уже отмечалось, развитие жанра начиналось с рыцарского, куртуазного романа. При этом один из ученых, подчеркивая различия между «традиционным» и «новым» романом (имея в виду средневековый рыцарский роман и роман Нового времени), утверждает, что нельзя трактовать куртуазный роман как первоначальную форму будущего европейского романа и рассматривать движение романа как кумулятивный процесс, как постоянное накопление жанровых качеств и его становление от «низших» форм к «высшим»[34]. В §1 говорилось, что многочисленные исследователи уже в куртуазном романе XI—XII веков находят сущностные признаки романного жанра, т. е. намерение, изображая героев, подчеркнуть наличие у них личностных стремлений и возможностей. Не углубляясь в дальнейшие размышления по поводу данного типа романа, ибо об этом кратко уже говорилось, наметим следующие этапы.

В XVI—XVII веках внимание писателей привлекли так называемые пикаро, т. е. изгои, не имевшие привилегий, данных рыцарям от рождения, и вынужденные рассчитывать в жизни лишь на свои силы, ум, смекалку, ловкость, хитрость, подчас плутовство. Названные качества несомненно свидетельствуют о личностных возможностях героев, но такие возможности проявляются лишь в борьбе за жизненное благополучие и обретение своего места «под солнцем». Такой тип героев запечатлен в авантюрно-плутовском романе XVI—XVII веков, примерами которого могут служить «Ласарильо с Тормеса» (автор неизвестен), «Жизнеописание Франсиона» Ш. Сореля, «Мещанский роман» А. Фюретьера, «Комический роман» П. Скаррона и многие другие. Этот этап условно завершается французским романом А.Н. Лесажа «Похождения Жиль Бласа из Сантильяны», о котором известный французский ученый Ипполит Тэн остроумно сказал: «Лесаж написал 12 томов романов, как Прево 20 томов новелл; их ищет иной только разве из любопытства, тогда как весь свет прочел «Жиль Бласа» и «Манон Леско». Не случайно имя Жиль Бласа (или Жиль Блаза) оставило свой след и в русской литературе. Потомками героев данного типа романов могут быть признаны Гаврила Симонович Чистяков из романа В. Нарежного «Российский Жилблаз, или Похождения князя Гаврилы Симоновича Чистякова» и Павел Иванович Чичиков из поэмы Н. Гоголя «Мертвые души». Как известно, Чичиков озабочен поисками не каких-то нравственных ценностей, а, наоборот, готов пренебречь ими для достижения своих чисто корыстных целей – приобретения «мертвых душ», что поможет ему, как он думает, сделаться состоятельным человеком после того, как он заложит их в ломбард словно живых. Для этого необходимы ум и хитрость, но не человеческое достоинство, которого лишены и «продавцы» нужного ему «товара». Об этом более подробно будет сказано дальше.

В XVIII веке европейская литература нашла жизненный материал и формы его воплощения, составившие основу романной структуры, которая станет базой всего последующего европейского романа. Органичный материал французские писатели, и в первую очередь Ж.Ж. Руссо, увидели в характерах таких персонажей, как Юлия и Сен-Пре, которым не нужно бороться за обретение места под солнцем, т. е. крыши над головой, как героям авантюрно-плутовских романов, но они вынуждены были вступать в противоречия сначала с социальными нормами, а затем с нравственными представлениями дворянской среды, которая не поощряла эмоциональных потребностей и стремления к личному счастью, особенно среди людей, принадлежащих к разным сословиям. Эти противоречия не перерастают в прямой конфликт, они таятся в глубине сознания героев, окрашивая их отношения и настроения не только в сентиментальные, но и в драматические тона. Подобные ситуации просматриваются в романах английского писателя С. Ричардсона «Памела, или Вознагражденная добродетель», «Кларисса», в «Страданиях молодого Вертера» Иоганна Вольфганга Гёте, а также в «Бедной Лизе» и «Рыцаре нашего времени» Н. Карамзина. Об этих романах с легкой иронией и в то же время с симпатией писал А.С. Пушкин, характеризуя круг чтения провинциальной дворянской барышни своего времени: «Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец// Являл нам своего героя// Как совершенства образец.// Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый,// Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом.// Питая жар чистейшей страсти,// Всегда восторженный герой// Готов был жертвовать собой,// И при конце последней части// Всегда наказан был порок,// Добру достойный был венок.//

Вскоре к этим авторам присоединились Джордж Ноэл Гордон Байрон, автор многих поэм и романа «Дон Жуан», Франсуа Рене Шатобриан, озаглавивший небольшой роман своим же именем («Рене»), Бенжамен Анри Констан с его романом «Адольф» и другие авторы, чьи сочинения находились в библиотеке Онегина («Евгений Онегин») и о которых наш поэт сказал: «А нынче все умы в тумане, // Мораль на нас наводит сон, // Порок любезен – и в романе, // И там уж торжествует он».

§ 4. Становление романа в русской и французской литературах первой трети XIX века («Адольф» Б. Констана, «Красное и черное» А. Стендаля, «Евгений Онегин» А.С. Пушкина)

Попробуем показать особенности романной структуры, характерной для романа самого начала XIX века, на примере романа французского писателя Б. Констана «Адольф», опубликованного в Лондоне и Париже в 1815 и 1816 годах.

В «Адольфе» романная ситуация предельно заострена и обнажена: в ней присутствуют фактически два героя – Адольф и Элеонора, изредка появляется третий – отец Адольфа. Общество явно отодвинуто на задний план и почти не представлено конкретными персонажами. Перед нами тот вид романа, где пространственные границы изображаемого мира определяются микросредой, включающей главных героев, во многом близких и в то же время отличающихся друг от друга. Основное внимание и сосредоточено на анализе этих личностей.

Адольф умен, образован, готов к деятельности, но замкнут в себе и ничем не занят, полон критицизма. Оказавшись в небольшом городке в среде местной аристократии, он ощущает пустоту своей жизни, но не стремится к общению. Критические настроения отдаляют его от окружающих, склонность к анализу заставляет рефлексировать по поводу мира и самого себя.

Встретившись с интересной и незаурядной женщиной, он увлекается ею, во многом искренне, отчасти из тщеславия. Добившись ее любви, он превращает и ее и свою жизнь в цепь бесконечных страданий и пыток, которые продолжаются три года, до смерти Элеоноры. Повествование, ведущееся от лица героя, и посвящено воспроизведению его отношений с героиней, а главное, его состояний – сложных, изменчивых, противоречивых, мучительных. При этом герой стремится не только описывать, но и анализировать свой внутренний мир. Естественно, что рефлексия героя по поводу своей жизни создает почву для психологизма. О чем свидетельствует психологический анализ, предлагаемый самим героем? Что видится в нем автору?

Во-первых, сложность и неповторимость человеческой психики, смена эмоций и состояний, объясняемая непростыми отношениями влюбленных, особенно если учесть, что Элеонора уже пережила тяжелую драму. Такие отношения порождают у героя неустойчивость настроений, неуравновешенность и нервозность, раздражение и агрессивность, которые он скрупулезно фиксирует в себе.

Во-вторых, на его настроения влияют и другие факторы, которые не осознаются самим героем или оцениваются им иначе, чем следовало бы. Мы имеем в виду его отношения с обществом, которое как будто бы и не присутствует на сцене, но диктует герою свои правила.

Отсюда следует, что причина его бесконечных метаний и недовольства таится не только в сложности его отношений с возлюбленной, но и в конфликте с обществом. Герой подчас не замечает, что в его сознании сосуществуют и противоборствуют две тенденции: утвердить и отстоять себя как независимую личность или разделить с обществом его принципы и представления. Первая исходит из его критицизма и трезвого отношения к миру, вторая – из потребности сохранить с этим миром гармоничные отношения.

Мировоззренческие представления Адольфа не вырастают до уровня осознанных принципов, но напоминают позицию самого автора, Б. Констана, который, будучи политическим деятелем, ратовал за свободу собственности, вероисповедания, печати и т. п. и в то же время не способен был занять последовательной позиции в этих вопросах. Сложные социальные и политические обстоятельства, определявшие его взгляды, порождали неустойчивость в его общественном положении и миросозерцании: Констан выступал с Наполеоном против якобинцев, с мадам де Сталь – против Наполеона, вновь с Наполеоном – против Бурбонов (100 дней) и т. д. Подобные колебания вызывали все большую неуравновешенность характера писателя и толкали его к разочарованию и скептицизму, которые видны в таких, например, суждениях: «Один немецкий автор, мой друг, говорил, что природа очень щедра, создав двадцать четыре миллиона французов, достаточно было бы и одного».

Подобные метания свойственны и герою романа Констана, только обстоятельства, которые сформировали характер героя и продолжали влиять на него, как бы вынесены за рамки сюжета. Предполагается, что они должны домысливаться читателем, наблюдающим героя в его отношениях с Элеонорой и очень мало – с тем обществом, которому он принадлежит. Адольфу кажется, что источником его недовольства и раздражения являются требовательность и настойчивость Элеоноры. На самом деле причина его неудовлетворенности и неуравновешенности – в отношениях со светом, желающим приручить его, в то время как герой хочет обрести свободу и независимость.

Сущность позиции героя особенно четко обнаруживается в финале романа. Потеряв Элеонору, герой оказывается свободным и получает полную возможность для реализации своих сил и способностей, которой ему якобы не хватало.

Однако, обретя свободу, он осознал, что потерял самого дорогого ему человека, духовно близкого, родного, любимого. Женитьба на девушке из своего круга оказалась ненужной, идея деятельности – тоже. Он почувствовал себя еще более страдающим и одиноким. Итог, к которому автор привел своего героя, печален и безысходен, но вполне логичен.

В таком поведении четко просматривается нравственная позиция Адольфа: добившись любви Элеоноры, спровоцировав ее уход из дому, он не хочет понять своей роли в ее судьбе и своих обязанностей по отношению к ней, особенно моральных. Сухость и эгоизм преобладают у него над добротой и человечностью, а страдания, причиняемые Элеоноре, превосходят его собственные переживания. Комментарии путешественника и так называемого издателя, за которыми непосредственно стоит автор, показывают, что писатель видит нравственные изъяны своего героя, но приводит его к осознанию своей позиции лишь в конце романа, что как бы снимает часть «вины» с Адольфа, но не оправдывает его окончательно.

В результате этот тип личности получает двойственную оценку. Уважение к его достоинствам, главным образом уму, обаянию, способностям, сочетается с осуждением его нравственной позиции, его «неправоты», которая проистекает не из злобы и жестокости, а из пассивности и равнодушия, из безразличия к чужим переживаниям. Такая позиция находит у героя философское обоснование: «Ах, откажемся от этих бесполезных усилий, будем смотреть, как протекает время, как дни бегут один за другим; будем пребывать в неподвижности, как равнодушный наблюдатель бытия, уже наполовину прошедшего. Пусть овладевают им, пусть разрывают его – этим не продлят его. Стоит ли спорить с ним?»

В итоге можно заключить, что в позициях и героя, и героини нет абсолютной неоспоримости и тем самым желаемой доли авторитетности. Поэтому в данном романе не очень активно проявляется монологический принцип, но не присутствовать он не может. Монологизм сказывается в наличии нравственно-психологических ориентиров в сознании Адольфа: его ум и способности не тратятся на служение ложным кумирам и целям; он выбирает самую достойную из встретившихся ему женщин, он оценивает ее достоинства и в конце концов осознает, как много она значила в его жизни. Поэтому он не «заменяет» ее другими и остается наедине со своими страданиями и неудовлетворенностью. Кроме того, он критичен по отношению к окружающему консервативно-дворянскому обществу. В этом заключается определенная ценностная позиция, которая заслоняется большим количеством противоречий, но не уничтожается совсем. Сосредоточенность на личностном мире двух героев концентрирует и организует материал романа, что локализует сюжет и сообщает лаконичность повествовательной структуре.

В данном варианте европейский роман еще лишен широты и масштабности, но в нем умело использованы возможности повествовательной формы для реализации романной структуры. Не претендуя на воспроизведение широкой картины жизни и сосредоточившись на изображении внутреннего состояния героев, Б. Констан создал произведение, заслужившее в то время высокую оценку современников, в частности А.С. Пушкина и П.А. Вяземского, который был инициатором перевода произведения на русский язык.

Вслед за этим посмотрим, как реализуется романная ситуация и формируется романная структура на примере двух весьма значительных произведений европейской литературы —

«Красного и черного» Стендаля и «Евгения Онегина» Пушкина.

Приступая к размышлениям о произведениях Пушкина и Стендаля, необходимо отметить, что они были закончены и опубликованы практически одновременно, в самом конце 20-x годов. Кроме того, это первые, по существу, реалистические произведения в европейской литературе. О реалистичности «Евгения Онегина» еще в 40-е годы основательно писал Г.Н. Поспелов. Исследование этого романа в данном ракурсе было продолжено Г.А. Гуковским, Д.Д. Благим. Реализм романа Стендаля рассматривался Б.Г. Реизовым и Б.Л. Сучковым.[35]

Оба писателя опирались, как мы видим, на богатую традицию, заложенную и разработанную предшествующими романистами. Однако их достижения и открытия имеют принципиально новый смысл. Постараемся показать это на анализе конкретного материала.

В романе «Красное и черное» Стендаля дана полная и всесторонняя картина французского общества последних лет Реставрации. Многочисленные персонажи, как бы взятые из провинциальных городов разного масштаба и самого Парижа, их количество и степень детализированности обрисовки принципиально отличают этот роман от предшествующих. Читая его, можно восхищаться результатами наблюдательности Стендаля и его обобщениями. И все-таки эта великолепная и объемная картина получает нужную окраску и оттенки благодаря романной ситуации, собирающей и сцепляющей весь материал, т. е. соотношению полюсов, представляющих персонажей с разным типом сознания и поведения, или микросреду в соотношении с макросредой или просто средой. Среда весьма густо населена персонажами, которые поразительно ординарны и потому во многом похожи типом поведения. Человеческая неординарность – редкий случай и в провинциальной, и в парижской среде. Но именно неординарность позволяет увидеть эту среду как бы со стороны и оценить ее консерватизм и даже убогость. В этой роли выступают Жюльен, г-жа Реналь и Матильда, которым, в свою очередь, помогает повествователь. Поэтому мы видим мир, воспринимаемый их критическим взглядом.

Эти герои составляют так называемую микросреду, исследование которой составляет особую заботу писателя и оттачивает его принципы понимания и изображения личности. В пределах микросреды все герои интересны, но главным в объективе, конечно, оказывается Жюльен. В выборе героя как бы продолжаются традиции Руссо: Сен-Пре был разночинцем, Жюльен – сыном плотника. Но объяснение характера героя становится более глубоким, поскольку здесь учитываются исторические мотивы. У Руссо микросреда (Юлия и Сен-Пре) изолирована от мира и замкнута в себе, у Стендаля все судьбы пересекаются, переплетаются и вписываются в среду. Вместе с тем объясняется существование героя в новом для него мире. Этим достигается двойная цель: «остраняется» взгляд на мир и выясняется характер того, кто оказался «чужим» в этом мире.

В литературе о Стендале своеобразие героя не раз сводилось к честолюбию, тщеславию, лицемерию. Роман ставился в ряд с многочисленными произведениями о молодых людях, рвущихся наверх. Такая мысль звучала и в ранних работах Реизова, одного из лучших отечественных специалистов по творчеству Стендаля, но позднее ученый откорректировал свою точку зрения[36]. Оценки романа продолжают уточнять и в наше время.[37]

Всмотримся внимательно в характер героя. Первое, на что обращает внимание автор при изображении Жюльена, это способности человека. Могут ли они принадлежать плебею? Судьба Жюльена Сореля дает явно положительный ответ. Но такому человеку для существования в мире Реналей, Вально и де ла Молей необходима определенная доля притворства, лицемерия, приспособленчества, и Жюльен не может не пользоваться этим оружием.

К этому его цели и мироощущение, однако, не сводятся. Нравственные принципы молодого героя в первую очередь основаны на чувстве гордости и независимости, которые достаточно дорого даются человеку в том мире. Постоянная настороженность, резкость, колючесть, доходящая подчас до способности обидеть любимую женщину, объясняются именно нравственной позицией, боязнью быть оскорбленным аристократами и стремлением во всех случаях сохранить свою честь. Незнание человеческой психологии, особенно женской, усугубляет его страх и провоцирует агрессивность. Но главное, что движет им, – это сознание собственного достоинства.

Подобная позиция обычно свойственна не любому плебею, а лишь тому, кто не желает мириться со своим положением и с необходимостью подчиняться унизительным принципам. Чувство гордости и нравственной независимости постепенно перерастает у Жюльена в мировоззрение, которое питают неприязнь и враждебность к дворянско-буржуазному кругу. Сначала это неприязнь человека, обиженного судьбой и лишенного достойного социального положения. Но вскоре, еще в Верьере, неприязнь превращается в осознанное чувство презрения к обладателям денег, которые думают только о наживе. Жюльен проникается уважением, симпатией к госпоже Реналь потому, что ей чужды корыстные мечты ее мужа, что она внутренне безразлична к тому богатству, которое ее окружает. Помимо этого Жюльен замечает, что стремление к обогащению у Вально и страх за потерю своих привилегий у Реналя не сочетаются ни с какими духовными интересами. Так, общение с гостями и единомышленниками своего патрона приводит Жюльена к пониманию, что их разделяют не только социальный барьер, но и внутренние убеждения.

Эти убеждения складываются у него в совокупность некоторых принципов, которыми он не бравирует, а хранит в своем сознании, пока не встречает человека, способного понять его мысли. Таким человеком оказывается граф Альтамира, испанский заговорщик, спасшийся от расправы. Матильда де ла Моль и ее брат граф Норбер сразу замечают, что Жюльен не только заурядный плебей, стремящийся к богатству и положению, но и носитель определенных идей. Матильда называет его про себя Дантоном и осознает, что в случае революционных событий он неминуемо примкнет к революционной партии.

Герой действительно озабочен подобными мыслями. «Если бы испанские либералы, – говорит он себе, – вовлекли народ в преступления, их бы тогда не выкинули с такой легкостью. А это были дети, они важничали, разглагольствовали, как я». О серьезности позиции Жюльена говорит и отношение к Наполеону, которое меняется сначала на более трезвое, а затем и резко критическое: «Всюду одно лицемерие, даже у самых добродетельных, даже у самых великих! Наполеон на острове Елены… Боже мой! Даже такой человек, да еще в такую пору, когда несчастье должно было его призывать к долгу, унижается до шарлатанства». А.В. Карельский отмечал: «Жюльен Сорель при всем его французском «тщеславии» – натура героическая. Пресловутое лицемерие Жюльена – лишь навязанная внешними условиями поведения маска, так и не приросшая к его лицу. За ним таится саморазвитие души, генетически структурированной «по-итальянски» – страстью, а не расчетом».[38]

Внешнее сближение с кругом маркиза не снимает и не уничтожает внутреннего отчуждения от дворянства. «Вместо того чтобы найти в сыне плотника преклонение перед «высшей» средой, в которую он попал, – писал другой ученый еще в 30-е годы, – читатель видит в герое черты отточенной ненависти к этой среде, черты большого ума и озлобленной энергии»[39]. Сорель не увлечен честолюбивыми планами, им движет мстительность, а не честолюбие.

Удивительные успехи, которых он достигает, – получение офицерского чина и дворянского титула – обеспечены его умом и способностями. Они не могут остаться незамеченными окружающими и не привлечь к нему внимания. Эти способности развиваются в процессе того, как они используются и эксплуатируются. А не использоваться они не могут, ибо, как неоднократно подчеркивается маркизом и его дочерью, в их среде трудно найти мыслящего человека, ведь сам тип жизни не стимулирует мыслительных возможностей людей. Поэтому движение Жюльена по пути вверх оказывается быстрым и легким: борясь лишь за любовь Матильды, он приобретает дворянское звание.

Для обычного простолюдина и даже буржуа этого было бы вполне достаточно. Для Жюльена – нет. Совершая те или иные поступки, Жюльен ни на минуту не забывает о своем самолюбии и чувстве гордости. Единственный раз, когда он по-настоящему изменяет себе, это момент выстрела в Верьере, сделанного им в состоянии предельного эмоционального возбуждения, заставившего его трезво оценить и свои стремления, и мечты о богатстве и положении: «Каким глупцом я был в Страсбурге! Мои мысли не поднимались выше воротника на моем мундире». Трагическая развязка, которой завершается судьба героя, – не просчет зарвавшегося плебея, а следствие его нравственно-идеологической позиции, той основы, что всегда корректировала его действия. «Стендаль с поистине виртуозным мастерством изображает противоборство полярных принципов в душе героя. Но общая линия такова, что изначальное благородство души то и дело ломает все блестящие стратегические диспозиции Жюльена… Именно в этом разгадка его выстрела в госпожу Реналь… Когда он обрел, наконец, истинного себя, он отвергает все предлагаемые ему «по протекции» пути возврата в мир всеобщего лицемерия, он бросит в лицо эпохи Реставрации свою обвинительную речь на суде и умрет верным себе, непобежденным»[40]. Приведенные суждения А.В. Карельского подтверждают и оправдывают предложенное понимание романа Стендаля.

Даже краткий анализ характера Жюльена убеждает в том, что он – главная фигура микросреды, к которой следует отнести также Матильду и госпожу Реналь. В общении их друг с другом раскрываются характеры и нравственно-психологические возможности каждого персонажа. Характеры героинь, достаточно неординарные, тоже могли бы остаться нереализованными, не окажись на их пути Жюльен Сорель. Таким образом, наличие микросреды, как показывает данный роман, – один из главных и необходимых признаков романной структуры. В предшествующих французских романах, в том числе романах Руссо и Констана, общая ситуация ограничивалась воспроизведением микросреды и намеками на существование иного, более широкого мира. Реальные связи героев с историческими обстоятельствами оставались не выявленными. В «Красном и черном» эти связи предельно обнажены, личностные миры сплетены друг с другом и жизнью общества в целом. За счет этих связей и изображения различных социальных кругов расширяется жизненная ситуация, что добавляет новые впечатления в сознание Жюльена. Развязка демонстрирует итог эволюции героя, поэтому она очень значима в сюжетном и семантическом плане.

Реалистически точный анализ сложного и противоречивого внутреннего мира героя не заслоняет тех ценностных ориентиров, которые присутствуют в его сознании. Временами они как бы уходят вглубь, а в финале четко обозначаются и осознаются героем, предопределяя трагический исход его жизни. Трагическая развязка в данном случае – способ утверждения характера человека, который поднялся до осмысления не просто бесперспективности борьбы с окружающим миром, а неминуемости глубокого и непреодолимого конфликта с обществом и невозможности нравственного и идейного слияния с ним. Что и указывает на присутствие монологической тенденции в романе Стендаля.

Отмеченные особенности содержательного характера являются признаками романа нового типа. Они обусловливают и многие стилевые тенденции, в первую очередь тип сюжета. Сюжет органически сочетает концентричность, т. е. сосредоточенность на судьбах главных героев, и масштабность, т. е. широту изображаемой жизни. Французский ученый Жан Прево в своей книге «Стендаль», написанной еще в 1942 г. и переведенной на русский язык в 1960-м, заметил, что его изумляет «ритмическая последовательность сатирических эскизов и глав, посвященных интриге»; это он назвал контрапунктом. Исследователь обратил внимание на умелое чередование описания и повествования, на построение самих сцен, на выбор повествователя, который не прибегает к форме чужих писем или записок, не притворяется незнающим, а ведет рассказ от своего имени, т. е. от третьего лица, изредка комментируя происходящее, а чаще добиваясь эффекта только повествованием или описанием, иначе говоря, предметными деталями. Повествователь свободно переходит от одного эпизода к другому, а внутри эпизода – от собственного рассказа к речи героев, используя нередко прием несобственно-прямой речи. «Эти переходы, – отмечал Прево, – так быстры, так великолепно выполнены, что читатель не замечает перемены, ему не нужно заново приспосабливаться в каждом отдельном случае, как это бывает при чтении эпистолярных романов».

Итак, все названные здесь и, вероятно, не замеченные особенности романа Стендаля свидетельствуют о появлении в литературе романной структуры высокого уровня, в которой в весьма совершенном виде демонстрируются принципы подхода к пониманию и изображению человеческой личности, объективно связанной с историческими обстоятельствами разного рода, выступающими нередко в роли мотивировок ее поведения.

Подобные достижения свойственны и первому русскому роману реалистического типа – «Евгению Онегину» А.С. Пушкина.

А.С. Пушкин, как и Стендаль, прекрасно осознавал роль и значение романной традиции, сложившейся в европейской литературе к началу XIX века. Это позволило ему освоить и представить новый тип романа, хотя и в стихотворной форме. В «Евгении Онегине», как и в «Красном и черном», имеет место такой тип ситуации, где герои, находящиеся в фокусе внимания автора и составляющие романную микросреду, вписаны в среду, с которой они связаны – рождением, воспитанием и последующим существованием. Специфический характер романной ситуации намечается уже в первой главе и подчеркивается выделением главного героя и подробным воссозданием его предыстории и привычного уклада светской столичной жизни. Ситуация уточняется во второй главе, где картина столичной жизни Онегина дополняется сведениями о юности Ленского и Татьяны, а затем об особенностях провинциальной поместной жизни.

Таким образом, эти три героя образуют микросреду, которая вписана в среду. Мастерское изображение среды придало роману то качество, которое Белинский назвал «энциклопедичностью». Многие исследователи склонны видеть именно в этом главную особенность данного романа, а вместе с тем и романа вообще. «Едва ли не с самого начала роман задуман Пушкиным как широкая историческая картина, как художественное воссоздание исторической эпохи», – писал Е.А. Маймин, добавляя к этому суждения о равноправии героев, о большой роли эпизодических персонажей, мало или совсем не связанных с основными героями, об отсутствии характеров, «требующих особенно подробных, обстоятельных психологических мотивировок»[41]. При этом данный ученый не одинок в своем восприятии этого произведения.

Думается, что в приведенных обобщениях заостряются и абсолютизируются очень важные аспекты содержания, но не учитывается истинное соотношение таких аспектов. Писатель умеет тонко, изящно, незаметно, ненавязчиво ввести в текст массу наблюдений, сообщить много подробностей о разных сторонах жизни московского, петербургского и провинциального общества, о себе самом, даже о читателе. Но Пушкин понимал, что в его произведении не может быть действительного равноправия для всех участников повествования, для всех лиц, появляющихся на его огромном полотне. Он все время направляет наше внимание, собирая и концентрируя его на судьбах ведущих героев, в исследовании которых и заключается задача романа. На это обратил внимание Белинский, который, высказав мысль об энциклопедичное романа, сосредоточил главное внимание на анализе характеров Онегина, Татьяны и Ленского.

Осмысляя содержание произведения в целом, действительно нельзя не заметить, что писатель предлагает внимательно всмотреться в жизнь дворянского круга, чтобы убедиться в консервативности и ограниченности изображаемой среды, проявляющихся и в быту, и в поведении, и в настроениях. Стоит только вспомнить сцены провинциальной жизни, будничной и праздничной, концентрированные зарисовки московского общества, картины петербургского раута. Не меняются привычки, чепчики, поклонники, не обновляются мысли: «Татьяна вслушаться желает// В беседы, в общий разговор,// Но всех в гостиной занимает// Такой бессвязный пошлый вздор». И это не самая едкая характеристика. Петербургским посетителям салона Татьяны и ее мужа достается еще больше: «Тут был, однако, цвет столицы,// И знать, и моды образцы,// Везде встречаемые лица, // Необходимые глупцы;…Тут был Проласов, заслуживший// Известность низостью души,// Во всех альбомах притупивший, // St. – Priest, твои карандаши;…В дверях другой диктатор бальный // Стоял картинкою журнальной,// Румян, как вербный херувим,// Затянут, нем и недвижим…» Эти наблюдения указывают на поразительную широту и глубину изображения дворянского общества, на ироничность интонации.

Однако консерватизм дворянской среды не ощущается и не осознается большинством ее членов, в том числе теми, кто являл собою «и цвет, и моды образцы». Для такого осознания необходим иной склад мышления, иной взгляд на мир. Писатель находит его внутри дворянской среды, но наделяет им всего трех персонажей, если не считать самого автора. В этом проявляется тот самый принцип дифференциации, о котором говорилось при характеристике романной структуры.

Отличное от традиционного сознание формируется внутри среды и в соприкосновении с нею. Отсюда еще одна особенность романной ситуации: среда не только материал для наблюдения и осмысления, но и почва, на которой вырастает иной тип сознания. Так поднимается вопрос о факторах, определяющих человеческое мироощущение. Среди многообразных факторов, воздействующих на героев, первостепенное значение отводится человеческим отношениям, быту, жизненному укладу, привычкам, традициям. Господствующий и устоявшийся тип отношений является основной питательной почвой для людей дворянского крута, провинциального или столичного – в равной мере. Большинство их живут и мыслят как принято, как заведено. Кем и когда заведено – это не обсуждается.

У отдельных лиц (как уже сказано, в романе их трое) подобные отношения вызывают неприятие, отчуждение, желание отгородиться, замкнуться в своем внутреннем мире. Формы отчуждения могут быть разными, как свидетельствуют судьбы Онегина и Татьяны. Однако их сознание не останавливается на отчуждении, оно наполняется чем-то более значительным.

Особенности социальных отношений, включая мужиков, освобожденных Онегиным от барщины или принадлежащих Лариным, вряд ли занимают сознание Татьяны, которая узнает о судьбе крестьянской женщины только в связи со своими любовными переживаниями. Зато природа, ее красота, а затем литература становятся для нее источником радости, эмоций, кладезем знаний и мудрости, которые заполняют сознание героини. Реакция на них – показатель духовной чуткости и отзывчивости героев. При этом Татьяна живет в атмосфере народной (праздники, песни, гадания) и книжной культуры XVIII века, Онегин – в атмосфере Петербурга 20-х годов XIX века, а Ленский – той, что питала русскую молодежь в «Германии туманной». Умение усваивать плоды идейно-умственной и эстетической деятельности своих современников и предшественников сближает пушкинских героев, выделяет их из своей среды и позволяет назвать их носителями личностного сознания своего времени.

Зафиксировав неоднородность внутри дворянской среды, писатель вводит еще один уровень дифференциации, подмечая различия в микросреде и тем самым обращая внимание на разные типы сознания современной дворянской интеллигенции. Эти различия проявляются в элементарных отношениях друг к другу, казалось бы, духовно близких и родственных душ. Причем главным объектом внимания оказывается Онегин, который не понимает весьма симпатичного ему Ленского, что приводит к трагедии; он не в состоянии понять Татьяну ни в момент первой их встречи, ни во время последней, между которыми прошло около четырех лет. Не удивительно, что Татьяна не представляет, как умный и наблюдательный Онегин может не заметить ее страданий, одиночества, желания поделиться своими мыслями и хоть умственно вырваться за пределы своей среды. Последующая жизнь научит Татьяну прятать свои сердечные тайны от болтливых сверстниц, от ревнивых дам, от света в целом, обогатит ее жизненным опытом, но не спасет от страданий. Потенциальное духовное родство между героями не облегчает драматического отчуждения их от своей среды, а только усугубляет его, внося элемент равнодушия, безразличия, которые исходят в первую очередь от Онегина. «Онегину не хватает нравственного обаяния», справедливо заметил Ю.М. Лотман. Ведь Онегин не способен реагировать даже на близкий, родственный ему тип души, не способен понять чужого, хотя и сходного с ним внутреннего мира. Что же тогда говорить о его участии в борьбе за изменение социальных условий жизни чуждой ему среды?

Уже из сказанного можно заключить, что такой человек, будучи весьма наблюдательным, образованным, критически мыслящим, вряд ли мог пополнить ряды декабристов, которых А.И. Герцен не случайно назвал «рыцарями, коваными из чистой стали», а Лотман отметил, что «декабристской личности пришлось проявить значительную творческую энергию в создании особого типа русского человека»[42]. Ленский, конечно же, не знает русской жизни, не замечает ограниченности семьи Лариных и своей невесты и, по существу, становится жертвой своего отвлеченного мышления. Таким образом, непосредственное впечатление от изображенной микросреды полно драматизма, ощущения неустроенности личных судеб главных героев, отсутствия счастья, любви, понимания.

Общая ситуация романа «Евгений Онегин» свидетельствует, как и ситуация романа Стендаля, об органичном взаимодействии двух проблемных аспектов: интереса к личности, ее сложной судьбе и внутренним исканиям и одновременно к обществу, являющемуся естественной средой формирования личности и объектом критики для таких, как Онегин, средой, где невозможно реализовать духовные стремления и идеалы, а также надежды на личное счастье.

Что касается психологизма, то микроанализ всех движений ума и сердца еще не был потребностью времени, ибо действительность формировала характеры, которые вызывали уважение прямотой и цельностью. Рефлексия, зафиксированная, например, в дневниках известного декабриста Николая Тургенева, оставалась принадлежностью его личных мыслей, а стремление к морально высоким, граждански значимым поступкам было известно многим членам общества. Поэтому многослойность внутреннего мира человека, соотношение в нем разных граней и ракурсов не привлекали Пушкина. Очевидно, ему ближе был тот тип психологизма, который И.С. Тургенев назовет «тайным».

Это не мешает сопоставлению, диалогу двух миров в романе, из которого рождается представление о ценностной позиции и автора и героев. Монологизм наличествует и в позиции Онегина, которая, при всех ее изъянах и противоречиях, достаточно весома и превосходит представления и принципы большинства членов дворянского общества того времени. Но главным носителем идеи монологизма является Татьяна. Ценностный смысл, авторитетность и привлекательность ее мироощущения – в нравственных устоях, которые проявляются во всем ее поведении и прежде всего в отношении к близким. Не случайно автор открыто выражает свои симпатии к героине и тем самым к такому типу женщины.

Завершая этот параграф, заметим: при всей справедливости мысли о том, что развитие романа отнюдь не всегда есть движение к «высшему», нельзя не признать, что в конце 30-х годов XIX века наступает период «зрелости» жанра, когда он в наибольшей степени обнаруживает свои потенциальные жанровые свойства. Это проявляется в освоении им романной ситуации, которая представляется все более широкой, требующей развернутого изображения среды и вместе с тем сохранения акцента на судьбе личности, максимально связанной со средой.

В основе такого понимания лежит принцип историзма в трактовке и личности, и общества, который подразумевает восприятие личности как члена социума в ее многообразных отношениях с миром. Позднее этот принцип стали называть детерминизмом, считая иногда, что детерминированность поведения героя означает одностороннюю обусловленность его социальными обстоятельствами, средой и потому свидетельствует об ограниченности в понимании личности.

Акцентирование детерминизма, т. е. обусловленности характеров конкретно-историческими обстоятельствами, не означало, что художники не замечали глубоко скрытых мотивов поведения героев, объясняемых их принадлежностью к человеческому роду вообще, в том числе наличием бессознательных аспектов психики, называемых в настоящее время архетипическими. Размышляя о творчестве Пушкина, Д.Д. Благой однажды заметил, что уже у Пушкина есть наблюдения над сознанием героев, аналогичные обозначенным выше, но Пушкину, видимо, был ближе тот тип героя, который «крепко словом правит // и держит мысль на привязи свою».

