Владимир Ропшинов

Князь механический

© Антон Мухин, текст, 2014

© Марина Акинина, иллюстрации внутри книги, 2014

© Владимир Гусаков, иллюстрация на обложке, 2014

© ООО «Издательство АСТ», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

I

* * *

В самом конце декабря 1921 года, уже после Рождества, князь крови императорской[1] Олег Константинович приехал с Маньчжурского фронта в Петроград. Он вышел из Николаевского вокзала на Знаменскую площадь, и холодный, ледяной от болотной петроградской сырости ветер хлестнул его по лицу. Олег Константинович поднял воротник шинели и поежился. Великий император Александр Александрович, бронзовый и угрюмый, сидел на своем ломовике посреди площади, встречая всех приезжающих и не удостаивая ни одного из них взглядом. «Здравствуйте, государь», – мысленно сказал князь и постарался еще плотнее спрятать голову в свою шинель, сшитую специально для монгольских степных морозов.

Уже было темно и дуло очень сильно. Знаменская площадь совсем безлюдна – только укутанный в какие-то тряпки дворник с бляхой сгребал снег в углу площади, и городовой в огромной шубе, замотанный для тепла еще клетчатым женским платком, с шашкой, стоял возле разожженной газовой горелки в начале Гончарной. Где-то над Рождественскими медленно разворачивался цеппелин, освещая прожектором под собой пространство улицы. Князь опустил на глаза дальномерные очки своего мехового летного шлема, который еще в поезде достал из чемодана вместо фуражки, и настроил фокус. На стальном клепаном борту семикратно увеличенной кабины цеппелина он прочел написанное белыми буквами слово «Полиция» и разглядел торчавшие из бойниц пулеметы. Романов поднял очки. Три года назад, когда он уезжал на фронт, таких цеппелинов в Петрограде не было.

Извозчиков не оказалось, а ждать он не стал и сел в городской паровик № 14, подъехавший к остановочному павильону на площади. Пневматические двери с мягким шипением открылись перед князем. Справившись у кондуктора, не появилось ли разделение на классы, Романов купил общий билет за 5 копеек и сел на мягкую, обшитую дерматином скамейку. Напротив него сидела барышня в огромной шубе. Ее руки были спрятаны в муфту, лицо скрывалось под платком, накрученным так, что оставались видны только глаза, хотя в вагоне и было тепло. Князь чувствовал, как эти глаза изучают его: георгиевскую шашку, которую он, не снимая с ремня, опер об пол, револьвер в кобуре, летный шлем, небольшой чемодан и приколотый на шинели бронзовый значок: цеппелин и цифра II белой эмали поверх него. Он обозначал, что князь имеет право командовать в бою аэро-крейсерской эскадрой, но барышня этого, конечно, не знала. Или знала? Три года войны в Маньчжурии с ее подлыми жителями приучили князя во всех видеть японских шпионов. Но до Петрограда-то они пока не добрались, да и делать им здесь было нечего.

Но барышню интересовали не погоны, не значки и не надпись «За храбрость» на позолоченном эфесе шашки. Князь казался почти мальчишкой со своими коротко постриженными волосами, но ни один мальчишка в мире не мог нести на себе маску такого спокойствия, переходящего в безразличие. А его по-детски голубые глаза были так ясны, как будто никогда не видели вывороченных снарядами человеческих внутренностей висящими на линиях проволочных заграждений. Среди тысяч героев, встречавшихся петроградским барышням, со всеми их крестами, шрамами, захватывающими рассказами о подвигах и наградными золотыми шашками, ни одному не удалось сохранить таких глаз. А те, кто их сохранил, переждав войну в тылу, лучше бы и не сохраняли.

Знавшие же князя хорошо и вовсе с удивлением говорили между собой, что будто и не было для него последних восьми лет непрерывной войны и страшного мучительного ранения. И что ничуть не изменился он с того августовского дня 1914 года, когда, 22-летним юношей надев форму корнета лейб-гвардии гусарского полка и простившись с родителями на перроне Варшавского вокзала, отправился сражаться с германцами. Только что улыбаться стал как будто вынужденно.

Свет в вагоне потускнел. Князь отвернулся к окну. Паровик стремительно летел через холод петроградского декабря. Дальнобойный луч газового прожектора в миллион свечей, установленного на колоннаде Адмиралтейства, освещал весь Невский до самого вокзала равномерным бледным светом, в котором проносились колючие снежинки. Сам проспект был почти таким же, как и прежде. У дверей ресторанов стояли, красуясь друг перед другом никелированными фигурами на капотах, дорогие автомобили. Механические манекены в освещенных витринах выполняли свою работу: в кондитерских совали в печку хлеб, в ателье гляделись в зеркало, в ювелирных – надевали на себя ожерелья. Их движения были скудны и отточенно точны. Плотные облака дыма и пара, испускаемые разными машинами, сжавшись в ледяном воздухе до состояния ваты, стремительно летели вместе со снежинками в потоке ветра по трубе проспекта между домами с уютно горящими окнами квартир. Только почему-то было очень мало людей, и куда-то делись все извозчики.

Над Фонтанкой, по проложенной на высоте пяти саженей от воды эстакаде, мчался в клубах конденсирующегося на морозе дыма и пара локомотив городской надземной железной дороги. Эстакада шла вдоль всей реки, соединяясь над Таракановкой[2] с Нарвской веткой и потом – с Обводной. Ее выкрашенные темно-зеленой краской полукруглые клепаные опоры втыкались в набережную с обеих ее сторон и были похожи на ребра древнего ящера, сраставшиеся в стальных рельсах позвоночника. К локомотиву был прицеплен единственный вагон, который, вероятно, только что отцепили от курьерского поезда, пришедшего на Финляндский вокзал, и должны были прицепить к составу на Варшавском, Балтийском или Витебском.

Паровик взлетел на Аничков мост, как раз когда локомотив был над ним, и Невский с Фонтанкой на миг потонули в одном большом облаке дыма. Из него он выбрался уже перед театром световых картин «Пикадилли» – за окном мелькнули афиши незнакомых князю фильм, и его внимание привлекла одна – называлась «героико-патриотическая фильма „Небо Маньчжурии“», а на рекламе был изображен цеппелин в темном небе, высвеченный с земли прожекторами.

На остановке у Полицейского моста князь вышел и, дойдя до Большой Морской, свернул по ней к арке Главного штаба. Караул из двух закутанных до состояния кулей солдат грелся около бочки с горевшими внутри дровами. Свои короткие 2,5-линейные винтовки Федорова они держали уперев в землю, поскольку не могли надеть на плечо – так много было поддето под шинели, что руки не полностью сгибались в локтях. Солдаты, верно, охраняли подступы к Дворцовой площади – не могли же такие нелепые караульные быть выставлены Генштабом для своей собственной охраны. Автомобили в ряд выстроились от угла с Невским до самой арки. Адъютантские, с хромированными решетками радиаторов и лакированными кузовами, переделанные из довоенных, и обычные разъездные, спешно собиравшиеся во время войны для нужд армии, угловатые и многие до сих пор не перекрашенные, выцветшего зеленого, русского хаки цвета.

На адъютантских автомобилях, как два лакея на запятках кареты, стояли двухаршинные хромированные баллоны со сжиженным газом, заканчивавшиеся вентилями с манометрами и идущими от них под капот трубками. В военных автомобилях, сразу строившихся для работы на газе, топливные емкости были убраны внутрь корпуса. С декабря 1917 года, когда страны Антанты и Центральные державы[3] ударами с воздуха уничтожили друг другу нефтяные прииски в Баку, Плоешти и на Ближнем Востоке, внутренние пожары в которых горят до сих пор, искусственный газ стал единственным возможным топливом для всех машин. И хотя горел он хуже, мощности давал меньше, а места занимал больше, выбора ни у кого не было.

В этом участке Большая Морская была особенно темной, хотя все фонари, как и положено, горели. Но в ночи той ветреной петроградской зимы со снежной взвесью вместо воздуха они не могли осветить ничего, разве что маленькие пятачки в полсажени вокруг себя. Городская управа постановила ставить на главных магистралях и площадях столицы электро-газовые прожектора, световые потоки которых могли хоть как-то проходить сквозь снег. Но сюда, на Большую Морскую, прожектора направлены не были. И только раз она осветилась: когда по небу проплыл полицейский цеппелин, шаря под собой лучом, равнодушно скользившим по редким людям, автомобилям, сугробам сметенного дворниками снега и ни на чем не останавливавшимся. А что же он тогда искал? Ведь ничего иного здесь не было и быть не могло.

Ветер завывал, и снег проносился, царапая лицо. Под высокой, секторами расходящейся аркой, под колесницей Победы и ее бронзовым колесничим князь вышел на Дворцовую площадь. Четыре прожектора по углам Главного штаба и дворца прорезали лучами ее холодное мутно-снежное пространство. Черный ангел на колонне стоял, отвернувшись от вышедшего к нему князя. И не просто отвернувшись, он еще и прятал лицо, всем своим видом показывая, что не рад Олегу Константиновичу. Аляповатый, неуместный на Дворцовой площади дворец, чью барочную избыточность хоть как-то пытались стушевать, выкрасив его однотонной красно-коричневой, кирпичной краской, стоял с темными окнами. Император Николай не любил его и не жил в нем. Он вообще не понимал и боялся Петрограда, своей столицы, в особенности после 1905 года[4].

Из-за дворца поднималась, освещенная прожекторами, и растворялась в низких тучах гиперболоидная башня гражданского инженера Шухова. Ее начали строить в середине 1919 года. Олег Константинович приезжал тогда в Петроград в отпуск: ярко палило солнце, жар от окружавших повсюду каменных стен был нестерпимым, и сам воздух, казалось, плавился, мелко дрожа над раскаленными диабазовыми мостовыми и асфальтированными улицами. В последний день перед возвращением на фронт он стоял на стрелке и, глядя поверх многочисленных барж и барок, наблюдал, как с понтонов забивали сваи вокруг Ватного острова с казенными винными складами, на которые должна была встать башня. Потом, конечно, в газетах князь читал об окончании строительства этого величественного произведения человеческого гения и даже видел фотографии, но не мог представить ее истинный размер[5].

Похожая на рыболовецкий садок, как будто спущенный небесными рыбарями Симоном, называемым Петром, и Андреем на землю для ловли человеческих душ, она выходила из облаков и упиралась в землю Петрограда за дворцом и Невой. Но кто не хотел видеть в ней руку апостола Петра, простертую им над своим городом, говорили, что не сверху вниз нисходит башня, а растет снизу вверх, прободая само небо, и вспоминали мировое дерево из саг кровавых скандинавов.

Жалким и неуместным, по недосмотру не до конца вбитым гвоздем казался рядом с ней шпиль Петропавловского собора. Стальные рельсы башни Шухова вздымались, скрещиваясь, над промерзшим городом, сужаясь и расширяясь согласно строгой математической формуле гиперболического параболоида, но сами оставаясь прямыми. Они кричали Петрограду: вот так, вот так стоять под проклятым ветром – ведь не страшнее же он немецкого иприта! Но город не слышал и прятался в свои поднятые воротники, намотанные платки и надвинутые шапки. И униженно болтались у нижнего яруса башни, как маленькие поплавки огромной рыбацкой сетки, четыре пришвартованных полицейских цеппелина. А там, за тучами, куда вырывалась башня, днем светило солнце, играя на ее стальных заклепках и отбрасывая тени на лежащую внизу свинцовую вату. О, чего бы не отдали жители Петрограда, чтобы вновь увидеть его, забытое, – но не для них оно было.

Князь не захотел идти прямо через площадь и попадать в лучи прожекторов. Он не любил эти лучи: ими шарили по маньчжурскому небу японцы, выискивая в черном ночном воздухе русские цеппелины. И, когда находили, держали, не давая спрятаться в спасительную черноту, а маленькие японские артиллеристы внизу с остервенением крутили колеса горизонтальной и вертикальной наводки зенитных орудий, разворачивая их в сторону гигантской жертвы, как китобои, кровожадно ухмыляясь, готовятся загарпунить кита. И, пока японские офицеры, припав к дальномерам, за те считаные секунды, что у них были, вычисляли дистанцию до цели и ее высоту, ослепленный экипаж цеппелина выбрасывал одну за другой гранаты дымовой завесы, и рулевой выкручивал до боли в пальцах штурвал, пытаясь изменить курс и высоту. А во всех остальных цеппелинах эскадры канониры заряжали орудия осколочно-фугасными зарядами, чтобы после первого же выстрела японских зенитных батарей подавить обнаруживших себя врагов, пронзая их маленькие желтые тела тоненькими осколками и спрессовывая черепа взрывной волной. Вот что делали лучи – за что же было их любить?

С площади князь свернул в Миллионную и пошел по ней, заметенной снегом, с пятнами фонарей в непрозрачном воздухе, к себе домой – в Мраморный дворец.

Вся челядь высыпала встречать хозяина, последнего из многочисленной некогда, но съеденной войной семьи великого князя Константина Константиновича. Отвлеченный от каких-то дел, запыхавшийся, прибежал старик управляющий, с бакенбардами по моде Александра II худородный остзейский[6] дворянин Петр Фердинандович. Все они помнили Олега Константиновича, доброго, приветливого юношу, всегда любезного, веселого до войны и немного печального по возвращении из Германии. Десятки глаз смотрели на Олега Константиновича с потаенным страхом: не изменила ли новая война их хозяина, не пропала ли былая жизнерадостность, когда от одного взгляда на него из головы уходили все заботы.

И он постарался не разрушать их память о нем: вспомнил, как улыбался прежде, и стал улыбаться точно так же, со всеми поздоровался и всех назвал по именам, показывая, что никого не забыл. Управляющий тут же хотел дать отчет и стал причитать, что, не будучи предупрежденным о возвращении князя, не подготовил ему достойную встречу и не прибрал в покоях. Но Олег Константинович махнул рукой, уверил, что никакого недосмотра Петра Фердинандовича тут нет, виновато улыбнулся и, сказавшись усталым, поднялся к себе.

Все было на своих местах в спальне. Ничто не поменялось – только от пыли марлей были затянуты люстра, портреты на стенах, зеркала, мягкая мебель и шторы, ковер на полу укрыт шелестевшими под ногами газетами трехлетней давности. Как будто гигантский паук, воспользовавшись отсутствием хозяина, облюбовал для себя все это жилище, оплел, что мог, паутиной и стал ждать жертву. И тикали часы – видимо, паук следил за временем, регулярно подкручивая завод.

Надина карточка в рамке стояла на столике у кровати. Все это время, пока он воевал, она улыбалась ему. Княжна Надя, дочь великого князя Петра Николаевича, до войны была его невестой.

Князь расстегнул ремень и все пять пуговиц своего армейского кителя со стоячим воротничком и, сдернув марлю, сел в кресло. Окна выходили на Неву, на крепость и на башню за ней. После встретивших его вымерших улиц она казалась единственным живым существом в Петрограде: полицейские цеппелины сновали вокруг нее, одни пришвартовывались, другие, наоборот, отчаливали, стайками и по одному улетали и возвращались. Прожектора светили на них снизу, но цеппелины не пугались лучей – откуда было им знать, как опасен может быть этот свет. Князь с восхищением смотрел, как ловко экипажи научились компенсировать ветер – движения цеппелинов были такими плавными и логичными, что казалось, будто они плавают в стоячем воздухе. А, может быть, наверху и не было никакого ветра. Что ему там делать, когда все, за кем он охотится, ходят по земле?

Утром следующего дня князь был вызван по телефону доверенным лицом государя, министром двора бароном Фредериксом.

– Слышал, что вы, Олег Константинович, изволили вернуться в Петроград, – донесся до князя из аппарата добродушный старческий голос министра.

– Да, Владимир Борисович, – ответил он, – мой визит в Петроград краткосрочный и вызван личными причинами, поэтому я не стал о нем никого уведомлять. Кроме, разумеется, командования.

– Конечно, Олег Константинович, конечно, – забормотал Фредерикс, – однако, коль скоро уж вы вернулись, я имею передать вам приглашение его величества прибыть к нему сегодня в Александровский дворец Царского Села. Надеюсь, это не расстроит ваши личные планы? Государь будет рад вас видеть. Я понимаю, приглашение довольно внезапное, но это – пожелание государя. В какое время вам удобно будет прибыть?

– Я готов прибыть к государю в любое время, когда он пожелает меня видеть, – ответил Олег Константинович.

– Ну тогда, скажем, в шесть? Вам удобно это время? Подъезжайте в четверть шестого к Царскому павильону Царскосельского вокзала – оттуда отходит поезд, идущий прямо ко дворцу.

Только положив трубку на рычаг аппарата, Романов подумал, что зря не спросил у Фредерикса, откуда тот знает об его возвращении.

II

* * *

В вагоне поезда было тепло и уютно. Поезда имеют прекрасное свойство: сидя в них, можно представлять себя ребенком или выбрать любой другой возраст, стерев из памяти все, что было после. В жизни так не получится: все время будет встречаться что-то из наставшего потом – если не предмет, то запах, звук, а если и не они – то мысль, что нужно сейчас встать и идти, или говорить, или делать, или рубить саблей. Поезда лишают этих возможностей – в них в любом возрасте нужно просто сидеть и ждать.

Олег Константинович закрыл глаза и вспомнил, как давно-давно, до Германской войны[7], когда он еще жил с мамой, папой и многочисленными братьями, они иногда ездили в Царское Село – и точно такие же мягкие были сиденья, и качался на рельсах поезд, вот только тогда все были вместе, а теперь он один. На фронте погибли братья, не выдержало сердце матери, и умер отец.

Поезд уже отошел с вокзала, когда дверь купе Олега Константиновича с шумом отъехала, и внутрь заглянул великий князь Николай Михайлович, или Бимбо, как называли его за глаза в большой императорской семье, где почти у каждого было свое прозвище.

Было у Николая Михайловича и другое прозвище – Филипп Эгалитэ, в честь герцога Луи-Филиппа Орлеанского, радостно встретившего Французскую революцию и даже голосовавшего в Конвенте за казнь Людовика XVI. Правда, спустя несколько месяцев тоже кончившего свою жизнь на революционной гильотине.

Николай Михайлович был тучен и, вопреки традиции императорской фамилии, одет не по-военному: в чуть мятом костюме с галстуком, хотя имел звание генерал-лейтенанта и участвовал в последней русско-турецкой войне. Вообще, великий князь не только одеждой и манерами, но и лицом больше походил на богатого промышленника, чем на внука Николая I, и отцом нынешнего государя, Александром III, был однажды отправлен на гауптвахту за то, что катался по Невскому, развалясь на извозчике с сигаретой в зубах. В это теперь невозможно было поверить, так распустил нынешний слабовольный государь всю императорскую фамилию.

Свое прозвище Филиппа Эгалитэ Николай Михайлович вполне оправдывал: он был сторонником парламентской формы правления и главным заводилой великокняжеской фронды, призывавшей государя отдать реальную власть Думе, а в марте 1917-го поддержавшей Временное правительство. Единственный из всех Романовых, он всерьез занимался наукой, и в ученом мире его исследования Наполеоновских войн пользовались большим авторитетом. Состоял мастером масонской ложи.

– Олег Константинович, – радостно воскликнул Николай Михайлович, – не помешаю? А то я по всему вагону прошел – ни одного человека, с кем бы захотелось провести эти полчаса до Царского, нет. Совсем было опечалился, а тут – вы! Такая удача! Уж не гоните старика.

Манеру общения Николая Михайловича многие считали несколько более развязной, чем мог себе позволить член императорской фамилии. Но Олег Константинович любил Николая Михайловича – он тоже был из его детства, как и весь этот поезд, и тоже нисколько не изменился. Лишь, может быть, еще более потолстел, и в его короткой густой бороде добавилось седых волос.

– Конечно, – улыбнулся Олег Константинович, – заходите.

Николай Михайлович тяжело плюхнулся в кресло напротив.

– А вы что же, к государю? – спросил Олег Константинович.

– Какое, – махнул рукой Николай Михайлович, изображая на своем лице маску печали, – меня теперь и на порог не пускают. Как Ники[8] на престол вернулся – в деревню сослал. Ладно, спасибо, хоть не на каторгу. Я так, в гости к приятелю. А вы давно с фронта?

– Вчера.

– Вот как? – воскликнул Николай Михайлович. – И с фронта – сразу к государю? Едете правду ему рассказывать?

– Сказать откровенно, не знаю, зачем я еду, – ответил князь, – просьбу явиться к государю мне по телефону сегодня с утра передал Фредерикс. Чем меня немало удивил, поскольку я о своем возвращении никого не уведомлял и планирую через несколько дней вернуться в действующую армию.

– Да что там Фредерикс, – рассмеялся Николай Михайлович, – весь Петроград об этом знает. Мне сегодня с утра два человека рассказывали: вернулся князь Олег Константинович. Слухи в столице, как вы знаете, разлетаются быстрее ветра – а ветер нынче быстр как никогда. Но расскажите же, что у нас на фронте? Я так понимаю, все идет по сценарию Германской войны?

– На земле да, – кивнул Олег Константинович, – линии окопов на десятки верст в длину. Колючая проволока и минные поля, все как тогда.

– А танки, которые мы купили у французов за 300 тысяч? Тут был даже парад по этому поводу, когда они приплыли в Кронштадт.

– Танков на войне больше не будет. Оказалось, что бронебойные винтовки пробивают их почти с любого расстояния. Даже странно, что никто об этом не подумал, прежде чем платить французам.

– Почему вы считаете, что не подумал?

– По крайней мере, я буду в это верить до тех пор, пока мне не предъявят убедительные доказательства иного. Считайте, что это – моя прихоть, – ответил Олег Константинович.

Николай Михайлович не стал настаивать.

– А воздушный флот? – спросил великий князь.

– У нас шесть воздушных линкоров с главным калибром семь дюймов, у японцев – пять. Но противовоздушная артиллерия с обеих сторон настолько сильна, что использовать линкоры никто не решается. Три месяца назад летали в ночной рейд – разбомбили один железнодорожный узел, потеряли крейсер, и еще один серьезно поврежден. Непонятно, кто проиграл больше. За два дня до моего отъезда поймали и повесили двух японских шпионов. Вот и все новости с фронта.

– Это общая ситуация, – кивнул великий князь, – на Балканах то же самое. Закопались и сидим. Мне кажется, это всех устраивает. Хоть и без побед, зато поражений нет.

– Не думаю, что государю нравится война, на которую тратятся русские жизни и русские деньги и которая не дает побед, – покачал головой Олег Константинович.

– Вы, Олег Константинович, безусловно, самый достойный среди Романовых, – сказал Николай Михайлович с абсолютно серьезным лицом, – это не только мое мнение, это мнение всего высшего света. Поэтому ваше возвращение и вызвало такую ажитацию. Из всех нас, включая дурачка Ники, вы были бы лучшим царем. По крайней мере с точки зрения народа – прямым, честным, добрым и смелым. В императорской фамилии, где каждый хотел повоевать и приложил все усилия к тому, чтобы война началась, вы один воевали на фронте, а не в штабе в десяти верстах за последней линией наших окопов.

– Еще мои братья, – тихо сказал Олег Константинович.

– Да, и ваши братья, конечно. Я имею в виду – из тех, кто… ныне с нами. Я говорю вам это не из желания сделать приятное – вы знаете, мне этот порок не свойствен. Вы были бы действительно лучшим царем – но править вы бы не смогли. Потому что у вас есть существенный для этого недостаток: вы благородны и меряете всех остальных по себе. Так делать не стоит. И особенно – мой вам совет – не надо мерить по себе Ники.

– Николай Михайлович, я вас попрошу – не потому, что я боюсь, я уже много лет ничего не боюсь, – Олег Константинович пристально посмотрел на великого князя, – а просто мне неприятно слышать, что кто-то там примеряет меня на престол. У престола есть законный хозяин, есть наследник, цесаревич Алексей. Меня воспитали с осознанием того, что долг Романовых – служить своей родине и своему народу, но каждый в этом служении должен быть на своем, уготованном ему Богом, месте. Пожалуйста, употребите все свое влияние – я знаю, это в вашей власти, – чтобы подобные разговоры в высшем свете прекратились. Они для меня оскорбительны.

– Не обольщайтесь – какое место кому уготовано Богом, один лишь Бог и знает. Следующим государем будет не Алексей Николаевич. Алексей долго не проживет, и это всем известно. Он ходит, держась за стены, из страха упасть, поцарапаться и умереть. И рано или поздно именно так и случится. Что касается высшего света, то вы требуете от меня невозможного. Я не в состоянии заткнуть всем рты. А весь высший свет о том только и судачит – кто займет трон следующим. Хотите вы того или нет, но вы – в числе кандидатов. Что до меня, то я бы, конечно, предпочел республику, но идея изъятия у государя всей власти и передачи ее Думе сейчас не в моде, хе-хе.

– Тем не менее я прошу вас по крайней мере донести до всех любопытствующих мою точку зрения на сей счет.

– О, это безусловно, – кивнул Николай Михайлович, и Олег Константинович в очередной раз подумал, что с великим князем никогда нельзя понять, когда он серьезен, а когда паясничает.

– Я вообще не понимаю, – перевел разговор с неприятной для себя темы Олег Константинович, – почему государь не распустил окончательно Думу после того, как она в феврале 1917-го устроила государственный переворот?

– Распустить окончательно Думу – значит признать очевидные, но страшные вещи, – хихикнул Николай Михайлович, – посудите сами. Когда в феврале 1917-го в Петрограде начались волнения, Дума ничего не делала. Потом сами собой разбежались министры, а государь уехал в ставку, где, верно, принимал свои любимые парады. В результате в столице настала анархия, Дума была вынуждена взять власть и назначить Временное правительство. Ну кто-то же должен был это сделать. Потом Гучков с Шульгиным[9] поехали к Ники рекомендовать ему отречься от престола. Никто, заметьте, револьвер к сей венценосной голове не приставлял и вопрос «жизнь или корона?» не ставил. Он отказался от своего царства, которое сберегали его отцы, деды и прадеды, даже не потрудившись за него повоевать. Добровольно! Потом публика увидела, что власть у Временного правительства не сегодня завтра отберут немецкие шпионы Ленин с Бронштейном, и потребовала генерала Корнилова в диктаторы. Посланный Корниловым генерал Крымов застрелил в Зимнем дворце Керенского, а его конный корпус прошел парадным маршем по Невскому, повесил на фонарях всех членов Петроградского совета и всю большевистскую братию. Тотчас же Временное правительство в полном составе, только что без Керенского, высказалось за возвращение вакантной короны обратно на голову Ники. И в чем после этого обвинять Думу? В том, что двое ее членов без оружия приехали в ставку, набитую верными государю войсками, и попросили его подписать отречение? А государь, вместо того чтобы повесить мятежников, покорно все подписал? А когда бравый генерал Корнилов за пару дней разогнал толпу дезертиров и плохо вооруженных рабочих, которых не могло разбить все царское войско, Николай надел обляпанную жирными пальцами Керенского корону обратно. То есть государь у нас как дите малое: скажут «отдай престол» – отдаст, не найдут вместо него никого получше, скажут «ладно, садись обратно» – и он сядет. Собственно, конечно, именно так оно и есть – но, чтобы разогнать Думу, надо себе в этом признаться. А Ники свои слабости не признает никогда!

Олег Константинович посмотрел в окно, где уже возникали огни приближающегося Царского Села. Может быть, Николай Михайлович и был прав в своих оценках личности государя. И даже, наверное, прав. Но какое имеет значение, плох царь или хорош? Разве солдаты на войне, умиравшие за отечество, рассуждали, плохи ли царь с отечеством или хороши, если хороши, то умирали с бо́льшим воодушевлением? Долг всякого русского человека – быть верным своему государю. И его, Олега Константиновича, род, первый среди всех русских родов, имеющий перед ними особенные привилегии, имеет и особенную ответственность. Он должен быть первым во всем – и в служении своему государю в том числе. Олег Константинович жил, повинуясь долгу Романовых. Он физически не мог жить иначе. А раз так, то в чем польза от оценок личности государя?

– Как вы находите Петроград? – спросил между тем Николай Михайлович, поглаживая пальцами висевший на цепочке от часов маленький золотой, вероятно масонский, треугольник.

– Нахожу в нем огромную стальную башню и цеппелины, – ответил Олег Константинович, поворачиваясь к великому князю, – и климат поменялся не в лучшую сторону.

– Да, все так, все так, – задумчиво пробормотал Николай Михайлович, – вы вернулись в город башни и цеппелинов, идеальных механизмов. И ветра. Они, кстати, взаимосвязаны: ветер появился, когда достроили башню. Бытует даже мнение, что она каким-то образом изменила нашу розу ветров. Хотя это чушь, конечно. На самом деле, откуда взялся ветер, не знают даже в Академии наук. Вы уже успели полюбоваться башней в ночи? У вас же окна на Неву выходят?

Олег Константинович кивнул.

– А не находите ли вы странным, что ночью башню освещают прожекторами?

Олег Константинович удивленно посмотрел на великого князя.

– Я полагаю, в целях облегчения навигации… – растерянно сказал он, понимая, что это не причина, и действительно довольно странно освещать башню столь ярко.

– Бросьте, – махнул рукой Николай Михайлович, – для навигации достаточно нескольких маяков.

– Зачем же тогда? – спросил князь.

– Затем, что она здесь главная, – ответил Николай Михайлович, – в правящих кругах утвердилось мнение, что машины гораздо благонадежнее людей. Они не устраивают забастовки и не перекрывают улицы баррикадами. На войне не подвержены большевицкой агитации, не братаются с немцами и не бегут с поля боя. Но главную свою услугу они оказали государю уже после победы. Машины навели в Петрограде порядок, который не могли навести ни полиция, ни армия. Когда была построена башня и началось постоянное патрулирование цеппелинами, вакханалия грабежей и убийств, не прекращавшаяся на городских окраинах с самого окончания войны, была остановлена за несколько недель. Теперь цеппелины и башня для государя – единственные надежные защитники его власти. Но, – Николай Михайлович ухмыльнулся, – добро бы один только Ники и Ко уверовал в машины. Однако их полюбил и народ! Конечно, они избавили мещан от страха быть убитыми на улице бездомным солдатом, но вот городовыетоже общественный покой охраняют, а кто их любит? После февральского переворота в Фонтанке десятками топили! А потому что цеппелины, в отличие от городовых, не берут взяток. Пулеметы, стреляющие с неба, суровы, но справедливы. Их жестокость не в счет. Народ истосковался по справедливости, а кто справедливее машины?

Поезд остановился – железнодорожники, переводили стрелку, чтобы пустить его в объезд самого Царского Села на особую ветку, идущую прямо к Александровскому дворцу.

– Да и как народу не уважать машины? – продолжал разглагольствовать Николай Михайлович. – Придите на любой завод: машины там в почете, их тряпочкой протирают, а рабочие кому нужны? Отрезало ему руку – ну сам и виноват. А ведь машины с каждым днем все умнее и умнее. Скоро не люди ими – они людьми управлять будут! У нас тут, кстати – слышали ли, – театр открылся, в котором все актеры механические. Так что недалек тот день, хе-хе!

– Так народу, наверное, обидно должно быть, – возразил Олег Константинович, с улыбкой следивший за ходом рассуждений Николая Михайловича.

– Это нам с вами, ваше высочество, обидно будет, когда над нами консервную банку начальником поставят, – ответил великий князь, – а народу цеппелин с пулеметом лучше, чем городовой с ржавой шашкой. На заводе мастер, такой же, как ты, из подлого сословия, а тобой помыкает. Оштрафовать волен. Разве не лучше подчиниться высшему разуму, воплощенному в машине? От нее хоть луком да портянками не воняет. Ну а иные, которые совсем философски на вещи смотрят, прямо говорят: грядет царствие машин! И башня – символ этого царствия – каждую ночь уже горит неугасимой лампадой.

– Кто же это говорит? – спросил Олег Константинович.

– Да в любой газете об этом написано, надо только уметь прочесть, – воскликнул Николай Михайлович, – вот на спор, хотите – сейчас найду?

Он вытащил из кармана пиджака сложенный вчетверо сегодняшний «Петроградский листок», купленный на вокзале в ожидании поезда. И стал его просматривать.

– Что-то долго стоим, – сказал Олег Константинович.

– Конечно, – не отрываясь от газеты, пробормотал Николай Михайлович, – это царский поезд без остановок пропускают, а нам, которые пониже, надо ждать. Иначе путаница возникнет в свыше установленном порядке вещей… О, глядите!

Николай Михайлович с торжествующим видом протянул Олегу Константиновичу газету.

– Благоволите прочесть, в «Событиях петроградского дня», вторая заметка, – сказал он.

«Новый Раскольников с 15-й линии, – прочел князь название заметки. – Вчера в квартиру вдовы купца Игошкина на 15-й линии Васильевского острова пришел хорошо одетый молодой человек, сказавшийся покупателем на золотую табакерку, которую г-жа Игошкина продавала, дав о том объявление в газету, с целью улучшить свое материальное положение. Как рассказала полиции кухарка Ольховцева, находившаяся во время визита в кухне и все слышавшая, посетитель осмотрел товар, однако вместо того, чтобы платить, ударил вдову ножом и, схватив табакерку, а также еще ряд золотых предметов, бросился вон из квартиры. Опомнившись от страха, Ольховцева открыла выходившее во двор окно и стала звать дворника. Прибежавший на крик дворник и остановил молодого человека, который в тот момент как раз сбежал по лестнице. Что, вполне вероятно, спасло ему жизнь, так как в противном случае бегущего по улице убийцу наверняка застрелили бы из цеппелина.

В полицейском участке оказалось, что убийца – студент Горного института Петр Коновалов, сын помещика из Киевской губернии, которому отец каждый месяц высылает по 100 рублей на жизнь в столице. На вопрос судебного следователя, зачем же он, получая такое вполне достойное содержание, решился на убийство, Коновалов ответил следующее. Денег ему не хватает, так как все, что получает от родителя, он тратит на покупку различных технических приспособлений, с помощью которых надеется сделать механического человека, способного самостоятельно двигаться и действовать. «Время для такого изобретения настало, – заявил он следователю, – и, кто сделает его первым, тот и войдет в мировую историю». Прибывшие на квартиру студента полицейские действительно обнаружили там множество разных механизмов, а также следы опытов над животными. Квартира большая, но находится в крайне запущенном состоянии – видно, что ее хозяин о собственном комфорте нисколько не заботится.

По решению следователя студент Коновалов отправлен для освидетельствования в клинику для душевнобольных».

– Явный сумасшедший, – сказал князь, возвращая газету.

– Конечно, – согласился Николай Михайлович, – но таких сумасшедших день ото дня все больше.

Между тем они приехали, и железнодорожный служитель, постучав в дверь купе, доложил, что всех приглашенных к государю просят пожаловать в вокзал, где их ждут присланные из дворца автомобили.

– Ну счастливо вам, – сказал, протягивая Олегу Константиновичу пухлую руку с двумя перстнями, Николай Михайлович, – а за мной другой автомобиль прислан. И имейте в виду: все, что я вам говорил про Ники, еще в большей степени относится к Питириму.

– Митрополиту? – удивился Олег Константинович.

– Да, местному митрополиту. Он теперь у государя и государыни вместо Гришки Распутина. Только это особо не афишируется – чтобы дело не кончилось как в прошлый раз.

III

* * *

Государь встретил Олега Константиновича в парадном кабинете царскосельского Александровского дворца, с обшитыми дубовыми панелями стенами и нависавшими антресолями, скрадывавшими высоту пространства. Был полумрак, и только бильярдный стол ярко освещался висевшей прямо над ним лампой. На нем не играли уже восемь лет: сначала по столу была разложена карта боевых действий Германской войны, а теперь – одновременно Маньчжурского и Балканского фронтов.

Император встал из-за стола и вышел навстречу. Он был таким же, каким князь помнил его со времен последней встречи, на новогоднем балу в Зимнем в начале 1919 года. Николай Александрович вообще не замечал времени и ничем не отличался бы от своих казенных портретов, написанных в начале царствования, но в середине войны он вдруг осунулся и под глазами появились мешки, как будто снарядный голод, который испытывали его солдаты, истощил и самого государя.

Николай Александрович был по обыкновению любезен, расспрашивал о делах на фронте, передавал поклон от Александры Федоровны, которая хотела видеть князя лично, но в этот день занемогла. Князю было неуютно все время чувствовать на своей спине взгляд молча сидевшего в углу митрополита Петроградского и Ладожского Питирима, о присутствии которого сам государь, казалось, забыл, и Олег Константинович с нетерпением ждал, когда же император перейдет к тому, ради чего его пригласил.

Внезапно митрополит, как будто проснувшись, зашелся долгим старческим кашлем. Николай, в этот момент что-то говоривший князю, замолчал и посмотрел на Питирима. Сам князь не стал оборачиваться, предпочтя следить за лицом императора, и, как ему показалось, увидел у того в глазах хорошо запрятанную искру переходящего в ненависть страха.

Митрополит откашлялся и, ни слова не говоря, шаркающими шагами пошел к двери. Дверь скрипнула, а потом хлопнула. Николай посмотрел на князя, как будто он ждал ухода Питирима и теперь мог сказать то самое главное, ради чего вызвал.

– Этот дом, – сказал государь, – я очень люблю его. Я здесь родился. И здесь я могу подходить к окну, смотреть в него на озеро, на парк. Там деревья. А в этом гадком Петрограде к окну не подойти – из моей спальни виден Александровский сад. И там пули. Пули корежили ограду. Ограду заменили, она как новая. Но они втыкались в деревья.

Николай говорил, как говорил обычно, тихим спокойным голосом, но его глаза, всегда вежливо и немного застенчиво смотревшие на собеседника, были теперь пусты, расфокусированы, словно никакого собеседника перед ним вовсе не было.

– Там, под моими окнами, все деревья в шрамах. В шрамах от пуль моих солдат, которые стреляли в мой народ, – продолжал он. – Я читал, как все было. 9 января детишки залезли на деревья, чтобы посмотреть, как я выйду к рабочим, а я не вышел, и по ним стреляли, и они падали, падали с деревьев, как подстреленные воробушки. Рабочие шли ко мне с иконами, с хоругвями, с портретами, с моими портретами, а мои солдаты, моя гвардия стреляла в них. Их жены потом ходили по мертвецким в больницах, выискивая своих мужей, а их там не было, потому что их уже тайно, без отпевания, похоронили в общих могилах. Я читал следственные материалы, накануне они говорили: «А ну как не выйдет к нам царь?» И сами себе отвечали: «Тогда нет у нас больше царя!»

Государь, наконец, сфокусировал свой взгляд на князе.

– Вы понимаете? – спокойно сказал Николай. – Нет у них больше царя. Меня у них нет. Это была точка отсчета всего. Потом – кровь, забастовки, негодяй Витте вырвал у меня манифест о созыве Думы[10], и дальше – все только хуже, хуже, пока не случилось восстания в феврале. Теперь порядок водворен, но… это только такая видимость. Они точат ножи. Они хотят убить моих детей и меня. Потому что у них больше нет царя, понимаете?

В лучах прожекторов, освещавших черное пространство вокруг дворца, падал снег. Государь подошел к князю и обнял его за плечи:

– Ваша семья, Олег Константинович, единственная из всей императорской фамилии воевала не в штабах, а на фронте. Все русское общество смотрит на вас с восхищением, а я вижу в вас того единственного человека среди нас, которому могу довериться. Который кровью своею доказал верность России. Я вижу в том, что вы вернулись из Маньчжурии именно сейчас, перст Божий, потому что чувствую, что в ближайшее время должен буду опереться об вашу руку. Прошу вас – поклянитесь, что не оставите своего государя.

Олег Константинович, удивленный и тронутый словами императора, тихо сказал: «Клянусь». Они стояли друг напротив друга, в одинаковых зеленых армейских кителях с орденами Св. Георгия IV степени. Князь Олег Константинович получил его в 1914 году, когда, возглавив кавалерийскую атаку, первым врубился в немецкий разъезд и получил едва не ставшее смертельным ранение. Император – через год, за то, что при посещении Юго-Западного фронта находился на расстоянии 6 верст от австрийских позиций, побывав в зоне действенного огня вражеской артиллерии.

– Спасибо, – сказал государь, и его голос как будто дрогнул, – я не знаю еще, о чем именно вас попрошу, но попрошу уже очень скоро. Останьтесь пока в Петрограде.

Олег Константинович кивнул. Повисла какая-то неловкая пауза.

Князь вытянулся.

– Можете мною располагать, как вам угодно, – сказал он.

Николай благодарно улыбнулся.

Когда автомобиль с князем и бароном Фредериксом, взявшимся его проводить, выехал из Александровского парка в сторону Царскосельского вокзала, в кабинет императора вернулся митрополит Питирим. Он вернулся не так, как уходил: просунувши в дверь голову, внимательно посмотрел на государя, словно пытаясь понять, уместен ли он сейчас, и откашлялся. Николай повернулся к нему.

Своей походкой слегка вразвалочку, которую так любили обсуждать его злопыхатели, митрополит вошел в кабинет.

– Светлый, светлый человек князь Олег, государь, – сказал Питирим слащавым голосом, – угодно ли вам было просить его остаться, не уезжать на фронт?

– Да, – задумчиво сказал Николай, – я попросил, и он поклялся, что не оставит в беде своего монарха.

– Достойный ответ, но иного и ожидать не приходилось. Князь Олег – самый достойный из всех Романовых – после семьи вашего величества, разумеется, – так говорят в петроградском обществе. А что же, он действительно едва не умер от раны в войну?

– Да, я помню, сначала сообщали, что умрет вот-вот. Его отец, Константин Константинович, весь бледный, примчался ко мне за указом о награждении сына, боялся, что не довезет ему, еще живому. А тот потом выжил.

– Слава Богу, слава Богу, – закрестился митрополит, – и, говорят, немец его вылечил?

– О, я не помню, – махнул рукой Николай, – это ж так давно, почти десять лет назад было. Да и какая разница?

– А вот говорят все же, что именно немец, – пробормотал под нос Питирим, – наш бы, говорят, доктор никогда не вылечил. А немец смог. Такой народ.

Олег Константинович вместе с Фредериксом выехали из той части Александровского парка, что примыкала ко дворцу и была окружена железобетонным забором с натянутой поверху колючей проволокой. Просека в 10 саженей шириной была прорублена перед ним прямо по старинному парку и вся насквозь просвечивалась прожекторами с вышек. Только таблички «Подход запрещен, будут стрелять без предупреждения» стояли в этой пустоте.

Фредерикс сел на переднее сиденье рядом с шофером, и караульный у ворот, увидев его лицо, не стал даже подходить к машине, а сразу же подбежал к щитку электрического привода, открывавшего тяжелые ворота. И, когда уже они выехали прожектор на вышке провожал их своим светом, постепенно теряющимся в хлопьях летящего снега.

– Слышали ли вы, князь, о нашей диковинке – Механическом театре? – спросил Фредерикс.

Олег Константинович покачал головой и вопросительно посмотрел на барона.

– Не знаю, понравится ли вам, однако посмотреть в любом случае рекомендую, – продолжил министр двора, – впечатляющее достижение наших инженеров, из всей Европы на представления приезжают. Государь велел передать вам билет.

Князь поблагодарил барона и убрал протянутый ему конверт в карман шинели, застегнув его на темно-зеленую полевого образца пуговицу.

Паровоз стоял под парами, несколько пассажиров, ехавших из Царского в Петроград, уже сидели в вагоне. Князь был последним, и служитель закрыл за ним дверь. Олег Константинович с удивлением поймал себя на мысли, что хорошо было бы так же, как Николай Михайлович, пройти по всему вагону и посмотреть – нет ли человека, с которым приятно скоротать дорогу до города. Но такого человека ведь все равно не было в этом вагоне. Он сел в первое свободное купе, запер за собой дверь и выключил свет, чтобы в окно было видно улицу, а не его собственное отражение. Но напрасно: чернющая чернота окружала вагон – ни одного огонька не было на протяжении 20 верст между императорской резиденцией и столицей, в самом сердце Российской империи.

IV

* * *

Где-то в чистом небе, наверное, светило солнце, но тучи над городом не пускали его внутрь. Было ли утро, или оно уже перешло в день – только пушка Нарышкина бастиона крепости разделяла их. Она еще не стреляла. Значит, утро. Автомобиль Олега Константиновича по Миллионной выехал на Дворцовую площадь, оттуда свернул на набережную и помчался в сторону залива, где поднимались краны верфей и трубы линкора «Святой Фома». Крейсера с небольшой осадкой, сумевшие пройти под мостами по неглубокому речному руслу, стояли пришвартованными у набережной. Одинокие караульные, пряча от лютого ветра головы в башлыки, сжались у трапов, мечтая о том, как закончат дежурство и пойдут в кубрик есть приготовленные судовым коком дымящиеся наваристые щи, от которых тепло разливается по телу, возвращая жизнь. И кок, подмигнув, щедро бросит в миску дополнительный кусок мяса: ешь, браток, околел небось наверху-то? Сам-то из-под Полтавы – там таких холодов отродясь не видали. А тут – одно слово, столица.

Стена ледяного снега стояла между автомобилем князя и сменяющимися один за другим серыми, в деформирующей окраски крейсерами.

Мелькнул выхваченный светом мощных фар из непрозрачного петроградского воздуха Спас-на-Водах, воздвигнутый за каналом Адмиралтейской верфи в память о погибших в Цусиме. Здесь строили для них корабли, здесь же поминают и их души. Набережная Невы кончалась, автомобиль резко повернул налево, по Мойке выехал на Пряжку и на Матисовом острове встал перед огромной, давящей, похожей на тюрьму и, в сущности, тюрьмой и являвшейся лечебницей Святого Николая для душевнобольных. Вызванный телеграммой, ради нее и вернулся Романов с Маньчжурского фронта.

Был приемный час: несколько десятков человек, закутанных в невероятные тряпки и тем лишенные пола, возраста, имеющие только сословие – подлое, толпились перед входом. Каждый сжимал в руках тюк с едой – разве же здесь досыта кормят их несчастных больных родственников? Романов решительно подошел к двери, и привратник, придирчиво спрашивавший каждого, к кому идет да в какую палату, вытянулся во фрунт. Видно, из отставных солдат. Подействовали ли на него подполковничьи погоны князя, георгиевская шашка или в этот миг в ясных глазах Олега Константиновича появилось что-то, что подсказало всем встречным необходимость отойти в сторону?

– Где, любезный, палата № 128? – спросил князь.

– По лестнице во второй этаж, а там направо до конца, ваше высокоблагородие, – гаркнул, как на плацу, привратник. Он был когда-то хорошим солдатом.

Внутри пахло больницей: щами, сырым, плохо высушенным бельем и застоявшейся мочой. По широкому коридору с облупившейся зеленой краской и вытертым кафелем без цели бродили какие-то потерянные люди – не то тихие больные, не то пришедшие их навестить родственники. Лестница была прямо – широкая, с затянутым сеткой пространством между пролетами и чем-то липким, разлитым на ступеньках. Князь взбежал по ней на второй этаж.

На втором этаже были те же запахи, но гораздо больше людей. Грязные, давно не мытые окна с решетками и пыльные лампочки без абажуров под беленым потолком, одинаковые двери палат, выходящие в коридор. Больные и мало чем отличавшиеся от них посетители ходили, держась друг за друга, и тихо, смущенно переговаривались, глядя в пол. Только медбратья в замызганных халатах выделялись среди них каменными лицами, единственными среди всех лишенными печати страдания.

Под удивленные взгляды медбратьев князь пошел по коридору. Визгливый, истошный идиотский смех раскатился у него за спиной. Князь вздрогнул и повернулся: смеялись из-за закрытой на засов двери. И весь коридор тут же ответил: в смехе, воплях, крике, улюлюканье потонули прочие звуки. Больные заметались, вцепились в рукава своих родственников, но напрасно: только страх и панику могли они прочитать в их глазах. Кто-то упал на пол и забился в припадке, иные сморщились, сжались, закутались в свои больничные халаты и забились под стены.

Медбратья ринулись успокаивать буйных. Иные стали поднимать с пола лежащих и волоком потащили их по кроватям. Потом стали хватать всех прочих, вырывая их из объятий родственников. В минуту коридор был очищен, и только посетители отрешенно подбирали с пола упавшие с плеч платки и чепцы да рассовывали по карманам свертки с пирожками, которые так и не успели передать.

Вход в палату № 128 оказался такой же дверью, как и все остальные. Засов открыт. Князь постучал и вошел. Палата одноместная, похожая на тюремную камеру, с кроватью, столом и стулом, зарешеченным окном. Только что сидевший на кровати старый и лысый, с седыми усами, но прямой, с военной выправкой профессор Вернер Германович Цеге фон Мантейфель был не в больничном халате, а в кителе медицинской службы.

– Доктор, – окликнул его, не слышавшего стука в дверь, Романов.

28 сентября 1914 года в походном госпитале в Вильно немецкий профессор Цеге фон Мантейфель шесть часов вынимал пулю из живота князя русского царствующего дома и отрезал начавшую загнивать плоть. Потом была черная, как сама смерть, ночь. И наступившее следом утро новой жизни. Шесть месяцев профессор учил его жить по-новому. Каждый день, почти все время, кроме редких визитов отца и братьев, они проводили вместе. Через шесть месяцев князь почувствовал себя в силах сесть в седло. В тот день он обнял профессора и вернулся к войскам, чтобы вместе с ними участвовать в позоре Великого отступления[11] и получить за дела на берегах Стохода золотую георгиевскую шашку.

После войны Олег Константинович не нашел профессора. Наверное, тот сменил паспорт: жить с немецкой фамилией и во время войны было непросто, а после, среди победителей, – тяжело совсем. Надо было бы запросить Министерство внутренних дел, но тут началась война с японцами, и князь уехал в Маньчжурию. И там, в Маньчжурии, получил от профессора телеграмму с просьбой приехать, не откладывая, к нему в больницу Святого Николая Чудотворца на Пряжке, где он пребывает в 128-й палате.

Мантейфель повернулся. Он как будто не узнал князя. Потом взмахнул рукой, словно ища опору, чтобы подняться. Романов подбежал к нему и протянул руку. Старик был явно плох, но по-прежнему чисто выбрит и прям.

– Олежек, Олежек, – заплакал немец, повиснув своим высохшим телом на крепких руках князя, – Олежек, сыночек мой…

Романов прижал к себе доктора и стал гладить его по лысой голове.

– Прости, прости, что я разрыдался, – сказал, вдруг как-то резко успокоившись, Мантейфель, – и за сыночка. Я просто так тебя называл… внутри себя.

Его голос опять дрогнул. Романов посадил доктора на кровать и сам сел рядом.

– Что вы, профессор, что вы – у меня ли вам просить прощенья? – сказал он и, подумав, что надо улыбнуться, улыбнулся. – И что вы делаете в этом месте? Идемте, я сию же секунду забираю вас отсюда к себе, в Мраморный.

Он поднялся и потянул Мантейфеля за руку.

– Я не могу отсюда уйти, – покачал головой немец.

– Хотел бы я посмотреть на того, кто попытается нас остановить, – спокойно ответил князь.

– Я сам, Олежек, я сам, – вздохнул доктор, – я сам пришел сюда и сам определился в эту палату. Только среди них мне место – среди этих криков идиотов я заслужил свою смерть, которая уже близка. Так пусть я умру там, где должен. Я, возомнивший себя богом, – в одном доме с теми, кто считает себя Наполеонами, Александрами Великими и Цезарями.

– Вернер Германович, вы не бог, вы просто один из лучших на этой планете врачей, только и всего. Собирайтесь, если вам есть что собирать, и мы едем ко мне.

Мантейфель покачал головой.

– Я лучше знаю, где кончается искусство врача, – сказал он с грустной улыбкой, – скажи, ты любил кого-нибудь… после?

Князь внимательно посмотрел на профессора.

– Нет, – выдохнул Романов.

– Вот видишь! Я помню, как ты равнодушно сжигал письма своей невесты. Как ты сидел у печной топки, и пламя отражалось в твоих глазах. Я смотрел и ждал – хоть бы одна слезинка. Ничего не было. Тогда я начал понимать, что натворил. Я вернул тебе жизнь, но жизнь без радостей – этой и всех прочих. Думаешь, я не понимаю, почему с одной войны ты сразу ушел на другую, как только она разразилась? Я мечтал, что войду в историю мировой науки, а в итоге просто искалечил тебя. Все должно идти своим естественным путем, а я нарушил его. Решил уподобиться богу. И я должен понести наказание.

– Смысл жизни не в радости, а в долге, – покачал головой князь, – у меня нет радостей, но мой долг служения государю и отечеству никуда не делся. Это хорошо, что я остался жив. Я исполняю свой долг, вы дали мне возможность его исполнять.

– Ты не проклинаешь меня? – удивился Мантейфель.

– Я каждый день молюсь за вас.

Князь сказал это так просто, что невероятно было заподозрить его в неискренности. Старик стоял пораженный. Мысль, много лет съедавшая его изнутри и не дававшая покоя, вдруг оказалась полной, ни на чем не основанной глупостью. И к внезапной, нечаянной радости примешивалось чувство горечи за столько лет бессмысленных терзаний.

– Я боялся встреч с тобой, боялся посмотреть тебе в глаза – только сейчас, накануне смерти, решился, – пробормотал профессор, – и, выходит, боялся зря… Все эти годы я зря жил без моего сыночка…

– Поедемте со мной в Мраморный дворец, – снова улыбнулся князь, подставляя руку, чтобы немец мог на нее опереться.

Профессор изо всех сил ухватился за нее и встал.

– Пойдем, Олежек, тогда пойдем. – Он улыбнулся, и вдруг страшная гримаса исказила его лицо. Мантейфель опустился обратно на кровать.

– Нет, – сказал он, – я никуда не пойду. Я сейчас умру. Я хочу, чтобы ты знал: у тебя есть брат, единокровный брат. Ему тяжело. Это он объяснил мне, как вам тяжело жить, а я поверил… Эх, зачем я поверил? Олежек, спасибо тебе. Спасибо. Я умру счастливым. Хоть один грех с души долой.

Он лег на кровать, вытянулся, руки по швам, и умер.

Князь стоял, глядя на мертвеца. Он не знал, сколько времени так простоял, – пока в дверь не заглянул медбрат.

– Он умер, – сказал князь, – кто его похоронит?

– У этого родственников нет, – сказал медбрат, – мы справлялись. Значит, в общей могиле.

– Я – родственник. Сегодня вечером от меня приедет человек и всем распорядится.

Не оглядываясь, Романов вышел в коридор. Больные безумными, но любопытными глазами глядели из своих палат, чувствуя, что что-то произошло, но боясь узнавать, что именно.

В нагрудном кармане кителя князь носил письмо. Оно было написано давно, в Маньчжурии, много раз дописывалось, правилось, переписывалось и все никак не могло быть отправлено. Олег Константинович не хотел отправлять его почтой – боялся, что потеряется по дороге, а он не будет знать об этом и станет жить с мыслью, что письмо доставлено. Конечно, князь просто искал повод. И теперь даже обрадовался, сам себя поставив в ситуацию, когда оправдывать задержку больше нечем. Он в Петрограде и теперь сможет передать письмо сам.

Романов написал его княжне Наде, своей невесте.

После их почти непрерывной переписки в первые недели войны, после раны и госпиталя, это было второе письмо. В первом, написанном сразу, как отошел наркоз и профессор Цеге фон Мантейфель, глядя в глаза и не мигая, рассказал о проведенной им операции, князь сообщил невесте, что считает помолвку расторгнутой.

«Теперь все не так, как прежде, Надя. И я мог бы, когда б Господь судил мне вернуться живым после победы над германцами, обнять тебя, но эти объятия были бы неискренними. Они унизили бы и тебя, и меня. Искренними они уже никогда не будут, поэтому я считаю тебя свободной от данных мне обещаний верности. Не терзай себя мыслью, что тебе я предпочел другую. Этого не было и не будет. Но я слишком пристально заглянул в глаза смерти, и теперь она только одна может быть моей невестой. Прости меня».

Надя писала ему несколько раз, он сжигал письма, не распечатывая конвертов. Что бы ни было в них, изменить в любом случае ничего уже нельзя. Он думал, что так будет лучше всего. Без мучительных объяснений, без «но ведь ничего не случилось» и «ведь все так же, как и прежде». Князь понимал, что причинил Наде страшную боль, и не хотел причинять разговорами еще большую.

Не было больше любви в его сердце, но по мере того, как он выздоравливал, новое, странное состояние приходило вместо нее. Надя возвращалась к нему из памяти. Из довоенного времени, когда любовь еще была. Когда каждый миг жизни был проникнут ею.

Отец писал ему из Петрограда, что в Зимнем государь распорядился разместить лазарет для раненых воинов, и князь видел перед глазами концертный зал, где на рождественском балу он первый раз танцевал с Надей. Она лукаво улыбалась, глядя на него, и он полюбил ее за эту улыбку.

В холодном декабре 1917-го, под Кенигсбергом, в брошенном хозяевами большом помещичьем доме он поднял с пола, заваленного битым стеклом и кусками осыпавшейся при артобстреле штукатурки, пластинку в зеленом конверте. За точно таким же конвертом Надя, смеясь, прятала свое покрасневшее лицо, когда он у нее в гостиной, паясничая, так как быть серьезным было очень страшно, клялся в верности.

И театр световых картин «Пикадилли», мелькнувший позавчера в окне паровика, ворвался в память темным залом, в котором он когда-то почувствовал, как ее тонкие холодные пальцы неловко, но смело пытаются расстегнуть застежку его форменных лицейских брюк.

Каждый раз, когда Надя приходила к нему из памяти, мягкая, нежная боль проводила по телу своим лезвием. Не боль утраты, а боль пережитого и ушедшего естественно, по законам бытия. Так, как, повзрослев, люди вспоминают о когда-то любимых и доставлявших столько радости детских игрушках. Князь любил эту боль, такую легкую и светлую.

Тогда он начал писать второе письмо. Он не очень понимал, о чем хочет написать, и сначала даже не думал, что когда-нибудь всерьез решится его послать. Ему просто хотелось еще и еще вытаскивать Надю из своей памяти.

Не скоро, но появилась мысль отправить письмо. А когда в Маньчжурии князь получил телеграмму от Мантейфеля с просьбой срочно приехать в Петроград, понял: небо хочет, чтобы он увидел Надю.

Мысль о том, что, поступив с Надей так жестоко, он не имеет больше права появляться в ее жизни, не приходила князю в голову. Другого пути тогда не было: любовь оборвалась и не могла возродиться, а долгие и мучительные расставания куда больнее резких и бесповоротных.

О чем сказать Наде? Сначала он пробовал написать, что произошло и почему решил все кончить. Но выходило оправдание, а оправдываться не хотелось. Потом пытался поделиться с ней радостной грустью, которая приходила к нему из памяти, но отказался от этой мысли, побоявшись причинить боль. Он так и не придумал, что скажет, когда придет и увидит ее лицо. Просто придет.

Олег Константинович не знал, как сложилась Надина судьба. Сам не спрашивал, а ему никто не говорил. Кажется, она вышла замуж. Больше всего ему хотелось увидеть Надю и услышать от нее, что она счастлива. Только чтобы эти слова были искренними.

Он пойдет к ней сегодня вечером, после Механического театра.

V

* * *

Механический театр располагался в Екатерингофском парке, у Нарвской заставы. В веселом барочном XVIII веке в нем гуляли разбитные русские императрицы, не знавшие толка ни в чем, кроме фейерверков, но зато это дело поставившие на высочайший уровень. В угаре веселых балов жил Екатерингоф, затерянный на полпути между Петербургом и Петергофом. Но город рос и обступил сад со всех сторон: небогатыми доходными домами с севера, рабочими бараками с юга и грязным портом с запада. Кончилось в России время веселых цариц, перемежавших казни с карнавалами, но, к их чести, предпочитавших последние. А цари не ездили в Екатерингоф. Только рабочие, которых за их неблагородные платья не пускали ни в Летний, ни в Таврический, собирались тут, и каждое лето гуляла пролетарская молодежь по нестриженым газонам. Такова молодость, что, отработав день на заводе, хватает еще сил и на ночь в парке. И даже в последнее мирное лето, уже когда была объявлена война, как мило и трогательно прощались здесь реалисты, записавшиеся вольноопределяющимися[12], со своими барышнями, обещая уже этой зимой, в крайнем случае – на Пасху, прислать им открытку из поверженного Берлина. И где они теперь – гниют ли в Восточной Пруссии или уже в 1916 году легли в галицийскую землю, чтобы ослабить немецкий натиск на французов под Верденом?

Теперь Екатерингоф снова вошел в моду, хоть и был окружен по-прежнему рабочими бараками. То ли война так смешала в одних окопах и лазаретах верхи и низы русского общества, что высшее сословие перестало чураться нижнего. И по окончании войны, вместо того чтобы избегать, как прежде, научилось его просто не замечать. То ли висевшие в небе цеппелины делали этих рабочих с их грязными ногтями совсем не страшными для дам в бобровых шубах.

На месте бывшего дворца в Екатерингофе построили здание Механического театра. Его портик дорического ордера со статуями русского солдата в каске и обнаженного по пояс рабочего с молотом возвышался над продуваемым лютым ветром парком. В самом парке теперь установили фонтаны – не бьющие мощными струями вверх, а тихо, журча, стекающие из раковин или рогов изобилия, которые держали в руках бронзовые купидоны и пейзанки. И летом освещенные факелами деревья у фонтанов так уютно манили к себе – но не начинались в парке больше романы. Бедных не пускали в него, а у богатых любовь у фонтана вышла из моды: теперь все больше любили в прокуренных индийскими снадобьями подвалах под звуки механических оркестров. И зимой, печально заколоченные в ящики-гробики, стояли купидоны и пейзанки, словно иллюстрируя собой всемирный хтонический миф об умирающих летом и воскресающих весной божествах жизни и света.

Олег Константинович поднялся в свою ложу и занял в ней место. Не сказать что он очень хотел прийти сюда сегодня, но побрезговать подарком государя считал невозможным. Пьеса называлась «Победа над солнцем».

Огни в зале погасли, и прожектора высветили сцену, перед которой на особой приступке стоял граммофон. Служитель в черном сюртуке и белых печатках подошел к нему, запустил пластинку и отрепетированно картинным движением опустил на нее иголку. Граммофон по-домашнему зашипел. Занавес из крашенных белилами, с большим черным квадратом посредине холстин с нарочитым лязгом отъехал в сторону, открывая пустую сцену.

С разных сторон на нее вышли два саженных ростом будетлянских силача[13]. Они неуклюже, но уверенно шагали своими стальными ногами, с легким шипением пневматических приводов опуская на дощатый пол широкие плоские ступни, и пол скрипел под их тяжестью. Дойдя до середины, силачи остановились и повернулись к залу.

Было очень тихо, никакой музыки, только чуть-чуть шелестел граммофон и внутри голов силачей, как в готовых пробить часах, когда уже запущен механизм боя, бешено завертелись шестеренки.

Первый будетлянский силач открыл рот, и в тот же миг пластинка на граммофоне запела за него.