Осознание художниками роли историзма в объяснении внутреннего склада и поведения романных героев и окружающего мира избавило роман от нарочитого морализма, характерного для предшествующих эпох и вытекавшего из универсального понимания человеческой природы, и помогло обрести то, что позднее будут называть реализмом. Ведь становление реализма осуществлялось прежде всего и более всего в романе, поскольку именно роман с его углубленным интересом к личности, умением показать ее изнутри и в контакте со средой способствовал выработке тех качеств в трактовке и изображении характеров, которые формировали реалистический метод. Не случайно роман и реализм во многих, даже очень солидных исследованиях воспринимаются и рассматриваются как синонимы или, по крайней мере, как «близнецы-братья». Тому есть много примеров и доказательств, в том числе замечательный труд по истории русского реализма, созданный в Институте мировой литературы в 70-е годы, или работа Г.М. Фридлендера «Поэтика русского реализма».[43]

Итак, рассмотрение двух романов позволяет заключить, что в творчестве Стендаля и Пушкина сложился вполне «зрелый» тип романа, и именно в романистике первой трети XIX века началось формирование современных представлений о романе, с позиций которых оценивается и его прошлое, и настоящее. Постараемся подтвердить эту мысль, показав, какие вариации романного жанра являет нам последующая европейская литература, в особенности русская.

Глава вторая

Жанровые аспекты художественных произведений в аналитическом рассмотрении

Относительно значения русской литературы существует немало высказываний самых авторитетных художников Запада. Английская писательница Айрис Мердок в интервью «Литературной газете» (2.XII.1992) заметила: «К России отношусь почти с религиозным чувством. Оно пришло через чтение русских романов XIX века и связано прежде всего с Толстым и Достоевским. Литературные круги Англии просто помешаны на них. Конечно, есть еще Лермонтов, Тургенев. Но эти двое – просто короли. Я думаю, что они величайшие романисты всех времен и народов».

Чтобы появились крупнейшие романы Достоевского и Толстого, требовалось время, необходимое не только для того, чтобы родились эти авторы, но и для разработки определенной почвы, т. е. становления разных вариаций романного жанра.

§ 1. М.Ю. Лермонтов и его роман «Герой нашего времени»

Этот роман внешне не похож на «Евгения Онегина». Действие в нем рассредоточено на пять повестей, включает много действующих лиц из разных слоев русского общества. Не случайно, наверное, русский ученый Б.М. Эйхенбаум считал, что главной сложностью при создании этого романа была необходимость разработки принципов циклизации и соединения отдельных глав. «Благодаря такой конструкции и искусству, с которым она создана, жанр вещи освежается, а сюжет обогащается новыми смысловыми оттенками»[44]. В этом суждении явно просматриваются методологические (формалистические) пристрастия исследователей 20-х годов прошлого века, но правда заключается в том, что, имея дело с таким материалом, к которому обратился Лермонтов, «нельзя было сесть и сразу написать новый русский роман в четырех частях с эпилогом – надо было его собрать в виде повестей и очерков, так или иначе между собой сцепленных».[45]

В «Герое нашего времени» пять его глав-повестей, населенных разными персонажами и обладающих как бы самостоятельной сюжетной организацией, образуют, по существу, конструкцию романного типа, целостность которой задана романной ситуаций, т. е. интересом к личности, ее внутреннему миру и типу поведения. Для изображения такой личности избираются иные связи и отношения, чем в романе Пушкина. Писатель увозит своего героя далеко от столицы, даже от русской провинции, и на некоторое время поселяет на Кавказе, где он фактически лишен своей среды. В «водяном обществе» слишком мало лиц, представляющих светское общество, в котором Печорин провел большую часть своей жизни. Однако о его отношении к такому обществу можно судить по реплике Грушницкому, предлагающему познакомиться с семьей Лиговских, представителями, как он говорит, «лучшего здешнего общества»; на что Печорин отвечает: «Мне и нездешнее давно надоело». Отсутствие среды дополняется и реальным отсутствием микросреды, которая ограничена личностью Веры, мало раскрытой автором, и доктором Вернером, о котором мы тоже знаем немного.

Вместе с тем именно на Кавказе герой получает возможность соприкоснуться с иными мирами и увидеть себя глазами людей не своего круга. Так появляются Бэла, Вернер, Максим Максимыч и другие. Благодаря этому возникает иной вариант ситуации, прежде всего по составу участников. Естественно, что объединить столь разных героев в одном сюжете невозможно. Поэтому приходится строить роман из отдельных глав-повестей, мотивируя их соединение участием Печорина.

Общение с разными персонажами позволяет выявить новые грани в характере русского дворянина-интеллигента. Добрые, человеческие отношения с Максимом Максимычем демонстрируют нам широту и демократические симпатии Печорина, представлявшегося Грушницкому надменным аристократом. Метафизические, по определению героя, разговоры в том кружке, где Печорин познакомился с Вернером, приоткрывают нам его идеологические настроения. Философские размышления, спровоцированные встречей с Вуличем и прогулкой по ночной станице, когда он чувствует себя наедине с мирозданием, намекают на его атеистические воззрения: «Я возвращался домой пустыми переулками станицы; звезды спокойно сияли на темно-голубом своде, и мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах… А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости… равнодушно переходим от сомнения к сомнению, не имея ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя и истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми или с судьбою…»

Размышляя о ситуации романа, можно заметить, что Печорин практически лишен предыстории, его образ предстает уже готовым, не объясненным предшествующими обстоятельствами. Однако характер таких обстоятельств все-таки волнует автора, и размышления о них он поручает самому герою, который рассуждает об истоках своего мироощущения в дневнике, в исповеди Мери и в разговорах с Максимом Максимычем. Особенно существенно признание Печорина в том, что честолюбие у него подавлено обстоятельствами, а, видно, было назначение ему высокое. Нерастраченные силы – это, скорее всего, силы, не востребованные гражданской и общественной сферой своей страны и эпохи. Кроме того, у Печорина нет реальных оппонентов или соучастников в умственно-нравственном диалоге. Поэтому здесь нет попытки рассмотреть его сознание через сопоставление с родственным или в чем-то близким ему типом сознания. Этим подчеркивается, во-первых, неординарность и значительность мышления Печорина, во-вторых, антитетичность его по отношению к среде в целом, в-третьих, еще большая, чем у Онегина, отчужденность от духовно близких ему людей.

Что касается отношений героя с женщинами, то они, как правило, вызывают разное отношение читателей. Очень часто Печорина называют эгоистом и индивидуалистом. Однако задумаемся на минуту, чего больше – горя или радости – принесла Мери ее любовь к Печорину? Не встреться на пути ее этот человек, она не знала бы, что такое любовь. «Любившая раз тебя не может смотреть без некоторого презрения на прочих мужчин», – это уже слова Веры. Дело, по-видимому, не в самообмане Мери, Бэлы и Веры, а в значительности Печорина, в его умственном превосходстве.

Правда, у Печорина нет столь неоспоримого нравственного судьи, каким может быть признана Татьяна Ларина в романе Пушкина. Эту роль выполняют в разной степени многие герои, в том числе сам Печорин. При всех противоречиях печоринский характер являет идею единства личности, которая не раздваивается, а поворачивается к самой себе и к окружающим разными гранями. Наряду с эгоизмом и индивидуализмом в нем присутствуют и положительные качества, которые, по существу, достаточно ценны и значительны. В силу этого герой обладает вполне отчетливым голосом, автор признает его авторитет, проявляющийся в обладании положительно воспринимаемыми идейно-нравственными принципами и в устремлении к ценностным ориентирам.

Стоит ли говорить о «нравственном обаянии» Печорина? Вопрос этот для многих остается открытым… Но его обаяние несомненно в сфере анализа, рефлексии по поводу и себя, и окружающих. А отсюда иной ракурс в изображении личности и обнаженный психологизм. Само время требовало анатомирования души и анализа внутреннего мира личности. Об этом прекрасно говорится в книге Л.Я. Гинзбург «О психологической прозе»[46]. Итак, сила разума, воля, энергия, способность управлять своими поступками, а также общий склад мироощущения, критическая настроенность по отношению к тому же, до глубины консервативному обществу – все это существенные показатели личности, представленной Лермонтовым в его великолепном романе, который достойно продолжил традиции жанра, намеченные в русской литературе Пушкиным.

Дальнейшее развитие русского романа шло как бы «экстенсивным» путем. Если Пушкин и Лермонтов оставили нам по одному шедевру романного жанра, то последующие романисты обогатили русскую литературу большим количеством произведений романного типа, особенно если иметь ввиду И.С. Тургенева и Ф.М. Достоевского. Но прежде чем обратиться к их творчеству, остановимся на одном из шедевров русской прозы, опубликованном почти одновременно с романом Лермонтова, но являющим особый тип жанра в литературе XIX века. Речь идет о главном сочинении Н.В. Гоголя.

§ 2. «Мертвые души» Н.В. Гоголя

составляют гордость русской литературы, но какому жанру принадлежит это произведение? Автор назвал его поэмой, современные же исследователи, не забывая об авторском определении, нередко называют романом. В первой главе оно упоминалось рядом с произведением Нарежного, которое в определенной степени продолжает традиции авантюрно-плутовского романа. На русской почве романы такого типа появлялись, хотя в очень малом количестве, уже в XVII веке, а затем и позже, в том числе в 20—30-е годы XIX века, и именовались нравоописательными романами.

Как можно было понять, произведения Пушкина и Лермонтова продолжали традиции просветительского, сентиментального романа XVIII века нравственно-психологического склада, в котором довольно четко обозначилась романная ситуация. В произведении Гоголя присутствует, по существу, иная ситуация, и ведущий герой Павел Иванович Чичиков, который очень часто появляется на сцене, не является героем романного типа. Между ним и помещиками, несмотря на некоторые сословные различия, нет реальной отчужденности. Чичиков прекрасно понимает их и строит, исходя из этого, свое поведение, а они, в общем, достаточно быстро распознают его замысел и стремятся лишь повыгоднее для себя осуществить сделку. Что касается чиновников, то они прямо-таки хватают в свои объятия нового «херсонского помещика» и празднуют покупку, понимая в чем ее суть. Таким образом, в характеристике среды здесь не подчеркивается та дифференциация, которая наблюдается в «Евгении Онегине», потому что именно среда в своем консервативном большинстве становится основным объектом внимания и изучения.

С акцентированием внимания на среде связан и иной тип отношений между различными сферами изображаемой действительности, а именно отсутствие сколько-нибудь заметной иерархии в расстановке и изображении персонажей. Выделение Чичикова в качестве ведущего персонажа и его присутствие во многих эпизодах нужно не для того, чтобы читатель вглядывался в его внутренний мир – он виден уже Манилову и Собакевичу, а для контактов с обитателями поместий, ибо представить в роли гостя у них Онегина или Печорина просто невозможно. По этой же причине Чичикову не нужна особая микросреда, он прекрасно чувствует себя и в этой, помещичье-чиновной среде.

Ординарность героя подчеркивается и тем, как описано его появление. На первой же странице повествования, в момент приезда Чичикова в губернский город, с одинаковой степенью внимания описаны его бричка, ее колеса, рассуждающие мужики и, что еще любопытнее, «некий молодой человек», который проходил мимо трактира «в белых канифасовых панталонах, весьма узких и коротких, во фраке, с покушеньями на моду, из-под которого видна была манишка, застегнутая тульскою булавкою с бронзовым пистолетом». Такой акцент на второстепенном и эпизодическом – не признак таинственности, а свидетельство равноправия того, о чем пойдет речь дальше. Отсюда подробнейшие описания костюмов, манер, привычек, интерьеров, поз, жестов всех без исключения упомянутых лиц. Напомним еще один пример. Вследствие тревог, связанных с назначением нового генерал-губернатора и поведением Чичикова, в губернском городе «все подалось: и председатель похудел, и инспектор врачебной управы похудел, и прокурор похудел, и какой-то Семен Иванович, никогда не называвшийся по фамилии, носивший на указательном пальце перстень, который давал рассматривать дамам, даже и тот похудел».

Писателю важен общий уклад жизни, афера Чичикова – способ потревожить и обнажить этот уклад. Во второй части произведения Чичиков надолго исчезает из поля зрения читателей, а затем уезжает из города, не замеченный встревоженными жителями. Когда же автор вернется к Чичикову и заставит его поразмыслить о мужиках, купленных у помещиков, и даже заметит, что Чичиковы могут иногда превратиться в поэтов, то он не найдет в нем ни перемены, ни обновления, ни страха, ни угрызений совести – словом, всего того, чего можно было бы ожидать от романного героя.

Характером ситуации определяется и принцип организации действия, отличный от такового в романе Пушкина, Внутренней пружиной развития действия становятся здесь не отношения между персонажами, а решение Чичикова посетить того или другого помещика и вместе с тем желание автора заглянуть в тот или другой провинциальный уголок. Следовательно, движение осуществляется как бы за счет толчка извне. Поэтому в смене эпизодов и сцен нет обязательной последовательности, как в истории отношений Онегина, Ленского и Татьяны. Они не вытекают один из другого, а присоединяются один к другому, так как причинные мотивировки здесь ослаблены и организующая роль принадлежит временным. Следовательно, экстенсивный принцип развития действия здесь преобладает над интенсивным.

В «Евгении Онегине» источником сюжетного действия являются сложные отношения, которые возникают между героями, принадлежащими к микросреде. Эти отношения зависят от их эмоционального состояния и предполагают то сближение, то удаление героев друг от друга. Глубинное сходство и различие личностей, тяготеющих друг к другу и не могущих сохранить гармоничных отношений, и становится причиной смены эпизодов, составляющих сюжет. Эпизоды следуют один за другим в хронологической последовательности и подчиняясь определенной закономерности, т. е. как бы вытекая один из другого, поэтому временные связи и мотивировки здесь сочетаются с причинными и подчиняются им. Это свидетельствует об интенсивном принципе развития действия.

Подробная и скрупулезная детализация быта в «Мертвых душах» дополняется эмоционально окрашенной речью повествователя, который производит впечатление человека многословного, но очень внимательного, умеющего точно и иронически передать свои наблюдения над укладом жизни обитателей поместий и губернского города. «Все эти толки и рассуждения произвели однако ж самые благоприятные следствия, каких только мог ожидать Чичиков. Именно пронеслись слухи, что он ни более, ни менее как миллионщик. Жители города и без того душевно полюбили Чичикова, а теперь после таких слухов полюбили еще душевнее». Представляя чиновников высокого ранга, повествователь сообщает: «Многие были не без образования: председатель палаты знал наизусть «Людмилу» Жуковского и мастерски читал многие места, особенно: «Бор заснул, долина спит»… Почтмейстер вдался более в философию и читал даже по ночам «Ключ к таинствам натуры», из которых делал весьма длинные выписки, но какого рода они были, это никому не известно… Прочие тоже были, более или менее, люди просвещенные: кто читал Карамзина, кто «Московские ведомости», кто даже и совсем ничего не читал».

Предлагаемое понимание «Мертвых душ» подводит к мысли, что это произведение мало похоже на поэму в традиционном смысле, ибо поэма подразумевает нечто возвышенное, воспеваемое и воспевающее. Конечно, многие высокие мысли Гоголя о Руси, о ее языке, о судьбе писателей, о потенциальных богатырях, которые могут родиться на этой земле, вкраплены в текст и создают впечатление, противоположное тому, которое складывается из нарисованной им же картины помещичьего и чиновного быта. Но преобладающий пафос «Мертвых Душ» – явно критический и даже юмористически-сатирический, что дает повод причислить произведение к тому жанровому типу, который в нашей науке рядом авторитетных исследователей называется этологическим (нравоописательным). А если считать его романом, то иметь ввиду плутовской роман нравоописательного склада – не случайно в первом издании сочинение Гоголя и называлось «Похождения Чичикова, или Мертвые души».

§ 3. Романы И.С. Тургенева

Вернемся к размышлениям о писателях, традиционно признаваемых романистами. В их числе прежде всего И.С. Тургенев, автор нескольких романов («Рудин», «Дворянское гнездо», «Накануне», «Отцы и дети», «Новь», «Дым»). В фокусе этих романов всегда интересная и духовно богатая личность: Рудин, Лаврецкий, Инсаров, Базаров, Лиза Калитина, Елена Стахова и др. Различные романы Тургенева сходны по характеру ситуации. А специфика ее в том, что различия между средой и микросредой не столь заметны и ощутимы, как у Пушкина и Лермонтова. Это объясняется двумя обстоятельствами.

Во-первых, у Тургенева нет детализированной картины московского мира, где жил Лаврецкий («Дворянское гнездо») и к которому принадлежали Стаховы («Накануне»), а в равной мере и провинциального, с которым были связаны Кирсановы («Отцы и дети»). В его романах мы встречаемся с отдельными семьями и их ближайшим окружением, вне каких-либо заметных связей с обществом в целом, они не воспринимаются как часть широкого дворянского круга.

Во-вторых, действие протекает летом, в усадьбе, на даче, в небольшом городке за границей, что влияет на расстановку сил, на соотношение позиций героев, как бы сближая их и не давая возникнуть той дистанции, которая стала бы более ощутимой в Петербурге и Москве, окажись там некоторые герои. В результате нет резкой дифференциации персонажей, контраста, противоречий; среда обнаруживает некую, хоть и неполную гармонию.

Менее подчеркнута дифференциация и внутри микросреды, т. е. между главными героями. Страдания Елены и Инсарова («Накануне») зависят не от разности позиций, как у Татьяны и Онегина, а от стихийных сил природы, уносящих жизнь одного из них. Лизе с Лаврецким («Дворянское гнездо») тоже мешают внешние, не зависящие от них обстоятельства. При всем отличии Базарова от Кирсановых он живет под их кровом, работает, спорит, вызывая уважение большинства окружающих. Словом, писатель всегда стремится акцентировать наличие хотя бы относительной гармонии в отношениях между людьми.

Тургенев, как и Пушкин, помогает нам разобраться в истоках характеров героев, обращая внимание на факторы, формирующие их сознание. В качестве таких факторов выступают прежде всего – ближайшая среда, а вместе с тем общая атмосфера времени и культуры. Здесь Тургенев продолжает пушкинские традиции, дополняя их своими новациями. Культура для тургеневских героев – источник знаний, мыслей, эмоционального содержания и вытекающих отсюда переживаний. В этой роли оказываются и литература, и театр, и живопись, и философия. Особое значение философии в жизни тургеневских героев исследовано А.И. Батюто в его работе «Тургенев – романист» (1972). В качестве предпосылки формирования сознания героев выступает и природа. Она же служит для проверки их умонастроений и эмоциональных возможностей; эмоциональный склад личности является показателем ее душевной отзывчивости, тонкости, изящества, склонности к возвышенному и тяготения к определенным философским воззрениям, у каждого героя – своих. При этом многогранная детерминация заметнее всего в изображении главных героев.

Весьма узкие рамки изображаемого мира, отсутствие очевидной конфликтности между средой и микросредой, а также противоречий внутри микросреды связаны с трактовкой самой личности и ее сущности. В понимании и изображении каждой личности ощущается тенденция увидеть элементы гармонии. Здесь обнаруживается и внутренняя полемика между И.С. Тургеневым и Ф.М. Достоевским, с этим связан и характер психологизма. Тургенева смущали нарочито подчеркиваемые и всячески демонстрируемые Достоевским сложность и дисгармония человеческой личности, Тургенев не скрывает, что и он представляет глубинную структуру личности и ее противоречия, но отказывается «докапываться до дна», как заметил он в письме К. Леонтьеву, и выявлять все движения человеческой души.

Чрезвычайно ценя эмоциональное начало в человеке, его способность откликаться на чужие настроения, красоту, природу, стремясь подчеркнуть созерцательность, безотчетность, стихийность настроений, писатель не любил акцентировать внимание на хаотичности душевных порывов, не одобрял эмоциональной раскованности и желания погружаться в глубины мира чувств. Ему ближе такие моменты, когда душа находится в состоянии взлета, порыва, подъема, энтузиазма. Его отвращает психология, не окрашенная мыслью или нравственным чувством. На это обращали внимание многие исследователи, в частности Г.Б. Курляндская в ее книге «Художественный метод Тургенева-романиста» (Тула, 1972) и ряде других работ. Это обобщение относится к изображению как отдельных моментов, так и целых периодов в жизни героев.

Например, когда Лаврецкий попал в непростую психологическую ситуацию, он не мечется между разными мыслями и чувствами, быстро разгадывает свое отношение к Лизе, не желает прятать его и т. д. И Лиза, и Елена тоже осознают свои чувства (одна к Лаврецкому, другая к Инсарову) и избирают принцип поведения соответственно привычной для них нравственной логике. Их сомнения остаются нераскрытыми, не давят на психику читателя. На поверхности повествования оказываются лишь результаты переживаний: светлые, добрые, облагороженные и облагораживающие поступки и настроения.

Из всего этого складываются и соответствующий тип психологизма, который писатель называл «тайным». Тайным его можно считать по двум причинам. Во-первых, потому, что он обнаруживается не только в прямом монологе или настроении, а косвенно – в действии, поступке, движении, позе, реплике, жесте и т. п. Монологи Лаврецкого после возвращения в родные места («Вот когда я на дне реки… И всегда, во всякое время тиха и неспешна здесь жизнь, кто входит в ее круг – покоряйся: здесь незачем волноваться, нечего мутить; здесь только тому и удача, кто прокладывает свою тропинку не торопясь, как пахарь борозду плугом. И какая сила, какое здоровье в этой бездейственной тиши!») – это проявление прямого психологизма. Но психологизм может проявиться и в диалогах, например, в диалоге между Лаврецким и Леммом ночью, после свидания Лаврецкого с Лизой. Любой разговор может сопровождаться психологически значимыми деталями: «воскликнул вдруг», «неверным голосом», «проговорил чуть слышно», «я не безумец» и т. п.

М.М. Бахтин считал тургеневский роман, наряду с толстовским, одним из характерных романов монологического типа. Если монологизм, в первую очередь, – завершенность развития характеров, то в романах Тургенева это качество выражено наиболее полно: его сюжеты кончаются смертью героев (Рудин, Инсаров, Базаров), что делает бессмысленным рассуждения об их дальнейшей судьбе. «Завершенность» проявляется и в других формах, прежде всего в наличии большей или меньшей стабильности и устойчивости позиции героев.

У Тургенева герой может явиться на страницах романа уже сложившимся, т. е. завершенным, от чего значимость его убеждений не ослабляется. Такими предстают и Базаров, и Инсаров, и в значительной степени Лаврецкий. В этих случаях характеры героев не развиваются, а раскрываются, но это не лишает их ни глубины, ни значительности. Отсутствие явно подчеркнутой эволюции в ходе сюжета не исключает, конечно, становления сознания героев, усвоения ими каких-то новых знаний или представлений. Завершенность означает, таким образом, обретение героем в ходе действия или до его начала более или менее определенной точки зрения, которая выражается в наличии относительно целостной идеологической позиции или системы нравственных убеждений. Показателем монологизма является и то, что автор не скрывает своего отношения к изображаемому миру, часто солидаризируется с героем, поддерживает его и вместе с тем не стремится встать с ним рядом, оставляя за собой последнее слово. Словом, для произведения монологического типа важно не только указанное соотношение голосов автора и героев, но и определенная степень значимости голоса героя, который сам по себе претендует на автономность и получает поддержку автора, а затем и читателей.

Следующий вопрос: из чего складывается или откуда рождается ощущение авторитетности «слова» героя, то есть значимость его позиции? Критерием весомости, или ценностности позиции, могут быть степень приобщения ее к общезначимым, сверхличным идеям и потребностям, уровень наполнения ее субстанциональным содержанием. Понятие субстанциональности предложил Гегель, оно встречается у Белинского, Добролюбова, Чернышевского. Используя это понятие, современный исследователь Л.И. Матюшенко разъясняет, что оно подразумевает сверхличные ценности, в качестве которых, по ее мнению, выступают «и родина…и судьбы цивилизации, и наука, и искусство. Это общее иногда живет в сознании героев и в форме религиозного идеала. Это, наконец, историческая смена поколений».[47]

Напоминая некоторые примеры, можно сказать, что субстанциональное начало в мировоззрении Инсарова очевидно: оно определяется его пониманием необходимости борьбы за национальное освобождение своей страны. Гиперболизация целеустремленности героя, сосредоточенности на одной идее, готовности полубольным ехать на родину, отсутствие широкого круга других интересов – все это естественно и закономерно для болгарина тех лет, когда готовилась и отчасти уже шла борьба за освобождение Болгарии от многовекового турецкого ига. Таким образом, внутренний мир героя как бы не богат, но он заполнен идеей и заботами о ее осуществлении – все это придает высокий нравственный ореол его поступкам.

Федор Лаврецкий, расстающийся с идеей личного счастья и готовый посвятить себя служению России, имеет в виду отдать свои силы общему благу, как он его понимает. И писатель заставляет нас поверить в нравственные возможности и стремления героя, в высокую степень его ответственности.

Наиболее сложна картина внутреннего мира Базарова. Воспроизводить все противоречия в сознании и поведении Базарова, о которых обычно пишут, вряд ли целесообразно. Но нельзя не отметить, что самое значительное в облике Базарова – это его преданность науке, умение и потребность заниматься делом в любых условиях, готовность помочь людям, когда они нуждаются в его помощи. Разделяемая героем «идея человеческого ничтожества» и вытекающая отсюда мысль о краткости, мгновенности, мимолетности человеческого бытия, подверженности его «власти всемогущей стихии», о чем убедительно писал А.И. Батюто, позволяет извлечь из нее нравственный смысл. Эта мысль подводит Базарова, как и других героев Тургенева, к идее долга, самоотречения, самопожертвования, которая таит в себе надличностный смысл.

В 70-е годы XIX века в творчестве Тургенева несколько меняется трактовка личности, появляется стремление показать иную, более сложную ее структуру. В героях романа «Дым» (Ирина и Литвинов), повести «Вешние воды» (Санин) мы наблюдаем метания, почти необъяснимые поступки, вроде бы не контролируемые нравственными ориентирами. Этим подчеркивается хаотичность, спонтанность, неуправляемость психики героев. Но писатель не оставляет героев в таком состоянии, он «выпрямляет» их поведение, заставляет вернуться к самим себе, к своим исконным понятиям о жизни, что нагляднее всего проявляется в развязках, и это также характерно для монологизма. Все сказанное убеждает лишний раз в том, что присутствие монологизма не умаляет достоинств романного жанра, а свидетельствует о его исконных качествах, порождаемых типом содержания, т. е. романной ситуацией, в самых разных вариациях. Вместе с тем указанные, как и многие другие особенности романов Тургенева позволяют видеть в нем большого художника-романиста, интересного не только русским, но и зарубежным читателям, чему есть множество свидетельств.

§ 4. Романы Ф.М. Достоевского

«Экстенсивный» принцип в развитии русского романа иллюстрирует и творчество Ф.М. Достоевского, который обогатил русскую литературу многими романами. Однако шедеврами, на основании которых целесообразно судить о типе романа в творчестве данного писателя и его месте в мировой литературе, считаются пять из них – «Преступление и наказание», «Идиот», «Подросток», «Бесы», «Братья Карамазовы». Не случайно это «собрание» нередко называют «пятикнижием», применяя этот термин для оценки его составляющих как в высшей степени достойных сочинений, сопоставимых по ценностной значимости с библейскими текстами. Особенно значительными признаются первый и последний романы, хотя это мнение, конечно, не абсолютно, но заслуживает внимания, ибо именно эти романы весьма репрезентативны.

Глубокий исследователь творчества Достоевского В.Н. Захаров отмечает: «С появлением «Преступления и наказания» появился роман нового типа – роман Достоевского»[48]. «О «Преступлении и наказании» можно с полным правом сказать, что этот роман не только факт внутреннего, имманентного развития писателя, но и порождение определенной эпохи», – писал В.И. Этов[49]. Подобных высказываний достаточно много. Еще больше подобных суждений относится к последнему роману писателя. По мнению В.И. Кулешова[50], «Братья Карамазовы» – это «последний и самый великий роман Достоевского, вобравший в себя почти все типы героев, все коллизии и все приемы их изображения». Сходные суждения встречаются и у других авторов, например, у В.Я. Кирпотина: «“Братья Карамазовы”– мирообъемлющий историко-философский и социально-нравственный роман.

Достоевскии подводит в нем итоги своему прошлому творчеству. Ему понадобилось больше шири, чтобы вместить в одно сцепление уже раньше затронутые образы, и уже раньше освещавшиеся идеи, и уже раньше применявшиеся кульминационные точки».[51]

Какое место занимают они в романной традиции русской литературы XIX века? Чем интересны они с точки зрения осуществления в них романной структуры?

Говоря о Достоевском, исследователи, как правило, склонны акцентировать новаторские моменты творчества писателя. Романное творчество Достоевского действительно поражает своей новизной и необычностью в сопоставлении с творчеством его современников и преемников. Эта новизна обнаруживается прежде всего в выборе ситуации, которая качественно отличается от таковой в романах Пушкина, Лермонтова, Тургенева и Толстого.

В «Евгении Онегине» представлена развернутая вширь романная ситуация, которая, имея в центре судьбу личности, позволила поэту полно и многосторонне воссоздать жизнь дворянского общества первой четверти XIX века. Не исключено, что в задуманном Пушкиным романе «Русский Пелам» такая возможность реализовалась бы в еще большей степени. У Тургенева, как мы видели, романная структура как бы сжимается, будучи нацеленной на изучение личности большей частью в ее микросреде. Ф.М. Достоевский наследует традицию, идущую от Стендаля, Бальзака и Пушкина, но обогащает ее своими открытиями.

Что касается широты и масштабности изображаемой Достоевским картины жизни, то это вещи очевидные. В «Преступлении и наказании», «Идиоте» и «Подростке» воспроизводится мир Петербурга в самых разных типах персонажей и обстоятельствах их жизни, в «Братьях Карамазовых» и «Бесах» – атмосфера провинциального русского города. При этом читатель поражается обилию впечатлений и картин, ему предлагаемых.

При характеристике новаторства Достоевского необходимо зафиксировать не только способность писателя увидеть и оценить многообразные картины и впечатления, но и умение придать им новую окраску, найдя новое место действия, населив мир совсем иными персонажами, воссоздав незнакомую до тех пор русской литературе атмосферу бытия героев. Местопребывание его героев в первом же большом романе – мир Сенной площади и окружающих ее кварталов Петербурга, а в последнем, помимо дворянских гостиных, – купеческие хоромы, чиновничьи жилища, трактиры и просто улицы города и его задворки.

Сумма картин и впечатлений, возникающих перед героями и читателями, заставляет соотносить их между собой, систематизировать и приходить к мысли о непохожести жизни людей, о контрастах и противоречиях, особенно социальных. Это становится предметом раздумий Ивана Карамазова, а более всего – Родиона Раскольникова. Добавим к сказанному, что, привлекая внимание к социальным контрастам и противоречиям русской жизни, Достоевский выбирает еще не самые противопоставленные точки. Весьма состоятельные люди в его первом романе – Свидригайлов, Лужин, Алена Ивановна и те, кто отдает квартиры внаем. Но их богатство кажется огромным лишь на фоне нищеты Мармеладовых и им подобных, оно не дает им возможности поселиться в особняках Невского проспекта, Фонтанки или Литейного. Однако для русской литературы середины XIX века подчеркивание таких моментов было абсолютно новым.

Еще одна особенность романов Достоевского заключается в том, что он стремился показать не только внешнее, материально безысходное положение обитателей петербургских доходных домов, но и их внутреннее состояние. Это заставило писателя выбирать таких персонажей, которые особенно болезненно и остро ощущают безысходность своей ситуации. К их числу всегда относятся те, кто находится в этом состоянии не изначально, а перешел в него не очень давно и причисляет себя к так называемым благородным сословиям. Они мучаются не только от бедности, т. е. необеспеченности, но и от того, что их душа забита, унижена, оскорблена, уязвлена, что они не могут преодолеть своей гордости и потребности уважения со стороны окружающих. Они ощущают свою жизнь как сплошное страдание: отсюда амбициозность, нервозность, уязвимость, настороженность, словом, душевная неустроенность, а часто и изломанность, К таким персонажам относятся Мармеладовы, Долгорукие, Снегиревы, Раскольниковы и те, кто представлен уже не целыми семьями, а поодиночке. Такой подход требует от писателя тщательного изучения душевной жизни героев, но не уводит от социальных аспектов, ибо именно в социуме проявляется их обездоленность, не всегда даже ими самими замечаемая.

Рядом с обездоленными оказываются и преуспевающие, хозяева жизни, властвующие. Среди них есть примитивные, не способные думать – старуха-процентщица, хозяйки квартир; но есть и натуры более сложные, выработавшие свой тип мышления, такие, как Свидригайлов, Федор Карамазов, купец Самсонов. Их положение в обществе тоже накладывает отпечаток на душевный склад. Поэтому их сознание и интересно писателю. Противопоставление разных типов мышления, по существу, подчеркивает наличие социальных полюсов и противоположностей в романе.

Еще одна особенность романов Достоевского – это их густонаселенность, обилие неглавных, но подробно обрисованных персонажей, обнажение их внутреннего мира, насыщенность массы эпизодов эмоциями и страстями. У большинства романистов страсти приписываются единицам, здесь они свойственны всем. Не случайны названия глав: «Надрыв в избе», «Надрыв в гостиной», «Надрыв на свежем воздухе».

Настойчивое желание исследовать внутренний мир среднего человека, русского «человека большинства», как любил повторять Достоевский, а не единичных представителей, облагороженных культурой, умственной жизнью и воспитанием, говорит о том, что писатель стремился увидеть личность в каждом, почти любом индивиде, понимая, что личностное начало в таких людях выглядит иногда не столь привлекательно, как хотелось бы, но об этом тоже нужно знать, строя социологические и этические концепции переустройства общества. Благодаря такому подходу объектом романного изображения становится большее, чем у других романистов, количество персонажей, и это влияет на организацию романной структуры, в частности, на соотношение между микросредой и средой.

У Тургенева грань между ними сглаживается за счет сужения общих рамок изображаемого мира, у Достоевского она стирается за счет расширения границ микросреды в пределах объемно представленного мира в целом.

При всей оригинальности и неповторимости роман Достоевского наследует и использует традиционные, устоявшиеся, типологические качества романной структуры. Отмечая густонаселенность произведений писателя и проникновение романной трактовки в изображение большого числа персонажей, подчеркнем, что собственно романный герой с его личностными данными и здесь займет свое привычное место и, как у всех других романистов, окажется в центре внимания писателя. Своеобразие романа в этом случае проявится в типе героя и трактовке его взаимоотношений с миром. По этому признаку первый и последний романы («Преступление и наказание», «Братья Карамазовы») также представляются наиболее значительными. Раскольников и Карамазовы – это реальные типы русской жизни, выросшие на здешней почве, хотя и не имеющие постоянного местопребывания. Экстраординарные события, изображенные в этих двух романах, объяснимы условиями именно российской действительности, особенно в последнем из них. Если в раскольниковском убийстве еще проглядывает доля эксперимента, то карамазовское – это результат сложнейших семейных отношений, порождение характеров, сложившихся в определенных национально-исторических условиях.