– Все хорошо, что хорошо начинается! – пропел граммофон, идеально попадая словами в такт движения челюстей силача. – А кончается? – пропел он за второго. – Конца не будет! – пропел за первого.

Мы поражаем вселенную,

Мы вооружаем против себя мир.

Солнце, ты страсти рожало,

Жгло воспаленным лучом,

Задернем пыльным покрывалом,

Заколотим в бетонный дом!

Пока силачи пели, на сцену выехала телега, похожая на две соединенные друг с другом спинки казенных металлических кроватей на больших колесах с тонкими спицами. В ней сидел и приводил ее в движение механический актер в шляпе. Когда силачи допели и, развернувшись в разные стороны, медленно пошли за кулисы, актер в телеге повернул голову к зрителям. Он был обычного человеческого роста, его тело, как и у силачей, представляло собой стальной скелет с тросиками нервов и пневматическими приводами мышц. На актере была надета застиранная армейская гимнастерка с Георгием, но ни штанов, ни исподнего он не носил. На стальной голове – человеческое лицо с неподвижными глазами.

– Я буду ездить по всем векам, я был в 35-м, там бунтовщики в 10-х странах воюют с солнцем, и хоть нет там счастья, но все смотрят счастливыми и бессмертными, – в такт его открывающимся челюстям пропел граммофон. – Неудивительно, что я весь в пыли и поперечный… Призрачное царство… Я буду ездить по всем векам, хоть и потерял две корзины, пока не найду себе места.

В этот момент загрохотали барабаны, и неизвестно откуда идущий голос провозгласил:

– Идут враги.

На сцене появились новые механические актеры, одетые в немецкую и японскую военную форму. Медленно и неуклюже они ступали, а музыка играла военный марш. С другой стороны им навстречу появились силачи, теперь державшие в руках огромные молоты. Силачи и враги сошлись друг к другу и остановились на расстоянии полусажени. Музыка взвизгнула, грохнул барабан, и силачи обрушили молоты на врагов. Раздался звонкий удар, стальные черепа полопались, и на дощатый пол сцены полетели шестеренки. Внутри разбитых голов зашелестели раскручивающиеся пружины заводных механизмов. Руки механических врагов, как живых, конвульсивно дернулись. Два врага рухнули, и стоявшие за ними следующие враги сделали шаг вперед, подставляя свои головы. Будетлянские силачи и их осчастливили ударом. Снова загрохотало, зазвенело, посыпались шестеренки, стеклянный глаз одного из врагов, вылетев, покатился по доскам. Из глазницы вывалилась и повисла, покачиваясь, пружина.

В этом неестественном действе было что-то еще более неестественное, чем оно само. Не могли так, со спокойствием поднявшихся на эшафот, подставлять свои головы под удар и умирать машины. Олег Константинович видел, как они умирают. В ночь на 17 ноября 1921 года южнее станции Цицикар Китайско-Восточной железной дороги на его глазах тремя прямыми попаданиями был сбит воздушный крейсер «Минерва». С капитанского мостика «Адмирала Макарова» князь видел, как в трехстах саженях от него лучи японских прожекторов выхватили «Минерву» из темноты, и спустя лишь несколько секунд крейсер обстреляли с земли. Цеппелин дернулся, когда первый снаряд пробил его алюминиевый баллон, выбрасывая наружу смятые, порванные металлические листы сот, удерживавших газ. Как мотыльки, сверкая в свете прожекторов, они вылетели в черное небо. Часто-часто захлопали, взрываясь, газогенерационные патроны, пытаясь восполнить тающую летучесть, и «Минерву» окутал плотный серый дым, за которым экипаж пытался поменять курс, чтобы уйти с линии огня. Но лучи вцепились в него и держали своими когтистыми желтыми лапами. Цеппелин дернулся, хватаясь за воздух. Он бы выдержал этот удар и дошел обратно до летного поля, но один за другим его баллон пробили еще два японских снаряда, и газа в нем не осталось вовсе. Экипаж покинул корабль, и под ним раскрылся с десяток парашютов. Но огромная машина, устав сопротивляться законам природы, опустила руки и всей своей многотонной массой пошла в сырую землю, погребая под собой своих людей, чтобы быть в земле вместе так же, как вместе были в небе.

Вот так умирали машины.

Один из врагов на сцене упал, но второй, хоть и с проломленной головой, остался стоять. Тут же подбежал весь в черном, имея в виду быть незаметным, служитель с крюком и дернул им стоявшего механического актера. Актер закачался и рухнул. Но за миг до этого силачи повернулись к залу, открыли свои челюсти и запели:

Колесница победная едет,

Пулемет работает сверху.

Видишь сталь в небе?

Порт-Артур и Сольдау[14]

Тяжелы для вас стали, враги!

Путешественник во времени выехал на своей телеге-кровати вперед. Граммофон запел за него:

– Что прошлое вам?

Молоты дадены в руки к тому ль?

Солнце свергайте скорей!

Будетлянские силачи кивнули головами и, повернувшись, пошли со сцены. Словно сорвавшийся с пружины, вылетел занавес. Загорелся приглушенный свет: наступил антракт. Публика, складывая лорнеты и убирая в лакированные футляры бинокли, совершала свои бессмысленные ритуалы: дамы подавали руки в нитяных перчатках спутникам и, едва касаясь их пальцев своими, легко поднимались из мягких кресел.

Князь услышал за собой шелест юбки и обернулся. В его ложу вошла одетая в белое, как подвенечное, платье, с заплетенными в косу волосами поэтесса Зинаида Гиппиус. Он помнил ее лицо – безупречное, но как будто мужское. Словно прекрасный миловидный юноша переоделся в женское платье и стал красивой женщиной – но мужское происхождение выдает его даже не в повадках, не в мимике, а читается, если приглядеться, в глубине глаз. Они виделись несколько раз на литературных вечерах, прежде нежели он уехал на фронт.

– Извините, Олег Константинович, что нарушаю ваше уединение, – сказала она уверенным тоном человека, привыкшего к поклонению, который нисколько не шел к ее словам, – надеюсь, вы не прогоните меня?

Князь поднялся с кресла, взял лежавшие на соседнем фуражку с перчатками и жестом предложил Гиппиус садиться.

– Вы ведь только вчера из Маньчжурии? – обворожительно улыбнулась Гиппиус. – И сразу пошли смотреть нашу диковинку?

– Мне барон Фредерикс настоятельно советовал, – ответил Романов, – хотя пьеса, кажется, довоенная?

– Ах, вольно ведь вам пьесу смотреть, – хихикнула Гиппиус, – да, она довоенная, но немного осовремененная. Ее Крученых придумал, кажется, за год или за два до войны. Это та, к которой Малевич свой «Черный квадрат» нарисовал. Но что пьеса? Тут, бывало, и похуже ставили – главное ведь не в ней, а в артистах. Чтобы все синхронно было – рты с граммофоном совпадали, удары с головами. Могли бы ведь самих актеров говорящими сделать, но как тогда подчеркнуть эту слаженность? Тут как балет: превыше всего ценится механика. Если бы последний враг сам упал – и придраться бы не к чему было. В Лондоне вроде бы в следующем году хотят такой же театр открыть, в Хрустальном дворце. Но пока наш – единственный в мире. Из Америки специально прилетают, чтобы в него попасть.

Романов вежливо улыбнулся.

– А как вам проломленные черепа?

– После войны – никак.

– Ах, ну да, я же забыла, что идет война. – Гиппиус опять улыбнулась, и князь вдруг поразился, как нелепо, невозможно и вместе с тем искренне, а главное – правдиво – произнесены были эти слова. – Однако вот же странная тяга драматургов к уничтожению и публики к созерцанию уничтожения. Гладиаторскими боями развлекали себя, пока в вынужденном порядке не стали христианами, и только нашли способ совместить одно с другим – ту же и совместили! А заодно и цену своей пьесе назначили: ведь не меньше 300 рублей одна голова стоит, а тут четыре, так что действо самое малое в 1200 рублей обходится. У кого повернется язык сказать, что дешевка?

Пронзительно зазвенел звонок, погас свет. Служитель выбежал, чтобы запустить граммофон, и князь с удивлением подумал, что не заметил, когда он остановился. Занавес рванулся и открыл сцену.

Там теперь были декорации. Они изображали Петроград XXXV века: на стрелке Васильевского острова стояла Биржа, ее портик из клепаных стальных балок поддерживали металлические колонны, а из двух Ростральных колонн красного кирпича, как из заводских труб, валил черный дым. Механические жители того Петрограда со стрекозиными крыльями летели по своим надобностям с Адмиралтейского острова, мимо крепости и гиперболоидной башни, на Петроградскую сторону, а иные – вдоль Малой Невы в сторону Министерства торговли и промышленности. Все было нарисованным, только люди настоящие: маленькие, они летали из одного конца сцены до другого, где за кулисами их ловили служители, заводили механизмы и пускали обратно – к другим служителям напротив.

Из граммофона раздавалась песня, и под нее, синхронно двигая челюстями, словно произнося слова, вышли на сцену жители 10-х стран.

Знайте, что Земля не вертится более,

Мы вырвали солнце со свежими корнями,

Они пропахли арифметикой жирные.

Вот оно, смотрите.

В руках первого жителя 10-х стран был круглый стеклянный шар с дешевым подсвечником внутри, в котором горела свеча. Он развел свои механические руки, и солнце упало на пол, разбилось, подсвечник покатился, свечка в нем сломалась и потухла, оставив на досках пятнышко застывающего воска.

С другой стороны сцены появился Трусливый. Трусливый был живым человеком, с лысиной и жидкими длинными немытыми волосами, неряшливо одетый, но пел за него все равно граммофон.

– Мы выстрелили в прошлое, – пропел граммофон за жителей 10-х стран.

– Что же, осталось что-нибудь? – вопрошал уже другим голосом все тот же граммофон за Трусливого.

– Ни следа!

– Глубока ли пустота?

– Проветривает весь город. Всем стало легко дышать, и многие не знают, что с собой делать от чрезвычайной легкости. Некоторые пытались утопиться, слабые сходили с ума, говоря: ведь мы можем стать страшными и сильными.

– Позавчера на рынке за фунт масла хотели 30 копеек, вчера – рубль, а сегодня уже просят фонарный столб! – пропел Трусливый. – Как угнаться за этими ценами? Ох, 10-е страны…

Дверь в ложу за спиной князя вдруг заскрипела. В ту же секунду Гиппиус нагнулась к нему из своего кресла, так что полоска света дверного проема перечеркнула ее белое платье.

– А презанятнейший толстяк, не находите? – неожиданно громко спросила она.

Князь удивленно посмотрел на поэтессу, но она уже вернулась в свое кресло и погрузилась в созерцание действия. Дверь за спиной снова скрипнула, закрываясь.

Тем временем на сцену с вещмешками за плечами и посохами в руках, как путешественники, вышли будетлянские силачи.

– Мы победили врагов, – пропели они, – немец с японцем лежат. Расколоты их черепа.

Хор жителей 10-х стран пропел:

Вы победили врагов,

Тому уж 15 веков!

Что ваша победа для нас?

Дряннее, чем кошкин хвост!

Гиппиус украдкой глянула на Романова. Он почувствовал этот взгляд и спросил сам себя, что было в нем: любопытство или сочувствие. Смешно. Разве тот миг, когда, укрытый кровавой простыней, в сентябре 1914 он лежал на кровати походного госпиталя в Вильно и отец, великий князь Константин Константинович, привез ему царский указ о награждении Георгием, мог померкнуть от этого граммофона? Или сочинившие пьесу поэты-футуристы, отсиживавшиеся всю войну по прокуренным подвалам, могли оскорбить его, князя императорской крови?

– Как можете вы оскорблять героев?! – воскликнул, выскочив вперед, Трусливый.

Жители 10-х стран ответили ему:

Великая невидаль: одни черепа другим проломили, —

Не так ли всю историю и бывало?

Мы свергли солнце

И конец всему положили,

Началом нового стали!

Будетлянские силачи, все еще стоявшие с посохами, спросили:

– Что ж вам без солнца славно ли живется?

– Да уж славнее, чем с ним. Хоть и темно, а все же хозяева мы теперь всему!

Силачи бросили свои посохи, встали в один ряд с жителями 10-х стран и присоединились к их хору.

Когда занавес закрыли, зал потонул в аплодисментах. Служитель, дождавшись их окончания, поднял иголку патефона, публика стала вставать, соблюдая все положенные ритуалы, со своих мест. Гиппиус, уже не скрываясь, с любопытством посмотрела на князя.

– И как вам? – спросила она.

– Я – сторонник классического искусства, – вежливо улыбнулся Олег Константинович.

– Вам не понравилось? – всплеснула руками Гиппиус и тут же рассмеялась. – Ах, не отчаивайтесь. Это никому не нравится – просто не многие находят силы признаться. Нужен мальчик, который скажет, что король голый, как в той сказке, помните? А давайте, князь, это будем мы?! Вот сейчас вот спустимся вниз, к гардеробу, и прямо там скажем: господа, да что же вы? Да скажите же наконец вслух, что думаете. Что это – чушь несусветная!

– Боюсь, я, как представитель царствующего дома, не имею права на подобные высказывания, – опять улыбнулся Олег Константинович.

– Что же, опять придется мне одной, – притворно обиделась Гиппиус, – как немцев рубить – так вы первый, а одинокую женщину в ее борьбе за правду поддерживать не хотите!

Князь развел руками.

Под руку с Олегом Константиновичем Гиппиус спустилась по мраморной лестнице театра на первый этаж. Одновременно с ними по другому крылу лестницы спускалась тонкая, в изящном длинном, волочащемся по полу платье Анна Ахматова, окруженная, как обычно, толпой восторженных почитателей и соратников. Было даже странно, что никто из них не догадался поднять подол ее платья с пола и нести его, как паж за королевой.

Взгляды обеих поэтесс встретились. Ахматова гордо подняла голову и величаво проследовала дальше. Она была лет на пятнадцать моложе и, конечно, привлекательнее. Гиппиус криво ухмыльнулась. Они ненавидели друг друга.

– В этом, – убежденно говорил один из окружения Ахматовой, поэт Михаил Зенкевич, с курчавыми волосами и круглыми очками на молодо выглядевшем лице, – есть великая глубина мысли. Что пьеса стара, я не спорю. На первых своих постановках она была прорывом, теперь же это уже и не прорыв вовсе, а попытка ее переписать только ухудшила дело. Хотя, надо признать, отдельные моменты меня и позабавили. Но дело ведь в другом! Смотрите не на форму, а на суть. Механические артисты поют о будущем, и мы, люди, воротим носы. Но так ведь это и не наше будущее, как же оно нам может нравиться? Это их, машин, будущее! Машины, которые мы создаем, скоро превзойдут нас во всех отношениях. Они уже воюют лучше людей, а в ближайшие десять лет научатся делать лучше и все остальное. Вы слышали – из городской управы уволено около ста человек, работавших в адресном столе, потому что их заменили электромагнитной машиной. Они теперь уже стоят не только на заводах, но и в управе. Следующий шаг – суды. Справедливые судьи, не берущие взяток, не подчиняющиеся приказам начальства, чьи железные сердца не разжалобить притворными слезами, – разве не об этом мечтало все человечество. Мы создадим их, и они будут работать против нас! Нас, людей, они будут судить по своим машинным представлениям о справедливости. И мы сгинем! Мы сгинем, как сгинут этой же зимой от голода и холода уволенные конторщики из паспортного стола.

Ахматова с поощрительной улыбкой смотрела на оратора.

– Безрадостные картины вы рисуете, Михаил Александрович, – сказал сутуловатый Осип Мандельштам.

– Что же здесь, любезный Осип Эмильевич, безрадостного? – воскликнул Зенкевич. – Это закон природы. Родители создают своих детей и умирают, освобождая им место для жизни и развития! Роды – кровавые, мучительные, страшные – уже состоялись. В великой, потрясшей весь мир войне родились новые машины. Прежде мы смотрели на них как на игрушки, созданные для нашего удовольствия и облегчения труда. Теперь же познали их силу! Скоро, скоро они вырастут до нашего роста и, не останавливаясь, пойдут расти дальше. Послушайте, какое стихотворение написал я в 1918 году, когда запах войны в воздухе, запах паленой крови, смешанной с удушающим газом, достиг наивысшей концентрации!

Зенкевич поправил пальцем очки и встал в позу, готовясь декламировать. Остальные члены кружка Ахматовой расступилась, давая ему место. Олег Константинович вместе со своей спутницей стояли на противоположном лестничном пролете и, как и многие другие вышедшие из зала зрители, наблюдали за происходящим.

Когда толпа расступилась, князь впервые увидел Зенкевича во весь рост. Высокий, но тщедушный, в куцем пиджаке – Романов не понимал, от бедности ли или такова была мода в этой среде, – он казался каким-то жалким, как чахоточно-больной. Именно такие люди всегда самые яростные – с удивлением заметил про себя князь, – яростные и часто в своей ярости неоправданно жестокие. Как будто трусливо боятся, что тот, кого они обидели, если не будет изничтожен окончательно, повернется и отомстит.

И голос у него был под стать, высокий, взвизгивающий:

На выжженных желтым газом

Трупных равнинах смерти,

Где бронтозавры-танки

Ползут сквозь взрывы и смерчи,

Огрызаясь лязгом стальных бойниц,

Высасывают из черепов лакомство мозга.

Ни гильотины, ни виселиц, ни петли.

Вас слишком много, двуногие тли.

Дорогая декорация – честной помост.

Огулом

Волочите тайком поутру

На свалку, в ямы, раздев догола,

Расстрелянных зачумленные трупы…

И ты не дрогнешь от воплей детских:

«Мама, хлебца!» Каждый изгрыз

До крови пальчики, а в мертвецких

Объедают покойников стаи крыс.

Ложитесь-ка в очередь за рядом ряд

Добывать могилку и гроб напрокат,

А не то голеньких десятка два

Уложат на розвальни, как дрова,

Рогожей покроют: и стар и мал —

Все в свальном грехе. Вали на свал…

Мы – племя, из тьмы кующее пламя.

Наш род – рад вихрям руд.

Молодо буйство горнов солнца.

Мир – наковальня молотобойца.

Наш буревестник – Титаник.

Наши плуги – танки,

Мозжащие мертвых тел бугры.

Земля – в порфире багровой.

Из лавы и крови восстанет

Атлант, Миродержец новый, —

Пришедший закрыть гнилозубый век

Стальной, без души, человек!

– Браво, – улыбнулась Ахматова, когда Зенкевич закончил декламировать и, выдохнув, как будто еще больше сгорбился, – вы очень ревностны, Михаил.

– Нет, я передумала, – шепнула Гиппиус на ухо Романову, прижавшись к нему, – я не буду говорить. Я переоценила публику.

Они спустились к гардеробу, и князь помог поэтессе надеть шубу. Конечно, белую. В литературном Петрограде уже давно устали и перестали обсуждать манеру Гиппиус наряжаться, как невеста, да еще и заплетать косу, как будто намекая на непорочность, несмотря на многолетнее замужество. Манере этой давали самые превратные толкования.

– Я, Олег Константинович, имею для вас письмо, – сказала Гиппиус, – вы, наверное, слышали о человеке, который мне его написал. Володя Бурцев, издатель журнала «Былое». Тот, который охотник на провокаторов. Мне следовало бы пересказать вам его содержание, но проще отдать так. Не забудьте потом уничтожить. А теперь не откажите мне в любезности – я желаю проводить вас до вашего автомобиля.

Князь не успел опомниться, как Гиппиус взяла его под руку и потащила к выходу, а потом, буквально втолкнув в салон автомобиля, помахала ему рукой и исчезла.

Уже расположившись на мягком сиденье, Романов разорвал конверт.

«Уважаемая З. Н., – прочитал он, – Кн. Олег Константинович, сын в. кн. К. К., через два дня будет в Петрограде. Вы – единственная среди людей, коим я доверяю, кто может встретиться с О. К. Я не обладаю пока всей достоверной информацией, но твердо уверен, что, если кн. пойдет в Механический театр, там на него будет совершено покушение. На случай неудачи этого есть и другие подобные планы. Прошу вас предупредить О. К. о подстерегающей его опасности. Пока это все, что могу сказать, но всего дела этого оставлять не собираюсь.

Ваш В. Л.».

Романов сложил письмо и сунул его в карман. Декадентская поэтесса в белом платье села в его ложу, чтобы помешать подосланным к нему убийцам. Но не смелость этой женщины и даже не эти неожиданные убийцы – мысль, что в мире есть люди, совсем ему незнакомые, которым дорога его жизнь, – вот что удивило князя. Оглушенный этим фактом, Романов уставился в окно.

По уже заснувшему Старо-Петергофскому проспекту автомобиль выехал к увешанному цепями Калинкину мосту. Слева от них исступленно сгибали свои стальные, задубевшие на ледяном ветру руки краны Адмиралтейских верфей, а они поехали прямо, по Екатерининскому каналу в сторону Свято-Исидоровской церкви. И здесь была Надя: они вместе стояли, опершись о перила, и смотрели, как по замерзшей теперь воде плывут желтые кленовые листья. Она кидала в воду свой раскрытый зонтик и говорила, что это – дредноут, и дредноут плыл вместе с остальными листьями в сторону верфей, где на него должны были поставить пушки и сделать броневую палубу. Интересно, она помнит?

На углу с Английским проспектом дорога была перегорожена бронеавтомобилем. Его прожектор на верхней пулеметной башне вращался, попеременно выхватывая из мутного снежного мрака то линию неприветливых доходных домов набережной, то холодное пустое пространство Екатерининского канала, то казачий разъезд, переминавшийся рядом с ноги на ногу, и сверкал в замерзших, как бриллианты, каплях на казачьих бородах.

Автомобиль князя остановился. Один из казаков неспешно подъехал и, свесившись с седла, постучал рукояткой нагайки в окно со стороны шофера.

– Прикажете доложить? – повернулся шофер к князю.

Романов кивнул.

– А ну, живо дал дорогу князю крови императорской Олегу Константиновичу! – рявкнул, открыв окно, шофер.

В автомобиль влетел холодный ветер, и Романов поежился.

Казак соскочил с седла и заглянул внутрь, как будто знал в лицо Олега Константиновича и желал убедиться, он ли это.

– В Коломне неспокойно, ваше высокоблагородие, – начал казак.

– Высочество, дубина, – проворчал шофер.

– Ваше высочество, – поправился, нисколько не смутившись, казак, – ищут террористов и прочих мазуриков. Облава, стало быть. Так что вы уж извините, но пропустить не можем. Извольте по Садовой ехать до Невского или куда вам там нужно.

Тут Романов услышал, как что-то тихонько скребется об автомобиль сзади, со стороны, противоположной казаку, у набережной. Он глянул в окно, но там была темнота. Тут прожектор на броневике повернулся, скользнул лучом, и в его полосе князь отчетливо увидел человека, который, пригнувшись, торопливо отходил от автомобиля. В мгновение Романов распахнул дверь и, нащупывая правой рукой неудобную застежку кобуры нагана, выпрыгнул на улицу.

Человек обернулся, увидел его и бросился по набережной в темноту, князь побежал следом, остановился, поднял руку с револьвером и выстрелил. Но в этот момент осознал, что смерть стоит сзади. Он повернулся к автомобилю: за его запасное колесо был засунут сверток.

– Иван, – что есть мочи крикнул князь шоферу, тщетно надеясь перекричать ветер, – Иван, прочь из авто!

Заржали казацкие лошади. Князь сделал два шага назад и уперся спиной в кованую ограду набережной. Луч прожектора скользнул по нему и равнодушно поплыл дальше, по фронту домов. Кто-то из разъезда закричал. Потом вдруг стало совсем тихо, и в тишине на месте автомобиля возникла вспышка, осветившая весь Екатерининский канал, а следом грохнул взрыв. Взрывная волна ударила Романова, и он, перевалившись через решетку, упал на лед.

Князь попытался вдохнуть – но не мог. Выдыхать было можно, вдыхать – нет, не получалось, как будто он не умел. Такое бывает, когда упадешь на спину. Сначала страшно, что задохнешься, останешься без воздуха, но потом искусство дыхания возвращается.

На набережной началась какая-то суета – вероятно, казаки искали князя.

– Нету его тут, ваше благородие, – слышал Романов их крики.

– Да вот, смотрю, где зад у авто был – нет ничего.

– А вот рука оторвана – может, его?

– Это шоферская – видишь, в крагу одета.

– Да куда ему бежать – некуда. Только если в канал.

– Егорка, поди, погляди – в канале на льду лежит, поди.

– Как же я гляну, когда там темно. Надо с броневика посветить.

– Гляди так, у броневика фонарь не опустить. Брось туды шашку световую.

– Ищи дурака – я брошу, сам освещенным буду, он в меня стрелять станет.

– Гранату бросить, и всего делов.

– Не велено гранатой. Гранатой не похоже на бомбистов будет.

Князь протянул руку к кобуре. Револьвер вылетел при падении, но остался висеть на шнурке. Романов нащупал шнурок, подтянул его и взвел курок. Но казаки, кажется, не хотели рисковать и заглядывать с набережной на лед.

– По коням, – раздалась команда, – Петровичу скажите, чтоб заводился.

Лошади снова заржали, затарахтел мотором броневик.

Олег Константинович сунул револьвер в кобуру и, с трудом ступая на ушибленную ногу, заковылял к гранитному спуску, с которого бабы стирали белье. Он поднялся наверх и вернулся к своему автомобилю. Тело бедного Ивана лежало поодаль – вероятно, его отбросило взрывом – и без руки.

Что было делать? Если идти к дому, то там наверняка ждет еще одна засада. Отстегнув с шинели погоны и сняв портупею, чтобы проще затеряться в Коломне, Олег Константинович сунул в карман револьвер и пошел в сторону ближайшей выходившей на набережную улицы, названия которой он не знал. Надо было где-то провести сегодняшнюю ночь, а завтра, когда на улицах будут люди, возвращаться во дворец.

Холодно было в Коломне. Выкрашенные в желто-коричневой гамме, как и весь Петроград, стены ее домов облупились, и сметенные дворниками сугробы снега, как брустверы перед окопами, лежали вдоль панелей тротуаров, плохо видимые во мраке скупо освещенных улиц. Так и хотелось замереть, приставить к глазам бинокль и подождать пару минут, вглядываясь: не мелькнет ли за этим бруствером выкрашенная грязно-белой камуфляжной краской похожая на котелок немецкая каска и не торчит ли где-нибудь обмотанный белыми тряпками коварный ствол пулемета, как змея, поджидающий неосторожную жертву.

А над самыми высокими из домов, над поржавевшими железными листами их крыш вращались огромные акустические раковины, выслушивающие, не раздается ли в привычном гуле моторов «Руссо-Балт» полицейских цеппелинов рокот какого-нибудь немецкого «Майбаха». Уже четыре года не падали на город немецкие бомбы, и побежденные, залитые газом немцы не осмеливались поднять в воздух ни одного боевого корабля. Но по-прежнему вращались над Петроградом раковины и каждые 6 часов сменялись дежурившие при них в будках усатые унтеры – то ли не дошла туда, на крыши, весть об окончании войны, то ли дошла, да забыли им дать приказ остановиться.

Ни одно окно не светилось в Коломне: все они были изнутри завешены одеялами. Одеяла в окнах петроградских квартир висели с войны: тогда прятались от немецких ночных налетов, установив светомаскировку, а теперь – от холода. Очень дорого стоило в Петрограде этой зимой тепло, и бедные люди не позволяли ему просто так уходить сквозь тонкие стекла.

И от этого мертвыми, как после газовой атаки, казались дома.

На какой-то из таких похожих друг на друга бледных улиц Коломны Романов увидел открытые двери светящегося питейного заведения и спустился туда по семи ведущим вниз ступеням. Внутри было шумно, грязно и многолюдно. Посетители ругались, спорили, горланили песни, половые шныряли между ними, разнося заказанное и принимая деньги. Пиво из кружек спорщиков выплескивалось на пол, образуя одну на все заведение невысыхающую лужу. Музыкальная машина с погнутым, вероятно во время дебоша, никелированным раструбом хрипло играла «Дунайские волны».

Путаясь в ногах кабацких пьяниц, князь прошел к дальней стене. Там стоял незанятый стол – из струганых досок, нечистый, с плохо вытертым пролившимся пивом и изрезанной по краям ножом столешницей. Свет от мутной лампы под потолком в центре комнаты почти не доходил до него, поэтому сюда был поставлен сальный огарок в облупившемся эмалированном подсвечнике-блюдце, где валялись несколько обгоревших спичек. Романов сел за стол и заказал половому пиво.

Пьяницы ругались все громче и, наконец, кажется, решили затеять драку. Инвалид на каталке, который при своем увечье мог довольствоваться только ролью провокатора, а потому исполнял ее мастерски, отъехал чуть-чуть назад, пока не уперся в соседний стол – то ли из опасения быть зашибленным кружкой, то ли для лучшего обзора. Грязную свою папаху с кокардой, в которой до того сидел, не снимая, он стащил и сунул под обрубок ноги. Половой метнулся на улицу – вероятно, за городовым.

– Олег Константинович?

Негромко окликнувший князя человек тоже сидел в тени, один за таким же грязным столом с огарком, в неряшливой темной одежде и пил пиво из большой треснувшей кружки с алюминиевой крышкой. Грязная меховая шапка лежала рядом. Его огненно-рыжие волосы никак не вязались с темной бородой и явно были париком. Парик нарочито бросался в глаза, захватывал все внимание и отвлекал его от лица, известного всей империи по фотографиям в газетах. Так, направляя свое безумие на службу собственным интересам, член Государственной думы, глава «Союза русского народа» Владимир Пуришкевич пил в начале третьего ночи неузнанным пиво в грязном трактире в Коломне.

Они не были представлены, но, конечно, знали друг о друге.

– Это хорошо, хорошо, что вы вернулись, – своими тонкими неврастеничными пальцами Пуришкевич вцепился в рукав князя, как только тот сел к нему за стол, – я вас встретил, и, значит, сегодня, сегодня я найду.

– Кого?

Пуришкевич перевел взгляд на дверь, на только что вошедшего посетителя и замер.

– Тише… вот он. – Пальцы еще сильнее сдавили руку князя.

Романов обернулся, скользнул взглядом по вошедшему и уставился в толпу, будто высматривал там кого-то. Вошедший был внешности обычной, но для Петрограда редкой – судя по всему, крестьянин, коренастый и невысокий, с небольшой русой бородой. Лицо у него было самым простым, русским, и лет на вид около тридцати. Он замер в дверях, потом снял шапку, помял ее в руках и сунул за пазуху, обтрусил с полушубка снег и потопал для того же ногами в валенках.

Пуришкевич, как завороженный, следил за крестьянином. Он даже вытащил, рискуя быть узнанным, пенсне и надел на нос.

– Вот он, вот, – я знал, что сегодня, – лицо Пуришкевича от волнения покрылось пятнами, – посконный мужик, это посконный мужик.

Посконный мужик огляделся и пошел к столу, за которым сидели пьяницы. Каким-то инстинктом он почувствовал, что там должна, но никак не может начаться драка.

– Йех, Господи спаси, – взвизгнул мужик неожиданно высоким голосом и с размаху ударил в ухо ближайшего из сидевших к нему. Драка началась.

В этот самый миг пальцы Пуришкевича, вцепившиеся в руку Романова, ослабли.

– Не он, – выдохнул Пуришкевич и отхлебнул пиво.

– По-моему, очень даже посконно вышло, – хмыкнул князь, через плечо следивший за происходящим.

– Да что вы понимаете в посконных мужиках, вы, вы… – закричал Пуришкевич почти таким же голосом, как только что крестьянин, но потом остановился и перевел дух.

– В посконных мужиках – ровным счетом ничего.

– Послушайте, – Пуришкевич опять вцепился в руку князя и стал говорить быстро, нервно – Послушайте, вы видите, что происходит в империи? Все эти цеппелины с пулеметами, шарящие по улицам. Ведь это вот все – это от страха. Государь боится, государю внушили, что народ, его собственный народ, готовит бунт. А ведь именно в народе русский царь черпает свою силу. Ни англичанину, ни немцу русский царь не нужен – он нужен только русскому человеку, от которого его уводят. Талмудисты и либералы окружили государя плотным кольцом, повернули спиной к народу и ведут его за руку, как слепца, к пропасти.

Пуришкевич остановился, чтобы перевести дыхание. Драка разгоралась. Но крики дерущихся были негромкие и какие-то сдавленные – как будто даже в этот момент они понимали свое подлое невысокое положение и старались не сильно беспокоить криками и стонами спящую столицу.

– Так что же посконный мужик?

– Вот! – От возбуждения Пуришкевича колотило. Говоря, он чуть исподлобья заглядывал в глаза князю, словно пытаясь угадать его мнение. – Простой русский мужик придет к государю и скажет ему: государь, не верь евреям. Народ – за тобой, ты наш отец, мы – твои дети. Как могут дети восстать на отца? Мы не умышляем на тебя зла. Оставь свой страх, ибо правление государя, обуянного страхом, не может принести счастья ни ему, ни его народу. Отврати лицо свое от талмудистов и поверни его к нам! И государь поверит.

– Государь каждый раз, как приезжал на фронт, батальонами таких мужиков видел, – Романов пожал плечами, – и говорили они ему примерно эти же слова – про отцов и детей, только что без талмудистов.

– Да разве ж государь им верит? Что офицер солдатам велит – то они государю и скажут. Тут не простой мужик нужен, а посконный, эпический. Как Илья Муромец, который смело ко Владимирову двору приходит и всю правду говорит. Такой мужик, чтоб государь, увидев его, с первого взгляда понял: вот он, посланец от земли русской, от всего русского народа. Не по еврейскому наущению явился, не Гришка Распутин новый, а сама почва его устами говорит. Придет, передаст государю слова от русского народа и уйдет обратно землю пахать, потому что нечего ему дальше при дворе делать будет.

– А ну как захочет остаться и дальше государю советы давать?

– Нет. Не остался Илья Муромец в Киеве при Владимире, и этот не останется.

– Долго же вы будете искать, кто ко двору придет и оставаться не захочет.

– А уж это как Господь даст. – Пуришкевич внезапно стал спокойным и серьезным. – Мы верим, что Господь не хочет погибели русской земли, а иного пути спастись, кроме как привести к государю посконного мужика, нет. Поэтому, уповая на его милость, ходим и ищем.

– И что же, все по кабакам ищете?

– Так ведь и Иисус не среди фарисеев учеников себе брал.

– А чем этот не подошел?

– Сразу в драку полез, – Пуришкевич поморщился, – с виду-то он похож, тем более вы меня смутили. Я подумал – раз Олега Константиновича в таком месте встретил – верно, добрый знак. Ан нет. Истинно русский человек сам в драку никогда не полезет, он терпелив. Но уж если его разозлят – никому не поздоровится. А у этого, видно, не чисто русская кровь. Мешаная.

Внезапно Пуришкевич прямо, как сидел, упал лицом в стол. Только тут князь понял, что глава «Союза русского народа» был мертвецки пьян. Видимо, в общей атмосфере кабацкого перегара Романов не почувствовал дух, исходящий от Пуришкевича. Со стола начало капать пиво, пролитое из перевернутой кружки. Князь поднялся. Он не знал, сколько стоит пиво, а спрашивать ему не хотелось. В кармане лежал серебряный рубль, и он оставил его на столе. Наверное, этого должно было хватить.

VI

* * *

Князь вышел из кабака – хоть и в тепле, но ему не хотелось там больше сидеть. Он пошел дальше, в глубь Коломны, за Офицерскую улицу, где в четырехэтажных доходных домах жили рабочие верфей: в отдельных квартирах – мастера, а в мансардных комнатах, поделенных на углы, все остальные. Он шел, сворачивая то на одну, то на другую улицу. Снежинки как мотыльки роились у редких грязно-желтых фонарей, оставлявших вокруг себя пятна липкого неприятного света. Ни души не было на улицах – только раз городовой, гревшийся у костра, вяло окликнул его, но князь не стал останавливаться, а городовой и не подумал бежать за ним следом.

Он опять свернул. Эта улица отличалась от предыдущей лишь тем, что в ней строился новый дом. Леса, стоявшие вокруг него, занимали всю панель. Электрическая лампа, висевшая на лесах, раскачиваясь под порывами ветра, была единственным источником света на весь квартал.

– Эй, солдат, – окликнул его пьяный голос.

Князь повернулся. Из подворотни недостроенного дома появились трое мужиков, вероятно рабочих. Полушубки их не были застегнуты, как будто они только вышли на улицу, а из открытых ртов валил пар. Все трое немного покачивались, но уверенно шли прямо на Романова – один впереди и двое других чуть отстав.

– Солдат, а солдат, – сказал первый, – не пожалей гривенник трудовому классу. Видишь, дом буржуям строим, а они не платят. Вот, последнюю копейку пришлось пропить.

Говоривший сунул руку за пазуху и вытащил нож. Двое шедших сзади загоготали.

Князь сделал шаг назад, стащил зубами варежку и опустил руку в карман, большим пальцем взводя курок револьвера. В этот момент из-за крыш, неслышный в завываниях ветра, выплыл цеппелин. Его луч остановился на людях, и в амбразуре кабины засверкали вспышки пулемета, а на землю посыпались, остывая на лету, гильзы. Трое грабителей, обливаясь кровью, повалились в снег. Так же бесшумно, как появился, цеппелин, не проявляя никакого интереса к дальнейшему, исчез за домами.

Князь подошел к людям. Все трое лежали ничком, и фонарь на лесах освещал их лица: у одного борода была темная, у двух других – русые. Они, видимо, были приехавшими на заработки крестьянами и вполне могли оказаться теми самыми посконными мужиками, которых искали Пуришкевич и его товарищи. Русые были мертвы, а темный хрипел: его простреленные легкие засасывали холодный воздух улицы и выдыхали кровавую пену. В Маньчжурии князь много раз видел такие безнадежные раны. Он поднял нож и коротким сильным ударом воткнул его в сердце хрипевшего. Лезвие прошло все тело, полушубок, утрамбованный снег мостовой и чиркнуло о булыжник.

Никто не высунулся из окон на звуки стрельбы, и ни в одном не зажегся свет. Впрочем, может, и зажегся, да его не было видно из-за одеял.

Молча стояли желтые дома вокруг князя и мертвых людей на снегу, кровь которых смешивалась с лошадиным навозом. Молча качался фонарь на строительных лесах, и только ветер гудел, несясь вдоль улицы и лохматя волосы мужиков. У одного из кармана торчало что-то вроде чубука трубки. Олег Константинович наклонился и вытащил затейливую глиняную, раскрашенную под хохлому свистульку – купленную, верно, для оставшегося в деревне ребенка, ждущего из города батьку с гостинцами. Из по-прежнему открытых ртов мужиков больше не шел пар. Князь вытащил из кармана револьвер и, придерживая пальцем курок, нажал на спуск, чтобы снять его с боевого взвода.

У крепости съезжего дома, где Екатерининский канал впадал в Фонтанку, Романов перешел мост и вышел к Садовой. Прожектор в сотни тысяч свечей, светивший, вращаясь, с башни полицейской части, полоснул его по спине своим лучом, отбросив длинную тень прямо на летевший по Садовой снег. Острый угол дома-утюга, как нос линкора, выплыл в этом луче из темноты и навалился на князя всей массой своих кирпичей, обветшалой штукатурки и забранных одеялами окон. Олег Константинович, не сбавляя шага, свернул в сторону, избегая столкновения с домом, словно расходясь с идущим встречным курсом цеппелином. Он решил идти к Покровскому собору, на площадь.

Четыре прожектора, установленные по углам площади, на крышах домов, слабо освещали пространство с храмом посредине. У самой церковной ограды дежурил городовой. Весь закутанный, пряча лицо, он не отходил от бочки с горящими внутри дровами, протягивая к ней короткие руки. Ничто не интересовало городового, кроме тепла, но он, однако, не подпускал к бочке бездомного, примостившегося тут же рядом, у ограды. Бездомный подполз к ней на расстояние сажени, но всякий раз, как он пытался пододвинуться ближе, городовой сердито топал ногой и делал вид, что собирается вытащить шашку, шаря рукой по закутанному в шубу боку. Он, наверное, что-то говорил – но за шумом ветра было не слышно. Поодаль, тоже не решаясь приблизиться к бочке, стояла баба. Вот и все население площади.

Только сейчас князь заметил, что замерз. Замерз так, как замерзал лишь однажды, на войне, когда стоял посреди маньчжурской ночи, перед своим первым рейдом за линию фронта. Обслуга подвозила на тележках тяжелые 20-пудовые фугасные бомбы и заряжала лентами снарядов автоматические пушки, инженеры проверяли двигатели, офицеры в штабе играли на бильярде – они всегда играли на бильярде перед вылетами, – а Романов стоял, глядя в черную черноту неба.

Тут князь увидел пьяного – в сдвинутой на затылок шапке он вывернул из-за угла, с Английского, схватился за стену и медленно осел вдоль нее. Попытался встать, но не смог и лишь беспомощно повалился на бок. Среди всех этих неживых, замерзших, предсказуемых в своих действиях людей Романов встретил живого. Он бросился к пьяному и поднял.

– Куда, куда тебе, браток? – закричал он в самое ухо пьяного, стараясь перекричать ветер.

– А вот сюда, за угол, на Прядильный, в дом Северовых, – промямлил пьяный, – 6-й нумер, в 53-ю квартиру.

Князь, взвалив пьяного, как раненого, на плечо, потащил по площади. Баба и бездомный проводили его удивленным взглядом, а городовой смотрел только на бочку.

VII

* * *

Черная лестница, сверху побеленная, а на высоту человеческого роста покрашенная масляной краской, чтобы человек не испортил побелки, вела вверх, в дешевые квартиры, и вниз – в подвал. Толстая, закутанная в платки баба – жена старшего дворника – повела вниз маленькую девочку в куцем пальтишке и большой отцовской шапке.

Через весь подвал проходили толстые трубы городской газовой сети, по которым из газовых заводов поступало топливо для печей петроградских квартир. Они протыкали фундамент, как спицы, входили в стальную, крашенную зеленой краской машину, выходили из нее и шли дальше, в другие дома. Машина была цилиндрической формы и напоминала паровоз без колес и кабины. На ее боку четырьмя болтами закреплена была медная табличка «Societe de Vaal Khammons, Quai d'Orsay, 12, Paris, 1920». Она забирала газ из труб и подавала его наверх, в квартиры, где в переделанных с дровяного отопления на газовое печках над горелками в топках колыхались едва живые синие язычки пламени.

Перевод петроградских домов с дровяного отопления на газовое городская управа начала еще в 1918 году, как только закончилась война. Помимо прочих резонов считалось, что масштабные общественные работы позволят снизить послевоенную безработицу и улучшить криминальную обстановку в столице. Владельцы газовых заводов сами стали главными акционерами Петроградского общества газовых сетей, опасаясь, что с окончанием войны спрос на их товар, который они поставляли на воздухоплавательные верфи, упадет. Ведь полученный русскими учеными из Томского университета на основе облегченного водорода универсальный газ, использовавшийся для наполнения баллонов цеппелинов, с небольшими добавками становился горючим и мог применяться для получения тепловой энергии.

Газ грел лучше дров, но главное – пропала необходимость в их заготовке и хранении. Снесены были все дровяные сараи, загромождавшие дворы петроградских домов, и их места заняли автомобили. В подвалы и под подвесные дворы[15], где раньше держали дрова, заселены были жильцы – большие семьи рабочих, которым лучше было в каменном мешке без окон с низкими потолками, чем в деревянных, сырых клопяных бараках. И очистилась Нева: не спускались больше по ней все лето дровяные барки, и не рубили их, вместе с привезенным ими лесом, на берегу топорами бородатые мужики в перетянутых веревками поддевках. Городская Дума громогласно объявила, что теперь Петроград по-настоящему вступил в XX век. Хотя и не были еще построены фильтрозонные станции для очистки канализационных стоков, так прямо и сливавшихся в Неву.

Петроград быстро привык к газу. Но два года назад, когда на казенных военных заводах начали строить воздушный флот для нужд петроградской полиции, городские обыватели стали испытывать перебои с новым топливом. Заводские насосы в сотни лошадиных сил выкачивали газ из труб, удовлетворяя потребности воздухоплавательных верфей и баз снабжения. Следом электронасосы поставили в богатых домах, чтобы те, кто платит за квартиру по нескольку тысяч, не испытывали никаких неудобств. Для получения права поставить у себя в подвале такой насос, домовладелец должен был приобрести патент у городской управы; о наличии патента в объявлениях о сдаче квартир писали в первую очередь, и, кто хотел жить зимой в тепле, должны были за него доплачивать. Остальным же управа дозволяла установить насосы ручные, в расчете на то, что мощность у них невелика, и забирать газ у богатых домов, а уж тем более у заводов они не смогут.

И можно было бы вернуться к дровам – но куда их складывать? Ведь автомобили, занявшие место дровяных сараев, давали домовладельцам гораздо больший доход. Да и управа, с радостью избавившаяся от всего печного хозяйства – запруживающих реки дровяных барок, бесконечных грязных обозов, неуместных сараев и складов на набережных, – отнюдь не хотела к нему возвращаться. А если те, кто замерзал в холодных квартирах, и мечтали бы вернуться, так они не удовлетворяли имущественному цензу, к выборам в городскую думу допущены не были и своих представителей в ней не имели.

Чтобы качать ручными насосами газ, жильцы устанавливали в домах дежурства, по человеку от квартиры. Дежурить приходилось женщинам и детям: мужчины, у кого они остались после войны, с утра до ночи трудились на заводах и, приходя домой, засыпали, иногда даже не успев поужинать пустыми щами и не раздевшись. Впрочем, в ту зиму, когда температура в домах не превышала 10 градусов по Реомюру[16], ложиться в постель одетым стало обычным делом.

Ручные насосы общества «Societe de Vaal Khammons» работали хорошо: механизм особых усилий не требовал, да и заводить его нужно было нечасто. Одна беда – давление в городской газовой сети было неровным: иногда случалось, что заводы останавливали свои машины, и тогда оно резко шло вверх. Не рассчитанные на такое повышение мембраны насосов не выдерживали, и газ с шипением вырывался наружу. И всего-то нужно было: прикрутить входной вентиль на машине да открыть, превозмогая холод, подвальное окно, чтобы проветрить. Но если тот, кто качал газ, вдруг засыпал от монотонной работы – он уже не просыпался.

– Все, Маша, кончилось твое время, иди спать, – сказала толстая дворничиха такой же, как она, толстой тетке, сидевшей на стуле перед газовой машиной и каждые две минуты дергавшей рычаг заводного механизма.

Тетка перестала дергать, повернулась и посмотрела на дворничиху осоловелыми глазами.

– Все, – закричала ей дворничиха, – шабаш, Маша! Спать иди, спать!

Тетка, наконец, поняла, благодарно и немного виновато улыбнулась, засуетилась, наматывая вокруг шеи платок.

– А ты, Сонечка, садись. Не бойся, чуть-чуть совсем: через 3 часика тебя сменят. Ты, главное, деточка, не засыпай, хорошо? Главное, не засыпай. Ты моя умница.

Девочка покорно села на стул и, как только рычаг доехал до своего начального положения, потянула его на себя.

Обе тетки собрались и вышли. Они пошли по лестнице из подвала наверх, в свои квартиры, и каждая шла молча, глядя под ноги, на ступеньки. Это было самое страшное время – предутренние часы, когда сон особенно коварен. Как будто им было стыдно оставлять в ночную, опасную смену эту маленькую девочку с такими золотистыми кудрями. Но что они могли сделать? Отдежурить вместо нее? Так ведь от половины квартир на дежурство дети ходят – что ж теперь, теткам целыми днями в подвале сидеть? К тому же в этой 53-й квартире Сонин отец сейчас не работает – мог бы и сам вместо нее сходить. И уж если родной отец за дочь не встал, то должно ли быть им, чужим, стыдно, что не встали они? Нет, конечно, не должно.

VIII

* * *

В квартире 53 по этой самой черной лестнице, в последнем этаже семья рабочего Игната Матвеева снимала комнату в два окна. За занавеской, отгораживавшей угол, спал ребенок. Мутная лампочка горела под потолком, дешевые ходики тикали на стене с выцветшими и местами порванными обоями. Пол был из досок, крашеный, без половика. Посреди стояла табуретка. Две елочные игрушки к Рождеству лежали на этажерке: из блестящего картона плоские птички с вклеенными внутрь грецкими орехами для объема, отчего они казались беременными. Зеленая круглая печь, обшитая гофрированным крашеным железом, стояла вместо елки. В тех местах, где железо прогорело, тонкие подтеки копоти шли вверх. Белая газовая труба выходила из пола и бесцеремонно втыкалась в кирпичное тело печки. Пахло домом: немного печкой, немного едой, немного запахами людей, в этом доме живущих. На самом деле такого запаха почти что нет, но князь так давно не бывал в домах, где живут люди (казармы в Маньчжурии и Мраморный дворец ведь не дома), что сразу его почувствовал.

За столом жена Игната, Марта, ждала мужа. Дверь в квартиру была открыта, и, когда князь, тяжело дыша, тащил рабочего по коридору, не зная, в какую комнату стукнуться, женщина вышла ему навстречу с белым платком на плечах. Надя тоже иногда так носила. Сильными руками Марта взяла тело и поволокла домой. Положила на диван, стащила сапоги и шубу. Олег Константинович стоял в комнате – она не обращала на него внимания.

Пиджак, надетый на голое тело, расстегнулся, открыв живот рабочего, рельефный и обожженный пламенем печи, словно античная кираса. Таких изображали скульпторы нового классицизма, давая им в руки вместо копий и дисков молоты и винтовки. Своими однотонными усатыми лицами они смотрели в серое небо с барельефов дорогих доходных домов Васильевского острова и Петроградской стороны, квартиры в которых никогда не смогли бы себе позволить. Но сейчас, оторванный от своего класса, беспомощный на провалившемся диване холодной петроградской комнаты, в грязном пиджаке, он не имел ничего общего с богами и героями.

Марта укрыла голый живот мужа.

– Вы останетесь? – устало спросила она. – Но я могу только на полу постелить, больше негде. Вот, можно рядом с печкой – от нее тепло.

Князь благодарно улыбнулся. Она была красивой, но очень уставшей, и эта усталость обезображивала ее лицо.

Стараясь не выронить из кармана револьвер, он, не снимая шинели, под которой был офицерский китель, стащил сапоги и лег на пол. Но сон не шел. Когда на колокольне на Покровке пробило 5, у двери на черной лестнице зазвенел звонок. Марта тотчас вскочила с постели, как будто и не спала. Она плотнее закуталась в платок и собралась было идти открывать. Но входная дверь, очевидно, осталась незакрытой: в коридоре раздались приближающиеся шаркающие шаги, требовательный кулак несколько раз ударил в дверь Игнатовой комнаты и, не дожидаясь разрешения, открыл ее. На пороге появилась баба, толстая, неприятная и с мужицким лицом. Поверх грязного тулупа был фартук, как у дворника.

– Ваш черед, – сказала баба.

– Сейчас, сейчас, – засуетилась Марта, – подождите.

Она подошла к храпевшему мужу и без особой надежды разбудить толкнула его. Потом вздохнула и зашла за занавеску.

– Сонечка, Сонечка, – голос Марты был встревоженный, но нежный, – вставай, Сонечка, пора тебе. Пришли.

Девочка лет пяти вышла в центр комнаты. Она отчаянно терла глаза грязными кулачками, но, видимо, понимала, чего от нее хотят взрослые. Натянув с помощью матери шерстяной вязанный свитер, Сонечка подошла к дворничихе:

– Пойдем, тетя Клава.

– Пойдем, милая, пойдем, – неожиданно ласково сказала та и взяла ее за руку.

Они повернулись и вдвоем пошли по коридору к лестнице. Марта смотрела им вслед и, когда их шаги стихли на лестнице, разрыдалась. Князь не понимал, что происходит, и не знал, как ему поступить: вставать ли, чтобы утешить женщину, или не показывать, что он стал невольным свидетелем произошедшего.

Наплакавшись (она старалась делать это негромко, чтобы не разбудить спящих), Марта вдруг стала одеваться, чтобы идти на улицу. Одевшись и намотав на себя множество тряпок, женщина села на стул и застыла. Князь ждал, что будет дальше, но не было ничего. Он начал проваливаться в сон, и, когда уже почти совсем провалился, за окном загудел далекий фабричный гудок. Марта тут же подскочила и вышла из комнаты.

Игнат проснулся около десяти. Стал шарить под кроватью, ища свои сапоги и гремя стоявшими под ней горшками, чем разбудил князя.

– А коли б ты меня не поднял, так я бы и помер вчера уже от обморожения, – говорил Игнат Матвеев, сидя за столом напротив Романова, – городовой-то вон, даже не повернулся в мою сторону. Ему что? Ему главное, чтоб не зарезали никого да порядок не нарушали, а если сам кто помрет – так тут с него спросу нет. Сука.

Своими огромными красными ручищами он теребил лежавшую на столе жухлую луковицу. Князь представился ему студентом, только что вернувшимся из Парижа, в котором проучился три года. А солдатское платье объяснил нежеланием иметь дел с полицией, которая, как известно, подозрительно относится к студентам.

– Прожектора понаставили, цапы по небу так и шныряют, – Игнат начал чистить луковицу, – идешь, бывает, ночью по улице из заведения, а тут покойник в крови лежит. Ну, значит, грабителя какого подстрелили. А к утру, еще до заводских гудков, их санитары собирают и отвозят, так что, когда народ на заводы прет, уже все чисто. Только что снег кровавый.

– А бывает, что честного по ошибке застрелят? – спросил Романов.

– Не, – усмехнулся рабочий, – у них как нюх на это дело. В народе говорят, там, над облаками, еще какие-то воздушные шары летают, все видят и, если надо, этим вниз по радио передают. А еще говорят, с башни, которая у крепости, волны улавливают всякие – если страх или злоба чрезмерная. Знаешь, как собаки чуют, так и это. Так что, если чего про государя замыслить, сразу узнают и цапа пошлют, – но я не верю. Люди врут.

Игнат дочистил луковицу.

– Так что хоть пьяным по улицам ходи, хоть замок на дверь не вешай, – продолжал он, – как в раю живем: все честные. Порядок у нас теперь.

– Кого ж тогда стреляют? – удивился Романов.

– Да теперь уже почти никого, всех перестреляли, кого надо. Ну, бывает, мужики из деревни приедут на заработки, порядков наших, столичных, еще не знают, напьются да решат пошалить – тут им и каюк.

Игнат подошел к буфету, вытащил оттуда тарелку с несколькими ломтями начинавшего черстветь хлеба и поставил на стол, жестом приглашая гостя присоединиться к завтраку.

– А куда это твою дочь ночью забрали? – решил все-таки спросить князь. – Я сквозь сон слышал. Или мне приснилось?

– Ну забрали, – Игнат потупился, ему неприятно было об этом говорить, – в подвал ее забрали, там машина стоит, чтобы газ качать в печки. У буржуев-то насосы электрические, а у нас – на человеческой тяге. Сегодня наша очередь – ну я, видишь, не мог, а жене на завод идти.

– В воскресенье? – удивился князь.

– А на сверхурочные погнали.

– Сам-то где работаешь?

– Рассчитали меня, – без всякого сожаления сказал Игнат, – за женин счет, получается, живу, да еще и попиваю.

– А на другой завод устроиться если? – спросил князь.

– Можно и на другой, – кивнул рабочий, – только в мастера мне не пробиться, характер у меня скверный – неуживчивый я, всем правду говорю, а если выпью – так могу и в ухо съездить. Так и буду, пока не сдохну, тридцать целковых зарабатывать – только на комнату для нас троих да на щи… Ну и мне в заведение питейное с получки сходить… А что, хочешь, что ли, вправду узнать, в чем наше, рабочее, счастье?

Олег Константинович кивнул.

– Ну так собирайся. По воскресеньям в 12 часов на Выборгской про счастье говорят. Только если ехать – то у меня денег нет. Так что за твой счет. Или пешком.

IX

* * *

Утро Покровской площади было не похоже на ночь. Прожектора не горели, и в бледном мареве позднего декабрьского рассвета прохожие проплывали серыми куклами – недостаточно бесплотными, чтобы казаться тенями, но и недостаточно осязаемыми, чтобы походить на живых людей. Возможно, они просто слишком сильно кутались в платки, пряча свою кожу от ледяного ветра, и оттого начинали походить на виденных князем во Внутренней Монголии войлочных кумиров.

Редкие автомобили, светя фарами, продирались сквозь колючий воздух. Дома вокруг поднимали свои заиндевелые стены с заткнутыми окнами. И только из-под закрытых ставен собора выбивался несмелый желтоватый свет горящих свечек – там служили литургию. Князь втянул носом воздух – ему показалось, что он слышит запах ладана, которым там, внутри, сейчас кадил поп. И даже запах людей, столпившихся в своих расстегнутых шубах, плотно прижавшись и согревая друг друга перед почерневшими иконами. Но никакого запаха, конечно, не было – стоило бы ему только появиться, как ветер тотчас же смел бы его и потащил по Садовой. Князю просто казалось, что он должен быть, потому что был до войны. Он пошел бы туда, внутрь, встать среди этих людей, слушать гнусавый голос дьякона и смотреть, как горят свечи, но Игнат звал его слушать про рабочее счастье. И следовало идти за ним.

Они сели в паровик, шедший по 1-му маршруту: по Садовой, через Троицкий, по Большой Дворянской и на Сампсониевский. Кондуктор с кассой разноцветных билетиков подошел к ним, и Олег Константинович заплатил за обоих. Паровики теперь ходили вместо трамваев по трамвайным маршрутам: их пустили прошлой зимой, когда управа отчаялась найти способ бороться с обледенением проводов.

Через Крюков канал с маленькими домиками времен Екатерины, в одном из которых умер ее фельдмаршал Суворов, мимо лавчонок Никольских рядов, где, боясь мороза пуще воров, больше не открывали ставни, в клубах черного ватного дыма паровик повез их по Садовой, мимо пожарной каланчи. С приближением к Сенной стало больше людей. Соединив рукава своих тулупов наподобие муфт, чтобы прятать в них руки, обмотав вокруг шеи концы башлыков, обитатели Петрограда спешили по своим делам.

За Сенной Садовая менялась. Здесь было тепло, потому что на него хватало денег, и в незанавешенных чистых окнах князь видел рождественские елки. Так похожие на ту, которую они в декабре последнего мирного года вдвоем наряжали с Надей в ее доме. И даже тяжелая неуклюжая одежда на людях, входивших и выходивших из дорогих магазинов к поджидавшим их авто, казалась не клеймом беспросветной зимы, а небольшой трудностью, прейдущей с неизбежной весной. По Троицкому мосту пересекли вставшую Неву, на которой мужики, рискуя жизнями, вырезали лед для ледников, и Романов посмотрел налево – туда, где из-за тюремного бастиона поднималась, извиваясь своими стальными рельсами, гиперболоидная башня, как волчица сосущими щенками, утыканная полицейскими цеппелинами.

На Выборгской стороне сошли с паровика и пошли по Сампсониевскому. Шли долго и потом повернули направо – здесь князь совсем перестал ориентироваться. Вдоль улицы стояли длинные деревянные двухэтажные бараки с шапками снега на ржавых крышах. Покосившиеся лестницы, пристроенные снаружи, вели во вторые этажи. Деревянные столбы с электрическими проводами, похожие на расчески, тянулись вдоль улицы. От холода дома поскрипывали. Водопроводные колонки торчали через определенные промежутки, и снег вокруг них был покрыт льдом. У домов снег не убирался и лежал грязными, почерневшими сугробами. На дороге – укатанный, с желтыми пятнами от конского навоза. Сгоревший, вероятно во время немецкого налета, дом, от которого остались только фундамент и две печные трубы, да пустая покосившаяся виселица – вот все, что напоминало в этих местах о войне. На таких виселицах солдаты генерала Крымова вешали в августе бойцов рабочих дружин. Позже городская дума отдельно выносила вопрос о виселицах и постановила в рабочих районах их не убирать.

Только один раз князь увидел маленький скверик – полностью занесенный непроходимым снегом, с развалившейся кованой решеткой. Бюст императора Александра III стоял в его центре. Несколько сухих деревьев тянули к нему обломанные ветки, неотличимые от прутьев решетки.

Они шли дальше – в сторону Финляндской чугунки, как понимал Романов. Бараки кончились, и начались кварталы заводов. Длинные стены из красного кирпича с большими непрозрачными окнами с двух сторон формировали улицы. Их монотонность превращалась в бесконечность, и только грязь, различающаяся по своей форме, давала понять, что жизнь существует и здесь тоже.

Клепаные стальные эстакады, крашенные серой и зеленой краской, пересекали дорогу над их головами: по ним, то останавливаясь, то снова трогаясь, двигались вагонетки. Нахохлившиеся, сжавшиеся люди, втягивающие головы в плечи и укутывающие их поднятыми воротниками тулупов, выходили на улицу и шли рядом с Олегом Константиновичем и его провожатым. Шли поодиночке, редко группами в 2–3 человека, но не разговаривали. Это рабочие, как понял князь, идущие туда же, куда и они, – за счастьем.

В одном месте Олег Константинович увидел остатки поста противовоздушной обороны – забетонированную площадку с торчавшими из нее болтами, на которые крепилось снятое теперь орудие.

У заводского корпуса, ничем не отличающегося от прочих, все останавливались и заходили в небольшую металлическую дверь без всяких вывесок.

Это был разбомбленный в войну немцами и с тех пор заброшенный завод. Народу очень много. Рабочие с грубыми, обожженными лицами, в тулупах и шапках расхаживали по двору, собираясь маленькими группами и переходя от одной группы к другой. «Совсем как на званом вечере», – подумал князь.

Двор был небольшим, со всех сторон окруженным заводскими корпусами с выбитыми окнами и закопченными, но не заводской гарью, а дымом пожара стенами. Серое небо светило в окнах сквозь проломленные бомбами потолки корпусов, разрезанное рамами там, где они сохранились. Битый кирпич, стальные балки, покореженные станки и прочий заводской мусор лежали на земле, присыпанные снегом. В углу, видимо оттащенное туда уже впоследствии, стояло зенитное орудие. На стволе были сколы, гидравлические противооткаты посечены осколками, лафет измят. Здесь же, у стены, стояло два простых деревянных креста. На одном была табличка: «73 человека рабочих чугунного цеха, убитых при бомбежке. 12.01.1918». На другом – «Расчет 3-дюймового зенитного орудия, погибший 12.01.1918, отражая немецкий налет. Поручик Звонарев и 4 нижних чина». Даже в смерти только поручик имел право сохранить свою личность, зато его солдаты получили другое право – не лежать в одной могиле с рабочими. Все-таки они погибли сражаясь, а не как эти, выторговавшие бронь[17], но раздавленные рухнувшей крышей.

Сквозь пролом в стене Романов и Игнат вместе с другими рабочими вошли в цех. Чугунные плиты пола были завалены мусором и снегом. Крыши не было – она провалилась, не выдержав немецких бомб. Ее искореженные стальные балки торчали из стен и свисали вниз, а кое-где совсем уже упали. На стене князь увидел плакаты, призывавшие подписываться на 5-й военный заем.

Цех был набит битком. Рабочие стояли, как на митинге, повернувшись все в одну сторону, где, вероятно, находилось что-то вроде трибуны. Олег Константинович не видел ее за спинами собравшихся.

На трибуну, составленную из ящиков, поднялся инвалид. Он был из ударников[18]. На его засаленной папахе блестела жестяная солдатская «адамова голова», на рукаве шинели – семь шевронов за каждые полгода, проведенные на фронте. Таким на улице солдаты, а иногда и офицеры из тех, что воевали, вопреки уставу первыми отдавали честь.

Обе руки инвалида были очень худы, а из рукавов шинели высовывались черными перчатками, и сразу становилось понятно, что они – механические. Судя по тому, как неуклюже-машинно инвалид забирался на свою кафедру, ноги у него тоже были не свои.

– Петренко, Семен Наумыч, – шепнул князю Игнат, наклоняясь к самому его уху, – совсем обрубком с фронта приехал, в сундучок положить можно было. А теперь, видишь – человек обратно.

Инвалид дождался, пока толпа затихла.

– Товарищи, – закричал он неожиданно высоким, но, тем не менее, приятным голосом, – товарищи и братья! Наша жизнь не трудна и не тяжела – она невыносима. По гудку, когда спят еще даже собаки, мы идем в предрассветном мраке на заводы и работаем, пока не начинаем валиться с ног! К ночи мы возвращаемся в наши холодные комнаты, в наши углы, где наши жены, наши дети смотрят на нас голодными глазами, а нам нечего им дать. И даже нам нечего им сказать. А пока мы спим, наши дети идут в подвалы, в машины Валь-Хамона гнать газ, чтобы мы не замерзли, а мы не знаем, вернутся ли они.

Когда мы истекали кровью во фронтовых госпиталях, княжны и графини, надев белые фартуки и чепцы, приезжали к нам и приносили нам конфетки и открыточки. Они говорили «ох, солдатик!», «не больно тебе, солдатик?», «выздоравливай, солдатик!». А сейчас они строят себе новые дома, живут в квартирах по десять комнат и топят каждую из них. И на каждый такой дом уходит столько газа, что хватило бы на сотню наших домов! И оттуда они смотрят, как мы калечимся и дохнем, как машины в цехах перемалывают наши руки, но они не бегут дарить нам конфетки и говорить «ох, солдатик!».

Толпа слушала молча, даже мало шевелясь. Инвалид всхлипнул, втягивая грудью воздух, и вдруг закашлялся, как туберкулезник. Он кашлял, согнувшись и сплевывая кровь на ящик, на котором стоял.

– Когда под Кенигсбергом наша ударная часть вошла в траншеи германцев и туда полезла пехота, они пустили на нее газ, – закричал он, откашлявшись, – и люди сначала ничего не почувствовали, а через день стали покрываться волдырями, как жабы. Волдыри росли медленно, никто не понимал, что с ними происходит, а потом они лопались, и желтый, вонючий гной лился оттуда. Я тогда уже лежал в лазарете и спрашивал: сестра, как же Бог допустил такое? А она отвечала: Бог попустительствует антихристу-Вильгельму, но наши казачки скоро поднимут его на пики. Эта сестричка, ангел с большими ясными глазами, ходила перевязывать отравленных газом и мыть их раны, хотя они воняли так, что воротило даже меня. А по ночам она плакала – я слышал, как она плакала в своей каморке рядом с моей кроватью. У меня не было уже рук – ноги были, но врачи собирались их отпиливать, потому что они гнили. Я тоже плакал – не потому, что мне жалко было свои руки и ноги, а потому, что я не мог сам поднять на пику Вильгельма и принести к ней, показать, как он, корчась, будет сползать по древку, как его потроха будут лезть наружу из дырки в брюхе. Я тогда думал, что только Вильгельм на пике может искупить ее слезы. А год назад княжна Долгорукая, сестра милосердия из моего фронтового госпиталя, вышла замуж за сына генерала фон Бюлова, который командовал кенигсбергским укрепрайоном. Она объяснила мне, как Бог допустил, чтобы на людях лопалась кожа. Но кто объяснит мне, как Он допустил это?

Инвалид присел, потому что, вероятно, стальные ноги не позволяли ему наклоняться, не рискуя потерять равновесие, и поднял железный прут. Уперев его одним концом в свое механическое плечо, а другой сжимая в ладони, он стал медленно сгибать руку в локте, выгибая прут дугой. Прут был не меньше полудюйма в диаметре, и толпа завороженно следила за действиями инвалида. Романову приходилось видеть лица борцов и атлетов: их глаза наливались кровью, на шее вздувались вены. Лицо инвалида было спокойным и даже отрешенным, как будто это не его рука сгибала железо, и князю казалось, что он видит фигуру, заглянувшую в этот мир из иного, где действуют совсем другие законы физики.

– Если Бог попускает такое, то я не знаю, существует ли Он вообще, – закричал инвалид, продолжая медленно, без видимых усилий сгибать локоть. – Но если и существует, я не знаю, зачем. Он создал нас слабыми и послал нам страдания. Зачем нам такой Бог?

В этот момент рука, сжимавшая прут, остановилась. Инвалид с удивлением посмотрел на нее, и вот тут на его шее действительно вздулись вены, как будто он изо всех сил посылал руке приказ продолжать сгибаться, а она не слушалась. Толпа стояла молча.

Меньше секунды удивленно смотрели люди и сам инвалид на вдруг остановившуюся руку. Но каждый из тех, кто там был, запомнил эту секунду так отчетливо, как только мог.

– Что, Наумыч, зря на Бога восстал? – выкрикнул кто-то из толпы.

Инвалид среагировал мгновенно. На удивление ловко спрыгнув с ящика, он бросился, расталкивая толпу, к кричавшему. Правая его рука так и замерла с прутом, но левой он схватил человека за шею и поднял вверх. Тот захрипел и задергал ногами, как висельник. Толпа, затаив дыхание, смотрела, как инвалид держал рабочего, пока тот не замер. Петренко разжал пальцы, и тело мешком упало на чугунные плиты пола заброшенного цеха.

– Кто, – закричал инвалид, – кто еще считает, что я восстал зря?

Он повернулся и залез обратно на ящик. Чтобы все видели, в чем было дело, Петренко вытащил левой рукой из кармана часовой ключ и вставил в дырку шинели на правом плече. Он повернул ключ несколько раз, щелкая, как щелкает механизм часов, когда его заводят. И рука ожила. Инвалид разогнул ее, помахал над головой согнутым прутом, показывая всем, до самого края толпы, и принялся сгибать его дальше, доказывая непрешедшую мощь стальных мускулов.

– Да, – закричал инвалид, – Он создал нас слабыми. Все слабые, все. И только машины – сильные.

Увечный ударник согнул прут до конца, поднял его над головой, а потом бросил на пол перед ящиком – с такой силой, что от чугунных плит полетели искры.

– Бог не дал человеку силы сгибать сталь, а машина – дала. Я согнул ее, потому что у меня механическая рука, обе руки механические. Но разогнуть не смогу, потому что между двумя руками – хрупкие, дрянные кости, сделанные Богом, которые треснут, если я начну это делать. Но когда и кости мои станут из металла – тогда смогу я!

Он перевел дух, сглотнул, и кадык на его небритой, грязной шее дернулся, как ручка затвора винтовки Федорова.

– Разве не видите вы, – закричал инвалид, – что машины – самые сильные? Они могут летать, как птицы, плавать, как рыбы, и убивать, как человек. Или вы думаете, что машины – ваши слуги, поскольку вы приказываете, что им делать, заправляете в них топливо и смазываете их шестеренки? А вы попробуйте хоть однажды не заправить – вас рассчитают, выгонят с квартиры, и вы пойдете всей семьей побираться! Нет, милые мои, – не машины служат нам, а мы служим машинам. Да кто вы против машин, если даже ваших детей они могут забрать, когда пожелают?

Инвалид снова закашлялся, согнувшись, он кашлял тяжело и долго, сплевывая кровь. В этот момент луч прожектора с полицейского цеппелина осветил через провалившуюся крышу его согнутую фигуру в шинели. Романов сжался, ожидая пулеметной очереди, в которой не сомневался. Тень от стальных балок и стропил, остова крыши, крестом упала на инвалида, как прицел. Князь почувствовал, как сжались рядом с ним все другие, кроме самого ударника. Цеппелин снялся с места, его луч скользнул по толпе и исчез за кирпичной стеной. Инвалид разогнулся, вытер рукавом рот и несколько раз судорожно схватил ртом воздух.

– Что, вы еще не поняли? – истерично закричал он. – Машинами, мы должны стать машинами, и тогда будет счастье. Наши руки и ноги станут сильными, как машины, но счастье, конечно, будет не в этом. Счастье будет в том, что сильными станут наши сердца. Отчего, отчего ты несчастлив?

Он неожиданно ткнул пальцем в кого-то, стоявшего в первом ряду. Романов не видел, в кого, но подумал, что просто в кого-то случайного. Тот, в кого ткнул инвалид, не отвечал, вероятно, от растерянности.

– Ты несчастлив оттого, что твои дети голодны, жена ходит в лохмотьях, а ты, усталый, приходя с завода, не можешь выпить воды, потому что в твоем доме она замерзает? Если твое сердце не будет болеть о них, если тело не будет чувствовать ни усталости, ни жажды – не станешь ли ты счастливым?

«Тогда я умру», – вероятно, ответил рабочий. Романов этих слов не слышал, но инвалид закричал в ответ:

– От дурная башка! Значит, жить для тебя – непрерывно страдать? Вы, – он крикнул толпе, – вы, кто хочет страдать, – не ходите сюда. Кто хочет верить женским слезам – и вы не ходите! Идите, верьте, а потом глядите в замочную скважину, как они любятся с теми, кого вчера ненавидели. Приходите те, кто страдать не хочет. Кто хочет стать сильным! Мои руки уже машинные, но брюхо еще человечье. А скоро и оно станет машинным. Я знаю способ.

Неожиданно голос инвалида умолк. Князь привстал на цыпочки и увидел, что ударник исчез – вероятно, он спрыгнул с ящика и толпа скрыла его.

– Вот так всегда, – наклонившись к Олегу Константиновичу, сказал Игнат, уже в полный голос, – говорит-говорит, а потом раз – и прекращает. Значит, пора уходить. А в следующее воскресенье снова начнет.

– А если кто захочет стать машиной?

– Что, хочешь?

– Не знаю.

– Кто хочет – каждое воскресенье сюда приходит, слушает. Потом к Семену Наумычу подойти надо, поговорить.

Толпа рабочих повалила во двор через пролом в стене и оттуда – на улицу. В какой-то момент Олегу Константиновичу показалось, что он увидел среди множества спин черную корниловскую шинель[19]. Расталкивая людей, он стал протискиваться в ту сторону, где она только что мелькнула. Рабочие злились, некоторые пихали князя, но Романов не обращал внимания.

Да, это был ударник, в окружении здоровых, специально подобранных рабочих, своих телохранителей, стоявший в толпе.

– Эй, Семен, – громко окликнул его князь.

Что он хотел ему сказать? Ему даже и в голову не могло прийти, что ударник посмотрит на него, как на одного из тысяч, и отвернется. Как можно было вот просто так, молча, отвернуться от него, князя крови императорской? Инвалид повернулся, смерил князя снизу вверх взглядом и в последний миг перед тем, как отвернуться и идти дальше, остановил глаза на его лице. Что-то переменилось в его взгляде.

– Чего тебе? – спросил ударник.

– Хотел… – растерялся князь, на ходу соображая, чего он мог бы хотеть. – Хотел поговорить с тобой.

– Ну пошли, – согласился ударник, – пошли, поговорим. Тебя как звать-то?

– Олег, – не нашел смысла врать Романов.

– Олег, да, – задумчиво сказал Петренко, – пойти хотел? Ну пошли.

X

* * *

Три огромных красного кирпича со стальными угловатыми крышками гроба для Голиафов – главные корпуса Путиловского завода – стояли головами своими к Петергофскому шоссе, а ступнями – к порту. Толстые красные трубы в ногах дымились густым черным дымом, он медленно выползал из них, и ветер тут же оттаскивал его в сторону залива, растворяя в темном снежном воздухе. Полуцилиндрические крыши поменьше торчали дальше. Как будто целый город был там. Особенный город: дома без окон, улицы без площадей, кирпичные трубы вместо деревьев и паровозы, исполнявшие роль городских обывателей.

Неказистый дощатый забор отгораживал гробы от города, того его района, что сплошь был застроен двухэтажными деревянными бараками и назывался «за Нарвской заставой». Даже имени своего он не имел – застава имела, а он – нет. Над воротами на двух столбах, во всю их ширину, висела надпись: «Путиловский завод. Общество Путиловских заводов» и двуглавый орел над ней. Каждое утро в 6 часов, по пронзительному гудку, тысячи людей приходили к воротам и исчезали за ними. И в 7 часов вечера возвращались. По 15-м числам каждого месяца, когда на заводе давали получку, весь район собирался перед воротами. Бабы с маленькими детьми, которых не на кого было оставить, стояли, приподнимаясь на цыпочки и выглядывая в толпе выходящих рабочих своих мужей. А которая видела – сразу бросалась, расталкивая товарок, к нему и за рукав тащила домой – в сырой, промерзший барак. Чтобы не прошел он мимо дома в кабак и не оставил там половину всех денег.

В 1916 году, в самый разгар войны, когда любая забастовка, хотя бы на день, имела цену нескольких рот русских солдат, не поддержанных вовремя валом артиллерийского огня, а заводское правление вдобавок к тому постоянно срывало сроки поставок, Путиловский завод был изъят у собственников и передан в казну. Собственники подготовились, как могли: касса завода на момент секвестра составляла 136 рублей, а долги – более 10 миллионов.

Завод был передан в ведение особого совещания по обороне, а оперативно он подчинялся Главному артиллерийскому управлению. В короткий срок работу предприятия удалось стабилизировать и вернуться к изначальному графику отгрузки готового вооружения. Воодушевленное удачным примером, правительство по представлению военного министра секвестровало и передало в оперативное управление ГАУ почти все крупные петроградские заводы, производившие вооружение: Обуховский, Металлический и Ижорский, «Людвиг Нобель», «Новый Лесснер» и завод Эриксона на Выборгской стороне, который выпускал телефонные и телеграфные аппараты.

После войны Дума подняла было вопрос о возвращении заводов, но ни бывшие собственники не хотели брать обремененные долгами предприятия, ни Военное министерство их отдавать. Стороны сошлись на небольшой компенсации, выплаченной казной акционерам.

Главное артиллерийское управление превратилось в полноценного хозяина половины всей тяжелой промышленности Петрограда. Огромная индустриальная империя с сотнями дымящихся труб и тысячами машин, непрерывно кующих, льющих, режущих сталь и чугун, не могла не жить, но жизнь ее теперь, когда не было нужды ежедневно убивать по германскому и австро-венгерскому полку, оказалась бессмысленной. Сотни тысяч угрюмых рабочих ежедневно приходили в черные, замасленные корпуса с закопченными световыми окнами в крышах. Они должны были работать, чтобы кормить своих плачущих детей. И генерал Маниковский, начальник Главного артиллерийского управления, нашел чем занять заводы. Они стали делать цеппелины – самое мощное и самое дорогое оружие в мире, как будто это было единственное, в чем нуждался Петроград после кровавой изнурительной войны. Но смешно и нелепо было даже подумать, что на этих заводах, где родилась и откуда полетела на запад миллионами русских снарядов немецкая смерть, станут вдруг делать швейные машинки или автомобили, чтобы катать на Острова смотреть закат наглотавшуюся кокаина публику. Нет, прошло время тех машин.

Масштабы воровства на казенных военных заводах живо интересовали Думу, она несколько раз запрашивала по этому поводу военного министра, министра финансов и государственного контролера. Особенно славился речами на тему оборонных заказов Гучков, считавший себя специалистом в военном деле. Но правительство всякий раз оставляло запросы депутатов без удовлетворения, ссылаясь на засекреченный статус этих статей расходов. Да и как можно было доверять вопросы государственной обороны Думе, когда она сама была первой заговорщицкой организацией, каждый второй ее член – революционером, а каждый пятый, сверх того, японским шпионом?

XI

* * *

В дорогом довоенном автомобиле «форд» с двумя хромированными газовыми баллонами сзади по Калинкину мосту ехал митрополит Петроградский и Ладожский Питирим. Мутно-снежный день заканчивался совсем непроглядным вечером. Шофер, включив все фары, таращил глаза в проносящиеся перед ним потоки снега, стараясь разглядеть силуэты других автомобилей и пешеходов перед собой.

Автомобиль митрополита промчался мимо Нарвских триумфальных ворот, перед которыми теперь стояли трофейные немецкие пушки, прогремел по мосту через Таракановку и по тем булыжникам, которые 9 января 1905 года приняли на себя первые теплые тела расстрелянных рабочих. Теперь здесь, чтобы никто не вздумал собираться и вспоминать о том дне, стояла будка городового, и он сам, закутанный в шубу, почти обнимался с бочкой, внутри которой горели для тепла дрова. Прожектор на башне углового дома с Нарвским проспектом лениво ползал по площади, выискивая, не спрятался ли там кто-нибудь, и отбрасывая на окровавленные булыжники рваную тень колесницы Победы на арке. Лучше бы он так искал в небе немецкие цеппелины, взлетавшие в 1917 году с баз в Риге, – может быть, тогда бы меньше бомб упало на Петроград.

И дальше, по Петергофской дороге, поехал митрополит, до самого Путиловского завода. Здесь он велел остановиться и ждать. Спустя непродолжительное время из калитки у ворот выглянула фигура и, глядя на автомобиль митрополита, замахала ему рукой. Идти нужно было саженей 10, не больше, но по лютому ветру, и Питирим потребовал подвезти его прямо к калитке. Там он вышел, спрятав лицо в воротник бобровой шубы и надвинув на глаза, как можно ниже, шапку. Впрочем, Питирим напрасно боялся быть узнанным – он же не Распутин, которого по карикатурам в левых газетах легко мог признать в свое время любой рабочий.

– Благоволите за мной пройти, – сказал встречавший и скрылся за калиткой. Питирим секунду подумал, махнул, решившись, рукой и вошел внутрь завода.

Это был небывалый город: огромные, высотой с Исаакиевский собор, закопченного красного кирпича корпуса тянулись куда-то вглубь и тонули в темном снежном воздухе зимнего вечера. Как кровеносные сосуды, их опутывали трубы: они выходили из стен, утыкались в землю, шли в другие корпуса и уходили в стены обратно. То и дело открывались, выпуская шипящие облака, паровые клапаны, пар тут же замерзал и ледяными капельками летел в потоке ветра. Сверху, как маленькие солнца, ярко, прямо вниз светили прожектора, создавая в темной атмосфере заводской улицы тянувшиеся в ряд световые пирамидки. Пахло дымом и дегтем, как на железной дороге. Этот запах просмоленных шпал, всегда такой манящий, навевающий воспоминания о прошедших путешествиях и мечты о грядущих, был Питириму неприятен. Что-то засвистело над самым его ухом, он отпрянул, и вовремя: мимо, по невидимым под снегом рельсам, сами по себе пронеслись три вагонетки на электрической тяге, без паровоза.

– Осторожнее, – проворчал, не чувствуя за собой никакой вины, митрополитов провожатый, – не хватало, чтобы вас тут раздавило.

Улица была узкой, саженей в пять, зажатой между двумя одинаковыми гигантскими корпусами. Поэтому дуло в ней, как в трубе.

– Сюда, – остановился вдруг провожатый перед небольшой дверью. Они вошли в цех.

Скелетом невероятного древнего кита стоял во 2-м сборочном цехе Путиловского завода остов будущего цеппелина типа «Император Александр III». В переплетениях стальных балок его каркаса то тут, то там вспыхивали неоновые огоньки – это невидимые с земли рабочие электросваркой соединяли силовые элементы небесного линкора. Инфракрасные горелки, установленные вдоль стен для обогрева, светились красным светом, но не могли прогреть такое помещение. Здесь, впрочем, не было ветра, и от этого, по сравнению с улицей, становилось даже как будто уютно. Или ощущение уюта создавали огромные кипящие самовары, поставленные, чтобы рабочие могли согреться горячим чаем. Паровые электрогенераторы гудели и вибрировали, отчего чугунные плиты пола едва заметно дрожали под ногами, к их шуму добавлялись равномерные удары парового молота где-то в невидимом дальнем конце сборочного зала.

Митрополит и его провожатый, так, кстати, и не представившийся, пошли вдоль стены, пока не остановились у еще одной небольшой двери с надписью «Бомбоубежище 2 сбор. цеха и бункер». За дверью была лестница вниз, под землю, с бетонными стенами и страшными, такими ненадежными металлическими пролетами, освещенная электрическими лампочками в сетках, чтобы они, взорвавшись, никого не поранили своими стеклами. На каждом этаже была площадка с металлическими дверьми на закрутках. Они спустились на 4-й этаж вниз, и провожатый, повернув колесо на одной из дверей, пустил митрополита внутрь, после чего зашел сам и завернул колесо так, что дверь прижалась к косяку, не пропуская внутрь с лестницы, если он вдруг там окажется, удушливый газ.

Начальник Главного артиллерийского управления генерал от артиллерии Маниковский, заложив руки за спину, расхаживал по подземному бункеру правления Путиловского завода, обшитому дубовыми панелями, с иконой Николая Чудотворца в углу и портретом государя на стене. Генерал был высокий, худой, с боевыми орденами на кителе.

– Это черт знает что такое, – раздраженно говорил генерал, и митрополит морщился при упоминании нечистого, – вчера получаю от министра финансов записку, вот полюбуйтесь!

Генерал схватил со стола и протянул митрополиту бумажку. Митрополит взял ее и, не читая, положил рядом с собой на кресло.

– Как вам это нравится! – продолжал Маниковский. – Министерство финансов не считает возможным изыскать средства на программу довооружения полицейского воздушного флота столицы. Особое совещание программу утвердило, сам великий князь Сергей Михайлович, его начальник, программу государю докладывал, а они, видите ли, не считают возможным изыскать средства!

– Так ведь средства немаленькие, Алексей Алексеевич, – проворковал митрополит, – 265 миллионов, как-никак. Если мне память не изменяет. Слыханное ли дело?

– Если память ваша столь крепка, ваше высокопреосвященство, – злобно сказал генерал, – то вы должны помнить и то, что закупки дюралюминия для нужд строительства воздушного флота, в том числе – и по этой программе, осуществляются у указанного вами общества, и цена этого дюралюминия, мягко скажем, далеко не самая низкая.

– Да уж помню, ваше превосходительство, – сухо сказал Питирим, – помню прекрасно. Только мне непонятно, зачем вы изволили вытащить меня со света Божьего в это подземелье? Чтобы напомнить об оказанной вами услуге? Так ведь и я в долгу не остался. Все обещания исполняю по мере возможностей. Однако нельзя же требовать от меня большего. Материал-то наш, с которым работаем, – души человеческие. Их не взвесишь, не измеришь и на арифмометре не сосчитаешь. Тут ни сроков, ни конкретных задач нельзя ставить. Потихонечку-полегонечку идем в нужном направлении.

Маниковский повернулся:

– Я все понимаю, ваше высокопреосвященство, но бывают времена, когда необходимо делать больше, чем можешь. Если мы не получим эти 260 миллионов сверх обычных ассигнований в ближайшие 2 года, все Общество Путиловских заводов ждет крах, потому что еще одну отсрочку по французским военным кредитам нам не дадут. А крах Путиловского завода неизбежно повлечет банкротство других предприятий, переданных в ведение Главного артиллерийского управления и Особого совещания. И вы знаете, что за этим последует? В первую очередь – ревизия всей деятельности.

Угроза ревизии, однако, судя по всему, не подействовала на митрополита. Он погладил рукой свою жидкую бороденку.

– И что же вы, любезный Алексей Алексеевич, от меня хотите?

– Мы исчерпали все возможности, – сказал генерал, – Сергей Михайлович ездил к государю, говорил о необходимости выделения средств на программу, но государь не сказал ни да ни нет. А это означает, что, скорее всего, нет. Владыко Питирим, только на вас уповаем. Объясните царю, как велика угроза со стороны социалистов и недобитых большевиков.

Митрополит хитро прищурился.

– На меня только и уповаете, ваше превосходительство? А я слыхал, есть у вас и еще одна надежда… Вавилонскому богу, говорят, вы фимиам курите. А он за это вас науке обучил, как мертвых людей живыми делать и ими повелевать. Грех это великий, Алексей Алексеевич, грех: идолопоклонничество. От Бога истинного отстаете. Хуже нигилиста-атеиста. Тот хоть вообще ни в какого Бога не верует, а вы – дьяволу под маской Бога поклоняетесь!

– Не понимаю, о чем вы, – ответил генерал.

– Ну, раз не понимаете, так я и пойду. – Питирим оперся на свой митрополичий посох и, перенеся на него тяжесть своего грузного тела, поднялся из кресла.

– Относительно вавилонских дел вы плохо информированы, – глядя в пол, сказал генерал, – там все совсем не так.

Митрополит усмехнулся.

– А вы расскажите мне, Алексей Алексеевич, – сказал Питирим, – покайтесь, как идолу бесовскому поклонялись. Покайтесь, голубчик. Авось Бог простит, и не будет ревизии.

Маниковский посмотрел на Питирима и подумал, что если сейчас выстрелит в его жирное тело, дряблые старческие складки которого напрасно скрывала ряса, то никто и не узнает, где митрополит окончил свои дни. И любая печь Путиловского завода переварит его со всеми костями в своем нутре за несколько секунд. Эта мысль была простой и ясной, и исполнять ее нужно было немедленно, пока митрополит находился в бункере в 8 саженях под землей, в самом сердце огромного завода, на который он приехал втайне.

Питирим как будто понял, о чем думает генерал. Он вздрогнул, сделал шаг назад, чуть не упав в кресло, из которого встал, и поднял руку в бессмысленном защитном жесте. Его глаза со страхом впились в Маниковского, и это спасло митрополиту жизнь. Он стал таким беззащитно-неловким, что сама мысль об угрозе с его стороны в этот миг показалась генералу нелепой. Нет, не нелепой, потому что такие тщедушные всегда и подливают яд в кофе, но – не важной. 265 миллионов рублей программы довооружения воздушного флота – вот что было первостепенно сегодня, а жизнь Питирима не будет важна до завтра.

– Что с вами, ваше высокопреосвященство, вам нехорошо? – кинулся к митрополиту генерал.

– Ах, что-то не поздоровилось, – прошептал Питирим, опускаясь в кресло поддерживаемый Маниковским, – что-то, знаете, Алексей Алексеевич, почудилось, и в глазах помутилось. Ах, сейчас пройдет, сейчас.

Он ахал, как старая баба, – жалобно и при этом противно.

– Так что же, Алексей Алексеевич, уважите мою просьбу? – спросил Питирим, когда самообладание вернулось к нему, и Маниковский спросил сам себя, что именно из его мыслей прочитал митрополит. – Покажете, что вы там придумали такое?

– Я, владыко, не могу такие решения один принимать, – осторожно, чтобы не насторожить Питирима быстрым согласием, ответил начальник ГАУ, – мне надо посоветоваться.

– Конечно, без великого князя Сергея нельзя, – хихикнул совсем пришедший в себя Питирим, – только не тяните, пока государь окончательную резолюцию на программу довооружения не наложил. А я, увидя ваше покаяние и смирение, авось укреплюсь душевно и к государю пойду о делах ваших молить.

– Да уж я постараюсь побыстрее, – пообещал Маниковский. Митрополит снова поднялся из кресла и своей странной виляющей походкой медленно побрел к выходу. Генерал с ненавистью посмотрел ему в спину. «Как с Распутиным все просто было, – подумал он. – Эх, Григорий, Григорий, зачем же ты нам этого подлеца вместо себя оставил?» Выдохнув и изобразив на лице улыбку, начальник Главного артиллерийского управления Алексей Алексеевич Маниковский побежал открывать дверь и провожать наверх, на закопченный путиловским дымом свет Божий митрополита Петроградского и Ладожского Питирима.

1915

* * *

Холодный и липкий утренний туман стелился над болотистой долиной реки Бобр. Жалкие изможденные деревья голыми палками торчали прямо из лениво текущей на восток воды. И, прежде чем начаться настоящему, твердому берегу, долго-долго тянулись от нее поросшие каким-то болотным мхом с чахлыми осинами топи. В маленьких польских деревушках, как-то раскиданных по этой недружелюбной земле, лаяли собаки.

За рекой, за линиями русских окопов и рядами проволочных заграждений, за притопленными низинами в нескольких верстах были немцы.

Август еще только начался, но по утрам уже было по-осеннему холодно, и генерал-майор Николай Бржозовский предусмотрительно накинул на плечи шинель. Еще не играли побудку. Он стоял на 5-м капонире Центрального форта, выдающегося за линию стены в северную сторону. Под сапогами генерала, под толщиной в две сажени железобетонной крышей капонира, за узкими амбразурами прятались капонирные пушки, нацеленные вправо и влево, вдоль сухого рва, чтобы в упор расстреливать подступивших к стенам германских солдат. Впереди по правую руку, на том берегу Бобра, виднелись железобетонные казематы Заречного форта, слева через мост шли рельсы и шоссейная дорога Граево – Белосток, единственный пригодный для переброски армии путь, соединявший Восточную Пруссию с русской Польшей. Этот путь защищали форты крепости-заставы Осовец.

Укрывшись за топкими болотами Бобра, тысячами тонн бетона вросшие в землю, опоясанные рвами с десятками рядов проволочных заграждений и стальными решетками, ощерившись противоштурмовыми пушками и пулеметами из щелей амбразур, шаря по ночам прожекторами, форты Осовца ждали немцев. Ждали немцев русские гаубицы, на открытых железобетонных батареях и зарытые в землю, под вращающимися бронеколпаками на Скобелевой горе за Центральным фортом.

Но немцы не наступали. Перебросив из Кенигсберга тяжелую осадную артиллерию во главе с четырьмя «Большими Бертами»[20], раскалывавшими как орехи форты Льежа и Вердена, в конце февраля они начали обстрел крепости. Неделю падали на нее снаряды, и земля дрожала так, что в соседних с крепостью деревнях в шкафах звенела посуда. Небо гудело, воздух почернел от дыма и пыли, взрывы выворачивали с корнями деревья. Огонь пожаров пожирал форты.

И, когда смотрели немцы в бинокли на пылающую крепость, не могли они поверить, что останется там хоть кто-то живой. Но все железобетонные казематы были целы, и цел гарнизон, укрывшийся в них. Лишь несколько десятков опасных для осовецких укреплений 900-килограммовых снарядов успели выпустить «Большие Берты», прежде чем накрыли их, плохо замаскированных, 6-дюймовые пушки Кане русской крепостной артиллерии. Сняв с позиций две еще остававшиеся целыми «Берты», остатки своей артиллерийской гордости, немцы через несколько дней прекратили бесполезную стрельбу.

С марта, уже почти полгода, все было спокойно.

Комендант Осовецкой крепости генерал-майор Бржозовский смотрел в бинокль на выдвинутые вперед, за реку, к деревне Сосне русские передовые позиции. Еще спали в блиндажах солдаты, и только головы караульных с иголками штыков висящих на плечах винтовок то тут, то там торчали из окопов. Эти выдвинутые вперед линии и спасали Осовец, не давая врагу возможности выкатить орудия на дистанцию прицельной стрельбы.

Потом были ряды невидимых отсюда глазу проволочных заграждений, нейтральная полоса, а за ней – немцы.

Левой рукой генерал поглаживал свою остриженную клинышком бородку и недовольно сопел.

– Не спите, Николай Александрович? – спросил подошедший сзади старший адъютант штаба обороны крепости подполковник Свечников, будущий большевик, которого повесят в Петрограде солдаты генерала Крымова.

– Нет, Михаил Степанович, какое там! – обернувшись, ответил Бржозовский. – Вот, вышел посмотреть, что делается, пока еще немецкие артиллеристы спят…

– Ох, не может это затишье длиться долго, – вздохнул подполковник, – тем более что они по всему фронту на нас наступают.

– Не может, – кивнул генерал, – уже третий перебежчик от немцев сообщает, что они готовят газобаллонную атаку, как на Западном фронте.

– А когда прибудут противогазы? – спросил Свечников.

– Вчера справлялся в штабе фронта. Говорят, что в ближайшие дни.

– Ну, даст Бог, раньше немцы не начнут.

– Даст Бог, даст Бог, – задумчиво кивнул генерал, убирая бинокль и запахивая шинель.

В блиндаже 2-го взвода 9-й роты Землянского полка, занимавшей окопы на сосненской позиции, хотя уже сыграли отбой, никто не спал. Свесив босые, без портянок, ноги, стрелки сидели на устланных соломой наскоро сколоченных нарах. С наступлением темноты стало возможным затопить сложенную из кирпичей разрушенного сарая с Заречного форта печь, не выдавая немецким артиллерийским наблюдателям расположения блиндажа струйкой поднимавшегося дыма. На ней уютно, по-домашнему пыхтел чайник, а перед топкой без дверцы сушились солдатские сапоги и ботинки. Пахло дымом и сохнущей прелой одеждой. Солдатские чашки с насыпанными в них чаинками стояли на неструганом самодельном столе в ожидании кипятка. Кусочки сахара в них не клали – их ели вприкуску, как конфеты.

– А как немец стрелять начал, так мы все в казармы попрятались, – рассказывал о февральском обстреле крепости двум совсем молоденьким новичкам, только что прибывшим со свежим пополнением, местный старожил, старый солдат Федор Осипович. Он хитро улыбался, так что они не знали, верить ему или нет. На расстегнутой застиранной гимнастерке Федора Осиповича висел солдатский Георгий, еще за японскую войну.

– Сидим мы, значит, и слышим только, как вокруг все грохочет да земля трясется, – не торопясь рассказывал он, скручивая пальцами папиросу, – а когда и на нас чемоданы падают, а нам что?

– Какие ж это чемоданы, дядя? – недоверчиво спросил один из новоприбывших, Миша Долгоногов, в новой, только что выданной солдатской форме.

– Известно какие: германские, – продолжал, улыбаясь, Федор Осипович.

Весь блиндаж рассмеялся, и только два удивленных новобранца, по-детски надув губы и хлопая глазами, смотрели по сторонам.

– Эх, ты, лапоть, – потрепал по плечу Мишу сидевший рядом с ним на нарах средних лет солдат со шрамом на голове, – это ж немецкие снаряды чемоданами называют.

– Вот-вот, именно что чемоданами, – подхватил Федор Осипович, дружески подмигивая новичкам, – ничего, ребяты, с недельку послужите – все слова солдатские да приемы выучите, не хуже других будете. Верно я говорю?

– Верно-верно, – согласился блиндаж.

Миша и его товарищ, Ваня Давыдов, заулыбались, чувствуя, что окопное общество принимает их в свои ряды.

– Ну а дальше чего, Федор Осипович? – спросил Ваня.

– Ну вот сидим мы, значит, в каземате, а немец так и стреляет. А нам что? Нам ничего. И хорошо, что стреляет, – а так бы учение господа офицеры для нас придумали или еще что. Ну только что по ночам, когда немец не стрелял, на работы ходили – где насыпь земляную досыпать, где проволоку натянуть. В один день плотину сшибло, и вода изо рва вокруг форта ушла – так велели ее насыпать.

– И что ж, ни один снаряд не попал?

– Попадали, отчего же? Только пробить не могли. Ну конечно, если в блиндаж попадал навроде нашего – то поминай всех как звали. А там – две сажени бетона толщиной. Один только раз большой чемодан прилетел – офицеры говорили, что из главной немецкой пушки, «Берты», так такой кусок бетона сколол – считай, с корову размером. Той ночью саперы по воронке ползали, все чего-то мерили, говорят: еще один такой сюда же прилетит – и все. Но Бог миловал. А потом наши эти «Берты» расколошматили.

– Что за разговоры? Кому дана команда отбой? Почему свет горит и люди не спят?

В блиндаж спустился поручик, командир 9-й роты, Альбов. Миша видел его сегодня, он принимал пополнение и распределял его по взводам. Такой же молодой, может, на год или два старше его самого, безусый, но уже с трудом двигающий простреленной немцами левой рукой. В ладно сидящем, перетянутом ремнем с портупеей офицерском мундире.

Солдаты повскакивали со своих нар и вытянулись во фрунт.

– Виноваты, ваше благородие, – гаркнул Федор Осипович, который был за старшего, – сию секунду ляжем!

Но чайник шипел на печке, выдавая истинные намерения солдат, и никто не подумал загородить его от спустившегося офицера.

– Смотрите у меня! Федор! В случае чего – с тебя спрос! – строго погрозил поручик пальцем, но Миша, глядя на лица стрелков, не увидел ни на одном из них ни испуга, ни озабоченности и догадался, что офицер на самом деле ничего не имеет против солдатского чая и лишь формально выполняет требования устава. Да и что мог иметь он, в одном окопе с ними отбивающий немецкие атаки и пережидающий обстрелы?

Поручик повернулся выходить и тут встретился взглядом с Мишей.

– Все у вас тут в порядке? – спросил он, обращаясь к блиндажу, но глядя на новобранца.

– Так точно, ваше благородие, – сам удивившись своей смелости, за всех ответил Миша.

– Хорошо, – сказал поручик и вышел.

– Ну, братцы, давайте быстренько чаек пить, а то и верно их благородие говорит: спать уже надо. Устав-то не положено нарушать, – сказал Федор Осипович, сложенной в несколько раз портянкой снимая горячий чайник с печки.

Все расселись вокруг стола, Федор Осипович плеснул в каждую кружку чая. Достали сахар, двумя пальцами держа, опускали его в кипяток, чуть размачивали и обсасывали. Было вкусно.

– А вот Егорка, он Перемышль брал, ранен был, после госпиталя к нам послали, – показал Федор Осипович на сидевшего в углу солдата, – расскажи, Егор, пополнению, как ты государя видел.

В блиндаже это, видимо, была одна из излюбленных, рассказанных уже по десять раз историй. Но для Миши и Вани, еще ни разу не слышавших ее, не грех было повторить.

– Ох, братцы, – сказал Егорка, и глаза его вдруг стали одухотворенными, как у только что причастившегося человека, – как взяли мы Перемышль, так государь к нам на автомобиле пожаловал, крепость смотреть. А и было, скажу вам, на что смотреть: крепость-то побольше, чем наша. И орудия какие, а стены – таких стен у нашей-то нету.

– Полно врать-то, – сказал кто-то, явно с целью подзадорить рассказчика, чтобы он добавил красок.

– Вот те крест, братцы, – продолжал Егорка, в своем воодушевлении даже не думая обижаться, – сто тысяч человек в ней гарнизону было. Государь приехал, крепость осмотрел, молебен в его присутствии отслужили, а потом он велел всех построить и говорит: «Молодцы вы, солдатушки мои, не зря я на вас надеялся. Великую вы пользу оказали не только мне, но и всей нашей родине». А потом перед строем прошел, как раз перед нашим. Идет, остановится, в глаза иному солдату посмотрит. И мне посмотрел. И как посмотрел на меня государь – ну, чувствую, не зря жизнь живу. Такой взгляд – всю душу насквозь видит. Но не для того видит, чтобы осудить, а как будто сострадает тебе. Как у Христа, братцы, взгляд. А я стою и думаю: ради такого государя и еще один Перемышль взять можно. Посмотрел на меня и пошел. Не заговаривал, врать не буду. А с некоторыми, рассказывают, и говорил, о службе спрашивал. И по именам называл. Мы потом все гадали: откуда ж он по именам знает? Одно слово – русский царь… Беда только, что царица у нас – немка.

Задули свечку, и почти тотчас в блиндаже раздался солдатский храп. Миша лежал на нарах, укрывшись еще не ношенной шинелью, и думал, что вот и ему однажды случится так, лицом к лицу, встретиться с государем. Он будет стоять в строю, уже наверняка с Георгием на груди, а государь, проходя мимо, остановится именно перед ним и скажет:

– Ну что, солдат мой Миша, как тебе служится? Всем ли доволен?

Миша приложит руку к фуражке и скажет:

– Так точно, ваше царское величество, премного благодарен!

Государь же улыбнется своему славному солдату и пойдет дальше. А больше ему, Мише, ничего и не надо.

Ночью стали бить колокола на высокой каменной колокольне Никольского собора в Мишином селе. Он любил колокольный звон. Звон означал праздник, весь народ валил в храм, и, конечно, вместе со всеми Миша, с мамой, папой, дедушкой, братьями и сестрами. Служба была долгой, но зато народ, одетый по-праздничному, выглядел так радостно, что радостно становилось и у Миши на душе. Но что за странный звон? Это не праздник. Уж не набат ли? Пожар?

– Вставай, парень, вставай, немцы. – Кто-то сильно тряс Мишу за плечо.

Он открыл глаза. Колоколов не было – это в орудийные гильзы, подвешенные, как гонги, изо всех сил колотили часовые. Солдаты, товарищи, слезали с нар, натягивали гимнастерки, хватали стоявшие при входе винтовки и выбегали наружу, в окоп. Миша тоже соскочил. Было по-утреннему промозгло.

– Ботинки-то надень, – услышал он сзади спокойный голос Федора Осиповича, – немец не уйдет никуда от тебя.

Миша спохватился и стал наскоро наматывать портянки.

Рассвет только занимался. Стрелки Землянского полка занимали свои места в окопе. Справа были позиции пулеметного взвода. Расчеты выкатывали из укрытий пулеметы, вторые номера тащили коробки с патронами и распрямляли ленты. Чуть дальше ставили траншейные пушки. Со стороны немцев в утреннем тумане ползли клубы зеленого дыма. Потом загрохотало, и вокруг начали рваться снаряды. Солдаты разом повалились вниз и присели на дно окопа.

– Что, страшно, – похлопал Мишу по плечу оказавшийся рядом Федор Осипович, – ничего, в первый раз всем страшно. А мне-то как страшно было, знаешь? У-у-у. Не трусь! В окопе нас не достанут. Главное – голову не высовывай. А как пушки стрелять кончат и немцы пойдут, так мы встанем и дадим им на орехи.

По окопу, пригибаясь, пробежал поручик Альбов. Он несколько раз останавливался, поднимал голову и смотрел в сторону приближающегося с немецкой стороны дыма.

– Ишь, ваше благородие, какую немцы дымовую маскировку пустили, – сказал, обращаясь к поручику, Федор Осипович.

– Думаешь, Федор, дымовая маскировка это? – мрачно спросил поручик. – Хорошо бы…

Он сел на дно окопа и задумчиво потер подбородок. Тут его взгляд остановился на Мише.

– Как вас зовут? – От волнения с Альбова слетела его строгая офицерская маска и обнажила недавнего студента петроградского Технологического института из профессорской семьи. – Извините, забыл.

– Миша… Михаил Долгоногов, рядовой, ваше благородие, – оторопел Миша.

– Вот что, – собрался поручик, – ноги в руки, беги на Заречный форт. Доложишь: немцы пустили газы. Опишешь, как выглядит: облако зеленое. Пусть скажут, что делать. Да смотри, наверх не вылезай. По ходам сообщения только беги, понял? Ну, живо!

Миша кивнул и побежал исполнять приказ.

– Боюсь, Федор, не маскировка это, – сказал поручик, облокотившись спиной о деревянную опалубку окопа, – это газы.

– И что, ваше благородие, делать? – спокойно спросил старый солдат.

– Ничего. Ждать. Молиться. Отдать приказ оставить окопы я не могу.

– Ну, стало быть, ваше благородие, будем ждать. Авось не газ. А хоть бы и так – ладно, что мальца уберегли.

Две недели немцы готовили газовую атаку, терпеливо выжидая благоприятного ветра. В 4 утра 6 августа из нескольких тысяч баллонов, собранных в 30 вытянутых по фронту против сосненской позиции газобаллонных батареях, они пустили смесь хлора с бромом.

Газ медленно ядовито-зеленым облаком полз к русским позициям. Он был тяжелым, забивался во все щели, спускался в окопы и блиндажи, ходы сообщения, и нигде нельзя было от него укрыться. Листья желтели, съеживались и падали с деревьев, трава выцветала и жухла, как будто сам Люцифер шел в клубах этого зеленого дыма. Кожа слезала с людей в тех местах, где коснулся ее газ. Попав в горло, он разлагался и превращался в соляную кислоту. Кислота разъедала глотку и легкие. Вены у отравленных вздувались, их лица синели, горло сжималось так, что невозможно было дышать, конвульсии били тело, и опорожнялся кишечник.

Вслед за зеленым облаком пошли солдаты германского ландвера. В противогазах, с винтовкой в одной руке и дубинкой, утыканной гвоздями, чтобы добивать не полностью удушенных и не тратить на них патроны, в другой, они двинулись на окопы сосненской позиции.

Напрасна была в этот раз их немецкая расчетливость – не пришлось бы в любом случае тратить патроны, потому что не было никого живого в окопах. Со страшными смертными гримасами лежали, глядя мертвыми глазами на шедших по ним живых немцев, русские солдаты. Беспомощно сжимал револьвер поручик Альбов, откинув навзничь голову, с кровавой пеной на бездвижных синих губах, и, словно закрывая своего командира от пуль, упал на него сверху Федор Осипович, уткнув лицо в землю и не боясь уже испачкать ею свою растрепанную бороду.

Словно в почтении к ним, подло, не по-солдатски убитым, замерла природа – только немцы, нарочно наступая на мертвых, хрустели их ребрами, и едва слышно пузырился, съедая кожу и мясо, превратившийся в кислоту хлор. Потом, когда все кончилось, на старом кладбище за Центральным фортом вырыли могилы, и похоронные команды приехали, чтобы забрать защитников сосненской позиции, старый генерал Бржозовский, без фуражки, стоял над окопом с мертвыми телами русских солдат, и сердце его протыкали тонкие и длинные, как спицы, иглы жалости: мучительно, безысходно жаль было не потому, что погибли, а потому, что так и не увидели они врага и не смогли встретить его своими пулями.

А газ, на ходу рассеиваясь, полз дальше – на Заречный форт и, через Бобр, на Центральный и Шведский форты крепости. Там уже поняли, что произошло, и приказано было гарнизону укрыться в казематах, заткнув все щели дверей и окон мокрыми тряпками.

Когда дошли немецкие цепи до железнодорожного моста, с потерей которого обнажились бы все подступы к крепости, из окопов у Заречного форта поднялись остатки 13-й роты Землянского полка. Не более 40 человек, двинулись вдоль железнодорожной насыпи против германцев.

Химические ожоги разъедали их лица и руки, кожа отслаивалась, обнажая черное, обожженное кислотой мясо. Сквозь тряпки, которыми они обматывали рты, сочилась кровь. Иные были без тряпок, останавливались, кашляли, и запекшиеся сгустки вместе с кусочками легких вылетали на гимнастерки, падали на черную, еще утром свежую, а теперь увядшую мертвую траву. Но, откашлявшись, догоняли ушедшую вперед цепь и занимали свое в ней место.

– В штыки! – кричал, хрипя, шедший перед строем прапорщик с шашкой в руке. – В штыки, братцы! Держать строй!

Он не оборачивался, чтобы посмотреть, идут ли за ним еще его солдаты. Они не могли не идти. Но даже если и нет – что это изменит? Он что, остановится?

– В штыки! Ура! – Кровь хлынула из его рта.

За спиной раздалось «ура». Рота шла за своим командиром.

В цепи, вместе со всеми, с винтовкой наперевес шел Миша Долгоногов. Немецкий газ догнал его, когда он добежал до окопов перед Заречным фортом. Там залез в блиндаж и вместе с другими солдатами, подоткнув под дверь смоченные гимнастерки, они переждали, пока пройдет волна уже начавшего терять свою смертоносную концентрацию хлора.

Мише рвало горло, и что-то страшное происходило со щекой. Он не видел, что именно, только чувствовал, будто ее придавили раскаленным прутом, каким клеймят скотину. Хотелось кашлять, но это еще больнее, и он изо всех сил сдерживал позывы. Проще всего было лечь и умереть, даже не бежать, потому что боль все равно не отпустит. Он бы лег и умер, но рядом, слева и справа, шли товарищи и хрипло, через кровь кричали «Ура». Не было сил думать, а идти силы были, он шел и кричал вместе со всеми.

Перед мостом они встретили немцев.

– Вперед, братцы, – прохрипел прапорщик. Он взмахнул шашкой, вдохнул отравленный воздух, соляная кислота потекла по его горлу в легкие и забулькала в них. Дышать было уже невозможно, но еще можно бежать. Цепь побежала вперед.

– Die Toten, – пронеслось по немецким рядам, – die Toten kommen!

Мертвые русские шли на живых немцев.

На фортах крепости Осовец те, кто мог ходить, вставали к орудиям. Кровоточащими пальцами соскребали они с медных ручек колес наводки и капсюлей снарядов толстый зеленый слой окиси хлора. И командиры сквозь сочившиеся кровью тряпки на лицах кричали наводчикам координаты заранее пристрелянной на случай вражеского прорыва линии окопов сосненской позиции.

Немцы могли давить мертвых ногами, но не умели воевать с ними. Они остановились, неуверенно постояли на месте, глядя сквозь стекла противогазов на приближающуюся цепь 13-й роты Землянского полка, и повернули назад. Огненный вал крепостной артиллерии накрыл бегущий ландвер. Немцы уперлись в русские проволочные заграждения, которые так легко прошли в начале атаки. Они останавливались, толпились перед узкими проходами, проделанными ими с утра, снаряды врезались в их скученные ряды, раскидывая в разные стороны ошметки тел и обрывки формы, головы в бесполезных противогазах, руки, ноги, внутренности, они падали на колючую проволоку, цеплялись за нее и повисали на всеобщее обозрение, как товар в мясной лавке. Командиры орудий на фортах кричали «огонь», а вместо слов издавали только кровавый хрип, но расчетам и этого было достаточно, и пушки один за другим выбрасывали снаряды, оседая на противооткатах, а латунные гильзы со звоном, дымясь, падали на бетонный пол.

XII

* * *

Паровоз надземной железной дороги остановился у остановки «Пантелеймоновский мост», где начиналась шедшая к Спасо-Преображенскому собору Пантелеймоновская улица. Когда все пассажиры вышли на висящую над Фонтанкой на клепаных опорах эстакады стальную платформу, а кто хотел сесть – сели, он дал пронзительный гудок и сорвался с места, понесся в сторону Невского и дальше, к вокзалам западных железных дорог. В клубах его замерзающего на лету пара и дыма потонула вся набережная, скрылся Инженерный замок, и только шпиль его Михайловской церкви спасся, вырвался наверх, в свободный, чистый воздух между городом и небом.

Полковник жандармского корпуса Михаил Степанович Комиссаров, спрятавшись от ветра в поднятый воротник, спустился по крашенной зеленой краской с подтеками винтовой лестнице на левый берег Фонтанки, к трехэтажному зданию Петербургского охранного отделения. По привычке, хотя нужды в конспирации теперь уже не было, он пошел не к его подъезду, а прямо по Пантелеймоновской, и там, где она у Гангутской церкви ломала свою линейность, свернул в большой дом с курдонером[21], перекрытым высокой аркой. Дворник, дежуривший у ворот, покосился на него, но, узнав в лицо, лениво пропустил. Это был один из многочисленных запасных входов в Охранное отделение, которым пользовались его чины, не желавшие быть узнанными, но и не нуждавшиеся во встречах на конспиративных квартирах.

Через обычную для Петрограда систему проходных дворов Комиссаров прошел насквозь весь квартал и вышел к Охранному отделению. Он зашел с черного хода, и двое жандармов с 2,5-линейными винтовками вытянулись, отдав ему честь. Комиссаров небрежно махнул им рукой. Через главный зал, где в это время проходила тренировка отряда филеров[22] – человек двадцать в одежде всех сословий расселись вдоль стен и смотрели, как в центре двое пытались вытащить у третьего, изображавшего праздного гуляку, бумажник, – он прошел к следующей лестнице, ведущей на третий этаж, в кабинет начальника отделения Петра Ивановича Рачковского. Рачковский ждал его.

Начальник петроградского Охранного отделения Петр Иванович Рачковский был пухлым и необыкновенно бодрым, несмотря на возраст, человеком. Свою карьеру он начал еще в царствование Александра II; как и большинство его коллег, был революционером, после ареста предложившим свои услуги полиции. Подозревали, что он причастен к убийству министра внутренних дел фон Плеве, организованному его агентом Азефом. Обвинения против Рачковского выдвигали охотник на провокаторов Владимир Бурцев и начальник департамента полиции Лопухин, предавший гласности имена известных ему сотрудников среди террористов. Но прямых доказательств не было, и в 1919 году Рачковский возглавил петроградское Охранное отделение. Перемещение людей вверх и вниз по карьерной лестнице в этом ведомстве всегда происходило по своим внутренним законам, не сообразуясь с общепринятой логикой и моралью.

Рачковский сидел за резным письменным деревянным столом, уставленным телефонами и заложенным бумагами. В углу стола, ближе к входу, стоял небольшой прибор, похожий одновременно на перегонный куб своей колбой с красной жидкостью и змеевиком и на фонограф – направленной на посетителей граммофонной трубой, валиком и шестеренками. Об его назначении никто Рачковского не спрашивал, а Рачковский никому не говорил, но Комиссаров знал, что это – фобограф, прибор для измерения страха и ненависти. Такие в количестве нескольких десятков штук были сделаны по заказу полиции военно-евгенической лабораторией в подземельях Новой Голландии. Считалось и было подтверждено экспериментальным путем, что перед совершением задуманного убийства будущий убийца, как бы хладнокровен он ни был, переживает одновременный всплеск чувств страха и ненависти. Прибор, который, как собака, умел почувствовать их запах, выделяющийся из тела, предупреждал об этом хозяина, и у Рачковского было несколько секунд, чтобы успеть нажатием электрической кнопки под столом вызвать охрану или, в крайнем случае, выстрелить первым. Поэтому, подумал как-то с усмешкой Комиссаров, если у него когда-нибудь возникнет нужда убить Рачковского, он предварительно накурится опиумом – это собьет фобограф с толку.

– Вы, Михаил Степанович, – сказал Рачковский, отрывая взгляд от бумаг, – знаете, кому подчиняется Сводный отряд полицейских цеппелинов города Петрограда?

– Я полагаю, градоначальству, – сказал Комиссаров.

– Все полагают, – проворчал Рачковский, – все полагают, и никто не проверяет. А я решил проверить, и что бы вы думали? Год назад по предписанию министра внутренних дел он был, оставаясь в ведении градоначальства, передан в оперативное подчинение Главному артиллерийскому управлению. Для совершенствования системы управления и постановки различных экспериментов. А вот это – список личного состава Сводного отряда. Благоволите полюбопытствовать.

Рачковский взял со стола листок и протянул Комиссарову. Обычный список личного состава. Имя, фамилия, звание, номер экипажа и должность в нем, год и место рождения. В каждой строчке уже другой рукой и другими чернилами был нарисован крест и стояла дата, совсем недавняя.

– Они что, все умерли? – усмехнулся, возвращая список, Комиссаров.

– Именно, – мрачно сказал Рачковский, – и не вижу, что тут смешного. Я затребовал список личного состава и отдал его в наш электромагнитный адресный стол. Эти крестики уже там поставили. Погибли совсем недавно в Маньчжурии и на Балканах.

– И кто же на самом деле управляет цеппелинами?

– Понятия не имею, – сказал, раздражаясь, Рачковский, – ГАУ получило Сводный отряд в свое управление, поменяло личный состав всех экипажей, а на кого – мы не знаем! Потому что нам подсовывают какие-то мертвые души. Это что, заговор? В кого будут стрелять эти неизвестные нам люди, летающие над Петроградом, завтра?

Комиссаров кивнул. Меньше всего на свете, думал он, Рачковского заботит, в кого будут стрелять цеппелины. Единственное, что действительно беспокоит начальника Охранного отделения, что стрелять они будут по приказу ГАУ, а не по его. Как собака, ревниво охраняющая свою кость, Рачковский вцеплялся в шею любого, кого заподозрит в посягательстве на свои полномочия.

– Складывающаяся ситуация, Михаил Степанович, представляется мне ненормальной, – сказал, поднимаясь из-за стола, Рачковский. Он заложил руки за спину и принялся расхаживать по кабинету, – более того: недопустимой. Вместо того чтобы заниматься своими военными делами, Главное артиллерийское управление сначала забрало в свое бесконтрольное пользование всю военную промышленность, а теперь, фактически, царствует и над Петроградом. И если первое меня не касается, то второе – относится до нас с вами напрямую. К сожалению, великий князь Сергей, которому подчинено Главное артиллерийское управление, пользуется большой любовью государя, и нам нужны очень веские доказательства того, что его дела предосудительны.

– Ну… – протянул Комиссаров. – Дело Питирима? Или это слишком большой козырь, чтобы тратить его в этой игре?

– Я думал про Питирима, – сказал Рачковский, – нет, это не слишком большой козырь. Тем более – почему тратить? Но что мы хотим от Питирима?

– Как мне известно, Питирим находится в очень, скажем так, близких коммерческих отношениях неофициального характера с Маниковским. Он либо знает, либо, понуждаемый нами, сможет узнать, кто управляет цеппелинами. И, понуждаемый нами, расскажет об этом государю.

– А кто управляет цеппелинами?

– Я не знаю наверное, ваше высокоблагородие, но подозреваю, что те, кто ими управляет, не могут быть отнесены к числу благонадежных подданных государя. Я, как вам известно, в Германскую войну служил по военному ведомству. Так вот, еще до подписания мира наша контрразведка организовала несколько трофейных команд, которые должны были захватить немецкие военные лаборатории раньше англичан. Одну из этих групп направлял лично великий князь Сергей Михайлович – ей указывалось найти нечто, поднятое немцами при раскопках Вавилона и привезенное ими в Германию. Это какая-то машина, а также многочисленные клинописные таблички – вроде инструкции к ней. Она дает возможность оживлять мертвых людей посредством вставленных в них заводных механизмов и управлять ими – но это все, что я знаю. Машину нашли где-то во Франции, на занятой немцами территории. Она была погружена в поезд и отправлена в Петроград. Однако до России поезд не дошел, так как случайно был разбомблен с нашего же цеппелина. На место срочно выехала делегация из ГАУ вместе с ротой своих солдат, они долго ковырялись в остатках поезда, но все было уничтожено. Так, по крайней мере, указано в официальном рапорте. Хотя по имеющимся у меня сведениям ничего уничтожено не было, и вообще никакой цеппелин там не летал. Просто Сергей Михайлович решил получить машину в свое личное пользование. И получил. Устройство было тайно доставлено в Петроград и помещено в лаборатории ГАУ в Новой Голландии. Так что, полагаю, предъявленный вам список личного состава – настоящий. Солдаты, которые управляют цеппелинами, хотя и присягали государю, но смертью своей от присяги были освобождены. И теперь подчиняются только великому князю.

Из рапортов железнодорожной жандармерии Рачковский знал, что военно-евгеническая лаборатория Новой Голландии каждый месяц получает до десяти вагонов с замороженными телами погибших на фронте. Но не уделял этому никакого внимания, полагая, что тела нужны для экспериментов. Теперь в его голове сложились два кусочка будущей мозаики – дела о государственной измене в Главном артиллерийском управлении.

– Хорошо, – начальник Охранного отделения погладил усы, – пусть Питирим все узнает, а потом сам же государю и доложит. Не посвящайте его в подробности – чем больше он выведает самостоятельно, тем лучше. К тому же, если он и так уже все знает, мы не должны показывать ему свою слабую осведомленность. Скажите, что силами Древнего Вавилона Сергей с Маниковским оживляют мертвых и ставят себе на службу. Сейчас у великого князя плохи дела: наступает время погашения векселей по Путиловскому заводу, потом по Обуховскому, а денег нет. Он придумал какую-то программу вооружений, на которую просит более 250 миллионов ассигнования. В Министерстве финансов ему отказали, он, я знаю, ходил к государю, но, кажется, пока ничего не добился. Это очень подходящее время, чтобы нанести удар, и нельзя его упускать.

Комиссаров кивнул. Он был сухощав и жилист, с голым лысым черепом и глубоко посаженными глазами. Полная противоположность Рачковскому, которому не стоило особого труда показаться милым добродушным увальнем. Они и роли исполняли соответствующие. Рачковский отдавал приказания и сам всегда ходил с чистыми руками. Комиссаров исполнял. Но у него было одно важное преимущество. Чем больше он исполнял, тем в большую зависимость от него попадал Рачковский. Однажды ему будет выставлен счет за оказанные услуги.

– И по поводу текущих дел… – осторожно сказал Комиссаров.

– Да, говорите. – Начальник Охранного отделения был явно доволен исходом разговора и заметно повеселел.

– Конкретно – покушений на великого князя Олега Константиновича…

– Ах да, очень неприятная для меня история, – Рачковский как будто оправдывался, – я вообще не люблю ввязываться в такие дела, но тут такая просьба…

– Покушения – их было два – не удались.

– Как? Не может быть?! Что, оба? – Рачковский побледнел. – Они не могли не удасться! Вы понимаете, что вы говорите?

– Судя по тому, что я понял из ваших слов относительно этой просьбы, – сказал Комиссаров, – там сами не были уверены, хотят они этого или нет. И, наверное, в глубине души не хотели, но обстоятельства…

– Ну да, – протянул Рачковский, – да, все так, но приказ-то был вполне однозначный.

– Так а кто говорит, что мы не исполнили приказ? – вскинул брови Комиссаров. – Исполнили. Во всех подробностях газеты опубликуют. Но – неудачно. Вероятно, это перст Божий. Спасает князя Олега для великих дел и службы своему государю. Там же верят в персты.

Рачковский внимательно посмотрел на Комиссарова. Это действительно был самый лучший исход из неприятной ситуации, в которую было поставлено Охранное отделение. Но… кто дал право Комиссарову трактовать приказы по собственному усмотрению? И какому господину он служит теперь?

Полковник, видимо, все понял, и фобограф еле заметно заскрипел, почувствовав тот страх, который пробежал по его телу. Рачковский, конечно, услышал его.

– Нет, вы не подумайте, Петр Иванович, это тот редкий случай, когда действительно перст. Потому что мы в самом деле выполняли приказ со всей добросовестностью.

Рачковский забарабанил пальцами по столу.

– Что ж, Михаил Степанович, вы правы. Это и впрямь перст, и перст очень подходящий. Пусть все будет как вы сказали – и в газетах обязательно напишут. А где, кстати, князь?

– Князь где-то прячется. Думаю, найти его – вопрос нескольких дней.