Выделение главного героя сопровождается гиперболизацией определенных тенденций в его характере. Это вытекает из потребности увидеть и показать его личностные возможности не в обычном, а в наиболее значительном варианте. Личностные качества Достоевский находит почти в каждом персонаже, в данных героях это качества прежде всего умственно-идеологические, хотя одни неотделимы от других.

Исходя из идеи полифонизма как изображения множества самостоятельных сознаний, исследователи творчества Достоевского часто подчеркивают, что почти каждый герой романа – носитель идеи. Это верно, если данную мысль трактовать расширительно, понимая «идею» как любое проявление сознания, как стремление заявить о своем личностном мире. На самом деле идея – нечто особое и значительное, это компонент системы идеологических воззрений. Поэтому правом на мысль действительно обладают многие, а возможностью построения идеологических систем и концепций – единицы. Создание идеологически и общественно значимых теорий требует определенного уровня мышления и знания жизни.

Из этого обстоятельства объективно и исходит роман, активизирующийся в такие моменты, когда возникает потребность запечатлеть в художественной форме процесс становления или факт существования идеологических построений, складывающихся в сознании людей, обеспокоенных проблемами развития общественной жизни. Естественно, что не в любом романе личность предстает в таком ключе и на таком уровне. Но в романе Достоевского именно это обстоятельство играет колоссальную роль в принципах изображения героя и организации романной структуры в целом.

В «Преступлении и наказании» роль идеолога отдана Родиону Раскольникову. Он становится автором целой концепции, суть которой по-настоящему известна только ему. Порфирий Петрович угадывает основные ее идеи, но не может узнать их досконально. Кое-что узнает Свидригайлов, подслушав разговор с Соней, а затем вступая в общение с Раскольниковым. Сам герой не хочет откровенно делиться своими мыслями, как это делает Иван Карамазов в беседе с Алешей. Поэтому и читатель, с самого начала зная, кто убийца, до конца не представляет его мыслей. Тайна здесь не в том, кто совершил преступление, как в последнем романе, а в причинах и предпосылках этого преступления, т. е. в нравственно-мыслительном облике героя, совершившего его.

Почти любой разговор о «Преступлении и наказании» обращается к вопросу о теории Раскольникова. Сущность этой теории не так уж сложна и к настоящему времени в принципе выяснена. Расхождения в толковании ее не радикальные, хотя каждый исследователь идет своим путем и вносит свои акценты в ее понимание. Поэтому еще один разговор на эту тему вряд ли целесообразен – необходима постановка вопроса о принципах воспроизведения теории Раскольникова и ее влиянии на структуру романа.

Решение такого вопроса требует размышлений об источниках самой теории и ее практических результатах. С самого начала не соглашаясь со своим героем, Достоевский вместе с тем честно старается исследовать причины и истоки его мышления. Он помещает его в такие условия, при которых Раскольников не может не стать свидетелем, а затем и участником постоянных жизненных драм и трагедий – в семье Мармеладовых, в собственной семье, на улице, в трактире и т. д. В этих драмах таится глубокий социальный смысл, который ощущается героем и приводит к построению его собственной теории. Отсюда масштабность, достоверность, доскональность и въедливость в изображении петербургской жизни, стремление зафиксировать как можно больше фактов неблагополучия и страданий, которые, давая материал для создания широкого полотна жизни, являются в то же время предпосылками формирования сознания героя. На сюжетном уровне это организуется так, что во всех эпизодах герой или сам действует, или о нем говорят и думают другие персонажи, вследствие чего возникает сюжет концентрического характера, фиксирующий изменения в судьбе героя и вместе с тем живописующий окружающую жизнь.

Наряду с непосредственными жизненными впечатлениями источником формирования сознания героя являются умственные веяния и идейные настроения того времени. В разговоре о них Достоевский более скуп и лаконичен, чем в описании жизненных впечатлений. Поэтому и исследователи предположительно говорят на эту тему: «Тот комплекс идей, из которых сложилась теория Раскольникова, не может быть спроецирован на какую-либо философскую или социологическую систему, имевшую хождение в 60-х годах… В теории Раскольникова множество отголосков современных идей и, добавляет В.И. Кулешов, «смесь разных начал, эклектичность, сумбурность теории должны, по мысли Достоевского, придать ей жизненный, правдоподобный характер «недоконченных идей», которые «пагубны»[52]. Действительно, такие идеи слишком причудливо сочетаются в сознании героя, на что указывал еще Писарев в статье «Борьба за жизнь». Но за этим стоит определенное намерение писателя: он не показывает процесс формирования теории, а преподносит готовую теорию, заставляя предположить, что она складывалась в «кабинетных» условиях (если можно назвать кабинетом жилище Раскольникова), без обсуждения ее с другими и тем более опоры на какие-то общественные силы и партии.

Таким образом, писатель объясняет и предполагает, некая теория могла сложиться в голове героя, как и других ему подобных мыслителей, но он не допускает, чтобы она была оправдана и санкционирована обществом, а в конечном счете и самим героем. Поэтому, предложив нам одну из концепций и даже показав возможность ее появления, Достоевский ставит задачу доказать, что такая концепция должна быть отвергнута и осуждена. И писатель добивается этого, используя резервы структуры романа и собственные находки, которыми он обогащает эту структуру. К ним относятся в первую очередь старые, традиционные и предложенные самим Достоевским принципы психологического анализа, которые открываются и вырабатываются по мере изображения такой своеобразной личности, как Раскольников.

Приступая к рассмотрению этих принципов, начнем с фактов и напомним еще раз, что убийство «по совести», задуманное и осуществленное Родионом Раскольниковым, для всех без исключения является преступлением, которое должно быть раскрыто. Но случилось так, что убийцу физически поймать не удалось, обнаружить его прямые следы тоже. У следователя не оказалось никаких улик, кроме потревоженной совести преступника. Значит, найти его можно было только по этой примете. Именно так Порфирий Петрович через некоторое время и обнаружил его. Но, во-первых, реальным доказательством при отсутствии улик является только признание виновного – это первейший закон судопроизводства. Во-вторых, Раскольников не считал себя по-настоящему виновным и потому до конца событий, вплоть до каторги, не признавал себя преступником. Отсюда главная задача, которую ставит себе Порфирий, а ему вменяет в обязанность автор: не просто уличить героя, но и доказать ему, что он преступник и что его идеи привели его на ложный путь. Порфирию это нужно для следствия, а писателю для развенчания идей, для критики умственных увлечений своих молодых современников. Преследуя эту цель, писатель анализирует внутренний мир человека в созданной им экстремальной ситуации, что побуждает его искать новые способы изображения личности.

Поскольку в Раскольникове мы имеем дело с умственно развитым человеком, то одним из способов ознакомления с его мыслями является диалогическое общение героя с теми, кто может его мысли понять. Об этом много написано в литературе. Но если в Братьях Карамазовых» Иван сам делится своими мыслями с окружающими и старается довольно полно их изложить, то высказывания Раскольникова большей частью носят вынужденный характер. Он отвечает на вопросы Порфирия или говорит, спровоцированный им, при этом всегда понимая, что выступает не просто как автор идеи, но и как испытуемый или даже подследственный.

Многое проговаривает Порфирий, излагая содержание мыслей Раскольникова и нарочито утрируя их, – поэтому истинный смысл их все время затушевывается. Ближе к концу романа герой сам разъясняет Соне мотивы своего поведения, но и здесь нет полной ясности и отчетливости: «Штука в том: я задал себе один раз такой вопрос: что если бы, например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо всех этих красивых и монументальных вещей, просто запросто, одна какая-нибудь смешная старушонка, регистраторша, которую еще вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было?» Или: «И не деньги, главное, нужны мне были, Соня, когда я убил; не столько деньги нужны были, как другое… Я это все теперь знаю… Пойми меня: может быть тою же дорогой идя, я уже никогда более не повторил бы убийства. Мне другое надо было узнать, другое толкало меня под руки: мне надо было узнать тогда, и поскорей узнать, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу! Осмелюсь ли нагнуться и взять или нет? Тварь ли я дрожащая или право имею…»

В данном случае характер идей Раскольникова заслоняется эмоциональным состоянием, его волнением, что Соня, может быть, не поймет его по причине своей ограниченности. И она действительно не понимает, но по другой причине – вследствие несовместимости, как ей думается, его мыслей с реальными человеческими представлениями. Но объективный смысл их все-таки проясняется в этом сбивчивом и нервном рассказе-диалоге.

Сущность мыслей героя скорее уясняется из его внутренних монологов, которые произносятся про себя и большей частью наедине с собой, например в каморке, а чаще во время его «прогулок» по Петербургу. «Вдруг он остановился; новый, совершенно неожиданный и чрезвычайно простой вопрос разом сбил его с толку и горько его изумил: “Если действительно все это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки, если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и не взглянул в кошелек, и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видел… Это как же?”»

Или: «порою он останавливался неподвижно перед какою-нибудь мыслию: “Нет, те люди не так сделаны; настоящий властелин, кому все разрешается, громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в Египте, тратит полмиллиона людей в московском походе и отделывается каламбуром в Вильне; и ему же, по смерти, ставят кумиры, – а стало быть и все разрешается. Нет, на этаких людях, видно, не тело, а бронза!”».

«Одна внезапная посторонняя мысль вдруг почти рассмешила его: Наполеон, пирамиды, Ватерлоо – и тощая гаденькая регистраторша, старушонка, процентщица, с красною укладкою под кроватью, – ну каково это переварить хоть бы Порфирию Петровичу!.. Где же им переварить!.. Эстетика помешает: “полезет ли, дескать, Наполеон под кровать к старушонке! Эх, дрянь!..”»

«Старушонка вздор! – думал он горячо и порывисто, – старуха пожалуй что и ошибка, не в ней и дело! Старуха была только болезнь, я переступить поскорее хотел… я не человека убил, я принцип убил! Принцип-то я и убил, а переступить-то не переступил, на этой стороне остался… Только и сумел что убить. Да и того не сумел, оказывается…»

Поиски все новых средств анализа внутреннего мира героя приводят писателя к использованию приемов, направленных на выявление сущности идеи путем ее оценки. Ведь несогласие с тем или иным мыслителем обычно выражается в оценке его суждений. В изображении Раскольникова оценка часто внешне не обнаруживается, будучи заложенной в нравственный смысл его действий, мыслей и состояний. Это подтверждают приведенные примеры, в частности диалог с Соней. В рассказе Раскольникова вырисовывается именно безнравственный смысл его поступка, отчего Соня и не может уяснить сути и поверить в его возможность.

Но оценка может быть и более обнаженной. Порфирий недвусмысленно, хотя поначалу и намеками, выражает свое отношение к содержанию мыслей и к нервозному поведению Раскольникова. Кроме Порфирия и после него о сути дела узнает Соня, а за ней и Свидригайлов. И Соня не может не оценить всего соответствующим образом, но ее оценка накладывается на впечатление от добрых дел Раскольникова по отношению к себе и Мармеладовым. Это ослабляет и сглаживает ее реакцию на преступление, но она не скрывает своей негативной оценки содеянного, которую разделяет с ней автор. Другие действующие лица – друзья и родные Раскольникова – не знают, что стоит за поведением героя, поэтому они очень удивляются и ищут мотивы, приписывая их большей частью его болезни. В этом тоже заложена оценка.

Что касается самооценки героя, которой ждут и Соня, и Порфирий, и автор, то она весьма сложна и непоследовательна. По наблюдениям Достоевского, герой или не признает своей вины, или признает ее с трудом, не окончательно. «Я может на себя еще наклепал, – мрачно заметил он, как бы в задумчивости, – может я еще человек, а не вошь, и поторопился себя осудить… Я еще поборюсь. – Надменная усмешка выдавливалась на губах его».

Соглашаясь с тем, что «подло вышло», Раскольников оправдывается, упрекает Соню, отождествляет ее с собой, обижает родных, сначала оскорбляет Дуню, затем просит прощения и т. д., и т. п. Все эти детали имеют оценочный характер. Но к сказанному можно добавить еще некоторые наблюдения.

Поскольку человек типа Раскольникова сразу же после содеянного и даже спустя некоторое время не осознает своей неправоты, санкционированной его собственной теорией, а элементарные принципы правосудия требуют осознания этого, то писатель приводит героя к самооценке особым путем, использовав свое знание человеческой натуры.

Те же диалоги и монологи, в которых Раскольников разъясняет свою точку зрения, имеют еще и другой смысл: они демонстрируют не только идею Раскольникова и ее сущность, но и его состояние путем размышлений о себе, фиксации своего настроения, оценки своих слов, поступков и намерений. Например, высказывая Порфирию какую-то мысль, Раскольников тут же оценивает и свои ощущения, и его реакцию. (Кстати, слово «ощущения» много раз встречается в тексте.) Иногда по этому поводу возникает большой внутренний монолог: «Главное, даже и не скрываются, и церемониться не хотят! А по какому случаю, коль меня совсем не знаешь, говорил ты обо мне с Никодимом Фомичем? Стало быть, уж и скрывать не хотят, что следят за мной как стая собак! Так откровенно в рожу и плюют! – дрожал он от бешенства, – Ну, бейте прямо, а не играйте как кошка с мышью… Встану, да и брякну всем в рожу всю правду; и увидите, как я вас презираю!.. – Он с трудом перевел дыхание. – А что, если мне так только кажется? Что, если это мираж, и я во всем ошибаюсь, по неопытности злюсь, подлой роли моей не выдерживаю? Может быть, это все без намерения? Все слова их обыкновенные, но что-то в них есть… Все это всегда можно сказать, но что-то есть. Почему он сказал прямо «у ней»? Почему Заметов прибавил, что я хитро говорил? Почему они говорят таким тоном? Да… тон… А вот что я злюсь теперь, так это, пожалуй, и факт! Фу, как я раздражителен! А может, и хорошо; болезненная роль… Он меня ощупывает. Сбивать будет. Зачем я пришел? Все это как молния пронеслось в его голове».

И так в массе случаев. Монологи нередко даются в форме несобственно прямой речи, а еще чаще в форме прямой, закавыченной речи. Прямая речь представляется писателю, по-видимому, единственной достоверной, ее структура свидетельствует о состоянии героя больше, чем о его мыслях. В такой речи фразы отрывочны, в них много повторов, многоточий, вопросов, восклицаний и прочих особенностей. Например, после болезни, в каморке: «Ба, Заметов!.. контора!.. А зачем меня в контору зовут? Где повестка? Ба!.. я смешал: это тогда требовали! Я тогда тоже носок осматривал, а теперь… теперь я был болен. А зачем Заметов заходил? Зачем приводил его Разумихин? – бормотал он в бессилии, садясь опять на диван. – Что ж это? Бред ли это все со мной продолжается, или взаправду? Кажется, взаправду… А, вспомнил: бежать! скорее бежать, непременно, непременно, бежать! Да… а куда? А где мое платье? Сапогов нет! Убрали! Спрятали! Понимаю! А, вот пальто – проглядели! Вот и деньги на столе, слава Богу! Вот и вексель… Я возьму деньги и уйду, и другую квартиру найму, они не сыщут!.. Да, а адресный стол? Найдут! Разумихин найдет. Лучше совсем бежать… далеко… в Америку, а наплевать на них! И вексель взять… он там пригодится. Чего еще-то взять? Они думают, что я болен! Они и не знают, что я ходить могу, хе, хе, хе!.. Я по глазам угадал, что они все знают! Только бы с лестницы сойти! А ну как у них там сторожа стоят, полицейские! Что это, чай? А, вот и пиво осталось, полбутылки, холодное!».

Или – после встречи с родными: «Мать, сестра, как любил я их! Отчего теперь я их ненавижу? Да, я их ненавижу, физически ненавижу, подле себя не могу выносить… Давеча я подошел и поцеловал мать, я помню… Обнимать и думать, что если б она узнала, то… разве сказать ей тогда? От меня это станется… Гм! Она должна быть такая же, как и я, – прибавил он, думая с усилием, как будто борясь с охватывавшим его бредом. – О, как я ненавижу эту старушонку! Кажется бы другой раз убил, если б очнулась! Бедная Лизавета! Зачем она тут подвернулась!.. Странно, однако ж, почему я об ней почти и не думаю, точно и не убивал?.. Лизавета! Соня! Бедные, кроткие, с глазами кроткими… Милые! Зачем они не плачут? Зачем они не стонут?.. Они все отдают, глядят кротко и тихо… Соня, Соня! Тихая Соня!..» И так во многих других случаях.

Очень существенно, что в дополнение к словам героя и в качестве комментария к такой речи постоянно вставляются слова автора, фиксирующие состояние Раскольникова, например: «с омерзением почувствовал, что ослабел», «забылся», «впадал в лихорадочно-восторженное состояние», «засмеялся», «вздрагивавшие губы запеклись, неподвижный взгляд был устремлен в потолок» и т. д.

Из этих и подобных примеров можно сделать вывод, что писатель всячески подчеркивает, во-первых, неодносложность, многосоставность внутреннего мира героя; во-вторых, его противоречивость, сочетание в нем мыслительных и эмоциональных возможностей; в-третьих, своеобразную борьбу этих возможностей, которая отражается прежде всего в характере его речи. Если эту борьбу, как часто делается, называть диалогичностью, то необходимо подчеркнуть, что такой диалог складывается, во-первых, из полемики мыслей и суждений самого героя, а во-вторых, из противоборства его же мыслей и эмоций.

Для еще более глубокого обнажения внутреннего мира героя писатель вводит диалог не только «голосов» героя, но и диалог его мыслей и его поступков, действий, жестов, подмечая еще один уровень противоречивости в личности человека. Этот способ раскрытия характера использовал и Тургенев в изображении Базарова. У Достоевского такой способ исследования внутреннего мира приобретает особые масштабы и становится одним из самых активно используемых способов анализа. В результате сфера психологического анализа расширяется, он приобретает не только прямой (за счет диалогов, монологов и высказываний), но косвенно-предметный характер. По этому признаку Достоевский опять же соприкасается с Тургеневым, но и отличается от него. У Тургенева детали гораздо легче разделить на психологически окрашенные и информирующие, живописующие. У Достоевского практически каждый эпизод или жест фиксирует действие героя и в то же время служит знаком его психологического состояния. Чем обусловлена гипертрофия такого подхода? Думается, что необходимостью сопоставления поступков героя с его же мыслями и намерениями и тем самым корректировки и проверки самих этих мыслей.

Продолжая исследовать идеи Раскольникова и в связи с этим его личность, писатель замечает, что многие его поступки, жесты и действия противоречат тому, что он должен был сделать и чего он сам ждет от себя. Поэтому они неестественны и неожиданны для него самого. Например, идя как-то по улице, Раскольников начинает разговаривать с незнакомыми людьми; однажды берет милостыню; гуляя по городу и обдумывая свои мысли, он неожиданно приходит к Разумихину и так же неожиданно уходит, оставив того в полном недоумении; придя к старухе с замыслом убить ее, хочет уйти, забывает закрыть дверь, а сделав дело, не смотрит, что взял, теряет, наконец, прячет и уходит навсегда; при появлении родных падает в обморок, так же как в конторе, рвется к Порфирию; бравирует перед Заметовым; появляясь в конторе или у Порфирия, очень много говорит, т. д. и т. п. Во всем этом обнаруживается автоматизм поступков, неполная их осознанность, а потому непредсказуемость и неожиданность для самого героя.

К этому добавляется эмоциональная окраска тех же поступков. Многие, казалось бы нормальные, действия героя сопровождаются его озлобленностью, раздражением, нервозностью. Встречая чужих людей на улице, Раскольников отмечает про себя: «укусил бы»; видя родных в своем доме, злится, сердится, гонит их, часто ощущает ненависть, отвращение к людям, иногда недовольство собой. Все это сопровождается резкой сменой состояний. «Он хотел было улыбнуться, но что-то бессильное и недоконченное сказалось в его бледной улыбке. Он склонил голову и закрыл руками лицо. И вдруг странное, неожиданное ощущение какой-то едкой ненависти к Соне прошло по его сердцу. Как бы удивясь и испугавшись сам этого ощущения, он вдруг поднял голову и пристально поглядел на нее: но он встретил на себе беспокойный и до муки заботливый взгляд ее; тут была любовь; ненависть его исчезла как призрак. Это было не то; он принял одно чувство за другое. Это только значило, что та минута пришла».

Все подмеченные особенности указывают на взвинченное, ненормальное, непривычное состояние героя. Это отражается и в речи, и в действиях, и в жестах, в их характере и последовательности.

Как заметила Л.Я. Гинзбург, говоря о Жан-Жаке Руссо (и это подтверждает психологическая наука): человек обычно знает, что хорошо и что плохо, но делает то, что у него получается и что не всегда оправдано известными даже ему самому нравственными принципами. В одних случаях Раскольников ведет себя именно по этому принципу. Он не радуется встрече с близкими, дерзит матери, особенно сестре, мучает Соню, хотя знает, что так поступать дурно. Здесь психология вступает в противоречие с нравственностью, и нравственность не может победить, хотя и пробивается наверх. Здесь психология выступает как бы в дискредитирующей ее роли – на это и обращает внимание писатель, демонстрируя свое знание человеческой сущности и как бы предупреждая о возможности подобных конфликтов во внутреннем мире человека.

В других случаях – их в романе тоже много – так называемая психология (мы уже отмечали нечеткость терминов) играет противоположную роль, помогая герою прийти к трезвой оценке своего состояния, через это осознать уязвимость, а в конечном счете и ложность своих мыслей и настроений. Тщательно следя за Раскольниковым после убийства, помещая его в разные микроситуации, Достоевский показывает, что человек с его уровнем мышления своим «нутром», своей собственной «кожей» должен почувствовать, как ему неуютно, неестественно, плохо, а это натолкнет его на мысль о том, что что-то сделано им не так. Ведь мыслящий человек страдает не только от того, что другие поступают плохо, но и от того, что он сам поступает не так. Это и есть признак оценки самого себя, сначала нравственно-психологической, а затем и идейной.

Помимо приведенных фактов можно напомнить другие. После убийства старухи герой живет ощущениями и настроениями, которые вызывают у него самого гадливое чувство. Привыкнув контролировать свои поступки и высказывания, он отступает от этого правила и терзается от недовольства собой. У него появляются «необъяснимые желания», стрессовые состояния, непонятные самому движения, масса реакций возникает «вдруг». Знаменитое «вдруг» уже неоднократно исследовалось в своем качестве и количестве и, по подсчетам В.И. Топорова[53], употребляется в романе 560 раз. Все эти моменты становятся сигналами душевного неблагополучия героя и служит толчком к осмыслению и его состояния, и нравственного мира, и теоретических убеждений.

В нравственном самосознании Раскольникову помогает Соня, чья преданность близким и забота о них – не признак надуманности ее характера, а следствие чуткости и добра, присущих многим женщинам. Об этом хорошо сказал В.И. Кулешов: «Соня – это определенный тип человека, всегда появляющегося рядом с потерпевшим несчастье, приходящим на помощь без пышных фраз и театральных жестов! Смирение, которым преисполнена Соня, в принципе явление жизненное»[54]. Мы бы добавили: Соня учит не только смирению, но нравственному прозрению.

В идейной самооценке Раскольникову старается помочь Порфирий Петрович, которому это сделать трудно, ибо он не специалист в данной области, да и область-то мало изучена. Видя изъяны в мышлении героя («книжные мечты-с», как он говорит) и даже чуть-чуть сочувствуя ему, он пробивается к его уму через душу и эмоции. Особенно же преуспевает в этом сам автор-повествователь, который, не будучи следователем, хорошо знает человеческую природу. Он подставляет Раскольникову массу «порожков», о которые тот с неизбежностью спотыкается, а затем через эти трудности приходит к нравственной и идейной самокритике и самооценке.

Таким образом, Достоевский показывает, что, несмотря на то что Раскольников – умственно сильный, волевой и привыкший контролировать себя человек, к тому же нравственно воспитанный, он не лишен противоречий. Чтобы убедить в этом и читателя и героя, Достоевский до невероятности детализирует сюжет, особенно психологически насыщенные его эпизоды. Он наслаивает, нагромождает их, казалось бы, повторяет ради того, чтобы не упустить ни одной подробности, ни одной реакции героя и тем самым не ошибиться в оценке их значимости и их сути. Поэтому на небольшом отрезке времени в романе возникает впечатление, что оно течет очень долго – за счет событийной и психологической насыщенности действия. И в большинстве случаев автор сталкивает героя с самим собой, вводя в действие разные мотивы и импульсы человеческого поведения.

Тургенев неоднократно иронизировал по поводу столь въедливого изображения героев Достоевским и во многом был прав, но столь же прав был и его оппонент Достоевский, приучая нас к доскональному исследованию человеческой души. Очень умно подошла к этому современный критик О. Чайковская, напомнив о различном подходе к человеку двух великих писателей и подчеркнув, что не следует умалять ни одного из них, но пить «из двух источников».[55]

Другие персонажи романа даны не столь крупным планом, как Родион Романович Раскольников, но и их изображение подтверждает те наблюдения и выводы, которые сделаны нами на примере анализа характера главного героя. Иными словами, романное начало, т. е. стремление увидеть личность не только в единицах, но и в среднем большинстве, сопровождает повествование в целом, а способы анализа внутреннего мира человека проверяются и подтверждаются и на их сознании. Разница в том, что среди героев в целом встречаются души разной значимости и с разным содержанием, но принципы подхода автора к их исследованию сходны. И это проистекает не из абстрактно-гуманистического понимания личности, а из глубокого знания структуры личностного мира, который в разные эпохи и у разных типов людей наполняется разным содержанием, но складывается из одних и тех же граней – нравственных, интеллектуальных, психологических, осознанных и не до конца осознанных, часто противоречащих друг другу. Отсюда и психологизм у Достоевского имеет много особенностей: он предстает прямым и косвенным, тайным, как у Тургенева, и явным, как будет у Толстого, суммарным и одновременно требующим частного, дифференцированного подхода к рассмотрению внутреннего мира героев.

Все замеченные особенности расширяют и уточняют наши знания о человеке вообще. Во-первых, подтверждается мнение о сложности и многосоставности мира личности, о наличии в нем разнообразных мотивов и импульсов. Во-вторых, уясняется мысль о разноречивости этих импульсов, т. е. о существовании противоречивых тенденций в личности человека – внутри мыслей, между мыслями и чувствами, между намерениями и поступками и т. д. В-третьих, уточняется предположение о возможности конфликта между разными сторонами внутреннего мира, а если использовать терминологию Л.Я. Гинзбург, между морализмом и психологизмом, т. е. нравственно окрашенными мыслями и эмоциями и нравственно-нейтральными или отрицательно заряженными психологическими реакциями мыслительными, эмоциональными, волевыми. В-четвертых, обосновывается, что такой конфликт служит наилучшим способом оценки и нравственного состояния человека, и его умственного мира, т. е. его идейных представлений. И самое главное, все эти особенности отпечатываются в структуре романа, формируя ее как целое жанровое образование.

«Братья Карамазовы» – еще более многоплановый роман, тесно населенный персонажами и потому требующий сложной организации материала. Присутствие героя, данного крупным планом, и здесь несомненно. Но кто выступает в роли такого героя? В «Преступлении и наказании» это безусловно Раскольников. В «Братьях Карамазовых» вопрос о герое вызывает некоторую дискуссию. В.Я. Кирпотин, исходя из философичности как главного качества романа, считает таким героем Ивана Карамазова, а его антагонистом – старца Зосиму. «Свой высший накал философская трагедия приобретает в «партии» Ивана… Достоевский решает дать полный голос Зосиме, чтобы в противовес Ивану провозгласить устами Зосимы свою религиозную утопию»[56]. В.Е. Ветловская категорически не соглашается с мнением о ведущей роли Ивана, а также Дмитрия Карамазова. Наиболее весомым основанием для этого является степень авторитетности того и другого героя. Исследователь напоминает, что произведение задумано как жизнеописание Алеши, что порождает наличие в романе черт житийного жанра.[57]

Алеша является единственным «сквозным» героем. С появления его личности и его имени («От автора») начинается вступление и первая фраза первой главы: «Алексей Федорович Карамазов был третьим сыном помещика нашего уезда Федора Павловича Карамазова». Его речью перед мальчиками («Речь у камня») кончается роман. В большинстве сцен и эпизодов он оказывается действующим лицом или свидетелем. Без Алеши практически не обходится ни одно «собрание». Как выясняется на каждом шагу, Алеша всем нужен и многим необходим. Его ждут Лиза, Катя, Грушенька, Снегирев, ему исповедуется Митя, даже Иван излагает ему свои мысли. Естественно, что ему доверяет старец Зосима. Алеша наделен талантом слушателя и умением вникать в чужие мысли, а главное – абсолютным нравственным чутьем. Этим он подобен Соне Мармеладовой.

Отсутствие настоящей семьи, родного угла, гнезда толкает людей такого склада к размышлениям, формирует вдумчивое отношение к жизни, создает личность, способную осознать себя и ощутить чужую боль. Но Алеша обладает и определенными идейными представлениями: он записывает и передает мысли Зосимы, достаточно хорошо понимает смысл идеологических построений Ивана и готов полемизировать с ним. При этом Алеша не повторяет путь старца – он идет в мир и будет способствовать добру в мирских делах. Учитывая хотя бы эти факты, можно согласиться, что Алексей мог быть задуман как ведущий герой. Такой выбор вполне согласуется с традициями русского романа, где приоритетная роль и привилегированное положение отдавались герою, наиболее близкому автору и несущему в своем сознании какое-то субстанциональное начало.

Но оказалось, что Дмитрий со своим темпераментом и Иван со своими умственными исканиями заслонили Алешу. В.Е. Ветловская тонко подметила, что этому впечатлению способствует «великолепно отделанная линия Мити». При этом стоит подчеркнуть, что все три героя исследуются писателем с особой тщательностью и даются в сопоставлении друг с другом. Мотивировка выбора именно трех героев вроде бы чисто семейная, а принцип их сопоставления – исконно романный, отмеченный нами уже в произведениях Стендаля, Пушкина, Тургенева. Трактовка характеров Алеши, Ивана, Дмитрия в романном ключе окончательно утверждает в своих правах те принципы изображения внутреннего мира героев, которые проявились в «Преступлении и наказании», и те особенности в понимании личности, к которым пришел писатель, хотя различие самих характеров диктует некоторые различия в способах их изображения.

Из всех героев Иван Федорович – явный идеолог. Как и Раскольников, он – автор концепции, но его концепция более широка. Отсюда в ее толковании больше разночтений среди исследователей, хотя и она тоже в основных своих моментах разобрана и осмыслена. Само же ее присутствие в сознании Ивана и желание Достоевского познакомить с ней как героев, так и читателей накладывают особый отпечаток на структуру романа.

Наличие идеологически мыслящего героя в романе обусловило появление его антагониста, старца Зосимы. Они не показаны в роли прямых идейных противников, однако, по тонкому замечанию В.Я. Кирпотина, глава «Русский инок» помещена сразу же после исповеди Ивана. Идеи старца полемичны по отношению к мыслям Ивана, но герои полемизируют косвенно. Читателю приходится самому сопоставлять их идеи и делать выводы. Поэтому глава, посвященная старцу, не очень органична для романа, но ее введение мотивировано желанием Алеши приобщить окружающих к идеям своего учителя. Правда, он не дает даже небольшого комментария к суждениям старца, но принадлежность записок Алеше делает их достойными внимания.

Других серьезных противников у Ивана нет, но есть слушатели и одновременно судьи. Прежде чем говорить, кто и как «судит» героя, скажем о том, как вводятся его мысли в ткань повествования.

Наиболее органичными компонентами романа, обусловленными необходимостью ввести в него собственно идейные суждения героя, являются сюжетные эпизоды, в которых участвует герой, делящийся своими мыслями. В числе таких эпизодов – первое собрание в монастыре, беседа в трактире, состоящая из двух частей («Бунт» и «Великий инквизитор»), диалог Ивана с чертом, т. е. с самим собой, а также сцены общения с другими действующими лицами, в частности со Смердяковым. Во всех этих случаях центром внимания оказываются концепция героя и причины ее возникновения. В первом романе Достоевский максимально объясняет истоки зарождения теории Раскольникова, окружая его бесконечными бедами и несчастиями людей и таким образом мотивируя ход его мысли социальными обстоятельствами. В «Братьях Карамазовых» социальные мотивы бунта Ивана, толкающие его к идейному протесту, явно приглушены. Наиболее обездоленные персонажи, к которым относится семья Снегиревых, по существу находятся вне поля зрения героя. В приводимых им фактах во время беседы с Алешей рядом с ребенком, разодранным собаками барина, фигурирует девочка, замученная своими же родителями, а это явления совершенно разного плана. Кроме того, в изображаемый период жизни Иван становится свидетелем разногласий в семье Карамазовых, которые имеют не социальный, а скорее нравственно-психологический характер. Поэтому в размышлениях Ивана об истоках человеческих бедствий чаще других звучит мысль о дурной человеческой природе, а не об униженности людей в обществе. Борьба отца с сыном Дмитрием не столько за деньги, сколько за женщину, как бы подтверждает его этическую теорию о несовершенстве и порочности человеческого рода.

Об идейных предпосылках данной концепции, как и в первом романе Достоевского, практически не говорится, кроме того, что «русские мальчики ломают себе головы над мировыми проблемами». Всем этим уже предопределяется оценка концепции героя.

Наиболее серьезным аргументом в оценке любой концепции являются ее идейный смысл и общественная направленность. Концепция Ивана противоречива, о чем уже неоднократно писалось. Хотелось бы добавить, что ее противоречия проистекают в первую очередь из ее широты. Ведь она включает в себя, по существу, социологические, политические, теологические, нравственные и философские мотивы. Отсутствие диалектики в понимании связи между разными сторонами мышления, или, говоря современным языком, разными гранями общественного сознания, указывает на эклектичность автора, его непоследовательность, на невозможность ответить на поставленные вопросы. Достоевский обнажает противоречия концепции, подмечая абстрактность идей, высказываемых Иваном, но сам противопоставляет им такие же абстракции из учения Зосимы. К счастью, в большинстве случаев он старается проанализировать и осознать эти мысли и без помощи Зосимы.

Претендуя на компетентность, но не будучи по-настоящему компетентным в трактовке социологических, философских, политических идей, Достоевский достаточно силен и правомочен в оценке нравственно-психологических аспектов концепции своего героя. Выявление этих аспектов и их отражение в облике героя он и избирает способом оценки теории в целом. Это оказывается весьма результативным еще и потому, что именно такая интерпретация и такое освещение сознания героя наиболее соответствуют читательскому восприятию художественного произведения.

Прежде всего, оценка достигается обнажением объективного нравственного пафоса идей, которыми делится Иван Карамазов со своим братом Алексеем. Содержание его рассказа должно убедить, что нравственно нормальный человек не может не ощутить горечь от обилия страданий на земле, не ужаснуться тем фактам, которые приводятся Иваном, не задуматься над причинами, которые порождают такие страдания. Иными словами, систематизированные им жизненные впечатления столь потрясающи, что не могут не вызвать сочувствия у слушателя и заставляют поверить в нравственное обаяние героя. По мысли Кирпотина, «Достоевский полон сочувствия Ивану».