– Да, надо обязательно найти и взять под охрану, чтобы защитить его дорогую для каждого русского верноподданного жизнь. Я полагаю, Михаил Степанович, что на князя покушались люди из Главного артиллерийского управления. Надо обязательно донести до него эту мысль. Пусть он, со своей стороны, проведет расследование этого случая. И, если нам повезет, сообщит о своих выводах государю. Возможно, к делу удастся подключить и генерала Алексеева – они ведь, кажется, друзья? В любом случае, полагаю, если кто-то еще направит свои усилия на разоблачение потаенной деятельности Сергея и Маниковского, это будет нелишним.

– Вы, как всегда, правы, Петр Иванович.

– И, кстати, Михаил Степанович: каким способом штаб отряда цеппелинов был поставлен в известность о том, что силами наших агентов будет проводиться эта… операция?

– Обыкновенным в таких случаях порядком. В штаб дается шифрованная телефонограмма с предписанием остановить патрулирование в определенном месте на определенное время.

– Она не заносится ни в какие ведомости?

– Она не должна заноситься.

– Хорошо, – вздохнул Рачковский, – озаботьтесь судьбой князя, Михаил Степанович.

– Всенепременно, – кивнул Комиссаров.

XIII

* * *

Подполковник Олег Романов и увечный ударник Семен Петренко шли по Сампсониевской набережной мимо Механического завода Нобеля. Над ними по эстакаде то в одну, то в другую сторону проносились паровики, отвозившие своих пассажиров в рестораны на Острова и обратно, в теплые квартиры. Надя так любила Острова. Летом публика, повинуясь великосветской моде, собиралась на елагинской стрелке провожать в Финский залив, за Кронштадт, солнце. Но Надя брала князя за руку и вела от публики прочь, в заросшую часть старинного парка, они садились на землю, прислонившись спинами к дереву, и молча сидели, наслаждаясь присутствием друг друга. Иногда она протягивала руку, он подставлял голову, и Надя своими длинными пальцами лохматила его короткие мягкие волосы. Тогда было тепло, сама земля была теплой.

Ветер безумствовал над Невой, князь кутался в свою утепленную шинель и натягивал на лицо обмотанные вокруг шеи концы солдатского башлыка. Инвалид в легкой, изношенной шинели не чувствовал холода – сердцу в его искалеченном теле хватало мощности, чтобы гонять кровь по обрубку туловища, не тратясь на обогрев отрезанных рук и ног.

На том берегу, в казармах лейб-гвардии гренадерского полка играл горн.

– Я до войны жил за Нарвской заставой, – рассказывал ударник, – у меня были свои руки и ноги, я работал на Путиловском заводе. Снимал угол в Крыловом переулке, в деревянном бараке, у Егора, рабочего с нашего завода, и его жены. Прямо перед нашим домом Таракановка текла, летом из нее городовые баграми мертвецов вылавливали. А у меня, знаешь, занавеска такая была, за которой кровать стояла, – зеленая в белый горошек, я ей от всего мира отгораживался. Под кроватью сундук стоял, в нем сапоги новые. Думал, на свадьбу. Лежал я ночью за занавеской и мечтал, что вот женюсь – жену приведу, будем вместе с ней за занавеской зеленой в горошек жить.

– А что не женился?

– А повезло. Была одна, да дура – не хотела за занавеску. Ты, говорила, сначала комнату заведи – тогда и в жены меня получишь.

– Почему повезло?

– Ну завел бы я комнату, потом жену, потом детишек – так бы и покатился.

– Покатился?

– Ну покатился, как и все. Мечтал бы мастером стать. И стал бы. Деньги б были – я каждый вечер с завода – в кабак, потом домой, дома жена пилит. Так всю жизнь, а потом сдохнуть. А потом я в полицию попал, в Охранное отделение, прямиком к полковнику Зубатову. Слыхал небось?

Князь, конечно, знал о полковнике Зубатове. О нем знала вся Россия. Сам из революционеров, пошедший на службу в охранку, он был создателем полицейского социализма: рабочих обществ, члены которых отказывались от политической борьбы взамен экономических требований. На деньги Министерства внутренних дел они открывали клубы, чайные, библиотеки, создавали кассы взаимопомощи и вступали в переговоры с управляющими заводов об облегчении условий труда и повышении зарплаты. Из «зубатовцев» был и священник петербургской пересыльной тюрьмы Георгий Гапон, руководитель «Общества русских фабрично-заводских рабочих», члены которого вышли на улицы 9 января.

– А как в полицию попал?

Цеппелин скользнул по ним из облаков лучом прожектора.

– А, ну был у нас парнишка один – Гришка, он брошюрки разные приносил – про то, чтоб восьмичасовой рабочий день сделать, чтобы страховые кассы, пенсион. Про забастовки. Я читал, конечно, так, от скуки. Потому что вранье это все. А как-то раз шел домой пьяным да с городовым поспорил. Ну он меня в участок, а там брошюрки эти нашли. Все, говорят, каторга тебе будет. Потом отвели меня к жандармскому офицеру. Он вежливый такой, на «вы». Что же это, говорит, бунт хотите устроить? На царя пойти? А я говорю: нет, ваше высокородие, не хочу. Он удивился так: ну раз не хочешь, тогда говори – кто книжки тебе дал.

– И ты сказал?

– А почему б не сказать? Ведь книжки-то эти – их разве для нашего счастья пишут? Вот что такое, скажи, восьмичасовой рабочий день? Зачем? Только два дополнительных часа в кабаке просидеть да вина больше выпить – вот что это такое. Или пенсион – дальше кабака его все равно не унесешь. Как думаешь, кто такие книжки пишет? Я вот думаю – сами кабатчики и пишут.

Ударник посмотрел на князя. Тот пожал плечами.

– Только была одна книжка среди них всех, которая мне нравилась. Там про новую жизнь писали. Не про то, чтобы пенсион или медицинское обслуживание, а про другое. Как на заводе работа закончилась – все строятся и в клуб идут, образованность свою повышать. Там ученый перед ними выступает, о строении мира рассказывает. Сегодня – в клуб, а завтра – в футбол играть, или на танцы, или на аэроплане кататься. И никаких кабаков. И живут все вместе, в одной комнате много народа, и чтобы без занавесок, чтоб каждый друг друга видел. Потому что, если занавеска – всякий о своем будет думать, и общей жизни не получится. А тут главное – чтобы общая жизнь была, понимаешь? Коммуной это называется. Иначе – у каждого свое горе и кабак. И для этого же бабы у всех общие и дети тоже. Чтоб печалей не было. Чтоб не думал никто – вот, у меня плохая баба, а у соседа – хорошая. И я вот жандарму этому так все и рассказал.

– А он что?

– А он слушал примерно как ты, потом говорит: я вас к начальнику моему отведу. А начальник у него – Зубатов. Вот привели меня к Зубатову. Невысокий такой, с усами – на мастера из цеха похож, только что с галстуком. Четыре телефона на столе стояли. И говорит он: я сам раньше тоже социалистом был, но потом понял – нет никакого противоречия между государем и рабочими, его анархисты специально выдумывают, чтобы вашими руками царя свергнуть. Я отвечаю: нет мне никакого дела ни до анархистов, ни до царя – я новую жизнь хочу построить. И рассказываю, что в книжке этой прочитал. Он внимательно слушал, кивал даже, потом сказал: тут или ты хочешь весь этот новый мир завтра же построить, тогда надо на царя идти, все государство переворачивать. Это, говорит, кровь на десятки лет. А я предлагаю вот с чего начать: отбери сам рабочих, которые захотят в твоем мире жить, а я помогу его устроить. Как бы опыт такой поставим. И если опыт твой и вправду таким хорошим будет, все остальные так же, как ваше общество, жить захотят. Тогда я царю доклад напишу, что рабочие хотят от пьянства отойти и духовной жизнью жить, а надо для этого то-то и то-то. И пример, говорит, ваш приведу.

– И что же – нашел ты себе единомышленников?

Семен поморщился.

– Ну нашел, да. Казарму нам отдельную дали и клуб, куда после работы ходить. Но все рабочие с женами, и каждый – за своей занавеской. Я их уговаривал, ругаться начал, они ни в какую. Нельзя, говорят, без занавесок с женами, не по-христиански это.

– Так ведь по-твоему выходит, что с женами вообще нельзя? – перебил князь.

– Ну да, нельзя, – согласился ударник, – я как раз и подумал, что в женах – вся беда. Ну, думаю, эти – материал конченый, надо других набирать, холостые чтоб. А тут как раз 9 января.

– Ты ходил?

– Нет. Тут, видишь, у Зубатова я как бы отдельно был со своим новым миром. А ходили те, которые за восьмичасовой рабочий день и пенсион. Я через несколько дней после к нему приехал, говорю: как же так? А он сидит у себя, лицо исхудавшее такое, синее, как будто с того самого дня не ел и не спал. Обманули, говорит, царя, неверно ему все поднесли, а он испугался, уехал в Царское, казаков вместо себя к народу отправил. А ты – это он мне говорит – в казарму свою, где новый мир строишь, больше не ходи – туда придет полиция и арестует всех как анархистов. Отрасти усы себе, чтоб не узнали, и иди на завод в другой конец города какой-нибудь устройся. И ко мне больше не ходи, про мир свой забудь. Дал он мне новый паспорт, 100 рублей денег подъемных и спровадил.

– И ты ушел?

– Ушел… на пороге только обернулся, говорю: как же это, ваше высокородие, обходитесь со мной как с шалавой. Вот тебе 100 рублей за работу, и поди с глаз моих прочь. Выходит, не был вам нужен новый мир? А он так головой мотнул. Ступай, Клим, – это, значит, мое настоящее имя, – 300 человек лежат изрублены и прострелены, не будет у нас никакого нового мира. И, знаешь, заплакал. Я его тогда простил и ушел. Ну пить стал, это само собой. Так до 14-го года прокантовался, а потом война. Добровольцем пошел, с первого дня. Потом ранил меня немец, руки-ноги поотрубал, потом…

Ударник запнулся и искоса глянул на князя.

– Что потом?

– Что потом? – задумчиво переспросил он. – А сам не понимаешь разве?

– То, что ты говорил про сестру милосердия?

– И сестра, да, – с готовностью согласился Семен, – коротко говоря, из лазарета я вышел с полной верой в превосходство машин над человеком.

По Сампсониевской набережной они дошли до угла Батальонного переулка.

– Мне туда, – указал инвалид направо, – пойдешь со мной?

Романов с готовностью кивнул.

– Ну что ж, пойдем, посмотришь, как мы живем, – ухмыльнулся ударник.

Вдоль тюремного вида красных корпусов Сампсониевской мануфактуры, смотревших на них сверху вниз своими мутными, из непрозрачного стекла окнами, они пошли по узкому Батальонному переулку. Слуховая раковина над одним из заводских корпусов вертелась, выискивая среди гула моторов своих цеппелинов гул вражеского. Значит, какой-нибудь усатый унтер дремал в будке под ней. Этот унтер, если еще не околел от холода, да беснующийся ветер – вот и все живое, что встретилось им.

Ударник затянул солдатскую песню:

Брала русская бригада

Галицкие поля,

И досталась мне награда:

Два железных костыля.

Из села мы трое вышли,

Трое первых на селе,

И остались в Перемышле

Двое гнить в сырой земле.

Я вернусь в село родное,

Дом срублю на стороне,

Ветер воет, ноги ноют —

Будто вновь они при мне.

Романов молчал, а ветер подвывал увечному воину.

За Сампсониевским Батальонный переулок превращался в Нейшлотский. Здесь уже была жизнь. По проспекту шли закутанные, как кули, люди, проехал, обдавая всех дымом, паровик со светящимися окнами теплых вагонов. Промаршировала, возвращаясь в свои казармы, заиндевелая рота лейб-гвардии Московского полка. В самом конце Нейшлотского стоял огромный доходный дом красного кирпича. Над его последним, мансардным этажом, как шпиль церковной колокольни, но без креста, в небо торчала восьмигранная заводская труба. Еще прежде, чем инвалид ткнул в него пальцем, князь понял, что им – туда.

Перед парадной Олег Константинович замешкался, сбивая снег с калош и очищая их о железную скобу, вбитую при входе. Инвалид в худых ботинках на немерзнущих ногах сразу зашел внутрь. Оказавшись у него за спиной, Романов быстро вытащил револьвер из кармана полушубка, который, возможно, ему пришлось бы снимать, и сунул за пояс под китель.

В доме были кровати, они стояли рядами в комнатах, выходивших в длинный коридор, как будто это был не дом, а больница. Все были заправлены одинаковыми серыми одеялами, и одинаковые деревянные тумбочки стояли у каждой. Было тепло и чисто, ничем не пахнул воздух, электрические лампы без абажуров свисали с высокого потолка, давая света гораздо больше, чем петроградское солнце.

За замазанными белым окнами на Финляндской чугунке гудели паровозы. Там, в метели и холоде, продолжалась жизнь Петрограда. Здесь, в этом доме, в тепле и стерильной чистоте, было так пусто, что дыхание отзывалось эхом от гладких, крашенных зеленой масляной краской стен, и как можно быстрее нужно было уходить отсюда обратно к людям.

Ни души, и только в одной комнате князь увидел человека. Тот выдвинул из-под своей кровати деревянный, окованный железом в сеточку сундук и перебирал в нем вещи, выкладывая их на пол: фотографические карточки, новый картуз и сапоги, скрученный отрез ткани, серебряная чарка и табакерка.

– Что ты, Петр, хлам свой перед всем народом выложил? Не стыдно, – усмехнулся Петренко, – а тряпку зачем купил? Бабе в деревню? Да не ждет тебя баба-то твоя уже давно, с другим гуляет, а ты… эх, лапоть.

Человек вздрогнул, как будто не слышал шагов инвалида и Романова, виновато заморгал и стал сгребать вещи обратно.

– Зачем ты так? – спросил Олег Константинович, когда они прошли. – Ведь в этом сундуке – вся его жизнь.

– Вот то-то и оно, – инвалид остановился и повернулся, – вот то-то и оно, что жизнь. А что это за жизнь? Картуз да открытки французские? Да ткани отрез, который он уже пятый год бережет для какой-то своей деревенской клуши, давно его забывшей. Это что, жизнь? Такой должна быть жизнь человека, а? В этом она должна состоять?

Князь пожал плечами.

– Что плечами пожимаешь? – спокойно продолжал инвалид. – Добренький? Хочешь, чтобы он так ничтожную жизнь свою и прожил? Обидеть боишься? А я – не боюсь! Я из него человека хочу сделать, понимаешь?

– Человека – это как? – спросил князь.

– А машину, вот как!

Он по-солдатски, на каблуках повернулся и пошел дальше.

Сундуки, как теперь заметил Романов, стояли под каждой кроватью.

Коридор заканчивался лестницей наверх и большой дверью с табличкой «Чайная». Семен вошел в нее. Князь ожидал увидеть один длинный стол, как в монастырской трапезной, но чайная походила на обычную кухмистерскую. За небольшими столиками сидели по двое-трое мужчин, одетых как рабочие: в пиджаках и заправленных в сапоги брюках. Некоторые читали, но большинство, наклонившись над столами, о чем-то спорили друг с другом. На столах перед ними стояли чашки, которые они наполняли из больших самоваров по углам чайной.

– Вот, – Петренко не без гордости широко махнул рукой, показывая Романову своих последователей, – видишь?! Там они что? В кабак, да морды друг другу бить, да баб своих тымкать. Ну, по воскресеньям – в церковь. Вот и вся жизнь. А тут видишь – культура! Сейчас только лекция у них была, учитель из гимназии приходил. А теперь обсуждают, сами свои мысли думают.

Сидевшие за одним из столов, увидев инвалида, закивали ему.

– Семен Наумыч, – позвал один, – рассуди нас, будь так любезен.

– Чего тебе, Федор Ильич? – Инвалид подошел к столу.

– Вот у нас тут спор вышел, – тот, кого инвалид назвал Федором Ильичом, кивнул на своего соседа по столу, – а вот коли мы все, ну, как ты говоришь, значит, машинам уподобимся – помирать мы будем или нет? И если будем, то потом чего?

– Помирать, – Петренко усмехнулся, – а что значит – помирать?

– Ну как что значит? – смутился Федор Ильич. – Известно, что значит: вот ты есть, а потом тебя нет.

– Ну если так вопрос ставить, так не помрешь, – усмехнулся Петренко, – если руки, ноги да хребет – железные, так что? Шестеренку поменял – и как новый. Тут другое важно. Вот, допустим, ты яблоки есть любишь. И тебе поп говорит: коли грехов не было, будешь жить в раю, яблоки дальше есть. А если не любишь ты яблоки – так что же, и рай тебе не рай?

– Ну, значит, сливы любишь или груши, – встрял в разговор собеседник Федора Ильича, – всяк человек что-нибудь да любит.

– О, – замахал указательным пальцем инвалид, – всяк человек что-нибудь да любит! А если ничего не любит, а? Есть ли для него рай?

Сидевшие за столом переглянулись.

– Коли нет у тебя желаний, так и смерти нет, – провозгласил Петренко. – Ведь жизнь – что? От одного желания к другому бежишь. Дни до получки считаешь. Или часы, чтобы работа закончилась и к бабе идти. К жизни привязываешься. Чем сильнее к ней привязан – тем сложнее отлепляться. А когда нет желаний – каждый день как предыдущий. И счет им теряешь. А как помрешь – так и не заметишь.

– А ради чего тогда жить? – тихо спросил стоявший сзади Романов.

– А ради того, чтобы не умирать, – ответил Петренко.

Инвалид наклонился над столом, взял один из стаканов и сдавил его. Секунду стальная кисть сжималась, а потом раздался хлопок – стакан лопнул, и стекла полетели в стороны. Чай потек по руке.

– Понял? – спросил инвалид.

– Понял, – тихо сказал сидевший за столом рабочий.

В полной тишине прошли они насквозь всю чайную и через маленькую дверь с закрашенной защелкой вышли на винтовую лестницу, ведущую в подвал.

Там огромная, похожая на локомотив машина с клепаным цилиндрическим корпусом, вращая маховиками, выкачивала газ из труб городской газовой сети и отправляла его наверх, в дом. Инвалид наклонился к манометру и, улыбнувшись, щелкнул по нему пальцем.

– Хорошо газок идет, – сказал он, – тепло будет.

– А кто ее крутит? – спросил Романов.

– Кого? – не понял инвалид. – Машину-то? Да никто. Сама крутится. От электричества.

– А почему в других домах такие не ставят?

Инвалид присел на вбетонированную в пол чугунную основу машины.

– Так ведь если их во всех домах поставишь – заводам газа не хватит. Года три назад, когда только придумали газом топить и по всему Питеру трубы пустили, его хватало. А как начали цеппелины делать, так весь газ на них и ушел. Давление в системе упало, пришлось такие насосы ставить. А там, – он махнул рукой в сторону Адмиралтейской части, – народ без газа совсем загоревал. В валенках спали, вечером лег, а утром не встал. Глядь – а он покойник уже. И тогда велено было им разрешить тоже в подвалах машины ставить, но такие, чтобы газ тянули не сильно, а стоил бы этот газ им дорого. Не то без цеппелинов империя останется. А ты что ж, не знал?

– Я после войны в Петрограде не был еще, – сказал Романов.

– Да, брат, Петроград теперь не узнать – машины всякие, электричество везде горит, кинематограф показывают. А еще – цеппелины полицейские. Тебе небось они тоже в диковинку?

– В диковинку, – признался Романов.

– Тут до цеппелинов дела были, – сказал инвалид, – ночью на улицу не выйди: сейчас к шпане на нож попадешь. Сам знаешь, сколько здесь всякой сволочи в революцию да после войны расплодилось. А теперь, видишь, порядок.

Он поднялся.

– Пойдем дальше.

Почти цепляя головой низкие кирпичные своды подвала, Романов пошел за инвалидом. У тяжелой металлической двери с резиновым уплотнителем, какие ставили во многих петроградских домах во время войны на случай немецкой газовой атаки, они остановились. Инвалид повернул круглую ручку, отодвигавшую засов, потянул на себя дверь и пустил Олега Константиновича внутрь.

Когда князь зашел, инвалид щелкнул выключателем и включил свет. Несколько столов с приборами – увеличительные стекла на штативах, тиски и зажимы на коленчатых соединениях, непонятные устройства с циферблатами и лампами на тонких высоких ножках стояли посреди комнаты. В самом конце была большая, похожая на камин плавильная печь. Ее кирпичная труба шла вдоль стены и уходила в потолок – вероятно, это она возвышалась над домом. Механические руки и ноги лежали на полках вдоль стен. Искусственные кости, оплетенные тонкими металлическими тросиками, которые хирурги прикрепляли к концам нервов, чтобы хозяин мог управлять своими стальными конечностями так же, как прежде управлял живыми. Маленькие, но сильные гидравлические поршни вместо мышц по приказу металлических нервов сгибали и разгибали стальные кости. Усилие им придавал через систему шестеренок пружинный механизм, который инвалид должен был заводить сам. Романову случалось видеть такие протезы прежде: Императорское общество призрения увечных воинов бралось поставить их всем, лишившимся за отечество рук или ног в Германскую войну. Но из-за нехватки средств удалось сделать только несколько сотен операций – наиболее достойным ветеранам, явившим особенную доблесть на поле брани. Так – железными руками и ногами вместо настоящих – государь наградил тех, кто принес ему славу и могущество. И это было хорошей наградой, потому что у многих после войны не было вообще никаких.

Кроме той двери, в которую он зашел, была еще одна. Романов толкнул ее. Комната за ней походила на хирургическую операционную залу. В середине ее, под лампами, стоял покрытый простыней стол, выложенный кафелем пол был с небольшим уклоном для слива воды, а вдоль стен – белые стеклянные шкафы с пузырьками. Латинские названия на этикетках ничего не говорили князю, но на каждой из них стоял штамп: «Имп-ский инст. экспер. мед-ны». Пахло хлоркой, формалином и прочими больничными запахами.

– Здесь люди будут превращаться в машины, – услышал он за спиной голос ударника, – в мастерской, которую ты только что видел, мы делаем им новые ноги и руки, а здесь будем пришивать.

– А кто будет пришивать? Ты?

– Зачем же? Доктора пришьют. Мы заплатим – они пришьют и не спросят.

– А откуда у тебя деньги?

– Дают.

– Полиция дает?

– Разные дают.

– И все они, – Романов кивнул наверх, – станут машинами?

– Все они ради этого пришли, но не все смогут. Мы будем делать им не только руки и ноги. Мы будем ставить им новые сердца, механические сердца, пускающие по венам химическую кровь, не дающую умереть ни одной клетке организма. Но новую душу дать не можем – они сами должны подготовить свою для того, чтобы стать машиной.

Романов внимательно посмотрел на ударника.

– И что же, есть доктора, которые умеют ставить людям механические сердца?

– Докторов, которые умеют, положим, нет, – так же пристально глядя на князя, сказал ударник, – но мы других научим. Не боги горшки обжигают.

– И многих людей ты превратил в машины?

– Пока ни один не готов. Но мы подождем. Время есть. А теперь пойдем наверх. Тут ты видел все, и больше смотреть нечего.

Они пошли наверх тем же путем, которым спустились, мимо урчащей газовой машины.

– И ты каждому встречному все это показываешь? – спросил князь. Он шел первым, подставив ударнику спину. Конечно, был риск, что его, увидевшего коммуну изнутри, теперь не выпустят отсюда живым. Он уже несколько минут обдумывал эту мысль и не мог найти ответа: зачем тогда вообще нужно было его сюда заманивать и все показывать. Поскольку ответа он не находил, значит, и вся логическая цепочка была неверной. Значит, его не убьют.

– Нет, не каждому встречному. Но тебе решил показать.

Олег Константинович удивленно посмотрел на ударника, но тот отвернулся, чтобы не отвечать. Они поднялись по лестнице и, пройдя через чайную, вышли в коридор.

– Погоди, – сказал вдруг ударник, – постой тут минутку.

Он вернулся обратно в залу. Романов огляделся по сторонам. Крашенные блестящей масляной краской стены, яркие, без пыли, лампочки, чистый пол, ничего лишнего и личного. В противоположной от входа в чайную стене была небольшая, ничем не примечательная дверь. Романов открыл ее: это была размером с клозет комнатка, освещенная стоявшей на полу лампой. С ее потолка спускалась веревочная, как для казней, петля, а в полу были створки, открывающиеся под ногами приговоренного. Рядом из стены торчал рычаг, которым они, очевидно, и открывались. На стене висела табличка из двух колонок – соотношение длины веревки и массы тела. При слишком короткой веревке шейные позвонки могут не сломаться, и тогда смерть будет долгой и мучительной, от удушения. Князь вздрогнул и поскорее закрыл дверь. Из чайной вышел ударник с клочком бумаги, на которой большими, как обычно пишут малограмотные, буквами был написан какой-то петроградский адрес.

– Когда станешь меня искать, – сказал он, протягивая бумажку, – я для таких случаев каждый день в кабаке по этому адресу с 5 до 6 часов сижу. А сюда не приходи, без меня тебя не пустят.

Они пошли к выходу. Сзади скрипнула дверь – князь повернулся и увидел, что в комнату, куда он только что заглядывал, быстро, словно боясь быть увиденным, забежал какой-то человек.

Такой была созданная Семеном Петренко, по настоящему имени Климом, увечным ударником, потерявшим свои ноги и руки за государя и получившим от него железные, коммуна. Вставали в ней по звонку начиная с 5 утра, каждая комната – на 5 минут после предыдущей, чтобы все могли по очереди сделать утренний туалет. Завтракали все вместе в чайной и рассказывали друг другу свои сны о машинах. В снах всегда было много механизмов, и заканчивались они обязательно хорошо. Затем все одевались и шли работать. Работали одной большой артелью, доверяя старшинство в ней инвалиду, в котельном цеху Петроградского металлического завода на Арсенальной набережной, ходу до которого было с полчаса.

Возвращались все с завода одновременно, уставшие, но довольные, с запахом махорки и пота. После позднего обеда, приготовленного остававшимися в доме поварами, наступало время, которое инвалид называл культурным досугом. Как говорил сам Петренко, любой в это время может пойти куда захочет, но все шли только в чайную. Сначала была лекция – нехитрая, как раз на такую аудиторию. Как правило, из естественных наук либо истории. Потом все брали свои стулья и выстраивали их кружками, по 10–15 в каждом круге. Те, кто хотел, садились в центре этих кружков и рассказывали про себя: что их заботит, почему они хотят стать машинами, от чего отказались в своей прошлой жизни. Остальные слушали, и каждый должен был высказать свое мнение, совет либо замечание. Сам инвалид ходил между группами и слушал. Если вдруг желающих сесть в центр кружка не хватало, он садился сам и рассказывал о себе.

Каждый день под вечер приводили продажных женщин. Инвалид не только не запрещал встреч с ними, но и одобрял их. Но на входе в дом каждой надевали на голову мешок с прорезями для глаз, в котором она и оставалась все время нахождения в коммуне. «Это от любви, – объяснял ударник, – против естества своего идти неправильно, а вот любовь в нашем деле – лишняя. Как сказано: прилепится муж к жене, и не оторвать».

Перед сном все снова собирались в чайной, и каждый по очереди рассказывал, сколько мыслей он за сегодня посвятил темам «противным». «Противными» были все мысли, кроме тех, что о себе, своих товарищах и машинах.

– А что, – спросил князь уже перед дверью, – женщин к себе совсем не берешь?

Инвалид внимательно посмотрел на него.

– Да есть тут одна, – сказал он, – я не хотел брать, да умолила. Но предупредил: чтоб сама на мужиков не глядела и к себе никого на версту не подпускала. Хоть что-нибудь узнаю – сразу погоню. Да ей, впрочем, не хитро воздержаться, она из монастыря сюда прибежала. Все, говорит, мне в монастыре хорошо, одна беда: не хочу лбом перед деревяшками об пол стукать, не верю я в них. Ну а у нас, значит, научные знания.

– И тоже машиной хочет стать?

– Хочет, – кивнул ударник, – в числе первых станет. Хорошо свою душу к этому подготовила, хоть и баба.

Инвалид не сказал князю, что пошел на риск разложения коммуны и разрешил женщине остаться, поселив ее в отдельную комнату в мансарде, потому что сам приходил к ней почти каждый вечер после отбоя. «Заголяйся», – говорил он ей с порога. Она покорно откладывала книгу, пересаживалась на кровать и задирала подол юбки. За себя инвалид не боялся, точно зная, что никогда не полюбит ее. Насчет остальных немного беспокоился, но, с другой стороны, видел в этом хороший механизм отсева: женщина сообщала ему обо всех, кто на нее заглядывался. Она ведь тоже не хотела ничего, кроме как стать машиной.

XIV

* * *

Автомобиль со штандартом начальника Главного артиллерийского управления подъехал к деревянному мосту, ведущему с набережной Адмиралтейского канала в Новую Голландию. Лед под мостом и вокруг всего острова был взорван, но вода уже успела покрыться тонкой коркой, и сверху намело снег. От его прочного у берега края к середине осторожно шел солдат, обвязанный вокруг пояса веревкой, которую с суши держали товарищи. Он должен был заложить новый заряд – при такой температуре воздуха в Петрограде лед приходилось взрывать по несколько раз в сутки, так что солдаты караульной роты не отдыхали, закладывая заряды то в одном, то в другом месте. Так они защищали остров не столько от тех, кто хотел бы подойти к нему по льду – прожектора на башнях насквозь просвечивали пространство канала, – сколько от вражеских ныряльщиков, которые могли проникнуть в Новую Голландию через один из ее многочисленных подводных выходов для субмарин. Толстый лед невозможно ни просветить, ни, в случае нужды, прострелить из пулемета.

Въезд на мост был перегорожен шлагбаумом. Караульный выскочил из домика охраны. Он выбежал на минуту, поэтому был в обычной шинели, без нелепой шубы, огромных валенок и прочих тряпок, в которые кутаются караульные, дежурящие под открытым небом, и которые превращают их из солдат в каких-то нищебродов.

Справляться, кто сидит в автомобиле, было не положено; он удостоверился только, что за рулем – настоящий шофер генерала Маниковского, отдал честь и вернулся обратно, поднять шлагбаум.

По деревянному мосту машина поехала на остров, и два прожектора, шарящих по льду, равнодушно скользнули по ее крыше. На той стороне медленно отворились ворота в длинном, во всю северную сторону треугольного острова здании, построенном уже после войны в духе триумфального неоклассицизма. Осененные бронзовыми лавровыми венками в вытянутых руках бронзовых солдат-ударников в противогазах и касках на портике, генерал Маниковский и митрополит Питирим въехали в Новую Голландию, особую военную лабораторию Главного артиллерийского управления. Никто не останавливал их больше, но зоркие глаза внимательно изучили всех сидевших в автомобиле – невидимой охране было разрешено гораздо больше, чем видимой. По совету генерала Питирим, и так ехавший в штатском, закрыл лицо ладонями.

Двор Новой Голландии был со всех сторон окружен корпусами из нештукатуреного красного кирпича и освещен прожекторами, стоявшими на мачтах по периметру. В маленькой гавани посреди острова, от незамерзшей воды которой валил пар, была пришвартована субмарина, и солдаты на руках заносили в нее какие-то капсулы. В закуточке у стены среди пустых бочек стоял английский танк, захваченный на Балканах у турок и вывезенный в страшной тайне в вагоне санитарного поезда, – у него был интересовавший русских инженеров гидравлический привод башни. Глядя, как он стоит с разрезанным прямо по белому полумесяцу в красном квадрате бронированным бортом и ничем не прикрытый, Маниковский поморщился: если англичане узнают, выйдет большой скандал. Хотя английское правительство, кажется, официально отрицало свою помощь воюющей с Россией Турции.

– А где же виселицы? – спросил, с любопытством глядя сквозь стекло, Питирим. – Разве в Новой Голландии не совершаются тайные казни?

– Там, за круглой тюрьмой, – махнул рукой Маниковский.

Питирим вздрогнул.

– Шутка, – помолчав, сухо сказал Маниковский, повернувшись к Питириму и пристально глядя ему в глаза, – тайные казни не совершаются в России. Их выдумали, чтобы при дворе не умышляли на государя.

– Ха-ха-ха, хорошая идея, – натянуто засмеялся Питирим.

Автомобиль остановился перед круглым кирпичным зданием – старинной матросской тюрьмой.

– А я раньше думал: как же это у Алексея Алексеевича все его хозяйство в нескольких домиках на Новой Голландии помещается, – делано развязно говорил Питирим, спускаясь вслед за Маниковским вниз по лестнице в подземный бункер под круглой тюрьмой, – и много у вас этажей вниз?

– Много, – ответил Маниковский.

Спуск был довольно широким, с каменными ступенями, и скорее походил на черную лестницу доходного дома, отличаясь от нее лишь чистотой и тем, что на площадках стояли часовые с винтовками. На третьем этаже вниз генерал толкнул дверь и пропустил вперед митрополита, который, едва заметно вздрогнув, пошел первым.

Там был коридор с высокими потолками, сделанными специально, чтобы на людей, работающих здесь, не давила вся тяжесть земли над ними, и их разум, такой ценный, оставался в работоспособном состоянии. Для этой же цели в кадках стояли пальмы, немного нелепо смотревшиеся на фоне побеленных железобетонных стен. Люди, в военной форме и штатском, выходили из дверей и шли по коридору в другие двери. Все это было так похоже на обыкновенное присутственное место, что Питирим совсем забыл свой страх.

Раздался собачий лай – сначала глухой и далекий, но с каждой минутой приближавшийся. И даже не лай, а визг. Какой-то нижний чин с отрешенным лицом тащил на поводках двух эрдельтерьеров. Они не хотели идти, упирались и жалобно скулили, словно предчувствуя свою нехорошую судьбу.

– Куда это их тащат? – вздрогнул Питирим.

– Разделывать, – спокойно сказал Маниковский, – мы в военно-евгенической лаборатории, где делают фобографы. Не слыхали про такие?

– Нет, – побледнел Питирим.

Все-таки он был очень чувствительным.

– Устройства, которые улавливают запах страха и ненависти. Эти эмоции обязательно появляются у человека, собирающегося кого-нибудь убить. Когда такие чувства возникают, в теле выделяются особые вещества – собачки чувствуют их запах. Мы дрессируем собак, обостряем реакцию именно на страх и ненависть, потом вырезаем у них рецепторы, помещаем их в питательную среду. Специальное механическое устройство фиксирует изменение рецепторов, но это уже дело техники. На войне оно не нужно, а в мирной жизни иногда бывает полезным. Но это – военная тайна, имейте в виду.

– А что собачки – без рецепторов ведь можно жить?

– Можно. Им, правда, приходится разрезать черепа, чтобы их достать. Хотите посмотреть, как резать будут? Очень любопытно.

– Нет-нет, увольте, – заволновался Питирим, шаря рукой по запястью, словно ища четки, – я, знаете ли, не любитель таких зрелищ.

– Но вы же хотели все посмотреть, – настаивал Маниковский.

– Мое старческое сердце не выдержит, – продолжал отказываться Питирим.

– Ну вы соберитесь – нам придется там пройти. Зажмурьтесь тогда уж. И уши заткните. Да не сейчас – я скажу, когда.

Маниковский злорадствовал. Он подумал даже, что, может, не стоило бы тащить митрополита в прозекторскую – а то еще, чего доброго, Питирима действительно хватит удар – и тогда 265 миллионов не видать точно. Но не смог побороть себя и, вместо того чтобы прямо по коридору дойти до выхода в следующую лабораторию, свернул в левую дверь. Там, в комнате с полом и стенами, выложенными белой плиткой, двое военных врачей склонились над пристегнутой за лапы к столу лохматой собакой. Яркий свет падал на нее сверху, она уже даже не визжала и только чуть-чуть жалобно скулила. Питирим изо всех сил зажмурился и вставил свои дряблые старческие пальцы в уши. Маниковский, как поводырь, взял его под руку.

Когда обшитая для звукоизоляции войлоком дверь за ними хлопнула, Питирим открыл глаза. Они стояли в узком коридоре. Нижний чин с безучастным лицом палача, держа на поводке вторую собаку, которую вывели, чтобы она не разлаялась раньше времени, стоял, прислонившись к стене. Маниковский решительно пошел вперед, и митрополит засеменил следом.

– А что же, у каждого человека, замыслившего убийство, страх и ненависть возникают? – спросил Питирим просто для того, чтобы что-то спросить. – А если он хладнокровен?

– У каждого, – равнодушно бросил через плечо Маниковский, – только если он наркотиком каким-нибудь накурится, тогда не будет запаха. Страх будет, а запаха – нет.

Коридор упирался в дверь. Генерал потянул ее на себя.

– Ну вот мы и пришли, – сказал он.

Зала за дверью была похожа на гигантский сборочный цех подземного завода и, наверное, когда-то им и являлась. Митрополит с генералом вышли на металлическую галерею почти под самым потолком, выложенным сводами из красного кирпича с клепаными балками. Галерея шла по периметру всего цеха, но дальняя стена его была не видна, поскольку лампы, свисавшие на тросах, светили на пол, а все остальное тонуло во мраке. Внизу, саженях в десяти, стояли столы с лежащими на них обнаженными людьми. Столы были без матрасов – прямо на холодном, крашенном краской металле лежали люди. Их кожа была белой, безупречно белой, как простыни у хорошей хозяйки, добавляющей в воду при стирке немного синьки. Или просто холодный свет электрогазовых ламп делал их такими? У каждого стояла капельница: синяя жидкость втекала в вены. Сколько их было? Питирим не смог сосчитать, как невозможно сосчитать колонны гвардейцев на Марсовом поле в дни парадов, которые так любит нынешний государь: начинаешь считать – и сбиваешься, путаешься в рядах, настолько они все похожи, не за что зацепиться глазу. И так же в уходивших в глубину рядах столов, на которых лежали люди, высвеченные лампами, – не на чем было остановиться. Одинаковые, шли они один за другим. Может быть, 50 рядов, может быть, 100 или 500.

Тонкий запах хлорки поднимался снизу, и было холодно.

По винтовой лестнице Маниковский и Питирим сошли вниз. Стена, к которой крепилась лестница, была кирпичной, похожей на обыкновенный брандмауэр обыкновенного петроградского дома. И в этом густом полумраке, из которого лампы выхватывали только то, что им было нужно, у кирпичной стены, на высоте, с которой, если упасть, то смерть будет мгновенной и легкой, митрополит подумал, что так, наверное, ходят трубочисты. По металлическим лесенкам, перекинутым с одного дома на другой, то вверх, то вниз, они лазают по крышам и по ночам, когда не так сильно топят печки, чистят трубы. И так же их окружают кирпичные стены без окон, и так же каблуки цепляются за ступеньки, и так же лежат внизу, под ними, на кроватях люди.

А, он забыл, что теперь печи топят газом, и поэтому нет нужды чистить трубы.

Внизу, над столами с людьми возвышался, сверкая лысым черепом, генерал от артиллерии великий князь Сергей Михайлович.

– Вы увидели, что хотели, владыко? – спросил он, и его голос раскатился эхом по сборочному цеху, отражаясь от пустых стен.

– А почему так пахнет хлоркой? – неожиданно для самого себя спросил Питирим.

– Хлорка убивает бактерии, – ответил великий князь, – механизмы боятся бактерий, они могут их съесть.

– Какие механизмы?

– Те, что вы видите перед собой.

– Так это – механизмы?

– А что же?

– Я думал, люди.

Великий князь ничего не ответил, он подошел к стене, где у винтовой лестницы на резной, нелепо смотрящейся здесь тумбочке стоял патефон «Пишущий Амур». Сергей Михайлович покрутил ручку, опустил иголку, и пластинка заиграла знаменитый вальс «На сопках Маньчжурии», посвященный погибшим героям 214-го Мокшанского пехотного полка, которые в первую войну с японцами под музыку своего полкового оркестра в штыки прорывались из окружения. Отраженные кирпичными сводами, между брандмауэрами заметались, захрипели слова:

Белеют кресты

Далеких героев прекрасных.

И прошлого тени кружат вокруг,

Твердят нам о жертвах напрасных.

Героев тела

Давно уж в могилах истлели,

А мы им последний не отдали долг

И вечную память не спели.

Средь будничной тьмы,

Житейской обыденной прозы,

Забыть до сих пор мы не можем войны,

И льются горючия слезы.

– Не хотите, владыко, спеть им вечную память? – спросил великий князь, рукой показывая на столы. – Это герои Маньчжурии и Балкан. Специальными поездами доставлены, в холодильных камерах.

– Н-н-нет, – в ужасе отступил на шаг Питирим, – я, видите ли, не готов.

– Значит, все же не люди, – сказал Сергей Михайлович, останавливая патефон, – все же механизмы. Видите, патефон, машина, подсказал нам правильный ответ. Вот удивительное свойство машины: она берет любое лучшее от человека, его голос например, но при этом не способна взять ничего худшего. Не врет, не напивается допьяна, не ворует, не разбивает ничьи сердца, не предает. Вы не находите, ваше высокопреосвященство, что механизмы гораздо лучше людей?

– Люди созданы Богом, а механизмы – людьми, – возразил Питирим, – как же может быть второе выше первого? Сказал Господь человеку: населяйте землю и обладайте ею, владычествуйте над птицами небесными и всяким животным.

Великий князь вздохнул и, повернувшись спиной, пошел между рядами столов, как царь подземного царства мертвых среди своих подданных. Его шаги отдавались гулким эхом.

– Вы хотели, ваше высокопреосвященство, узнать про работу лаборатории А-237, где из людей делают механизмы, – сказал Сергей Михайлович, внезапно повернувшись, – вы поставили это условием вашего убеждения государя подписать программу довооружения. Не так ли?

– Д-да, – неуверенно сказал Питирим. Как и большинство подобных ему людей, он очень не любил давать однозначные обещания.

– Что ж, мы с Алексеем Алексеевичем выполняем нашу часть договора, – сказал Сергей Михайлович, – лаборатория А-237, где раньше собирали снаряды с чумными вирусами, а теперь – механических людей, перед вами. Тела настоящие. Все их внутренние органы сохранены, за исключением сердец. Сердца заменены на механические, с заводной пружиной. Как в часах. Собственно, пружины из часов и есть. Это необходимо для того, чтобы по телу могла двигаться оживляющая его кровь. Желаете посмотреть в действии?

– Так это все немцы придумали? – спросил Питирим, решивший сразу выспросить все, что его интересовало.

– Это придумали в Древнем Вавилоне 3,5 тысячи лет назад. Немцы нашли на раскопках глиняные таблички, перевели их и начали делать людей, были даже проведены первые успешные испытания. Но, к счастью, серийное производство запустить не смогли. Мы вперед англичан успели захватить всю лабораторию.

– А за счет чего же они оживляются?

– За счет крови. Вавилоняне называли ее кровь Кингу – это злобное божество, убитое главным вавилонским богом Мардуком, который и стал отцом всех людей. Она представляет собой смесь сока трав и растертых минералов. В древности основой служила бычья кровь, но мы, по примеру немцев, используем физраствор.

Великий князь вытащил из кармана обыкновенный часовой ключ для стенных часов и вставил его в сердце лежавшему на столе телу. У всех тел в груди, чуть ниже соска, было обычное, как в часах, гнездо для заводки с тоненьким латунным люверсом, и заводились они так же, пружиня и щелкая. Великий князь повернул ключ на пол-оборота. Ключ шел туго, как будто сердце уже было заведено. Он взял человека за руку – это был бородатый мужчина средних лет с тремя стянутыми нитками пулевыми отверстиями в груди.

– Вставай, солдат, – сказал Сергей Михайлович, – пришло твое время.

Мужчина поднялся и сел на столе.

– Прикажите ему что-нибудь, – сказал великий князь.

– Я, право, не знаю, что приказать, да, подлинно: возможно ли такое? – забормотал Питирим, осторожно пятясь назад.

– Не верите? – усмехнулся великий князь. Он вынул шашку и приложил ее к голому предплечью мужчины. Тот равнодушно посмотрел на клинок. Сергей Михайлович повернул его лезвием вниз и, надавив, провел по руке. Из разошедшейся белой кожи потекла синяя, как в капельнице, кровь.

– Вы удовлетворены? – спросил великий князь.

– О, вполне, вполне удовлетворен, благодарю вас, – закивал головой митрополит.

– Считаете ли вы наши обязательства исполненными?

– Считаю, безусловно, считаю, – обрадовался Питирим возможности поскорее выйти из этого холодного, пахнущего хлоркой подземелья с рядами мертвых людей на столах.

– Алексей Алексеевич проводит вас, – сказал великий князь, – мы надеемся, что, во исполнение нашего договора, вы найдете возможность поговорить с государем в течение ближайших нескольких дней, пока министр финансов не подготовил официальный отказ. Хочу вам напомнить, что в случае отказа выделения ассигнований банкротство Путиловского и других заводов неизбежно, так что в этом есть и ваш личный интерес.

– Однако не только мой, – сказал Питирим, уязвленный таким прямым шантажом.

– А чей же еще? – спросил генерал Маниковский.

– Ну… – смутился митрополит. – Мне не хочется показывать пальцем…

– Так вы думаете, мы имеем в этом собственную выгоду? – рассмеялся Маниковский, и Питирим удивился этому смеху, поскольку думал, что Маниковский не смеется никогда.

– Ну… обстоятельства, которые сему сопутствуют, заставляют предположить, – начал Питирим, перепугавшись собственной смелости.

– Обстоятельства действительно могли дать его высокопреосвященству основания полагать, что мы, подобно ему, преследуем цель личного обогащения, – сказал Сергей Михайлович. – Это не его вина. Таково наше время, когда объяснять действия человека подлостью – естественно, а благородством – невероятно. Но обстоятельства эти имеют иную природу. Уроки думского мятежа 1917 года открыли нам глаза на страшную правду: как глубоко проникла гниль измены. И измена эта по мягкости государя нашего не выведена! Кто возглавляет Генеральный штаб? Масон, предатель Алексеев, первым вставший под знамя Временного правительства. Все его окружение, дружки по масонским ложам, захватили власть в армии. А в Думе? Вместо того чтобы висеть на столбах, предатели, посягнувшие на власть государя, заседают в думских креслах. В министерствах каждый второй кадет, а то и социалист! Этим ли людям должны мы служить? Должны ли мы раскрыть перед Алексеевым все потаенные наши склады, отдать ему все секреты, чтобы он продал, а вернее отдал бесплатно их террористам? Должны ли мы на коленях ползать в Думу, где заседают беглые каторжники, и умолять ее дать денег на защиту отечества? Себе разве мы эти деньги просим?! Вот оно, подлое время, когда взятками и подкупом должны мы действовать, чтобы сохранить нашу военную промышленность и вооружить воздушный флот!

Пока великий князь говорил, генерал Маниковский с тревогой смотрел то на него, то на Питирима и с ужасом думал, что после таких слов на помощь митрополита рассчитывать не приходится. Но Сергей Михайлович не боялся. Он знал таких людей: во-первых, они никогда не отказываются от денег, даже если претерпевают за это унижения. Во-вторых, они давно свыклись со своей подлостью и отчасти даже гордятся ею, поэтому их невозможно обидеть такими словами. И, в-третьих, они пользуются теми, кто перед ними заискивает, но трепещут перед презирающими их.

Питирим слушал молча, спрятав свои глаза под насупленными бровями, и с нескрываемой радостью выдохнул, когда великий князь закончил.

– Алексей Алексеевич, – сказал Сергей Михайлович, – проводите владыку.

Великий князь остался. Над ровными рядами мертвых тел он один только возвышался, а электрические солнца сверкали в его золотых генеральских погонах и на лысом черепе. Словно на поле брани, генерал среди своего войска. Но где же вороны, почему они не слетаются, каркая, почему ветер не играет золотыми кудрями павших? Почему так стерильно тихо и пахнет хлоркой?

Было ли то, что совершал великий князь, предательством? Его ни разу не мучил этот вопрос. Да, втайне от государя он создал собственную и без присяги верную только ему армию. Запуганный, затравленный император, веривший теперь лишь в силу машин и их оружия, тратил на них последние деньги своей разоренной войной страны и последний газ своей замерзающей столицы. Не он запугал государя, но он был причастен к этому.

Но это не было предательством. Великий князь искренне служил России и видел ее будущее только под рукой полновластного самодержца. И не его вина была в том, что нынешний самодержец не годился для своей роли. Никогда не поднимет он руку на Божьего помазанника, но долг его, как долг любого русского патриота, – не дать этому помазаннику своей глупостью и нерешительностью погубить Россию.

Для этого работал и нуждался в деньгах Путиловский завод, для этого над Петроградом летали, леденея, глядя вниз прожекторами и стволами своих пулеметов, цеппелины, а здесь, под Петроградом, лежали, ожидая своего часа, солдаты, которых он так и не решил, какими считать – мертвыми или живыми, – и поэтому считал механизмами. Дай Бог, чтобы их час никогда не наступил.

Генерал Маниковский вел петроградского митрополита по коридору, такому же, как и этажом выше.

– А вот здесь мы делаем механические сердца, – сказал он, открывая одну из боковых дверей, – хотите взглянуть?

– Нет, благодарю покорно, – замахал рукой Питирим, – мне бы на воздух, а то что-то голова заболела.

– О, не бойтесь, здесь никого не режут. Здесь почти часовая мастерская, – сказал генерал, крепко держа под локоть митрополита.

Они вошли в комнату, заставленную, как в университетской аудитории, где проводятся практические работы по естественным наукам, небольшими столами в ряд с разными приборами на них. За столами сидели люди, похожие на часовщиков, – пинцетами и маленькими отвертками собирали они из разложенных по столу шестеренок и пружинок механизмы, приводящие в движение каучуковые груши сердец. На полу стояли коробки с часами – из них они брали нужные элементы, в первую очередь – заводные пружины.

Люди за столами были так увлечены своей работой, что никто не повернулся посмотреть на вошедших. Только один, сразу вскочив и вытянувшись по стойке смирно, вцепился глазами в генерала. На его молодом лице было чудовищное пятно ожога, так что любой сразу признавал в нем ветерана Германской войны, пострадавшего от иприта.

– Поручик Неверов, ранен на Нароче, – представился вставший, – генерал, скажите, где сейчас наш фронт?

– Наши войска победоносно двигаются по территории Германии, – деловито ответил Маниковский, нисколько не удивившись вопросу, – через неделю, самое большее – две мы выйдем к Берлину.

– А что союзники? – спросил поручик.

– Союзники остановлены на линии Дортмунд – Нюрнберг, так что, если после взятия Берлина Вильгельм не капитулирует, мы ударим германцам в тыл.

– Хорошо бы, – поручик улыбнулся, щелкнул каблуками и вернулся к работе.

– Бедняга, – сказал Маниковский, когда они вышли в коридор, закрыв за собой дверь в лабораторию, – он до сих пор воюет с Германией. Но очень хороший мастер – на войне и до войны был хирургом, умелые пальцы. Сейчас его, понятно, к больным не подпустят, вот и определили сюда.

– А что будет через две недели, когда наши войска войдут в Берлин? – спросил Питирим.

– Ничего, – генерал усмехнулся, – он забудет. Он уже полгода тут работает, и полгода наши войска все никак до Берлина не дойдут.

Тихо гудела вентиляция. Прошел, кивнув, человек в дорогом штатском костюме с папкой в руках.

XV

* * *

Председатель Особого совещания по военной промышленности великий князь Сергей Михайлович сидел за письменным столом в своем кабинете, а генерал Маниковский – напротив, на маленьком у стены диванчике. Митрополиту Питириму, рассказывал генерал, откуда-то известно о том, что в подвалах Новой Голландии оживляют мертвых, и показать ему эти подвалы он ставит условием своего разговора с государем про программу довооружения воздушного флота.

– Питиримка не умен, но въедлив, – сказал, поглаживая бороду, великий князь, – я готов допустить, что сейчас он интересуется из любопытства, так как не в его интересах мешать нам. Но впоследствии его информированность о наших делах может иметь самые неприятные последствия. Нет, я, скорее, соглашусь остаться без программы довооружения. Я уже почти с этим смирился.

– Митрополит и так знает довольно много, хотя и неясно, что именно, – возразил генерал, – но сейчас он нам нужен, кроме него никто из тех, к кому мы можем обратиться, не в состоянии убедить государя.

– Риск слишком велик, – покачал головой Сергей Михайлович.

– Это риск на ближайшую неделю.

– А потом?

– Питирим идет стопами Распутина, – вздохнул генерал, – и кончит, вероятно, так же.

Сергей Михайлович снова погладил бороду.

– Хорошо, – выдохнул он, – возлагаю дело Питиримки – и сейчас, и через неделю – на тебя. Только постарайся посвятить его в наши дела минимальным образом. Надо показывать только то, что он уже знает.

Маниковский покачал головой.

– Думаю, придется показать ему солдат. Как именно они управляются, он, кажется, не знает, по крайней мере об этом не заикался.

– Хорошо. Назначь ему визит на завтра. Я сам там буду.

Кабинет председателя Особого совещания по военной промышленности находился в здании Главного артиллерийского управления и окнами выходил на Литейный. В снежном потоке там двигались огоньки – фары автомобилей – через мост на Выборгскую сторону и обратно, с Выборгской в Литейную часть. Часы на колокольне Сергеевского Всей Артиллерии собора пробили 4 часа.

XVI

* * *

Олег Константинович вышел из дома с печной кирпичной трубой вместо шпиля и тут только понял, что идти ему некуда. Единственным верным решением сейчас было вернуться домой, послать кого-нибудь покупать билет на первый же поезд до Читы, нанести визит Наде и возвращаться в войска. Этой мысли князь обрадовался, как спасению, но тут же вспомнил о своем обещании государю пока из Петрограда не уезжать. Необходимость оставаться в столице нисколько, впрочем, не огорчила его: ведь это была воля государя.

Снег нескончаемым потоком проносился перед ним, размывая очертания стоявших напротив двухэтажных деревянных домов с мезонинами. По Сампсониевскому, оставляя за собой черный след дыма, пролетел паровик. Шли закутанные в серые тряпки люди.

Князь накинул на голову капюшон башлыка и пошел к проспекту, полагая там сесть на какой-нибудь транспорт, идущий до Марсова поля.

– Срочный выпуск, «Петроградская газета», срочный выпуск, – услышал он за собой сквозь завывания ветра звонкий мальчишеский голос, – подробности о покушении на князя императорской крови Олега Константиновича. В полиции сообщают детали. Покупайте «Петроградскую газету»!

Мальчик догонял его и пробежал бы мимо, но Романов махнул рукой, приказывая ему остановиться.

– Сколько, дружок, твоя газета стоит? – спросил он, нашаривая в кармане мелочь.

Мальчик был в шубке с поднятым воротником, перевязанным поверх него шарфом и в надвинутой на глаза шапке.

– 10 копеек, господин хороший, – ответил газетчик.

Романов вытащил серебряный полтинник и протянул мальчику.

– Сдачи не надо, – сказал он, беря протянутую газету.

Мальчик внимательно глянул на него.

– Благодарю покорно, ваше высочество, – ответил он, – только вам бы не по улицам морозиться, а в участок пойти. Здесь недалеко, во Фризовом переулке, напротив казарм. Спросите там жандармского полковника Комиссарова, только сами не представляйтесь. Скажите, мол, по делу государственной важности.

– Какое я тебе высочество? – удивился Олег Константинович.

– Известно какое, князь императорской крови вы, – ответил мальчишка, – так что, проводить вас?

– Нет, спасибо, ступай, – сказал князь.

– Как вам будет угодно. Только уж загляните в участок-то, окажите любезность.

Он помчался по улице, но, пробежав немного, замедлил шаг. И название своей газеты больше не выкрикивал, как будто и не хотел вовсе ее продавать.

Князь не видел, почему бы ему не пойти в участок, поэтому он развернулся и пошел вверх по Сампсониевскому, в сторону казарм лейб-гвардии Московского полка. У входа в участок перед бочкой с разожженными внутри дровами стояли городовые. Они лениво покосились на Романова – в мятой шинели без погон, небритый, – но, если он сам идет в участок, зачем к нему цепляться? Там разберутся. Главное, чтобы не террорист с бомбой.

Внутри было тепло, даже жарко. На стене в большой приемной висел портрет государя, за конторкой сидел какой-то нижний полицейский чин.

– Кто таков? – сурово спросил он князя.

– К полковнику Комиссарову по неотложному делу. Позвони, вели, чтобы приехал, – ответил князь. Он поборол в себе инстинктивное желание откинуть башлык и снять фуражку. Вряд ли, конечно, его узнали бы – но на всякий случай Романов предпочел сохранять инкогнито.

– Сейчас, погоди пару минут, служивый, – сказал чин, склоняясь за конторкой.

В ту же секунду с обеих сторон князя схватили под руки двое подкравшихся сзади городовых. Полицейский высунулся обратно.

– Держи его крепче, братцы, – сказал он городовым, – да руки, руки-то ему разведи, чтоб не натворил бед!

Городовые еще сильнее заломили князю руки. Он поморщился от боли.

Из дверей вышел пристав – в форме, с шашкой на поясе.

– Зачем тебе Комиссаров, а? – закричал пристав на князя. – Убить решил? А ну-ка, – пристав повернулся к сидевшему за конторкой, – обыскать! Да смотри, аккуратнее, у него небось адская машинка в кармане припасена.

Нижний чин кряхтя вылез из-за конторки и подошел к князю.

Олег Константинович даже не испугался – ни разу в жизни ни один человек не смел повышать на него голос. Он был изумлен.

– А ну-ка стоять! Смирно! – спокойным голосом скомандовал Олег Константинович приближавшемуся к нему полицейскому. Таким же голосом его прадед, император Николай Павлович, выйдя на Сенную площадь, остановил холерный бунт. Он просто вышел и скомандовал толпе: «на колени», – и очумелая толпа, собиравшаяся идти громить дома немецких врачей, опустилась на колени как один человек. За три сотни лет всякий русский выучился повиноваться, не рассуждая, этому голосу. Жаль только, что нынешний государь был им обделен.

Полицейский чин остановился и даже вытянул руки по швам, но тут же спохватился и, ища поддержки, обернулся на пристава. Однако и пристав стоял как вкопанный. Руки державших князя городовых разжались. Он откинул башлык и снял фуражку.

– Узнаешь? – спросил князь пристава.

– Никак нет, ваше… – замялся пристав. Действительно не узнал.

– Ваше высочество, – подсказал князь, – а ну, живо звони Комиссарову.

– Сию минуту исполнить! – повернулся к полицейскому за конторкой пристав.

Полковник Комиссаров примчался на автомобиле самое большее через 15 минут после телефонного вызова из участка.

– Покорнейше прошу извинить меня и моих подчиненных, ваше высочество, – начал он еще в дверях, едва успев переступить порог и найдя глазами князя, сидевшего на деревянной скамейке для посетителей у стены, – был ведь по всем участкам разослан приказ, – тут он повернулся и впился глазами в пристава так, что тот побледнел, – если будет меня кто спрашивать, немедленно мне о том доложить, а действий никаких не предпринимать.

– Так и не предпринимали, ваше высокоблагородие, – прохрипел пристав.

Комиссаров вопросительно посмотрел на князя.

– Зачем же вы искали меня, господин Комиссаров? – спросил вместо ответа князь, и пристав облегченно вздохнул.

– Я, прошу прощения, так был встревожен опасениями, что с вами могли неучтиво обойтись, что даже и не представился. Полковник отдельного корпуса жандармов Комиссаров, Михаил Степанович. Прошу вас, ваше высочество, оказать мне честь и дать возможность довезти вас в моем автомобиле, и я по дороге все вам расскажу.

– Сразу после того, как на вас было совершено злодейское покушение и вы пропали, все Охранное отделение сбилось с ног, пытаясь вас найти, Олег Константинович, – сказал, уже сидя в автомобиле, жандармский полковник, сжимая одну свою узкую ладошку в другой.

– Да, я решил, что по дороге домой меня может ждать еще одна засада, поэтому предпочел исчезнуть на несколько дней. Жил среди простых обывателей.

– Наверное, это сложно назвать приятными днями, – сочувственно вздохнул Комиссаров.

– Отчего же? Довольно поучительно. Но как вы узнали, что я нахожусь именно на Выборгской стороне?

– Никак не узнал. Состоящим у нас на службе газетчикам (а это почти все петроградские газетчики) было приказано бегать с этой газетой и выкрикивать новость. Новости уже два дня, поэтому никто посторонний заинтересоваться ей не мог. Ну а если бы и заинтересовался – купил бы старую газету, только и всего. Мальчишкам раздали ваш портрет и велели, как только вы к ним обратитесь, направить вас в ближайший полицейский участок. А вы не могли не обратиться. Не может человек не заинтересоваться, что пишут в газетах об его смерти. По всем же участкам разослали приказ, как вы появитесь, звонить мне. Но, видимо, приказ не всюду дошел. Это не совсем наше ведомство, поэтому я не могу за него отвечать, вынужден только извиниться. Где, кстати, вы встретили газетчика?

– На Сампсониевском. А что?

– Ничего. Тому, кто вас найдет, должна быть выплачена премия – и надо знать, кому ее платить. Я бы действительно, князь, не рекомендовал вам возвращаться в Мраморный дворец. Большие окна, очень хорошо простреливаются, к тому же он недостаточно защищен на случай внезапного нападения. Советовал бы вам, если вы сочтете это возможным, на время нашего расследования поселиться в Главном штабе, там, насколько я знаю, есть апартаменты для офицеров. Хотя, конечно, этот вопрос предварительно требует обсуждения с Михаилом Васильевичем Алексеевым.

– Пожалуй, вы правы, – согласился Романов, – надеюсь, Михаил Васильевич не откажет нам в этой любезности.

XVII

* * *

Окна кабинета начальника Генерального штаба, героя Германской войны генерал-адъютанта Алексеева выходили на Дворцовую площадь. Тяжелые жалюзи светомаскировки, установленные еще в 1917 году, когда в Петрограде опасались ночных налетов немецких цеппелинов с баз в захваченной Риге, были полуприкрыты – Главный штаб не нуждался в тусклом свете зимнего петроградского неба. В простенке, над столом с телефонами и аппаратом пневматической почты висел портрет государя в полевой форме лейб-гвардии Кирасирского полка. Конь в противогазе был поднят на дыбы, а сам государь в каске, окрашенной хаки, застыл, как его прадед на Исаакиевской площади. В белой изразцовой печке горел газ, подведенный туда по тонкой никелированной трубке, и печь наполняла всю комнату теплом, таким востребованным в это время в этом городе.

Генерал Алексеев в простом полевом мундире с крестом Святой Анны встретил князя и жандармского полковника на входе. Своими круглыми очками и закрученными кверху усами немолодой уже генерал напоминал доброго чеховского доктора. Олег Константинович любил его. Они познакомились в конце 1915 года, когда император Николай возложил на себя обязанности Верховного главнокомандующего, а Алексеев возглавил штаб его Ставки и фактически руководил всеми действиями русской армии вплоть до взятия Берлина в 1918 году. Романов знал, что внешность не обманывает, и Алексеев – действительно добрый чеховский доктор. Генерал к князю относился по-отечески заботливо, навсегда запомнив его отважным 23-летним юношей с тяжелым ранением, чудом избежавшим смерти.

– Я по поручению руководителя петроградского Охранного отделения статского советника Рачковского уполномочен заниматься расследованием покушения на Олега Константиновича, – рассказывал Комиссаров, сидя на невысоком диванчике напротив князя и генерала, – и рекомендовал ему, пока мы не установим личности покушавшихся и не раскроем всю их организацию, поселиться в каком-либо более надежном месте, чем Мраморный дворец.

– Конечно, я буду счастлив предоставить Олегу Константиновичу все, что только могу, до тех пор, пока у него будет в этом потребность, – сказал генерал.

– Есть ли у вас, Михаил Степанович, предположения, кто мог желать моей смерти? – спросил князь.

– Вообще-то по правилам сыскного дела я сам должен задать вам этот вопрос, – усмехнулся Комиссаров, – и попросить вас как можно подробнее рассказать все, что может иметь отношение до попытки вашего убийства.

– Подозрений у меня нет, – ответил Олег Константинович. Он, конечно, помнил свой разговор с Бимбо, уверявшим, будто бы его прочат в наследники. Но если прочит, как уверял великий князь, весь петербургский свет, охранка об этом знает. А если это – фантазии самого Николая Михайловича, то зачем их распространять.

– А у меня – есть, – снова усмехнулся жандармский полковник, выслушав изложенную князем историю покушения, вплоть до того момента, как он зашел в Коломну. – В первую очередь бросается в глаза, что, хотя после взрыва казаки оставались на месте довольно долго, ни один цеппелин не прилетел проверить, в чем дело. Тогда как обычно, благодаря особым механизмам, они появляются над тем местом, где планируется убийство, еще до того, как оно совершится.

– И как же они обманули цеппелины? – спросил князь.

– Полагаю, речь не о том, что они обманули цеппелины, поскольку это невозможно, а о том, что цеппелины не вмешивались умышленно.

– Что же, департамент полиции не управляет своими цеппелинами? – удивился Алексеев.

– Именно, Михаил Васильевич, именно что не управляет, – кивнул Комиссаров, – полгода назад оперативное руководство петроградским отрядом цеппелинов было передано Главному артиллерийскому управлению.

– Там генерал Маниковский? – спросил Олег Константинович. – Но зачем ему покушаться на меня?

– Да, Маниковский и великий князь Сергей Михайлович. Я не сказал, что они на вас покушались. История с цеппелинами очень неясная. Сразу после войны ведомство Сергея Михайловича вывезло из Германии некую машину, поднятую немцами при раскопках Вавилона и использовавшуюся ими в военных целях. Как точно использовалась – мы не знаем, но в докладах военной разведки говорилось, что она позволяет управлять людьми на расстоянии. Сейчас эта машина, как мы предполагаем, стоит у Сергея Михайловича под надежной охраной где-то в глубоких подземельях Новой Голландии.

– И какое отношение это имеет до покушения?

– Самое прямое. Возможно, с помощью этой машины кто-то подчинил себе волю экипажей цеппелинов, а может быть, – тут Комиссаров вжал голову в плечи, стараясь своим видом передать весь ужас этого предположения, – экипажи цеппелинов изначально подчинены этой воле.

– Как бы там ни было, – сказал Олег Константинович, – зачем Сергею Михайловичу или еще кому-то организовывать на меня покушение? И, если уж на то пошло – ведь можно было бы застрелить меня прямо из цеппелина.

– Из цеппелина нельзя, потому что сразу понятно будет, откуда стреляли. А так, судя по всему, пытались сделать вид, будто действовали террористы. Зачем – вам лучше знать. Россия в любой момент может лишиться наследника, начнется политическая игра, и вы – серьезная фигура в этой игре.

Олег Константинович поморщился. Со стены из-под грязно-зеленой кирасирской каски государь, чье наследство начали делить, не дожидаясь смерти его сына, смотрел на князя своими добрыми, такими же, как в жизни, глазами. Он гарцевал на фоне руин – вероятно, какого-то восточнопрусского города, разрушенного его уставшими солдатами.

– Сложность состоит в том, что все сведения об этом находятся у военного ведомства, а у полиции с военными отношения не особенные, – кисло улыбнулся Комиссаров, – сами же знаете: говорят «жандармы», руки некоторые не подают… Поэтому, если бы вы могли взять на себя труд поискать в этом направлении, вы бы существенно ускорили наше следствие.

Алексеев и Романов переглянулись.

– Конечно, Михаил Степанович, – сказал Романов, – я сделаю все, что смогу. Хотя вынужден признаться, что в таких делах совершенно неопытен и не знаю, с чего начать.

– Я собрал все скудные данные, которыми мы располагаем. Они уместились на одном листке. – Комиссаров вытащил из кармана сложенный вчетверо лист и протянул князю. – Сверх того, что здесь написано, я ничего сказать не могу. Засим оставлю вас, господа, с надеждой через несколько дней сообщить хотя бы какие-нибудь новости. Вы же, если что-нибудь узнаете, ставьте меня в известность немедленно. Номер моего телефона тут написан.

Комиссаров встал, генерал с князем поднялись следом и по очереди пожали жандарму руку. Когда он ушел, и высокая дубовая дверь с глухим ударом закрылась за ним, военные сели обратно и несколько минут просидели молча, глядя друг на друга. Они не были фронтовыми товарищами, и в их воспоминаниях о войне почти не было общих моментов. Но общей была сама война. В ее ядовитом газе, крошащих ребра гусеницах танков и смертельном дожде с неба падающей шрапнели, в страшной катастрофе в Восточной Пруссии и в Великом отступлении 1915 года они видели не только смерть, но и жизнь. Жизнь так, как никогда не увидит ее ни один из тех, кто отсиделся в Петрограде, сколько бы опиума он ни выкурил в «Бродячей собаке». И друг для друга они были якорями в ту жизнь.

– Как обстоят дела на Маньчжурском театре военных действий, Олег Константинович? – спросил Алексеев.

– Наши потери от обморожения на порядок превышают потери от действий японских войск.

– Это я регулярно читаю в рапортах штаба фронта.

– А только это и происходит.

Алексеев встал и попросил дежурившего за дверью адъютанта распорядиться согреть чаю. Романов тем временем развернул листок, который ему оставил Комиссаров. В нем были выписанные в столбик номера дел и только одна запись: «Роберт Колдевей, проводивший раскопки в Вавилоне. По сведениям, проживает в Берлине». В конце страницы был указан четырехзначный петроградский телефон Комиссарова.

– Как часто летают транспорты в Берлин? – спросил князь. Он вдруг подумал, что хотел бы еще раз взглянуть на этот город, который видел только однажды, да и то сквозь исцарапанные стекла противогаза: когда в 1918 году русская гвардия вошла в немецкую столицу, остатки ядовитого фосгена еще плавали над Шпреей, а в воздухе стоял куда более страшный, чем газ, запах смерти. – Хотя довольно странно, что охранка сама не добралась до этого археолога.

– Если он живет в Берлине, то ничего странного тут нет, – ответил Алексеев, – когда нынешний начальник Охранного отделения Рачковский заведовал заграничным отделом департамента полиции, у него вышел какой-то конфликт с военным ведомством. Теперь на территории, занятые нашими войсками, его людям путь заказан. Так что его желание использовать вас вполне объяснимо. А транспорты туда летают каждый день.

– Вот и замечательно, – улыбнулся князь.

Наверное, государь не будет против, если он отлучится из Петрограда на несколько дней.

– Да, полагаю, это хорошее решение, – кивнул Алексеев, – во всяком случае, в этом путешествии вам будет безопаснее, чем в Петрограде.

XVIII

* * *

Сухонький генерал Алексеев в теплой бекеше еще больше походил на кота, чем обычно. Теперь он был похож на кота, зарывшегося в одеяло и млеющего от домашнего тепла, выставив наружу только свои довольные усы. Романов сидел напротив него, ладонью в перчатке сжимая эфес упертой в пол шашки. Ремни и портупея стягивали его тело, как корсет. В автомобиле Генштаба они ехали по Забалканскому проспекту на Корпусной аэродром, где транспортный цеппелин «Генерал Скобелев» готовился лететь в Берлин с военными грузами на борту.

За окнами машины был холодный, замерзший в мутном воздухе проспект. Увечные воины Германской войны, промышлявшие бродяжничеством и нищенством, сидели под стенами Вяземской лавры[23] от Сенной до Фонтанки, напротив Института инженеров путей сообщения, выставляя напоказ свое уродство, словно на выставке ужасов войны экспонаты. Безногие на тележках, безрукие, полные обрубки, вынесенные на улицу в коробочках, как младенцы в яслях, обезображенные газами, с сожженными губами, носами и веками, с дырявыми щеками – все выстроились как на параде, положив перед собой пустые, запорошенные уже снегом шапки. Без всякой надежды получить милостыню – потому что разве найдется кто-нибудь с тугим кошельком, бродящий в такой лютый мороз у Вяземской лавры, – они стояли целый день, просто потому, что должны были что-то делать, а иного ничего делать не могли. Не чуя холода, глядя себе под ноги, у кого они были, – а иные просто в землю, – и изредка перебрасываясь с соседями в этом ряду короткими фразами.

Потом был Технологический институт, и за ним – улицы, где должны были бы жить вдовы солдат лейб-гвардии Измайловского и Семеновского полков[24], а жили и всякие прочие – во вдовах после войны недостатка не было. За Обводным каналом стояли скотобойня, коноубойный и утилизационный заводы. Там лошади, отдавшие людям все свои силы до последней, отдавали им и не нужные больше души. Целый завод был построен для этого. Так начиналась дорога на Москву.

У Московских ворот, где стояли деревянные, иногда оштукатуренные двух-и трехэтажные дома, была застава с двумя занесенными снегом броневиками. Приказ самым тщательным образом досматривать всех въезжавших в город, изданный во время войны, так и не был отменен, но не исполнялся. Трое караульных, закутанных по самые глаза, стояли у газовой горелки, протягивая к ней руки в варежках, и не обращали никакого внимания на телеги и автомобили, проезжавшие под Московскими триумфальными воротами. Завидев автомобиль с флажком начальника Генерального штаба на капоте, они вытянулись во фрунт и поднесли руки к меховым шапкам, отдавая честь.

Автомобиль свернул вправо – к Корпусному аэродрому. Прожектора на вышках ярко осветили остановившуюся перед опущенным шлагбаумом машину. Из караулки, на ходу застегивая тулуп, выскочил часовой и подбежал к автомобилю.

– Кто едет? – прокричал он, наклонившись к стеклу со стороны шофера.

– Начальник Генерального штаба генерал Алексеев Михаил Васильевич с сопровождающим. Не видишь разве? – грубо сказал шофер.

– Видеть-то вижу, – добродушно ответил часовой, – а не положено пропускать, не осведомившись.

Он махнул рукой, шлагбаум поднялся, и они проехали на аэродром.

Огромные, высотой с Исаакиевский собор эллинги, похожие на разрезанные вдоль жестяные бочки из-под мазута, стояли в ряд к северу от летного поля. Машина с генералом и князем ехала вдоль этого ряда, параллельно с ней на трех уровнях эстакады шли рельсы, по которым елозили вагонетки, подвозя снаряжение, боеприпасы и ремонтные материалы. По другую сторону от дороги выстроились низкие, из красного кирпича, пакгаузы и казармы. Ни одной живой души не было видно.

Они вывернули к летному полю и остановились у эллинга № 21. Две гигантские квадратные створки ворот с надписью белой краской «Не курить. Инфракрасными лучами не светить» сейчас разъехались в разные стороны. Внутри было пусто; тросы и цепи свисали с балок, шедших вдоль полукруглой крыши. Солдаты аэродромной команды и обслуга, ничтожные под огромным сводом, перетаскивали какие-то ящики и перекатывали бочки.

Самого «Генерала Скобелева» уже выкатили по рельсам в поле аэродрома. Снизу вверх Романов смотрел на его гигантский, закрывающий все небо алюминиевый корпус. Так смотрел он мальчиком на остов кита, висевший под потолком в Зоологическом музее на Васильевском острове. Эти предметы – цеппелин и кит, казалось, не могли существовать вовсе: они не соответствовали окружающему миру, в котором все остальное существует в четких размерных границах: от песчинки до слона, и к каковым границам природа приучила человеческий мозг.

Однако кит и цеппелин существовали. Белый круг с синей и красной полосами, опознавательный знак воздушного флота Российской империи, висел в воздухе, нарисованный на сером, сливавшемся с небом алюминиевом борту. Холодный воздух конденсировался на нем мелкими каплями. Они сбегали вниз, к земле, но не успевали оторваться, превращаясь в тонкие сосульки. Мелкокалиберные автоматические пушки в спонсонах по бортам гондолы смотрели вперед. Их стволы были закрыты брезентовыми, задубевшими на морозе чехлами.

Эти пушки предназначались исключительно для отпугивания вражеских аэропланов, но утратили смысл своего существования с тех пор, как аэропланы всех воюющих стран перестали подниматься в воздух из-за отсутствия нефтяного топлива.

На расчерченном рядами заклепок боку цеппелина черной краской был выведен номер «Петргр. авиац. отр. 21».

У трапа, ведущего в гондолу, стояло несколько военных, летевших в Берлин. Двое солдат и офицер проверяли у всех поднимавшихся на борт офицеров документы и записывали их в книгу отбывающих. Когда очередь дошла до князя, и офицер поднял на него глаза, стоявший рядом Алексеев сказал: «Он летит без занесения в списки». Тот кивнул, и Романов поднялся на борт.

Генерал помахал ему рукой, и князь поклонился в ответ.

Над вспаханной танками и засеянной костями Европой ему предстояло провести меньше 10 часов, чтобы оказаться в Берлине.

XIX

* * *

Воздушный порт располагался в Берлине на Александерплац, рядом с кафедральным собором и городским дворцом кайзера Вильгельма. Так было устроено оккупационными властями стран Антанты для их собственного удобства. Цеппелин «Генерал Скобелев» медленно, с уже остановленными двигателями, проплыл мимо стальной причальной мачты, зацепившись швартовочными тросами за кнехты. Тросы натянулись как жилы атлета, но выдержали: воздушный гигант остановился, дрогнул и попятился назад. Натужно загудели лебедки, добирая швартовые и притягивая цеппелин к причальной площадке.

Олег Константинович вместе с прилетевшими офицерами Генерального штаба вышел на открытую площадку воздушной пристани. В 50 саженях под ним лежал Берлин, столица разгромленной Германии.

В куполе Домского собора прямо на князя смотрела огромная дыра, пробитая русской фугасной бомбой. За 4 года, прошедших с войны, никто так и не взялся его восстановить. Берлин медленно умирал. После страшной газовой русско-французской бомбардировки в ночь на 2 декабря 1918 года, когда удушенных считали не сотнями и не тысячами, а улицами и кварталами, в этом городе больше не хотелось жить, и жили в нем либо те, кто прибыл по службе, либо те, кто не мог уехать.

Только бульвар Унтер-ден-Линден жил, светился окнами правительственных зданий и квартир тех, кто в них работал. Ездили автомобили, экипажи, и можно было бы подумать, что все забудется, примирится, и отремонтируются дома, в них вернутся бюргеры со своими фрау и многочисленными детьми, – но слишком искусственной была эта чиновничье-военная жизнь города, чтобы переродиться со временем в жизнь настоящую.

В августе 1914-го, уезжая на фронт, он мечтал, что пройдет по булыжникам поверженного Берлина. И вот они под ногами, но только князь думал, что пройдет по ним вместе с Надей.

Пассажиры цеппелина зашли в кабину лифта, и тот стремительно понес их к земле. Там встречали прилетевших русский офицер оккупационного корпуса с солдатами и пограничная стража. Офицер проверял документы, спрашивал о цели визита и записывал имена в большую, с заляпанными кляксами страницами книгу. Князь не видел смысла скрывать свое имя здесь, в Берлине, представился и спросил про комендатуру.

– Вам, ваше высочество, прямо, до самых ворот, и перед ними слева увидите, – махнул офицер рукой вдоль Унтер-ден-Линден. Романов вышел на площадь, остановил такси и велел ехать до Бранденбургских ворот.

В русской комендатуре появление великого князя вызвало заметный переполох, и уже через минуту, на ходу поправляя шашку, к нему выбежал сам комендант в чине подполковника. Но, узнав, что цель визита – личная и проверкой не является, перевел дух и заулыбался. Князь не желал ни отобедать, ни номер в лучшей гостинице Берлина (конечно, лучшей по местным меркам – вы же понимаете), с удовольствием принял предложение оказать коменданту честь и остановиться в его доме на сколько пожелает, если ему случится задержаться в Берлине, но пока просил только адрес немецкого ученого, археолога.

– Уверяю, ваше высочество, если только этот человек живет в Берлине или в зоне ответственности русского коменданта Берлина, которая, к сожалению, не так велика, его адрес будет найден в течение 30 секунд, – щебетал комендант, ведя Олега Константиновича в механический адресный стол, чтобы наглядно продемонстрировать высокому гостю, как четко и отлаженно работает механизм вверенного ему ведомства.

В комнате механического адресного стола дремал дежурный унтер. Сама комната имела приличные размеры и больше всего походила на цех прядильной фабрики. Все ее пространство было заставлено станками с барабанами разного размера на шестереночных механизмах, соединенными друг с другом натянутыми тросиками.

Князь с интересом разглядывал их – он слышал о механизированных адресных столах, но никогда их не видел.

– Смирно, – громко скомандовал комендант, надеясь своим криком разбудить унтера, если тот вдруг заснул на посту. Унтер, похоже, действительно спал – он вздрогнул, распахнул глаза и принялся таращиться на вошедших, лишь через несколько секунд сообразив, что следует встать со стула.

– Подполковник из Петербурга, прибывший по особому поручению, интересуется узнать имя одного из жителей Берлина, – командирским голосом сказал комендант, – приказываю оказать всю возможную помощь.

Дежурный бросился к аппарату с кнопками наподобие печатной машинки – единственному органу управления всем адресным столом, который князь мог заметить в комнате. Олег Константинович достал бумажник и продиктовал имя.

– Латиницей пишется Koldewey, Robert Koldewey. Он ученый.

– Еще есть данные? – спросил унтер.

Князь покачал головой.

– Сделаем, не впервой, – пробормотал себе под нос дежурный.

Одним пальцем, долго целясь, он набрал на аппарате имя и фамилию, после чего вся комната пришла в движение. Бешено завертелись барабаны – то все разом, то по очереди, натянутые между ними тросики стали сокращаться, дергая какие-то щелкавшие внутри переключатели.

– Это электромагнитный адресный стол? – спросил князь, вспоминая разговор, слышанный им в театре.

– Да куда там, – вздохнул комендант, – электромагнитные только в столицах есть. Они вмиг что хочешь найдут. А у нас простой, электромеханический.

Через полминуты из похожего на телеграфный аппарата, стоявшего рядом с печатной машинкой, поползла тонкая белая лента с отпечатанными на ней буквами.

– Voila! – распираемый от гордости за не подведшую его технику, совсем расслабился комендант.

Князь взял ленту. «Robert Koldewey, мещанин города Берлина. Постоянного адреса не имеет. Работает в Pergamon Museum, проживает, по имеющимся данным, там же».

Князь скомкал ленту и сунул в карман.

– Ну как, есть ли польза? – спросил комендант.

– Да, благодарю, надеюсь, это тот, кто мне нужен, – сказал Олег Константинович, – не окажете ли вы мне услугу – довезти меня до Пергамон музеум?

– О, конечно, с превеликим удовольствием, – заулыбался комендант, – сейчас же распоряжусь подготовить автомобиль. Музей хоть и рядом, а пешком я вас, ваше высочество, не пущу.

XX

* * *

Пергамский музей стоял нетронутым. Антанта забрала у Германии в виде контрибуции почти все золото, откопанное немецкими археологами в Передней Азии, оценив их находки по цене металла, но камни брать постеснялась: уж слишком это походило бы на грабеж. Остались в музее и Пергамский алтарь, и ворота Иштар, и все многочисленные непонятные каменные боги, по-хозяйски свезенные немцами в свою столицу со всего Ближнего Востока.

Два французских военных полицейских в касках Адриана[25] стояли на часах перед входом в музей и молча пропустили внутрь офицера, приехавшего на автомобиле с флажком русского коменданта.

Пол внутри был покрыт пылью, касса пустовала, и билеты на входе никто не проверял. Романов подумал, что он тут один.

– Эй, кто здесь? – громко крикнул он, и эхо отразило от стен звуки его голоса.

Никто не ответил, и князь зашагал, гулко ступая своими коваными сапогами по каменному полу. За каким-то из каменных средиземноморских идолов Романов, как ему показалось, увидел мелькнувшего человека. Он подбежал туда и действительно встретил музейного смотрителя. Заросший бородой смотритель, уже давно, наверное, не получавший жалованья за свою работу и остававшийся на ней только потому, что эти идолы захватили его рассудок, уставился на князя безумными глазами.

– Где я могу видеть господина Колдевея, археолога? – спросил князь по-немецки.

– Я покажу вам, покажу, только не убивайте меня и не лишайте места. Сейчас так трудно найти работу, а я к этому так привык, мне здесь все так нравится, – залепетал смотритель, уводя князя за собой в глубь музея.

Романов порылся в планшете и вытащил шоколадку, взятую им из цеппелина. Он пожалел, что не взял больше, – Колдевея, если он в таком же состоянии, следовало бы угостить в первую очередь. Но смотритель был так жалок…

Археолог жил в музейном подвале с низкими кирпичными стенами и сводчатыми потолками, но довольно просторном. Из мебели в нем были только узкая походная кровать, резной деревянный стол, вытащенный, видимо, из какого-то кабинета музейного начальника, и умывальник. Посредине, уходя трубой дымохода в вентиляционный канал, стояла давно не топленная буржуйка. Все остальное пространство было завалено клинописными табличками, расшифровка которых, видимо, занимала все время Колдевея. Но не было чистой бумаги: археолог писал карандашом на старых документах, между строчек печатной машинки. Электричество не работало, свет давала глиняная средиземноморская масляная лампа, вполне возможно, что из музейных экспонатов.

Колдевей действительно был похож на смотрителя, такой же запущенный и взлохмаченный. Правда, борода у него была ровная и гладкая, как будто она являлась единственной частью его внешнего вида, за которой он следил.

Князь представился подполковником русской армии и прямо спросил про поднятую в Вавилоне машину. Колдевей не удивился ни его появлению, ни вопросу. То ли он давно ждал, что победители придут к нему с расспросами о военных секретах побежденных, то ли жизнь в подвале музея в разбомбленном Берлине лишила его возможности удивляться. Он только предложил князю сесть на единственный стул, а сам опустился на большую, в сажень длиной, каменную клинописную табличку.

– Я расскажу вам все, что знаю. Мы раскапывали Вавилон больше 10 лет, с 1903 года и почти до самого конца войны. Я был начальником экспедиции. Мне принадлежит слава открытия этого великого города. Я обнаружил зиккурат, известный всему миру под названием Вавилонская башня. Я поднял и отреставрировал ворота богини Иштар, находящиеся сейчас в этом музее, у нас над головами. Я вернул миру великую цивилизацию – и вот, посмотрите, какую жизнь я веду теперь.

Я веду ее заслуженно, потому что все эти годы я трудился не ради науки. Деньги на экспедицию давал один человек – Густав Крупп[26], – и давал он их не для того, чтобы в учебниках по истории Древнего мира появилась новая глава. Он верил в Вавилонскую башню и поставил передо мной задачу: найти ее и узнать, какими силами она была построена. Он полагал, что в ходе этих раскопок могут быть обнаружены предметы и знания, которые помогут ему лить еще больше стали и делать из нее еще больше пушек. Вы сочтете, что это безумие, но это не безумие, а тонкий расчет дельца. Именно так они скупают открытия никому не известных изобретателей, по 100 марок за каждое, не глядя, и пусть 999 из 1000 открытий, которые они купили, окажутся бессмысленным бредом – но одно будет гениальным, и оно даст им доход, с лихвой компенсирующий все понесенные убытки. Если Крупп оставлял хоть 1/10 процента на то, что я найду ему знания, он готов был платить.

Нельзя сказать, что он действовал совсем наугад. В некоторых античных и средневековых герметических текстах[27] есть упоминания про вавилонских жрецов, которые с помощью специальных молитвенных аппаратов заставляли посвященных богам рабов работать без отдыха днем и ночью. Но все же вероятность найти что-нибудь была минимальной. Однако я нашел!

Он повернулся к Романову. В этой затхлой комнатенке, освещенной светом одной только масляной лампы, Колдевей со своей черной всклокоченной бородой и искрами безумия в глазах был похож на первохристианина в катакомбах. И князь подумал, что он, сидящий на низком стуле и сжимающий эфес шашки, чтобы куда-то деть руки, при таком распределении ролей не иначе как римский солдат, пришедший тащить несчастного на съедение тиграм, но заслушавшийся его проповедью.

– Я нашел… Погодите, тут нужно знать историю. Вы знаете «Когда вверху»?

Романов нахмурился, решив, что не понимает какой-то немецкой грамматической конструкции, и огорчившись этому факту.

– «Когда вверху» – это название вавилонского космогонического мифа. У него нет собственного имени, поэтому называют по первым словам. «Когда вверху неназванным небо висело» и так далее. Это архетипический миф, он так или иначе отражен в каждой культуре. Победа новых, личностных богов над старыми богами-стихиями.

Когда вверху неназванным небо висело,

И внизу земля под ним неназванной стояла,

Апсу-Всеотец и Великая мать Тиамат

Воды свои воедино мешали, проникнув друг в друга.

Не было судеб еще предначертано в книге,

Чистыми были таблицы грядущих знамений,

Не были выбиты подвиги славных героев,

И имена их еще никому не известны.

Мать Тиамат в своих водах носила приплоды.

Время пришло разрешиться. О, древние боги!

Сколь многочисленным выдалось ваше потомство,

Тысячи глаз и ноздрей вы на свет породили.

Ноги их матери чрево все время колеблют,

Рты извергают слова, недостойные уха.

В пиршествах время проводят и славное имя

Древнего бога Апсу без нужды повторяют.

«Смерти предам их», – подумал Апсу в страшном гневе.

«Как порожденье свое уничтожим? – богиня вскричала. —

«Пусть недостойны, прости им», – она умоляла.

Но непреклонен отец и войска снаряжает.

Младшие боги тотчас заметались во страхе,

Пиршество бросили, ждут приближения смерти,

Только лишь Эйя спокоен один и творит заклинанье,

В голову Апсу он мечет его и отца повергает.

Царствовать стал над богами Всемудрейший Эйя.

Первую между всех дев он красавицу выбрал.

С ней он в чертоге возлег на супружеском ложе,

Жертвенник им воскурили все младшие боги.

Сына она родила ему именем Мардук.

Выше богов остальных красотой он и силой.

Вчетверо глаз он глядит и столькими ж ушами

Слышит. Из рта его черное пламя исходит.

Радостны мать и отец, в ликовании боги,

Только одна Тиамат дышит злобой великой.

Страшную месть за убийство супруга готовит.

Смерти предать хочет всех, кто к нему был причастен.

Армию демонов лютых она породила,

Ядом тела напитала, клыки из базальта

И когти из бронзы дала, чешуею покрыла.

Кингу, с которым чертог свой делила, дала в полководцы.

«Кингу мой милый, иди, разорви им тела их,

Выпей всю кровь, меж ветвей растяни весь кишечник,

Кости пускай, как тростник, по земле разлетятся,

Кожей их будем с тобой от жары укрываться».

Судеб таблицы ему на груди укрепила,

Ими он демонов лютых привел в подчиненье,

Вышли на битву, всю землю собой сотрясая,

В страх впали боги, узнав, что такое свершилось.

К Мардуку всем своим сонмом они обратились.

«Если спасу вас – какая мне будет награда?» —

«Будешь ты первым средь нас, мы тебе поклонимся,

Царствовать станешь над нами отныне навеки».

Лук свой тяжелый он взял и вступил в колесницу,

Два злобных ветра конями запряг он в оглоблю.

Двум же другим приказал за собою помчаться —

Так собирался на битву прославленный Мардук.

Вихрем помчалась по небу его колесница.

Демоны в страхе своими махали крылами.

Клювами щелкали, чуяли смерть свою близко,

Только одна Тиамат изготовилась к битве.

Сотней тысяч зубов пасть осклабив, она развернулась.

Поглотить хочет Мардука, кости его сокрушая,

Ядом капают слюни, язык уж петлей изогнулся,

Растопырились когти, готовые в плоть ему впиться.

Но с небес своих Мардук увидел раскрытую бездну.

Взял он ветер из тех, что летел за его колесницей.

И швырнул его в пасть Тиамат, поджидавшей добычу.

Развернулась в ней буря, не могут уж зубы сомкнуться.

Он стрелою из лука тогда поразил ее в чрево,

Забурлила в ней кровь и исторгнулась черным потоком,

Задрожали конечности, крылья забились.

Так закончились дни Тиамат, первоматери мира.

Видя смерть Тиамат, ободрились все младшие боги,

Разом ринулись в битву, помчались в своих колесницах,

Растоптали всех демонов, кости и крылья сломали,

Рассекли черепа их и кровью заполнили небо.

Они Кингу пленили и судеб таблицы сорвали,

Они Мардуку их поднесли, преклонили колени.

«Ты – великий, да будешь ты царствовать миром».

Так возвышен был Мардук над всеми иными богами.

Он чертог, весь из золота, выстроил в горнем просторе,

Ему младшие боги служили и гимны воспели,

Благовоньями воздух чертога они пропитали,

Но им тяжко служить ему, хочется к пиру вернуться.

«Сотворю я людей, – сказал Мардук, – чтоб вы отдохнули».

Из соломы и глины он вылепил первую пару.

Но не знает, как их оживить он, как душу в них вдунуть,

И велит привести из темницы он демона Кингу.

Привели к нему Кингу в цепях, с головою поникшей,

Мардук вынул свой нож, со стола взял для пиршества чашу.

Запрокинул он голову Кингу и шею разрезал,

Всю, до капли, собрал в чашу кровь, что из раны струилась.

Этой кровью тела пропитал, и они шевельнулись.

Поднялись, поклонились ему и владыкой признали.

Мардук дал им заветы, как жить, как ему поклоняться,

Научил сочинять себе гимны, святилища строить.

Они в землю спустились и стали над нею царями,

Подчинили зверей себе, стали возделывать пашни,

На больших кораблях переплыли огромное море,

В городах возвели зиккураты, чтоб Мардука славить.

Так богами завещано: род человеческий должен

Неустанно молиться им, в башнях, высоких до неба,

Поклониться владыке, воспеть его грозное имя.

Для того были созданы люди из праха земного.

Мы копали днем, при свете солнца, и ночью, с прожекторами. У нас было мало времени, мы понимали, что скоро будет война. Арабы работали плохо, проще было копать самому, чем следить за ними. Поднятый нами Вавилон больше всего был похож на кладбище. Огромное, до самого горизонта, на сколько хватает глаз кладбище, над которым осколки стен домов стоят, как могильные памятники. Потом мы копали дальше и докопались до мощеных улиц. Мы были уже внизу, и эти осколки возвышались над нами, как скалы. Как расчерченные на ровные квадраты кварталов, сложенные из глиняных кирпичей скалы. Мы находили много всего, даже золото, если его не успевали украсть наши рабочие. Двоих из них, пойманных за воровством, я велел повесить. Они висели целый день, ночью я ушел спать, а наутро их тела были исклеваны птицами. Помните, как фараонов хлебодар рассказал Иосифу, сидевшему с ним в темнице, свой сон: вот на голове у меня три корзины решетчатых, в верхней корзине всякая пища фараонова, изделие пекаря, и птицы клевали ее из корзины на голове моей. А Иосиф сказал: три корзины – это три дня. Через три дня фараон повесит тебя на дереве, и птицы будут клевать плоть твою с тебя. Когда в детстве в родительском доме я читал эту главу из Библии, то представлял себе толстого лысого пекаря, по макушке которого прыгают воробушки, какие прыгают по брусчатке мостовой за окном и клюют рассыпанную крупу. Хотя пекарь был мертв, в моем воображении все происходившее было не страшным, а смешным, и в этом заключался самый ее ужас: смешная смерть. И вот я увидел, как в этой библейской земле повешенных клюют птицы.

Потом мы нашли ворота Иштар, и я велел копать по прямой от них – туда, куда вела улица. Это была самая широкая улица в Вавилоне из тех, которые мы раскопали. Дорога Процессий, описанная Геродотом. Она должна была идти к храму. Дома без окон, как и все остальные дома в этом городе, стояли вдоль нее. И так по этой улице, прямо, мы дошли до зиккурата Этеменаки. До Вавилонской башни. Груды камней правильной четырехугольной формы. От нее не осталось больше ничего. Это был конец нашей экспедиции, надо было смотреть правде в глаза.

Я не знал, что делать дальше. Пару дней мы просто стояли. На счастье, в одном из домов перед башней нашли какую-то мелкую золотую побрякушку. Среди арабских рабочих распространился слух, будто бы дальше, под кладкой пола, лежит клад. Потеряв стыд, без нашего приказа всей толпой они кинулись туда, стали копать буквально руками. Клада не было, но под кладкой пола они нашли дверь.

Дверь была запечатана обычной храмовой печатью Вавилона: мужчина в молитвенной позе перед длинным низким зданием, из которого торчат, как заводские трубы, три высокие башни, и над одной из них висит полумесяц. Мы попытались срезать печать, но она развалилась в наших руках. Когда отворили камень, за ним была чернота и запах древности. Я не знаю, как описать его словами, но, как только вы его почувствуете, сразу поймете, о чем я. Я схватил масляную лампу и пошел вперед первым. Лаз был долгим, просто прорубленным в сухой твердой земле, которая крошилась под ногами. Я шел никак не меньше нескольких сотен метров. Впрочем, сколько точно, я тогда не обращал внимания. Уже потом мы высчитали, что заканчивался он ровно под центром Вавилонской башни. Он заканчивался комнатой, ее стены были исписаны аккадской клинописью и украшены изображениями битвы Мардука с Тиамат. Мардук, с завитой мелкими колечками бородой, с орлиными крыльями, росшими в форме буквы Х, отчего он походил на воина-бабочку, вгонял в тело чудища Тиамат ветер.

На полу лежали глиняные клинописные таблички. Много табличек, сложенных одна на другую. А посредине – деревянная рама, внутри которой, как в счетах, надетые на стержни цилиндры. Если вы были когда-нибудь в буддийской Азии и видели там молитвенные барабаны, так вот, это были они. Много цилиндров, исписанных клинописью, они стояли в несколько рядов и соединялись друг с другом надетыми на эти же оси шестеренками, а сбоку была ручка, как в граммофоне. Я поставил лампу на пол, подошел к машине и повернул ручку. Я почему-то думал, что она не повернется. Невозможно было поверить, что в этом древнем воздухе, в этой комнате, из которой последний человек ушел, сложив таблички, три тысячи лет назад, что-то будет работать так, как мы предполагаем. И потолок в этой комнате был очень странным: он конусом сходился к раме.

Я стоял и крутил ручку. Это было такое странное чувство – я дышу воздухом, которому три тысячи лет, который был до Цезаря, до Христа и до Александра Великого, – и вот, все так же, как в граммофоне. Такая же ручка, так же ее крутили чьи-то руки.

Не помню, сколько я крутил эту ручку. Барабаны не звенели. Они гудели как-то по-особенному, как электрические трансформаторы. Потом я сел разбирать таблички. Клинопись так быстро не прочтешь, но кое-что я понимал. Это именно то, что мы искали. Вращающиеся цилиндры были таблицами судеб, которые Мардук снял с поверженного Кингу. Они давали возможность управлять людьми. Но не всеми – теми, которых для этого создавали жрецы. Как будто специально для нас оставленные инструкции.

– А как создавались люди? – впервые прервал рассказ князь.

– Это тоже не очень понятно. На клинописных табличках был рецепт крови, сваренной из крови Кингу. Мардук вливал эту кровь в людей, слепленных из глины. В табличках не говорится, из чего лепили их жрецы, но сказано о десятках тысяч рабов, которые повиновались таблицам судеб. Причем не рабов в прямом смысле, а там употреблено другое слово, что-то вроде рабов божьих. Мы не лепили людей из глины, мы попробовали влить кровь в мертвые тела. И у нас получилось. Но это было уже через полтора года. Здесь, в Германии. А если быть совсем точным – во Франции. Вы же знаете про трубу кайзера Вильгельма?

XXI

* * *

В темноте июньской ночи 1918 года по занятой немцами французской провинции Пикардия с погашенными огнями летел паровоз с несколькими вагонами. Машинист стоял у окна слева по ходу и бессмысленно глядел в ночь, как в банку чернил. Хотелось курить. Курить было можно, но не высовывая сигарету в окно, чтобы сверху не видели огонька. Папиросы лежали в куртке, а куртка валялась где-то в тендере, на угле, и отойти было нельзя. Надо было ждать костра – условного знака, у которого требовалось сбавлять скорость так, чтобы остановиться ровно через 8 километров после него.

– Ганс, – крикнул машинист кочегару, – подай мне куртку.

Костер, рядом с ним мелькнула фигура немецкого солдата.

Машинист посмотрел на спидометр: 130 км/ч. Он потянул ручку выброса пара, и все вокруг моментально заволокло темно-серым в ночи облаком, которое скрыло то единственное, что могло: линию горизонта между совсем черной землей и чуть синеватым небом.

Ровно через 8 километров паровоз остановился. Он въехал в ангар, где уже горел тусклый свет, и солдаты в серой немецкой форме и шлемах с блестящими латунными пиками, обмотанными маскировочной тканью, уже выстроились, чтобы выгружать груз из двух прицепленных вагонов. Машинист выпрыгнул и пошел к конторскому столу здесь же, в ангаре, отметить у сидевшего за ним офицера в черных перчатках накладные. Солдаты тем временем подогнали к вагону лебедку и с ее помощью выгружали на грузовик 130-килограммовые снаряды, предназначавшиеся Парижу, и обитые железом, холодные ящики, по размерам своим соответствующие гробам. Все делалось тихо и безмолвно, даже без отрывистых, лающих немецких военных команд, как будто люди на земле боялись, что в черном небе висят невидимыми цеппелины Антанты с выключенными двигателями, и люди в воздухе, отчаявшись глядеть в ночь, слушают землю. И если заслышат на ней хоть слово по-немецки, тут же включат свои прожектора, и замечутся в их лучах люди, грузовики, палатки, железнодорожная станция и – сама пушка. И посыплются на них из черного неба черные же с белыми номерами и чужими кириллическими либо родными латинскими буквами фугасные бомбы, поднимая обратно в небо комья земли, доски, искореженные куски железа и человеческих тел и превращая весь лагерь в хорошо удобренную пашню.

Утро прогоняло страхи: сотни зорких глаз на дальних подступах вглядывались в прозрачное небо, и стволы сотен пушек, задранные вверх, готовы были остановить любую приближающуюся воздушную эскадру.

Немцы стояли в маленькой французской деревеньке у железной дороги. Только безмозглые куры по-прежнему спокойно ходили по единственной ее улице, не понимая, что началась война и пришли враги. Собаки понимали: вслед за хозяевами они жались к домам, уныло и злобно бросая взгляды на чужих солдат, среди серой формы которых особенно выделялись немногочисленные офицеры-артиллеристы кригсмарин[28] в расстегнутых черных, шитых золотом кителях.

В деревне немцы заняли под постой несколько самых больших домов. Их штаб и весь лагерь располагались у железной дороги, рядом с пушкой.

Пушка стояла на круглом, уходящем в толщу земли железобетонном основании, уже успевшем кое-где обрасти мхом. Прямо к этому основанию подходили рельсы, по которым она и приехала во Францию. Ее огромная клепаная платформа, крашенная серой краской, была похожа на линкор. Так же жалко и ничтожно, как рядом с линкором, выглядели рядом с ней люди. Неестественно длинный 28-метровый ствол не выдерживал собственной массы: чтобы он не прогибался, его растягивала система тросов, что еще более придавало сходства с линкором, у которого наклонена и вот-вот поднимется мачта.

Лебедка поднимала снаряды, и электрический мотор загонял их в ствол. Когда канонир жал на спуск, все заволакивало черной гарью, и снаряд почти вертикально уходил вверх, в небо, чтобы там, в стратосфере, лететь, не расходуя свою драгоценную энергию на трение о тугой воздух, и потом упасть на Париж. И когда через несколько минут полета он падал на французскую столицу, ствол пушки еще продолжал сотрясаться, раскачиваясь на натянутых тросах. И артиллеристы кригсмарин – единственные, кто умел обращаться с дальнобойным орудием, – готовили новый снаряд, уже большего калибра, потому что каждый выстрел растачивал ствол. По таблицам дальнобойности, составленным немецкими инженерами, лучшими в мире, они высчитывали угол возвышения ствола и жали на рычаги, заставляя гидравлические насосы с гудением двигать тяжелую Парижскую пушку, Трубу кайзера Вильгельма, сделанную концерном «Крупп».

Ветер, небывалый для этих мест, завывал возле пушки и свистел в ее стволе. Никто не знал, откуда он взялся, и командир орудия предлагал даже оборудовать для Парижской пушки новую площадку, так как боялся, что тросы, ее удерживающие, не выдержат нагрузки. Но ему сказали, что это невозможно, и он, как дисциплинированный солдат, тут же забыл о своем предложении. Крупп привез инженеров, но они только качали головами и говорили какую-то чушь про локальное изменение давления вследствие стрельбы такими мощными зарядами.

В мэрии деревушки, самом большом из ее домов, кирпичном и двухэтажном, с облупившейся местами штукатуркой, находился госпиталь. Большие окна замазали белой краской, вокруг дома поставили наскоро сколоченный забор с колючей проволокой, а на воротах дежурили два немецких солдата с пулеметами. Вместо флага коммуны Шато-Тьерри над ней теперь развевалась белая простыня с красным крестом.

Деревенские мальчишки, залезавшие на деревья и оттуда глядевшие за забор, рассказывали односельчанам странное: этот госпиталь не был похож на те госпитали, которые они видели на картинках французских журналов, приходивших в деревню до того, как ее заняли немцы. Не ходили по двору перебинтованные, на костылях, в накинутых на плечи шинелях раненые. Не курили на ступеньках в халатах поверх военной формы врачи. Сестры милосердия не развешивали плохо отстиранное, в розоватых разводах белое белье.

Во дворе за забором было пусто, только стояли, подняв стволы вверх, две пушки воздушной обороны, и караул дежурил у них. Из крытых грузовиков с красными крестами, въезжавших во двор, выгружали тела, но скорее мертвые, чем живые: синюшные руки иногда сваливались с носилок из-под покрывавших их тонких армейских одеял.

Густав Крупп пожелал лично присутствовать при первых испытаниях. Его автомобиль въехал во двор госпиталя и остановился рядом с пушкой, на расстилавшемся когда-то перед мэрией газоне, раздавив резиновой шиной последний, каким-то чудом уцелевший цветок. Офицер с майорскими погонами выскочил из госпиталя, чтобы открыть промышленнику дверь. Густав Крупп вышел, надел шляпу и застегнул пиджак.

На первом этаже находились палаты. И, хотя они были разными по размеру, кровати не стояли там вразнобой, как в переоборудованных под госпиталя дворцах любой другой воюющей державы или ее сателлита. Они стояли ровными германскими рядами. На каждой кровати лежал солдат, и лечили их всех одинаково: каждому ставилась капельница с синей жидкостью. Люди в белых халатах ходили между кроватями, втыкая иглы в вены, но так неумело и неловко, что с первого взгляда становилось понятно: они не врачи.

Быстрым шагом пройдя вдоль палат, Крупп в сопровождении офицера поднялся по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. Там в большой комнате, заставленной стелами с клинописными текстами, ящиками с глиняными табличками и книжными шкафами, за огромным письменным столом сидел Роберт Колдевей. С такой же, как и сейчас, бородой, но расчесанной и подстриженной, в рубашке с жилеткой и часами на серебряной цепочке в кармане. Пространства стола было мало его мозгу: на полу лежали разложенные клинописные таблички и рядом – перечерканные листки с вариантами расшифровок.

– Зря вы, господин Колдевей, забрались на второй этаж: одна случайная бомба – конец всему нашему великому эксперименту, – сказал Крупп, нимало не смущаясь признаваться, что его скорее заботит судьба разработок, чем ученого, – лучше бы оборудовали в подвале бункер.

– Одной бомбой дело не ограничится, – махнул рукой Колдевей, – видали, во что они превратили Бьевард, когда заподозрили, что пушка стоит там? И это все за одну ночь.

– Хорошо, – равнодушно сказал Крупп, меняя тему разговора, – вы телеграфировали мне, что все готово.

– Вернее было бы сказать, что все дошло до стадии эксперимента. Я перевел все таблички, имеющие касательство до нашего дела. Подробный рецепт крови Кингу и инструкцию по использованию машины таблицы судеб. Как будто специально написаны для того, чтобы через несколько тысяч лет люди пришли, все прочитали и возобновили остановленную работу. Однако не все слова в рецепте можно перевести однозначно. В разных текстах они имеют разное значение, пришлось делать несколько вариантов крови. Всего их более 20. И, как я уже говорил, мы не знаем, из чего они лепили людей. Вообще ни слова об этом.

– Так вы ж сказали, что эксперименты с кровью и людьми прошли удачно, – нетерпеливо перебил Крупп.

– Да, мы вычислили нужный состав, – сказал Колдевей, – и в пределах зоны видимости все работало. Но на такой большой дистанции еще не проверяли.

– Ну так пойдемте, – резюмировал Крупп. – У меня мало времени, завтра к утру я должен быть в Берлине.

Вместе с Колдевеем они спустились на первый этаж.

– Тела к испытанию готовы? – спросил Колдевей.

– Так точно! – ответил офицер, встречавший машину Круппа.

– Отлично, тогда командуйте прекратить стрельбу и поднять ствол.

Колдевей повел Круппа по коридору к спуску в подвал, из которого начинался подземный ход, и сзади они слышали, как офицер командовал в телефонную трубку: «Подготовку к выстрелу остановить! Орудие разрядить! Ствол поднять на угол 90 градусов и зафиксировать! О выполнении доложить и впредь до особого приказа никаких действий не предпринимать!»

Ход был точно такой же длины и ширины, как ход в Вавилоне, и шел под точно таким же углом. Все было повторено с точностью, поскольку инженеры Круппа не знали, что имеет значение для успешной работы машины, а что – нет. Ход заканчивался комнатой в железобетонном основании, на котором, прямо посредине, стояла Парижская пушка. Из потока вниз шел металлический конус, заканчивавшийся ровно над машиной таблицы судеб. Начальник артиллерийского конструкторского бюро концерна «Крупп», доктор Франц Эбергард стоял перед ней. Услышав шаги в коридоре, он повернулся.

– Здравствуйте, Франц, как успехи? – спросил Крупп.

– Здравствуйте, господин Крупп, – доктор пожал протянутую руку, – у нас все готово.

Почти год лучшие умы конструкторских бюро концерна «Крупп» во главе с доктором Эбергардом изучали привезенную из Вавилона машину таблицы судеб. Никто, кроме них самих, не ждал, что они смогут понять, как машина работает. Только ученые верили в свои силы, но верили напрасно: в итоге они вынуждены были признать, что машина для них – всего лишь 60 стоящих в 5 рядов глиняных цилиндров с механизмом для их вращения. Ни рентген, ни ультразвук не показали наличия в цилиндрах хотя бы какого-нибудь секрета. Единственное, что дало исследование, – были найдены диапазоны частот, на которых цилиндры издают при своем вращении звуки. По требованию Колдевея рассчитаны размеры резонатора, улавливающего эти колебания и передающего их на антенну. И была создана эта антенна: Труба кайзера Вильгельма. Бессмысленная, не наносящая никакого вреда Парижу пушка в глубокой тайне ото всех готовилась сокрушить Париж.

– Ну, – нетерпеливо сказал Крупп.

Колдевей выразительно посмотрел на висевший на стене телефон. Эбергард тем временем подошел к стоящему у стены высотой с него самого эбонитовому ящику с небольшим стеклянным окошком, стекло которого изнутри было покрашено серым. Он щелкнул выключателем, и по окошку поползли черные полосы.

– Что это? – спросил Крупп.

– Электронно-лучевая трубка Розинга, – сказал Эбергард, – позволяет передавать изображение на расстояние. Ее русские еще до войны придумали, но до ума так и не довели. Сейчас, подождите, нагреется только.

Полосы по окошку бежали все медленнее и, наконец, совсем прекратились. Вместо них появилось размытое изображение, в котором угадывался лежащий на непонятной поверхности, вероятно на полу в каком-то доме, человек.

Зазвонил телефон, и Колдевей снял трубку.

– Господа, звонил дежурный офицер, орудие развернуто.

Колдевей провел рукой по бороде, Эбергард выдохнул.

В 250 километрах к востоку, на германской стороне границы стояла заброшенная двухэтажная усадьба. Два дня назад к ней подъехал крытый грузовик с красным крестом и рота вооруженных пистолетами-пулеметами солдат штурмового батальона. Солдаты осмотрели дом и разбили лагерь неподалеку, выставив вокруг усадьбы часовых. Грузовик подъехал к самому дому, и два человека в белых халатах с трудом вытащили оттуда тяжелый, похожий на гроб металлический ящик. Передохнув, они подняли его и внесли внутрь. Люди в белых халатах что-то долго делали в доме, потом выбросили из окна второго этажа два провода, которые подсоединили к автомобильному аккумулятору, а к печной трубе прикрепили антенну, направив ее в сторону Франции. Ночевать внутри они не стали, видимо не желая соседства с ящиком, и разбили палатку рядом с солдатами штурмового батальона.

В тот день, когда Крупп приехал в Шато-Тьерри, они завели двигатель грузовика, чтобы он давал им электричество. Это электричество нужно было для электронно-лучевой камеры, передававшей изображение на трубку Розинга. Когда Эбергард включил трубку, она показала ему второй этаж усадьбы. Фельдфебель Густав Шмидтке, убитый неделю назад во второй битве на Марне, лежал, вынутый из холодного ящика, на пыльном, со следами кованых сапог полу. Синяя кровь Кингу стояла в его холодных жилах. У немцев не было глины, из которой можно было лепить тела, зато вдоволь было самих тел.

250 километров – это ровно в два раза меньше, чем от Шато-Тьерри до Парижа. Если в расчетах немецких инженеров нет ошибки и Труба кайзера Вильгельма донесет до остывших ушей Густава Шмидтке вой машины таблицы судеб – она донесет его и до ушей тех, кто, не устрашась пуль и газа, не глядя по сторонам на падающих товарищей, через три недели пойдет штурмовать Париж.

– Ну, – нетерпеливо сказал Крупп.

Колдевей подошел к машине и погладил ее рукой, как будто просил не подвести.

– Из 60 дисков только два содержат непосредственные указания рабам Мардука, что они должны делать, – объяснил он, хотя его никто не спрашивал, как будто с единственной целью – оттянуть еще секунду времени, – остальное – благодарственные молитвы самому богу и многократное воспевание его имени.

– И какой приказ вы ему дали? – спросил Крупп.

– Лететь, – бросил Колдевей.

– С Богом! – сказал Эбергардт.

Колдевей завертел граммофонную ручку древней машины. Барабаны завертелись и тихонько завыли, посылая свои колебания вверх, направленному прямо на них металлическому конусу, и от него – дальше вверх, задранному в небо стволу Парижской пушки, а уже она – всему свету, насколько только ее хватало.

Все трое, затаив дыхание, уставились на мутный экран трубки Розинга.

Не жизнь, конечно, но что-то ей подобное зашевелилось в теле фельдфебеля Густава Шмидтке. Он неуклюже поднялся и сел, белая простыня упала с его обнаженного тела. Изображение на экране поехало, так что он снова оказался в его центре – вероятно, кто-то стоял за камерой, которая посылала сигнал, и двигал ее. Шмидтке потянулся и встал. Он сделал два неуклюжих шага, как будто за прошедшую с его смерти неделю уже разучился ходить. Потом раздвинул руки в стороны и, задержав их так на миг, резко опустил вниз, повторяя движение птичьих крыльев. Сделал еще один взмах и подпрыгнул.

Что-то неестественно жуткое было в этом бескровном мужчине с наскоро зашитой простыми суровыми нитками раскуроченной американским пулеметом грудью, который, как ребенок, играющий в птицу, прыгал по чердаку.

– Летит, – прошептал Крупп, – летит! Он летит!

Густав Шмидтке сделал круг по чердаку и вдруг рванулся к окну. Он прыгнул на стекло, и тонкий переплет рамы проломился под его весом. На экране был пустой чердак.

Эбергардт бросился к висевшему на стене телефону.

– Срочно, – закричал он, – срочно соедините меня с группой в Карлсруэ.

Прошла почти минута, прежде чем его соединили.

– Что, что там? – кричал доктор. Потом, молча выслушав, повесил трубку.

– Разбился, – сказал он.

– Как разбился? – воскликнул Крупп. – Они же не могут больше умирать.

– Они не боятся попаданий пуль, – пояснил Колдевей, – но если повреждены элементы центральной нервной системы, координирующей движения, или сами конечности, то, конечно, больше служить они не могут.

– А что там с ним?

– Голова раскололась, о камень ударился, – ответил Эбергардт.

– Ну это ничего! – воспрянул духом Крупп. – Главное, что все получилось! Завтра же доложу его величеству. Можете не сомневаться, господа, – вы получите награду не только от концерна «Крупп», но и от кайзера!

Он повернулся к выходу.

– Да, – бросил Крупп уже на ходу, – доктор, там разлилась эта синяя кровь, да и вообще… Распорядитесь, чтобы всю усадьбу сожгли. Ну и, конечно, тело.

Эбергардт внимательно посмотрел на Колдевея.

– Что с вами, Роберт? – спросил он, когда шаги Круппа стихли в коридоре. – Вы как будто недовольны?

– Мы вернули ему жизнь, – сказал археолог, – а он прожил не больше нескольких минут. Вы уверены, что это было всего лишь бесчувственное тело?

– Нет, – ответил Эбергардт.

– Вот и я не уверен, – мрачно сказал Колдевей.

– А что было потом? – спросил Олег Константинович.

– За три недели нам надо было создать 5000 тел, их привозили каждый день. Потом приехал Крупп, привез пакет с планом удара, который наши солдаты должны были нанести по Парижу. В последний день я уехал в Берлин. Мне повезло. В ту же ночь ваша авиация нанесла удар. От деревни и лагеря не осталось вообще ничего, от пушки – груда искореженного металла. Что было потом, я не знаю. Уже после войны я ездил в Шато-Тьерри. Камера в основании пушки была целой, но ни самой машины, ни табличек, которые мы перенесли туда из госпиталя, опасаясь налета, я не нашел.

– Вы говорите, что отыскали рецепт крови, которую вливали в людей, в подземельях Вавилона, – сказал князь, – но я доподлинно знаю, что подобные эксперименты производились русскими врачами во время войны.

– Это вполне возможно, – согласился Колдевей, – про кровь было много упоминаний в разных герметических текстах Античности и Средневековья. Александр Великий требовал от своих ученых дать ему эту кровь, мечтая сделать неуязвимую армию, эксперименты ставились при дворе папы Александра Борджиа. Но это он уже для себя хотел. Однако во всех этих случаях речь шла просто о продлении жизни, без того, чтобы влиять на сознание. Мы же нашли уникальный механизм создания рабов и управления ими. Так что я допускаю, что ваши русские ученые, знакомые с текстами алхимиков, могли делать какие-то виды инъекций для придания сил раненым.

Олег Константинович выпрямился, чувствуя, как болит затекшая спина.

– Вас устраивает ваша нынешняя жизнь? – спросил князь.

– Я мечтаю снова оказаться в Багдаде, – вздохнул археолог.

– Если хотите попасть в Багдад, вам надо лететь со мной в Петроград. Во-первых, отсюда нет рейсов, а во-вторых, Ирак – английская территория, и с немецким паспортом вам будет непросто. Я сделаю вам русский. Да и со мной вам будет безопасней, чем без меня.

– Клянусь, я рассказал все, что знал, – испугался Колдевей, – больше я вам не расскажу ни под пытками, ни без них. А если вы решили меня убить за то, что я хотел убить ваших солдат, убивайте сейчас – зачем везти в Россию?

Романов пожал плечами:

– Я же вам обещал, что вы будете в Багдаде. Мое слово слишком дорого – гораздо ценнее вашей жизни.

– А кто вы? – спросил вдруг Колдевей. Он ведь так этого и не знал.

– Я? – задумчиво переспросил Романов. – Я – правнук русского царя.

XXII

* * *

Под стеклянным куполом бывшего зимнего сада во дворце любовника императрицы Екатерины II, князя Потемкина, заседала Государственная Дума. Ярко светили сквозь стекло потолка газовые лампы прямо на головы ее членов: сидевших справа националистов, умеренных в центре и социалистов с кадетами слева. Ионические[29], женские колонны окружали зал, орлы на парусах, которых было проще нарисовать, чем вылепить, смотрели вниз, на ряды узких деревянных пюпитров, амфитеатром сходившихся к думской кафедре и президиуму. Огромный, ростом в две сажени полковник лейб-гвардии Преображенского полка Николай Александрович Романов висел на стене за креслом председателя и, по своему обыкновению грустно, смотрел на членов Государственной Думы. В войну портрет был награжден: ему на мундир пририсовали Георгиевский крест, пожалованный государю за поездку на Юго-Западный фронт.

Заседание началось экстраординарно: приехал министр внутренних дел Иван Щегловитов, чтобы лично выступить по внесенному правительством закону. Встревоженным руководителям фракций, собравшимся у дверей министерского павильона, где переодевался Щегловитов, было объявлено только, что закон касается строительства над Петроградом стеклянного купола, – о подготовке такого проекта последние несколько дней писали газеты, но никто его не видел, – и мер, к тому необходимых. От фракций требовали предварительной встречи и обсуждения, но охранявший вход в павильон чиновник Министерства внутренних дел закрыл собой дверь и категорически отказался пускать депутатов внутрь.

– Господа члены Государственной Думы, – говорил с кафедры Щегловитов, – изменившиеся в последние годы климатические особенности столицы – а в первую очередь я имею в виду усилившиеся ветра – требуют от нас принятия особых мер к облегчению народной жизни. Правительство по указанию государя провело в этом вопросе изыскания и пришло к заключению о возможности построения в столице стеклянного купола, защищающего ее от чрезмерного ветра и от осадков.

Депутаты начали перешептываться.

– Я прекрасно знаю и предвижу, что такого рода проекты иным могут показаться нелепыми и сумасбродными. Они и были бы таковыми еще каких-нибудь лет десять назад. Но сегодня, учитывая высокое развитие наших точных наук и промышленности, мы можем не сомневаться, что означенный купол вполне возможен.

– Они что, спятили? – прошептал председатель Думы Александр Гучков, наклонившись к своему товарищу[30] Владимиру Набокову.

– Будто бы вы не знаете, – усмехнулся Набоков, – со времен Святополк-Мирского[31] ни одного достойного человека в МВД не было.

– По поручению правительства Императорская академия наук сформировала из числа своих членов специальную комиссию по обоснованию строительства купола, и комиссия представила свои исчисления, свидетельствующие в пользу его строительства. Пространство, покрываемое куполом, протянется от Обводного канала до северной оконечности Петроградского острова, с западной части ограничится портом, с восточной – левым берегом Большой Невы. Над самой Невой, между Васильевским, Петроградским и Адмиралтейским островами свод смыкаться не будет – для циркулирования воздуха. По мнению комиссии Академии наук, форма и размеры купола вызовут воздушные завихрения вокруг него таким образом, что тучи, особенно тяжелые, дождевые и снеговые, будут обходить его стороной. В результате этого мы не только улучшим климат, но и увеличим число солнечных дней, которые, по мнению гигиенистов, так необходимы живущим в Петрограде.

Для надежности всей конструкции понадобится установить по городу порядка 1500 колонн, поддерживающих свод. Это повлечет за собой изъятие собственности у нескольких сотен домовладельцев, точное число коих пока не установлено, – в тех случаях, где плотность застройки не позволит изыскать для установки опор пустую территорию. Всего строительство займет до 5 лет и будет стоить 350 миллионов рублей.

Щегловитов перевел дух и продолжил чтение:

– Идя навстречу народным чаяниям и выделяя на удовлетворение этих чаяний немалые средства, правительство полагает себя вправе ожидать и с другой стороны встречное движение.

– Ага, вот сейчас мы, кажется, и узнаем, для чего все придумано, – прошептал Набоков.

Гучков кивнул.

– А именно, – сказал Щегловитов, – в связи со строительством стеклянного свода и улучшением климата отпадет необходимость в чрезмерно теплой одежде, в частности – в ношении шарфов и прочего, закрывающего лицо. Как вы знаете, полиция неоднократно указывала на недопустимость подобного, имея в виду облегчившуюся возможность для неблагонадежных и преступных элементов, а также лиц, по коим объявлен розыск, с безопасностью для себя перемещаться по улицам столицы. Но, учитывая низкую температуру и сильный ветер, с пониманием относилась к тому, что городские обыватели заматывали лица. Теперь же, одновременно с законопроектом о строительстве стеклянного свода, правительство вносит в Государственную Думу законопроект о регламентировании правил поведения в Петрограде. Запрещается под угрозой штрафа, а в случае неоднократного нарушения – высылки с запрещением проживать в столице в течение определенного срока, – закрывать лицо от подбородка до лба.

«Позор!» – раздались выкрики слева. В ответ на них справа зааплодировали.

– Кроме того, – игнорируя крики, продолжал Щегловитов, – правительство, основываясь на сведениях от департамента полиции, обращает внимание господ членов Государственной Думы на то, что общество в целом, а отдельные его классы – городские обыватели, интеллигенция и студенчество – в особенности, обнаруживают повальное увлечение физикой механизмов. Это увлечение выходит за границы обычного интереса к естественным наукам, вполне объяснимого в наш век техники и безусловно приветствуемого у всех верноподданных его величества. Мы видим, что достижения наших ученых смутили многие нестойкие умы, которые увидели в механизмах не способ облегчения человеческого труда, а цель самого бытия. Департамент полиции располагает сотнями донесений своих агентов о самых возмутительных, противных и божеским, и человеческим законам опытах с механизмами, которыми по собственному почину занимаются обыватели в своих квартирах, переоборудованных в подпольные лаборатории. От изготовления самых хитроумных адских машин[32], для приведения в действие которых не требуется присутствия злоумышленника, до попыток создать механических, подобных живым, людей, обладающих собственной волей. Конечно, эти попытки изначально бессмысленны, но, кто знает, какие вещи могут быть совершены в процессе их воплощения в жизнь.