В размышлениях о причинах бедствий людей позиция героя не столь убедительна – мы уже обращали на это внимание. Исходя из тезиса о порочности людей, об их злобности и несовершенстве, о нелюбви друг к другу (Иван настойчиво повторяет эту мысль), герой предлагает доверить их судьбу людям типа Великого инквизитора, которые накормят их и поведут за собой, как стадо, совершая при этом новые жестокости вроде сожжения еретиков, к которым они готовы причислить самого Иисуса Христа. По мнению героя, это единственный выход, который и его самого приводит в отчаяние, но другого он предложить не может.

Мы отвергаем такую теорию за антиисторизм и утопичность. Достоевский не принимает ее за безнравственность. Предпочтение жестокого, не доверяющего людям Инквизитора верящему в людей Иисусу Христу дискредитирует концепцию Ивана Карамазова. К этому хочется добавить, что человек, в том числе современный, независимо от его веры в Бога, не может не поддержать Достоевского в этом отношении, ибо речь идет не о религиозности, а о нравственной окраске поведения человека, претендующего на руководство другими людьми.

С теоретическими убеждениями социально-политического характера связаны философские и этические представления Ивана. Приятие Инквизитора взамен Христа означает отрицание Бога и атеизм. Атеизм, в свою очередь, подразумевает отрицание идеи бессмертия, т. е. веры в бесконечные нравственные начала. Сочетание атеистической идеи с идеей дурной человеческой природы логично приводит к выводу о вседозволенности, который подкрепляется впечатлениями о необузданности человеческих страстей, о праве на любое желание, на своеволие. Наблюдая за собой и окружающими, Иван Федорович заявляет Алеше: «А насчет права, так кто же не имеет права желать?.. К чему же лгать пред собой, когда все люди так живут, а пожалуй, так и не могут иначе жить… В желаниях моих я оставляю за собой полный простор».

В таких умозаключениях писатель уже не мог сочувствовать герою, о чем он говорит устами Алеши, подчеркивая тем самым нравственную несостоятельность концепции его брата. «Как же жить-то будешь? – горестно восклицал Алеша. – С таким адом в груди и в голове разве это возможно?»

Нравственная уязвимость теории подчеркивается и другими приемами. Во-первых, самой манерой ее преподнесения. В данном романе, как и в первом, сообщается о существовании статьи Ивана Федоровича, но дается она в устном изложении автора и его читателей, знаменитая поэма «Великий инквизитор» – тоже. Думается, что в данном случае действуют два мотива. С одной стороны, писатель избрал наиболее доступную форму донесения мысли до читателей, с другой – эта форма вуалирует некоторые недостатки самой мысли. Дело в том, что устное изложение как бы не претендует на абсолютную точность и отчетливость, допускает противоречия, которые возникают будто бы за счет произнесения. Это хорошо подмечает Алеша, стремящийся своими вопросами и репликами уточнить некоторые положения. На это, возможно, и рассчитывает Иван, зная о неясности некоторых положений своей концепции. Но все это означает определенную ее окраску.

Изложение Иваном Федоровичем своих мыслей не предполагает их обсуждения и хотя бы некоторой дискуссии – это тоже ощущает Алеша. Любые его попытки вмешаться, задать вопрос, уточнить услышанное игнорируются Иваном. Ему важно сказать, а не узнать, высказаться, а не дойти до истины. Он подозревает непоследовательность в своих мыслях, но не желает останавливаться и разбираться с помощью других, пока сам верит в них В этом обстоятельстве опять же скрыта оценка сути его мыслей. При таком способе изложения мыслей речь героя превращается в монолог. Монолог довольно стройный, логичный, лишенный эмоциональности, которая была присуща монологам Раскольникова. Это говорит об отсутствии у героя прямых сомнений и нежелании хотя бы самому себе признаться в них.

Сомнения обнажаются в реакциях героя. В ответ на недоумение и тревогу Алеши Иван смеется. Его смех часто выражает ироническое, презрительное, несерьезное отношение к окружающим и к своим мыслям. Это улавливает даже Федор Павлович Карамазов, который говорит: «Чего опять смеешься?»

Еще более показательна реакция окружающих. Стремление неоднократно проговорить свои мысли и таким образом проверить их на слушателях заставляет Ивана Федоровича высказываться и в обычных разговорах – с отцом, Катериной Ивановной, Дмитрием, Смердяковым. Такие беседы позволяют увидеть реакцию на суждения Ивана и отношение к нему как к личности. При этом образованность Ивана никем не подвергается сомнению, а вот его тип мышления воспринимается неоднозначно.

«Иван гимну не верит!» – с горечью констатирует Митя, подтверждая приведенный выше тезис о нелюбви Ивана к ближнему, о его нежелании поверить в благородные порывы и вскрывая тем самым противоречивость и непоследовательность мотивов бунта Ивана. Ракитин, тоже не чуждый подлости, говорит про Ивана: «Сам подлость сознает и сам в подлость лезет». Миусов удивляется тому, что после скандала в монастыре Иван идет на обед к игумену «как ни в чем не бывало». Герой вызывает раздражение и у Катерины Ивановны, укоряющей его в том, что он убедил ее в убийстве отца Митей. Даже Федор Павлович чует что-то не то и говорит, что боится Ивана больше, чем Митю. Но особенно показательны реакции Смердякова, который сначала слишком внимательно слушает Ивана, а в конце издевается над ним за его трусость. Внимание Смердякова к речам Ивана смущает и волнует того больше, чем критические замечания отца Паисия, Алеши, Миусова.

Нравственная оценка героя подается и в форме комментария к его поведению со стороны рассказчика, что очень напоминает изображение Раскольникова. Повествователь подмечает и фиксирует психологические нюансы состояния героя, подчеркивая, в частности, как после собрания в монастыре Иван, садясь в дрожки, «злобно крикнул кучеру», «заодно отпихнул Максимова так, что тот отлетел на сажень», «злобно закричал» на отца, «злобно искривил лицо», «с отвращением понял», «засмеялся» в ответ на горестное восклицание Алеши и т. п. Все это проявления косвенного, предметного психологизма и одновременно способ оценки поведения героя.

Похожая, но несколько другая форма косвенного психологизма проявляется в констатации поступков и состояний героя, не соответствующих его привычному поведению. Этот прием уже знаком по «Преступлению и наказанию». Такая тенденция особенно активизируется к концу романа, т. е. к моменту убийства Федора Карамазова, нарушающего обычное состояние окружающих людей. Весьма заметно отражается это и на Иване. Его поведение становится автоматичным, трудно контролируемым, а состояние неприятным, неуютным для него самого. «Но странное дело, на него напала вдруг тоска нестерпимая и, главное, с каждым шагом, по мере приближения к дому, все более и более нараставшая. Не в тоске была странность, а в том, что Иван Федорович никак не мог определить, в чем тоска состояла… Тоска до тошноты, а определить не в силах, чего хочу. Не думать разве». Косвенный психологизм тут сочетается с прямым. Или: «Что-то ненавистное щемило его душу, точно он собирался мстить кому. Ненавидел он даже Алешу, вспоминая давешний с ним разговор (в трактире), ненавидел очень минутами и себя».

Чем ближе к трагедии, тем больше Иван наталкивается на свои идеи в смердяковском толковании и приближается к прямой нравственной самооценке. Перед отъездом из города Иван впервые признается себе: «Я подлец!». А когда узнает об убийстве, еще сильнее осознает свою причастность к нему. Однако увидеть свою настоящую роль в происшедших событиях ему очень трудно до самого конца, до того момента, когда он появляется в суде с целью фактического признания. Не случайно у него, как и у Раскольникова, начинается поединок с самим собой, поединок между мыслями и их мотивами, мыслями и поступками.

Иван Федорович страдает, мучается, мечется. Его тянет к Смердякову, как Раскольникова к Свидригайлову. Раньше он делился своими мыслями с окружающими – теперь скрывает. Так же как Раскольников, он становится желчным, необщительным, злым. Идя вечером по улице, в раздражении он чуть не убил мужичка, толкнув его изо всех сил. Наконец он заболевает. Болезнь приобретает опасные формы и приводит к галлюцинациям, а затем к потере разума.

Следовательно, и здесь прямо и косвенно вступает в силу психология. Психологическая неуравновешенность сигнализирует о душевном неблагополучии, в основе которого возникшие сомнения в своих мыслях и особенно в идее вседозволенности.

Психология помогает герою ощутить нравственную уязвимость своих мыслей, а нравственная оценка этих мыслей и вытекающих отсюда последствий ведет к осознанию их идейной несостоятельности. При этом ложные стороны концепции Ивана подаются и воспринимаются как результат искренних его заблуждений: он желал помочь людям, подобно герою его легенды Великому инквизитору, и потому изображается в данный момент с сочувствием и жалостью.

Итак, принцип трактовки характера Ивана и его изображения в «Братьях Карамазовых» близок к таковому в «Преступлении и наказании», что обусловлено сходством материала, т. е. характерами героев-идеологов, носителей еще не окончательных идей, и способами подхода к анализу таких характеров, разработанными Достоевским, чтобы проникнуть в «тайну» человека, как писала Е.П. Червинскене.[58]

Ярко очерчена и исследована с завидной придирчивостью личность Дмитрия Федоровича Карамазова. Исследователи не склонны видеть в нем ведущего героя, хотя готовы признать великолепную отделку именно его характера. Заметим, что сама по себе отделка и свидетельствует об особом интересе к нему автора и выделении его в качестве романного героя.

Дмитрий не является антиподом двух названных героев, но введен в роман не просто как один из членов семьи Карамазовых, а как личность, привлекающая своей характерностью и входящая в состав микросреды, представленной в данном романе. В организации микросреды Достоевский отличается от других писателей и тем, что у него не так ощутимо противопоставление характеров, герои высвечивают друг друга, отражаются друг в друге, находят точки соприкосновения, что объясняется опять же многомерным пониманием личности, умением подметить наряду с различиями сходные нравственно-психологические тенденции.

Дмитрий не может быть противопоставлен Ивану, потому что он не идеолог. Зато в его мироощущении активны нравственные начала. Поэтому если при изображении Ивана объектом анализа были мысли и в связи с этим эмоциональные состояния, действия, поступки, помогавшие проникнуть в его нравственный мир, то при изображении Дмитрия предметом внимания становятся в первую очередь поступки и эмоции, а в связи с этим мысли, убеждения, представления. Иван все время думает, Митя живет импульсами и порывами, Иван часто не договаривает, Митя слишком много говорит, навлекая на себя подозрения в убийстве отца почти всех жителей города. Поэтому его характер изображается иначе, чем характер Ивана. Автору не нужно комментировать слова и поступки героя – они открыты, непреднамеренны, не продуманы, очевидны. Собственно психологические реакции проявляются в самих действиях, жестах и, конечно, словах. Обычные диалоги, сопровождающие поступки или представляющие собой его порывы, как правило, идеологически не окрашены.

Серьезные высказывания, преследующие задачу обнажить свой внутренний мир, иногда принимают монологический характер. Таково его излияние перед Алешей, названное автором «Исповедью горячего сердца», а затем и перед другими персонажами – Хохлаковой, Самсоновым, судьями. Речь Дмитрия эмоциональна, экспрессивна, не всегда логична. Вот, например, как начинается его исповедь в саду: «– Чего шепчу? Ах, черт возьми, – крикнул вдруг Дмитрий Федорович самым полным голосом, – да чего же я шепчу? Ну, вот сам видишь, как может выйти вдруг сумбур природы. Я здесь на секрете и стерегу секрет. Объяснение впредь, но понимая, что секрет, я вдруг и говорить стал секретно и шепчу как дурак, тогда как не надо. Идем! Вон куда! До тех пор молчи. Поцеловать тебя хочу!» Или: «Грянула гроза, ударила чума, заразился и заражен доселе, и знаю, что уж все кончено, что ничего другого и никогда не будет. Цикл времен совершен. Вот мое дело. А тогда вдруг как нарочно у меня в кармане, у нищего, очутились три тысячи. Мы отсюда с ней в Мокрое, это двадцать пять отсюда верст, цыган туда добыл, цыганок, шампанского, всех мужиков там шампанским перепоил, всех баб и девок, двинул тысячами. Через три дня гол, но сокол. Ты думал, достиг чего сокол-то? Даже издали не показала. Я говорю тебе: изгиб. У Грушеньки, шельмы, есть такой один изгиб тела, он и на ножке у ней отразился, даже в пальчике-мизинчике на левой ножке отозвался. Видел и целовал, но и только – клянусь!».

Помимо экспрессивности здесь обращает на себя внимание многословность, которая объясняется, во-первых, отсутствием привычки формулировать свои мысли, во-вторых, взволнованным состоянием героя, в-третьих, стремлением доказать окружающим, какие мотивы двигали им и какое большое место занимали в них благие порывы.

Писателю тоже необходимо зафиксировать эти порывы, даже если они еще не реализовались в поступки или убеждения. Говоря об убеждениях применительно к Мите, нужно иметь в виду не идеологические представления (поэтому он носитель своего «голоса», но не «идеи»), а нравственные принципы, присутствие которых является одним их главных признаков личности. При всей своей импульсивности и непредсказуемости Митя все время думает о них, анализируя себя, видя в себе плохое и ища хорошее.

На данном этапе его более всего беспокоит вина перед Катей, желание отдать ей долг и не быть подлецом в ее глазах. Ради этого ему нужны деньги, которые он не возьмет нечестным путем. Требуя их от отца, он исходит из чувства справедливости и сознания того, что отец ему должен по законам имущественных отношений. Беспокоит его и ощущение измены Кате, которую он оставил, встретив Грушеньку. И он принимает все меры, чтобы снять с души этот грех. Ищет деньги, которые истратил («не как вор»!), не считает себя женихом и, наконец, узнав о Грушенькином возлюбленном, принимает решение расстаться с жизнью. Обидев Катю уходом, Митя боится оскорбить ее на следствии, ранив Григория, он жалеет его, благоговеет перед Алешей, тревожится за Грушу. Все это говорит о добрых намерениях и положительных нравственных началах в его душе. Нравственная позиция Мити, во многом, конечно, уязвимая, укрепляется и формой общения его с Алешей в момент исповеди. Монолог Мити сопровождается диалогом, в котором Алеше предоставляется гораздо большее право задавать вопросы, комментировать речь брата, сказать свое слово.

Но в Митином сознании и его поведении есть и другие мотивы, в которых он сам признается и которые, к сожалению, подтверждаются фактами. Например, предлагая молоденькой Кате деньги для отца, он поначалу смеется над ней, отказывает, хотя затем и дает их. Обольщает девицу, не считая нужным сделать ей предложение. Тратит деньги, хотя они чужие. Все это обнаруживает множество противоречий в поступках и мотивах. У Ивана противоречия в мыслях, идеях и взглядах отражались в противоречиях нравственно-психологических, у Мити это противоречия в поведении, настроении, а отсюда – в нравственной позиции. Поэтому не удивительно, что Иван его «гимну не верит», а весь город убежден, что именно Митя убил Федора Павловича. Сам же герой, крича об убийстве, по-настоящему убить и не хочет, и не сможет, а если убил бы, то в состоянии аффекта и тут же покаялся бы – и судьям не пришлось бы так долго искать убийцу.

Свои принципы понимания личности Достоевский демонстрирует и на других персонажах, окружающих героев и входящих в сферу их жизнедеятельности, в том числе и на детях. У всех сложные противоречивые характеры: Катерина Ивановна то целует Грушеньку, то грозит ей плетью, то плачет с ней, то кинжал в сердце готова вонзить, то защищает Митю, то предает его; Лиза прямо признается в своей непоследовательности; мальчики оказываются и жестокими и добрыми; Снегирев то унижается, то гордыню проявляет; даже Федор Павлович Карамазов и «зол и сентиментален». Для доказательства этого тезиса можно воспроизвести по крайней мере треть эпизодов романа.

А все лишний раз подтверждает мысль, во-первых, о присутствии личностного начала во многих людях, а не только в избранных; во-вторых, о сложности личностной структуры любого человека; в-третьих, о необходимости знания такой сложности для тех, кто так или иначе причастен к решению социальных и этических проблем.

Указанные особенности неоднократно привлекали внимание исследователей (Н.М. Чирков, М.М. Гиршман, А.А. Белкин, Ю.В. Манн, Г.М. Фриндлендер, Э.А. Полоцкая, В.Д. Днепров, Л. И. Сараскина)[59]. Подмечая противоречия в характерах героев, Белкин объяснял их раздвоением личности, Полоцкая – многомотивностью поведения. Чирков, обозначив увиденные им противоречия как парадоксы, добавил, что это могут быть парадоксы страсти, парадоксы чувства, парадоксы человеческой психики. Характер самих противоречий большей частью мотивировался антиномией социального и антисоциального в герое: «История преступления Раскольникова – это история предельного обострения и социального и антисоциального чувства в человеке. По поводу «Бесов»: «Писатель вновь вскрывает повторяемое в каждом романе темное, инстинктивное, антисоциальное в человеке». В «Братьях Карамазовых» Достоевский вскрывает неумолимые противоречия, коренную для его мира антиномию социального и антисоциального в человеке». Многократное повторение данной мысли говорит о ее значимости и о необходимости учета в любом исследовании.

Подобный аспект как существенный в понимании личности отметил Днепров в книге, посвященной анализу внутреннего мира героев Достоевского. Ученый еще категоричнее утверждает: «Достоевский подходит к человеку не со стороны простоты, а со стороны сложности… Писатель находится в оппозиции к идее простоты». Обнажая и выявляя противоречия в сознании героев и их поведении, Днепров исследует качественный характер этих противоречий, показывая, что в одних случаях они являются показателем нравственной многосоставности, когда доброе не исключает злое; в других – психологической сложности, в частности соединения сознательного и неосознанного, когда в поведении и настроении возникают неожиданности («вдруг»), при этом неосознанное обусловливается не только сексуальными мотивами, как у Фрейда. Как подчеркивает исследователь, на примере героев Достоевского можно наблюдать разные формы сознания и разные стадии бессознательного. Словом, внимательный взгляд может увидеть у Достоевского чрезвычайно разнообразные грани внутреннего мира личности, знание которых необходимо сегодня. Отсюда характер психологизма, который Днепров называет угадывающим, умозаключающим. Отсюда же потребность в аналитическом подходе к рассмотрению героев.

Глубокий анализ подобных особенностей на стилевом уровне позволяет Гиршману уточнить и определить их как «сосуществование и совмещение противоположностей» или «соединение и несоединимость предельных противоположностей». Совмещение предполагает, с одной стороны, противопоставление, с другой – «принципиальное двуединство», предельное напряжение противоречий, но не их разрешение. Причины такого явления кроются, по мнению ученого, в «кризисной структуре человеческого сознания», в «коренной ситуации самой жизни», «во всеобщей трагедии человеческого бытия и человеческого сознания», как их воспринимает Достоевский. Итак, многие исследователи задумывались над специфическими качествами личностного мира в романах Достоевского и по-своему трактовали их.

Продолжая основной ход нашей мысли, напомним, что в предшествующем анализе мы тоже пытались объяснить и интерпретировать те сложности и противоречия, которые поражают в героях Достоевского, но не ради поиска самих этих противоречий, а ради выяснения того, насколько они влияют на тип личности, на ее отношения с миром, на характер ситуации и тем самым на структуру романа.

Очевидно, стоит еще раз подчеркнуть их многообразие и напомнить, что мы находим противоречия не только между социальным и антисоциальным, но также в мыслях и идеях героев, в их нравственном складе, противоречия между идеями и нравственностью, между мыслями и действиями, между нравственно окрашенными представлениями и психологическими порывами.

Результаты такого анализа приобретают теоретический смысл, подтверждая необходимость аналитически дифференцированного подхода к рассмотрению личности в произведениях Достоевского и в романах вообще, а также учета реальной сложности человеческой личности, исследование которой в художественном творчестве отличается от научного, но, по словам В.Д. Днепрова, «во многих случаях обладает не меньшей силой доказательности», чем в научных сочинениях, благодаря чему его результаты могут быть использованы для дальнейшего построения теории личности вообще, особенно если учесть, что в последнее время открытия и обобщения нередко рождаются на стыке различных областей знания.

Во всех отмеченных особенностях видится еще одна грань новаторства Достоевского в сфере освоения романа, но она тоже соотносится с традицией, наметившейся ранее и продолженной впоследствии. Что касается предшествующего опыта, то о Пушкине уже говорилось словами Благого. Если иметь в виду последующий опыт русской литературы, то любопытны наблюдения Есина[60] над творчеством Чехова, у которого тоже воспроизводятся всякие неожиданности, т. е. мысли и поступки, возникающие «почему-то», «как-то вдруг», что свидетельствует о существовании и у него того подхода к личности, который был возведен в принцип Достоевским.

Размышления о структуре личности и ее понимании Достоевским с еще большей необходимостью подводят к рассуждениям о роли монологизма и его качестве в романах писателя. Разговор на эту тему невозможен без учета позиции Бахтина, чьи идеи неоднократно подвергались критическому осмыслению со стороны ряда ученых – Г.Н. Поспелова, Л. Шубина, В.Д. Днепрова, Г.М. Фридлендера, Д.Д. Благого, Д. Кираи, В.Е. Ветловской и др. При этом многие оспаривали получившую у нас за последнее время широкую популярность концепцию «полифонизма» – «многоголосия». Оспаривали по-разному.

Как уже отмечалось, венгерский ученый Д. Кираи полемизирует с концепцией полифонизма в теоретическом плане, основываясь на анализе эпической структуры романа и доказывая, что без дистанции между видением мира героями и авторским видением вообще не может быть эпики. «Стендаль и Бальзак, Толстой и Достоевский выработали классические формы эпического мышления о действительности, романического анализа тех общественных процессов, которые составляют предмет изображения в романе»[61]. Возражая против идеи «незавершенности как принципа сталкивания идеи и идеалов героев, диалогичности их сознания», а также «незавершенности с точки зрения авторского освещения этих идей и идеалов», Д. Кираи подчеркивал, что завершенность насыщена нравственными выводами для самих героев и для читателя.

Ветловская, следуя по пути историко-литературного анализа и имея в виду влиятельность идеи Бахтина о полифонизме романа Достоевского, в названной выше книге категорично заявляет: «Анализ «Братьев Карамазовых» эту мысль исследователя опровергает» и доказывает свой тезис подробнейшим рассмотрением данного романа. Вместе с тем надо заметить, что идея полифонизма (или многоголосия) активно живет в сознании литературоведов и критиков, не всегда воспринимаемая по Бахтину.

Это обстоятельство, а главное, само творчество Достоевского заставляют еще раз подчеркнуть, что его романы при всем их новаторстве продолжают в этом плане традиции европейской литературы и развивают монологические тенденции, которые не противоречат диалогическим, хотя проявляются здесь своеобразнее, чем в произведениях других писателей.

Если под монологизмом понимать «завершенность», то это неотъемлемое качество романов Достоевского. Ведь завершенность означает приведение героев к какому-то итогу нравственно-философского, идеологического, психологического характера, возможность которого угадана автором и осознана как результат внутреннего развития на том этапе жизни героя, который изображен в романе.

Показателями такой завершенности становятся кульминационные моменты в развитии сознания героев, когда у них возникают сомнения в правомерности своей нравственной или идеологической позиции, что приводит подчас к изменениям, хотя и не окончательным в нравственно-идеологических представлениях. Этим качеством герои Достоевского порой отличаются от героев Толстого и Тургенева, которые чаще «растут», постепенно вырабатывая свою концепцию жизни, все более авторитетную в глазах их самих и автора. Но и в их судьбах бывают периоды остановок, движения вспять и в сторону, моменты кризисов.

Герои Достоевского большей частью, за исключением Аркадия («Подросток»), появляются на страницах романа взрослыми, сложившимися, носителями готовой концепции или жизненной позиции. Такими же, впрочем, являются Онегин и Печорин, Базаров и Лаврецкий. Разница в том, что концепции героев Достоевского, идейные и нравственные, содержат в себе много заблуждений, которые героям приходится осознавать на наших глазах. Приметами такого осознания и являются кульминационные точки.

Примером кульминаций в жизни Раскольникова можно считать его визит к Соне и его желание высказаться и увидеть ее реакцию, посещение Свидригайлова, явку в полицию и в конце концов отказ от своей гордости, озлобления, индивидуализма. В судьбе Ивана Карамазова особую роль сыграли его разговоры со Смердяковым перед отъездом из города, визиты к нему же по возвращении, решение сказать все, что он знает и думает об убийстве отца.

Жизнь Мити вся наполнена кульминациями, когда он размышляет о своей жизненной позиции. Не случайно А. Ковач называет роман Достоевского романом-прозрением. Прозрение героев происходит большей частью на нравственно-психологическом уровне, означая нравственную самооценку поведения и мыслей и поворот к переоценке и уточнению своих идей, к поискам убедительной идеологической позиции.

Нравственные критерии, требующие доосмысления и уточнения жизненной и идеологической позиции, очевидно, таят нечто субстанциональное, ибо чувство добра, справедливости, истины (нравственной, философской, психологической) содержит в себе надличные начала, которые можно возвести в ранг общезначимых, авторитетных. Эти чувства у героев Достоевского часто сочетаются с противоположными и спрятаны в тайниках души. Принято считать, что в глубине психики таится что-то плохое, ненужное и потому «тайное». Достоевский доказывает, что там есть и доброе, светлое, его можно извлечь из глубин сознания и даже подсознания, хотя это и трудно. Эти возможности реализуются иногда болезненно, приводят к психологическим и даже необратимым катастрофам, как у Ивана Карамазова, но сами катастрофы – сигнал того, что сознание сложно, неоднородно, потенциально богато и нравственно сильно.

Что провоцирует героев на эти поиски и страдания? Прежде всего обстоятельства жизни и желание мыслить. Это дает основание критикам расценивать героев с их голосами-сознаниями как самостоятельных субъектов, а структуру романа Достоевского – исключительно как диалогическую или полифоническую. На деле за всем этим стоит автор, лучше всех своих героев знающий человеческую природу и мотивы поведения людей. Его внешнее отсутствие во многих романах – только форма внутреннего присутствия. Не вдаваясь в пространные суждения, сошлемся еще раз на убедительное суждение Днепрова: «Подчеркнутая неотделенность точки зрения автора от мнений его вымышленного повествователя создает впечатление отсутствия авторского голоса в романе и она же вскрывает условность использованного здесь приема. Поручив повествование рассказчику, живущему среди героев и заинтересованному в их судьбах, но отказавшись в то же время идейно с ним разделиться, автор добивается художественного эффекта, оставаясь при этом ничуть не менее тенденциозным, чем если бы вел рассказ от своего лица».[62]

Таким образом, своеобразные романы Достоевского, по крайней мере первый и последний, содержат монологическое начало, предпосылкой которого служит неизменное стремление данного жанра продемонстрировать судьбы героев в их завершенности, в какой бы то ни было форме.

Все сказанное по поводу ситуативных качеств, психологизма, монологизма романов Достоевского позволяет заключить, что под влиянием его творчества в русской литературе XIX века сложился еще один вид романа, очень необычный и весьма продуктивный, который будет замечен и высоко оценен зарубежными художниками.

§ 5. «Война и мир» Л.Н. Толстого

Жанровый облик русской литературы нельзя осознать, не приняв во внимание и не рассмотрев «Войну и мир», главное сочинение еще одного титана нашей литературы Л.Н. Толстого.

По словам Габриеля Гарсия Маркеса, «“Война и мир” – самый великий роман, который был написан во все времена». Можно было бы привести еще много суждений подобного рода, принадлежащих известным мыслителям и писателям девятнадцатого и двадцатого веков. Л.Н. Толстой в свое время тоже ощущал себя новатором и, размышляя над жанром своего сочинения, писал: «Что такое «Война и мир»? Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника, «Война и мир» есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось».[63]

Между тем основу целостной конструкции «Войны и мира» составляет именно романное начало, которое в третьем и четвертом томах дополняется началом эпопейным, в силу чего в последние пятьдесят лет это произведение называют романом-эпопеей, но причины такого наименования объясняют по-разному. К анализу этого произведения обращались многие исследователи, акцентируя внимание на разных аспектах его содержания и формы[64]. При этом важнейшими и основополагающими качествами его в большинстве случаев признаются широта, объем, масштабность изображаемой жизни, что и представляется основанием для отнесения его к жанру эпопеи. Постараемся еще раз посмотреть, откуда проистекают указанные особенности и насколько они связаны с той или иной жанровой ориентацией.

К середине XIX века в литературе были освоены разные вариации романной ситуации, о чем свидетельствуют произведения Констана, Стендаля, Пушкина, Лермонтова, Тургенева и Достоевского. При этом почти во всех случаях романная ситуация представляется весьма очевидной благодаря сосредоточенности внимания на судьбе главных героев, конечно, погруженных в определенную среду. Но столь масштабного изображения общества в период войны и мира, какое было задумано Толстым, еще не встречалось. Возможно, это обстоятельство и заставило писателя усомниться в принадлежности своего сочинения к романной традиции. Что дает анализ структуры этого произведения?

В центре внимания автора, а значит, и в центре сюжета, судьба пятерых героев – Андрея Болконского, Пьера Безухова, Наташи Ростовой, Марьи Болконской и Николая Ростова. А всего в «Войне и мире» более 500 персонажей, которые с разной степенью полноты обрисованы автором. Как известно, первый том «Войны и мира» начинается с вечера у фрейлины Анны Павловны Шерер, где присутствуют Болконский и Безухов, а в седьмой главе читатель попадает в дом Ростовых, где празднуют именины Наташи и ее матери. Первая встреча с героями происходит в июле 1805 года, расставание с Болконским – в 1812 году, с остальными из названных персонажей – спустя семь лет после окончания войны двенадцатого года. Следовательно, повествование об их судьбах занимает около пятнадцати лет и масштабность событий в первую очередь определяется временем. Время же обусловливается романным замыслом, т. е. толстовским пониманием личности и возможностей ее становления, осознанного обретения ею своего «я» и своего места в жизни.

Что касается массы героев, включая Анну Павловну Шерер, Элен Курагину-Безухову, князя Василия, даже таких симпатичных писателю героев, как старшие Ростовы или их родственница Марья Дмитриевна Ахросимова, то Толстой убежден, что в их внутреннем мире, сознании и бытовом укладе из года в год принципиально ничего не меняется. Но для раскрытия образов Пьера и Андрея требуется время, хотя с самого начала очевидно, что они отличаются от окружающих.

Князь Андрей – человек мыслящий, думающий, стремящийся к реализации своих личностных данных. В нем есть элементы тщеславия, но он всегда озабочен чем-то серьезным, будь то военные действия, работа в комиссии Сперанского или исполнение роли помещика-хозяина. Во время заграничных походов он запасается книгами, во время жизни в поместье (после ранения) столько читает, что оказывается более осведомленным, чем его петербургские знакомые. Его уход из штаба с должности адъютанта Кутузова в 12-м году вызван пониманием того, что он будет нужнее и полезнее в полку, рядом с солдатами. Привычка наблюдать и распознавать людей, в чем он очень близок Печорину, объясняет его внимание к Пьеру: «Ты мне дорог, особенно потому, что ты один живой человек среди всего нашего света». Поэтому он ласково и нежно обращается к Пьеру на приеме, приглашает его домой, позволяет ему чувствовать себя в своем доме свободнее, чем своей жене Лизе, которую считает одной из лучших женщин своего круга, a главное, ведет с Пьером непринужденный и откровенный разговор о нем самом, о Бонапарте, о светском обществе.

Пьеру гораздо труднее в этой жизни. У него не было семьи, он ощущал себя незаконнорожденным сыном, князь Василий привлекал его в среду золотой молодежи, затем в объятия своей холодной, расчетливой дочери Элен. В двадцать лет преодолевать возникающие соблазны светской жизни весьма не просто. Однако его умственные потребности и нравственные возможности получают награду в виде дружбы с князем Андреем, а затем заставляют откликнуться на приглашение Баздеева вступить в масонскую ложу, чтобы почувствовать себя полезным. Желание помогать другим всегда присутствует в душе Пьера. Он морально помогает Наташе после ее разрыва с князем Андреем, он спасает ребенка во время пожара Москвы, он решает взять на себя миссию убить Наполеона, а попав в плен, стойко выносит все тяготы и невзгоды, учась у Каратаева спокойствию и незлобивости и помогая ему.

На долю Пьера выпало немало испытаний. Он ощутил дыхание смерти на Ново-Девичьем поле, пережил плен, когда голодный и босой шел по мерзлой земле, видел смерть и французов, и русских, и своего друга Каратаева, а в конце – юного Пети Ростова. Ко всему этому, вероятно, прибавились наблюдения над поведением высших слоев русского общества после войны, что укрепило его в мысли о неотвратимости перемен и необходимости своего участия в них. Поэтому через семь лет после окончания воины мы застаем его приехавшим из Петербурга в Отрадное, очевидно, после встречи с единомышленниками, озабоченным судьбами России, В последние годы Пьер по-прежнему вызывает любовь и симпатии самых разных людей – Наташи, родственников и особенно Николеньки Болконского. Для осознания своей роли и своего назначения, по замыслу Толстого, ему потребовалось 15 лет.

Ореолом симпатии окружена и Наташа Ростова. Князь Андрей сразу выделяет ее среди светских барышень своего круга, отмечая про себя, что ее родители не представляют, каким сокровищем они обладают. Ее отличают простота, естественность, умение реагировать на чужую боль, готовность помочь окружающим, будь то раненые солдаты, умирающий князь Андрей, убитая горем мать, потерявшая Петю, огорченный своим проступком брат Николай и т. п. Не случайно Пьер с самого начала испытывает к ней серьезное чувство, которое называет романтической любовью.

Наташа тоже пережила достаточно много – обретение и потерю Болконского, смерть отца, брата, лишения военного времени, разорение семьи. Поэтому встреча с Пьером после войны – это награда и ей, и ему за перенесенные страдания. В Наташе начала и конца романа немало общего. Ее погруженность в свою семью, переживания за детей, даже внешние перемены – результат не безразличия к жизни, а осознание своей новой роли на данном этапе – роли матери и жены, разделяющей переживания своего мужа. Судя по последней сцене, когда Наташа и Пьер остаются вдвоем, они очень близки духовно, ибо он рассказывает ей о своих делах в Петербурге, чувствуя, что она понимает его. Так что если в юности Наташа, не понимая того, была не похожа на окружающих, в том числе на своих сестер (родную Веру и двоюродную Соню), то и теперь она отличается от светских женщин, более всего озабоченных успехами в обществе.

Таким образом, временная дистанция, необходимая для изображения главных героев, и предопределяет сроки действия. Помимо длительности действия, обращает на себя внимание характер течения времени. Заметно, что Толстой не только избегает, но фактически не признает экстремальных ситуаций. В первых двух томах излагаются события семи лет (1805—середина 1812), в ходе которых преобладает ровное течение времени, что сопровождается постоянным указанием на дату того или иного эпизода. В романе даты называются 95 раз, в том числе в первых двух томах 50 раз, в третьем и четвертом – 45. Но цифра 50 относится к семи годам, а цифра 45 – фактически к одному году. Значит, в конце время как бы сгущается: в 1812 году даты называются в 40 случаях, в 1813, 1814 и 1820 – в пяти. Если не называется число, месяц и время года, то сообщается: на другой день, через столько-то недель, спустя три дня и т. п. Это не только увеличивает ощущение достоверности изображаемого, но и возможность включения событий в историческое время, при этом переплетение романного и исторического времени почти не заметно, но очень значимо.