Поскольку основой всякого механизма является заводная пружина, правительством подготовлен закон, предписывающий всем, имеющим в своем распоряжении механизмы с подобной пружиной – часы, граммофоны и так далее, – сообщить о них в полицию и по первому требованию полицейского чина предоставлять их ему для осмотра, дабы он мог убедиться, что заводной механизм не изъят и не используется с иной целью. Впредь же продажу подобных механизмов в Петрограде осуществлять по предъявлении разрешения из полиции, а производство, как существующее, так и могущее возникнуть, поставить под государственный контроль.

Щегловитов закончил.

– Так что же это: чтобы купить граммофон, нужно в полицию за разрешением идти, как на револьвер? – сказал кто-то в зале, не столько даже адресуя вопрос министру, сколько просто выражая вслух общее мнение.

– Сегодня в Петрограде заводная пружина граммофона страшнее револьвера, – решив, что это вопрос, ответил министр.

Гучков посмотрел на зал. От самых посконных черносотенцев из купчин средней руки справа до застегнутых на все пуговицы, под подбородок, социалистов из евреев слева. Он не понимал, почему они, готовые перекрикивать друг друга и тем более оратора по малейшему поводу, теперь молчали. Видимо, были потрясены услышанным.

– Есть ли желающие выступить по вопросу, внесенному господином министром? – спровоцировал Гучков, и сразу же десятка два депутатских рук поднялись над рядами.

Эсдек, молодой усатый рабочий в галстуке и новом, но не по размеру пиджаке – бывший большевик, избранный от меньшевиков после запрета ленинской партии, – вышел на кафедру, чтобы заявить, что правительство опять пытается обмануть рабочих – свод будет построен, согласно словам министра, так, что все рабочие кварталы за Нарвской заставой, на правом берегу и Выборгской стороне окажутся им не покрыты. Так вот, за такой свод, для буржуев, социалисты голосовать не будут! Савостьянов, провинциальный учитель от марковских националистов, говорил, что теперь простой люд не только бьют, а еще и плакать не велят. Он хоть и не житель Петрограда, а и то знает, как тяжело приходится городским обывателям. Газа не хватает, и по утрам в квартирах бедных домов иногда не течет из крана вода, потому что ночью она замерзает в трубах. А когда выходишь на улицу, закутаться во все тряпки, которые только есть в доме, – единственное спасение, если у тебя нет пятачка на паровик. И, хотя нет больше в правительстве немцев, а только, видно, задача у министров не поменялась: восстановить русский народ против русского царя и возбудить новое, еще худшее восстание. Зачем же иначе по надуманным основаниям заставлять народ разматывать лица, подставляя их ледяному ветру? Не может быть поддержки такому закону ранее, нежели будет достроен купол! А то – открыть лица сейчас, а тепло будет через десять лет?

От кадет выступал, конечно, присяжный поверенный – они почти все были кадетами – немолодой и дородный, про такого на улице, завидя его в длинной шубе и меховой шапке, прохожие, верно, думают, что он – севрюжник[33], хотя на самом деле кадет был из левых и социалист в земельном вопросе. Иные, сказал он, могут говорить, что в правительстве есть подлецы, и, вполне возможно, имеют на то основание. Но дураков в составе правительства нет – или, по крайней мере, к ним явно не относится министр внутренних дел Щегловитов. Так зачем же вносить такой явно идиотский закон – про регистрацию граммофонов наравне с пистолетами? И надо ли уведомлять полицию об имеющихся у вас часах, а если да, то каких – всех или только с пружиной? Вот о ходиках, положим, надо? Вывод очевиден. Правительство применило известный демагогический прием: обернуть нужный для себя предмет в блестящие фантики, чтобы все бросились за фантиками и никто не обратил внимания на то, на что нужно обращать внимание. А именно: кто-то (и кадет знает, кто) хочет получить выгодный государственный подряд на сотни миллионов на изготовление свода. А депутатов держат за дураков, которые станут торговаться по поводу граммофонов. Но не выйдет, господа министры! Вы пришли к нам за 350 миллионами? Так вот мы их вам не дадим!

– А ко мне тут приходили от великого князя Сергея Михайловича, – прошептал Гучков Набокову, когда кадет на думской кафедре заговорил про выделение денег на строительство свода, – просили в Думе поддержать ассигнования на программу строительства новых цеппелинов. Тоже не то 200, не то 300 миллионов, не помню. И знаете, кто приходил? Генерал Маниковский, начальник Главного артиллерийского управления, собственной персоной. Говорил, в долгу не останется. Каково, а?!

Набоков выпятил свои толстые губы, но ничего не ответил.

– Как-то сомнительно то, что Павлуша говорит, – кивнул он на спину выступавшего с кафедры кадета, – нет, в Мариинском дворце[34] что-то другое задумали.

– Думаю, нас провоцируют на конфликт с государем, – вздохнул Гучков, – хотя по мне, так добрая ссора лучше худого мира.

– А что государю за дело до этого? – удивился Набоков. – Мы ж не закон о русификации Финляндии[35] забаллотировать собираемся.

– А вы не слышали последнюю дворцовую сплетню? – хихикнул Гучков. – Будто бы Александра Федоровна по Питиримову наущению пришла к государю и говорит: снился мне сон, что мертвые рабочие, убитые по приказу твоего дяди Владимира Александровича[36], восстали и по улицам ходят. А поскольку лица их тленны, то они шарфами закручиваются, якобы от холода. А государь ей отвечает: так ведь, Аликс, народу моему холодно – вот они все и заматываются, кто во что горазд. На что Александра Федоровна ему и говорит: твой народ, Николенька, за тебя всегда пострадать готов. И померзнет легко. Вели, чтобы размотался. А кто не размотается, вестимо, враг.

Набоков подозрительно посмотрел на Гучкова. В высшем свете Петрограда почти никто не любил государыню Александру Федоровну, считая ее замкнутость надменностью, но Гучков отличался особенной к ней нелюбовью. Еще до войны он распечатал и распространил украденные у Распутина несколько писем к нему Александры Федоровны и великих княжон, чем заслужил ненависть всего августейшего семейства. Поэтому безусловно верить Гучкову Набоков не собирался.

– Что же, так и сказала: которых твой дядя убил? – допустив нотки сомнения в голос, спросил он.

– Вольно же вам к словам придираться, – махнул рукой Гучков, – положим, про дядю это я добавил. Да и кто это знает, что она там говорила. И говорила ли вообще. Однако видите же: закон-то о том, чтобы лица разматывать, внесен во внеочередном порядке. Сейчас мы его провалим, Александра Федоровна придет к государю и скажет: видишь, ваше величество, не зря мне сон снился! А Дума против тебя умышляет! Правильно верные люди тебе говорят: верни 87-ю статью[37].

Кадет к этому времени закончил, и вместо него на кафедру поднялся кто-то от польского коло[38]. Кажется, это был варшавский книготорговец Моравицкий. Гучков иногда их путал. Польское коло тоже, естественно, было против закона, нарушавшего право личности на ношение шарфа и владение граммофоном без уведомления о том полиции.

– А вы, Моравицкий, когда немцы Варшаву взяли, небось хлебом-солью их встречали? – раздался из правого угла крик человека, чей голос не узнать уже было невозможно: Николай Марков-второй.

Марков-второй, лидер черносотенной фракции, уверенно занял место главного думского сумасшедшего, которое освободил ему бывший товарищ Пуришкевич, после войны впавший в какое-то мессианство и потому отошедший от дел по устройству думских скандалов. Марков-второй, называвшийся так потому, что в Думе был еще один член с такой фамилией, стоявший выше него по списку, своей внешностью подходил на эту роль не хуже Пуришкевича, хотя и не имел с ним ничего общего: носил длинные, зачесанные назад волосы и кошачьи усы, как у Петра I, что в сочетании с мясистым лицом и маленькими глазками делало его похожим на жирного злющего бульдожку.

– Я… я в ополчении был, – растерялся Моравицкий, не ожидавший такого вопроса.

– Знаем мы вас, поляков, – закричал Марков-второй, – только и думаете, как бы русский народ извести! Не лучше евреев вы! Это в радость вам, что дураки министры такие дурацкие законы вносят! Это вам помогает русский народ дискредитировать! Пользуетесь, что царь наш и ваш, Николай Александрович, духом слаб и министров этих не гонит! Подождите, есть у нас достойные люди. Вот Олег Константинович, герой Германской и Маньчжурской войн, с фронта вернулся. Уж он вам покажет! Вспомните Муравьева[39]!

Польский депутат беспомощно развел руками. Марков, накричавшись, отвернулся от него и уткнул нос в лежавшие бумаги, демонстрируя, что дальнейшее его не интересует.

– Член Государственной Думы Марков, – устало вздохнув, сказал Гучков, – предупреждаю: в случае повторения подобной выходки я поставлю на баллотировку предложение о лишении вас на месяц права участия в заседаниях.

– Да и пожалуйста! – взвизгнул Марков.

Гучкову не хотелось тратить время, поэтому он предпочел проигнорировать повторение скандальных выкриков.

– Господа члены Государственной Думы, – сказал Гучков, обращаясь к залу, – поскольку законопроект правительства внесен в экстренном порядке, Иван Григорьевич Щегловитов взял с меня устное обещание, что мы поставим его на голосование в первом чтении уже сегодня и, в случае принятия, передадим на рассмотрение созданной для этого комиссии для подготовки поправок. Поэтому предлагаю взять перерыв на полчаса, дабы все фракции могли вынести по нему свое общее суждение.

– На час, на час перерыв, – закричали слева.

– Предложение на час перерыв. Нет возражающих? Тогда объявляю перерыв в заседании на час.

Хлопая крышками столов, как гимназисты партами, члены Думы стали подниматься из кресел и, с трудом протискиваясь между рядами, один за другим выходили к проходам. Председатель и два его товарища тоже встали со своих мест в президиуме.

– Интересно, кто попросил Маркова выступить по поводу князя Олега? – тихо сказал Гучков шедшему перед ним Набокову.

Набоков повернулся.

– Очень неприятная история, – так же тихо сказал он.

Три дня назад в очень узком кругу, человек пятнадцать – двадцать октябристов и кадет собрались на квартире у Маклакова и за игрой на бильярде между прочим обсуждали слухи о возвращении великого князя Олега Константиновича в Петроград. Олег Константинович, рассуждал тогда Павел Милюков, ожидая своей очереди ударить по шару, был бы замечательной кандидатурой на престол. Республиканская идея, к счастью, дискредитирована всеми событиями 1917 года, и в ближайшие лет пятьдесят ни у кого уже не возникнет сомнений в праве Романовых на российский престол. А из них из всех он единственный не замечен ни в кутежах, ни в целовании пяток Распутину. И, пока все остальные Романовы воевали в штабах не ближе пяти верст к линии фронта, Олег Константинович рубил немцев шашкой бок о бок с простыми русскими солдатами.

И вот, еще не успели слухи о прибытии князя с фронта подтвердиться, а ему уже подрезают крылышки.

XXIII

* * *

На Лоцманской улице, напротив городского рынка и поднимавшихся за ним Адмиралтейских верфей, где подъемные краны склонялись над зародышами эсминцев и, как цапли, кормящие птенцов, опускали им в своих клювах корм: листы стали и балки, – стоял в ряду прочих четырехэтажный дом. В его втором этаже на имя чиновника Жердеева была снята двухкомнатная квартира, которую Охранное отделение использовало в конспиративных целях. Из почти сотни подобных квартир в Петрограде эта была наиболее любима Рачковским, где он назначал особенно важные встречи. Преимущество ее состояло в том, что прямо перед домом во время войны для защиты верфей был выстроен железобетонный артиллерийский каземат с тремя зенитными орудиями. Проход между ним и самим зданием был оставлен нешироким, в две сажени, и перекрыт сверху бетонной плитой, образуя сквозник[40]. В результате у дома получился узкий, для одного автомобиля, тоннель, и при желании пассажир мог выйти прямо в парадную, а шофер, как ни в чем не бывало, поехать дальше.

В этой квартире, обставленной как жилая, начальник Охранного отделения Рачковский и полковник Комиссаров назначили встречу митрополиту Питириму. Комиссаров с удовлетворением для себя отметил, что все же он отлично разбирается в людях и в очередной раз не ошибся. Взбешенный тем, что в небе Петрограда появился хозяин, и этот хозяин – не он, Рачковский мертвой хваткой вцепился в шею людей, которых счел претендентами на свою власть: великого князя Сергея Михайловича и генерала Маниковского. При одном произнесении их имен усы начальника Охранного отделения, как заметил Комиссаров, начинали топорщиться сильнее, чем обыкновенно.

Расхаживая из угла в угол, Рачковский излагал свой план. Министр внутренних дел Щегловитов, не то чем-то ему обязанный, не то им шантажируемый, должен внести в Думу закон, запрещающий свободную продажу предметов с заводным механизмом. Так как в Петрограде публика «обуяна неблагонадежной страстью конструирования механического человека и разных механизмов вообще» (тут Рачковский поднял палец и сказал: «Что является истинной правдой»), а первейшей деталью всякого механизма является заводная пружина. Дума, естественно, такой «бредовый закон» поддерживать не станет, и при баллотировке он будет с треском провален, а репортеры с удовольствием об этом напечатают. В газете же «Гражданин» появится статья об имевших место сношениях посланцев великого князя Сергея Михайловича с думским руководством (что, опять же, истинная правда – они пытаются договориться о поддержке депутатами программы довооружения воздушного флота и наверняка суют налево-направо взятки). Вот и выйдет, что закон провален по наущению Сергея. Почему? Да потому, что из Франции заказан на имя Главного артиллерийского управления целый пароход с часами, и прийти он должен к концу месяца – из порта дадут знать. А уж о том, что Сергей с Маниковским втайне ото всех делают механических людей и вставляют им сердца с часовыми пружинами, причем деятельность их достигла таких масштабов, что часы закупаются целыми транспортами, будет государю доложено. Пусть только «этот поп» соберет доказательства.

– Третьего дня послал к Щегловитову, – возмущенно рассказывал Рачковский, – с текстом закона. Завтра будет в Думу внесен. И что бы вы думали? Получаю сегодня фотографическую копию доклада министра депутатам – а там к моему закону еще какую-то чушь приписали! Про стеклянный купол над Петроградом и про то, чтобы людям не дозволялось по городу с закрытыми лицами ходить! И тут Питиримка вперед меня пролез!

– При чем тут Питирим?

– Явно дело рук старого прохвоста! Уже весь двор знает, что он и через императрицу, и сам государю рассказывает, будто бы мертвые рабочие, которые 9 января расстреляны, из могил встают да по городу бродят, снова ко дворцу идти собираются. А поскольку лица у них разложились, они их в тряпки и заматывают, будто бы им холодно. А с ними заодно и живые рабочие выйдут.

– А ему-то какая выгода?

– Да все та же! Его Сергей с Маниковским себе в друзья заполучили, чтобы он государя наущал, будто бы вся Россия его ненавидит и одна надежда – на цеппелины. А если не будет цеппелинов – тут и конец его царству. И расчет у него такой же, что Дума закон провалит, а он потом пойдет к государю докладывать: все изменники в сговоре. А еще вернее – не государю, а государыне.

– Так а разве, – подал идею Комиссаров, – тут есть противоречие? Конечно, все это – дело рук Сергея. Он и против запрета на продажу механизмов, и против открытия лиц. Ведь у механических людей лица ничего не выражают – их всегда узнать можно.

Рачковский не успел ничего ответить: в дверь позвонили. Питириму – не столько из конспиративных, сколько из издевательских соображений велели звонить десять раз коротко и потом три длинно, но он, конечно, забыл. Рачковский кивнул, и Комиссаров пошел открывать. Он зашел в кухню, через стену которой была просверлена дырка на лестницу, спрятанная с наружной стороны между вентилями на газовых трубах, и убедился, что перед дверью действительно стоит Питирим.

Митрополит, хотя и приехал на автомобиле, зачем-то оделся рабочим и в своем наряде смотрелся чрезвычайно комично. Жидкая бороденка на бледном лице с гладкой кожей и совсем не мужицкими, какими-то девичьими глазами нелепо сочетались с заношенным пиджаком и начищенными до блеска огромными сапогами, в которые он, верно, напихал газет, чтобы не сваливались. Но хуже всего были нежные руки, которые не мог позволить себе иметь даже управляющий заводом.

– Входите, владыко, – гостеприимно вышел навстречу митрополиту Рачковский, – не волнуйтесь, мы здесь одни.

Питирим боязливо огляделся по сторонам и протопал сапогами, которые, похоже, действительно сваливались с ног, в гостиную. Там он направился прямиком к плюшевому креслу с вытертыми подлокотниками и опустил в него свое тело, как будто устал. Рачковский и Комиссаров встали напротив него.

Питирим не скрывал ничего и рассказал все, что видел в лаборатории А-237. Он бы и умолчал о чем-нибудь, да не знал, что из рассказанного им особенно важно и может быть потом сообщено дополнительно, по отдельному тарифу.

– Все это мы, ваше высокопреосвященство, хотя и не в таких подробностях, но примерно знаем, – сказал Комиссаров, когда митрополит закончил, – и, более того, это не те сведения, которых мы от вас ждали.

Питирим понял, что его обманули. Он сжал свои сухонькие ладошки в кулачки внутри длинных рукавов – так, чтобы никто не видел.

– Нам известно, что эти механические люди управляют цеппелинами, – вступил в разговор Рачковский, – нам хотелось бы знать, как они это делают, от кого и по каким каналам получают приказы. Но даже это не так важно. Важнее – доказательства существования того, что вы видели. Вот ваши письма германцам, которые вы передавали через шведского посла.

Рачковский положил на стол тонкую пачку пожелтевших листков – Питирим косо взглянул на нее: это была примерно треть тех писем, которые, по его представлению, были вытащены агентами военной контрразведки из багажа убитого ими на Финляндском вокзале шведского посланника и потом выменяны охранкой.

– Садитесь за этот стол и пишите показания на имя начальника департамента полиции. Я, митрополит Петроградский и Ладожский Питирим, в миру Окнов Павел… как вас по батюшке?.. сообщаю, что такого-то числа января месяца сего года в сопровождении таких-то лиц был на острове Новая Голландия и видел там то-то и то-то. Напишете все, как вы нам рассказывали, – получите свои письма.

– Исключено, – тихо, но твердо ответил Питирим.

Рачковский не сомневался, что он откажется. Сергей и Маниковский были слишком важными друзьями для митрополита, чтобы тот мог предавать их публично.

– Тогда я предлагаю вам выбор, – сказал начальник охранного отделения, – вы добываете нам неопровержимые доказательства того, что творится в подземельях Новой Голландии, мы возвращаем ваши письма и никогда не вспоминаем, откуда у нас эти доказательства.

Питирим высвободил руку из рукава и попытался нащупать четки на другой руке, которые перебирал в минуты волнений. Но четок не было, да и саму руку найти было непросто. Он погладил бороду. Почему эти люди – толстые полицейские с кровавыми руками и напыщенные, родовитые военные, никогда не ходившие под пулями, считают себя вправе унижать его, немолодого человека в духовном сане, только потому, что он волей судьбы оказался от них зависимым?

– Я поищу вам доказательства, – выдохнул он и попытался подняться. Без посоха это было нелегко, и Рачковский великодушно протянул руку. Питирим вцепился в нее и встал.

– Бог сурово наказывает тех, кто не исполняет свои обещания, – сказал он, исподлобья глядя на Рачковского.

– Еще сильнее Бог наказывает тех, кто во время войны сотрудничает с врагами своей родины, – равнодушно ответил Рачковский, – и, мне кажется, я именно сейчас вижу это наказание.

Митрополит ничего не ответил и вышел.

Если бы Комиссаров побежал смотреть в свою дырку в стене, он бы увидел, как Питирим, выйдя на лестницу, три раза плюнул на порог. Но Комиссаров не побежал. Подойдя к секретеру у стены, он открыл крышку, середина которой была сделана из тонкой ткани, снаружи покрашенной под дерево. Внутри стоял фонограф с трубой, в закрытом состоянии секретера принимавшей всю вибрацию крышки, и наполовину записанным восковым цилиндром.

– Записалось? – спросил Рачковский.

– А как же, – хмыкнул Комиссаров, – английская техника!

– Отнесите тогда в звуковую мастерскую, чтобы отлили в цинке, – распорядился Рачковский, – не знаю, правда, зачем нам это надо, – ну на всякий случай.

XXIV

* * *

По приказу Олега Константиновича русский комендант Берлина послал в Петроград генералу Алексееву шифровку: «Возвращаюсь ближайшим, встречайте». Ближайший транспорт летел в Петроград назавтра с утра, и князь осчастливил коменданта своим присутствием. После обеда его жена отвела Романова в сторону и долго рассказывала про своего мужа. Царю не найти второго такого верного слуги, который будет честно исполнять свой долг, не прося ни наград, ни повышений, и, пока иные офицеры, более пронырливые, хотя и менее честные (конечно, это нельзя утверждать наверное в отношении всех, но так почему-то получается), двигаются вверх по карьерной лестнице, честный комендант вместе со своей семьей так и сгниет в «этой дыре». А ведь у него дочки на выданье. За кого, скажите, им идти – за заезжих офицеров-интендантов, вывозящих из Берлина то, что еще не успели вывезти? Князь пообещал, что, как только ему представится возможность, он обязательно расскажет в Петрограде о честном, но не амбициозном берлинском коменданте и попросит подыскать ему новое место. Ах, вот если бы можно было в военную миссию в Париж – это было бы мечтой.

Наутро вместе с Колдевеем Олег Константинович погрузился на борт транспортного цеппелина «Адмирал Нахимов», который вечером того же дня пришвартовался на военном Комендантском аэродроме к северу от Петрограда. Автомобиль со штандартом начальника Генерального штаба встретил их у самой причальной башни. Когда князь и немец сели на заднее сиденье и опустили шторки на окнах, шофер протянул запечатанный конверт. Романов вынул из него маленькую записку.

«Любезный Олег Константинович, надеюсь вновь видеть вас своим гостем в Генеральном штабе, приказание разместить вас дано дежурному адъютанту. Завтра к 11 часам буду на Дворцовой и горю нетерпением с вами увидеться. Ваш М. В. А.».

М.В.А. – это Михаил Васильевич Алексеев. Князь велел ехать на Дворцовую площадь, в Генеральный штаб. Автомобиль тронулся, и следом за ним поскакал закрученный от нестерпимого ветра по самые глаза концами башлыков казачий конвой.

На въезде в город была застава – занесенный мелким снегом броневик и домик-караулка, в котором горел свет. Автомобиль остановился перед опущенным шлагбаумом, один из казаков, вытащив ногу из стремени, наступил на его противовес, и палка, перегораживавшая дорогу, без видимых усилий поднялась. Проехал автомобиль, проскакали казаки, а тот, что открывал им путь, легко перемахнул упавший обратно шлагбаум и догнал товарищей. Когда они уже скрылись за начинавшимися прямо от заставы маленькими деревянными домиками Петрограда, из караулки вышел солдат, посмотрел вслед проехавшим, сплюнул от обиды на такое явное пренебрежение к его власти и самому существованию и вернулся обратно.

Колдевей за все это время не сказал ни слова и только с интересом следил за происходящим.

XXV

* * *

– Доброе утро, Олег Константинович. Вот, почитайте.

Алексеев протянул Романову скрученный в трубку «Петроградский листок». Князь развернул газету.

«Экстренный выпуск! – прочитал Романов заголовок во всю полосу. – Убийство начальника петроградского Охранного отделения действ. ст. советника П. И. Рачковского».

«Вчера ночью в доме по ул. Лоцманской, в Коломенской части (II участок), было найдено мертвое тело начальника петроградского Охранного отделения Петра Ивановича Рачковского, убитого многочисленными ударами ножа или кинжала. Труп был обнаружен дворником, которого вызвали жильцы соседних квартир, почувствовав идущий из квартиры дым. Времени до прибытия дворника, однако, было достаточно, чтобы злоумышленник успел выскочить, защелкнув входную дверь.

Обнаружив тело, дворник немедленно вызвал городового, который, найдя при убитом документы, сообщил по инстанции в градоначальство. Квартира, в которой было совершено преступление, снята на имя петроградского мещанина, однако самого его соседи никогда не видели. Они рассказывают, что постоянно в ней никто не жил, но иногда в окнах замечали свет, а один или два раза встречали людей, из оной квартиры выходящих. Вероятнее всего, квартира была снята полицией для конспиративных встреч, в ходе одной из которых Рачковский и был убит своим визави.

После убийства преступник пытался устроить поджог – разбросал разожженную бумагу, в одном месте пламя даже занялось, но было немедленно потушено. За исключением этого, никакого другого беспорядка в комнатах нет, и ничто из вещей как будто не тронуто».

Романов отложил газету.

– И что это значит?

– Не знаю, – сказал Алексеев, – но, возможно, это как-то связано с вашим делом. Ведь этот человек, Комиссаров кажется, сказал, что действует по приказу Рачковского.

Князь покачал головой.

– Можно ли верить охраннику? – вздохнул он. – Хотя, конечно, Главное артиллерийское управление играет в нечистые игры.

– Так что же вы узнали в Берлине? – спросил Алексеев.

Князь рассказал все, стараясь не забыть ничего важного, и закончил тем, что Колдевей находится сейчас в этом здании, в комнате, соседней с той, в которой спал он, и что дежурный офицер получил приказание приглядывать за немцем.

– И вы в это верите? – удивился Алексеев.

– Я безусловно верю в то, что мертвого, по крайней мере – умирающего, человека можно оживить, влив в него особую кровь, – ответил Романов, – я видел такое своими глазами. Ввиду этого остальной рассказ Колдевея мне не кажется таким уж неправдоподобным.

Генерал пожал плечами.

– Итак, мы с вами знаем, с одной стороны, очень много, но, с другой, очень мало. А вернее – практически ничего, – сказал Алексеев. – Практически ничего, что могло бы нам дать ответ на вопрос, кто хочет вас убить. И, более того, я не думаю, что нам стоит посвящать в это дело охранку. Я бы рекомендовал вам сделать вот что: рассказать все Владимиру Львовичу Бурцеву. Вы же знаете его? Тот, который разоблачил Азефа. Мы познакомились с ним в 1917 году, он работал в Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства[41], а я давал им свидетельские показания. В высшей степени достойный человек, могу за него ручаться. Заодно, может, и про Рачковского что-нибудь расскажет.

Олег Константинович кивнул. У него перед Бурцевым был долг.

– Я тогда вызову его телефоном, – сказал генерал.

Старый революционер, издатель журнала «Былое» Владимир Львович Бурцев давно привык к тому, что он – «тот, который разоблачил Азефа». Дело Евно Азефа, главы боевой организации эсеров, который лично организовывал все самые громкие политические убийства в империи и одновременно являлся агентом Охранного отделения, было, конечно, пиком в его карьере охотника за провокаторами. Но не самым сложным, потому что с первого взгляда, едва только встретив Азефа, Бурцев понял, что перед ним – предатель. Куда тяжелее было искать провокаторов среди своих старых товарищей, вглядываться в их искренние, теплые глаза и гадать, кто же из них завтра отправит всех остальных на виселицу. И, когда боевая организация была распущена, а эсеры официально отказались от террора, Бурцев с огромным облегчением оставил свою работу. С тех пор он занимался историей революции, сохраняя и используя множество связей с Охранным отделением, по которым в свое время получал сведения о провокаторах.

На приглашение генерала Алексеева приехать в Главный штаб он немедленно ответил согласием и обещал быть к обеду.

Бурцев был похож на профессора Петроградского университета. Немолодой, в пенсне, с бородкой клинышком и в добротном костюме из дорогого материала, но довольно поношенном. Отменно вежлив, и в этой вежливости некоторые видели сухость. Но те, кто знал его хорошо, различали за сухостью пылкое и открытое сердце. В честности этого человека не сомневались даже враги, и в Охранном отделении, когда это было необходимо, ссылались на слова Бурцева как на факты, не требующие дополнительных доказательств. Семьи у него не было.

– Я в долгу перед вами, Владимир Львович, – сказал князь, когда их представили, – вы спасли мне жизнь. Могу ли я как-то отблагодарить вас?

– Жизнь? – удивился Бурцев.

– Да, в Механическом театре.

– А, так Зина проболталась вам? – улыбнулся Бурцев. – Женщинам никогда нельзя доверять. Впрочем, у меня не было выбора – она была единственной, кого я мог послать к вам.

– Зинаида Николаевна проявила необыкновенную смелость. Она зашла в мою ложу и своим присутствием спугнула убийцу. А ведь он мог убить нас обоих.

– В охранке учат стрелять только один раз, – опять улыбнулся Бурцев, – впрочем, все это нисколько не умаляет подвиг Зины, которая, к тому же, об этом правиле не знает.

– Вы считаете, что на князя покушалась охранка? – насторожился Алексеев.

– Я ничего не считаю, – сказал Бурцев, – имя человека, который должен был выстрелить в театре, но не выстрелил, мне известно. Он – агент охранного отделения. Но это, как вы понимаете, ни о чем не говорит. У меня есть подозрения, довольно мрачного характера, но делиться ими я пока не готов.

– Это связано с сегодняшними событиями?

– Не думаю, – покачал головой Бурцев, – впрочем, я пока никаких подробностей, за исключением тех, что написаны в газетах, не знаю. Ну и некоторые выводы, которые делаю я сам, – например, о том, что Рачковского убивали не революционеры, они бы не стали пытаться устроить поджог. Вообще, этот поджог очень странный – либо кто-то совсем неопытный убил, либо хотели, чтобы подумали на неопытного. Зачем устраивать поджог? Все равно ничего толком сгореть не успеет, только риск и внимание раньше времени. Но вы, господа, хотели мне рассказать что-то важное?

Алексеев кивнул на князя, и тот изложил Бурцеву всю историю – начиная с момента покушения на Екатерининском канале. Бурцев слушал внимательно.

– Я слышал, – сказал Бурцев, когда князь закончил, – что в лабораториях Новой Голландии ставят очень странные опыты. Но то, что вы рассказываете, для меня внове. Если генерал Маниковский с великим князем Сергеем Михайловичем заполучили машину, позволяющую управлять мертвыми, и подчинили себе цеппелины, – стоит ли удивляться, что это взволновало Охранное отделение? Однако не думаю, что Маниковский с Сергеем стоят за попыткой вашего убийства. Скорее всего, Комиссаров решил использовать вас, Олег Константинович, и с вашей помощью выведать все про этот вавилонский аппарат. Впрочем, совсем отрицать эту версию тоже нельзя. Главное артиллерийское управление методично запугивает Николая, вынуждая его вкладывать сотни миллионов в постройку цеппелинов. В этом смысле ваша смерть от рук террористов могла бы быть им полезной. Как и в том случае, если они действительно задумали переворот. Впрочем, верится с трудом, потому что Сергей Михайлович не похож на возможного заговорщика.

– Вы сказали, что они запугивают государя? – спросил Романов.

– Так считают в департаменте полиции, – ответил Бурцев, – они каким-то образом договорились с митрополитом Питиримом, который нынче – главный пророк при императрице, – и смущают ум Николая постоянными рассказами о готовящемся народном восстании, одновременно предлагая лекарство от страха – свои цеппелины, каждый из которых обходится казне не то в 10, не то в 15 миллионов. Впрочем, Питирима особенно уговаривать было и не нужно – ему самому это выгодно. Все запугивают царя: Сергей с Маниковским, Питирим, охранка, Дума, революционеры, армия. Ради такого запугивания, может быть, они и могли бы совершить покушение на вас, но, повторюсь, пока мои подозрения – в сторону других лиц. Вы, кстати, знаете, что не так давно Щегловитов докладывал императору о будто бы имевшей место встрече лидеров думской оппозиции, на которой обсуждалось, что вы смогли бы успокоить общество в случае возмущения?

– Нельзя ли передать лидерам думской оппозиции, что я не собираюсь играть в их игры? С момента моего возвращения в Петроград я только и слышу, что я – единственный Романов, которому доверяют люди, и поэтому меня надо короновать. Мне это, как вы понимаете, совсем не нравится.

– Вы можете сделать это сами. По крайней мере вас они послушают больше, чем меня.

Романов вздохнул.

– Владимир Львович, – сказал генерал Алексеев, – можем ли мы просить вас взяться за расследование покушения на жизнь Олега Константиновича? Вы – единственный, кому мы доверяем. Не Рачковского же… В смысле… Да… Не знаю, удобно ли предлагать вам вознаграждение, но если удобно, то, конечно…

– О вознаграждении речи не идет, Михаил Васильевич, – улыбнулся Бурцев, – я и так, как вы знаете, внимательно слежу за этим делом. Думаю, убийство Рачковского – это запуск каких-то неизвестных пока нам механизмов, которые в ближайшие же дни приведут в движение большие тектонические слои. И, вероятно, имя того, кто организовал покушение, в результате выплывет наружу. А пока я бы рекомендовал Олегу Константиновичу не покидать здание Главного штаба.

– Не смогу воспользоваться вашими рекомендациями, Владимир Львович, – снова вздохнул князь, – сегодня я должен ехать в Царское Село к государю.

– К Николаю? Зачем? Он сам вас позвал? – подскочил Бурцев.

Генерал Алексеев с некоторой укоризной посмотрел на него.

– Да, – спокойно ответил Олег Константинович, – сегодня я имел телефонный разговор с Фредериксом. Не знаю, как он узнал, что я здесь, но он сказал, что государь срочно ждет меня, и я обещал приехать сегодня к ужину.

– То есть вы едете к царю по его приглашению, – Бурцев задумчиво погладил бородку, – что ж, полагаю, в дороге вам ничего не грозит. Но все же будьте осторожны.

И еще князь должен был пойти к Наде.

XXVI

* * *

Искаженными страшной болью лицами бронзовых людей, стреляющих из башенной пушки Гочкиса в холодную пустоту Загородного проспекта, смотрел памятник экипажу броневика 1-го броневого дивизиона «Капитан Сурдов». При прорыве второй линии Кенигсбергского укрепрайона он попал в газовое облако, но не вышел из боя и продолжал расстреливать немецкие укрепления с тыла, пока газ не разъел легкие русских солдат. Никто – ни тогда, ни потом – не задавался вопросом – как же так получилось, что броневик оказался в зоне обстрела собственной артиллерии. Члены его экипажа были героями, и этого достаточно.

За памятником поднималось массивное четырехэтажное, с башней в центре здание Технологического института. Его парадная мраморная лестница вела в коридоры первых трех этажей, заставленные шкафами с книгами и приборами, с дверьми в аудитории, а потом, уже перестав быть парадной, поднималась на последний этаж, где в одной из комнат размещалось легальное студенческое Общество ревнителей механического будущего.

В аудитории Общества было накурено. Стулья, изначально расставленные рядами, теперь были сдвинуты – слушая выступавшего, студенты собирались группами, одновременно обсуждая то, что только что было сказано. Одеты все небогато – даже те, кто происходили из состоятельных семей, предпочитали не выделяться среди товарищей. Многие – с бородками на молодых, гладких, почти детских лицах: они так хотели выглядеть совсем взрослыми. А бороды, им казалось, давали больше взрослости, чем даже кресты или костыли, с которыми некоторые вернулись в институт с фронта. Да и кого можно было удивить ими в Петрограде после войны?

– Мы не знаем, – говорил молодой человек в студенческой тужурке с бледным лицом, явно волнуясь и потому сильно жестикулируя, – мы не знаем, зачем правительство объявило о создании купола над Петроградом. Многие товарищи говорят, что это – обман, что нельзя верить. Очень может быть, что и обман, что действительно никаких подлинных намерений у правительства нет, а есть только желание отвлечь рабочие массы пустыми разговорами. Но! А если намерения есть? Хороши же мы будем, отказав правительству в поддержке в таком важнейшем, можно сказать первостатейном, вопросе. Ну а если все-таки обман? Так что с того! Пусть правительство и хочет обмануть – а мы заставим его сделать! Мы поднимем все общество!

– Поднимем ради чего? – Из задней части аудитории поднялся один из студентов. – Я бы не стал переоценивать значимость этого купола. Я не говорю о тех негативных последствиях, которые случатся, если мы подыграем правительству Николая Кровавого. Оставим их. Но что значит сам купол? С инженерной точки зрения, не спорю, это величайшее сооружение, сопоставимое с египетскими пирамидами. Но как он отвечает задачам нашего общества по пропаганде механического будущего? Это все хорошо известные технологические приемы, в них нет никакого прорыва. Это, если угодно, механическое прошлое!

– Глубоко ошибаешься, Янек, – возразил выступавший, – купол в нашем деле выполняет важнейшую задачу. Это – победа над силами природы. Всю историю человечество зависело от природы, и теперь мы стоим на пороге того, чтобы порвать эту зависимость. Силой инженерного гения мы восторжествуем над стихией! Но дело ведь не именно в этом – мы покажем всему миру это торжество! Весь мир убедится, что можно порвать связь с животным началом и полностью положиться на интеллектуальное! Это поважнее будет, чем изобрести механического человека.

– Ну уж позвольте, – раздалось несколько голосов с мест.

– Не позволю, – отрезал студент, – что механический человек? Это просто человек, живущий в обществе людей, подчиняющихся законом природы, и сам, стало быть, им подчиненный. Мы же создаем общество, властвующее природой!

– Мы не должны ставить под сомнение нашу первейшую задачу – создание самостоятельного механического человека, обладающего чистым разумом и лишенного всех людских страстей и пороков, – закричал кто-то с места, – мы не имеем права отвлекаться на второстепенные цели!

Вся аудитория забурлила, студенты вскакивали с мест, махали руками, что-то кричали.

– Господа, господа, прошу успокоиться, – перекрикивая общий шум, басом сказал студент, сидевший на стуле рядом с кафедрой и исполнявший обязанности председательствовавшего, – давайте рассядемся по местам и продолжим.

Все как будто только и ждали команды успокоиться – членам Общества было в глубине души стыдно так вести себя, но уж больно принципиальный, основополагающий вопрос оказался затронутым. А позволять ставить под сомнение основной принцип – первый шаг к краху всего дела. Участники собрания расселись на стульях, стоявших теперь и вовсе вперемежку.

– Наш эмоциональный взрыв по столь ничтожному поводу наглядно показывает всем нам, господа, насколько далеки мы от механического будущего, которое пропагандируем, и как велико на нас влияние сил природы, – сказал председательствовавший студент. Он был постарше всех остальных, с курчавой еврейской черной бородой и, вполне возможно, уже не являлся студентом вовсе. Говорил «господа» вместо «товарищей» предыдущего оратора, который все еще стоял у кафедры, не зная, то ли садиться, то ли оставаться. Это характеризовало политические взгляды человека – первый был социалистом, а этот, верно, из либералов.

Михаил Зенкевич в студенческом платье жадно, стараясь не пропустить ни одного слова, особенно в общем гомоне, слушал споры. Он сидел в заднем ряду на стуле и старался походить на студента, хотя мог бы этого и не делать, так как на заседания общества допускались все желающие. Но с его молодым лицом и растрепанными кудрями походить не составляло труда. Это было не первое собрание такого рода – их в ту зиму в Петрограде проходило множество, при каждом институте, при каждых женских курсах, просто на квартирах инженеров и даже рабочих. Зенкевич старался побывать на каждом. Ему не так интересны были слова спорщиков и идеи, ими выдвигаемые, – как правило, все говорили об одном и том же: о механическом человеке, о торжестве механизмов и неизбежно грядущей благодаря этому эре справедливости, о последствиях освобождения человека от труда. Ему интересны были сами люди – в них он видел грядущий век, они создадут его своими руками и, наверное, себе на погибель, – но ведь так и должно быть, и в погибели этой не будет ничего страшного – так же, как в достойной смерти все совершившего на своем веку престарелого правителя.

– Я предлагаю, господа, – продолжал чернобородый студент, – оставить эту дискуссию. Конечно, создание механического человека является нашей первоочередной задачей, но ничто не должно мешать нам двигаться и в других направлениях, которые иногда – я подчеркиваю, иногда и временно – могут даже выдвигаться на первый план.

– Верно, – раздалось несколько голосов.

– Поэтому я предлагаю переходить к следующему вопросу, – сказал бородач, улыбнувшись, – ко мне тут подходили некоторые товарищи, предлагавшие обсудить организацию кружков для рабочих по изготовлению бомб. Мне думается, это неправильно. Это подвергнет существенному риску само существование нашего общества и тем самым затормозит движение к главной нашей цели – механическому будущему.

– Товарищи, – вскочил один из студентов, – да что же это такое? Сперва нам предлагают поддержать правительство, теперь – отказаться от помощи рабочим…

Но большая часть аудитории недовольно загудела, явно соглашаясь с тем, что механическое будущее нельзя ставить под угрозу из-за всяких революционных глупостей.

– Я предлагаю товарищам, желающим обсудить данный вопрос, сделать это в частном порядке вне стен нашего общества, – прогремел басом бородатый студент, – впрочем, мы не должны забывать про рабочих. Они – наши первейшие союзники, но не в деле кидания бомб, а в деле развития машинного сознания. Я хочу объявить имя нашего следующего оратора, Петра Сапрыгина, студента физического факультета, который как раз по этому поводу записался на доклад.

Сапрыгин, сопя, пробрался к кафедре. Он был невысокий, коренастый и одет особенно бедно – как будто сам выбивающийся в люди выходец из рабочей среды.

– Я, как вы знаете, отвечаю за рабочую фракцию, – сразу перешел к делу Сапрыгин, – нами организовано 12 кружков, в которые ходят около 500 человек. 7 наших товарищей читают лекции, цель которых – ознакомление пролетариата с перспективами машинного будущего. Конечно, пролетариат трудится на заводах и сам, порой чаще нас имеет дело с машинами. Но он имеет с ними дело по заранее составленному правилу и не в состоянии своим умом охватить идею механического будущего полностью. Мы же даем ему такую возможность и в теоретическом – путем лекций, – и в практическом плане. На практических занятиях мы показываем, например, устройства механических и электромагнитных адресных столов, которые могут не только находить необходимые сведения по запросу, но и сопоставлять их, а также принимать решения на их основе с учетом заложенных алгоритмов. Тем самым мы показываем рабочим, как будут созданы механические люди. Однако в последнее время товарищи, приходящие на наши кружки, стали рассказывать про некое движение, стремительно охватывающее их среду. Будто бы увечный солдат, которому сделали механические протезы обеих рук и ног, призывает их всех уподобиться машинам, погасив в своей душе все желания и страсти. Потому-де, что машинами жить гораздо счастливей, чем людьми.

Это очень опасно, товарищи. С одной стороны, мы видим, что идеи механического будущего проникают в рабочие массы, и это прекрасно. Но как они проникают?! Не путем логики и познания сущности механизмов, а путем каким-то сектантским, религиозным. Эдак вместо здравомыслящих рабочих, из среды которых появятся те, кто будет двигать вперед науку, мы получим новых хлыстов и тому подобных изуверов, молящихся на машины и дискредитирующих собой все наше дело.

Кажется, кто-то что-то закричал с места, и начался спор. Кажется, опять возвышал голос черный бородач, даже стучал чем-то по кафедре.

Зенкевич ничего этого не слышал более. Рабочие, становящиеся машинами, превращающие свою плоть в механизмы под руководством увечного воина, захватили его. Они, они создадут новый век – не эти же болтуны, которые уже битый час обсуждают, поддерживать ли им правительство или идти учить пролетариат делать бомбы, чтобы это правительство взрывать. Изобрести механизм – дело недолгое. Прочувствовать его сердцем куда важнее. Зенкевич огляделся, как будто ища выход, чтобы скорее броситься вон из этого бессмысленного места и бежать по холодным, продуваемым улицам искать этого самого солдата и его секту.

XXVII

* * *

Императрице Александре Федоровне нездоровилось. Зарывшись в подушки, она полулежала на диване в своей спальне, все стены которой, как в гостиной мещанского дома, были завешаны маленькими фотокарточками разнообразных родственников. С той лишь разницей, что в мещанских домах родственники были артельщиками и чиновниками низших классов, а у Александры Федоровны – представителями всех царствующих домов Европы. Над стоявшей в углу кроватью императрицы висел целый иконостас привезенных из разных паломничеств икон.

Черногорская царевна Стана сидела у ног императрицы и читала ей по-французски. Их было две сестры, Милица и Стана, дочери черногорского короля Николая, живших при русском дворе. Царедворцы за глаза звали их Черногорка № 1 и Черногорка № 2, причем номера не были за ними закреплены, тем самым завистливое окружением императора лишало царевен не только имен, но и даже отказывало в постоянном номере. Зато государыня и – через нее – государь любили черногорок.

Александра Федоровна и русское общество так и не смогли полюбить друг друга, и те 30 лет, которые она жила в России женой императора, не притушили, а, наоборот, разожгли нелюбовь. Хотя за полгода власти Временного правительства созданная им специально для расследования преступлений царствующего дома Чрезвычайная следственная комиссия, как ни старалась, не смогла доказать ни связь императрицы с немцами во время войны, ни другие приписываемые ей преступления, популярности Александре Федоровне это не прибавило. Народ считал ее немкой, высший свет – надменной и чопорной немкой.

Она замыкалась и уходила в себя, давая тем самым еще больше поводов говорить о ее надменности и чопорности. Она искала утешение в молитве и мистицизме, ее немедленно окружали шарлатаны, ловко умеющие играть на чувствах несчастных женщин, и она доверялась им. Французский мошенник доктор Филипп, один из предшественников Распутина, даже убедил императрицу в том, что она беременна долгожданным наследником, и Александра Федоровна ходила, уверенная в этом сама и уверяя окружающих до тех пор, пока верить в это была хоть какая-то возможность. Единственный русский, любивший ее, был ее муж император Николай II. С ним они читали по вечерам, катались на санках и на лодке и гуляли по огромному Александровскому парку, в котором стоял дворец.

В черногорках Александра Федоровна увидела себя. Они тоже были чужими при дворе и презираемыми двором. И они, как ей показалось, любили ее. А может быть, она уже не мечтала и не ждала от чужих людей искренней любви, и ей дорога была хотя бы забота, пусть даже и корыстная.

Стана читала по-французски, когда в спальню, постучав, вошел Николай. Поклонившись императору, она тут же выпорхнула в маленькую заднюю дверь, оставив их с Александрой Федоровной вдвоем.

– Ну как ты сходил? – спросила Александра Федоровна.

Государь ходил гулять по парку. Здесь, в Царском, в отличие от Петрограда, не дул ветер, как будто его создавали тоннели кирпичных стен с заткнутыми окнами и воронки площадей, а где их не было, и воздух стоял спокойно.

Николай не боялся морозов. Каждый вечер он ходил гулять в парк, иногда с императрицей, но чаще один и стрелял ворон. Все знали эту странную страсть государя, и охрана Александровского дворца уже давно выучила звук выстрелов его охотничьей двустволки.

– Как ты сходил, милый? – повторила Александра Федоровна, протягивая к нему руки. И через 30 лет их совместной жизни она оставалась к нему все такой же нежной, как была в дни помолвки.

– Не подстрелил ни одной вороны, – император вздохнул и сел на стул, убрав с него оставленную Станой раскрытую книгу, – несколько раз целился, но не смог. Потом только в воздух пару раз. Не могу, все время в голове этот голос: детки падали с веток деревьев Александровского сада, как подстреленные воробушки. А если не воробушки, а воронята? Детки падали с веток, как подстреленные воронята. А ведь это я, я по ним стреляю.

Александра Федоровна встала с постели, подошла к мужу и обхватила его голову руками.

– Успокойся, успокойся, Ники, – сказала она, гладя его по пахнущим морозом волосам с еще не успевшими растаять на них снежинками, – ты что же, без шапки ходил? У тебя на голове снег!

Она забеспокоилась: прадед ее мужа, император Николай Павлович, свел таким образом счеты с жизнью, чтобы не подписывать позорный мир после Крымской войны. В лютый мороз ходил в одной легкой шинели, заболел воспалением легких и умер. Как бы и эти несчастные сны не надоумили Ники…

– Нет, это я шубу снимал, наверное, с воротника упали, – ответил Николай.

У Александры отлегло от сердца.

– Я все думаю об этих снах, которые снятся нам с тобою, – сказала она, все еще продолжая гладить его по голове, – что убитые тогда поднялись и ходят теперь по улицам, и от этого такой ветер, и холод могильный от их тел… Неспроста эти сны, кто-то порчу навел. Надо бы нам в Оптину[42] съездить, как ты думаешь? Там со старцем Иннокентием поговорим.

Николай вздохнул. Он уже давно перестал разделять религиозный пыл жены – осталась только какая-то затравленность роком, начавшимся с первого дня царствования, с кровавой трагедии на Ходынском поле, и даже раньше – с женитьбы на Аликс, состоявшейся еще до окончания траура по его отцу, императору Александру III, когда народу впервые была явлена новая императрица, и народ сказал, что она «пришла за гробом».

– Я владыке Питириму, – вздохнул Николай, – про наши сны рассказывал, совета спрашивал. Он сказал: душа травмирована воспоминаниями, а во внешней жизни происходят события, дающие почву для мрачных фантазий. Люди, говорит он, ходят с замотанными лицами от холода, и вам с Александрой Федоровной из-за этого чудится, будто они свою мертвую плоть скрывают. Это наука психология. Велите, говорит, государь, закон издать, чтобы лица не закрывали. Сегодня Щегловитов приедет докладывать.

– Психология – если одному чудится, – возразила императрица, – а как ты, Ники, объяснишь, что нам с тобой одинаковые сны снятся? Примешь ты закон или нет, а от Божьей помощи отказываться не следует. Если надо – я одна пойду. Икону подниму перед собой – и пойду.

Николай закрыл глаза и увидел, как она пойдет – одна, с иконой, поднятой над головой. Как будут стучать по диабазовой мостовой ее обутые в кожаные туфли ноги, как выйдет она за Московскую заставу, и стражник, закутанный в шубу, лениво посмотрит ей вслед, затянувшись махоркой, как скользнет по ее спине без всякого интереса, не задержавшись, луч прожектора на броневике, и только гудки заводов – Механического одесную и Электромеханическогоошую – прогудят на прощание, а трубы черным дымом закоптят небо и скроют за ее спиной Петроград, сомкнувшись рядами, как смыкаются деревья. Никто не пойдет за ней, она будет одна, – но выстроится впереди цепь солдат, выскочит вперед офицер, чтобы что-то сказать, потом передумает говорить, отбежит с линии огня, махнет рукой, скажет – пли! Выстрелят солдаты, и она упадет на землю, и он подбежит к ней, поднимет, еще живую, со множеством дырок в груди, и Аликс прошепчет, булькая кровью: «Я искупила твою вину, Ники!» И ее губы от крови станут красными, а лицо, всегда бледное, сделается совсем белым. И тогда, только в этом случае и ни в каком другом, вся Россия упадет на колени и скажет: прими нас, государь. Ты отныне, и снова, и впредь наш царь!

– Нет-нет, конечно, мы поедем, обязательно поедем в Оптину, и потом в Печоры. Помнишь, мы были в Печорах, и ты молилась там и говорила, что святые печорские старцы приходили к тебе и возлагали на тебя руки?

Теперь уже Николай обнял Аликс. Она прижалась к нему, обхватила за шею и, несколько раз всхлипнув, уснула. Он осторожно поднял своими сильными руками ее худое тело, перенес жену на кровать, заботливо укрыл одеялом, перекрестил спящую и, выключив электрический свет, вышел. Щегловитов уже ждал его.

Министр внутренних дел Щегловитов, коротко подстриженный, с треугольной бородкой и усами, занимал пост, который по своей значимости не уступал посту председателя всего правительства. Он был убежденным монархистом, за что государь его особенно ценил.

– Проект закона готов, ваше величество, хотя должен сказать, что министры, обсуждавшие его в частном совещании, нашли закон несколько… несвоевременным.

– Отчего же?

– Говорилось, что и у правительства, и у законодателей довольно более важных дел, и публика с отнесется с непониманием. Были высказаны и соображения практического характера: открывши лица, люди будут их отмораживать, что приведет к росту недовольных и, возможно, даже к забастовкам.

Щегловитов тщательно взвешивал каждое слово. С одной стороны, ему было очень неловко высказывать такие резкие суждения о законе, подготовлявшемся по инициативе государя, с другой – ему, как и всем министрам, хотелось заранее снять с себя ответственность за эту безумную, по их общему мнению, затею.

Император поморщился.

– Закон, Иван Григорьевич, должен быть принят, такова моя воля, – сказал Николай, – а правительству, чем демонстративно умывать руки, следовало бы подумать, как ввести его так, чтобы это не вызвало, как вы выразились, непонимания у публики и забастовок.

Щегловитов виновато переступил с ноги на ногу.

Николай прошелся по кабинету.

– Помните, Иван Григорьевич, – сказал государь, – на Всемирной выставке в 1919 году инженер Шухов, который сконструировал башню на Ватном острове, показывал макет стеклянного купола над Петроградом?

Конечно, Щегловитов помнил Всемирную выставку 1919 года в Нью-Йорке, где разоренной войной Европе нечего было показать разбогатевшей Америке, кроме мечтаний. Но зато мечтания эти, освобожденные невозможностью быть когда-либо воплощенными в жизнь от технических расчетов и экономических обоснований, вскормленные верой в грядущее торжество машин, уже явленное на войне, своей смелостью затмили выставленные американцами механизмы из железа и стекла.

Сенсацией российского павильона стал огромный, в 5 саженей длиной и 10 шириной, макет Петрограда, над которым гражданский инженер Шухов вместе с молодым художником Татлиным предлагали воздвигнуть стеклянный купол. Шухов, уже построивший к тому моменту башню на Ватном острове высотой в 200 саженей, имел мировую славу, и это привлекало к макету особенное внимание.

С ювелирной точностью повторяя оригинал, были склеены из картона и раскрашены, а в отдельных случаях – выполнены из гипса доходные дома и дворцы, проложены над залитыми прозрачным синим стеклом каналами (вода в которых, конечно, никогда не было такой чистой!) линии надземных железных дорог, сверкали золотом шпили и купола, парили в воздухе, накачанные летучим газом, небольшие цеппелины, а над ними возвышался двумя полусферами разорванный над Большой Невою, на 1,5 тысячах металлических опор стеклянный купол. По краям он отстоял от земли на 25 саженей, а в центре – на 150. Башня на Ватном острове протыкала его у самой линии разрыва и служила одной из опор. Сложная система воздушных клапанов регулировала обмен воздухом, задерживая столько тепла, сколько нужно, края купола разрубали воздушные потоки, снижая их скорость, а с севера и юга были предусмотрены ворота для больших цеппелинов, заходящих в город. Сам Шухов вместе с Татлиным целыми днями стоял у своего экспоната, разговаривая с репортерами, доказывая жизнеспособность изобретения и отвечая на тысячи мелких вопросов – от микробов, которые будут высеяны на внутренней стороне стекол, чтобы поедать копоть, до расчетов температуры естественного нагревания купола за счет жизнедеятельности города, которая позволит растапливать падающий на него снег.

Государь император со свитою, как писали тогда все российские газеты, соблаговолили осмотреть макет, удостоили изобретателей беседы и наградили их золотыми часами с бриллиантами.

– Конечно, помню, ваше величество, – сказал Щегловитов.

– Я считаю, в законе должно быть объявлено о строительстве купола, – сказал государь, – правительство, видя страдание городских обывателей от нестерпимого холода и ветра, берется таким образом окончательно решить климатический вопрос. Оно ждет от обывателей встречного шага, а именно: открытия лиц, каковое открытие необходимо в целях укрепления общественного порядка и, возможно, ввиду скорого существенного смягчения внутригородского климата.

Щегловитов вынул из портфеля с бумагами блокнот и, как был, стоя, стал делать в нем пометки.

– Садитесь, что ж вы стоите, стоя же неудобно, – предложил ему Николай, указывая рукой на невысокий журнальный столик у дивана.

Министр благодарно улыбнулся и сел.

– Строительству купола, – продолжал диктовать Николай, – но это уже, разумеется, не для внесения в текст закона – следует придать общенародный характер. Объявить сбор пожертвований, для чего учредить специальную подписку. Должен быть создан комитет по строительству купола, пригласите туда достойнейших людей государства. Наверное, в день объявления закона следует служить особенный молебен во всех приходах. Также приходские священники должны в своих проповедях разъяснять всенародное значение этого события. Если над Петроградом такое строительство будет удачным, оно затем распространится и по другим городам империи. Но это – дела церкви, пусть Синод сам решает, что и как делать. Я думаю, что, если в обществе возникнут движения, направленные на поддержку и пропаганду строительства, этим движениям со стороны государства должно быть оказано всяческое вспомоществование. Возможно, какое-нибудь киноателье снимет об этом фильму? Мне думается, кинофильмы – это очень действенный способ направления народного движения, и мы зря им пренебрегаем. Правительство должно придумать, как сделать эту меру, которую вы считаете неоднозначной, популярной в народе.

– Потребуется изменение государственной финансовой росписи и выделение дополнительных ассигнований, – сказал Щегловитов.

– Пока – не надо, – улыбнулся император, – пока у нас подготовительный этап, сбор средств и техническая проработка.

Щегловитов посмотрел на Николая. Он бы счел подлецом любого и сказал об этом открыто, в глаза, кто назвал бы государя неискренним. Государь всегда был искренен и честен – но одновременно невообразимым образом хитер и коварен. Щегловитов не раз задавался вопросом, как может сочетать один человек в себе эти качества? И отвечал себе таким образом, что искренность, вероятно, природная черта государя, а хитрым и коварным его сделала, и не могла не сделать, жизнь властителя крупнейшей страны в мире. Вот и теперь – он был уверен – император искренен в своем желании построить купол, чтобы облегчить жизнь подданных. Но при этом вместо строительства велит ограничиваться одними словами.

– Осмелюсь также предложить вашему величеству дополнительную меру, помимо открытия лиц, – виновато откашлявшись, сказал министр, – последние месяцы департамент полиции получает от своих агентов сведения, что в разных частях города неблагонадежно настроенные элементы – в первую очередь студенчество, но не только, – движимые мыслью о грядущем наступлении эпохи машин, пытаются создать самостоятельных механических людей, а также другие механизмы, далеко не всегда законом допустимые, – в частности, адские машины с самыми разнообразными ухищрениями. Поскольку в качестве движителя в таких механизмах всегда используется заводная пружина от часов и граммофонов, предлагается поставить продажу разного рода аппаратов с такими пружинами под полицейский контроль. Это, конечно, не остановит все преступные изыскания, но существенно сократит их число.

Николай хотел было сказать, что уже получал от департамента полиции такие сведения и полностью поддерживает инициативу своего министра, но вовремя остановился: Щегловитову было бы унизительно узнать, что департамент имеет прямое сношение с государем через его голову. Поэтому он только кивнул и, не желая развивать этой темы, сказал:

– Хорошо.

Щегловитов, несказанно обрадованный, достал из портфеля документы по другим вопросам.

XXVIII

* * *

Митрополичий секретарь Иван Осипенко, молодой человек миловидной внешности, как пес у дверей хозяина, сидел на банкетке в небольшом предбаннике Питиримовых покоев в Александро-Невской лавре и ждал возвращения иерарха. Вот внизу хлопнула тяжелая дверь митрополичьего корпуса, и по лестнице зашаркали неуклюжие шаги самого митрополита. Иван встрепенулся, расправил плечи и заранее заулыбался. Когда Питирим, наконец, поднялся на второй этаж, Ваня бросился к нему, подхватывая безвольно падающую с плеч тяжелую шубу.

– Эх, Ваня, Ваня, один ты мне рад, один ты любишь старика, – вздохнул митрополит, запустив свою руку в пышную шевелюру Осипенко, который склонил перед ним свою голову – то ли просто из уважения, то ли для благословения, то ли как раз для того, чтобы доставить хозяину удовольствие погладить его волосы.

Питирим, перекрестившись, зашел в залу. Ваня принес ему папку с бумагами, присланными на подпись. Старик, не открывая ее, положил на стол и сел на оттоманку, опершись рукой о большой валик, служивший подлокотником.

– Сядь, Ваня, ко мне, – сказал он.

Ваня подошел, сел на пол и обхватил руками ноги митрополита.

Так они просидели с полчаса. Питирим молчал, иногда вздыхал и кряхтел, всем своим видом показывая, сколь тяжелые думы его одолевают.

– Беда, Ваня, приключилась, – наконец, сказал он, – жиды походом на нас пошли. На нас с тобой, потому что, кроме тебя, у меня и нет никого. Все отвернулись, Ваня, все.

– Что же, владыко, жиды хотят? – спросил Ваня, глядя снизу вверх на митрополита.

– Извести меня хотят, потому как я один, кто стоит у них на пути к государю. Надуть хотят в уши государю разное, непотребное, да знают, что я не дам, не позволю. Вот и решили меня в глазах государя уронить до самого дна, шпионом немецким выставить. Письма какие-то выдумали, от меня якобы к немцам. Почерк мой подделали и грозятся теперь государю их отнести.

– Да как же? Да что же это? – заволновался Ваня. – Да нешто ж управы на них не найти? В полицию обращаться надо!

– Не найти, Ваня, не найти управы, и полиция на их, жидовской стороне, а начальник Охранного отделения Рачковский у них за главного.

– Ах ты ж боже мой. – Глаза у Вани забегали, а на лице появилась гримаса страдания.

– Один только есть способ, Ваня, – сказал Питирим, медленно теребя кудри своего секретаря, – убить главного жида, начальника охранки Рачковского.

В конспиративной квартире напротив Адмиралтейских верфей начальник Охранного отделения Петр Рачковский ждал митрополита Питирима. Накануне тот сообщил ему по телефону, что предлагает назначить свидание «на прежнем месте в 8 часов завтра». Дверка кукушкиного домика в дешевых ходиках на стене неуклюже открылась, и ленивая кукушка, похожая на сучок, выехала оттуда куковать 8 раз. Это означало, что была уже четверть девятого. Рачковскому часто приходилось бывать в этой квартире, и он выучил кукушкины повадки. Наконец, у двери позвонили.

Глянув в потайной глазок на кухне и убедившись, что на лестнице стоит Питирим, Рачковский пошел открывать.

– Я, Петр Иванович, – сказал митрополит, опустившись в кресло с вытертыми до проплешин плюшевыми подлокотниками, – долго думал над увиденным мною. Я благодарен вам, что вы заставили меня опуститься на всю адскую глубину этого дна, заглянув в самое лицо измены. И, хотя вы действуете из неведомых мне своекорыстных интересов, вашими руками управляет Бог. Богу угодно было, чтобы я осознал всю подлость великого князя Сергея и Маниковского, замышляющих создать свое войско с явной целью захватить русское царство и извести Божьего помазанника. Поэтому решил я изложить все, что видел, и впоследствии стать беспристрастным свидетелем на суде и человеческом, и божеском.

Рачковский подозрительно посмотрел на митрополита, чувствуя обман. Не мог Питирим, по его представлениям, решиться открыто обличать Сергея. Что же этот мерзкий старик задумал?

– Так, стало быть, вы и писем не будете своих от меня требовать, раз обличить Сергея – божеское дело?