Особенности избираемого места действия тоже свидетельствуют о преобладании романного начала, ибо место действия – это в первую очередь место пребывания главных героев: князя Андрея и Николая Ростова в разных точках Европы, Пьера – в поездках по России, в Можайске, Бородине; Ростовых и Болконских – в Москве, Петербурге, имениях, а также в Мытищах, Посаде, Ярославле, Воронеже и т. д.

Помимо того, что формирование и реализация личностных качеств героев требует времени, для Толстого очень важно, что их жизнь протекает в окружении людей и общении с ними. Ближайшее окружение – это семья. И хотя Толстой говорил, что при написании «Войны и мира» любил мысль народную, а при создании «Анны Карениной» – мысль семейную, несомненно, что и здесь еще в большей степени просматривается как весьма значимая «мысль семейная», тем более что в 10—20-е годы XIX века место и роль семьи, вероятно, воспринимались в дворянском обществе иначе, чем в 60—70-е годы.

Принадлежность к определенному типу семьи и укорененность в ней – очень важный фактор в формировании индивида как личности. Наиболее благоприятные в этом плане условия сложились для князя Андрея и княжны Марьи. Суровая атмосфера быта в Лысых горах, постоянная привычка к занятиям, введенная старым князем, заложили в Андрее стремление к серьезным делам. Вполне понятно, что в 1805 году он отправляется в действующую армию; разочаровавшись в военной службе после Аустерлица возвращается к семье и поселяется недалеко от Лысых Гор; затем, пережив кризис, едет в Петербург для работы в комиссии по выработке законов.

Княжна Марья – достойная сестра своего брата. Ее муж Николай впоследствии будет восхищаться ее духовным обликом, хотя сам не склонен к духовно насыщенной жизни. Княжна Марья, выросшая и сформировавшаяся при жизни отца, глубоко нравственна, образованна. Суровость быта и нравственное давление отца не повлияли на ее добрые отношения с Андреем. Андрей, будучи в мрачном настроении во время житья в Богучарове и посещения его Пьером, бережно и любовно относится к сестре и ее дружбе с богомольцами, а также к сыну Николушке. Андрей во многом понимает и своего отца, старого князя Болконского. Словом, при всей его самостоятельности и независимости он, как и княжна Марья, глубокими корнями связан с родом Болконских.

Столь же глубоко связана и Наташа с родной семьей. Мир семьи Ростовых – это мир любви, искренности, простоты, естественности. Здесь, в отличие от петербургских салонов, не придают чрезвычайного значения ритуалу и положению гостей, помогают, чем могут: деньгами Анне Михайловне Друбецкой, подводами – раненым. Хотя ограничения есть и в этой семье: Соня вынуждена отказаться от Николая. Кроме того, и в этой семье не все одинаковы, очевидно, в силу природных данных. Более всего не похожа на остальных старшая дочь Вера. Что касается Николая, то он несколько отличается от Наташи и особенно заметно от Андрея и Пьера. Из университета Николай идет на военную службу и чувствует себя очень хорошо в Павлодарском полку, где все следует, как заведено, и не требуется много думать. Но он верен службе, верен государю, восхищен встречами с ним. При этом Николай честен, благороден, горд. Он не ищет, как Борис Друбецкой, богатой невесты и не желает жениться без любви. Он готов, как и Наташа, помочь Денисову, выручает из беды княжну Марью, заботится о матери. Все это в значительной мере следование семейным традициям. Не случайно в конце 10-х годов, при всем несогласии с идеями Пьера, он хочет, чтобы Безуховы подолгу гостили в его имении.

Семья составляет для главных героев своеобразную микросреду. Помимо семьи те же лица связаны с более широким кругом людей: Андрей и Николай – с военной средой, хотя реакции каждого из них на эту среду очень разные; Пьер – с массой москвичей и петербуржцев; старый князь Болконский и граф Ростов – с провинциальными кругами. Благодаря этому русское общество 1805—1812 годов обрисовано с предельной полнотой и обстоятельностью. Понятие «энциклопедия русской жизни», примененное Белинским к «Евгению Онегину», еще в большей мере относится к «Войне и миру».

Вовлечение в повествование событий и обстоятельств 1812 года необыкновенно расширяет пространственные рамки повествования, а время, как уже замечено, здесь сгущается, концентрируется, насыщается событиями непосредственно исторической значимости. Пространство расширяется за счет изображения военных баталий и связанных с этим передвижений войск, штаба Кутузова, горящей Москвы, оставленной русскими и заполненной французами, партизанских отрядов. В этот период действие не всегда связано с пребыванием в том или ином месте главных героев, ибо основной задачей становится изображение России в тот момент, который Гегель назвал бы героическим состоянием мира, когда решаются судьбы страны и отдельных людей. Однако романные герои остаются в центре событий: князь Андрей на Бородинском поле, Пьер сначала там же, а затем в Москве и в плену, Николай в своем отряде, Наташа вместе с отцом помогает солдатам, даже пятнадцатилетний Петя воюет в отряде Денисова. Поэтому произведение, не утрачивая качеств романа, приобретает качества эпопеи. В силу этого и пространственно-временная организация не меняется, а обогащается, в эпилоге возвращая действующих лиц из героического в романный мир. Следовательно, в целом обозначение жанра всего произведения как роман-эпопея совершенно оправдано.

Указанные жанровые особенности порождают принципы изображения, определяющие стиль Толстого, в наибольшей степени проявившийся в «Войне и мире». Впечатление широты, масштабности, полноты картины мира, воссозданной писателем, достигается в первую очередь характером предметной изобразительности, т. е. умением выпукло, зримо передать внешний облик героев, место действия, будь то дом, пейзаж, поле боя, заседание совета или штаба и т. п. Это качество, по-видимому, и называют пластичностью, свойственной скульптуре как виду искусства. Для восприятия толстовских картин не нужно много воображения, настолько «наглядно» изображено в слове все происходящее. Это можно подтвердить массой примеров. Стоит вспомнить картины поместной жизни в Лысых Горах, Богучарове, Отрадном, в имении дядюшки Ростовых, а также сцены московского и петербургского быта, а во время войны – и воронежского, когда встретились Николай Ростов и княжна Марья. Под бытом следует понимать и семейный, и общественный уклад. При этом Толстой воспроизводит не только и не столько интерьеры, убранство домов, как любил делать Гоголь, сколько поведение людей, пребывающих в стенах загородных или столичных домов, на улицах Москвы и на полях сражений. Великолепно описание именин в доме Ростовых, сборов на бал Наташи и Сони, сцен охоты, видов трапезы в разных семьях, в частности чинных обедов в доме Болконских и непринужденных праздников в доме Ростовых.

Толстой был мастером живописания «коллективных сцен», т. е. всякого рода балов, приемов, раутов, баталий. В этих развернутых сценах, с одной стороны, вырисовываются характеры действующих лиц, с другой – передается атмосфера того или иного крута или сообщества. Напомним еще раз вечер у фрейлины Шерер, прием в Английском клубе с участием князя Багратиона, бал в Вильно накануне начала войны, бал, где Наташа познакомилась с Андреем Болконским, заседания в штабе Кутузова, эпизоды Бородинского сражения и т. д. Показателен, например, фрагмент описания петербургского бала (первого бала Наташи), который отмечен посещением царственной особы: «Вдруг все зашевелилось, толпа заговорила, опять раздвинулась, и между двух расступившихся рядов, при звуках заигравшей музыки, вошел государь. За ним шли хозяин и хозяйка. Государь шел быстро, кланяясь направо и налево… Музыканты играли польский, известный тогда по словам, сочиненным на него. Слова эти начинались: Александр, Елизавета, восхищаете вы нас. Государь прошел в гостиную, толпа хлынула к дверям; несколько лиц с изменившимися выражениями прошли туда и назад. Толпа опять отхлынула от дверей гостиной, в которой показался государь. Какой-то молодой человек с растерянным видом наступал на дам, прося их посторониться. Некоторые дамы, портя свои туалеты, теснились вперед. Мужчины стали подходить к дамам и строиться в пары польского». Этот эпизод является, конечно, моментом сюжета, т. е. действия, но смысл его в передаче именно атмосферы празднества.

Помимо виртуозного изображения реалий Л.Н. Толстой был непревзойден в изображении внутреннего мира персонажей. Несколькими штрихами он умел передать состояние любого действующего лица, но основная заслуга его заключалась в анализе и воспроизведении субъективного мира романных героев, который требовал особого внимания и соответствующих способов изображения. Что касается массы персонажей, даже таких, как граф Ростов и его жена или князь Василий и его дочь Элен, их психология не требует пристального анализа. Например, поведение Элен и даже выражение ее лица до замужества целиком и полностью зависят от того, каковы они у Анны Павловны Шерер, а мысли самой Шерер и князя Василия Курагина – от того, что говорят при дворе. Поэтому князь Василий может в течение дня менять свое мнение, в том числе о назначении Кутузова на должность главнокомандующего.

Главные герои вызывают совсем иное отношение, и для создания их образов понадобились различные формы психологического анализа. Психологизм подразумевает знание хода мыслей и чувств героев, мотивов их поведения и поступков, а главное, способность воспроизвести все это убедительно для читателя. Психологизм Толстого, как правило, сопоставляют с психологизмом Тургенева и особенно Достоевского. Размышляя о героях Тургенева, один из исследователей заметил, что на «построение характеров доминирующих героев идет самый сложный многосоставный материал». Это может быть отнесено и к романным героям Толстого. Что касается Достоевского, то его манера отличается от психологической манеры Толстого. В романах Достоевского психологизм явный, отчетливый, почти навязчивый, а у Толстого подчас незаметный. Он может быть прямым и косвенным, когда состояние героя передается через внешность, жесты, манеры, мимику и поступки. Таким психологизмом проникнут весь роман, доказательством чему могут служить многочисленные эпизоды, воссоздающие, например, волнение Наташи перед балом, на балу, перед объяснением с Болконским, после известия о его ранении и присутствии в обозе раненых и москвичей, уезжающих из города; или тревоги родителей, в частности графини Ростовой, за ту же Наташу, за Петю, Анны Михайловны Друбецкой – за своего сына; страх Николая Ростова во время одного из сражений в Европе; негодование Андрея Болконского при виде беспорядка в русской армии в том же 1805 году; переживания Кутузова за исход Бородинского сражения, а еще более – за дальнейший ход событий и необходимость сохранения армии при изгнании французов из России.

Психологически выразительны портреты героев, например, Андрея Болконского, когда он, покинув Петербург, приехал под начало Кутузова и ощутил себя нужным в военном деле: «В выражении его лица, в походке не было заметно прежнего притворства, усталости и лени; он имел вид человека, занятого делом, приятным и интересным. Лицо его выражало больше довольства собой и окружающими; улыбка и взгляд были веселее и привлекательнее».

Прямой психологизм тоже в подавляющем большинстве случаев обнаруживается при изображении романного типа героев и является там, где непосредственно словами передается их состояние. Своеобразие такого психологизма Толстого заключается в сочетании и сопряжении мыслей и настроений, выраженных в прямой речи героя, с мыслями и состояниями, переданными в форме косвенной или несобственно-прямой речи, а также с комментариями повествователя-автора и его рассказом о происходящих событиях. Взаимодействие этих пластов речи во многом определяет специфику словесной организации текста романа, а вместе с тем его нарративной структуры.

Прямая речь выступает в разных формах высказываний – диалогах, монологах, отдельных репликах персонажей. Диалоги тоже разные: они могут содержать беседы на темы повседневной жизни или обмен мнениями по идейно-нравственным вопросам. Таковы диалоги Пьера и Андрея во время их встречи в Петербурге в доме Болконского или в Богучарове, а также диалог-спор Пьера и Николая Ростова в конце романа о том, что нужно России. Но наиболее репрезентативна с точки зрения психологической характеристики героев монологическая форма речи, обращенная, как правило, к самому себе. У Николая она возникает в моменты особых волнений и потому весьма эмоциональна: «Что же это? Я не подвигаюсь? – Я упал, я убит… Нет, я ранен, и лошадь убита… Где, с какой стороны была та черта, которая так резко отделяла два войска?» – спрашивал он себя и не мог ответить. «Уже не дурное ли что-нибудь случилось со мною? Бывают ли такие случаи, и что надо делать в таких случаях?» Или: «Шестьсот рублей, туз, угол, девятка… отыграться невозможно!…И как бы весело было дома… Валет на пе… это не может быть! И зачем же он это делает со мной?..» У Наташи монологическая речь то более, то менее эмоциональна. Вот пример более экспрессивной речи: «Неужели это я, та девочка-ребенок (так все говорили обо мне), неужели я теперь с этой минуты жена, равная этого чужого, милого, умного человека, уважаемого даже отцом моим? Неужели это правда? Неужели правда, что теперь нельзя уже шутить жизнию, теперь уж я большая, теперь уж лежит на мне ответственность за всякое мое дело и слово?

Да, что он спросил у меня?» Размышления князя Андрея, возникающие по разным поводам, личным и общественным, более спокойны и логичны: «Да, это добрые, славные люди, не понимающие ни на волос того сокровища, которое они имеют в Наташе; но добрые люди, которые составляют наилучший фон для того, чтобы на нем отделялась эта особенно поэтическая, переполненная жизни, прелести девушка!» Пьер тоже в разной степени эмоционален, в зависимости от ситуации и темы его раздумий: «Да, он очень красив (о Долохове), я знаю его. Для него была бы особенная прелесть в том, чтобы осрамить мое имя и посмеяться надо мной, именно потому, что я хлопотал за него и призрел его, помог ему. Я знаю, я понимаю, какую соль это в его глазах должно придавать его обману, ежели бы это была правда. Да, ежели бы это была правда; но я не верю, не имею права и не могу верить». Примеров подобного рода может быть приведено очень много, ибо в романе широко представлена прямая речь героев в ее монологическом выражении.

Специфическая особенность манеры Толстого состоит в том, что, стремясь как можно полнее и яснее представить внутренний мир главных героев и не перегружать текст прямой речью и кавычками, он прибегает к передаче ее в форме косвенной и несобственно-прямой речи. «Пьер думал о том, что князь Андрей несчастлив, что он заблуждается, что он не знает истинного света и что Пьер должен прийти на помощь ему, просветить и поднять его», – таковы выраженные в косвенной речи мысли Пьера во время их свидания в Богучарове после ухода князя Андрея из армии и полного разочарования в военной службе, точнее, в военной среде. «После Аустерлица!…Нет, покорно благодарю, я дал себе слово, что служить в действующей русской армии я не буду. И не буду. Ежели бы Бонапарте стоял тут, у Смоленска, угрожая Лысым Горам, и тогда я не стал бы служить в русской армии», – вот пример отражения эмоционально взволнованного состояния Болконского в прямой речи.

Несобственно-прямая речь более сложна и трудна для анализа, так как здесь умственно-психологическое состояние героев передается словами автора, сохраняя при этом особенности речи героя. НА. Кожевникова замечает, что в «Войне и мире» на первом месте стоят внутренние монологи, переданные прямой речью… в «Анне Карениной» эти две формы сосуществуют»[65]. При сравнении двух романов, возможно, и рождается такое умозаключение, но в «Войне и мире» тоже очень много случаев использования несобственно-прямой речи. В таких случаях взаимопроникновение голосов героя и автора, в частности вступление авторского голоса, становится более заметным. Вот один из примеров: «Он (князь Андрей) посмотрел на поющую Наташу, и в душе его произошло что-то новое и счастливое. Он был счастлив и ему вместе с тем было грустно. Ему решительно не о чем было плакать, но он готов был плакать. О чем? О прежней любви? О маленькой княгине? О своих разочарованиях? О своих надеждах на будущее? Да и нет».

Замечательная особенность манеры Толстого заключается в умении незаметно и органично переходить от передачи прямой речи к косвенной, затем к несобственно-прямой и обратно: «Он (Болконский) знал, что завтрашнее сражение должно быть самое страшное изо всех тех, в которых он участвовал, и возможность смерти в первый раз в его жизни…почти с достоверностью, просто и ужасно, представилась ему. И с высоты этого представления…вся жизнь представилась ему волшебным фонарем, в который он долго смотрел сквозь стекло и при искусственном освещении. Теперь он увидел вдруг, без стекла, при ярком дневном свете, эти дурно намалеванные картины. «Да, да, вот они те волновавшие и восхищавшие и мучившие меня ложные образы, – говорил он себе, перебирая в своем воображении главные картины своего волшебного фонаря жизни, глядя теперь на них при этом холодном белом свете дня – ясной мысли о смерти. – Вот они, эти грубо намалеванные фигуры, которые представлялись чем-то прекрасным и таинственным. Слава, общественное благо, любовь к женщине, самое отечество…И все это так просто, бледно и грубо при холодном белом свете того утра, которое, я чувствую, поднимается для меня». В этом фрагменте косвенная речь (знал, что) переходит в несобственно-прямую, а затем сменяется прямой речью, поставленной в кавычки. Переходы почти незаметны, но авторская интонация более всего ощущается в несобственно-прямой речи, в частности в сравнении жизни с волшебным фонарем и т. п. Столь же изящно писатель вписывает речь героев в собственно повествование о фактах и событиях их жизни, нередко сопровождая то и другое своим комментарием.

И, наконец, целесообразно обратить внимание в данном контексте на речь повествователя, особенно в третьем и четвертом томах «Войны и мира». Сохраняя во многом романный аспект, т. е. подробный рассказ о судьбах ведущих героев, повествование в двух последних томах дополняется воспроизведением исторических событий, связанных с вторжением французских войск на территорию России и изгнанием их, и тем самым приобретает эпопейный характер, формируя в целом сложную жанровую структуру произведения, Исторические события двенадцатого года, весьма значимые для судеб России, вызывают у автора потребность как можно подробнее охарактеризовать их и сопроводить своими суждениями об их возможных причинах и существующих оценках. Поэтому речь самого повествователя занимает здесь очень большое место. Своеобразие ее заключается в сочетании голоса Толстого-романиста, Толстого-историка и Толстого-судьи, выносящего приговор иноземным захватчикам и доказывающего, что победа над французами была неизбежна и неотвратима, а главную роль в этой победе сыграло чувство Родины, которое оказалось присущим и командующему армией, мудрому фельдмаршалу Кутузову, и солдатам, и офицерам, и жителям Москвы, покинувшим ее, и мужикам, вступавшим в партизанские отряды или не желавшим продавать сено и прочий фураж французским пришельцам. «Они ехали потому, что для них не могло быть вопроса: хорошо ли или дурно будет под управлением французов в Москве. Под управлением французов нельзя было быть: это было хуже всего…Они уезжали каждый для себя, а вместе с тем совершилось то величественное событие, которое навсегда останется лучшей славой русского народа». Как видим, интонация здесь эмоционально-патетическая, создаваемая различными словесными средствами. Такая интонация особенно ощутима в оценке Кутузова: «Кутузов знал не умом или наукой, а всем русским существом своим знал и чувствовал то, что чувствовал каждый русский солдат, что французы побеждены; но вместе с тем он чувствовал заодно с солдатами всю тяжесть этого, неслыханного по быстроте и времени похода». И далее: «Представителю русского народа, после того, как враг был уничтожен, Россия освобождена и поставлена на высшую степень своей славы, русскому человеку, как русскому, делать больше было нечего. Представителю народной войны ничего не оставалось, кроме смерти. И он умер». Здесь важна не столько констатация факта, сколько эмоциональная оценка автора.

Итак, предложенный анализ содержательно-формальных особенностей «Войны и мира» позволяет еще раз уточнить, в чем истоки и каковы показатели жанровой структуры великого творения Л.Н. Толстого.

Рассмотрение другого шедевра Толстого – романа «Анна Каренина» дает все основания утверждать, что писатель не только освоил, но по-настоящему обогатил русскую литературу своими открытиями в области жанра. К названным авторам следует, конечно, добавить имя И.А. Гончарова, чьи романы «Обломов» и «Обрыв» не менее других украсили русскую литературу XIX века. Творчество Гончарова в этом аспекте убедительно исследовано в последние годы В.А. Недзвецким.[66]

Рассмотрение даже нескольких произведений романного типа показывает, сколь многообразен был духовный мир романных героев Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Толстого, Достоевского. При всем том, что многие герои представлялись противоречивыми и не всегда вызывающими безусловную симпатию читателей, в их помыслах и поведении преобладали положительно воспринимаемые тенденции. Это относится и к таким сложным характерам, как Онегин, Печорин, Базаров, Болконский, и к таким нравственно безупречным, как Татьяна Ларина, Лиза Калитина, Наташа Ростова, Пьер Безухов.

Однако в русских романах, как можно было убедиться, встречаются герои, требующие более сложной оценки, ибо, обладая благородными помыслами и стремлениями, они предлагают странные, а порой совершенно неприемлемые решения идейных и социальных проблем. В этом контексте прежде всего вспоминаются Родион Раскольников и Иван Карамазов. Но мы привыкли и к ним относиться с интересом и вниманием, поскольку они люди думающие, мыслящие, ищущие ответа на поставленные жизнью вопросы. Другое дело, что их мысли часто требуют серьезной коррекции и даже критики.

§ 6. «Господа Головлевы» М.Е. Салтыкова-Щедрина

В русской литературе могут встретиться герои, достаточно интеллектуальные и размышляющие, чей тип мышления и сознания вызывает явно негативное отношение. Очевидно, к ним приложимо понятие «антигерой», которое было произнесено Достоевским применительно к персонажу его повести «Человек из подполья», а позднее стало использоваться при оценке литературных героев эпохи модернизма. Конечно, в это слово вкладывали разный смысл, но общее заключалось в признании наличия кризисных аспектов в сознании и поведении такой личности. Представляется целесообразным особо рассмотреть этот тип героя, обратившись к роману М.Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» (1876).

«Господа Головлевы» – это прежде всего семейная хроника, т. е. жанр, хорошо знакомый русской публике. Ее действие протекает в трех поместьях – Головлеве, Дубровине, Погорелке. Круг действующих лиц составляют три поколения семьи Головлевых. Это произведение интересно с разных точек зрения, но особенно важно заметить, как проявляется в нем романный аспект и как выглядит в нем романная ситуация. Романная ситуация всегда предполагает дифференциацию персонажей и выделение двух-трех героев, привлекающих особое внимание автора-повествователя. Из числа персонажей, составляющих клан Головлевых, основное внимание уделено двум из них – Арине Петровне и Порфирию Владимировичу. Это личности достаточно яркие, потому могут быть восприняты как романные герои, но особого типа.

Что можно сказать об Арине Петровне? В романах Пушкина, Тургенева. Толстого и даже Достоевского такого типа женщины редко выступали в главной роли и для их изображения не требовалось много места, а тем более времени. Главные героини русских романов были носителями высоких нравственных качеств и вместе с тем драматической судьбы. У Арины Петровны судьба тоже драматическая, но истоки драматизма совсем другие. И писатель считает нужным проанализировать такой тип личности и заставить задуматься над его особенностями.

Арина Петровна предстает на первых страницах как «женщина еще бодрая и привыкшая жить по своей воле. Держит она себя грозно, живет уединенно, с соседями дружбы не водит», от домашних требует полного послушания и не встречает сопротивления. Словом, все окружающие ее боятся. Она достаточно хорошо разбирается в людях, о чем, в частности, говорят прозвища, которые она любит давать. Так, мужа она называла «ветряной мельницей» и «бесструнной балалайкой», бурмистра – «переметной сумой», одного сына – «балбесом», другого, вслед за Степаном, – «Порфишкой-кровопивцем».

В доме она почти самодержица, и не только из потребности властвовать, но в силу своих личных возможностей. Степан говорит о ней: «Ей бы министром следовало быть, а не пенки с варенья снимать». Повествователь не раз замечает: «в ней говорило одно нагое чувство оскорбленного самовластия», или: «на этот раз она решила отступить от преданий самодержавия… подобные конституционные замашки не были в ее нравах». Но на что тратились ее способности, на что направлены были главные усилия и за счет чего, кроме личных данных, возникали возможности властвовать?

Конечно, Арина Петровна была помещицей, владелицей и поместий, и крепостных. Но она старалась быть «современной» помещицей, которая почувствовала, какую власть стали иметь деньги, и потому главным нервом ее существования было желание «округлить» капитал, накопить «прорву», не дать «промотать» накопленное. Но все ее действия принимали уродливую форму, потому дети порой голодали, хотя в погребах тухли и кисли соленья и варенья. Счастья никому это не приносило, а ей давало ощущение власти и «дела»: «она только тогда дышала свободно, когда была одна со своими счетами и хозяйственными предприятиями, когда никто не мешал ее деловым разговорам с бурмистрами, старостами, ключницами». Словом, она трудилась, экономила, считала, прикрываясь интересами семьи, члены которой погибали, каждый по-своему, лишенные естественной родительской поддержки. Но ее убеждения опирались на традиционные, веками сложившиеся представления об отношениях хозяев и рабов, к которым она причисляла и родных. А подобные убеждения, родившиеся в условиях крепостного состояния, губили не только слабые, но и сильные души.

И Арина Петровна не выдержала испытания «свободой»: «как же теперь Агашку звать?.. чай, Агафьюшкой… a может, и Агафьей Федоровной величать придется». Она потеряла уверенность и силу, которые давало ей господство над поместьями и жизнью окружающих. Не пережила она и семейной атмосферы, которую сама же годами культивировала в доме и заразила ею прежде всего среднего сына Порфирия. Этот же, в отличие от братьев Степана и Павла, а также своего отца, обладал некоторыми маменькими талантами и прежде всего страстью к накопительству, боязнью хоть что-то отдать детям, даже если они погибают, и, конечно, известной волей и силой. Перемены в жизни Арины Петровны – и нравственные, и физические – привели ее в жалкое состояние, которое можно назвать драматическим. Для изображения и объяснения эволюции этого образа автору понадобилось несколько лет.

Вторым главным лицом, играющим активную роль в романной ситуации и являющим настоящий тип антигероя, становится Порфирий Владимирович Головлев, унаследовавший принципы поведения своей матушки и обогативший их своими находками. Данный тип давно волновал Салтыкова-Щедрина и появился уже в предшествующих произведениях, но, по мнению самого автора, заслуживал тщательного нравственно-психологического анализа, в силу чего и оказался практически главным героем обсуждаемого романа.

Некоторые существенные особенности его характера обозначились очень рано. Это – показательная набожность, наигранная лесть, внешняя почтительность и лицемерие. Не случайно Степан с детства прозвал его «Иудушкой, кровопивушкой», Павел просто возненавидел его, а мать «словно побаивалась». Главной его целью и мечтой было, конечно, завладеть имуществом Головлевых и почувствовать себя властелином, но для этого Порфирию Владимировичу нужно было время. Автор постепенно фиксирует, как теряет силы мать, Арина Петровна, превратившая Головлево в солидное поместье, которую теперь можно выселить в Дубровино; как вырастает сын, от которого можно избавиться, не дав ему расплатиться с долгом; как нравственно и физически погибают племянницы, которые ни на что претендовать не могут; как умирает ненавидящий его брат в соседнем маленьком имении; как увозят по его же приказу младшего сына, лишая его мать Евпраксею материнства, а самого Порфирия – последнего наследника. Во всем этом проявляется откровенная жестокость героя.

Но главное, что в ходе его жизни все больше усиливаются особенные черты характера, превращая жизнь окружающих и его самого в сплошную пытку. Внешне выраженная жестокость, объясняемая героем добрыми намерениями нравственно помочь и сыну, и брату, сопровождается внутренней жестокостью, которая обнаруживается не просто в бездушии, но в постоянном словоблудии, которое его экономка называет «срамословием». Писатель дал множество названий для болтовни Иудушки: пустословие, празднословие, «пошел паук паутину плести». Эта болтовня тиранила людей, доводила их до изнеможения, ибо они прекрасно осознавали лицемерие всех советов, поучений и высказываний. Они видели, что приверженность религии, точнее, молитвам, которым он посвящал несколько часов в день, не искренняя и не облагораживающая его душу; постоянные ссылки на необходимость следования закону, в связи с чем он за каждый пустяк мужиков по судам таскал, или, «перечитывая бумаги покойной (матери), усчитывал всякий грош, отыскивал связь этого гроша с опекунскими грошами» (которые причитались племянницам), не желая, как он говорил, «ни себе присвоить чужого, ни своего упустить» – сплошное лицемерие и ханжество.

Из лицемерия проистекает ложь, настолько пропитавшая натуру Порфирия Владимировича, что он не мог сам отличить правду от лжи. Запутавшись в бесконечной сети своих словес, Иудушка практически сходит с ума и, запираясь в кабинете, разговаривает сам с собой, рисуя картины общения с людьми, которых уж нет в живых. Потом он перестал замечать, как сменяются времена года, превратился в дряхлого старика, которому уже не нужно то богатство, которое он стяжал путем фактического ограбления родственников. В конце концов, по несчастью для Анниньки, заполучив ее как обитателя Головлева, Порфирий Владимирович стал пить, чтобы спрятаться от настоящего, а потом – чтобы утопить в вине совесть и избавиться от ощущения одиночества. При одном из проблесков совести он решает «проститься» с маменькой и тайно отправляется на кладбище, в результате чего умирает на дороге. Таким образом, завершается его жизнь, проходившая на глазах читателей долгие годы.

При всей живучести Иудушки Головлева жизнь не принесла ему никакой радости. Причиной и нелепости, и драматизма его существования явились, наверно, какие-то природные данные, но еще в большей степени – атмосфера семьи, созданная Ариной Петровной и поддерживаемая общим духом времени, когда накопительство стало целью жизни, а умения разумно вести дела не выработалось Поэтому приобретательство разрушает и всю семью, и главного ее представителя.

Итак, оба руководителя клана (Арина Петровна и Порфирий Владимирович), на разных этапах его существования, умны, обладают умением добиваться целей, но цели эти не возвышенны, не благородны, Они способствуют не процветанию семьи, а ее гибели. В лице этих героев мы имеем дело с личностями (что характерно для романа), но личностями нравственно неполноценными – это дает основание расценивать их как антигероев в русской литературе. Однако для изображения и таких личностей автору нужно было время, которое и определяет границы сюжета, чтобы уловить мотивы поведения, обнажить факторы, объясняющие такое поведение и тщательно исследовать и показать самый тип поведения, детализируя каждый шаг и мысль героя, в чем можно увидеть сходство с Достоевским.

Этот краткий анализ произведения Щедрина позволяет убедиться в разнообразии типов романа. Они зависят в первую очередь от типа личности, которая оказывается в центре романной ситуации, и ее понимания писателем. Личность не всегда бывает привлекательной, но она может играть немалую роль в жизни людей. Поэтому ее изображение тоже входит в задачи писателя-романиста, озабоченного судьбами общества. «Писатель, которого сердце не переболело всеми болями того общества, в котором он действует, едва ли может претендовать в литературе на значение выше посредственного и очень скоро преходящего», – писал М.Е.Салтыков-Щедрин, как бы объясняя смысл своего творчества и романа «Господа Головлевы».

§ 7. Некоторые наблюдения над соотношением в развитии русского и западноевропейского романа во второй половине XIX века

Размышления о путях развития русского романа в XIX веке целесообразно завершить некоторыми наблюдениями над соотношением русского и западноевропейского романа. С момента формирования, т. е. с начала 30-х годов XIX века, русский и западноевропейский роман развивались как бы параллельно, каждый по-своему реализуя исходные жанровые или сущностные качества в зависимости от избранной жизненной ситуации и ее понимания автором. В этом ряду имена Стендаля, Бальзака, Флобера, Троллопа, Гаскелл, Элиот и, с другой стороны, Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Гончарова, Толстого, Достоевского. В этот период интеграция русской и западноевропейской литературы при всем их своеобразии особенно заметна, но в русской литературе жанр романа явно лидировал, преобладал, доминировал. Такая жизнеспособность и преобладание его над другими жанрами были обусловлены умственно-нравственной атмосферой времени.

Русская действительность в середине XIX века, как бы мы ее ни идеализировали, выглядела отнюдь не идеально. Надежд на изменение было немного, а если они и возникали, то связывались с участием в этом процессе тех, кто обладал запасом каких-то идейно-нравственных ценностей, вырабатываемых теми или иными личностями. Именно литература взяла на себя миссию воспроизведения и исследования разных типов личности, т. е. разных форм сознания и мироощущения, что и способствовало расцвету произведений романного жанра. При этом русские художники очень внимательно всматривались в разные типы сознания и весьма придирчиво относились и к самим идеям, и к их носителям. Так, Пушкин не мог не ценить уровня знаний и мышления Онегина, но он же прекрасно понимал, что его герою «не хватает нравственного обаяния». Лермонтов осознавал интеллектуальные достоинства и степень жизненной активности Печорина, но и судил его достаточно строго. Особенно суров был Достоевский, чьи герои склонны были предлагать обществу ложные идеологические концепции, а автор считал своим долгом показать их изъяны. Именно Достоевский впервые употребил термин «антигерой» применительно к роману, но такого типа героев было немного в русской литературе XIX века. Не случайно западные художники, начиная уже с XIX века и вплоть до сего дня, с особым пиететом относились к русскому роману. Выше приводились суждения Айрис Мердок и Габриеля Гарсия Маркеса; число их можно было бы умножить.

При всем том, что контакты, взаимодействия и схождения между русской и западноевропейской литературой в период второй половины XIX века были наиболее активными и плодотворными, проявились и различия в выборе и трактовке героев, а в результате – в дезинтеграции европейского и русского романов. Об одной из таких особенностей очень убедительно писал А.В. Карельский в статье 1982 года, давшей впоследствии название книге: «От героя к человеку». Рассуждая о переходе от романтизма к реализму в жанре романа, ученый зафиксировал возникновение нового типа героя, который не является, по его словам, героической личностью, подобной Жюльену Сорелю («Красное и черное»), а оказывается человеком повседневности, внешне не броским. Он выступает носителем обыкновенного, «мерцающего», характера, что породило новый тип психологизма, названный ученым индуктивным, а вместе с тем тот тип романа, который условно может быть обозначен, говоря словами Теккерея, «романом без героя».[67]

Другая особенность была обусловлена появлением и активизацией натуралистического романа, наиболее четко представленного в творчестве Золя и Гонкуров. По мнению одного из современных исследователей, «данный извод романа был слабо представлен в русской литературе середины XIX века»[68]. Но как бы то ни было, именно романистика XIX века сформировала современные представления о романе, с позиций которых оценивается и его прошлое, и настоящее.

Контрольные вопросы

– Какой тип героя характерен для романа XVI—XVII веков?

– В чем отличие героев романа XVIII века от предшествующего периода и какими предстают герои в романе Ж.-Ж. Руссо «Новая Элоиза»?

– В чем специфика романной ситуации в романе Б. Констана «Адольф»?

– За счет чего расширяются границы романной ситуации в романе Стендаля?

– Чем интересен характер Жюльена Сореля как романного героя?

– Как соотносятся «энциклопедичность» и внимание к личности, т. е. микросреда и среда в романе Пушкина «Евгений Онегин»?

– В чем драматизм Онегина, Ленского и Татьяны?

– В чем заключается и как проявляется монологизм в романах Стендаля и Пушкина?

– Какими качествами характеризуется структура романного жанра в 30-е годы XIX века?

– В чем своеобразие композиционной организации романной структуры в «Герое нашего времени» и чем это обусловлено?

– Каковы особенности жанра сочинения Н.В. Гоголя «Мертвые души»?

– Каково соотношение романной среды и микросреды в романах Тургенева и насколько оно отличается от такового в романе Пушкина «Евгений Онегин»?

– От чего зависит и как проявляется монологическое начало в романах Тургенева?

– Каким словом называл Тургенев используемый им тип психологизма и почему?

– В чем своеобразие личности героя-идеолога в творчестве Достоевского?

– Имеет ли место монологизм в романах Достоевского и как он проявляется?

– Какие способы разоблачения ложных теорий использует Достоевский и какое место принадлежит в этом процессе психологическому анализу?

– Каких героев целесообразно отнести к романной микросреде в «Войне и мире»?

– Можно ли назвать «Войну и мир» «энциклопедией» русской жизни?

– В чем истоки и предпосылки эпопейного жанра в «Войне и мире» Толстого?

– Какая жанровая тенденция является определяющей в произведении Толстого?

– Какова роль эпилога в определении жанровой структуры «Войны и мира»?

– Какие формы психологического анализа присутствуют в романе Толстого?

– Существует ли роман с отрицательным героем в центре ситуации?

– Каким предстает антигерой в романе Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы»?

– Как проявляется монологизм в изображении Порфирия Головлева?

– Какие суждения возникают при сопоставлении русского и западноевропейского романа второй половины XIX века?

Глава третья

Новые аспекты в трактовке романного текста

§ 1. Романный хронотоп и его специфика

В последние десятилетия наметились и оказались весьма плодотворными новые аспекты в подходе к изучению романа, прежде всего, рассмотрение хронотопической структуры романного типа произведений. В предшествующей главе, анализируя структуру того или иного романа, мы уже рассматривали пространственно-временные особенности, образованные романной ситуацией, но не использовали понятия «хронотоп». В данной главе обратимся к теоретическому обоснованию этого понятия, подкрепив его анализом еще двух текстов.

Понятие хронотопа введено в литературоведение М.М. Бахтиным, который, по его словам, воспользовался термином математического естествознания и констатировал, что хронотоп означает неразрывную связь пространства и времени при ведущем значении времени[69]. Европейская наука с давних пор шла к освоению категорий пространства и времени и их роли в художественном творчестве. В числе исследователей этой проблемы Аристотель, Г.Э. Лессинг, И.В. Гёте, Ф.В. Шеллинг, Г.Ф. Гегель, И. Кант, А. Бергсон, русские ученые начала XX века – В. Иванов, П. Флоренский, А. Белый, А. Лосев и др. Подобные исследования активизировались в 60—70-е годы XX века, о чем свидетельствуют работы современных ученых —

Д. Лихачева, В. Асмуса, Ю. Лотмана, Б. Успенского, С. Неклюдова и др. В 1975 году были опубликованы основополагающие теоретические труды Бахтина, в том числе его статья «Формы времени и хронотопа в романе». С тех пор данный термин стал привычным и распространенным, хотя его границы до сих пор представляются несколько расплывчатыми и неопределенными.

Связав хронотоп с романным типом творчества, Бахтин очень широко трактовал понятие романа, отождествив его фактически со всей литературой Нового времени. Это означает, и вполне справедливо, что понятие хронотоп применимо не только к роману, но и к любому другому жанру. Между тем роман – один из жанров повествовательного рода, наиболее четко оформившийся в литературе XIX века.

По словам Бахтина, «Хронотоп в литературе имеет существенное жанровое значение. Можно прямо сказать, что жанр и жанровые особенности определяются именно хронотопом». Учитывая авторитетность суждений данного ученого, следует еще раз подчеркнуть, что постановка вопроса о соотношении хронотопа и жанра представляется целесообразной и вполне актуальной. Сам Бахтин постарался реализовать свою мысль на примере анализа ранних форм романа – древнегреческого, авантюрно-рыцарского, авантюрно-плутовского и романа Рабле, зафиксировав лишь отдельные хронотопические моменты в романе Достоевского. Между тем именно в XIX веке роман как бы «нашел себя» и обнаружил свои сущностные качества, в том числе те, которые дают основание судить о специфике романного хронотопа.

Поэтому небезынтересно осознать, как «работает» понятие «хронотоп» на материале произведений именно XIX века. С этой целью обратимся еще раз к роману А.С. Пушкина, чтобы увидеть дополнительные грани его романной структуры, а затем одному из романов Ф.М. Достевского.

§ 2. Особенности хронотопа в романах А.С. Пушкина «Евгений Онегин» и Ф.М. Достоевского «Бесы»

Рассмотрение романа Пушкина «Евгений Онегин» в избранном аспекте весьма продуктивно – оно позволяет понять некоторые достаточно важные грани самого романа и вместе с тем проверить и уточнить приведенные выше суждения.

Как уже сказано, понятие хронотопа может быть отнесено к любому типу произведений – эпическому, лирическому и драматическому. Однако наиболее результативно его использование при анализе эпических произведений, поскольку в таких произведениях хронотопичность проявляется во всем – сюжетном действии, включающем диалоги и монологи героев, бытовых деталях, пейзаже, портрете, речи повествователя. Словом, в них все связано с пространством и все дышит временем. Ведь пространство – это место, где протекает действие, т. е. происходят те или иные события, в которых участвуют населяющие роман персонажи. А время – это, во-первых, историческое время, определяющее структуру жизни любого круга людей в тот или иной исторический период; во-вторых, реальное, бытовое время, т. е. время жизни героев, – его длительность, напряженность, степень влияния на их жизнь; в-третьих, время повествования, т. е. рассказывания о событиях. Поэтому характер хронотопа в романе определяется: а) принадлежностью его к повествовательному роду, что предполагает широту, емкость, масштабность повествования; б) наличием в нем определенного жанрового аспекта, который подразумевает особую смысловую направленность и вытекающую отсюда структурную организацию.

Романная ситуация, составляющая базовую основу романа как жанра, представляет собой, как уже говорилось, взаимоотношения личности, среды и микросреды, где личностью является герой, обладающий более или менее значимым внутренним миром; микросредой – совокупность таких героев; средой же – все остальные персонажи, с которыми соприкасаются герои романного типа и которые, как правило, далеки и чужды им. Именно главным героям отдается большая часть изображаемого в романе пространства и времени, а развитие действия определяется движением их судьбы. Без учета этих основополагающих особенностей романа невозможно понимание специфики романного хронотопа.

Как известно, в романе «Евгений Онегин» три главных героя. Поэтому масштабы сюжета и степень детализации природы и быта как главных показателей хронотопа мотивируются в первую очередь местом жизни этих героев и характером их отношений со средой. Для Онегина такой средой является Петербург, по-разному выглядевший и неодинаково встречавший Онегина в первой и последней главах романа. Для Татьяны – поместье, соседствовавшее с другими поместьями, окруженное полями и лесами, во многом чуждое Онегину и даже Ленскому. Путь Татьяны из провинции не мог не лежать через Москву, где можно было остановиться у родственников, с помощью тетушек попасть в свет, на «ярман-ку» невест, встретить там и князя Вяземского, который как-то к ней «подсел и душу ей занять успел», и будущего мужа. В конечном итоге такой путь привел ее в Петербург, куда неизбежно вернулся Онегин, уставший от путешествий. Там они смогли встретиться вновь, на новом этапе их жизни, продемонстрировать друг другу и читателям итог своего нравственного развития за прошедшее время, что и является одним из признаков романной структуры.

Жизненно-нравственный итог Татьяны вполне очевиден. Привычное для того времени замужество – не по любви, а по необходимости, вытекающее отсюда драматическое мироощущение и вместе с тем умение достойно нести свой жизненный крест, не упрекая ни себя, ни мужа, ни свою маменьку, сохраняя при этом глубокое чувство к Онегину («заветный клад и слез, и счастья»), объяснимое не только ее эмоциональностью, но и осознанием его незаурядности, неординарности, т. е. тех качеств, о которых можно было бы сказать словами Веры о Печорине: «Любившая раз тебя не может смотреть без некоторого презрения на всех прочих мужчин». Не случайно поэт любуется Татьяной и предлагает читателям разделить его любовь к такому типу женщины.

А Онегин к моменту их новой встречи не нашел в себе силы обрести и обнаружить достойную его нравственную позицию. Будучи высоко интеллектуальным, весьма осведомленным в области современных ему научных и этических воззрений, постигшим «плоды наук, добро и зло», критически воспринимавшим окружающий мир, Онегин не склонен был задумываться о чужой жизни и прислушиваться к чужой боли. От него трудно было бы ждать жертвенности и подвижничества, свойственных таким его современникам и во многом единомышленникам, как Бестужев, Пестель, Рылеев. Поэтому в момент новой встречи с Татьяной, как верно заметил B. Непомнящий, произошло столкновение героя с совсем иными, незнакомыми ему основаниями нравственной жизни, в чем «заключается весь смысл романа, начатого в пору кризиса 20—30-х годов»[70]. Не зря поэт назвал момент расставания с Татьяной «минутой, злою для него».

Что касается Ленского, то время его умственно-нравственного взлета, судя по всему, было запрограммировано. Он пал жертвой не только ревности, но и слепоты, ограниченности, неспособности понять ни Онегина, ни Ольгу, ни русскую жизнь. Поэтому, останься он в живых, наверняка его ждал бы «обыкновенный удел» барина, помещика, наслаждающегося покоем и в лучшем случае изредка вспоминающего атмосферу «Германии туманной».

Итак, изображение судеб главных героев – предпосылка и основа пространственно-временной организации повествования в данном романе. Однако, в отличие от предшествующих и современных «Евгению Онегину» сентиментальных и романтических сочинений английских, немецких и французских писателей, находившихся в библиотеке Лариных, Онегина и самого Пушкина, в этом романе поэту удалось не только заметить и представить читателю исключительную личность, подчеркнув ее особенность и незаурядность, но и вписать ее в мир, мотивировать ее поведение самыми разнообразными факторами исторического, социального, бытового и психологического характера. Вот почему при чтении романа возникает ощущение правдивости, полноты, энциклопедичности в изображении действительности, что дает обильный материал комментаторам прошлого и настоящего.[71]

При этом для описания Петербурга поэту понадобился один день жизни Онегина до поездки в деревню и фактически еще один – после его возвращения в столицу. Поместный образ жизни обозначен многими деталями, но отчетливее всего он вырисовывается во время именин Татьяны, когда собирается вся окрестная публика, включая Пустяковых, Петушковых, Буяновых с их чадами, няньками и моськами.

Показателем хронотопичности поместной жизни являются и многочисленные картины природы, которые включены в роман не потому, что Пушкин любил природу (хотя, конечно, и любил, и умел любоваться ею), а потому, что такой образ жизни во многом определялся наличием пашен, лугов, лесов, садов, часто служивших источником существования, а значит, разговор «о сенокосе, о вине…» был органичен для обитателей усадеб. Кроме того, жизнь в деревне в значительной степени зависела от природного календаря – не случайно Пушкин предлагает исчислять время действия по смене времен года.

Насыщая роман деталями быта и расширяя тем самым пространственные рамки, он использует любые возможности, в том числе поездку Лариных в Москву, передавая впечатления Татьяны (но не маменьки, которая спит в возке) при въезде в утренний город: «Вот, окружен своей дубравой, // Петровский замок…», «Вот уж по Тверской // Возок несется чрез ухабы.// Мелькают мимо будки, бабы, // Мальчишки, лавки, фонари, // Дворцы, сады, монастыри, //…Аптеки, магазины, моды, // Балконы, львы на воротах, // И стаи галок на крестах.//

Итак, весь уклад жизни в Москве, Петербурге и провинции предельно хронотопичен, ибо он определяется местом и временем и, по существу, вписывается в них. При этом большинство обитателей этих миров как бы не чувствуют времени, не замечают его, а если замечают, то настороженно относятся к переменам в жизни. Им представляется, что время остановилось, и жизнь законсервировалась. Точно такая же атмосфера жизни в Москве: «Но в них не видно перемены, / / Все в них на старый образец…» И даже в Петербурге появление Онегина после долгого отсутствия вызывает настороженность («Все тот же ль он иль усмирился?»), что говорит о консерватизме в настроениях общества.

В судьбе главных героев время приобретает совсем иное значение. Поэтому, если для характеристики общего склада жизни и столиц, и провинции достаточно одного-двух дней, то для уяснения и раскрытия личностного облика Онегина и Татьяны необходимо несколько лет. Исследователи по-разному исчисляют время действия, но как бы то ни было, его счет следует начинать с факта, о котором сообщается в начале первой главы: Онегин едет в деревню на похороны дядюшки. Описание петербургского периода – это предыстория героя. Приехав в деревню и не застав дяди в живых, Онегин остается там до зимы. В январе, «убив на поединке друга», он покидает деревню. Ларины продолжают жить в своем поместье, выдают Ольгу замуж, безнадежно пытаются выдать Татьяну и, наконец, следующей зимой отправляются в Москву. После замужества Татьяна переезжает в Петербург, поселяясь в одном из аристократических домов столицы. В момент появления Онегина в этом доме оказывается, что она замужем уже около двух лет. После их новой встречи проходит примерно еще полгода. Таким образом со времени начала действия (первой встречи Онегина и Татьяны) прошло более четырех лет. Этого времени достаточно для того, чтобы от природы умная, эмоционально отзывчивая девушка, всегда любившая читать, познакомившаяся с новейшей литературой, оставленной Онегиным в его деревенском доме, испытавшая чувство одиночества в своей семье и в окружающем ее дворянском мире, смогла обрести вполне признанное положение в высшем свете, который с трудом принимал незнакомых людей. Следовательно, это произошло не только благодаря заслугам ее мужа, но и ее собственному уму, такту, чувству личного достоинства. Вероятно, и Онегина поразило не ее положение, а ее новый облик, который проявился в умении освоить законы светского общества, достаточно ценимые Пушкиным и доступные для «чужих» только при наличии у них внутренней уверенности, нравственной позиции и незаурядных духовных возможностей.

Таким образом, время и пространство оказываются существенным фактором в жизни героев всех типов, а потому и в организации повествования. Общая атмосфера исторического времени и пространство, в котором живут персонажи, во многом формируют их характеры. Но у большинства из них преобладает желание ничего не менять и сохранить устойчивость, стабильность, а по существу, консервативность в образе жизни. У других (и их мало) характер зависит не только от общего уклада жизни и от общей атмосферы времени, но и от собственного отношения к этому времени и устоявшемуся укладу жизни, от личностного сознания и глубины осмысления жизни. Для формирования их миропонимания, как правило, необходимо какое-то время. Как уже сказано, Пушкин отводит этому процессу около четырех лет. В итоге складываются (как у Татьяны) или обнажаются (как у Онегина) нравственно-психологические позиции, которые во многом несовместимы одна с другой. Отсюда драматический итог их жизни на данном этапе, а скорее всего, и в дальнейшем. В этом выражена завершенность романной ситуации «Евгения Онегина», в этом монологичность романа как жанра. Все это, в свою очередь, является источником и предпосылкой его хронотопической организации.

Из сказанного можно сделать вывод, что «хронотоп имеет существенное значение в литературе» вообще и в романе в частности, но не стоит думать, что жанр определяется хронотопом. Скорее наоборот, жанровые особенности произведения, таящиеся в его смысловой направленности, обусловливают и предопределяют своеобразие его хронотопа. При этом хронотопическая организация в каждом отдельном романе будет конкретной, неповторимой, сохраняя тенденцию к концентрации сюжетного действия вокруг так называемых романных героев ради выявления, обнажения и раскрытия их личностного мира, их сознания, их миропонимания.

В качестве еще одного примера рассмотрим с той же точки зрения роман Достоевского «Бесы». Обращаясь к этому роману, нельзя не заметить, что при всем богатстве его содержания доминирующая проблема, составляющая главный нерв повествования, заключается в стремлении обрисовать идейно-нравственную, умственную атмосферу провинциального города, которая создается, как правило, мыслящей частью общества. Поэтому в центр повествования помещена группа персонажей, рассматриваемых и оцениваемых с точки зрения содержательности и значимости их умственно-нравственного мира.

Особенностью «Бесов», как и прочих романов Достоевского, является то, что число главных героев у него несколько больше, чем в произведениях романного жанра у Пушкина, Лермонтова, Тургенева и даже Толстого. К их числу могут быть отнесены Ставрогин, отец и сын Верховенские, Шатов, Кириллов, господин Г-в, Варвара Петровна – «женщина-класссик, женщина-меценат, действовавшая в видах одних лишь высших соображений», даже Юлия Михайловна, воображающая себя «вольнодумкой» и пригревшая у себя компанию Петра Верховенского.

Однако все они находятся в каких-то отношениях с жителями города, среди которых представители тамошнего светского общества, простые обыватели, члены кружка «наших» и такие господа, как Федька Каторжный и капитан Лебядкин. Кроме того, те же герои периодически оказываются то в Петербурге, то в Париже, то в Швейцарии, то в Америке. Все это вместе взятое предопределяет общий объем изображаемого в романе пространства и его топографию.

Но воссоздание широты и многообразия мира не является главной целью повествования в «Бесах». В центре внимания жизнь небольшого губернского города (по свидетельству исследователей, это, скорее всего, Тверь), где начинаются и завершаются судьбы большинства героев. При этом основная причина интереса к данному месту объясняется тем, что идеологическая крамола, таящая в себе немалую опасность, распространяется, по мнению Достоевского, по всей России, выходя за пределы столицы. Поэтому изображение одного из уголков российской империи с указанной точки зрения, составляя ядро авторского замысла, во многом обусловливает пространственные параметры повествования.

Источником идеологического неблагополучия в городе становится сплетение мыслей и настроений, гнездящихся в сознании местных и приезжающих «мыслителей», большинство из которых действительно люди думающие, ищущие, но при этом идущие по ложному пути, заблуждающиеся. Поэтому задачей писателя становится выявление таких заблуждений, анализ их истоков и результатов, что и составляет важнейшую грань доминирующей в любом романе проблемы личности. В качестве примечания нельзя не обратить внимания на то, что и в других своих романах («Преступление и наказание», «Братья Карамазовы») писатель воспроизводит не столько процесс поиска и становления, сколько процесс проверки и критики идей, уже сложившихся в сознании героев, но требующих, по мнению автора, внимательного анализа, а подчас и критики. В ходе такого анализа большую роль играет фиксация временных моментов, в частности, значения прошлого в его соотношении с настоящим.

Поэтому одним из весьма значимых аспектов повествования в «Бесах» является рассказ о прошлом героев, в результате чего расширяются пространственно-временные границы повествования, а хронотоп приобретает как бы форму окружности, внутри которой заключены несколько кругов, соответствующих «путешествиям» героев, которые заканчиваются в данном городе, представляющем таким образом центральную часть хронотопа. В связи с этим вводится подробная предыстория Степана Трофимовича, напоминается, какими идеями питался он в Берлине, затем в конце 40-х годов в Петербурге, как двадцать лет назад приехал в губернский этот город, где воспитывал с восьми до шестнадцати лет Николая Ставрогина, с восьми до одиннадцати – Лизу Дроздову и все эти двадцать лет (на момент действия романа ему 53 года) жил под крылышком Варвары Петровны, согреваясь ее дружбой и любовью и собирая вокруг себя молодых людей, жаждущих умных разговоров и приобщения к современным идеям. И хотя его друг Антон Лаврентьевич Г-в говорит, что их разговоры были весьма безобидными, отвлеченно либеральными, очевидно, в этих беседах формировались некие настроения, которые впоследствии стали благотворной почвой для восприятия идей Ставрогина и Верховенского-младшего.

Достаточно тщательно описана и жизнь Варвары Петровны на протяжении последних двух десятилетий, в частности сообщается, как в пятьдесят пятом году она получила известие о смерти мужа, генерала Ставрогина, с которым уже четыре года жила «в совершенной разлуке», как вместе со Степаном Трофимовичем ездила в Петербург, где мечтала издавать журнал, как растила сына, доверив его воспитание Степану Трофимовичу, и имела немалое значение и влияние в губернском обществе, особенно в последние семь лет.

Пристальное внимание автора уделено предшествующей судьбе ее сына, Николая Ставрогина, который в шестнадцать лет уехал в Петербург для поступления в лицей, дважды на короткое время приезжал на вакации, в двадцать пять лет появился в родном городе, пробыв здесь более полугода, из которых два месяца проболел, затем вновь уехал в Петербург, потом за границу, где прожил около четырех лет, общаясь с Верховенским, Кирилловым, Шатовым, поражая всех своим неординарным обликом, бросая какие-то смутные идеи, но, судя по всему, не имея при этом ни прочных мыслей, ни нравственных устоев.

Что касается Петра Верховенского, то говорится, что все свои двадцать семь лет он провел вне общения с родителем (тот видел его два раза: в момент рождения и очень кратко во время поступления в университет), в метаниях и скитаниях, обосновывая идею смуты, якобы благотворную для России. Весьма симпатичный и близкий по духу самому автору Иван Шатов, не без влияния Ставрогина, где-то вне родных мест вынашивал идею русского бога, а Кириллов – свою мысль о спасении человечества через отказ от страха смерти.

Таким образом, длительность описанной на страницах романа жизни героев до того времени, которое повествователь обозначит как начало подготовки «странных» событий, случившихся в городе, составляет для Степана Трофимовича более двадцати лет, для Варвары Петровны – тоже, для Николая Ставрогина – около семнадцати лет (в тот момент ему двадцать пять, а первые упоминания о нем находим, когда ему восемь) и т. д. Само «начало» имело место через четыре года после последнего приезда Ставрогина и за четыре года до «катастрофы».

К этому четырехлетнему периоду его жизни относятся встречи Ставрогина в Европе с Лизой, Дашей, Верховенским, Кирилловым, Шатовым и его женой. Все это время он удивляет безнравственностью своего поведения, о чем говорят его кутежи в Петербурге, женитьба на Марье Тимофеевне, связь с женой Шатова, сомнительные отношения с Дашей и Лизой, а вместе с тем явно претендует на роль учителя, мэтра и, как скажет Петр Верховенский, Ивана-царевича, именуемого еще князем, идолом.

Третий этап жизни героев начинается осенью того года, когда все главные лица возвращаются в город и оказываются связанными в один роковой узел, наличием которого воспользуется Петр Верховенский для осуществления бредовой идеи, а автор романа – для демонстрации гибельности и разрушительности идейных заблуждений современной ему молодежи.

Итак, жизнь города с его главными и неглавными героями протекала на страницах романа примерно двадцать лет и три месяца. При этом шестнадцать лет жизнь текла более или менее традиционно, не считая каких-то значимых эпизодов в судьбе каждого из героев, четыре года – в ожидании некоторых событий, а несколько дней – в безумном темпе.

Время сжимается в этот период до предела, счет идет на дни и часы; события наплывают друг на друга. Все чаще появляются указания точного времени того или иного эпизода. Так, «через восемь дней в понедельник» (в семь часов вечера) происходит встреча Верховенского и Ставрогина, в тот же вечер (девять тридцать) свидание Ставрогина с Кирилловым по поводу дуэли, затем Ставрогина и Шатова. Той же ночью Ставрогин посещает Лебядкиных и два раза сталкивается с Федькой Каторжным. Параллельно сообщается о том, что «Петр Степанович перезнакомился со всем городом», Варвара Петровна виделась с Юлией Михайловной и многое другое. На другой день после ночных визитов Ставрогина – его дуэль с Гагановым, на пятый день – встреча с Верховенским и Лизой. Одновременно идет суетливая подготовка к празднику в пользу гувернанток, хлопоты Петра Степановича по реализации тайного замысла. Наконец, в восемь вечера определенного дня он собирает «наших» под видом именин у Виргинского, где присутствует много «сочувствующих», проводит долгое заседание, после чего еще раз посещает Кириллова, куда приходит и Ставрогин.

Затем действие занимает всего четыре дня, в один из которых происходит обыск у Степана Трофимовича с вытекающими последствиями, бунт в городе, собрание у Юлии Михайловны по поводу праздника, признание Ставрогина в женитьбе и др. Весь второй день – очень подробно описанный праздник, после чего наступившей ночью случается пожар, утром погибает Лиза, днем Варвара Петровна уезжает в деревню за Степаном Трофимовичем. В третий день в восемь вечера происходит встреча у Эркеля, где разрабатывается зловещий план устранения Шатова, на следующий день – его убийство, а параллельно рождение ребенка у жены Шатова и их гибель. В шесть часов утра на пятый день бежит из города Петр Верховенский, что и становится окончательной развязкой трагедии.

Ощущение напряженности, а затем и катастрофичности происходящего создается не только концентрацией событий и наполненностью времени, но и постоянной фиксацией дат, сроков, а в конце – дней и часов. Сначала это служит как бы знаком точности, достоверности происходящего, как, например, в следующих фрагментах: «Это было в пятьдесят пятом году, весной, в мае месяце» (речь идет об известии о смерти генерала Ставрогина и важном объяснении Варвары Петровны и Степана Трофимовича); «Великий день девятнадцатого февраля мы встретили восторженно»; «В шестьдесят третьем году ему как-то удалось отличиться» (о Николае Ставрогине); «Воротилась она в июле» (Варвара Петровна из-за границы); «В самом конце августа возвратились и Дроздовы» и т. д. и т. п. В конце романа упоминание точного времени служит сигналом тревоги, увеличивая напряженность действия по мере приближения финала. Например, в «Заключении» на одной только странице текста упоминается: «Липутин в тот же день исчез»; «Узналось только на другой день»; «Закрылся на всю ночь»; «К утру сделал попытку самоубийства»; «Просидел до полудня».

Кроме того, воспроизводя тот или иной эпизод, г-н Г-в не преминет заметить: «в эти десять секунд произошло ужасно много» или – «в последние две-три минуты Лизаветой Николаевной овладело какое-то новое движение». Нередко прибегает он к метонимическим приемам, употребляя такие слова, как чрезвычайная минута, миг, мгновение, стремясь подчеркнуть емкость и значимость той или иной сцены.

В чем смысл и причина нагнетания событий и ускорения времени? На наш взгляд, таких причин несколько. Во-первых, начиная с приезда Верховенского и Ставрогина, периодически возникает мотив тайны, связанной с женитьбой Ставрогина, которую подозревают, но боятся узнать и Лиза, и Варвара Петровна. Вызванное этим психологическое состояние не может продолжаться долго. Во-вторых, в этот же отрезок времени Петр Верховенский осуществляет свой план, всячески подчеркивая его необычайность, таинственность и требуя соблюдения намеченных им сроков. Но главное, на наш взгляд, заключается в позиции автора, который считает необходимым показать и доказать несостоятельность идей Верховенского, нередко апеллирующего к мнениям и суждениям Ставрогина. А это можно сделать, реализовав эти идеи на практике и показав их «участие» в конкретных обстоятельствах.

Такие обстоятельства складываются в городе под действием разных факторов, в том числе вследствие глупости и некомпетентности губернатора Лембке, недовольства рабочих на шпигулинской фабрике, жажды наживы и готовности к преступлению таких, как Федька Каторжный и капитан Лебядкин, а также реального драматизма в жизни Лизы и Даши, усиленного появлением Ставрогина. Всем этим пользуется Петр Верховенский – смутьян, мошенник, провокатор, словом, сущий бес, играющий на чувствах и мыслях местных любителей прогрессивных идей, вовлекающий их в настоящий заговор и связывающий воедино участием в убийстве Шатова. Все это приводит к ужасным последствиям: пожар в городе, убийство Лизы, Лебядкиных, Федьки, гибель Кириллова, расправа над Шатовым.

Эти-то события и становятся симптомом краха идей, бродивших в умах членов кружка, разагитированных Верховенским и мечтавших об общественном служении и светлых надеждах. Однако вместо наступления «светлого будущего» двое из них погибли, несколько оказались на скамье подсудимых, Степан Трофимович ушел в иной мир, Варвара Петровна оказалась в полном одиночестве. Уцелел один только Петр Верховенский ценой предательства и тайного бегства за границу. Все это и воспринимается как свидетельство исчерпанности того пути, по которому шли названные герои, а тем самым о завершенности, итоговости, финальности романной ситуации в произведении Достоевского. Три месяца, прошедшие до эпилога, даны городу на осмысление случившегося, а Ставрогину на понимание безнадежности раскаяния и морального оправдания перед собой и перед Богом, невозможности для него воскресения, в результате чего он и принимает решение уйти из жизни.

Очевидно, соотношение указанных временных пластов и другие приемы с категорией времени служат очень важным моментом в раскрытии романного замысла. Этому же способствует внимание и к пространственным факторам.

Начиная с конца августа того года, когда разворачивается основная ситуация, пространство, на котором происходят события, сужается до пределов города и ближайших окрестностей: имеются в виду Скворешники и деревня, где кончает свой век Степан Трофимович. Это происходит потому, что все герои собираются в городе и очень часто оказываются рядом, в буквальном смысле слова заполняя пространство того или иного дома, площади, церкви. Особенно знаменательно первое в те дни «собрание» у Варвары Петровны, где присутствуют Лиза, Марья Тимофеевна, Лебядкин, Шатов, Г-в, затем неожиданно появляется Петр Верховенский, а вслед за ним – Николай Ставрогин, который здесь же получает пощечину от Шатова, а Лиза при всех падает в обморок, чем дает обильную пищу для городских сплетников и серьезный повод для переживаний Варвары Петровны.

Подобный тип пространственно-временной организации требует особой формы повествования, а именно присутствия рассказчика, отделенного от автора. Об одном он сообщает как об увиденном, о другом – как об услышанном, о третьем – как о вероятном и предполагаемом. Именно он, а не всезнающий автор, имеет право сначала о чем-то умолчать, потом вспомнить, подчас сослаться на чужие мнения, иногда домыслить и т. п. Кроме того, рассказчик в данном романе – не только создатель хроники, о чем он постоянно напоминает, но и реальный участник событий, доискивающийся истины и эмоциональный. При этом он высказывает свою оценку не только выбором фактов и их расположением, но и их словесной характеристикой, подчеркиванием их экспрессивного характера. Например, он очень часто использует глагол «бегать» для обозначения формы движения героев. Больше всего «бегает» Петр Верховенский, кроме того говорится, что он «влетел», «подлетел», «пробормотал», «сыпал бисером» и т. п. Речь рассказчика полна эмоционально окрашенных эпитетов («Лиза была бледненькая», «помещение состояло из двух гаденьких небольших комнаток», «на ней было старенькое платье» и т. п.).

Естественно, что хронотопичны и многие другие компоненты текста, как-то: интерьер, портрет, речь героев. Но основой хронотопа в этом произведении является повествовательная структура со всеми ее особенностями. Ее анализ не только дает материал для суждений о специфике романа Достоевского, но и подтверждает мысль о своеобразии романного хронотопа вообще, сущность которого обусловлена особенностями данного жанра, т. е. его ориентированностью на исследование и воспроизведение судьбы личности в различных жизненных ситуациях и под разным углом зрения.

Контрольные вопросы

– Кто является автором термина «хронотоп»?

– Какие виды времени могут быть в романе?

– Чем отличаются сюжетное время, историческое время и время рассказывания о событиях, происходящих в романе?

– Всегда ли названо историческое время и как его можно определить?

– Как проявляется хронотопичность в изображении поместной, московской и петербургской среды в романе Пушкина «Евгений Онегин»?

– Какую роль играет романный замысел в выборе места и времени действия в «Евгении Онегине»? Какова продолжительность действия в данном романе?

– Какова роль времени в романе Достоевского «Бесы»?

– Где протекает действие в том же романе?

– Как часто упоминается время того или иного события в романе «Бесы»?

– В чем смысл «сгущения» времени в последней части романа?

– Кто сообщает о месте и времени событий в романе и как он комментирует сообщаемые факты?

Глава четвертая

Некоторые вариации романного жанра в русской литературе XX века

§ 1. Изменение идейно-нравственной атмосферы на рубеже XIX – ХX веков и ее влияние на судьбы романного жанра

Период конца ХIХ – первой половины XX века стал весьма показательным для судеб романа в разных литературах. Ожидание и наступление XX века ознаменовалось различными процессами в жизни общества, в умственной жизни, личностном сознании. Эти изменения были зафиксированы многими мыслителями. Основным показателем изменения мира стало, по выражению Ф. Ницше, «исчезновение богов», что «предопределялось кризисом просветительской, оптимистической идеологии, идеи прогресса, идеи целесообразности мира, которые базировались на разуме и морали, на основных христианских принципах»[72]. Эти изменения по-разному сказались в традиционно романных литературах – русской и западноевропейской.

Показателем изменений западноевропейского романа стала такая трактовка романной ситуации, при которой интерес к личности не исчез, но личность стала восприниматься в ином ракурсе. Во-первых, художникам представлялось важным показать, что основное место действия в романе – душа героя-писателя. «Эта душа», как писал французский писатель Мориак в статье «Романист и его персонажи», стало быть и есть мое творение». «Жизнь души, работа души», по мнению другого писателя, Гюисманса, составляет смысл романа вообще[73]. «Пейзаж души», считает один из исследователей, – конечная цель интровертных романов В. Вульф[74]. Даже Р. Роллан, склонный к изображению активных героев, отмечал, что действительность, которая предстает в его романе «Жан Кристоф», «это мир, который видишь из сердца героя как центральной точки».

Вторая, но связанная с первой, особенность заключается в стремлении выявить, подчеркнуть собственно психологические мотивы и импульсы человеческого поведения, в особенности иррациональные и бессознательные их аспекты. Акцентирование таких аспектов обусловлено ощущением нового положения человека в социуме, осознанием сложной структуры личности, что подтверждалось открытиями ученых в области аналитической психологии и в первую очередь работами Карла Густава Юнга, который обнаружил и доказал значимость бессознательных моментов в психике человека, классифицировал их по содержанию и назвал архетипами.

О роли бессознательного в поведении героев уже говорилось при рассмотрении романов Достоевского. В романистике XX века эта роль стала еще более заметной и ощутимой, особенно в творчестве таких писателей, как Дж. Джойс, Т. Манн, Ф. Кафка. Ориентир на поиски архетипических, бессознательных начал связана с разочарованием в историзме, в идее прогресса, с желанием выйти за пределы конкретно-исторического восприятия человека и выявить существование вечных, неизменных начал в сферах человеческой психики, зарождающихся в праистории и повторяющихся в дальнейшем в виде архетипических ситуаций, состояний, образов, мотивов. Например, герои романов известнейшего немецкого писателя Т. Манна, в особенности Ганс Касторп («Волшебная гора»), ищут ответы на вечные, метафизические вопросы и являются носителями как бы вечной, неизменной человеческой сущности и таящихся в душе враждебных, антиномических сил. Интерес к глубинным, трудно уловимым и необъяснимым слоям человеческой психики был присущ и русским писателям начала XX века (И. Бунину, А. Белому и др.), а затем и середины XX века. Такой интерес проявляется, в частности, во внимании к архаическим, мифологическим мотивам, которые, по мнению художников, заметно влияют на жизнь человека, а их источником оказываются элементы народной культуры – песни, легенды, сказания, мифы.