– Эх, Петр Иванович, когда бы я точно знал, что вы не воспользуетесь ими, дабы склонять меня к чему-нибудь недоброму, так и писем у вас требовать не стал, оставил бы их вам, чтобы они, как вериги, на сердце моем висели. Но вы же ведь воспользуетесь ими ко злу и меня во зло завлечь попытаетесь, поскольку вижу, что сердце ваше черно. Так что вы уж письма-то верните.

Рачковский ухмыльнулся, восторгаясь Питиримовой ловкостью. Но все же он не понимал, что за игру затеял старик. На всякий случай начальник охранки даже подошел к стоявшему на подоконнике, за занавеской, фобографу и украдкой глянул на него. Но фобограф стоял недвижим.

– Пишите, – вздохнул Рачковский.

Митрополит сел за стол, пододвинул к себе письменный прибор, взял ручку и выжидающе посмотрел на Рачковского.

В комнате с выцветшими дешевыми обоями и поношенной мебелью, с занавешенными одеялами окнами, за которыми смотрели в пустое небо стволы зенитных орудий на железобетонном каземате, все было как в обычной квартире петроградского обывателя, и только иконы не висели в углах. Прежние квартиранты, съезжая, забрали свои с собой, а новые в Охранном отделении развесить не догадались.

В комнате без икон митрополит Петроградский и Ладожский писал под диктовку начальника петроградского Охранного отделения записку на имя государя о том, что его друг детства, великий князь Сергей Михайлович, втайне ото всех, вместе с начальником Главного артиллерийского управления генералом Маниковским готовит армию механических мертвецов. Зачем? Питирим не знает, но, предполагая самое худшее, считает своим долгом предупредить его императорское величество. Дата и подпись.

И все же – что затеял старик? Рачковский внимательно следил за ним, перебирая в уме варианты. Чернила и бумага – те, которые им же, Рачковским, сюда принесены. Значит, никаких фокусов с исчезающими чернилами? Может, он провел рукой, чем-то намазанной, по листу и чернила испарятся? Но если бы такое было возможно, охранка была бы первой, кто взял этот способ на вооружение. Однако он о нем ничего не знает. Схватит письма и убежит? Или все-таки будет стрелять? Рачковский на всякий случай еще раз глянул на фобограф. Нет. Фобограф не может врать.

Митрополит написал и отложил ручку. Рачковский потянулся к листу, но Питирим тут же его отдернул.

– Нет, Петр Иванович, баш на баш, – усмехнулся старик, – из рук, как говорят, в руки. Позвольте письма.

Рачковский тоже усмехнулся, вытащил из кармана пачку и помахал ею перед носом священника.

– Что-то маловато будет, – подозрительно сказал Питирим, – давайте все.

– Ах, так ваше предательство имело гораздо большие масштабы, чем я полагал? – притворно вскинул брови Рачковский. – Все ж таки не следовало бы вас прощать. Однако, извините, – это все, что есть у меня. Может, что-то и у военной контрразведки осталось – но тут уж я не знаю.

Конечно, это была треть писем в лучшем случае, да и та – тщательно подделанные копии. Зачем тогда отдавать треть – ведь можно было бы и все? Но потом как-то неловко будет шантажировать митрополита документами, которые ему уже были однажды отданы.

Питирим поморщился и схватил пачку. Рачковский насторожился еще сильнее. Зачем он соглашается, зная, что никакой свободы не получит, пока остальные письма находятся в руках полиции? Или верит, что это действительно все?

Жадными пальцами старик развязал нитку, которой были перетянуты пожелтевшие листочки, и стал их разглядывать. Ни тени сомнения на его лице – мастера лаборатории по подделке документов Охранного отделения, все сплошь бывшие фальшивомонетчики, прекрасно знали свое дело.

Рачковский взял Питиримову записку, победоносно улыбнулся, сложил ее и сунул к себе в карман. Передать ее государю так, чтобы не вызвать подозрений, будет непросто, но в этом и нет необходимости. Достаточно отдать какому-нибудь члену социалистической фракции в Думе или кадету – и скандал обеспечен. Парламентское расследование и публикации во всех газетах. Остаться без денег – это самое дешевое, чем могут отделаться Сергей с Маниковским.

Питирим был уже в дверях. Он натянул тяжелую шубу и напялил сверху огромную шапку.

– Проводите же меня, Петр Иванович, – громко крикнул он.

– Петр Иванович, Петр Иванович, – раздраженно проворчал Рачковский, подходя к двери, – вы бы еще на всю лестницу крикнули и фамилию с должностью назвать не забыли.

Он отодвинул засов, на который запиралась дверь, и толкнул ее. Дверь буквально отлетела – стоявший за ней Ваня с силой рванул ее на себя. Рачковский попятился, одновременно опуская руку в карман пиджака, где лежал маленький браунинг. Но Ваня с занесенным над головой ножом прыгнул ему на грудь, повалил с ног и бешено, один за другим, стал наносить удары в грудь и шею, избегая при этом лица. Уж очень страшно было представить, как сквозь прорезанные щеки будут выглядывать зубы, как отвалятся куски кожи вместе с растущими на них усами и как, если он ударит по ним, вытекут глаза.

– Хватит, Ваня, хватит, уймись, – потянул за плечи юношу митрополит. Он с трудом оттащил его, и они вместе, тяжело дыша, сели на пол. По истоптанному паркету прихожей медленно растекалась лужа терпко пахнущей крови.

Склонившись над трупом, Питирим вынул свою пропитанную кровью записку. Прочитав заляпанные красным первые строки и убедившись, что это именно то, что нужно, он присел к Ване и обнял его. Ваня своими кровавыми руками обхватил Питирима за шею.

– Пойдем, батюшка, – сказал он, – а то, не ровен час, придет кто.

– Погоди, Ванюша, – сказал Питирим, – надо бы дом поджечь, чтоб следов не осталось.

Вместе они раскидали по полу какие нашли в квартире бумаги и газеты. Плеснули на них керосина из стоявшего на кухне примуса и подожгли.

Фобограф на подоконнике в комнате, которую уже заволакивало дымом, бешено трещал.

XXIX

* * *

Поезд, чтобы везти вызванных в Царское Село, уже стоял перед Императорским павильоном Царскосельского вокзала. Автомобиль Олега Константиновича обогнул основное его здание, свернул с Загородного на Введенский канал и, въехав на пандус, остановился перед дверьми. Стоявший внутри швейцар немедленно открыл их, пропуская князя внутрь. Никто не спросил ни имени, ни документов, но невидимые глаза узнали его и сверили со списком приглашенных к императору.

Человек пять чиновников, из которых князь узнал только министра внутренних дел Ивана Щегловитова, толпились у выхода на перрон, старательно поднимая воротники и поглубже натягивая шапки, чтобы пробежать несколько саженей от павильона до вагона особого поезда. Потом, один за другим, они совершали эту короткую перебежку под злым, колючим ветром и рассаживались в теплых купе, надеясь не слишком много часов провести в Александровском дворце и вернуться домой хотя бы до часу ночи.

Олега Константиновича император принял сразу после Щегловитова, вторым по очереди.

– Вы говорили мне, Олег Константинович, – сказал государь, взяв князя за руку и заглянув ему в глаза, – что, когда мне понадобится ваша помощь, я могу на нее рассчитывать?

– Конечно, государь, – ответил князь, – так скажет вам любой русский человек.

Глаза Николая были необыкновенными: он смотрел как будто украдкой, по-детски, обезоруживающе наивно и кротко. И то, что эти кроткие глаза принадлежат хозяину всей русской хранимой Богородицей земли, еще более усиливало их действие: случалось, иные министры рыдали на приеме у государя. На Олега Константиновича взгляд императора не произвел, однако, никакого впечатления. Осознание чувства своего долга служить этому человеку было ему заменой.

– Мне нужна ваша помощь, Олег Константинович, но я не знаю, какая, – заговорил государь, все еще не выпуская руку князя из своей, – вы святой человек, Олег Константинович, не спорьте, так все говорят кругом, все, а я слышу, прекрасно слышу, поэтому доверяю вам. Я говорил вам уже об этом ужасе, который преследует меня в связи с теми событиями воскресенья… Кровавого воскресенья. Да, пусть так, – если все его так называют, так и я скажу. И вот, я не могу теперь даже стрелять по воронам в парке. Случается, выстрелю, попаду, она падает, а я слышу: и детишки падали с веток, как подстреленные воробушки. Эх, да если только это, много всего. И сон, один и тот же сон, каждую ночь: вылезают из могил все убитые и идут ко дворцу. Как тогда шли: с хоругвями и моими портретами. А впереди, с веревкой на шее, с вытаращенными глазами, – Гапон. И я так хорошо-хорошо вижу его лицо – у него правого глаза нет. Вытек. Я, как увидел этот сон впервые, велел, чтобы мне дело по его убийству из полиции препроводили. И в нем прочитал: когда социалисты Гапона убивали в Озерках, у них драка была, и они ему глаз выбили, как раз правый. Но до этого-то я не знал, а во сне увидел. И Александра Федоровна тоже этот сон видит, каждую ночь. И знаете – лица все уже плесенью покрыты, и у кого головы прострелены, у кого копытом коня проломлены. И с каждым сном они все ближе и ближе к Зимнему подходят, а я – в Зимнем стою, в окно наблюдаю из своих покоев.

В кротких глазах искрился уже ничем не скрываемый страх.

– Ваше величество, – сказал Олег Константинович, – я думал после нашего прошлого разговора об этом. Мне случилось познакомиться со странными людьми. Это рабочие, которые хотят уподобиться машинам во всей своей жизни, в том числе и частной. Они глубоко несчастны, но не столько от отсутствия денег, сколько от отсутствия смысла своего существования, поэтому существование машинное им представляется единственным выходом. Это новая религия, государь, и вы бы видели, с каким интересом и воодушевлением воспринимают ее простые рабочие. Тысячи человек приходят слушать ее пророка, увечного солдата Германской войны.

Я смотрел на этих рабочих, слушающих солдата, и думал: отчего же так происходит, что они хотят превратиться из живых существ, созданных по образу Божию, в рукотворные машины? И я понял: им не хватает любви. Не плотской страсти, а заботливой, нежной родительской любви.

– А как эти рабочие, о которых вы говорите, относятся ко мне? – спросил император.

– Никак.

– Никак? – с ноткой то ли ревности, то ли удивления переспросил Николай.

– Никак, ваше величество, – спокойно повторил князь, – у них нет связи с вами. Той связи со своим царем, которую каждый русский впитывает с молоком матери и о которой узнает из ее песен, качаясь в колыбели. Может быть, потому, что матери работали на заводах и кормили их урывками, да и в колыбелях единственное, что они слышали, были фабричные гудки. Они никогда не знали родительской любви. И я прошу вашего одобрения моего плана: пусть 9 января, то есть послезавтра, они выйдут к Зимнему дворцу. Они не испугаются, потому что у них нет страха. Они пойдут, как почти 20 лет назад, но без хоругвей и без красных флагов, и приведут с собой других рабочих, а вы выйдете к ним навстречу. Вы скажете им ласковые слова, какие умеете говорить только вы. И они обретут своего царя. Царя-заступника, который нужен каждому русскому человеку. И они разнесут весть о вас, о новом царе, по всему Петрограду и по всей России. А вы обретете свой народ. Тот народ, который когда-то потеряли. И 9 января из Кровавого воскресенья навеки станет днем Воссоединения царя с народом.

Николай слушал Олега Константиновича как зачарованный. Воистину, князь – святой, посланный ему Богом: это были те слова, которые он мечтал слышать, которых ждало его сердце. Но вместо них уши слышали все время: Дума, 17 октября[43], ответственные министерства, автономия Польши и Финляндии, и, чем дальше – тем больше, громче, настойчивее, наглее… Последним, кто мог говорить так, как князь Олег, был учитель государя, Константин Петрович Победоносцев. Но он умер почти 20 лет назад.

Когда князь закончил свою речь, хотя на словах весьма пронзительную, но сказанную им без особых эмоций – по крайней мере по меркам нынешнего двора, – Николай подошел и обнял его за плечи. На глазах царя блестели слезы. Он поцеловал князя в лоб.

– Ступайте, Олег Константинович, ступайте, – сказал он, – я знал, что вы принесете спасение мне и всей России. Богу было угодно выбрать вас для этой миссии. Ступайте к рабочим и скажите: государь, их царь, будет ждать их на Дворцовой площади 9 января, в 12 часов.

– Я постараюсь убедить их предводителя, – поклонился князь Олег, – если он согласится, я дам вам знать.

– Он согласится, согласится, я верю, – прошептал Николай, – ступайте же, найдите его, убедите. Времени мало.

Князь поклонился и, повернувшись, вышел. Государь перекрестил его и что-то прошептал. Золотая георгиевская шашка стукнулась латунным навершием ножен о дверь.

По дороге Олега Константиновича догнал митрополит Питирим. Он всегда старался двигаться чинно и в соответствии со своим высоким саном, но, если было нужно – ходил торопливой семенящей и очень смешной походкой человека, который куда-то спешит, но не умеет быстро ходить.

Вот и теперь он, не надеясь догнать князя, окликнул его и, когда тот остановился, приблизился уже своим спокойным митрополичьим шагом. В руках Питирим держал длинный, в полтора аршина, и тонкий футляр.

– Вам его величество послали со словами признательности и благодарности, – сказал митрополит, протягивая футляр.

Олег Константинович недоуменно взял подарок и открыл футляр. Внутри на красной бархатной подкладке лежала трость с серебряным набалдашником в виде извивающейся кобры.

– Государь велел поднести это мне? – еще больше удивился князь. – А почему же он сам не подарил?

– Ах, вы же знаете государя, – всплеснул тонкими ладошками митрополит, – вероятно, он был так взволнован вашим разговором, что запамятовал. А может быть, смутился – он ведь столь чувствителен.

– Что ж, – довольно небрежно сказал князь Олег, до некоторой степени задетый такой формой поднесения подарка, – передайте государю мою признательность.

– Всенепременно, – сказал митрополит, благословляя князя.

Олегу Константиновичу не очень хотелось ждать остальных чиновников, чтобы ехать с ними обратно в Петроград царским поездом. Он предпочел бы прогуляться до Царскосельского вокзала и вернуться в город на обычном, а сразу с перрона идти к Наде. Но, вспомнив предостережение Бурцева, решил не рисковать и, вздохнув, велел шоферу ехать к царскому павильону, где уже сидел, изучая бумаги, министр внутренних дел Щегловитов. К Наде он пойдет вечером 9 января, когда все закончится.

После Олега Константиновича в царский павильон один за другим стали входить отчитавшиеся перед государем министры – вероятно, разговор с князем так взволновал Николая, что все последующие доклады он постарался кончить как можно скорее. Министры, не решившие насущных вопросов, были явно недовольны и косо посматривали на князя, подозревая в нем причину своих неприятностей.

Павильон, который правильнее было бы назвать вокзалом, был построен в псевдорусском стиле[44], вошедшем в моду при дворе во времена празднования 300-летия дома Романовых. Внутри – там, где в обычном вокзале стояли бы скамейки зала ожидания, – были расставлены мягкие кресла, уютно горел газовый камин, а механическая балерина, пока хватало завода пружины, танцевала на каминной полке замысловатые па. Ее главная прелесть была в том, что в прыжках она отрывалась от подставки, в которой был механизм, – это, как предполагал князь, происходило за счет системы магнитов. Официант из буфета разносил напитки, и князь попросил себе глинтвейна. К глинтвейну в холодную погоду пристрастились все, воевавшие в Германскую войну, и по нему всегда можно было безошибочно отличить офицера-фронтовика. На улице, под снегом и ветром, совершенно ненужные, мерзли у дверей в карауле солдаты Собственного ЕИВ железнодорожного полка, сжимая в околевших, хоть и одетых в варежки, руках винтовки Федорова.

Последним в павильоне появился министр двора барон Фредерикс – он буквально вбежал и, отряхнув от снега свои пышные, топорщащиеся в разные стороны усы, устремился прямо к князю Олегу. Опустившись в соседнее с ним кресло, Фредерикс заказал себе кофе, хотя было уже около одиннадцати.

– Ах, позвольте, Олег Константинович, это вам государь изволил пожаловать? – сказал барон, глядя на футляр.

– Да, извольте, – не понимая ажиотажа вокруг трости, сказал князь, протягивая барону футляр.

Тот взял трость в руки, принялся ее расхваливать, восторгаясь изяществом линий изогнувшейся кобры и тем, как удобно трость лежит в руке. Он даже решил опробовать ее и, зачем-то отставив трость на шаг в сторону, оперся на нее, навалившись всем своим весом. Трость, конечно же, треснула, и Фредерикс чудом не упал сам.

– Вот, извольте, сломал, – забормотал он, выхватывая из рук опешившего князя футляр, – простите, Олег Константинович, простите великодушно! Сам сломал, сам починю, ей-богу! Ах ты, грех-то какой! Царский подарок испортил, криворукий. Завтра же, завтра же, Олег Константинович, пришлю вам в исправленном виде!

С этими словами барон, накинув шубу, выскочил из вокзала, провожаемый недоуменными взглядами не только самого князя, но и всех присутствовавших министров.

Доехав до дворца, он тут же доложился обо всем Питириму, который засеменил в кабинет к Николаю.

– Все исполнено, ваше величество, – сказал митрополит, – барон трость забрал.

– Хорошо, – сказал Николай, сам удивляясь тому переходящему в ненависть раздражению, которое было в его голосе, – но если вы, владыко, и впредь будете позволять себе такие вещи без моего приказу…

– Так ведь был приказ, – развел руками митрополит.

– Был. А теперь нет! – отрезал государь.

– Конечно, ваше величество, конечно. Виноват и вины своей с себя не снимаю, – забормотал, пятясь к выходу, Питирим.

XXX

* * *

Когда все доклады закончились и поезд увез докучливых министров обратно в холодный каменный Петроград, где им бы провалиться в топкое под ним болото – но они ведь не провалятся и будут докучать дальше, – государь тяжело выдохнул. Расправил плечи, распрямил затекшую спину, с разбега запрыгнул на турник и дюжину раз подтянулся.

Через маленькую дверь он вышел в коридор, который вел на половину Александры Федоровны, но света из-под двери ее спальни не было. Императрица, видимо, спала. Николай не стал будить жену, перекрестил дверь ее спальни и вернулся в кабинет. На каминной полке лежала потрепанная, в мягкой белой обложке книжка. Журнал «Былое», в котором Бурцев писал историю революционного движения в России. № 1, 1906 год. Какая-то Гуревич рассказывала о событиях 9 января. Журнал притащил Питирим, невзначай оставив его в кабинете. Государь перечитывал эти воспоминания уже, наверное, раз двадцать. Он открыл их на случайной странице.

7 и 8 января Гапон лично объехал все отделы Общества русских фабрично-заводских рабочих. Он говорил с возрастающим возбуждением и страстью, все более и более поднимая настроение толпы. Он надорвал себе голос, еле держался на ногах, но продолжал ездить и говорить до последнего часа – до позднего вечера 8 января. Он уезжал, на смену ему выступали руководители отделов, ораторы из рабочих. К отделам приливали новые и новые толпы. Вечером, при свете уходящих вдаль тускло мерцающих фонарей, виднелось у помещения отделов море человеческих голов. Иногда какой-нибудь вопрос, связанный с петицией рабочих к царю, которую они должны были нести завтра, и обсуждавшийся в зале отдела, выносился на улицу. Ораторы взбирались на импровизированную трибуну вроде опрокинутой бочки и обращались к толпе. В некоторых отделах петиция читалась народу из открытого окна собрания, и народ слушал ее благоговейно, «как в церкви». Многие, несмотря на мороз, стояли без шапок. Недостаточно понятные места петиции вновь и вновь толковались, каждый отдельный пункт ее вновь и вновь ставился на баллотировку. Толпа выражала свое сочувствие криками и далеко уносящимся гулом голосов. Иногда она повторяла, в знак сочувствия, последние слова оратора, подхватывала их, как хор подхватывает запевалу… «Все недоразумения между фабрикантами и рабочими должны решать представители от фабрикантов и от рабочих поровну», – говорит оратор, и толпа откликается: «Поровну, поровну». «Что так жить, не лучше ли нам сойти в могилу?» – заканчивает свою речь оратор, и толпа отвечает ему: «Лучше в могилу, в могилу…» «Когда чтение петиции было закончено, – пишет один очевидец с Васильевского острова, – председатель задал рабочим вопрос: „А что, товарищи, если государь нас не примет и не захочет прочесть нашей петиции – чем мы ответим на это?“ Тогда точно из одной груди вырвался могучий, потрясающий крик: „Нет тогда у нас царя!..“ И как эхо повторилось со всех концов: „Нет царя… Нет царя…“ В этот момент послышались возгласы: „Долой самодержавие!“ Толпа не поддержала их».

Можно представить себе, что переживали эти люди накануне кровавых событий. В то время как руководители движения готовились к подвигу, и вдохновленная ими толпа с восторгом и трепетом ожидала торжественного шествия народа к дворцу, город и окраины были полны тревожных предвестий готовившегося кровопролития. В городе ходили слухи о приказе, отданном войскам, о передвижениях воинских отрядов в полной боевой готовности. Но все признаки опасности, угрожающей народу, были так сбивчивы и противоречивы. С одной стороны – войска, с другой стороны – бездействие, а кое-где и благосклонное отношение к собраниям полиции. Казалось, что если власти хотят подавить движение, то они должны прежде всего прекратить пропаганду, открыто ведущуюся перед десятками тысяч бастующих рабочих. Но ни в одном отделе не было сделано ни малейшей попытки воспрепятствовать стечению народа. В некоторых местах полиция присутствовала на собраниях и, по-видимому, относилась к ним вполне благожелательно. Об этом свидетельствуют бесчисленные заявления очевидцев. Одна из записей сообщает следующий характерный факт, относящийся к вечеру 8 января: «В толпе (на улице, перед раскрытым окном собрания) стоял городовой и, разиня рот, слушал. Когда одна курсистка указала на несообразность такого явления, рабочие заступились за него: „Пускай стоит. Тоже ведь человек – понимает“. Вот характерные отрывки из подробного письменного показания члена известного своим реакционным направлением „Русского Собрания“, врача Алафузовской больницы Дьячкова, рисующие общее положение вещей 8 и утром 9 января: „Что 9 января будет крестный ход к Зимнему дворцу из-за Нарвских ворот, не составляло ни для кого секрета. Об этом открыто говорили все… Не помню, за день или за два дня до 9 января было расклеено на улицах города объявление от градоначальника, чтобы на улицах не происходило скопления народа, так как в противном случае будут приняты законные меры. По дороге в больницу я видел несколько таких экземпляров на заводах до Нарвских ворот и один из них прочел. За Нарвскими же воротами и до самой больницы Алафузовской я не встретил ни одного расклеенного на заборах объявления от градоначальника, хотя старательно и нарочно искал глазами. Это меня удивило. Объявление не было расклеено там, где наиболее его следовало бы расклеить. В недоумении остался я от этого объявления также и в том отношении, что в нем ни слова не было сказано о предстоящем крестном ходе, хотя, конечно, полиция была о нем осведомлена, раз о том говорила вся столица. Простых и понятных слов для народа, что в случае скопления народа будут стрелять, убивать, в объявлении сказано не было; в объявлении была приведена неопределенная фраза, что будут с толпой поступать по закону…“ Нам приходилось расспрашивать рабочих из-за Нарвской заставы, как понимали они в те дни предупреждение градоначальника. Ответ был такой: „Не все и видели это объявление. А кто видел – говорили, что неизвестно еще, правда ли оно от градоначальника. Подписи на нем не было. Толковали, что, может быть, так кто расклеил, нарочно, чтобы народ смутить“. Один свидетель сообщил нам, что за Нарвскую заставу дошли 8 января слухи о передвижениях войск в городе, но народ и это истолковал по-своему: говорили, что 9 января готовится перед Зимним дворцом большой парад и что это даже лучше: войска не помешают народу предстать перед царем со своей петицией. Другие истолковывали передвижение войск иначе. Врач Дьячков, в указанном уже показании, пишет на эту тему: „Основываясь на разных слухах, слышанных от разных лиц разговорах, я вывел мнение, что народ думал, если будут вызваны войска, то это на всякий случай, если бы кто стал безобразничать, хулиганить, выкидывать красные флаги и т. п. Но верноподданному народу не приходило и на ум заниматься такими преступными вещами, и потому общее настроение, убеждение, судя по слухам, у народа было таково, что стрелять не будут, к царю допустят. Я даже слыхал такую версию, будто бы идущую из народа, что для выборных из народа царем будет приготовлено в Зимнем дворце парадное угощение на 40 или на 60 человек“».

XXXI

* * *

В Финском переулке, по которому непрерывно грохотали паровики, привозя к Финляндскому вокзалу отъезжающих и забирая прибывших, пропахших поездом, со всеми их чемоданами, саквояжами, картонками и катулями, питейные заведения были почти в каждом доме. Их закопченные вывески на закопченных стенах, которые никогда не очистит никакой снег, сколько бы ветер ни скреб им по штукатурке, уже были трудночитаемы. Но кому охота в такую стужу читать вывески на питейных заведениях? Разве тому, кто уже пьян настолько, что все равно, где падать – здесь ли, на улице, чтобы завтра утром быть поднятым дворником и окоченевшим трупиком с примерзшей одеждой лежать в мертвецкой, или все же войти внутрь и упасть там, в натоптанную, но теплую грязь.

В самом дальнем, заплеванном и залитом пивом углу, подле неработающей механической музыкальной машины с помятым раструбом, князь Олег Константинович нашел инвалида. Тот сидел в своей обычной корниловской шинели, рукавом смахнув рыбьи кости со стола на пол, и «адамова голова» глядела, ужасаясь, с шеврона на еще сидевшие за столами и уже упавшие под них пьяные тела: «Ради этого мы воевали?»

Нетронутая кружка пива стояла перед ударником.

– Здравствуй, подпрапорщик Петренко, – окликнул его князь.

Ударник с интересом посмотрел на него.

– Здравствуй, здравствуй. С чем пожаловал? Машинной жизни искать решил?

Князь сел на скамейку напротив. Кажется, там была лужа, и князь поморщился, стараясь не думать о ее происхождении. Он не посмотрел, куда садился, не желая демонстрировать брезгливость.

– А ты, – спросил Романов, – тела покойников куда деваешь? В печи сжигаешь?

– Каких покойников? – прищурился инвалид.

– А которые у тебя вешаются в комнате перед чайной.

– А, этих… Ну да, в печи.

– И много их?

Инвалид схватил кружку и стукнул ей по столу, расплескав вонючее пиво.

– Что цепляешься? Много, много…

Прибежал половой, решивший, что стуком кружки подзывали его.

– Человек, глинтвейну моему гостю, да самого лучшего, – буркнул Петренко.

– Ты не ори, а отвечай, – сказал князь.

– Много, – мрачно сказал Петренко, – почитай, все.

Признаваться в этом было, конечно, унизительно. Но он признавался – так облегчают душу, рассказывая о грехе на исповеди, или когда хотят услышать совет.

– Это для тех, кто не может? – спросил князь. – А почему им просто не уйти обратно?

– Могут уйти, не держу, – глядя в стол, сказал инвалид, – некоторые уходят, особенно сначала. Но они ведь почему приходят? Они приходят, когда обычной жизнью невмоготу уже жить. Так чего к ней возвращаться? Надо, стало быть, машинной. А если чувствуешь, что и машиной не стать, – так куда идти? Вот я им комнатку-то и сделал. Оно, опять же, и для дела лучше, потому куда слабовольным – в машины?

– Но никто машиной так и не стал, потому что все рано или поздно попадают в комнату, – закончил его мысль князь.

– Слабо человеческое племя, и война его не улучшила, – не поднимая глаз, сказал Петренко, – много придется материала переработать, чтобы среди плевел годные семена найти.

– И сколько душ на твоей совести будет?

Инвалид осклабился:

– Ишь, добренький. А как же иначе ты предлагаешь агнцев от козлищ отделить?

– А никак, потому что нету агнцев с чистыми душами. Всякий, кто в мире жил, за что-то в нем зацепиться успел. Кто за жену, кто за детей, у кого никого не было – так хоть за гребень, который на ярмарке выиграл. Держит он у себя в чемодане гребень, смотрит на него и вспоминает: как солнце в тот день на ярмарке светило, как народ веселый болтался, как в балагане медведь на задних лапах ходил. И не оторваться ему от этого гребня никогда. Думаешь, люди, которые к тебе приходят, от несчастной жизни уйти хотят?

– А от чего же?

– Каждый человек в жизни утешения ищет. С того самого момента, как от материнской груди его отнимут. И машинами они хотят стать, потому что думают, что в этом будет их утешение.

– Врешь ты все, – ответил инвалид.

– Я к тебе вот с чем пришел, – сказал князь, – послезавтра, 9 января, царь в Зимнем дворце ждет тебя со всем народом. Собирай людей и скажи им, что царь милость своему народу явить хочет – всех плачущих утешить и голодных накормить. Царь хочет отцом каждому страждущему стать. Собирай всех, кого можешь собрать, и веди на Дворцовую. И вот те, кто пойдет за тобой к царю, понесут ему свои горести и утешение от него примут, – те в машины не годятся. А если кто с тобой пойдет, не испугается, но кому у царя не в чем утешения просить – из тех машины и делай. Если такие будут, конечно.

– Хитро говоришь, – сказал инвалид, – а как же я узнаю, кому есть нужда в утешении, а кому – нет.

– Кто к тебе на следующий день придет, тому утешения не нужно.

– Так, а может, – усмехнулся ударник, – от царя им утешения не нужно, а от кого другого – нужно, и в машины они все равно не годятся?

Князь покачал головой:

– Царь – первейший отец всякому простому русскому человеку. Даже если сам человек разумом от царя отрекся – в сердце у него царь все равно живет. Когда сердце получит утешение от первейшего отца, разум вынужден будет ему подчиниться. А если сердце не дрогнет перед царем – значит, из него хорошая машина получится.

– А в твоем сердце есть царь? – спросил ударник.

– В моем? – переспросил князь. Ему, конечно, следовало соврать, но он не стал. То ли не захотел, то ли побоялся показаться неубедительным. – В моем – нет. В моем уже давно ничего нет. А раньше – был.

Ударник усмехнулся.

– Ну спасибо, князь, что не соврал. Я же знаю, что нет. Ни в твоем, ни в моем в сердце его нет, да и быть не может.

Олег Константинович внимательно посмотрел на ударника.

– Что, удивлен? Ха-ха! Так я ж твою фотографию видел, она у него на столе стояла. Да и он мне про тебя рассказывал. Он тебя сыном своим считал. Как и меня. Выходит, мы с тобой братья. Что, князь, не боишься родства со мной?

Семен встал из-за стола, Олег Константинович поднялся следом.

Стоя на залитом пивом и талым, с сапог, снегом грязном полу привокзального кабака, безродный инвалид и князь императорской крови обняли друг друга. Такое вполне могло бы быть на войне, но пол тогда был бы залит кровью, смешанной с пороховой гарью. А так, чтобы через три года после войны в центре Петрограда, – кто бы мог это представить?

– Как же ты живешь? – спросил инвалид.

– Я помню, как должен жить, – ответил князь, – меня в детстве научил отец.

– Счастливый ты, – вздохнул Семен, – а мне вот никто не говорил, как должно жить. И отца своего не помню. Поэтому живу как разумею… Ладно, ступай. Скажи своему царю: мы придем. Все придем. Разом отделим агнцев от козлищ. Так лучше, чем по одному в комнатку у чайной.

XXXII

* * *

Старые, облупившиеся дома Коломны с затянутыми одеялами окнами звали Романова. В этот вечер пятницы, накануне последнего дня перед воскресеньем, он захотел снова видеть Игната – рабочего, которого поднял пьяным на Покровской площади и который показал ему рабочее счастье. Даже не очень понимая, зачем, – не для того ведь, чтобы спросить, пойдет ли тот к царю.

Совсем забыв про угрожавших ему убийц, князь шел по Коломне, вдыхал летевший в лицо снег и плыл в этой воздушно-снежной взвеси, как рыба плывет в холодной и темной воде с пятнами мутного света от фонарей. Он перестал ощущать холод. Он всматривался в лица прохожих, выныривавших ему навстречу из этого снега, в окна и подворотни. Завтра будет последний день этого мира, а каким окажется первый день нового? Он смотрел по сторонам, пытаясь представить себе ответ. Но лица прохожих были завязаны платками и упрятаны в воротники по самые носы, а окна забиты тряпками.

С Канонерской улицы свернув на Английский, он вышел к Покровке. Шедший по Садовой паровик № 13 кругом объехал площадь, развернувшись, чтобы идти прочь отсюда, к Невскому, веселому Невскому, где в жарко натопленных лавках приказчики галантно обслуживали выпорхнувших из авто дам в дорогих шубах.

На площади, перед Покровским собором, Романов увидел небольшую толпу, человек 10–15, плотно закутанных в тряпки. Они медленно шли ему навстречу. Князь остановился. В этом мутном снежном воздухе, размывающем границы и поглощающем краски, и собор, и люди казались образами из книжной графики. Они медленно прошли перед ним, и первый в толпе вез за собой санки с привязанным к ним в полсажени длиной свертком. Все остальные шли следом, опустив свои замотанные шарфами лица в землю.

Романов скорее почувствовал, чем догадался, что перед ним – похоронная процессия, впереди которой идет Игнат. Сам не зная зачем, он пристроился следом – так, чтобы быть ее участником, но и одновременно не попадать на глаза всем остальным.

По Английскому дошли до Офицерской и свернули направо, к театру. Мимо горящего неоновыми огнями луна-парка, где из-за стены торчали магрибские минареты из гипса и фанерные горы с пещерами, протащили они свой сверток на санках. Мимо круглых башен Литовского замка, где в холодных камерах жались друг к другу, тщетно надеясь согреться, арестанты, мимо стоявшего напротив Мариинского театра, где давали «Жизнь за царя», прошли, согнувшись под ветром, и вдоль Крюковских казарм вышли к Николаевскому мосту. Паровик № 8, обдав шедших клубами дыма, пролетел мимо, и чьи-то глаза бессмысленно глянули на них из вагонов. Никто не потребовал от машиниста остановиться, чтобы снять шапку, поклониться и перекрестить лоб.

На мосту случилось то, чего Романов так опасался: один из шедших за санями остановился, оглянулся и заметил его. Князь резко повернулся и зашагал прочь, но человек догнал и схватил за руку.

– Олег Константинович, – услышал он знакомый высокий голос.

Пуришкевич со своими длинными огненно-рыжими космами, переходившими в бороду лопатой, был так комичен, что Романов, боясь рассмеяться, закусил губу.

– Олег Константинович, я нашел, нашел, – взвизгнул Пуришкевич, – ах, да что ж вы встали, пойдемте, пойдемте же, мы не должны их упустить.

И он поволок Романова вслед за санками с маленьким покойником.

– Кого? – не понял князь.

– Ах, боже мой, разве вы не помните, я вам рассказывал тогда, в кабаке: мужика посконного, который должен к государю из деревни прийти.

– И кто же это? – спросил Романов, стараясь придать своему голосу как можно более заинтересованное выражение.

– А в том-то и дело, что нет его! Мы с вами ошибались, когда думали его найти! Посконный мужик от сохи – это же XIX век, а мы живем в XX! В век машин, стали и воздушного флота. Когда я это осознал, истинный путь сразу открылся мне. Деревня ничего более не решает. Не деревня, а город должен прийти к государю!

– И что же вы думаете?

– Я все узнал. Я справлялся в городской управе. Вы знаете, что газ, который раньше в изобилии приходил в дома обывателей, теперь не доходит до бедных квартир? Что их обитателям нечем отапливать свои дома, и они страдают от ужасного холода?

– Да, знаю, – сказал Романов.

Этот ответ, казалось, обескуражил Пуришкевича. Он даже ослабил свою хватку, которой вцепился в руку князя.

– И вы знаете, почему? Потому что весь газ идет на заполнение баллонов цеппелинов.

– Да, и это я тоже знаю.

– Но вот чего вы не знаете точно – так этого того, что делают обыватели! В их подвалах стоят машины, которые могут выкачивать газ из труб и направлять его в домовые печки. Но электричества не хватает, чтобы запустить машины. Его не дают специально – иначе не будет газа для цеппелинов. И тогда к этим машинам приставляют детей, чтобы руками крутить механизм. И порой бывает, что ребенок засыпает, особенно ночью, а газ выходит из машины, и тогда – смерть!

– Знаю, Владимир Митрофанович.

– А вы знаете, как называются эти машины? – в последней попытке удивить князя спросил Пуришкевич.

– Нет, а как?

– А, – почти взвизгнул торжествующий Пуришкевич, – не знаете! Так вот: эти машины производит французская компания «Vaal Khammon». Вам ничего не говорит это название? Вспомните древнюю историю! Из десятка компаний, которые производят газовые машины, выбрали одну – ту, которая названа именем бронзового истукана, в чье раскаленное чрево карфагеняне бросали своих детей! Когда беда грозила Карфагену, они отдавали богу, которого звали Ваал Хаммон, Хозяин Жаровик, младенцев, и беда отступала!

Романов с удивлением посмотрел на Пуришкевича.

– Холод страшнее голода, и за тепло обыватели платят своими детьми. Кому? Машинам! Зачем? Затем, чтобы был порядок, чтобы они, – он ткнул пальцем в гиперболоидную башню на Ватном острове, у которой висели, заправляясь, несколько цеппелинов, – защищали нас от бед, питаясь жизнями наших детей! Как в Карфагене. Но Карфаген рухнул, рухнул!

Пуришкевич зашелся, он надорвал себе горло, нахватался холодного воздуха и закашлялся. Романов поддержал его, боясь, чтобы он не упал.

Пуришкевич откашлялся и еще сильнее вцепился в рукав князя.

– Мы придем к государю. Мы скажем: государь. Ты – наш отец, мы – твои дети. Когда отец боится своих детей, не будет добра ни ему, ни им. Мы умираем от голода, потому что ты забираешь наше тепло для строительства цеппелинов из-за страха перед нами. Мы платим за частичку тепла жизнями наших детей. Их кровь, государь, на твоих руках. Остановись! Перестань строить машины против людей! Не верь машинам! Верь людям! Поверь в нас, своих детей, и мы отплатим тебе стократной любовью! Государь, убери цеппелины, уничтожь эту проклятую башню. Пусть вновь не она, но ангел с крестом в руках царствует над городом. Государь, дай нам газу!

– И кто это скажет? – уже совсем серьезно спросил Романов.

– Не вы и не я, – закричал Пуришкевич, – что мы? В наших домах тепло и светло. Это сделает тот, кто уже принес жертву Ваал Хаммону! Только его слова будут по-настоящему искренни, потому что он уже ничего не хочет для себя. Он придет и от имени всех скажет: государь, ты – наш отец, мы – твои дети. Государь, дай нам газу!

Ветер рванулся особенно сильно, выхватил слова изо рта Пуришкевича и понес – но не к Зимнему, не к дорогим домам Петроградской стороны, а от них – к заливу. «Государь, дай нам газу!» летело над Невой, над Коломной и Гаванским городком. Прохожие на набережных с обеих сторон реки, разделявшей город, стали вертеть головами, пытаясь понять, послышалось ли это им в шуме ветра, или кто-то действительно кричит, взывает к государю.

– Вот, – вдруг зашептал Пуришкевич, – поэтому я здесь. Видели этот сверток на санках? Это точно он! Ребенок из Жаровика. На Смоленское везут, я разузнал. Теперь бы узнать, кто отец и где живет. Вы не знаете? Вы ж тоже вместе шли.

– Нет, не знаю. Я не вместе, я просто сам по себе шел, – сказал Романов.

– А, – огорченно протянул Пуришкевич, – ну тогда до скорого. Я побежал, авось выясню.

Они как раз дошли до конца моста. Пуришкевич, неловко переваливаясь через наметенные сугробы, побежал догонять санки. Князь остался стоять. Он стоял и смотрел вслед Пуришкевичу, и ему казалось, что все многочисленные прожектора, освещавшие набережную и мост, вдруг повернулись и светят вслед неуклюже бегущему по снегу члену Государственной Думы. И цеппелины, как заметил князь, болтавшиеся у гиперболоидной башни, вдруг разом оторвались от нее и стайкой полетели в сторону Васильевского острова.

XXXIII

* * *

Сегодня было 8 января, и значит, завтра рабочие Петрограда соберутся на площади. Князь был уверен, что люди, десятки тысяч людей, придут и что царь выйдет к ним. Но что они скажут друг другу и услышат ли друг друга – он не знал. Он понимал только, что встреча эта должна была состояться, потому что невозможно более бояться друг друга и настало время встретиться лицом к лицу.

Князь смотрел из окна Генерального штаба на пустую Дворцовую площадь. Так странно была она построена, что ветер, влетев в нее, уже не мог вырваться, кружась над булыжной мостовой и сворачиваясь вокруг колонны с ангелом. И за колонной, за кирпичного цвета Зимним дворцом возвышалась, протыкая низкие тучи и уходя за них, к солнцу, гиперболоидная башня. Романов по-прежнему жил в Генеральном штабе, хотя и не видел в этом нужды. Он бы переселился обратно в Мраморный дворец, но не хотел обижать доброго старика генерала Алексеева, да и некрасиво было так откровенно пренебрегать советами Бурцева, которого он сам же и попросил заняться расследованием. Доктор Колдевей жил здесь же, в Генеральном штабе, – не свободным, но и не пленником. Он ничего не просил, разве что книг из библиотеки штаба и писчей бумаги, и, хотя его каждый раз приглашали к столу, выходил довольно редко. В те же времена, когда выходил, не говорил почти ничего.

В десятом часу, когда князь ждал генерала Алексеева к завтраку, ему был телефон от Бурцева.

– Любезный Олег Константинович, – голос Бурцева был встревоженным, – читали ли вы утренние газеты?

– Нет, – ответил князь, – еще не успел. А что там написано? Что убили Пуришкевича?

– Я, с вашего позволения, буду у вас через полчаса, если вы не против, – сказал после небольшой паузы Бурцев.

– С удовольствием увижу вас через 30 минут, мы как раз будем завтракать, и, я надеюсь, вы к нам присоединитесь, – ответил князь.

Ровно через 30 минут Бурцев вбежал в гостиную, где его ждал Олег Константинович. Князь к этому времени велел принести себе утренние газеты и прочел, что вчера вечером, часов около 6, прохожими в конце 8-й линии, у самой Смоленки, было найдено тело члена Государственной Думы, основателя Союза Михаила Архангела Владимира Пуришкевича с пулевыми отверстиями. В этой своей части 8-я линия немноголюдна, поэтому сам момент убийства никто не видел. Однако, когда тело обнаружили, оно было еще теплым. Для каких-то целей Пуришкевич пытался изменить свою внешность, покрасив в рыжий цвет бороду и надев ярко-рыжий парик. Возможно, его преследовали анархисты. Городовые немедленно окружили тело и не подпускали к нему репортеров до приезда судебного следователя, после чего труп был доставлен в покойницкую. Таким образом, ни вид оружия, из которого было совершено убийство, ни какие-либо другие подробности газетным репортерам узнать не удалось.

– Ну, любезный Владимир Львович, – сказал, обращаясь к Бурцеву, генерал Алексеев, когда они в компании Романова и Колдевея уже сидели за завтраком, – знаете ли вы из ваших полицейских источников что-нибудь большее, нежели написано в газетах?

– Очень немного, – сказал Бурцев, – наверное, гораздо меньше, чем Олег Константинович.

– Про само убийство я не знаю почти ничего, хотя могу предположить, что Пуришкевич был убит пулеметной очередью с полицейского цеппелина, – сказал Романов. – Поэтому к нему и не подпустили репортеров.

– Именно так, – кивнул Бурцев. – Департамент полиции похож на растревоженный улей. Шутка ли: полицией убит член Государственной Думы, и вряд ли это удастся долго скрывать. В Таврическом наверняка потребуют парламентского расследования, и, когда они увидят тело, все станет ясно как божий день. Департамент, конечно, тут же запросил график и маршруты патрулирования всех цеппелинов. Так вот: ни один цеппелин не пролетал над этим местом в течение получаса до и после предполагаемого времени убийства. И не было ни одного рапорта о применении экипажами цеппелинов оружия. Но откуда вы, Олег Константинович, знаете про цеппелин?

Романов отложил приборы и рассказал, как встретил в прошлую холодную ночь Пуришкевича на мосту, как тот, взвизгивая и хватая ртом снежинки, рассказывал ему про машины «Ваал Хаммон» и про газ и как вслед за ним, убегающим, от гиперболоидной башни полетели цеппелины.

И как будто в подтверждение его слов яркий луч прожектора с гиперболоидной башни, пробившись сквозь снег над Невой, дворцом и площадью, ударил в окна столовой. Генерал Алексеев вскочил из-за стола и – он шел прямо, но так, будто в любой момент, заслышав свист пуль, готов был пригнуться, – подошел к небольшому латунному рычагу в проеме между окнами. Бронеставни с шипением выехали из стен, плотно войдя в прорезиненные пазы рам, защищая столовую и от пуль, и от газов.

Сидевшие за столом переглянулись.

– Удобная вещь, – оценил Бурцев.

– В войну делали, – ответил генерал, – когда немцы Ригу взяли и начались налеты.

Как ни в чем не бывало, он вернулся за стол.

– Про нехватку газа в бедных домах и про то, что люди, особенно дети, гибнут, я читал в донесениях Охранного отделения, – сказал Бурцев, – но «Ваал Хаммон» – это что-то новенькое. Полагаю, мне несложно будет узнать в управе, кто заключил договор на обустройство города машинами именно этой марки, но что нам это даст?

– Ничего вам это не даст.

Это сказал Роберт Колдевей.

Все повернулись к нему.

– Вы говорите по-русски? – выразил общий вопрос Алексеев.

– Мои родители из остзейских немцев, – сказал Колдевей, – поэтому русский для меня является как бы родным. Извините, с моей стороны невежливо было скрывать, что я вас понимаю, но сначала я не вполне доверял вам, а потом было уже поздно.

Бурцев удивленно посмотрел на Алексеева и Романова, поражаясь тому, как они оказались столь беспечны, что не проверили биографию своего гостя.

– Что ж, любезный Роберт… а как вас по отчеству, уж если мы говорим по-русски… – начал генерал Алексеев.

– Христофорович, – подсказал Колдевей.

– Роберт Христофорович, у вас, кажется, есть свое мнение относительно истории, описанной Олегом Константиновичем?

– Есть. Когда во время войны во Франции мы установили пушку, Трубу кайзера Вильгельма, и начали наши испытания с машиной – о чем вам, как я слышал, рассказывал Олег Константинович, наш штаб мы замаскировали под госпиталь. Мы думали, что так проще будет, не вызывая подозрений, привозить и увозить мертвые тела для опытов. И как-то ночью мы были разбужены выстрелами: стреляла наша охрана, не пуская прорывавшуюся на двор телегу французского крестьянина. Мы выскочили. В телеге лежали обгоревшие люди. В основном уже мертвые, но некоторые еще стонали. Я плохо говорю по-французски, но крестьянин объяснял, что он – из деревни Баль де Хамон, ночью в деревне был страшный пожар, и вот, он привез тех, кто еще жив, в наш госпиталь. Он, конечно, понимает, что мы – немцы и можем отказаться лечить французов, но он взывает к нашему милосердию. Никого лечить мы, конечно, не могли. Мы бы отправили его в настоящий госпиталь, но было поздно. Последний живой человек – маленькая девочка – умерла на наших руках. Мы пообещали крестьянину, что похороним этих людей, и он ушел, оставив нам телегу. Меня, как вы понимаете, заинтересовало название деревни. Наутро я отправил переводчика к местным жителям – так вот, ни один из них о месте под названием Баль де Хамон никогда не слышал. Я исследовал карту всей провинции – не было ни деревни, ни города с таким названием. Я уверен, если вы будете справляться у себя в магистрате, вам скажут, что никто никогда у такого завода ничего не покупал.

– Но ведь машины общества «Ваал Хаммон» существуют, они материальны, – возразил Романов.

– Так и обгоревшие люди, которых мы похоронили на следующий день, тоже были вполне материальны.

– И что все это, по-вашему, значит? – спросил Алексеев.

– Это значит, что не мы используем древнего Мардука, а Мардук использует нас. Мы разбудили это божество, и теперь оно само себе устраивает жертвоприношения.

– Но, если я правильно помню, – сказал генерал Алексеев, – Ваал Хаммону поклонялись и приносили в жертву детей в Карфагене. А Мардук – это Вавилон, другое время и другое место.

– Вы правильно помните, – кивнул Колдевей, – Ваал, или Баал, почитался у шумер, потом его культ процветал в Вавилонии, оттуда перешел в Финикию, а потом финикийцы разнесли его по всему Средиземноморью, в частности – в основанную ими колонию Карфаген. Баал – это название бога в семитских языках. Мардук – это Баал. Его почитание видоизменялось, но не угасало. Ваши генералы, забравшие раскопанную нами машину, вероятно, преуспели, пойдя по нашим стопам. Они вслед за нами попытались использовать силу вавилонского бога, чтобы управлять мертвыми.

Но ни мы, ни вы не поняли одного. Это обман, ловушка. Сама по себе машина не управляет никакими мертвыми телами и не может ими управлять. Она просто возносит молитвы Мардуку и тем вызывает его к жизни. Его жрецы умышленно оставили рядом с машиной клинописные таблички, чтобы прельстить нас возможностью создавать людей и управлять ими, – а на самом деле единственное, что мы делаем, это молимся Мардуку. Который, чтобы мы не прекращали укреплять его силы, своею волей заставляет мертвецов повиноваться нашим приказам. Мы думаем, что уподобились богам. На самом деле мы – игрушки в руках бога. Каждый день Мардук становится сильнее. И уже сам назначает себе жертвоприношения.

XXXIV

* * *

Не богом с заплетенной в косички бородой – дымом заводских кирпичных труб и гулом механизмов явился Мардук в Петроград. Вращались барабаны молитвенной машины, питая его силы, и стучали паровые машины Путиловского завода, и покрытые заклепками, как жабы бородавками, росли в его эллингах будущие цеппелины, и окруженный внушенным ему страхом в своих царскосельских покоях метался император Николай, пытаясь откупиться от страха ассигнованиями на постройку цеппелинов. Но ассигнований не хватало, и страх тонкими ручейками наполнял Александровский дворец, проникая под двери, неплотно закрытые Питиримом. И в ответ на этот страх еще сильнее стучали паровые машины, еще больше людей, выходя из лаборатории А-237, вставали за штурвалы цеппелинов, еще больше забирали они газа из промерзших петроградских домов, и еще больше детей поглощали в темных сырых подвалах машины несуществующего французского общества «Ваал Хаммон».

XXXV

* * *

За столом повисла тишина.

– Ну хорошо, допустим, – подал наконец голос генерал Алексеев, – все именно так, как вы говорите. В конце концов, если у нас вещие старцы царевичей исцеляют, то почему бы не прийти и вавилонским богам? Но как и от кого цеппелины получили приказ убить Пуришкевича?

– Полицейские цеппелины, Михаил Васильевич, как вы знаете, переданы Главному артиллерийскому управлению, – сказал Бурцев, – когда покойнику Рачковскому донесли об этом, он был, как говорят, в бешенстве. Маниковский заменил экипажи на своих людей. Охранка подняла на них досье, и выяснилось, что все они недавно погибли на фронте. Вы понимаете?..

– Так как все же они узнали про Пуришкевича? – спросил генерал.

– Благодаря фобографам, специальным аппаратам, которые улавливают на расстоянии запах человеческого страха и ненависти, возникающие у любого, кто задумывает убийство. Их делают из собачьих рецепторов в лабораториях Новой Голландии и устанавливают на всех цеппелинах. Именно поэтому воздушное патрулирование так эффективно. У Пуришкевича были страх и ненависть к башне. И башня его убила.

– Да, я что-то слышал о таком изобретении, – согласился генерал.

– А где же наша Парижская пушка, через которую машина посылает свои молитвы Мардуку? – вспомнил вдруг Романов.

– Полагаю, что прямо за окном, – сказал Колдевей, указав рукой туда, где за бронеставнями и стеклом, за ветром, дворцом и льдом поднималась вверх гиперболоидная башня.

XXXVI

* * *

«Ночь была лунная, тихая, жутко-тревожная. Многие обратили внимание еще вечером на огромную кроваво-красную луну над горизонтом. Мы спрашивали потом рабочих, участников движения, и мужчин, и женщин: „Что делалось в эту ночь в ваших семьях?..“ Нам отвечали: „Спали немного. Ждали утра… Кто верует, молился“».

Своими тонкими пальцами император Николай перелистывал страницы дешевой бумаги „Былого“. Так уютно сидеть у теплого камина, вытянув к нему ноги и периодически отрывая глаза от книжки, смотреть в окно, за которым мороз и в лучах прожекторов летит нескончаемый поток снежинок. И можно было бы пойти к Аликс, сесть рядом с ней, обняв ее за худые плечи, и читать вслух по-французски лежавшую у нее на коленях книгу.

Но он не мог оторваться.

Шествие должно было открыться из всех одиннадцати отделов, не исключая и Колпинского, с таким расчетом, чтобы к 2 часами дня все собрались на «царской площади», как говорится в некоторых записях.

На Шлиссельбургском тракте ободряли друг друга сообщениями, что один рабочий из вожаков, посетивший вечером своего родственника-жандарма, был встречен и другими жандармами с распростертыми объятиями: „Жандармы все знают и не будут мешать“. Хотели сначала в первый ряд поставить детей – ибо шли к царю, действительно, как говорится в петиции, со своими женами, детьми и стариками-родителями. Говорили, что если бы солдат и послали, то они не будут стрелять: „Мы возьмем их за плечи, мы скажем: «Братцы, что вы! Да разве можно в своих?“» И, однако, одного из разведчиков попросили поехать за перевязочными средствами, а когда, после напутственной речи председателя отдела, двинулись в путь, в первые ряды поставили самых сильных и смелых, которые двинулись, ведя за собою многочисленную толпу сомкнутым строем, крепко взявшись под руки.

Что происходило в то утро в отделе на Васильевском острове, записано полностью, с необычайной простотой и, как показала проверка, с великою правдивостью – одной интеллигентной девушкой. Мы приводим здесь этот документ почти целиком:

«В воскресенье утром, в 10-м часу, я отправилась на 4-ю линию В. О. На улицах еще было тихо. На одном углу стояла кучка дворников или сыщиков, которые, когда я проходила, со смехом сказали: «Ну их сегодня перебьют…» Толпа все прибывала. К 10 ч. двери собрания были открыты, и мы вошли. На эстраде появился пожилой рабочий и обратился к толпе: «Товарищи! Вы знаете, зачем мы идем. Мы идем к царю за правдой. Невмоготу нам стало жить. Помните ли вы Минина, который обратился к народу, чтобы спасти Русь? Но от кого? От поляков. Теперь мы должны спасти Русь от чиновников, под гнетом которых мы страдаем. Из нас выжимают пот и кровь. Вам ли описывать нашу жизнь рабочую! Мы живем в одной комнате по 10 семей, также и холостые. Так ли я говорю?»«Верно! Верно!» – раздалось со всех сторон…«И вот, товарищи, мы идем к царю. Если он нам царь, если он любит народ свой, он должен нас выслушать. Мы послали ему через министра письмо, в котором просили выйти к нам в 2 ч. дня на Дворцовую площадь. Мы представим ему петицию, в которой выражены все наши требования, известные вам. Не может быть, чтобы он нас не принял. Мы идем к нему с открытой душой. Мы гарантировали ему неприкосновенность его личности. Он должен нас выслушать, он это сделает. Товарищи! Так идем же все к царю. Я первый пойду, в первых рядах, и, когда мы падем, вторые ряды за нами. Но не может быть, чтобы он велел в нас стрелять…» Затем на трибуну стала женщина, по виду интеллигентная, уже немолодая. Она обратилась к женщинам с речью: «Матери и жены! Не отговаривайте ваших мужей и братьев идти за правое дело. Идите вместе с ними. Если на нас нападут или будут стрелять, не кричите, не визжите, явитесь сестрами милосердия. Вот вам перевязки с красным крестом. Обвяжите эту повязку кругом рукава, но только тогда, не раньше, когда в нас начнут стрелять». «Идем! Идем!» – раздалось вокруг меня, где стояли несколько девушек и несколько пожилых женщин. «Все должны идти. Дайте кресты», – потянулись со всех сторон женские руки. А девушка, стоявшая подле меня, обратилась к подруге в сильном возбуждении, говоря: «Пойди, скажи маме, я пойду. Все равно, убьют так убьют. Что же это! Одних будут убивать, другие воспользуются – это нехорошо. Все, все должны идти». И опять, в сильном возбуждении, стала просить красный крест, так как на ее долю не хватило. Одна старуха с заплаканными глазами сказала: «Я только сбегаю домой, посмотрю, что там делается. Я приду. Я еще успею». И действительно, я ее потом видела в толпе, направляющейся к Дворцовой площади. Вся толпа благоговейно, с напряженной думой в глазах, стройно, одним хором, пропела молитву, истово крестясь. Один старик и многие женщины плакали…»

Путиловский отдел оставался на попечении самого Гапона. Здесь он проводил последние тревожные ночи. Здесь окружала его „верная стража“, группа восторженно любивших его рабочих. По сообщениям некоторых свидетелей, Гапон был чрезвычайно взволнован предвидением того, что должно было случиться. Некоторым женщинам, матерям семейства, подходившим в последнюю минуту просить его напутственного благословления, он советовал лучше идти домой, потому что, может быть, будут стрелять. Приближенные Гапона достали большой портрет царя и два небольших портрета царя и царицы и сделали большой белый флаг, на котором написали крупными буквами: „Солдаты! Не стреляйте в народ“.

В 9 часов утра пришли несколько человек с предложением: „О. Георгий! А можно нам поднять иконы и крест, чтобы идти с крестным ходом?“ О. Георгий им на это ответил: „У нас нет икон и негде взять“. Народ говорил: „Мы, батюшка, можем достать, и нам дадут“. – „Если можете достать, тем лучше“. Через 40 минут Гапону сообщили, что хоругви, крест и иконы принесены. Их взяли в часовне Болдыревской дачи. Около 11 ч. утра Гапон, в священнической рясе, вышел во двор, где ожидал крестный ход и многотысячная толпа рабочих. Здесь же было несколько человек полиции с помощником пристава. Шествие стало строиться в ряды. Впереди несли хоругви, иконы, крест, царские портреты и белый флаг. В первых рядах, крепко взявшись под руки, шли, окружая Гапона, самые смелые, самые восторженные. Предшествуемый полицией, крестный ход тронулся и растянулся по шоссе – чуть не на несколько верст. На небе сияло солнце. Запели „Спаси, Господи, люди Твоя“. Все шли с обнаженными головами. Полицейские чины на пути снимали шапки.

Когда голова шествия приближалась уже к Нарвским воротам, из-за ворот, прямо на толпу, карьером понесся отряд конницы. Он прорвал шеренги первых рядов, но быстро повернул назад и отъехал в сторону, открывая стоявшую на мостике – поперек его и по бокам – пехоту. Толпа пришла в замешательство. Но первые ряды сейчас же сомкнулись, взялись за руки и с пением мужественно двинулись вперед, к мостику. Раздался сигнальный рожок – обезумевшие, ничего не понимающие псковские солдаты дали залп. Помощник пристава крикнул: „Что вы делаете! Как можно стрелять в крестный ход и портрет царя!“ – но через минуту упал мертвым. Солдаты продолжали стрельбу пачками, беглым огнем. Невообразимое смятение произошло в эту минуту, когда повалились люди в первых рядах, роняя образа и хоругви. Убиты были старики, несшие царские портреты, и мальчик, несший церковный фонарь. Ужасные крики неслись из толпы. Часть ее разбегалась, пряталась по соседним дворам. Шальные пули догоняли ее и там. Другая часть, верная клятве не отступать, в безумном порыве напирала вперед. Подкошенные пулями, падая, сшибали других. Гапон тоже упал, сбитый с ног одним из убитых первого ряда. „Верная стража“, среди общего смятения, подхватила его и быстро перебросила через забор. Здесь пало на месте несколько десятков, более сотни было ранено. Часть убитых была скрыта полицией, но многие выставлены были потом, для опознания, в больничных мертвецких. Месяц спустя жена одного рабочего, сама не потерявшая в этом деле никого из близких, рассказывала нам дрожащими губами, какие у этих покойников были „страшные и удивленные лица“.

Во втором часу дня по тротуарам Невского, как это бывает обыкновенно в ясные праздничные дни, двигалась огромная толпа народа. Но среди обычной городской публики сейчас же бросалась в глаза масса рабочих. Они торопливо шли, кучками и вереницами, в одном направлении, к площади Зимнего дворца. По улице разъезжали отряды казаков. На Дворцовой площади была масса войск, конницы и пехоты. Дворец был окружен пушками. Толпы народа теснились здесь к решетке Александровского сада с одной стороны, к зданию Главного штаба, вплоть до арки, с другой. Народ все прибывал, размещаясь по обеим сторонам Адмиралтейского проспекта и по углам Невского. Многие пошли в сад и изнутри теснились к его решетке. На ветках деревьев сидели взобравшиеся туда уличные мальчуганы. В саду, пользуясь редким солнечным днем, играли дети, каталась на коньках беспечная молодежь. Городской люд шел по своим надобностям во всех направлениях и задерживался в саду или на площади необычайным зрелищем. Учащаяся молодежь, интеллигенция, кое-кто из случайной публики смешивались с рабочими.

Настроение было сдержанно-возбужденное. Народ терпеливо ждал появления царя. Между рабочими шли тихие разговоры. Около 2 часов жандармерия прошлась по Александровскому саду и, небрежно приказав некоторым группам расходиться, заперла все входы и выходы сада, оставив там публику. Толпа начинала между тем волноваться: с окраин приходили известия о расстрелах. Но рабочие упорно ждали царя. Кто-то сказал, что царя нет в С.-Петербурге. Большинство не поверило. Изредка в толпе раздавались крики: „Уберите войско! Ведь мы ничего дурного не делаем“. В одном месте толстый офицер с красным лицом подошел к толпе и сказал: „Расходитесь! Будут стрелять“. Слышавшие это не поверили ему и продолжали говорить между собой: „За что же стрелять?“

К рабочим, стоявшим у штаба – это была группа колпинских, – тоже подошел офицер с предупреждением, что будут стрелять. Ему ответили: „Стреляйте! Мы пришли искать правду“. Вскоре из группы пеших войск, занимавших середину площади, выделилась рота Преображенского полка с офицером и выстроилась в две шеренги против Александровского сада. Публика смотрела с недоумением. Заиграл горнист. Наступила тишина. Все переглядывались. Раздались ободряющие голоса: „Это так… Не может быть…“ Горнист проиграл еще раз, и послышалась команда: „Целься“. Первый ряд преображенцев опустился на колени и взял на прицел. Никто не тронулся с места, но лица побледнели, многие стали креститься. Раздался залп – в народ, стоявший у сада, и прямо в сад, в любопытных и в играющих детей. Толпа замерла. Некоторые подумали, что залп холостой. Но кругом на площади и за решеткой сада валились убитые и раненые. С деревьев, как подстреленные воробьи, посыпались мальчуганы. Кто-то громко застонал. Часть толпы вдруг скорчилась, согнулась и побежала в сторону. Солдаты сделали полуоборот вправо и дали залп по направлению к Адмиралтейству и к Дворцовому мосту. Потом полуоборот влево – и залп по направлению к штабу, в убегающую толпу. Шальные пули сваливали прохожих у самой набережной и за Александровским садом у Исаакиевского собора.