Примером использования древних сказаний и иных архетипически значимых форм культуры и быта может служить роман Ч. Айтматова «И дольше века длится день». Роман начинается и завершается изображением похорон одного из героев, Казангапа. Событие воспринимается героями как священная церемония, полная человеческого и сакрального смысла. Ритуал начинается с определения места погребения, в качестве которого избирается старинное кладбище Ана-Бейит, Там, согласно преданию, покоится прах легендарной Найман-Аны. Однако погребение, к глубокой скорби участников, происходит не на этом кладбище (здесь возник космодром), а в сарозекской степи. И такое завершение жизненного пути Казангапа подчеркивает нарушение естественного, соблюдавшегося веками обряда проводов в иной мир и вместе с тем трагичность судьбы человека, лишенного возможности найти последнее пристанище рядом со своими предками. Драматизм в настроениях его друга Едигея подкрепляется ассоциацией с судьбой персонажей легенды о любви старого певца и молодой певицы. Кроме того, постоянное олицетворение природного мира и его обитателей – рыжей лисицы, коршуна-белохвоста и верблюда по имени Буранный Каранар – подчеркивает единство мироздания, взаимосвязи всех его граней и пронизанность архетипическими ситуациями и мотивами. Таким образом, выявление архетипического, бессознательного, в каких бы формах оно ни проступало, позволяет увидеть неразрывность, преемственность жизни человеческого рода вообще и отдельного индивида в частности и потому должно учитываться при анализе разного рода произведений, особенно романной направленности.

С появлением новых ракурсов в изображении героя связано и то, что меньше внимания уделяется изображению среды, общества, а разлад между героем и средой, характерный для романа вообще, все больше ощущается как полная утрата героем положительных ценностей и иллюзий. Герой осознавал себя «посторонним» в мире и отчаявшимся найти единение с ним. Специалисты по зарубежной литературе часто говорят: произошел поворот от социума к личности, от типа к индивиду. Скорее всего, это свидетельствовало о все большей изолированности индивида в мире, в том числе об изоляции от себе подобных и невозможности встретить близких по духу людей.

В произведениях XIX века в романной ситуации центральное место, как правило, занимают два-три героя, в романах Гюисманса, Пруста, Джойса, Кафки, Камю, Музиля и других очень часто один такой герой, охваченный чувством безысходности, отчаяния, тоски, отчужденности от общества.

Если рассмотреть с этой точки зрения русский символистский роман[75], как это сделано в монографии Л.А. Колобаевой, то оказывается, что и «символисты стремились исходить из признания значимости иррациональной глубины человека и утверждали личность в качестве самоцели, а не орудия», а предпосылкой такого понимания личности стали кризис сознания и кризис культуры, обозначившиеся на рубеже XX века. «Истоки кризиса лежали в расшатывании традиционной системы ценностей – христианства, краеугольного камня европейской цивилизации, а также были связаны с волной первых острых разочарований в новом «боге» – в науке, вере во всемогущество разума, точных знаний и позитивизма. Потеря прежних ценностных ориентиров рождала особое чувство жизни – ощущение ее крайней переменчивости, неустойчивости, непостижимости, отсутствие опор «извне» и «покинутости» человека».

Из русских прозаиков начала XX века, не принадлежащих к символизму, может быть, сильнее других ощутил и реализовал эти тенденции Леонид Андреев, который интересовался самыми разными личностями, в том числе интеллектуальными, озабоченными какой-то идеей, праведной или ложной. Писатель показал, как работает их сознание в экстремальных ситуациях: перед казнью («Рассказ о семи повешенных»), перед совершением террористического акта («Тьма»), в момент и после предательства («Иуда Искариот»), в связи с выбором пути («Сашка Жегулев»). Художник зафиксировал сложную гамму чувств, мыслей, непредсказуемых и неосознанных поступков, подчеркнув, что рационально разобраться в них практически невозможно, но можно лишь угадать, подметить, воспроизвести с помощью слов и предметных деталей. В силу этого его проза тяготеет к романному жанру, хотя может быть повествованием из отдельных повестей и называться «Рассказом о семи повешенных».

Таким образом европейский роман начала XX века наследовал сложившиеся к тому времени ведущие качества романного жанра. Основным компонентом «наследства» явилось внимание к герою как личности, к ее внутреннему миру и отношениям с обществом.

§ 2. Особенности русского романа в период 20—30-х годов XX века («Братья» К. Федина, «Хождение по мукам» А. Толстого)

Как можно предположить и как считают исследователи, русская литература, начиная с 20-х годов XX века, развивалась сложнее. В этот период «процесс жанрового самоопределения романа был сложен. В ранней советской прозе лидировали героическая и нравоописательная группы жанров»[76]. Однако и в то время жизнь романа продолжалась, о чем свидетельствовали послеоктябрьские произведения М. Горького, К. Федина, М. Булгакова, Ю. Олеши, Л. Леонова и др.

Особого внимания в плане изучаемой нами проблематики заслуживают два романа К. Федина – «Города и годы» и «Братья», на примере которых довольно ясно можно представить своеобразие романного жанра в тот период. Анализ первого из них содержится в монографии Е.Б. Скороспеловой «Русская советская проза 20-х годов: судьбы романа» (М., 1985). Хотя многие произведения тех лет пережили разные стадии восприятия и разные варианты прочтения, трактовка содержания романа «Города и годы» и, в первую очередь, образа главного героя Андрея Старцова в указанной работе справедлива и на сегодняшний день. Не менее справедливы и объективны суждения и наблюдения самого автора, К. Федина, который на первых же страницах романа сообщает, как Андрей искренне делится сокровенными мыслями со своим другом Куртом, как он пишет любимой женщине о том, что по сравнению с людьми, которые «в центре круга», которые «вечно – вперед и вверх», «его вина в том, что он не проволочный». За этим следует рассказ Курта некоей комиссии о том, как и почему он убил своего друга Андрея, после чего секретарь комиссии «огласил: заслушав сообщение товарища Курта Вана, единогласно постановил: считать образ действий названного товарища правильным, дела в протокол не заносить, стенограмму уничтожить и перейти к очередным делам… Курт был спокоен и прост». Таковы были «нормы» отношений между друзьями в те годы. В монографии убедительно показано, как меняется пространственно-временная структура и композиционная организация данного романа и вообще романа начала XX века в связи с тем, что герой выходит на поединок с историей. Вследствие этого сюжетные рамки романа раздвигаются, включая эпизоды, происходящие в Германии, Москве, сибирском городке Семидоле и его окрестностях.

Роман К. Федина «Братья» (о нем не идет речи в названной монографии) еще в большей степени позволяет представить, как выглядит жанр на данном этапе развития русской литературы. В нем весьма наглядно сочетаются традиции русского семейного романа и романа нового типа. В центре внимания одна большая семья уральских казаков Каревых, жизнь которой показана на протяжении нескольких десятилетий. Показаны характерные для того времени перипетии: благополучное существование в городе Уральске, обретение достатка, воспитание детей, причастность к Первой мировой войне, революции, гражданской войне и жизнь в послереволюционном Петербурге. Семья многодетная, но в фокусе внимания судьба трех братьев – Матвея, Никиты и Ростислава, каждый из которых являет собою незаурядную личность. Отец Василий Леонтьич мечтает о том, что сыновья продолжат традиции казацкого рода, но все они покидают семью, стремясь найти свое место в жизни. Старший, Матвей, становится врачом и остается на службе в Петербурге; младший, Ростислав, уходит на войну и переходит в стан красных, отрекаясь от отца и намереваясь сражаться с ним, если придется; средний, Никита, долго ищет себя и в итоге оказывается крупным композитором. Его судьба более всего занимает писателя.

И в целом роман, и один из его главных героев – Никита в разные годы тоже воспринимались по-разному. Еще в 1974 году один из известных литературоведов писал: «В Никите и эгоцентризм, и индивидуализм, и утопические иллюзии, некое средостение между ним и народом, отвлеченная жалость к сусликам (Никита жалел сусликов, которых убивали за то, что они портили поля. – А.Я.). Во всем этом немало общего со Старцовым, и точно так же волны революции швыряют Никиту как щепку… Автор беспощадно судит своего героя, показав жалкие блуждания Никиты меж двумя лагерями борющихся в революции… Позиция Никиты не только спорна, она просто ошибочна, нелепа, даже позорна… И это сказано в романе со всей бескомпромиссностью».[77]

Нам представляется, что содержание романа дает материал для более объективной трактовки и произведения в целом, и характера Никиты в частности. Как главный герой романа Никита прямо или косвенно присутствует почти во всех главах и эпизодах, составляя центр романной ситуации. Границы ситуации и здесь расширены, а основную оппозицию составляют не человек и общество, как в романе XIX века, а человек и мир. Мир для Никиты – сначала своя семья и семья учителя музыки Якова Гольдмана, бегло упомянутая Московская консерватория, Дрезден, Уральск, в конце – Петербург, где оказываются Матвей с дочерью, отец, верный домочадец Евграф, любящая Никиту Варвара, ее муж Родион и некоторые другие лица, причастные к жизни Никиты.

Для понимания характера героя, а вместе с тем концепции романа, целесообразно выделить и осмыслить кульминационные этапы или моменты в судьбе Никиты. Все они, по существу, связаны не с метаниями между враждебными лагерями, а со становлением его как музыканта, хотя жизнь заставляла соприкасаться и с социальными катаклизмами, занимать ту или иную позицию.

Первое серьезное ощущение себя в мире музыки было связано с концертом в родном городе Уральске, где он выступал вместе с учителем. Первое столкновение со страшным миром происходит тоже в Уральске, где он увидел, что такое погром, и спас учителя, спрятав его в своем доме. Во время пребывания в Дрездене, где он учился музыке, ему довелось пережить смерть коллеги-друга Верта и любовь к Анне. Еще одна ступенька в освоении музыки – сочинение органного концерта, который, судя по всему, удался ему. Жизнь за границей была вызвана необходимостью учения и работы над собой как музыкантом. Возвращение в Россию было вызвано потребностью вернуться на Родину, в родной дом, «потому что без нее нельзя жить… нечем себя наполнить без родины».

Так случилось, что это возвращение совпало с периодом гражданской войны, и первой встречей, которая была для Никиты важной и знаменательной, оказалась встреча с братом Ростиславом – недалеко от родных мест, прямо в степи, в расположении отряда красных, которым командовал брат. Состоявшийся между ними диалог показателен для позиции того и другого. Ростислав видит лишь один путь борьбы с врагом, будь то некто чужой, брат или отец. Никита пытается ему внушить, что он тоже предан очень серьезному делу, которому отдал уже часть жизни, – сочинению музыки. «Ты не знаешь музыки, ты не знаешь ничего, кроме войны, хотя бы с родным отцом». И далее: «Ты служишь, по-твоему, прекрасному делу. Отец, наверное, тоже уверен, что служит прекрасному делу. Я не хочу вас судить, ни тебя, ни отца, потому что пока я шел по степи, на моем пути каждый день попадались трупы. Этого, вероятно, требует прекрасное дело, твое или твоих противников, все равно. Утверждайте ваше прекрасное дело тем способом, каким вы умеете…». Повторяя «прекрасное дело» при упоминании виденных трупов, Никита уже дает оценку происходящему, которая в то время казалась более чем сомнительной, а сейчас представляется вполне логичной.

Последующей своей деятельностью Никита доказал, что он имеет право заниматься своим делом, и оно может быть признано несомненно прекрасным. Живя в Петербурге, он завершает симфонию, которая является плодом долгих исканий, «мучений», духовных взлетов, падений, и эта симфония заражает самых разных слушателей – от музыкантов до матросов, у которых меняется взгляд при слушании музыки и пропадает желание щелкать семечки, придя на концерт.

При этом он постоянно размышляет об отношениях с миром и своем месте в нем, видя, что этот мир «путаный и суровый». В ходе размышлений в его сознании неоднократно возникает мотив «пылинки». Сначала он ощущает себя «внутри пылинки», которая, конечно, очень легка и подвержена ветрам времени. Затем он чувствует замкнутость такого положения, однако выход на простор привел к мысли, что «духота простора» тоже тяжела для него. Вместе с тем пылинка – это символ скрипки, a главное, музыки, которая стала для него целым миром, не ограниченным ни небом, ни землей. Пылинка-скрипка спасала его от ужасов и стала настоящим «делом», проявлением и результатом которого и стало сочинение симфонии и ее триумф.

Естественно, что весь путь музыканта сопровождался переживаниями, страданиями, потерями, в том числе потерей любимой женщины, образ которой воскресает перед ним при встрече с племянницей Ириной, дочерью Матвея.

Будучи художником, музыкантом, Никита Карев, конечно, более других сосредоточен на своем внутреннем мире и особенно болезненно переживает реакции окружающих на него. Особенность художника, по словам Ромена Роллана, «состоит в том, что он видит дальше и переживает глубже, чем видят и переживают другие люди». По-видимому, это относится и к таким личностям, как герой Федина. Подобные душевные качества определяют его отношения с окружающими, в том числе с женщинами: он не может забыть любовь к Анне, он мучает Ирину и Варвару. Говоря словами Андрея Старцова, он тоже «не проволочный». Вероятно, он слаб как человек, но упорен как музыкант. Он не завоеватель и не строитель нового мира, как это понимали в 20-е годы, но он может быть назван создателем эстетических и нравственных ценностей.

Антитеза ему – товарищ детства Родион Чорбов, участник революции, создатель нового мира, ставший большим советским начальником. Это человек не сомневающийся, уверенный в правоте своего дела, не признающий человеческой слабости. В ответ на слова ученого Арсения Арсеньевича Баха, приютившего Родиона в своей квартире после его размолвки с женой, о том, что большевики «взялись перестроить человечество и проглядели величайшую силу, которая работает против: человеческую слабость», Родион отвечает; «Проглядели?…Мы эту самую слабость на мушку взяли! Да! И, может быть, вся наша задача – против слабости борьбу вести… Жалостью ничего не добьешься, а мы жизнь строим, да». Однако Варвара, ставшая его женой, не смогла ощутить радость от силы этого человека. Что будет с Ириной, которая вверила ему свою судьбу, тоже не очень ясно.

Итак, мы назвали самых основных героев, включенных в романную ситуацию. Как уже отмечено, она во многом напоминает ситуацию в русском романе XIX века и вместе с тем отличается от нее и составом героев, и масштабами сюжета, и характером событий, которые определяют очень часто жизнь героев и их мироощущение. Но романная ситуация здесь налицо. Это означает, что роман как жанр присутствует в русской литературе 20-х годов прошлого века. При этом роман глубокий, современный, реалистический, достаточно недогматичный.

Вместе с тем в русской литературе тех лет романная трактовка характера, как правило, все больше дополнялась и поглощалась героической, поскольку ситуация самой жизни в стране на протяжении нескольких десятилетий воспринималась как героическая, отражающая становление общества нового типа. Отсюда и господствующее мироощущение – оптимистическое, рациональное, лишенное элементов отчаяния и страха. А его носитель, большей частью, – человек твердый, убежденный, жаждущий участия в жизни общества и не прячущийся от нее. Общезначимые социалистические идеи авторитарного плана воспринимались им как свои собственные, вошедшие в плоть и кровь и требующие реализации на практике. Таковы герои последующих романов К. Федина («Первые радости», «Необыкновенное лето»), Л. Леонова («Русский лес»), М. Шолохова («Поднятая целина»), В. Кетлинской («Мужество») и многих других писателей 30-х годов.

Таких героев, как Извеков («Первые радости»), Давыдов («Поднятая целина») нельзя не назвать личностями в силу твердости позиции, устремления к делу, умения добиваться успеха в борьбе, в труде, в переделке жизни. Но эта позиция не выработана самим героем, не выстрадана в ходе долгих и мучительных размышлений, а принята на веру, как в случае с Родионом Чорбовым, который не привык размышлять, сомневаться и жалеть о жертвах и потерях, которые неизбежны на его пути. Главная задача такой личности – не найти свою позицию, а не отступить от той, которую предлагают идеологи, подавить в себе сомнения и слабость, если они возникнут.

Вероятно, когда Андре Жид говорил о процессе деперсонализации, замеченном им в СССР, он имел в виду не исчезновение личности как таковой, а направленность ее сознания в сторону овладения новым мироощущением, складывавшимся и насаждавшимся в стране, мироощущением монологически-догматического типа, которое так смущало Бахтина и заставляло его отказать в монологизме не только жизни, но и роману. Преобладание догматического мышления объективно не способствовало развитию романного типа сознания.

В подобной атмосфере получил развитие тот жанр, который, как и «Войну и мир», стали называть романом-эпопеей. Термин «роман-эпопея» стал очень распространенным в советском литературоведении 30—80-х годов XX века и использовался для обозначения большого числа произведений, посвященных изображению самых разных явлений действительности с целью подчеркнуть масштабность, глубину и, как принято было говорить, эпичность изображаемого мира. В качестве эпически значимых признавались явления военной и мирной жизни, в частности, строительство фабрик, заводов, плотин, а затем колхозов, требовавшее затраты огромных усилий советских людей и их энтузиазма. Особенно часто понятие романа-эпопеи ассоциировалось с произведениями, в которых доминировала тема революции и гражданской войны. При этом романный герой воспринимался прежде всего носителем общих, субстанциональных мыслей, участником великих деяний, выразителем героического пафоса, нередко в сочетании с романтическим.

Современный взгляд на многие явления и жизни, и литературы тех лет позволяет заметить, что среди множества произведений данного типа были такие, которые в той или иной степени деформировали действительность, видя в ней исключительно героическое начало, – они ушли из поля зрения даже исследователей. Но были и такие, в которых правдиво воспроизводилась эпоха 20—30-х годов с ее героическими и трагико-драматическими моментами. Они и сейчас заслуживают серьезного внимания и изучения. К числу таких относятся «Хождение по мукам» А.Н. Толстого, «Тихий Дон» М.А. Шолохова и некоторые другие. Постараемся показать своеобразие романа-эпопеи советского времени на примере трилогии А.Н. Толстого «Хождение по мукам».

Это произведение писалось долго. Первая его часть, «Сестры», была опубликована в Берлине в 1922-м, затем в переработанном виде – в Москве в 1925 году. Вторая часть, «Восемнадцатый год», вышла в 1927—1928 годах. Третья, «Хмурое утро», завершена в 1940—1941 годах. Трилогия имеет единое название и единый, хотя и разветвленный сюжет.

Что объединяет в целое и цементирует повествование? Во многом, как в «Войне и мире», – судьбы четырех героев, которые связаны родственными (сестры Катя и Даша, в девичестве Булавины) и личными отношениями (Телегин – муж Даши, Рощин – второй муж Кати).

Жизнь этих героев показана в очень трудный период 1913—1919 годов. Тринадцатый год ощущался как предвоенный; в четырнадцатом началась Первая мировая война, которая после семнадцатого года переросла в гражданскую. Повествование завершается девятнадцатым годом, когда гражданская война была еще в полном разгаре, но герои романа, пережив многочисленные испытания, на время потеряв друг друга, волею судьбы встречаются вновь в Москве, несущей на себе все приметы тяжелого переходного времени.

Простое перечисление событий и фактов из жизни героев свидетельствует о том, какие невзгоды выпали на их долю и к какому нравственно-философскому итогу их подвели. При этом разные герои переживали этот период по-разному. По-видимому, несколько легче справиться с трудностями и обрести свое место и свою позицию в жизни было Ивану Ильичу Телегину. Встреча с Дашей, еще до войны, и любовь к ней поддерживали и согревали его все эти годы. Будучи мобилизован в армию и соприкоснувшись с ужасами мировой бойни, попав в плен к немцам, где не раз был на волосок от смерти, он бежал и с огромными усилиями добрался до своих. Возвратившись в Петроград, он стал, как и раньше, работать на заводе в качестве инженера. Рабочие неплохо относились к нему, но новые условия жизни в послереволюционной России рождали массу вопросов, на которые нелегко было найти ответы. Поскольку он не был чрезмерно оторван от рабочих и они не воспринимали его как классового врага, ему удалось понять их настроения, проникнуться их мыслями, в частности с помощью Василия Рублева, и включиться в новую жизнь. Через некоторое время Телегин оказался на фронте, уже в качестве командира Красной армии. Все последующие трудности были связаны с ощущением разлуки с Дашей и опасностью гибели. Но у него сформировалось убеждение в том, что он выбрал правильный путь, и это было для него своего рода «охранной грамотой», оправданием того, что ему приходилось делать и переживать.

Гораздо сложнее было Вадиму Петровичу Рощину, русскому офицеру, для которого объявление советским правительством о конце войны и последующие за семнадцатым годом события стали знаком краха России. Переживая за судьбу страны, он черпал силы в своей любви к Кате, которая к тому времени потеряла мужа, но через некоторое время и любовь не могла спасти его от страшных мыслей. Поэтому, прожив некоторое время в Самаре, в доме отца Кати, ставшей его женой, он вместе с нею отправляется в Ростов, а затем, оставив ее на попечение прежнего сослуживца, сложными путями отправляется Добровольческую армию, где сконцентрировались силы русского офицерства и которой командовали известные генералы – Корнилов, убитый в восемнадцатом году, Деникин, Краснов и др. Эта армия была в то время более профессиональной, чем Красная, но все более терявшей такие присущие русскому офицерству качества, как честь, достоинство, верность нравственным принципам. Это проявлялось в неимоверной жестокости, стремлении следовать только личным интересам, склонности к грабежам и насилию над мирным населением. В романе есть эпизод, из которого следует, что бывший офицер Жадов стал обычным вором и ограбил ювелирный магазин в Одессе.

Участие в кровавых событиях, при том что Рощин старался избегать участия в казнях и расстрелах, усиливало ощущение внутреннего неблагополучия, проявившегося в осознании себя убийцей, и вызывало потребность вырваться из этого круга. Царивший в то время хаос позволил ему скрыться или, говоря официальным языком, дезертировать. Причиной было нежелание участвовать в кровопролитии и стремление найти Катю, которую он бросил на произвол судьбы в Ростове. Пройдя еще один круг испытаний в поисках и себя и своей любимой, он постепенно, но случайно, как и многие в то время, оказался в стане известного атамана Батьки Махно, который «правил» в городишке Гуляй-Поле, хотел быть независимым, воевал вроде бы «за народ», но периодически грабил его. Однако с Махно вынуждены были искать контакта представители Красной армии. В данном случае таким представителем был некто Чугай. Благодаря сложным переплетениям событий и судеб Рощин оказался на пути в Красную армию, где мог быть использован в качестве спеца, как тогда говорили. В конце романа мы видим его в Москве, где он оказывается по поручению теперь уже нового военного руководства и у него есть шанс, опять же случайный, встретиться с Катей.

Особенно тяжело в тот период было женщинам. Еще в мирные годы жизнь Екатерины Дмитриевны, в замужестве Смоковниковой, складывалась внешне благополучно, а внутренне драматически. Она понимала что не любит своего мужа, увлеклась не очень достойным человеком, поэтом Бессоновым, и мучилась от сознания своей вины, о чем ей напоминала младшая сестра Даша.

Даша тоже, по существу, не могла найти себя и металась, пока не встретила Телегина. Однако Первая мировая война, затем плен разлучили ее с любимым человеком. Новая встреча произошла уже в революционные годы, сначала в Москве, потом они переехали в Петроград, который являл собой печальное зрелище. «По опустевшим улицам притихшего Петербурга ветер гнал бумажный мусор…Ушли праздные толпы с площадей и улиц. Опустел Зимний дворец… Испуганный прохожий жался к стене, косясь на патрули – на кучи решительных людей, идущих с красной звездой на шапке и с винтовкой, дулом вниз… Северный ветер дышал стужей в темные окна домов, залетал в опустевшие подъезды… Страшен был Петербург в конце семнадцатого года. Страшно, непонятно, непостигаемо». В этих условиях на Дашу напали хулиганы, и в результате шока она потеряла ребенка, что привело ее в состояние полной депрессии и заставило расстаться с мужем, который вступил в Красную армию. А Даше предстояло еще многое пережить – пятимесячное пребывание в одиночестве, вынужденное соприкосновение с участниками контрреволюционного заговора, переезд в Москву, встречу с известным актером-анархистом Мамонтом Дальским, присутствие при его нелепой гибели, приезд к отцу в Самару, десятиминутную встречу с Телегиным, которого ее отец выдал врагам, но которому, к счастью, удалось спастись; отъезд из Самары, нападение на поезд, идущий в Москву, новую встречу с хорошим человеком Кузьмой Кузьмичем, блуждание по степи и наконец приход, опять же случайный, в один из отрядов Красной армии, где она остается работать медицинской сестрой, знакомится с добрыми людьми и «ждет» встречи со своим Иваном Ильичом, которая состоится гораздо позже в Москве.

Екатерина Дмитриевна, оставленная мужем в Ростове, вскоре получает ложное известие о его смерти, отправляется в Москву, по пути попадает в руки махновцев, напавших на поезд, вырывается из их логова с помощью оказавшегося здесь бывшего ординарца Рощина Алексея Красильникова, поселяется в его доме в станице Владимирской, испытывает невероятные моральные трудности из-за его стремления увидеть в ней свою жену, которые переходят в физические, когда ее «благодетель», не желая подчиняться никаким силам, в том числе представителям красных комбедов (комитетов бедноты), пытается убежать и насильно увезти с собой Катю. В конце концов ей помогает уехать жена его брата Матрена, в результате чего Катя попадает в Москву, находит бедное пристанище в своей бывшей квартире, начинает учить детишек, которые и помогут ей встретиться с Рощиным, ибо узнают от родителей о его приезде в Москву.

Итак, все эти герои, пережив много испытаний, нравственных и физических, пришли к обретению весьма достойной жизненной позиции. Мужчинам помогали их ум, благородство, постоянная, не афишируемая забота об интересах России, вера в возможности русского народа. А женщинам – то же внутреннее благородство, доброта, выдержка, свойственная русским женщинам забота о ближних – будь то родственники, солдаты или просто попутчики в жизни.

Помимо этих героев в романе есть несколько персонажей романного склада, которые в ходе различных встреч и бесед делятся своими мыслями о жизни, о России, о прошлом и будущем. Но эти лица эпизодичны, хотя и интересны. Начальные и завершающие моменты сюжета связаны с судьбой основных персонажей, поэтому временные и пространственные его границы определяются ходом их жизни и очень часто местами их пребывания. Как можно было заключить, таких мест было много, что характерно для судеб времен гражданской войны, времен исторических катаклизмов.

Вместе с тем наличие тех или иных исторически значимых фактов и событий и участвующих в них людей – это не просто фон жизни главных героев или связанная с их жизнью среда. Описание движения армий, отдельных сражений, разного типа отрядов, послереволюционных Петербурга и Москвы, Ростова, Самары, Костромы, Гуляй-Поля, а также ряда станиц вызвано необходимостью воссоздать, насколько это возможно, объективную картину и нравственную атмосферу в России в период гражданской войны. Писатель отнюдь не скрывает, сколь разнородны были борющиеся силы, насколько лучше была организована Белая армия и как упорно она теснила отряды красных, сжимая кольцо вокруг центральных районов страны. Кроме того, он выявляет противоречия, которые разделяли не только белых офицеров и солдат, бежавших с фронта и пополнявших ряды Красной армии, но проникали внутрь семей, о чем свидетельствуют отношения братьев Красильниковых, Алексея и Семена, Даши и ее отца, доктора Булавина, офицеров, сражавшихся с немцами, но оказывающихся в разных станах после семнадцатого года. Обобщая многочисленные наблюдения, А. Толстой замечал: «Россия волновалась мутно и зловеще». Все подавляла злоба и ненависть, пронизывавшая сознание самых разных людей и сообществ. Злоба долгое время захлестывала сознание Вадима Петровича Рощина, при этом сначала она была направлена против большевиков, а потом и против себя: «Во имя каких таких святынь проколесил ты, голубчик, по жизни на натянутых вожжах? Считал себя порядочным человеком… В юности тебе казалось, что ты похож на Андрея Болконского. Нравственный импульс доставлял тебе удовлетворение… И вот – общий итог: куда же привела тебя безупречная жизнь с гордо поднятою головой? Пожарище! От человека – одна обгорелая печная труба!» Так думает он накануне бегства из Белой армии. Даже Телегин резюмирует: «Вот она – Россия, вот она революция», добавляя: как много в ней людей, «обезображенных муками». Весьма любопытно, что генерал Деникин после одной из побед признается, что эта победа доставляет ему мало радости.

Таким образом, картина, представленная А. Толстым, видимо, достаточно объективна. Героический порыв, исходивший от людей, уставших от прежней жизни и мечтающих о новой, достижимой ценой громадных усилий, гибели и страданий, – это только часть происходящего. Героика очень часто заслоняется драматизмом борьбы, в ходе которой подчас трудно разделить людей на плохих и хороших. Поэтому эпопейность и героизм, о которых так много писалось литературоведами и критиками в применении к произведениям рассматриваемого типа, не являются их главными качествами. Во всех лучших произведениях 20– 30-х годов очень сильна драматическая или даже трагическая тенденция. Это дает основание верить их авторам и сохранять их в нашей памяти.

§ 3. Жанровые тенденции в русской прозе 50-х годов XX века («Живые и мертвые» К. Симонова, «Доктор Живаго» Б. Пастернака)

Военные (1941—1945) и послевоенные (50-е) годы в СССР отмечены появлением произведений собственно героического плана, Серьезного внимания заслуживают те из них, где героика и патетика скрещиваются не столько с романтикой, сколько с трагизмом. Среди них есть те, которые традиционно принято называть повестями: «В окопах Сталинграда» В. Некрасова, «Пядь земли», «Июль 41 года» Г. Бакланова, «Батальоны просят огня», «Последние залпы» Ю. Бондарева, а также многие произведения В. Быкова, Б. Васильева и др. Но есть и такие, которые большей частью называют романами, хотя нередко возникает и определение «эпопея». Очевидно, к ним в первую очередь следует отнести два произведения: «Живые и мертвые» К. Симонова и «Жизнь и судьба» В. Гроссмана. Предлагаем осмыслить специфику жанра подобных произведений на примере первого из них.

«Живые и мертвые» – это первая часть трилогии (вторая – «Солдатами не рождаются», третья – «Последнее лето»), существующая как абсолютно самостоятельное произведение и несколько отличающееся от последующих по жанровым качествам. К. Симонов назвал его романом, понимая, что оно явно отличается от повести своим объемом, составляющим 450 страниц текста, но не решился назвать его эпопеей, ибо, как он сказал на одном из последних обсуждений своего труда в Московском университете, это выглядело бы нескромно: сам термин «эпопея» долгое время содержал оценочный смысл и присваивался произведениям особо значимым с точки зрения господствующей идеологии.

Для того чтобы подойти к определению жанра, целесообразно начать с осознания и констатации эмоциональной направленности его содержания. Содержательная тональность этого произведения неоднозначна: ее можно обозначить как героико-трагико-драматическую. Начнем с обоснования второй части предложенной дефиниции.

Во всех пятнадцати главах данной книги речь идет о первых шести месяцах Великой Отечественной войны – начиная с даты ее объявления, 22 июня 1941 года, и кончая подготовкой решающей битвы под Москвой, которая состоялась в конце 1941—начале 1942 годов. За это время враг не только вступил на территорию Советского Союза, но и неуклонно продвигался к центру страны. Пространственные рамки повествования в «Живых и мертвых» связаны с воспроизведением событий, происходивших на одном из главнейших направлений, а именно на том, где расположены Гродно, Минск, Могилев, Борисов, Бобруйск, Орша, Ельня, Смоленск и другие города и села, так или иначе примыкающие к Минскому шоссе. Сюжетной мотивировкой выбора такого места действия явилось то, что один из героев, И. Синцов, служивший в военной газете в городе Гродно, практически на границе страны, именно туда пробирался из Симферополя, где он был в отпуске, узнав о начале войны. Однако ему, как и многим другим, удалось добраться только до Борисова и тотчас покинуть его, затем с трудом попасть в Могилев, где было Политуправление соответствующей армии, а из Могилева вместе с военными и мирными жителями двигаться на восток. Писатель дает достаточно объективную картину такого движения – трудного, опасного, мало организованного, в ходе которого почти беспрерывно военные подразделения попадали в окружение, выходили из него с боями или без, теряя при этом огромное количество солдат, офицеров и даже генералов. При этом опасность подстерегала отдельных красноармейцев и целые отряды не только со стороны врагов, но и со стороны своих, работников так называемых особых отрядов, которые строго следили за всеми, приходящими с окруженной территории, проверяя их документы, а подчас разоружая целые подразделения, как это случилось с одной из дивизий, вышедшей из окружения с оружием и знаменем и затем почти полностью погибшей из-за невозможности отбиться без оружия при встрече с немцами.

Картина военного отступления дополнялась описанием движения беженцев из приграничных районов. «Кто только не шел в те дни по Минскому шоссе, сворачивая в лес, отлеживаясь под бомбежками в придорожных канавах, и снова вставая, и снова меряя его усталыми ногами! Особенно много тянулось еврейских беженцев из городков и местечек Западной Белоруссии. Тысячи людей ехали на невообразимых фурах, дрожках и подводах, ехали старики с пейсами и бородами, в котелках прошлого века, ехали изможденные, рано постаревшие еврейские женщины, ехали дети – на каждой подводе по шесть-восемь-десять маленьких черномазых ребят с испуганными глазами. Но еще больше людей шло рядом с подводами…. А в руках узлы, узелки, узелочки; пальцы судорожно сжаты и дрожат от усталости и голода.

Все это двигалось на восток, а с востока по обочинам шоссе шли молодые парни в гражданском с фанерными сундучками, с заплечными мешками – шли мобилизованные, спешили добраться до своих заранее назначенных призывных пунктов, не желали, чтоб их сочли дезертирами, шли на смерть, навстречу немцам. Их вели вперед вера и долг… Это была одна из самых мрачных трагедий тех дней – трагедия людей, которые умирали под бомбежками на дорогах и попадали в плен, не добравшись до своих призывных пунктов».

В октябре враг оказался в нескольких десятках километров от Москвы. В самой Москве строились баррикады, так как не исключалась возможность борьбы на улицах города. Как можно представить из нарисованной картины, это были самые тревожные недели и дни лета и осени 1941 года, ибо существовала угроза проникновения врага в самое сердце страны (в повествовании не говорится, но было известно, что Ленинград уже был в блокаде). Такое состояние можно назвать трагическим, ибо противостояние между воюющими силами достигло апогея.

Однако трагические аспекты ситуации нейтрализовались, как свидетельствует автор, тем, что солдаты и офицеры, хоть и гибли сотнями и тысячами, но сражались за каждый клочок земли, за каждую деревню или даже дом, с тревогой думая, но не допуская мысли о гибели страны. «Как все это могло произойти? – думал Синцов. – Все, что видели его глаза, казалось, говорило: нет, не переломим! Но душа его не могла смириться с этим, она верила в другое! Он не пережил бы тех дней без этой веры, с которой незаметно для себя, как и миллионы других военных и невоенных людей, втянулся в четырехлетнюю войну».

В результате неимоверных усилий «военных и невоенных» (солдат надо было кормить, лечить и одевать) наступление немцев было приостановлено на подступах к Москве. Это было доказательством и следствием той борьбы, которую следует назвать героической, потому что она велась не за частные интересы тех или иных групп общества, а за судьбу народа, за спасение страны, и носила, по словам немецкого философа Гегеля, субстанциональный характер, за что справедливо получила название Великой Отечественной.