По Невскому и Гороховой все еще везут раненых и убитых. Толпа отнимает покойников у полиции и переносит их к Казанскому собору с криками: „Шапки долой!“,„На колени перед мучениками!“ В одном месте Невского толпа, отняв три трупа у полицейских, кладет их на снег и, опустившись на колени, поет „Со святыми упокой“. Конница карьером несется на поющих и разбрасывает их в стороны, но они сейчас же опять собираются. В другом месте несут труп рабочего с пением молитвы, сменяющейся революционной песней. Два студента с обнаженными головами везут убитого товарища… А в это время пехота уже дает залп по толпе у Полицейского моста. На Морской, у арки и на Певческом мосту кавалерия бросается вперед и рубит народ шашками, раскраивает черепа, не щадя ни женщин, ни случайных прохожих. Стреляют недалеко от Думы…

Небывалое, невиданное зрелище представлял собою в это время Петербург. И как бы в довершение фантастической картины бунтующего города, на затянувшемся белесоватой мглою небе мутно-красное солнце давало в тумане два отражения около себя, и глазам казалось, что на небе три солнца. Потом, в 3-м часу дня, необычная зимою яркая радуга засветилась в небе, а когда она потускнела и скрылась, поднялась снежная буря. И народ, и войска были в это время в каком-то неистовстве. На Полицейском мосту вновь и вновь раздавались залпы пехоты: вдоль по Невскому, в ту и другую сторону, в обе стороны по набережной Мойки и даже на лед ее, куда прыгали, спасаясь от пуль, обезумевшие люди. Стреляли и в момент затишья, в небольшую кучку людей, прижавшуюся к дому Строганова, и в толпу, бросавшую камни вслед проезжающему офицеру.

Три дня продолжались в городе бесчинства казачьих и вообще кавалерийских разъездов. Но на всех перекрестках, несмотря на постоянные атаки кавалерии, продолжали собираться толпы. На Невском, недалеко от Думы, подле колониального магазина Романова, где на стене и панели виднелась еще запекшаяся кровь, слышались злые народные шутки: „Вчера на этом месте тут живой кровью торговали…“ В пятом часу дня, 10-го, на Невском и многих других улицах внезапно потухло электричество и произошла паника. Прошел слух, что скоро закроют водопровод. Слухи – правдоподобные и неправдоподобные, совершенно фантастические – продолжали расти, волнуя воображение. Магазины были закрыты, многие забиты досками. Но улица и во мраке продолжала жить необычайною, возбужденной жизнью, впервые взволнованная, словно пробужденная от вековой внутренней спячки. Только перед больницами, где с утра до ночи толпился народ, стояла гробовая тишина: люди пришли искать своих – ранеными или убитыми, но не могли их доискаться. Часть трупов тщательно скрывалась администрацией в каких-то больничных сараях, куда можно проникнуть только за подкуп. Многим беднякам не удалось увидеть своих покойников: полиция вывезла и похоронила их в братских могилах Преображенского и Успенского кладбища в 3 час. ночи, обманув публику, допытывавшуюся о времени похорон».

XXXVII

* * *

– Можете ли вы, Роберт Христофорович, определить место входа в камеру, где расположена ваша машина, если мы исходим из того, что она стоит под башней на Ватном острове? – спросил Романов, поднявшись в отведенную немецкому археологу комнату.

Тот, прищурившись, посмотрел на князя.

– Вы же понимаете, что живым до нее не дойдете, – сказал он, – цеппелины почуют ваш страх и вашу ненависть.

Князь улыбнулся.

– Пусть вас это не беспокоит.

Колдевей вздохнул.

– Если ваши генералы скопировали расположение входа с нас, то смогу. У вас есть план города подходящего масштаба?

Князь протянул карту, взятую им в картографическом управлении Главного штаба. Такие карты, на которых был прорисован не только каждый дом, но и линии канализации, управление делало ежегодно по заказу полиции – чтобы войска на случай беспорядков в городе могли успешно действовать против восставших. Он разложил ее на столе и показал Колдевею Ватный остров, на котором и стояла башня.

– Длина коридора была 307 футов, он шел строго на юг, – сказал археолог, отыскивая в углу карты линейку масштаба, – а футы в саженях – это сколько?

Князь задумался.

– Примерно 0,15 сажени, – сказал он, – 307 футов – это около 45 саженей.

Колдевей по линейке масштаба отмерил нужную длину на бумажке и приложил ее к карте, считая от центра башни.

– Вот.

Романов посмотрел на карту. Получалось, что вход находится на Александровском проспекте, который шел от Большого проспекта к Кронверкскому, с восточной его стороны, у городского питомника. От питомника был переброшен мост к Ватному острову с находившимися на нем казенными винными складами и винным заводом – зданиями из красного кирпича, где во времена винной монополии перегоняли спирт. Теперь там были казармы и штаб Петроградского сводного отряда цеппелинов, а над ними, упираясь своими стальными рельсами в устроенные для нее по краям острова железобетонные фундаменты на сваях, поднималась гиперболоидная башня. И заснеженные двухэтажные пакгаузы под ней были похожи на перевязанные ленточками коробки с подарками под рождественской елкой, которые родители кладут своим ненаглядным детям, набросав сверху, как снег, вату. Конечно, те родители, у которых есть деньги на подарки в Рождество.

На том месте, куда показывал палец археолога, на карте не было ничего, но рядом находилось какое-то небольшое здание, вероятно относящееся до питомника.

– Но я надеюсь, вы не собираетесь туда идти? – повторил Колдевей.

– Принадлежность к императорской фамилии, – вздохнул Олег Константинович, – не позволяет мне врать, даже в мелочах. Хотя по нынешним временам это довольно старомодный взгляд, я его придерживаюсь.

Он вышел от Колдевея. В столовой князя ждал Бурцев.

– Сейчас, Олег Константинович, я вас покину, – сказал он. – Надеюсь, собачьи носы цеппелинов не учуют запах моей к ним ненависти. Тем более что чувство ненависти я давно в себе поборол, еще на английской каторге. Это плохое чувство – оно не дает жить.

– А как вы попали на английскую каторгу? – спросил князь.

– Английское правительство отправило меня туда по просьбе русского, – сказал Бурцев, – но прежде, чем уйти, я хотел спросить у вас, Олег Константинович, как вы съездили в Царское Село. Я не допытываюсь у вас относительно цели визита. Но – не случилось ли чего-нибудь странного?

Князь усмехнулся.

– За исключением того, что мне пожаловали трость, а потом зачем-то решили ее забрать, – ничего.

– Трость? – вздрогнул Бурцев.

Олег Константинович рассказал про трость, описав ее внешний вид. Последнее очень встревожило старого революционера.

– А не было ли такого, – спросил Бурцев, – что вы дали царю некое обещание, которое его обнадежило и которого он от вас не ожидал?

– Пожалуй что да, – согласился князь.

– Уж не касается ли это завтрашнего выступления рабочих, которые хотят повторить шествие 9 января?

– Вы откуда об этом выступлении знаете?

– В Охранном отделении только об этом и говорят, но толком ничего не знают. У них практически не осталось агентуры в рабочей среде, к тому же подготовкой выступления занимается организация, никогда в революционной деятельности не замеченная и потому находившаяся на периферии полицейского интереса. Поскольку сведения об этом выступлении стали известны не от агентов, а из Царского Села, на следующий день после вашей туда поездки, я и спросил.

– И что же, – спросил Романов, – царь выйдет к рабочим?

– Думаю, да. Уж если он сам это затеял – вряд ли он хочет новое Кровавое воскресенье. Еще одной революции ему не пережить. Так это вы посоветовали?

– При всем моем уважении и доверии к вам, Владимир Львович, – вздохнул Олег Константинович, – я не имею права посвящать вас в содержание разговоров с государем. Даже если это усложнит ваше расследование относительно того, кто собирается меня убить.

Бурцев кивнул, принимая ответ князя.

Князь почувствовал себя неловко. Этот человек, убежденный революционер, побывавший на каторге, уже однажды спас его, члена императорской фамилии. Спасал, как один человек должен спасать другого человека, которому угрожает опасность. И готов спасать дальше, тратя, по крайней мере, свое время, а может – и что-то большее. А он в благодарность устраивает секреты на пустом месте и, хуже того, втайне планирует дела, которые могут кончиться гибелью. А ведь его жизнь принадлежит уже не только ему, но и чуть-чуть – Бурцеву.

– Владимир Львович, – медленно сказал князь, – я, наверное, попрошу вас прекратить всякие действия, направленные на расследование этого дела. Мое поведение нетактично: я прошу вас тратить свои силы на спасение моей жизни, сам же нисколько о ней не забочусь. Как будто вру врачу, что пью лекарства, которые он мне прописал. Не для того, чтобы вы попытались меня отговорить, но в знак признательности и доверия к вам, я хочу сообщить вам, что завтра утром планирую спуститься в камеру, где стоит машина, молящаяся Мардуку, и в 12 часов дня остановить ее.

– Почему так? – спросил Бурцев. Вопрос вышел странным – он слишком много хотел спросить: и понимает ли князь, что не дойдет с такими мыслями до башни, и с чего он взял, что машина действительно стоит там, и где вход в камеру, и – почему именно в 12.

Князь понял его именно в последнем значении.

– Завтра в 12 народ и царь встретятся на Дворцовой площади. Народ найдет своего царя, а царь – свой народ. Может быть и иначе, но я не хочу об этом думать, потому что это – конец всему. Этого не может быть. Какие-то отдельные люди, с пустыми сердцами, ставшие как машины, может быть, не увидят своего царя. И тогда они превратятся в машины окончательно. Но народ, весь народ, – он увидит. И когда сердца народа и сердце царя застучат вместе, машина будет остановлена и власть Мардука падет.

– Я понимаю, что отговаривать вас бессмысленно, – вздохнул Бурцев, – и говорить вам, что вы собираетесь отдать свою жизнь за человека, вас недостойного, я тоже не буду, потому что вы мне не поверите. Но вы же должны понимать, что вам не дойти до башни.

– Я сейчас не скажу вам, как, но я дойду, – улыбнулся Романов.

– Что касается моего расследования, то оно закончено. Я знаю, кто покушался на вас. Я знал это давно, но теперь у меня есть доказательства. Я назову его завтра. Когда и если все кончится.

Бурцев посмотрел в пол, потом поднял глаза на князя.

– Как социалист, не могу желать вам удачи, Олег Константинович, но все же желаю. Удачи. Удача – это не только победить, но и вернуться с войны живым.

– Спасибо, Владимир Львович, – сказал князь, – пока что возвращаться удавалось.

Бурцев подошел и протянул руку. Романов крепко пожал ее. Бурцев повернулся и, не оглядываясь, быстрым шагом вышел из библиотеки. Романов спросил себя: ему показалось или в глазах старого революционера он действительно увидел блеснувшие слезы?

Было как раз время пойти к Наде, но он не хотел. Зачем идти сегодня, если завтра мир станет другим?

В пять часов утра его разбудил своим противным треском никелированный будильник. Романов поднялся с постели и пошел умываться.

Князь оделся по форме: офицерский китель, поверх него – теплую бекешу, застегнул ремень с висящими на нем шашкой и револьвером в кобуре. Без пяти 6 Романов спустился по лестнице во двор. На пожарном стенде он взял упаковку ампул со сжиженным азотом, посредством которых пожарные разбивали замки, и, махнув рукой спавшему караульному, вышел из Главного штаба на Дворцовую. Часы на Зимнем пробили 6, и князь, стащив зубами варежку, свершился своим летным хронографом. Все было точно.

XXXVIII

* * *

Вечером накануне 9 января государь приехал особым поездом из Царского Села в Петроград, чтобы на следующий день с балкона Зимнего дворца приветствовать свой народ. Мать, вдовствующая императрица Мария Федоровна, ждала его у себя в Аничковом дворце, но Николай предпочел сразу ехать в Зимний, в том числе и по соображениям безопасности. В Царскосельском вокзале он пересел на надземный паровик, который повез его над Введенским каналом, Фонтанкой, а потом – прямо над Гороховой, мимо окон третьих этажей, к Адмиралтейству. В проносившихся за стеклом домах государь успевал различить рождественские елки, к веткам которых на специальных прищепках были приколоты свечи, и ему даже показалось, что он чувствует этот детский, новогодне-рождественский праздничный запах подарков и шоколада. Напряженное лицо государя расслабилось, и разгладились морщины на лбу. А где же были страшные люди, убитые им 20 лет назад, с отслаивающейся от лиц гнилой кожей и мясом? Он не видел их – только освещенные окна и рождественские елки были в Петрограде. Мертвых рабочих, конечно же, не было вовсе, даже тела их исчезли в земле, и завтра к нему на площадь придут люди со светлыми лицами и скажут: «Ты – наш отец», – а он ответит: «Вы – мои дети», – и обнимет их всех, всех до единого, и утрет слезы каждому.

Паровоз остановился у Адмиралтейства, а надземная эстакада шла дальше – вдоль Дворцового моста, через стрелку по Малой Неве до острова Голодай, где у Нового Петрограда висящий в воздухе на стальных опорах поворотный круг разворачивал поезда и пускал их обратно. Заметенные снегом казаки собственного его императорского величества конвоя, спешившись, выстроились двумя шпалерами от станции надземного паровика до ворот Зимнего дворца. Плечом к плечу они образовали две стены коридора, по которому шел государь, защищая его то ли от ветра, то ли от пуль. Пуль не было, а ветер прорывался сверху, через папахи; государь щурил глаза и прикрывал лицо ладонью в перчатке, но кивал, увидев в рядах казаков знакомые ему лица.

Во дворце уже были готовы императорские покои во втором этаже. Горели, потрескивая, дрова в камине – с повсеместным введением газового отопления в высшем свете установилась мода на дрова, – и специально для Николая вделанный в стену турник, как в Александровском дворце, ждал его для обязательной вечерней разминки, чтобы не болела поясница. Только окна предательски выходили на Александровский сад, где затянувшимися рубцами от пуль на своих стволах деревья напоминали о страшном воскресенье. Все, все было убрано, и истлело то, что должно было истлеть, – но деревья остались. Николай почти никогда не ночевал в Зимнем дворце, поэтому никто и не отдал приказ их спилить. Да и кому бы пришло в голову, что отсюда, за 100 саженей, государь увидит эти едва заметные, как у старых инвалидов, раны. Но он увидел.

Перед завтрашним днем были доклады. Государь не хотел никак готовиться. Он чувствовал, что, чем больше будет подготовки, тем меньше останется искренности. Поэтому свел число докладов к минимуму, пригласив только командующего войсками Петроградского военного округа великого князя Николая Николаевича и генерал-инспектора артиллерии великого князя Сергея Михайловича.

Они зашли вдвоем: Николай Николаевич Младший, высоченный худой и сутулый старик, рядом с которым терялся даже император, был в начале войны Верховным главнокомандующим, но из-за долгой череды неудач, закончившихся Великим отступлением, оставил командование. Ему было уже под семьдесят, но он прекрасно сохранил свой трезвый ум честолюбца и карьериста. Император обращался к нему с подчеркнутой вежливостью, за которой сквозила смесь робости и недоверия. В начале его царствования дяди и другие старшие Романовы довлели над Николаем, и до сих пор, хотя царствование было уже ближе к финалу, чем к началу, государь чувствовал себя в их обществе младшим членом семьи. Сначала он негодовал на себя и раздражался, но постепенно эти чувства притупились, хоть и не исчезли. В противоположность Николаю Николаевичу, Сергей Михайлович был государю приятен. Они дружили с детства, сколько себя помнили, и называли друг друга на «ты». Когда император женился, Сергею Михайловичу досталась его любовница, балерина Кшесинская[45].

– Я позвал вас, господа, – сказал государь, – чтобы заявить мою непреклонную волю. Ни в коем случае не может быть допущено повторение ужасных событий 1905 года. Народ мирно настроен, без оружия, и идет к своему государю, как к отцу. Поэтому, – тут он повернулся к Николаю Николаевичу, – я приказываю: солдат из казарм не выводить, патрули не усиливать, а те, что есть, вооружить холостыми патронами. Впрочем, можете оставить боевые, если угодно. Но дать строжайший приказ: по толпе не стрелять. Особенно – по малым деткам. Если они на деревья заберутся в Александровском саду.

При последних словах его голос дрогнул, но никто, кажется, не заметил.

– Я, однако, осмелюсь предположить, – вкрадчиво сказал Николай Николаевич, – что среди народа – подавляющее большинство которого, вне всякого сомнения, преисполнено верноподданнических чувств, могут затесаться террористы и вооруженные революционеры. Поэтому совсем оставлять город и тем более дворец без охраны мне кажется… не совсем справедливым.

– Вот как? – сказал Николай, и великому князю показалось, что государю понравилась эта мысль, дававшая возможность, не отказывая в доверии народу, все-таки сохранить и штыки. – И что же вы предлагаете?

– Я бы предложил, – сказал великий князь, – укрыть казаков и, допустим, преображенцев во дворах Адмиралтейства и Зимнего дворца. Таким образом, вид вооруженных солдат не будет смущать обывателей и не зародит у них подозрения в неискренности с вашей стороны. Но в случае, не дай Бог, непредвиденных обстоятельств войска выйдут на площадь и защитят дворец в считаные минуты.

– Что ж, – сказал государь, – это здравое рассуждение. Приказываю вам этой ночью совершить указанную передислокацию войск. Но пулеметов преображенцам не давать. И патронов – не больше 20 штук на человека.

– Как прикажете, ваше величество, – ответил, кланяясь, Николай Николаевич.

– А как быть с цеппелинами? – спросил государь, видимо надеясь услышать ответ, который он бы не хотел, чтобы исходил от него самого. – Я предполагал просить тебя, Серж, отменить завтра в первой половине дня все воздушные патрули над Петроградом, чтобы не смущать народ…

– Воздушные патрули, ваше величество, – вмешался Николай Николаевич, – народ вовсе не смущают. Это все сказки, которые кадеты пишут в своих газетах, а интеллигенты читают и пересказывают друг другу. Простые же люди видят в цеппелинах над городом своих защитников. Кто как не цеппелины положили конец послевоенному разбою на улицах и сделали Петроград самым спокойным городом в империи? Да что в империи – во всей Европе!

– Я тоже полагаю, Ники, – сказал Сергей Михайлович, – что отменять патрулирование не стоит. Цеппелины никого не убивают просто так и знаменуют собой порядок. Каждому, у кого нет дурных мыслей, появление цеппелинов внушает спокойствие и уверенность. Если народ не увидит их в небе – он Бог знает что может подумать.

– И все же, – не сдавался государь, – тут очень тонкий психологический момент. В толпе будут разные люди, может быть, кто-то из них будет иметь дурные мысли. Но если с неба начнут стрелять по толпе – возникнет паника, а паника – это самое худшее, что только может быть.

– Ты прав, – согласился Сергей Михайлович, – что ж, я могу отозвать цеппелины. Или дать им приказ не открывать огонь ни при каких условиях вплоть до особого приказа?

– Да, давай до особого, – сказал государь.

Великие князья поклонились и пошли к выходу.

– Значит, ты понял, Серж, – окликнул Николай, – пусть цеппелины будут, но не стрелять, если я не прикажу!

– Да, Ники, сделаю, как ты велишь, – повернувшись, кивнул головой Сергей Михайлович.

Когда дверь за великими князьями закрылась, государь пошел в дальний темный угол гостиной, где висели иконы, и запалил перед ними лампаду. Государь уже собрался было опуститься на колени и молиться, как в дверь тихонько постучали. Это был Питирим – ведь Николай велел пригласить его, да забыл. Ах, как неловко – старику пришлось ждать.

Государь сам открыл дверь и впустил митрополита. Еще днем, когда Николай распорядился его вызвать, он думал, что будет нуждаться в духовном наставлении. Но беседа с великими князьями и решение, принятое по их просьбе, о размещении подле дворца армии укрепило душу государя крепче любой беседы. И он не очень даже понимал, о чем говорить с Питиримом.

– Завтра, в 12 часов, ко мне придет мой народ, и я выйду к нему, – сказал Николай.

– Великое дело, государь, великое дело – примирение царя с народом, – забормотал митрополит, – это все Олежек придумал, Олег Константинович? Он народом любим, народ его послушает. Георгия в той войне за самоличное прорубание немцев получил. Люди это помнят.

Николай нахмурился, но, тут же обозлившись на себя за это, выдохнул, чтобы снять раздражение.

– Когда народ с царем примирится, тут и мертвецы все в могилы улягутся, – продолжал бормотать Питирим, – нечего им будет по Петрограду шастать. Я давеча со странницей общался, в Иоанновском монастыре на Карповке, – так, сказывает, двоих мертвецов сама видела. Шли по улице, гной из глаз течет. А как увидали ее – сразу тряпками лица обмотали, шапки надвинули – и идут себе, будто простые обыватели. Ох, грехи…

Питирим начал креститься.

– Да, – вдруг вспомнил он, – а только цеппелины нельзя отменять, нельзя.

– Да я и не отменяю, – растерянно сказал Николай. Его всегда поражала эта двойственность Питирима: иногда он говорил и вел себя как обычный человек, а иногда становился похожим на полубезумного монастырского старца, сгибался, кряхтел, что-то бормотал себе под нос и постоянно крестился. Таким он бывал обычно с Александрой Федоровной, но иногда и с ним тоже. И государь с удивлением замечал, что этот Питирим-старец никогда не казался ему деланым и неискренним. Наоборот – обычный Питирим-митрополит был как будто ролью подлинного Питирима-старца, которую он избрал для общения с нецерковным миром.

– Вот и не отменяй, голубчик, не отменяй, – пробормотал Питирим, – цеппелины нужны, даже когда все разбойники изведутся и мертвецы по могилам разлягутся. Потому они – как овчарки, которые помогают пастырю стадо свое блюсти. Как бы ни послушно было стадо – а все равно сверху глядеть надо, чтобы никто в сторону-то не отошел да не заблудился. А по правде сказать, надо бы не только что не отменять – но и усилить.

В эту ночь государю впервые не снились мертвецы. Он видел радостные лица людей на площади – целое море людей, как в июле 1914-го, когда объявлялась война. И все эти люди смотрели на него, а он говорил им добрые слова, ничего не придумывая заранее, от своего сердца. Слова были не слышны, но, наверное, он говорил, что хочет обнять и обогреть всех их детей, потому что люди поднимали вверх руки, показывая государю своих младенцев. И над людьми, над ним и над площадью летели цеппелины – беспощадные для злонамеренных, но хранящие покой благонадежных.

XXXIX

* * *

Ровно в шесть Олег Константинович спустился во двор Главного штаба и через маленькую дверь вышел на Большую Морскую, перекрытую аркой в том месте, где она вливалась в Дворцовую площадь. Ни души, конечно, не было в этот ранний холодный час на площади. Ледяной ветер попадал в ее ловушку: он влетал со стороны Адмиралтейского проспекта, Главный штаб заворачивал его, он ударялся о стекла Зимнего дворца и не знал, куда деться. Вертелся. И в свете прожекторов, установленных на крышах, вокруг колонны с черным ангелом неистово кружился снег, словно какие-то холодные сущности водили хоровод. Князь даже подумал, что если сейчас пойти прямо, в этот хоровод, то он неминуемо схватит, затащит и растворит его в себе – не вследствие законов физики, а по закону хоровода, который должен затягивать всех, кто к нему приближается. Но Романов все же подошел и прошел сквозь него, и больно-больно хлестнули по лицу колючие снежинки, – но и только.

С четырех углов площади светили газовые прожекторы, и четыре длинные тени от колонны большим Андреевским крестом легли на до звона промерзший, слегка заметенный диабаз мостовой – темное по светлому. Как будто огромный военно-морской флаг был расстелен перед домом царя, чтобы он, выйдя на балкон, вспомнил о тех, кого похоронил в Цусимском проливе[46].

Князь надвинул на глаза летные очки и замотал оставшуюся после них открытой часть лица концами башлыка. Да, так определенно было лучше. Только мерзли руки, но с этим уже ничего поделать невозможно.

Снег стал налипать на стекла, и они начали мелко вибрировать, стряхивая его вниз.

По северо-западному концу креста князь дошел до темного Адмиралтейского проспекта, пересеченного эстакадой надземной железной дороги, уходящей к Бирже. Ее стальные клепаные ребра втыкались в землю прямо в саду перед дворцом – государь настолько не любил этот дворец, что разрешил Городской Думе, не нашедшей для строительства дороги иной возможности, строить ее там.

Дальше была черная, слившаяся с ночью Нева и широкий неосвещенный мост на Васильевский остров. Перерезанная светящимися путевыми огнями эстакады надземной дороги стрелка, Биржа с вращающимся прожектором на крыше, колонны, крепость с золотым шпилем, в которой лежали мертвые русские цари и его отец, и угрюмая гиперболоидная башня над всеми ними, подсвеченная фонарями. Только она, казалось, и жила в этом вымерзшем городе. Как щенки у брюха матери, тычась мордами в сосцы, цеппелины роились вокруг нее: одни прилетали, другие улетали, третьи заправлялись свежим газом, который сжигали в топках своих двигателей. Толстые газовые шланги едва заметными нитями обвивались вокруг стоек башни и втыкались в их тела.

И ярко, наверное единственные в Петрограде в этот час, горели окна штаба отряда цеппелинов в бывших казенных винных складах.

Ветер на мосту, не стесненный никакими улицами и домами, был особенно беспощаден. Он летел и сверху, и снизу, гудел в металлических фермах моста, кидался в князя снегом, свистел в ушах и пытался свалить с ног. Внизу, в черной глубине, лежала замерзшая Нева. Князь хватался за перила. Башлык, которым Олег Константинович закрутил лицо, давно отсырел от дыхания и обледенел.

Он спустился с моста на Васильевский остров. Стекла в очках перестали вибрировать, и их тут же облепило. Князь покрутил ручку завода вибрационного механизма на шлеме у правого виска, стекла снова задрожали. На Бирже во весь ее фасад, сразу под фронтоном, висело огромное табло из тысяч электрических лампочек, отражавшее курсы акций. Акции Общества балтийской железной дороги стоили 27 руб. 63 коп., «Газового товарищества братьев Нобель» – 22 руб. 12 коп., Общества сормовских машинных заводов – 17 руб. 01 коп. и т. д. Зачем они горели в этой лютой ночи, отбирая газ у петроградских домов? Разве для бездомных, которые только и могли оказаться в такое время на улице. Но бездомные едва ли доживут до утра – так что и им это не нужно.

На Петроградскую сторону вел деревянный Биржевой мост. У Городской Думы все никак не хватало денег, чтобы сделать его металлическим. Да и стоило ли? Что доказывала бы Дума своим мостом, когда рядом, прободая само небо и утопая в нем, расставив свои ноги прямо над крышами бывших винных складов, возвышалась гиперболоидная башня, в которой одной стали было столько же, сколько во всех танках англичан или во всех когда-то бывших у немцев подводных лодках? Стоило ли стыдиться после этого деревянного моста в центре столицы?

С моста князь свернул налево, где узкая полоска земли городского питомника отделяла Александровский проспект от протоки вокруг Ватного острова. В питомнике, огороженном невысоким кованым забором, из сугробов торчали хилые веточки будущих саженцев. Те из них, что переживут зиму, весной передадут куда-нибудь на бульвар. Свет прожекторов, освещавших башню, скупо падал на них сзади, и они тянули к князю свои длинные бледные тени.

Дом, который он искал – невысокий кирпичный сарай с закрытыми ставнями, – был единственным зданием на территории питомника, и в нем, вероятно, помещалась контора. На дверях висел амбарный замок. Князь вытащил из кармана ампулу с жидким азотом в термозащитной оболочке и надломил ее рукой в варежке. Он не услышал за завываниями ветра, но почувствовал, как хрустнуло тонкое стекло в его руке, и из ампулы пополз серый газ. Романов вылил жидкость на дужку замка, тут же покрывшуюся белым инеем, и, подождав с десяток секунд, ударил по ней эфесом шашки. Дужка со звоном разлетелась.

Внутри все было, как и подобает быть в конторе: столы, стулья, печка, икона в углу, затянутый белой марлей портрет государя, пустые стеллажи и три несгораемых шкафа, куда на зиму убрали все бухгалтерские книги.

Князь специально вышел заблаговременно, чтобы иметь возможность до 12 отыскать дверь в камеру с машиной таблицы судеб, если она будет замаскирована. Но все оказалось просто: под брошенным на середину комнаты ковром был люк, как в обычном деревенском доме ход в подпол. Открыв его, князь сошел вниз и обнаружил лаз, ведущий в сторону Ватного острова.

Он был похож на траншею или крытый ход сообщения, которых Олег Константинович так много видел в прошлую войну на своем пути от Владиславова до Берлина. Земляной пол, стены и потолок выложены необструганными досками. И рыли его, наверное, те же самые солдатские руки. Только мертвые.

Траншея заканчивалась блиндажом. Посреди стояла машина. Она была точно такой, как представлял себе князь. В деревянной раме из почерневшего оливкового дерева, как в счетах, вращались надетые на оси глиняные диски с ровными столбцами выдавленных клинописных текстов. И ручка, точь-в-точь как патефонная, торчала сбоку. Рядом, вращая эту ручку, стоял электрический мотор, провода от которого уходили в стену и, вероятно, были подключены наверху, в штабе отдельного отряда цеппелинов, к электрогазовому генератору.

Князь вытащил часы. Была половина седьмого. Оставалось 5,5 часов. Он сел так, чтобы одновременно видеть и машину, и вход. Все было слишком просто. Как будто это ненастоящая камера и ненастоящая машина. Ловушка для тех, кто решит ее уничтожить. Но Олег Константинович чувствовал, что ловушки нет. Что все – настоящее. Сколь бы сложным ни сделали вход сюда – эта сложность никогда не будет такой, чтобы стать достойной Мардука. А недостойная сложность его не достойна. Это логика богов. Или стены Древнего Вавилона, выше которых нет никаких других стен, и залитая солнцем, выложенная изразцом улица Процессий, самая широкая в великом городе и целом мире, ведущая через ворота Иштар к Вавилонской башне, или узкая траншея с блиндажом. Все, что между ними, несовершенно.

Романов сел на пол, обхватив руками колени и положив перед собой часы.

А вдруг сейчас сюда спустится охрана и убьет его? Себя не жаль, но победа над машинами, пленившими государя, уже почти достигнутая, уйдет прямо из рук. Зачем ждать? Эта мысль жалкой слабостью мелькнула на периферии мозга. Но Олег Константинович знал, что никто не придет. Не было у машины более надежной охраны, чем цеппелины с собачьими носами, и не доверять им – значит не доверять самому себе. Боги могут обладать разными изъянами, но этот свойствен только людям.

Никто сюда не придет. И князь дождется 12 часов. И власть машин над царем и Петроградом падет ровно в тот момент, когда на Дворцовой площади родится новый, сердечный союз царя и его народа.

Он не боялся уснуть. Он много раз сидел так, на деревянном полу, прислонившись спиной к сырым, свежим, наскоро обструганным руками русских солдат круглым бревнам, которыми выкладывали стены в блиндажах. Много раз сидел, следя за медленным ходом стрелок в ожидании часа атаки. Свет от фонаря, который он поставил на пол, стал слабеть. Наверное, кончалась кислота в батарее. Князь спохватился и выключил его совсем. Он все равно не пропустит 12 часов.

XL

* * *

Этот день настал. Он опять выпадал на воскресенье. Государь проснулся по обыкновению рано и впервые за много лет завтракал в одиночестве, не пригласив к столу даже дежурного адъютанта. Николай все же попробовал написать речь, потом бросил, скомкав исчирканный листок бумаги. Говорить речи по заранее написанному он не умел. Получалось нудно, как будто гимназист отвечает учителю бездумно вызубренный урок. Государь закрыл глаза и представил себя перед толпой. Что он им скажет? Это зависит от них. Какие у них будут лица? Радостные или угрюмые, открытые к нему или настороженные? Надо бы узнать. Велеть вызвать по телефону департамент полиции? Ах да, Рачковский убит. Как не вовремя! Или все неслучайно? И ведь именно князь Олег предложил вывести народ на площадь. Неужели он все узнал? Хорошо хоть, в небе будут цеппелины. Николай даже подошел к окну и выглянул, стараясь охватить взглядом как можно больше неба. Да, цеппелины были – как жуки, они медленно ползали туда-сюда. Правильно, что он не отдал приказ об отмене патрулирования неба над Петроградом.

Нет, не должно быть такого мрачного настроения. Это его народ, и он идет к нему, к своему государю. Николай закрыл глаза. Он представил толпу на Дворцовой площади 20 июля, в день объявления войны. Десятки тысяч склоненных голов и преклоненных колен. На ветру колеблются флаги. Он зачитывает манифест. И вся площадь, как один, поет «Боже, царя храни».

И сейчас будет то же самое. Он выйдет к людям на площади, и они склонят свои головы. Склонят головы – и он не увидит их лиц. Почему они прячут свои лица? Они что, злые? Или – хуже того – мертвые?

Если будут когда-нибудь писать историю Нового 9 января, про него напишут, что ничего общего со старым, первым, оно не имело. Накануне ночью не было никаких собраний народа, не задавали люди с тревогой и надеждой бессмысленный вопрос «Как-то государь их встретит завтра?», не сушились на веревках в кухнях постиранные выходные рубахи, чтобы идти к царю в чистом.

Просто весь рабочий Петроград знал, что 9 января будет шествие к царю. Ударник сказал об этом, стоя на сложенной из ящиков трибуне на заброшенном заводе пришедшей к нему толпе, и этого было достаточно. Никто не видел и не обсуждал петицию, да ее и не было вовсе. Агитаторы революционных партий, в первую очередь социал-демократов, чьи позиции были особенно сильны в рабочей среде, тщетно пытались выяснить, кто и зачем ведет народ ко дворцу, и уж тем более не удалось им возглавить шествие со своими революционными лозунгами. Никто ничего никому не обещал, и каждый решал сам, пойдет он или нет, а если пойдет – то зачем.

И почти каждый решил, что пойдет. Была здесь бессознательная вера в царя, который всему народу отец, еще не до конца захлебнувшаяся в пролитой им крови. Но еще больше было в этом решении от угрюмой мысли, что раз все идут, то и я пойду, да и как не пойти: ведь дальше жить так сил уже никаких нету.

Без красных флагов и икон, по одному, серыми тенями выходили мутным холодным утром рабочие из своих промерзших домов. Было темно, и ветер хлестал им лица. Они сгибались под ветром, поднимали воротники, натягивали поглубже шапки и закутывались шарфами, а у кого не было – бабьими платками и прочими тряпками.

Выходили на темные, холодные улицы и вливались в поток таких же. Как на фабрику к 7 утра, так теперь к Зимнему, словно обязанные, словно стадо, гонимое невидимым пастухом с невидимыми собаками, опустив головы, шли они, и, чем ближе ко дворцу – тем больше становились толпы.

Цеппелины скользили по ним своими лучами, но никто не поднимал голов и не смотрел вверх: слишком страшно было подставлять лицо ветру. Автомобили на улицах боязливо прижимались к панелям, а то и вовсе останавливались, приказчики закрывали окна – деревянными ставнями в бедных лавках и металлическими жалюзи в больших магазинах, а гимназистам родители, к их несказанной радости, велели в этот день не выходить из дому. Городовые, не чувствуя за спиной солдатских штыков, попрятались. Как будто немцы входили в город или намечался большой еврейский погром. А как же: все ведь знали, что бывает, когда народ ходит к царю со своими бедами.

И только паровики, презрительно обдавая всех дымом, мчались от станции к станции по эстакадам и проложенным по земле рельсам. Им-то что? Если и найдется дурак, который встанет у них на пути, так сам об этом и пожалеет.

И к 12 часам пополудни полна была площадь серых теней, тряпок, тулупов, замусоленных солдатских папах, платков – в общем – людей. Где-то среди них были ударник и вся коммуна. Ветер метался над морем голов, тщетно ища хоть одну голую щеку, чтобы хлестнуть по ней снегом: все были замотаны платками.

Офицеры в кителях, туго перетянутые портупеями, столпились у окон Главного штаба, с любопытством глядя на улицу. Три цеппелина зависли над толпой – как будто, летая себе по небу, увидели небывалое зрелище, остановились и стали ждать, что будет дальше. И только ангел на столбе стоял безразличен: он уже видел, как это кончается.

В 12 часов, когда с Нарышкина бастиона выстрелила пушка и звук ее заметался, сжатый, между низким небом и остановившейся Невой, как мячик для пинг-понга, отскакивая то от одной, то от другой поверхности, государь Николай Александрович вышел на балкон к своему народу. Он был в шинели Преображенского полка и без шапки.

В камере машины таблицы судеб не было слышно выстрела, хотя до крепости было меньше полуверсты. Но ровно в двенадцать Олег Романов нажал кнопку серебряных часов, крышка открылась, и фосфоресцирующие стрелки показали, что было ровно двенадцать. Князь встал на ноги и включил фонарик, бледным светом осветивший блиндаж. Он вытащил из ножен золотую георгиевскую шашку. Потолок был низким, но размахнуться получалось. Медным, позолоченным навершием эфеса с белым эмалированным Георгиевским крестом он ударил по глиняным таблицам судеб. Машина вздрогнула, как будто удивилась. Как будто, зная судьбы всех, не знала своей собственной: что умрет здесь, в замерзшем болоте этой никогда не слыханной гиперборейской земли, вдали от родного средиземноморского солнца. Тяжелый эфес ударил ее снова, и по цилиндру пошли трещины. От третьего он раскололся, как горшок на шесте, по которому, с гиканьем проносясь на лошади, для потехи стреляют в станице молодые казаки.

И как только первая из таблиц рассыпалась, князь понял – что-то случилось. Электромотор продолжал крутить патефонную ручку, подставляя под удар все новые цилиндры, и Романов раскалывал их, но в этом уже не было нужды.

Что-то случилось. Как будто дрогнула земля, хотя она не дрожала. Было невозможно понять, что именно. Это чувствовалось, это было как запах в воздухе.

– Братцы, – сказал государь, и ветер понес его слова над площадью, эхом отражая их от воронки Главного штаба. Он не думал, как ему обращаться к народу. «Братцы» родилось само – так он обращался к солдатам, которых отправлял на фронт.

– Братцы, – повторил государь, – когда вам стало трудно и голодно, вы пришли ко мне. Мой священный долг перед Господом – быть вам, всему моему народу отцом. А разве отец может отвернуться от своих детей?

Он говорил, не глядя вниз, в толпу. Он почти знал, что увидит внизу: головы, замотанные тряпками. А что под ними? Об этом нельзя было думать, иначе ужас впивался в горло. Он смотрел вдаль – туда, где за колонной, из-под арки Главного штаба, против петроградских правил линейности изгибаясь, шла Большая Морская улица. В ней тоже стояла толпа, но лиц хотя бы было не видно.

– И как отец простирает свои руки к чадам, так и я простираю их к вам, – говорил государь.

Теперь он смотрел вверх – туда, где зависли цеппелины. Чтобы не мешать друг другу, они заняли разную высоту, разбили площадь на сектора, и каждый следил за своим. Они висели так низко, что государь даже различал ряды заклепок на пулеметных спонсонах их гондол. Эти стройные ряды внушали спокойствие: невозможно было представить, чтобы такая машина, над которой трудились лучшие инженеры империи, вдруг подвела.

– Но как объять необъятное и утереть столько слез, как утешить всех вдов, накормить всех сирот, как протянуть руку помощи всем, кто в ней нуждается? – продолжал государь.

И вдруг он понял: что-то случилось. Как будто дрогнула земля, хотя она не дрожала. Было невозможно понять, что именно. Это чувствовалось, это было как запах в воздухе. Император опустил глаза.

Сбылась мечта рядового Землянского полка Миши Долгоногова. Он увидел глаза своего государя. На холодной площади, в толпе, прямо под балконом Зимнего дворца, он стоял, задрав голову, и государь посмотрел на него. Именно на него.

Сейчас он скажет: «Миша, мой славный солдат, я вижу: ты замерз. Приходи в мой дворец – там тепло, и для всех вас готово угощение».

Миша начал разматывать платок на лице. Он хотел показать государю, что достоин этих слов. Страшным было лицо: в щеке прожженная газом незаживающая дырка, зубы просвечивали сквозь нее, и вместо рта как будто прорезь в коже, без губ.

Как утопающий оглядывается на растущий у берега куст, Николай поднял глаза на цеппелины. Спокойные и уверенные секунду назад, хладнокровно глядевшие на толпу через оптические прицелы своих пулеметов, теперь они обезумели. Словно бы их экипажи вдруг разом умерли или, наоборот, пустились в экстатический танец, не снимая рук со штурвалов. Они метались по небу, сталкиваясь друг с другом. Один развернуло, его двигатели перестали противостоять ветру, и он сорвался с места, как корабль, у которого в шторм оторвало швартовый. Другой вдруг стал набирать высоту и ударился о третий. Куски мятой алюминиевой обшивки баллона полетели вниз. Раздались хлопки газогенерационных патронов.

– Стреляйте! – завопил государь, бросаясь внутрь дворца. – Стреляйте, стреляйте же!

Николай Николаевич, стоявший в числе прочей свиты за спиной государя перед выходом на балкон, тут же поднял трубку телефона, который держал рядом с ним адъютант, словно только и ждал этого момента, все приготовив заранее.

– Вперед, – скомандовал в трубку Николай Николаевич.

Кованые ворота Зимнего дворца, завешенные изнутри трехцветным флагом, чтобы через них ничего не было видно, разом распахнулись. Повзводно, по трое в ряд, со двора выезжали французские танки «Renault» и тут же, расходясь веером, врезались в толпу. Люди стояли настолько плотно, что не нужно было даже стрелять из пулеметов и пушек: как колосья под косой, они валились под высоко задранные гусеницы танков.

Если бы государь остался на балконе, он бы мог увидеть, как физически ужас волной прокатывается по людскому морю. Когда первые ряды уже раздавлены танками, а задние все еще стоят, ничего не понимая. И ряд за рядом, от первого к последнему, перекатывается по ним паника. Когда, наконец, осознание чего-то страшного дошло и до последних, люди бросились бежать – на Мойку, Большую Морскую и по Адмиралтейскому проспекту – к Гороховой и Дворцовому мосту. Но оттуда на них с гиканьем, заглушавшим даже вопли ужаса и смерти, вертя над головой шашками, летели выехавшие из ворот Адмиралтейства казаки.

XLI

* * *

Фонарик потух, и Олег Константинович на ощупь пошел по узкому лазу, который вывел его обратно в контору городского питомника. Уже три года, с тех пор как после Германской войны он ушел из кавалерии в воздухоплавание, ему не приходилось так орудовать шашкой, и рука немного заболела. Но это была приятная боль. Подтянувшись, он поднялся из подпола и вышел на улицу, оставив все двери открытыми. Да и какое это теперь имело значение?

Он не сразу осознал, что произошло. Но город был другим. И, лишь сделав несколько шагов по панели в сторону Биржевого моста, князь понял: кончился ветер. Ветра больше не было. Князь сорвал шапку. Ему хотелось расстегнуть бекешу, крючки высокого воротника кителя, открыть рот, расставить руки и вдохнуть полной грудью. Потом упасть на землю, прямо здесь, и смотреть, как с неба неспешно и плавно, будто танцуя, падают снежинки. И все остальные прохожие наверняка испытывали такие же желания. Он оглянулся. Но никого не было. Видно, люди еще не знали, что кончился ветер, и по-прежнему прятались в домах, заткнув подушками окна.

А потом князь почувствовал этот запах. Запах крови или смерти, он не знал, чего точно. Такой бывает, когда в одном месте лежат тысячи убитых. Он это видел однажды, когда сразу после союзнической бомбардировки Берлина в него вошли русские войска.

Князь сразу все понял. Со всех ног он бросился ко дворцу. Уже на мосту навстречу ему стали попадаться люди. Окровавленные, они шли поодиночке или вели раненых товарищей. Ни злобы, ни ярости – свесив головы, будто побитые собаки. Но на него, офицера, исподтишка бросали взгляды, полные ненависти.

Олег Константинович побежал к площади. За мостом, на том берегу начиналось месиво из раздавленных танками людей и их грязной серой одежды. Князь пошел прямо по нему. Оно было вязкое, как болото, и пар от еще теплой крови туманом поднимался на полсажени вверх. Князь закашлялся.

Почти не было целых лиц в этом месиве. Никаких мыслей – ни как это случилось, ни есть ли его в том вина, ни что теперь будет – не было в его голове. Он всматривался в перемазанные кровью лица, с которых в давке посрывало платки. Вот знакомое – черные курчавые волосы, тонкие черты, уже нет таких запоминающихся круглых очков, выбиты пулями глаз и зубы, но все равно узнаваем: поэт Михаил Зенкевич был вместе с рабочими, решив, видимо, что они идут в царствие машин. Вот Надя, единственная женщина в коммуне, она пришла со своими товарищами. Слава богу, ее лицо осталось нетронутым. Она все так же красива и совсем не изменилась за эти годы. Князь знал, что встретит ее в Петрограде.

Ударник лежал целенький, как живой. Романов почему-то этому не удивился – словно бы Петренко и не мог не уцелеть. Он был убит пулей из танкового пулемета.

Олег Константинович наклонился над ним, вытащил из-за пазухи сложенную пополам фотографическую карточку на картонке – всю личную жизнь, что была у инвалида. Сверху медленно, никем не гонимый, падал снег.

От запаха крови начинало тошнить. Романов сунул фотокарточку в карман бекеши и пошел по Миллионной в сторону своего дома. Караул, к тому времени уже оцепивший площадь, бессловно расступился, пропуская его.

Челядь Мраморного дворца не знала о судьбе князя ничего с того самого момента, как он уехал в Механический театр, и в газетах сначала было напечатано сообщение о его убийстве, а следом – опровержение. Первым привратник, а потом управляющий, камердинеры, горничные, повара – все знакомые с детства – радостно сбежались приветствовать своего неожиданно вернувшегося хозяина. И Олег Константинович, всегда такой ласковый к ним, просто кивнул головой. Он снял портупею, сбросил пропитанную кровью бекешу прямо на пол и стянул окровавленные унты. Обмотав ремни с кобурой вокруг шашки, взял ее в руку и, опустив голову, поднялся по лестнице в свой кабинет. Там, швырнув оружие в угол, князь упал в кресло. Карточку, взятую у инвалида, Романов, не смотря, бросил на стол. Он примерно знал, что там внутри.

Князь сидел в кресле. Окна покоев выходили на Неву, за которой по-прежнему возвышалась башня с пришвартованными к ней цеппелинами. Она не изменилась, но теперь казалась какой-то неуместной. Как будто раньше, когда свистел ветер, башня была непреклонно изящной, выдерживая, не прогибаясь, все его удары. А теперь разом стала огромной, нелепой и несуразной, непонятно зачем здесь поставленной.

Он просидел неподвижно, глядя на башню, много часов. Уже вечером камердинер доложил, что пришедший «господин Бурцев Владимир Львович, ожидающий внизу, просит об аудиенции». Князь безучастно кивнул головой.

Бурцев решительно вошел, буквально вбежал в кабинет. В руке он держал футляр от большой трубы.

– У меня мало времени, Олег Константинович. После всего того, что произошло сегодня, я не знаю, что будет дальше. Возможно, начнутся аресты социалистов. Я не собираюсь прятаться, но, если меня арестуют, я не смогу довести ваше расследование до конца. Собственно, оно уже доведено, я знаю имя покушавшегося на вас. Я лишь хотел собрать больше доказательств, но, понимая, что времени нет, предъявлю вам то, что имею. Надеюсь вас убедить. Вот, – с этим словами Бурцев столь же стремительно, как и вошел, раскрыл футляр. В нем лежала трость, подаренная Олегу Константиновичу царем, но затем сломанная Фредериксом. Правда, теперь она была снова цела.

– Это та трость, которую вам подарил император?

– Да. Ее уже починили? Откуда она у вас?

– Это не та же самая трость. Три месяца назад департамент полиции в строжайшей секретности закупил несколько – я не знаю, сколько именно, – таких изделий. Знаете, в чем секрет?

Бурцев вынул из подсвечника полусгоревшую свечу и зажег ее от печки. Потом капнул несколько капель воска сверху на рукоять.

– Предположим, что это – рука, которая ее взяла, – сказал он, – погодите… О! Видите?

Он поднес трость к самым глазам Олега Константиновича. Из ее рукоятки выскочила вверх маленькая иголка, по которой сочилась светлая жидкость.

– Это яд? – спросил князь без особенных эмоций.

– Он самый! – подтвердил Бурцев. – Департамент полиции купил эти трости во Франции для убийств лидеров революции.

– Но и я, и Фредерикс держали трость и не умерли.

– Конечно, – согласился Бурцев, – потому что вы держали ее в перчатках. Иголка появляется от тепла руки, которую в нашем случае имитирует горячий воск.

– Но зачем, – так же безучастно спросил князь, – императору убивать меня? Или это было от Питирима?

– К сожалению, от императора, – сказал Бурцев, – я понимаю – вам, как человеку ему преданному, больно это слышать. Но именно он стоял за всеми попытками вас убить.

– Но ведь он просил меня ему помочь!

– Именно! – воскликнул Бурцев. – Если бы он не просил – я бы на него не подумал. Но любить и одновременно тайно ненавидеть – в этом весь император Николай. Питирим рассказывал ему не только про восставших с того света расстрелянных рабочих, запугивая и ввергая в зависимость от себя, а заодно – вынуждая тратиться на все новые цеппелины, усиливая тем самым Сергея Михайловича, с которым у него общие коммерческие интересы. Он рассказывал Николаю, что вы – самый популярный Романов в России и мечтаете занять его место. Я доподлинно знаю, что Питирим просил безумца Маркова устроить в Думе скандал и заявить, будто бы только с вашим воцарением успокоится Россия. Думаю, они с Сергеем Михайловичем опасались, что вы благотворным образом повлияете на Николая и откроете ему глаза. А наш бедный император метался – он то просил вас о помощи, то втайне планировал убить. На ваше счастье, Николай не доверяет охранке – по крайней мере, после того, как ей не удались покушения на вас в театре и после. Кстати, это тоже настроило его против вас – он решил, что вы все в сговоре. Поэтому они с Питиримом готовили убийство сами. В тот день, когда вы приехали во дворец, видимо, было решено дать вам трость. Николай не хотел делать это сам, поэтому велел Питириму. Во время встречи, когда вы предложили этот несчастный поход ко дворцу, царь поверил в него, его планы опять поменялись, и он передумал вас убивать. Но митрополит не был предупрежден и дал вам трость. Поэтому понадобилась комедия с Фредериксом.

Князь поднялся с кресла, подошел к Бурцеву и обнял его:

– Спасибо, Владимир Львович. Не могу сказать, что я рад услышать то, что услышал. И поэтому я признателен вдвойне: и за то, что не побоялись сказать. Я знаю, вы работаете не для награды, но вы оскорбите меня, если не возьмете ее. Скажите камердинеру, который проводит вас, чтобы Петр Фердинандович – это наш управляющий – выдал вам необходимую сумму. Какую – назовете сами. Если не хотите брать деньги для себя – считайте, что это мой взнос на издание вашего журнала… Или – на революцию.

Олег Константинович слабо улыбнулся.

– А теперь, – продолжил он, – я прошу простить и оставить меня. Эти минуты надо пережить одному. Благослови вас Бог.

Бурцев кивнул, ничего не сказал, пожал протянутую князем руку и вышел.

Олег Константинович подошел к столу, взял фотокарточку и опустился обратно в кресло. На пожелтевшей и обсыпавшейся по линии сгиба карточке был изображен кабинет профессора Мантейфеля. Стены с полками, на переднем плане – большой письменный стол. На столе – его, Олега Константиновича, фотография. Перед столом, опираясь на него руками – сам доктор и ударник. В новой гимнастерке с нашивками за ранения, корниловской «адамовой головой» на рукаве и тремя Георгиями. Подтянутый, гордо расправивший плечи. На обороте по-немецки подпись. «Мои детки – Олег и Семен. Соберемся ли мы когда-нибудь вместе?»

Свою вторую семью князь потерял, как и первую. И с ней он потерял своего царя.

Олег Константинович подошел к висящим на стене часам, открыл их крышку и взял заводной ключ. Сел обратно в кресло и расстегнул китель. На его левой груди, чуть ниже соска, был латунный люверс и обыкновенный заводной механизм, заводивший искусственное сердце.

Искусственное сердце билось в нем с 28 сентября 1914 года. Когда под Владиславовом выбитый из седла немецкий кавалерист прежде, чем конь Романова опустил ему на голову копыта, нажал на спусковой крючок карабина. Когда профессор Мантейфель влил в него синюю кровь и заставил ее двигаться по венам с помощью заводного механизма.

Князь родился заново точно таким же, каким был до смерти. Искусственное сердце было ничуть не хуже настоящего и имело в сравнении с ним лишь один небольшой изъян: он больше ничего не чувствовал. Ни страха, ни ненависти, ни любви, ни привязанности. Ни капли их – даже для собачьих носов фобографов на цеппелинах – не могло родить искусственное сердце. Он должен был бы стать машиной, не понимающей и потому презирающей все человеческое, как его брат Семен, но не стал. Потому что еще раньше, до смерти, кроме чувств у Олега Константиновича был долг. С того самого сентября он жил руководимый долгом, оставшимся у него после смерти. И никто не догадывался, что князь больше ничего не чувствует. Только отец, кажется, что-то подозревал и, вздыхая, говорил: «Что же этот немец сделал с моим мальчиком?» Но отец вскоре умер.

Сегодня долг кончился. Он вступил в неустранимое противоречие с действительностью.

Князь вставил ключ в сердце. Все было просто: чтобы остановить заводной механизм, достаточно слишком сильно затянуть пружину, тогда она лопнет. Так странно. Когда сердце только поставили, он очень боялся сломать его и заводил часто, но по чуть-чуть. Потом стал забывать и поэтому начал заводить реже, но туго. И все равно – не сердцем, а умом – боялся сорвать. А теперь вот хотел сорвать – и не мог. Завел уже до упора, ключ почти не вращался, но пружина держалась. Еще раз, два, три щелчка.

Приложение

Система мер и весов

Сажень – 2,1 м

Аршин – 0,7 м

Дюйм – 2,5 см

Линия (калибр оружия) – 1/10 дюйма

Пуд – 16,3 кг

Список использованной литературы

1. М. Матюшин и А. Крученых. «Победа над солнцем» (1913 г.).

2. М. Зенкевич. «Порфирбагр» (1918 г.).

3. Журнал «Былое» (1906 г., № 1).

Сноски

1

Титул князей крови императорской получали правнуки русских императоров. Олег Константинович – сын внука Николая I, великого князя Константина Константиновича, вошедшего в историю как поэт К. Р. Маньчжурия – северо-восточная часть Китая, арена столкновения русских и японских интересов.

2

Таракановка – речка, соединяющая Фонтанку, Обводный канал и Екатерингофку.

3

Антанта и Центральные державы – противоборствующие коалиции в Первой мировой войне. Антанта – союз, главными участниками которого были Россия, Англия и Франция, Центральные державы – Германия, Австро-Венгрия и Турция. Плоешти – город в Румынии, центр нефтедобычи, в ходе Первой мировой войны был источником нефти для Германии.

4

1905 год – год русской революции и Кровавого воскресенья (9 января), когда в Петербурге было расстреляно мирное шествие рабочих к царю.

5

Сетчатые металлические конструкции в форме однополостного гиперболоида, обладающие повышенной прочностью и легкостью, запатентованы гражданским инженером В. Г. Шуховым в 1899 году. Первая башня такой формы была создана им для Всероссийской промышленной и художественной выставки в Нижнем Новгороде в 1896 году. С тех пор конструкции этого типа получили широкое распространение по всему миру.

6

Остзейские немцы – немцы из прибалтийских губерний.

7

Германская война – название Первой мировой войны в России.

8

Ники – семейное прозвище Николая II.

9

Гучков и Шульгин – члены Государственной думы, по требованию которых Николай II отрекся от престола. Бронштейн – настоящая фамилия Льва Троцкого, военного вождя большевиков. Керенский – министр-председатель Временного правительства. Петроградский совет – альтернативный Временному правительству орган власти, в котором к концу лета 1917 года верховодили большевики.

10

Имеется в виду Манифест 17 октября 1905 года о даровании гражданских свобод и созыве Государственной Думы, подготовленный по инициативе Сергея Витте.

11

Великое отступление – отступление русской армии под ударами немцев в 1915 году, в результате которого была оставлена русская Польша. Стоход – место кровопролитных боев в ходе русского наступления армии в 1916 году.

12

Вольноопределяющийся – человек, добровольно поступивший на военную службу и удовлетворяющий определенному образовательному цензу. В частности, выпускник реального училища. Вольноопределяющийся имел право сдать экзамен на получение офицерского звания.

13

Будетлянские силачи – персонажи футуристической пьесы «Победа над солнцем», М. Матюшин и А. Крученых, 1913 год.

14

Сольдау – место крупного поражения русской армии в Восточной Пруссии в 1914 году. Порт-Артур – обороняемая русскими войсками морская крепость, падение которой стало ключевым событием Русско-японской войны 1904–1905 годов.

15

Подвесные дворы – дворы в петроградских домах, конструктивно являющиеся крышами находящихся под ними, ниже уровня земли, помещений.

16

Реомюр – принятая в России единица измерения температуры, 1 градус по Реомюру = 1,25 градуса по Цельсию.

17

Бронь – освобождение от призыва в действующую армию, выдававшееся рабочим оборонных заводов.

18

Ударники – солдаты ударных частей русской армии, специальных подразделений, предназначавшихся для штурма вражеских окопов и укреплений. После Февральской революции, во время развала армии ударные части формировались как наиболее боеспособные и надежные. Они также называли себя частями смерти, имея в виду свою готовность умереть за родину. В этом случае вместо кокард солдаты и офицеры прикрепляли «адамову голову» – череп со скрещенными костями или мечами.

19

Корниловская шинель – шинель солдат корниловского ударного полка.

20

«Большая Берта» – 420-мм немецкая мортира, созданная специально для уничтожения крепостей, символ германской тяжелой артиллерии. Всего было выпущено 12 орудий. Названа, как считается, в честь внучки Альфреда Круппа Берты.

21

Курдонер – открытый двор, выходящий одной своей стороной на улицу, так что здание получается в форме буквы П. В Петрограде в начале XX века любили строить дома с курдонерами, так как благодаря этому увеличивалось число дорогих квартир с окнами на улицу.

22

Филер – сотрудник тайной полиции, осуществляющий скрытное наружное наблюдение за подозреваемым.

23

Вяземская лавра – квартал от Сенной площади до Фонтанки, в котором располагались дешевые ночлежные дома, трактиры и т. д. Имел славу одного из самых злачных мест Петербурга.

24

По обеим сторонам Забалканского (ныне Московского) проспекта находились кварталы, исторически построенные для семей военнослужащих Семеновского и Измайловского полков.

25

Каска Адриана – стальной шлем французских войск, принятый на вооружение в 1915 году.

26

Густав Крупп – в тот период времени – совладелец концерна «Крупп», крупнейшего промышленного гиганта Германии.

27

Герметические тексты – здесь в значении закрытые – тайные магические знания.

28

Кригсмарин – германский военно-морской флот.

29

Ионические колонны в древнегреческой архитектуре считались женскими в противовес дорическим – мужским. Паруса – несущая конструкция вогнутой формы, соединяющая стену здания с куполом.

30

Товарищ – здесь в значении «заместитель».

31

Петр Святополк-Мирский – министр внутренних дел в 1904–1905 годах, пользовался популярностью среди либералов, к которым относятся Александр Гучков (октябрист) и Владимир Набоков (кадет).

32

Адские машины – бомбы террористов.

33

Севрюжник, то есть любитель севрюжины – презрительное название очень богатого человека.

34

Мариинский дворец – резиденция Совета министров Российской империи.

35

Попытки русификации Финляндии, то есть установление над нею, входящей в состав империи, более жесткого контроля со стороны центральной власти, проводимые императорским правительством, вызывали возмущение либеральной общественности.

36

Великий князь Владимир Александрович командовал войсками при расстреле рабочей демонстрации 9 января 1905 года.

37

87-я статья Основных законов Российской империи, позволявшая императору принимать и отменять любые законы в обход Думы, была предметом постоянных конфликтов между царским правительством и депутатами.

38

Польское коло – группа польских депутатов в Государственной Думе.

39

Михаил Муравьев-Виленский, он же Муравьев-вешатель, участник подавления Польского восстания 1830–1831 гг., русификатор западных губерний.

40

Сквозник – в фортификации коридор с двумя открытыми выходами перед дверью, которую он должен защищать от взрывной волны. При взрыве снаряда волна проходит через коридор из одного входа в другой и не оказывает давления на дверь.

41

Чрезвычайная следственная комиссия Временного правительства была создана для расследования преступлений императора и царского правительства. За время своей деятельности никаких серьезных обвинений никому не предъявила.

42

Оптина пустынь – монастырь в Калужской губернии. Один из духовных центров России, очень популярный в конце XIX – начале XX веков.

43

17 октября – дата подписания манифеста о даровании гражданских свобод и созыве Думы. Ответственные министерства – требование Думы о праве назначать и снимать министров (которые должны быть ответственны перед ней).

44

Псевдорусский стиль – возвращение к традициям допетровской архитектуры, периодически входившее в моду среди русских архитекторов. В частности – в 10-е годы XX века, когда в 1913 году праздновалось 300-летие дома Романовых.

Собственный Его Императорского Величества железнодорожный полк – гвардейская часть, осуществлявшая охрану императора при железнодорожных переездах.

45

Роман Николая и Матильды Кшесинской ни для кого не был секретом, некоторые даже полагали, что отец будущего императора, Александр III, постарался женить сына как можно скорее, чтобы этот роман не имел никаких последствий.

46

В 1905 году во время войны с Японией в Цусимском проливе в неравном бою погибла 2-я Тихоокеанская эскадра, составленная преимущественно из кораблей Балтийского флота.

Content

Владимир Ропшинов
Князь механический

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

1915

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

XXXIII

XXXIV

XXXV

XXXVI

XXXVII

XXXVIII

XXXIX

XL

XLI

Приложение

Список использованной литературы

Сноски