Сюжетное действие в «Живых и мертвых» оканчивается ожиданием решающего сражения под Москвой. Оно было знаком первого перелома в ходе войны и весьма знаменательным для дальнейших событий. Позади уже было много потерь и страданий, а впереди еще больше. «Как бы много всего ни оставалось у них за плечами, впереди была еще целая война», – такими словами завершается повествование.

Если попытаться определить жанр этого сочинения, то сразу можно сказать, что это не роман в привычном значении слова, ибо здесь разворачивается не романная, а эпопейная ситуация. Напомним в этой связи широко цитируемые мысли М. Бахтина относительно эпопеи, которые складывались у него при осмыслении классических эпопей. К таковым традиционно относят «Илиаду», «Песнь о Роланде», «Песнь о Сиде», русские былины, ирландские и исландские саги, финские руны и многочисленные эпические сказания разных народов.

«Эпопея как определенный жанр характеризуется тремя конститутивными чертами: 1) предметом эпопеи служит национальное эпическое прошлое; 2) источником эпопеи служит национальное предание (а не личный опыт и вырастающий на его основе свободный вымысел); 3) эпический мир отделен от современности, то есть от времени певца (автора), абсолютной эпической дистанцией». Разъясняя суть этих тезисов, Бахтин уточняет, что «мир эпопеи – национальное героическое прошлое, мир «начал» и «вершин» национальной истории, мир «первых» и «лучших», отцов и родоначальников, добавляя, что «абсолютное прошлое – это специфическая ценностная (иерархическая) категория». Значит, для эпопеи характерно специфически эпическое мировоззрение, для которого понятия «начала», «вершины», «первые», «лучшие», «предки», «отцы» – это прежде всего ценностные категории. Что касается времени, то классические эпопеи – действительно достояние прошлого, но свойственное им миросозерцание может проявиться в произведениях и более поздних эпох. Бахтин напоминает, не называя их конкретно, «героизующие песни о современниках», возникшие уже после эпопей. Нечто подобное можно сказать и о близких нам произведениях, посвященных изображению борьбы за общенациональные интересы. Как бы поддерживая такую мысль, Бахтин говорит: «Конечно, и «мое время» можно воспринять как героическое эпическое время, с точки зрения его исторического значения, дистанцированно, как бы из дали времени. Но тем самым мы изъемлем себя из «моего времени», из зоны фамильярного контакта со мной». В этой мысли важно допущение существования эпопей в наше время и утверждение того, что эпопея приобщает читателей «к миру отцов, начал и вершин», т. е. к миросозерцанию героического типа, которое предполагает ценностную оценку происходящего и пиететное отношение к изображаемому.

В эпопее тоже может быть выделенный герой, чаще других появляющийся в сюжете. Но этот герой – носитель не индивидуально-личного мироощущения, отличающего его от других, а наилучший выразитель общего духа, общезначимых ценностей идеологического, нравственного или религиозного порядка. Такими выступают в «Живых и мертвых» политрук Синцов, а еще более – комбриг Серпилин, вокруг которого и создается атмосфера уважения, пиетета, глубокого доверия к его мыслям и действиям. Это один из представителей так называемых «отцов» и «родоначальников». Такие герои не сомневаются, не ищут, не рефлексируют – они сражаются с верой в правое дело. «За правое дело» – так назвал свое произведение, написанное в годы войны, В. Гроссман.

При этом нельзя не заметить, что в современной эпопее таких героев много. И все они важны, так как их отвага и храбрость сдерживают врага или одерживают победы. Помимо Синцова и Серпилина, это комиссар Шмаков из дивизии Серпилина, командир дивизии Зайчиков, погибший в самом начале войны генерал Козырев и другие летчики его эскадрильи, лейтенант Хорышев, сержант Ковальчук, спасший знамя дивизии, красноармеец Золотарев, группа артиллеристов под командой Шестакова, вынесшая орудие из далекого Бреста, подполковник Климович, командир танковой бригады, вышедшей из окружения, участвовавшие в сражениях под Москвой Малинин, Губер, Баюков, там же погибшие красноармеец Сирота, генерал Орлов, а также военврач Овсянникова, заброшенная в тыл врага жена Синцова Маша Артемьева и многие, многие другие.

Писатель не обходит молчанием и тех, кто не мог преодолеть страха, срывал с себя погоны, снимал офицерскую форму, как генерал Баранов, или боялся оказаться рядом с друзьями или сослуживцами, лишившимися в силу трагических обстоятельств своих документов. Словом, весьма очевидная задача писателя заключалась в том, чтобы воссоздать, насколько возможно, объективную ситуацию происходящего на определенной территории, обнажив трагические ее аспекты и подчеркнув героические усилия подавляющего числа участников событий. Поэтому повествование, знаменательно названное Симоновым «Живые и мертвые», оставляет впечатление целостной картины, где каждый персонаж, будь то солдат или генерал, своими малыми или большими деяниями создает и реализует ситуацию эпопейного типа, т. е. ситуацию борьбы за общенациональные интересы, в ходе которой, конечно, проявлялись разные характеры, но суть ее состояла не в анализе отдельных характеров, не в их противопоставлении, хотя таковое намечалось, а в обрисовке и оценке возможностей такого широкого «коллектива», каким был тогда советский народ в трагико-героические моменты своей национальной истории, Вот почему это произведение по своим жанровым качествам может быть названо эпопеей современного типа.

* * *

Вместе с тем жажда найти и увидеть собственно романного героя, озабоченного и общими проблемами, и своей личной судьбой, всегда была присуща и читателям, и писателям. Не случайно опубликованный в 1975 году справедливо названный романом «Берег» Ю. Бондарева был встречен с большим интересом и одобрением. В лице его главного героя, бывшего лейтенанта, а ныне писателя Никитина, читатели увидели человека, показанного в драматические моменты военного времени, в мирной жизни, при этом способного в тяжелый период холодной войны вступить в диалог с человеком другого мира. И хотя он произносил вполне «правильные», «идеологически выдержанные» мысли, все-таки это были мысли, вроде бы выношенные им самим. С обсуждения этого романа фактически началась дискуссия «Черты литературы последних лет», о которой упоминалось в первой главе. Затем появились романы Ч. Айтматова «И дольше века длится день» и «Плаха». К ним присоединились некоторые произведения так называемой «задержанной» литературы, в которых просматривалось романное начало.

Особое место, на наш взгляд, занял в этом ряду роман Б. Пастернака «Доктор Живаго», оконченный в середине 50-х годов, увидевший свет на родине только в 1989 году. Б.Л. Пастернак – по природе поэт, в значительной мере музыкант, человек увлекающийся. Но нельзя не прислушаться к его словам о том, что данный роман – это «собственно первая настоящая моя работа, в ней хочу дать исторический образ России за последнее сорокапятилетие». И еще раз, незадолго до ухода из жизни, он как бы подтвердил свою мысль: «По слепой игре судьбы мне посчастливилось высказаться полностью, и то самое, чем мы так привыкли жертвовать, и что есть самое лучшее в нас, – художник оказался в моем случае не затертым и не растоптанным».[78]

В настоящее время можно встретить суждения о том, что в данном романе нет ничего предосудительного и неприемлемого для своего времени, поэтому странно, что его никак не хотели печатать. С этим трудно согласиться. Если герой Федина Никита Карев воспринимался в 70-е годы как чуждый советской жизни и заслуживавший идейного и нравственного осуждения, то Юрий Живаго тем более не мог быть принят как «свой». Для спокойной и положительной оценки героя и позиции автора нужно было время, которое наступило гораздо позже. Только последние десятилетия дали возможность воспринять это произведение объективно, трезво оценить характеры героев и их тип мышления и соотнести его с романной традицией в русской литературе.

В сюжете этого произведения разворачивается истинно романная ситуация, в центре которой три героя, составляющие как бы традиционный треугольник: Юрий Живаго – Лариса Федоровна – Павел Антипов-Стрельников. Естественно, что перипетии их личной жизни, протекающие на фоне крупнейших исторических событий, втягивают героев в свою орбиту. Изображение раздвигает пространственные и сюжетные рамки, включая события, происходящие в Поволжье (имении Кологривова Дуплянке), в поезде, идущем из Оренбурга в Москву (когда кончает жизнь самоубийством отец Юрия Живаго), в Галиции (где во время Первой мировой войны служит доктор Живаго, воюют Антипов и Галиуллин, работает медсестрой Лариса Федоровна), затем на Урале, в городе Юрятине (где работали после окончания университета Антипов и Лара, а затем появляется Живаго), в бывшем имении Крюгеров Варыкине (куда приезжает Юрий Андреевич со своей семьей и родителями жены), в окрестных лесах (где обосновываются партизаны и куда попадает захваченный ими доктор), потом снова в Москве. В эпилоге периодически называются и другие места действия, но последняя встреча оставшихся в живых друзей доктора происходит в Москве.

Хронологически действие начинается в 1903 году, в ходе его периодически фиксируются даты тех или иных событий и встреч. С главным героем мы расстаемся в 20-е годы, эпилог воспроизводит момент общения героев после Второй мировой войны. Простое перечисление мест и времени действия позволяет оценить масштабы хронотопа в данном романе. При всей широте изображенной действительности автора в первую очередь интересуют судьбы главных героев, степень их зависимости от обстоятельств и от внутреннего склада человека.

Юрий Живаго по профессии врач, в разное время и в разных условиях честно выполняющий свои профессиональные обязанности – после окончания университета в Москве, в 1914—1915 годах на фронте, после окончания Первой мировой войны снова в Москве, затем отчасти в Варыкине и в партизанском отряде Аверкия Микулицына. Вместе с тем он человек творческий, жаждущий писать, оставляющий записки и книгу стихов, а главное, привыкший наблюдать и думать о жизни. Он старается понять происходящее в России после Революции, оценивая его сначала как удивительную хирургическую операцию и даже испытывая восхищение происшедшим. Он «хочет быть частью общего одушевления», считает, что настоящий мужчина должен разделить судьбу родины, но через некоторое время уясняет, что революция стала кровавой, внесла много хаоса в жизнь обыкновенных людей, породила холод и голод и не соответствовала тем представлениям и ожиданиям, которые сложились у массы русских интеллигентов, понимавших необходимость перемен в жизни России. Он осознает, как и герой Федина, что он «не проволочный», что он не может вписаться в новую жизнь, и соглашается покинуть Москву и уехать на Урал в родные места его тещи, урожденной Крюгер. При этом почти все время (кроме моментов общения с Ларисой) он ощущает себя одиноким и не может найти общего языка даже с друзьями – Гордоном и Дудоровым. Ни у кого, по его мнению, нет «самостоятельной мысли», сам же он постоянно занят раздумьями на литературные, политические и религиозные темы.

Длительная поездка по стране в товарном вагоне во время отъезда на Урал, а затем пребывание в Варыкине и Юрятине дает особенно много материала для наблюдений и выводов. Именно там скрещивались разные социальные и политические силы – большевики, чехи, сторонники Комуча, Колчака, партизаны, собиравшиеся под знамена сомнительного вождя-анархиста Ливерия и др. Власть в городе Юрятине несколько раз переходила из рук в руки, при этом грань между теми и другими подчас была трудно определимой. Красный комиссар Стрельников говорит о таких, как Галиуллин, что они – те же русские, но с дурью. Сам Галиуллин нередко помогал тем, за кого ходатайствовала жена Стрельникова Лариса Федоровна. Это свидетельствовало о неясности и непоследовательности в мыслях участников событий, а отсюда и в их деяниях.

Юрий Андреевич сам наблюдал происходящее и слышал разные мнения, что приводило его к определенным оценкам и выводам. Наблюдая за Стрельниковым, Юрий Андреевич увидел в нем смелость, одаренность, наличие воли, фанатизм, отметив, что Стрельников мыслил незаурядно, ясно и правильно. При всем том Стрельников – явный антипод Живаго. Представление о его внутреннем облике складывается благодаря высказываниям его жены Ларисы Федоровны, которые очень часто совпадают с наблюдениями и суждениями повествователя. В истоках его поведения – обида за таких, как он и Лариса, ненависть к «темным сторонам жизни», желание переделать ее во имя помощи разного рода обездоленным. Стрельников очень умен, знающ, начитан, храбр, но при этом насмешлив, разочарован, а главное, полон презрения и раздражения к дикости и невежеству жителей Юрятина, a значит, ко многим другим. Он выработал в себе принципы, свойственные большевикам (хотя оставался беспартийным), – твердость, жесткость, подавление личных чувств, в том числе решимость не видеть свою семью, самоотвержение. И все это, как говорит его жена, во имя «переделки вселенной», что ни ему, ни его единомышленникам так просто не дается. Более того, его самого изгоняют из числа борцов, ему грозят расстрелом, и в результате он сам кончает с собой.

Живаго неоднократно фиксирует, что такие люди способны внести и усилить «бродильное начало», которое накопилось в народе, но преодоление хаоса и установление нормального порядка, отвечающего человеческим интересам, им труднодоступно. Его обобщения подтверждаются многочисленными наблюдениями во время возвращения в Москву: он видит разруху в деревнях и на дорогах, он знает о гибели многих людей, о невозможности соединиться со своей семьей, хотя у него есть двое детей за границей и двое в Москве. Отсюда ощущение полного одиночества, из-за чего Юрий Андреевич отдаляется от всех и, будучи врачом, умирает от сердечного приступа прямо на улице.

Лариса Федоровна – привычный тип русской женщины. Из благородства и головной любви к Патуле Антипову она выходит за него замуж, после его отъезда на фронт, не имея известий о нем отправляется служить медсестрой; встретив там Живаго и почувствовав, что он влюблен в нее, всячески останавливает его порывы; будучи в Юрятине, помогает его жене при рождении ребенка; многократно выручает обитателей города, не боясь вступать в отношения с властями, очень часто разными; отдает последнюю дань памяти Юрия Андреевича, разбирая его архив, и, по-видимому, попадает под колесо истории, как и ее муж Стрельников. Она вызывает несомненную симпатию и уважение и своими мыслями, и своими поступками.

Обратившись к данному произведению, мы не считаем обязательным и целесообразным интерпретировать и воспроизводить характеры всех героев и разнообразные обстоятельства, изображенные в нем. Нам важно было показать и подтвердить еще раз, что составляет ядро романного жанра и определяет его специфику. Романное начало присутствует там, где есть явно выделенные семантически и сюжетно герои, обладающие возможностью и потребностью самостоятельно и творчески мыслить, и потому, как правило, противостоящие широко или узко представленной среде. В русской литературе 30—50-х годов XX века таких героев немного, ибо мыслительная активность и тем более самостоятельность не была востребована обществом. Поэтому роман Пастернака не нашел отклика у тех, от кого зависели судьбы литературы, и не был опубликован до конца 80-х годов XX века.

К сказанному можно добавить, что романный жанр не иссякал в литературе русского зарубежья. Первое место среди писателей эмиграции практически всеми отдается И.А. Бунину, который чаще писал рассказы и повести, но оставил нам роман «Жизнь Арсеньева», кроме того, романное начало можно было заметить уже в его повести «Деревня», где подробно воссозданы не только атмосфера деревенского быта, но и сложные судьбы двух братьев Квасовых.

Помимо произведений Бунина достойными внимания и изучения стали повести и романы А.И. Куприна, И.С. Шмелева, Б.К. Зайцева и некоторых других писателей зарубежья. Но они не оставили нам сочинений, посвященных роковому периоду русской жизни, ознаменовавшемуся переходом от прежнего мира к новому, полному драматизма. В этом контексте стоило бы обратить внимание на творчество писателя, который написал очень много художественных произведений, хотя был по образованию химиком, которого чрезвычайно уважали в русской эмигрантской среде. Он не обошел трагического периода в жизни России, соотносившегося с 1914—1917 и последующими годами. Его взгляд на данный период очень отличается от привычного для русского, точнее советского, читателя 20—80-х годов XX века. Речь идет о Марке Александровиче Алданове и его трилогии, в которую вошли произведения, посвященные указанному периоду и составляющие единый цикл, – «Ключ», «Бегство», «Пещера».

Творческая манера Алданова, поклонявшегося Л. Толстому, была в хорошем смысле традиционной. Предметом его внимания в данной трилогии стали герои и обстоятельства их жизни начала XX века, совпавшие с Первой мировой войной, революцией, гражданской войной и первыми десятилетиями жизни русской эмиграции в Париже и Лондоне.

Главным объектом внимания оказалась среда русской либеральной интеллигенции: адвокат Кременецкий, его дочь Муся, следователь Яценко и его сын Виктор, другие работники юридических учреждений того времени, журналисты, а также главный полицейский чин Петербурга Федосьев и ученый-химик Браун, не чуждый современным политическим движениям. Писатель хотел бы увидеть в этой среде мыслящих и высоко нравственных интеллигентов. Но и в первой части, где действие протекает до революционных событий, и в третьей, где большинство героев оказываются за границей, преобладают интриги, сплетни, зависть, пустые разговоры, стремление казаться благополучными, сделать карьеру, обогатиться и т. п.

Конечно, и в их жизни происходят драмы, зависящие и от личных отношений, и от обстоятельств исторического характера. Каждый по-своему старается осмыслить происходящее, уровень сознания и его направленность представляются гораздо более мелкими, чем в предшествующей литературе. Но такова была эта среда. Однако в изображении и такого типа героев явно просматривается романное начало. Только представший вниманию писателя жизненный материал формировал роман того типа, который еще Теккерей назвал «романом без героя», имея в виду отсутствие активно мыслящего и внутренне богатого героя. О романных аспектах данной трилогии можно прочитать в ряде статей и диссертации Т.Я. Орловой «Жанровые аспекты эпического цикла. Трилогия М. Алданова «Ключ. Бегство. Пещера».[79]

Рассмотреть все варианты романного жанра в пределах одной работы невозможно. Ее цель напомнить, что всюду, где есть интерес к изображению героя как личности, присутствуют элементы романного мышления. В этом смысле можно говорить о романизации всей литературы XIX—XX веков. Но роман как особый жанр в ряду других повествовательных жанров представляет собой структурное образование особого типа, которое непрерывно видоизменяется на протяжении длительного пути своего развития, сохраняя ведущие, ключевые жанровые качества, обозначенные выше: наличие романной ситуации, обусловленной интересом к изображению личности; дифференциацию персонажей; выделение главных героев, составляющих романную микросреду; определенное соотношение микросреды и среды; присутствие той или иной формы психологизма; тенденцию к монологизму, т. е. поиску итога в развитии личности и, следовательно, относительную завершенность в понимании изображаемой картины жизни, в центре которой всегда находится герой со своими исканиями, обретениями и неизбежными страданиями и потерями. Не случайно известный исследователь Бахтина В.Л. Махлин ввел понятие «альтернативного монологизма», ибо без монологизма, каким бы он ни был, т. е. вне ощущения ценностной значимости жизненного пути, пройденного героем, немыслим роман как жанр, открытый и разрабатываемый европейской литературой в течение нескольких веков, и особенно русский роман. «Так на страницах русской классики возникает человек, устремленный к богатству духа, ориентированный на духовные ценности. Открытие и художественное воплощение образа такого человека и есть вклад русской культуры в сокровищницу мировой», – таково суждение Ю.Б. Борева о русском романе, которое в значительной степени может быть отнесено к роману вообще.[80]

Контрольные вопросы

– Какие особенности в понимании личности обнаружились на рубеже XIX—XX веков?

– Какие новые ракурсы в трактовке взаимоотношений героя и среды обозначились в романе начала XX века?

– В чем своеобразие романной ситуации в романе К. Федина «Братья»?

– Какими чертами наделен главный герой в романе К. Федина «Братья»?

– Какие особенности характерны для романа-эпопеи 30-х годов XX века?

– Как соотносятся романное и эпопейное начала в трилогии А. Толстого «Хождение по мукам»?

– Какие признаки присущи эпопее, по мнению М. Бахтина?

– Какие качества свойственны героической личности и кто в наибольшей степени наделен этими качествами в произведении К. Симонова «Живые и мертвые»?

– Что отличает главного героя в романе Б. Пастернака «Доктор Живаго»?

– В чем драматизм отношений трех основных героев в романе Б. Пастернака?

– Каковы пространственно-временные границы повествования в романе «Доктор Живаго»?

– В чем обнаруживается монологическое начало в том же романе?

– Какие произведения литературы русского зарубежья и почему заслуживают рассмотрения их с точки зрения проявления качеств романного текста?

Примечания

1

Михайлов А.Д, Французский рыцарский роман и вопросы типологии жанра в средневековой литературе. М., 1976; Мокульский С.С. Итальянская литература в эпоху Возрождения. М., 1966; Жирмунский В.М. История западноевропейской литературы. Раннее средневековье. Возрождение. М., 1947; Смирнов А.А. Из истории западноевропейской литературы. М.; Л., 1965.

2

Кожинов В.В. Происхождение романа. М., 1963.

3

Роде Э. Греческий роман и его предшественники (на нем. яз.). Лейпциг, 1876; Кирпичников А.И. Греческие романы в новой литературе. Харьков, 1876; Егунов А. Греческий роман и Гелиодор // Гелиодор. Эфиопика. М.; Л., 1932.

4

Декс П. Семь веков романа. М., 1962. С. 34.

5

Борев Ю.Б. Теория литературы. Литературный процесс. М., 2001. С.159.

6

Гегель Г.Ф. Соч. Т. ХIII. М., 1938. С, 21.

7

Белинский В.Г. Соч: в 13 т. М., 1954. Т. 5. С. 41.

8

Веселовский А.Н. Избранные произведения. Л., 1939. С. 9.

9

Гегель Г.Ф. Указ. соч. С. XIV. С. 273.

10

Фокс Р. Роман и народ. М., 1960. С. 82.

11

Поспелов Г.Н. Проблемы исторического развития литературы. М., 1972. С. 202.

12

Михайлов А.Д. Французский рыцарский роман и вопросы типологии жанра в средневековой литературе. М., 1976.

13

Косиков Г.К. К теории романа // Проблема жанра в средневековой литературе. М., 1994. С. 59.

14

Веселовский А.Н. Указ. соч. С. 70.

15

Мокульский С.С. Итальянская литература в эпоху Возрождения. М., 1966. С. 113.

16

Жирмунский В.М. История западноевропейской литературы. Раннее средневековье. Возрождение. М., 1947. С. 164.

17

Смирнов А.А. Из истории западноевропейской литературы. М.; Л., 1965.

18

Веселовский А.Н. История или теория романа? Греческий роман. Из истории развития личности. Тристан и Изольда // Веселовский А. Избранные произведения. Л., 1939.

19

Жирмунский В.М. Литературные течения как явление международное // В.М. Жирмунский. Сравнительное литературоведение. Л., 1979.

20

Бахтин М.М. Эпос и роман // Вопросы литературы. 1970. № 1; Он же. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975; Эстетика словесного творчества. М., 1979.

21

Борев Ю.Б. Указ. соч. С. 407.

22

Сидоров Е. На пути к синтезу // ВЛ. 1975. № 6. С. 100.

23

Гранин Д. Роман и герой // ВЛ. 1976. 35. С. 110.

24

Ковский В. Живая жизнь романа // ВЛ. 1977. № 1. С. 91.

25

Бернштейн И. Жанровая структура романа // ВЛ. 1975. № 2 и др.

26

Кузнецов М.М. Советский роман. М., 1963; Кожинов В.В. Происхождение романа. М., 1963; Днепров В.Д. Проблемы реализма. М., 1963; Жирмунский В.М. Народный героический эпос. М., 1960; Мелетинский Е.М. Средневековый роман. Происхождение и классические формы. М., 1983; Поспелов Г.Н. Проблемы исторического развития литературы. М., 1972; Затонский Д.В. Мир романа и XX век. М., 1973; Одинаков В.Г. Проблемы поэтики и типологии русского романа XIX века. Новосибирск, 1971; Чернец Л.В. Литературные жанры. М., 1982; Лейдерман Н.Л, Движение времени и законы жанра. Свердловск, 1982; Эсалнек А.Я. Внутрижанровая типология и пути ее изучения. М., 1985; Типология романа. М., 1991; Рымарь Н.Т. Введение в теорию романа. Воронеж, 1989; Тамарченко Н.Д. Реалистический тип романа. Кемерово, 1985; Русский классический роман XIX века. M., 1997; Андреев М.Л. Рыцарский роман в эпоху Возрождения. М., 1993; Соколянский М.Г. Западноевропейский роман эпохи Просвещения. Одесса, 1983; Недзвецкий В.А. Русский социально-универсальный роман XIX века. М., 1997 и др.

27

Рубинштейн С.Л. Бытие и сознание. М., 1957; Леонтьев А.Н. Деятельность, сознание, личность. М., 1975; Ананьев Б.Г. Человек как предмет познания. М., 1968; Бассин Ф.В. Проблема бессознательного. М., 1968; Шерозия А.К. К проблеме сознания и бессознательного. Тбилиси, 1969; Спиркин А.Г. Сознание и самосознание. М., 1972; Абульханова-Славская К.А. О субъекте психической деятельности. М., 1973; Кон И. Открытие «Я». М., 1978; Столин В.В. Самосознание личности. М., 1983; Архангельский A.M. Социально-этические проблемы теории личности. М., 1974; Дробницкий А.Г. Природа нравственности. М., 1977; Титаренко А.И. Структуры нравственного сознания. М., 1974; Ильенков Э.В. Философия и культура. М., 1998; Михайлов Ф.Т. Сознание и самосознание. М., 1991; Узнадзе Д.Н. Психологические установки. СПб., 2001 и др.

28

Гинзбург А.Я. О психологической прозе. Л., 1977; Днепров В.Д. Идеи, страсти, поступки. Л., 1978; Карельский А.В. От героя к человеку // ВЛ. 1983, № 9; Есин А.Б. Психологизм русской классической литературы. М., 1988; Борев Ю.Б. Указ. соч. С. 398.

29

Буева Л.П. Социальная среда и сознание личности. М., 1968; Сычев Ю.В. Микросреда и личность. М., 1974.

30

Кираи Д. Достоевский и некоторые вопросы эстетики романа // Ф.М. Достоевский. Материалы и исследования. М., 1974. С. 91.

31

Ковач А. Жанровая структура романов Достоевского // Проблемы поэтики русского реализма. М., 1984. С. 144.

32

Поспелов Г.Н. Преувеличения от увлечения // ВЛ. 1965. № 1.

33

Ветловская В.Е. Поэтика романа «Братья Карамазовы». Л., 1977; Благой Д.Д, Достоевский и Пушкин // Достоевский – художник и мыслитель. М., 1972; Косиков Г.К. Вопросы повествования в романе // Литературные направления и стили. М., 1976. С. 67.

34

Косиков Г.К. К теории романа // Проблема жанра в литературе средневековья. М. 1994.

35

Поспелов Г.Н. Евгений Онегин как реалистический роман // Пушкин. М., 1940; Гуковский Г.А. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1951; Благой Д.Д. Реализм Пушкина в соотношении с другими литературными направлениями и художественными методами // Реализм и его соотношение с другими художественными методами. М., 1962; Реизов Б.Г. Стендаль // Французский реалистический роман XIX в. Л., 1932; Сучков Б.Л. Исторические судьбы реализма. М., 1977.

36

Реизов Б.Г. Указ. соч.

37

Реизов Б.Г. Стендаль. М., 1974.

38

Карельский А.В. От героя к человеку // ВЛ. 1982. № 9.

39

Виноградов А.К. Стендаль и его время. М., 1938. С. 169.

40

Карельский А.В. Указ. соч. С. 87.

41

Маймин Е.А. Пушкин. Жизнь и творчество. М., 1982. С. 160.

42

Лотман Ю.М. Декабрист в повседневной жизни // Литературное наследие декабристов. Л., 1975. С.29.

43

Развитие реализма в русской литературе. Т. 1—3. М., 1972—1974; Фридлендер Г.М. Поэтика русского реализма. Л., 1971.

44

Эйхенбаум. Б.М. «Герой нашего времени» // История русского романа. Т. 1. М.; Л„1962. С. 280.

45

Там же. С. 315.

46

Гинзбург А.Я. О психологической прозе. Л., 1977.

47

Матюшенко А.И. О соотношении жанров повести и романа в творчестве И.С. Тургенева // Проблемы теории и истории литературы. М., 1971. С. 320.

48

Захаров В.Н. Фантастическое как категория поэтики романов Ф.М. Достоевского // Жанр и композиция литературного произведения. Петрозаводск, 1978.

49

Этов В.И. О художественном своеобразии социально-философского романа «Преступление и наказание» // Достоевский – художник и мыслитель. М., 1972.

50

Кулешов В.И. Ф.М. Достоевский // В.И. Кулешов. История русской литературы. 70—90-е годы. М., 1983. С. 134.

51

Кирпотин В.Я. «Братья Карамазовы» как философский роман // ВЛ. 1983. № 12. С. 114—115.

52

Кулешов В.И. Указ. соч.

53

Топоров В.Н. Поэтика Достоевского и архаичные схемы мифологического мышления // Проблемы поэтики и истории литературы. Саранск, 1973.

54

Кулешов В.И. Указ. соч. С. 137.

55

Чайковская О. Из двух источников // Новый мир. 1985. № 4.

56

Кирпотин В.Я. Указ. соч. С. 126.

57

Ветловская В.Е. Литературные и фольклорные источники «Братьев Карамазовых» // Достоевский и русские писатели. М., 1971.

58

Гашкене-Червинскене Е.П. «Тайна» Ф.М. Достевского // Ученые записки высших учебных заведений Литовской ССР. Вильнюс, 1976.

59

Чирков Н.М. О стиле Достоевского. М., 1967; Гиршман М.М. Совмещение противоположностей // Типология стилевого развития XIX века. М., 1977; Белкин А.А. О реализме Достоевского // Творчество Достоевского. М., 1959; Манн Ю.В. Путь к открытию характера // Достоевский – художник и мыслитель. М., 1972; Фридлендер Г.М. Реализм Достоевского. М., 1964; Полоцкая Э.А. Человек в художественном мире Достоевского и Чехова // Достоевский и русские писатели. М., 1971; Днепров В.Д. Идеи, страсти, поступки. Л., 1978; Сараскина Л.И, «Противоречия вместе живут…» // ВЛ. 1984. № 11.

60

Есин А.Б. О двух типах психологизма // Чехов и Лев Толстой. М., 1980.

61

Kиpaи Д. Достоевский и некоторые вопросы эстетики романа // Достоевский. Материалы и исследования. М., 1974.

62

Днепров В.Д. Идеи, страсти, поступки. Л., 1978.

63

Толстой Л.Н. Несколько слов по поводу книги «Война и мир» // Толстой Л.Н. Собр. соч. М., 1981. Т. 7. С. 356.

64

Сабуров А.А. «Война и мир» Л.Н. Толстого. М., 1959; Бурсов Б.И. Лев Толстой и русский роман. М.; Л., 1963; Ермилов В. Толстой-романист. M., 1965; Зайденшнур Э.Я. «Война и мир» Толстого. М., 1966; Краснов Г.В. Герой и народ в романе Л.Н. Толстого «Война и мир». М., 1964; Ковалев В.А. Поэтика Л. Толстого. М., 1983; Хализев В.Е., Корнилов С.И. Роман Л.Н. Толстого «Война и мир». М., 1983; Переверзин В.М. Жанр романа-эпопеи. Якутск, 1984; Опульская Л.Д. Роман-эпопея Л.Н. Толстого «Война и мир». М., 1987 и др.

65

Кожевникова Н.А. Типы повествования в русской литературе. М., 1994. С. 133.

66

Недзвецкий В.А. Русский социально-универсальный роман XX века. М.,1997.

67

Карельский А.В. Указ. соч.

68

Вихорева Н.Н. Натуралистический роман: поэтика жанра / Автореф. дис… канд. филол. наук. Тверь, 2001.

69

Бахтин М.М. Формы времени и хронотопа в романе // Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М., 1975.

70

Непомнящий В.А. Начало большого стихотворения // Вопросы литературы. 1982. № 6.

71

Бродский Н.А. «Евгений Онегин». Роман Пушкина. М., 1957; Лотман Ю.М. «Евгений Онегин». Комментарий. М., 1983 и др.

72

Зарубежная литература XX века // Под. ред. Л.Г. Андреева. М., 1996. С. 8.

73

Гюисманс Ж.К. Наоборот. М., 1995. С. 13.

74

Шабловская И.В. История зарубежной литературы XX века. Минск, 1998. С. 165.

75

Колобаева Л.А. Русский символизм. М., 2000.

76

Скороспелова Е.Б. Русская советская проза 20—30-х годов: судьбы романа. М., 1985.

77

Кузнецов М. Революция и судьбы гуманизма // К. Федин. Города и годы. Братья. М, 1974.

78

Пастернак Б.Л. Цит. по: Пастернак Е. К читателю // Б. Пастернак. Доктор Живаго. М., 1989.

79

Орлова Т.Я. Жанровые аспекты эпического цикла. Трилогия М. Алданова / Автореф. дисс… канд. филол. наук. М., 2002.

80

Борев Ю.Б. Теория литературы. М., 2001. С. 394.

Content

Асия Яновна Эсалнек
Основы литературоведения. Анализ романного текста: учебное пособие

Предисловие

Глава первая Итоги изучения романа. Теоретические принципы анализа романного текста

§ 1. Ученые прошлого и настоящего о предпосылках и времени возникновения романа. Основные тенденции в изучении романа во второй половине XX века

§ 2. Обоснование специфики романного жанра и определяющих его компонентов (понятия личности, среды, микросреды, ситуации, пространственно-временных параметров романного текста, конфликтности, психологизма, монологизма)

Контрольные вопросы

§ 3. Своеобразие романа на ранних этапах его развития

§ 4. Становление романа в русской и французской литературах первой трети XIX века («Адольф» Б. Констана, «Красное и черное» А. Стендаля, «Евгений Онегин» А.С. Пушкина)

Глава вторая Жанровые аспекты художественных произведений в аналитическом рассмотрении

§ 1. М.Ю. Лермонтов и его роман «Герой нашего времени»

§ 2. «Мертвые души» Н.В. Гоголя

§ 3. Романы И.С. Тургенева

§ 4. Романы Ф.М. Достоевского

§ 5. «Война и мир» Л.Н. Толстого

§ 6. «Господа Головлевы» М.Е. Салтыкова-Щедрина

§ 7. Некоторые наблюдения над соотношением в развитии русского и западноевропейского романа во второй половине XIX века

Контрольные вопросы

Глава третья Новые аспекты в трактовке романного текста

§ 1. Романный хронотоп и его специфика

§ 2. Особенности хронотопа в романах А.С. Пушкина «Евгений Онегин» и Ф.М. Достоевского «Бесы»

Контрольные вопросы

Глава четвертая Некоторые вариации романного жанра в русской литературе XX века

§ 1. Изменение идейно-нравственной атмосферы на рубеже XIX – ХX веков и ее влияние на судьбы романного жанра

§ 2. Особенности русского романа в период 20—30-х годов XX века («Братья» К. Федина, «Хождение по мукам» А. Толстого)

§ 3. Жанровые тенденции в русской прозе 50-х годов XX века («Живые и мертвые» К. Симонова, «Доктор Живаго» Б. Пастернака)

Контрольные вопросы

Примечания